Хосе Карлос Сомоза

Знак Десяти

José Carlos Somoza

EL SIGNO DE LOS DIEZ

© José Carlos Somoza, 2022

All rights reserved

© К. С. Корконосенко, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Часть первая

Занавес поднимается

– Боже мой! – сказал я самому себе. – Вот-вот произойдет что-то страшное, а я могу лишь сидеть и дожидаться, когда это произойдет.

Г. Дж. Клеменс. «Моя жизнь, взгляд из кресла» (1874)

Достойный сожаления случай мистера Арбунтота

1

Вся эта загадочная история не обо мне, а о мистере Икс, однако полагаю, что я могу сказать несколько слов и о себе.

Я скажу, что зовут меня Энн Мак-Кари, что я медицинская сестра и что в июне нынешнего 1882 года меня наняли для ухода за пациентом в пансион для отдыха джентльменов с расшатанными нервами; именуется он Кларендон-Хаус. И что спустя месяц, подав своему пациенту чашку чая, я всадила ему нож между ребер.

По счастью, я нанесла всего один удар и остановилась прежде, чем добила свою жертву. Я осознала весь ужас совершенного мной. На мои крики сбежались другие медсестры Кларендона, и нам удалось доставить раненого в Портсмутскую королевскую больницу, где он и пробыл до конца лета. За это время мой пациент, которому разговоры давались с трудом (поскольку рана была глубока и он потерял много крови), рассказал мне, что существует группа злоумышленников, так называемые Десять, умеющих контролировать человеческую волю посредством мистического театра: они затуманили мое сознание, убедив меня, что если я зарежу своего пациента, то получу безмерное наслаждение.

И так оно и было.

Я получила безмерное наслаждение.

Отрицать это бессмысленно.

Детство свое я провела в Портсмуте, играя с куклами и с морем. Я познала мужчин – немногих, и я была счастлива рядом с мужчинами – еще реже. У меня подрастают чудесные племянники. Я ухаживала за пациентами и радовалась, когда они шли на поправку. Я подпирала щеку рукой, любуясь рассветами и закатами. В моей крови до сих пор живы строки незабываемых стихов. Все это приносило мне удовольствие, и не думаю, что в этом я сильно отличаюсь от большинства из вас.

Но ударить человека ножом – вот что оказалось для меня самым сладостным.

С одной лишь поправкой.

Как я и говорила, мой пациент постарался мне все объяснить. Ему хорошо дается объяснение самых сложных вещей. В этом он мастер. Он говорит, что все дело в таинственном спектакле. Что я никакая не маниакальная преступница, не получаю удовольствия от убийства людей, ничего подобного. Мой пациент иллюстрировал это на примере щекотки: у тебя нет желания смеяться, но ты все-таки смеешься, когда тебя трогают в определенных местах. Пример непристойный, но многое объясняет. Тот спектакль пощекотал мое сознание, и смех мой оказался громогласным и кровавым. Примерно так. Вам стало понятнее? Вот и мне тоже не стало. Но я это чувствовала. Конечно, то была не щекотка, ничего похожего. То было наслаждение. И все-таки я разрешала моему пациенту объяснять мне все снова и снова. По утрам я садилась возле его постели, слушала и кивала, я понимала, что он пытается мне сказать. Это была не я. Да, разумеется, это была я, только другая я. Я во время щекотки. Это я понимала и осознавала. И даже допускала, что иначе и быть не могло, ведь я хороший человек, я даже не стану пинать бродячего пса, если он меня укусит. Я умею молча терпеть сильную боль, чтобы подарить немного счастья другим людям. И не думайте, что я сейчас себя нахваливаю. Нет никакого хвастовства в том, чтобы описать себя, как ты есть, а я именно такова: я была хорошей дочерью, заботилась о родителях, моя работа состоит в уходе за людьми и сейчас я ухаживаю за моим пациентом. Все это я о себе знаю и не считаю себя способной принести кому-нибудь вред.

Однако после захода солнца, когда моя голова касается подушки, я снова готовлю этот чай, поднимаюсь с подносом посреди отблесков и улыбок и с той же неотвратимостью, с той же радостью снова вонзаю нож в это крохотное тельце.

А потом я кричу и просыпаюсь. И я никогда не знаю, что со мной было: я кричала от наслаждения и проснулась от ужаса перед совершенным во сне или я кричала от ужаса перед наслаждением, которое заставило меня проснуться.

Я думаю, что все мы – прозрачные озера с грязью на дне.

И существуют способы взбудоражить эту грязь и замутить всю воду.

2

Моего пациента выписали из Портсмутской королевской больницы в понедельник 4 сентября. До получения ножевой раны он намеревался перебраться в Оксфорд, чтобы встретиться со старым другом. Он не сказал мне, кто этот друг, сказал лишь, что встреча не терпит отлагательств. Однако после ранения мой пациент сильно ослабел и решил вернуться в пансион Кларендон-Хаус – там он провел очень мрачное лето, завершившееся моим покушением. Это решение чрезвычайно обрадовало директора Кларендона, доктора Джеральда Понсонби, которому было важно заполучить моего пациента обратно, поскольку его пребывание щедро оплачивалось его семьей. Поэтому Понсонби организовал для него в Кларендоне роскошный прием.

«В этой жизни все повторяется, кроме хорошего», – говаривал мой отец. И вот когда наш экипаж ехал по проспекту Кларенс и я снова увидела поднимающуюся над пляжем тень Кларендон-Хауса с его фасадом в голландском стиле, его островерхими крышами, с каминами и стрельчатыми фронтонами, увидела вдалеке море, мутное и серое на закате, точно роговица старческого глаза, я ощутила неясную тревогу. Именно здесь начались события этого страшного лета, и вот мы возвращаемся в Кларендон.

Это было как предчувствие.

Калитка в стене, колокольчик и табличка «КЛАРЕНДОН-ХАУС. ПАНСИОН ОТДЫХА ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ» – все оставалось на своих местах. Рядом с калиткой собрался и персонал: от доктора Понсонби до последней служанки; морской ветер играл с полами сюртуков и белыми чепцами. Там стояли мои сослуживицы: старшая медсестра Мэри Брэддок, медсестры Нелли Уоррингтон, Сьюзен Тренч и Джейн Уимпол со своей благопристойной вуалью на чепце; Гетти Уолтерс – плачущая и смеющаяся – и другие служанки; повариха миссис Гиллеспи; бухгалтер Филомон Уидон со своим помощником, юным Джимми Пигготом, который выполнял для моего пациента множество мелких поручений. Все они стояли в ряд, неподвижно, некоторые (например, Понсонби) приложили руку к груди, как будто встречали какое-нибудь высокопоставленное лицо. Когда Джимми открыл калитку, к нему присоединился Уидон; с помощью дюжей Гетти они водрузили моего пациента на кресло-каталку.

Речь, подготовленная Понсонби, зависла в воздухе по той причине, что мой пациент уснул в экипаже. Он даже издавал легчайшие звуки, различимые только для того, кто поборол бы страх перед странными чертами его лица и большими полуоткрытыми глазами – которые он никогда не закрывал во сне, – и приблизил бы ухо к его губам: это было как не до конца закрытый краник, соединенный с каким-то далеким уголком его мозга, а указывали эти звуки на пребывание в глубокой летаргии; маленькие руки моего пациента были скрещены на груди.

Никто не решился его будить.

Таким образом вся процессия, возглавляемая доктором Понсонби и Уидоном, медленно двинулась ко входу. В авангарде Джимми толкал перед собой кресло-каталку.

Медсестры двинулись последними – думаю, потому что они пожелали по крайней мере бросить взгляд на то другое, что прибыло вместе с долгожданным пансионером.

И этим другим была я.

Они смотрели на меня точно на место, которое следует предварительно изучить, чтобы решить, стоит ли приближаться. Разумеется, все они знали о моем поступке, им представили более-менее доходчивое объяснение («гипноз» и «транс»), но я не упрекала своих товарок за недоверчивость. Какого приема может ожидать медсестра, воткнувшая нож в своего пациента, едва его не убившая? Я опустила глаза долу, я побледнела под цвет своей шляпки.

И тогда наша начальница Мэри Брэддок нарушила молчание:

– С возвращением домой, Энни. – Она чуть склонила свою большую голову.

Больше никто ничего не сказал, и мы вошли в Кларендон. Я шла последней.

«В этой жизни все повторяется, кроме хорошего», – говаривал мой отец. На самом деле все иначе: события притворяются повторениями, однако они никогда не будут прежними.

А плохое, как правило, оборачивается худшим. Очень скоро мне предстояло в этом убедиться.

3

В ту ночь я спала без кошмаров. Быть может, я слишком устала. Проснулась на рассвете, прошла в ночной рубашке в общую ванную для медсестер, умылась, вернулась к себе в комнату и надела свою униформу, которую для меня сложили стопкой на столе.

Время как будто вернулось назад. Вот о чем я думала, впервые за месяц облачаясь в это одеяние. Широкая юбка строгого черного цвета, белый нагрудник, белый передник, пояс с карманами, заполненными полезными предметами, накрахмаленные манжеты и воротничок, и, как вишенка на торте, высоченный кларендонский чепец. Чепец-митра. Увенчав себя, я улыбнулась. Улыбка моя моментально угасла. Мутноватое зеркало, висевшее на стене в моей комнате, показало мне очень странный образ. Да, не всяк монах, на ком клобук, это уж точно.

Я спросила себя, стану ли я вновь одной из медицинских сестер Кларендон-Хауса.

Пока что я остаюсь медсестрой при моем пациенте, и я должна его вымыть.

Мы уложили его спать в той самой комнате, которую он занимал раньше: последней в восточном крыле второго этажа. В то утро я застала моего пациента в большом оживлении. Служанка принесла ему завтрак (теперь на тарелках почти ничего уже не осталось) и поставила на постели подушку так, чтобы он мог завтракать полулежа. Шторы были раздвинуты.

– Добрый и не совсем обычный день, дорогая мисс Мак-Кари. Как прошла для вас первая ночь по возвращении в Кларендон?

– Великолепно, – сдержанно отозвалась я. – А для вас?

– Одна из самых долгих и отдохновенных ночей на моей памяти.

– В длительности вы не ошиблись: вы ведь проспали со вчерашнего полудня. – Я положила принадлежности для умывания и смену белья на комод. И заметила перевязанный ленточкой конверт возле вазона со свежими петуниями. На конверте было аккуратно выведено: «Для мистера Икс» – в отсутствие имени все так называют моего пациента. – Вам письмо.

– Ах да. Пожалуйста, откройте и прочтите. Его принесла служанка. Это приветственные слова от доктора Понсонби – то, что, кажется, он не смог мне сказать вчера.

– Потому что вы спали.

– Забавно, – заметил он. – Я впервые заснул до того, как доктор Понсонби начал говорить. Но все же прочтите. Понсонби гораздо более лаконичен на бумаге. Готов поспорить, он будет краток.

Мой пациент не ошибся. Там было всего несколько строк вычурной каллиграфии.

– Вот этим «Ваше пребывание достойно Вашего высокого положения» он намеревался сделать комплимент или речь идет скорее об угрозе? – рассуждал мистер Икс.

Я уже расстегнула на нем рубашку. Спешу уведомить, что мистер Икс, стоя в полный рост, большинству из вас едва ли достанет до пояса.

– Даже вам известно, что одно дело – положение и совсем другое – телосложение, – заметила я без улыбки. В эти мгновения я не могла отвести взгляда от сомкнутых губ шрама на его щуплом боку.

– Не удивляйтесь, что доктор Понсонби их путает. Он ведь по-прежнему путается и в вашей фамилии, мисс Мак-Кари.

– Мы, люди, меняемся меньше, чем нам бы хотелось.

– Некоторые даже прилагают усилия, чтобы не меняться, – изрек мой пациент.

Я наклонилась возле кровати, выжимая тряпку с мыльной водой. Типичный для моего пациента загадочный комментарий. Я понимала, что он имеет в виду меня. Все верно, я действительно вела себя сухо и отстраненно, но он не говорил мне самого главного, и это было нестерпимо. Все его слова были призваны меня оправдать, вместо того чтобы объявить со всей ясностью: мисс Мак-Кари, вы испытали наслаждение, вы испытываете его даже сейчас, в воспоминаниях.

Моя вина не находила облегчения, потому что мой проступок как раз и являлся величайшим облегчением.

Я водила тряпочкой по всему его маленькому телу. Мой пациент был изящного, даже хрупкого сложения – за исключением его огромной головы. Кстати сказать, у него было привлекательное тело. Я не собираюсь описывать его во всех подробностях и призываю вас не обращать на этот абзац больше внимания, чем следует: если вы желаете быть непристойными, отправляйтесь в театр. Достаточно упомянуть, что мой пациент был человек нормальный и заурядный, только размерами с мальчика в том, что касается его тела, с большой головой яйцеобразной формы, с высоким лбом, с густой копной волос, с носом настолько орлиным, что это казалось опасным, с большими глазами разных цветов: левый глаз был весь алый из-за постоянного кровоизлияния; правый – голубой из-за непомерных размеров радужной оболочки. Когда мистер Икс на тебя смотрит, левый глаз как будто приговаривает тебя к вечному багрянцу, а правый в то же время отправляет прямиком на небеса. Как будто тебя оценивает божественное правосудие. А правосудие, как говорится, слепо; думаю, именно поэтому два этих самоцвета не могли одарить ответным взглядом того, кто ими любовался.

Мистер Икс был слеп от рождения.

– Быть может, вы наконец пожелаете со мной это обсудить? – выпалил он внезапно, пока я его вытирала.

– Что обсудить?

– То, что вы не желаете со мной обсуждать.

– Если я не желаю с вами что-либо обсуждать, то я и не стану этого делать.

– Мисс Мак-Кари, есть вещи, которые мы можем делать вопреки нашему желанию.

– Эта вещь не из таких.

– Ах, но то, что вас мучает, было именно из таких. – Я остановилась и посмотрела на моего пациента. Он на меня не смотрел. Голос его звучал мягко. – Вы можете перестать видеть кошмары в любой момент, уверяю вас, мисс Мак-Кари.

– Так вы теперь шпионите и за моими снами?

– Нет, вы просто оставили дверь открытой: любой может наблюдать за вами снаружи. Но, повторяю, вы можете перестать себя винить в любой момент. – (Я ничего не сказала и надела на него чистую рубашку.) – Пожалуйста, пересадите меня в кресло, – попросил он.

Этот предмет мебели был кожаный (кожа почти утратила цвет от долгого использования), с высокой спинкой – выше, чем спинка кресла честерфилд; кресло мистера Икс всегда было обращено к окну и отвернуто от двери. Помимо названных предметов, в комнате помещалось не так уж много: комод, ночной столик, два стула и камин в дальней стене – в нем, как усталым тоном поведала мне служанка, засорилась труба. Мы могли бы использовать жаровню, но ничто не предвещало сильных холодов.

Я завязала на его талии маленький халатик (такой мог бы носить подросток), подложила на кресло подушку и на руках перенесла моего пациента. Он почти ничего не весил. Мистер Икс вздохнул от наслаждения, когда я усадила его в кресло, точно куклу на полку.

– Дорогой мой друг, – произнес он, поглаживая кожу. – Как же мне тебя не хватало…

Я не могла себе представить мебели более затертой, чем это кресло, но промолчала.

И тотчас уставилась в пол. Я помнила, что совершила свое непростительное деяние в другом помещении, уже после кратковременного переезда мистера Икс, но кресло при этом присутствовало. Немой свидетель обвинения.

Я сдержала приступ рыданий и сошла с ковра.

Потому что мистеру Икс не нравилось, когда плачут над ковром.

– Мисс Мак-Кари, – промурлыкал он, устраиваясь поудобнее, – мы проводим полжизни, виня себя за то, что делаем, а вторую половину – делая то, чего делать не хотим…

– Вам тоже есть за что себя винить, сэр, – отозвалась я, и слезы прорвались наружу.

– За что же?

– Вы хотели, чтобы я стала вашей личной медсестрой.

Я плакала вдалеке от него, в одиночестве, как того и заслуживала. Он ответил устало:

– Это лучшее решение, какое я принял за всю свою жизнь. Только вообразите, как было бы скучно без таких вот сентиментальных моментов, когда я вынужден вас утешать. – Шутка его не возымела эффекта, и он заговорил мягче: – Все будет хорошо. Хватит винить себя за то, что совершили не вы…

Я не знала, как ему объяснить, что дело не в этом. Не в моем поступке, а в наслаждении, которое он повлек за собой. Мое наслаждение – это нечто чуждое, вложенное в меня Десятью? Или они всего-навсего раскрыли его внутри меня? Отчего этот человек, столь проницательный в расшифровке загадок, оказался настолько слеп перед противоречиями такого простого ума, как мой? Мистер Икс подождал, пока я успокоюсь, а затем продолжил своим обычным тоном:

– Как бы то ни было, когда они попытаются в следующий раз, им не застать меня врасплох…

От этих слов мои слезы разом иссякли.

– Вы думаете, они снова попытаются? Убить вас?

– Ну разумеется. Они задались этой благой целью на нынешний год. Конечно, они больше не станут действовать через вас. Наверно, придумают еще более изощренный способ. Но в моем лице они столкнутся с противником как минимум не ниже себя, если использовать выражение доктора Понсонби.

Я была ошарашена. Признаюсь, когда мой пациент изъявил желание вернуться в Кларендон, я тешила себя надеждой – возможно, нелепой, – что мы сможем все начать сначала. Начнем так, как все должно было сложиться, когда я приехала в это самое место и вошла в эту самую комнату три месяца назад, сотрем все, что произошло потом, – как вычеркивают текст вроде того, что я пишу сейчас: сотрем Убийство Нищих, жестокого Генри Марвела Младшего (он же мистер Игрек), члена «Союза Десяти», заместившего собой беднягу доктора и едва не покончившего с нами, сотрем театр, перевернувший всю мою голову.

Особенно это последнее. Театр со щекоткой.

Вы меня извините, если я признаюсь? Я верила, что имею полнейшее право наконец-то исполнять свою скромную работу медицинской сестры, обыкновенной и заурядной, заниматься своей мирной успокоительной профессией. Потому что в сравнении с тем, что я пережила за последние три месяца, кровотечения, ампутации, клизмы и даже трепанации черепа представлялись мне такими же скучными, как полировка серебряного канделябра.

А теперь это невозможное создание беззастенчиво наслаждается своими прогнозами.

– Да-да, они попробуют меня убить… И не только меня, но еще и моего оксфордского друга…

– Того человека, которого вы собирались навестить?

– Да, именно.

– Вы никогда о нем не рассказываете.

– Потому что хочу, чтобы он сам о себе рассказал. Не может быть лучшей рекомендации, чем его собственные слова, скоро вы в этом убедитесь.

В одной руке у меня было ведро с водой, в другой вчерашнее белье. Но тут я остановилась.

– Вы имеете в виду, что ваш друг приедет сюда?

– Совершенно верно.

– Почему вы мне не сказали раньше?

– Я дожидался подтверждения. Он поселится в соседней комнате. Нам обоим грозит опасность, и я хочу, чтобы он находился рядом.

– Соседнюю комнату занимает мистер Арбунтот.

– Занимал, – уточнил мистер Икс. – Помните, Понсонби навещал меня в больнице? Я его попросил, и он согласился. Мне неизвестно, каким образом Понсонби все устроил, но мой друг поселится здесь. Какой сегодня день?

– Пятое сентября, понедельник.

– Он приедет завтра. – Мистер Икс соединил подушечки своих маленьких пальчиков. – История моего друга – это причина, по которой мы познакомились, а также причина менее счастливых событий. – Мой пациент скривился в гримасе, которую только он сам мог воспринимать как улыбку, хотя на самом деле такое выражение на яйцевидном лице с разноцветными глазами заставило бы любого ребенка вопить от ужаса.

Я крепко призадумалась. Вид у меня был как у кромешной дуры, но вот вам одно из преимуществ работы со слепцом. Все эти новости в первый день после возвращения не предвещали ничего хорошего. Тем хуже, если они подавались с приправой из такой вот улыбочки.

– Это ведь тот самый писатель? – уточнила я. – Автор книги, которую вы просите меня читать, «Приключения Алисы в Стране чудес»?

– А вы ее читаете? – в свою очередь, спросил он.

Я пожала плечами:

– Она лежит у меня на ночном столике. Кажется, поэтому я ее и читаю: других книг у меня нет. Я уже читала «Приключения Алисы в Стране чудес», когда они только вышли, но и со второго раза понимаю не больше прежнего…

– Это детская сказка, – объяснил мистер Икс.

– Я бы поостереглась общаться с ребенком, которому такое нравится.

– Мисс Мак-Кари, эта книга содержит ключ ко всему.

– Что это за всё?

– Все, что для нас важно. Ключ к «Союзу Десяти».

Ну разумеется, это было важно для него. Его одержимость. Я отказалась даже от попыток это понять.

– Итак, ваш друг – литератор?

– Нет. – Это прозвучало как «хотел бы я иметь таких друзей». – Мой друг – скромный пастор и профессор математики на пенсии. А теперь, если вас не затруднит, мне необходим Паганини. Пожалуйста, мисс Мак-Кари, передайте мне мою скрипку.

Его маленькие руки потянулись в ожидании воображаемого инструмента.

В последнее время он редко просил скрипку. Я даже чуть-чуть улыбнулась.

Самую чуточку.

Я поставила на пол ведро, отложила белье и представила, что держу в руках скрипку. К этой игре я успела привыкнуть. Поднесла скрипку к его рукам. Со стороны могло показаться, что я совершаю какое-то подношение, а он его принимает. Маленькие руки взяли скрипку, он изобразил свою пантомиму: устроил инструмент под подбородком и взял смычок.

– Спасибо, мисс Мак-Кари. Что бы я без вас делал.

– Только сильно не размахивайте, – забеспокоилась я. – Ваша… рана зарубцевалась, но резких движений делать все же не следует… Играйте что-нибудь плавное.

– В «Капризах» Паганини нет ничего плавного, – назидательно изрек мистер Икс.

– Капризы – это у вас! Нелепо стремиться открыть уже закрывшуюся рану!

– Нелепее, чем не желать закрывать до сих пор открытую? – Он загадочно улыбался, настраивая несуществующий инструмент. – Но если вы уже закончили со мной пререкаться, я прошу лишь об одном: скажите, чтобы меня не беспокоили до ужина.

Ручки его заметались в демоническом неистовстве.

4

Насчет Арбунтота все оказалось правдой, истинной правдой.

Выходя, я увидела, что дверь к соседнюю комнату открыта. Оттуда доносился шум.

Я заглянула внутрь. И сначала не поверила своим глазам.

Мебель вынесли, сняли даже фиолетовые шторы, которые так нравились прежнему обитателю комнаты. Осталась лишь кровать с балдахином. Камин был общий для двух комнат, с той же засорившейся трубой; его уже успели протереть. Гетти Уолтерс и еще одна служанка работали вениками и тряпками. Как поступил Понсонби с мистером Арбунтотом? Может быть, выкинул из окна?

– Вот же ж как, Энни, мистера Арбунтота переселили в пятую комнату в западном крыле, на этом этаже, – рассказывала Гетти. – И, поверь мне, я уж не стану об этом горевать.

– И я тоже, – подхватила служанка, вытиравшая комод.

Я вспомнила: на этот комод Арбунтот выкладывал дагерротипные снимки с подпольных спектаклей, на которых он побывал. Все снимки были крайне непристойные. Арбунтот хотел стать актером, но не сумел и потому сделался завсегдатаем подпольных театров. Его путь был диаметрально противоположен пути моего брата Энди, который тоже мечтал стать актером, но отказался от театра, увидев первый подпольный спектакль. Арбунтот не нравился никому из нас, потому что страдал от такого, что нельзя произносить вслух, от такого, чем заражаются джентльмены, слишком часто посещающие злачные места. Арбунтот оказывал предпочтение полным женщинам, так что Гетти и старшая сестра Брэддок держались от него подальше. Хотя всем было известно, что по-настоящему ему нравится именно Брэддок. Однако – вот они, загадки человеческого сердца, – мы не отваживались сказать об этом Гетти. Нам почему-то казалось, что она расстроится.

Еще одна загадка: прежде в этой комнате я чувствовала себя неудобно, но теперь эта пустая неприкрытая нагота внушала мне настоящую печаль. Я спросила себя: как мог доктор Понсонби согласиться переместить одного пансионера, чтобы удовлетворить пожелание другого? Неужели дело только в деньгах? Семья Арбунтота тоже богата. Что-то здесь нечисто.

Я наблюдала, как Гетти величественно машет веником – так она выглядела при выполнении любой работы, а едва начинала говорить, становилась ужасно суматошной.

Гетти Уолтерс. Первый человек, встретивший меня в Кларендон-Хаусе, когда я приехала три месяца назад. Ей, как и всем, наверное, предоставили самое общее объяснение моего невообразимого поступка, и я сомневалась, что Гетти была способна такое объяснение понять. И вот что еще важнее: найдется ли снова место для меня в ее обширном материнском сердце? Рядом со мной та самая Гетти или она сейчас ритмично и хладнокровно выметает меня из своей жизни, как пыль из комнаты Арбунтота? Внезапно мне показалось крайне важным оставаться в глазах других людей такой же, какой я была прежде.

А потом Гетти снова заговорила, не глядя на меня:

– Энни, ты ходила в «Виктори» на «Черную Шапочку»?

Я ответила, что нет, и Гетти плутовато улыбнулась и залилась краской от самого чепца до двойного подбородка.

– Это… скандальная пьеса? – спросила я.

– Охохохонюшки, – взвыла она. – Там просто диву даешься, откуда берутся женщины, способные на такое!..

И вторая служанка подхватила ее смех, выставив на обозрение дырки между зубов.

Я улыбнулась. Если Гетти рекомендует мне такие скандальные пьесы, значит это наша прежняя Гетти.

5

Сьюзи Тренч, с которой я столкнулась в коридоре, сообщила, что Понсонби собирает всех медсестер в своем кабинете. Мне и самой хотелось к нему попасть, чтобы выяснить, как он объяснит переселение Арбунтота. Кабинет директора Кларендона располагался на первом этаже рядом с бухгалтерией мистера Уидона. Понсонби не было на месте, когда мы подошли, в комнате были только Нелли и Джейн. Сьюзи встала рядом с ними по одну сторону от двери, оставив меня в одиночестве с другой стороны. За спиной Джейн слышалось тихое пощелкивание, как будто стукались маленькие косточки: это старая миссис Мюррей вязала возле окна. На нас она даже не взглянула.

– Привет, Энни, – сказала Нелли.

– Энн, – сказала Джейн из-под своей благопристойной вуали – только у нее, достаточно молодой и привлекательной, имелись причины, чтобы носить вуаль.

– Доктор Понсонби спустился в подвал вместе с мисс Брэддок, – пояснила Нелли. – Он скоро придет.

– В подвал?

– Да. Мы тоже не понимаем зачем. А еще они переселили Арбунтота.

– Странные вещи творятся, – высказалась Джейн. Они взирали на меня как на одну из таких вещей.

– Энн Мак-Кари. – Я услышала гнусавый голос миссис Мюррей. – Продолжаешь ухаживать за чудовищем?

Сестры посмотрели на старуху с укоризной – но не слишком уверенно. Я почувствовала, что краснею под белым чепцом.

– Миссис Мюррей, мистер Икс – это еще один из пансионеров. Я прошу вас…

– Еще один из пансионеров… – Мюррей не поднимала взгляда от своего рукоделья. Она сидела, повернувшись боком к маленькому окну, выходившему в маленький садик. – Вместе с которым вы творили ужасные дела…

Наступила тишина. Это было хуже всего: тишина вокруг меня, потому что мне нечего ответить. Ее нарушило появление мистера Понсонби, а следом за ним и Мэри Брэддок. Директор осмотрел собравшихся хозяйским взглядом и остановился на мне, точно силясь припомнить, кто я такая. Он неторопливо обошел вокруг письменного стола и занял позицию напротив нас. Мэри Брэддок – быть может, за неимением другого места, хотя мне хочется верить: чтобы меня подбодрить, – встала рядом со мной.

Понсонби был полностью погружен в «состояние Понсонби»: торжественный, раскрасневшийся, сознающий собственную важность. Он вздымал лысую голову, его напомаженная маковка указывала путь в вечность, он постукивал по френологической модели черепа, украшавшей его стол. Его чувство долга было такого сорта, что Понсонби не мог себе позволить что-либо утверждать без незамедлительного опровержения – наверное, чтобы учесть и все возможные исключения. Это делало его речь маловразумительной.

– Так, ну, во-первых… Хотя, кажется, не во-первых, ведь сначала следует поприветствовать мисс… – Я помогла доктору, напомнив свою фамилию. – Мисс Мак-Кари, вот именно. Мы очень рады вашему возвращению под этот кров. Следующее – как вы, наверно, знаете или пока не знаете, Кларендон-Хаусу предстоит расцвести с появлением достойнейшего мужа, друга нашего пансионера мистера Икс. Я собрал вас, чтобы сообщить, что этому гостю следует уделить первостепенное внимание, хотя он и не является пансионером в точном смысле слова. Вернее сказать, и является, и не является. Здесь будет его пансион, но он будет не совсем пансионером. Я отвел этому джентльмену помещение рядом с комнатой мистера Икс, следуя пожеланиям последнего, хотя ради этого нам и пришлось подвергнуть определенным… неудобствам – я не сказал бы, что большим, но некоторым – нашего пансионера мистера Аберкромби… Кстати говоря, как он себя чувствует, мисс Трой?

Сьюзи Тренч, которой был поручен уход за Арбунтотом, выдала свои фразы-половинки:

– Мистер Арбунтот… Сожалею, сэр… Я с ним не говорила…

– Ну так зайдите к нему, мисс Тейлор, принесите извинения и выкажите понимание. В Кларендон-Хаусе не бывает пансионеров второй категории. Здесь могут быть более или менее сложные случаи, однако у всех – первая категория. Или у большинства. У подавляющего большинства.

– Доктор… я должна с ним поговорить?.. – Сьюзи в испуге распахнула свои и без того большие глаза.

– Именно так я и выразился.

– Я схожу, – вмешалась Нелли. – Я взрослая женщина. Как-нибудь разберусь.

Помимо прочего, Нелли была замужем и растила детей. Это придавало ей определенную уверенность. Однако, судя по выражению лица Нелли, ее уверенность не слишком-то годилась для подобного поручения.

– Нелли, не беспокойся, я… – Сьюзи колебалась. – Я его медсестра…

– Может быть, у меня получится, – подключилась Джейн. Сьюзи и Нелли разом выдохнули «нет», они были сконфужены. Обе подруги опекали юную Джейн.

Я наконец поняла, что происходит: непристойности место на сцене, а Арбунтот сделал ее частью своей личной жизни. Он был отмечен.

Миссис Мюррей то ли засмеялась, то ли закаркала:

– Ни одной девушке не пристало навещать «маркиза» Арбунтота… Если кого-то здесь интересует мое мнение…

Понсонби перебил ее энергично, но без раздражения:

– Интересует, но не сейчас, миссис Мюррей.

Старуха пропустила его слова мимо ушей. Она могла себе такое позволить. Она была живой легендой Кларендона. Она работала здесь еще при отце Понсонби, и нынешний Понсонби хранил ее, точно портрет прадедушки, любовно, но все же отстраненно, зато он позволял миссис Мюррей такие вольности, которых мы, прочие, и не чаяли удостоиться. И Понсонби делал для нее еще одно исключение: никогда не ошибался в ее фамилии.

– Извини, Понсонби, но я должна это сказать. – Старуха говорила медленно, ей было тяжело выдерживать вес стольких слов, произнесенных на протяжении долгой жизни. – Этот «достойнейший» джентльмен не принесет Кларендону ничего хорошего, заруби себе на носу. Потому что он друг мистера Икс, колдуна. А всякий друг этого существа в равной степени злокознен.

Повисло неловкое зловещее молчание, но «состояние Понсонби» сумело справиться и с этим.

– Спасибо, миссис Мюррей. Я, если не возражаете, продолжу. Неважно, кто из вас пойдет к мистеру Арбунтоту, но кто-то должен сходить. Ему следует со всей вежливостью объяснить, что сейчас все мы подвержены треволнениям более могущественным, чем человеческие желания. Не совсем, но до какой-то степени да. Когда все завершится, он, если захочет, сможет вернуться в свою комнату.

Образ могущественных треволнений поверг нас в уныние. А потом раздался голос Брэддок:

– Выбирайте, кто из вас пойдет, потому что я идти не намерена.

В этом мы все были единодушны: старшая медсестра должна быть избавлена от унижения. Как я уже говорила, мистеру Арбунтоту нравилась Мэри Брэддок.

И тогда, не дожидаясь решения, я подняла руку:

– Доктор Понсонби, я пойду. Я провела месяц вне Кларендон-Хауса, и… мне будет полезно, чтобы не потерять навык ухода за другими пациентами.

С вами такое случалось? Вы произносите одну фразу, и это оказывается та самая фраза, которая переворачивает всю ситуацию. Так вот, именно это и случилось.

Лица медсестер выражали разные оттенки облегчения и благодарности.

– У меня нет возражений, мисс Мак-Пирсон. Нанесите ему визит. Этот человек не должен стоять на пути процветания нашего пансиона. – И Понсонби снова вернулся в «состояние Понсонби». – Потому что, заверяю вас, Кларендон вступает в фазу доселе невиданного процветания…

– Ну что за идеи, – оборвала доктора миссис Мюррей. – Давай продолжай в том же духе, если тебе так хочется.

6

Мое добровольное согласие оказалось удачным шагом. Сьюзи поблагодарила меня улыбкой. Нелли пригласила («Ты ведь не забыла, что…») на собрание общества «Медсестры за чаем» на следующий день. Джейн Уимпол нежно пощекотала мое ухо своей благопристойной вуалью, наклоняясь ко мне и спрашивая мое мнение о «Черной Шапочке» и «Разбитой посуде». При этом она мило хихикала. Меня приняли обратно, и я почувствовала великое облегчение.

Неизвестно, что они думали об ужасном поступке, который я совершила, но уважать меня они не перестали.

Когда все разошлись, Брэддок осталась со мной в холле один на один. Черты ее морщинами сползались к центру круглого лица под высоким чепцом.

– Благодарю тебя, Энни. Мистер Арбунтот… В общем, ты знаешь: он успел совершить в жизни достаточно ошибок. И все-таки он заслуживает человеческого обхождения. Как твои дела?

Глаза мои затуманились, в горле вырос ком.

– Я рада, что вернулась, Мэри.

– Энн.

Она обволокла мое тело большущими руками, как когда-то в больнице, но теперь я чувствовала себя совсем иначе. И не противилась объятьям.

Со временем Мэри Брэддок превратилась в добрую подругу. Именно она первой прибежала на мои крики, когда я достаточно пришла в себя, чтобы отбросить нож и позвать на помощь. Брэддок начала отдавать распоряжения, ни о чем меня не спрашивая, ничего от меня не требуя, зная, что получит объяснение позже, облекая меня самым полным доверием. Она села со мной в карету скорой помощи – вместе с Джимми Пигготом и маленьким мальчиком, в которого превратился истекающий кровью мистер Икс, она доставила его в королевскую больницу. Я помню этот кошмар в мельчайших подробностях. В больнице нас принял хирург старой школы, Уоллес Поттер. Из тех, кто уверен, что надевать перчатки, прикрывать нос и губы маской значит «обабиться», кто не приемлет хлороформа, поскольку – по словам Поттера – крик пациента является диагностическим свидетельством его боли. Блистательная, кстати сказать, фраза. То, что невозможно ампутировать, Поттера не интересовало.

Шевеля своими громадными бакенбардами, доктор вынюхивал боль, точно легавая собака.

– Кхм, загноением не пахнет, – определил он, а потом промыл и закрыл рану, убедившись, что ампутировать нечего, поживиться не удастся. – Он поправится, если только Мадам Жар не нанесет ему визит вежливости.

Мадам Жар – этим именем Поттер ласково прозвал гангрену – появилась в ту же ночь: я увидела ее во сне. Глаза у Мадам Жар были как мушиные яйца, дышала она проказой, пальцы были облезлые и горячие, но все равно она напоминала Генри Марвела Младшего (он же мистер Игрек), а на меня глядела с издевкой.

– Ну что, Энн, щекотка? – сказала гостья. – Вот уж точно, отменная щекотка! А ты долго смеялась, Энн? Мы можем и дальше тебя щекотать. Вот увидишь. СО СМЕХУ ПОМРЕШЬ!!

Я видела, как Мадам Жар склоняется над моим пациентом и горячечными губами целует его в лоб. Когда в ту первую ночь в больнице я проснулась от собственного крика и плача, рядом была Мэри Брэддок.

– Энн! Энн! Это был только кошмарный сон! – Мэри меня обняла.

Через неделю Поттер сказал, что опасность миновала, останется только безобразный шрам.

В первое мгновение мне показалось, что он говорит обо мне.

Время тогда тянулось очень медленно. Каждый час давил тяжким грузом, даже когда мистер Икс начал поправляться, и я уже спала не рядом с ним, а в комнате, которую предоставили мне любезные сестры из королевской больницы. В последние дни перед выпиской я иногда проводила целое утро или целый вечер, не видя его, потому что в моем присутствии не было необходимости и потому что мне хотелось плакать в одиночестве этой комнатки без окон.

Конечно, нас часто навещали.

Пришли все мои товарки по Кларендону. Не скажу, что путешествие было дорогостоящим: Кларендон-Хаус находится в Саутси, в богатом районе, а «Роял» – так мы, портсмутцы, называем королевскую больницу – на западе, рядом с портом, но если вам знакома сладость дружеской поддержки в час беды, вы согласитесь, что наша благодарность другу не зависит от расстояния, которое пришлось преодолеть.

И все они явились с подарками: Нелли Уоррингтон принесла рисунки своих детей с подписью «ПАправляйтесь, сэр»; Сьюзи – пирожки от миссис Гиллеспи; Джейн – мужской носовой платок; миссис Гиллеспи – еще пирожки из своей щедрой печки; даже Гетти Уолтерс, как всегда смеясь и плача, принесла тарелку с кусочками баранины (все, что осталось после дня рождения лорда Альфреда С.), потому что добрая женщина знала, что мистер Икс не щадит даже косточки от славного барашка.

Но Мэри Брэддок, помимо цветов, принесла и кое-что еще.

Как я уже говорила, Мэри низенькая и очень полная, что еще больше подчеркивалось отсутствием высокого чепца, уступившего место синей шляпке. Но ее открытый искренний взгляд делал ее более прекрасной, чем сценический танец – молоденькую балерину.

Мэри Брэддок, единственная из всех, начала разговор, ни словом не упомянув о случившемся. Ни «такого горя», ни «как ты себя чувствуешь?» – вместо этого она подошла ближе и улыбнулась.

– Джейн и Сьюзи пытаются меня уговорить сходить с ними в театр на выходных. Сейчас много повторных показов, театры снова открылись после… Да, после дела Убийцы Нищих… Ты слышала о новой игре – это загородный поиск сокровища для взрослых, «Женщина японца» – вроде так?

– «Женщина, написанная японцем», – уточнила я. Даже в больнице обсуждали этот театр под открытым небом с татуированной девушкой в главной роли.

– Точно, а в «Виктори» дают премьеру малопристойной «Черной Шапочки»; а в «Лайтхаусе» – «Разбитую посуду», о которой отзываются как о лучшей провокации сезона… Но ты ведь знаешь: мне человеческий театр не по душе.

Да, я знала. Мэри Брэддок любила неживые представления: марионеток, «человечков», кукол, театр теней, обманки и иллюзии.

– А ты попробуй посмотри что-нибудь человеческое, – бросила я вскользь.

– Да, наверно, стоит попробовать. Вообще это… – Мэри наклонилась поближе. – Признаюсь тебе, мне не нравится человеческий театр, потому что зрелище людей из плоти и крови на сцене уж слишком меня волнует. – Я удивилась. – Да, я знаю: я медсестра, я привычна к виду страданий, и все же… эти чувства в театре… особенно у актрис – они такие же, Энни, какие мы испытываем каждый день в нашем безмолвном мире, вот только артистки, помимо прочего, молоды и привыкли раздеваться… Для меня это сложно… Ты, наверно, думаешь, что я похожа на Гетти. – Мэри смущенно улыбнулась.

– Ты похожа на Мэри Брэддок, – возразила я.

Глаза наши одновременно наполнились влажным блеском. И тут Мэри резко сменила тему:

– Энн, я знаю, как ты сейчас мучаешься.

– Спасибо.

– Я не очень хорошо поняла, что все-таки произошло. Доктор Понсонби изложил нам все в своем стиле: «Я не говорю, что да, но я и не говорю, что точно нет». – Ей удалось вызвать у меня улыбку. – В чем я уверена – так это что ты не была собой. Будь то гипноз или что-то еще – ты не была собой. – А потом ее пухлая рука преодолела дистанцию, отделявшую ее от меня. – Ты – это как сейчас, Энн. И я здесь для того, чтобы быть тебе полезной.

Я приняла ее слова и ее объятие как свежий ветерок в изнуряющую жару.

И теперь, когда мы обнялись в Кларендоне, я вспомнила ту встречу.

– Ну что, ты в конце концов сходила на «Шапочку» или на «Посуду»? – спросила я с улыбкой.

– Да, на «Шапочку». Мне не понравилось: на сцене одна женщина, совершенно непристойная, напуганная, вокруг темнота… Темнота, которую можно потрогать, темнота из тряпок… Публика хлопала как оголтелая, но я такой театр не понимаю…

– Мне, я думаю, тоже бы не понравилось. – И тут я наклонилась поближе. – Мэри, Понсонби переселил Арбунтота только потому, что его попросил мистер Икс?

Брэддок ответила мне таким же шепотом. У меня возникло ощущение, что она хотела поговорить совсем не об этом. Наши чепцы терлись друг о друга, как шеи диковинных животных.

– Клянусь тебе, я не знаю. Сегодня утром Понсонби велел мне спуститься вместе с ним в подвал. В подвал! Только представь себе, Энн. Кошмарное место, темное и зловонное… Я испугалась. Вспомнила «Черную Шапочку». Понсонби сказал мне, что ожидает визита каких-то «просвещенных мужей». Это прозвучало так… странно! Он добавил, что наймет рабочих, чтобы они вынесли из подвала всю рухлядь. И назначил меня следить за уборкой.

– Что он задумал? – Мне тоже стало жутковато.

– Больше он ничего не объяснял. Но я-то считаю, что дело связано… – Мэри заговорила еще тише, – с визитом. С визитом этого друга мистера Икс.

Как я ни старалась, я не могла вообразить, каким образом пастор и математик, друг моего пациента, может быть связан с преображением подвала, которое затеял доктор Понсонби.

Я успокоила подругу. Сказала, что Понсонби определенно ожидает каких-то важных особ, не имеющих никакого отношения к приезду этого математика, и что он решил обустроить Кларендон, чтобы произвести хорошее впечатление. Это как будто не сильно убедило Мэри Брэддок. Ее беспокоило что-то другое.

– Энни, прости, что спрашиваю, но мне нужно знать… Этот злодей… Тот, кто подменил доктора Дойла и подверг тебя гипнозу… Есть и другие вроде него?

Я отвела взгляд от ее маленьких глазок: у сестры начался приступ нервного тика.

– Нет, Мэри. Уверяю тебя, все это осталось в прошлом.

Ах, Энни, какая же ты бываешь лгунья!

Мэри медленно кивнула, моргая обоими глазами, и положила руку мне на плечо:

– Спасибо, что вызвалась утешить мистера Арбунтота. Это несчастный человек. И я так рада, что ты вернулась!

Я смотрела, как она медленно удаляется, с достоинством неся свое округлое тело.

Мне было скверно от собственной лжи, однако – как знать? А вдруг мистер Икс на этот раз ошибся – для разнообразия? А вдруг Десять, или Девять (одного мы ведь вычли?), или сколько там еще этих ужасных людей, наконец-то оставят в покое меня и моего пациента?

Но такое мне даже во сне не могло пригрезиться.

Да уж, лучше не скажешь.

7

Я решила, что будет удобнее всего навестить мистера Арбунтота после ужина. Настроение у мужчин, как правило, улучшается после еды; мы, женщины, научились сохранять хорошее настроение, даже когда мы голодны, – весьма полезное качество, когда выясняется, что ты сама и готовишь еду. Вот почему я отложила визит к Арбунтоту, помогла Сьюзи Тренч с пациентами из ее крыла, а потом решила выяснить, закончил ли мой собственный пациент «музицировать» и не готов ли он рассказать мне больше о затее Понсонби.

Он закончил. Но в его комнате уже был посетитель.

– Ах, мисс Мак-Кари, посмотрите, кто так любезно решил нанести нам визит.

– Я еще вчера узнал, что вас выписывают, и сегодня после консультации поспешил к вам.

Доктор Конан Дойл уже протягивал свою руку, и я с удовольствием ее пожала:

– Доктор Дойл, как я рада вас видеть!

– Взаимно, взаимно, мисс Мак-Кари.

Разумеется, Дойл навещал нас и в больнице, но мне доставляла радость каждая встреча с ним, хотя мы и не были близко знакомы.

Благостность момента нарушил голосок из кресла:

– Как все друг другу рады… Но мы с доктором Дойлом уже обо всем переговорили, и хотя он и завершил свою вечернюю консультацию, я еще не завершил своего Паганини. Не угодно ли вам будет показать доктору пляж, мисс Мак-Кари?

– Уверена, это зрелище его поразит. – Мой ответ прозвучал язвительнее, чем я рассчитывала.

– Мисс Мак-Кари обожает гулять по песку, доктор, – отметил мой пациент. – Признаюсь, именно благодаря ей я и сам проделал этот опыт, и он был для меня как откровение.

– Что ж, я даже не удивлен. Рад буду насладиться компанией мисс Мак-Кари. – Этот молодой Дойл был не великий юморист, он покивал так важно, как будто я действительно приглашала его посмотреть нечто особенное, и не выказал ни малейшего раздражения, когда мистер Икс поспешил от него отделаться.

– Тогда и говорить больше не о чем, – подытожил мой пациент. – Закройте дверь, когда будете выходить, мисс, и распорядитесь, чтобы ужин принесли попозже. Не трудитесь подавать мне скрипку, она у меня, спасибо.

Мы вышли из Кларендон-Хауса, обогнули стену и погрузили ноги в песок. Хотя солнце было еще высоко, купальщиков на пляже не наблюдалось – только две девушки в длинных платьях и с пристойными вуалями; купальни вдалеке выстроились в ряд как заколдованные хижины. С арены в порту Саут-Парейд не доносились крики, так что, возможно, мальчики в этот день не устраивали поединков. Зато был один мальчик на набережной: сахарный человек предлагал полакомиться с его обнаженного тела, смазанного сахаром, тем редким прохожим, что, как и мы, прогуливались вдоль моря; бедное дитя не пользовалось большим успехом.

Дойл вышагивал так, словно его кто-то поджидает на пляже и он боится опоздать. Мне было сложно за ним поспевать. Доктор был в хорошей форме. Он набрал вес и выглядел весьма элегантно: кончики усов аккуратно напомажены, щеки тщательно выбриты. Серый костюм, шляпа в тон, стильная тросточка; а бронзовый загар придавал ему лихой вид – вполне под стать его молодым годам.

– Я снова открыл консультацию на Элм-Гроув, – рассказывал Дойл. – И знаете, что самое забавное? Большинство пациентов за моей спиной соглашаются, что мой… заместитель (они называют его «предшественник») был симпатичнее, чем я.

– Ну что вы говорите, это неправда, – ответила я из вежливости, хотя и знала, что это правда.

Потому что обличье коварного двойника, которым воспользовался мистер Игрек, было настолько обворожительным и манящим, что он сразу же (ох, Энни) привлек меня на свою сторону и удерживал до самого конца, а вот настоящий Дойл был серьезный, почти суровый джентльмен, в чем-то не лишенный очарования, но все равно он не шел ни в какое сравнение с инкубом, забравшим его имя.

«Да, ну и что с того? – подумала я. Симпатия – это медаль, которую в определенных ситуациях мы просто обязаны сорвать с груди бессовестного мужчины, как бы он ее ни заслуживал».

– Понимаете, я ведь не был знаком с Генри Марвелом – по крайней мере, с тем, каким он был на самом деле, так что мои пациенты, возможно, и правы. – Пароходная труба на горизонте выпускала колечки дыма. Может быть, эта картинка побудила Дойла закурить сигарету. – И все же я решил не убегать. Я не хочу трусливо оставлять Портсмут, где я еще до начала лета положил открыть консультацию, всего лишь из-за того, что какой-то преступник воспользовался моим именем и клиентурой.

– Вы правильно поступили.

– К тому же для моего литературного вдохновения эти события, безусловно, были… скажем так, более чем полезны. – Я вспомнила, что в свободное время Дойл делал свои первые шаги на литературном поприще. Об этом я знала даже до нашего знакомства, поскольку «заместитель» замещал доктора и в этом занятии. – Как вы себя чувствуете?

– Все в порядке, – ответила я, задыхаясь. Дойл неумолимо шагал вперед.

– Я отмечаю прилив энергии в мистере Икс. Полагаете, этот союз убийц снова… нападет?

Не имело никакого смысла врать этому человеку, ведь он только что разговаривал с моим пациентом.

– Так полагает мистер Икс. И меня это сильно тревожит…

– Господу известно, как бы я хотел воздать им по заслугам.

Желание похвальное, но мне захотелось сменить тему.

– Вы и сейчас пишете?

Дойл улыбнулся, чуть ли не в первый раз. Коротенькая улыбочка, как в часах, где открываются створки, высовывается птичка, а потом створки захлопываются.

– Я решил сделать рассказчика врачом.

– Что, простите?

– Того, кто рассказывает о приключениях моего детектива. Помните?

– Ну да, конечно, Шерман Холмс!

– Шерлок Холмс, – поправил Дойл без обиды.

– Простите. Какая я дурочка. Последние дни выдались такие тяжелые…

– Да, я прекрасно вас понимаю. – Дойл поднимал и опускал свою трость как солдат, тренирующий ружейные приемы. – Рассказчик будет врачом. И он будет немного похож на меня: усы, приключения… Как я, только глупее. Такой фон невольно поможет воссиять солнцу Холмса. – И доктор внезапно указал тростью на небесное светило: вжжжик! – Чтобы читатель на него и не смотрел.

– Это… потрясающая идея, доктор, – похвалила я, так ничего и не уразумев. К тому же я имела глупость проследить за докторской тростью, глаза мои на мгновение ослепли, и мне пришлось их протирать. – Я уверена… получится просто здорово.

– Обучаюсь премудростям ремесла. Ваш пациент, мисс Мак-Кари, дал мощный толчок моему вдохновению. – Доктор смутился и сменил направление. – А еще я должен признаться, что мне очень стыдно: я не позволил мистеру Икс использовать имя моего детектива в приватных беседах, а ему так хотелось…

– Не беспокойтесь. Мистер Икс больше не возвращался к этой теме. – Я подумала, что моя попытка разрядить атмосферу была ему неприятна, и добавила: – Хотя, конечно же, я понимаю, что не так-то просто забыть о Шерма… о Шерлоке Холмсе.

– Ну разумеется, мистер Икс о нем не забыл. Он сказал, что ожидает приезда своего оксфордского друга. Хорошее начало.

– Начало?

– «Посетитель». Именно так, в кабинете, и должна начинаться детективная история: клиент приезжает, чтобы поделиться своей проблемой. Гениально. – И Дойл пнул камушек. – Вы знаете, я записался в футбольный клуб Портсмута. Я вратарь. И у меня неплохо получается.

– Просто чудесно.

– Я придерживаюсь мнения, что писатель должен писать, но потом… – Он помахал рукой. – Потом ему следует развеяться, вы меня понимаете. Физические упражнения. Это важно. Он будет боксером…

– Я так поняла, что речь о футболе…

– Не я, а Холмс. Я хочу сотворить его худощавым, интеллигентным, но физически крепким. Ему лучше других известно, что следует развивать все грани личности, помогающие поддерживать активность мозга… Но… что за чертовщина!

На набережной сахарного мальчика окружила ватага ребятни: они не только соскребали с него весь розовый сахар, которым было смазано тело, но еще и не платили за угощение. Использовать детей для работы сахарного человека незаконно, но порой на набережной и на пирсе встречалось и такое. И даже девочки. Работать сахарным человеком – не лучшее ремесло для взрослого неудавшегося актера, но дети – это просто жестоко. Дойл сошел с песчаной полосы и поспешил на помощь. Я шла следом.

Мальчику было от силы лет восемь-девять, тело его бороздили дорожки сахара – он напоминал зебру. А шалопаи его окружили и орудовали ложками, успевая еще и хохотать над протестами мальчугана, которые вскоре превратились в жалостный плач. Он умолял, чтобы ему дали хотя бы монетку. Увидев приближающегося Дойла, мучители кинулись врассыпную, но не забыли совершить и финальное злодеяние: сорвали пояс с ложками, который у сахарных людей украшен надписью «По пенни за скребок». Дойл не стал преследовать шалопаев. Вместо этого он вложил в засахаренную детскую ручонку два шиллинга. Мне понравился и этот жест, и его энергия в борьбе с несправедливостью.

– Ступай домой и скажи отцу, пусть он сам гуляет вымазанный сахаром. А еще передай, что я врач этого района и если я тебя еще увижу за этим делом – сообщу в полицию.

Мальчуган уже улепетывал прочь, его босые пятки были вымазаны всем, чем угодно, только не сахаром. Дойл вздохнул:

– Мне кажется, самое ужасное в бедности – это нравственная деградация… Но идея с бедными мальчиками мне нравится.

– Простите, не понимаю.

– Бедные мальчишки наподобие тех, что помогали мистеру Икс, приносили новости об уличных происшествиях… Хорошая идея для моего Холмса. – Доктор улыбнулся. – Стайка сорванцов.

Я улыбнулась в ответ, и мы двинулись дальше. Теперь меня интересовало, способен ли этот человек произнести две фразы подряд, не упомянув о своем писательстве.

Оказалось, что да, способен.

Когда говорил о чужом писательстве.

– Мисс Мак-Кари, а вы тоже пишете?

– Я?

– Да-да, именно вы. До того как… это случилось… В общем, до помещения мистера Икс в больницу… Вы говорили, что собираетесь записать все, что с вами произошло.

– Ах, вот вы о чем. Я до сих пор не начала. С вашим увлечением это не сравнится.

Если честно, у меня уже были разрозненные записки. Но я не писательница. Я просто хотела изложить факты на случай, если что-то случится с мистером Икс или со мной. И потихоньку записывала все в тетрадку.

– Если вам нужен мой совет по литературной части, буду рад помочь. Первое лицо или третье?

– Кхм… – Я не желаю признавать, что снова не понимаю, о чем вообще идет речь. – А что не так со вторым?

– Ну нет, это порочная идея. Конечно, выбирайте первое лицо. В вашем случае это наилучший способ повествования. Я и сам склонен им воспользоваться. Я буду вести записки от лица врача… Мне не дает покоя эта идея с «Союзом Десяти». Хотя десять – слишком много для романа, идея все-таки хороша. Ну а подмена людей… это… это… – Дойл застыл посреди пляжа. – Это единственное, за что я благодарен тем мерзавцам: за опыт. Думаю, писатель должен знать, как преобразовывать опыт… Как превращать свинец реальности в золото вымысла. В любом случае именно этим я и занимаюсь изо дня в день. Господу известно, я не оставляю своих попыток…

Я молча смотрела на Дойла. Я поняла, что с ним происходит.

Ему, как и мне, было отвратительно то, что с ним проделали (доктора, чтобы устранить из игры, убедили, что он «умер»), и теперь он пытается защитить себя и утешиться так же, как и я, – с помощью единственной работы, которая ему по-настоящему нравится.

– Как жестоко они с вами поступили, доктор Дойл!

Три волны успели нахлынуть на песок, прежде чем Дойл выдохнул дым и ответные слова:

– С вами, мисс Мак-Кари, они обошлись еще хуже. Но мистер Икс сумел разобраться. Мы все сумели разобраться.

Он не выражал мне сочувствия, его слова полнились энергией. Может быть, потому, что он был врачом. Врачи редко бывают сентиментальны.

– Спасибо. Я пытаюсь об этом забыть. – Я понимала, что это ложь.

– Я пытаюсь это записать. – (Мы помолчали, глядя на море.) – Мистеру Икс до сих пор грозит опасность, это несомненно, но когда с ним беседуешь, ничего такого не скажешь. Он для меня бесценный источник вдохновения, и все-таки… не думаю, что мой персонаж будет… В общем, мистер Икс – человек особенный.

В словах Дойла не было ничего оскорбительного, но я понимала, что он имеет в виду.

– Да, он сумасшедший, – определила я, глядя на далекий горизонт. – А я порой думаю, что с безумием можно сражаться, только будучи безумным…

– Точно-точно, война сумасшедших. А мы с вами в самой гуще, пересказываем эту войну для здравомыслящих. Красивая метафора для мира, в котором мы живем, мисс Мак-Кари. – Он улыбался, но не мне. Он улыбался морю, которое в ответ скалило зубы белой пены.

Доктор Дойл нравился мне все больше. Он был в своем роде тоже человек, чем-то отмеченный. Как мистер Арбунтот. Как мистер Икс. С собственным безумием на плечах. Он смотрел на море, как и я, но не думаю, что он видел море таким, как я: Дойл не замечал мощи этих вод, их власти над землей, не чувствовал влажности, которая омывала мои чувства. Он видел другое, внутреннее море – как мистер Икс видит свою скрипку. Мужчины упорно цепляются за невидимые вещи. Порой я задаюсь вопросом: если бы на свете жили только женщины – была бы на свете религия?

– Мисс Мак-Кари, вы мне очень нравитесь, – очень серьезно сказал Дойл.

– Спасибо, доктор, вы мне тоже.

– Я вставлю вас в рассказ. – И Дойл обернулся ко мне. – Экономка. Вам нравится?

Я пожала плечами:

– А платят хорошо?

Это был первый – я не преувеличиваю – раз, когда Дойл при мне рассмеялся. Это был очень мужской смех. Я представила себе Дойла хохочущим в пабе, где он празднует победу своей футбольной команды.

Мы повернули обратно к Кларендону. Ветер был западный, теперь он дул нам в лицо. Я сделала глубокий вдох. А доктор, разумеется, был занят собственными мыслями.

– Определенно у него есть план. – Дойл раздавил окурок своей сигары. – Я надеюсь вскорости познакомиться с его оксфордским другом. И готов помогать ему в дальнейшем.

Мне снова стало тревожно. Я остановилась возле калитки у ограды Кларендон-Хауса. Я уже говорила: от Дойла у меня нет никаких секретов. В конце концов, он ведь врач.

– Доктор, все это может быть опасно. Вы же знаете… Эти люди…

Дойл не дал мне закончить:

– Что такое Шерлок Холмс без опасности? Отец должен познать опасность, чтобы обучить своего сына. – И Дойл притронулся к шляпе. – Мисс Мак-Кари, благодарю за чудесную прогулку.

Он уходил так же, как и гулял по песку: солдатским шагом, с одержимостью человека, идущего к своей цели. «Такой человек далеко пойдет», как выразился бы мой отец.

8

Когда я поднялась в комнату, мистер Икс был все так же захвачен своим воображаемым концертом.

Задернутые шторы. Темнота.

Он сидит в одиночестве, кресло под ним поскрипывает. У него влажный лоб.

Я знала, что дело не только в скрипке. Однажды он рассказал, что с помощью этой «не-музыки», которую слышит только он, ему удается попадать в «не-место» внутри его рассудка, он именует его «Хрустальный дворец». Там он хранит все, что узнаёт и даже воспринимает интуитивно. И хотя то, что он воспринимает и предчувствует, было в равной степени недоступно моему зрению, я с легкостью допускала, что он может все это складировать в воображаемом месте. Работа с безумцами сделала меня понятливой.

Я вышла и стала ждать, когда из комнат вынесут посуду после ужина. Тогда я нанесу визит мистеру Арбунтоту.

Когда я наконец отправилась к Арбунтоту, было уже темно. Я без труда прошла по неосвещенному коридору, потому что дверь нового жилища мистера Арбунтота зеркально повторяла расположение двери моего пациента: западное крыло, пятая, она же последняя. Я тихонько постучалась:

– Мистер Арбунтот, это Энн Мак-Кари. Вы меня помните? Можно мне войти?

Никто не ответил, я отворила дверь и, не заходя внутрь, еще раз произнесла его имя. В дверном проеме мне открылись красные отблески преисподней. Камин в новой комнате Арбунтота работал исправно (теперь это стало очевидно), а от поленьев летели искры. Я заглянула внутрь: Лесли Арбунтот сидел на стуле возле своей новой кровати, а вокруг него все багровело.

Я вздрогнула. Я не ожидала, что он будет обращен ко мне лицом. Вероятно, я слишком привыкла к разговорам со спинкой кресла. У Арбунтота были крупные черты лица, изрытые кратерами старой оспы. Все это было прикрыто копной угольно-черных волос. Кожа – смуглая, точно закоптившаяся от свечей на подпольных представлениях. Арбунтоту было около сорока, он был самым молодым пансионером Кларендон-Хауса, но он так сильно горбился, что выглядел гораздо старше своих лет. На нем был халат кричаще-алого цвета, в тон его спальне. Между отворотами халата курчавился треугольник волосни (да простит меня читатель за такие слова), и я подумала, что на нем больше ничего и нет. Арбунтот манил меня рукой с длинными заостренными ногтями (таков был его стиль) и улыбался.

– Мисс Мак-Ка-а-ари… Ну как вас можно не запомнить! Сюда, сюда, сюда-а-а-а-а…

Последнее «сюда» как будто затерялось на дне глубокой пропасти. Он говорил, растягивая слова – следствие болезни, которая приобретается в театральных притонах и в конце концов разжижает мозг. Я видела таких в клинике Эшертона, однако Лесли Арбунтот пока что находился на раннем этапе разложения, который отдельные авторы именуют «венерическим». Неуклюжесть движений еще не проявилась, но болезнь давала о себе знать вязким нарушением артикуляции и жестов. Это было достойно скорее сожаления, а не осуждения.

На своей постели Арбунтот на манер пасьянса разложил картинки, собранные им в различных театрах, – они были до того непристойные, что служанки (по их признаниям) протирали их, зажмурив один глаз, чтобы не вглядываться, и открыв другой, чтобы не порвать.

Я все-таки осторожно вошла внутрь, закрыла дверь, и меня обволокла невыразимая смесь табака, нюхательных солей, дыма и масла от лампы, горящей на старом чиппендейловском комоде – на нем тоже валялись картинки. Я отвела глаза.

Это действительно было гнездо порока, но в тот момент я обратила внимание только на непростительную поспешность переселения: фиолетовые шторы повесили кое-как, толстые шнуры не закрепили, бархатное кресло задвинули в угол; абажур под потолком висел недопустимо криво; персидский ковер валялся свернутый и был похож на сигару великана.

Беднягу Арбунтота буквально вымели из комнаты по приказу мистера Икс.

Разумеется, я пришла в негодование.

Впрочем, мое негодование длилось ровно до тех пор, пока я не бросила взгляд на очередную карточку, которую Арбунтот положил поверх стопки: обнаженная женщина с умопомрачительно раздвинутыми ногами, а руки там, куда их не следует помещать ни одной женщине.

– У вас все хорошо, сэр?

– Хорошо-о-о? – Клянусь вам, он отвечал вопросом на вопрос. – Есть кое-какие проблемки…

– Сэр, от имени доктора Понсонби и Кларендон-Хауса приношу вам наши искренние извинения и заявляю, что мы глубочайшим образом сожалеем о…

– Да-а-а? А я желаю сообщить Кларендон-Хаусу, что глубочайшим образом понимаю эти действия. Я – ритуальный черный козел отпущения. И для меня нет места в белом храме богов…

И все-таки Арбунтот выглядел не рассерженным, а на удивление счастливым. Я, хотя и одурманенная липким жаром, несмотря ни на что, силилась вспомнить слова, произнесенные Понсонби:

– Сэр, мы должны учитывать, что наблюдается наплыв… когда наплыв пройдет…

– Молчи, Сатана, молчи! Я уже в преисподней, не лги мне! Ты уже получил свою добычу! – Эта неожиданная тирада меня напугала. – Ага. Вы трепещете? Тогда я доволен. Это означает, что мне удалось вас убедить. Актеру нравится доставлять страдания и страдать самому. Мне вспоминается реалистическое представление в особняке одного аристократа, имени которого я называть не стану: главную роль играла тридцатилетняя дама, вынужденная платить по долгам своего супруга. После представления женщина покончила с собой. Но это было поистине художественное действо: несколько участников вызвались декламировать, в то время как другие подвергали актрису кое-каким вещам, а я тогда получил приз за лучшее исполнение. Я, мисс Мак-Кари, как тот начинающий актер из «Сна в летнюю ночь», который жаждал играть все роли сразу. Я ведь был не только зрителем: я поднимался на сцену и спускался в ямы, хотя и не в качестве актера, вы меня понимаете…

– Я пришла только для того… – пролепетала я, задыхаясь, вжавшись в дверь.

Но Арбунтота было не остановить. Он снова принялся перебирать свои карточки.

– Вам не за что извиняться. Я привык, что меня обслуживают последним. Вы знаете, это ведь отец не позволил мне стать актером. О-о-ой, для него это была профессия не из достойных. Не то чтобы мой отец слишком блиста-а-ал… Он был зубодер… мне бы следовало сказать – дантист… Когда я признался, что мечтаю стать артистом, он посмотрел на меня и сказал… – Тут Арбунтот заговорил чужим голосом, старческим и скрипучим: – «Генри, если ты еще раз заикнешься об этой омерзительной профессии, я привяжу тебя к зубному креслу и вырву твой язык. Я предпочитаю иметь сыном немого хирурга, а не балабола, который говорит со сцены». Наверное, чтобы потрафить отцу, я делал и то и другое… Я поднимался на сцену, но ничего не говорил – за исключением того представления в особняке. Я не был ни публикой, ни актером. Я не был ничем. Только сифилитиком. – (Я привожу здесь это слово, потому что Арбунтот его произнес, а я хочу передать его речь правдиво.) – О-о-ой, не прячьтесь от этого слова, ведь вы медсестра! – Это был упрек. – Мы живем в мире, где в театрах аплодируют вещам, которые внушают отвращение снаружи. После смерти я познакомлюсь с автором всего этого, и я ему скажу: «Старый лицемер, посмотри, что за пьесу ты сотворил: в ней боль обыденна, а наслаждение иллюзорно!» – Арбунтот разглядывал свои дагерротипы. Оглаживал дрожащим пальцем контуры детских ягодиц. А потом улыбнулся. – Простите. У меня в голове – как будто камешек застрял в ботинке, вот я с вами и поделился…

Но я уже думала совсем о другом.

Кажется, Арбунтот это понял. Он замолчал.

Его слова нашли во мне отклик. Нелепо признаваться в таком перед человеком из потустороннего мира, но именно он навел меня на мысль, а меня можно называть как угодно, только не неблагодарной!

Я посмотрела в его глаза: в них плясали язычки пламени.

– Не нужно извиняться. Кажется, я вас понимаю.

В глазах появилось любопытство.

– Понимаете?

– Да, сэр, я тоже… Мне тоже знакомо чувство потерянности и вины. Когда рядом нет никого, кто бы тебя понял… Я знаю, что это такое – совершить ужасный поступок из чистого наслаждения. Наслаждения, о котором нельзя говорить, потому что никто не сумеет… Потому что сейчас я сгораю заживо от одной мысли, что, совершая это… я ощутила наслаждение.

Я склонила голову. Сквозь плач я расслышала слова Арбунтота:

– О-о-ох, мисс Мак-Кари. О таком вы не можете говорить даже с Богом. Так почему бы не поговорить с дьяволом?

– Спасибо, сэр. – Я вытерла слезы.

– У нас у обоих по камешку в ботинке.

– Вы правы, сэр.

Я улыбалась, слезы капали. Арбунтот ответил мне только улыбкой.

И кажется, в этот момент его нравственное загнивание стало для меня чуть менее очевидным. И кажется, для мистера Арбунтота стала менее очевидна моя пристойность.

– Чтобы жить в обществе, мы выметаем всю грязь на сцену, – изрек Арбунтот. – Но вот однажды… У-у-у, мисс Мак-Кари, однажды все взлетит на воздух, уверяю вас. Мужчины, женщины и дети выскочат голяком, в обнимку, как в tableaux vivants[1], и побегут по улицам, громогласно выкрикивая, что лицемерная мораль сгорела дотла. А до тех пор верно написанное: зло облачится в личину добра. И Кларендон – не исключение. Здесь тоже гнездится зло.

Последнюю фразу я не совсем поняла.

– Что вы имеете в виду?

Но Арбунтот долго и странно смотрел на меня, а потом поднялся.

– Простите, я вас напугал… Вы уже ходили на «Черную Шапочку»? Возьмите.

Он протянул мне программку театра «Виктори» со скандальным изображением актрисы Эдит Роуленд. Так называемые распространители приносили в Кларендон программки для тех пансионеров, кто мог посещать спектакли, так что ничего удивительного, что экземпляр оказался и у Арбунтота. Я поблагодарила.

– Хорошая постановка. Я ходил на прошлой неделе с Джимми Пигготом и собирался пригласить мисс Брэддок, но не думаю, что она согласится… Мэри Брэддок, прекрасная и добрая женщина…

– Да, сэр. Она беспокоится о вашем самочувствии, мистер Арбунтот.

– В самом деле? Передайте ей, чтобы не беспокоилась обо мне. Да, она такая же, как и вы, – прекрасная и добрая.

– Спасибо. – Я покраснела. – Я передам служанкам, чтобы привели тут все в порядок.

– Не имеет значения, – вздохнул он. – Будь что будет, но если вы уже познали наслаждение, вы, как и я, получили свои тридцать сребреников… Этого нам хватит на хорошую веревку…

9

Наш разговор произвел на меня странное воздействие: я сделалась тревожнее снаружи, но внутри мне стало легче. Как будто меня освободили от одной боли, нанеся более глубокое проникающее ранение. Я, безусловно, не одобряла безнравственность Арбунтота, но он помог мне понять, что и я тоже заглянула в тот же самый колодец.

В тот вечер я читала не «Алису», а программу «Черной Шапочки». Заснула я моментально. Мне приснилось, как я готовлю чай и передаю чашку моему пациенту, но когда я вытащила нож, я не вонзила его в тело, а застыла, разглядывая собственное лицо в лезвии.

Улыбающееся лицо с высунутым кончиком языка.

Лицо во время щекотки.

Я впервые рассматривала это лицо как нечто мое. Не что-то желанное или допустимое, а принадлежащее мне. Принадлежащий мне ужас. И я приветствовала его теми же словами, какими Мэри Брэддок приветствовала меня.

С возвращением домой, Энни.

Льюис Кэрролл в Стране кошмаров

1

Миссис Гиллеспи готовит потрясающие пирожки. Она печет их из всего, что только можно есть: от моркови, кабачков и баранины до изюма и ежевики. Она готовит пирожки на рассвете, и восхитительный запах приветствует тебя, когда ты сходишь вниз в униформе – если ты работаешь медсестрой в Кларендоне, – ведь кухня расположена под нашей лестницей. Но на следующее утро после встречи с Арбунтотом я проснулась поздно, и, когда второпях спустилась, меня ждал не аромат пирожков миссис Гиллеспи, а голос миссис Гиллеспи – он тоже поднимался вверх, как и запах пирожков, но был куда менее аппетитен. Так вот, пока я спускалась по узким ступенькам, я слушала ее жалобы, выражаемые без раздражения – потому что миссис Гиллеспи миролюбива, доброжелательна и радушна, – но со смиренной покорностью судьбе.

– Вот так-то, и даже ничего не поделаешь! И мне за такое не платят.

Я вскоре поняла, на что жалуется миссис Гиллеспи: пришли мужчины. Не то чтобы мужчины ее пугали, но именно эти конкретные представители оказались для нее и ее кухонного царства чем-то вроде монголо-татарского нашествия. Это были мужчины из порта, в засаленной одежде, липких башмаках и с пропитыми лицами. Они поднимались и спускались в подвал, не минуя кухни, увозюкивали все на своем пути, добавляя работы служанкам, а еще они нуждались в обильном завтраке, и это уже была забота миссис Гиллеспи, которая совершенно справедливо утверждала, что не нанималась наполнять желудки полку дикарей.

Спускаясь на кухню, я встретила двоих потных рабочих: они волокли тяжелый стеллаж со старыми архивами; тот, что шел вторым, посмотрел на меня и осклабился: в его улыбке недоставало всех зубов, кроме клыков. К тому же он был косоглаз. Бедная миссис Гиллеспи, раздававшая поручения служанкам, даже не поздоровалась со мной – куда девалось ее всегдашнее утреннее радушие? Она меня не заметила. Я подумала, как же печально вернуться в Кларендон и обнаружить, что Кларендон, скажем так, уехал, не дождавшись меня.

– Энн… Всё… Уже здесь!

Вот что я услышала, проходя через холл. Ковер был перепачкан грязными следами, так что несложно было восстановить путь рабочих до телеги возле калитки – туда сгружали всю рухлядь, которую выносили из подвала. Сьюзи Тренч спускалась по ступеням лестницы для пансионеров и отчаянно взывала ко мне.

– Кто? – спросила я.

– Кто?! – повторила она чуть не со злостью. – Она… Женщина… японца! Сама знаешь кто!

Когда ты только что проснулась и у тебя еще ночной туман в голове, в таком потоке разобраться нелегко. Сьюзи с трудом сдерживала смех.

– Женщина японца, Энни!

Я наконец поняла. Ходили слухи, что актриса из нашумевшего поиска сокровища для взрослых «Женщина, написанная японцем» могла найти убежище в любом достаточно просторном доме. На нее можно было неожиданно наткнуться в собственной гостиной, на диване в гостинице, на рейсовом пароходе: она свивалась в клубок, как большая белая кошка, ее тело было испещрено прекрасными и загадочными письменами-черточками. Но это был лишь один из мифов, возникающих вокруг нашумевших представлений. В Портсмуте часто повторяли: «Я видел женщину японца».

– Да что ты, Сьюзи. – Я даже досадливо сдвинула брови.

Всегда приятно видеть смеющуюся Сьюзи Тренч, даже если она смеется над тобой.

– Энни, ты совсем спишь! Посетитель, кто же еще! – Медсестра порывисто схватила меня за руку. – Он приехал на первом поезде, так что… Я пошла… Мне пришлось его встречать. Это джентльмен… такой джентльмен! Он уже в комнате! Мистер Икс хочет, чтобы ты зашла к его гостю.

Последнюю фразу я услышала, уже взбегая по лестнице.

2

Я остановилась перед предпоследней дверью – перед комнатой, которую раньше занимал мистер Арбунтот, я поправила юбку, разгладила передник, проверила, ровно ли сидит чепец на голове, и тихонько постучалась. «Посетитель! – эхом отдавалось в моей голове. – Посетитель!» Хорошее начало, как сказал бы Дойл.

Вежливый голос пригласил меня войти. Шторы были раздвинуты, сиял свет. В этом свете великолепно смотрелась нагота бывшей берлоги Арбунтота – над этим потрудились Гетти и другие служанки. Тишина была разлинована тиканьем часов на комоде. Багаж еще не успели разобрать. В кресле с низкой спинкой, обращенной к окну, сидел довольно высокий мужчина. Мне были видны его длинные седые волосы и черный сюртук.

В первый момент этот образ показался мне странным – точно оборотная сторона комнаты мистера Икс: свет вместо темноты, человеческая голова вместо высокой спинки.

С другой стороны, я отметила и сходство. Этот человек тоже сидел ко мне спиной, в прибранной комнате – в отличие от мистера Арбунтота с его потным лицом, обращенным ко мне посреди багрового извращенного беспорядка.

Я представилась со всей учтивостью, на какую только была способна.

Джентльмен поднялся и поклонился мне, отложив книгу, которую держал в руках:

– Да-да, в самом деле. Мне очень приятно, мисс Мак-Кари. Мистер Икс много о вас рассказывал. Он вас очень ценит. По свойству транзитивности я тоже вас теперь ценю. Я преподобный Чарльз Доджсон, профессор математики в оксфордском колледже Крайст-Чёрч, ныне на пенсии.

Кто бы мог предположить, что этот человек сыграет такую важную роль в нашей истории!

Его улыбка отражала печаль – или, может быть, жизненный опыт. Седые волосы и очочки на конце носа не нарушали ощущения мягкости, деликатности и изящества, которыми светилось его лицо. Голос был шелковистый и звонкий, как у человека, привыкшего говорить с церковной и преподавательской кафедры. Я уже упомянула его темный сюртук с высоким крахмальным воротничком и черным галстуком, но в его нерешительных движениях, во всей манере держаться было что-то, свойственное человеку не мрачному, а погруженному в себя.

Больше всего меня поразили его глаза: наивность уживалась в них с тревогой, как у детей-сирот, вынужденных преждевременно повзрослеть, чтобы выжить; такие дети подозрительно озираются вокруг, готовые при малейшей угрозе приспособиться к роли взрослого. А еще в этих глазах так много печали!

– Путешествие прошло хорошо, ваше преподобие? – спросила я.

Это был не самый удачный вопрос, однако в тот момент я еще не знала. Он покачал головой. И побледнел.

– Я, по крайней мере, добрался. Что ж, не будем заставлять ждать нашего друга… – Выходя из комнаты, он подарил мне еще один печальный взгляд. – Мне сказали, что вы спите со мной.

Я, как нетрудно догадаться, застыла на месте:

– Прошу прощения?

Пастор обернулся на пороге. Легкая улыбка разгладила его черты.

– Мистер Икс сказал, что вы каждую ночь засыпаете с моей книгой. Я автор «Алисы в Стране чудес». А еще я большой шутник. Нерегулярно.

3

Я поставила стул для его преподобия с левой стороны от кресла, чтобы наш гость мог видеть моего пациента. Между мужчинами я расположила столик, на нем поместила поднос с чаем, который принесла служанка.

Сама я осталась стоять. Я до сих пор была поражена и даже злилась на нелепый обман: ведь мистер Икс утаил от меня псевдоним своего друга. Однако поначалу эта тема даже не упоминалась. Должна сказать, что поздоровались друзья весьма странным образом: святой отец, которого с этого момента я буду называть Кэрролл (это имя, кажется, всем вам хорошо запомнилось), стоял и смотрел на фигурку в кресле. Мистер Икс, в свою очередь, устремил свои бесцветные глаза в никуда. Сначала было молчание, потом завязался диалог:

– Рад встретиться с вами, ваше преподобие.

– Рад видеть вас снова и в добром здравии, мистер Икс.

– Признаюсь, моя радость от этой встречи безгранична.

– Моя радость имеет предел, но стремится к бесконечности.

Здесь они выдержали паузу.

А потом театральный занавес как будто опустился, и мужчины заговорили совсем другим тоном.

– Ну что ж, насладимся кратким отдыхом, – предложил мистер Икс. – Мисс Мак-Кари, приношу свои извинения, но вскоре вы, надеюсь, поймете, почему я не предоставил вам полные сведения о моем друге. С тех пор как меня решили убить, никакая осторожность не будет излишней. Такой пароль не является безупречной защитой, однако теперь мы по крайней мере знаем, что его преподобие – тот человек, за которого себя выдает. И кстати, дорогой друг, если бы мне нравилось прикасаться к своим так называемым «ближним», я бы воспользовался объятиями.

– Весьма сожалею, но и у меня нет привычки никого трогать, мистер Икс, вам это известно, а посему я дам вам кое-что другое. – И Кэрролл взглянул на меня, чуть заметно склонив голову. – Мисс Мак-Кари, у меня длинный список фобий, а еще со мной случаются маленькие неприятности, которые только увеличивают этот список. Слух мой чрезмерно чувствителен, меня нервирует любой неожиданный шум, но я компенсирую этот недостаток частичной глухотой правого уха. Со мной приключаются мигрени, приступы обостряются, когда со мной говорят громким голосом, но я и это компенсирую глухотой. Если я заранее не продумываю свою речь, то начинаю заикаться, но это я компенсирую тем, что тщательно продумываю каждое слово. А это я, наверное, компенсирую на бумаге: мне нравится писать всякие глупости. В остальном я такой же, как и все.

– И это последнее он компенсирует, оставаясь моим другом, – добавил мистер Икс.

На сей раз мужчины рассмеялись. Я не все расслышала, поскольку мистер Икс смеялся в своей манере, мягко и почти неслышно, а Кэрролл – в традициях британской аристократии, издавая тихие побулькиванья и слегка покачивая плечами.

Но мне, которая только и делала, что слушала этих гениев, оправдание мистера Икс вовсе не показалось достойной причиной, чтобы держать меня в неведении.

Мне пришло в голову гораздо более земное объяснение: зачем посвящать в свои секретики медсестру, которая пыталась тебя убить? На его месте я бы тоже приняла меры предосторожности, даже если бы верила, что все случилось под воздействием «театра».

«Энн Мак-Кари, – сказала я себе, – твое тело испещрено татуировками: маленькими черточками цвета крови. И сейчас, когда ты стоишь тут в форме благопристойной медсестры, даже мистер Кэрролл способен прочесть письмена твоего преступления».

И я решила, что так будет даже лучше: пускай они напрямик объявят о своем недоверии.

В эту минуту Кэрролл снова обратился ко мне:

– Мисс Мак-Кари, то, что произошло с вами, – ужасно. Возможно, вас не сильно утешит мое признание – я тоже странствую среди теней; но меня действительно утешает, что в этом странствии вы – моя спутница.

4

Откуда у слов эта архаическая власть? Или дело только в том, что слова, точно пчелы, выбирают правильные цветы? Я посетила немало бессловесных представлений, где тело создает собственный язык, не прибегая к речи, однако, по моему скромному мнению, такие постановки несравнимы с хорошим текстом, который произносится актером, знающим свое ремесло.

Какой же у меня был дурацкий вид после емких и поэтичных слов утешения от мистера Кэрролла! Впервые с тех пор, как начался мой кошмар, эта гигантская глыба льда – мое одиночество после моего немыслимого деяния – начала… не то чтобы таять, но терять острые кромки и размягчаться.

– Спасибо, ваше преподобие, – ответила я. Его преподобие взмахнул рукой. – Пожалуйста, садитесь.

Но Кэрролл еще постоял, глядя на моего пациента.

– Мистер Икс, мне нужна ваша помощь.

– У вас был еще один?

– Точно так. Несколько дней назад.

– Итак?

Кэрролл ответил не сразу. Теперь мне было явлено чувство, которое он до сих пор держал в себе: бесконечная тоска.

– Мистер Икс, мы, безусловно, говорим о сверхъестественном! Последний тоже исполнился!

– Ох.

Такого «ох» я никогда прежде не слышала от моего пациента. Оно было как воздух в темном туннеле, как стон актрисы в самом непристойном театре. Я наклонилась к креслу, чтобы заглянуть в его лицо. Двухцветные глаза сильно расширились и пылали.

– Мы встретились с чем-то настолько фантастичным, что оно просто вынуждено оказаться реальным… Но прежде чем вы изложите мне последние события, почему бы вам не рассказать мисс Мак-Кари обо всем, что случилось ранее? Я бы мог сделать это и сам, однако ваше повествование будет гораздо лучше, потому что вы писатель, вы умеете быть кратким и одновременно увлекательным.

– Благодарю вас, мистер Икс. Я буду рад заново рассказать эту историю и выслушать мнение мисс Мак-Кари.

5

Кэрролл наконец уселся на стул, я налила ему чай и тоже села. Мистер Икс выглядел счастливым – то ли оттого, что его друг снова рядом, то ли предвкушая удовольствие от той части истории, которой он до сих пор не знал. Я слышала, как он ерзает в кресле.

– Прежде чем начать, я должен предупредить, мисс Мак-Кари, что эта история кажется невероятной мне самому. Только вам, мистер Икс, уж и не знаю как, удалось обнаружить нити, связывающие ее с реальностью – страшным, но неоспоримым образом. – На этом месте печальные глаза Кэрролла снова обратились в мою сторону. – Дело в том, мисс Мак-Кари, что вся моя история состоит всего лишь из нескольких сновидений… Поверите вы или нет, но это все, что я должен вам пересказать: мои кошмары.

Я задалась целью хорошенько запомнить все повествование, которое и правда оказалось захватывающим. Наш гость начал рассказ, вперившись в чашку чая:

– Для начала я сообщу некоторую информацию о себе: я родился в Чешире, пятьдесят лет назад, в загородном поместье. Мне с детства нравились математика и сочинение историй. Первое увлечение я вскоре сделал своим основным занятием. Я учился в Оксфордском университете, а потом стал преподавателем математики в колледже Крайст-Чёрч, в том же университете. Что до второго увлечения – мне потребовалось вдохновиться путешествием по Темзе в компании моего коллеги и трех юных дочерей декана Лидделла, для которых наш пикник явился сюрпризом.

Поначалу это было очень скучное плавание. Ничто не указывало на его важность для моей дальнейшей жизни. Прибрежные артисты давали свои представления для тех, кто, как и мы, проплывал мимо в тот солнечный вечер. Все спектакли были похожи друг на друга – с танцовщицами-сиренами, которые выныривали из воды или покачивали своими гибкими телами в высокой траве, завлекали гримированной наготой и пытались приманить наши деньги особыми позами и взглядами. Но, безусловно, это было зрелище не для детей, и сестры Лидделл начали скучать и просили меня рассказать сказку. Я выдумал историю о девочке, которая путешествовала по иному миру. Им очень понравилось, особенно маленькой Алисе, которая была… – Кэрролл ненадолго умолк. – Она была средняя из трех сестер и, по моему мнению, самая очаровательная, да простят меня другие девочки. По возвращении я записал свой устный рассказ. Он показался увлекательным тем, кто его прочел, я его доработал и опубликовал под названием «Приключения Алисы в Стране чудес», под псевдонимом Льюис Кэрролл. Он имел решительный успех. Я разбогател. Я продолжал читать лекции и с удовольствием занимался фотографией, иногда отдавал в печать свои произведения – всегда под псевдонимом… Время шло, и давние события уходили от меня все дальше…

В прошлом году я оставил преподавательскую работу. Последние рождественские праздники я провел, как и всегда, в Гилфорде вместе с моими сестрами – и вдруг без всяких видимых причин ощутил глубокую пустоту: быть может, потому, что я никогда не имел определенной цели в этой жизни, помимо служебных задач, а когда я перестал их выполнять, то лишился последнего, что у меня было. Приятель порекомендовал мне «Пикок», оксфордский пансион для джентльменов, и я решил там ненадолго поселиться. Не знаю, мисс Мак-Кари, доводилось ли вам слышать о пансионах «Пикок»…

Я кивнула в ответ. «Кому же не доводилось?» – подумала я. В сравнении с «Пикоком» Кларендон – это хижина. Алоизиус Пикок открыл несколько таких пансионов по всей Англии.

– Я переехал в январе нынешнего года, – продолжал Кэрролл, – и по прошествии двух месяцев почувствовал себя лучше. Строго говоря, я ничем не занимался. Я смотрел отдохновенные представления Джамбаттисты ди Луки: они столь изысканны, что кое-кто поселяется в «Пикоке», единственно чтобы иметь возможность их посещать; я читал, по утрам я занимался математикой в своей комнате, а по выходным беседовал с главным врачом пансиона, доктором Уэббом, о состоянии моего здоровья.

Каждый день после обеда смотритель по имени Грэм усаживал меня на стул перед окном в гостиной, а другой смотритель усаживал лицом к стене другого пансионера: тот всегда появлялся раньше меня. Затем этот пансионер уходил, а я оставался. Ничего необычного.

Однажды, по причинам, которые я не замедлю вам сообщить, Грэм подвел меня к окну значительно раньше обеда. Вот тогда-то джентльмен со стула возле стены со мной и заговорил:

– Сегодня вы пришли раньше, сэр.

– Да, сэр, – признал я.

– И не выспались.

– Как вы узнали?

– Элементарно: я слышал, как вы зеваете, занимаясь подсчетами в своей тетради.

– Вы очень наблюдательны. Я действительно провел беспокойную ночь. Мне приснился кошмар.

– Если бы я не выспался ночью, я был бы вынужден спать утром дольше обычного и не явился бы сюда раньше моего привычного расписания, – заметил он.

– Вы правы, – согласился я, – но я все же спал, хотя и плохо. К тому же я обычно занимаюсь математикой в своей комнате, а сегодня мне помешал мой новый сосед. – Я кивком указал на третьего джентльмена в гостиной: служитель поставил его стул возле другого окна. – Его зовут сэр Джонатан Кармайкл, и, как вы можете убедиться, такого человека сложно попросить не храпеть.

Несчастный сэр Джонатан выглядел древним стариком. Определенно, он страдал каким-то умственным расстройством, потому что сидел с открытым ртом, с губ его стекала ниточка слюны. И это его храп заставил меня покинуть мою спальню. Я собирался поговорить с доктором Уэббом о возможности перебраться в другую комнату… Но, кажется, в этом нет необходимости.

– Стены здесь толстые. У вас, видимо, превосходный слух, – отметил мой собеседник.

И я открыл ему, что, хотя и глуховат на правое ухо, левое у меня очень чувствительное, мне прекрасно различимы неожиданные шумы, от них я впадаю в беспокойство. А потом я посчитал, что будет правильно назвать себя и свой род занятий. Но когда наступила очередь моего собеседника, он снова меня удивил:

– Ваше преподобие, у меня нет имени. Называйте меня Икс или используйте любую другую переменную, которая вам ближе как математику.

Эти слова заставили меня приглядеться к нему повнимательнее. Тело было очень маленькое, голова очень большая, глаза разных цветов тоже выглядели необычно, но отсутствие имени казалось еще более странным. Он был как персонаж одной из моих историй.

– Забавно, что мы никогда не беседовали, – сказал я. – Мы же видимся каждый день…

– Я никогда вас не видел. Я слепой.

Должен признаться, новая информация поразила меня еще больше.

– Тогда как же вы узнали, что я занимаюсь вычислениями?

– Благодаря тому что я тоже чрезвычайно чувствителен. Ваше преподобие, отчего бы вам не поделиться со мной этим страшным сном? Он наверняка представляет интерес.

Но я ответил отказом. Быть может, человек, подобный моему собеседнику, и нашел бы его интересным, но на меня он произвел откровенно гнетущее впечатление, нервы мои были расшатаны. Вместо этого я принялся расспрашивать своего необычного собеседника: он поведал, что проживает в пансионах для душевнобольных с самого детства, что у него действительно нет имени, что ему ничего не известно о его семье и что он спокойно готов признать себя сумасшедшим.

Несомненно, очень любопытный персонаж. Больше мы в тот день не разговаривали.

На следующий день и еще через день я просыпался не рано – вскоре я объясню почему. Тревожность моя возросла настолько, что я обратился за помощью к доктору Уэббу; я даже, не вдаваясь в детали, пересказал ему свои кошмары. Доктор порекомендовал мне представления ди Луки. Участвующие в них девушки изящны, томны и холодны как сосульки, у них золотистые волосы и млечно-белая кожа, они движутся под звуки сонат Баха для скрипки и клавесина. При виде таких колыханий желание приглушается искусством и зритель погружается в состояние абсолютного покоя. Мне стало лучше. И вот на третий или четвертый день перед обедом я вернулся к моему месту у окна, уже успокоившись.

– Я уже начал по вам скучать, ваше преподобие, – сказал мистер Икс. – На сей раз кошмар был еще хуже?

Я снова недоумевал, как он мог догадаться. Быть может, услышал легкое дрожание моего карандаша, когда я вычерчивал линии и цифры в тетрадке? Как бы то ни было, я не видел необходимости скрывать то, что он и сам угадал в точности.

– Значительно тяжелее, сэр, – кратко ответил я.

– Я полагаю, вы видели второй сон на следующую ночь после первого, – добавил мой собеседник, и я воззрился на него с изумлением. – Ах, мне это известно потому, что мой смотритель рассказал, как вы своими криками переполошили нескольких пациентов… Даже вашего соседа, мистера Кармайкла, переместили на другой этаж… Но взгляните на этот случай с положительной стороны: вас больше не будет беспокоить его храп.

Об этом печальном происшествии я уже знал. Я хотел принести извинения, однако Грэм объяснил, что это не имеет смысла: сэр Джонатан, кажется, сошел с ума после смерти дочери, и говорить с ним – то же самое, что швырять монеты в колодец. А маленький джентльмен настойчиво продолжал:

– А после второго сна был еще третий?

– Благодарение Богу, нет.

– Мне бы очень хотелось знать, что вы увидели в этих снах… Ах, второй сон был, вероятно, столь ужасен, что вы не могли сюда выбраться целых два дня…

В конце концов я решил ему рассказать. Я уже открылся доктору Уэббу, и тот не придал моим кошмарам никакого значения, посчитал их следствием моего невроза, так что я ничего не терял, удовлетворяя любопытство этого человека, а еще я надеялся, что после моего рассказа он оставит меня в покое.

– В первый раз мне снилось, что я нахожусь в какой-то комнате. Вокруг было темно, но я видел смутные тени. Тени производили какие-то непонятные действия, и от этого мне было страшно. А потом из их скопища выделилась одна тень… На ней была очень высокая шляпа-цилиндр. Я услышал: «Десять! Десять!» Это был одновременно вопль радости и ужаса. Вдалеке сверкнул свет, и я понял, что эти фигуры… склоняются над каким-то телом. Я, дрожа, подошел ближе. Но ничего не смог разглядеть. Я проснулся… Вот и весь сон…

– Да, он интересный, – оценил мистер Икс. – А еще он зловещий.

– Несомненно, – согласился я.

– А второй?

– Он был… гораздо лучше… выстроен, – осторожно начал я. – Я снова видел эти создания… Тот, что в цилиндре, снова выделялся из всех… И снова был голос, но на этот раз он не кричал. Он звучал как шепот. Он говорил какие-то слова. Что-то с тем же числом: десять. «Да, Десять, но вы не должны о них упоминать… Не должны, если вам дорога жизнь!»

– Крайне интересно, – заметил мистер Икс. – Что еще там было?

Остальное, безусловно, имело отношение исключительно к моему увлечению геометрией.

– Пожалуйста, расскажите.

– Это произнес тот же голос, как будто обращаясь к кому-то другому: «Итак, оставьте вашу подпись здесь: горизонтальная линия касается окружности в центре левой стороны… Не забудьте… Это Знак, запомните! Это Знак!..» И наконец: «Добро пожаловать в „Союз Десяти“, мистер Игрек!.. Этим летом в Портсмуте мистер Игрек совершит важное дело… Так утверждает мистер М, старый профессор». Вот и все, – закончил я.

– Хорошая память, а в остальном – невероятно, – поздравил меня этот странный субъект. – Но вы сказали, что в своем первом кошмаре наблюдали «тени». А во втором – «создания». Почему?

У меня имелась на это веская причина, но я с самого начала предпочитал о ней не упоминать. Теперь я сдался:

– Дело в том… Во втором сне я разглядел их лучше… У одного была… голова как у зайца, у другого – кроличья, у третьего – кошачья… Я не мог разглядеть очертания того… кто был в цилиндре… Но от его облика волосы вставали дыбом.

– Ваше преподобие, их облик показался вам знакомым? Ваш тон свидетельствует именно об этом…

Мой собеседник обладал невероятной проницательностью. Вздохнув, я рассказал о своем писательстве и об опубликованных мною книгах. Разумеется, мистер Икс о них слышал, хотя сам и не читал. И тогда я объяснил, чем меня так напугали эти «создания».

– Они напоминали… некоторых персонажей моей книги, «Приключения Алисы в Стране чудес». Там есть заяц, есть кролик, есть кот… Тот, что в цилиндре, может быть Безумным Шляпником…

– Ах, я попрошу, чтобы мне как можно скорее прочитали эту книгу. А тот знак с линией и окружностью? Определенно, ваше преподобие, это геометрия, то есть ваша область.

– Именно об этом я и подумал, когда проснулся, – признался я. – И зарисовал все так, как было во сне. Но я не нахожу в этом рисунке очевидного математического смысла. Взгляните. – Я набросал рисунок на листке бумаги и протянул мистеру Икс. – На что это похоже?

– Вы забыли, что я слеп.

– Простите…

Действительно, этот человек был такой особенный, что ты поневоле забывал о его физическом недостатке. Я как мог описал свой рисунок: палочка, присоединенная к кругу. Если вам угодно, я сейчас воспроизведу для мисс Мак-Кари… Не беспокойтесь насчет письменных принадлежностей, мисс: тетрадь и отточенный карандаш у меня всегда с собой.

6

Демонстрируя талант геометра, Льюис Кэрролл двумя безупречными штрихами начертил рисунок, который я привожу ниже.

– Это вообще ни на что не похоже, – высказалась я. – Ну, может быть, головка с длинным тонким носом.

Кэрролл взирал на меня с вежливым удивлением, но слово взял мистер Икс:

– Не волнуйтесь, ваше преподобие: мисс Мак-Кари из тех, кто в облаках видит слонов. Пожалуйста, продолжайте.

«Только посмотрите, кто заговорил: это же наш мистер скрипач!» – возмутилась я про себя. Однако повествование мистера Кэрролла так меня захватило, что вслух я ничего не сказала.

7

Итак, я описал свой рисунок мистеру Икс. И тот неожиданно улыбнулся.

– Спасибо, ваше преподобие.

– За что?

– За то, что предложили мне эту задачу. Она поистине невероятна.

Я спрашивал себя, чему он так радуется. Неужели он почувствовал в этом рисунке нечто такое, чего не могу разглядеть я?

– Мы закончили? – спросил я чуть резче, чем мне бы хотелось.

– Это зависит от вас. Ваш кошмар на этом завершился?

Я ответил, что да, – несколько суховато. Я спрятал рисунок, а вскоре руки юного прислужника мистера Икс, светловолосого прыщавого юноши по имени Билли, ухватились за стул моего собеседника, чтобы отнести его на обед.

Мисс Мак-Кари, вы когда-нибудь пытались о чем-то забыть? Тогда вам известно, что это особый сигнал для нашей по-собачьи преданной памяти, чтобы она раз за разом приносила нам именно это воспоминание. У меня такое случилось с тем нашим оксфордским разговором. Я одновременно и радовался, и сожалел, что умолчал о последней части своего сна. Я был уверен, что в ту же ночь заплачу за свое умолчание новым кошмаром, но спал я хорошо. И в следующую ночь тоже.

На третью ночь я тоже… заснул крепко.

Я увидел новый кошмар – куда страшнее и с гораздо более разрушительными последствиями.

8

У меня перехватило дыхание, я прижала руку к груди, когда раздался стук в дверь, – это случилось так неожиданно! Вошла служанка, принесла свежий чай и пирожки от миссис Гиллеспи.

Я, сообразно моим скромным дарованиям, попыталась перенести на бумагу голос Кэрролла, повествующего о своей тайне, но вы даже представить себе не можете, каково было слушать этот рассказ в комнате, куда в этот пасмурный день почти не проникал солнечный свет.

Я страшная трусиха, из тех особ, что трепещут и дрожат на готических представлениях и даже на нечастых «визионерских» постановках, однако мало какой театр обладает той силой воздействия, которой обладал голос Кэрролла и его манера изложения. Он заставлял меня жить в этой истории, погружаться и видеть все так, как будто главным героем являлся не он, а я сама.

Я так ждала продолжения, что даже не притронулась к пирожкам. Писатель отведал лишь один, он тоже ощутимо волновался, но миссис Гиллеспи могла не переживать за оставшееся на тарелке: мистер Икс стремительно смел все угощение. Мой пациент обладал отменным аппетитом, если сопоставить его с размерами тела, которое ему следовало кормить.

Не удовлетворившись пирожками, мистер Икс побуждал своего гостя продолжить рассказ.

Кэрролл элегантно закинул ногу на ногу, и его голос вознесся к потолку, как ароматный и густой дым из трубки.

– Мне приснилось, что я нахожусь в комнате пансиона «Пикок» – не в том месте, полном теней, а в моей настоящей спальне, в постели, но все-таки в темноте. И в комнате я не один. Передо мной были все те же существа: с головой зайца, с головой кролика, с головой кота… и тот, в цилиндре. Они собрались вокруг того, что я не мог рассмотреть. Я сел на постели, чтобы лучше видеть, и тогда существо в шляпе обернулось ко мне. Лицо его было как гнездо теней…

– Преподобный Доджсон.

Я оцепенел от ужаса. Порождение моих снов впервые обратилось ко мне.

– Вы не должны были никому ничего рассказывать, – продолжал этот человек.

Я видел, как он что-то достает из своего темного костюма: это был очень тонкий нож. Я сразу же узнал нож для писем, который хранился в моем столе: он имел форму шпажки. Человек в цилиндре поигрывал ножом, зажав между пальцами.

– Вы никому не должны были рассказывать о своих кошмарах, – повторил он странным голосом, который, казалось, состоял из голосов нескольких людей. А потом он поднес острое лезвие ближе и спокойно вонзил мне в лицо. Я хотел закричать, отстраниться, но не мог – как это и бывает во сне. И хотя я не ощущал никакой боли, из надреза полилась кровь, она залила простыни и мою ночную рубашку. Существо в шляпе вытащило длинное окровавленное лезвие. – В следующий раз, когда вы меня увидите… – произнесло оно. – Будет смерть.

Я проснулся еще до зари. В неясном свете я разглядел, что простыня и рубашка испачканы кровью. Мисс Мак-Кари, я вижу, как вы напуганы. Вы, наверно, подумаете, что я совсем потерял голову в тот момент.

– Я бы потерялась, – призналась я.

– Я понимаю вас. Но поскольку моя профессия – это математика и логика, я, хотя и верю в духов и потусторонний мир и даже в пророческие сны, всегда провожу разграничительную линию между миром иным и повседневной реальностью. Вот почему я проявил хладнокровие. Я сказал себе, что нужно искать рациональное объяснение. Я вылез из постели и удостоверился, что все это – не видение: на простыне и на рубашке была настоящая, уже подсохшая кровь. Потом я ощупал лицо: пальцы мои покраснели. Причину я обнаружил в маленьком зеркальце над умывальником: ночью у меня шла носом кровь. Иногда при мигренях со мной такое случается, но только не во сне.

Самое логичное объяснение показалось мне истинным: пока я спал, из носа пошла кровь, и мозг мой создал из этого происшествия гнетущий кошмар. Так бывает нередко: с нами что-то случается, пока мы спим, и реальное событие становится частью сновидения.

Я не придал ночному инциденту значения, даже начал думать, что и мои предыдущие кошмары в равной степени являлись плодом моих недугов. В конце концов, я проживал в этом пансионе из-за проблем с нервами.

После умывания я почувствовал себя лучше, позавтракал с аппетитом, посмотрел изысканное представление Моргессона, где в декорациях из папье-маше выступала балерина, укрытая только ажурным треугольным лоскутом, а потом я вернулся к себе, чтобы заняться привычными делами. На моем рабочем столе лежали письма, доставленные из Крайст-Чёрч, почти все адресованные моему псевдониму: слуги пересылали их в «Пикок». Это были письма от незнакомцев, но я знал, что в большинстве случаев писали девочки, прочитавшие моих «Алис» и мечтающие об экземпляре с автографом. Повздыхав и поулыбавшись над ворохом конвертов, я выбрал один наугад, открыл ящик стола, тихонько мурлыкая мелодию из постановки Моргессона, достал нож в форме маленькой шпажки… и отпрянул, уронив нож на стол: он был похож на «вострый меч», которым убивают Бармаглота в моей второй «Алисе», он был нацелен на конверты своим тонким лезвием, испачканным в чем-то, что могло быть только кровью.

«Это невозможно», – сказал я сам себе. Вся моя логика, весь здравый смысл выделывали цирковые пируэты в моей голове. «Понимаете, барышня, нужно было посадить красные розы, а мы, дураки, посадили белые»[2] – вот какая фраза из «Приключений Алисы в Стране чудес» тотчас возникла в моей несчастной голове. Я, заикаясь, призвал на помощь Грэма и служанку. Они в один голос заявили, что не притрагивались к моему ножику, но с тем же единодушием определили, что лезвие испачкано засохшей кровью. Грэм хотел вызвать полицию. Служанка дрожала от страха. И тогда я принял решение рассказать о ночном кровоизлиянии из носа, но умолчать о кошмаре. Это успокоило обоих.

– Ваше преподобие, вот оно и объяснение, – обрадовался Грэм. – Вы, должно быть, ненароком залили и свой ножик. Может быть, вы ночью вставали из-за боли в носу, случайно взяли в руки нож и…

Я безуспешно пытался уцепиться за это неуклюжее объяснение. Но когда я встретился с мистером Икс и все ему пересказал, тот воспринял новость с самым мрачным видом.

– Быть может, объяснение Грэма и верно, – допустил мистер Икс.

– Не может быть… с-с-сэр, – возразил я. – Если бы я действовал наяву, я… я бы помнил. Лунатизмом я не страдаю…

– Кто-нибудь еще мог оказаться в вашей комнате?

– Когда я выхожу, я запираю дверь на ключ, и по ночам тоже.

– Но у Грэма тоже есть ключ. Может быть, он лжет.

Я опешил еще больше, чем от самой ночной загадки.

– Для чего ему лгать мне в таком деле?..

– Разве нам нужна причина для вранья?

– Я бы сказал, что да.

– Тогда по какой причине вы мне лжете? – выпалил этот странный субъект.

– Я – вам?

– О втором кошмаре. Почему вы сказали, что больше ничего не было?

– Откуда вам известно?.. – Я не переставал удивляться.

– Потому что я до сих пор не увидел причины, заставившей вас проснуться с криком и разбудить других пансионеров. Вы снова видели то тело, из первого кошмара?

Я замолчал. Не знаю почему, но на память мне пришло давнее путешествие на лодке. Представления на берегу. Сестренки Лидделл. Алиса. Моя сказка.

Резкий поворот, который придал нашему разговору мистер Икс, застал меня врасплох. Это была медленная пытка. Когда я отвел ладони от своего лица, я осознал, что плачу.

– Хорошо, – признал я. – Вы выиграли. Правда в том, что увиденное мною было… столь ужасно и неприлично, что я не решился вам рассказать… В обоих кошмарах… я отчетливо видел, что тело, которое окружали странные создания, было телом девочки. Во второй раз они делали ей больно. Очень больно.

– Кто именно? Заячья голова, кроличья голова, кошачья голова?

– Да, все они.

– Включая и того, что в цилиндре?

– Да.

– А что делала девочка?

– Она кричала. Ей больше ничего не оставалось. Она была… привязана… и раздета. И кричала. Боже мой!

Я тихо и удрученно плакал. Потом до меня донесся вопрос мистера Икс:

– Ваше преподобие, вам знакома эта девочка?

– Нет. Я даже не уверен, что разглядел ее лицо…

Молчание длилось долго. А затем мистер Икс, как будто удовлетворившись моими ответами, сменил тему:

– В третьем сне есть один любопытный мотив. Я говорю не об испачканном кровью ноже; оставим пока что в стороне этот сам по себе чрезвычайный факт… Я имею в виду, что существо в цилиндре как будто увидело вас в первый раз и вам угрожало. Словно бы… Словно бы оно почувствовало, что вы пересказали первые сны мне…

– И что вы обо всем этом думаете?

Я почти слышал шелест мыслей в этой яйцеобразной голове.

– Ваш случай весьма странен. Разумеется, полиции здесь делать нечего. Полиция не занимается угрозами и пытками девочек, имеющими место только во сне. К счастью для вас, я не полицейский. Я сумасшедший. И больше доверяю сновидениям, чем реальности.

– Сны – это только сны, мистер Икс, – сказал я.

– Это производная от трети нашей жизни, – возразил он.

– Я хочу сказать, это только фантазии…

– И мне это говорит писатель? – Странный субъект улыбнулся. – Ваше преподобие, ваши фантазии подарили счастье тысячам детей. То, что существует только внутри нас, важнее того, что существует снаружи. Я уверен: недалек тот день, когда сновидения займут подобающее им место: их будут изучать и описывать как незнакомую Атлантиду… Я тщательно обдумаю ваш случай. А сейчас, с вашего разрешения, я буду играть Паганини.

– Что?

Но он не ответил. Поднял руки и начал размахивать ими в воздухе.

При виде этого представления в голову мне пришла странная мысль: мой мир постепенно превращается в мою собственную книгу.

На следующий день, когда Грэм вел меня в гостиную, мне по дороге встретилось кресло мистера Икс, которое толкал Билли. А мистер Икс не был одет в халат и домашние туфли – на нем был серый костюм, тирольская шляпа, а в руке он держал трость с набалдашником из слоновой кости.

– Добрый день. Вы уезжаете? – удивился я.

Мистер Икс узнал мой голос и улыбнулся:

– Ах, ваше преподобие, добрый день. Да, уезжаю. Теперь меня влечет морской воздух. Я проведу лето в Портсмуте. Я попросил, чтобы меня перевезли в пансион у моря. Там я намерен отдохнуть.

– Портсмут? – Я задумался. Что у меня связано с этим местом? – Вы едете в Портсмут из-за… Из-за того, о чем я думаю?

– У безумия свои причины, здравомыслию их не понять. И лучше ему даже не разнюхивать, – ответил мистер Икс.

– Вы считаете, в Портсмуте что-то случится? – не сдавался я. – В голове звучала фраза из второго сна: «Этим летом в Портсмуте мистер Игрек совершит важное дело…»

На этом месте Билли со всей деликатностью вклинился в наш разговор:

– Мистер Икс, поезд, как правило, не дожидается опоздавших пассажиров.

Маленький человек рассмеялся:

– Билли – потрясающий собеседник: он всегда говорит то, что ты знаешь и без него, поэтому его реплики не вызывают зависти. Преподобный Доджсон, рекомендую вам выписаться из «Пикока» и вернуться к себе в Крайст-Чёрч… Если вам снова приснятся кошмары, непременно напишите мне. Обещаю, вы получите мой ответ, и если у вас достанет терпения его прочитать, это, возможно, пойдет на пользу нам обоим.

И он исчез.

9

Кэрролл завершил свой рассказ. Наступила тишина. Вместо голоса в моей голове теперь слышалось негромкое гудение. Такой шум (простите за это сравнение) я, бывает, слышу по весне, когда от простуды закладывает нос. Как же я понимала тех девочек в лодке, зачарованных его сказкой! Но как только рассказ закончился, Кэрролл перестал быть Кэрроллом.

И снова превратился в пастора и отставного преподавателя. Он сидел в той же позе, положив руки на колени, и не смотрел в мою сторону. Быть может, он и сейчас видел, как мистер Икс удаляется по коридору в поисках реального ответа на его сон.

– Мисс Мак-Кари, каково ваше мнение? – спросил голос из кресла.

– Не знаю, что и сказать… Сэр Оуэн Корридж, психиатр из Эшертона, с которым я работала, изучал сновидения… Я тоже порой видела очень странные сны… Но самое поразительное в том, что вы, мистер Икс, из-за этих снов попросили о переезде в Портсмут. И потом эти сны сбывались… Но почему вы с самого начала решили, что так все и будет?

– Не с самого начала, мисс Мак-Кари. Сновидения были причудливые и зловещие, но его преподобие – писатель: замок в его голове заколдован более, чем замки простых смертных. Я не придал бы его снам особого значения, если бы не Знак… Но давайте оставим эту тему. Ведь этот третий сон… Здесь я видел только две возможности: либо это был еще один сон, и тогда нож испачкался в крови по какой-то, возможно, случайной причине, либо это был не еще один сон, а нечто иное… Скажем так, пророчество. Так или иначе, этот третий сон коренным образом отличается от предыдущих: он сбылся. Окровавленный нож, простыни, ночная рубашка… И тогда я подумал: возможно, истинно и предсказание о предстоящих событиях в Портсмуте? Я решил перебраться в этот милый город и подождать. Остальное вам уже известно.

«Он чего-то дожидается» – именно так три месяца назад и говорила миссис Мюррей.

С этой точки зрения все выглядело логично. Странная логика, соглашусь с вами. Таинственная. Логика безумца. Но, в конце концов, все-таки логика.

Служанка вернулась с нарезанной ветчиной, белым хлебом и щедрыми порциями мясного пудинга, приготовленного миссис Гиллеспи, и с новым чайником чая. В течение всех этих пертурбаций Кэрролл молчал, устремив взгляд в никуда. Я наклонилась и подлила чаю в его чашку, а потом и в чашку моего пациента. С едой покончили быстро, в молчании, но прозвучавшие потом слова стоили этой краткой паузы:

– Ну а теперь, ваше преподобие, вы собрались с силами? Не будете ли вы столь любезны, чтобы пересказать свой новый кошмар, о котором неизвестно даже мне?

Наш гость, сидевший склонив голову, поднял на нас свои зимние глаза – как будто мертвецы поднимались из могил.

– Он был определенно самый страшный из всех, – тихо сказал Кэрролл.

– Тем лучше, – с энтузиазмом отозвался мой пациент. – Ужас оставляет самые очевидные следы.

– Начну с того, что я поступил так, как посоветовал мне мистер Икс. Я выписался из «Пикока» вскоре после его отъезда в Портсмут и вернулся в мои апартаменты в Крайст-Чёрч. Лето выдалось скучное, если не считать писем мистера Икс, пунктуально снабжавших меня информацией о деле, которое пресса окрестила «Убийца Нищих». Мистер Икс считал, что это дело связано с первыми двумя снами, и так оно и оказалось… непостижимым образом! Будь я человеком с менее свободным рассудком, я бы сошел с ума… Но, как я и сказал, я верю в загадочные явления, пророческие сны приходили ко мне и раньше, посему я успокоился на том, что это еще одна из загадок нашего мозга.

А потом, после того, как мистера Икс попытались убить, он написал мне из портсмутской больницы. Он писал, что если поедет в Оксфорд, как планировал ранее, то подвергнет нас обоих большому риску, и для меня будет гораздо безопаснее самому приехать в Портсмут. Я согласился, потому что со мной как раз ничего необычного не происходило: обыденные текущие дела, переписка, грипп у одного из слуг, настойчивые просьбы совета Крайст-Чёрч, предлагавшего мне стать куратором зала ветеранов. Бюрократия и рутина. Я подумал, что жизнь на побережье пойдет мне на пользу, и пообещал вам, что приеду. Мы условились о дате, а еще мистер Икс посоветовал выбрать фразы для пароля, потому что Десять, по его словам, мастерски умеют подменять людей.

В воскресенье я лег рано, мной овладела усталость от всех дел, навалившихся на меня перед отъездом. Мне даже показалось, что у меня вслед за слугой начинается грипп. И тогда я открыл глаза.

Я был в своей спальне, сидел на постели, за окном еще не рассвело. Передо мной, в сумрачном углу, находилось нечто вроде… силуэта. Фигура приблизилась. Я увидел огромную шляпу… Как и в предыдущих кошмарах, я не мог пошевелиться, не мог даже крикнуть… Фигура подплывала ко мне – бестелесная, черная, переменчивая, точно грозовое облако.

– Ваше преподобие, – заговорило существо. – Мы знаем, что вы собрались в Портсмут, и будем ждать вас там… но я предупреждал – в следующий раз, когда вы меня увидите, будет смерть… Смерть произойдет в экипаже, который повезет вас со станции… Не тревожьтесь, это будет не слишком неприятно. Пока что нет. – Последнюю фразу существо произнесло с особенным выражением, я определенно расслышал угрозу. И потом я услышал: – Тик-так, тик-так. Ах, боже мой, боже мой! Я опаздываю…

Я проснулся еще затемно, я был один. Мистер Икс просил меня рассказывать о каждом моем кошмарном сне, но с этим я решил подождать. До нашей встречи оставалось лишь несколько дней. Я даже успокаивал себя мыслью, что, против всех ожиданий, это может быть просто сон, следствие моего беспокойства перед поездкой и рассказов мистера Икс о событиях в Портсмуте… Я ведь не видел никаких кошмаров с самого «Пикока»! Как бы то ни было, сегодня я вспоминал этот сон в течение всей поездки (что вполне естественно), и когда я приехал на вокзал в Портсмуте, когда нанял извозчика, чтобы ехать сюда, я продолжал волноваться и ждать, что вот-вот что-то произойдет… Поверьте мне, моим неврозам хватает куда менее слабых стимулов. Я оглядывался по сторонам, пока кэб медленно продвигался по улицам, запруженным людьми: очереди в театры здесь весьма длинные…

Когда мы поравнялись с театром «Лайтхаус», я заметил, что в городе снова ставят «Разбитую посуду» – провокационную пьесу, имевшую шумный успех: на афише была изображена амфора, из горлышка высовывалась голая детская ручонка. «Разбей свой сосуд!» – призывали большие буквы. Я не видел эту постановку, мне не по душе скандальности, но меня взволновала сама эта афиша с тревожной надписью, так что я не заметил, когда мой извозчик, не желая продираться сквозь публику, приобретающую билеты заранее, свернул в переулок и подстегнул лошадей. А потом я услышал ржание, а потом затряслась вся карета…

Вам доводилось испытывать двойной страх? Такое бывает при общении с детьми: они рассказывают, например, о разговоре с незнакомцем, и мы чувствуем страх ребенка, а на него накладывается гораздо больший и зловещий страх: это страх последствий, которые ребенок себе даже не представляет.

Вот как я чувствовал себя сегодня утром. Тряска кареты внушила мне страх за мое физическое благополучие, но само сознание, что это происходит со мной, внушило мне другой, более темный страх сродни той сумрачной тени, пророчившей мне беду… Боже мой, мистер Икс, это было неописуемо… Карета остановилась, я услышал, как извозчик спускается с козел. Я услышал его слова: «Ах ты ж господи». Я тоже вышел. Под правым передним колесом что-то застряло. Маленькая пасть была открыта, конечности распластались в луже крови. Я вспомнил предсказание человека в цилиндре и задрожал от ужаса…

Потому что этот зверек, разрезанный надвое, был кролик.

10

От этого описания я сделалась белее бумаги; мне казалось, я понимаю, что имеет в виду Кэрролл. Я несколько раз перечитывала эту сцену в его книге.

– Белый Кролик смотрит на часы и говорит, что опаздывает, – вспомнила я.

Кэрролл кивнул медленно, но отчетливо, как будто его голова вот-вот отделится от тела, отрубленная ужасной Червонной Королевой.

Комната наполнялась темнотой, а мой разум – загадками.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда Кэрролл начал говорить. В комнате моего пациента не было часов, ему досаждал любой повторяющийся звук.

– Как выглядел извозчик? – вот о чем спросил мой пациент.

– Шапка, длинная борода… больше ничего не помню. К чему это вам?

– Последний кошмар – прямая угроза от Безумного Шляпника…

– Умоляю, не называйте его так, – заволновался Кэрролл. – Это не мой персонаж. Этого не может быть. Этого не должно быть. К тому же, как я уже говорил, я не могу ничего сочинять с тех пор, как начались эти кошмары…

– Ваше преподобие, в первый раз вы сами отметили это сходство, – напомнил мистер Икс.

– Все потому, что там были и другие персонажи – кролик, кот, заяц… Но мой Безумный Шляпник не имеет ничего общего с этим… с этим ужасным созданием.

И тут я догадалась:

– Секундочку. Этот таинственный «Союз Десяти»… У нас есть доказательства, что они способны управлять рассудком через театр. А что, если они проделали то же самое и с его преподобием?

– Очень даже возможно, – подтвердил мистер Икс. – Но для чего, мисс Мак-Кари? Чего они добиваются своим предупреждением? Они что, подстроили и «аварию» с каретой? Или же нам придется допустить существование пророческих сновидений?

– За те месяцы, что я работаю вашей медсестрой, я уже много чего допустила. К тому же прошу прощения, ваше преподобие, но мне показалось, вы сами говорили, что вам снились пророческие сны…

– Это правда. Их я тоже пересказал мистеру Икс. Не знаю почему, но некоторые из моих снов сбывались… Почти всегда это были кошмары. Однажды, когда я был ребенком, в Чешире мне приснилось, что мы умрем в бедности… Когда на следующий день я рассказал своей матери, что хочу зарабатывать деньги для семьи, матушка была ошарашена: оказывается, родители давно уже испытывали материальные трудности, но не хотели мне говорить. А уже будучи студентом Крайст-Чёрч, я увидел во сне, как странная девушка по имени Хелен собственными руками убивает моего соседа по комнате… Спустя несколько недель мой товарищ покончил с собой, бросившись в Айзис[3]: прошел слух, что его отец, представитель аристократического семейства, узнал, что мой товарищ встречается с женщиной сомнительной репутации из района Уайтчепел[4], и запретил сыну эту связь. Называлось также и имя девушки, в которую мой несчастный товарищ был влюблен, но предпочитал не упоминать: ее звали Хелен.

– Боже мой, – воскликнула я. – Быть может, это и есть объяснение: его преподобию снится такое, что потом сбывается, а вы, мистер Икс, вольны это допускать или не допускать.

Мой пациент с удовольствием обернулся в мою сторону:

– Ах, мисс Мак-Кари, не стоит перевирать мои слова: ну конечно, я это допускаю. Пророческие сны существуют, привидения существуют, театры, способные управлять рассудком, существуют и, если вам угодно, существуют и жители на других планетах. Однако все это чересчур просто… А меня занимают сложные вещи.

– Не уверен, что теперь я вас понимаю, – высказался Кэрролл. Я тоже была сбита с толку.

– Судите сами: тот факт, что покойник возвращается в виде духа, представляется мне возможным, если учесть, что никому не известно, что это вообще такое – смерть и что происходит после нее. То же можно сказать и о сновидениях, и о человеческом рассудке, и о небесных телах, так что – почему бы и не существовать призракам, вещим снам и инопланетным жителям? Те события, которые обывателям кажутся странными, являются скорее вульгарными. Странным и чудесным является как раз то, что люди считают обыденностью: смерть, сны, небеса… Но превыше всего… человеческий разум. Вот что поистине сложно и потрясающе! А поэтому давайте договоримся, что вещие сны существуют, но объяснения будем искать с помощью логики иного рода…

– Мистер Икс, логика бывает только одного рода, – заметил уязвленный математик.

– Простите, ваше преподобие, но реальность наделена многими видами логики, как люди – богами… – И он хлопнул руками по своему креслу. – Право, жаль, что доктор Дойл сейчас не с нами!.. – Эта фраза могла бы попасть в приключения его героя… Я уже рассказал его преподобию о его коллеге-писателе и враче, – пояснил мистер Икс специально для меня, – и ему не терпится познакомиться с Дойлом.

– Это верно, – согласился Кэрролл. – И все же не следует сравнивать логику с религией.

– Ну конечно же нет. Именно это я и утверждаю: логика – это не религия, а одна из религий. А для решения вашей проблемы требуется помощь нескольких различных религий. Однако довольно уже бичевать ваш разум, сейчас он не заговорит даже под пыткой. Лучше предоставьте ему отдых до завтра. Час уже поздний. Давайте ложиться. Вскоре нам нанесет визит религия науки. Быть может, она разрешит нашу головоломку.

– О чем это вы? – спросила я.

– Тайна зародилась в голове его преподобия, и, возможно, там же находится и разгадка…

Кэрролл кивал мне со своего места.

– Я рассказал о моем случае сэру Оуэну Корриджу. Сэр Оуэн – психиатр, который уже много лет следит за моими частыми неврозами. Я сделал это по совету мистера Икс.

– Насколько я понимаю, доктор Корридж – специалист по вскрытию сейфов человеческого рассудка и пролитию света на их содержимое, – изрек мистер Икс. – Я дал свой совет две недели назад, и сэр Оуэн с легкостью согласился приехать и помочь.

– Сэр Оуэн… здесь? – Я снова изумилась.

– Мистер Икс упомянул, что вы работали под его руководством в сгоревшей клинике Эшертона, – сказал Кэрролл.

Корридж… Мы не виделись целых десять лет. Он, безусловно, один из лучших психиатров в Англии. Его называют «королем ментального театра». Я начинала понимать, отчего Понсонби выглядит таким довольным, отчего он без колебаний сложил весь пансион – начиная с мистера Арбунтота – к ногам моего пациента: Понсонби обожествлял Корриджа и его клинический театр. Но это значит…

Я вспомнила о походе Понсонби в подвал и о грузчиках на кухне.

– Вы устроите в Кларендоне ментальный театр?

Медицинский эксперимент над Кэрроллом, несомненно, имел смысл, хотя я всегда считала эти опыты делом крайне неприятным.

– Отчаянная ситуация требует отчаянных мер, мисс Мак-Кари, – отозвался мистер Икс.

Кэрролл не выглядел радостным, но когда он заговорил, сразу сделался похож на математика, вещающего с кафедры:

– Я, разумеется, согласился. Поймите, мисс Мак-Кари, что бы ни означали мои кошмары, у них имеется общий знаменатель: все они вертятся вокруг персонажей моей книги, хотя те и сильно искажены… А посему… я решился: пусть сделают все возможное, чтобы помочь мне разобраться: почему эта книга беспокоит меня настолько, что даже снится по ночам… – Кэрролл замер в нерешительности, прямой и чопорный, – так ведет себя джентльмен, попав в пикантную ситуацию. – И все-таки, мистер Икс, мои опасения по-прежнему остаются со мной. Говорят, что самое невинное из ментальных представлений более непристойно, чем эта пьеса-провокация, «Разбитая посуда»!

– Ну что ж, – после недолгой паузы произнес мой пациент в кресле. – Зато оно бесплатное.

Рабочие приносят новые кувшины. Сцена заполняется невероятными объектами: куклами, живыми собаками и кошками… даже птица отправляется в полет, а какая-то девушка по-змеиному струится среди черепков. И это ужасное действо призывает почтенного зрителя попробовать собственные силы… На подмостки поднимаются даже дамы, они тяжело дышат, их влечет молоток… Что скрывает ваш кувшин, достойнейший зритель? Предмет или существо? Отважитесь ли вы проверить его содержимое, принимая на себя риск его повредить? Порой нам кажется, что мы совершили нечто ужасное – пишущий эти строки, например, выпустил на свободу окровавленный манекен, – но это лишь иллюзия… А иногда малая величина сосуда не предупреждает нас о трепетном содержимом, и вот девочка совсем юных лет еще ниже склоняет свою бритую головку, пряча ее между коленями, и кричит: «Еще один разбитый кувшин!», а освободивший ее джентльмен не верит произошедшему, все еще вздымая руку с молотком…

Дж. Катберт

В кроличьей норе (I)

Фундаментом для дома ужасов служит спокойствие.

Джером К. Эдвардс. «Энциклопедия драматического театра» (1865)

Летний вечер красив. Река течет размеренно, и лодка скользит неторопливо. Тени прибрежных кустов чертят на воде знаки причудливой каллиграфии.

Сестренки Лидделл сидят на самом носу; он взглянул на часы (тик-так) и снова взялся за весла. Волны по воде.

И больше никого нет. Все вокруг такое спокойное, умиротворяющее.

Тик-так.

Кое-что ему непонятно: где же другие? Почему он один в этой лодке с тремя дочками декана?

Пелена из теней и света на зеленоватой воде. Девочки отвечают на его взгляд улыбками. Розовые банты на их платьях и шляпках развеваются на ветру.

Он понимает, что видит сон, потому что это плавание на лодке происходило совсем не так. Вообще-то, теперь он видит только Алису. Никого больше нет – ни в лодке, ни на берегу. Возможно, и во всем мире тоже. Насколько ему известно, Алиса Лидделл сейчас не маленькая девочка: ей больше двадцати лет, и она замужем.

Все это давно прошло, сцена, которую он сейчас проживает, – всего лишь сладкий обман.

Но как же приятно любоваться ею в этот вечер цвета сепии!

Алиса прерывает его размышления:

– Ваше преподобие, полезли в кроличью нору?

– Полезли, – отвечает он не раздумывая. А затем начинает сомневаться: – Но там темно… Ты не боишься?

– Я не боюсь. А вы?

– Ну конечно же нет.

Он сам знает, что лжет. Потому что на самом деле кроличья нора внушает ему ужас.

Но ответ уже дан, пути назад нет, думает он. Он уже согласился.

Тик-так. ТИК-ТАК.

Что это за звук? Так тикают часы на комоде в спальне, понимает он.

ТИК-ТАК.

Ах, боже мой, боже мой! Я опаздываю.

Он вспоминает, что по прибытии в Кларендон попросил директора выделить ему часы. Ему нужно иметь рядом с собой часы, а еще тетради и книги. Жизнь его упорядочена.

Он гребет, не отводя взгляда от девочки. Улыбка Алисы не знает усталости, как будто ее нарисовали на лице. И в самом деле, стоит приглядеться внимательнее, и вся она кажется ему преувеличением. Складки на лице такие четкие, что это должно быть болезненно для девочки. И даже мучительно. Он смотрит на неподвижную улыбку. И, кажется, различает между губ маленькие зубки.

Внезапно он сознает, что они заблудились, что повсюду туман.

И понимает, что они погружаются.

В кроличью нору.

ТИК-ТАК.

Туман густеет настолько, что не видно даже лица Алисы. Ему различимы только жемчужины неподвижной улыбки, ряды заостренных по краям косточек.

– Ваше преподобие, – говорит она из этой улыбки.

Но голос изменился: он звучит низко, как у взрослого человека.

– Кто вы? – Он отложил весла.

И он уже знает ответ.

– Ваше преподобие, мы в кроличьей норе. КЛАРЕНДОН-ХАУС и есть КРОЛИЧЬЯ НОРА. Из нее никому НЕ ВЫБРАТЬСЯ…

Улыбка видоизменяется: она чернеет и наплывает на губы… Теперь это искривленный край черного цилиндра. Туман рассеивается, остается одна темнота. Чистый безупречный сумрак. И силуэт человека в цилиндре.

Гигантский, заполняющий собой все пространство.

– Я РАССКАЖУ вам, что будет дальше, – говорит Шляпник. – Это будет забавно, потому что вы сами знаете все, как будто вы это написали… Но на сей раз вы не будете АВТОРОМ… Автором с этого момента буду Я…

ТИК-ТАК. ТИК-ТАК.

Психиатры

1

Когда Кэрролл удалился в свою комнату, а я уложила моего пациента и поднялась к себе в спальню, я снова открыла книгу про Алису.

Я читала, но совершенно не могла сосредоточиться, поминутно возвращаясь к волнующей новости: сюда приедет мой бывший начальник, врач из Эшертона! Как будто жизнь моя имеет определенное направление, как будто подо мной проходит глубинное течение, и оно влечет меня к месту слияния всего.

Сэр Оуэн. Мне никогда не нравилось с ним работать. Это был человек холодный и высокомерный, он обращался с пациентами как с объектами для исследования. Но, безусловно, он обладал мудростью, так что если кто-нибудь и способен расчленить таинственные путаные сны Кэрролла, так это он.

Сама я, конечно же, не могла. И сомневалась, что даже мистеру Икс удастся определить происхождение этих кошмаров. Вещие они или нет – но что еще они означают?

Я попробовала читать книгу Кэрролла глазами человека, которому известны его сны.

Но яснее дело не стало.

Эта проклятая сказка оставалась для меня такой же непроницаемой, как и в первый раз и во все другие разы, когда я ее открывала.

Да, там была девочка, и Кролик, и даже Шляпник с совершенно необязательным уточнением «безумный» – гораздо логичнее было бы отметить, если бы хоть кто-то в этой истории пребывал в «здравомыслии», – но, как и говорил нам Кэрролл, все это были безобидные существа. Немного беспокоила Червонная Королева с ее манией отрубать головы, да и Чеширский Кот (возможно, символизирующий автора, который родом из Чешира) выглядел загадочно, когда, исчезая, оставлял после себя свою улыбку.

Но это были всего лишь детские сказки с замечательными иллюстрациями.

Главная героиня там девочка, и она страдала, но, упаси господи, не голая и привязанная, как в этом жестоком кошмаре Кэрролла, да никто ее по-настоящему и не мучил.

«Приключения Алисы в Стране чудес» – знаменитая книга. Я слышала, что в каждом колледже Оксфордского университета создано братство в честь определенного персонажа – Белого Кролика, Синей Гусеницы… Братства устраивают свои тематические представления, некоторые из них – для взрослых. И все-таки кто такой на самом деле Кэрролл? Откуда у этого человека, Доджсона, священника и математика, изъясняющегося столь ясно и логично, способность порождать двойника – рассказчика и балагура?

И ментальный театр представляется мне адекватным методом.

Я уже заявляла, что этот эксперимент мне не по нраву, однако в случае Кэрролла я считала его оправданным.

Ментальные театры могут производить странное впечатление, но они принимаются научным сообществом. Для ментального театра нужны актеры, декорации и даже текст, написанный квалифицированным психологом, так называемым ментальным драматургом; текст составляют на основе клинического собеседования с пациентом. Корридж привлекал к работе лучших драматургов Англии, и я не сомневалась, что он приедет в сопровождении кого-нибудь из светил, возможно с Питером Харвиллом, за работой которого я наблюдала в Эшертоне. Затем набирались актеры и выстраивались декорации – как в обычном театре, вот только пациента еще и подвергали гипнозу.

Но если цель театра – развлечение, то ментальный театр ставит диагноз и исцеляет.

И опыты приносили результат. Я почти никогда не оставалась посмотреть, но в ту ночь я вспоминала спектакль, который видела сама. Пациентом был вдовец средних лет, дважды пытавшийся лишить себя жизни (во второй раз он получил страшные ожоги) из-за смерти младшей дочери при пожаре, виновником которого он несправедливо почитал себя. Корридж и Харвилл соорудили декорации, обозначавшие горящий дом, и поручили роль дочери одиннадцатилетней актрисе. Девочка играла с надувным мячом красного цвета, потом целовала отца, прощалась с ним, полностью обнажалась и укладывалась в маленький гроб посреди сцены, а пациента просила спеть ей колыбельную. Я до сих пор вижу этого мужчину под гипнозом, вижу, как он, шатаясь, подходит к гробику, нежно его оглаживает, встает на колени и начинает петь.

Мне никогда не забыть ни этого надтреснутого голоса, ни мелодии этого тихого «баю-бай». Я поняла, что отец наконец прощается со своей дочкой. Навсегда.

Спи спокойно, с ангелами спи. День счастливый будет впереди…

Ему стало лучше.

Он принял свою невосполнимую утрату. Он научился ценить других своих детей – тех, что оставались с ним.

Да, медицина может быть неприятной – ампутации, которые так нравятся доктору Поттеру, голая девочка в гробу, – и все-таки она делает наше страдание более переносимым.

Несмотря ни на что и даже при всей эффективности метода, мне не нравится, когда людей без одежды выставляют напоказ (если только не на сцене), а особенно это касается маленьких девочек, какой бы действенной ни была эта терапия. Я помогаю, если таков мой долг, как помогала бы при хирургических операциях, но я не из тех, кто смешивает зрелище с такой серьезной и уважаемой профессией, как моя.

Моряк, которого я когда-то любила, Роберт Милгрю, любил повторять: «Дурой родилась, так дурой и помрешь».

Он уже умер. Я так и живу дурой.

Размышляя о подобных вещах, я, видимо, заснула, потому что проснулась от удара по моему достославному носу. Я вздрогнула, увидев перед собой шляпу-цилиндр.

Шляпник и его нож для бумаг!

Но это была всего-навсего книга, «Приключения Алисы в Стране чудес», которую я уронила из рук себе на лицо, когда засыпала. Книга была распахнута на рисунке со Шляпником.

2

– Добрый и, кажется, тревожный день, мисс Мак-Кари, – приветствовал меня из постели мой пациент на следующее утро, когда я принесла умывальные принадлежности. – С радостью замечаю, что, хотя сон пришел к вам и не сразу, в конце концов вам удалось отдохнуть и вы чувствуете себя хорошо.

– Вы все правильно угадали. Объяснение простое, сложное или за пределами человеческого понимания? – поинтересовалась я, раздевая моего пациента.

– Из разряда простейших: вы расстегиваете пуговицы на моей рубашке слегка неловко, что в вашем случае всегда указывает на нетерпение или недостаток сна, но первую возможность я отверг, ибо ваш голос, когда вы поздоровались от двери, был весел, как у щегла, а это свидетельствует, что, каким бы кратким ни был ваш сон, у вас все-таки получилось отдохнуть. И вот еще: тучи, закрывавшие ваш горизонт, понемногу рассеиваются…

– Позвольте и мне кое-что угадать о вас, – вмешалась я, снимая с моего пациента ночную рубашку. – Вы всю ночь проспали как бревно.

Раздался тихий самодовольный смех.

– Дорогая мисс Мак-Кари, вы когда-нибудь пробовали складывать птичек из бумаги? Меня обучил этому искусству смотритель из пансиона в Сассексе. Это простейшее дело, если ты знаешь точную последовательность, но если ее не знать, сложить птичку весьма затруднительно. А вам ничего не известно про углы, складки и технику создания моих маленьких птичек, так что даже не пытайтесь мне подражать. На самом деле я провел ужасную ночь, размышляя о невероятной загадке его преподобия, к которой теперь добавился сбывшийся кошмар с кроликом. Кстати говоря, не сочтите за труд, перестаньте наконец горевать, разглядывая мой шрам, и сходите, пожалуйста, проверить, как чувствует себя наш гость. Это человек устоявшихся привычек, так что, если он до сих пор не проснулся и не занят утренним туалетом, мы сможем заключить, что ночь его прошла даже хуже, чем моя.

Эти слова действительно заставили меня оторвать взгляд от шрама.

– Вы хотите сказать… ему приснился новый кошмар?

– Весьма вероятно. Я даже слышал, как ночью он стонал и всхлипывал.

Страшно было подумать, что такие сны приходят к Кэрроллу в «нашем Кларендоне». Но я удержалась от порыва немедленно броситься в комнату Кэрролла.

– Первым делом – первое дело, как говорил мой отец. – И я приступила к мытью.

– Я уверен, что ваш отец говорил и куда более интересные вещи, не используйте его как предлог, – проворчал мистер Икс: его задело, что я не бросилась за брошенной им костью немедленно. – Признайте, вам трудно меня покинуть, когда я раздет.

Я с удовольствием провела мыльной губкой по его губам – это был гораздо более весомый аргумент, чтобы заставить моего пациента умолкнуть. Одев мистера Икс, я пересадила его в кресло. Грузчики на первом этаже продолжали шуметь, мистер Икс поморщился:

– Сладкая музыка Кларендона. Это то, о чем я думаю?

– Не знаю, о чем вы думаете, но это рабочие, нанятые доктором Понсонби для расчистки подвала – как мне кажется, чтобы устроить там ментальный театр.

– Прекрасно, прекрасно. Уже известно, когда прибудет сэр Оуэн?

Сьюзи, дрожа от возбуждения, поведала мне утром, что Понсонби вскорости всех нас известит, – так я и передала моему пациенту, а тот в ответ потер маленькие ручки и еще раз попросил меня удостовериться, что Кэрролл спит. В тот день жизнь Кларендона двигалась в лихорадочном темпе. Я оставила ведро с водой возле комода, вышла, несколько раз постучалась в дверь Кэрролла и не получила ответа.

Я решила открыть дверь.

В комнате царил полумрак, шторы до сих пор не были раздвинуты. Слышалось тиканье маленьких, но пронзительных часов. На постели что-то громоздилось. Мне стало тревожно.

Я сделала несколько шагов вперед, ориентируясь по свету, который проникал через дверь, и наконец разглядела ночной колпак писателя. Кэрролл спал, положив щеку на подушку, дыхание было ровное. Даже в потемках я могла различить белые часы на комоде. Корпус часов был причудливо искривлен.

Я вернулась доложить об увиденном мистеру Икс; тот тихонько побарабанил по своему креслу.

– Я очень рад, – изрек он. – Уверен, ему приснился очередной кошмар… И почему этот человек не женился? Жизнь рядом с ним просто не может быть скучной…

Я, разумеется, никак не поддержала этот безжалостный сарказм.

– Ну пожалуйста, мисс Мак-Кари, почему бы вам его не разбудить? Было бы так чудесно разделить с ним завтрак.

Даже учитывая, что я имела дело с моим пациентом, такой безбрежный эгоизм показался мне странным.

– Если вы желаете развлечься, сэр, лучше попросите Джимми почитать вам «Джорнал».

– Я не желаю развлекаться, я желаю работать над загадкой его преподобия.

– Он спит.

– Поэтому я и прошу его разбудить. Сомневаюсь, что я стал бы просить о том же самом, если бы он сейчас выделывал цирковые пируэты.

– Я не собираюсь его будить только для того, чтобы удовлетворить вашу ненасытную любовь к загадкам, мистер Икс.

– Ну а вашу, мисс Мак-Кари? Уверен, что вам сейчас хочется того же самого… Мистер Шляпник… Окровавленный нож для бумаг… Раздавленный кролик под колесом… Вы уже спрашивали себя, откуда в Портсмуте снующие по улицам кролики? А что сейчас приснилось нашему дорогому другу? Мой разум беспрестанно возвращается к этой потрясающей тайне, а вы хотите отложить продолжение, чтобы позволить нашему пастору всхрапнуть еще три-четыре лишних раза!

Надо было видеть то выражение блаженства на лице мистера Икс, с которым он произнес эти слова; мой пациент нетерпеливо ерзал на своем кресле.

– Ну разумеется, он расскажет вам все, что полагается рассказать, – когда проснется, – терпеливо увещевала я.

– Дело в том, что для нас он уже проснулся, мисс Мак-Кари, неужели вы не понимаете? Все, что интересует нас из времени его сна, уже произошло. Если он спокойно похрапывает в своей постели, значит сочный плод его кошмаров успел покрыться кожурой рутинного отдыха. Отказываться его разбудить – это то же самое, что отказываться открывать двери театра, когда представление уже закончилось!

Верите вы или нет, но так все и было.

Для него в спящем Кэрролле имели значение исключительно его сны.

Но только не для меня. Я собрала вещи, подошла к двери и заговорила уже с порога:

– Его преподобие вчера проделал длинный и мучительный путь, а потом целый день рассказывал нам о своих страхах. По-человечески мы должны дать ему отдохнуть.

Я уже собиралась уходить, когда снова услышала печальный голосок из кресла:

– А у вас, мисс Мак-Кари, не появилось желания со мной поговорить? Признайте, вы ведь чувствуете себя лучше…

Я поняла его с полуслова. И он был прав. Одобрение моих товарок и всего персонала Кларендон-Хауса, утешение, которое принесли мне слова Дойла, его преподобия и – к чему скрывать? – в определенной степени и слова Арбунтота, – все это меня немало успокоило. Разница состояла в том, что никого из этих людей я не колола ножом, ощущая при этом наивысшее наслаждение в моей жизни.

Моей жертвой был он.

Мужчина, о котором я поклялась заботиться.

От него я не ожидала – и не могла ожидать – обыкновенного утешения. Меня не спасли бы даже его прощение и понимание.

Все, что он мог мне дать, – это время.

– Я скоро вернусь, сэр, – сказала я.

3

Грядущее появление великого психиатра как будто ускорило ритм кларендонской жизни. Все мы, медсестры и служанки, сновали по лестницам и коридорам с метлами, цветочными горшками и умывальными тазиками в руках. Доносившийся снизу грохот с каждой минутой становился все яростней. Когда я выходила из комнаты моего пациента, я увидела, что дверь мистера Конрада Х., проблема которого состояла в обостренной подозрительности, открыта ровно настолько, чтобы предъявить мне полоску его лица и вопросить, что случилось. Мне было жаль сэра Конрада. В тех редких случаях, когда он в сопровождении одной из нас выбирался в театр, он вмешивался в непристойные сцены, полагая, что актрисы их разыгрывают, дабы над ним поиздеваться.

Я попыталась успокоить мнительного пациента, объяснила, что производится «перестановка», и даже убедила его закрыть дверь – а это нешуточное достижение. Я уже направлялась к лестнице, когда в противоположном конце коридора заметила еще одного пациента, выходившего из ванной для пансионеров. Это был Арбунтот. На нем был все тот же красный халат, черные волосы блестели от влаги. Понсонби, кажется, препоручил его заботам Нелли Уоррингтон. Нелли поддерживала своего пациента под локоть, чтобы отвести в комнату, но Арбунтот тоже заметил меня и остановился. На память мне сразу же пришли его неприличные картинки, его улыбочка, но самое главное – его слова.

«У меня в голове – как будто камешек застрял в ботинке, мисс».

Я помахала рукой в знак приветствия и собралась уже спускаться, когда поняла, что Арбунтот не отвечает на мой вежливый жест. Он застыл в неподвижности. И уставился на меня.

Издалека я не смогла разглядеть выражения его лица. Нелли вообще ничего не заметила – она открывала дверь.

Кажется, Арбунтот улыбался – но очень странной улыбкой. Я напрягла зрение.

Нет, это была не улыбка. Его рот искривился в гримасе. Как будто Арбунтот пытается мне что-то сказать, о чем-то предупредить.

А потом он шагнул вперед и исчез за дверью. В течение всего этого незабываемого дня выражение лица мистера Арбунтота не выходило у меня из головы.

4

На очередном собрании в кабинете Понсонби недоставало только Понсонби.

От его имени говорил наш бухгалтер Филомон Уидон. Уидон объявил, что у доктора много срочных дел в городе, но он оставил подробные инструкции.

Мне стало почти жаль Понсонби. Для меня он как муравей в муравейнике, растревоженном палочкой сорванца: Понсонби нервничал из-за всякой мелочи, высоко вздымал свою героическую макушку, бесконечно множил ошибки, обо всем забывал и составлял подробные списки, сознавая всю грандиозность предстоящих событий.

– Доктор Корридж и его помощник прибывают завтра в полдень, – возвестил Уидон, обтирая платком яйцеобразную лысину. – Они воспользуются гостеприимством Кларендона. Мы оборудовали для столь просвещенной особы гостевую комнату. А я уступил свою комнату его ассистенту. И переселяюсь к Джимми Пигготу.

«Бедный Джимми, – подумала я. – И бедный мистер Уидон».

А еще – почему бы и нет? – бедный Понсонби!

Мистер Уидон силился обрести «состояние Понсонби», но у него не получалось. Он даже ни капельки не покраснел. Румянец у Уидона я наблюдала, только когда он возвращался с подпольных представлений или с поиска сокровища, – мне поведали, что он занимался этим в прошлую субботу, явился в крайнем возбуждении и утверждал, что обнаружил «Женщину, написанную японцем» в одной из лачуг на севере Портсмута, но поймать так и не сумел. И все-таки он оставался тем самым Уидоном, который обменивался с нами шуточками, предлагал свою компанию для походов в такие театры, где женщинам запрещалось появляться в одиночку; тем самым Уидоном, которого мы все держали за безобидного субъекта и именно из-за этого – парадоксальным образом – оказывали ему меньше почтения, нежели доктору Понсонби. Росту он был низенького, с вогнутой посередине лысиной, через которую бороздками проходили редкие волосенки. Уидон был холост и предан своей работе, так что Кларендон превратился для него в домашний очаг: Уидон располагал даже собственной комнатой на первом этаже. Он считался правой рукой Понсонби, и не только в том, что касалось бухгалтерии. Это был заурядный человечек, одинокий и услужливый, конторщик до мозга костей. Немного робкий, немного скрытный. Уважающий сложившуюся иерархию; никто никогда не видел, как Уидон кричит или приходит в ярость.

Полагаю, что после такого описания излишне уточнять, насколько ему были любезны грязные постановки; по моим подсчетам, Уидону не хватало каких-то пяти-шести лет, чтобы официально получить статус «развратного старикашки».

Объявление о визите сэра Оуэна Корриджа мало кого застало врасплох: Понсонби уже поделился новостью с Брэддок, а это был vox populi[5].

– Разумеется, трудно переоценить ключевую важность появления здесь сэра Оуэна. Я надеюсь, что все вы с должным усердием…

Уидон так и не завершил свою речь, а мы уже закидывали его вопросами.

– А газетчики приедут? – не выдержала Джейн Уимпол, и я заметила, как Сьюзи подалась вперед в ожидании ответа. Хорошо зная обеих, я была уверена, что они заключили пари.

– Газетчики? – Уидон растерялся.

– Сэр Оуэн Корридж здесь… Уй… Мистер Уидон, это ведь такая новость…

– Мисс Уимпол, он приезжает инкогнито.

От этого «инкогнито» повеяло тайной.

– Можно узнать… для… как? – полушепотом выдохнула Сьюзи.

Все мы, включая и Уидона, имели немалый опыт в расшифровке языка Сьюзен Тренч.

– Доктор Корридж – личный друг преподобного Доджсона, а цель его визита – медицинская, это связано с… определенной проблемой, возникшей у его преподобия…

Раздалось насмешливое бульканье. Наши чепцы развернулись к дальней стене кабинета, где миссис Мюррей трудилась над своим вековечным клубком. Она была как будто полностью поглощена рукодельем и не поднимала головы, несмотря на эффект, произведенный ее зловещим смехом.

– Вы что-то хотели сказать, миссис Мюррей? – смущенно спросил Уидон.

– Пророчества не повторяются, Филомон. Они исполняются.

– Очень хорошо, спасибо, миссис Мюррей. Еще будут вопросы?

– Подвал освобождают ради этой… «медицинской цели»? – спросила Нелли, серьезная, как и всегда. – Если дело в этом, нам, медицинским сестрам, тоже следует быть в курсе.

– Леди, мне известно столько же, сколько и вам. Я уже объяснил: сэр Оуэн Корридж приедет, чтобы осмотреть преподобного Доджсона. Вот и все.

– Осмотреть! – прокаркала вы и сами догадались кто. – Какая честь!

После слов миссис Мюррей мы, как правило, замолкали, однако в отсутствие ее покровителя, доктора Понсонби, власть, которой старушка себя наделяла, потеряла в весе.

Нелли Уоррингтон даже отважилась ей перечить:

– Миссис Мюррей, вы уже неоднократно высказывали свое мнение по данному вопросу. Теперь же, если вас не затруднит, не мешайте нам работать.

И тогда водянистый взгляд рассерженной старухи остановился на моей товарке.

– Ах, Нелли, разумница Нелли… Ты тоже против меня? Да разве вы не видите, что зло проживает в последней комнате восточного крыла, на втором этаже, и у него глаза двух цветов? А знаете ли вы, что там будут делать, в этом подвале? А доводилось ли вам слышать о представлениях, в которых мужчины тоже раздеваются? – Было понятно, что всем нам доводилось, однако ни одна из нас не отважится это признать. – Да нам остались считаные часы!

Идея о мужском представлении в Кларендоне ощутимо смутила Нелли, но в целом нам было все равно. Мы были слишком взбудоражены предстоящими событиями, чтобы обращать внимание на безумные пророчества миссис Мюррей.

Ну что сказать, скоро мы о них вспомним.

5

Работы у меня стало вдвое больше, так что я даже не смогла выкроить время, чтобы проведать моего пациента в обед. Служанка доложила, что мистер Икс пообедал в компании Кэрролла, и хотя мне очень хотелось узнать, добавился ли новый кошмар к вороху прежних тайн, в этот день собиралось общество «Медсестры за чаем», и я не могла его пропустить. Священное заседание «Медсестер за чаем»!

Я имею в виду нечто вроде раннего ужина, проходящего трижды в неделю в кладовке рядом с кухней, специально приспособленной для подобных сборищ. Мы использовали наши встречи, чтобы поделиться сплетнями, впечатлениями о спектаклях, проблемами с нашими пациентами и насладиться чудесными пирожками, которые миссис Гиллеспи готовила специально для этих вечеров. В заседаниях могли принимать участие только штатные медсестры, иногда присоединялась и миссис Мюррей, но в этот раз ее не было – возможно, из-за размолвки с Нелли.

Что касается меня, я по прибытии в Кларендон была полноправным членом общества, однако мой нынешний статус личной медсестры теоретически лишал меня этой привилегии. Но девушки меня пригласили. И мне хотелось думать, что причиной этому общая симпатия.

Хотя определенно существовали и другие причины.

– Энн, что происходит?

– Кто этот священник?

– Они намерены… чем-то заниматься… в подвале? Энни?

Голос Мэри Брэддок положил конец беспорядку:

– По очереди, леди. Не докучайте Энн: она совсем недавно вернулась в Кларендон.

Но, как я уже говорила, я чувствовала себя в долгу перед ними, и мне было не жаль насытить их голодные уши несколькими крошками правды. К тому же – я не имею в виду историю, рассказанную нам Кэрроллом, ее я никому не собиралась передавать без прямого дозволения, – слухи на самом деле распространялись быстрее, чем та информация, которой я могла с ними поделиться. Мои товарки уже догадывались обо всем, что я им открыла (о личности нашего визитера и о ментальном театре), а если бы они не узнали от меня, то нашли бы другой источник.

– Так, значит… его преподобие – это Льюис Кэрролл! – изрекла Сьюзи, привычно закатывая глаза – наверняка она и сама знала, насколько они хороши.

– Моя дочь читала «Приключения Алисы в Стране чудес» и, откровенно говоря, не нашла в этой книге ничего чудесного, – назидательно высказалась Нелли Уоррингтон. – Эта книга скорее аморальна.

Брэддок, которая тоже ее читала, оценила книгу как вполне достойную, вот только ей не понравился конец, где все приключения сводились к неприятному сну героини, уснувшей после еды. Развивая тему, Сьюзи высказалась по поводу нездорового испанского обычая – сиес-с-сты, который, как известно, вызывает еще и сложности с пищеварением; но нашей старшей медсестре не понравился в «Алисе» именно финальный прием, когда все объясняется через сон.

– Где это видано – придавать сну такое значение, чтобы посвящать ему целую книгу? – негодовала Брэддок.

Остальные сестры признали ее правоту, а я начала думать, что сновидения Кэрролла на самом деле и явились причиной всего, что сегодня происходит в Кларендоне.

Причиной всего, что происходит со мной в это лето.

Причиной, по которой мистер Икс оказался здесь и я с ним познакомилась.

«Фу-ты ну-ты», – сказала Джейн. «Писатель про сны», – сказала Сьюзи. «С психическими проблемами», – добавила Нелли. Мои товарки копались на ничейной земле, стараясь набить свой сундучок блестящими выводами и при этом не задеть мои чувства.

– Энн, позволь задать тебе еще один вопрос. – Высокий чепец на высокой Нелли придавал ей сходство с большой экзотической птицей. – То, что сэр Оуэн собирается проводить в подвале Кларендона… Этот «ментальный театр»… Ты ведь знаешь, что это такое?

Я поняла, что все предыдущее являлось вежливым вступлением, чтобы этот вопрос – вопрос с большой буквы – не выглядел как допрос. Даже на вуали Джейн как будто выросли глаза и уши.

– Да, – сказала я. И наступила тишина.

Если бы мы, сидя вокруг стола в этой темной кладовке, принялись вызывать духа и он явил бы нам свое присутствие посредством стука и летающих предметов, мои сотрапезницы были бы потрясены ничуть не больше: сейчас они украдкой обменивались взглядами, под лампой на столе закипал страх.

– Я слышала, что… там есть актрисы, которые… – начала Сьюзи.

– Ни одна из обыкновенных актрис не согласится на такую постановку, – твердо произнесла Нелли. – Там работают особые актрисы из клиники.

– Я слышала, там даже медсестры!.. – пропищала Сьюзи.

– Нет. – Я попыталась успокоить Сьюзи хотя бы в этом. – По крайней мере, на тех ментальных постановках, что я видела в Эшертоне, медсестры вели себя пристойно. – И уточнила в стиле Понсонби: – Возможно, чуть менее пристойно, но все-таки пристойно.

Признание в том, что я сама видела ментальные спектакли, стало той искрой, которой до сих пор не хватало, чтобы костер любопытства запылал. Нелли, Сьюзи и Джейн затрещали наперебой, так что снова потребовалось вмешательство Мэри Брэддок:

– Пожалуйста, чуть спокойнее. Я уверена, Энн расскажет нам все, что знает.

– Я ни разу не помогала ни в одном представлении, – сказала я.

Проницательная Нелли Уимпол нависла над столом:

– Почему?

– Это не было… Не было приятно. – Я старалась поумерить общее беспокойство. – Да не волнуйтесь, никто вас не заставит делать что-либо противоречащее добропорядочности и приличию. Они нанимают специальных актеров… Иногда они занимаются странными вещами, но это клинический опыт, получивший одобрение в медицине. А если потребуется сотрудничество медсестры… я возьму это на себя. Даю вам слово.

– Но… ты хоть что-то видела от начала до конца?

Я пересказала случай вдовца, потерявшего дочь. Мне казалось, что конкретный пример их успокоит. Однако, хотя девушки и продолжали есть во время моего рассказа, облегчения я не заметила. Хотя причины у моих товарок были разные.

– Да, но… посмотреть… ведь можно? – спросила Сьюзи, и ответом ей было всеобщее молчаливое осуждение. – Ну я-то вообще… не хочу… разумеется, только не помогать… вы же меня знаете… Но… посмотреть…

«А кому не захочется посмотреть?» – подумала я.

Но Нелли пришла в негодование:

– Тебе нравятся подпольные спектакли, мы все это знаем, Сьюзи Тренч!

– Вот это… ложь! – возмутилась Сьюзи.

– Ты ходишь в такие театры, куда не пошла бы ни одна из нас!

– Смотрите, кто заговорил! Да ты ходила… на «Разбитую посуду» вместе с Джейн!.. Ты смеялась, когда разбили кувшин… с мертвой свиньей!

– Я нервничала, мне было неудобно. Вот почему я смеялась. – Нелли смерила несчастную болтушку Джейн Уимпол таким взглядом, как будто пожелала, чтобы вместо свиньи на сцене среди черепков оказалась сама Джейн. – А ты, Сьюзи, ходишь на реалистичные сессии.

Такое заявление заставило умолкнуть упомянутую Сьюзи и, должна признаться, всех остальных тоже.

И, что еще хуже, я ни на секунду не поверила, что это правда. Нелли преувеличивала – то ли по зловредности, то ли по неведению. Или, быть может, потому, что у нее, единственной из нас, были дети, а нам, женщинам, прекрасно известно, насколько это серьезное дело – быть матерью.

Реалистичные сессии – это было уровнем ниже привычного театра. Это были подпольные представления, где актерами выступали обычные люди, вынужденные исполнять безнравственные роли в силу шантажа или неоплаченных долгов – на такие сессии предпочитали брать разорившихся аристократов, и тогда публика получала дополнительное удовольствие от их унижения. Это было незаконно, однако полиция не вмешивалась, если только речь не шла об ODO – спектаклях One Day Only[6], – когда артисты не выживают после первого представления; а еще ходили слухи, что многие виднейшие политики, церковные иерархи и судьи посещают подобные сессии (даже и ODO) под прикрытием надежных масок.

Обвинять Сьюзи Тренч в посещении ODO – это было вопиюще.

Единственным преимуществом вспышки Нелли было то, что все мы позабыли о ментальном театре. Как говорится, клин клином вышибают.

– Это… ложь!.. – защищалась Сьюзи. – Я никогда!.. Я даже не хожу на арену причала Саут-Парейд!

– Ты ходила на «Джека и волшебную фасолинку» в «Варьете», две недели назад!

Раздались облегченные смешки. Это была не реалистичная сессия, Нелли об этом прекрасно знала. На что ей и указала обвиняемая.

– Это не такое!.. Это готическое полунасилие!

– Вот именно, полунасилие, а это означает, что некоторые актрисы не желают делать все, что они делают… Да это и понятно – в свете того, что они делают. Люди театра их заставляют!

– Нет! Им платят! – выкрикнула Джейн. – Их не заставляют!

– Не желают делать… всё… Тоже мне новость, – трещала Сьюзи. – А есть такие, кто желает?… Нелли, ты вот… желаешь?

– Безусловно, я желаю делать все, что я делаю, если ты это имеешь в виду.

– Всё?

– Сьюзен, речь сейчас не об этом. Я утверждаю, что ты посещаешь аморальные представления.

– «Джек» – это законно! – возразила Джейн.

– Джейн Уимпол, не читай нам лекции о законности.

– Леди. – Старшей медсестре Брэддок потребовалось всего одно слово, чтобы восстановить тишину. – В Кларендоне нам не дозволяется ходить в театры, вам это известно. Сьюзен Тренч попросила разрешения, чтобы сходить на «Джека», и доктор Понсонби ей разрешил. И кому что нравится, как говорил мой отец. Мне, например, при виде того, чем занимаются люди, все больше нравится кукольный театр. К тому же… – Брэддок сделала паузу. – Я не думаю… что мы оказываем Энн услугу, когда обсуждаем развратные спектакли.

В наступившей тишине я почувствовала, как пламя скандала отбрасывает на мои щеки пунцовые пятна.

– Я не хотела… – заговорила Нелли.

– И я тоже, прости, Энн, – поспешила с извинениями Сьюзи. – И ты меня прости… Нелли.

– Признаю, я слишком далеко зашла, – уступила Нелли.

Брэддок снова взяла слово:

– Сейчас нам как никогда необходимо держаться вместе. Мы – медсестры Кларендон-Хауса. А это ко многому обязывает! Здесь, в нашем собственном подвале, будет разыграно научное клиническое представление, и мы должны быть на высоте… всего, что от нас потребуется. Энн уже пообещала нам помочь. Так что нам еще требуется, чтобы заставить имя Кларендона сиять превыше всего?

Этот боевой призыв вернул нас в строй. Такие уж мы, медсестры: сколько силы, сколько самообладания! Я приняла ободрение и объятья моих товарок и ответила им тем же.

По завершении банкета Брэддок задержалась в кладовке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она с искренней заботой.

– Хорошо. Спасибо, что подумала обо мне.

– Ой, да и не я одна. Мы все за тебя тревожимся, Энн.

– Спасибо, Мэри.

Тик на веке старшей медсестры усилился, когда она перешла на официальный тон:

– Ты заходила вчера к Арбунтоту?

– Да. Он, конечно, недоволен, но это пройдет… – В эту секунду я вспомнила свою странную утреннюю встречу с мистером Арбунтотом.

– Нелли говорит, что сейчас он нервничает больше, чем когда его переселили, – задумчиво произнесла Брэддок. – Как будто… как будто он хочет что-то рассказать, но не решается…

– Сегодня утром я видела его издали; у меня сложилось такое же впечатление.

– Правда? Очень странно. Быть может, дело просто в перемене комнаты, но…

– Я поговорю с ним еще раз, – пообещала я.

– Да, пожалуйста. За ним нужно приглядывать. Энни, помогай мне с ним, когда у тебя получается. Со мной он чересчур… Чувствительный.

– Я знаю. И буду помогать.

Мы друг другу улыбнулись. На меня смотрели глаза, окруженные морщинами.

– Я дам тебе совет как подруга подруге: никогда не плачь из-за мужчины. Плакать из-за куклы и то полезнее.

Совет, бесспорно, был хорош, но я не понимала, почему Мэри дала его мне. Я выплакала свои последние слезы по Роберту Милгрю. Теперь я одна. У меня есть мистер Икс, но это то же самое, что быть одной, – если речь идет о чувствах.

Я не хочу быть к нему несправедливой. Мой пациент меня по-своему ценит, но если он с такой сверхъестественной легкостью постигает тайные мотивы людей и механизмы событий, то с чувствами, лежащими на поверхности, он часто попадает впросак. Его пониманию доступны незримые шестеренки, но для очевидных банальных эмоций он слеп. Вот я подумала о мистере Икс, и мне захотелось наконец узнать, что в эту ночь приснилось Кэрроллу.

Выходя из кухни, я увидела Сьюзи Тренч. Сьюзи улыбнулась, склонилась к моему уху и заговорила о «Джеке и волшебной фасолинке».

– Если ты соберешься, я схожу с тобой по второму разу, – пообещала она с плутоватым хихиканьем.

6

Когда мне удалось попасть в комнату моего пациента, служанки уже убрали остатки ужина. Я застала мистера Икс в конвульсиях: приступ воображаемого Паганини.

– Сейчас мне больше ничего не потребуется, мисс Мак-Кари. – Он вспотел. – Только рассуждения.

– Его преподобию приснился очередной кошмар? – спросила я.

– Именно так. Но не тревожьтесь ни о чем. Завтра мы узнаем, куда это ведет…

Мистер Икс говорил так спокойно – ничего общего с его утренним возбуждением, – что я действительно успокоилась. По крайней мере, в тот момент.

Я решила еще раз зайти к Арбунтоту. Но в комнате у него было темно. Я увидела его спину на кровати. Арбунтот дышал тяжело. Он хрипел. В моей голове завертелась карусель фотоснимков с подпольных представлений. Так определенного рода актрисы вертятся вокруг столба на сцене.

Я легла в постель, захваченная впечатлениями прошедшего дня и готовясь к событиям дня грядущего, однако я и представить себе не могла, что мне предстоит пережить. Мне не давало покоя известие о новом кошмаре Кэрролла.

Я в который раз взяла со столика книгу про Алису, но портрет Шляпника заставил меня положить ее обратно.

«На сегодня довольно страхов», – решила я и потушила лампу.

Я ворочалась с боку на бок, изможденная, но бессонная, – то была пытка человека, которому усталость не позволяет забыться обычным печальным сном.

Я не могла погрузиться даже в мой привычный ужас. Это было почти забавно. Ни чая, ни блестящего подноса, ни ножа. Для меня это было худшее из зол: только бессонница может заставить человека тосковать по кошмару.

Я уже начинала засыпать, а потом я услышала. Вам никогда не приходило в голову, что страх – это нечто вроде пряности? Любое, самое заурядное явление – дверной засов, свеча, порыв ветра, – приправленное страхом, обретает более насыщенный, пронзительно-острый вкус. Я услышала этот звук за дверью и разом сыпанула на него полбанки страха. Вот так. Не скупясь.

Приправленный надлежащим образом, этот тихий шелест – шлепанье босых ног – подействовал на меня так же, как молнии, попавшие в людей, которые после этого чудом остались живы: волосы настолько вздыбились, что колпак на голове приподнялся на несколько дюймов; тело мое окоченело так, что я, кажется, внезапно похудела; дыхание оборвалось. Мозг мой пролистал книгу общепринятых объяснений и выдал возможную причину: одна из нас встала с постели, чтобы пройти в туалет для медсестер.

Однако, хотя эта причина и выглядела наиболее вероятной, в ней крылся (боже мой) малюсенький дефект. Моя комната была первой в мансардном этаже, дальше шла лестница. А туалет располагался в другом конце.

Если одна из нас поднялась по нужде, ей не пришлось бы идти мимо моей комнаты.

Малоутешительный вывод.

Я страшная трусиха во всем, что находится за пределами моего понимания. Если человек в агонии, я пытаюсь помочь и полагаю, что бросилась бы в огонь, чтобы спасти жертву пожара, но я уже говорила, что меня пугают готические спектакли. Вот и ночные шаги, доносящиеся оттуда, где их не должно быть, меня пугают.

Энн Мак-Кари, которая была до щекотки, не смогла бы даже пошевелиться.

Но это была прежняя Энн Мак-Кари. Да вы ее знали: бедная женщина.

Нынешняя Энн не то чтобы стала храбрее, но научилась признавать собственный страх и выстраивать приоритеты. И если уж я заподозрила, что кто-то, возможно, рыскает ночью по пансиону, где спят два человека, которым угрожало смертью странное и ужасное сообщество, чья власть основана на «магическом» театре, то я, личная медсестра одного из этих людей, напуганная или нет, не собиралась дрожать под одеялом.

Шелест ног уже прекратился, но теперь я слышала легчайшее поскрипывание лестницы. Я поднялась, немного выждала, открыла дверь и успела заметить слабое мерцание, исчезающее в проеме лестницы.

А потом мне пришла в голову странная мысль.

«Женщина, написанная японцем».

Актриса из этого поиска сокровища. Она пробралась в Кларендон-Хаус и ходит со свечкой в руке…

Но я была уверена – это всего лишь легенда. Как актриса отважится проникнуть в частное владение, тем более без одежды, какой бы татуированной ни была ее кожа?

Я высунулась в коридор, когда мерцание прекратилось. Даже в потемках я разглядела, что двери в комнаты других медсестер закрыты.

Я начала спускаться по ступенькам – подо мной они тоже слегка поскрипывали – и в это время услышала новый звук: открылась самая дальняя, кухонная дверь. Я узнала ее по особому протяжному скрипу. Подобрав полы ночной рубашки, я двинулась вперед со всей возможной скоростью и бесшумностью, между мертвых кастрюль и повешенных поварешек. А потом скрипнула уличная дверь.

Я больше не сомневалась: кто-то пробрался в дом и теперь убегает.

Вот только я не знала, как поступить. Что мне делать – поднять тревогу? Я предпочла действовать в одиночку, пробежала к главной двери и открыла. Дорожка, садик, стена вокруг Кларендона – все оставалось неизменным в желтом свете фонарей. И калитка, кажется, была закрыта. Служанки всегда запирали ее на ключ прежде, чем отправляться спать.

Так, значит, чужак остался в саду? Или же отомкнул калитку ключом именно в тот момент, когда я в нерешительности стояла на кухне? Я и так уже заледенела от страха, поэтому меня не остановил риск заледенеть от холода. Я босиком, в одной ночной добежала до калитки и проверила замок. И в самом деле – заперто. Снаружи виднелся большой темный веер проспекта Кларенс и узел из улиц Шефтсбери, Осборн и Кларенс-роуд, но и они не открыли мне ничего нового. Нигде ни огонька. Слышался только мягкий гул – это был прибой, смешанный со звуками арены Саут-Парейд, где подростков обоих полов ободряли овациями, чтобы они хореографическими движениями изображали схватку, не нанося друг другу существенного вреда, чтобы выставляли напоказ юные тела, покрытые только лишь потом. А затем, в свете единственного фонаря, который горел на левой стороне нашего садика, я заметила тень, ускользавшую за угол Кларендон-Хауса.

Я не могла открыть калитку (у каждой медсестры есть ключ, но мой остался наверху), и не было никакой возможности посмотреть на пляж, находясь внутри кларендонских стен, если только не заходить в комнаты к пациентам…

Или все-таки…

Я метнулась обратно к зданию, как могла стремительно пронеслась по ковровой дорожке в холле, теперь уже не опасаясь поднять шум, – известно ведь, что мы, добрые люди, имеем полное право шуметь по ночам, – взбежала по лестнице для пациентов и остановилась на второй площадке, перед задним окном.

Отсюда открывался великолепный вид на пляж, как я выяснила еще в свое первое кларендонское утро, когда обнаружили труп второго убитого нищего. Вот какие приятные воспоминания остаются у меня от моего пациента; я собираю их с того дня, когда согласилась ухаживать за этим забавным и симпатичным пансионером без имени.

Луна была не полная, но вполне себе брюхатая, облака застыли, как прилипшие к зеркалу пучки ваты, а я смотрела на серебристый песок и на море – темное и белесое. А задним фоном этой картины служила абсолютная чернота моря-неба, она была как смерть.

Сначала я больше ничего и не видела.

А потом различила бегущую по песку фигуру: распущенные волосы, блестящая спина, женские ягодицы.

Возможно, звенел и колокольчик, но море поглотило этот звук. А вскоре единственными светлыми пятнами перед моими глазами остались барашки волн.

В первый момент я подумала, что если бы поймала ее, ухватив за волосы или за руку или подставив подножку, как действуют грубияны, вышедшие на поиск сокровища, то я бы выиграла это состязание (с женщиной японца или с кем-то еще) и смогла бы положить в кошелек кругленькую сумму. Но я никогда не участвовала в этих мерзостных постановках и никогда не бывала на аренах.

А потом меня посетила новая мысль: точно ли это пляжное сокровище связано с шагами, которые я слышала? Теперь мне это вовсе не казалось очевидным. Увидеть сокровище на пляже, тем более ночью, – не такая уж и редкость. Многие там скрываются.

Я уже собиралась покинуть свой наблюдательный пост, когда появилась другая фигура.

Она не бежала. И если и являлась сокровищем, то только для самой себя. Дыхание ветра превращало в крылья ее ночную рубашку и шаль. Лица мне было не видно, только ночной колпак, но очертания тела не оставляли места для сомнений.

Я не знаю, сколько времени она простояла там лицом к морю – я отошла от окна раньше. А когда я поднялась на мансардный этаж, то, вместо того чтобы вернуться к себе, я подошла к последней спальне, тихонько постучала и, не получив ответа, заглянула внутрь.

Постель Мэри Брэддок была пуста.

7

«Добрые люди кричат по утрам, злодеи – по ночам», – говаривал мой отец.

Я не знаю, к какой категории отнести моего пациента, но когда я к нему поднималась в то утро, его энергичный ликующий голос был слышен даже на лестнице.

– Поместите меня лицом к двери, но чтобы места в комнате было достаточно для всех!… Ах, мисс Мак-Кари, вы здесь! Вы как раз вовремя!

Мне, разумеется, не пришло в голову выспрашивать, как он догадался о моем появлении, притом что коридор был устлан ковром, а в его комнате стоял такой шум, что услышать меня мой пациент решительно не мог.

Мистер Уидон и Джимми Пиггот напоминали рабов египетского фараона: оба они склонились, ухватившись за кресло по бокам, и поворачивали этот трон к двери, а мистер Икс восседал сверху. Джимми снял пиджак и двигался без видимых усилий; Уидон тяжело отдувался.

Когда мистер Икс посчитал, что кресло установлено правильно, он переключился на стулья. Их требовалось как минимум восемь. Расположить их следовало полукругом вокруг свободной площадки: там разместили столик, сверху положили экземпляр «Приключений Алисы в Стране чудес». И кое-что еще.

Это были настольные часы с белым искривленным корпусом. Поначалу я не могла понять, откуда их принесли, но они мне «послышались» – вот самое уместное слово – очень знакомыми.

– Благодарю вас, джентльмены, – изрек мистер Икс. – Пепельницы расставлены? А жаровня? Вы же знаете, камин не работает… А теперь, если вас не затруднит, оставьте меня на несколько минут с моей медсестрой. И обязательно предупредите, когда придут посетители.

– Мистер Икс, часы я поставил, – сообщил Джимми, закрывая дверь.

Я подвела моего пациента к кровати, чтобы обтереть и высушить. После этой процедуры мистер Икс попросил одеть его в единственный костюм (мальчикового размера) и обуть в ботинки, а затем вернулся в кресло. Наряженный подобным образом, он походил на главаря преступного клана верхом на троне.

Его двухцветные глаза сияли.

– Мисс Мак-Кари, психиатры будут здесь с минуты на минуту. Выслушайте меня со вниманием: мистеру Оуэну известно только, что его преподобие нуждается в ментальном театре; больше он ничего не знает, не знает и правды об Убийце Нищих. И хотя мы с его преподобием намерены изложить главную часть истории, вам, определенно, тоже будут задавать вопросы. Будьте к этому готовы и отвечайте с вашей обычной искренностью.

– Договорились, сэр. Что-нибудь еще?

Мистер Икс помолчал, кривя свои тонкие губы. Он был взбудоражен.

– Я знаю, что вы до сих пор чувствуете вину, несмотря на мои регулярные попытки избавить вас от этой идеи. Ну что ж, наконец настал момент, чтобы вы поговорили о своем грузе. Ничего не утаивайте. Если вам будет стыдно – тем лучше. Если заплачете – это будет еще лучше. Дело крайне серьезное, так что нелишне будет послушать женский плач. Слушая, как плачет женщина, люди склонны придавать больше значения всему остальному.

– Да, сэр.

– Великолепно, – определил мистер Икс. – Ваш тон, когда вы пропускаете все входящее через себя, будет как нельзя кстати. И не забудьте упомянуть о наслаждении, которое вы почувствовали…

– Замолчите, – взмолилась я.

– Вот оно! Вот он, ключ ко всему! – ликовал этот невозможный человек. – Ваша злость. Пришел момент говорить со всей злостью… До сих пор вы предпочитали молчать, что кажется мне глупостью, но время молчания миновало – я ясно выражаюсь?

Моим ответом было молчание.

Я отошла от него подальше и посмотрела в окно.

– Мисс Мак-Кари?

Тучи закрыли небо настолько, что невозможно было определить, где сейчас солнце, то самое солнце, на которое охваченный писательской манией Дойл указал – вжжжик! – своей тростью. Море было серое и мутноватое, как старческий рассудок. Признаков жизни нигде не наблюдалось. Я отметила, что лето стремительно уходит, как то сокровище, что я видела ночью, – а вместе с ним и свет.

Огонь останется только в театрах.

Лето нам выпало странное и жуткое, но мне по крайней мере служили утешением его бесконечные закаты. Теперь к моей тоске будет добавляться и угасание природы. Я с детства привычна к песку и к морю, самые ранние мои воспоминания связаны с солнцем, поэтому осень для меня – с каждым годом все отчетливее – напоминает визитную карточку смерти.

Воспоминание о ночном приключении навело меня на мысль о Мэри Брэддок. Что за одинокая прогулка посреди ночи? Неужели Мэри, как и я, охвачена внутренней болью, крадущей ее сон? Неужели она тоже заботится о своем мистере Икс?

– Почему бы вам самому не поговорить с этими докторами? – Я все еще смотрела в окно.

– Мисс Мак-Кари… – Мистер Икс воспользовался своей особенной паузой, чтобы набраться терпения. – Я ведь объяснил, что тоже буду говорить. Что вам непонятно?

– Мне все понятно. – На этой фразе я – что поделаешь – слегка повысила голос. Внутри меня бушевала буря. По сравнению с ней слова мои были как шепот, обращенный к малышу. – В этом-то и проблема: всякий раз, когда вы объясняете что-то, я понимаю ВСЁ!

– Теперь уже я не понимаю ничего.

– Ах, неужели? Так позвольте сказать вам следующее: вот уже несколько недель, как вы ничего не понимаете про меня! Вот в чем главнейшая из проблем!

– Что я должен понять?

– Я не буду вам объяснять! В этом вторая проблема! Просто разговаривайте с докторами сами.

Я уже писала, что одно из достоинств работы с мистером Икс – это что можно не заботиться о выражении своего лица, чем я сейчас и воспользовалась.

– Вам нужна моя искренность? Начинайте первый!

– Мисс Мак-Кари…

Я не дала ему договорить:

– Я готова это сносить от других! Объятья, жалость, фразу «Энн, то была не ты»… Я могу вынести, когда на меня смотрят и как будто приговаривают: «Ах Энни, ну конечно, мы знаем, что ты не преступница!.. Это было… неудачное стечение обстоятельств и еще немножко гипноза!.. Такое несчастье, такое несчастье!» Я могу вынести, что все, от Понсонби до последней служанки, не исключая и медсестер, все обходятся со мной с осторожностью, а про себя думают: «Сюда идет Энн, внимание… Да, она ударила пациента ножом, но она была под гипнозом… Просто-напросто под гипнозом!» Все это я могу выносить…

– Думаю, мы потеряем меньше времени, если вы сообщите, чего выносить не можете, – бесцветным голосом заметил мистер Икс. Я окончательно вышла из себя.

– Вы обходитесь со мной точно так же! Просите поговорить о том, что я сделала, – тогда говорите первый!.. Скажите мне, что я сделала на самом деле! – И тут вместо меня заговорил мой плач. Ведь плач может подхватить и повлечь, так что ты сама превращаешься в гигантскую слезу и барахтаешься в ней, как было описано в «Приключениях Алисы в Стране чудес». – Простите! Я плачу над вашим… проклятым ковром!.. Скажите наконец, что я пыталась вас убить преднамеренно!..

– Вы пытались меня убить преднамеренно. – Голос мистера Икс был четок и прозрачен.

– И… что я не была «под гипнозом»! Что это был не лунатизм!

– Вы не были под гипнозом, и это был не лунатизм.

– Я отдавала себе отчет во всех своих действиях! Это не было похоже на кошмары мистера Кэрролла, которыми вы так интересуетесь! Это было наяву! Я держала в руке нож и хотела в вас его всадить тысячу раз! И знаете, что еще? Я до сих пор вижу во сне, что я это делаю, а когда просыпаюсь… рот мой полон слюны! – Я заточила лицо в тюрьму своих ладоней, закрыла ставни, чтобы никто не мог меня увидеть, даже я сама. – И это не кошмар!.. В этих снах я не чувствую ни тоски, ни страха! Как не чувствовала и тогда!.. Я чувствую… чувствую…

– Наслаждение, – сказал мистер Икс.

Сказал без всякого выражения и оставил меня рыдать. Таков был способ мистера Икс, так он успокаивал женщину: позволял ей тратить слезы, пока не истощится запас энергии. И на этот раз тоже сработало.

– Да, это была я, – сказала я, вытирая глаза платком. – Это была я. И я ощутила наслаждение.

И только когда мистер Икс снова заговорил, я поняла, что он добился своей цели.

Он хотел, чтобы я наконец выплеснула свои чувства, и он воспользовался предлогом: беседа с психиатрами. И у него получилось. Теперь мистер Икс заговорил со мной очень мягко:

– Именно вы ударили меня ножом, и именно вы остановились, когда я попросил вас перестать. Именно вы почувствовали абсолютное наслаждение, и именно вы теперь плачете, вспоминая об этом. Человек, преподававший математику, – тот же самый человек, что написал абсурдные сказки. Мы всегда остаемся собой, но нас самих внутри нас самих много, мисс Мак-Кари. Вы наконец-то познакомились внутри себя с кем-то, кто не так хорош, как вы. Что ж, в добрый час: многие покидают здание своего тела, так и не познакомившись со всеми обитателями.

– Я сама себе отвратительна, – бессильно пробормотала я.

– Потому что вы ощутили наслаждение. Оно было столь громадно, что вызвало у вас отвращение. По моему мнению, то, что мы называем добродетелью, заключается в согласии довольствоваться умеренным наслаждением.

– Вы не правы.

– Какая Энн из всех Энн Мак-Кари так считает? – уточнил мой пациент.

Я ничего не ответила. Я спрашивала себя: какие другие мистеры Иксы выйдут наружу, если мой пациент переживет опыт подобного театра?

Несмотря на его уверения и каким бы странным это ни казалось, я была убеждена, что мистер Икс так и останется мистером Икс.

Внутри него не было других людей. Икс равнялся только иксу.

Когда я наконец успокоилась, он снова заговорил:

– Мисс Мак-Кари, в соседней комнате страдает человек. Проблема его – из тех, которые никто не в состоянии разрешить самостоятельно. И эта проблема влечет за собой серьезные последствия. Помогите мне ему помочь.

– Я сделаю что могу, заверяю вас, – убежденно отозвалась я.

Я думала о последних словах мистера Икс, когда Кларендон-Хаус наполнился шумом. Окно в комнате выходило на сад и на пляж, но я была уверена, что психиатры уже прибыли, а то, как мой пациент резко распрямился в своем кресле, было для меня знаком: он тоже это почувствовал. Голос его превратился в шепот:

– Тихо! Внимание! Они идут!

Он был как охотник, притаившийся в темноте.

8

Они появлялись поочередно.

Первым в комнату вошел Кэрролл. Он был один, и я не знаю, успел ли он поздороваться со вновь прибывшими. Он был очень бледен. Кэрролл занял стул по правую руку от кресла, одарив меня поклоном и улыбкой. Я вспомнила о чуткости его слуха и спросила себя: слышал ли преподобный мой плач и все мои слова.

Вот о чем я думала, когда дверь снова распахнулась.

Худощавый низенький мужчина, вошедший в сопровождении Джимми Пиггота, производил впечатление человека, который должен без оружия проникнуть в неизведанное и крайне опасное место. Однако, несмотря на тщедушный облик, он производил впечатление человека, побывавшего в тысяче миров и обладающего тысячекратным опытом.

Вошедший изогнул дугой белоснежную бровь.

Он остался таким же, каким я его помнила, – может быть, сделался еще более блистательным. Волосы, бородка и похожие на рожки тоненькие усы – все было белее снега; очки на переносице, серый взгляд и веки, прищуренные, чтобы придать взгляду проницательность. Темный костюм смотрелся безупречно, жилет и галстук символизировали власть и элегантность. Меня он приветствовал легким похлопыванием по руке, и я кожей почувствовала, что на пальце у него тяжелый перстень.

– Энн, Энн – ну конечно же, я вас помню: Энн Мак-Кари, правильно?

Опять это «правильно», его характерное словцо.

И он тотчас отвернулся от меня к Кэрроллу, хотя было очевидно, что они уже успели поздороваться.

– Оуэн, – заговорил Кэрролл, – спасибо, что поспешил ко мне на помощь.

– Как видишь, Чарльз, я вернулся почти со скоростью ответного письма.

– Именно так, мой дорогой друг, позволь мне представить тебе…

– Ах да, – оборвал сэр Оуэн. – Вы, должно быть, мистер Икс, правильно? Чарльз мне много о вас рассказывал. Благодарю вас, не вставайте.

– А я и не собирался, – нейтральным тоном сообщил мой пациент. – Рад знакомству, сэр Оуэн.

Джимми предложил знаменитости центральный стул, ровно напротив кресла мистерa Икс, спиной к двери. Однако сэр Оуэн Корридж не спешил садиться. Как и прежде, когда я работала с ним в Эшертоне, он намеревался взять ситуацию под свой контроль. Корридж принадлежал к особому типу людей: если бы во время экскурсии по пещере случился обвал и группа оказалась в ловушке, он первым стряхнул бы пыль с сюртука, чтобы произнести: «Сохраняйте спокойствие. Давайте подумаем, как отсюда выбраться».

– Итак, поскольку в данном случае я буду единственным врачом… – Но доктора прервал легкий стук в дверь. Обернувшись и увидев входящего, сэр Оуэн поднес ко лбу два тонких пальца и рассмеялся. – Ах, батюшки, как же я мог забыть…

Вошедший обладал запоминающейся внешностью. Если это был драматург ментального театра, то определенно не Питер Харвилл. Высокий, крепко сбитый, бронзовокожий, с вороными бровями, усами и бородкой; волосы на кустистых бровях торчали во все стороны, поэтому от взгляда его голубых глаз становилось не по себе; бородка была подстрижена так же бережно, как газон на кладбище. Воротник и рукава его пальто были оторочены каракулем, ботинки ослепительно сияли. Он показался мне человеком светским – но ведь свет состоит не только из приятных вещей.

– Господа, доктор Альфред Квикеринг, – представил сэр Оуэн. – Мой новый ментальный драматург. Альфред, только вообрази мою рассеянность: я позабыл, что ты приехал вместе со мной.

Если оплошность Корриджа и пришлась Квикерингу не по вкусу, доктор никак этого не выказал – быть может, потому, что в этой комнате ему слишком многое было не по вкусу. Драматург озирался по сторонам или, лучше сказать, почти устрашающе мотал головой, а его голубые глаза, кажется, нашли в мистере Икс единственный объект, достойный пристального изучения. Такая суровость меня не слишком впечатлила. Я знавала и таких докторов, которые потом оказывались мягче воска.

– Сэр Оуэн, извинения приняты, – отозвался Квикеринг глубоким басом. – Я всего лишь ваш инструмент. Вполне возможно, что вы меня забываете где ни попадя.

Сэр Оуэн улыбнулся:

– Доктор Квикеринг не только скромен, в чем вы могли убедиться, он еще один из лучших известных мне ментальных драматургов, правильно? Доктор работал со мной в Лондоне, и я без раздумий пригласил его меня сопровождать, когда ты, Чарльз, намекнул на ментальную постановку. Уверяю тебя, он прекрасный специалист в своей области. – А затем он представил Квикерингу всех нас, как если бы мы являлись его подчиненными.

Мистера Икс Квикеринг приветствовал с большой почтительностью:

– Я тоже очень польщен, сэр. – И тут Квикеринг неожиданно сверкнул белизной зубов, прорезавших темноту его лица, пока доктор передавал пальто и шляпу одной из служанок. Этот оскал мог означать только одно: сэр Оуэн регулярно забывает о его существовании. – Рад наконец-то встретиться с вами, мистер Икс. Мне известно, что вы – личность исключительная.

И Квикеринг сел. Мне показалось, этому человеку нравится, когда на него смотрят, и его желание завладеть вниманием мистера Икс объясняется тем, что мой пациент слеп и Квикерингу это известно. На мою долю выпал кивок.

Мы снова расселись по местам, доктору Квикерингу достался стул по правую руку от сэра Оуэна.

Но тот и не думал садиться, он продолжал свою начальственную речь:

– Итак, поскольку я буду врачом, возглавляющим эту… – Раздался стук в дверь. – Ах да, ну конечно!

Доктор Понсонби величественно вырос на пороге; при нем находился бухгалтер Уидон. Понсонби распрямлял плечи и сжимал кулаки, отдавая должное величию момента. Макушка его задралась так высоко в небеса, как будто Понсонби готовился одним выстрелом запустить ее на Луну.

– Доктор… Сэр… – начал он еще от двери. – У меня не было возможности сказать эти слова внизу, при первой встрече, ну так, с вашего разрешения, я выскажусь сейчас… – Понсонби одним скачком ворвался в комнату и утвердился напротив сэра Оуэна. Тот в испуге отшагнул назад. – Я не хочу сказать, сэр, что момент, который я сейчас переживаю, придает смысл всей моей жизни, но я бы сказал… Сказал бы, что дожидался этой минуты с самого рождения, ну, может быть, не с самого рождения, а с того дня, когда, еще студентом, прикоснулся к хитросплетениям ваших первых работ, и потом, уже в качестве начинающего психиатра, когда я постигал ваши неподражаемые эксперименты в области ментального театра, проводимые с помощью юных отроковиц в клинике Эшертона… – На этом месте Понсонби стремительным, почти змеиным броском завладел маленькой ладонью сэра Оуэна, который воззрился на свою руку так, словно лишался ее навсегда. А вслед за тем Понсонби скрючился в приступе люмбаго, который, как известно, приключается в присутствии знаменитостей. – Приветствую вашу премудрость в моей скромной клинике, каковая отныне является – не скажу, что вашим домом, потому что для такой цели она непригодна, но местом, где вы можете пребывать с уверенностью, что будете приняты со всеми почестями.

– Спасибо, доктор… – запинаясь, отвечал сэр Оуэн, а его до сих пор плененная ладонь заставляла всю правую руку подниматься и опускаться с волнообразным постоянством.

– Понсонби, сэр. Джеральд Понсонби к вашим услугам, доктор Порридж[7].

Мы поспешили поправить эту оговорку. Более сконфуженного Понсонби мне видеть еще не доводилось.

Но Понсонби перепутал светило психиатрии с тарелкой каши без всякого злого умысла – я уже говорила, что он постоянно путает фамилии.

Эта оговорка, по крайней мере, помогла остановить лавину восхвалений: Понсонби сдулся, побагровел и примолк, Квикеринга он приветствовал с куда меньшей пышностью.

Дверь закрылась, и сэр Оуэн стремительно взял ситуацию в свои руки:

– Спасибо, доктор Понсонби. Меня соединяют с его преподобием узы крепкой дружбы, а все его друзья – мои друзья, правильно? Итак, поскольку я буду врачом, проводящим этот…

В дверь постучали.

– Добрый день. – На пороге стоял доктор Артур Конан Дойл, он помахивал обеими руками, смутившись при виде столь многолюдного собрания. – Приношу извинения за задержку.

– Это я его пригласил, – объявил мистер Икс. Он был похож на ребенка, объясняющего другому ребенку, кому принадлежит очередной оловянный солдатик.

9

Присоединение Дойла прошло без всякой помпы: он скромно представился незнакомым участникам, а нас, знакомых, порадовал улыбкой. Дойл извинился, что он не психиатр, хотя тоже врач, и сообщил, что предстоящее дело имеет отношение и к его жизни.

Когда мы расселись, сэр Оуэн остался стоять, хотя уверенности в нем и поубавилось – он то и дело косился на дверь.

– Ну что ж, поскольку я намерен быть… врачом… который, наверно… возглавит этот…

Но тут вмешался мистер Икс:

– Прошу прощения, сэр Оуэн.

– Мы ждем кого-то еще? – раздраженно поинтересовался психиатр.

– Нет, доктор. Я только хотел коротко высказаться, прежде чем уступить вам голос и полномочия. Во-первых, чтобы рассеять сомнения, я скажу несколько слов о себе. Меня называют мистер Икс – это означает, что у меня нет имени, я также обхожусь без рукопожатий, мой характер далек от приятности и, предупреждаю, что хотя я и допускаю, чтобы мне задавали вопросы, я отвечаю только на те, которые задал бы себе и сам. Посему вам лучше представить, что вы меня не видите, а поскольку я слеп, такое отношение будет взаимным.

Я пристально изучала лица психиатров и читала на них безмолвную повесть удивления, подозрительности и разочарования – в равных пропорциях. Даже на лице Понсонби, прекрасно сознающего, с кем он имеет дело, отобразилось нечто подобное.

Но мистер Икс еще не закончил.

– Во-вторых, я должен вас предупредить, что все, что вы сейчас услышите, как от его преподобия, так и от меня, и от остальных участников этого невероятного происшествия, есть не только медицинская проблема, как написал преподобный в письме к вам, сэр Оуэн. Речь также идет о смертельной угрозе. Сам факт вашего согласия нас выслушать равняется принятию беспрецедентного риска для ваших жизней и жизней тех, кто вам дорог. Да, я и его преподобие нуждаемся в помощи, однако мы не вправе требовать ее обманным путем. Нам нужны герои, но не жертвы. И я прошу вас принять решение, господа. Если вы пожелаете уйти, сейчас это как никогда уместно. Джимми Пиггот доставит вас обратно на вокзал. Оттуда вы сможете вернуться в Лондон… И раз я уже упомянул Джимми, мне бы хотелось, чтобы слова мои распространялись также и на него, на доктора Понсонби, на доктора Дойла и на мистера Уидона. И даже на мою медсестру, мисс Мак-Кари… Если вы желаете двигаться дальше и нырнуть вместе с нами в темную кроличью нору (в данном случае это самое уместное сравнение), вы обретете нашу полную поддержку и благодарность, хотя безопасности мы гарантировать не можем. Жду вашего решения, господа.

Первым прозвучал низкий, зычный голос Квикеринга. Доктор дергал себя за ус, его массивному телу не хватало места на стуле. Носок щегольского ботинка подрагивал на весу. Квикеринг презрительно фыркнул.

– Да вы как будто напуганы, мистер… ИКС? – вопросил он не без ехидства.

– И не стесняюсь это признать, доктор: я боюсь за себя и за всех вас.

Сэр Оуэн, уже успевший сесть, обвел присутствующих пытливым взглядом; он побледнел, но на его лисьей мордочке я заметила ту самую улыбку, которая появлялась в ответ на выходки его душевнобольных пациентов и которую я так ненавидела. Сэр Оуэн поднялся, чтобы снова взять бразды правления в свои руки.

– Послушайте, сэр, хотя мы до сих пор с вами и не знакомы и не знаем, о какой угрозе вы возвещаете столь громогласно, вам надлежит понимать, что перед вами – британские врачи. Мы каждый день садимся за один стол со Смертью, мы умеем выдерживать ее пустой взгляд. Быть английским врачом синонимично выражению «быть отважным». К этому обстоятельству, к несчастью, добавляется и мое любопытство: ведь мы, психиатры, – люди науки. Если то, о чем вы просите, законно, мы будем на вашей стороне, правильно? Periculum est scientia[8], – закончил он, глядя в потолок.

– Присоединяюсь к словам доктора, – сухо бросил Квикеринг. – Оставьте свои страхи при себе, мистер Икс. Мы специалисты по борьбе со страхами.

– Я не хочу сказать, что подписываюсь под каждым словом, поскольку они не мои, – это был, разумеется, Понсонби, – но я присваиваю их себе в меру возможности. Безусловно, не целиком, но в той мере, в какой это возможно для моей скромной персоны.

Джимми и мистер Уидон, в свой черед, выразили согласие, при этом оба ощутимо нервничали; мы с Дойлом согласились без колебаний.

– Прекрасно, – подытожил мистер Икс. – Тогда давайте приступим. Джимми, будь любезен, сообщи нам, сколько времени показывают часы на центральном столике?

– Четверть первого, сэр.

– Спасибо. – Мой пациент улыбнулся. – Ваше преподобие, предлагаю вам начать. Время торопит нас, точно Белого Кролика из некоей загадочной истории, и я не хочу, чтобы мы вслед за ним восклицали: «Ах, боже мой! Я опаздываю».

Кэрролл уже готовился начинать, а я внезапно поняла, где я видела раньше эти часы: именно они стояли в комнате его преподобия, и мне уже доводилось слышать их тиканье. Я только не могла уразуметь, зачем мистер Икс распорядился принести их к себе. Я предположила, что, возможно, об этом попросил сам Кэрролл.

Конечно, я ошибалась, однако в тот момент я этого знать не могла.

Именно этим часам было суждено отметить начало кошмара.

Часы

1

Это была красивая белая филигрань в фарфоровой оправе, опорой служили две изогнутые ножки. Ровное, четкое тиканье каким-то образом проникало в голову, пока Кэрролл заново излагал свою историю.

Она состояла ни больше ни меньше в пересказе четырех кошмаров доктора, без всяких дополнительных усложнений, а заканчивалась гибелью кролика. Я была уверена, что доктор Оуэн и его драматург уже слышали подобные рассказы, да и более абсурдные истории из уст прежних пациентов. А затем слово взял мистер Икс: он рассказал о портсмутских событиях. В завершение мой пациент распахнул пиджак, задрал рубашку и предъявил шрам, комментируя мягким голосом:

– Моя медсестра достала кухонный нож и вонзила его мне под ребра.

2

Служанки принесли чай и печенье «Мерривезер».

Сэр Оуэн, полистав книгу про Алису, обменявшись понимающим взглядом с Квикерингом и куда более равнодушным взглядом с Понсонби, вынес свой вердикт:

– История, которую нам только что рассказали, господа, – удивительна, чтобы не сказать больше. Тайные общества, убийства… И все напророчено в снах! – Оуэн недоверчиво покачал белоснежной головой. – Итак, что касается Убийства Нищих, я для начала должен сообщить, что не существует никакого гипноза и даже ментального театра, заставляющего человека делать что-либо против воли. Эти люди, покончившие с собой, несомненно, хотели лишить себя жизни… Быть может, они и получили какой-нибудь легкий толчок, который помог им побороть страх, но желание у них уже было… – А потом его прищуренные лисьи глаза повернулись в мою сторону и по спине у меня пробежали мурашки. – И те люди, что добавили жертв… тоже чувствовали желание. Они действовали по своей воле, как бы яростно они это ни отрицали.

«Тик-так», – сказала напряженная тишина.

Теперь взгляды сделались твердыми, как иглы. Я опустила глаза.

И действительно, разве это умозаключение не было истинным? Я более безумна, чем самые безумные из тех, что рвутся с привязи в Бродмуре и Эшертоне.

И тогда вмешался человек, от которого я меньше всего ожидала вмешательства.

– Мисс Мак-Кари не желала совершить то, что совершила, доктор, – произнес юный Джимми. – Прошу простить, я не психиатр, но я горжусь, что знаком с нею… С мисс Мак-Кари уж точно что-то проделали… Что-то отвратительное, совершенно отвратительное и безнравственное.

Джимми Пиггот. Я до сих пор помню его в тот момент: его светлые волосы, разделенные идеальным пробором, его розовое полудетское лицо, его писарские очочки. Джимми был настолько робок, что, казалось, разговаривал с ковром. «Не вмешивайся, Джимми, не надо, ради твоего же блага!» – взмолилась я. Я была растрогана. Если бы взгляды умели дарить любовь, этот глядящий в пол юнец в те минуты лишался целого состояния! А вот сэр Оуэн на него даже не взглянул: он продолжал изучать меня, скрестив руки на груди и изогнув бровь.

– Молодой человек, я полагаю, что об этом следовало бы заявить самой мисс, правильно? Мисс Мак-Кари, почему вы напали с ножом на своего пациента, о котором вам, напротив, надлежало заботиться?

Тик-так. От этого звука у меня внезапно закружилась голова.

«Ничего не утаивайте», – сказал мистер Икс.

Но, как бы мне ни хотелось, слова не складывались у меня на губах.

И тогда спасение – или, по крайней мере, отсрочка моего приговора – пришло со стороны второго друга.

– Сэр Оуэн, прошу прощения за вопрос. Вы когда-нибудь были влюблены?

Доктор Артур Конан Дойл, на которого психиатры смотрели с пренебрежением – быть может, из-за того, что он не занимался болезнями рассудка, – говорил с присущей ему военной напористостью, и чашка чая в его руке даже не дрожала. Он вовсе и не покраснел. Твердо выдерживал взгляд своего оппонента. Мое воображение пририсовало доктору доспехи и меч.

– Прошу прощения? – удивился психиатр.

– Я спросил, случалось ли вам влюбляться.

– Я не понимаю, сэр, при чем здесь такой неприличный вопрос, ведь правильно?

– Это всего лишь пример. Видите ли, свое свободное время я посвящаю сочинению рассказов. Созданный мною персонаж очень холоден и рассудочен, он расследует загадочные случаи. Поначалу я отвергал для него возможность любви. Как может страсть завладеть таким рациональным человеком? Но сейчас… я не сбрасываю со счетов такую возможность. Впрочем, с определенными оговорками. Это не должна быть обыкновенная любовь и, уж разумеется, не скандальная любовь, хотя без скандала и не обойдется[9]. Это всенепременно. А еще страсть.

Альфред Квикеринг резко дернулся на стуле.

– Доктор Дойл, нам не терпится узнать, куда заведут вас ваши рассказы… Но пожалуйста! К чему вы, черт подери, клоните? Давайте уже прямо к делу!

Квикеринг говорил так, будто собрался подраться. Дойл смотрел так, будто принимал вызов.

– Вот к чему я клоню: ничто, ничто в этом мире не способно победить страсть. Сэр Оуэн, представьте себе, что вы влюблены. Как я и сказал, это лишь для примера. Если я сообщу вам, что у вашей возлюбленной есть недостатки, вы, вероятно, признаете мою правоту. Ничто не помешает вашему рассудку согласиться, что она далека от совершенства. Но тем не менее вы не перестанете ее любить. Вы любите эту женщину и принимаете такой, какова она есть. Я считал себя умершим. – Здесь Дойл остановился и поочередно посмотрел на каждого из психиатров. – В этом было наслаждение. Я признавал, что, возможно, истина в том, что я жив, однако мне так нравилось быть мертвым, что, даже и признавая за этим утверждением очевидные погрешности (ведь я дышал, ел и пил), я в конце концов его принял, потому что оно мне больше нравилось.

– Порою театр доставляет такое наслаждение, что… – начал было Уидон, но покраснел и осекся.

– Тот театр был совершенно особенный, – отметил Дойл. – Можно сказать, что все мы, литераторы, мечтаем оказывать такое воздействие на читателя, – вот о чем я подумал. Тебе так нравится то, о чем ты читаешь, что в конце концов ты убеждаешь себя в невозможном. В том, чего сам не желаешь. И даже в том, что тебе отвратительно. Вот что произошло с мисс Мак-Кари. Причинить вред пациенту, к которому, как мне известно, она сильно привязалась, – это было болезненно, но театр заставил ее принять это с наслаждением. Вот почему она поступила так, как поступила.

– И, что еще важнее, – вкрадчиво добавил мистер Икс, – она остановилась, когда привязанность ко мне взяла верх над удовольствием от театра.

Сэр Оуэн и его драматург слушали в молчании. Из-за клочковатых бровей невозможно было понять, что выражает взгляд Квикеринга. Потом мне показалось, что он вот-вот набросится на Дойла. Я даже немного отступила назад. Но Квикеринг всего-навсего закинул ногу за ногу.

– Вы хотите сказать, доктор Дойл, что были «влюблены» в идею о собственной смерти? – Во взгляде Квикеринга читалась неприкрытая насмешка.

– Нет, доктор Квикеринг, это было лишь сравнение. Ощущение, которое я описываю, – оно ярче, тысячекратно ярче. Никогда в своей жизни я не испытывал подобного наслаждения. Ни с кем и ни с чем.

Это ужасное, обнаженное признание прозвучало как взрыв. Я хорошо понимала, что Дойл с его активной добротой, побудившей его прекратить унижение сахарного мальчика, теперь приносит себя в жертву, чтобы спасти меня от страшного испытания. Или сделать его менее болезненным – насколько это было возможно, потому что сэр Оуэн не собирался меня отпускать.

– Как бы то ни было, мисс Мак-Кари обладает собственным голосом, чтобы объяснить, что с ней произошло.

– Сэр Оуэн, поймите, – перебил Дойл, – ведь это безнравственно – принуждать женщину к…

– И что с того – совершенное ею тоже являлось таковым. А значит, вполне допустимо спросить ее…

– Ради наслаждения.

В первую секунду я не поняла, кто произнес эти слова.

Голос был мой, но я не помнила, чтобы открывала рот.

Теперь головы всех мужчин были обращены в мою сторону.

– Не могли бы вы повторить, мисс Мак-Кари? – попросил сэр Оуэн. – Мы не расслышали.

– Я сделала это ради наслаждения. Мне понравилось. Я ощутила наслаждение, как и было сказано.

Я подняла глаза. Сэр Оуэн смотрел на меня так, как Господь, наверное, смотрел на Еву после грехопадения. Когда сэр Оуэн заговорил, он назвал меня по имени. Есть мужчины, которые, чтобы поставить женщину на место, прибегают к отеческому тону.

– Энн… Вы же девушка. Пожалуйста, следите за своими словами…

– Иначе этого и не выразить, сэр Оуэн. Доктор Дойл прав. Я не знаю, почему ощутила такое наслаждение, но так все и было. Я до сих пор вижу сны про это… И во сне… мне это нравится.

Молчание было долгое, заряженное, как револьвер.

Который целился в меня.

И в это время нам принесли ужин.

Мистер Икс настоял, чтобы маленький столик оставили на прежнем месте и чтобы не убирали часы, поэтому Гетти и другие служанки были вынуждены отставить тележку с салатом, ветчиной и мясным пирогом, с водой и вином в сторону и выдать каждому из сотрапезников по тарелке. Затем они стали обслуживать каждого по очереди.

К этому времени находиться в комнате было уже невыносимо. И вовсе не из-за сказанных мною слов – из-за мужчин.

Есть у мужчин особенное качество: они делают невыносимым то место, где собираются. Результат зависит только от времени и от количества этих мужчин. Я не могу вывести математическую формулу (быть может, Кэрроллу это бы удалось), но общий смысл от этого не меняется. Комната, в которой мы собрались, хоть и была довольно просторной, в конечном счете оставалась всего-навсего спальней, и там было восемь мужчин, хотя мистера Икс можно было и не брать в расчет.

Потолок быстро покрылся облаком дыма. Соучастницами в этом деле выступили сигареты мистера Уидона, Джимми Пиггота и Дойла, а также трубки Понсонби и сэра Оуэна. Доктор Квикеринг для ровного счета запалил крепкую пахучую сигару: поднося эту штуку ко рту, он впивался в нее зубами.

Я задыхалась. Воспользовавшись перерывом на ужин, я немного приоткрыла окно.

Воздух ворвался с ревом, как будто осердившись на всех. Я глубоко вздохнула. Наполнилась соленым воздухом и здоровьем. Я родилась в Портсмуте больше сорока лет назад. Девочкой я строила песчаные замки на пляже и хохотала как сумасшедшая. Позже я научилась смеяться прилично, даже в театрах, где женщины выставляют себя напоказ. А потом я наконец-то поняла, что главное – это не смех, а ощущение счастья: это такое особое состояние, которого, как говорят, мы можем достичь, если приложим усилия. И больше я никогда не хохотала как сумасшедшая. Теперь, в мои сорок с хвостиком, я только мечтаю стать счастливой.

Но порой я спрашиваю себя, верен ли этот путь.

А вдруг не существует никакого способа стать счастливой?

Вдруг существует только безумный хохот?

Премудрая речь сэра Оуэна вывела меня из задумчивости.

– Джентльмены… – Он поигрывал бокалом вина в руке. – Не знаю, что и сказать. Скорее я был бы готов поверить, что мисс Мак-Кари действовала как сомнамбулы, способные выполнять несложные задачи… Мы наблюдаем нечто подобное даже при истерии… Но – осознанно? Ради наслаждения? Наслаждение – это то, что я ощущаю от хорошей еды, от хорошего вина, правильно? – Квикеринг и Понсонби, точно две марионетки, растянули рты в улыбке. – И такое наслаждение создается… неким театром, более действенным, нежели ментальный театр? Театром некоей секты? А откуда вам известно о существовании Десяти?

– Сэр Оуэн, я знал о них еще до переезда в Портсмут, – ответил мистер Икс.

– Но откуда такая уверенность? Это ведь были только сны…

– Знак.

– Прошу прощения?

По просьбе моего пациента Кэрролл не замедлил предъявить набросок, который рисовал для меня. Он водрузил его на столик рядом с часами. Сэр Оуэн и Квикеринг склонились над картинкой.￼

– Что это значит? – спросил сэр Оуэн.

– Всё, – ответил мой пациент.

На лице прославленного психиатра отобразилась злость.

– Сэр, иногда у меня складывается впечатление, что вся эта история – шутка… Не могли бы вы объясниться?

– Мог бы. Но сейчас это почти не имеет смысла. Смысл имеет ваше мнение, господа. – И на этой фразе мистер Икс нас покинул, его невидящие глаза уставились на закорючку.

3

Прежде чем заговорить, Квикеринг еще раз прикусил сигару.

– Ну что же. – Его гулкий бас раскатился по комнате. В течение всей своей речи Квикеринг не сводил глаз с мистера Икс. – Что мы имеем? Если я не ошибаюсь, вы, сэр, выслушав сны преподобного Доджсона в пансионе для душевнобольных, перебрались в другое место… и здесь, по вашим собственным словам, вы, в сообщничестве со своей медсестрой, убили человека.

Дойл и Джимми пытались возразить, но зычный бас одержал над ними легкую издевательскую победу:

– Уж позвольте, я договорю! Вы убили этого человека, кем бы он ни был, и теперь сами в этом сознаетесь… Остальное – это лишь ваши слова и слова вашей медсестры, женщины, которой впоследствии захотелось убить вас, она даже испытала при этом наслаждение, в чем опять-таки сама и призналась. Помимо этого, у нас есть заляпанный кровью кончик ножа для бумаг и… кролик под колесом кеба? Я ничего не забыл? Не подскажете?

– Мистер Игрек, известный также как Генри Марвел, пытался убить мистера Икс и мисс Мак-Кари, – серьезно подсказал Дойл. – Они только защищались. Вот что нам известно.

– Ах да, чуть не забыл: и врач общей специализации, который почитал себя покойным – а возможно, он и действительно скончался, от голода, раз уж вы недавно открыли консультацию в таком месте, где хватает и более опытных докторов.

Дойл расправил плечи:

– Ну вот что, сэр…

Но Квикеринг снова заерзал: на сей раз он как будто занял оборону, вжавшись в стул и скрестив ноги. Весь его вид демонстрировал презрение к Дойлу.

– Не знаю, сэр Оуэн, быть может, что-то еще осталось на дне чернильницы?

– Что ж, я тоже нахожу рассказанную нам историю немного чрезмерной, правильно?

Верите вы или нет, но мягкий голосок сэра Оуэна, хладнокровно рассуждающего в роли эксперта, внушал мне куда больше отвращения, чем прямые выпады ментального драматурга. Я не была знакома с Альфредом Квикерингом, но вполне допускала, что это гений, способный прозревать скрытые истины в своих спектаклях – а так, разумеется, и было, раз он сотрудничает с сэром Оуэном, – но в общении с себе подобными он вел себя мерзко. Мне не составило труда представить Квикеринга в роли одного из зрителей «Джека и фасолинки», который улюлюкает, заставляя огра крепче стягивать узлы на привязанной к стулу девушке. И все-таки именно это качество, эта грубость, явленная в каждом жесте, давала мне понять, каков он на самом деле, этот Квикеринг. По крайней мере, он не притворялся.

Совсем иное дело сэр Оуэн.

Меня прямо-таки трясло от его по-змеиному вкрадчивой манеры. «Ты дурак, а ты дурочка, и я теряю время, выслушивая вас обоих» – вот что он сообщал нам таким тоном, на который никто не имел права оскорбиться и который при этом даже звучал наукообразно.

Дойл снова вмешался, но на сей раз не так энергично:

– А как же пророческие сны его преподобия? Как вы их объясните, сэр Оуэн?

– Пророческие – это слишком громко сказано, молодой человек. – Сэр Оуэн посасывал свою трубочку. – Да, в первых двух сновидениях содержалась некая информация. Но сколько ее и какова степень ее достоверности? «Союз Десяти», мистер Игрек… Подумайте вот о чем: есть вещи, о которых мы слышим в первый раз, но у нас возникает ложное впечатление, что мы слышали о них и прежде. Я называю это «феноменом будущей памяти». Что касается двух других сновидений, его преподобие мог порезаться ножом, что совпало с его кровотечением из носа. В четвертом сне нигде не уточняется, какое несчастье должно произойти. Мертвый кролик? Да неужели это имеет прямое отношение к его преподобию? Вы не задавались вопросом: а вдруг кролик уже был мертв и валялся на той улице, что вполне вероятно, а карета просто переехала тушку? – В голосе сэра Оуэна слышалось даже сожаление, как будто он сам отстаивал теорию, которую теперь вынужден отмести. – Мне очень жаль. У нас до сих пор нет ничего, кроме четырех довольно расплывчатых кошмарных снов и нескольких совпадений…

– Пяти, – уточнил мистер Икс.

– Вы сказали «пяти»?

– Сегодня ночью преподобному приснился очередной кошмар, первый за время его пребывания в Кларендоне и не такой «расплывчатый», как предыдущие. Ваше преподобие, почему бы вам его не пересказать?

Кэрролл, погруженный в кресло и в свои мысли, медленно распрямился:

– Да, действительно, я снова видел сон… – Он был бледен.

– И что ты «напророчил» на сей раз, Чарльз? – Ни от кого не укрылся сарказм, прозвучавший в вопросе сэра Оуэна.

– То, что я видел, до сих пор не сбылось.

– И что же это?

Кэрролл опасливо покосился на часы:

– Кто-то здесь умрет этой ночью, когда эти часы остановятся.

4

Я поднесла руку ко рту.

Квикеринг застыл, не успев поджечь новую сигару.

Сэр Оуэн разом лишился всей своей иронии.

– Умрет? – переспросил он. – Здесь? Один из нас?

– Я не знаю, – отозвался Кэрролл. – Я могу лишь рассказать вам свой сон.

Сэр Оуэн ответствовал легким кивком. Кэрролл был похож на человека, который заходит в незнакомый водоем и пытается на глаз определить глубину.

– Думаю, вам всем – по крайней мере, большинству из вас – известно, откуда ко мне пришло вдохновение для моей «Алисы в Стране чудес»… Сегодня ночью мне снова приснилась та прогулка. Лодка на Темзе, девочки… А потом я видел только Алису Лидделл, но вскоре мы погрузились в туман, и она тоже исчезла… Вместо нее возник этот человек в цилиндре… Сложно описать. Теперь он был совсем близко. Он как будто… как будто становился все более реальным. И он сказал мне: «Я расскажу вам, что будет дальше. Это будет забавно, потому что вы сами знаете все, как будто вы это написали… Но на сей раз вы не будете автором… Автором с этого момента буду я…» И он показал мне часы. Те самые часы, которые сейчас перед вами, часы, которые доктор Понсонби установил в моей комнате. Я слышал тиканье. А фигура в цилиндре добавила: «Ваше преподобие, эти часы отмеряют время, которое осталось вам и вашим друзьям… Когда завтра вечером часы остановятся, в Кларендоне кто-то умрет».

Я видела их всех. Лицо каждого из них. Как они слушали рассказ Кэрролла.

Сэр Оуэн был бледен и напряжен.

Квикеринг щурился, держа сигару в зубах.

Брови Понсонби задрались к самой лысине.

Уидон утирал свою – как известно, тоже лысую – макушку.

Джимми в волнении подался вперед.

Дойл сильно хмурился.

Мистер Икс ничуть не переменился.

Но у меня не было зеркала, чтобы увидеть саму себя: читатель волен придать моему лицу выражение на свой вкус.

И вот когда Кэрролл произнес свою последнюю фразу, мы перестали смотреть на него и все как один посмотрели на часы.

Их «тик-так» превратилось в ТИК-ТАК.

5

После пяти ТИК-ТАКОВ сэр Оуэн взял ситуацию под контроль:

– Я тоже выступлю с пророчеством: если бы это был мистический роман, я бы не посулил автору коммерческого успеха. Чарльз, ты преподаватель математики, и мы с тобой уже давно знакомы… Ты человек логичный и здравомыслящий… Пожалуйста, признайся нам, что ты во все это не веришь, правильно? В чем тебя убедили эти господа?

– Я сам себя убедил, Оуэн. Я вызвал тебя, чтобы ты мне помог.

– Чарльз, я тебя не виню и уверяю, что сделаю все возможное, чтобы тебе помочь. Но, видишь ли, моя помощь должна начаться с совета: не поддавайся суевериям. Тобой завладела писательская составляющая твоей личности. Определенно эти часы, ход которых для тебя был в новинку, сделались частью твоего сновидения… Вы что-то хотели сказать, доктор Понсонби?

Понсонби, как школьник, тянул руку.

– Ваша светлость, позвольте вставить слово скромному врачу и почитателю вашего таланта.

– Пожалуйста, доктор, не нужно мне льстить. Я убежден, что случаи, с которыми доводилось сталкиваться вам, только подтвердят то, что я пытаюсь объяснить…

– Нет, сэр Оуэн… я совсем о другом. Я хочу сказать, ваша светлость, что эти часы – швейцарские. Я не утверждаю, что совсем швейцарские, но все-таки достаточно швейцарские. Мы в Кларендоне стараемся приобретать все самое лучшее. Мистер Уидон, здесь присутствующий, ознакомил меня с каталогом, и я выбрал самое лучшее и самое дорогое изделие. Ну, быть может, не самое дорогое и не самое лучшее, но одно из самых лучших и самых дорогих…

– Да, господа, это определенно качественные часы, – подтвердил Уидон.

– Мы не останавливаемся перед расходами, когда речь идет о том, чтобы наши пациенты чувствовали, что их окружает истинная роскошь. Не хочу сказать, что мы вообще не останавливаемся, но мы стараемся не мелочиться. Эти часы – изделие старой фирмы с хорошей репутацией. И я не уверен, что при надлежащем обращении они вообще остановятся. Я не говорю «никогда», но готов сказать «скорее всего».

Все замолчали. Сэр Оуэн не отводил глаз от Понсонби.

– Остановятся эти проклятые часы или нет… – неуверенно пробормотал сэр Оуэн, как будто все вокруг него разом сошли с ума, – это обстоятельство никак не может повлиять на чью-либо смерть. Да, джентльмены, совпадения существуют, но они ничего не значат.

– Не соглашусь с вами, сэр Оуэн, – ответил мистер Икс. – Я расскажу вам поучительную историю. В одном из заведений, где мне довелось проживать, один пансионер рассказал мне о происшествии с его маленькой дочерью. Однажды девочка громко закричала. Она была на чердаке. На шум прибежали слуги и родители – девочка рыдала. Ее спросили, что она видела, но девочка не могла говорить – только поднимала ладошку с разведенными пальцами. – И мистер Икс поднял собственную ладонь – она, наверное, была почти такого же размера, что и у девочки из его истории. – И тот пансионер мне сказал: «Пока мы все смеялись и твердили ей, что ее никак не могли напугать сразу пять вещей, моя дочь плакала от страха, вспоминая паука, которого она не могла назвать одним словом. – И мой пациент пошевелил пятью маленькими пальцами, точно паучьими лапками. Мы глядели на них как зачарованные. – Случайность, джентльмены, – это рука той девочки. Она пыталась нам что-то сказать, но мы не знали ее языка и потому не придавали значения. И все-таки случайность может таить в себе нечто реальное – кошмарное и вместе с тем невообразимое.

– Я, кажется, понимаю, что имеет в виду мистер Икс, – согласился Дойл. – Взять, например, убийства нищих в Портсмуте. Они не были случайными, они не были четырьмя отдельными убийствами: они представляли собой часть разыгрываемой на расстоянии шахматной партии…

Мой пациент одобрил вмешательство доктора легким кивком.

– Совершенно верно. Истина не ожидает нас в конце лабиринта, как нам зачастую кажется. Истина находится в самом преддверии, только она скрыта глубоко под землей. Нет нужды проделывать долгий извилистый путь: нужно спускаться. И когда мы достигнем надлежащей глубины, истина нам откроется.

Квикеринг, окутанный облаком дыма, энергично фыркнул, развеяв пелену.

– И до какого, по-вашему, уровня мы должны докопаться, чтобы расшифровать этот вздор?

– До уровня разума преподобного Доджсона. Но прямо сейчас нам надлежит просто ждать, не так ли? Джимми, сделай одолжение, сообщи нам, сколько времени сейчас на часах.

– Почти полвосьмого, сэр.

– Вечереет, – заметил мистер Икс. – И скоро наступит ночь.

ТИК-ТАК, пять раз повторили часы.

Мне было страшно. Наступила напряженная тишина. А потом ее прервал чей-то голос.

– Сэр Оуэн, с вашего разрешения, я снова… – Это Понсонби поднял руку.

– Прошу вас, доктор, если только вы не намерены рассказывать нам про швейцарские часы.

Нечастые шутки сэра Оуэна Корриджа (как бывает со всеми важными особами, вынужденными экономить свой юмор) всегда встречались радостным смехом.

Понсонби не смеялся. Кажется, я уже упоминала, что для директора Кларендона юмор был как иностранный язык. Понсонби посмотрел на сэра Оуэна блестящими черными глазами и опустил взгляд. И то, что он сказал, совершенно точно никому не показалось смешным.

Я слушала Понсонби, не веря своим ушам.

От его слов я точно окаменела.

6

– Ваша светлость, джентльмены… Настал момент открыть вам важную подробность: я бы предпочел, чтобы кто-нибудь другой взял на себя… столь болезненный долг. Мы здесь услышали о необыкновенных вещах. Некоторые высказались по этому поводу, мы выслушали обоснованные и ученейшие возражения от других… Однако картина будет неполной без наиважнейшей детали. Быть может, не совсем неполной, но определенно и не полной. Моя обязанность в качестве… директора Кларендона – предоставить эту недостающую деталь, дабы о ней высказались умы более просвещенные, нежели мой.

И тогда Понсонби засунул руку за отворот сюртука, точно желал удостовериться, что сердце его продолжает биться. Мы все следили за его рукой как зачарованные. А затем Понсонби извлек нечто белое и прямоугольное, столь идеальное по форме и цвету, что действительно походило на одну из деталей гигантской головоломки.

Но я уже начала понимать, что это за предмет.

А Понсонби продолжил свою речь:

– Как я и сказал, моя обязанность поставить в известность тех, кто этого не знает, и напомнить тем, кто мог позабыть, что один из джентльменов, чье мнение на нашем собрании – одно из важнейших, не является… Я бы не сказал, что не является… Я бы сказал, что он… отличается от всех остальных. – И Понсонби достал из белого прямоугольника прямоугольник поменьше и развернул его дрожащими пальцами. – Господа, всем нам известно, что мистер Икс является… я должен вас предупредить… человеком душевнобольным.

Разумеется, после этих слов не произошло ничего особенного.

По крайней мере, в первый момент.

Откровение Понсонби никого не потрясло. Потому что откровение, вообще-то, таковым и не являлось. Доктор Дойл это знал, персонал Кларендона это знал, даже Кэрролл, а через него и сэр Оуэн, и его ассистент это знали. Не стоило упрекать преподобного за то, что он открыл сэру Оуэну клиническую историю моего пациента, поскольку Корридж являлся психиатром, а Кэрролл и мистер Икс проживали в одном пансионе. Я сама прекрасно отдавала себе отчет в патологических особенностях моего пациента.

«Тогда зачем же все это, – недоумевала я, – если только не для вящей путаницы?»

– Прекрасно, доктор. – Сэр Оуэн как будто прочитал мои мысли. – Это и без того известно, однако…

– Ваша светлость, пожалуйста, проявите терпение.

У этого шельмеца оказалась еще одна карта в рукаве. В буквальном смысле. Хотя этот лист я видела только с обратной стороны, я тотчас узнала симметричные неровности, оставленные печатной машинкой, которую «благородное» семейство мистера Икс использовало для отправки безличных посланий директору пансиона, где содержался их «любимый» родственник, он же пациент.

– Я получил письмо от его семьи, они проявляют интерес… С вашего позволения, я зачитаю. Семья обращается ко мне как к директору Кларендона, и в этом качестве я принимаю на себя ответственность огласить это послание перед вами, сознавая, что поступаю во благо мистера Икс и дела, с которым мы столкнулись.

Все головы повернулись в сторону человечка в кресле, он же оставался невозмутим. Он – но только не я. Я задыхалась от потрясения и негодования. Да как он смеет, этот… прохиндей!

Одной рукой Понсонби придерживал очки, в другой трепетал лист бумаги, и вот он начал:

– По моему мнению, этим все сказано! – Понсонби снял очочки, проделав рукой широкое дугообразное движение, словно бросая вызов всем готовым его оспорить. – Ну, пусть не все, но достаточно многое!

– А что, вы уже закончили чтение? – пробормотал сэр Оуэн, в первый раз за этот вечер по-настоящему сбитый с толку. – Я полагал, что это… только шапка?

– Сэр Оуэн! – Понсонби трясся весь целиком, с головы до ног, точно одержимый каким-то бесом невысокого чина, в ином мире приговоренным к вселению только в людей заурядных. – Я сознаю, насколько ценен вклад мистера Икс в разрешение этой загадки, но… все следует оценивать… ну не то чтобы все, но бóльшую часть… в определенных рамках!

В комнате послышались шепотки. Только двое из нас не размыкали губ, хотя и по разным причинам: меня заставил онеметь гнев, а мистера Икс – безмерная скука.

– Вы понимаете, что здесь написано, доктор Понсонби? – спросил сэр Оуэн.

Ему тоже пришлось встать, чтобы взглянуть на лист бумаги, который до сих пор дрожал в руке Понсонби.

– Ну разумеется, ваша светлость! Не поручусь, что досконально… Однако очевидно, что намечается проблема между Х, П и Т! Весьма серьезная проблема!

– Послушайте, сэр… – Дойл старался сохранять хладнокровие.

– Кто-нибудь может это перевести? – взывал сэр Оуэн.

Бедняга Джимми был готов помочь. Он подскочил со стула и сделал шаг вперед.

– Его семья… так пишет… господа врачи, мистер Икс не виноват…

– Никто не говорит о вине, юноша, – начал Понсонби.

Его перебил другой голос:

– Язык калькулятора.

Мы все перевели взгляды на сидящего Кэрролла. Преподобный улыбался.

– Калькулятора? – переспросил сэр Оуэн.

– Так мы в Оксфорде называем библиотечных сотрудников, которые ведут учет книгам, заносят их в картотеку. Калькуляторы используют заглавные буквы.

– Так, значит, Чарльз, тебе понятно, что здесь написано?

– Полагаю, что да. Мне нравится расшифровывать языки, это для меня как развлечение. – Кэрролл поднялся и взял у Понсонби инструкцию. «Нам известно, что мистер Икс СНова находится в Пансионе… мистер Икс должен оставаться в Пансионе… Мистер Икс не должен в дальнейшем заниматься Тайнами…» «Т» следует понимать именно так, я вывожу это из рассказов самого мистера Икс: его семья не одобряет одержимости загадками и их распутыванием. Из этого следует: «Мистер Икс не должен в дальнейшем заниматься Тайнами». И наконец: «В Противном Случае настоящая Семья примет Надлежащие Меры».

Квикеринг тоже попросил взглянуть на документ. Кэрролл протянул бумагу медленным жестом – так отдают ценную вещь грабителю.

– А что такое ХВПДХ? – поинтересовался Квикеринг, произнося весь этот набор букв как одно слово и при этом оглядывая присутствующих. Мне даже почудилось, что он вот-вот в нас плюнет. Я подалась назад.

Эта аббревиатура была уже знакома Понсонби.

– «Хранить вне пределов досягаемости мистера Икс»! Так эти славные люди обычно завершают свои послания…

– А вы, доктор, как я вижу, этим пунктом пренебрегли! – Дойл вскочил с места. Он был в ярости. А я была готова ему аплодировать.

Я знаю, что, приходя в ярость, я тупею. Вообще-то, такое со мной случалось лишь считаные разы, и почти всегда при встрече с вопиющей несправедливостью – дело чаще затрагивало моего ближнего, а не меня, – и из-за этого недостатка моя борьба за восстановление справедливости обречена на поражение. От этого я, понятное дело, раздражаюсь и, стало быть, дурею еще больше. Вот почему я была в восторге, когда Дойл, возмущенный этой подлостью не менее моего, сумел дать отпор и при этом не утратил контроля над собой.

– Кажется, доктор Понсонби, вы перешли все границы. Вы оскорбили мистера Икс!

Я осталась сидеть, но молчать больше не могла:

– И это после всего, что мистер Икс сделал ради… Да как вы можете!..

Теперь все обступили доктора Понсонби. Я даже не могла его видеть из-за мужских спин. Сэр Оуэн взял ситуацию в свои руки:

– Доктор Понсонби, вы правильно поступили, прояснив медицинские обстоятельства касательно мистера Икс, хотя, добавлю, мы уже обладали надлежащей информацией…

– Я в этом не сомневаюсь, однако… – начал Понсонби, и мне захотелось его укусить.

– Ну конечно же, они знали! – не сдержался Джимми. – Доктор, мы все это знаем!

– Я этого и не отрицал! – Понсонби вздернул макушку. – Не отрицал! Ну то есть не совсем, кое-что я все-таки отрицаю, но… следует принимать в расчет мнение его семьи!

– Семьи? – выпалила я, вскочила и наконец присоединилась к общей группе. – Какой еще семьи? Они печатают ему письма на машинке, и в письмах этих больше алгебры, чем слов, обращенных к родному существу!

Какая я была глупая. Как будто сама залезла в кучу грязи.

– Вы выходите за рамки своих полномочий, мисс, – серьезно предупредил сэр Оуэн.

– Простите, сэр Оуэн, – энергично вступился Дойл. – Ведь очевидно, что горячность, с которой мисс Мак-Кари изъявляет свои чувства, оправдывается ее большой привязанностью к подопечному.

– Умоляю, ваши светлости, нам всем следует успокоиться, – взывал Уидон.

Квикеринг расхохотался, когда мы вновь попробовали рассесться по местам. И у нас действительно ничего не вышло.

Но повинен в этом новом взрыве эмоций был не сэр Оуэн и не его помощник. И даже не я: я утирала слезы и помалкивала. Это Понсонби, переживший нечто вроде землетрясения или урагана (оказавшись в самом центре), так и не присев, взял слово, а точнее, отобрал его насильно.

Мне было отчасти даже жаль Понсонби – можете мне поверить? Он ведь хорошо сознавал, что постоянно совершает ошибки, а когда такие люди обретают уверенность, что наконец и в порядке исключения попали в точку, они выкрикивают свое откровение на все четыре ветра.

– Большая привязанность мисс Мак-Кари к своему пациенту – что это, доктор Дойл?

– Что вы имеете в виду? – угрюмо отозвался Дойл.

– О какой привязанности мы говорим? Не о той ли, что заставила ее взяться за нож?

Такая нелепость была недостойна даже Понсонби. Но в то же время это был жестокий и необъяснимый выпад в мою сторону. Я отшатнулась как от удара, а юный Джимми и Дойл в тот же момент рванулись вперед, поэтому оказавшийся посредине сэр Оуэн (маленькое щуплое тельце, игрушка противонаправленных стихий) едва не упал, так что Квикеринг бросился его подхватить, от чего Понсонби попятился, в результате чего Уидон шагнул вперед, что заставило сэра Оуэна сдвинуться в сторону, при этом Джимми невольно подтолкнув меня, и тогда…

Так, на этом месте я сбиваюсь всякий раз, когда пытаюсь вспомнить все по порядку. Наверное, хватило бы и одного движения. Несколько предметов упали на пол.

7

Следующий момент, в отличие от путаного предыдущего, я помню прекрасно.

Никто ничего не говорил. А потом Джимми Пиггот наклонился, поставил упавший столик на место и поднял книгу, с которой все было в порядке, и часы, с которыми не все было в порядке. Фарфоровая рамка разбилась, та же участь постигла и стекло циферблата. Часть хрупкого механизма теперь оказалась на виду. Джимми несколько раз встряхнул часы: внутри послышался звук, как будто белочка щелкала орехи.

– Это я, – признался Дойл. – Это моя вина.

– Нет, это, кажется, я… – пробормотал Уидон. – Вы дернулись, и я…

– Да нет же, я первый шагнул, – настаивал Дойл.

– Это я, – смущенно объявил Джимми.

Вообще-то, я знала, что это была я. Только я носила юбку, из-за ее ширины я не рассчитала расстояние до ночного столика.

Но кем бы ни был виновник падения, мы все о нем позабыли, когда мой пациент, до сей поры хранивший молчание, мягким шепотом задал свой вопрос:

– Джимми, они остановились?

– Да, мистер Икс.

Мистер Икс ничего не сказал, но внешне переменился: он изогнул губы в гримасе, с которой я уже была знакома. Мой пациент пребывал в напряжении.

Темнота за окном как будто сгустилась под нашими взглядами.

Ситуация была из тех, какие сэр Оуэн привык брать под контроль.

– Итак, это была досадная случайность, мы все это видели… Давайте сядем и попросим служанок здесь подмести.

Чистоту навели мгновенно. Когда страсти улеглись (впрочем, память о разбитых часах продолжала витать над собранием – по крайней мере, надо мной), сэр Оуэн снова взял слово:

– Ну что же, Чарльз. Так или иначе, твоя история, более или менее тревожная, насчет которой любой из нас волен придерживаться собственного мнения, для меня и доктора Квикеринга сводится к необходимости устроить ментальный театр, который исследует необычные сны и таким образом ответит на вопрос, почему тебе снились эти, так сказать, кошмары, в которых тебе являлись персонажи собственных книг. Персонажи, напророчившие такие события, которые, по твоему мнению, сбываются, правильно?

– Они сбываются, Оуэн, – мрачно подтвердил Кэрролл.

– Что ж, тогда мы и этому найдем непротиворечивое объяснение. – Сэр Оуэн изогнул свою тоненькую птичью шею, всю в морщинах, чтобы посмотреть на ментального драматурга. – Как тебе идея, Альфред? Я думал о спектакле «белого состояния»…

– Хороший выбор, доктор. – Голос драматурга снизился сразу на несколько октав.

Шея премудрого старца изогнулась в противоположную сторону. Прочности ей было не занимать.

– Что касается вас, дражайший доктор Понсонби, я благодарен вам за информацию, которую мы и так знали, и я прошу вас о помощи в организации нашего театра, а также прошу позабыть обо всех разногласиях, которые могли возникнуть здесь ранее. Если ваши сомнения касательно участников группы, в которую входит и мистер Икс, не позволяют вам оказывать содействие, объявите об этом прямо сейчас, и мы не будем понуждать вас к участию…

Я никогда так не восхищалась им, как в тот момент. Браво, сэр Оуэн!

Понсонби распрямился с поспешностью человека, которого кто-то (клянусь вам, этим «кем-то» мечталось быть мне самой) ущипнул за самую нижнюю часть спины.

– Доктор! Увидеть, как вы режиссируете «белое состояние»!.. Не скажу, что это было мечтой всей моей профессиональной жизни, но это определенно входило в число моих главнейших желаний! Вы делаете нам щедрый дар, недостойный нашего скромного пансиона! Мы постараемся быть на высоте, и я… – добавил Понсонби, хотя и с усилием и даже со смирением, – я хочу попросить… прощения за свое недавнее поведение. Мистер Икс пользуется моим полнейшим уважением, ну пусть не полнейшим, но большим, и ему это известно…

Мой пациент ничего не сказал. Молчание камня.

– Я уверен, наше сотрудничество будет плодотворным, – заверил сэр Оуэн. – В письме вы сообщали, что располагаете необходимым пространством…

– Я уже начал готовить наш подвал, доктор. Если хотите, вы можете осмотреть его прямо сейчас…

– Пожалуй, будет лучше, если мы…

Поначалу было непохоже, что все мы услышали то, что услышали.

Я написала «было непохоже», потому что звук совершенно не сочетался с местом, где мы находились, – освещенной комнатой с коврами, постелью и креслом. Мы просто в него не поверили.

В общем-то (я хорошо запомнила), случилось ровно то же, что обычно случается в трагедиях: сэр Оуэн продолжал говорить не потому, что не расслышал (он даже на мгновение прервался, чтобы нахмуриться), а потому, что не распознал или не захотел распознать этот звук.

Первым, как на пружинах, снова подскочил Дойл.

– Это женский крик, – сказал он.

8

В первый момент вся сцена напомнила мне те абсурдные ситуации, на которые Кэрролл не скупится в своих книжках для детей.

Произнеся эти три слова, Дойл прошагал к двери.

Это была его энергичная военная походка, характерная для человека, который всегда готов защитить более слабого. Дойл открыл дверь, что-то, вероятно, увидел снаружи, коротко вскрикнул и скрылся из виду.

Мы смотрели на распахнутую дверь, рты наши находились в сходном положении.

А потом крик повторился.

Скорее это было похоже на завывание.

Я никогда не слыхала ничего подобного в Кларендоне. Кожа моя покрылась мурашками. Но вот я услышала другой голос: это была Брэддок.

Я уже говорила: непонятный страх делает меня трусихой, но просьба о помощи заставляет меня вмешаться. И я поспешила к двери.

Я едва сознавала, что и остальные суматошно ринулись вслед за мной.

Когда я оказалась в коридоре, у меня была одна-единственная секунда, чтобы хоть что-то увидеть, прежде чем в дверь повалили все остальные. Было время ужина, и служанка, развозившая еду, виднелась в глубине коридора рядом со своей тележкой, а Мэри Брэддок бежала прямо ко мне.

– Ведра с водой, ради Господа!.. – кричала Мэри. Слезы катились по ее опухшему лицу. – Возвращайтесь по своим комнатам! Запирайте!.. Ведра с водой, ради Господа!..

Паника начала охватывать и пациентов, когда лорд Альфред появился из своей комнаты; рядом с ним находилась Сьюзи Тренч; она бросила взгляд в глубину коридора и завопила. Я обогнула Сьюзи и бросилась туда, где стояла служанка. Девушка рыдала возле полупустой тележки. Я решила, что и кричала тоже она. И поняла, что происходит, еще раньше, чем достигла порога последней комнаты.

То, что происходило, еще не перестало происходить.

Закрытая дверь переливалась золотисто-оранжевым светом.

Изнутри веяло пугающим жаром. И невероятным запахом.

– Силы небесные! – простонала я, прежде чем заглянуть внутрь, и, стоило мне произнести эти слова (точно они были заклинанием), как из комнаты появился Дойл с наброшенным на руку пиджаком – дымящимся и обгоревшим.

– Тащите ведра! Джимми! Мистер Уидон!

Он сбросил пиджак на пол – так змеи меняют кожу.

Я прикрыла рукой рот и заглянула в комнату.

Языки пламени лизали матрас в изножье постели, жар был нестерпимый, а еще этот всепоглощающий гул огня, который всегда напоминает мне неразборчивое бормотание публики перед началом спектакля, пользующегося успехом. Пожар был юный, но уже амбициозный, стремящийся наверх. Очевидно, Дойл пытался погасить огонь своим пиджаком, но потерпел неудачу. В источнике пожара ничего таинственного не было: перевернувшийся ночник рядом со столиком – на них упал стул. А стул повалила – это тоже было несложно вычислить – нога того, кто сейчас являл собой второй ужас.

Этот второй ужас начинался с паривших над огнем туфель. Туфли переходили в носки, брюки и прочие детали мужского костюма, а сам мужчина висел на веревке, каковой послужил один из толстых шнуров для фиолетовых штор (их так и не удосужились правильно закрепить); конец шнура был привязан к крюку от люстры, которую тоже не успели поправить. Я узнала это багровое, усыпанное оспинами лицо.

И тотчас угадала, что этому лицу суждено занять место на избранных страницах бесконечного альбома моей бессонницы.

Красный халат начинал подгорать снизу. По счастью, все картинки Арбунтота лежали на комоде и еще не пылали.

– Не стойте столбом! – командовал Дойл, вставший на второй стул и фехтующий чем-то наподобие ножа для бумаг. – Нужны ведра!

Запыхавшийся Уидон прибежал с ведрами воды. Я выхватила оба и выплеснула воду в лицо дьяволу, в то время как Дойл, стоя на стуле, пытался перерезать веревку, а Джимми держал тело за ноги, чтобы, когда Дойл перережет этот канатик, антипод пуповины, то, что на нем подвешено, не рухнуло в огонь.

9

– Это был… мистер Арбунтот, – сказала я и вытерла последнюю (крохотную) слезу. Слезы немного омыли мое покрытое сажей лицо. Мой ужас и моя усталость никуда не делись; я раздевала моего пациента и готовила ему постель.

Случившееся не имело значения, я была Энн Мак-Кари, медсестра этого человечка. И таков был мой долг.

– Что случилось? – ровным голосом спросил мистер Икс. – Я слышал звуки, но не изложение событий.

Он подставил руки, чтобы я одела его в маленькую ночную рубашку. Не прерывая нашей вечерней рутины, я ответила:

– Это было самоубийство.

– Полиция еще в Кларендоне?

– Да, полисмен сейчас допрашивает служанку, нашедшую тело, и мисс Брэддок, которая была следующей…

– Вам удалось заглянуть в ту комнату? Вы знаете почерк Арбунтота?

Я сразу поняла, что он имеет в виду. Арбунтот дарил стишки Мэри Брэддок и Гетти Уолтерс (я говорила, ему нравились обе женщины, но Мэри нравилась больше), и хотя старшая медсестра никогда о таком не заговаривала, Гетти порой давала почитать посвященные ей, по большей части непристойные, стихи. Я помнила похожие на черных лебедей буквы s и спиралевидные d.

– Это был его почерк, мистер Икс. Он написал, что жизнь для него не имеет смысла. Он решил ее завершить. И добавил, что в его смерти не нужно никого винить.

– Классическая записка для удавшегося самоубийства, выдержавшая уже столько изданий… – определил мой пациент, ложась и укрываясь одеялом. Я посмотрела на напряженное лицо; я не знала, о чем он размышляет, но решила не придавать значения – по крайней мере, чтобы сохранить собственное здравомыслие.

– Мистер Икс, вы же не думаете, что?.. Это я разбила часы… Я уверена: я случайно задела столик, а… а мистер Арбунтот в последние дни был крайне возбужден. Я видела его вчера, и… Мисс Брэддок отметила то же самое… Это просто клубок случайностей…

Мистер Икс улыбался, глаза его были неподвижны, голова покоилась на подушке.

И тогда я заметила, что его маленькая правая рука лежит поверх одеяла.

Распахнутая ладонь. Пять растопыренных пальцев.

10

В ту ночь мне приснился гигантский паук.

Он медленно и бесшумно двигался по коридорам Кларендон-Хауса, лапы его касались стен.

Часть вторая

Антракт

Антракт – это в некотором роде еще одна пьеса: декорациями служит реальность, а текст читают персонажи, не знающие, что являются таковыми.

М. С. Шмидт. «Памятные антракты» (1815)

Антракт

Занавес опустился над актером, который очень неумело умер на сцене; пока мы его освистывали, нам сообщили, что он умер на самом деле.

Тревор М. Торлесс. «Английский развлекательный театр» (1867)

Музыка завивается причудливыми арабесками, как дым из трубки Синей Гусеницы в сказке.

Медленные невидимые спирали; в их ритме колышутся лапки, ушки, все маленькое тело Белого Кролика.

Интересное, но неяркое наслаждение, старому профессору это хорошо известно: осознанное добровольное искусство всегда посредственно.

На сцене перед ним Кролик потряхивает помпончиком на заднице, стараясь угодить зрителю. Он исполняет свой номер идеально, несмотря на возраст, который едва ли в два раза превышает количество элементов его костюма: два уха, пояс с помпоном и две меховые лапки.

Девочку обучили следовать ритму и выполнять движения, которые за нее придумали другие. Все, что она выигрывает за счет своей красоты и чувственности, тут же теряется из-за фальшивых движений маленького тельца и расчетливых жестов. Даже теперь, когда она избавилась от ушей из фальшивого белого меха, мистер М спрашивает себя: разве это не простейшая каждодневная рутина? Что есть непристойность? Разве дело не в любопытной смеси страха и беззащитности вместе с неоспоримым – и лукавым – желанием угодить? И если мы склоняемся к положительному ответу, то какой же смысл в этих бесстыдных позах?

Теперь она соблазнительно опускается на колени – но разве это не выученный урок?

Ее натренировали.

Какой смысл в искусстве тела, которое знает о своей прелести?

Кроличьи лапки падают на пол.

Ах, да ведь и это медленное обнажение, это томительное отодвигание занавеси – не импровизация. Все было распланировано идеальными постановщиками.

Все это – эстетическое притворство.

Однако на сей раз в хореографию внесено крохотное усовершенствование.

Профессор поднимает руку – это знак.

Девочка-танцовщица сдерживает дыхание.

Музыка продолжается. Пальцы пианиста, сидящего у края сцены, производят мелодию механически, точно в музыкальной шкатулке.

Маленькая актриса тоже не останавливается.

Пояс с помпоном – последняя деталь – опускается к ее щиколоткам. Движения ее, когда она остается совершенной девочкой, парадоксальным образом делаются еще менее человеческими. Она резко крутит гибкой талией, сгибается пополам, покачивает шеей, как сломанная пружинка, раздвигает и сводит ноги…

И во время всех этих упражнений – не дышит.

«Ну вот, это уже кое-что», – думает старый профессор.

Он знает, что она может дышать. Ничто не перекрывает ей горла, нет никакой материальной преграды. И ей ХОЧЕТСЯ дышать. Все ее тело, вся ее воля призывают ее сделать большой глоток спасительного воздуха, когда она извивается перед ним, точно марионетка…

Ей не дает дышать Театр, превративший асфиксию в чистое наслаждение.

И она не начнет дышать и не потеряет сознание, если он не подаст ей новый знак.

Это уже кое-что. Теперь сотрясения тела и нарастающее покраснение личика чудесным образом переменяют желание угодить, накладываются на заученный танец и подсказывают этой кукле без хозяина новые волнующие движения; в этой жестокой агонии белокурая куколка уничтожает сама себя, корчась в блистательных спазмах.

Мужчина, стоящий рядом со старым профессором, не смеет вмешиваться. Он держит в руках два письма и дожидается окончания спектакля.

Танцовщица падает на пол. На ее сомкнутых губах лопаются пузырьки. Лиловое лицо контрастирует с бледной кожей и снежно-белой сценой, усыпанной деталями кроличьего костюма.

Тело сотрясается чуть сильнее. Потом замирает.

По знаку старого профессора пианист перестает играть.

Профессор аплодирует. Это было необыкновенно. Божественное наслаждение, думает мистер М.

Потом он переводит взгляд на стоящего посланца.

– Велосипедист прибыл, – сообщает тот и передает письма.

На обоих конвертах стоит знак. Такой же знак украшает и сцену. Старый профессор предпочитает видеть в нем ключ.￼

На ключе нет бороздок, потому что он отпирает любые замки.

Одно из писем вполне предсказуемо; профессору хочется его прочесть.

Он задерживается на фразе:

«…мистер Зет находится в К. План выполняется удовлетворительно…»

Профессор вскрывает второй конверт. Это письмо нравится ему еще больше.

Он задерживается на фразе:

«…что касается человека, именуемого мистер Икс, одно обстоятельство вас заинтересует…»

И это правда.

Это обстоятельство его интересует. Сильно.

Невероятный факт. Кто бы мог подумать?

– Будет ли ответ, сэр?

– Возьмите перо и бумагу, – говорит старый профессор.

Со сцены уносят маленький труп.

Актер второго плана

1

В ту ночь крепость Саутси озарялась вспышками.

Вспышки были багровые, они поднимались из крепостного двора. Они прекратились перед самым рассветом; говорили еще, что слышали какие-то крики, но утреннее море шумело очень сильно, не обращая внимания на человеческие звуки.

Все медсестры догадывались, что это могло означать. Весь Портсмут это знал: ODO, спектакль One Day Only, представление с актрисами, которые, возможно, не выживут, чтобы его повторить, спектакль для самой избранной публики. Власти отчаянно отрицали существование таких мероприятий, и кое-кто полагал, что все это только легенды.

Но в моем городе спектакли ODO действительно проводились (нечасто) в крепости Саутси.

Портсмутцы об этом знали, но закрывали на это глаза, поскольку портсмутцам было также известно, каких важных особ собирают такие зрелища.

А чем значительнее зритель, тем меньше значения придается преступлению, на которое этот зритель смотрит.

Лоусон рассказал нам об этих вспышках в полдень, покончив с допросом. У Лоусона были полинявшие седые усы и полицейская форма. Записывая показания, он останавливался, чтобы проставить точки над i, как будто всаживал иголки в кукол (мне вспомнились ведьмы в «Макбете»). А перо как будто клевало зерно в блокноте. Лоусон был груб, нетерпелив, порывист в движениях и даже не обладал портсмутским акцентом, но для полицейского это было нормально: многим приходится служить в чужом городе. Именно Лоусон в эту бессонную ночь известил судью, организовал перевозку трупа и обнаружил предсмертную записку. А поздним утром вернулся в Кларендон вместе с помощником, мистером Бёрчем.

Это был странный субъект. Низенький и такой тучный, что форма на нем трещала по швам. Мистер Бёрч ничего не говорил, зато щеголял роскошной бородой, в которой, готова поспорить, проживало роскошное семейство вшей, носил перчатки, а фуражку нахлобучивал по самые уши. При ходьбе Бёрч ставил ноги так осторожно, что создавалось впечатление, будто он боится раздавить лежащие на земле яйца, а его пальцы в перчатках крючились, как когтистая лапа. Облик его внушал страх. Быть может, Лоусон специально для этого и использовал своего подчиненного, поскольку во время допроса он оставил Бёрча стоять на углу, как оставляют на столе дубинку, чтобы увидевшие ее поняли: не исключено даже такое. Сьюзи Тренч, дрожа от ужаса, высказалась так: «Я думаю, они ходят не на самые утонченные спектакли», – и эта фраза как нельзя лучше отображала суть обоих служителей закона.

Но, в общем-то, ничего интересного не произошло. Лоусон собрал нас на кухне и поочередно допросил. До нас он здесь же допрашивал Дойла и Джимми. Полицию, разумеется, интересовало самоубийство, ведь, по счастью и благодаря общим усилиям, другой кошмар – куда опаснее – не вышел за пределы горящей кровати. Меня больше беспокоила усталость (ни я, ни мои товарки не сомкнули глаз всю ночь), но, главное, чувство вины. По моему мнению, никто не заслуживает смерти, но если Парка так уж голодна, то почему бы ей не начать с этих Десяти или, например, с анонимных зрителей преступного ODO – зачем же набрасываться на несчастного больного человека, который так и не осуществил свою мечту стать актером?

Лоусон (который даже не являлся инспектором, ничего подобного, просто полицейский в форме) успел уже сформировать свою версию.

– Итак, что у нас есть. Здешние постояльцы – они как треснувшие горшки, верно? Ну такие вот! Очевидно, что этот самый… – полицейский сверился с записями, – А-а-а-а-арбунто-о-о-от накануне переволновался больше обычного из-за огней в небе и решил покончить с собой… И точка! – Ручка Лоусона еще раз клюнула бумагу.

– Огней? – переспросила Мэри Брэддок.

– Вы что, не видели красных вспышек над крепостью? – И он рассказал нам про Саутси.

Подробности нам были не нужны: мы знали, что это был ODO. Одно или два таких представления устраивали каждое лето. Некто очень грубо заметил по этому поводу, что хорошая погода гораздо приятнее для юных обнаженных жертв: летом они вольны визжать от чего угодно, только не от холода.

Чего еще недоставало полицейским? У них имелась собственноручная предсмертная записка Арбунтота, имелись мотивы – переезд в новую комнату и ODO, и, самое главное, у них имелось замечательное ОБЪЯСНЕНИЕ: самоубийца являлся пациентом пансиона для психически нестабильных больных.

Блокнот захлопнулся (аплодисменты), карандаш скользнул в карман, как худенький актер. Расследование закрылось, как дверь после ODO.

Самоубийство – это моральная слабость, свойственная людям морально деградировавшим.

Полицейские отбыли, тело проделало это еще раньше, даже дым стыдливо улетал в окно, на месте остались только запах и воспоминания. Однако, учитывая, что речь шла о человеке, осуждаемом всеми, воспоминания тоже вскоре улетучились.

Остался лишь запах.

2

И приятное сентябрьское утро, располагающее посудачить.

После допроса мы все трещали как заведенные – вот только о чем? Ах, смерть Арбунтота – это ужасное событие, к которому все мы так или иначе прикоснулись.

Но ODO являлось только предположением.

Воображаемое зрелище привлекает куда больше.

– Одним из зрителей уж наверняка был наш мэр! – высказалась Нелли, которая интересовалась политикой и поддерживала суфражисток.

– Гетти мне говорила, что ей сказали, что с корабля выгрузили большую клетку два дня назад, на причале Пойнт, – сообщила Джейн, поправляя прическу.

– Кто-нибудь слышал… крики? – допытывалась Сьюзи.

– А ну-ка все замолчите, – не выдержала Брэддок. – Погиб наш пансионер, а у вас одни подпольные зрелища на уме.

Мы неохотно примолкли. Ни одна из медсестер не видела огней в небе, так что чем же нам было еще заняться, как не болтовней об этих огнях? Где же тогда представление, если нам не разрешается наполнить его даже словами?

В то утро Понсонби, разумеется, обратился к нам с речью в своем кабинете. Ночь не пощадила и ученых докторов: после переполоха сэр Оуэн и Квикеринг отправились в свои спальни только к утру (и теперь, ясное дело, дрыхли без задних ног), но прежде сэр Оуэн попытался, насколько это было возможно, взять под контроль и Кэрролла – в итоге доктор прописал ему лауданум. Единственный, кто спал сном праведника и, как всегда, проснулся полным энергии, как будто всю ночь бил кувшины в «Лайтхаусе», так это мистер Икс. Но я-то знала, насколько моему пациенту любезна смерть. А вот Понсонби заметно обессилел, что ощущалось и по его воззванию.

Директор начал с того, что речь идет о скорбной утрате – не в полной мере скорбной, но все же скорбной, и она должна нас подвигнуть лучше заботиться о наших пациентах. Несомненной удачей явилось то обстоятельство, что несчастный Арбунтот не имел ни семьи, ни друзей, зато обладал небольшим состоянием, которым распоряжается его лондонский адвокат (благодаря этим деньгам Арбунтот мог позволить себе проживание в таком пансионе, как Кларендон), так что этот прискорбный, хотя и не в высшей степени прискорбный инцидент не угодил в пасть журналистской гидре: вокруг Кларендона не замечено репортеров, а новость не просочилась дальше местной прессы, да и то в форме обычного некролога.

И тогда миссис Мюррей отложила свои спицы и пронзила нас бесцветным взглядом.

– Да вы опять… ничего не поняли!.. Колдун только что вернулся в Кларендон!.. И что мы получаем на следующую ночь? Одно самоубийство… и один ODO. Разом! Потому что я ведь видела из своей комнаты эти красные огни, в Крепости, они поднимались к небу, как язык Сатаны! Я ведь не сплю, я слежу!

А это была неправда: миссис Мюррей спала как дитя, а ела, как может есть только голодный старик. Впрочем, подумала я, переполох в Кларендоне мог разбудить и ее, так что, возможно, она что-то и видела.

Старуху неожиданно осадила Мэри Брэддок:

– Мистер Икс не имеет никакого отношения к самоубийству пансионера, миссис Мюррей, и тем более – к этому ODO, якобы устроенному в Крепости. – Маленькие глазки Брэддок покраснели (от слез? от дыма?), веко дергалось – тик не прекращался ни на секунду. – И прошу вас уважать память нашего покойного пансионера.

– Мэри Брэддок, давай-ка ты проявишь уважение ко мне, если тебе не сложно! Это тебя так напугала моя правда? Разом и самоубийство, и ODO! И это еще только начало.

– Про ODO есть только непроверенные слухи, – уточнила Нелли.

– Ну так я вот что тебе скажу: кое-кто нашел на пляже клочки программки про твои «непроверенные слухи», Нелли Уоррингтон. Слыхала? И фотографию девчоночки, из тех карточек, что раздают зрителям подобных спектаклей во время представления. Ну давайте, смейтесь теперь!

Насчет ODO никто из нас особенно и не сомневался, вот только никто – кроме миссис Мюррей – не связывал подпольный спектакль с происшедшим в Кларендоне. Когда мы вышли из кабинета Понсонби, Сьюзи Тренч разревелась.

– Называйте меня как угодно, только вот мне мистер Арбунтот нравился…

– Мы будем называть тебя «худышка», – изрекла Нелли с высоты своей нравственности.

Все мы смотрели на старшую медсестру, которая шла впереди всех – большая, округлая, решительная. Если намек Нелли Уоррингтон и задел ее за живое, Мэри не подавала виду.

– Как бы то ни было, такого финала он не заслуживал. – Сьюзи всхлипывала и утирала глаза.

– Да разве есть финал, которого мы заслуживаем? – философски вопросила Джейн.

Брэддок внезапно обернулась к нам: на лице ее была скорбь, почти неотличимая от гнева.

– Так или иначе, мистер Арбунтот сейчас держит ответ перед Господом. А мы с вами – медсестры. Нас должно заботить здоровье живых. Еще вопросы будут?

Вопросов у меня было предостаточно, вот только задавать их я не стала. Они вились в моей голове как осы вокруг спелого плода. Кошмар его преподобия, разбитые часы… и это самоубийство. Неужели совпадение?

А еще мне вспоминалась раскрытая ладошка моего пациента.

3

Задумавшись над этими вопросами, я не замечала, что кто-то стоит у меня за плечом, пока не услышала голос. Нелли говорила, не глядя на меня, пока Брэддок раздавала поручения Сьюзи и Джейн.

– Стой как стоишь, – сквозь зубы велела Нелли. – Как будто меня и не слышишь.

Я подчинилась. Скрестила руки на груди и смотрела вперед. Но притворщица из меня никудышная. Я не актриса.

– Что такое? – шепнула я.

– Тебе не кажется, что Брэддок в последнее время ведет себя очень странно?

Вопрос застал меня врасплох, я обернулась к Нелли, но та стояла как статуя и глядела прямо перед собой, поэтому и я приняла такую же позу, то есть застыла, глядя на упомянутую Брэддок.

Мэри действительно была сама не своя. Бледность ее бросалась в глаза.

А еще я вспомнила про ее ночную прогулку.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила я.

– Странно, – повторила Нелли. Я уже собиралась с ней согласиться, но вовремя осеклась.

Должна ли я рассказывать Нелли о том, что видела? Я решила с этим подождать. Дело было глубоко личное, касалось только Мэри, таковым оно и должно остаться.

А как же ее бледность? Неужели это только из-за Арбунтота?

– После прошедшей ночи все мы ведем себя странно, – пробормотала я.

– Я говорю не о «после». Она была странной и до. А уж с тем ужином – это просто край.

– С тем ужином?

Брэддок закончила наставлять Сьюзи и Джейн, теперь она сама получала инструкции от Понсонби. У нас еще оставалось время посекретничать.

Нелли приглушила свое мощное контральто, чтобы Сьюзи и Джейн, навострившие свои уши на чужие разговоры, не смогли нас подслушать.

– Вчера Брэддок мне объявила, что сама будет сопровождать служанку, которая разносит ужин на втором этаже. Вообще-то, это моя обязанность. Брэддок сказала, что перемена связана с приездом врачей.

– Ну ты ее знаешь. Перфекционистка до мозга костей.

– Энн, я могла бы справиться и без ее помощи – так я тогда и сказала. Может быть, это прозвучало не слишком вежливо, не знаю… Но когда я повторила это во второй раз, она пришла в ярость.

– В ярость?

– Да. Велела мне делать что приказано. Напомнила, кто тут начальник.

Да, действительно странно. Брэддок никогда не кичилась своим положением старшей медсестры: да, она раздавала нам задачи и ругала за невыполнение, но все-таки предпочитала держаться на одном уровне.

– Наверно, она нервничает из-за присутствия сэра Оуэна… – туманно предположила я.

– Возможно. Вот только я ее знаю много дольше твоего, и…

В этот момент Сьюзи подошла ближе, и мы с Нелли прервали разговор на полуслове – как будто разорвали связывавшую нас ниточку.

Уходя вместе со Сьюзи, я еще раз обернулась к Нелли; та смотрела на меня очень красноречиво, словно предупреждая: «Сама увидишь, странная она или нет».

4

А Сьюзи было нужно другое: она позвала меня смотреть «Маршальшу». У Сьюзи был свободен завтрашний вечер, а Понсонби в порядке компенсации за пережитую трагедию разрешил ей взять с собой еще одну медсестру. Сьюзи дружила с Джейн Уимпол, но той не нравились оперетты. Я с радостью приняла приглашение: мне оперетты нравятся, а еще мне как никогда прежде требовалось выбраться из этого дома, где меня продолжал мучить ужасный запах.

Поднявшись по лестнице для пансионеров, я первым делом заглянула в комнату мистера Арбунтота.

Служанки трудились не покладая рук. Работа их не радовала: им уже надоело бесконечно собирать и разбирать вещи этого бедолаги, хотя теперешний переезд был окончательным.

Люстру убрали, шторы сняли. От кровати мистера Арбунтота, которая, в общем-то, была и не его, остался только каркас.

В самом центре потолка виднелся черный след, как будто темная душа Арбунтота вылетела через эту точку.

– Оно и к лучшему, что ты вот этой картинки не видела.

– Ой, да и не говори!

Когда я вошла, служанки складывали в коробки фотографические карточки. Девушки успевали поглядывать на картинки, пересмеиваться, обмениваться комментариями и стыдливо отводить глаза. Ведь чтобы отвести от чего-то глаза, нужно сначала посмотреть.

Картинки в тонах сепии не утратили своей непристойности, зато я в немалой степени утратила способность их осуждать. Я вспоминала наш разговор с Арбунтотом. Не уверена, что он стремился мне помочь, но мне тогда действительно стало легче.

Будь что будет, но если вы уже познали наслаждение, вы, как и я, получили свои тридцать сребреников… Этого нам хватит на хорошую веревку.

– Привет, Энни, – улыбнулась мне служанка. – Твое дело – забота о живых. И они пока не закончились.

Вторая служанка рассмеялась и насмешливо отозвалась о позе дамочки, разлегшейся среди камней во время подпольного спектакля на открытом воздухе. «Вот мерзость-то», – подхватила напарница.

Эти девушки правы: мое дело – живые. «Покойтесь с миром, мистер Арбунтот», – сказала я про себя.

Когда я уходила по коридору, до меня еще долго доносился смех уборщиц.

5

– Нет, я так не считаю…

– Если мы будем придерживаться фактов…

– Простите, я именно так и поступаю…

– Да что вы говорите…

И тут вошла я. Комната моего пациента могла бы послужить какому-нибудь современному художнику для создания миниатюры «Собрание джентльменов». Альфред Квикеринг стоял в глубине, темная фигура на фоне открытого окна. На переднем плане – кресло мистера Икс, все так же обращенное к двери, и хозяин кресла в халате и сорочке, напоминающий уменьшенного Генриха Восьмого в обществе многочисленных и впоследствии обезглавленных супруг. По левую руку мистер Кэрролл, обхвативший голову руками; рядом сэр Оуэн в горячке спора и с чашкой чая; Понсонби в полный рост, ухватившийся за спинку стула. Не хватало Уидона и Джимми Пиггота: их присутствия потребовала бухгалтерская отчетность, в которую смерть Арбунтота внесла свои коррективы; не было в комнате и доктора Дойла – у него сейчас наверняка время утренней консультации.

Меня ожидало несколько вариаций на тему приветствия: четыре «мисс Мак-Кари», одна «мисс Мак-Элрой» и две попытки привстать со стула. Всем было не до того, чтобы здороваться со мной обстоятельнее.

Сэр Оуэн решил, что момент настал: он отставил чашку на ночной столик и, воспользовавшись порывом своего поясничного отдела, который при моем появлении уже начал приподниматься, встал на ноги целиком и крепко ухватился за отвороты пиджака, точно опасался, что они, как два стрижа, вот-вот отправятся в полет. В этот раз он был особенно решительно настроен взять ситуацию под контроль.

– Давайте разберемся. Можно сидеть тут и долго рассуждать о невероятных сектах, которые управляют сновидениями или с помощью театра принуждают к самоубийству… или же мы можем начать действовать, правильно? Очевидно, у мистера Икс имеется собственная точка зрения на этот предмет…

– Именно что «зрения», – язвительно прокомментировал от окна Квикеринг.

Не знаю, может быть, Квикеринг и желал остаться неуслышанным, однако если его цель была такова, то он определенно не владел искусством шепота. И все-таки, принимая во внимание манеры Квикеринга и его отношение к пациентам, для меня такой шепоток был равносилен манерам студента из Итона.

Мне очень захотелось кое-что прикусить – но только не собственный язык.

– «Точка зрения» мистера Икс очень даже пригодилась несколько месяцев назад, доктор Квикеринг, – заметила я. – Или для вас это не очевидно?

Последнее слово я произнесла с нажимом. Квикеринг воззрился на меня так, будто впервые увидел.

А вот сэр Оуэн сбавил тон. Что, однако, не сделало его любезнее. Сэр Оуэн привык сбавлять тон при работе с безумцами.

– Мисс Мак-Кари, мы уже успели обсудить это дело… Сновидение, м-да… Сломанные часы, представьте себе… Но при чем тут самоубийство этого вашего пациента? Даже если допустить существование такого типа… спектаклей, заставляющих зрителя причинять себе вред, я не могу понять, как им удалось. Кто-то из них проник в Кларендон? А почему выбрали именно этого человека?

– Эти детали требуют уточнения, – признал мистер Икс.

– В последние дни он был очень беспокойный, – добавила я, вспоминая взгляд Арбунтота в глубине коридора. Может быть, он что-то увидел и хотел меня предупредить?

– Ну конечно, мисс. Если он задумался об уходе из жизни, то беспокойства и следовало ожидать, правильно? Вы много лет проработали в Эшертоне, вы видели много самоубийств…

– А сон его преподобия?

– Мисс Мак-Кормик. – В дело вмешался Понсонби. – Пожалуйста, учитывайте, что вы говорите с самым блестящим разумом в Англии – или с одним из самых блестящих…

– Ну полно, Джеральд. – Такие похвалы сэру Оуэну были неприятны, и он поспешил сгладить их дружеским обращением: – Джеральд, тебе не обязательно…

– Блестящий. – Понсонби наконец-то мог себя показать. – Остановимся на слове «блестящий». А вы, мисс, – вы только медсестра. Быть может, не только это, но и не многим больше. Я прошу вас выполнять служебные обязанности…

– Простите, доктор Понсонби, именно этим я и занимаюсь. Я помогаю моему пациенту. В этом и состоит обязанность медсестры.

Я не видела перед собой ничего, кроме улыбки на маленьких губах. Все остальные губы только поджимались или сползали вниз.

Сэр Оуэн воспользовался своей способностью: его речам всегда внимали в абсолютной тишине.

– Ну полно, полно, не стоит горячиться. Я думаю, что сумею все объяснить, правильно? Давайте разберемся: его преподобие пересказал мистеру Икс свой сон раньше, чем нам, и упомянул про часы в своей комнате. До этого момента ход моей мысли понятен?

– Сэр Оуэн, вы скользите с плавностью русской фигуристки, – тихо сказал мистер Икс.

– Приняв во внимание эту деталь, мистер Икс распорядился, чтобы часы перенесли в его комнату, – определенно, чтобы они находились под присмотром…

– Совершенно верно, – подтвердил человечек в кресле. – Я исходил из того, что сбывшиеся сны преподобного Кэрролла представляли – и продолжают представлять – величайшую загадку. Если ему приснилось, что часы остановятся, я не видел никакого смысла оставлять их вне досягаемости, где кто угодно, включая и самого Кэрролла, мог бы остановить эти часы по какой угодно причине.

– Прекрасно. В этом и суть.

– В чем суть? – Это были первые слова Кэрролла.

– Сон не предвещал, что часы разобьются, правильно? Говорилось лишь о том, что они остановятся. Но именно сон побудил мистера Икс поместить часы на маленький столик посреди комнаты с восемью гостями. И вот при малейшем движении стол падает… Вы замечаете, как случайности цепляются одна за другую?

– Невероятно! – воскликнул мой пациент. – Сэр Оуэн, вы преподали мне урок! Продолжайте. Как нам быть со смертью мистера Арбунтота?

– И здесь тоже наблюдается связь. Позвольте мне… Джеральд, то есть доктор Понсонби, пересказал мне случай Арбунтота. Вынужденное переселение его раздосадовало. Потому что вы, мистер Икс, поставили такое условие для своего возвращения в Кларендон: преподобного Доджсона обязательно должны были разместить в соседней с вами комнате. Мне слишком хорошо известны подобные реакции у пациентов с нравственным разложением, правильно? Последнее унижение, безусловно, не явилось причиной самоубийства, но явилось… той каплей, которая переполнила стакан.

Теперь мистер Икс утратил все свое благодушие. Сэру Оуэну как будто удалось выбрать обходной путь, которого мой пациент не заметил.

– Таким образом, – продолжал Корридж, – часы остановились не потому, что так было предсказано во сне, но этот сон напрямую связан с их остановкой; и этот джентльмен покончил с собой не потому, что так было предсказано во сне, но, опять-таки, сны его преподобия напрямую повлияли на ужасное решение этого морально ущербного человека… Такие люди чувствуют свою ответственность за все на свете и верят, что должны искупить свое чрезмерное наслаждение, – добавил он вместо заключения, глядя на меня.

– Ergo[10], ответственность в конце концов ложится на вас, мистер Икс, – злорадно подхватил Квикеринг.

Немного помолчав, мой пациент поднял голову. Глаза его были широко раскрыты и ярко блестели.

– Невероятно. Сказочно. Гениально. Э-э-э… Потрясающе, – добавил он, словно подыскивая, чем еще одарить психиатра. – Быть может, я поторопился с выводами, сэр Оуэн.

– Не корите себя, друг мой… Вы ведь, откровенно говоря, тоже являетесь пациентом, правильно? «Деформация тела ведет к искажению движения, деформация рассудка – к искажению действительности».

Квикеринг обернулся ко мне, точно выражая соболезнования:

– Вот так, а в данном случае мы имеем дважды несчастный жребий.

Если бы этому субъекту вырвали глаза, я бы их тотчас же и съела. Сама вырывать я бы не стала. Но если бы их подали мне на тарелочке? Клянусь вам, я бы это сделала.

При этом мистер Икс неоспоримо являлся душевнобольным. А в Эшертоне о пациентах говорили вещи и похуже. Даже сами психиатры говорили.

– Итак, давайте обо всем позабудем. – Сэр Оуэн вовремя вспомнил, что Кэрроллу не нравятся чужие прикосновения, и его рука преобразила хлопок по плечу в бодрое мановение. – Чарльз, полно дуться. Мы решили провести ментальный спектакль, основываясь на «Приключениях Алисы в Стране чудес»… Как сказал мистер Икс, эта книга представляется ключом ко всему делу. Мы так или иначе доберемся до источника всех этих непонятных кошмаров, уверяю тебя! Сначала ты попадешь в руки к драматургу, он задаст тебе несколько вопросов… И кстати, Джеральд. – Сэр Оуэн обернулся к Понсонби, и тот как по команде потянул себя за веревочки, распрямившие его фигуру. – Ментальный театр «белого состояния» предусматривает устройство лабиринта – полагаю, тебе это известно.

– Да, сэр… да, сэр… у меня… Мы, если не возражаете, можем пойти вниз…

– Великолепно. Нам потребуется хорошо обученный актер на главную роль. Но это не проблема: мы уже вызвали такого человека. Он будет здесь через несколько дней. Остальные роли – это персонажи комические. Подыщите нам актеров второго плана.

– С вашего разрешения, один у меня уже есть, очень рекомендую. Не полностью, но все же…

– Только один? Опыт у него имеется?

– Большой опыт, сэр. Достаточный. Некоторый. И он ищет работу.

– Пошлите за ним. Я хочу познакомиться. А теперь давайте спустимся в подвал. Мистер Икс, мисс Мак-Кари, всего наилучшего…

– Ваше преподобие, пойдемте со мной, – позвал Квикеринг, одарив меня белозубой улыбкой и ничего не получив взамен. Удрученный Кэрролл направился следом, но остановился на пороге.

– Если это важно, я по-прежнему верю вам, мистер Икс. Я чувствую за всем этим… чью-то руку.

«Да, чья-то рука, – сказала я себе. – Распахнутая ладонь».

Когда мы остались наедине, я освободилась от маски страдания, которую являла всем собравшимся.

– Откуда в вас столько цинизма? «Невероятно. Гениально. Сказочно»… Вы же ни единому слову не поверили.

Человечек в кресле с удовольствием потянулся:

– Людям, чья пища – тщеславие, легко задать корму.

– И тем не менее объяснение сэра Оуэна вполне логично. Предположим, что сон преподобного приснился ему под воздействием какого-то театра. Тогда как же Десяти удалось сломать часы, а потом принудить Арбунтота к самоубийству?

– Мисс Мак-Кари, применительно к Десяти вопрос «как» звучит комично. Если они управляют человеческой природой, они управятся и с часами, что гораздо проще.

– Тогда какой же вопрос, по-вашему, имеет смысл задавать?

– Не «как», а «кто».

Я была поражена.

– Вы считаете… Это кто-то из Кларендона?

– Ближайшие дни будут очень сложными, – сообщил мистер Икс вместо ответа. – Советую вам не доверять никому. – Лицо моего пациента расслабилось, он улыбнулся и потянулся руками к воображаемой скрипке. – Не удивляйтесь, мисс Мак-Кари, если заметите, что я стал менее… как выразился бы Понсонби, остановимся на слове «блистательный» в общении с людьми: я заметил, что выказал чрезмерную проницательность, так что будет нелишней предосторожностью опуститься поглубже в окружающие меня сумрачные бездны. Не следует порождать беспричинную зависть. Кстати, о спуске – вы ходили в подвал?

– Еще нет, сэр.

– Сходите. Вам знаком ментальный театр, посмотрите, что там. – Я обещала, что так и сделаю. Мистер Икс уже собирался пристроить к призрачной скрипке фантастический смычок, но вот он остановился, и в его словах для меня музыки было не меньше. – Спасибо, что защищали меня, мисс Мак-Кари.

– У вас для этого больше никого и нет, – растроганно прошептала я.

– А моя прекрасная и отважная Энн не может не защищать, а миру необходимо, чтобы его защищали такие люди, как вы.

Вы когда-нибудь переживали моменты, которые точь-в-точь взяты из любовного романа? Для меня это и был один из таких моментов. Слов у меня не нашлось.

– Как бы то ни было, вы правы: объяснение сэра Оуэна разумно, я бы даже сказал, что оно истинно.

– Истинно? Вы правда так думаете?

– Ну разумеется. Но кто сказал, что истина – это всегда верное решение? Вы тоже заражаетесь здравомыслием… Вам следует проводить больше времени рядом со мной.

И мистер Икс самозабвенно замахал своим смычком.

Я ничего не поняла насчет того, что истина – не решение, но разве дело в этом? Мистер Икс мне доверяет, как бы странно он ни изъяснялся. Такова его всегдашняя манера, но теперь я знала еще и другое: мой пациент, это уникальное, маленькое, порой доводящее до бешенства, но справедливое создание, мне еще и доверяет. Выходя из его комнаты, я чувствовала себя сильной. Им грозит большая опасность. Ах, чего бы я только не сделала, чтобы избавить его от этой опасности!

И я сделаю. Господом клянусь, все так и будет.

Я решительно сжала зубы.

У меня уже был опыт обращения с ножом, вы помните? Все благодаря Десяти.

Теперь дело за малым: вонзать ножи в верном направлении.

6

Но день проходил, а у меня, как и у моих товарок, не было иного занятия, кроме как ходить из комнаты в комнату и успокаивать пациентов. Не знаю, почему смерть принято связывать со словом «покой»: ничто не доставляет нам больше беспокойства. Некоторые пансионеры прятали свои тревоги за будничными жалобами; другие, как, например, Конрад Х., пытались отыскать связь между гипотетическим ODO в Крепости и смертью Арбунтота, предположительно самоубийством. И эта полнейшая загадочность окутывала бесспорную трагедию – быть может, и две, если ODO действительно имел место, – и у каждого пациента имелась своя теория, выслушать которую вменялось в обязанность нам, медсестрам. Мы не желали их слушать, однако наши пансионеры платили за это деньги. И всякий раз находился тот, кто знал кого-то, чья дочь погибла во время ODO, а другие столь же уверенно утверждали, что никаких ODO не существует, что все это театральный обман, куклы в человеческий рост, размалеванные масляными красками. Один из пациентов даже заявил, что не было и никакого самоубийства Арбунтота, что покойник – это еще одна кукла, которую подвесили на веревке.

Безумные теории? Ну-ну.

Напоминаю вам, что Кларендон-Хаус – это пансион для «нервных джентльменов». Мы находились в идеальном месте для выслушивания таких теорий.

Так или иначе, в ту ночь я повалилась на кровать без сил. Никакой шум в коридоре не смог бы меня разбудить до самого рассвета, а на рассвете меня подбросило на постели от жутких ударов, сотрясавших весь дом. Я оделась, спустилась в кухню, не присаживаясь, съела пирожок, яблоко и запила свой завтрак чашкой чаю. Грохот доносился из подвала.

Подвал.

Во всей «Алисе» меня больше всего потрясает та сцена, когда девочка отправляется в Страну чудес, проваливаясь в нору. Почему нас так пугают спуски, но при этом мы мечтаем о полетах? Говоря с Господом, мы смотрим в небо; ад находится под землей. Это рассуждение пришлось бы по нраву Арбунтоту.

Как я уже писала, спуск в подвал начинался на кухне. Раньше я пару раз сходила по этим ступенькам, чтобы принести продукты для миссис Гиллеспи. А теперь там находились мужчины.

Я уже видела их на лестнице, но все равно испугалась, увидев внизу.

Мужчин редко встретишь там, где готовят или хранят еду. Они почти всегда оказываются на последнем этапе этой цепочки с открытым ртом. Мне доводилось видеть в нашем подвале одного мужчину или даже двоих: они там что-то чинили. Теперь их было никак не меньше полудюжины. Все как на подбор – здоровяки с закатанными рукавами, кое-кто даже с татуировками на заголившихся местах; все они блестели от пота. Едва спустившись, я натолкнулась на того косоглазого и клыкастого крепыша, которого уже видела на лестнице; он мне усмехнулся с наглым видом. Честное слово, я не знаю, почему некоторые мужчины, завидев женщину, начинают себя вести подобным образом. Им кажется, что это улыбка весельчака, что же до меня – я нахожу ее просто дурацкой. Мне становится так стыдно за своего ближнего, что я начинаю краснеть – они же воспринимают это как румянец смущения и ухмыляются пуще прежнего.

С самой юности я ничего не могу с этим поделать.

Второй неожиданностью для меня явились гигантские размеры помещения.

Я привыкла, что в кларендонском подвале темно и тесно, но теперь все лишнее вынесли, на стенах и потолочных балках повесили газовые лампы – от них на земляном полу расходились светлые круги. Уголь, который хранился в закутке при входе, уже куда-то вынесли, и теперь этот глухой угол превратился в две смежные кладовочки, разделенные с помощью реек и занавесок. От стоящей рядом большой жаровни исходило благодатное тепло. Пахло углем, сыростью, прелой древесиной и мылом, которым здесь недавно прошлись трудолюбивые служанки. Свежий воздух проникал в подвал через окошки в угольном закуте, но сейчас и их заколачивали досками.

Работы оставалось еще много: я заметила, что вынесли пока что не все ящики, не разобрали кучу рухляди по другую сторону лестницы. Но помещение уже начинало обретать неповторимые очертания подпольного театра – такое ни с чем не перепутаешь. Рабочие даже установили рядом с лестницей – как будто бы на пробу – четыре стула для предполагаемой публики, перед пространством, где, как я поняла, будут размещены декорации. Сценой это место называть неправильно, ведь ментальный театр – это не спектакль; публика может наличествовать (в Эшертоне ее зачастую составляли студенты и врачи), но отсутствует священная линия, разделяющая сцену и зрителей. А еще на дальней стене повесили зеркало в человеческий рост.

Я понимаю, вам все это кажется странным. Но ментальный театр – это действительно странно.

Сэр Оуэн водил руками над карандашным чертежом, который держал перед ним Понсонби. Мэри Брэддок стояла рядом и пыталась следить за объяснениями.

– Центр будет здесь. – Тонкие элегантные пальцы сэра Оуэна сновали взад-вперед. – Здесь мне нужен проход… Мы ведь устроим перерывы – в соответствии со сценарием, который пишет мой драматург, правильно?

– Гляди, какая шустрая! – воскликнул один из рабочих, ухватив за хвост крысу.

Зверек чувствовал себя не слишком комфортно, болтаясь вот так, на весу, но ему никак не удавалось укусить своего пленителя, рыжего веснушчатого детину. Наша служанка – пышнотелая брюнетка, вполне подходящая для ролей в речном театре, – взвизгнула, рабочие захохотали, и этого было достаточно, чтобы рыжий удовлетворился своей шуткой и вышиб грызуну мозги ударом о стену.

Ученые мужи были выше обыденных увеселений.

– Доктор, этот вергилий пойдет здесь? Прошу прощения за этот вопрос, или за сомнение, или за…

– Да, но ведь сейчас еще рановато прокладывать окончательный маршрут, правильно?

– Кто такой вергилий? – шепотом спросила Мэри Брэддок, встревоженная перспективой принимать в Кларендоне еще одного врача.

– Не волнуйся, – шепнула я в ответ. – Так в ментальных представлениях называют ведущего.

– Вот, значит, как.

– Чего я раньше не видела – так это занавесочек. – Я кинула взгляд в сторону угольного закута.

– Это гримерки и спальни для актеров, – пояснила Мэри. – Сэр Оуэн хотел, чтобы исполнитель главной роли ночевал наверху, но там нет места, ему ведь требуется целая комната. Так что придется артистам размещаться здесь. Ай, ну что за ужасный грохот!

Конечно, это не Букингемский дворец. Две койки на земляном полу, умывальник, маленькие зеркала и шторки вместо стен.

Одна из ламп на потолке оказывала дурную услугу, освещая все это бытоустройство.

– В конце концов, они же актеры… – Я вздохнула. – Но вообще-то, место не слишком веселое.

– И я с вами соглашусь, – произнес незнакомый голос у меня за спиной.

Мы обе резко развернулись, и наши юбки хлопнули в воздухе, точно две простыни, которые встряхивают после стирки.

Еще один мужчина.

– Кхм… – произнес он.

Мистер Знак Многоточия был примерно моего возраста, носил пальто, которое знавало и лучшие времена; костюм и галстук тоже, наверно, их знавали, только раньше, чем пальто. Что же касается времен, которые могли застать его ботинки, мне подумалось, что никто из тех, кто находился в подвале, этих времен не видел – включая даже самого обладателя ботинок. Зато лицо его с остро торчащими в стороны черными усиками и карими глазами было лицом умного человека.

– Простите, если я вас напугал… Я только что приехал. Доктор Понсонби велел мне отнести вещи в гримерку и сказал… В общем, спуститься сюда, где мы и встретились. Я услышал ваш разговор и не смог удержаться: решил выразить свое полное согласие с такой оценкой, хотя мне доводилось ночевать в местах и похуже, да… Меня зовут Питер Салливан. – Он поклонился как истинный человек театра, продемонстрировав нам густую копну черных волос; седина тронула лишь виски. В целом этот мужчина производил приятное впечатление, и улыбка это только подчеркивала. – К вашим услугам.

Мы обе опешили, но положение спас Понсонби. Он подвел к нам сэра Оуэна и устроил для всех формальное знакомство:

– Доктор, это тот самый актер, о котором я вам рассказывал… Очень хороший актер… Я не имею в виду, что во всем, я хочу сказать, что в целом…

– Хорош в общем и в целом, – довершил Салливан. – Большая честь для меня, сэр Оуэн.

Славный малый, подумала я, но не слишком удачливый: когда Салливан потянулся вперед для рукопожатия, я заметила, что рукава его пальто совсем замохрились. Несомненно было одно: это человек театра. Знаменитые или нет, богатые или скатившиеся в нищету, исполнители шекспировских пьес или современных мелодрам, специалисты по водевилям или готическому полунасилию, старцы или девочки – всех их объединяет принадлежность к тому другому миру, отделенному границей рампы от нас, составляющих публику.

Границей, которую нравится стирать лишь таким «моральным вырожденцам», каким был Арбунтот.

Сэр Оуэн не пожал протянутую руку и даже не обратил внимания на этот приветственный жест: он изучающе посмотрел на Салливана, а потом перевел взгляд на чертеж, который держал Понсонби.

– Вы уже знаете, о чем речь, правильно?

– Да, доктор. Мне сказали, что я буду играть роль второго плана в ментальном представлении.

– Доктор, у него есть опыт. Не в полной мере, но… – разъяснил Понсонби.

– Он подойдет. – И сэр Оуэн отделался от Салливана небрежным взмахом ладони.

– Покажите мистеру Салливану его комнату, – велел нам Понсонби.

Брэддок услужливо обвела рукой плесневелые стены:

– Ваша комната, сэр.

Мне совсем не понравилось, что вот так принимают актера, нанятого Кларендоном для выполнения важной работы.

– Мы приносим извинения за неудобства, но сейчас в пансионе нет места, – объявила я.

– Это я заметил, – улыбнулся Салливан. – Спасибо, миссис Мак-Кари, я как-нибудь устроюсь.

– Мисс, – поправила я.

Обычно я не обращаю внимания, если какой-нибудь незнакомец называет меня «миссис». В моем возрасте это вполне естественно и неудивительно. Так почему же я поправила Салливана? Откровенно говоря, ответа у меня не было.

– Ах, ну тем лучше, – воскликнул Салливан с озорным блеском в глазах. – Гораздо лучше, мисс. Если нам придется провести вместе несколько дней, мы должны знать, как друг к другу обращаться.

Это «гораздо лучше» и ударение на слове «мисс» вогнали меня в краску.

– Нам ничего не придется проводить вместе, сэр, – сухо предупредила Брэддок. – Простите, нам пора.

– Да, конечно-конечно… Только передайте вашей поварихе, что у нее подгорело мясо.

– Позавчера здесь случился небольшой пожар, – объяснила Брэддок.

– Ой, какое несчастье. Надеюсь, никто серьезно не пострадал…

Мы не ответили. Брэддок уже уходила, я последовала за ней. И снова услышала его голос:

– Было очень приятно, мисс!

Я обернулась. Он снова мне улыбался. Мне это снова понравилось.

Свой багаж Салливан оставил на стуле – это была простая холщовая сумка и шляпа. И сейчас Салливан подхватил со стула обе вещи.

Шляпа была большая. С высокой тульей.

7

Первой моей реакцией был испуг. А потом я начала думать.

Человек в цилиндре появлялся только в снах преподобного Кэрролла – кем-то внушенных или просто приснившихся. С другой стороны, люди театра часто носят огромные смешные разноцветные шляпы, особенно если они пока не очень известны публике, как в случае с Салливаном. То, что Салливан такой приятный и с очаровательной улыбкой, вовсе не означает, что он не может быть злодеем – Генри Марвел тоже был само очарование, – но и сама по себе шляпа тоже не означает, что он должен быть злодеем. Да, это тревожное обстоятельство, но при этом всего-навсего еще одно совпадение в том клубке совпадений, в который с недавних пор превратился весь Кларендон. Паучок, отчаянно дрыгающий лапками.

Мне вспомнились слова Кэрролла: мир превращается в книгу о себе самом.

Совпадение или нет, но первым, кого я увидела, войдя к моему пациенту, был шагающий из угла в угол Кэрролл, возбужденный больше обычного.

– Со-совпадение, мистер Икс! – твердил он. – Это мо-могут быть совпадения!..

– Мой дражайший друг…

Если бы вам довелось увидеть моего пациента в этот момент, вас бы замучила бессонница: он восседал в кресле, до сих пор повернутом к двери, раскинув руки и ноги, а его улыбка казалась шире, чем его голова.

Кэрролл, напротив, был как комок нервов. Поздоровавшись со мной, он извлек из кармана свою знаменитую записную книжку.

– Взгляните, мисс Мак-Кари. Я тут составил перечень событий! Я распределил их по категориям: «Тайны», «Случайности» и «Причина – следствие»… – Этот отчет его как будто успокаивал. Кэрролл перестал заикаться и сосредоточился. – С вашего разрешения, я зачитаю. Мистер Игрек и Десять – это тайны. Не оспариваю. Но я вообще не оспариваю тайны, я уже говорил! Я предсказывал в своей жизни и другие события, так что вполне мог предсказать и этот ужас… Дальше следуют нож для писем и раздавленный кролик… Несомненно, это в немалой степени пророчества, однако в них немало и от случайности… Мы даже не знаем про пятно на кончике ножа – точно ли это кровь? Я отношу эти события к «Случайностям»… И наконец, злосчастное происшествие с погибшим пациентом можно логическим путем соотнести с рассуждением сэра Оуэна: «Причина – следствие». Ах, мой дорогой друг, между истиной и ложью проходит граница. Однажды я видел представление, где танцовщица изображала статую танцовщицы. В какой-то момент тебе начинает казаться, что кожа у актрисы – из мрамора; а потом ты вдруг отмечаешь, что статуя движется… Жизнь больше похожа на такое явление, чем на ваши умозаключения.

– Это вы, преподобный, стремитесь к умозаключениям, – поправил мистер Икс. – Вы ударились в классификацию как человек, который складывает руки, чтобы на них надели кандалы. А я – тот, кто не верит в категорические распределения. Все, что вы говорите, истинно и в то же время – неистинно.

– Это невозможно, – простонал Кэрролл. – Нечто либо истинно, либо неистинно! Актер-андрогин из оксфордского Братства Гусеницы – это мужчина или женщина, как бы умело он ни изображал оба пола. Ничто не может являть собой одновременно и себя, и свою противоположность…

– Автору «Алисы» известно, что да, может, пускай даже это и неизвестно вам.

– Не говорите мне об этой книге! – возопил Кэрролл. – Я сыт ею по горло!

– Да, но она вам приснилась, с этого и началось путешествие, которое вы сейчас пытаетесь прервать.

– Прервать? Я не понимаю. – Это уже вклинилась я.

– Его преподобие передумал и теперь отказывается проходить через ментальный театр, – сообщил мистер Икс. – Он хочет собрать чемоданы и вернуться в Оксфорд.

– Но ведь…

Кэрролл начал постепенно успокаиваться уже при моем появлении в комнате; теперь, обращаясь ко мне, он окончательно пришел в себя. Он как будто наводил порядок в доме после того, как узнал, что должен принять нового, непредвиденного гостя.

– Мисс Мак-Кари, вы женщина очень умная и рассудительная. То, что говорю я, тоже вполне разумно. Сновидения. Кошмары. Цилиндры. Почему мы так много об этом разглагольствуем? Вместе они как будто что-то из себя представляют, но взятые по отдельности!..

– А еще Знак, не забудьте про Знак! – перебил мистер Икс.

– Знак, Знак! Да чем он отличается от всего остального?

– Тем, что он – не случайность, не тайна и не причина – следствие. Это трюк. А за трюками, ваше преподобие, стоит план, составленный человеческими существами.

– И из этого мы должны заключить, что… в Кларендоне произошло убийство? Это как заметить человека в цилиндре и заключить – только на этом основании, – что он преступник!

– Разумеется, это было бы глупостью, – вставила я. Кхм. Кхм.

– Вот видите? Мисс Мак-Кари рассуждает здраво.

– Так и есть, – согласился мой пациент. – А еще она полагает, что вам следует согласиться на этот ментальный театр, ваше преподобие. Как бы плохо ни прошло ваше первое собеседование с доктором Квикерингом.

Кэрролл побледнел. Заикание вернулось к нему, точно дрессированный пес.

– От-откуда вы знаете?..

– Элементарно: вчера за ужином вы сильно нервничали после собеседования. А сегодня вы объявляете, что готовы все бросить. Запишите это в раздел «Причина – следствие».

Кэрролла как будто укололи булавкой, и от этого он утратил весь свой пыл. И кажется, оскорбился.

– Да Квикеринг задавал мне совершенно неприемлемые вопросы!..

– Единственное, что я знаю про ментальный театр, – это что там исследуют человеческий рассудок. – Мистер Икс улыбнулся. – А по сравнению с этим наш кларендонский подвал – сама чистота, как кукольный домик. Готовьтесь к самым неприемлемым вопросам, ваше преподобие. Ах да, ведь теперь ваши чувства в полном беспорядке… Мисс Мак-Кари, не беспокойтесь, сегодня утром я не буду нуждаться в вашей помощи, в случае необходимости я позову служанок. А вы лучше отведите преподобного на небольшую прогулку. Он слишком взволнован. И постарайтесь убедить его преподобие, что, если он вернется в Оксфорд, уже через несколько дней он будет совершенно мертв. Смерть, конечно, успокаивает нервы, однако мне кажется, что его преподобие все-таки предпочтет лауданум.

– Я развлеку вас зрелищем пляжа, – пообещала я полушутя.

Я ощутила дуновение свободы, когда покинула Кларендон-Хаус, пропахший дымом и смертью, и оказалась возле моря. И все-таки было ясно, что лето уже закончилось. Утренний туман только недавно рассеялся, но на севере, если смотреть в сторону города, виднелось небо, затянутое темной пеленой. Холодный ветер срывал с набегающих волн клочки пены.

Мы двигались в сторону Крепости, я придерживала чепец. Фургоны купальщиков выглядели как-то необычно, на старинный манер. На проспекте Кларенс подвизался одинокий циркач, но представления на открытом воздухе (и скандальные, и пристойные, и поиск сокровища, и летние декламации) больше не проводились – не по недостатку актеров, готовых согласиться на такую работу, готовых даже обнажаться, принимая самые жесткие условия, – дело было в отсутствии публики.

Понятно, здесь Портсмут, а не Лондон, где ты во всякий день года увидишь сидящую на улице непристойность, которая вершит свое представленьице в ожидании монет. А здесь монетами и не пахло, поэтому не было даже сахарных людей.

Я на секунду задумалась, где сейчас может быть «Женщина, написанная японцем», но потом решила, что в такую-то погоду кто-нибудь ее наверняка изловил и забрал себе приз.

Молчание между нами разбухло до невероятных размеров (вероятно, потому, что Кэрролл ждал каких-то откровений от меня), так что мне пришлось заговорить первой:

– Вам удалось отдохнуть за ночь?

Я не осмелилась произнести слово «поспать». Но Кэрролл отнесся к моему вопросу вполне спокойно:

– Да, замечательно. Лауданум сделал свое дело. Мне приснился сон. – Теперь уже напряглась я, а Кэрролл улыбнулся: – Я видел своего отца в Чешире, он был жив и здоров. Мы, как в детстве, играли в загадки. Это было весело, – закончил Кэрролл. – А вы? Хорошо спали?

– Как сурок, – призналась я.

– Да, вчера день выдался изматывающий.

Я не стала развивать эту тему, да и Кэрролл тоже не настаивал: он ведь задал свой вопрос только из вежливости. Его удручало что-то другое.

Я понимала, что его тревога связана с расспросами Квикеринга. И сделала паузу. Это у меня хорошо получается – ждать, пока удрученный человек сам не заговорит о причине своих невзгод.

– Знаете что? – начал он.

– Еще нет, ваше преподобие.

Но то, что он сказал, застало меня врасплох.

– Я подсчитал примерную длину этого пляжа. Затем разделил на среднюю глубину в тех местах, куда рискуют заходить немногочисленные купальщики, – теперь на пляже остались только опытные пловцы. А потом я перемножил…

Тут я утратила нить. Кэрролл сообщил, что итоговый результат равняется числу пи. Он рассказал, что множество вещей, сотворенных Господом, сводится к числу пи и что это знание заставляет его изумляться атеистам. Как можно быть атеистом, когда в мире существует число пи? Кэрролл поинтересовался моим мнением. Я ответила, что твердо верую в Господа нашего и чуть менее твердо – в число пи, но если дать мне достаточно времени, я могла бы уверовать и в пи. В конце концов, я являюсь медсестрой человека по имени Икс, а уж в него-то вера моя крепка. А вера в икс может довести и до пи. Кэрроллу такой ответ понравился, но он внес свои уточнения (в это время он ковырял тростью песок):

– Число пи не есть вопрос веры: это данность, мисс Мак-Кари. Божественное послание, в этом суть дела. Мы нуждаемся в истинах… Ой. – Тут его преподобие наклонился и что-то подобрал с песка. Мне на секунду показалось, что он нашел истину. Кэрролл подул на свою находку, счищая песчинки. – Это был обрывок картонки. – Взгляните. Экспозиция выставлена неумело, проявляли чересчур поспешно и неаккуратно…

И Кэрролл показал мне оборванный фотоснимок. Я увидела голую грудь молодой женщины. Да, именно так. И да простит меня читатель. Картинка показалась мне кошмарной и скандальной. Откуда бы ей взяться на пляже?

И тут я вспомнила слова миссис Мюррей и в ужасе посмотрела на Крепость. Фотография девчоночки.

– Раньше, мисс Мак-Кари, я всерьез увлекался фотографией… – рассказывал Кэрролл. – Я уже оставил это занятие. А еще мне нравилось сочинительство. Не знаю, вернусь ли я к этому ремеслу. Иногда я чувствую себя таким одиноким… Я переехал в «Пикок», чтобы подлечиться, а в итоге из-за меня вы все оказались вовлечены в ужасную историю… Я хочу уехать. Хочу встретиться с моей судьбой один на один. Наверное, я это заслужил.

– Не говорите так. – Мне было больно наблюдать Кэрролла в унынии. – Благодаря вам мистер Икс спас жизни многим будущим жертвам мистера Игрек. Ваше преподобие, сны ваши были ужасны, но они послужили ключом, чтобы помочь другим людям. Теперь нужно проникнуть в их смысл. Умоляю вас, не сдавайтесь. Не сейчас. Ментальный театр объяснит, отчего вам все это приснилось, а мистер Икс потянет за конец нити и обнаружит, что находится на другом конце – что бы там ни находилось.

Кэрролл задумался. Я еще раз взглянула на обрывок фотографии. Честно говоря, там могла быть и не женская грудь, а вообще что угодно. Я вернула карточку Кэрроллу. Тот отшвырнул ее подальше.

– Но как же быть, если на том самом другом конце окажусь я?

– Простите, я не поняла.

Но Кэрролл ничего не ответил. Он заметил на песке что-то еще. Теперь он метался взад-вперед по пляжу, выслеживая, собирая кусочки. Я решила, что это тоже обрывки того снимка, но это оказалась обычная бумага. Кэрролл убежал уже далеко. Я смотрела, как колышется черный сюртук. Я и сейчас вижу эту картину: одинокая черная фигура на фоне бескрайнего моря. Словно число один в сопоставлении с бесконечностью.

– Ужас, какой ужас, – бормотал Кэрролл. Ветер с моря играл с его седыми прядями. Я подошла ближе. Кэрролл смотрел на свою ладонь: ему удалось сложить пазл из кусочков, но, когда я склонилась, чтобы тоже взглянуть, преподобный смял картинку. – Вот что страшно. Да неужели в Крепости такое устраивают? – Я решила, что Кэрролл нашел разорванную программку ODO – миссис Мюррей ведь упоминала и о них. – Просто ужас.

– Так и есть. Поговаривают, что они проходят не без участия важных персон, но это только слухи.

Мы посмотрели на запад, на темный силуэт Крепости.

– Обычно я проводил лето в Истборне, – сказал Кэрролл. – Там у меня был домик с фотографической лабораторией, я много снимал купальщиков. Однажды я увидел на пляже плотную группу. И подошел посмотреть. Люди обступили сокровище, лет семнадцати-восемнадцати. Девушка была выбрита наголо, без одежды, но зато с опознавательными знаками на теле и с колокольчиком на шее. Она сломала себе шею, упав со скал, среди которых пряталась.

– Какой ужас.

– Люди смотрели на нее как на продолжение зрелища. Стоявший рядом мужчин, с которым мы были шапочно знакомы, сообщил мне: «Я чуть было ее не поймал, вот как». – Кэрролл смотрел на меня серыми глазами; он как будто позаимствовал серый цвет у моря.

– Ваше преподобие, мы люди без душ. Особенно в театре.

– Доктор Квикеринг расспрашивал меня о дружбе с Алисой Лидделл, – неожиданно добавил Кэрролл и снова обернулся к морю. – Это очень неприятный человек.

Я нахмурилась:

– Это та средняя дочь из семьи декана, о которой вы рассказывали?

– Да, Алиса. Во время той прогулки по Темзе ей было семь лет.

– Понятно. Значит, вы ее друг?

Кэрролл снова перевел взгляд на обрывки бумаги. Он держал их в горсти, защищая от ветра, как мертвую птицу.

– Я дружил с ней, когда она была девочкой. Теперь она замужем. Мы время от времени переписываемся, но мы больше не друзья. Я отдалился от всей семьи декана.

– Я уверена, она была очень необычной девочкой. Слишком зрелой для своего возраста.

– Нет. Она была девочкой. – Кэрролл, кажется, размышлял о чем-то другом. – В тот вечер в речных театрах выступали потрясающие девочки и девушки, но я смотрел только на Алису.

– Да, я понимаю, – согласилась я. На самом деле я ничего не понимала. Кто, кроме отца, может отказаться от театра, чтобы смотреть на девочку вне сцены?

– Мисс Мак-Кари, мне не раз доводилось дружить с девочками. Алиса была в какой-то степени особенная, но при этом не переставала быть девочкой. А девочки – это чистые создания. Но сегодня к ним относятся совсем не так. По крайней мере, к некоторым. В Оксфорде братства, носящие имена персонажей «Алисы», круглый год устраивают представления с девочками. И желающие получить роль съезжаются попытать счастья со всех концов Англии… Большая честь быть актрисой в Братстве Алисы, или Белого Кролика, или… – Лицо Кэрролла скривилось в гримасе. – Но я бы не смог пойти в театр, где играет девочка, тем более если она выступает без одежды, как часто и бывает в таких труппах…

– Я понимаю, ваше преподобие, мне такое тоже не нравится.

Но я все еще не догадывалась, что значат его слова и к чему он клонит.

– Выставлять девочку в театре – отвратительно, – твердил Кэрролл.

– Да. Даже если это всего-навсего театр.

Кэрролл снова отошел. Теперь он говорил так, будто остался на пляже один.

– Девочкам не следует становиться актрисами. Они – божественные создания, чистые, как число пи. Они находятся в состоянии благодати. Их… Их тела… Их мягкие красивые формы… Они – самое последнее произведение Бога-ваятеля. Они – глина, которой до сих пор не придали форму, только-только вышедшая из божественной мастерской: Господь ниспослал нам девочек, дабы мы наблюдали их в естественном состоянии, а не на подмостках и чтобы через созерцание этой чистой благодати мы становились лучше и вспоминали о рае, из которого мы когда-то были изгнаны, но который ожидает всех нас. Я раздумывал об этом с самой своей юности: смотреть на девочек значит поклоняться Богу; поддерживать дружбу с девочкой значит расти и становиться лучше вместе с ней. Декан Лидделл говорил, что его дочки – это три дьяволенка… Он не терпел ни их образа мыслей, ни их игр… Для него, как и для многих взрослых, это были существа, обреченные на исчезновение. Декан дожидался женщин, которые появятся из этих куколок-хризалид[11]. А в ожидании декан позволял им играть, забывал про них и вводил в свой дом мелодрамы без декораций с юными актрисами, которые показывали ему все. Если рассуждать об этом холодно, мисс Мак-Кари, мы живем в абсурдном обществе.

Язык Кэрролла – за исключением огромных интервалов между словами – напоминал мне критические тирады Арбунтота. Но пауз много было и у Кэрролла. И я вовсе не уверена, что затянутость речи Арбунтота делала его плохим оратором.

Я заговорила со спиной Кэрролла издали, не приближаясь:

– Ваше преподобие, вот вы говорите, что дружили со многими девочками, но, простите меня, как может взрослый человек, мужчина, дружить с девочками?

Кэрролл ответил не сразу. Он выглядел усталым. Я тоже устала, но этот наш странный разговор меня сразу встряхнул.

– Такое бывает, – сказал Кэрролл. – Это аксиома. Не нуждается в доказательстве.

– А мне бы хотелось, чтобы именно в этом случае вы привели примеры…

Кэрролл резко обернулся ко мне. Я попятилась.

– Вы намерены расспрашивать меня о том же, что и доктор Квикеринг? «Ваше преподобие, вы фотографировали Алису Лидделл? И других девочек тоже? Вы когда-нибудь фотографировали… – тут он перестал на меня смотреть, – девочек без одежды?»

– Ой, он задавал такие вопросы? – Я даже испугалась. – Боже мой, какой непристойный человек! После таких вопросов я не удивляюсь, что вам не понравилось собеседование!..

– Мне так хотелось ему ответить, что я промолчал. Такое со мной случается, когда страшно хочется взять и ответить, – признался Кэрролл.

Я застыла как громом пораженная.

Клянусь вам: в этот момент песок, море и тучи для меня исчезли. Я очутилась в лимбе и взирала на незнакомца.

Я не могла говорить. И дышать тоже.

Человек, стоявший рядом со мной, рассматривал клочки бумаги.

– Я никогда не сделал ничего плохого девочкам. Я к ним даже не прикасался. Я ведь не прикасаюсь и к закатным лучам, но я любуюсь ими, такими же обнаженными и чистыми, как любовался и девочками… А иногда я фотографировал закат. И девочек.

Я безнадежно пыталась ухватить нечто ускользающее – быть может, образ (белый кролик!) добродушного и удрученного пастора, которому я так сочувствовала: эта фигура была от меня уже далеко.

На его месте стоял тот, кого я бы и сама оттолкнула.

Я отступила на несколько шагов, не отрывая взгляда от его лица, его очочков, его серой профессорской фигуры.

Море вдруг сделалось жутко холодным.

– Ваше преподобие… Они… они ведь… только девочки…

Кэрролл дрожал, на его ладони трепетали обрывки бумаги.

– Одной из ак-актрис этого представления не было и че-четырнадцати лет. Как вы думаете, мисс Мак-Кари, что с ней делали? Рас-рассказывали сказку на ло-лодке?

– ODO – это подпольные запрещенные театры… Поставьте в этой фразе ударение, где вам заблагорассудится, сэр! Театры. Подпольные. Запрещенные.

Кэрролл на меня не обижался. Он как будто заранее ожидал и в какой-то мере даже понимал мою реакцию.

– Братство Алисы устраивает легальные представления, а девочки…

– Ради всего святого, это театр!

– Театр – это искусство, и фотография – тоже…

– Театр – это театр! Все происходит на сцене!..

– Как та мертвая девушка, игравшая сокровище в Истборне? Разве там была сцена? Ах, не отвечайте, я ведь не так глуп: это был театр под открытым небом, и сценой служила природа… Вот оно, наше общество. Если бы я устроил театр с девочками, которых я фотографировал, если бы они «играли», вы бы, возможно, хлопали в ладоши…

– Возможно, – признала я. – Я бы хлопала, потому что по окончании спектакля и вы, и эти девочки разошлись бы по домам! Вы – к своим книгам, девочки – к своим родителям! Девочка-актриса занимается этим делом, поскольку она человек театра, но она ни за что не будет для вас раздеваться вне сцены! Такое поведение нанесло бы ей вред!

У меня кружилась голова, мне было трудно говорить. И не из-за того, что рассказал мне этот мужчина, а из-за того, что он молчал раньше. Из-за всего того времени, когда я с ним общалась и находилась рядом, а он мне ничего не рассказал. Это было как приговор… И тут внезапно я поняла, что Кэрролл сам вынес себе приговор. Я увидела это в его серых печальных глазах. И я подумала, что даже его кошмары могли явиться отражением его вины.

– И вам это известно, – продолжила я. – Известно не хуже меня, не хуже всех на свете! Вы знаете, что это плохо. Вот почему вас так взбесило собеседование доктора Квикеринга… Вот почему вы не желаете проходить через ментальный театр! В глубине души вы и сами понимаете!.. Вот я вижу, вы плачете… Но почему? Вы же сами сначала защищали свое поведение! Так почему же вы теперь плачете? Вы почувствовали себя виноватым? А можно узнать, в чем именно?

Кэрролл повернулся ко мне спиной, его сотрясал плач, и я уже не могла продолжать. Ярость по-прежнему душила меня, вот только обрушить ее было не на кого.

На набережной я заметила велосипедиста на пенни-фартинге[12] с громадным передним колесом. Фигуру в длинном плаще. Я смотрела на нее, но не видела. Куда бы я ни посмотрела, передо мной все равно стоял взрослый человек, которого я уважала, которым даже восхищалась, и человек этот улыбался своим чистым подругам, «которым до сих пор не придали форму».

Я протерла глаза. Вот так я протирала глаза в детстве, когда сильно на что-то сердилась.

Потому что я тоже когда-то была девочкой.

И я была готова поспорить, что в те времена такой элегантный, воспитанный джентльмен сумел бы меня очаровать. Энни, прелесть моя, хочешь, я сниму тебя на камеру?

К горлу подступила тошнота.

Я подождала, пока он успокоится достаточно, чтобы меня услышать.

– Я медсестра, и я хочу по мере сил помочь с устройством вашего ментального театра… Но если вы желаете уехать, не мне вас останавливать. Прощайте, ваше преподобие.

– Мисс Мак-Кари, – услышала я в гуле прибоя.

– Полагаю, вы и сами сумеете найти выход, – сказала я.

Но он, не оборачиваясь, протягивал ко мне свою сжатую ладонь.

– Пожалуйста, уберите это прочь с моих глаз, – попросил Кэрролл.

Я хотела посоветовать, чтобы он оставил все там, где и нашел, но это были клочки бумаги, а такому на пляже не место. Поэтому я подставила протянутую ладонь, и обрывки упали в нее, так что наши руки даже не соприкоснулись. Я чувствовала себя так, будто унаследовала часть его непристойности.

По дороге обратно в Кларендон я не оборачивалась: одна рука приподнимала край юбки, другая удерживала чепец и клочки бумаги.

А с арены Саут-Парейд доносились детские крики.

8

В тот вечер, когда я вошла в комнату, кресло мистера Икс было повернуто к окну.

– Мисс Мак-Кари, напомните мне больше не приглашать вас, когда требуется уговорить кого-то остаться с нами. Преподобный объявил, что уезжает завтра.

– Он человек недостойный, – огрызнулась я.

Мой пациент прищелкнул языком:

– Недостойных людей много, однако в отличие от большинства, которым сначала требуется перешагнуть порог смерти, его преподобие уже живет в собственном аду.

– Вы одобряете его отношение к… к девочкам? – Я собирала лепестки вокруг вазы – петунии уже подвяли, как и моя дружба с некоторыми людьми.

– Его преподобие не интересует меня с этической точки зрения. Он интересует меня как загадка. Я стремлюсь разобраться с его загадкой, а не с его моралью.

– Вот вы и попробуйте убедить его остаться. А я, сэр, по мере сил буду вам помогать. Я ему так и сказала. И умоляю, давайте оставим этот разговор.

– Да, но вы, мисс Мак-Кари, действительно интересуете меня с этической точки зрения. Вы – хороший человек. Именно такая вы мне и нужны: хорошая и готовая помогать.

– Я ведь уже говорила: я буду помогать. – Я забрала всю вазу с увядшими цветами. Мой пациент остановил меня уже у двери.

– Тогда отправляйтесь с мисс Тренч в театр. Вам это пойдет на пользу.

Спрашивать, как он узнал о театре, могла только последняя дура.

Я чувствовала себя последней дурой.

– Как вы узнали?

– Сюда заходила мисс Тренч, она мне и рассказала. Вы согласились пойти с ней сегодня. Мисс Тренч желает знать: ваше согласие до сих пор в силе или же ей придется идти одной?

– Да, я собиралась… Но теперь мне расхотелось.

– Ну так и отправляйтесь. Это оперетта, вам понравится. Мисс Тренч заверила меня, что девочек там не будет.

Я глубоко вздохнула. Дошла до порога. Открывая дверь, я услышала:

– И преподобных тоже не будет.

Мой пациент оказался прав: мне понравилось. Савой написал очень милую пьесу: Маршальшей звалась женщина, которую по ошибке приняли за маршала, – она переоделась в мужское платье, чтобы получить наследство. Актеры пели великолепно, а от контральто главной героини (шикарной жизнерадостной блондинки) у меня прямо мурашки бежали по телу. А вот откровенных нарядов почти не было – была только одна сомнительная сцена с главной героиней, пятикратно умноженная зеркалами на красной сцене. Мы громко хлопали и смеялись до слез. Смех Сьюзи звучал еще пронзительнее, чем самое высокое сопрано во всей труппе.

И нам даже не потребовались услуги мистера Уидона: это был спектакль, открытый для любой публики, включая женщин без сопровождения.

Я думала, мне удастся заснуть без проблем, но, когда я поднялась к себе и складывала униформу, я обнаружила в кармане клочки бумаги, которые его преподобие нашел на пляже.

Желание сложить этот пазл (за неимением более важных загадок) лишило меня сна. Я без труда собрала обрывки в правильном порядке на ночном столике.

Да, эти обрывки говорили о кошмарных вещах.

«Еще один камушек в ботинке, мисс Мак-Кари».

Кэрролл, Арбунтот, я. Если вы уже познали наслаждение, вы, как и я, получили свои тридцать сребреников… Этого нам хватит на хорошую веревку…

Ну уж нет. Так я сказала себе и взялась за «Приключения Алисы в Стране чудес», чтобы наконец-то заснуть. Нет, у Арбунтота дело было в нравственном разложении, вызванном его болезнью, наложившейся на разочарование в жизни из-за невозможности стать актером. Мой брат Энди отличался от Арбунтота лишь тем, что исправил свою жизнь прежде, чем заболел. Я ощутила наслаждение от преступления, но ведь это другие заставили меня это почувствовать.

А случай Кэрролла, напротив, можно назвать извращенной убежденностью.

Я резко захлопнула книгу и отшвырнула на пол. А сама без всяких сложностей хлопнулась в сон. Я позабыла свой сон, если вообще его видела, но, кажется, во сне мне явилась Алиса.

Она смотрела на меня с печалью. Глаза были серые, старческие.

В любом случае сон длился недолго.

Как и звук, разбудивший меня посреди ночи.

Несомненно, это были шаги на лестнице, возле нашего верхнего этажа. Но что поразило меня больше всего – так это их мягкость. Тот, кто так спускается по лестнице, определенно прилагает все усилия, чтобы его не услышали.

Я тоже открыла дверь своей комнаты с величайшей осторожностью. И, как и в прошлый раз, увидела в темноте спускающийся ореол света.

Я поспешно ухватилась за перила и посмотрела вниз.

Решение возникло у меня внезапно. Я вернулась к себе, надела ботинки и накинула поверх ночной рубашки шаль. Обрывки от программы ODO я оставила лежать на столике.

На сей раз я была полна решимости проследить за Мэри Брэддок: я разглядела, что старшая медсестра одета в униформу и что-то держит в руках.

В кроличьей норе (II)

Алиса Лидделл смотрит на него с носа лодки.

Он слушает шелест далеких волн, прилетающий в комнату через окно. Это не Темза – это море.

Вот почему он знает, что спит, – что бы ни происходило. Он по-прежнему в Кларендоне.

Но Алиса смотрит на него, сидя в лодке, и он гребет.

Алиса – гигантская тень. Ее силуэт на стене позолочен странным сиянием. На голове у нее цилиндр.

Шляпа в форме песочных часов поднимается до самого потолка. Лицо – это только тени, но и не просто тени: он видит такие тени, когда его воспоминания оборачиваются кошмаром. Когда вина подчиняет его себе. Эти тени принадлежат ему, они следуют за ним с тех самых пор, как он обрел разум.

Все происходит так, как будто он заранее знает, что это должен быть сон.

Шляпник не обладает материальностью, он – порождение его вины.

Это повторяется. Этого не может быть. Этого не существует. Это я. Это моя вина.

Захоти он – мог бы проснуться и все это изгнать…

Но он не просыпается.

– Да вы и не проснетесь, пока я не пожелаю, – говорит Шляпник.

И вот, к своему ужасу, он видит, как тень, точно раскрашенная бумага, отделяется от стены, обретает определенные размеры и движется к нему.

Один шаг, второй шаг. Его глаза. Теперь он их видит. А раньше он думал, что у Шляпника глаз нет.

Они есть. Красные, как глубокие раны от ножа.

– Ваше преподобие, я СУЩЕСТВУЮ. Я – не вы. Каждый раз, когда вы засыпаете, я на своей сломанной пружине выпрыгиваю из вашего рассудка… Вам от меня не убежать. – И это правда: он безоружен, он может только смотреть и слушать, как слушают судебный приговор. – Ваше преподобие, ЧАСЫ уже остановились. Время заканчивается, и в Кларендоне уже начали умирать люди… И я скажу вам, что ПРОИЗОЙДЕТ дальше…

Почему он не может проснуться? Что заставляет его пребывать в неподвижности и выслушивать этот кошмар?

Шляпник говорит, он в ужасе слушает.

Главная роль

1

Когда я добралась до кухни, Мэри Брэддок давно уже вышла из Кларендон-Хауса. Я не хотела, чтобы из-за излишней поспешности она меня обнаружила. Я на цыпочках прокралась через холл и открыла входную дверь.

Спокойствие и темнота показались мне обманчивыми, как на тех спектаклях, где актер наугад выбирает человека в зале и смотрит ему прямо в глаза, а тебе начинает казаться, что выбрали именно тебя, потому что ты должна признаться в чем-то важном. Мне отчего-то стало тоскливо.

В эту ночь я предусмотрительно прихватила с собой ключ от калитки. Открыв дверцу, я двинулась налево: ведь именно в этом направлении в прошлый раз направилась Брэддок. Услышать меня она уже не могла, поэтому я быстрым шагом завернула за угол и поздравила себя с удачей. Темное пятно, уходящее в рощицу на западе, – это могла быть только она! Походка Мэри никогда не отличалась стремительностью, но сейчас я разглядела в движениях далекой фигурки твердую решимость. Куда она собралась?

Я шагнула на песок и подняла края ночной рубашки. Жутко было снова оказаться под кронами тех деревьев: несколько месяцев назад меня выследил Роберт Милгрю – мужчина, которого я любила как дурочка, пока не узнала (в этой самой роще), каков он на самом деле и какой идиоткой была я сама.

Но привидений не бывает, сказала я себе, а если и бывают, то это совершенно в порядке вещей, как полагает мой пациент.

Деревья как будто аплодировали моему появлению. Но это были лишь пришпиленные к стволам афиши и ночной ветер. Я не задержалась, чтобы их рассмотреть, но, кажется, это были «Шапочка» и «Разбитая посуда». Еще один ствол мучили анонсом эксгибиционизма («Сучий ошейник»), на другом болталась цирковая афиша. Здесь, среди деревьев, я различала объект преследования гораздо хуже, но я подумала, что теперь и Брэддок меня не заметит, если ей придет в голову обернуться.

Страха во мне стало меньше, поскольку я находилась рядом с морем. А море кричит. Крик его отпугивает все на свете, кроме хорошего. Мне было комфортно рядом с таким шумливым другом.

С опушки рощицы я разглядела силуэт. Он отодвинулся еще дальше!

Не знаю, что она несла в руках. Но определенно у нее имелась вполне конкретная цель.

В наши дни такой целью могло быть только подпольное представление. Я вообразила Брэддок на одном из таких спектаклей, в вуали – обязательном для женщин элементе во время подпольных зрелищ. Быть может, это будет спектакль с ямой. Из самых мерзких. В городе судачили о покрытых известью белых ямах, над которыми публика склоняется, чтобы полюбоваться несчастной актрисой. Такое развлечение объяснило бы ночные похождения Брэддок. Но где его могли устроить?

Поблизости не было ничего, кроме рыбацких лачуг, брошенных и бесформенных, а дальше лежали развалины, именуемые «сгоревшие бараки» – по причине, которую вы, не сомневаюсь, установите без труда. И вот я увидела, что Брэддок повернула именно в ту сторону. Если в одном из бараков устроили нечто подпольное, это должно быть весьма необычное зрелище. Подпольное и особенное.

Нечто из разряда вещей, которые лучше не видеть, потому что достойный человек рискует разом ослепнуть.

Когда темный силуэт растворился среди этих жалких развалин, я собрала все свое мужество и бросилась бежать по песку к первому бараку. Я спряталась за углом, чтобы перевести дух. Обгорелая древесина напоминала борт корабля после крушения.

Я выжидала. Двигаться дальше я не отваживалась, потому что потеряла Брэддок из виду. Возможно, она заметит меня из какой-нибудь лачуги прежде, чем я замечу ее. В общем, я выжидала. Я для себя решила, что она скоро вернется. Не знаю отчего, но мне казалось, что Мэри Брэддок затеяла все это ради благого дела; на благие дела обычно уходит меньше времени, чем на дурные, поэтому я и решила, что Брэддок не задержится.

Но она не вернулась по прошествии времени, которое я посчитала уместным для выжидания.

Я не знала, на что решиться. Не знала, что делает Мэри, а еще я внезапно поняла, что не знаю, что делаю я сама. Я была как пьяная от сна и морского воздуха.

Я приняла решение возвращаться вдоль проспекта Кларенс, по пляжу. И на проспекте в свете фонарей я увидела женщину, сидящую на корточках, обхватившую себя руками. Лицо было как бесформенное месиво. Пахло от нее сахаром и пóтом. Она была голая и перепуганная. Заметив меня, женщина подняла голову.

– Ты кто? – спросила она.

Вопрос показался мне странным, но потом я вспомнила, что на мне самой из одежды только ночная рубашка да шаль. Женщина явно приняла меня за часть представления под открытым небом.

Я хотела сказать, что я только зритель, но поняла, что такое признание превратит меня в непристойную. Потому что нормальная женщина не разгуливает по улице в таком виде, если только она не человек театра.

Поэтому я ничего не ответила. Поскольку денег у меня с собой не было, я отдала ей шаль – бедняжка сначала не хотела ее принимать, но потом с удовольствием закуталась. Это была взрослая женщина, моя ровесница. Я подумала: а вдруг это мать того сахарного мальчика, которого мы с Дойлом встретили несколько дней назад?

– Хотите меня поскоблить? – предложила она в благодарность.

Я ответила, что не люблю сахар.

2

Как со мной обычно и бывает, встряска от ночного приключения утянула меня в трясину глубокого сна, как только я вновь оказалась в своей постели. Я помню, мне снилась Мэри Брэддок: она что-то говорила, не знаю что. Проснулась я от стука в дверь.

На пороге стояла Мэри Брэддок.

Да, мои сны тоже сбываются.

А мир вокруг все больше походил на книгу Кэрролла.

– Его преподобие уезжает, – серьезно объявила старшая медсестра, а ее тик посылал мне неразборчивые сигналы. – Мистер Икс хочет, чтобы ты пришла.

Я увидела, что Мэри спокойна, усталости нет и следа, никаких мешков под глазами, как будто бы все ночное происшествие было только частью моего сновидения. И все-таки оно было наяву: об этом свидетельствовало отсутствие шали, которую я подарила сахарной женщине.

К тому же я знала, насколько сильна Мэри Брэддок, поэтому ее собранность меня ничуть не удивила. А момент для расспросов о ночных приключениях был, конечно, неподходящий. Я оделась и спустилась на второй этаж.

Утро понедельника. Прошла неделя с моего возвращения в Кларендон, и за это время случился один пожар и одна смерть, а еще было кошмарное откровение из уст друга мистера Икс, которого, как предполагалось, мы должны были защитить. А еще мужчины, кажется, покончили со своей работой в подвале, кухня вернула себе прежний облик, и там, как и раньше, царила миссис Гиллеспи.

Дверь в подвал была закрыта и безмятежна. Я представила, как там внизу Питер Салливан спит в своей отгородке из занавесок.

Зайдя в холл, я увидела, что входная дверь распахнута, и я испугалась, что Кэрролл мог уже уехать. Но в проеме двери на улице я увидела Джимми Пиготта, который подзывал кэб. Не знаю, хотелось мне этого или нет. Я старалась развеять свое шипастое сомнение, поднимаясь по лестнице для пансионеров и проходя по коридору второго этажа. Да, Господь свидетель, я хотела, чтобы Кэрролл убрался раз и навсегда вместе со своей книгой. Но в то же время такой поступок был мне отвратителен. Он казался мне трусостью. Кэрролл втянул всех нас в страшное дело, он сам это признавал, поэтому уехать сейчас было бы в высшей степени гадко.

В комнате мистера Икс я застала очень странную сцену. (Попутно я успела себя спросить, настанет ли такой день, когда, войдя в эту комнату, я увижу, что все «нормально».)

Больше всего меня поразила поспешность, с которой устроилось собрание: сэр Оуэн и Квикеринг пришли в халатах, первый даже не причесался. Я никогда не видела сэра Оуэна непричесанным. Это событие уникально в истории само по себе. Понсонби – тот надел костюм, но видно было, как быстро он это проделал, и не было на нем ни воротничка, ни галстука. Единственным гостем, одетым как подобает, был Кэрролл. Он сидел на своем привычном месте, склонив голову так низко, что я не видела лица. Седые волосы ниспадали на лоб вуалью. «Вуаль непристойности», – подумала я.

Все были возбуждены – кроме улыбающегося мистера Икс.

– Доброе и не совсем обычное утро, мисс Мак-Кари. Вы застали нас в попытках уговорить его преподобие: мы просим его отказаться от своей идеи и не покидать нас. Сегодня утром он проснулся после очередного кошмара, который не желает нам пересказывать, и первое, что он сделал, – попросил заказать ему экипаж до вокзала. Джимми уже отправился выполнять это поручение. Да, решение принято, и все наши усилия пропадают впустую… Я хотел, чтобы вы пришли и с помощью вашего неизменного красноречия и человеколюбия помогли нам отговорить его от совершения величайшей ошибки. Пожалуйста, мисс Мак-Кари, его преподобие вас слушает.

– Останьтесь, – сказала я.

Больше мне ничего в голову не пришло.

Повисла тяжелая тишина. На меня смотрели все, кроме Кэрролла.

– М-да, – высказался мой пациент. – Если бы это я собирался уезжать, ваше неизменное красноречие и человеколюбие заставили бы меня выскочить из окна, чтобы сократить путь. Но есть и плюсы: если его преподобие останется, выслушав вашу речь, значит дела его не так плохи, как нам представляется.

Сэр Оуэн оставил сарказм моего пациента без внимания. Он был по-настоящему встревожен.

– Чарльз, если только… если бы ты только захотел поделиться с нами свои последним сном… Возможно, мы бы и поняли твое решение, правильно?

А следом за мягким увещеванием хозяина раздался лай спущенного с поводка Квикеринга:

– Это абсурд! Бросать все, даже не начав! А впрочем, делайте что изволите, не мне вас задерживать! – (Я молча признала его правоту: на сей раз я была согласна с этим грубияном.) – Вот только объясните нам: за каким дьяволом вам потребовалось уезжать?

– Чтобы спасти вас.

Кэрролл заговорил, все так же не поднимая головы, и все мы склонились ниже, чтобы расслышать его затухающие слова.

– Но от чего спасти, Чарльз? – Сэр Оуэн всплеснул руками. – Ты полагаешь, что спасешь нас, если уедешь?

И вот наконец эта голова поднялась: она как будто сама себя вытаскивала из могилы.

– Я не знаю, Оуэн, клянусь тебе, и я не думаю, что смогу…

– Чего ты не сможешь?

– Уехать.

– Ну что за нелепость? Ты собрал вещи, и тебе уже заказали экипаж!

Кэрролл трясся так, что я даже немножко его пожалела. Заикание вернулось к нему, как приступ лихорадки.

– Я… хо-хотел попробовать… Потому что он мне… ска-сказал…

– Кто сказал? Что сказал?

– Че-человек… в ци-цилиндре…

И в этот момент раздался стук в дверь. Я так и подпрыгнула на месте. В комнату влетел пунцовый запыхавшийся Джимми.

– Не понимаю, что происходит, но я не могу заказать кэб. Один извозчик не отозвался, когда я его подзывал… Другой закричал, что не может… Я увидел еще одну карету, стоящую на проспекте Кларенс, но и этот извозчик отказался ехать: до него дошли слухи, что в Кларендоне кто-то повесился, и теперь даже за золотой соверен ни один извозчик не будет никого забирать из этого места!..

Кэрролл вскочил на ноги, не давая Джимми договорить. Мне никогда не забыть ужаса на его лице.

– Ради всего святого, неужели вы не видите? Мы не можем уехать! Он мне так и сказал! Он сказал: «Даже если вы захотите сбежать из Кларендона, ваше преподобие, у вас ничего не получится… Никому не удастся выбраться из кроличьей норы…

И на этой неделе еще один из вас умрет».

3

Гробовое молчание было нарушено голосом из кресла:

– Джимми, как выглядел тот извозчик, который отказался ехать?

– Ну… Он… У него была борода и шапка… Обыкновенно выглядел, мистер Икс.

– Так. Выйди на улицу и посмотри, остался ли он на прежнем месте, – скомандовал мой пациент.

– Да, сэр. – С этими словами Джимми убежал.

А мы, все прочие, переглядывались так, будто страх – это распахнутое окно и нас обдувает один и тот же холодный ветер. Сэр Оуэн поглаживал бородку; он, как это обыкновенно и бывало, первым пришел в себя, однако уверенности в нем поубавилось.

– Да это же… смешно! Джентльмены, давайте оставим предсказания на долю Библии и букмекеров. А эта фигура в цилиндре – она, без всякого сомнения… Вообще-то, мы с доктором Квикерингом уже пришли к определенным выводам по этому поводу: дело связано с персонажем по имени Шляпник… Альфред?

Квикеринг подыскивал нужные слова. Или собирался с духом. Спокойная беседа – это был не его конек.

– Ваше преподобие, что послужило для вас вдохновением, когда вы создавали Шляпника?

– Не было ничего конкретного, – ответил Кэрролл. – Вся книга – это плод моей фантазии!

– Да, но в книге говорится, что Шляпник постоянно пьет чай ровно в шесть, потому что Время ему мстит за то, что Шляпник хотел убить его, Время, распевая песенки. Иными словами, Время остановилось, навсегда приговорив Шляпника к этому часу. Что приводит нас…

– …к остановившимся часам из твоего сна, – с улыбкой добавил сэр Оуэн. – Ты видишь, Чарльз? Сны эти связаны с твоей книгой, а к этому добавляется кучка совпадений…

В комнату вернулся Джимми:

– Извозчика уже нет, мистер Икс. Но я поднялся по Шефтсбери, потом по улице Осборн – там тоже ни одной кареты!

Кэрролл снова закрыл лицо руками. А мистер Икс задал очередной вопрос:

– Какой сегодня день недели?

– Понедельник.

– На этой неделе случится еще одна смерть, если мы ее не предотвратим, – вороном возвестил мой пациент.

– Чепуха! – возмутился сэр Оуэн. После того как я увидела его непричесанным и услышала это словцо, нынешнее утро уже можно было выставлять в музее. – Мистер Икс, не нужно смешивать собственное безумие с проблемой его преподобия!

– Приношу извинения, сэр Оуэн. – Мистер Икс всплеснул руками. – Не буду мешать вашей дискуссии.

А потом, впервые с момента нашего знакомства, он притворился, что собирается играть на притворной скрипке.

Я до сих пор не знаю, как он этого добился. Невозможно определить, в какой момент мне показалось, что он лишь притворяется, что его притворство – притворное. Все мы – здравомыслящие существа внутри этой комнаты – следили за его действиями. Мистер Икс водил маленькими руками по воздуху, но я знала, что это притворство. Даже сэру Оуэну стоило немалого труда взять под контроль такую странную ситуацию.

– Как… как продвигается ваш театральный сценарий, доктор Квикеринг?

– Сэр Оуэн, мне еще нужно обсудить с вами отдельные места.

– Когда вам будет угодно. Актер на главную роль прибывает сегодня вечером. Но сейчас мы порепетируем со вторым актером.

Заручившись согласием Квикеринга и Понсонби, сэр Оуэн обратился к Кэрроллу с краткой речью:

– Не падай духом, Чарльз. Мы отыщем ключ, который отомкнет тайны твоего разума, правильно? И когда мы это сделаем, обещаю, ты обретешь свободу. Мы всего лишь просим тебя остаться и сотрудничать… И не ради фальшивых пророчеств – ради тебя.

Кэрролл ответил так тихо, что мне пришлось напрягать слух. Он до сих пор продолжал смотреть в пол.

– Оуэн, однажды в Оксфорде я побывал на представлении Братства Сони – это колледж Уодем. Спектакли этого братства представляют собой лицезрение актеров, которые по-настоящему спят. Публика просто смотрит, вот и все. Актриса, которую увидел я, спала приблизительно два часа. Я смотрел, как она дышит и ворочается, и, помнится, подумал тогда, что сон не отличается от реальности. Мы думаем, что они различаются, потому что наблюдаем сон изнутри. А сон, наблюдаемый снаружи, – это… продолжение жизни. Никаких различий. Человек может лечь и начать читать, есть, пить, писать что-нибудь или спать. Это часть нашей жизни. – Кэрролл поднял на нас свой зимний взгляд. – И теперь со мной происходит то же самое. Я сплю и вижу эти сны, но, когда я бодрствую, они продолжаются. Сны – это моя реальность. И я знаю, что, так или иначе, мне не вырваться из этого заточения. Потому что я заключен в единственной камере, из которой побег невозможен в принципе: ключ находится у самого узника… Но хуже всего то, что мой тюремщик стремится навредить людям, меня окружающим, чтобы тем самым покарать меня. А этого я допустить не могу. – Кэрролл поднялся на ноги. – Поэтому… хорошо, я пройду ментальный театр, хотя бы для того, чтобы никто больше не расплачивался по моим счетам.

Квикеринг с обычной для него бесцеремонностью разрушил чары:

– Вот точно, из всех утренних разговоров это самый веселый! Ваше преподобие, по вашим счетам никто не будет расплачиваться, поскольку ваши сны – они и есть сны, сколько бы ни твердило об обратном ваше писательское воображение и ваши… кхм… так называемые друзья! – Тут он посмотрел на моего пациента. – Не знаю, как вы, а я немедля приступаю к работе под руководством сэра Оуэна!

Понсонби и Джимми тоже решили взяться за дело, так что у двери образовалась очередь. Кэрролл выходил последним. На меня он не взглянул. А я – на него.

И все-таки, должна признать, я и тогда немного сочувствовала ему в его муке.

Немного.

Желания его были неправедные, но верно и то, что Кэрролл в какой-то степени искупал их своими жуткими сновидениями.

Я повернулась к креслу. Мистер Икс перестал изображать игру на скрипке.

– Что означает вся эта неразбериха с каретами? – спросила я.

– Возможно, что и ничего. Но я считаю, что за нею стоит дьявольский план.

– Полагаю, звать полицию вы не собираетесь…

– Справедливо полагаете. Как правило, полицейские – это черви. А я – стервятник.

– Вы даже не представляете, до чего я люблю ваши романтические сравнения. – Я покачала головой.

– Но, мисс Мак-Кари, это сравнение имеет смысл! Полиции, чтобы начать действовать, требуется труп. А я начинаю еще до трупа. Я чую смерть. Я наблюдаю сверху. Я поджидаю. К тому же нам необходимо, чтобы они считали нас беззащитными и напуганными…

– Уж я-то действительно напугана, – призналась я.

– Но не беззащитна. – От его улыбки по спине ползли мурашки.

Кто угодно принял бы этого человека за обыкновенного сумасшедшего, но он таковым не являлся. Он был колдун, как говорила миссис Мюррей. Я видела, как он собственными руками убил человека в этой самой комнате.

– Вы думаете, от ментального театра будет польза?

– Всенепременно. Вскоре его преподобие выйдет из своего тоннеля укрепленным, так же как и вы вышли из своего. – Мистер Икс почувствовал, что такое сопоставление мне не по душе, и снова улыбнулся: – Я знаю, мисс Мак-Кари: его счет больше вашего, но он и платит больше. А теперь дайте мне мою скрипку по-настоящему.

У вас когда-нибудь возникало ощущение, что ирреальность имеет свои градации?

Жаль, что вас не было рядом со мной в тот момент, когда я исполняла пантомиму «передача скрипки». Потому что, раз уж мистер Икс сказал, что этот инструмент «настоящий», для меня он оказался гораздо весомее. Мой пациент принял скрипку и на сей раз действительно (?) заиграл неистового Паганини.

Мне вспомнилась беседа Алисы с Чеширским Котом. Это происходило примерно так:

– Здесь все сумасшедшие, – говорит Кот.

– Я не сумасшедшая, – возражает Алиса.

– Разумеется, ты сумасшедшая. Иначе ты бы здесь не оказалась.

4

Когда я шла по восточному крылу, навстречу мне по западному двигалась Нелли. Она несла металлический лоток с инструментами для обработки язв. Мы встретились у лестничной площадки.

– Ты с ней так и не поговорила? – Нелли намекала на странности в поведении Брэддок.

– Не было возможности. Но предоставь это дело мне. И не беспокойся.

И действительно, сейчас мне прямо не терпелось поговорить с Брэддок: ведь я еле-еле сумела удержаться, чтобы не обсудить свое ночное приключение с моим пациентом.

Правильно ли я поступила? Этого я не знала, но Мэри Брэддок – моя подруга, а не подруга мистера Икс. Он бы закинул ее в мешок с паучками наравне с остальными, но мне хотелось первой поговорить с Мэри, прежде чем о ее странностях узнает кто-то еще.

В Кларендоне все беспокоятся о человеке, который написал абсурдную книгу и испытывает непристойное влечение к девочкам?

Ну и пусть, а я беспокоюсь о Мэри Брэддок, женщине благоразумной и пристойной. И можете считать меня наивной.

Я не хотела, чтобы даже Нелли узнала о ночных прогулках Брэддок. Нелли Уоррингтон была сама прямота, как и ее высокое тело с длинными руками и ногами. Она никогда не ходила на непристойные спектакли («Разбитая посуда» была лишь исключением) – ей нравились музыкальные комедии на темы сказочного Востока или Дикого Запада. Даже изящные постановки классики на современный лад ее скандализировали. Расскажи я про Брэддок – и Нелли сразу кинулась бы за помощью. И меня не удивляло неведение самой Нелли: она всегда спит как бревно, поскольку Нелли – единственная медсестра, у которой, помимо полной рабочей ставки, имеются муж и дети. Муж ее работал клерком в порту, в средствах они были не стеснены, и за детьми присматривала няня, которая проживала отдельно. Вот почему Нелли дозволялось два раза в неделю уходить ночевать к себе домой; воскресные вечера и некоторые субботы она проводила с детьми. А еще я знала, что Нелли, будучи суфражисткой, упрямо отстаивает свое право на труд. Но итогом этой борьбы оказался недостаток сна в пансионе и сон урывками дома, и, чтобы разбудить Нелли Уоррингтон посреди ночи, требовалось нечто большее, нежели босые ноги и скрип половиц.

Что касается всех остальных, то, если мои товарки что-то и слышали, расположение комнат на этаже могло навести их на мысль, что кто-то ночью вышел в уборную.

Правду знала я одна. И мне одной полагалось разрешить эту загадку.

– Энни, я не хочу, чтобы случилось что-нибудь еще, – сказала Нелли, когда мы спускались по лестнице.

– Я тоже не хочу, можешь мне поверить. Я с ней поговорю.

Внизу в холле мы увидели Сьюзи. Увидеть Брэддок никакой возможности нет, сообщила она на своем птичьем языке: старшая медсестра все утро проведет вместе с Понсонби и сэром Оуэном, ее будут инструктировать. Сьюзи была как на иголках: до нее дошли слухи, что извозчики отказываются забирать пассажиров из Кларендона. Но одна из служанок тотчас развеяла ее страхи. Все работает как обычно. А вот миссис Гиллеспи на кухне рассказывала, что поезда отправляются с вокзала с некоторым опозданием, поскольку утром полиция проверяла вагоны: исчезло сокровище из «Женщины, написанной японцем». «Вот ведь позавчера еще она должна была выступить в новом поиске, а ее и нету!» – причитала миссис Гиллеспи. Многие считали ее уже мертвой. Другие обиняками намекали на похищение для некоей «красной комнаты».

Все это нам нашептала служанка.

А потом стало тихо.

Думаю, что тишина после таких слов (я уже встречалась с подобным в Эшертоне и Лондоне) происходит оттого, что никто не знает, что такое эта «красная комната», но все считают ее самым ужасным из возможных измышлений. Вот почему никто не отваживается ничего сказать, и, как следствие, мы продолжаем оставаться в неведении, что же это за комната. И это нас страшит.

А в подвале снова кипела работа. Мужчины уже ушли (по крайней мере, временно), но теперь по лестнице вверх и вниз сновали служанки, которым было велено привести «в наичистейший, вот же ж как» вид (так выразилась Гетти Уолтерс) гримерку первого актера, которого ожидали к вечеру и с которым Понсонби приказал обращаться с особой предупредительностью. Не было недостатка в комментариях более или менее пикантного свойства, но чаще всего всплывало предположение, что первый актер окажется актрисой, что выглядело совсем уже непристойно: воображение сразу же рисовало ее спящей рядом с Салливаном, с одной лишь разделительной шторкой между мужчиной и женщиной.

Кстати, а где же Салливан? Этим утром его никто не видел. Миссис Гиллеспи сообщила мне, что актер позавтракал очень рано. Может быть, сейчас он вместе с психиатрами… И тут я услышала знакомый голос:

– Как продвигается уборка гримерной?

– Уже заканчиваем, мисс Брэддок.

Момент был неудачный, я знала это еще раньше, чем заговорила. Но не попытаться я не могла.

Я остановила Мэри на спуске в подвал.

– Поговорить о чем? – Взгляд у нее стал подозрительный.

– Кое о чем. Ничего серьезного, – сказала я.

– Энни, дорогая, сейчас никак не получится. Попозже.

Но попозже появился актер на главную роль.

И все переменилось.

5

Я помогала Сьюзи с пациентами моего крыла, а когда мы закончили, уже вечерело. Брэддок объявила, что мы должны готовиться к встрече актера. Я спустилась раньше всех – ну, по крайней мере, собиралась… В холле уже стоял Питер Салливан.

На нем был все тот же потертый костюм, в руке – все тот же цилиндр. Увидев меня, Салливан улыбнулся, и мне все так же нравились его подкрученные усики. Мне пришлось напомнить самой себе, что он человек театра, а потому ненадежный, пусть даже и славный малый.

– Я вас весь день не видела, мистер Салливан, – сказала я. – Ночью хорошо отдохнули?

– По правде сказать, нет. Мисс Мак-Кари, я бы хотел попросить для меня комнату поменьше. Эти огромные роскошные помещения вызывают у меня бессонницу.

Я (против своей воли) слегка улыбнулась в ответ:

– К моему сожалению, Кларендон-Хаус – не гостиница.

– Да, разумеется, я понимаю… Вообще-то, я хотел попросить ночную рубашку моего размера. Мне сказали, что мой партнер по сцене – актриса и что она приедет сегодня. Я не хочу, чтобы ночью она оказалась в неловком положении.

Я понимала, что он смеется над румянцем на моих щеках, но это было не обидно, а забавно.

– Очень жаль, но у нас не найдется для вас ночных рубашек.

– Вы просто чудо.

Я смотрела на него.

Он оставался таким же серьезным, как и я.

– Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду.

– Все просто. Нужно быть чудом, чтобы, как вы, отказывать мне во всем, а я все еще продолжал просить. И последнее, о чем я попрошу… – Салливан сунул руку в шляпу и вытащил колоду карт. Карты он раскинул веером. – Вытащите одну.

– Зачем это? – Я едва не прыснула. – Вы еще и фокусник?

– На самом деле я изумитель. Лучший изумитель от Портсмута до Саутгемптона. Ну давайте, тащите.

Вот этого я не ожидала. Изумители, как всем известно, находятся у самого подножия магии. Их искусство гораздо примитивнее, чем даже у манипуляторов, не говоря уж о престидижитаторах и магах. А изумители стараются только изумить публику любой ценой, большинство из них выступает на улицах.

– Я-то думала, что вы актер ментального театра.

– Я делаю что могу. О боги нерешительности! Почему вам так долго все нужно обдумывать? Тащите карту. – Я вытащила. – И мне не показывайте. – Салливан изобразил сосредоточенность, приложив два пальца ко лбу (может быть, он желал мне продемонстрировать, что лоб его шире, чем два пальца). – Пятерка пик. Нет? Тройка треф. Снова не то? Ах да… Король червей! – Я покачала головой. – О боги рампы! Эта карта со мной не дружит… – Салливан опять изобразил работу мысли. Наморщил все лицо. И рассмеялся: – Ага, вот оно. Четверка бубен. Нет?!

Он продолжал угадывать, с каждой ошибкой он выглядел все несчастнее. Вот что такое изумители. Когда Салливан признал свое поражение, я протянула ему карту.

– Вам нужно больше практиковаться, – посоветовала я.

– Оставьте себе. Это карта особенно упряма. Завтра я вам ее назову.

Я рассмеялась: потрясающий трюк, типичный для изумителя!

– Если я ее оставлю, мистер Салливан, изумитель, вы узнаете, какой карты не хватает в колоде.

А потом что-то произошло. Он смотрел на меня и молчал, и его молчание заставило умолкнуть и меня. И никакого неудобства не возникло. Мы молчали, как двое солдат в карауле возле священного места.

– Вы слишком сообразительны, мисс Мак-Кари, куда до вас простому изумителю, – признался Салливан.

– Я долго жила в Лондоне и повидала немало изумителей.

– И все-таки оставьте карту себе, раз уж вы разгадали фокус. Это мой подарок.

Я приняла карту обратно. Удивительно, но этот подарок меня растрогал.

– Спасибо, сэр.

– Боги рампы! – Салливан вытаращил глаза – они, кстати, были карие (я уже говорила?) и милые. – Что я такого сделал, отчего вы меня благодарите?

– Может быть, я больше не хочу казаться чудом.

– У вас не получилось. Вы все такое же чудо. Я завидую пациенту, за которым вы ухаживаете.

В холле начали собираться мои хлопотливые товарки.

– Уже… едет! – Это была Сьюзи.

А меня так захватило ожидание, что я напрочь забыла об одной детали.

И вспомнила только потом. Последняя фраза Салливана прозвучала странно.

Почему он с определенностью утверждал, что я ухаживаю только за одним пациентом?

6

В холле уже собрался весь персонал. Пришли Понсонби и сэр Оуэн, директор распорядился открыть входную дверь.

Все мы были в нетерпении. И вот чем разрешилось наше ожидание:

Джимми вышел на улицу, подошел к карете и распахнул дверцу. Изнутри появился маленький ботиночек, потом темная волна оборок на платье. Я смотрела, как она приближается аккуратными шажками; Джимми, который указывал ей дорогу, тоже чувствовал себя неловко. Вся она, вместе со шляпкой на голове, не достигала своему провожатому и до плеча.

Думаю, что (за исключением Понсонби и сэра Оуэна) меньше всех удивилась именно я. Мне было прекрасно известно, что роли в ментальном театре часто исполняют девочки. Или, точнее, в другом мире они были бы девочками. Конкретно этой актрисе никак нельзя было дать больше одиннадцати-двенадцати лет.

Но опыт ментального театра навсегда оставляет свой отпечаток, лишая юных актрис присущей их возрасту наивности.

Девочки-актрисы из ментального театра – это трубочисты человеческого рассудка.

Запачканные своей зловещей работой в глубинах желаний.

К нам приближалось создание с лицом необыкновенной белизны. Словно парящее привидение, очертания которого ограничены черным платьем. Когда она поднялась на порог, мы все расступились, точно встречая принцессу. Но если уж сравнивать с принцессами, перед нами была Золушка после бала. Она возвращалась, утратив очарование своего счастья, отдав его в уплату за красоту, хотя я не видела и красоты на этом перламутровом личике – оно показалось мне нечеловеческим. И все-таки, будь она хоть трижды прекрасна, она была печальна и бледна, с несмываемой печатью на лице: эта девочка повидала – и сделала – слишком многое в подземельях больного мозга.

Сэр Оуэн взялся всех представить. Салливан с обреченным видом (я внутренне рассмеялась) все-таки поспешил напомнить свою малозначительную фамилию. Актриса едва раздвинула губы в улыбке, как будто ее невероятная красота была сделана из хрусталя и могла разбиться от неосторожного движения.

– Мисс Клара Драме – одна из лучших актрис клинического ментального театра, с которыми мне доводилось работать, – объявил сэр Оуэн. – Я ведь не преувеличиваю, правильно?

– Очень приятно, – ответили мы.

– Я очень рада. – Ее нежный голос был голос человека театра: четкий, рассчитанный на слушателей; голос, ждущий роли, как цветок ждет пчелу.

– Пожалуйста, отведите ее вниз, – распорядился сэр Оуэн. – Ты голодна, Клара?

– Нет, доктор Корридж, спасибо. С вашего разрешения, я очень утомилась.

– Ну конечно. Проводите ее вниз.

Сэр Оуэн повторил свою просьбу с холодностью, которую я так ненавидела: ему как будто вручили букет цветов, и теперь он велит нам принести вазу с водой, чтобы его разместить.

Я положила руку на плечо девочки и улыбнулась:

– Пойдем с нами, Клара.

Хотя она и отказалась, я собиралась предложить девочке что-нибудь поесть и, разумеется, сделала бы все возможное, чтобы этой крохе не пришлось ночевать в подвальной каморке со стенами из занавесок. Впрочем, с другой стороны, я успокоилась при взгляде на Салливана: я поняла, что Клара может спать, ничего не опасаясь, Салливан точно ее не потревожит.

Для меня было очевидно, что Салливан ожидал увидеть актрису совсем иного рода.

Но когда я повернулась, чтобы вести Клару в подвал, нам пришлось остановиться.

В холле находился кое-кто еще, и его взгляд был устремлен на девочку.

Молчаливый, печальный и бледный. И не отводящий взгляда.

– Ах да! – Сэр Оуэн, как обычно, первым оценил ситуацию. – Пользуясь случаем, я вас представлю. Чарльз, это Клара Драме, исполнительница главной роли в нашем театре. Клара, это преподобный Чарльз Доджсон, наш пациент.

Актриса с улыбкой шагнула вперед, но Кэрролл только склонил голову и, не издав ни звука, устремился вверх по лестнице.

7

Треволнения этого дня – и предыдущей ночи – совершенно меня вымотали. И все-таки, добравшись до своей спальни, я приготовилась к новому ночному бдению, чтобы не упустить возможность еще раз проследить за Брэддок, если она опять соберется на прогулку. Посему я не стала снимать униформу и, вместо того чтобы улечься в кровать, осталась сидеть в своей каморке на узком (и единственном) стуле.

Слуховое окно потемнело, как закрывшийся глаз, ветер подвывал.

Заснуть я не боялась: в голове моей, точно на дагеротипной пластинке, запечатлелся облик Кэрролла, его замешательство, его глаза, вспыхнувшие при появлении Клары Драме. Для него это, наверно, было неописуемо, если уж мы, почтенные люди, оказались прямо-таки потрясены. Да, это верно: на приветствие и печальную улыбку девочки Кэрролл ответил только поклоном и незамедлительным бегством, но верно так же и то, что я задалась целью максимально удалить Клару от этого субъекта. Я не могла помешать ему смотреть на девочку во время ментального театра, но это уже будет частью медицинского эксперимента. Как бы Клара в те моменты ни выглядела, она будет лишь исполнительницей терапевтической роли.

Но до наступления этого часа я позабочусь, чтобы мистер Кэрролл держался от нее подальше.

Раздумывая об этом, я увидела, как Клара Драме кричит и носится между бараков, а преследует ее не кто иной, как мой пациент, – со зрением у него не было ни малейших проблем, – использующий свою воображаемую скрипку в качестве метательного оружия. И когда скрипка угодила Кларе в голову, я чуть не свалилась с узкого стула, на котором и задремала.

Я определила, что время уже позднее. И подумала (о наивная!), что смогу продолжать наблюдение и лежа на постели. Снимая униформу, я обнаружила в кармане передника посторонний предмет.

Это была карта мистера Салливана.

Та самая, которую он не угадал. Я взглянула на карту с улыбкой и… увидела несколько слов, написанных красными чернилами, – клянусь вам, сначала их не было!

Слова служили доказательством, что Салливан знал эту карту. А карта сама по себе казалась чудесным символом: двойка червей.

Я лежала на постели, я смотрела на карту, я была по-настоящему изумлена. Самый обычный трюк изумителя, но проделанный чрезвычайно ловко. А от слов меня бросало в краску. И все-таки мою радость омрачала черная туча.

Он знает, что я ухаживаю только за одним пациентом, – вот что мне вспомнилось.

Конечно, он мог об этом узнать и по случайности, но ведь на этой неделе еще один человек в Кларендоне может умереть – и тоже «по случайности».

Мне необходимо выяснить, что он за человек. И с этой мыслью я окончательно заснула. Во сне я увидела Червонную Королеву. Лицо ее было в тени, но она обладала внешностью Мэри Брэддок, а глаза были как два сердца – алые, цвета крови.

– Отрубить ей голову. – Королева указала на меня. Говорила она голосом Кэрролла.

И в этот момент я поняла, что умереть предстоит мне.￼

Человек в цилиндре

1

Осень предчувствуешь заранее. Матушка называла это «видеть в небесах золотые ворота».

Пока что они были закрыты, но вот-вот раскроются, и палая листва цветным снегопадом укроет мой город, дождь сделается холодным и жестким, а деревья, сбрасывающие яркие покровы, станут похожи на монарших особ. Но самое главное – переменится море.

Вы, возможно, родились вдали от побережья и этого не знаете, но осеннее море – оно другое. Воды приобретают серый, менее чистый оттенок – а кое-где появляется даже глубокая зелень леса. И уж конечно, осенние артисты на пляже не похожи на летних.

Утром персонал Кларендона толпился у окна на лестнице, чтобы поглазеть на группу изумителей с одной стороны и на группу манипуляторов с другой; последние еще только готовили свое представление. Сьюзи шепнула мне: «Пойдем посмотрим!» И мы, как девчонки, кинулись приветствовать предощущение осени, ее золотую прихожую – ну хотя бы на несколько минут.

Изумителей было четверо, во фраках и цилиндрах они казались одинаковыми: они выстроились спиной к морю, лицом к публике и передавали друг другу один из цилиндров с такой быстротой (когда шляпа достигала последнего в ряду, тот стремительно бросал ее первому), что казалось, у них на всех один головной убор – или, наоборот, неисчерпаемое множество цилиндров. А уж когда мужчины начали срывать с себя усы и проделали с ними ту же операцию, мы так и покатились от хохота.

Но когда они сняли с себя лица, я всполошилась, веселья как не бывало.

Маски переходили от одного изумителя к другому таким образом, что мы не успевали увидеть их настоящих лиц. Джентльмены и леди продолжали смеяться, а я задумалась о Шляпнике. А вдруг он и сейчас в Кларендоне…

– Что с тобой, Энни?

…а вдруг он один из нас… Вдруг, так же как было с Генри Марвелом, лицо его скрыто под лживой маской, маской одного из нас, маской хамелеона среди травы. Я видела только головокружительную быстроту, с которой эти люди принимали новое обличье и сбрасывали старое; мне стало нехорошо.

– Ничего страшного. Кажется, Сьюзи, мне пора возвращаться.

Я кинула артистам несколько пенни.

– Подожди, давай посмотрим манипуляторов!

Сьюзи подхватила меня за руку и повлекла на другую сторону пляжа. Манипуляторы установили свою осеннюю машину – металлический золоченый цилиндр, блестящий на утреннем солнце. Цилиндр лежал на боку, как большой барабан; синий занавес с белой каймой закрывал центральную часть, по бокам торчали два огромных рычага. В устойчивом положении его удерживали смазанные подпорки. Вероятно, манипуляторам стоило большого труда разместить свою махину таким образом. Двое молодых фокусников с напомаженными усиками, прикрытые лишь узкими лоскутами ткани, почти не оставлявшими работы воображению, демонстрировали рельефную мускулатуру, орудуя рычагами. Цилиндр и занавес пришли в движение. И вскоре ткань уже имитировала сине-белое колыхание моря (появились даже отблески), а шум крутящегося цилиндра подражал плеску волн.

Публика разом выдохнула: «Ах». В то утро это зрелище пользовалось наибольшим успехом.

Люди приходили по набережной и спускались на песок, чтобы встать лицом к морю и полюбоваться его имитацией. Бархатная переливчатая синева слепила глаза.

А настоящее море простиралось по сторонам от искусственного – могучее и бесконечное, исполненное шума и аромата. Но публику (нас!) так захватило происходящее в цилиндре, что весь остальной пляж пребывал в запустении. Гуляющие сосредоточились на участке перед манипуляторами и их вращающейся машиной.

Я уже собиралась уходить, когда увидела одинокую фигурку в стороне от толпы.

Это была девочка в шляпке и темном платье. Это была Клара Драме.

Я подумала, что ей, актрисе, захотелось увидеть море, которое не притворяется.

2

Мы возвращались в Кларендон с большой неохотой. Мы щедро одарили манипуляторов и отказались от рекламных проспектов подпольного театра на мысе Пойнт, где актрис связывают просмоленной веревкой. Я чувствовала себя обновленной, надышавшейся воздухом города с его изумителями и манипуляторами, которые появляются с первыми холодами, в сезон смены представлений. Я помахала Кларе, та помахала в ответ. Мне хотелось подойти и поболтать с девочкой, но пора было позаботиться о наших пациентах.

Мы со Сьюзи избавились в холле от песка и с новыми силами поднялись на второй этаж.

Умывая моего пациента и глядя на мерзкий шрам у него на боку, я решила: не стану делиться с ним моими сомнениями по поводу Мэри Брэддок и Питера Салливана.

Пока не стану.

Попробую разобраться во всем сама.

Причины? Да сразу несколько. Среди них и этот шрам. За прошедшую неделю я перестала терзаться моим необъяснимым преступным деянием, но я и теперь верила в необходимость какого-то искупительного поступка. Вместо того чтобы состоять при мистере Икс и пассивно дожидаться наступления новых событий, я решила воспользоваться преимуществами своего положения. Пусть он неподражаем в постижении неизвестного, зато он не покидает своего кресла, он слеп и слаб, каким бы опасным колдуном ни представляла его миссис Мюррей. У меня же, напротив, имелись руки, ноги и глаза. Я могла передвигаться с места на место и собирать улики, которые потом и сумеет расшифровать мой пациент – или не сумеет. Если эта загадка имеет под собой реальное основание, если это не просто кошмары сознания, мучимого чувством вины и действительно виновного (это будет подробно разобрано в ментальном театре), и, если таковое основание предполагает наличие затаившегося среди нас убийцы, я, возможно, смогу раздобыть какую-то часть информации, необходимой для его разоблачения.

Но я бы солгала, если бы сказала, что это был мой единственный мотив.

На самом деле для меня имели значение два человека.

Мэри Брэддок была моей подругой. И я сама этому удивлялась. Три месяца назад, когда я приехала в Кларендон, от ее слов мне становилось страшновато. Но прошло время, а вместе с ним и многое другое, и в самые страшные для меня дни, когда меня душила собственная вина, Мэри явила мне свою истинную сущность, свои чувства, свою способность к любви и состраданию. Она кажется жесткой в часы работы, она меня как будто избегает? Ну что ж. Понадобится еще немало таких Брэддок, чтобы заместить ту добрую и понимающую Мэри, которая поддержала меня в самый необходимый момент! Люди, которые к нам неравнодушны, – они как драгоценности: нуждаются в нашем внимании, уважении и защите. Салливан, понятно, – это совсем другое дело: я его почти не знаю. Но что поделаешь, он мне понравился. Если я поделюсь с мистером Икс своими соображениями о них обоих, он подвергнет их безжалостному анализу и не поделится со мной результатами. А может быть, к тому времени, когда он и поделится, мое отношение к обоим изменится.

Да, я хотела все выяснить, но своими силами.

– Второй день недели, – произнес мистер Икс, когда я водрузила его в кресло.

Я вздрогнула:

– Вы считаете, последний кошмар сбудется?

– Несомненно. Если только мы не воспрепятствуем.

– Вы так спокойно об этом рассуждаете.

– Ах да, дело в том, что я уже разрешил загадку. Мне недостает лишь пары деталей.

Я в это время перемешивала угли в жаровне; последнее замечание заставило меня распрямиться.

– Вы решили загадку?

– Да. По сути своей она простая. Но при этом не лишена определенного интереса.

– И какой же пары деталей вам не хватает?

– Кто убийца и каким образом он намерен нас убить, – спокойно ответил мой пациент.

– Тогда вы знаете то же, что и я!

– Нет: я не знаю того же, что и вы. Нам всем известно множество разных вещей, но неизвестно одно и то же. Доктор Дойл сейчас здесь?

– Нет.

– Ну так запомните эту фразу и передайте ему, – быть может, она ему пригодится для рассказов о его персонаже. Я чувствую себя грудью, кормящей Шерлока Холмса! А какая сегодня погода?

Я пыталась выкинуть из головы это видение: грудь в форме маленького головастого тельца. Раздвинув шторы, я взглянула на пляж.

Манипуляторы продолжали имитировать море, но из комнаты их не было слышно. Зато было слышно настоящее море. Изумители во фраках уже ушли: их выступление было не столь успешным. То же касалось и солнца.

– Погода свинцовая, – ответила я. – Тучи и море приняли один и тот же серый облик.

– Великолепно. Это всем подействует на нервы.

– А почему вы этого хотите?

– Больше шансов, что убийца совершит ошибку. Непогода раскрыла больше преступлений, чем Скотленд-Ярд. Впрочем, сравнение неудачно: все равно получается не так уж много. Сейчас я больше не нуждаюсь в ваших услугах, – добавил мой пациент. – Спуститесь и посмотрите, как там дела с ментальным театром.

– Именно этим я и собиралась заняться, – ответила я, забирая умывальный таз и прочие туалетные принадлежности.

– Но умоляю вас, удвойте вашу бдительность. Я убежден, что человек, которого Десять прислали, чтобы с нами покончить, находится здесь.

Я больше ничего не сказала, но без мурашек на спине не обошлось.

Уходила я с одной мыслью: я должна во что бы то ни стало удостовериться, что человек, которого прислали, не является одной из интересующих меня персон.

3

Итак, снова в подвал.

Во чрево чудовищного Бегемота[13].

Если бы вы увидели эту оглушительную суматоху, ни за что бы не подумали, что дело идет об устройстве зрелища с таким воздушным названием, как ментальный театр. С верхней ступеньки подвальной лестницы все это смотрелось как неуклонный рост хищного растения.

Лампы на потолочных балках освещали этот упорядоченный хаос. Работа была поделена между двумя группами мужчин: одни соединяли между собой панели из папье-маше, выкрашенные в черный цвет; высота конструкций слегка превышала средний человеческий рост. Панели собирали в ряды. Вторая группа мужчин прибивала основания к полу, обеспечивая неподвижность конструкции. В итоге получалось прямоугольное строение, уходящее в глубину подвала.

Внешние границы уже были установлены. Теперь из тех же панелей внутри прокладывали лабиринт, по которому вергилий проведет пациента. Я понимала, что этот извилистый путь должен символизировать внутренний мир души, который и станет объектом исследования.

Когда все эти работы будут завершены и декорации погрузятся во тьму, гораздо легче будет принять мысль, что мы находимся в глубинах человеческого рассудка, а не в грязном смердящем подвале: точно так же, когда мы возвращаемся в места, где прошло наше детство, мы видим не просто деревья, траву и скалы – мы припоминаем собственные обстоятельства, которые таятся в нашей памяти и связаны с этими элементами пейзажа. Такому эффекту будет способствовать использование приглушенных ламп с крышками, которые не дают свету расползаться вширь, цветных стекол, музыки и звуков различной природы, а также появление актеров в масках или без одежды, декламирующих свой текст или безмолвных, – все это будет происходить по сценарию ментального драматурга, ни на шаг не отходящего от инструкций режиссера-психиатра. Таким образом, подчиняясь замыслу театрального постановщика, картина тревожных эмоций пациента должна лечь фреской на стены, созданные из крашеных панелей, светильников и картин-обманок, и в результате дать возможность исследовать пациента и даже излечить его.

Стоя на верхней площадке, я удостоверилась, что обе интересующие меня персоны находятся здесь. Мэри Брэддок располагалась в самой глубине сцены и, вероятно, служила сэру Оуэну живым ориентиром для проверки перспективы: психиатр, стоявший на переднем плане рядом с Понсонби, подавал ей лаконичные команды, примерно такие: «Смотрите на меня», «А теперь в профиль», – а Брэддок, ощутимо нервничая, пыталась им следовать.

А в боковом проходе я заметила Салливана. Он выглядел еще более потрепанным, чем всегда, взирал на происходящее с изумлением, которое при виде меня сменилось взглядом умудренного театрала. При этом Салливан еще и улыбался мне и подмигивал, отправляя недвусмысленное послание: «Ну что, вы нашли ту карту? Что вы теперь обо мне скажете?»

Это был тот самый вопрос, на который я хотела получить ответ.

Но хотя Салливан и являлся идеальным кандидатом для начала расследования, мне показалось, что посреди этих ПОМ-ПОМ, ПЛАМ-ПЛАМ и всех прочих замечательных звуков, которые мужчины производят, как только им попадается необходимый инструмент, разговаривать будет непросто. А увести его в другое местечко – выходка для леди немыслимая. Оставалось только ждать, пока кто-нибудь из двоих не освободится. Я спустилась и сделала вид, что тоже чем-то занята.

Время шло. Салливан стоял перед высоким зеркалом и осматривал себя с головы до ног. Клары Драме нигде было не видно. Я надеялась, что, если девочка осталась на пляже, к ней не прицепится сами понимаете кто, но проследить за этим, как вы догадываетесь, не могла.

По счастью, ожидание длилось не очень долго: через несколько минут сэр Оуэн сделал Брэддок знак возвращаться, а Салливану велел занять ее место. Действия актера незамедлительно были раскритикованы режиссером.

Как ни странно, Салливан, предполагаемый человек театра, двигался крайне неестественно: он желал играть, вживаться в роль, и это выводило из себя сэра Оуэна.

– Но нет, сэр, не так!.. Делайте, как делала медсестра! Смотрите на меня! Нет, ходить не нужно!

– Я не говорю, что он рассеян, но все же он недостаточно сосредоточен, – вставил Понсонби.

– Да он непроходимо туп! Джеральд, ты говорил, что этот господин участвовал в ментальном театре, правильно?

– Он участвовал, доктор, участвовал – может быть, немного, может быть, не в полной мере, но участвовал…

Голос Салливана донесся до меня через весь подвал, прорвавшись через стук молотков:

– Да я участвовал, участвовал. Просто у меня другая манера…

– Другая манера? – Казалось, что недоверие и самомнение сэра Оуэна поднимаются на вершину его гнева с одинаковой скоростью, но с разных сторон. – Вы намерены читать мне лекцию, милейший? У нас ведь вообще не театр, сэр! Здесь ставится эксперимент, правильно?

На мой взгляд, Салливан был притворщик – по крайней мере, в своей работе. Я не имела понятия, откуда его вытащил Понсонби, но опытом ментального театра он явно не обладал. А по выражению его лица за секунду до того, как он заметил на лестнице меня, я бы сказала, что он вообще никогда не ступал на деревянную сцену.

Да, возможно, он и симпатичный (и даже привлекательный) мужчина, но все-таки он не больше чем изумитель.

Если не что-то еще, куда более страшное.

Так или иначе, льву бросили кусок мяса, и теперь он будет занят его пожиранием, так что наступил подходящий момент. Я положила руку на локоть Брэддок, но заговорила с доктором Понсонби, поскольку если бы я обратилась напрямую к старшей медсестре, она бы уж точно ответила отказом.

– Прошу прощения, доктор Понсонби, мы вам сейчас очень необходимы?

– Ну что тут скажешь, мисс Мак-Кари, – начал Понсонби. – Я бы не стал утверждать, что необходимы, но очевидно, что вы обе должны находиться поблизости, поскольку ситуация складывается неоднозначная…

– Доктор, мы скоро вернемся.

– Энни… – Брэддок хотела возразить, но я крепко держала ее за руку.

– Очень скоро – это лучше, чем слишком поздно, – рассудил Понсонби. – Ненамного, но все-таки.

4

Чуть поразмыслив, я решила, что лучше моей комнаты места не найти.

Я усадила Мэри на узкую кровать, сама присела на стул. Чепец к чепцу, глаза в глаза.

– Энни, у меня куча дел, – сказала Брэддок. – Надеюсь, это действительно важно.

Вообще-то, я понимала: Мэри и так знает, что дело важное, но вынуждена напоминать о своих обязанностях (и о своей должности) старшей медсестры, чтобы себя защитить.

– Так и есть, Мэри. Очень важно.

Я решила продвигаться шаг за шагом и на каждом шагу следить за ее реакцией. Начала я с эпизода, представлявшегося мне самым невинным, – с обхода пациентов, который она отобрала у Нелли Уоррингтон в тот вечер, когда Арбунтот лишил себя жизни.

Брэддок не шелохнулась. Смотрела на меня, моргала и отвечала на мои вопросы.

– Я еще тогда объяснила Нелли: к нам приезжают знаменитые психиатры. Я хотела удостовериться, что они встретят достойный прием. Это все?

– И вот по этой причине ты взялась проследить за ужином для пациентов?

Мэри снова моргнула. Во время этого разговора моргала она очень часто.

А еще я обратила внимание на глубокие мешки под глазами, как будто Мэри совсем перестала отдыхать.

Брэддок объяснила, что взяла на себя работу Нелли, чтобы оставаться в курсе происходящего. Это прозвучало нелепо. И фальшиво. Но я прощупывала почву, я не хотела давить, я больше надеялась на искренность Мэри, а не на логические рассуждения.

– Но к нам в комнату ты не заходила, – отметила я.

– Я не успела. Мы услышали шум в комнате Арбунтота и бросились туда.

Тут я сделала паузу и из этой точки сделала еще один ход:

– Мэри, тележка с ужином стояла в коридоре, она была наполовину пуста. Я успела это заметить.

– И что с того?

– Вы уже начали разносить ужин. Тебя интересовали не психиатры. – Я посмотрела ей в глаза. – Тебя интересовал один конкретный пансионер, верно? Потому что доставка ужина – это для медсестер единственная возможность войти в комнату к пациентам, за которыми мы не ухаживаем… Ты хотела видеть мистера Арбунтота. Ты за него беспокоилась. Ты сильно настаивала, чтобы я зашла его навестить, но результат тебя не удовлетворил… Потому что для тебя его состояние выглядело гораздо тревожнее, чем обычные неудобства, связанные с переездом…

Я видела, как такое проделывает мистер Икс: он забрасывал крючья с самыми разными наживками, чтобы собеседник оставил отпечатки своих зубов, а с ними и отпечатки правды.

И я поздравила себя с успехом. Хотя мне и попалась сильная рыба.

На лице Мэри эмоции сменяли друг друга, я как будто листала страницы книги, но в итоге осталась одна – страх. Мэри распахнула свои маленькие глазки так широко, что я даже отодвинулась.

– Да что все это значит? На что ты намекаешь?

– Мэри…

– Не называй меня так! Я мисс Брэддок! – Она так стремительно вскочила с кровати, что внезапное исчезновение этого немалого груза едва не лишило меня равновесия. – Невероятно, ты меня для этого вызвала? Ты теперь роешься в чужой жизни, как мистер Икс?

– Мисс Брэд…

– Привела меня сюда, с таким таинственным видом! – Брэддок разгладила юбку и передник. – У тебя потрясающая способность все усложнять! Ты считаешь меня настолько гнусной, что даже приписываешь мне желание разговаривать с моральным вырожденцем? – Глазки ее раскраснелись – они были как узники, ищущие выход из тесных темниц. – Да знаешь ли ты, в каких постановках принимал участие этот мужчина? Видела ты его картинки с живыми статуями? С этими сценами на открытом воздухе и в закрытых помещениях?

Я вспомнила печальное наследие Арбунтота, ныне упакованное в коробки. Как видно, Мэри успела его неплохо изучить.

– Но ты за него беспокоилась, – не сдавалась я.

– Повторяю тебе, я переживала из-за приезда психиатров!

– Так переживала, что ночью выходила на пляж в одной ночной рубашке?

В наступившей тишине доносившиеся снизу ПЛОМ-ПЛОМ вполне можно было принять за биение ее сердца. Или моего сердца.

Мэри как-то внезапно побледнела.

Потому что теперь – да. Как говорилось в оперетте «Маршальша», «Теперь да, моя дорогая! Оставим реверансы, разговор пойдет начистоту».

Она повела себя как Мэри Брэддок. Почувствовав, что больше не может использовать свое служебное положение в качестве аргумента, и не имея другого оружия, она была не в состоянии справиться с ситуацией.

– Энни, я не буду продолжать этот разговор… – Брэддок подошла к двери. – Ты воспользовалась моим доверием! Моя частная жизнь – это моя жизнь.

Но я не поддалась на эту уловку:

– Мэри, почти неделю назад наш пациент покончил с собой после того, как преподобному Кэрроллу приснилось, что в Кларендоне произойдет что-то плохое.

Эти слова заставили ее остановиться.

– Ты думаешь, я не знала? Думаешь, это известно лишь докторам, твоему пациенту и тебе? Все шепчутся про странные сны его преподобия, вот почему для него устраивают ментальный театр.

– Не имеет значения, знала ты или нет, – отрезала я. – И мне не нужно, чтобы ты рассказывала, зачем ты выходила на пляж ночью перед самоубийством Арбунтота, не важно, зачем ты хотела его видеть и зачем подменяла Нелли тем вечером. Мне нужно только услышать от тебя: «Энн, все, что я сделала, никак не связано со смертью Арбунтота и снами его преподобия». Если все обстоит именно так, я тебе поверю, и больше ничего говорить не придется. Но если не так – тебе придется мне рассказать. Всё. В иных обстоятельствах мне не было бы никакого дела до таких вещей. Но сейчас… сейчас есть человек, видящий странные сны, и сны эти сбываются. Меньше чем два месяца назад со мной что-то проделали и заставили меня зарезать моего пациента. Человек, называвший себя доктором Дойлом, оказался самозванцем и убийцей. А сейчас мужчины переворачивают вверх дном подвал Кларендон-Хауса, чтобы устроить ментальный театр. Так что, Мэри, я вовсе не хочу лезть в твою частную жизнь, если только твоя частная жизнь не связана с моей частной жизнью и с жизнями всех остальных!

Я тоже вскочила с места и выпалила все на одном дыхании.

Брэддок как будто успокоилась. Быть может, потому, что я предоставила ей достойный выход.

Я апеллировала к ее чувству ответственности как медсестры, а не к тому, что связывало ее с Арбунтотом.

– Ты знаешь, он ведь писал мне коротенькие стихи… – сказала Мэри.

– Знаю. Тебе и Гетти.

– Для меня он больше старался. – Мэри невесело улыбнулась.

– Хорошие были стихи?

– Не знаю, я их не читала. Я никогда бы не прочла ничего, что написано таким человеком! За кого ты меня принимаешь? Он подкладывал записки на подносы и просил, чтобы поднос доставили мне, а я, как только их получала, тотчас бросала в мусорное ведро… Но две или три недели назад он начал… отправлять мне послания.

– Послания? – удивилась я. К этому времени я уже снова сидела на стуле, Брэддок все так же стояла возле двери.

– Да. Служанки передавали: он настаивает, чтобы я это прочла. Выглядело это примерно так: «Пожалуйста, зайдите ко мне». Или «Я должен вам что-то сообщить». Иногда он отправлял по несколько посланий в день. Я, разумеется, никак не реагировала. – Брэддок вздернула свой маленький подбородок. Тик терзал ее веко. – Ему уже сообщили о скором переселении, и я подумала, что он использует свое бедственное положение как предлог, чтобы встретиться со мной. Я всегда нравилась этому мужчине, тут никакой тайны нет… И ты понимаешь, что я не купилась на такой дешевый трюк.

– Да, прекрасно понимаю.

– Его записочки, как я тебе и сказала, не слишком меня беспокоили – все они были примерно об одном. Но тогда, накануне дня, когда он… это проделал… он прислал мне еще одну записку. Непохожую на остальные.

– Что в ней было? – Я подалась вперед, впитывая каждое ее слово.

– Вот что: «Я понимаю, вы не хотите меня видеть. Не имеет значения. Уже завтра мне станет лучше. Не беспокойтесь обо мне».

Брэддок даже не заметила, что произнесла весь текст наизусть. Каждое слово.

Как будто перед ней горели огненные буквы.

– Понятно, – только и сказала я.

А Мэри вдруг страшно заинтересовалась маленькой морщинкой на своем белоснежном переднике.

– Он еще добавил что-то вроде «Я люблю вас. Не забывайте».

– Ты не должна себя винить.

– Не должна?

– Нет.

Мэри подняла глаза:

– Ты правда так думаешь?

– Ты никак не могла предположить, что он предупреждал о своей близкой смерти.

– Повтори про себя это послание и скажи, к какому выводу ты пришла.

– Мэри…

– Только не думай, что это лишает меня сна. Повторяю: этот человек был безнравствен. Заражен пороком. Его смерть не была оплакана… никем. Но он был пансионером Кларендона, Энни. При иных обстоятельствах у меня хватило бы времени, чтобы отнести это послание Понсонби. Так поступила бы любая из нас. Но все, что я сделала, – это порвала записку и постаралась не придавать ей большого значения. Я понимала, что это шантаж. Если бы я пришла к нему в комнату, он бы сказал: «Ах, моя любимая медсестричка, мой черно-белый хрустальный цветок!» – и прочие сальности, а еще бы и пошутил насчет усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы я обратила на него внимание…

– Быть может, ты и права. – Я внутренне согласилась, что и сама подумала бы то же самое.

– Но в ту ночь я не могла сомкнуть глаз. Я вспомнила его послание… и этот внешне спокойный тон… Они мне не нравились. Я решила на следующий день рассказать о записке Понсонби, но потом передумала… А если я преувеличиваю опасность, если кое-кто скажет, что мое беспокойство выходит за рамки профессиональных обязанностей? Ты ведь знаешь, что миссис Гиллеспи с одинаковой сноровкой может состряпать и пирожки, и сплетни. Ну и что с того, убеждала я себя, зато я исполню свой долг. Священный долг. Но, с другой стороны, мне казалось позорным попадаться на эту банальную уловку, столь типичную для мужчин! И вот, размышляя обо всем этом сразу, я не могла уснуть. Моя комната превратилась для меня в ад. Я взяла свечу и вышла. Подумала, что морской воздух прояснит мои мысли. И он действительно прояснил. Я решила, что на следующий день по крайней мере зайду к нему в комнату. Просто чтобы удостовериться, и ничего никому рассказывать не буду… Приезд сэра Оуэна идеально годился как предлог. Я заставила Нелли уступить мне дежурство, а когда мы со служанкой разносили ужин, из комнаты Арбунтота донесся шум. И мы побежали… Остальное тебе известно. Да помилует Господь его душу! – Скорбь ее была вполне искренней, но я дожидалась продолжения. Мэри упорно стремилась разгладить непослушную складочку на переднике. – Эти мужчины!.. Энни, мы от них зависим! Если им хочется любить нас или бить, посвящать нам стихи или делать детей, мы сразу тут как тут, правда? Как будто все женщины – актрисы, вот как считают мужчины. Но я – только медсестра, я храню свое милосердие для чужого страдания, а не для чужих желаний. Остальным я ничего не должна, потому что никого ни о чем не просила… Думаю, он меня любил – на свой порочный болезненный лад, он мной вдохновлялся… Но вот его больше нет, и это к лучшему. Это ведь не мы в них нуждаемся.

Я подождала еще немножко.

– Это все? – спросила я, глядя Мэри в глаза.

Она прервала свою кропотливую работу и ответила на мой взгляд. Передо мной снова стояла авторитарная Брэддок.

– Что ты имеешь в виду?

– Спрашиваю, все ли ты рассказала.

– Да, только что закончила. Чего еще ты ждешь?

– После его смерти ты больше не выходила ночью?

Я задала этот вопрос с наивностью дурочки.

Но, конечно же, бывают вопросы, которые звучат как обвинения, пусть даже они и заданы с невинным лицом ребенка.

Брэддок смотрела на меня, настороженно прищурив глазки.

Но была в этом взгляде какая-то странность. Брэддок выглядела скорее растерянной, а не подозрительной.

– Да… я снова выходила… Еще две ночи… Я чувствовала себя скверно из-за… из-за случившегося… Я нарушила свой профессиональный долг, а еще… обнаружила, что ночное море меня успокаивает…

– Ты снова бродила по пляжу или выходила куда-то еще?

И снова такое же выражение лица: больше смущения, меньше настороженности.

А потом все внезапно закрылось. Если бы глаза были дверями, я бы услышала, как в ее замке проворачивается ключ. А доверительный тон сменился на холодное безразличие.

– Энни, это непостижимо. Я не верю, что это ты. Что еще ты желаешь узнать? Я арестована или мне можно идти?

– Пожалуйста, не злись. – Я встала и протянула к ней руки. Брэддок неохотно уступила, но я почувствовала, что она не хочет меня обнимать. – Спасибо, – сказала я. – Честное слово, спасибо.

Спускаясь, мы встретили заполошную Сьюзи. Сэр Оуэн требует медсестру Брэддок для передачи очередных наставлений, и ее ищут по всему Кларендону. Брэддок кинула на меня гневный взгляд. «Это все из-за тебя, – как будто говорила она. – Полюбуйся, что ты натворила». Я смотрела ей вслед. Брэддок уходила от меня решительно и целеустремленно: так она шагала через пляж во время второй прогулки. К этой последней тайне я никогда не подступлюсь, если буду использовать прямое давление. Единственное, что я смогу получить, – это враждебность Мэри.

И вообще – почему бы и нет? Возможно, она просто решила погулять подольше… и надела униформу…

Нет уж, оборвала я сама себя.

Она ходила к баракам.

И что-то несла.

5

Когда я вернулась в подвал, мне предоставилась и вторая возможность.

Сэра Оуэна внизу не было. Определенно он успел встретиться с Брэддок. Понсонби сцепил руки за спиной и следил за рабочими, весьма неумело притворяясь, что полностью контролирует ситуацию. А возле лестницы, на столе, доставленном сюда специально для таких целей, стоял большой чайный сервиз, на подносе были выложены пирожки и печенье «Мерривезер» с разной начинкой, и сейчас ими в одиночку лакомился Салливан.

Лучшего шанса у меня не будет. Я спустилась и подошла прямо к нему.

Салливан вскочил, отряхивая с пальцев сахар, дожевывая последний кусок. При всем при этом ему каким-то образом удавалось улыбаться и не растерять свое очарование.

– Мисс Мак-Кари! – воскликнул он благопристойной стороной рта, а другая в то же время произносила «ням-ням». Грудь его была припорошена сахаром, как будто Салливан поскребся о сахарного человека. – Вам бы попробовать вот эти, с малиной, они и в самом деле такие…

Я решила, что не буду с ним церемониться, как со старшей медсестрой.

– Откуда вы узнали, что я ухаживаю только за одним пациентом?

Вот уж действительно, никаких церемоний.

Салливан широко распахнул свои карие глаза: получилось комично, потому что он еще не успел дожевать пирожок. Зато он получил время на раздумье.

– Не уверен, что я вас понимаю. – Он вытер усики и пиджак носовым платком.

– Вчера вы сказали, что завидуете пациенту, за которым я ухаживаю. Все остальные штатные медсестры Кларендона ухаживают за несколькими пациентами. Откуда вы узнали, что я ухаживаю только за одним?

Салливан тянул время. Искал по карманам сигарету.

– О боги несправедливости, – пробормотал он. – Мой мозг только что выдержал такие истязания от сэра Оуэна, что мне и по заднице столько не всыпáли с тех пор, как был мальчонкой в Коуч-Мейз… А теперь еще вы со своим вопросом!

– И я жду ответа.

– Не помню… Откуда бы мне знать? Что, я так и сказал? Звучит как-то странно. Я не знаю, сколько вас тут, но, кажется, на каждую из вас должно приходиться четыре или пять пациентов… Невероятно, что я выразился именно так. Быть может, вы меня неправильно поняли?

Я смотрела на него, и не могу сказать, что в тишине.

Потому что молотки снова загрохотали.

– Желаю вам успехов на репетициях, мистер Салливан, – сухо попрощалась я. И пошла вверх по ступенькам.

Я успела добраться только до второй, когда меня остановил его голос:

– Подождите. Давайте поговорим наверху.

И вот как я поступила: продолжила подниматься по лестнице, не оборачиваясь, прошла через кухню (потому что более пристойно, если тебя застанут беседующей с мужчиной, а не идущей с ним рядом), потом вышла в холл, через который уже торопились служанки с обеденными подносами, и только там повернулась к Салливану, который, слава господу, последовал за мной.

Он являл собой живое воплощение страдальца, который силится сохранить лицо перед целым миром в обмен на унижение перед одним-единственным человеком.

– Вот что я вам скажу: не для меня это дело. Платят здесь хорошо, но мне бы хотелось сказать этому доктору, светилу и… грубияну, что я ему не раб, о боги издевательств! Поначалу он кричал через два слова на третье. Потом уже только кричал. Сейчас он просто делает мне знаки пальцем, и не все из них меня радуют… я уж не говорю о его помощнике, некоем Квикеринге… Этот вообще, едва завидя меня, начинает бить копытом. О боги жестокости! Да кем они вообще меня считают?

– Вы закончили? – поинтересовалась я.

– Да.

Лицо его было исполнено чувства, которое наконец-то можно было назвать искренним, – то было негодование. Браво! На сцене мы награждаем этих людей аплодисментами за внезапные перемены; вполне справедливо, что в жизни мы ценим их постоянство.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Да я как раз и собирался, о боги нетерпения. Почему с тех пор, как я оказался в этом проклятом месте, все от меня чего-то требуют? Я не помню, чтобы говорил такое, хоть режьте меня – я не вру! И что с вами вообще происходит? С утра мигрень мучает? Постойте!

Я снова от него уходила.

– Желаю приятного дня.

– Я о вас расспрашивал!

Я обернулась, уже стоя на лестнице для пансионеров.

Очевидно, этому человеку лестницы придают красноречия.

– Что вы сказали?

– Я наводил о вас справки у другой медсестры. Толстенькой такой.

– Мисс Брэддок, – сурово поправила я. – Зачем вы это делали?

Румянец, бормотание, попытка изобразить, что ни румянец, ни бормотание ровным счетом ничего не значат… Если все это притворство, значит Салливан играет лучше, когда ему за это не платят.

– Ну… В общем… Не знаю – может быть, вы мне приглянулись? Может быть, мне захотелось побольше о вас разузнать?..

– Что еще она обо мне рассказала?

– Что вы – замаскированная шпионка Австро-Венгрии, о боги чепухи! А что, по-вашему, она могла рассказать? Что вы приехали сюда несколько месяцев назад, что ухаживаете всего лишь за одним пациентом, другом того типа, для которого мы устраиваем ментальный театр! О боги недоверчивости – это все! Почему вы взираете на меня глазами сэра Оуэна? Здесь что, у каждого лицо как у сэра Оуэна или вы все специально надеваете эту личину, когда обращаетесь ко мне?

– Говорите тише.

– Простите, – отозвался он тоном оскорбленной гордости. – Я все утро терпел попреки этого… спесивца. Ваш вопрос испортил мне настроение. Я не хотел говорить с вами подобным тоном.

– Простите и вы меня за излишнюю резкость, – ответила я.

Мы замолчали. И это молчание было похоже на вчерашнее. Есть люди – редкие люди, – с которыми молчание почему-то похоже не на вокзал, где ты дожидаешься ближайшего поезда, а на тихое место, куда ты приезжаешь, чтобы отдохнуть.

Так было у меня с Питером Салливаном.

– Вы сегодня грустная, – сказал он.

– Ваш карточный трюк удался на славу. – Я решила сменить тему. – Ума не приложу, как вы его проделали. Держите. – Внутренне трепеща, я достала карту. Я думала, Салливан будет настаивать, чтобы я оставила карту себе, но он ее принял, а потом сделал кое-что еще: вытащил из кармана потертых штанов свою колоду и вернул карту на место. А затем развернул картонный веер лицом ко мне.

Там были только двойки червей, и на половине из них была одна и та же надпись.

– Я подменил неподписанную карту подписанной, когда вы пытались мне ее вернуть, – объяснил Салливан. – Простейший трюк изумителя, но мне он помогает знакомиться с заинтересовавшими меня женщинами.

– Почему вы раскрыли мне секрет?

Мы смотрели друг на друга посреди запатентованного нами молчания.

– Потому что, мне кажется, вы из тех женщин, которым хочется знать правду, даже если ложь симпатичнее. Вот что делает вас интересной.

Замечательно. Да, язык у него здорово подвешен. Я покраснела. И отвела взгляд.

Но когда я снова на него посмотрела, передо мной был лишь человек театра.

Могу ли я верить тому, что он говорит? Посмотрите в лицо человеку театра – и вы увидите нечто наподобие воды. По виду эти лица чисты и прозрачны, а уже через секунду – легкое волнение, складочка на губах, мерцание в глазах… Точно как море. У меня порой складывается впечатление, что мы, публика, – это прибрежная скала, а люди театра – море, которое в нас ударяет. Мы неподвижно наблюдаем, как они играют, изображая прибой, и соблазняют нас подобно машине манипулятора. На сцене такое выглядит увлекательно, но, боже мой, как же это удручает, когда тебе нужно, чтобы артист тоже сделался прочной скалой!

Питер Салливан казался смущенным. Казался милым. Казался рассерженным. Казался весельчаком. Казался чем угодно. А в сумме все эти «казался» не давали ничего.

Даже моему брату было трудно порой избавиться от этого слащавого свойства… По поводу его истинных чувств всегда оставались сомнения.

Молодой Энни такие штуки нравились. Но я уже давно оставила позади себя наивную, ослепленную людьми театра. Я должна задать свой вопрос!

– Жаль, что у вас так складывается с сэром Оуэном. – Теперь уже я изображала сочувствие. – Он великий психиатр, но его методы мне не по душе… Хотя, мне кажется, вы вовсе не актер ментального театра – или я ошибаюсь?

– Нет, – просто ответил он. – Я занимался почти всем, но только не этим. Я имею в виду – почти всем законным. Главным образом это были трюки с актерами и актрисами в разрушенных домах.

Я понимала, что́ это означает: когда я была с Робертом Милгрю, мы ходили на такие представления, потому что оплата там на милость зрителя, актрисы молодые и обнажаются полностью, они извиваются на пыльных полах и визжат – и это было так скандально, что нам с Робертом нравилось. А иногда раздевались даже мужчины! Я покраснела.

– Но Понсонби рекомендовал вас сэру Оуэну…

– Да, доктор Понсонби вот уже несколько месяцев ищет дешевых актеров, чтобы устроить собственный ментальный театр. Меня он увидел в Лондоне, на полунасилии – да, но актрису такое представление устраивало, вот, – добавил он себе в оправдание. – Понсонби взял мой адрес и написал мне, когда тут намечалось вот это… Боги благодарности, его приглашение меня просто спасло! Прошу вас, пусть никто не узнает о моих жалобах. Мне ведь нужны деньги…

И тут нас прервали. Из коридора с комнатами для персонала появилась целая группа.

Возглавлял шествие сэр Оуэн. За ним шли Брэддок и Клара Драме. Как только сэр Оуэн заметил Салливана (или как только Салливан заметил сэра Оуэна), все переменилось. Салливан поправил галстук и убрал сигаретку.

– Если этот человек оставит меня в живых, я увижу вас позже, – шепнул он мне. – Мы с вами начали не с той ноги, но, как говорила моя матушка, это поправимо, если шагать вместе…

А сэр Оуэн в это время говорил с юной актрисой:

– Пока что ты мне не нужна, Клара. Возможно, я пришлю за тобой позже.

– Да, доктор.

Потом сэр Оуэн махнул рукой Салливану и вместе с Брэддок проследовал на кухню. Салливан с нервической покорностью отправился за ним.

Могла ли я верить всему, что он мне наговорил? Что он мне нравится – это ничего не значит: Генри Марвел Младший был мне ох как симпатичен, пока не принялся меня душить.

Разумеется, на этом основании я не могла вычеркнуть Салливана из списка возможных посланцев Десяти.

Клянусь вам, я бы и хотела, но никак не могла: уж слишком хорошо Салливан разыгрывал свои карты.

6

Я снова задумалась, не пора ли рассказать обо всем мистеру Икс.

Но меня снова отвлекли.

Как только Клара освободилась от цепи, за которую дергал сэр Оуэн, она сразу же подошла ко мне. На девочке было все то же платье, что накануне вечером и утром на пляже, и та же самая шляпка с лентами, завязанными на шее, обрамляла белый овал волшебной красоты, вот только теперь Клара выглядела серьезнее, чем в вечер приезда.

– Здравствуйте, мисс Мак-Кари.

– Удалось тебе немножко отдохнуть, Клара? – Она кивнула, но сначала как будто призадумалась, словно такой род деятельности не являлся частью ее жизни и даже не рассматривался как вариант. – Пойдем. Ты наверняка захочешь перекусить. – Клара сперва отказывалась, но я не сдавалась, и в конце концов она согласилась – как будто чтобы не перечить.

На кухне, как я и ожидала, миссис Гиллеспи ласково улыбнулась малышке, подвела гостью к большому столу и заступила на вахту.

– Прошу-прошу, юная леди, а то что-то личико у вас не очень. Это ж я про цвет, не про что еще, ведь когда вы чутка подрастете… так ни один мужчина и не устоит, попомните мое слово! Прощения просим, если я вас ненароком засмущаю такими аллюзорностями, только вы красивше, чем луна… Хотя, на мой вкус, немножко поправиться вам пойдет на пользу.

Каждая фраза миссис Гиллеспи равнялась очередному блюду с пирожками, которые кухарка выставляла перед девочкой, а та задумчиво смотрела на угощение. Я заметила, что Клара не говорит спасибо и не краснеет в ответ на комплименты. Она – не принцесса и не воспитанница дорогого колледжа.

Клара была человек театра и, как следствие, человек взрослый. К знакам внимания она не привыкла, но они ее и не беспокоили.

– Ешь все, что понравится, – сказала я, когда ураган по имени Гиллеспи миновал. – Сладкие пирожки – предмет особой гордости в Кларендоне.

– Спасибо, мисс.

– Как прошла твоя первая ночь там, внизу?

– Лучше бы вы спросили мистера Салливана… Я закрыла глаза и открыла их уже на рассвете, и больше я ничего не помню. Путешествие меня вымотало. А утром, вы сами знаете, я вышла погулять на пляж. Обожаю море. – Клара отпила глоток чая. – Мне его не хватало.

Я улыбнулась:

– Так ты с побережья? Я родилась здесь, в Портсмуте.

– А я в Саутгемптоне. Но сейчас я живу на юге от Лондона, в предместье – в пансионе для актрис ментального театра доктора Корриджа. Там красиво, но я тоскую по морю.

Я воздержалась от расспросов о ее жизни. Почувствовала, что там особо и нечего рассказывать.

– Я тебя прекрасно понимаю. Я несколько лет провела в Лондоне и все это время жила возвращением в Портсмут.

Клара откусила кусочек пирожка, как будто это была какая-то странная штуковина и девочка решила опознать ее на вкус.

– А правда, что его преподобие – это мистер Льюис Кэрролл? – спросила Клара.

Мне стало не до смеха.

– Да.

– Вот так сюрприз, – воскликнула она, как будто увидела перед собой блестящий шар. – Доктор Корридж попросил меня привезти с собой мою «Алису», но ничего не сказал… Как вы думаете, мистер Кэрролл подпишет мне книгу?

– Не сомневаюсь.

– Обожаю «Приключения Алисы». – Клара откусила еще кусочек, и радость ее потухла, как газовая лампа. – Не знаю, понравится ли его преподобию театр, который мы планируем устроить… Белое состояние… это очень серьезно.

Я и не сомневалась, что это серьезно. Ментальный театр иным и не бывает.

– Все это чтобы помочь его преподобию, – сказала я.

– Ну да, конечно, я знаю.

– А еще ты знаешь, что тебе не рекомендуется много общаться с пациентом.

– Правда?

Я старалась говорить рассудительно.

– Клара, ты исполнительница главной роли. Полагаю, тебе известно, что… ты не должна… кхм… разговаривать с пациентом до проведения эксперимента.

Девочка кивнула, не скрывая, впрочем, своего разочарования. Она, как и Салливан, была человек театра, но ее лицо менялось более плавно.

– Думаю, мне пора спускаться. – Клара вытерла губы салфеткой.

– Ну конечно. А если ты передашь книгу мне, я… постараюсь, чтобы преподобный ее подписал.

– Я бы хотела сама к нему подойти. Ну, может быть, после представления.

И Клара поспешно направилась к двери в подвал.

7

Навстречу мне попался неутомимый Джимми Пиггот – он как пробка выскочил из комнаты моего пациента, но нашел время, чтобы пылко меня приветствовать. В комнате царил полумрак, серый морской вечер проникал внутрь только отдельными штрихами.

– Как продвигаются ваши изыскания? – спросило кресло, развернутое к окну.

Три месяца назад я бы опешила и рухнула на пол.

Теперь я просто выдержала паузу.

– Пока что оба под подозрением.

– Как и все остальные, – уточнил мистер Икс. – Но я сгораю от нетерпения и жду ваших рассказов.

Я решила открыть моему пациенту то малое, что ему, возможно, не было известно: ночные прогулки Мэри Брэддок и мои откровенные разговоры с нею и с Питером Салливаном. Я не хотела смотреть мистеру Икс в глаза и обращалась к спинке кресла, словно молилась какому-то магическому камню. Закончив рассказ, я развернула кресло.

Мистер Икс сощурил невидящие глаза. В полумраке они слегка отблескивали красным и голубым. Голос его прозвучал совсем тихо:

– Ну что же, мистер Салливан – незнакомец и человек театра. Но мисс Брэддок ведь вам хорошо знакома. Вы считаете, она способна нас предать?

– Может быть, для нее тоже устроили представление.

Мистер Икс поерзал на кресле.

– Эти экскурсии на пляж – вот что самое любопытное. Вы приняли замечательное решение, когда не стали вдаваться в подробности ее второй прогулки. Предпочтительнее не показывать, что мы знаем так много.

– А послания Арбунтота? Что в них подразумевалось?

– Быть может, Арбунтот заметил в ком-нибудь какую-нибудь странность? Хм. Но подумайте вот о чем. – Голос моего пациента зазвучал энергичнее. – Салливан – человек театра, Арбунтот был болен, но мисс Брэддок – медсестра, и можно предположить, что она мыслит более здраво, чем эти двое. И все-таки именно она ведет себя самым диковинным образом… Здравомыслие не устает меня поражать: оно мне так нравится, что я бы добровольно согласился стать здоровым, чтобы насладиться его немыслимым разнообразием… У сумасшедших… да, мы пользуемся парой-тройкой любопытных преимуществ, но люди здравомыслящие!.. Ах, какой же у них насыщенный и чудовищный мир!

В голосе его звучала зависть. Я предпочла об этом не задумываться.

– Вы считаете, я могу доверять… Я понимаю, мистер Салливан – чужой человек, но Мэри?.. Она моя подруга. Могу я ей доверять?

– Вообще-то, вы не можете доверять никому, кроме меня. И даже мне – не полностью.

– Прошу, не играйте со мной.

– Я и не играю. Я говорю абсолютно серьезно.

– Что касается Салливана – для меня это не имеет значения. – Я уверяла мистера Икс в том, в чем сама не была уверена. – Как вы и сказали, он человек театра, и я его не знаю… Но что могла делать Мэри Брэддок ночью, в униформе, с какой-то ношей в руках, в районе бараков?

– Действительно любопытно, – согласился мистер Икс. – Предпочитаю думать, что это было не наяву.

– Вы думаете, я не видела того, что мне привиделось?

– Нет. Я сказал предпочитаю думать, что это было не наяву. Но если я смогу согласовать это с моими теориями, я сделаю это частью реальности. Быть реальным – не великая честь, но мало кто отказывается от такого статуса.

– Что за нелепость, мистер Икс! Ничто не может быть реальным по вашей священной воле. Все на свете либо реально, либо нет.

– Как же сурово вы обходитесь с реальностью. Предоставляете ей лишь одну возможность.

– И вовсе не одну. Возможностей бесконечное количество, но лишь одна из них истинна.

– Ага, так, значит, вы цените в реальности ее истинность! – Мой пациент хлопнул ладошкой по коленке. – Позвольте вам доказать, что вы заблуждаетесь.

Нас прервал осторожный стук в дверь.

– Кто там? – спросила я. Никто не отозвался. Я уже собиралась открыть, но мистер Икс меня остановил:

– Подождите. Если я скажу, что за этой дверью кот и в то же время там не кот, – что вы ответите?

Должна вам признаться, я как дура уставилась на эту дверь.

Постукивание повторилось.

– Отвечу то же самое: либо кот есть, либо его нет. И то и другое сразу не бывает.

– И все-таки кот там может быть и в то же время может и не быть, кот может оказаться живым и в то же время мертвым, как это произошло в давешнем сне его преподобия, когда он увидел живым своего почившего батюшку… Отец был жив или был мертв? – Мой пациент издал короткий смешок.

– Это был сон. Сон не имеет ничего общего с реальностью. – В дверь снова постучали.

– Но разве мы не решили, что для реальности имеет значение ее истинность? Нет, не открывайте пока. Посмотрим, сможете ли вы ответить на такие вопросы: верно ли, что Льюис Кэрролл – автор сказок?

– Да, – сказала я.

– Верно ли, что Чарльз Доджсон был профессором математики?

– Да, – снова сказала я.

– Тогда неверно, что Льюис Кэрролл был профессором математики, и неверно, что Чарльз Доджсон является автором сказок?

– Я понимаю, к чему вы клоните. Но это одно и то же лицо. Льюис Кэрролл – это псевдоним Чарльза Доджсона.

– Получается, единственное, что имеет значение для истинности или неистинности, – это название? – вопросил мистер Икс. – Тогда сон может являться псевдонимом реальности, а ложь – псевдонимом истины, а смерть – псевдонимом жизни. В таком случае все может оказаться – а может и не оказаться – собственной противоположностью. – Стук раздался снова. – И за этой дверью может находиться кот – или нет, и он может быть жив – или мертв. Все зависит от имени, которым мы его наделим.

– Что точно находится за этой дверью, так это человек, который уже начинает терять терпение.

– Вы узнаете это не раньше, чем откроете дверь, – проворковал мой пациент. – И теперь да, можете открывать.

– Спасибо. – Я была уже злющая.

Я подошла к двери и взялась за ручку, но открывать не спешила.

Вам это может показаться глупостью, но ведь на вопрос «кто там?» никто не ответил, а к этому еще прибавились безумные рассуждения про живых и мертвых котов, так что я вообразила, что за дверью меня может ожидать высокая тень в черном цилиндре…

Я тряхнула головой, отгоняя бредовые фантазии. И открыла.

Передо мной был черный кот с огромными глазами и жутким оскалом.

8

– Ой, да что ж это с вами такое, мисс Мак-Кари, – в сотый раз причитал Джимми Пиггот. – Ну правда, я не думал… – В руке он держал громадную голову из раскрашенного папье-маше – голову улыбающегося кота. – Повторяю еще раз: я рассказал мистеру Икс, что доктора велели изготовить для театра головы персонажей из «Приключений Алисы в Стране чудес», а он сказал: «Принеси какую-нибудь голову, я хочу потрогать». А я ответил: «Могу принести кошачью голову, она уже готова, вот только закончу работу и через полчаса к вам поднимусь». Я сходил за головой, вы как раз сюда пришли, я слышал из-за двери ваш разговор… вот я и напялил ее для шутки, и… Простите, что я вас так напугал. Я и не думал!..

Зрелище было такое трогательное – Джимми едва не плакал, теребя в руках эту проклятую голову из папье-маше, – что я его простила. Он до смерти меня напугал, я вопила и (хуже того) полезла в драку с этим диковинным существом, которое было и не было котом, я едва не сломала ценный реквизит. Конрад Х. и даже глухой Альфред С. выскочили из своих комнат (последний – в ночной рубашке), а еще на шум сбежались служанки; мои товарки Джейн и Сьюзи безуспешно боролись со смехом. Появился и Кэрролл – с таким выражением на лице, будто, если бы в этот момент ему дали возможность сжечь свою «Алису», чтобы все про нее забыли, он сделал бы это не задумываясь.

– Хорошо, не будем терять присутствия духа, – пробормотала я. – Извини, если я погорячилась, Джимми.

– Нет-нет, мисс Мак-Кари! Это я должен просить прощения!

Ну что ж, я ведь понимала, кто тут на самом деле виноват. Я молчала, когда Джимми передал голову мистеру Икс, а тот с довольным видом оглаживал ее своей маленькой ладошкой.

– К счастью, мисс Мак-Кари ее не испортила… окончательно, – определил мой пациент.

Зрители, убедившись, что дело обошлось без кровопролития и вообще смотреть больше не на что, покидали ложи и партер.

И наконец, когда я снова оказалась один на один с этим гадким человечком, я прошла прямо к креслу.

Вот он передо мной, с улыбкой от уха до уха.

– Ну что, теперь вы довольны? Я сделалась посмешищем для половины Кларендона! – вопила я. – Вы ведь знали, что Джимми вот-вот явится с этой башкой, и, разумеется, угадали, что, услышав мой голос, он нацепит ее, чтобы устроить мне сюрприз! – Обо всем этом мне поведала его широкая улыбка. – Право слово, не представляю, зачем вам это понадобилось!

– Чтобы показать, что вещи могут быть реальными и в то же время нереальными. Что ложь может быть правдой. И что вы не должны доверять никому, даже мне.

– Могу вас заверить, последнюю часть вы донесли до меня превосходно.

Я ушла и в тот день больше не возвращалась. Поднялась к себе и моментально заснула.

9

На следующее утро привезли новые головы.

Я перечитываю последнюю фразу и не знаю, что вы думаете об этих моих записях. Возможно, решите, что своей головы я лишилась начисто. Даже для меня эта фраза звучит дико. Но иначе выразить я не умею.

Серый день нагонял на меня уныние. Когда я спустилась в холл, на меня уставились пустые темные глазницы того, что должно было играть роль Белого Кролика, – голову оставили на столике при входе. Большая кроличья голова с черными губами смотрелась почти зловеще.

А возле кухни навстречу мне покатилась голова Алисы с кудряшками из желтой крашеной бумаги. Рабочие, спускавшие груз с тележки, валили вину друг на друга. Мы со Сьюзи едва удержались от крика. Брэддок, вышедшая из коридора для гостей (определенно после разговора с сэром Оуэном), даже не изменилась в лице, увидев катящуюся по полу голову. Эта Алиса была ужасна – ничего общего с милыми иллюстрациями из книги: розовые щеки, пухлые губы, желтые волосы. Проткнутые глаза казались мертвыми.

Головы сгружали с телеги, переносили в холл, а потом спускали в подвал. Все изделия были причудливого вида, с отверстиями для человеческой головы.

Сейчас передо мной было четыре такие штуки. Кошмарное собрание обезглавленных. Одна голова принадлежала Шляпнику. На нее я даже не взглянула.

Безумное чаепитие.

Мир все больше походил на книгу.

Я и так уже сильно разволновалась, а вечером мне в порядке чаевых подкинули еще один страх.

Я помогала Нелли Уоррингтон с пациентами в западном крыле, а потом сошла в холл и увидела, что голов больше нет, зато на столике высится таинственный черный цилиндр. Это была не шляпа Салливана. Вот они, расшатанные нервы: я подумала, что это шляпа с головы Шляпника, что ее тут случайно забыли, и только потом до меня дошло, что убор, о котором я подумала, – он тоже из папье-маше и накрепко соединен с остальной головой.

Я стояла не шевелясь и смотрела на эту шляпу – до тех пор пока объяснение не спустилось ко мне по лестнице для пансионеров.

– Прошу прощения, – сказал Дойл и подхватил цилиндр. – Я не предупреждал служанок о своем приходе и сразу же поднялся к мистеру Икс. Как поживаете, мисс Мак-Кари? Вы какая-то бледная.

Ясное дело, я ничего ему не ответила. Здесь творятся такие странные вещи!

А вот доктор Дойл имел самый задорный вид. Наверное, он получил большое удовольствие от разговора с моим пациентом. Он, кажется, совершенно позабыл о трагедии, в которой сам сыграл героическую роль, спасая из пламени тело мистера Арбунтота (впрочем, это вполне соответствовало его мужественной и скромной натуре).

Когда я упомянула о восторгах, которые вызвало его поведение в день пожара, доктор оставил эту новость без внимания. И еще он оставил без внимания то, как он оставил это без внимания, – если вы меня понимаете.

– Мисс Мак-Кари, говорят, что героем становится тот, кто всего-навсего первым оказывается в опасном месте, – ответил он с военной сдержанностью.

– Я бы сказала, что героем становится тот, кто уходит последним, мистер Дойл.

– Спасибо, конечно, но на моем месте так поступил бы всякий.

– Так, значит, вы пришли навестить мистера Икс?

– Да, вообще-то, и всех вас. Я хотел узнать, как продвигаются дела. Я ведь уже говорил: все происходящее я воспринимаю очень близко к сердцу. И попутно делаю записи. Они для меня очень полезны. Ах, эта зловещая атмосфера Кларендона! Потрясающий источник вдохновения!

На этих страницах уже было сказано, что Дойл отовсюду тащил к себе куски реальности, чтобы обогатить свои рассказы. Но я не желала, чтобы этот безумный старьевщик поживился за счет «зловещей» атмосферы Кларендона. Я переменила тему:

– Как ваши дела, доктор?

– Жаловаться не приходится. Консультации идут полным ходом. И мои рассказы – тоже…

В этом месте я снова его прервала:

– Вы сегодня такой элегантный.

Дойл смущенно улыбнулся. И посмотрел на свой цилиндр:

– Большое спасибо, мисс Мак-Кари, тому есть особая причина, и я почти стесняюсь ее называть. Дело вот в чем: один благодарный пациент подарил мне два билета на премьеру «Сердца артиста» – на сегодня, в «Олимпию»…

– Этот спектакль рекламируют на улице… Я думаю, будет восхитительно!

– Ну вот… Я очень рад, что вам нравится это представление, потому что… я решил надеть этот костюм и устроить премьеру этому цилиндру… А еще спросить – не согласитесь ли вы меня сопровождать? До спектакля ровно полтора часа. Вам нравятся акробатические драмы?

Как неожиданно и заманчиво! Я ответила, что с благодарностью принимаю приглашение, и принялась высчитывать, как бы мне отделаться от неурочных поручений; впрочем, как я уже сообщала, я не являлась штатной медсестрой Кларендона – я была медсестрой при отдельном пациенте. Я объяснила, что должна попросить разрешения у своей начальницы, а также у мистера Икс, а еще мне нужно немного привести себя в порядок. Дойл согласился подождать:

– Ну конечно, мисс Мак-Кари! А я, с вашего разрешения, пока прогуляюсь. Лучшие идеи посещают меня на ходу.

И Дойл вышел – как будто не он собирался меня ждать, а, наоборот, кто-то поджидал его снаружи.

Подвал был закрыт – там репетировали, поэтому Брэддок была не там, а наверху со своими пациентами. Я подумала, что она до сих пор на меня злится за вчерашний допрос, но ничего такого я не заметила. Мэри скорее показалась мне рассеянной. Посмотрела на меня, поморгала и пожелала приятных развлечений.

Мой пациент тоже не стал возражать. Когда я вошла в его комнату, они с Кэрроллом ужинали. Кэрролл пристыженно отвел глаза. Мистер Икс не дал мне и рта раскрыть.

– Великолепно, мисс Мак-Кари, отправляйтесь и наслаждайтесь. Молния не попадает дважды в одно место. Что одновременно и истинно, и ложно – вы меня понимаете.

Я не поняла, но почувствовала, что надо мной подшутили.

А судя по тому, как обстояли дела в последнее время, в моем непонимании не было ничего странного.

10

Это был незабываемый вечер.

По многим причинам.

И не все из них были хороши.

Я не знаю, когда будут опубликованы эти записи (если они вообще когда-нибудь поведут себя подобным образом), но если вдруг на момент прочтения вами этих строк «Сердце артиста» по-прежнему будет в репертуаре, не сомневайтесь: сходите на эту пьесу. Обещаю, вы не пожалеете.

Не могу пересказать вам свои чувства во время спектакля. Хороший спектакль подобен пейзажу, запавшему вам в душу, или мужчине, который любит вас в темноте, – годится только собственный опыт. Спектакль – он как ребенок, что рождается на каждом представлении, проживает целую жизнь от первого акта до третьего и, как птица феникс, возрождается из пепла аплодисментов, из огня восторга, чтобы повторить себя на следующем представлении. Неуверенность, ошибки, чудесные попадания в точку… Все детали, составляющие ежевечернюю жизнь спектакля на сцене, – все это неповторимо. Каждое из этих созданий живет и умирает только ради нас.

А посему сходите на этот спектакль: он будет для вас уникальным.

Я храню в своей памяти одну сцену. Стройная белокурая танцовщица, одетая лишь в короткую красную тунику, танцует босиком, проходя по лабиринту из битого стекла, силясь добраться до большого тряпичного сердца, подвешенного в центре сцены, а певица сопровождает ее метания печальной арией:

Сердце артиста Сверкает лучисто. Кто доберется До сердца артиста?

Песня угасала, как детская мечта в рассудке взрослого, а танцовщица выделывала всевозможные пируэты, чтобы не задевать острых кромок.

И все равно задевала. Она касалась блестящих краев то ступнями, то бедрами, потому что собственная безопасность заботила ее меньше, чем конечная цель. Ей было действительно важно добраться до этого алого сердца. Мы видели, как ей больно, и восхищались твердостью ее воли. Если присмотреться, некоторые из ее гримас были притворством, но все же девушка испытывала настоящую боль, когда просачивалась сквозь узкие щели меж колонн из битого стекла, – а в иных местах это было возможно только боком. Иногда стекла выступали ровно настолько, чтобы оставить еще один разрез на тунике. Иногда девушка ранила себя до крови, но не менялась в лице; иногда, наоборот, вздрагивала и болезненно кривилась, когда пореза не было и в помине. Люди театра – они такие: реальность пополам с вымыслом. Но почему же лицезрение именно этой актрисы, изображающей боль, когда ее нет, и не выставляющей напоказ истинное страдание, так ярко напомнило мне что-то из нашей обычной жизни, из жизни публики?

Непостижимо, Не продается. Недостижимо, Артистом хранимо. Кто до него доберется?

И тут я задумалась – вот ведь глупость – о Питере Салливане. Мне не открывалось ни одно театральное сердце, так что вопрос был хорош: как его постичь? Это ведь так трудно и мучительно! Я почувствовала себя такой одинокой, что на минуточку сама себе показалась обладательницей такого же скрытного сердца. Кто сможет понять мое одиночество? Как его выразить, где обрести утешение?

И я, сама не понимая отчего, всем своим существом пожелала, чтобы танцовщица наконец добралась до сердца и чтобы оно оказалось не тряпичным.

Пусть оно бьется по-человечески, пусть его приводят в движение искренние эмоции. И да не будет у этого сердца ни двойного дна, ни кошмарных тайн. И даже если оно будет ранимым (как любое сердце) и труднодоступным (как этот подвешенный посреди сцены объект), пускай найдется кто-то, способный его затронуть и одарить счастьем, таким насущным и необходимым.

Мне захотелось стать танцовщицей, которая в тот момент выгибала изрезанные ноги и бедра, делала свое последнее усилие, вытягивала руку, чтобы – наконец – прикоснуться.

Она прикоснулась.

После спектакля доктор Дойл пригласил меня в паб выпить пива с жареной рыбой. Он заговорил о книгах. Я парировала рассказом о своей любви к пейзажам и дальним странам, включая и те, где доктору довелось побывать. Дойл начал открываться мне в самом выгодном свете. Если оставить в стороне его привычку ни к селу ни к городу твердить про свое писательство, он был разумный и весьма очаровательный молодой человек, и я не сомневалась, что Дойл составит хорошую партию любой девушке, которая придется по нраву ему самому.

Разумеется, наша беседа вскоре покинула рамки благопристойности – мы заговорили о тайне, которая нас окутывала и объединяла. Дойл признался, что переменил свое мнение и готов принять все странности за совпадения.

– Но если мы не ошибаемся и кто-то из Десяти находится среди нас, я вижу только трех подозреваемых.

Я знала, кого он имеет в виду.

– Салливан и психиатры, – сказала я вслух. И поспешила добавить: – Салливан, вообще-то, не похож. То есть, я думаю, он не способен…

– Нам с вами лучше других известно, что Десять – великие мастера выдавать себя за то, чем они не являются, – прервал меня Дойл, отправляя в рот кусок рыбы. – Я не знаком с мистером Салливаном, но если это не он, у нас остаются только двое психиатров.

Подумав, я покачала головой:

– Сэра Оуэна я знаю уже давно… Это он – его, как ни прискорбно, никто не подменял. – (Дойл улыбнулся.) – Что же до Квикеринга…

– А Квикеринга знает сэр Оуэн, – признал Дойл.

– При этом нельзя забывать: любой из нас может находиться под воздействием… театра, вы меня понимаете, – добавила я, понизив голос.

Но у Дойла имелись свои соображения.

– Они приехали в тот самый день, когда Арбунтот покончил с собой, мисс Мак-Кари, а в момент самоубийства оба находились вместе с нами в комнате мистера Икс. Если это они – как они это устроили?

Я обдумывала его слова. Это было действительно странно. Дойл по-военному резко переменил тему:

– Закажете еще что-нибудь?

Когда мы возвращались в Кларендон, подгоняемые недружелюбным студеным ветром, ко мне, точно отражение в темном зеркале, пришло воспоминание: фальшивый Дойл сопровождает меня в подпольный театр, и именно там мне внушают желание убить мистера Икс. И я наконец-то поняла загадочную фразу моего пациента: «Молния не попадает дважды в одно место». Как удалось ему предугадать мои воспоминания? Поистине он самый загадочный человек из всех, кого я знаю.

Позади Кларендон-Хауса море ревело – это было как предвестие возмездия. И возле калитки Дойл подтвердил мою правоту:

– Мои пациенты в морском госпитале сейчас сильно встревожены. Они в таких вещах разбираются. На берегу барометр падает.

– Надвигается буря?

– Бурное времечко – это уж как минимум. Портсмутцы говорят, они привыкли откачивать воду из своих затопленных домов.

– Это правда. Я помню, в детстве у нас так бывало.

Я надеялась, что уж Кларендону такое не грозит.

– Но знаете, как бы там ни было, а буря прекрасно подходит, чтобы насторожить читателей… – Я сделала вид, что оценила шутку, и поспешила проститься.

– Доктор, это был незабываемый вечер. Спасибо вам за все!

– Вы от меня так легко не отделаетесь, – пошутил Дойл. – В Кларендоне происходят необыкновенные события, и я был готов прийти на помощь.

Он уходил, четко печатая шаг, энергичный и полный жизни, уходил к себе на Элм-Гроув.

11

Когда я вошла, часы в холле показывали двадцать минут первого, везде было тихо.

И тогда я вспомнила о Мэри Брэддок. Вдруг она снова выйдет?

Такая возможность до сих пор сохранялась: в предыдущих случаях она выходила из Кларендона позже, и сегодняшняя ночь ничем не отличалась от остальных. Поэтому я решила заглянуть в комнату Мэри: если она не ушла, я могла бы проследить за ней, как в прошлый раз; к тому же, по счастью, сегодня я была одета.

Я зажгла на кухне свечку и, озаряя себе путь, поднималась по ступеням. Я до сих пор была навеселе после пинты пива; в руке я держала программку «Сердца артиста» – воспоминание об этом волшебном действе придавало мне храбрости. Спать не хотелось: я намеревалась оставаться на посту и раз за разом перечитывать программку. Подняв свечу повыше, я разглядела перила и двери наших каморок. И кое-что еще.

Дверь в комнату Мэри Брэддок была чуть приоткрыта. Заметить это стоило немалого труда: щель была узкая, а пламя свечи едва дотягивалось до дальнего конца коридора.

И все-таки случилось событие, подтвердившее, что глаза меня не обманули: через миг тонкая щель исчезла. Дверь бесшумно закрылась. Неужели Мэри Брэддок меня караулит? Или (теперь уж никак не проверить) она только что вернулась с ночной прогулки?

Я замерла на месте. А потом двинулась вверх – уже на цыпочках.

Моя фантазия, взбудораженная поздним часом (и в неменьшей степени выпитым пивом), нарисовала ужасную картину: дверь резко распахивается, а на пороге – некто высокий и настолько темный, что мне никогда-никогда-никогда не узнать, смотрит он на меня или от меня, и эта обратная сторона луны меня приглашает:

– Добро пожаловать на Безумное чаепитие, мисс Мак-Кари. Входите. Мистер Арбунтот здесь, он лакомится мертвым кроликом с помощью окровавленного ножа для писем.

Загляните в меню: вас подают на второе.

Я обругала сама себя за столь нелепый приступ паники.

А потом я услышала звуки. И едва не выронила свечку.

Это было шлепанье босых ног.

Оно доносилось из комнаты Брэддок.

И еще одна странность: звуки то приближались, то удалялись, как будто гигантская крыса мечется по клетке взад-вперед. Кажется, у Мэри выдалась очень беспокойная ночка.

Я наконец добралась до верхней площадки и осторожно подошла к двери в спальню.

Звуки внезапно замерли.

– Мэри? – шепнула я.

В обыкновенных обстоятельствах я бы не стала беспокоиться. Медсестры не в ответе за то, чем другие медсестры занимаются в своих спальнях. Но в случае с Мэри для меня имела значение каждая мелочь.

И все-таки я и в тот момент еще допускала, что мне просто почудилось или же это Мэри быстро прохаживалась из угла в угол, чтобы успокоить нервы, а я не желала никому докучать без причины, поэтому я тихонько остановилась возле самой двери. Я слышала мерное похрапывание, но оно доносилось не из-за двери, а из комнаты миссис Мюррей, которая таким образом осуществляла свою «слежку».

– Мисс Брэддок? – позвала я. Ответа не последовало. Я схватилась за ручку, сама себе пообещав, что закрою дверь и уйду к себе, как только увижу Мэри, спящую безмятежным сном.

Свет от моей свечки превратился в линию, в дорожку, в прямоугольник, похожий на позолоченный гроб. Под мышкой я крепко сжимала мою сумочку и театральную программку.

Я подняла свечу выше.

Мэри Брэддок на кровати не было.

Постель сохраняла очертания ее тела, простыня была измята, одеяло откинуто в сторону, на подушке осталась вмятина. Но обитатель комнаты превратился в невидимку.

– Мэри? – я сглотнула слюну. – Ты здесь?

Она должна быть здесь – или я сошла с ума. Я только что слышала шаги босых ног, а окошко было чересчур узко, чтобы Мэри сумела в него протиснуться.

Я полностью распахнула дверь.

Увидела маленький столик, косой потолок.

В комнате никого не было.

Но как же шаги? Я ведь слышала шаги. Или не слышала?

Не зная, что и думать, я, не отходя от порога, наклонилась вперед – и тут что-то набросилось на меня изнутри, из-за двери. Меня схватили за руки. От ужаса я не сумела даже закричать.

– Энн, Энн!.. – Это вопила Мэри Брэддок. На ней была ночная рубашка, волосы растрепались. Лицо – белее, чем свеча в ее руке. – Энн!..

– Мэри, что с тобой? Я здесь, я рядом… Что случилось?

Но она не могла ничего объяснить. Только трясла мои руки и взирала на меня с ужасом, которого мне никогда не забыть. Бледность ее в тусклом свете казалась желтушной. То было порождение самого большого страха, который только может испытать человеческое существо.

В голову мне пришло только одно объяснение: Мэри увидела кошмарный сон. Я мягко подвела ее к постели и уложила.

– Энн! Энн! – Ужас ее не отпускал. – Помоги мне!

– Мэри, скажи, что мне сделать? Я не ухожу, я тебя не оставлю, я здесь… Успокойся, это был только сон…

– Посмотри! Посмотри на него!

Она указывала куда-то позади меня.

На потолок.

Я подняла голову, чувствуя, что сердце мое вот-вот перестанет биться.

На потолке ничего не было. По крайней мере, ничего такого, что я была способна разглядеть. Да, это был косой потолок мансарды, ровный и пустой – ну, может быть, слегка пострадавший от сырости. А ветер завывал как привидение.

– Что ты видишь, Мэри? Что ты там видишь?

Кажется, она продолжала спать. А потом…

Боже мой, как же страшно об этом писать…

Руки мои, удерживавшие Мэри на постели, ощутили какую-то перемену. Мэри как будто внезапно одеревенела. А глаза распахнула широко-широко, словно другая, привычная Мэри взывала о помощи из этой кукольной оболочки.

– Тот… человек… в цилиндре! – прошептала она и снова протянула руку.

Мэри снова указывала на потолок. Я снова посмотрела, но ничего не увидела. Я перевела взгляд на ее палец: он медленно изгибался, словно хвост напуганного зверька. А потом он упал, дернулся и замер в неподвижности на постели вместе с ее ладонью, с ее рукой, со всем ее телом.

Но глаза оставались отрытыми.

Открытыми, как два круга с двумя прямыми линиями вместо век.

Несостоявшееся представление

Мне никогда не забыть, как раскачивался гроб, который опускали в могилу; помню и раскрытые зонты, которые не защищали от горизонтального дождя и яростного ветра.

Кингстонское кладбище на севере Портсмута вобрало в себя всю мою жизнь. Родители, похороненные всего в нескольких ярдах от вечного пристанища Мэри Брэддок, – это часть моего прошлого. И вот оно, мое настоящее.

Священник по фамилии Моррисон торопливо произнес положенные молитвы. Его было сложно понять из-за беспрестанных остановок, ведь страницы молитвенника перелистывались сами собой. Все мы, штатные медсестры Кларендона, стояли у могилы, обнимая друг друга; здесь же находились и служанки, большинство приходящих медсестер и миссис Гиллеспи. Доктор Понсонби и мистер Уидон укрывались под ненадежной защитой зонта Джимми Пиггота. Конечно, не обошлось без участия сэра Оуэна и Альфреда Квикеринга: первый смотрелся элегантно, второй – мрачно. Пришли даже Салливан и Клара Драме: девочка была как камея из слоновой кости среди черноты; изумитель держался в стороне, дождь стекал с полей его цилиндра. Доктор Дойл тоже присутствовал на похоронах, в руках он держал траурный венок.

Льюис Кэрролл стоял прямо передо мной под защитой собственного зонта, и был он бледнее самой бледности. На всем кладбище не нашлось бы лица белее, чем у Кэрролла, – за исключением того, на которое сыпалась земля.

У Брэддок в Лондоне жили два брата, а родители уже умерли. Братья держали мясную лавку. На похороны приехал только один. Он был пышнотелый, в черном потертом костюме и таком же пальто, и являл собою живое подтверждение, что возможно жить с таким же лицом, как у родной сестры, и при этом иметь злобный вид вместо добродушного.

Мир – сложная штука.

Я почти ничего не помню о том дне.

Шел дождь. Вот в чем я уверена.

Когда мы возвращались в Кларендон-Хаус, миссис Гиллеспи, одетая в траурное платье, которое она надевала много лет назад на похороны своего мужа, как бы между делом сообщила нам, что театр «Гленроуз», в репертуар которого входила романтическая мелодрама «Эта жизнь», первым отменил все свои спектакли из-за дождя.

Прогулка по баракам

1

В детстве слабый дождик навевал на меня печаль.

И наоборот, ливни с их доисторической мощью приводили меня в восторг.

Теперь я взрослая, и мне одинаково неприятны и дождики, и ливни, потому что я думаю только о здоровье, безопасности и благополучии.

В моем возрасте погодные условия лишены волшебства: они либо благотворны, либо вредоносны.

Ливень хлестал Портсмут целый день без передышки. Затоплен оказался не только театр «Гленроуз». К несчастью, Кларендон-Хаус не оказался исключением, и когда мы вернулись с похорон, служанки выбежали нам навстречу с воплями: вода проникает в дом сквозь щели в досках угольного склада со стороны проспекта Кларенс; подвал со всеми новыми сооружениями тоже затоплен. Мы наравне со служанками принялись вычерпывать воду, а время было уже позднее. Я видела, что мистер Салливан тоже помогает – он ходил с ведром вверх и вниз по лестнице. Потом подоспели мужчины со своими инструментами. Репетиции пришлось отменить.

В наклонном потолке моей комнаты обнаружилась прореха. Я подставила свой умывальный таз. Я была почти благодарна непогоде и протечкам – они не оставляли мне времени на раздумья.

В детстве я не догадывалась, что в моей жизни будут моменты, когда мне не захочется думать.

С возрастом женщина меняется.

А если учесть, что альтернатива – это участь Мэри, я благодарна за такую перемену.

2

Ту ночь я провела, зарывшись под одеяло. Поначалу капающая с потолка вода и мои слезы состязались между собой в едином уравновешенном ритме. Победила протечка – ведь природные явления всегда долговечнее, чем наши эмоции. Я несколько раз просыпалась, видела несколько обрывочных снов, кратких, как дешевые телеграммы, – я не могла отделаться от ощущения, что в моей комнате кто-то есть. Но комнатка моя столь крохотная, что на долгий страх ее просто не хватало. В детстве я очень любила просыпаться по ночам, потому что знала, что это мой шанс увидеть еще один сон.

Теперь я думаю только об отдыхе. А отдохнуть как раз и не получилось.

По крайней мере, та ночь помогла мне припомнить события двух последних суток и попытаться обнаружить какой-нибудь ключ, хоть что-то, способное объяснить пережитый ужас.

Кэрроллу приснился очередной кошмар, в котором человек в цилиндре возвестил о новой смерти на следующей неделе.

И так все и вышло.

Но и этого мало: Мэри Брэддок умерла у меня на руках, что-то бормоча о человеке в цилиндре. О человеке, которого (как мне казалось до той минуты) видел только Кэрролл и только во сне.

Нечего и говорить, что скромная кончина мистера Арбунтота, ознаменовавшая предыдущую неделю, не шла ни в какое сравнение с теми хаосом, сумятицей и ужасом, что свалились на нас. Нелли, Сьюзи и Джейн выбежали из своих спален, когда я начала кричать, и с этого момента происходящее вокруг меня превратилось в мелькание расплывчатых пятен – как в ускоренном зоотропе[14].

Понсонби с нами не было (он не ночует в Кларендоне), поэтому нам пришлось разбудить сэра Оуэна как одного из двух оставшихся в доме врачей, чтобы он засвидетельствовал смерть нашей подруги: по мнению сэра Оуэна, смерть наступила вследствие остановки сердца, и это, разумеется, бесспорный факт, ведь если в ту ночь что-то и остановилось по-настоящему, это было страждущее сердце несчастной Мэри.

Наконец прибыл и Понсонби; он тотчас распорядился известить о смерти полицию – это дело взял на себя Джимми. А я, в свою очередь, бегом помчалась в комнату мистера Икс.

Я в буквальном смысле заледенела от ужаса.

А избавление от ужаса никоим образом не входило в число потрясающих способностей моего пациента.

Мистер Икс не спал, он сидел в кресле, он знал все еще до моего появления – кроме, конечно же, последних слов Мэри Брэддок.

– Человек в цилиндре, – повторила я.

Я думала, мистер Икс мне не поверит.

Но он как будто не удивился.

– Кто-нибудь еще мог это слышать? – спросил он.

– Нет… Ну нет… не думаю… – Я икала, мне не хватало воздуха.

На мне до сих пор было театральное платье и шляпка, под мышкой сумочка и программка «Сердца артиста». Мистер Икс сидел неподвижно.

Я никогда – можете мне поверить – не видела его таким. Таким смертельно серьезным.

Он был как истукан, двухцветные глаза поблескивали в свете ламп.

А я дрожала и плакала.

– Дышите глубже, – сказал он.

Я перестала прикрывать рот и схватилась за сердце.

– Что вы сказали?

– Вам необходим воздух. Побольше воздуха. Если нужно, выйдите в коридор и подышите. Потом возвращайтесь.

Я не хотела выходить в коридор: оттуда слышались голоса обеспокоенных пациентов, среди них и голос Кэрролла. А я никого не хотела видеть.

Я глубоко вздохнула. Несколько раз.

Мне показалось, что я задыхаюсь, умираю, как Мэри Брэддок. Наступил тот ужасный момент, когда мы начинаем задумываться: как это возможно, что наше сердце делает «тук-тук» в течение всей нашей жизни, бесперебойно, а наши легкие расширяются, словно кузнечные мехи; такой момент, когда мы представляем самих себя в виде механизма из шестеренок, рычагов и других деталей, которые могут сломаться из-за любой глупости, как машины манипуляторов.

– Вам лучше? – спросил мистер Икс. – Теперь расскажите мне все. Перескажите в точности все, что произошло до того момента, когда мисс Брэддок умерла.

Я заговорила о вечере в театре. Потом о нашей беседе с Дойлом. Мистер Икс меня остановил. Я упомянула, что, поднимаясь, я видела приоткрытую дверь, а потом видела, как она закрывается. Он меня не останавливал. Я рассказала, что Мэри босиком расхаживала по комнате, а когда я вошла, спряталась за дверью. Я рассказала обо всем, что случилось после, – до момента, когда Мэри испустила последний вздох вместе с теми ужасными словами.

Мистер Икс меня не останавливал. Даже когда я остановилась сама, он заговорил не сразу.

– Это все?

– Да.

И тогда от его облика мне сделалось страшнее, чем от всего, что я пережила в ту ночь.

Ну почти.

Потому что мой пациент принялся видоизменять свое лицо (я даже не представляла, что он на такое способен): он напрягал мускулы, о существовании которых я и не подозревала, он превратил свое лицо в маску из китайского театра – а их маски, несмотря на внешнюю невинность, всегда жестоки. А потом все кончилось. Мой пациент в мгновение ока разгладил все складки, и передо мной возникло привычное бестрепетное лицо мистера Икс.

Позже, гораздо позже, я узнала, что это был его способ проявления ярости.

– Никому не говорите об этих последних словах, – приказал он со злостью. – Вам понятно?

– Но скоро… Полиция…

– Никому. Даже полицейским. Не давайте повода заподозрить никому, ни на секунду, ни при каких обстоятельствах, что это могло быть чем-то иным, нежели естественной смертью.

– Но как… – Чтобы получить от этого человека какое-то рациональное объяснение, я была готова встать на колени. – Ради всего святого, мистер Икс… как могла Мэри упомянуть?.. Да, она говорила, что слышала о кошмарах его преподобия, но разве она знала, в чем они заключаются? Получается, она и это знала? Но все было так, как будто… – Мне вспомнился ее взгляд, полный смертельного ужаса. – Она как будто сама его видела… Как будто в тот самый момент она видела это существо! Боже мой! Ах, господи, господи!..

– Зверек нанес нам отменный удар, – сказал мистер Икс. – Но мы не сдадимся. Я глубоко соболезную вам в вашей утрате, мисс Мак-Кари. А теперь возвращайтесь к остальным и успокойтесь. У вас впереди много дел. Повторяю: никому не пересказывайте эти последние слова. Я слышу голоса внизу. Думаю, это полиция. Теперь вам пора.

Все это я вспоминала в бессонную ночь после похорон. Мистер Икс сказал «зверек», а это значит, что он не верит, даже не допускает возможности, что смерть Мэри Брэддок явилась следствием обыкновенного сердечного приступа.

Мэри была убита.

И я постепенно приходила к убеждению, что Арбунтота тоже убили.

Десять способны убивать на расстоянии, посредством особого театра, это я уже знала по себе.

Связь между этими двумя убийствами и сновидениями Кэрролла может быть сложной, но никак не сверхъестественной.

Это может быть только театр – такой же, какой Десять устроили для убитых нищих и меня…

Но где они могли устроить такое для Мэри?

Вот тогда-то я и вспомнила о ее ночной прогулке к баракам. Объяснение должно быть именно там.

И я собиралась его получить.

3

Утром четверга небо предоставило нам передышку, но ветер задувал с прежней силой.

Весь Кларендон-Хаус гудел, как старый деревянный корабль. Но подвал наконец-то просох, его укрепили дополнительным слоем досок, декорации удалось спасти. Мужчины и их крики о шлангах, лопатах и молотках покинули Кларендон. О декорациях мне рассказал Салливан; он скучал, задрав ноги на стол в кухне и почитывая вчерашний «Джорнал». Увидев меня, он тотчас поднялся мне навстречу, склонил голову, и радость его показалась мне искренней.

– Мисс Мак-Кари, нам не удалось поговорить вчера на похоронах. Примите мои искренние соболезнования.

Я поблагодарила, но беседовать с ним не хотелось. И все-таки – таковы уж люди, или такова уж я – меня немного задело, что Салливан не пожелал продолжить беседу. Он ограничился еще одним поклоном и вернулся к газете. Клару Драме я заметила издалека, она слушала сэра Оуэна, но поздороваться с девочкой я не смогла: Нелли сообщила, что медсестер собирает Понсонби.

Когда я вошла, остальные уже были на месте. Присутствовала и миссис Мюррей, но, к ее чести, хочу отметить, что старушка благоразумно воздержалась от произнесения того, что мы заранее ожидали от нее услышать; по временам она награждала нас косыми взглядами, всегда означавшими «ведь я же предупреждала» высотой с египетскую пирамиду. Понсонби тоже повел себя необычным образом. Речь его была краткой и проникновенной, и я до сих пор не знаю, не явилась ли первая особенность причиной для второй. Он так расчувствовался, что сумел правильно произнести имя Мэри Брэддок и не поправлял себя после каждой фразы.

– Досточтимые леди. В течение долгих лет, с самого основания, когда этот дом начал служить своим прославленным пансионерам, мисс Мэри Кристина Брэддок отдавала ему свои силы, свой здравый смысл, свою доброту, сначала учась у старших, когда она еще не была старшей медсестрой, а затем помогая новеньким в должности старшей медсестры и проявляя уважение ко всем…

Только в конце Понсонби отчасти утратил концентрацию – сразу после того, как он назначил Нелли старшей медсестрой до принятия окончательного решения по этому вопросу. Понсонби, я уже говорила, имел привычку произносить свои торжественные речи, постукивая по френологическому черепу, который до вчерашнего дня украшал стол в его кабинете. Я знала, что полицейские сломали редкий череп во время допроса. Вследствие этого Понсонби был вынужден постукивать по воздуху, и это его сильно сбивало.

Разумеется, отсутствие черепа оказалось более чем веской причиной для ошибки в самом конце речи:

– Итак, леди, мы возвращаемся к работе. Именно этого желала бы и сама мисс Пэддок.

Никто его не поправил, мы все скорбели. Только миссис Мюррей опустила спицы и сказала свое слово:

– Запомни, Понсонби: Пэддок – это имя демона, проклятого колдуна.

– Будь я на его месте, я бы немедленно потребовала у полиции возмещения убытков, – сказала Нелли, когда мы вышли из кабинета.

– Из-за черепа? – удивилась Сьюзи.

– Это был медицинский череп, – изрекла Нелли с новоприобретенным начальственным выражением, освоить которое ей не составило труда.

Вообще-то, происшествие с черепом казалось мне скорее потешным эпизодом посреди большой трагедии. И подтверждением полицейской бесцеремонности.

Череп сломали не при мне, а при Нелли, хотя все мы, конечно же, если не видели, то слышали: ведь мы ждали за дверью кабинета Понсонби, когда нас вызовут на допрос.

Это случилось наутро после смерти Мэри. Сначала мне заново представился агент Лоусон – тот, что с седыми усами; на сей раз Лоусон выглядел гораздо более озабоченным, как будто случай Арбунтота был вполне ожидаем для пациента, похожего на «разбитый горшок», но Брэддок – это совсем другое дело, «спектакль на морском берегу», как выражаемся мы в Портсмуте: все это видят, все поражены, а единственное объяснение этому явлению – оно случилось, и все тут. Лоусон воспользовался для допроса кабинетом Понсонби и вызывал нас внутрь по одной. Его удары по точкам над i звучали куда глуше, чем неделю назад.

Прошло чуть больше часа. К Лоусону уже присоединился агент Бёрч, все такой же отчужденный, молчаливый и бородатый, в фуражке до самых бровей. Сьюзи и Нелли обратили внимание, что Бёрч беспрестанно сжимал и разжимал кулаки – это было как тик.

Вот тогда это и произошло. Лоусон повторно вызвал Нелли, чтобы согласовать между собой показания медсестер, а потом она сама пересказала нам все происходящее в подробностях (для нас это были шум и голоса за дверью): Лоусон еще раз спросил, почему Нелли считает, что Мэри Брэддок в последнее время вела себя «странно», а Нелли, высокомерная Нелли, его отбрила: «Я уже сказала все, что имела сказать по этому поводу».

Именно в этот момент Бёрч выскочил из угла (по выражению Нелли, как обезьяна), схватил череп с размеченными френологическими зонами – предмет не то чтобы величайшей ценности, но все-таки нечто большее, чем обыкновенная безделушка, – и со всей силы грохнул его об пол. Теменная кость отскочила к туфле Нелли, Нелли завопила. Даже Лоусон от неожиданности побледнел, но тотчас же отыгрался на медсестре: «Вот видите! Рекомендуем вам отвечать на наши вопросы, миссис Уоррингтон, иначе мистер Бёрч впадает в крайнее беспокойство».

Бедняжка Нелли расплакалась, пол был усеян обломками черепа, она повторила всю историю, а еще упомянула, что пересказывала ее и мне тоже. Я ее за это не виню.

И хотя полицейские допросили и меня по второму разу, при мне никакой череп – ни живой, ни мертвый – не крушили, а потом Лоусон принес Понсонби извинения за причиненный ущерб, и агенты наконец убрались восвояси. Я, повторюсь, посчитала такое поведение вполне обыкновенным для полицейских. Я всегда утверждала, что полиция должна быть немного грубой, потому что люди достойные в большинстве своем не грубы, а вот злодеи – да. А что противопоставить грубияну, если не собственную грубость?

После собрания у Понсонби мы разошлись по своим делам, но прежде договорились снова встретиться на очередном заседании «Медсестер за чаем», в память о Мэри. Эта идея пришла в голову Сьюзи, мне она тоже сразу понравилась.

Еще и потому, что так быстрее пролетит время, оставшееся до исполнения моего плана.

4

Когда я пришла к мистеру Икс, атмосфера в комнате снова была невыносимой.

Здесь устроили искусственный полумрак: задернутые шторы и пара зажженных ламп. А еще здесь было полно курящих джентльменов, не курил только мистер Икс, кресло которого было обращено к двери. Вскоре после меня вошел Понсонби – и тотчас закурил. Последними присоединились Джимми Пиггот и его сигаретка.

Сэр Оуэн уже давно и надежно завладел ситуацией. Когда я вошла, он как раз говорил, поэтому, чтобы не отвлекаться, приветствовал меня легким кивком.

– Да, джентльмены. Я еще сопротивляюсь… как и мой коллега доктор Квикеринг, здесь присутствующий, тоже сопротивляется предположению, что мы столкнулись с реальной угрозой, правильно? Цепочки случайностей – не редкость в повседневной жизни…

Его перебил вскочивший Квикеринг, который до этого момента спокойно попыхивал сигарой:

– И он не объявил имени! – Мне стало не по себе от этого яростного выкрика. – Он сказал: «Один из вас умрет». Я тоже могу так сказать!

Кэрролл взирал на психиатра почти с состраданием.

– Оуэн, я просчитал вероятности, – объявил Кэрролл. – Упоминание про Десять, мистер Игрек в Портсмуте… Испачканный в крови ножик, кровь на моей постели… Кролик под колесом кареты… Смерть мистера Арбунтота одновременно с падением часов. А теперь еще и мисс Брэддок… вероятность случайного совпадения можно выразить числом ноль целых, запятая…

– В ваших снах не было никаких прямых упоминаний, только про часы! – рявкнул Квикеринг.

Сэр Оуэн всегда чувствовал необходимость смягчать грубость, с которой изъяснялся его коллега. Его ответ прозвучал мягче:

– Чарльз… что касается этой группы Десяти и этого мистера… кем бы он ни был… В этом пункте мы должны довериться слову мистера Икс и его медсестры, правильно? Я им доверяю, однако… если оставить в стороне это немаловажное пророчество, все остальное можно признать совпадениями. Маловероятными? Да, но все же допустимыми. Как бы то ни было, смертью мисс Брэддок теперь занимается полиция. Что же до нас, мы продолжаем наш ментальный театр. И посреди стольких несчастий я готов сообщить вам хорошую новость: представление может состояться в ближайшие выходные, если все пойдет хорошо и не случится наводнений или иных катастроф. Однако решение за тобой, Чарльз. Да, я тебе рекомендую пройти через это, но готов ли ты к испытанию?

Кэрролл ответил с необычным для него спокойствием и ясностью:

– Я готов, Оуэн, сейчас как никогда прежде. Прежде меня удерживал мой собственный страх. Последний кошмар заставил меня бояться за вас. И сейчас я нахожусь в ситуации, когда курок был спущен во второй раз и пуля пробила сердце самого безвинного существа, и теперь я желаю встретиться с убийцей лицом к лицу. И не имеет значения, находится он внутри меня или вовне, является порождением моей фантазии или же реальным посланцем смерти.

Мы слушали Кэрролла с растущим почтением. Впечатлился, кажется, даже сэр Оуэн.

– Чарльз, ты ведь математик и логик. Какой убийца? С этой несчастной медсестрой приключился сердечный приступ…

А Квикеринг без всякого перехода обратил свою ярость на меня:

– Ваша коллега умерла у вас на руках. Она вам что-нибудь сказала?

– Нет… Нет, сэр.

Квикеринг сверлил меня холодными голубыми глазами.

– Господа! – Сэр Оуэн схватил ситуацию за горло. – Если мы завершили разговор о пророчествах и таинственных снах, мы с коллегой должны вернуться к работе. Приношу свои соболезнования мисс Мак-Кари и остальным медсестрам Кларендона, а также и вам, доктор Понсонби. Джентльмены, наилучший способ противостоять смерти – это наука.

– Я верю… – Понсонби подался вперед, – не скажу, что окончательно, но до последнего предела моих способностей… Я верю в девиз, который вы сейчас провозгласили, доктор.

Сэр Оуэн позволил себе сполна насладиться лестью Понсонби, а Квикеринг, не теряя времени даром, выпустил сигарный дым сквозь белоснежные зубы на смуглом лице и напустился на моего пациента:

– Ну а вы, мистер Икс? Вы сегодня помалкиваете. Вас что-то печалит?

Мой погребенный в кресле пациент как будто очнулся от летаргического сна:

– Господа, я должен принести извинения. Удар оказался слишком жесток. Мне известно, как близки были моя медсестра и медсестра Брэддок. Да, я ожидал трагедии, но эта смерть…

За словами мистера Икс последовало молчание, а посреди молчания возникли тихие аплодисменты, далекие, как шум гигантской волны. Подобную реакцию может вызвать очень смазливый мальчик, который котируется не ниже чистокровного жеребца на скачках в Эскоте, когда он выходит на арену в Саут-Парейд, облаченный лишь в лоскут ткани, который тоже скоро с него спадет. Наверное, это была одна из причин, по которой отвратительный Квикеринг разразился аплодисментами:

– Добро пожаловать в сообщество людей, которые до сих пор не разучились удивляться, мистер Икс! Вот и настало время, когда вы тоже не знаете, как реагировать!.. И знаете, что я думаю? Что вы сейчас не меньше нашего затерялись в чаще предположений!

– Совершенно верно, доктор Квикеринг.

Квикеринг выпустил дым в потолок, улыбнулся и вслед за сэром Оуэном покинул комнату.

Кэрролл, прежде чем выйти, задержался передо мной.

– Соболезную, – сказал он.

На похоронах он уже принес мне свои соболезнования. Теперь было что-то другое. Я посмотрела ему в глаза.

И увидела, как маска, которой мы закрываемся от других людей (только Богу или дьяволу известно, откуда она взялась, ведь, я уверена, был и лучший мир, в самом начале времен, когда все мы обнажали свои чувства и это не считалось скандальным), – я увидела, как эта маска сама собой исчезла с лица Кэрролла и позволила мне разглядеть его боль.

Одну секунду я колебалась, а потом протянула Кэрроллу обе руки, и мы вместе заплакали.

Быть может, этот человек и заслуживал своего ада, но ведь не я его туда отправила.

5

Разумеется, когда мы с моим пациентом остались наедине, все переменилось.

Мистер Икс выпрямился в своем кресле – такой серьезный и такой сосредоточенный, что это было почти страшно.

– Проверьте, чтобы никто нас не подслушивал за дверью, – сказал он, а продолжил только после того, как я выполнила его поручение: – Спасибо, что не упомянули о последних словах Мэри Брэддок.

– Вы об этом просили.

– Я тем более благодарен, что вы прислушались к моей просьбе. Всегда предпочтительнее делать вид, что мы знаем не так много. Что же до нашего врага… Да, эту партию он выиграл, но она далеко не последняя. Не стану отрицать, что противник, с которым мы столкнулись на этот раз, гораздо умнее и коварнее Генри Марвела. И он жаждет мести. С тем большим удовольствием я его изведу.

«Изведу». Мистер Икс говорил о страшном убийце как о крысе. Но меня насторожило другое слово.

– Месть? Что это у вас за идеи?

Мистер Икс сел поудобней и чуть заметно улыбнулся:

– Вы помните, Генри Марвел говорил, что у него есть старший брат?

Я вспомнила ту жуткую ночь, когда преступник, называвший себя мистер Игрек, иначе именуемый Генри Марвел, умер в этой самой комнате. Его казнил мой пациент.

– Вы тогда сказали, что рано или поздно познакомитесь и с его братом.

Мистер Икс кивнул с самым серьезным видом:

– Готов поспорить на мое кресло, что мистер Игрек доводится братом мистеру Эндрю Марвелу, который почтил нас своим присутствием. – После недолгого раздумья мистер Икс добавил: – Ну нет, на кресло не готов.

– Это человек в цилиндре?

– Это лишь одна из деталей запутаннейшего дела. Но, повторяю, не доверяйте никому.

– А если преступника нет среди нас, в Кларендоне? – предположила я.

– Мисс Мак-Кари и ее стремление спасти всех праведников… – пробурчал мой пациент. – Что вы имеете в виду?

– Бараки! Зачем было Мэри ходить в такое место ночью, в одиночку? Даже если для нее устроили театр, чтобы убить так же, как убивали нищих… Марвелу или кому там еще все равно понадобилось бы место для представления. А что, если убийца скрывается в бараках?

К моему удивлению, мистер Икс всерьез задумался над моей гипотезой.

Его напряженная поза, его двухцветные глаза, блестящие в свете ламп, – я помню все это как сейчас.

– Загадка, для решения которой даже Мэри Брэддок может играть значительную роль… Знаете что, мисс Мак-Кари? Самое необычное в этом сложном деле – в том, что мы ничего не можем сбрасывать со счетов. Мы блуждаем по миру, похожему на «Приключения Алисы в Стране чудес», здесь правят другие законы. Здесь реальность приподняла свой занавес и являет нам себя такой, какова она есть: загадочной, пугающей, абсурдной…

– Не уверена, что такая реальность мне нравится, – заметила я.

– А мне она нравится. – И его улыбка сделалась шире. – К тому же, нравится она вам или нет, с нею приходится считаться: это все, что у нас есть. Но теперь необходимо, чтобы вы послушались меня в очень важном деле…

– В чем? В каком деле? – Я была готова на все. – Клянусь вам, я сделаю что угодно… Даже не важно, что именно… Только попросите…

– Ничего, – резко бросил мистер Икс и поерзал на кресле. – Абсолютно ничего.

– Ничего?

– Ничего, – повторил он. – Даже ухаживать за мной не нужно.

– Прошу прощения?

– Завтра здесь появится медсестра вам на замену. Она возьмет на себя весь уход.

Я не верила своим ушам.

– Что?.. Да как?.. – Я уже говорила об этом преимуществе работы с мистером Икс: можно гримасничать как угодно, и теперь на моем лице сменилось сразу несколько выражений.

– Не тревожьтесь, ваша сменщица вполне квалифицированна для выполнения всех ваших обязанностей. А в нынешних обстоятельствах она справится с ними даже лучше, чем вы.

– Другая… медсестра… Но… Вы обсуждали этот вопрос с доктором…

– Ну разумеется, доктор Понсонби полностью в курсе этой перемены. А вы не должны абсолютно ничего делать. Ограничьте себя уходом за другими пациентами: ваши подруги будут вам благодарны, ведь теперь одной медсестрой стало меньше. Всего наилучшего. А перед уходом, пожалуйста, передайте мне скрипку.

Клянусь вам, до этого самого момента я все еще надеялась, что он шутит.

Я взглянула на него сверху вниз: маленький, напряженный, ладошки тянутся ко мне.

Что ж, этого следовало ожидать, подумала я. Разве не я его предала три месяца назад? Но я с собой не согласилась.

– Мистер Икс, я ваша медсестра на всю жизнь!

– Я не собираюсь ничего обсуждать. Делайте, что я говорю. То есть ничего. А еще передайте мне скрипку и не плачьте над ковром.

Последние слова разом избавили меня от всей боли.

– Просите свою скрипку… у моей сменщицы! – выкрикнула я и повернулась к двери.

– Приношу искренние соболезнования, – услышала я.

Я обернулась: он был по-прежнему здесь, в той же позе, маленькие узкие ладошки вытянуты в бессловесной просьбе. Но тон его был совсем другой, как будто изнутри него заговорил некто гораздо более человечный.

И тогда я поняла.

Поняла, что происходит.

Я выражу это в стиле Понсонби: осознание меня не то чтобы совершенно потрясло, но все-таки потрясло.

Но не слишком.

– Вы хотели меня защитить, в этом дело? – спросила я. – Благодарю, но я вполне способна о себе позаботиться. И мне не нужно, чтобы вы рисковали чужими жизнями ради моей! Ловите.

И я, почти того не желая, размашистым жестом «швырнула» скрипку в его руки.

– Вы лучшая женщина на свете, – сообщил мой пациент, пристраивая инструмент к подбородку. – Никогда об этом не забывайте. Лучшая женщина и лучшая медсестра. Я не хочу вас потерять.

На этом слове я захлопнула дверь у себя за спиной.

«Потерять» немножко потерялось.

Я шла по коридору, и с каждым шагом боль внутри меня затихала.

Он вообразил, что я – его собственность! Вещь наподобие раскрашенного черепа Понсонби, за которой нужно приглядывать. Ну что ж… Я сама себя сброшу на пол, пускай я при этом и разобьюсь!

Когда я сделала первый шаг вниз по лестнице для пансионеров, решение уже было принято.

Сегодня ночью я это сделаю.

6

Заседание «Медсестер за чаем» выдалось очень бурное. И страшное.

Никогда не забуду.

Сьюзи, попросив разрешения у Понсонби, принесла маленькую фотографию, один из снимков старого Кларендона, что украшали его кабинет. Молоденькая Мэри Брэддок в униформе, вскоре после зачисления в пансион. Преисполненная ответственности Мэри чуть заметно улыбалась серединкой лица на желто-осеннем фоне. Мы поставили снимок на стол перед пустым стулом Мэри и зажгли свечу.

Мы много плакали.

Мы даже не притронулись к пирожкам миссис Гиллеспи.

У каждой из нас был свой плач: Нелли, сознающая важность нового назначения, обходилась без слез – только вздохи и мелкое подергивание лица; Сьюзи вся ушла в горький детский плач, который вызывал почти столько же сострадания, как и сама причина; Джейн начала горевать в одиночку, но вскоре уже плакала, нежно прижимаясь к Сьюзи. Что касается меня, со мной случилось то же, что и всегда: я плакала сразу обо всем, потому что, стоит мне перестать реветь об одном, я расстраиваюсь и реву еще горше. Я плакала по Мэри и по бедному мистеру Икс, который хотел защитить меня от этого ужаса; по Кэроллу, каким бы порочным он ни был, и по мистеру Салливану, у которого прохудилась подошва на ботинке, – я заметила, когда он сидел, закинув ноги на стол; и по Кларе Драме, актрисе ментального театра в свои одиннадцать лет. Но самое главное, я плакала, потому что не понимала этот страдающий мир, в котором мы все обречены плакать.

Разговоров почти не было. Зато был страх. Я до сих пор ощущаю его своей кожей. Страх был общий для всех, и все мы не знали его природы – мы как будто им заразились.

Поначалу мы не хотели говорить о ней. Мы говорили о Бёрче, который разбил череп, – от этого полицейского нам всем было не по себе. Джейн утверждала, что слышала его рык и что «он прямо-таки зверюга». Сьюзи постановила, что он хуже любого преступника. Нелли не знала, что и сказать: эпизод с черепом погрузил ее в пучину ужаса.

Мне хотелось расспросить о моей возможной сменщице, но я не знала, как выйти на эту тему и снова не разреветься.

Но в конце концов все мы замолчали: мы поняли, что пришла пора обсудить происшедшее.

Вдалеке слышались раскаты грома. Месть моря.

А потом Нелли посмотрела на меня и выразила всю нашу безмолвную скорбь:

– Энни, она умерла от ужаса?

– Она умерла от разрыва сердца, Нелли.

– Но она была в ужасе. Энн, я прочитала это по ее лицу. На нем застыл страх…

– Энни, она тебе что-нибудь сказала? – всхлипнула Сьюзи, красноносая, как пьянчуги в Пойнте.

Вдалеке снова громыхнуло.

– Честное слово, я не знаю, – сказала я, вытирая слезы. – Я ничего не знаю.

– Энн! – В разговор вступила Джейн Уимпол, откинувшая вуаль, чтобы не промокала от слез, и без стыда являвшая нам свое прекрасное лицо. – Если ты что-то знаешь, ты должна нам сказать. В ее присутствии… – Джейн указала на портрет. – При ней ты не можешь солгать…

– Энн, она умерла от страха, – повторила Нелли. – Не отрицай.

– Она с тобой говорила? – не отступала Сьюзи.

Я отвела все подозрения прямым взглядом в глаза:

– Вы знали ее лучше, чем я. Для нее на первом месте стояла работа, а в эти дни – особенно. И я думаю, лучшее, что мы можем сделать ради нее, – это продолжать работу.

Чепцы согласно закивали, всхлипы сделались громче.

– И близится суровое испытание, – добавила Нелли.

Мы все понимали, что она имеет в виду.

– Не тревожьтесь за ментальный театр, – успокоила я. – Это дело я беру на себя.

Я ощутила всеобщее облегчение; только Сьюзи казалась разочарованной.

– Ну а нам… остальным… хоть посмотреть можно?

– Сьюзен Тренч! – одернула Нелли. Но Джейн поддержала свою подружку:

– А правда, что и она, и он останутся без одежды? Даже мистер Салливан?

Поверьте мне: ни объятия, ни поддержка близких – ничто не лечит от страха так, как непристойные мысли.

7

Я провела остаток того памятного дня, задавая прямые вопросы служанкам, поварихе и даже самой Нелли, но никто ничего не слышал о новой медсестре.

Я перестала об этом думать.

Все предупреждения мистера Икс не поколебали моей решимости. Пусть читающий эти строки не обманывается: я страшная трусиха, но я просто не могла сидеть сложа руки и ждать, пока после следующего кошмара Кэрролла не умрет кто-нибудь еще.

Больше никто не должен умереть, если я могу это предотвратить.

Я – медсестра. И я спасаю жизни.

А зло – это болезнь, которая может скрываться в бараках.

Поначалу я собиралась переодеться из униформы в свое обычное платье, но потом ко мне пришла другая мысль: что бы там меня ни ожидало в бараках, оно видело Мэри Брэддок. А Мэри приходила в форме, только без чепца.

Ну так и я выберу такой же наряд.

Мне предстояло дождаться самого позднего часа.

А до этого времени мне было нужно чем-то себя занять, и я снова взяла в руки надоевшую «Алису».

Читать не хотелось, я перелистывала иллюстрации.

Кэрролл говорил, что мир превращается в эту книгу.

И мистер Икс придерживается того же мнения.

А я подумала, что это неправда: мир и раньше был таким.

В эти самые минуты совсем неподалеку от Кларендона люди, которых принято считать здравомыслящими и нормальными, поднимаются на сцену и вздымают молотки, чтобы освободить замурованную канарейку или голенькую девочку, которая с ужасом взирает на своего освободителя. И я – часть этого мира. И в этом же мире миссис Гиллеспи готовит свои пирожки, а Гетти Уолтерс попеременно смеется и плачет. В этом самом мире с его ночами и днями я когда-то любила мужчину и он когда-то любил меня, здесь же я вонзила в человека нож – вонзила нож в пациента, о котором должна была заботиться. Мир ментальных театров, запретных представлений и поисков сокровища. Мир ужасных Десяти, мир, в котором умерли мистер Арбунтот и Мэри Брэддок. Мир, в котором люди, подобные Дойлу и Кэрроллу, пишут о выдуманных ими мирах.

Мир, в котором вы, незнакомый читатель, заглянули в мою беспорядочную хронику.

Потому что, несмотря на все различия между нами, по крайней мере, это у нас общее.

Этот единый и страшный мир.

Услышав, как часы в холле пробили два, я решила, что мне пора в этот мир углубиться.

8

Только одну деталь я не предусмотрела: неделю назад я подарила свою шаль сахарной женщине, а другой у меня не было. В Кларендоне мне шаль и не требовалась, но вот в ночную пору возле моря, где рев ветра возвещал о бурях и мести, мне сильно ее недоставало. Конечно, от свечки снаружи никакого проку быть не могло, поэтому я ее и не взяла. Ну а отсутствие чепца избавляло меня от опасений, что он улетит с моей головы. Пучок волос на голове слегка растрепался, но все же пока выдерживал порывы ветра.

Преимущество мое состояло в том, что я родилась здесь, в прибрежном городе с его песком и причалами. Девочками мы иногда играли на пляже ночью. Сегодня на ночном пляже редко встретишь девочку – если только во время представления и без одежды, – но в те годы мы еще могли выйти ночью поиграть на пляж, ведь девочки тогда умирали повсюду. А если все равно, где встретить смерть, – дома от дифтерии или на улице, когда на тебя падает цветочный горшок или целая стена, или в школе, где одноклассницы устраивают тебе темную, – тогда как-то легче воспринимается вероятность умереть от ночного происшествия на берегу. Вообще-то, если ты не одна, а с подругами, пляж был самым безопасным местом из тех, что я перечислила. Но тогда были другие времена.

Теперь жизнь в целом улучшилась, и смерть, как следствие, пугает больше.

Я шла впотьмах по песку, который, стоило мне всколыхнуть его ногой, поднимался столбом из-за немилосердного ветра. Ветви в рощице покорно гнулись под властью этого невидимого диктатора, а почти все рекламные плакаты либо сорвались со стволов деревьев, либо были похищены мальчишками. Далекие волны колотили о берег с упорством крепких мужчин. Я помолилась небу, чтобы не пошел дождь. Место было самое подходящее для молитвы. Я остановилась на краю рощи и перевела дух.

Передо мной простирались бараки – черная бесформенная масса.

Куда именно ходила Мэри? Как это выяснить?

Я видела только, как она направлялась к этим сгоревшим строениям, я даже не была уверена, входила ли Мэри в одно из них.

Но других вариантов у меня все равно не было.

Я вздохнула поглубже, внутренне готовясь выйти из-под защиты деревьев, когда сквозь рокот волн и завывание ветра расслышала новый шум – у меня за спиной.

Это было похоже на треск веток.

Я оглянулась, но не увидела ничего страшнее, чем мой собственный страх.

А ведь известно, что худший из призраков не так опасен, как страх перед ним.

Единственное хорошее, что было в этом треске, – что он сыграл роль щипка для моего мягкого места (да простит меня читатель).

Если до этой секунды я раздумывала, откуда взять смелости, чтобы покинуть тенистое убежище и добежать до бараков, теперь этот путь представлялся мне единственным надежным планом.

Я кинулась к обгоревшему углу, за которым укрывалась в прошлую свою ночную вылазку; я высоко поднимала юбку и пребывала в уверенности, что кто-то или что-то преследует меня по пятам. Но на бегу я ни разу не обернулась. В подобных случаях всегда предпочтительнее поступать так, как велит Священное Писание, а не уподобляться жене Лота.

Только добравшись до стены, я посмотрела назад. И не увидела ничего, кроме песка, вздыбленного ветром, который заметал мои следы с такой яростью, как будто они причиняли ему боль.

Бараки представляли собой заброшенные рыбацкие хижины, в них давно никто не жил, они были настолько бесполезны, что не годились даже для сноса, и городские власти так и не придумали, что с ними делать. Уличная ребятня обожала играть там с привидениями – а может быть, и наоборот. Два ряда лачуг растянулись вдоль берега не меньше чем на сотню ярдов. В их существовании наступил момент, когда они почернели, выгнулись и утратили представление о форме: то были сгоревшие бараки, именуемые так с тех пор, как давнишний пожар наложил на них вечное проклятие.

В общем, не лучшее место для ночных визитов.

А ветер делал его только хуже. Все, что плохо держалось, стукало и хлопало. Все, что держалось хорошо, скрипело.

Я рассудила так: что бы ни искала Мэри в ту ночь – или оно само ее искало, – оно не могло помещаться в первой линии бараков, которые на виду, и в самых поврежденных тоже не могло. Если Мэри забралась так далеко, значит ей требовалось место понадежнее.

Поэтому я приняла решение осмотреть хорошо сохранившиеся бараки второй линии, которых было немало, но все же меньше половины.

И вот на одной из не тронутых огнем стен я увидела нечто похожее на проблеск огня в окошке.

Увидела и тотчас перестала видеть.

Страх сжимал мне горло.

Но теперь я понимала, что не ошиблась. Там внутри кто-то был.

Вообще-то, этот кто-то мог оказаться кем угодно: и нищим, и бродягой, и Бёрчем, и даже Шляпником. Но это моргание света, так похожее на моргание глаза, заставило меня поверить, что кто бы ни таился в бараке, мой путь лежит именно к нему.

Я подумала: а вдруг этот кто-то примет меня за Мэри – хотя бы в ночной темноте? А если примет – это будет хорошо или плохо?

Я подошла к черному проему входа.

Молчать не имело смысла.

– Доброй ночи, – сказала я.

Двери не было, я заглянула внутрь.

Внутренность барака населяли порождения моего ужаса: языки копоти на стенах, веревки с петлями для висельников, искореженный остов лодки. Все самое страшное – в одном месте.

Я сделала шаг вперед, чтобы выглянуть из того окошка, в котором я снаружи видела проблеск света.

Но света не было. И все-таки там, в этом месте, что-то находилось.

Я его чувствовала.

В конце концов я подошла к лодке – и тогда из нее выскочила белая фигура и нависла надо мной, открыв рот, как будто собираясь насытить мною свой голод.

Но было и кое-что пострашнее рта. И пострашнее всклокоченной гривы волос с налипшим песком, как у мифического чудовища. И пострашнее, чем взгляд охваченного лихорадкой мертвеца.

Страшнее всего была кривая палка, воздетая над ее головой.

9

– Вы не она, совсем и не она!!

Я забилась в угол и махала безоружной рукой.

– Совсем вы не она!!

– Нет… Но… я подруга.

Существо замерло, глаза остекленели, палка зависла в воздухе.

– Подруга кого?

В общем и целом существо не было злым. Оно рассуждало, анализировало варианты. Несомненно, оно не однажды попадалось в ловушку. Просто на его острове было слишком шумно.

– Подруга… Мэри… Мэри Брэддок.

Оно немного успокоилось.

Достаточно, чтобы я сумела разглядеть, что с его угловатым лицом что-то не так – какая-то кожная болезнь. А на шее у него болталась какая-то бляха, какие бывают у собак, – она висела на ошейнике; еще одно кольцо на шее было порвано. А из-под обрывков рубища, в которое существо было одето, проглядывала женская анатомия в самом постыдном, то есть бесстыдном, виде, отмеченном темными знаками проказы, – такая же тусклая, истонченная и белая, как убывающая луна.

Она была худая, как третий всадник Апокалипсиса.

– Что там мисс Мэри? – спросила женщина.

– Она умерла.

Вот что хорошо в плохих новостях: мы делимся ими, как едой, и они делают нас человечнее.

Палка опустилась, а потом упала на пол.

И вот уже я говорю то, что, как мне казалось, не буду говорить никому, поскольку до этой минуты другие говорили эти слова мне:

– Приношу соболезнования.

10

Она изъяснялась на жаргоне сокровищ: свои пристанища именовала «сундуками», а вместо «нашли» говорила «зацапали». Сколько же ей лет? Сначала мне показалось, что мы ровесницы, но с каждым словом она все больше молодела.

А потом она вдруг сама сказала, сколько ей лет:

– Я в сокровищах половину жизни моей, а лет мне двадцать, месяц назад сровнялось, вот так-то, мисс… И у меня получается, Господь свидетель! Мои сундуки только несколько раз за всю жизнь цапали. Я прямо ветеранка. Но в ту ночь, перед огнями, меня страх взял. Я уже неделю сидела в сундуке рядом с Крепостью, но в ту ночь перед огнями я увидела тьму народу, они волочили клетку, большущую, как бабулин дом в Госпорте, и как только я это увидела, так и сказала себе, что назавтра в Крепости ODO устроят, а как только я это сказала, я сказала себе, что если эти из ODO меня зацапают, они платить не станут, просто вставят в свое меню. Так что я вышла из сундука и побежала прятаться уже не как сокровище, если вы меня поняли, – как человек.

– В ночь… перед огнями в Крепости? – переспросила я.

– Ну да, мисс. Когда я с мисс Мэри познакомилась. Она хорошая была, мисс Мэри… Только я уж так напугалась, когда она сюда в первый раз вошла, потому как, понимаете, мужчины, когда сундук цапают, не больно миндальничают, а уж женщины – так те просто жуть какие грубые… Ну только некоторые, зато куда злее мужчин, да! Такие со мной делают всё. Я сразу закричала, что я больше не сокровище, а тут не сундук, а мисс Мэри, она в ночнушке пришла, так сразу мне и говорит: «Ты не бойся, я поиском не занимаюсь. Я видела, как ты по пляжу бегаешь». А потом спросила, как меня зовут.

Девушка была из Госпорта, и звалась она Элизабет Стиппток или Стиппинток, что, в общем-то, не имеет значения, поскольку она сразу попросила называть ее Элли. А еще она попросила воды, но с этим я помочь не могла. Элли повторила для меня то же, что рассказала и Мэри: впервые в жизни она пустилась в бега, но после десяти лет, проведенных в качестве сокровища, чувствует себя cлишком старой, чтобы ее принуждали выступать в ODO. Хотя теперь она больше боялась, что ее отыщет та театральная компания, которая организует поиск сокровища. Элли стоила дорого и поэтому держалась настороже.

А потом она распахнула свое одеяло и все мне показала.

– Меня же всю-превсю расписали такими маленькими кисточками, что даже в зад засовывали, уж простите меня, мисс. А это денег стоит. Мисс Мэри принесла мне тряпок, чтобы оттереть, да все без толку. А пока я не отработаю всех финансов, что на меня потратили, я, понимаете, уйти не могу. Так что я теперь все время настороже.

Кажется, она была очень красива. Даже в этой грязной темноте и даже при ее худосочной израненной немощи – ноги у Элли были все в волдырях, но Мэри их перебинтовала – я поняла, как она красива. Красивая и дикая, как все, кто выступает под открытым небом, только вот актриса никудышная, раз выше сокровища не поднялась.

То, что показалось мне черной сыпью на теле, было посеревшими от времени палочками и завитками; на некоторых участках кожи они почти сошли от постоянного трения.

– Так ты… «Женщина, написанная японцем»! – выдохнула я.

– Да, только больше нет. Так мне сказала мисс Мэри. Больше никогда и ни за что. Я Элли. И теперь всегда буду Элли.

Все свое имущество Элли держала в сломанной лодке: второе одеяло вместо постели, несколько подпорченных пирожков миссис Гиллеспи, трут, масло и маленький фонарик, который мы не стали зажигать, а еще плошку с водой, из которой она пила. Воды оставалось мало, что сильно удручало Элли. Все это – нехватка воды вкупе с постоянной угрозой поимки – объясняло присутствие палки, которая так сильно удручила меня. Мне ни разу не доводилось общаться с актрисой из поиска сокровища, но я и тогда понимала, что их жизнь (будь то девочки или взрослые женщины) напрямую зависит от предметов, которые они смогут отыскать вокруг себя, прежде чем отыщут их самих.

И уж тем более если речь идет о сокровище в бегах.

Но Элли уже достаточно успокоилась, так что сумела пересказать мне свою историю на своем путаном языке; она даже села на борт своей «домашней» лодки и, чтобы не замерзнуть, завернулась в одеяло.

Я осталась стоять на безопасном расстоянии от палки (выяснилось, что это доска из лодочной обшивки), которую Элли прислонила к носовой части.

– В хорошую погоду все, ясное дело, не так плохо: как говорится, «сокровище летом – всегда к монетам». Ну а теперь… Даже, понимаете, не выйти из-под крыши в чем мать родила.

Элли махнула рукой в сторону ночи и яростного океана.

– Вполне естественно, – осторожно согласилась я.

На лицо девушки тоже нанесли знаки, но они почти стерлись. Видимо, здесь не обошлось без участия слез. Шею ее обвивал ошейник с бляхой официально зарегистрированного сокровища, но второе кольцо, на котором обычно висит колокольчик для оповещения искателей (девочкам его повязывают на лодыжку), было оборвано. Это сделала Мэри Брэддок – с помощью клещей, которые она принесла из Кларендона вместе с водой, пирожками и одеялами. Перерезать ошейник ей не удалось.

Так я узнала, что за сверток я видела в руках у Мэри.

Я мысленно восстановила порядок событий. Брэддок заметила бегущую по пляжу обнаженную девушку – в ту ночь я тоже видела ее из окна, но моя несчастная подруга сама была одета лишь в ночную рубашку и, я уверена, чувствовала себя гораздо более неловко, чем «Женщина, написанная японцем». Может быть, именно поэтому Мэри решилась действовать и проследила за девушкой до самого ее укрытия. В ту ночь Мэри успела сделать совсем немного – только познакомилась и успокоила девушку, ведь перед грядущим ODO эта дикарка сделалась от страха мягче воска. Видимо, в первую ночь Мэри и посоветовала ей прятаться в бараке «по-человечески», а не пользоваться специальными «сундуками», устроенными для актрис из поиска, а еще Мэри пообещала носить ей продукты. В ночь ODO, когда Арбунтот покончил с собой, Мэри прийти не смогла, зато пришла на следующую: вот почему я видела ее в униформе с какой-то поклажей в руках: это было не что иное, как вещи для Элли. Но почему Мэри взвалила на себя столько хлопот и принялась помогать сокровищу в бегах?

Я поняла причину не сразу, она пряталась в беспорядочных речах Элли.

– Она заботилась, она лечила мои корки на ногах… Я ей говорила – спасибо, мисс Мэри, а она мне: «Я это делаю ради нас обеих», потому что ей мужчины тоже делали больно…

– Больно? – изумилась я. – Она объяснила тебе, как именно?

Элли кивнула с печальным видом собаки, которая взглядом просит, чтобы ее добили:

– Когда она пришла в одежде, как у вас, она сказала: влюблена.

У меня перехватило дыхание.

– Влюблена, – эхом повторила я.

– Да, а потом плакала и все такое. Уй как плакала. Она сказала, мужчина, которого она любила, совсем у-у-у-у-умер! – И Элли, тонкая, как бумажный лист, перегнулась пополам, и я увидела ее выгнутый расписной позвоночник, а она плакала, как плачут только те, кто давно понял, что плакать не имеет смысла. – Бедная, бедная мисс Мэри!

– Влюблена… – твердила я как идиотка. – Я… я не… она мне ничего не говорила.

На Элли напал неудержимый кашель. Она подняла голову, лицо ее было похоже на маску клоуна.

– Дык она никому и не говорила! Потому что тот мужчина не был нравственный, вот как она сказала, и любить его было нехорошо, да только она все равно любила! Он для нее стихи писал! Мисс Мэри их все-превсе сберегла. В тайном ящике, она сказала. А вы точно ее подруга, клянетесь?

– Да, я была ее подругой.

Веки мои подрагивали. Я позавидовала потокам чистых слез этого сокровища, то есть Элли. Я так плакать не умею.

– Она говорила, он не плохой человек, просто человек не нравственный, но есть и кто много хуже, и тут я говорю – ой да, мисс Мэри, есть куда хуже… Ее любовь была невозможная. Уй, как же пить охота. – И Элли, не думая ни о наготе, ни о приличных манерах, ухватила плошку и осушила до дна.

– Я скоро принесу тебе воду, Элли, – пообещала я. – И все остальное, что пожелаешь.

– Я хочу только уйти из Портсмута. Родителей нету, зато у меня есть бабуля в Госпорте. Хочу жить с бабулей. На своих двоих или ногами вперед, как мисс Мэри ушла, да только я хочу уйти из Портсмута. А она от любви умерла? – вдруг спросила Элли с девичьим любопытством.

– Нет. От сердца.

– От любви, я-то уж точно знаю.

Не стоило отнимать у Элли эту смерть, в которой она как будто черпала жизнь.

– Возможно, – признала я. – Элли, когда ты в последний раз ее видела?

Собираясь с мыслями, девушка страшно раскашлялась. Пальцы на ее руке были такие грязные, что, когда Элли хваталась за рот, на лице оставались черные пятна. В этот момент она показалась мне совсем еще девчонкой.

– Вчерашнюю ночь нет… и в ту… и в позату… – После сложных вычислений я с помощью Элли пришла к выводу, что последний раз они виделись ночью в понедельник, перед тем, как я допрашивала Мэри. За два дня до ее смерти. Бедняжка Элли ждала ее целых четыре ночи. – Уй же я и страху натерпелась, когда она в тот раз уходила.

– Почему?

– Да потому, что ее зацапали!

– Я не понимаю.

Девушка посмотрела на меня исподлобья, раздумывая, можно ли мне доверить всю правду.

– Ее зацапали, когда она отсюда возвращалась. И я себе сказала: Элли, пропала ты.

– Кто… зацапал? Ты видела?

– Это было далеко. Я слышала голоса. Голос мисс Мэри. И еще один. Или много.

– Мужской? Женский? Элли, это очень важно: голос был один или несколько?

– Без понятия. – Элли испугалась моего напора. – Я в лодке спряталась. Не знаю!

Мысли завертелись в голове. За две ночи до смерти Мэри с кем-то встретилась. С кем-то, кто был в роще. Может быть, это кто-то из Кларендона?

– Элли, не волнуйся так. Попробуй вспомнить что-нибудь еще…

Было видно, как девушка старается, подробности накатывали на нее волна за волной.

– Мужчина… женщина… не знаю. Мисс Мэри сказала: «Страх, да и только!» Вот я услышала, а потом и спряталась. Но она смеялась. «Страх, да и только!» – и смеялась. А уж мне-то как страшно было, я и спряталась.

«Страх, да и только», произнесенное спокойно, даже весело… Это мог быть только знакомый… которого она не ожидала встретить в этом месте. Кто-то из Кларендона. И я не понимала, почему Мэри не рассказала об этом мне. Может быть, она хотела защитить Элли.

– А что было потом? – спросила я.

– Время, – серьезно отозвалась девушка.

– Ты выходила из убежища?

– Ну вот еще я выйду, мисс. Я ведь беглая. Под одеяла забилась, и так до полудня. Мне же мисс Мэри как велела: «Если меня не будет и придет мужчина, опусти палку и бей. Если придет женщина, подними палку и бей. Мужчинам больнее от удара снизу, а не сверху», – вот как она говорила.

И действительно, в моем случае палка была поднята вверх.

– Мэри не сказала, когда вернется?

– Еще как сказала! Она будет приходить каждую ночь, пока не сумеет раздобыть одежду и деньги, чтобы я в Госпорт ушла. Одежды чутка она уже принесла, я в ней чисто герцогиня на свадьбе. – Элли предъявила мне сверток и рассмеялась, но смех ее закончился кашлем. – А что до денег – так их нету. Я, понимаете, жду мисс Мэри каждую ночь, и я себе сказала: что-то с ней случилось. Потому как забыть про меня – это она не могла. Плакала она много, но со мной ей легче становилось. «Элли, я тебе помогу, – вот что она говорила. – Ведь я не смогла помочь мужчине, которого люблю, потому что он не нравственный. А вот ты – ты нравственная. Что не нравственно – так это что ты сокровище. Ведь мужчины смотрят на нас как на сокровище, пока не зацапают, а когда зацапали – сразу бегут искать новую!» А я: «Это уж точно, мисс Мэри». А она: «Я уже не в силах ему помочь. Он был хорошим поэтом. Если бы ты прочитала!.. Элли, завтра я принесу его стихи. Но я не помогла, когда ему было так надо, ведь он не был нравственный! Ай, Элли, ай!» И я ее обнимала, и мне это нравилось, потому что это чуть не в первый раз у меня в жизни, когда плачу не я.

А потом она замолчала, остались только рокот прибоя и ветер.

И звук приближающихся шагов.

11

Элли молчала, затихли и шаги.

Элли бросилась в лодку и укуталась в свои одеяла.

Я никогда не видела такой молниеносной юркости у человеческого существа. Только у сардинок и других мелких и сверкающих обитателей моря. Это и понятно, ведь прежде я не была знакома ни с одним сокровищем.

– Элли, оставайся там, – шепнула я. – Замри, не шевелись.

Я схватила кривую доску, служившую оружием Элли.

– Уж точно не шелохнусь! – пообещали одеяла.

– И не разговаривай.

А если это люди из компании поиска сокровища? Мне присудят огромный штраф или что еще похуже, если я вмешаюсь и не позволю ее увести. Как бы она мне ни нравилась, она всего лишь актриса, которая не выполнила условия контракта. И все равно я должна ее защитить.

С моей позиции внутри барака вход был не виден, а если я перемещусь к окошку, выгляну и увиденное мне не понравится (а такое было весьма вероятно), мне будет очень сложно подобраться к двери и ударить прежде, чем увиденное мною войдет в барак.

Поэтому я со всей осторожностью заняла ключевую позицию возле входа.

Но когда я наконец различила появившийся на пороге силуэт, мне стало очень и очень жаль, что я не вижу перед собой сотрудников из «поиска».

То, что я увидела на просвет (если можно так описать ситуацию, когда тучи на небе почти не пропускают света), было силуэтом мужчины в цилиндре.

12

Я сумела удержаться от крика. Я подняла самодельное оружие.

Но потом, вспомнив совет Элли, я нацелилась вниз.

Полагаю, что из-за моих колебаний (вполне оправданных при выборе пола противника) опасная ситуация – я до сих пор не знаю для кого – неожиданно переменилась. Пока я высчитывала траекторию движения доски, мужчина взмахнул руками:

– Мисс Мак-Кари! Это я! Доктор Дойл! – Голос был знакомый, и очертания тоже.

Дойл был такой возбужденный, что я поспешила извиниться:

– Боже мой… Доктор, простите, пожалуйста, я не хотела вас напугать…

– Напугать меня? – воскликнул Дойл, глаза его заблестели. – Ах, ну что за сцена! Потрясающая сцена!.. – Он рылся в карманах плаща в поисках записной книжки.

Ну и конечно, появление Дойла объяснилось вмешательством мистера Икс, которого доктор еще раз навестил вечером. Мой пациент дал предельно четкие инструкции: мне грозит опасность, потому что ночью я отправлюсь в сгоревшие бараки. Дойлу полагалось ждать поблизости от Кларендон-Хауса, следовать за мной и защищать.

Если вам угодно, чтобы я объяснила, каким образом мой пациент узнал, что в ту ночь я отправлюсь в бараки, предлагаю вам перечитать мои предыдущие записи – лучше всего с самого начала.

– Я видел, как вы заходите в рощу, а когда побежал за вами, вы уже скрылись из виду, – объяснял Дойл, и тогда я вспомнила про треск, раздавшийся у меня за спиной. – Я решил, что вы зашли в какой-то барак. Но было слишком ветрено… Простите, что не сразу понял, в каком именно бараке вас искать.

Произнося все это, Дойл не прекращал поисков записной книжки. Я вкратце пересказала историю Элли, и славному доктору не потребовалось много времени, чтобы начать помогать: он снова выступал в роли такого же энергичного деловитого спасителя, как и в случае с сахарным мальчиком на берегу. Дойл был человек увлекающийся, в голове его жили странные образы, но работал он ради реальности, ради блага других людей. Возможно, такое вообще свойственно писателям-врачам. Под конец доктор выложил на одеяло в лодке крупные и мелкие монеты, и в свете зажженного нами фонарика они блестели как капельки света и отражались в наших зрачках.

– Один фунт, пять шиллингов и шесть пенсов. Это все, что у меня есть. Уезжайте, Элли. Найдите работу, которая вам по душе.

Бедная девушка плакала от потрясения и благодарности, она даже кинулась целовать ботинки Дойла, но тот отстранился и ласково попросил ее подняться. И тогда возникла неловкая ситуация: Элли послушалась, и одеяло упало к ее ногам, и из одежды на ней остался только ошейник с крепким замком на затылке.

– Что вы делаете? – изумился Дойл.

– Дык я одеваюсь, сэр. – И она юрко нырнула в лодку за одеждой.

Я поняла, что мы с Дойлом столкнулись с новой проблемой. И оба не знаем, как к ней подступиться. Элли остается человеком театра, и, следовательно, мы не должны стыдиться? Или же мы должны наделить ее пристойностью, как любую другую девушку, и стараться на нее не смотреть?

В конце концов мы предпочли отвернуться.

Когда Элли закончила, мы подумали, что лучше бы она не одевалась. Платье, которое принесла Мэри Брэддок (без сомнения, ее собственное), растекалось по телу девушки гигантским шаром, напоминая медузу с пляжей в Девоне. Из щедрого выреза выглядывал почти весь торс Элли – до самых грудей, имевших цвет разрезанного гриба. Общее впечатление, вместе с тесным ошейником, песком в волосах и ошарашенным взглядом, было жутковатое.

– Элли, в таком виде никто не ходит по городу, – предупредила я. – Пойдем со мной. В Кларендоне для тебя согреют ванну, ототрут всю твою раскраску и перережут твой ошейник клещами… дадут поесть и попить, мы подберем самое лучшее платье. А потом, если захочешь, ты уйдешь.

– Элли, это разумный совет, – подтвердил Дойл.

Девушка колебалась. Поднимала фонарь и поглядывала на нас попеременно. Потом закашлялась, и это страшное карканье сильно меня встревожило, – возможно, у девушки пневмония.

А потом Элли замотала голову и плечи платком и стала похожа на арабскую женщину. Подсветила себе фонарем и убедилась, что деньги надежно спрятаны.

– Лучше уж я вам скажу сразу и спасибо, и прощай. Какие ж вы оба хорошие!

Элли превратилась в подвижное пятно, уходящее в темноту. Она снова позвякивала – теперь не из-за колокольчика, а из-за монет.

Она больше не сокровище, сокровище теперь при ней. Она стала такой же, как мы, то есть публикой.

А промежуточного положения, кажется, не бывает.

– Что скажете, доктор? – спросила я на обратном пути.

Дойл, сама галантность, укутал меня своим плащом.

– Я не предвещаю этой леди великого будущего, – ответил он.

– Я имела в виду ее рассказ.

– По моему мнению, очевидно, что мисс Брэддок встретила кого-то из знакомых…

– Кого-то, кто за ней следил?

– Допускаю. Но если и так, зачем преследователь себя выдал? Полагаю, встреча в равной степени изумила обоих.

В этот момент мы проходили через рощу. Я непроизвольно вздрогнула.

– Кто-то знакомый… из Кларендона, – размышляла я вслух. – Это мог быть кто угодно. Пансионеры, психиатры, Уидон, Джимми, мистер Салливан…

– Но почему вы считаете, что это был мужчина? – уточнил Дойл. – Вспомните, Элли слышала возглас мисс Мэри. «Страх, да и только». Я не был знаком с мисс Брэддок так близко, как вы, но подобная фраза, обращенная к джентльмену на улице посреди ночи, не к лицу пристойной леди. Это скорее разговорное приветствие, которое может быть обращено к мужчине-другу либо к хорошо знакомой женщине.

Да, звучало вполне логично. Но возможности, которые открывались при таком логичном допущении, были темнее ночи.

– У Мэри Брэддок не было друзей, – сказала я.

– Ergo…

– Одна из нас?

Безжалостный порыв ветра заставил нас замолчать – надолго, до самой калитки.

Я хотела сказать, заставил меня замолчать. Даже казни египетские не смогли бы умерить пыл доктора Дойла.

– Как легко убедиться, я тренирую мои дедуктивные способности… – Дойл шел своим солдатским шагом, одной рукой придерживая цилиндр, а ветер продолжал свои безжалостные наскоки, но утихомирить говоруна не мог. – Для меня это полезно, не только для разгадки таинственной истории, в которой мы живем, но и чтобы лучше понимать Холмса… Все тайное может стать явным, мисс Мак-Кари, все у нас перед глазами, нужно только уметь видеть. Завтра я приду в Кларендон как можно раньше. Я не хочу пропустить рассуждение мистера Икс по поводу сегодняшних событий.

Но если все у нас перед глазами, как же мистер Икс ухитряется это видеть?

То был лишь один из множества вопросов, которые я себе задала, прежде чем битва со сном была проиграна. От ночи мне оставалось совсем немного. Мои веки сомкнулись. И там, под ними, таинственный японец обмакнул кисточки в кровь и приготовился писать на моем теле. А Мэри Брэддок беззвучно плакала.

Мисс Понс

1

Я спала мало и плохо. Вода из кувшина не справилась ни с мешками под глазами, ни с грузом усталости. И хуже того, на моей вчера еще чистой униформе отобразились следы моей ночной прогулки в виде налипшего песка по краям юбки и пятен не пойми чего на переднике.

При этом я даже не знала, чего добилась за прошедшую ночь.

Но у меня сохранилось воспоминание о чем-то очень важном. Я покрывала голову чепцом и продолжала размышлять.

Что-то я должна сделать.

Мои товарки уже высыпали в коридор и на лестницу. Я открыла дверь и шагнула на порог; по счастью, они ничем – даже подозрительным прищуром – не дали мне понять, что знают о моих ночных приключениях: работа в Кларендоне обеспечивала нам крепчайший сон. Я не покидала комнаты, пока последняя из нас (Джейн) не спустилась по лестнице.

И тогда я посмотрела на закрытую дверь в глубине коридора.

Сама мысль о том, что мне предстоит сделать, чтобы продвинуться еще на шаг, внушала мне ужас. Это ведь святотатство! Как будто я собираюсь предать память Мэри.

Но человек, пользующийся моим уважением, предупреждал: не доверяйте никому.

Сокровище, ждущее в бараках. Вот так совпадение! Но совпадений не бывает: все это – распахнутые ладони. Сны Кэрролла связаны с нашей реальностью. Все – часть паутины, по которой движется король о восьми лапках, наше паукообразное существо из Кларендона.

Могу ли я верить тому, что рассказала мне Элли?

Да. Могу. Приходится.

Мэри Брэддок на работе изображала холодность и держала дистанцию, но от нее как от подруги исходило тепло. Ей нравились только представления с марионетками, но разве не она признавалась, что ей сложно переносить человеческие чувства? Так разве не могла Мэри проникнуться сочувствием и даже пытаться помочь страдающей актрисе? Что же до ее любви к Арбунтоту… Да, это чувство казалось мне гораздо страннее… видимо, потому, что я не смогла бы о таком молчать в течение долгого времени. Но Мэри – совсем другой человек. И я не видела причины, по которой Элли стала бы мне врать о любви Мэри.

Мне казалось абсурдным сомневаться в ее рассказах.

Но теперь здесь правят другие законы – вот как выразился мудрец из кресла.

Мир «Алисы в Стране чудес» захватил Кларендон. Абсурдное сделалось вероятным.

Вот почему я подошла к комнате Мэри и открыла дверь. Серый день, приправленный дождем, стучался в окошко. А меня тотчас обволокло ужасное воспоминание о смерти Мэри: оно, словно запах, как будто дожидалось здесь, взаперти, и вот я его освободила. Я снова увидела застывшее лицо и оцепеневшее от страха тело Мэри, она снова шептала мне: «Тот человек в цилиндре!»

Но страхи мои поутихли, когда я заметила, что декорации во многом переменились.

Служанки вынесли из комнаты все. Разумеется, личные вещи Мэри были переданы ее брату, а Кларендон получил обратно все принадлежащее Кларендону. Даже кровать стояла голая. Не было, конечно, ни одежды Мэри, ни маленького саквояжа с ее имуществом.

Но Элли мне говорила – в тайном ящике.

Ночной столик оставался на месте.

Я закрыла дверь и открыла его единственный ящик.

Закрыла обратно.

Снова открыла.

Боже мой.

Когда мы не ожидаем ничего увидеть, мы ничего и не видим. Правило фокусников.

Но все оказывается так просто, если вы вооружены хотя бы подозрением. Мэри не захотела бы – да, возможно, и не сумела бы – устраивать хитроумный тайник.

Передо мной была тонкая ровная дощечка, которую Мэри вырезала сама или, выдумав предлог, попросила вырезать кого-то другого. Доска закрывала все дно ящика, но даже ребенок сумел бы заметить, что снаружи ящик большой, занимает, как и у меня, половину высоты столика, а когда его открываешь, видно, что он совсем не глубокий.

Я впилась ногтями в край дощечки, повторяя сквозь зубы: не может быть, этого никто не мог заметить, все должно быть здесь.

А когда крышка наконец поддалась и начала подниматься, я сказала себе: нет, ничего там нет, оттуда тоже все забрали.

Мы, невезучие, никогда не верим в счастливые исключения.

Короб был деревянный, похожий на музыкальную шкатулку или ящичек секретера, только попроще. Открывался он без ключа, только с помощью задвижки. Педантичная Мэри соблюдала хронологический порядок, это было похоже на картотеку с историями болезни.

Но Мэри использовала и другую классификацию.

Она рисовала карандашом маленькие сердечки и раскрашивала их, как маленькая девочка. Первая группа была отмечена только одним сердечком. Я отложила эту подборку и перешла к следующей. (Все они были проложены тетрадными листками и перевязаны бечевкой.) Вторая группа писем заслужила по два сердечка. Были в этой коллекции и плоские высушенные цветы. Все это пахло бумагой и духами. Пальцы мои дрожали, я как будто копалась в душе Мэри.

Несколько писем в самом низу заслужили по три розовые награды.

Прежде чем из-за слез я совсем перестала различать буквы – я ведь плакала, – я взяла письмо из последней пачки. Буквы s были как черные лебеди, d закручивались спиралью.

Слежу как за солнцем в небе За движеньями ног твоих, Луна тебя озаряет И вдохновляет мой стих. Утром проснувшись, я грежу: Тебя различаю в других.

Моя Червонная Королева, подумалось мне. Такая холодная и сварливая, велящая рубить головы, созерцательница безжизненных марионеток.

2

Я стояла перед этим собранием писем, преклонив колени, словно поклоняясь божеству. А потом открылась дверь. На секунду мы обе замерли: я – скрючившись по ту сторону кровати, она – просунув голову в дверную щель и сверля меня глазами.

– И было плохо, а стало совсем худо, – прокаркала миссис Мюррей. И захлопнула дверь.

Мне было наплевать. Миссис Мюррей все видела в черном свете, и эта сцена не могла ничего добавить к ее мрачным предчувствиям. А я должна была защитить память Мэри.

Вряд ли старуха видела тайный ящик – как я говорила, между нами стояла кровать, – но она могла вернуться и привести подкрепление, поэтому мне приходилось торопиться.

Под коллекцией стихотворений, уложенных в пачки согласно датам, надписанным убористым почерком Мэри (эта школьная каллиграфия началась три года назад), обнаружились еще и записки, датированные с такой же аккуратностью. Я надеялась, что это будут последние записки странного содержания, но, когда я пробежала их глазами (записок было совсем немного), выяснилось, что все они старые. Читать эти послания было как заглядывать в замочную скважину спальни: «Я вас обожаю! Это вам известно, не будьте жестокой. Сегодня ночью я видел вас во сне». Встречались записи и попроще: «Уделите мне минуточку? Я нажалуюсь доктору Понсонби, если вы ко мне не зайдете». Я была уверена, что Мэри уничтожила большинство таких посланий, включая и самые последние. Я представила, как Мэри сжигает их и мечтает, чтобы вместе с дымом улетучилось и ее чувство вины: ведь она ошибочно решила, что Арбунтот таким образом снова стремится привлечь ее внимание.

Я поняла, что Мэри Брэддок разрывалась между чувством долга и желанием, чтобы все сложилось совершенно по-другому. Но как по-другому? Да неужто Мэри Брэддок была способна удовлетворить чаяния Арбунтота? Ведь то были чаяния безнравственного мужчины! Морального вырожденца. Во что была влюблена Мэри Брэддок – в эти письма или в их автора?

Ответы на эти вопросы умерли вместе с Мэри. Остались только листочки с сердечками и комплиментами. Быть может, Арбунтот ей нравился – почему бы и нет? Эта густая копна черных волос, безусое смуглое лицо, мефистофелевский облик, пальцы с длинными ногтями. Возможно, это лицо навещало Мэри в ее снах. И Мэри приходилось со всем этим жить, удерживая свои желания на поводке, пока она, себе на беду, не поняла, что эта борьба с самой собой заставила ее пренебрегать призывами Арбунтота, позабыть, что она – единственный во всем Кларендоне человек, к которому несчастный Арбунтот мог обратиться за помощью. Мэри его любила, но запретила себе эту любовь, и это в итоге обрекло Арбунтота на смерть. Вот они, наши желания, такие изменчивые и противоречивые.

Мне стали понятны душевные муки последних дней Мэри Брэддок, смысл ее ночных прогулок вдоль моря и помощи беглому сокровищу.

Всё, кроме ее смерти.

На дне ящика как будто прятался еще один листок, и он выглядел как новый.

Мэри датировала его недавним числом: за два дня до смерти, когда она уже пребывала в своем персональном аду и пыталась искупить вину по ночам, доставляя Элли необходимые вещи.

Запись напоминала список действующих лиц из театральной программки.

А после этого необычного перечня была приписка рукою Брэддок, и рука эта заметно дрожала.

Должна признаться, что сначала я замотала головой – что еще за глупости! Бедная Мэри, как же ей хотелось переложить на вновь прибывших ответственность за свое личное горе!

А потом я задумалась.

За видимой простотой этой мысли было что-то еще.

Глупости?

Может быть, и нет.

3

Я поставила фальшивое дно на место, уложила бумаги обратно в ящик и вышла из комнаты Мэри, держа ящик под мышкой – прежде удостоверившись, что в коридоре никого нет.

Мне очень не нравилось то, что я собиралась сделать, но другого выхода я не видела. Мясники, братья Мэри, не имели никаких прав на эту часть ее жизни. Что же касается мистера Арбунтота, он, без сомнения, был бы счастлив узнать, что Мэри хранила его стихи, но теперь, когда он умер, проверить это не было никакой возможности. А я не допущу, чтобы о моей подруге ходили грязные слухи.

Вернувшись к себе, я открыла заслонку в маленькой печке.

У последователей моей веры нет зловещего чистилища, из которого мы могли бы освободить страждущие души, как делают это католики, поэтому я ограничилась мягкими словами и добрыми мыслями. Как будто мы с Мэри сейчас вместе и я ее утешаю. Утешать я умею, это правда. Это лучшее лекарство, которое у нас есть.

Стихотворения уходили одно за другим, сердечко за сердечком. Листок за листком.

Черт побери, Мэри, он был хороший поэт, и ты это знала. Ты не признавалась, что читала его стихи, потому что стыдилась, но теперь Господь очистил вашу любовь от безнравственности. Я ведь точно знаю: Лесли Арбунтот сейчас с тобой, он излечился от своей болезни и своих пороков. А его истинная сущность, лирический поэт, теперь поклоняется твоей истинной красоте.

Ящик я спрятала, надеясь как-нибудь от него избавиться в скором времени. Оставалась последняя записка, пламя которой до сих пор не отразилось в моих повлажневших глазах. В конце концов я сожгла и ее.

Эта запись уже сыграла свою роль. Ее воздействие на мое сознание было странным, но, кажется, действенным.

Виновными могут быть все. Никто не может быть виновен.

Точно ли две эти возможности несовместимы?

Мой пациент утверждает, что нет.

Мой пациент, который в то же время больше не является моим пациентом, – так будет точнее.

Вот о чем я думала в коридоре для пансионеров; я даже напрягла слух, чтобы услышать новый голос – определенно моложе, чем у меня, – голос моей сменщицы.

Но услышала я совсем другое – странные всхрапывания посреди разговора.

Когда я подошла к двери, я расслышала точнее: это было хрюканье.

4

– Доброе утро, мисс Мак-Кари. – Доктор Дойл вежливо поднялся мне навстречу.

Но я смотрела не на него. Я смотрела на это другое.

– Не беспокойтесь, мисс Мак-Кари, служанки обо мне уже позаботились. – Человек в кресле совмещал разговор с завтраком. – С величайшим удовольствием представляю вам мисс Понс. Мисс Понс крайне недоверчиво относится к незнакомцам, но, я уверен, вы сумеете поладить. У вас немало общего – например, чувство юмора.

Она была маленькая и до невероятия уродливая. У нее было шарообразное тело, коричневая шкура с темными пятнами, короткие лапы, крошечный хвостик, а уж морда – такой я не видела не то что ни у одной собаки (даже у бульдогов, на которых мисс Понс походила больше всего), но даже, стыдно признаться, мало у кого из людей: морда была круглая, черная, нос пуговкой, глазки выражали смесь беспокойства и безумия. Ноздри были как угольно-черные точки посреди этой морщинистой маски.

– Что это? – спросила я.

– Собака, – ответил мистер Икс и набросился на яичницу.

– Один из моих пациентов переезжает, он не смог взять собаку с собой, – пояснил Дойл. – Он собирался от нее избавиться. Я рассказал об этом мистеру Икс, и тот решил завести питомца. Я полностью одобряю это решение, не только из-за нашего общего долга перед собачьей расой, но также ради спокойствия и безопасности нашего друга. Не говоря уж о том, что само по себе появление собаки в нашей истории – это великолепное дополнение. Совсем не лишне дать в спутники одной ищейке другую. – И Дойл улыбнулся, поглядывая на свой источник вдохновения, который в этот момент уплетал жареные яйца.

Эта штуковина приблизилась ко мне, обнюхала и осмотрела своими странными глазками. У меня никогда не было ни собак, ни кошек. Отец терпеть не мог домашних животных. Я отношусь к ним не так плохо, но никогда не мечтала завести питомца в своем доме. И мой пациент, насколько мне было известно, придерживался тех же привычек.

– Ох ты господи! – Я всплеснула руками. – Вам ведь не нравятся собаки!

– А мисс Понс не нравятся люди, – отметил мой пациент. – Вот почему я решил, что мы поладим: она занимается своим делом и не требует от меня ласки, я ее кормлю, но не ласкаю. В выигрыше обе стороны. И если, как заверяет меня доктор Дойл, мисс Понс еще и позволит мне выспаться, мы составим идеальную чету. Я знаю супружеские пары, которые бы нам позавидовали.

– Своим делом? Каким еще делом?

– Охранять меня. Какое еще может быть дело? Отныне ни одно существо не сможет подобраться к моей комнате ближе чем на пять ярдов так, чтобы мисс Понс не предупредила меня своим хрюканьем, будь то днем или ночью. Вот видите? Она уже захрюкала. Подождите, и сами убедитесь.

И действительно, в дверь вскоре постучались, и бедная служанка, пришедшая, чтобы забрать поднос, и не обладающая таким редкостным обонянием, как мисс Понс, а значит, и не сумевшая предвидеть ее присутствие в комнате, в испуге попятилась. Конечно, все разъяснилось после процедуры знакомства, однако было заметно ее вполне объяснимое желание поскорее убраться из комнаты. Когда девушка вышла, мистер Икс открыто возликовал.

– Работает безотказно. Огромное вам спасибо, доктор Дойл.

– В Кларендоне питомцы запрещены, – напомнила я. – Как вам удалось?..

– Ах, при нынешнем положении дел доктор Понсонби мне почти ни в чем не откажет.

– Вот почему я позволил себе дать мистеру Икс совет: не называть животное так, как он намеревался поначалу, – вставил Дойл.

Я спросила, каков был первоначальный вариант. Дойл явно не спешил с ответом, так что за него ответил сам мистер Икс:

– Я назвал собаку Понсонби, но доктор Дойл уговорил меня сократить кличку до уменьшительной формы, вот почему, по крайней мере в присутствии директора, я называю ее Понс.

Я посмотрела на создание у его ног, которое тоже смотрело на меня, высунув маленький розовый язык.

Хозяин и собака, подумала я: два уникальных, абсурдных, до невозможности похожих друг на друга существа! Казалось, мисс Понс обо мне тоже была не лучшего мнения.

– Вы говорили с преподобным? – спросила я.

– Он только что вышел, – сказал мой пациент. – Я представил его мисс Понс. Кэрролл – очень чувствительный человек, и собаки ему не нравятся, но он повел себя с мисс Понс весьма учтиво. А еще он сказал, что не видел новых кошмаров. – (Я вздохнула: кошмарами его преподобия в последнее время стали интересоваться все.) – Но теперь, мисс Мак-Кари, когда я покончил с завтраком, я должен поговорить с вами без обиняков… Вы заслуживаете как выговора, так и величайшей похвалы. Причем в равной степени.

– Я ничего не поняла.

– Ваше безрассуднейшее ночное приключение позволило мне расставить по местам последние недостающие фрагменты. И доктор Дойл тоже немало этому способствовал.

– Мисс Мак-Кари, мистер Икс не рассказал мне, что именно ему удалось открыть, – поспешил признать Дойл, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Ему угодно подержать нас в неведении… – И сразу добавил: – Очень интересная черта для моего будущего персонажа…

Мистер Икс прервал Дойла со свойственной ему бесцеремонностью:

– Доктор, я жду не дождусь, когда вы опубликуете свой первый рассказ. Мой опыт общения с литераторами говорит, что, когда писатель наконец-таки предает свои фантазии бумаге, он перестает пересказывать их всему свету.

Наш доктор ответил добродушным смехом. Мне уже доводилось слышать этот искренний мужской смех. Мисс Понс гавкнула.

– Да вы, мистер Икс, настоящий циник, и общество собаки подходит вам как нельзя лучше![15] Кстати, об обществе… Прошу простить, у меня сегодня вечером прием пациентов.

Мисс Понс как будто привязалась к Дойлу: она осталась стоять перед закрывшейся дверью, нюхая отсутствие Дойла и демонстрируя мне свой зад: его было видно замечательно, виляющий хвостик совершенно не мешал.

Хотя мне очень нравился наш врач-литератор, я почувствовала облегчение, когда он ушел: теперь я могла говорить свободно.

– Боже мой, так вы теперь знаете, кто посланец Десяти?

– Я сделал шаги в этом и других направлениях, – признался мистер Икс, весьма довольный собой.

– И среди этих шагов нет желания сообщить мне, кто же этот посланец.

– Ну да, теперь я знаю, кто он, но здесь не столь важно кто – важнее что. Потому что он уже подозревает, что мы совсем близко, и чем-то ответит.

Я начинала понимать, для чего моему пациенту понадобилась собака-охранник.

Но слышать такое было по-настоящему жутко.

– Вы думаете, он… убьет кого-то еще?

– Я почти не сомневаюсь: он постарается ударить в самое больное для нас место.

– И мы не можем… помешать?

– Не тревожьтесь, – помолчав, ответил мой пациент. – Завтра он будет повержен.

Меня возмущало его полнейшее хладнокровие. Я подошла вплотную и нависла над маленькой фигуркой в кресле. Понс следовала за мной.

– Я требую, чтобы вы немедленно сказали мне, кого подозреваете! Я вызову полицию!

– Мисс Мак-Кари, я никого не подозреваю. Я лишь сказал, что восхищаюсь вами, потому что вы обнаружили эту девушку-сокровище. Поначалу я не верил, что вы возьметесь за такое дело, но ваша несокрушимая отвага, приведшая вас в бараки, в итоге сослужила мне полезнейшую службу.

– Оставьте свое восхищение при себе. Кому-то снова угрожает смерть!

– Есть способ ее предотвратить: кричите как можно громче. Ваш враг вас услышит и вместо того, чтобы убить одного, убьет нас всех.

И тут мисс Понс залаяла. Это был пронзительный и противный лай. Но и он звучал как ангельское пение в сравнении с некоторыми словами. Я до сих пор не могла поверить услышанному и только поэтому не говорила своих последних слов. Я отвернулась к окну; по нему скреблись когти дождя.

Я вспомнила, на что похоже это выжидание стервятника: точно так же он вел себя и в деле с Убийцей Нищих. То же холодное пренебрежение к человеческой жизни, ничего не значащей в сравнении с его «чертежами».

– Мистер Икс, я больше не могу этого выносить! – объявила я. – Другого раза не будет. Вы используете нас как наживку, а собственную безопасность обеспечили с помощью этой псины!

– Я бы не стал выражать все это так грубо. Но преступник, брат погибшего Марвела, действительно осторожен, как оса. Если вы станете шуметь и махать руками, он улетит. Если же, напротив, вы позволите ему сесть…

– Тогда оса ужалит.

– Или нет, если я раздавлю ее раньше.

– Или у вас не получится.

– Никаких «или», у меня получится. Я его уничтожу. Это дело решенное и неизбежное.

– Откуда такая уверенность?

– Из-за Знака.

– Знак? Снова этот дурацкий рисунок? Вы так и не сказали, что он, по вашему мнению, означает!

– Знак Десяти несет в себе собственную погибель. In hoc signo vinces[16].

– Как это?

– Это латинская фраза, она означает «Позвольте мне действовать по-своему и сами действуйте по-своему, мне не мешая».

Мой пациент был спокоен и насмешлив. В других обстоятельствах я бы попеняла ему за надменность. Но сейчас мне было слишком больно и горько.

Нас разделяли два мертвых тела. Погибли два хороших человека. А теперь я видела, что он готов увеличить дистанцию между нами еще на одну смерть.

– Однажды, мистер Икс, вы допустите ошибку, – предрекла я. – Однажды… вы не сможете предвидеть все до конца… и тогда рана от ножа окажется глубже… окажется смертельной.

Это была сложная тема для нас обоих. Внезапно лицо моего пациента переменилось. Как будто вся его веселость была лишь способом скрыть что-то зловещее, пылающее у него внутри.

– И именно по этой причине я его и уничтожу, мисс Мак-Кари. Не будет милосердия. Не будет закона. Буду только я. И я с ними покончу. Потому что они допустили ужасную ошибку, воспользовавшись вами для исполнения своего омерзительного плана убийства, они нанесли рану и вам – рану более глубокую и болезненную, чем моя. Она до сих пор вас мучит и заживет лишь тогда, когда Десять будут похоронены.

– При чем тут я и моя рана? – Я чувствовала, что вот-вот разревусь. – Я жива! Мэри Брэддок и мистер Арбунтот – вот кто погиб!

– Это верно. Они причинили вред многим людям, не только вам. Но вы – человек, который важен для меня.

Я сошла с ковра.

Я не хотела плакать над ковром.

– Мисс Мак-Кари?

Разве я могу в это поверить, спрашивала я себя, глядя на серое окно, а дождь теперь напоминал руки невидимых детей, стремящихся попасть в комнату. Кому я вообще важна? Могу ли я правда что-то значить для этого несчастного одинокого мужчины, навсегда изгнанного из семьи? Для этого гениального, но больного существа, обитающего в музыке и воображаемых дворцах?

Или, быть может, для него имело значение, что тот ход с ножом не был им угадан? Что в прошлой партии они, воспользовавшись мною, чуть было не выиграли?

– Мисс Мак-Кари? Вы меня слышите?..

Я повернулась к нему: маленький, слепой, большеголовый, с глазами разных цветов.

И я спросила себя о другом: для кого имеет значение он?

Доктор Дойл твердил, что мистер Икс для него – источник вдохновения, но в тот момент я была абсолютно уверена, что его Шерлок Холмс получится совершенно другим: это будет полный жизни деятельный мужчина, справедливый и великодушный, а не жалкий калека, слепой и несообразный, такой же беспощадный, как и его враги, использующий других людей в качестве фигур для своей жестокой игры.

Дойл создал бы нормального человека, практичного и предсказуемого.

Дойл сделал бы из него героя. Возможно, величайшего из всех героев.

Но что тогда останется от моего пациента?

– Да, я вас слышу, – отозвалась я.

– Что с вами случилось?

– Случилось то, что вы тоже для меня важны. Очень. Но для меня невыносимо, когда вы используете других людей.

– Все мы используем других. Мне это приносит успех.

И он протянул ко мне маленькие ручки. Я произвела привычную пантомиму без всякого желания. Мне хотелось поскорее уйти.

– Вот ваша скрипка.

– Положите ее на место. Мисс Мак-Кари, я хотел бы прикоснуться к вашей руке.

Невероятно! Ему же не нравится прикасаться к людям. Но я подчинилась.

Больше всего это было похоже на материнские чувства, которых я никогда не испытывала. Чудесные мгновения: мягкие, тонкие, влажные пальчики. Меня охватила тоска. Сжимая его ладонь в своей, я попросила:

– Пожалуйста, поклянитесь сделать все возможное, чтобы предотвратить новое убийство.

– Клянусь вам. А еще они заплатят за вашу боль, в этом я тоже готов поклясться. Это определенно и непреложно. – Неожиданно лицо моего пациента сморщилось. – Что такое?

Мое обоняние тоже ощутило перемену. Я посмотрела на пол.

– Это мисс Понс, – спокойно сказала я и отпустила его руки.

– Что… она сделала?

– Кое-что определенное и непреложное.

5

Убрав обильные дары мисс Понс и кое-как подчистив ковер (только я могла представить, какую муку испытывает сейчас человек, который требовал, чтобы я не плакала над ковром, потому что «щелочной состав слезы вызывает нестерпимый запах, вступая во взаимодействие с ненатуральной тканью»), я вышла из комнаты с вполне понятной целью. А мистер Икс, кажется, решил раскрыть преступника, подарив ему еще одно убийство.

Но я с этим примириться не могла.

У меня были свои подозрения, у меня было признание Элли.

А еще у меня был список Мэри Брэддок, открывший мне глаза и указавший на возможности для моих поисков.

И все-таки есть ли в этом списке вероятный кандидат? Такое предположение казалось нелепым.

За исключением Кэрролла, все остальные прибыли в Кларендон после того, как начали происходить события. Арбунтот повесился, когда сэр Оуэн и Квикеринг находились среди нас, но вот сон про остановившиеся часы, о котором они никак не могли знать до своего приезда, Кэрролл видел ночью накануне. Еще в большей степени такое несоответствие во времени касается обоих актеров ментального театра. Кто же посланец Десяти и как ему удалось все устроить?

У меня в голове оставались те же самые неизвестные, что и во время моего разговора с Дойлом в ту злополучную ночь после спектакля. А после списка Брэддок их только прибавилось.

«С тех пор как они появились в Кларендоне, все идет плохо.

Виновен кто-то один – или все?»

Что же до признания Элли – то что оно объясняет? Что Мэри кого-то встретила. Это мог быть кто-то из вновь прибывших или старый знакомый. Дойл убедил меня, что это могла быть и женщина: одна из нас, медсестер, или служанка….

Весьма неясная отправная точка.

Но очевидно было по крайней мере одно: у Марвела может быть сообщник – мужчина или женщина, но сам Марвел является мужчиной – Генри Марвел рассказывал нам о своем старшем брате.

Кто-то из вновь прибывших.

Значит, с них и надо начинать.

Я собралась спуститься в подвал, зашла на кухню и увидела Салливана. Я остановилась. Пусть он и будет первым.

Салливан стоял у главного стола ко мне спиной. Но его широкие, чуть покатые плечи, его потрепанный жилет и брюки невозможно было ни с чем перепутать. Я не могла видеть, чем он там занят, склонившись над столом. На столе, помимо зачитанного экземпляра «Алисы в Стране чудес» (в свете последних событий эта книга в Кларендоне уже никого не смешила), лежали головы: Синяя Гусеница и Чеширский Кот. Прежде чем Салливан успел меня заметить, я увидела, как он растачивает отверстие в голове Белого Кролика. Рядом с книгой и инструментами стоял дымящийся чайник и чашка. И Гетти Уолтерс собственной персоной заботилась о том, чтобы эта чашка постоянно пополнялась.

Наш изумитель всем пришелся по нраву.

– Мисс Мак-Кари, о боги внезапности! – воскликнул Салливан, не отрывая глаз от своей работы. – Неужели вы спускаетесь в подземный мир?

– А я-то думала, что работа артистов – это играть на сцене.

– Сейчас они репетируют с девочкой. Вечером у нас будет генеральная репетиция. Но эти штуки изготавливали для кого-то с котелком поменьше, чем у меня, и вот я подумал, что сумею их подправить. Все удивляются, что у меня такая большая голова, – добавил он и подмигнул.

– Куда важнее содержимое, – заметила я. – И раз уж мы заговорили о содержимом, мистер Салливан, – хотите еще чаю?

– Спасибо, с удовольствием.

Я на ходу составила план. Чаю я подлила совсем немного, а чашку поставила рядом с его левой рукой. Я ждала, не выпуская чайника из руки. Воды в чайнике хватало, и для моей цели это было как нельзя кстати. Лицедейство: как же оно манит всех нас, людей из зрительного зала!

– Как вы себя чувствуете сегодня? – спросил Салливан.

– Уже лучше, спасибо.

– У нас не было возможности толком поговорить после всего происшедшего. Все это ужасно. Я скорблю вместе с вами.

– Большое спасибо.

– Вы были близкие подруги?

– Мы вместе работали. Нас в Кларендоне мало. Получается, мы все здесь немного подруги.

– Мне довелось пережить подобный опыт. – Салливан отложил напильник на стол. – Некоторых моих товарищей больше нет. К сожалению, я понимаю, что это такое.

– Да, это тяжело.

Салливан взял чашку левой рукой и сделал большой глоток. Я просчитала момент, когда он возвращал чашку обратно на блюдце, и резко наклонила чайник.

– Еще немножко?.. Ой! – Я осталась довольна результатом: как будто я просто не заметила, что чашка налита почти до краев. Несколько капель выплеснулись на рубашку Салливана – тоже не катастрофа, учитывая, сколько раз эту рубашку кропили до меня. – Боже мой, какая я неуклюжая!

– Ничего страшного. – Салливан с безразличным видом обтер рукава. – Не беспо…

Но я уже поставила чайник на стол и взяла его за руку – с бесцеремонностью, характерной для медсестер, которые привыкли к уходу за пациентами:

– Подождите, я смогу это оттереть.

– Да нет, правда, не нужно…

– Пожалуйста, я вас прошу. Это совсем ненадолго.

Салливан позволил отвести себя в кладовку, где мы хранили несъедобные припасы. Это была узкая комнатка с тремя рядами полок и резким аптечным запахом.

Я сразу же закрыла дверь, зажгла лампу, вытянула вперед его руку и с притворным вниманием принялась осматривать пятна на рукаве.

– Право же, не стоит беспокоиться.

– Никакого беспокойства, – ответила я, разглядывая его руки.

Есть люди, читающие по ладоням.

Я читаю по тыльным сторонам ладоней.

Всякий фокусник, от изумителя до престидижитатора, заботится о своих руках больше, чем даже пианист. Я уже писала, что фокусники, включая и магов, всегда вызывали у меня восхищение, а если ты всю жизнь ходишь смотреть на трюки, манипуляцию и магию, ты, возможно, никогда не раскроешь, в чем секрет, но уж руки разглядишь досконально.

Мне не понадобилось дотошного исследования, чтобы установить, что в руках у Салливана перебывало много чего – но только не карты и цилиндры.

Его сильные узловатые пальцы были все в мозолях – даже у меня пальцы нежнее. Этот мужчина работает руками, никакой он не изумитель. Тот, кто живет за счет ловкости рук, не будет их так портить. Да, верно: Салливан сумел подменить для меня одну карту другой с изяществом фокусника, однако при известной тренировке с этим трюком справится любой. Так что же, я держу в своих руках руки Марвела-старшего?

Я постаралась скрыть свою потрясающую догадку.

– Уверена, мы сумеем это оттереть. – С этими словами я отвернулась к полкам и притворилась, что занята поисками.

– Вы очень любезны.

– Это моя работа. И кстати, о работе… Как вы поладили с сэром Оуэном?

– Вообще-то… – Салливан замялся. – Вам бы лучше спросить у сэра Оуэна, как он со мной ладит… О боги требовательности! Кажется, я еще ни разу не выполнил того, что он хочет.

– Не корите себя. Вы же сами говорили, что никогда прежде не занимались ментальным театром. Вы ведь по большей части изумитель, верно? – Я взяла чистую тряпку и принялась оттирать пятна.

– Ну конечно изумитель. Право, вам не стоит так беспокоиться, я…

– Да ничего страшного. Вы где-нибудь будете выступать, когда здесь все закончится?

– Да, вернусь в Лондон.

– Я была бы рада вас увидеть. – Осознав, что слова мои звучат непристойно, я залилась краской. – Я хотела сказать, была бы рада посмотреть ваше представление, если окажусь в Лондоне. Где вы выступаете? Вы говорили, что в программе будут трюки, да? С неодетыми актрисами?

– Я работаю на улице. В основном. Трюкачи часто меняют площадки.

– Но… если мне однажды захочется посмотреть… Какое у вас сценическое имя?

– Я выступаю в Саутуарке. Не советую вам там гулять.

– Я там жила. – Я улыбнулась. – Как вас называют? Или вам публика не нужна?

Салливан опустил глаза. Боже мой, если это не выражение на лице человека, который пытается что-то изобрести, значит я еще более слепа, чем мой пациент!

– Салли Изумитель, – выдал он наконец, крайне довольный собой.

– Ой как замечательно!

– И вы придете в Лондоне на меня посмотреть?

Я опустила глаза:

– Да, возможно… кто знает.

– Ой как замечательно!

Я посмотрела на него. Салливан на меня не смотрел – только теперь поднял глаза. А я опустила. И снова взглянула на него, только когда он сам отвел взгляд.

Эти качели раскачивались в полной тишине, но, как я уже говорила, молчать вместе с Салливаном было комфортно.

Я обмакнула тряпку в мазь против артрита и прошлась по пятнам на рукаве.

– Помогает безотказно.

– Помогает поговорить со мной наедине? – спросил Салливан.

Качели резко остановились. Две пары глаз на одном и том же уровне.

В этот момент дверь резко распахнулась.

– Энни! Ой, извините! Ах! Вы?.. Ох! Вот же…

Сьюзи Тренч взирала на нас с хитрой улыбочкой, в которой уже читался заголовок: «ПОТРЯСАЮЩАЯ СПЛЕТНЯ, ВХОД ПО ПРИГЛАШЕНИЯМ». Но я быстренько объяснила Сьюзи, что происходит, и она, как мне кажется, поверила. Сама она зашла в кладовку за горчичниками для лорда Альфреда С.

– Сегодня с ним приключилось… Больше обычного… Да… Прошу прощения.

Мы пропустили ее слова мимо ушей.

Когда Сьюзи вышла, Салливан все так же продолжал улыбаться.

– Я вовсе не против разговаривать с вами наедине, вообще-то, мне это нравится. Вот только, боги трюкачества, я бы предпочел заливать чай внутрь себя, а не поверх.

– Я не понимаю, о чем вы…

– Вы совсем не умеете лгать. Вам когда-нибудь говорили?

– Нет, – солгала я.

Видимо, у меня получилось ужасно, потому что Салливан снова улыбнулся.

Это была не насмешка. Больше было похоже на улыбку от уверенности в себе.

А потом Салливан протянул правую руку – я все еще не могла пошевелиться и не выпускала тряпку – и коснулся моей руки. Я сразу же ее отдернула. Салливан посмотрел на меня без обиды. Ему, казалось, нравилось все, что бы я ни сделала, он как будто раскрывал во мне все новые способы поведения, и это занятие ему нравилось. А мне нравилось его лицо с аккуратно подстриженными усиками.

– Я лишь хотел осмотреть ваши руки – так же, как вы осмотрели мои, – сказал Салливан. – Боги справедливости, не ищите во всем злого умысла.

В тот день всем обязательно хотелось потрогать мои руки.

Щеки мои пылали от стыда. Но то же чувство придало мне сил, чтобы себя не выдать. Я подумала: пусть он лучше поверит, что я завела его в кладовку из личных интересов (пусть даже это и скандально и ставит под вопрос мою порядочность); по крайней мере, это неприличное намерение скроет мою истинную цель – разобраться в жизни Салливана. Вот так фокус: пожертвовать пристойностью, прикрывая наидостойнейшую цель!

Это было ужасно. Я сгорала со стыда. Но я позволила ему прикоснуться к моей руке.

Его мозоли прошлись по моим – понимаю, как это звучит, я не Шекспир; грубость его кожи, грубость моей кожи. Это была рука взрослого мужчины, прикасающаяся к руке взрослой женщины.

Мы стояли так близко, что, клянусь вам, мое дыхание шевелило его усики.

– Вы хороший человек, – определил Салливан, как будто прочел по моим пальцам. – Но вы одиноки. Почему вы одна? Для вас это неправильно. Разыщите меня, если соберетесь в Лондон.

– Салли Изумитель. – Я дрожала и улыбалась. – Я не забуду.

Салливан поклонился и вышел из кладовки.

Я смотрела на руку, которую он трогал, как будто это на мне появились пятна.

«Обязательно разыщу», – подумала я.

Я работаю в Кларендоне недавно, а приехала я прямо из Лондона. У себя в комнате я хранила тамошние газеты. Они были четырех-пятимесячной давности, но все равно сгодятся: почти во всех газетах публикуют объявления об уличных спектаклях.

«Вот чего ты не учел, Салли Изумитель», – думала я.

Ну конечно, я тебя разыщу.

Чего я не понимала – так это по какой из причин мне так хочется его разыскать.

6

Вскоре из подвала поднялись сэр Оуэн и Клара Драме. Оба выглядели до крайности изнуренными. Сэр Оуэн решил устроить короткий перерыв, пока Салливан переносит вниз картонные головы. Клару тотчас же похитили и принялись кормить миссис Гиллеспи с Гетти. Актриса определенно предпочитала стол в глубине кухни.

– Эта девочка… ох, Энни, она мне не особо… – залопотала вошедшая Сьюзи, как только поймала мой взгляд. – И Джейн все то же самое… Она такая странная… Ее видишь – и вот мурашки!

– Она просто актриса, – ответила я. – Не думай об этом, Сьюзи.

Она вроде бы и успокоилась, но, как ни странно, еще и огорчилась, что я не разделяю ее пугающих предчувствий. Я подошла к Кларе.

И тогда я поняла, что имела в виду Сьюзи: Клара только на расстоянии была девочкой.

Вблизи она поражала своим безразличием. Больше чем безразличием – бесстрастностью. Клара как будто понимала, что ее эмоции стоят дорого, и не расходовала их понапрасну.

На поверхности оставалась ее сверхъестественная красота, с которой не могла справиться даже усталость.

Сейчас девочка была в том же самом платье, только без шляпки. Светлые локоны небрежно завязаны в пучок. Но самое неприличное состояло в том, что собственная внешность как будто вовсе не заботила Клару. Она могла бы выйти к столу и голой. В этой безыскусности она походила на цветы, на облака, на насекомых. Клара сидела на высоком стуле, подперев голову рукой, и без всякого удовольствия медленно цедила молоко из стакана, который наполнила Гетти.

– Мисс Мак-Кари, – произнесла она, легкой полуулыбкой давая понять, что мое общество ей приятно.

И стерла салфеткой белые усики от молока.

– Ты выспалась?

– Не беспокойтесь за меня. Я не нервничаю перед премьерой. Наверное, это вам пришлось нелегко. Мы почти не разговаривали в последние дни…

Клара принесла мне соболезнования. Ее брови, две желтые полосочки, поднялись и вытянулись к центру, лицо ее приняло выражение сочувствия.

– Мисс Брэддок была взрослая женщина и ушла с миром, – сказала я, хотя это и было далеко от правды; мне хотелось переменить тему. – Как идут репетиции?

– Полагаю, все хорошо.

– Что-нибудь случилось?

Клара замерла и опустила глаза. Любая из ее застывших поз была достойна кисти художника.

– Вы видели преподобного Кэрролла?

– Нет.

– Я видела его вчера вечером, на кухне. Он заходил, чтобы о чем-то попросить. Я хотела подойти, но…

– Что случилось?

– Он увидел меня, развернулся и вышел. Мне показалось… он как будто… меня избегает.

– Ну нет, вряд ли дело в этом, – ответила я, но больше мне сказать было нечего.

Подушечки пальцев ее левой руки ощупывали чашку.

– А вы считаете… Вам кажется… я ему не нравлюсь?

Я была готова расплакаться. Клара все преувеличивает? Быть может, и нет. Я подумала, что для такой девочки без детства, поглощенной работой в ментальном театре, человек наподобие Кэрролла – божество.

– Нет, Клара, я так не думаю. Точно нет. – В ее взгляде было столько тоски, что он пронзал меня насквозь, умоляя быть искренней с этой девочкой. – Наверно, он нервничает из-за ментального театра…

– Представление будет тяжелым, мисс Мак-Кари, тут я ничего поделать не могу.

– Я понимаю. Поделать тут нечего.

– Но его книга… так мне нравится… Я ее раз за разом перечитываю… Я не хочу, чтобы он возненавидел меня за то, что я буду делать!

– Ну что за вздор. Пожалуйста…

Но Клара еще больше насупилась.

– Я никогда не была знакома с пациентами до проведения экспериментов. Вы сказали, что я не должна, но доктор Корридж вовсе мне не запрещает, правда-правда, – добавила Клара неуверенно, точно сама себя спрашивала, почему она до сих пор этого не сделала. – Но мне самой не хочется… Хотя они… то есть пациенты… всегда интересуются мной до представления. Потом, на сцене, они плачут, смеются, кричат и содрогаются. А потом… я их как будто теряю. Они больше ко мне не приближаются. Но его преподобие избегает меня с самого начала…

Я не знала, что сказать. Подозреваю, что Кэрролл стремился избежать сложностей с юной актрисой.

– Уверяю тебя, Клара, ты ему очень понравилась.

– Правда? Это он сам вам так сказал? – Видно было, как я ее обрадовала.

– Правда, он говорит, что ты чудесная. – Я намеренно преувеличивала, потому что видела, как нравятся Кларе мои слова. – Еще чудесней, чем его Страна чудес.

Улыбка бесследно исчезла с ее лица. В окна кухни ударили первые капли дождя.

– Вот это меня и беспокоит, мисс Мак-Кари.

– Почему?

– А что будет потом? Я много об этом думаю. Сейчас он пациент, и я хочу его излечить, если это возможно. Но после… Что он обо мне подумает? Я по-прежнему буду ему нравиться? Захочет ли он сказать мне хоть словечко?

К ужасному одиночеству Клары добавлялись напряжение репетиций и груз непомерной усталости. Я нежно обняла девочку. Она пахла шелком и гримом. В ней как будто не было ничего человеческого. Судя по запаху, я обнимала прекрасную куклу.

– Клара, я поговорю с его преподобием, – пообещала я. – Поверь мне, ты ему нравишься. И это не переменится после представления.

– Спасибо вам, мисс Мак-Кари, – прошептала она.

К нам подошла Гетти Уолтерс. Служанка взирала на Клару как на принцессу.

– Ай-ай-ай, барышня ничего и не съела? У-у-у. Вы должны допить молочко. Вам нужно хорошо кушать! Вы такая худенькая!

Клара безропотно повиновалась и сделала еще глоток молока.

А я тем временем ее рассматривала.

Я без слов молила Господа простить меня за мои мысли, но разве я могу вычеркнуть Клару из черного списка? Нет! Я хорошо помнила ту маленькую актрису, что провела меня через подпольное представление, когда странные движения ее полностью обнаженного тела до такой степени отравили мой разум, что мне захотелось убить мистера Икс!

И все-таки эта возможность снова обрушивала на меня вопросы, на которые не было ответов.

Клара приехала последней. Как может она быть виновной хоть в чем-то?

Как она могла заставить Арбунтота повеситься? Как сумела с самого начала повлиять на сны Кэрролла?

Клара почувствовала, что я на нее смотрю, и ответила слабой улыбкой.

Складки ее губ казались вопросительными знаками.

Я прочла ее мысли: «Что с ней такое? Почему она на меня так смотрит?»

Чтобы успокоить Клару, я улыбнулась в ответ, добавила еще одно «все будет хорошо» и отошла – как от больного человека, которому лгут из сострадания.

Список Мэри и слова моего пациента сбивали меня с толку. Единственная вина этой девочки лежала на тех, кто обучил ее такому ужасному ремеслу.

Сколько проживет это несчастное существо?

Недолго. Она слишком много повидала и совершила. Девочки-актрисы из ментального театра с возрастом изнашиваются: они как будто проживают всю взрослую жизнь за каких-то двенадцать-тринадцать лет.

Нет, это не может быть Клара. Или наш мир сошел с ума.

Но дело в том, что мир действительно сошел с ума.

7

А потом произошло такое, от чего безумия еще чуть-чуть прибавилось.

Но я попробую изложить все по порядку. Перерыв перед генеральной репетицией затянулся, потому что сэр Оуэн решил дать последние наставления своим актерам и увел их в свою комнату. Я поняла, что для меня это единственный шанс посмотреть на декорации. И мне здорово помогло, что миссис Гиллеспи в эти минуты уставляла большой поднос чайными чашками и тарелками с пирожками – в преддверии генеральной репетиции, как было велено доктором Понсонби, который явился за всем надзирать в сопровождении Уидона и Джимми.

Но Понсонби, как и все мужчины на свете, не испытывал никакого интереса к кухонной суматохе, а уж тем более к суматохе женщин, призванных разобраться с кухонной суматохой. Посему мужчины покинули опасную зону, как только Понсонби отдал приказ, а бедная миссис Гиллеспи так всполошилась, что принялась орать на служанок, а те, как следствие, принялись реветь.

– Я отнесу подносы, – вмешалась я. – А вы лучше займитесь пациентами.

И я ухватила первый поднос, не обращая внимания на «вот спасибо, Энни» и «ой, Энни, да не стоило». Поднос неколебимо проделал весь путь, но, как ни странно, начал дрожать у меня в руках, когда я остановилась на последней ступеньке.

Кларендонского подвала, каким я его помнила, больше не было.

Вместо него появились прямоугольные перегородки, выкрашенные в белый цвет и местами покрытые черной тканью. Эта преграда простиралась почти до самых боковых стен и имела один центральный вход: за ним начинался лабиринт. Подвал освещался только двумя масляными лампами, помещенными по краям.

Даже я, привычная к экстравагантным декорациям ментального театра, почувствовала себя неуютно.

Я была в подвале одна.

Я аккуратно опустила поднос на стол и принялась расставлять чашки.

В этот момент раздался шум.

Он доносился из глубины лабиринта. И был он точно эхо.

Я подумала обо всем, о чем полагается думать в таких ситуациях: треснувшая доска, крыса, всякая чепуха, о которой нечего и беспокоиться.

А потом все стихло, только слышалась барабанная дробь дождя.

Я собиралась продолжить свою работу, но звук повторился.

Ближе и громче.

Я оставила чашки и подошла ко входу в лабиринт. И тут я заметила, что навстречу мне от противоположной стены движется женский силуэт, размытый, как старая фотография. После молниеносной вспышки ужаса я осознала, что на задней стене находится зеркало в человеческий рост. Мое отражение тоже было напугано.

Но шум в лабиринте не стихал. Я вошла внутрь по тропе меж драпированных панелей. По той самой тропе, где на следующий день Кэрроллу предстояло пройти в сопровождении вергилия.

Быть может, кто-нибудь храбрее меня на такое бы и не отважился. Но вот оно, слабое место трусливых людей: мы так привыкли опасаться самых заурядных вещей, что порой не обращаем внимания на знаки подлинной опасности.

Как только я зашла за первый поворот, свет от входа перестал мне помогать. И вот еще о чем я не могла знать заранее: с обратной стороны панели были выкрашены черным и не только не пропускали свет, но и создавали собственную тьму.

И все-таки темнота не была абсолютной. Отблески ламп у меня за спиной исчезли, зато набирал силу новый источник света – за ближайшим углом. Этот источник не мог находиться возле входа. И я снова услышала скрип. А потом еще.

– Кто здесь? – сказала я.

Из-за угла что-то высунулось. Что-то круглое. Нет.

Шляпа.

Цилиндр. Огромный. Нечеловеческих размеров.

Он выдвигался из-за угла под наклоном, как будто его владелец потихоньку за мной подсматривал. Возможно, чтобы приветствовать меня в Стране чудес. Добро пожаловать, Энни. За чайным столом уже сидят Арбунтот и Мэри Брэддок, он с петлей на шее, она с выпученными глазами, оба они широко улыбаются и чокаются полными чашками. Давайте ЗАЩЕКОЧЕМ друг друга и будем смеяться как СУМАСШЕДШИЕ! Энни, иди к нам!

Когда из-за угла появилось лицо и я наконец его разглядела, сердце мое, которое уже было готово выскочить из груди, остановилось где-то на полпути.

– Святые небеса, это вы! – воскликнул Квикеринг, держащий в руках безобразную голову Шляпника. – Я вас напугал? Ох, простите, простите! Боже мой, да вы совсем бледная! Позвольте, я помогу.

Квикеринг предложил мне свою руку и проводил обратно ко входу в лабиринт, где меня привела в чувство очень своевременная чашка чаю – из тех, что я сама и принесла.

– Почему вы мне не отвечали? – спросила я.

– Простите меня, мисс Мак-Кари. Признаюсь, я и сам сильно волновался.

– Что с вами случилось?

– Это сложно объяснить.

Видно было, что Квикеринг раздумывает, насколько мне можно доверять. А я, несмотря на пережитый страх, посчитала нашу встречу в определенном смысле удачной, поскольку Альфред Квикеринг тоже являлся одним из кандидатов в Шляпники, с которыми я собиралась переговорить один на один. Все совпало как нельзя лучше. Что бы там у Квикеринга ни случилось, от этого наша внезапная беседа делалась еще интересней.

Я уже отмечала на этих страницах, что Квикеринг – человек грубый и неотесанный. Смуглая кожа, густые изогнутые брови, такие же черные, как и бородка, тоже никак не смягчали его облик. Понятное дело, его грубость была совсем иного рода, нежели грубость бандита, поджидающего тебя с ножом в проулке, или грубость портового грузчика. Квикеринг был по-своему элегантен – мрачный и с недобрым взглядом, но все же он умел смягчать резкость манер и изъясняться вежливо – вот как сейчас. Я подумала, что такой мужчина вполне способен очаровать даму, которая ему понравится, – актрису или зрителя, прекрасную или обыкновенную. И несомненно, так все и было. Жизнь ментальных драматургов не отличается благопристойностью.

Я ждала, что Квикеринг заговорит, но он налил две чашки чаю и ничего не сказал. Тогда я решила разговорить его с помощью блестящей приманки.

– Доктор Квикеринг, я тоже сильно волнуюсь, мы все здесь переволновались. – Я тут же поняла, что выбрала неудачное начало: последнее, на что пойдет Квикеринг, – это покажет, что взволнован не меньше какой-то медсестры, даже если это и правда.

И все-таки, передавая мне чашку, Квикеринг снова заговорил:

– Простите, что напугал вас. Внутри лабиринта я в одиночестве размышлял об этой диковинной фигуре из снов преподобного и ее сходстве с персонажем, Безумным Шляпником. Я взял голову этого Шляпника… и тут послышался какой-то шум… Думаю, я волновался так же, как и вы, когда услышали меня. – Квикеринг улыбнулся.

– Я вас понимаю.

Квикеринг изучающе смотрел на меня. Его сомнения были вполне объяснимы, ведь он меня совсем не знал, даже если сэр Оуэн и успел ему всякого наговорить, – сэр Оуэн определенно не говорил ничего хорошего. Но было и кое-что еще, я поняла это во время нашего разговора: если этот человек – посланец Десяти, он замечательный притворщик, ведь даже слово «разволновался» не совсем верно отражало его состояние. Это было такое необыкновенное «волнение», которое мужчины готовы обозначать как угодно, лишь бы не произнести вслух истинное название.

Скажем начистоту: в его глазах был страх.

– Мисс Мак-Кари… мне кажется, вы человек надежный. Я хочу попросить, чтобы все, что я собираюсь рассказать, осталось между нами.

Я уже начинала чувствовать себя выгребной ямой, в которую обитатели Кларендон-Хауса с удовольствием сливают все свои грязные тайны, но, конечно же, согласилась на его условие. Он что, тоже будет трогать меня за руку?

– Доктор, вот вам мое слово.

Холодные голубые глаза еще раз сверкнули, а потом он перевел взгляд на чашку с чаем.

– Вы хорошо знакомы с преподобным Доджсоном? – спросил психиатр.

– Нет. Я познакомилась с ним неделю назад. Почему вы спрашиваете?

– Его сны. Они мне не нравятся.

– Сны его преподобия вообще никому не нравятся, доктор.

Квикеринг поднял руку. На пальце блеснул перстень.

– Нет-нет. Я, вероятно, не так выразился. Вот что я вам скажу: я психиатр, и моя специальность – ментальная драматургия. Вам известно, что это значит?

– Вы пишете сценарии к представлениям ментального театра. Образы, декорации, сюжет и диалоги персонажей – в них вы вставляете фразы, которые могут вызвать в пациенте особенный отклик. В целом вы следуете указаниям режиссера-психиатра, но детали добавляете от себя.

– Гениально! – Квикеринг улыбнулся. Когда его улыбка не выражала насмешки, она превращала его в настоящего красавца. – Вы знаете мою работу назубок.

– В Эшертоне я была знакома с мистером Питером Харвиллом, постоянным драматургом сэра Оуэна.

– Ах да, Питер, понятно-понятно. – Конкуренция была Квикерингу не по душе, он разом прикрыл ювелирную витрину своих зубов. – Я вот почему завел речь о своей работе: тут важно понимать, что я врач и психиатр, а не писатель, как, например, его преподобие. И тем не менее наша работа, работа ментальных драматургов, выводит нас на границу искусства и науки, куда никогда не ступают другие психиатры, даже сэр Оуэн. Я понятно объясняю?

– Замечательно, доктор.

– Вот почему наши, скажем так, измышления не лишены крупицы фантазии. Чтобы сочинять такого рода пьесы, нам порою приходится ставить себя на место человека с больным рассудком… Я к такому привык. И вот теперь я перехожу к самой сути. – Голубые глаза снова смотрели прямо на меня, в них отблескивал огонек лампы, все остальное было в тени. – Его преподобие не кажется мне больным, мисс Мак-Кари. И сны у него весьма странные. Сон об этом тайном сообществе, которое, как позже выясняется, существует на самом деле… И эти пророческие кошмары – то угрожающие, то описывающие самые тривиальные вещи… Не знаю, я нахожу во всем этом нечто такое, чего никак не могу прояснить. И это меня беспокоит.

– А что думает сэр Оуэн?

Квикеринг махнул рукой – на редкость деликатным образом.

– Ах, сэр Оуэн – это ученый par excellence[17]. Он считает, что все дело в запретной любви его преподобия к юной Алисе Лидделл, и вот теперь его вина отражается в фигуре человека в цилиндре. Это убедительное научное объяснение, и завтра оно появится в представлении.

– Но вы в него не верите.

Квикеринг замялся, как будто не отваживался противоречить сэру Оуэну в моем присутствии, и бросил быстрый взгляд на голову Шляпника.

– Как я и сказал, я – не совсем обычный психиатр. Не сомневаюсь, сэр Оуэн абсолютно прав с медицинской точки зрения, однако… А вдруг мы смотрим на этот случай с неправильной точки зрения? Как получается, что кошмары его преподобия сбываются наяву? Взять, к примеру, смерть вашей подруги… Пользуясь случаем, выражаю вам свои искренние…

И так далее. Я прервала Квикеринга – быть может, не слишком вежливо:

– Спасибо. Но смерть мисс Брэддок наступила из-за остановки сердца.

Я ни капельки не верила, что Мэри умерла естественной смертью, но, как я уже говорила, я стала мастерицей по забрасыванию крючков с блестящей наживкой – чтобы потом проверить свой улов.

– Конечно, я ни на что другое и не намекаю, – согласился Квикеринг, – однако преподобному приснилось, что в течение недели произойдет новая смерть, и так оно и вышло… К этому добавляется предыдущий случай – смерть Арбунтота именно в тот момент, когда остановились часы, в точности как и приснилось Доджсону… А еще были нож и кролик. Как можно такое объяснить через психологическую патологию?

– Доктор, вы же до сих пор утверждали, что все это совпадения! Прошу прощения, но вы… насмехались над моим пациентом за то, что он считает иначе!

– Вы правы, вы правы, а я приношу извинения. Повторяю, я рассматривал проблему с медицинской точки зрения. Сэр Оуэн, например, и сейчас не обращает внимания на все эти обстоятельства. Но я начал смотреть на этот случай иначе. И я задаю вам вопрос: возможно ли, что преподобный Доджсон лжет?

Клянусь вам, я открыла рот от изумления.

Такая возможность никогда не приходила мне в голову.

– Вы хотите сказать, он выдумывает свои сны?

Квикеринг сделал глоток, глядя на меня из-за края чашки.

– Отчасти. Точнее, он по какой-то причине намеренно преувеличивает.

– И что это может быть за причина?

– В этом вопросе я столь же слеп, как и вы. Наверно, именно поэтому я и решил посоветоваться с вами наедине. Должен признать, что и мне Доджсон не кажется лжецом, – добавил он, увидев на моем лице выражение крайней напряженности. – Но если бы мне пришлось выбирать из двух возможностей – больной и лжец, я бы остановился на второй. По счастью, существует и третья.

– Какая же?

Квикеринг смотрел мне в глаза, как гипнотизер:

– Что кто-то обманывает нас всех. Включая и преподобного Доджсона.

8

После этой смены точки зрения у безумия отросли щупальца.

В первую секунду я просто застыла. Не понимала, что Квикеринг имеет в виду. Я моргала и смотрела на Квикеринга, а тот, заметив мое очевидное смятение, поспешил меня успокоить:

– Да, я вижу, вы снова разволновались, мисс Мак-Кари. Не беспокойтесь, я ведь, как и было сказано, ментальный драматург, моя специальность… это самые темные стороны воображения. Но странные вещи действительно происходят – как во внутреннем мире его преподобия, так и за его пределами.

– Не знаю, что и сказать, доктор… – пролепетала я.

– Ничего и не говорите. Я всего лишь прошу, если вы заметите что-нибудь странное… Не знаю, такое, что никак не вписывается… Нет, лучше сказать, что полностью вписывается в картину происходящего, пожалуйста, известите меня. Это будет наша общая тайна, договорились?

Я пообещала. Из подвала я поднималась как загипнотизированная. Список Мэри Брэддок включал также и Льюиса Кэрролла, но эта новая теория Квикеринга…

Лучше было бы спросить, кого НЕ включает его третья возможность.

«Теперь даже мистер Икс вступает в игру», – подумала я.

Начнем по порядку. Арбунтот был человек совершенно невинный, пускай и абсолютно непристойный. А Мэри… Может ли мой пациент иметь какое-то отношение к смерти несчастной Мэри Брэддок? Сама эта мысль, само по себе предположение, что мистер Икс – делом или бездействием – причастен к этим двум смертям, казалась мне такой же невозможной, какой она, без сомнения, кажется и вам. Да, мистер Икс человек холодный, рассудочный и эгоистичный, но не преступник. Быть может, Квикеринг и считает иначе, но он волен считать как угодно, потому что не знает моего пациента так, как знаю я. Но если вы внимательно читали мои записки, вы со мной согласитесь.

Точно так же можно отозваться о докторе Понсонби, что уж говорить о Уидоне и Джимми Пигготе! Что же до предположения, что Дойл снова не является Дойлом… «Молния не попадает дважды в одно место». А остальные пансионеры либо слишком стары, либо слишком неуклюжи, чтобы выполнять такие сложные задачи. То же касается и служанок, и кухарки…

Да, но если приглядеться к Кэрроллу…

Что мне на самом деле известно о Льюисе Кэрролле, кроме того, что он весьма умен, возможно, даже и хитер, что он выдумывает истории – иными словами, лжет – и что ему нравятся маленькие девочки… что делает его не более нравственным, чем Арбунтот?

Вот о чем я думала, готовясь к обходу пациентов. А когда я вышла в холл на первом этаже, кто-то спускался по главной лестнице.

Увидев меня, он остановился. Это был Кэрролл.

Я тоже остановилась. И смотрела на него. Молча.

В этой тишине нам обоим было слышно, как дождик стучит по окнам и порогу.

Кэрролл тщательно зачесал назад свои длинные седые пряди; одет он был с присущей ему мрачной элегантностью. Мне показалось, что в его взгляде я прочитала печаль, но полной уверенности у меня не было. Что это: печаль человека, который страдает – или только хочет показать, как он страдает? Что это: отрешенный горестный взгляд Доджсона – или лукавый и ускользающий взгляд его альтер эго? Можно ли доверять человеку с двумя личностями?

Мы приветствовали друг друга без слов, кивком, а потом, что бы там Кэрролл ни собирался делать на первом этаже, он как будто передумал и поднялся обратно на второй.

А я осталась стоять внизу, такая же потерянная.

В отличие от нас обоих, теория лжи выглядела естественно и определенно: Кэрролл просто-напросто не видел в снах того, о чем нам рассказывал. Обыкновенные события, которые якобы произошли вследствие этих снов, были либо выдуманы, либо явились чистейшими совпадениями. Не было никакого окровавленного ножа. Не было никакого мертвого кролика. Но если так – как тогда объяснить смерть Арбунтота и Брэддок? Это ведь не просто выдумки. Это две настоящие смерти, предсказанные в сновидениях Кэрролла. «Я вас всех убью» – вот что говорил Шляпник.

В тот вечер, закрывшись в своей комнате, я достала все сохранившиеся у меня лондонские газеты и открыла страницы театральных объявлений.

Мне страстно хотелось хоть кого-то вычеркнуть из списка подозреваемых, который уже растянулся до бесконечности.

Безусловно, обнаружить в газетах имя Салли Изумителя было бы недостаточно, чтобы вычеркнуть его из списка, но, черт побери, это стало бы хоть одним доводом в его пользу…

Я искала.

Хоть один довод в пользу его искренности. В пользу его человеческого, а не тряпичного сердца.

В его пользу. Пожалуйста.

Я искала, помогая себе указательным пальцем и напряжением глаз.

Закончила я почти через час. Я могла бы наизусть изложить какому-нибудь туристу программу уличных представлений в Саутуарке, но Салли Изумителя в этой программе не было.

Значит, я и его не могу вычеркнуть.

Не могу вычеркнуть ни Питера Салливана, ни Кэрролла. Ни мистера Икс. Вообще никого.

И даже саму себя. А вдруг это я сошла с ума?

Да я и вас не могу вычеркнуть. Как я могу вам доверять, неизвестный читатель? Вы сами-то себе доверяете? А мне? Откуда вы знаете, что я – это я, а вы – это вы? А если я – только вымысел? А если мы оба – только вымысел?

И тогда список подозреваемых показался мне таким же длинным, как и список уличных артистов.

И даже длиннее. Он включал в себя весь мир.

Мне стало совсем муторно. Чтобы успокоиться, я взяла «Алису в Стране чудес», открыла на случайной странице и прочла: «Здесь все сумасшедшие». Я закрыла «Алису».

Мир все больше походил на книгу.

В кроличьей норе (III)

Быть может, в эту ночь я вообще не засну, думает он с надеждой.

Укрывшись одеялом до подбородка, он смотрит на потолок в своей комнате и слушает несмолкаемую угрозу бушующего моря.

На следующий день он пройдет через ментальный театр. Понятно, что ему сейчас неспокойно. Но его не страшит бессонная ночь. Он будет ей даже рад.

Если не спать, то и кошмара не будет, говорит он себе. Причина и следствие. Никто не видит кошмаров наяву.

И все-таки время от времени он вздрагивает на своем ложе: усталость на секунду смежает его веки.

Но он этого не хочет.

Он убеждает сам себя, твердит как молитву: «Здесь никого нет, никакого призрака в цилиндре…»

Так сказали психиатры.

«…который вторгается в сны, а потом делает все, чтобы с нами покончить».

Так они сказали. Звучит правдоподобно. Он хочет в это верить.

А пока он об этом думает, кровать начинает колыхаться – как море.

В изножье кровати морской волной поднимается тень, тень наползает на стену, добирается до потолка, сгибается и ползет к самому центру. На голове тени громоздится цилиндр – такого хватит, чтобы покрыть всю комнату.

– Ваше преподобие, не лгите себе. Разве вы сами не верите, что ГЛАВНЫЙ здесь я?

От ужаса он не может говорить. Это сон? Он хочет закричать, но не может.

– Что вам еще нужно, чтобы убедиться в моей реальности? Ах да, я знаю… Имя. Это все? Вы хотите знать имя СЛЕДУЮЩЕЙ ЖЕРТВЫ, чтобы доказать, что я существую на самом деле? Чтобы наконец подтвердить, что это не СОВПАДЕНИЯ, что мы действительно убьем всех до единого? Но что значит имя? Роза будет пахнуть по-другому, если мы назовем ее иначе?[18] – Человек в цилиндре ползет через потолок, сгибается на противоположной стене и в конце концов темным кольцом охватывает всю комнату. Фигура в цилиндре заполняет каждую впадину его мозга, каждую щель в его поле зрения. – Ну ладно, если это то, чего вы желаете… Вполне объяснимо для профессора и знатока логики…

Тень надвигается. Она уже так близко, что он чувствует себя ослепшим.

– Вы победили. На сей раз, ваше преподобие, я сообщу вам имя следующей жертвы. Но предупреждаю: ВАМ ЭТО НЕ ПОНРАВИТСЯ.

Представление

1

Вам доводилось говорить себе утром, едва открыв глаза: вот он, этот день?

Вы когда-нибудь просыпались, сгорая от нетерпения, понимая, что наконец настал тот момент, которого вы так ждали и так боялись?

Если вы сочетались браком, то, наверное, приходилось.

Я не была замужем, но именно так я себя чувствовала, надевая униформу в своей каморке утром того незабываемого воскресенья 17 сентября, спустя почти две недели после моего возвращения в Кларендон. Уже надев чепец, я смотрелась в маленькое зеркальце и испытывала то самое чувство.

«Вот он и наступил, – сказала я себе. – Решающий день».

День, когда преподобный Чарльз Доджсон, он же Льюис Кэрролл, раскроет тайну, которую хранит в сундуке своего сознания. День, когда будет поднята крышка его собственного ящика со стихами (как у Мэри Брэддок), и, если повезет, мы обнаружим там объяснение его кошмаров, а еще – кто знает, – возможно, выясним, кто таков этот таинственный Шляпник, и разгадаем загадку двух смертей, витающую в «зловещем» воздухе Кларендона.

По крайней мере, так полагал мистер Икс. Вот он, этот день.

Раскат гром, ворвавшийся через слуховое окно, как будто подтверждал мои мысли.

В газетах «Портсмут Ай» и «Портсмут Джорнал», которые Джимми купил на улице, тоже не было ничего для нас утешительного.

Мэр Портсмута, сэр Александр Шеррингток, о котором поговаривали (да я и сама здесь упоминала), что он завсегдатай ODO в нашей Крепости, накануне высказался о случившемся в четверг наводнении и предупредил, что Морской штаб прогнозирует новые – и более опасные – наводнения в воскресенье. Телеграммы с кораблей сулили ад и преисподнюю, заговор туч и электрические феномены, которых давно не фиксировали в здешних краях.

Журналист из «Джорнал» еще и добавил, что мэр Шеррингток сделал это заявление с совершенно зеленым лицом.

Не было никого – по крайней мере, среди моих знакомых, – кто видел лицо Шеррингтока в натуральном цвете. Известно, что великие люди нашей страны иногда наносят на себя краску перед появлением на публике (читатель, может быть, помнит день, когда ее величество присутствовала на празднике Святого Георгия с ониксово-черным лицом), но это дело необязательное, не слишком распространенное, и я бы даже сказала, что исключительное. Мэр Портсмута как раз и представлял собой одно из таких исключений и каждый раз появлялся на публике с новым оттенком лица. Предпочтение Шеррингток отдавал желтому, лиловому, индиго и охре. Иногда (мои товарки вели подсчеты) Шеррингток и бороду красил в тон. В целом же наш мэр выступал уверенно, речь свою произносил по бумажке; он был прославленный крикетист, а в обычные театры ходил редко, следствием чего явилась ничем не подтвержденная репутация посетителя мрачных запретных ODO и даже «красных комнат».

Возможно, это все и вранье. Когда мы не участвуем в одной из драм, нам так не хватает театра, что мы выстраиваем его сами для себя – из сплетен.

В общем, как бы то ни было, слова Шеррингтока меня не успокоили.

Наступил день ментального театра, и небо собиралось его отметить вторым потопом.

2

Хрюканье Понс приветствовало меня еще на подходе к комнате моего пациента. Мне пришлось обихаживать не только мистера Икс: я была вынуждена полностью распахнуть окно, поскольку мисс Понс аккуратно разложила свои подношения по всем углам. Собака волновалась, поминутно к чему-то принюхивалась – может быть, предчувствовала бурю, которую я видела в скоплении туч над морем – черных, как далекие пожарища.

А мистер Икс, наоборот, пребывал в бездвижности. Он даже не моргнул, когда по его лицу прошлось полотенце; все тело его оцепенело – такова была степень его сосредоточенности в этот день. Напряжение моего пациента передалось и мне, когда я приводила в форму его тело (то есть обтирала полотенцем и одевала). В памяти моей причудливым образом всплыло воспоминание: я увидела себя совсем молоденькой и вспомнила, как гладила талисман, купленный у старьевщика в Ковент-Гарден. Говорят, что погладить сокровище по волосам – это тоже к удаче. Может быть, мистер Икс – это мой талисман?

Когда я завершила одевание, мой пациент разомкнул губы впервые после краткого утреннего приветствия:

– Мисс Мак-Кари…

– Да, сэр?

Я ожидала услышать звучную сентенцию. Речение, достойное мрамора. Возможно, какой-нибудь ключ, который подскажет мне, что, по расчетам мистера Икс, должно сегодня произойти.

– Пожалуйста, распорядитесь, чтобы удалили остатки всего, чем мисс Понс ночью решила одарить мою комнату.

Да уж, на роль бессмертной максимы наступившего дня эти слова явно не годились.

Я подумала, что такие слова мистер Икс ни за что бы не произнес в присутствии Дойла.

Доказательства не заставили себя ждать. Выходя из комнаты, я почти натолкнулась на этого самого Дойла, который весь сиял от радости: хотя у него и оставались кое-какие неотложные дела, по случаю воскресенья он был свободен от консультаций и намеревался провести этот важный день вместе с нами.

После обмена приветствиями мой пациент улыбнулся своей «бессмертной» улыбкой.

– Игра начинается, – изрек он.

– Ах, мистер Икс, какой стиль! – Дойл выхватил записную книжку.

А я спросила себя, насколько переменился бы образ Шерлока Холмса, если бы мистер Икс произнес сейчас ту фразу, которую сказал мне.

3

На кухне тоже спокойствия не прибавилось. Хотя суть работ не изменилась, на привычном холсте добавились новые персонажи. И теперь здесь царил запах, вообще-то непривычный для подобных мест: запах табака. Трио прославленных психиатров курило и беседовало за чаем, стоя вокруг главного стола. Точнее сказать, Понсонби и Квикеринг слушали, а сэр Оуэн отдавал распоряжения.

За тем, что у нас называют «длинный стол для рабочих», завтракали актер и актриса, хотя аппетита, кажется, не было у обоих. А рядом с лестницей в подвал Джимми Пиггот трудился над изготовлением вывески, для которой он приспособил кусок лишней театральной панели. Уидон придерживал белый лист.￼

– Мисс Мак-Кари, доктора запретили спускаться в подвал, – сообщил Уидон. – Вход разрешен только участникам и ассистентам.

Я поздоровалась; от волнения рот у меня пересох. Волнение в то утро было всеобщим. Я дала служанкам указания прибраться в комнате мистера Икс (по их лицам я догадалась, какого они мнения о мисс Понс) и подошла к артистам. Я подумала, что под предлогом ободрения смогу узнать, как они себя чувствуют.

Оба были одеты так, как и при первой нашей встрече, – как будто готовились убежать еще до спектакля. Салливан облокотился на стол, сдвинул цилиндр на затылок и созерцал свою чашку. Пятна на левой манжете его старой рубашки никуда не делись. На Кларе был ее обычный наряд, шляпка, подхваченная лентой на шее, обрамляла белое лицо. Позы Салливана и Клары подсказывали, что они без успеха пытались завести беседу, хотя, вообще-то, предпочли бы сидеть поодиночке, у каждого было о чем подумать. Но никакого волнения я не заметила.

Я подошла к Кларе. Когда я поздоровалась, девочка так медленно выходила из своей сосредоточенности (лучше сказать, летаргии), что мне вспомнились обитатели морских глубин.

«Ну а вдруг у нее так проявляется беспокойство? – подумала я в следующий момент. – Откуда мне знать? Мы, люди из публики, привыкли выбрасывать эмоции фейерверком. Как знать, может быть, у актеров с опытом Клары тревога переходит в замедление, как будто под воздействием снотворного?»

– Как поживаете, мисс Мак-Кари?

– Прекрасно, Клара, а ты? У тебя усталый вид.

– Нет-нет. Я совершенно готова. И жду, когда все кончится. – И Клара, которую Гетти усадила на высокий стул, всем телом обернулась ко мне. – Вы видели утром его преподобие? Как он себя чувствует?

– Нет, еще не видела. Он всегда спит допоздна.

От одного только упоминания о привычке Кэрролла лицо ее ожило.

– Я буду стараться сделать все как можно лучше! – воскликнула она. – Ради него. И мы увидимся с ним в перерыве, мисс Мак-Кари.

– Удачи, – сказала я.

Пожелание было странное, ведь удача требовалась не ей, а Кэрроллу. Мне, как никому другому в Кларендоне, (возможно, за исключением Понсонби) полагалось знать, что ментальный театр – это вовсе не обыкновенный театр. И все-таки девочку-актрису мое пожелание порадовало.

А потом я обернулась к Салливану, который уже смотрел на меня. Он предъявил мне свою чистую правую манжету.

– Вот, а теперь лейте свой чай, и мы снова побеседуем наедине.

В иных обстоятельствах такая шуточка меня бы позабавила.

Но обстоятельства переменились бесповоротно.

– А как поживает ваша вторая манжета? – поинтересовалась я только из вежливости.

– Как и всегда. Но, боги терпения, если вы собираетесь начать с манжеты, вы еще не скоро доберетесь до меня самого. Как насчет общего вопроса?

Я задала общий вопрос:

– Как поживаете вы в целом?

Он пожал плечами:

– Я, как и девочка-призрак, желаю, чтобы все это поскорее закончилось, о боги усталости. – Салливан высказался слишком громко, но мне не показалось, чтобы Клара обиделась. – Хотя она играет только одну роль, а мне предстоит исполнить как минимум десяток.

– Вы несправедливы к Кларе, – тихо упрекнула я.

– Боги детства! – Салливан тоже перешел на громкий шепот. – Она прекрасна, но печальна, как закат в Дартмуре. Как фотографии покойных родственников. Как баллада ирландских моряков. Вытянуть из нее два слова – немалый труд.

– Она с самых юных лет играет в ментальном театре.

– А я и не отрицаю ее опытности. Я только говорю, что предпочитаю держаться от нее на расстоянии десяти шагов. На мой вкус, она чересчур уныла. Как вы себя чувствуете?

– Нервничаю. Как и все.

– Все пройдет хорошо, – заверил Салливан. – Наверно. Но если этому преподобному Доджсону для излечения потребно такое… В общем, это значит, что дела его гораздо хуже, чем у всех пациентов этого пансиона, вместе взятых. Боги искренности, не смотрите на меня так, я не насмехаюсь над вашими больными, – добавил он, когда с моего лица исчезла улыбка. – Я говорю о его преподобии. Никто мне так и не подтвердил, но все-таки мне кажется, что он автор этой книжки… «Приключения Алисы в Стране чудес» или как там ее… И вот что я еще добавлю: написавшему такое требуется по меньшей мере два ментальных театра в день на протяжении целого года. Будь я сэром Оуэном, я бы так и записал в рецепте.

Мне снова стало весело.

– Это детская сказка.

– Боги детей! То, что его книга нравится девочке-призраку, меня не удивляет. Хотя у меня самого нет и не было детей. Послушайте… – Салливан остановил меня, когда я уже собиралась отойти. – Когда здесь все закончится, вы приедете в Лондон на меня посмотреть?

– Обязательно. – И я со значением добавила: – Если вы там будете.

– А что у нас сейчас?

– А сейчас я ухаживаю только за одним пациентом, вам это известно. Полагаю, так будет и дальше.

– Надеюсь, ради вашего же блага, что это будет не его преподобие.

В ответ я только улыбнулась и отвела взгляд.

И в этот момент ко мне подошел еще один мужчина:

– Мисс Мак-Кари, я решил, что вергилием будете вы, правильно?

Вот так, как обухом по голове. Я уставилась на сэра Оуэна, а потом дала свое согласие.

4

Я впервые получила роль в ментальном театре. Сэр Оуэн, очевидно, обратил внимание на мою нервозность, потому постарался немного успокоить меня:

– Не тревожьтесь, у вас все получится. Ведите преподобного по лабиринту, но только ни в коем случае не тащите. Предоставьте ему свободу двигаться вперед или отступать – как ему заблагорассудится.

– Хорошо, доктор.

– Ох, ну что за ужасный шум! – воскликнул сэр Оуэн, только сейчас заметив, что находится в кухне. – Пойдемте со мной, мисс Мак-Кари. Мы уходим, – позвал он своих приближенных.

Мы прошествовали в холл, а мои товарки, занятые обычными сестринскими делами, взирали на меня с любопытством и уважением. Сэр Оуэн продолжал:

– Мы разделим «белое состояние» на две части: первая займет начало маршрута, вторая, и последняя будет проходить внутри центральных перегородок. Об этом не беспокойтесь. Кстати сказать, доктор Квикеринг берет на себя передвижение декораций в соответствии с решениями, которые его преподобие будет принимать на своем пути. Основная задача Квикеринга – не допустить, чтобы пациент во что-нибудь врезался, поскольку если он почувствует боль, то может выйти из гипнотического состояния, правильно?

– Да, сэр.

– Я буду рядом, для вас никаких сложностей не предвидится. – Сэр Оуэн остановился на ковре посреди холла и смерил меня взглядом. То был один из тех взглядов с выгнутой бровью, от которых я каменела в Эшертоне, но в то же время это был и колющий взгляд, как будто меня ковырял невидимый клювик, задача которого – добраться до моей посредственной сути. – Как чувствует себя его преподобие?

– Сегодня я его не видела, доктор.

– Будем надеяться, он хорошо выспался. Ах да, Джеральд. – Сэр Оуэн обернулся к Понсонби. – Тебе, как я понимаю, полагалось давать инструкции персоналу, правильно?

– Лучше и выразить невозможно, доктор. Или возможно, но не с такой достоверностью.

Возникла еще одна пауза, сэр Оуэн продолжал взвешивать «за» и «против». В итоге моя кандидатура была одобрена.

– Сегодня вечером, в подвале, ровно в шесть, вместе с его преподобием. Представление начнется в половине седьмого, правильно?

– Да, сэр.

– Мисс Мак-Кари, я на вас рассчитываю. Вы сообразительны. Вы все сделаете наилучшим образом.

Отчего некоторые люди пугают тебя больше, когда хвалят, чем когда ругают? Мне кажется, это как с тигром: либо он на тебя рычит, либо он тебя ест. Похвала сэра Оуэна сама по себе являлась грозным предупреждением, сродни рычанию хищника: «Вы все сделаете наилучшим образом» означало «Не вздумайте сделать плохо, иначе расплатитесь за последствия». А в роли «расплаты за последствия» выступали следы зубов на моем самолюбии, столь разрушительные, что я чувствовала все, что угодно, кроме страха.

Когда этот судья от медицины меня отпустил, я оказалась перед «прокурором» Квикерингом, который пучил на меня глаза, словно намекая: «Не забудьте, о чем мы с вами договаривались»; Квикеринг, в свою очередь, передал меня под опеку святой инквизиции в лице Понсонби, чья кислая мина напомнила мне секретаря, которому премьер-министр отдавил мозоль на пальце, и теперь секретарь всеми силами пытается скрыть гримасу боли.

– Мисс Мак-Гроу… меня сейчас обуревают противоположные чувства… С одной стороны, я польщен, что вы, медсестра Кларендон-Хауса, назначены на роль вергилия в столь важном ментальном представлении… С другой стороны, я не могу не думать о высочайшей ответственности – я не хочу сказать «чрезмерно высокой», но все-таки высочайшей, которая была возложена на ваши плечи… Надеюсь, вы с нею справитесь.

– Доктор, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Да-да, именно этого я от вас и ожидаю. А теперь следуйте за мной. Я должен переговорить со всеми медсестрами.

И он направился к себе в кабинет, прямой, как мерило собственных высоких слов.

Стоящая на лестнице Сьюзи строила мне комичные рожицы. Но мне было не до смеха.

5

Собрание медсестер было повторением того раза, когда Понсонби вызвал нас, чтобы объявить о приезде «достойнейшего мужа». Но были и отличия: с нами больше не было Мэри Брэддок, а Нелли Уоррингтон говорила больше всех, больше даже самого Понсонби. Бедняга доктор, сознавая, что в самые напряженные моменты его язык его предает, записал инструкции на бумаге, чтобы Нелли огласила их для всех.

Пока Нелли читала вслух для меня, Сьюзи и Джейн (под щелканье спиц миссис Мюррей), Понсонби стоял по струнке, макушка перешла в горизонтальное положение, а на лице застыло то самое выражение, которое могло бы появиться, если бы доктор позировал для портрета и в этот момент маленькая собачонка прихватила его за очень чувствительное место. Доктор барабанил по любимому черепу, пока не понял, что никакого черепа нет – его разбил Бёрч, бородатый полицейский, и тогда Понсонби опускал глаза – удивленно, почти оскорбленно, как будто бы это отсутствие черепа, этот не-череп был повинен во всех его бедах. Что прекрасно сочеталось с его привычками: злые языки утверждали, что доктору не нравятся представления с оптическими иллюзиями.

– Врачи и остальные участники ментального театра собираются в шесть часов вечера, – читала Нелли суровым нравственным тоном, и ее английский был настолько безукоризнен, что мне вспомнились школьные годы. – Миссис Гиллеспи и служанки отбывают в пять часов вечера, таким образом, ужин для пациентов должен быть приготовлен заблаговременно. Порции будут поставлены на тарелки в коридорах, и служанки разнесут ужин под нашим надзором. Приходящих медсестер сегодня не будет. После подачи ужина допуск на кухню закрыт для всех, включая даже и миссис Гиллеспи, до восьми тридцати вечера – времени, когда планируется устроить перерыв в ментальном представлении. И никому, без всякого исключения, не разрешено спускаться в подвал, если возле лестницы висит плакат – не имеет значения, какие звуки будут оттуда доноситься. Всем ли ясно прочитанное?

Все – это были Сьюзи, Джейн и я. Мы кивнули.

– Единственные, кому будет разрешен допуск, суть джентльмены, принимающие участие в случае преподобного Доджсона, – добавила Нелли по бумажке. – А именно: мистер Филомон Уидон, мистер Джеймс Пиггот, доктор Артур Дойл и пациент, именуемый мистер Икс. Все они уже оповещены. Кроме того, наша коллега, мисс Энн Мак-Кари, также будет присутствовать на представлении в качестве сопровождающей пациента по театральному лабиринту, в должности, иначе именуемой «вергилий». Это все.

– Будут вопросы, леди? – спросил Понсонби и предоставил нам время, много времени – кажется, он даже безмолвно умолял, чтобы мы задали какой-нибудь вопрос; было прекрасно видно, насколько он взбудоражен. – Итак, то, что я рассчитываю на ваше теснейшее сотрудничество, – это не то чтобы очевидно, но очень близко к очевидности. Доброе имя Кларендона и его грядущая слава – в ваших руках. Будут ли… еще вопросы?

Как выразился бы автор «Алисы», никакого «еще» быть не могло, потому что не было ничего другого, но никто уже не обращал внимания на стремительную утечку здравомыслия в нас самих. И вот, как только Понсонби, уставший от ответов на незаданные вопросы, покинул кабинет, вопросы посыпались сами собой.

Перепуганная Сьюзи кинулась к Нелли:

– И даже если мы услышим… ну вот такое… крики… ты же понимаешь… нам все равно нельзя?

Эту нить подхватила Джейн, такая же ошарашенная, как и ее подруга:

– Крики или еще что-нибудь странное… Я всегда думала, если мы слышим крики или что-нибудь странное – наш долг войти…

– Никто не имеет права входить, что бы мы ни услышали, – отрезала Нелли Уоррингтон. – Распоряжение доктора Понсонби.

Из глотки миссис Мюррей донесся низкий скрип, как будто перед концертом настраивали виолончель.

– Леди, вы делаете вид, что не знаете, о чем говорите… но то, что произойдет внизу, – это самая грязная непристойность. Богомерзость, вершимая под именем медицины. С сегодняшнего дня Кларендон-Хаус проклят… Эта девочка-актриса будет проделывать невозможные вещи… которые зародились в головах у психиатров, вступивших в сговор с этим колдуном…

– Миссис Мюррей, – оборвала старуху Джейн Уимпол, – ментальный театр начали практиковать, когда вы уже вышли на пенсию. Не говорите, что разбираетесь и в нем.

Я наклонилась, чтобы лучше видеть лицо миссис Мюррей. На фоне залитого дождем окна, с аккуратно причесанными волосами, с бороздами морщин на лице она казалась говорящим стволом старого дерева. От ее взгляда Джейн попятилась.

– Джейн Уимпол, даже не смей разговаривать со мной в таком тоне. Я ошибаюсь реже, чем ты забываешь надеть свою благопристойную вуаль, девочка. Я говорила вам еще до беды с Мэри Брэддок: мистер Икс – колдун. Он накличет на Кларендон несчастья – разве я не говорила? И так оно и вышло. А теперь я говорю: Понсонби, которому мало держать в доме черта, сегодня устраивает шабаш. Из этого подвала, леди, никто не выйдет живым. Никто.

– Миссис Мюррей.

Я сама изумилась твердости моего голоса.

– Да, Энни?

– Миссис Мюррей, я работала в клинике сэра Оуэна, я знаю, что такое ментальный театр. Это медицинская процедура, а не грязная непристойность. Да, иногда актеры раздеваются, но ведь и перед операцией пациента раздевают. Это так называется – театр, но театр не менее медицинский, чем стетоскоп. – Чепцы Нелли, Джейн и Сьюзи покачивались в знак согласия. Миссис Мюррей, чепца не носившая – да он ей был и ни к чему, – оставалась непоколебима.

– Энн Мак-Кари, ты готова честно ответить на один вопрос?

– Спрашивайте сколько пожелаете.

Я думала, старуха вспомнит про мой визит в комнату Мэри, но все оказалось куда хуже.

– Ты была с Мэри Брэддок в час смерти. Поклянись, что эта смерть никак не связана с твоим пациентом и с этим грязным делом, которое сейчас затевается там внизу.

Я хотела выдержать ее взгляд, но не смогла.

– Миссис Мюррей, клясться я не стану, потому что только Господу Всемогущему ведомы истинные причины, однако заверяю, что, насколько известно мне, у Мэри были сердечные проблемы. Сердечные, – повторила я.

«Я произнесла это слово два раза, а это двойка червей», – промелькнуло у меня в голове.

– Энн Мак-Кари, да услышит тебя Господь, которого ты так легкомысленно поминаешь, и да поможет Он тебе нынче вечером.

Нелли, Джейн и Сьюзи желали того же. Мы вышли из кабинета.

И тогда мои товарки принялись меня утешать.

Впрочем, второй их потребностью, в их случае естественной и объяснимой, были сплетни.

– Все будет хорошо, Энни, вот увидишь, – заверила Сьюзи. – Делай что… не знаю, что именно, но делай…

– А я надеюсь, этот мужчина излечится от… чем бы оно ни было, – добавила Джейн.

– Кстати, я вот не поняла…что должен делать… виргиний?

– Вергилий, Сьюзи, – поправила я. – Тот, кто отвечает за проведение пациента через декорации ментального театра. Не беспокойтесь, я все сделаю хорошо.

– Энни, мы в тебе не сомневаемся.

– Мы тебя поддерживаем.

– И больше того. Ты из Кларендон-Хауса, – добавила Нелли. – А это много значит.

Мы обнялись. Я была растрогана. Может быть, еще и из-за воспоминаний о Мэри Брэддок, которая первая и почти в тех же словах приветствовала меня после возвращения под этот кров, который я считала своим.

Теперь я принимала объятия моих товарок как еще одна из них. Джейн даже приподняла свою благопристойную вуаль и наградила меня поцелуем – приподнимать было не обязательно, поскольку такие вуали делают короткими, чтобы не мешали есть, но само движение показалось мне очень трогательным.

– Береги себя, Энни! – с чувством воскликнула Джейн. – Наша старшая медсестра пожелала бы именно этого.

– Делай что должно, – серьезно присоветовала Нелли. – Но не более.

А потом наступил черед Сьюзи, которая была растрогана всегда.

– Если тебе… нужно… какую-нибудь… Ты зови нас… Не важно, что нам велели… А потом, чтобы отпраздновать, мы сходим посмотреть вот это.

И Сьюзи протянула мне программку красивого романтического мюзикла, который имел шумный успех в «Парнасе».

Я благодарно улыбнулась. Мне нравятся романтические мюзиклы.

К сожалению, радости поубавилось, когда я прочитала название.

Спектакль назывался «Последняя ночь с тобой».

6

После кабинета Понсонби я поднялась в спальню к Кэрроллу – проверить, проснулся он или нет. Все меня о нем спрашивали. Я знала, что по утрам его преподобие ведет себя не слишком активно, даже если рано просыпается, но уже на подходе к комнате мной овладело тревожное чувство. Ответом на мой стук в дверь было нейтральное, как будто отстраненное «войдите»; я открыла дверь и увидела преподобного совершенно таким же, как и в первый день.

Кэрролл сидел спиной к двери, склонившись над книгой. Я видела только седые волосы и черный сюртук посреди незапятнанной чистоты комнаты, которая лишь неделю назад представляла собой экзотический фон для другого пациента.

Кэрролл оторвался от своего занятия и встал.

– Доброе утро, ваше преподобие. Вы хорошо отдохнули?

– До-доброе утро, мисс Мак-Кари… Да, но-нормально.

Я отметила сильное заикание. И кое-что еще: лицо его было цвета воска. Это граничило с болезнью. Но я приписала эти странности неотвратимой близости ментального театра и вздохнула с облегчением, услышав, что кошмаров ночью не было. Вдали послышались раскаты грома.

– Сэр Оуэн о вас спрашивал.

– Ах да, конечно. Я в порядке. Да… мисс Мак-Кари…

– Да, ваше преподобие?

– Мо-можно с вами поговорить?

Я вошла и закрыла дверь. Но от этого в комнате только прибавилось молчания. Кэрролл бросал на меня короткие взгляды, все так же стоя у стола, на котором я заметила открытую книгу по математике с рядами чисел. А еще в комнате появились новые часы – не такие большие и не такие приметные, но характерное тиканье никуда не делось.

– Я з-знаю, что я вам отвратителен, – наконец заговорил Дойл. – Я причинил вам боль.

– Нет. Не мне, ваше преподобие.

Он отмел мое возражение взмахом руки:

– Вы были правы, я чувствовал вину еще за-задолго до того, как начались эти к-кошмары… А еще я чувствовал, что одинок, ведь вина – это и есть в-величайшее из одиночеств. Когда я проходил собеседование, доктор Квикеринг вел себя омерзительно. Ему как будто доставляло удовольствие мое чувство вины… Но, верите или нет, беседа с этим человеком явилась для меня почти что утешением. Я, по крайней мере, мог хоть с кем-то поговорить о моем желании. О господи, какими же одинокими нас делают наши желания! Когда мы о них молчим, тайна отдаляет нас от других людей, а когда мы о них рассказываем, другие отдаляются от нас.

– Ваши желания и сейчас с вами, вы говорили об этом на пляже.

– Вы правы, – признал Кэрролл. – Я не могу их отсечь, как отсекают грешную руку, мисс Мак-Кари[19]. Но я давно уже уничтожил те фотографии и перестал общаться с семейством Лидделл. Я переменился, я просто хочу, чтобы вы об этом знали.

– Что заставило вас перемениться? – спросила я, движимая любопытством. – Это были не кошмары. Они появились позже. В чем же причина?

Кэрролл задумался.

Мы говорили очень тихо, дверь была совсем рядом. Неподходящее место для непристойных признаний, но добрый Иисус нас научил, что стойло подходит для рождения, лодка для проповеди о Боге, а сад – для борьбы с нашими страхами.

А мы были в этой комнате и пытались понять друг друга.

– Я осознал, что поступаю плохо, – заговорил Кэрролл. – Я вам кое-что расскажу. Алисе Лидделл нравилось придумывать игры. Помню игру в миссис Помидор: я притворялся посетителем ресторана, где разрешается заказывать только овощи. Я мог заказать что угодно, кроме помидора, потому что иначе опасность угрожала самой хозяйке, миссис Помидор. «Что вам угодно сегодня, ваше преподобие?» – спрашивала Алиса, притворяясь, что записывает мой заказ. А я в ответ: «Морковку. Тыкву. Лук-порей…» Но, конечно же, это запретное слово, которое ни в коем случае нельзя произносить, слово, означающее поражение и конец игры, всякий раз приходило мне в голову. В конце концов я его действительно произносил, и тогда Алиса изображала возмущение: «Помидор заказывать нельзя! Помидор – это я!» – Кэрролл замолчал, как будто поделился со мной сокровенной премудростью. – Желание возникает раз за разом. Ты сознаешь, что это слово под запретом, но ты никак не можешь выбросить его из головы. И все-таки ты можешь научиться не произносить его вслух. Алиса Лидделл, несмотря на всю любовь, которую она во мне пробуждала, была девочка, и я с ней порвал. И вот теперь я избегаю Клары. – Он замолчал и отвел глаза. – Немногие девочки из тех, кого я знал или видел, сравнятся красотой с Кларой. Не знаю, откуда она взялась, и меня пугает мысль о работе, которой она занимается. Но я безмолвно молил Господа, чтобы мы с этой девочкой оставались как можно дальше друг от друга. Я знаю, во время ментального спектакля мне придется с ней встретиться… Но там я буду делать то, что мне скажут.

– Ментальный театр – это такой диагностический и лечебный эксперимент. То, что вы увидите и совершите во время представления, не будет рассматриваться с точки зрения нравственности, как и все происходящее в любом театре, кроме подпольного. Но, ваше преподобие, подумайте о другом: никто не заставит Клару носить благопристойную вуаль, даже если бы она и не была актрисой. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да… И даже очень хорошо.

– Она вся на виду, – продолжала я. – Она ведь девочка, а поэтому не обязана беспокоиться о всякого рода искушениях. Вот почему мораль не воспрещает ей открывать лицо, ведь красота ее не выглядит скандальной в глазах достойных взрослых людей.

– Да-да, я знаю. Я изучал этику, мисс Мак-Кари. Я все это з-знаю. Остается только до-добавить, что я сейчас не такой, как раньше.

Кэрролл отвернулся от меня и говорил, глядя в стену.

Казалось, он нуждается в моем прощении. И я могла его дать. Преподобный – человек умный, умеющий слушать и понимать. Но что сказать об этом втором, о писателе, который мечется среди иллюзий? Или, быть может, я должна заботиться только о пасторе?

– Она восхищается вами, – сказала я. – Она боится, что после спектакля вы больше не захотите ее видеть. Она очень надеется, что вы подпишете для нее экземпляр «Алисы».

– Обязательно. Передайте мне книгу при первой возможности.

– Она хочет подойти сама.

– Хорошо. После спектакля я… поблагодарю ее за… И подпишу ей книгу.

Я испытывала странную смесь отвращения и сострадания к этому человеку. Но его признание показалось мне искренним. И я хотела ответить с такой же искренностью.

– Ваше преподобие, меня назначили вашим вергилием. Я буду вас сопровождать. Все будет хорошо. Я зайду за вами незадолго до шести.

Кэрролл посмотрел мне прямо в глаза. Это было странно. Впервые за это утро он смотрел на меня, как будто его слова были лишь прологом для его прямого взгляда.

Заговорил он не сразу. Просто смотрел на меня с печалью и страхом.

– Да… Приятно слышать… Спасибо, мисс Мак-Кари.

– Спасибо вам, ваше преподобие, за этот искренний разговор, – вот как я решила ответить. – Я знаю, что такое вина, я знаю, как она заставляет нас молчать и какими одинокими нас делает. – В эту минуту я думала о себе, а еще о мистере Арбунтоте и даже о несчастной Мэри. – Но я уверена, что ментальный театр значительно облегчит ваше чувство вины.

Кэрролл снова опустил глаза, а когда он посмотрел на меня, увидел слабую улыбку на моих губах.

– Вы не представляете, насколько для меня дороги… ваши слова и то, что вы меня выслушали, мисс Мак-Кари. – Прежде чем я успела ответить, Кэрролл объявил: – А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы безотлагательно встретиться с мистером Икс. – И он поспешно вышел.

Из соседней комнаты послышалось ворчание Понс.

7

Остаток дня прошел в томительном ожидании; отвлекаться мне удавалось только на обязательные дела. В полшестого миссис Гиллеспи и служанки очистили кухню. Примерно тогда же, механически помахивая тростью, явился и Дойл с каменной решимостью на лице. Психиатры и актеры спустились гораздо раньше. Мистер Уидон остался возле подвальной двери с плакатом в руке. Я закончила наряжать напряженное тело моего пациента: костюм, туфли, галстук, маленькая трость. Без четверти шесть явился Джимми Пиггот и подкатил мистера Икс к двери. Дойл выхватил свою записную книжку точно револьвер.

– Что-нибудь скажете для истории, мистер Икс?

– Берегитесь собаки.

Доктор озадаченно посмотрел на меня:

– Вижу, он сегодня не в настроении.

Собачку взялась окружить заботой и любовью Гетти Уолтерс, обожавшая животных. Через пару минут я постучалась в дверь к Кэрроллу. Он был совершенно готов: темный сюртук, накрахмаленный воротничок, элегантный черный галстук-бабочка, волосы с проседью аккуратно причесаны.

Вот только теперь он был еще бледнее, чем утром. Лоб его блестел от пота. Кэрролл взирал на меня расширенными от страха глазами.

– М-мисс Мак-Кари. – Он поклонился.

– Ваше преподобие, что-то случилось? – Он покачал головой. – Я пришла отвести вас вниз.

– Тогда пойдемте вниз, – отозвался Кэрролл. – Вниз, в самую глубину.

И все мы двинулись по коридору. Этого шествия мне никогда не позабыть. Я шла впереди, сопровождая Кэрролла. За нами следовал оснащенный колесами стул моего пациента; Джимми толкал его сзади. Дойл держался чуть сбоку, выполняя роль военного эскорта. Встреченные на пути медсестры уступали дорогу и – я никогда не сумею отблагодарить их по достоинству! – дарили мне улыбки поддержки. Я была воодушевлена предстоящим делом, но меня не покидало дурное предчувствие.

Кэрролл дважды останавливался. Клянусь вам, мне даже в какой-то момент показалось, что у него случился сердечный приступ. Но это была именно нервозность: Кэрролл глубоко дышал, закрывал глаза и бормотал слова, которые я поначалу приняла за молитвы, но, наклонившись поближе, разобрала, что это формулы уравнений: икс в квадрате плюс игрек в квадрате равно зет в квадрате…

Когда мы добрались до двери в подвал, которую сторожил мистер Уидон, Кэрролл впервые обернулся ко мне:

– С-спасибо, что вы со мной, мисс Мак-Кари.

– Спасибо, что позволяете быть с вами, ваше преподобие.

Мы вошли. Уидон повесил плакат с надписью «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» и закрыл за собой дверь. Уже когда мы оказались внутри могилы, я подумала: «Эта могила – рассудок Чарльза Доджсона, он же Льюис Кэрролл».

8

Даже наш спуск показался мне исследованием древней крипты. Но настоящие странности ждали нас внизу.

Декорации не изменились со времени моей беседы с Квикерингом: белые панели, черная ткань, горящие лампы по бокам. Но теперь на этих декорациях появилась печать готовности, знак начала: здесь царила та плотная театральная атмосфера, которая сама по себе есть театр.

Все детали обстановки вымыли и вновь водрузили на место; центральный вход был темен и непреложен. Исчезли каморки для актеров: на их месте установили стулья для зрителей и поднос с чаем и пирожками; подозреваю, что не одна я обратила внимание на этот поднос: нервозность не только не перебивает аппетит, но даже частенько и возбуждает. На центральный стул Джимми, как куклу, водрузил мистера Икс, сбоку сели мы с Кэрроллом. Дойл, Джимми и Уидон сели по другую сторону от мистера Икс; еще два стула предназначались для Понсонби и сэра Оуэна: в этот момент они стояли между нами и лабиринтом вместе с Квикерингом. Трое психиатров были одеты в мрачные черные сюртуки, а Квикеринг еще и дополнил этот траур черной сорочкой до самого горла и черным плащом с капюшоном. Перчатки того же цвета довершали его наряд. Он выглядел как персонаж готического представления, но я помнила эту фигуру еще по эшертонскому театру: драматург иногда одевался во все черное, чтобы иметь возможность передвигать декорации в темноте и при этом оставаться незамеченным. В капюшоне, пока еще не надетом на голову, имелись прорези для глаз, прикрытые прозрачной черной тканью, поэтому в сумраке лабиринта Квикеринг будет почти что невидим.

Обстановка в подвале навеяла мне мысли о шабаше, который пророчила миссис Мюррей; распорядителем, разумеется, будет сэр Оуэн. По крайней мере, воздуха тут хватит на всех: наш угольный подвал был оборудован специальными отдушинами.

– Перед началом я хочу сказать вам несколько слов, – объявил сэр Оуэн.

Я видела, что, невзирая на все обстоятельства, психиатр наслаждался этим моментом. Какая энергия! Всякий на моем месте воскликнул бы то же самое, даже принимая в расчет его худобу – со спины сэр Оуэн был превосходной иллюстрацией для учебника анатомии, его лопатки выпирали из-под сюртука – и малый рост, уменьшенный прожитыми годами. Но в критические моменты этот человек вырастал. Он поднимался до уровня любой трагедии. Катастрофы делали его гигантом. И я подумала, что в идеальном мире, свободном от всяческих проблем, окруженный всеобщим счастьем, сэр Оуэн сделался бы крохотным и невидимым, точно песчинка в пустыне.

Впрочем, этот Оуэн-гигант ощутимо волновался.

И тогда в голову мне пришла странная мысль.

Если Шляпник существует, это должен быть кто-то со стороны – вот что я подумала. Я оглядела всех присутствующих и поняла, что все мы испытываем одинаковый страх, только в различных лунных фазах: Кэрролл являл собой полную луну, бледную и пугающую; Джимми, Уидон, Понсонби и Квикеринг были растущими четвертинками тревоги; сэр Оуэн и Дойл приоткрывали только серпик беспокойства. Вытянутое лицо моего пациента было новой темной луной: его страх таился от света, но я его все равно чувствовала.

И все-таки речь сэра Оуэна отчасти развеяла общую нервозность.

Не знаю, как у вас, а в моей парламентской стране умелое выступление позволяет завладеть эмоциями публики.

– Леди, джентльмены, добро пожаловать, – начал сэр Оуэн. – Это ментальный театр «белого состояния», который проводится, дабы преподобный Чарльз Доджсон, а также все заинтересованные лица смогли узнать, чем вызваны сновидения, мучающие его преподобие с момента его поселения в оксфордском пансионе «Пикок». Господа, ментальный театр – это медицинская процедура. Вы были приглашены в качестве наблюдателей за внутренним миром пациента, но ни в коем случае не в качестве участников и еще в меньшей степени – в качестве публики. Последнее крайне существенно, ибо мы, люди своего времени, привычны к зрелищам, будоражащим воображение, пусть даже мы никогда и не посещали подпольные спектакли… Однако ментальный театр – это не театр, как бы он нас ни будоражил. Тем самым я хочу сказать, что в силу темноты или расположения декораций вы, возможно, не увидите происходящего: так и должно быть, ибо вы здесь не для того, чтобы что-то увидеть. По тем же причинам вы не должны нарушать медицинский эксперимент громкими комментариями, аплодисментами или как-либо еще заявлять о своем присутствии. В противном случае духовному и даже физическому здоровью пациента может быть нанесен серьезный ущерб. Я надеюсь, этот пункт был изложен достаточно ясно, правильно? Добавлю, что мы поделили представление на две части с одним перерывом, о продолжительности которого будет объявлено позже. Представьте себе спуск в пещеру: первая часть – это спуск как таковой, вторая – исследование пещеры. Однако, если все пройдет благополучно, уже в конце первой части мы получим определенные результаты, но только лишь после второй части появится возможность озарить светом все темные углы, в которых скрывается причина подлежащей исследованию проблемы, иными словами – первоисточник сновидений нашего пациента. Если у вас нет вопросов, мы приступаем.

Вопросов не было. Вдалеке слышались завывания дождя и ветра.

Все мы надеялись, что доски, подпирающие угольный подвал, выдержат непогоду.

Сэр Оуэн, сохраняя хладнокровие, которое приходит только с годами опыта и самолюбования, вытащил из кармана маленький предмет и предъявил его нам в свете ламп.

– Чарльз, это маятник. Я погружу тебя в гипнотический транс. Сразу же по завершении этой операции мисс Мак-Кари приступит к выполнению обязанностей вергилия и проведет тебя через этот вход… – Сэр Оуэн указал на отверстие между белыми панелями. – Вы проникнете в ментальное пространство, правильно? Что-нибудь скажешь перед началом, Чарльз? Чарльз?

Я обернулась к Кэрроллу.

Тот смотрел в точку, которая не являлась сэром Оуэном, но была расположена на сэре Оуэне. Мне показалось, что Кэрролл вообще смотрит в пустоту. Ему было очень страшно.

– Делай что следует, Оуэн, – сказал Кэрролл.

Сэр Оуэн обменялся взглядами с коллегами-психиатрами.

– Ты в хороших руках, Чарльз, беспокоиться не о чем. Пожалуйста, смотри на этот шарик, не своди с него глаз. – И маятник принялся выписывать ровные пламенеющие дуги.

9

Когда сэр Оуэн решил, что время пришло, он спрятал маятник и сделал мне знак начинать. Я взяла Кэрролла под руку. Поднимаясь со стула, он чуть пошатнулся и как будто растерялся, но быстро вернул себе силы и внимательность.

– Пойдемте, – сказал он.

Я подвела его ко входу. Я уже знала, что́ увижу, когда загляну внутрь: коридор, идущий по прямой к дальнему краю подвала. Как и в прошлый раз, панели по сторонам коридора были черные, и темнота здесь царила абсолютная. Когда я вошла, наблюдатели и подвал как будто перестали существовать.

Я сделала несколько неуверенных шагов в эту черноту, не выпуская руки Кэрролла.

Поскольку никаких препятствий на пути не встречалось, а узость коридора позволяла держаться за стены, продвижение вперед не представляло никакой опасности. Нам приходилось мириться с нашей слепотой: мы оба понимали, что устроители лабиринта намеренно подвергают нас такому испытанию.

Чем дальше мы продвигались, тем лучше я различала конец коридора.

А потом ситуация переменилась. Ткань, закрывающую одну из панелей, внезапно отдернули. И нам открылась нарисованная белым по черному голова кролика. Вообще-то, мы смогли ее разглядеть, потому что белые линии прочертили фосфором. Все произошло бесшумно, это было похоже на быструю смену картин в зоотропе.￼

Перед картинкой неожиданно возникла тень.

Мы остановились. Я испугалась не меньше моего спутника, хотя такие явления в ментальном театре не редкость.

Мы различили силуэт в темном костюме с головой Белого Кролика. Голос был искажен маской, к тому же говорящий старался вещать басом, но я все равно узнала Салливана.

– ВАШЕ ПРЕПОДОБИЕ, ВЫ ОПАЗДЫВАЕТЕ.

– Да… – прошептал он.

Я не знала, какое воздействие оказали на Кэрролла эти слова, но почувствовала, как напряглись его мускулы. Его рука сдавила мой локоть.

И тогда Белый Кролик повернулся к нам спиной и исчез. Когда мы дошли до угла, перед нами открылась тьма еще чернее. Кэрролл замешкался, как будто пещера оказалась для него чересчур глубока. Не было слышно ничего, кроме нашего дыхания и отдаленных завываний небесного чудища – бури, хлеставшей Портсмут.

В эту минуту я совсем не хотела идти дальше.

«Шляпник», – напомнила я себе.

Представь, а вдруг он ждет нас внутри, а вдруг он каким-то образом проник в лабиринт. Вдруг это Квикеринг, одетый в черное и невидимый. Или даже Салливан. Сколько возможностей у него будет, чтобы с нами расправиться?

Но Кэрролл снова сжал мою руку, и я, исполняя обязанности вергилия, последовала за ним.

Вокруг нас было так темно, что поначалу мы даже не поверили, когда перед нами возникла новая фигура. Разумеется, такой эффект тоже был просчитан. Фигура была не меньше семи футов в высоту, а может быть, даже и восьми. Отблеск далеких ламп и глаза, которые постепенно привыкли к кромешной тьме, позволили мне разглядеть прорисовывающиеся на черном фоне заостренные уши сверху, шерсть по бокам и еще огромные пустые глаза.

Чеширский Кот.

Но рот его был здоровенным черным пятном: зубы от нас прятали. Невидимой частью этого Кота была его улыбка.

– ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВЫ ПОЧТИ ПРИШЛИ, ВАШЕ ПРЕПОДОБИЕ.

– Да, – ответил Кэрролл.

Мы уже лучше различали открывшуюся нам фигуру: это был Салливан – кто же еще, – теперь надевший голову Кота и поднявшийся на какую-то приступку или табурет или даже вставший на цирковые ходули. От пояса и ниже его тело оставалось в полнейшем мраке; виднелся только странный предмет – длинный хвост волос, который покачивался из стороны в сторону примерно там, где должны были помещаться ноги Салливана. При этом хвост слегка шелестел, когда касался пола. Эффект был, безусловно, сильный, но при этом граничащий с непристойностью.

– ВЫ ВЕДЬ ЗНАЕТЕ, ВАМ НУЖНО ВСЕГО ТОЛЬКО ПРИЙТИ.

– Да… – чуть слышно прошептал Кэрролл. – Мне нужно только прийти.

Вшшик, вшшик… хвост продолжал раскачиваться.

А потом он неожиданно подскочил в воздухе и полетел в нашу сторону.

Это был простейший трюк, и меня, бывалую зрительницу, он не впечатлил: я понимала, что перед нами крутится какая-то штуковина (например, метелка из перьев), которой управляет сам Салливан.

А потом хвост развернулся.

И у него появились глаза.

И я перестала понимать, что это такое.

К счастью, ритм этого превращения был тщательно срежиссирован, чтобы не доводить нас до смертельного ужаса. Постепенно из темноты под ногами Кота начинало проявляться лицо, а то, что мы принимали за хвост, на наших глазах превращалось в длинные курчавые локоны. Когда наконец я различила измененное макияжем лицо Клары Драме, я сглотнула слюну.

Видимо, девочка ждала нас согнувшись, укрытая за куском ткани, повязанной на талию Салливана, который поднялся на приступку. Когда мы приблизились, Клара стояла, наклонившись вперед, снизу из-под ткани выглядывали только кончики волос; актриса шевелила головой, так что волосы шелестели по полу. Но теперь, когда Клара выпрямилась и закинула волосы назад, мы видели только ее белое лицо – лицо младенца, выходящего наружу из материнской утробы. Сама по себе мысль, что девочка и Салливан укрывались одним и тем же куском ткани и при этом она выгибалась у него между ног, придавала всей сцене тошнотворную непристойность. Вот почему ментальный театр мне отвратителен.

Но в данном случае это было наименьшее зло: я поняла это, когда девочка встала перед Котом в полный рост. На фоне черной ткани было видно только ее лицо и длинные волосы. Она была похожа на растущий цветок. Но страшнее всего оказалось выражение ее лица. Это была не Клара Драме, которую я знала. Это вообще было не лицо девочки, по крайней мере живой девочки. Оно казалось лишенным всякого внутреннего значения, были только внешние признаки: эта белизна, эта чернота, эти распахнутые глаза и рот.

– ПАДАЙТЕ, ВАШЕ ПРЕПОДОБИЕ, – сказал Кот-Салливан.

И Клара раскрыла рот еще шире.

Я думаю, мне никогда не забыть этого движения в темноте.

Если меня кто-нибудь спросит, в чем разница между человеком театра и обычным человеком, я приведу именно этот страшный пример. Клара не просто открыла рот: она напрягла такие мускулы, о существовании которых я даже не догадывалась. Зубы как будто втянулись, язык распластался волнистым ковром, осталась только черная бездна глотки.

И когда я в нее заглянула, все огни потухли.

10

Я услышала далекий ропот наблюдателей.

Определенно, им не понравилось внезапное затемнение. Мы с Кэрроллом прижались друг к дружке.

Не будь я вергилием, я бы выпустила наружу весь мой трепет. Но я сознавала, что моя задача – успокаивать пациента. Я обуздала свой страх, чтобы Кэрроллу было не так страшно. Раскаты грома снаружи гудели почти успокаивающе.

А потом раздался треск и тусклый фонарь снова озарил разверстый рот Клары – в том же ужасном положении.

Нет, теперь рот открылся еще шире, и мы совсем не видели зубов – не видели даже лица: только малый просвет на лбу и глаза под линиями морщин. Подбородок исчез. Оставались только гигантская нечеловеческая расщелина, розовый трепещущий язык, далеко разведенные губы и черный провал глотки.

– Боже… – прошептал Кэрролл. Но так и не договорил.

Рот продолжал расширяться: губы разошлись на невозможное расстояние между раскинутых рук взрослого человека, а черный провал в центре превращался в хищный цветок. Фонарь погас. Осталась только безбрежная темнота.

И голос.

– ААААХХХХХХХХХХ…

Долгий хриплый стон больной девочки.

Трюк был пронзительно-страшный, при этом исполненный с невероятным мастерством. В те минуты я не понимала, как все это удалось проделать, но даже у меня закружилась голова. Рот этой девочки нас как будто ГЛОТАЛ. Протяжный стон усилил это непостижимое ощущение.

Кэрролл заговорил:

– Я б-был там. В пос-постели. Я с-спал…

По шелесту ткани и босых ног мы догадались, что актеры разбирают свой театр и уходят. Мне послышалось тихое ругательство Салливана – посреди всего этого ужаса оно меня даже порадовало: я поняла, насколько тяжело дается это представление Салливану. Боковые лампы в подвале снова зажглись, но я не сделала и шага вперед, оставляя решение за Кэрроллом. И тогда послышались новые звуки.

Бульканье, усиленное каким-то приспособлением. Кажется, чей-то голос не очень удачно изображал журчание воды. Впрочем, признаюсь, удачной имитации мне никогда слышать и не доводилось; полагаю, ее было бы не отличить от настоящего журчания воды. Сейчас все было не так: я слышала голос взрослого человека – возможно, Салливана, рокот, усиленный каким-то предметом – возможно, воронкой, которую используют в цирке.

Но когда мы заглянули за следующий поворот, увиденное нами с лихвой восполнило недостатки звукового оформления.

В дальнем конце прохода колыхалось белое привидение.

Я не сразу узнала в нем стоящую на цыпочках Клару, повернутую к нам в профиль.

На актрисе была голова Алисы, и, когда Клара наклонялась, фальшивые волосы из желтой бумаги касались пола – как прежде настоящие волосы Клары. Это могло показаться и забавным, но вот движения ее рук и всего тела забавными не были. Это было подлинное искусство: вначале ты видишь змею, потом понимаешь, что это буква S, а в следующий момент перед тобой выгибается уже буква С. Я, наверно, испугалась даже больше, чем во время трюка со ртом, потому что это был никакой не трюк: это были лишь мускулы под белой девичьей кожей, и они непостижимым образом копировали и утрировали движения гребца в лодке. Наваждение этого танца без музыки настолько оглушило меня, что, несмотря на абсолютную наготу девочки, зрелище не показалось мне неприличным, потому что это не выглядело как человеческое тело – по крайней мере, в первый момент. Единственное, что было на ней надето, – это голова Алисы, но я заметила это только какое-то время спустя. В следующий момент мое чувство неприличного начало жечь мне лицо, но к этому времени видение уже исчезло.

Эпизод был выверен по секундам, с поразительной точностью.

Он был непорочен, пока оставалась Клара. А когда началось порочное, Клары уже не было.

Именно так и работает ментальный театр.

Я подумала, что они заставляют Кэрролла вспомнить о прогулке по Темзе. Но потом оказалось, что на панели что-то есть – этого не было видно, пока не исчезла Клара. Оказалось, что на панели висит табличка с надписью, выполненная тем же фосфоресцирующим белым составом – и при этом детским почерком.

– Да. – Кэрролл говорил так, будто отвечал на вопросы. – Я спал. Там.

Это был голос человека, который наконец-то после немалых усилий пришел в нужное место.

Как только Кэрролл произнес свои слова, я услышала за спиной деревянное клацанье.

Шум сопровождался лучами света.

Оказалось, что это Квикеринг собирает панели, через которые мы уже прошли, – эти карты уже отыграли свое. Он составлял панели возле стены, точно костяшки домино. Присмотревшись к психиатру, я поняла, как ему удалось устроить невероятный трюк с разинутым ртом: поверх черных перчаток на его руках были надеты специальные формы: на правой – верхняя губа, на левой – язык и нижняя губа. Когда свет погас, эти формы при соединении двух рук подменили настоящий рот Клары, а затем Квикерингу только и оставалось, что разводить руки сколь угодно далеко. Эффект был потрясающий.

Убирая перегородки, Квикеринг как будто обнажил и нас самих. Мы увидели дальнюю стену и ряд наблюдателей. Я успела разглядеть невозмутимого мистера Икс, сэра Оуэна с поднятой правой рукой и с часами в левой – он как будто готовился подать сигнал; Понсонби что-то записывал.

Очевидно, мы прибыли в нашу первую гавань.

Глядя, как Квикеринг собирает декорации, мы отвлеклись, и это тоже было просчитано: когда мы снова посмотрели вперед, мы увидели человека в цилиндре.

Иными словами, Шляпника. Его огромную голову, а под ней – черную ткань. Но в этот раз высота завесы не давала мне понять, кто изображает голову – пригнувшийся Салливан или Клара, а может быть, и они оба. Такая игра с двойственностью – отличительная черта ментального театра.

Но ужас все равно оставался ужасом. Голова, чуть ниже человеческого роста, взирала на нас безумными глазами, огромная шляпа была сдвинута набекрень и качалась, подчиняясь движениям колышущейся ткани.

В этот момент рука Кэрролла, которую я так и не отпускала, начала корчиться в судорогах. Кэрролл смотрел прямо на меня, в глазах его застыло отчаяние.

– Нет, я не могу! Я больше этого не вынесу! – кричал он.

И эта вспышка тоже не явилась неожиданностью. Я поняла это, когда Клара высунула голову из-за занавеса – сейчас она была самая обычная девочка. Свою наготу она прикрывала тканью. Сэр Оуэн устремился к нам, подавая сигналы Квикерингу.

– У него приступ! – выкрикнул он на бегу.

Психиатры подхватили Кэрролла с двух сторон. Освободившись от моей опеки, он бился у них в руках.

11

Мы усадили Кэрролла на стул и предложили глоток виски. Он выпил.

– Нет, Оуэн, я не могу, прости… Я пытался, но…

Сэр Оуэн казался рассерженным:

– Чарльз, я понимаю, как на тебя подействовали некоторые сцены, но я гарантирую, результатом явится катарсис, правильно? Ну давай попробуем…

Кэрролл мотал головой. Неприкаянная душа, обреченная на тоску.

– Нет… Нет… Нет… – стонал он. – Мистер Икс, я должен им рассказать!

И тогда в разговор включился новый собеседник.

– Расскажите, так будет лучше, – серьезно посоветовал мистер Икс.

– Рассказать… о чем рассказать? – допытывался сэр Оуэн.

И тогда я догадалась. Я вспомнила, каким бледным был с утра Кэрролл, – тогда я приписала этот симптом приближению ментального театра. Но теперь я поняла истинную причину.

Чего я понять не могла – так это почему Кэрролл не рассказал о своем кошмаре раньше. И мне стало уже не просто тревожно. Температура в подвале как будто опустилась сразу на несколько градусов. Снаружи что-то грохотало – что-то, стремившееся завладеть нашим вниманием, но без всякого успеха: настоящая буря разыгрывалась на этом лице.

– Сегодня ночью… я снова видел кошмар…

Мы обступили Кэрролла полукругом – только стул моего пациента оставался на том же месте.

В нашу группу влились и Салливан с Кларой, оба в длинных черных балахонах, которые они приподнимали, чтобы не наступить, оба босоногие. На лице Клары до сих пор лежал белый грим.

– Я что-то пропустил? – поинтересовался Салливан. Его черная шевелюра была растрепана, на лице – тоже следы грима. Когда актеры присоединились к нам, нас стало десять (ровно десять, я потом пересчитала).

И Кэрролл снова заговорил:

– Мистер Икс мне посоветовал… никому не говорить… чтобы не нарушать ход представления. Но когда я увидел этого Шляпника…

– Он должен был вывести тебя из транса, – пояснил Корридж.

– И у вас получилось: теперь я вспомнил о нерассказанном кошмаре! И больше не могу молчать!

– Что… что вам на сей раз сказало это пугало в цилиндре? – спросил Квикеринг, стягивая с рук фальшивый рот. Он нервничал гораздо больше остальных.

И все-таки именно резкость его тона заставила успокоиться знаменитого писателя и математика.

– Он предрек еще одну смерть.

– Ну это как раз не новость, – заметил сэр Оуэн. Но и он тоже побледнел.

– Он назвал имя.

– Имя?

– Имя человека, который… умрет.

Мы так и застыли.

– Это… кто-то знакомый? – спросил сэр Оуэн.

Кэрролл кивнул.

– Кто-то из нас?

Кэрролл снова кивнул.

– Я не мог не рассказать об этом мистеру Икс, – добавил он. – Но мистер Икс посоветовал мне дождаться результатов ментального театра…

– Это была серьезная ошибка, сэр, – упрекнул моего пациента сэр Оуэн. Было очевидно, что ему очень хочется кого-нибудь в чем-нибудь упрекнуть.

– Есть причины, служащие для меня оправданием, сэр Оуэн, – ответил мистер Икс.

– Ну все, хватит, называйте имя! – потребовал Квикеринг.

Десять наших теней сделались плотнее. Все мы – кроме мистера Икс, который, как я уже сказала, сидел в отдалении на своем колесном стуле, – подошли еще ближе.

Никогда не забуду.

Никогда не забуду отчаяния и ужаса во взгляде Кэрролла.

Я уже говорила: мы выстроились полукругом, и, кажется, я всегда сумею повторить порядок, в котором мы стояли, потому что Кэрролл оглядывал нас одного за другим, поочередно, как будто глаза его вращались в ритме шестеренок в часах, отмеряющих наше время. Может быть, это были часы Белого Кролика.

Часы, которые остановятся, когда умрет кто-то еще.

Кэрролл начал с мистера Икс, сидевшего слева… Дойл, Понсонби рядом с ним…

…сэр Оуэн…

…Квикеринг… Питер Салливан…

…Клара Драме, рядом с ней Джимми Пиггот… а рядом с ним мистер Уидон…

Полукруг заканчивался на мне, я стояла справа от Кэрролла.

Весь этот долгий путь как будто помогал Кэрроллу собраться с силами и заговорить.

– Вы… Он сказал, что сегодня ночью умрете вы, мисс Мак-Кари.

12

Я сразу же поняла, почему Кэрролл хотел извиниться передо мной наедине и не отваживался смотреть мне в глаза.

Но после первого приступа страха я почувствовала себя гораздо лучше.

Я представляла себе несколько вариантов развития событий, один другого хуже. А озвученный вариант не то чтобы ничего для меня не значил – ну конечно же значил и даже повергал в ужас, – но, по крайней мере, зависел исключительно от меня. Слава богу, никого больше это не затрагивало.

Да не поймет меня читатель неправильно. Я никогда не была храброй или не считала себя таковой; мне, как и всем, страшно умирать. Однако моя смерть, как и моя жизнь, – это мое частное дело, за которое отвечаю я сама: вот что меня успокаивало.

Напротив, то, что происходит с моим ближним, ускользает от моего контроля. Разбираться во всем приходится ближнему, а тот не всегда умеет, не всегда справляется, и это меня по-настоящему печалит.

Вот почему я стала медсестрой: чтобы разбираться с проблемами других людей.

Таким образом, в тот момент передо мной находились девять нерешенных проблем.

– Но это… смешно, – заговорил сэр Оуэн, бледный, но воодушевленный: коса смерти в своем слепом кружении прошла всего в дюйме от него. Сэр Оуэн смотрел на меня. – Ваше преподобие, вы ведь не станете верить этому вздору?

– Ну конечно же нет, – весело отозвалась я. – Пожалуйста, прошу вас успокоиться.

– Это только сон, – бормотал Понсонби, тоже ощутивший близость смертельной угрозы. – Не скажу, что это был совсем обыкновенный сон, но его можно считать почти обычным…

– Это был сон, просто сон! – неуверенно воскликнул юный Джимми Пиггот.

– Чушь, – определил Квикеринг, дрожа то ли от страха, то ли от ярости. – Нелепость!

– Вам не о чем волноваться, – утешил меня Уидон.

Говорят, что во время болезни человек узнает, насколько он значим для окружающих. Если верить этому суждению, я была серьезно больна.

Впрочем, для одного из присутствующих я обладала особенной значимостью. Он заговорил очень медленно, выделяя каждое слово:

– Все кошмары, приснившиеся его преподобию до сих пор, сбывались.

Слова мистера Икс возымели эффект поглощения всякого звука в вакууме. Клара поднесла ко рту руки, прикрытые балахоном. Кажется, она ничего не слышала о пророческих снах Кэрролла. Салливан опять смотрел на меня, теперь с тревогой.

Но что мне было по-настоящему больно – так это смотреть на моего пациента. Силы совершенно покинули его, он как будто дошел до последнего предела. Бледный недвижный мистер Икс вжался в свой стул на колесах.

Я помотала головой.

– Мистер Икс, вы без всякой необходимости запугиваете людей! – сказала я. – Успокойтесь! Ничего со мной не случится!

Я дам вам совет: никогда никому не говорите, что с вами ничего не случится, если ваша цель – успокоить человека. С момента произнесения этих слов – нет, даже в момент их произнесения – вы будете наблюдать, как сама эта фраза роет вам удобную, простенькую, гостеприимную могилку и хоронит вас так поспешно, что вы даже не успеваете договорить до конца.

«Со мной ничего не случится» означает все, что угодно, но только не это.

– А может кто-нибудь объяснить мне, что тут происходит, или я прошу слишком многого, о боги неведенья? – не выдержал Салливан. – Что еще за кошмары? Нам, актерам, никто ничего не рассказывает…

За объяснение взялся Дойл, который до сего момента был занят своими записями.

– Его преподобию снятся вещие сны. Бесспорно здесь только одно: сегодня ночью я не покину мисс Мак-Кари. Я намерен спать с вами, мисс!

На фоне этого заявления известие о моей смерти сильно потускнело.

13

Может ли читатель представить себе жизнь более горестную, чем моя, если я признаюсь, что мне пришлось дождаться смертного приговора, чтобы наконец почувствовать себя окруженной всеобщим интересом и заботой? Звучит противоречиво и даже заносчиво, но я рассказываю то, что было. Я превратилась в средоточие нежности для девяти моих товарищей – за исключением того, кого вы и так подозреваете, хотя я и знала, что он озабочен больше всех, – все они награждали меня взглядами и словами поддержки, переводили дело в шутку, изображали сомнение в правдивости пророчества, но при этом не скрывали облегчения от того, что это сомнительное пророчество не относится лично к ним. Двое мужчин сражались за право спать со мной в эту ночь – Джимми Пиггот и Конан Дойл; сэр Оуэн – тот вообще улыбнулся мне, не подняв ни одну из бровей; растерянный Салливан без устали выражал готовность меня защищать; Клара ничего не говорила, но ее взгляды полнились нежностью и состраданием; Уидон – тот самый бухгалтер, который так холодно принял меня в первый день по приезде в Кларендон, – теперь вытирал слезы, как будто я его бабушка; Кэрролл взял мою ладонь и сдавил так сильно, точно собирался делать предложение; и даже мистер Икс – да, он самый! – склонил голову под тяжестью нахлынувших переживаний.

А теперь скажите, что у меня не было причин чувствовать себя счастливой.

Единственный, кто взирал на меня с ужасом, был Квикеринг. Я решила, что ему сейчас страшнее, чем мне, – мне тоже было страшно, но это чувство пребывало где-то на глубине, в самом потаенном уголке.

Что же касается Понсонби, он, даже и занятый подготовкой речи для моих похорон (я его не упрекаю, ему надлежало как следует все обдумать заранее), неожиданно для всех возвысил голос:

– Как бы то ни было и что бы ни означал этот сон, мы не позволим, чтобы с вами случилось что-то плохое, мисс Мак-Кари!

Когда я услышала, что этот человек правильно произнес мою фамилию – впервые с момента нашего знакомства…

Клянусь вам, когда я это услышала, я подумала, что на самом деле сон снится мне.

«Вот она, настоящая Страна чудес», – сказала я себе.

Кэрролл был прав. Чтобы в нее попасть, достаточно было нырнуть в кроличью нору.

14

Разумеется, ментальный театр отложили до следующего утра. Дойл предлагал вызвать полицию, но его не поддержали ни психиатры, ни мой пациент – не знаю, то ли из-за преждевременности этой идеи (ведь моего трупа до сих пор не было), то ли из-за ее нелепости, ведь полицейские, как правило, не проявляют интереса к сновидениям в качестве улик для будущих преступлений.

В общем, высказывались все и сразу, так что мне пришлось вмешаться.

– Прошу вас, довольно! – Установившаяся тишина познакомила меня с новой властью, которой меня наделили. – Я не собираюсь спать ни с кем из мужчин, и мне неудобно даже думать о такой возможности и неудобно, когда о ней думаете вы! Представление отложено, мы увидимся завтра, сейчас я уложу спать моего пациента, затем поднимусь к себе, а вы будете вести себя совершенно нормальным образом.

И снова поднялся галдеж.

– Нет, ни в коем случае!.. – протестовал Дойл.

– Сначала нам следует… – что-то предлагал Джимми.

– Джентльмены. – Я заставила их умолкнуть. – Позвольте вам объяснить, что сейчас больше всего меня пугаете именно вы… Его преподобие мог услышать во сне мое имя по многим причинам, в основном по хорошим. С другой стороны, если его преподобие видит то, что должно произойти, то чем нам помогут наши страхи? Будущее уже предначертано, а нам следует… продолжать выполнять свой долг. – Ответом мне было согласие, тишина и уважение: на меня теперь смотрели совсем другими глазами. Я тоже чувствовала себя иной: более сильной, не такой трусливой, я была капитаном, укрепляющим боевой дух своей команды. – Я предлагаю всем нам разойтись по своим комнатам и отдохнуть. Завтра мы будем судить обо всем более здраво.

– Те из нас, кто останется в живых, – уточнил мистер Икс.

Дойл возмущенно обернулся в его сторону:

– Ради всего святого, Холмс! – Этот возглас вызвал общее изумление. Несчастный доктор смешался и поправил себя: – Я хотел сказать – мистер Икс. Пожалуйста, будьте милосердны.

– Милосердие не имеет ничего общего с мерами, которые мы должны предпринять. Вам как врачу это известно лучше остальных, доктор Дойл.

– Чепуха и околесица! – не выдержал Квикеринг. – Все это чепуха!

– Альфред, а ведь мистер Икс прав, – успокоил коллегу сэр Оуэн. – Не думаю, что мисс Мак-Кари должна оставаться одна, правильно?

– Я буду спать с ней. – Это сказала Клара, и слова ее проникли в мое сердце.

– Нет-нет-нет, милая, я на такое не пойду.

– Так мы подвергнем риску сразу двух женщин, – заявил рыцарственный Джимми Пиггот. – Мисс Мак-Кари, я буду ночевать снаружи под вашей дверью. И не приму никаких отказов.

– Ну конечно же примешь, Джимми, ведь я медсестра. И я могу сама о себе позаботиться.

– Но вы забываете об одной детали: у себя за дверью, внутри, вы вольны приказать мне выйти. Но по эту сторону двери всем распоряжается доктор Понсонби.

Понсонби, который плохо переносил общее внимание, сразу начал мямлить:

– Не вижу… препятствий… То есть серьезных препятствий к тому… Как ты собираешься это устроить, Джимми? На кровати нельзя… Я не говорю, что вовсе нельзя, но отчасти все-таки и нельзя… Быть может, стул? Я сейчас не говорю о стульях с обивкой, я имел в виду…

– Не беспокойтесь, доктор, я посплю на полу, – сказал Джимми.

Какой рыцарь! Кстати, я вам рассказывала, что Джимми хочет жениться на девушке из галантерейной лавки и копит деньги? Этой барышне здорово повезло с мужчиной!

– Молодой человек, я старше вас годами, – вмешался Дойл. – Поэтому останусь я.

– Значит, все дело в возрасте, – мягко прокомментировал Салливан.

Дойл высокомерно посмотрел на актера:

– Я не только врач. Я играю в футбол и являюсь голкипером портсмутской команды.

– Прошу прощения, доктор, – ехидно заметил Салливан, – но если угроза будет исходить не от футбольного мяча, то я не понимаю, как вам пригодятся эти умения.

– Я хотел сказать, что поддерживаю форму, мистер… Я не помню вашего имени.

– А я вашего.

– Я доктор Артур Конан Дойл, друг мисс Мак-Кари.

– Я Питер Салливан, актер. Занимаюсь боксом, фехтованием и уличной борьбой. И участь мисс Мак-Кари мне тоже небезразлична. – И Салливан мне улыбнулся.

Дойл хотел что-то ответить, но замялся. Я тоже замялась. Иногда лучше уметь выражаться без обиняков, как мой пациент.

– Но, мистер Салливан, мы вас не знаем, а Джимми Пиггота и доктора Дойла знаем, – сказал мистер Икс. – А если выбирать из двоих, я голосую за Джимми.

– Я не позволю подвергать опасности жизнь этого мальчика! – заспорил Дойл.

– При всем уважении, доктор, «жизнь этого мальчика» – моя жизнь! – выпалил Джимми.

– Никто не будет ночевать в коридоре, – объявила я. – Я буду спать в своей комнате, как и всегда, а вы спите в своих!

– Погибли один за другим негритята, ведь сильно друг дружку любили ребята, – загадочно прокомментировал Салливан. – Не обращайте внимания, это старая ирландская песенка. И кстати, прошу прощения, что посреди нашей драматической ситуации затрагиваю столь малозначительную тему, но где сегодня будем ночевать мы с девочкой? У нас ведь отобрали и кровати, и занавески.

– Мы установим все обратно, – пообещал Понсонби.

И тут Квикеринг как будто взорвался. К его обычной резкости прибавилась заносчивость, граничащая с яростью, – я приписала все это воздействию страха.

– А я присоединяюсь к нашей хладнокровной мисс Мак-Кари! Я абсолютно спокоен!

– Вот это удача, – снова встрял ироничный Салливан. – Если вы решите впасть в беспокойство…

– Несколько якобы сбывшихся снов ничего не означают, пока нам не удалось обнаружить между ними связь, – горячился Квикеринг, пропустив ехидство мимо ушей. – И даже если нам и удастся, это не значит, что следующий сон тоже должен сбыться! – Квикеринг хитро прищурился. – С другой стороны, о каких сновидениях мы вообще говорим? О тех, что его преподобие видел на самом деле, или о тех, которые он нам пересказывает?

Вопрос Квикеринга произвел взрыв тишины – если вы понимаете, что я хочу этим сказать.

Но когда до всех дошел смысл этих намеков Квикеринга, достаточно было одного взгляда на преподобного, чтобы все подозрения растаяли, как снег по весне.

Невозможно подделать такой ужас, ужас в чистом виде.

Кэрролл не лжет. Он рассказывает о том, что видел.

– Доктор Квикеринг, в ближайшие часы кто-то в Кларендоне умрет, – резюмировал мой пациент с ледяной сдержанностью. – Это непреложно. Я лишь надеюсь, что это будет не моя медсестра.

– А вам это откуда известно? – Квикеринг почти кричал на моего пациента.

– Я ведь сумасшедший. А мы, сумасшедшие, предвосхищаем события. Вот отчего нас именуют сумасшедшими: то, о чем мы говорим, пока что не произошло. Здоровые люди приходят потом и делают аутопсию. Быть здравомыслящим означает не что иное, как опаздывать, не успевая за предсказаниями сумасшедшего. А при сложившемся положении дел предсказания, как мне кажется, стоит учитывать.

И тут сэр Оуэн наконец-то разглядел ниточку, за которую можно было ухватить ситуацию:

– Как бы то ни было, джентльмены, ничто не мешает каждому из нас делать то, что он считает целесообразным, правильно? Если Джимми желает провести ночь под дверью мисс Мак-Кари, это его решение. И доктору Дойлу мы тоже не можем указывать, что ему делать. А еще я солидарен с доктором Квикерингом: увиденное его преподобием – это всего лишь очередной сон. Вот почему нам следует разойтись по своим комнатам и отдохнуть. Мы не представляем собой группу, мы только сумма индивидов.

– А вы – индивид, руководящий этой суммой индивидов? – поинтересовался Салливан.

– Прошу прощения? – В голосе сэра Оуэна послышались нотки угрозы.

Салливан, так и не пришедший в себя от изумления и порядком уставший, при всем своем таланте острослова, по крайней мере, понимал, чья рука его кормит.

– Простите, доктор, я просто жутко устал. И если завтра мы должны продолжать спектакль – пусть мне постелют одеяло на полу, а потом можете разговаривать дальше. Клянусь вам, я улягусь где угодно и сразу же засну. Вы меня ничуть не побеспокоите.

– Я тотчас распоряжусь, чтобы вас устроили на ночлег, – засуетился Понсонби, подгоняемый взглядом сэра Оуэна. – Я прошу всех успокоиться. Не совершенно успокоиться – это ясно, но успокоиться относительно…

Я почувствовала, что не все рассчитывают увидеть меня живой, когда не все пожелали мне доброй ночи.

Мы желаем это не тому человеку, который ложится спать, а тому, кого надеемся увидеть утром.

Клара еще раз спросила меня, оставаться ли со мной на ночь, и, получив мой отрицательный ответ, ни с кем не попрощавшись, ушла переодеваться куда-то вглубь лабиринта.

Мистер Уидон, Понсонби и сэр Оуэн демонстрировали бурную деятельность, организуя ночлег для артистов, но я заметила, что все трое избегают приближаться ко мне. Так же безразлично вел себя и Квикеринг, однако его безразличие происходило не от спокойствия (спокойным он вовсе не был), а от того, что я для него ровно ничегошеньки не значила.

Мне это было только на руку. Что они могут мне сказать? Если примутся меня утешать, значит они исподволь признают, что мне грозит опасность. Обыкновенная вежливость будет выглядеть равнодушием. Этот гордиев узел лучше не распутывать – лучше молчать.

Дойл до последней возможности стремился составить компанию Джимми, но мистер Икс сказал, что от него будет гораздо больше пользы в комнате его преподобия, если сам Кэрролл не будет возражать, чтобы Дойл переночевал в его кресле.

– Но почему не в вашем кресле, мистер Икс? – спросил Дойл.

– У меня уже есть собачка, – ответил маленький человек, лишний раз подтвердив, что кристальная откровенность порой является недостатком.

Салливан был одним из немногих, кто ко мне подошел. Он улыбался, но не слишком весело.

– Увидимся завтра, – сказал он. – Ничего с вами не случится.

– Потому что сорную траву из поля не выведешь? – спросила я.

– Потому что я не верю и полслову из всего, что тут наговорили, боги безумия. – И он добавил, уже с другой улыбкой: – Все будет хорошо.

Другим человеком, уверенным в себе и своей благородной миссии, был Джимми. Он позволил мне приготовить для него на кухне чай, но с условием, чтобы я и сама выпила чашку; вообще-то, мне хотелось заснуть побыстрее, но в итоге я подумала и согласилась – ради Джимми. На кухне мы не разговаривали. Джимми ушел первым, чтобы занять свой пост.

– Я буду ждать у двери в комнату, мисс Мак-Кари.

В свете всего, что мне наговорили в тот вечер, я подумала, что он и вправду может оказаться для меня последним. Я убрала чашки и отправилась укладывать моего пациента.

Когда я поднялась к себе, Джимми действительно меня ждал. Мы попрощались, я закрыла дверь. Сил больше не было. Я собиралась рухнуть в постель, сколько бы смертей мне ни угрожало.

Не стану кривить душой: мне все-таки было немного страшно. Но одно воспоминание заставляло меня улыбаться.

Несколько минут назад в темноте другой спальни, когда я укутывала в одеяло этого несообразного младенца с огромной головой и с прекрасными слепыми глазами (мисс Понс, не менее несообразная, уже спала на ковре), мой пациент тихо заговорил:

– Мисс Мак-Кари, здесь, в Кларендоне, рядом с нами, есть нечто страшное… Заверяю вас, я приложу все силы, чтобы его извести, вырвать с корнем, как сорную траву, как сделал это с мистером Игрек… Но… – И тогда я смогла увидеть все его страхи. – Я не знаю, сумею ли я справиться без… личной жертвы.

Я содрогнулась, услышав такие речи, но это быстро прошло. Когда я заговорила, мой голос звучал ровно.

– Если вам удастся поймать этого злодея – каким угодно способом, – я готова этому содействовать, хотя бы и пожертвовав собой. Нет-нет, не возражайте, я говорю совершенно серьезно, – шептала я. – Моя жизнь… моя жизнь не имела большого смысла до знакомства с вами, мистер Икс. Да, правда, с тех пор мир вокруг как будто еще больше сошел с ума, но знаете, что я вам скажу? Благодаря вам я поняла, что безумие… то безумие, которое я прежде считала чем-то плохим… теперь я знаю, что это единственный и истинный путь, по которому все и движется. Вы дали мне понять, что жизнь нам дана, а вот реальность создаем мы сами, каждый из нас, как умеем, из нашего собственного… безумия.

– Кот и не кот, – с улыбкой напомнил он.

– Кот и не кот, – повторила я и улыбнулась. – Было здорово пережить такое рядом с вами. Ради Господа Бога, поймайте Эндрю Марвела. И будь что будет.

И тогда я заметила, как дрожат его тонкие губы. Как это непохоже на того человека, которого я увидела в день нашего знакомства! Теперь он способен на чувства!

Чувства в нем были, но он не позволял им выходить наружу. По той же причине Мэри Брэддок предпочитала театр марионеток. А мистер Икс был всего-навсего марионеткой в виде несчастного мальчика, покинутого своей семьей. Гениального потерянного мальчика, который нуждается в утешении.

– Мисс Мак-Кари, вы моя медсестра на всю жизнь, – сказал мой пациент. – За это я вам плачу. Помните: я не хочу вас потерять. – И он повторил дрожащими губами: – Энн, я не хочу вас потерять… никогда.

Я даже не могла ответить. Чего бы я не сделала ради него в тот момент?

Я наклонилась и заключила его в свои объятья. Это было крошечное существо. Песчинка. Но изнутри мистер Икс был обширен и хрупок, как его «Хрустальный Дворец».

– Вы меня не потеряете, сэр, – пробормотала я. – Даже не надейтесь.

Как говаривал мой брат Энди, вот ради таких вещей и стоит жить.

Я улыбалась у себя в комнате, с нежностью вспоминая слова мистера Икс. И вот, когда я складывала униформу на стул, я кое-что обнаружила в кармане.

Это была программка, которую дала мне Сьюзи Тренч.

Нашумевший мюзикл, на который она предлагала нам сходить всем вместе.

Название и сейчас звучало неудачно: «Последняя ночь с тобой».

Я решила почитать на сон грядущий, так я и поступила. Я читала программку, лежа в постели и слушая, как ворочается на полу горемычный Джимми Пиггот. Сюжет был восхитительный. Смерть ради любви. Но меня он совсем не опечалил.

«Жизнь ради любви – вот что правильно», – сказала я себе.

Не могу сказать, что, оказавшись в своей каморке с черным глазом окошка (в которое продолжал стучаться упрямый ливень), сосредоточившись на себе, наблюдая сама за собой, я совсем не почувствовала страха. Но вот что я вам скажу: это было такое ужасное чувство, что я почти успокоилась. Такой вот хлороформ страха.

Мне довелось любить и быть любимой. Нам всегда печально оттого, что мы не знаем, кто смог бы полюбить нас в будущем, какие радости принесет нам жизнь. Но я уже познала любовь других людей.

Любовь другого человека – это как уверенность, что вслед за ночью обязательно придет рассвет.

После бури наступит затишье.

После сна – пробуждение.

Часть третья

Финал

Занавес, опускающийся в конце спектакля!

Как это завораживает!

Это как напоминание о другом занавесе, который есть внутри каждого из нас: сейчас он еще поднят, но ждет момента, чтобы опуститься.

Навсегда.

Сэр Генри Джордж Брайант. «Очерк английского театра» (1871)

Финальная сцена

1

Тело Энн Мак-Кари было наполовину прикрыто простыней, голова опиралась о подушку. Ее правая рука была поднята и находилась рядом с головой; ладонь была раскрыта, на ладони лежала рукоять кухонного ножа. Нож и правая рука были покрыты пятнами крови. Красные реки стекали по ее левой руке к левой ладони, лежащей на полу, а оттуда – к театральной программке.

Длинная рана на горле, несомненно нанесенная острым предметом, заставила ее кожу раскрыться с пугающей податливостью. Оружие, каковым, очевидно, являлся нож, направлялось решительной рукой, так как в ране отчетливо наблюдались взрезанная трахея и артерии. Картина, начертанная потоками крови, со всей ясностью отображала последнее деяние жертвы, направленное на нее саму: она перерезала себе горло одним движением, требующим определенной точности и силы. В поддержку этой теории можно добавить, что кровь разбрызгивалась слева направо, что позволяет сделать вывод о резком энергичном действии, совершенном без колебаний. Эта энергия вызвала серьезные повреждения; красные брызги покрывали и часть лица женщины; глаза ее были открыты.

Пробившийся сквозь тучи свет нового дня озарял это безжизненное лицо.

– Пожалуйста, прошу всех отойти назад! – приказал доктор Дойл, сохранявший твердость посреди хаоса: медсестры, глядя на труп, не могли cдержать рыданий и причитаний.

2

Агенты Лоусон и Бёрч присутствовали здесь же, одетые по форме, выглядели они не менее растерянно и ошарашенно, чем другие присутствующие, но были готовы ухватить под уздцы бешеного коня паники и стреножить его по-военному быстро и эффективно.

– Всем выйти! Очистить помещение! – командовал прямой как палка Лоусон.

Молчаливый длиннобородый Бёрч в надвинутой по самые брови фуражке взял на себя практическую сторону дела: не снимая перчаток, он принялся выпихивать свидетелей из комнаты.

Присутствие полиции оказалось необходимым: незадолго до прибытия стражей порядка между Дойлом, Джимми и психиатрами завязалась нешуточная перепалка. Дойл со слезами на глазах обвинял Джимми, что тот улегся спать вместо того, чтобы сторожить, а раскрасневшийся оскорбленный Джимми отругивался – тоже сквозь слезы.

– Вы хотели усилить охрану? Так почему вы сами не остались?

– Боже мой, о господи боже мой!.. – причитал дрожащий сэр Оуэн.

Бледный Понсонби тоже не мог молчать.

– Это было самоубийство!.. – заявил он, едва войдя в комнату. – У нее в руке нож! Я не утверждаю, что это не могло быть что-то иное, однако… чем иным это может быть?

– Вам ведь известно, что Десять проделывали с нищими! – кричал Дойл. – С помощью своего театра Десять могут заставить человека перерезать себе горло! Чего я не понимаю – так это откуда здесь взялся нож… Он, по-моему, кухонный…

И вот тогда Джимми вспомнил:

– Боже мой, вчера после ментального театра мы с мисс Мак-Кари пили чай на кухне, вдвоем, только я ушел раньше!..

И бедный юноша получил немилосердную выволочку от Дойла:

– Вы оставили мисс Мак-Кари одну?

– Я… я же не знал!..

– Оповестите полицию и мистера Икс, несчастный! – прорычал Дойл, и Джимми поспешил удалиться.

И все-таки самым удрученным выглядел сэр Оуэн.

Весь его апломб, вся мудрость и опытность исчезли без следа. Свидетели единодушно заверяли, что, увидев окровавленное тело, он побледнел как полотно. Стоявший рядом Квикеринг тоже был не в себе, созерцая труп этой горемычной женщины на ее горемычной постели.

– Мы делаем… чересчур много допущений! – твердил сэр Оуэн. – Это могло быть просто самоубийство, и ничего другого! Нож!.. Этот нож говорит сам за себя!

Но Дойл возразил со спокойствием, в котором ощущалась сила:

– Сэр Оуэн, нам прекрасно известно, что делают с людьми их представления. Я убежден, что мисс Мак-Кари вынесла с кухни нож, даже не сознавая, что она делает; точно так же она вела себя три месяца назад, когда пыталась убить своего пациента. Вы хотели получить доказательство возможностей Десяти? Оно перед вами. – Дойл всхлипнул. – Самое жуткое из доказательств.

– Но это… за пределами нашего понимания, правильно? – Сэр Оуэн смотрел на Квикеринга, а тот в это время буравил глазами Дойла.

– Вы первый сюда вошли! – выкрикнул психиатр. – Вы, черт побери, могли это сделать! Уж точно внутри комнаты найдутся доказательства! Ну-ка посторонитесь!

– И не подумаю, пока не явится полиция, – ответил Дойл, заступая ему дорогу. А Квикеринг, как водится, дал волю своей грубости и полез напролом.

Эта стычка могла бы закончиться плачевно, если бы на пороге действительно не появились полицейские, а вслед за ними и Джимми.

Пока Бёрч изучал обстановку, Лоусон вытащил свой блокнот и собирал показания свидетелей в коридоре.

Первым был вызван Дойл. Именно он обнаружил труп вскоре после семи – в этот час медсестры совершают утренний обход. Доктор провел не самую лучшую ночь в спальне Кэрролла и уже с первыми лучами зари привел себя в порядок и поспешно вышел удостовериться, что с мисс Мак-Кари ничего не случилось. Перескакивая через ступеньки, Дойл поднялся в мансардный этаж, а встреченные им по пути коллеги упомянутой медсестры отвечали, что она до сих пор не выходила из комнаты.

Когда появился Дойл, Джимми Пиггот, помощник бухгалтера, лежал на полу, растянувшись во весь рост и подпирая дверь в комнату мисс Мак-Кари; клерк спал глубоким сном.

Джимми заверил доктора, что ночь для него прошла спокойно и что мисс Мак-Кари, насколько он понимает, все еще спит. Дойл несколько раз постучал, ответа не было, и тогда он решил войти, но дверь была заперта изнутри. Мужчины встревожились, общими силами высадили дверь, ворвались внутрь и застали ужасную картину. Дойл засвидетельствовал смерть.

Обитатели Кларендона стекались в не совсем ясном порядке; начиная с этого момента все было не совсем ясно; Уидон явился еще в халате, он ночевал в одиночестве, поскольку у них с Джимми была общая спальня на двоих; поднялись и медсестры, их крики разбудили весь Кларендон; появился дрожащий Понсонби, который в порядке исключения оставался ночевать у себя в кабинете, чтобы утром без промедлений приступить к продолжению ментального театра; последними поднялись сэр Оуэн и запыхавшийся Квикеринг с перекошенным лицом. У Сьюзи Тренч случился истерический припадок; ей пришлось оказывать помощь. Когда все собрались на мансардном этаже, полицейские уже были на месте.

Таковы были в общих чертах показания доктора Дойла.

– Очередное самоубийство в Кларендоне, не так ли, доктор Понсонби? – заметил Лоусон. – Одно еще допустимо, но два – плохое число. Оно ждет не дождется следующего случая, чтобы превратиться в три…

– Боже мой, бедная женщина… – причитал Дойл. – Мистер Икс уже знает?

– А это еще что за… – поспешил с вопросом Лоусон, но Понсонби его опередил:

– Пациент этой леди, и я должен заметить, к вашему сведению, агент Роусон…

– Лоусон.

– Да-да, простите… Я хочу сказать, что нож именно такого типа, предположительно использованный этой леди для лишения себя жизни… уже использовался той же самой леди несколько месяцев назад… при попытке убийства своего пациента; как совершенно верно напомнил доктор Бойд… Я не хочу сказать, что это очень важно, я хочу сказать, что, возможно, это так и есть.

– Кто такой доктор Бойд?

– Это я, моя фамилия Дойл.

Агент Лоусон скривился и всадил очередную точку над i:

– У вас тут пансион для сумасшедших, за которыми присматривают здоровые люди, или наоборот? Медсестры нападают на пациентов с ножами? А сами-то вы кто? Здоровые или душевнобольные?

– С вашего разрешения, агент… – забормотал сэр Оуэн, разом постарев, сгорбившись, хватая ртом воздух. – Меня зовут Оуэн Корридж, и я психиатр.

– Величайшее светило, – добавил Понсонби.

– Я хочу сказать, что теория моего коллеги об использовании ножа медсестрой Мак-Кари весьма правдоподобна, правильно? Но не по причинам, на которые ссылается доктор Дойл, а потому, что… она сама чувствовала вину за попытку убийства своего пациента. Это известно всем… и, возможно, ее вина…

– А вы кто? – перебил Лоусон, глядя в другую сторону.

– Я доктор Альфред Квикеринг, психиатр.

– Святые небеса. – Лоусон перестал записывать. – Мне почему-то кажется, что здесь больше мозгоправов, чем больных. Что вы все делаете в Кларендоне?

Светила потупили глаза, за всех ответил Дойл:

– Агент, здесь врачи устраивают ментальный театр для одного из пациентов.

– Кто этот пациент?

– Я.

Ответ прозвучал с лестницы.

– Погодите, не подсказывайте, – хмыкнул Лоусон. – Вы тоже психиатр?

– Нет, – сказал пастор. Он был аккуратно одет и причесан, что в сложившихся обстоятельствах само по себе было немало, но лицо его было белее его накрахмаленного воротничка. – Я преподобный Чарльз Доджсон. Врачи устраивают для меня ментальный театр, чтобы понять, что произошло сегодня… – На этой фразе самообладание как будто покинуло его, но он сумел договорить: – Я пришел просить о продолжении.

– Чарльз… – забормотал растерянный сэр Оуэн.

И тогда послышался новый звук, из другого угла здания.

Скорбный вой. Нечеловеческий вой. Все застыли.

Остановился допрос, остановилась суматоха.

Многим вспомнились легенды о призраке, воющем по покойнику.

Банши.

Охваченный ужасом сэр Оуэн первым обернулся к лестнице:

– Что… что это было?

Ответ пришел от его преподобия:

– Мы только что сообщили о случившемся мистеру Икс. – Блеск в глазах выдавал в говорящем скорее Льюиса Кэрролла, нежели Чарльза Доджсона. – Того, что случилось, уже не поправить. То, что может случиться, поправить можно. Оуэн, давайте продолжать.

3

У полицейских никаких возражений не возникло. Они и так были завалены работой.

К тому же, хотя Лоусон и не сказал этого вслух, несложно было догадаться, что после устроенного Бёрчем осмотра тела и комнаты, который не выявил ничего подозрительного, указывающего на участие второго лица (это стало ясно, когда Бёрч в ответ на вопрос Лоусона покачал головой), гипотеза о том, что покойная решительно положила конец собственной жизни, приобретала все больше веса.

Вот почему полицейские остались наверху допрашивать медсестер и остальной персонал Кларендона, прочие же спустились в подвал.

Декорации переменились. Сами психиатры потрудились над ними еще на рассвете: почти все панели, включая и не пройденную часть лабиринта, были убраны и теперь стояли возле стен. На месте остались только самые дальние щиты, покрытые тканью, а еще на общее обозрение был выставлен ряд голов с пустыми глазницами. Освещения стало больше: зажгли три дополнительные лампы. А снаружи сделалось еще темнее: буря обрела неслыханную силу, и в стены угольного подвала как будто палили из ружей или били гигантские волны.

И все-таки атмосфера была не такой таинственной, как накануне. Сцена скорее напоминала обычный театр.

Спустившись, сэр Оуэн и Квикеринг сразу же обступили Клару Драме и рассказали ей о случившемся. Сэр Оуэн обнял девочку, как будто утешая. Переменилась и сама Клара: теперь на ней была только тонкая белая ночная рубашка. На лице, обрамленном светлыми локонами, запечатлелась боль. А вот Салливан, одетый в свой обычный потертый костюм и с цилиндром на голове, выглядел только безмерно растерянным.

Последним появился мистер Икс, Джимми толкал вперед его стул на колесах. Не было никакой возможности расшифровать эмоции на его застывшем лице и в его остановившихся двухцветных глазах, но достоверно известно, что никто из присутствующих не обнаружил и следа той боли, которая совсем недавно заставила мистера Икс издать нечеловеческий вой. Но самые наблюдательные, пожалуй, согласились бы, что в облике мистера Икс и его преподобия появилась общая черта: под скорбью, которую они, возможно, ощущали, жила твердая решимость.

Оба прибыли в театр как на битву.

Как будто наступил решительный час.

Совсем иначе обстояло дело с сэром Оуэном – это стало еще заметнее, когда он взял слово, – и с Квикерингом, который озирался, как затравленный разъяренный зверь.

– Го-господа… Преподобный До-Доджсон попросил нас продолжить, и я думаю… полагаю… что это будет лучше всего. – В присутствии сэра Оуэна Клара приглушила свою боль и только бросала на своего учителя тревожные взгляды. – Мы должны знать… Нам нужно выяснить, что происходит! Эти сны… Все это крайне необходимо, потому что, честное слово… я сейчас блуждаю в потемках… как и все вы.

– Только не я, Оуэн. Я не блуждаю в потемках.

Спокойный голос его преподобия, сидящего рядом с пустым стулом, на который никто не хотел смотреть, – со стулом Энн Мак-Кари, – произвел еще больший эффект после бормотания сэра Оуэна.

– Что… что ты имеешь в виду, Чарльз?

– Вчера я этого не помнил. Меня куда больше беспокоила тяжкая обязанность – произнести вслух имя мисс Мак-Кари. Но сегодня, проснувшись, я уже знал. – Преподобный замолчал, лицо скривилось. – В последнем сне фигура в цилиндре подошла ко мне достаточно близко… До этого я видел только тень и красные глаза. Но в последнем сне он подошел ближе… и я увидел лицо!

– Нам не стоит тратить на это время. – Это Квикеринг обратился к сэру Оуэну со своего бокового стула.

То, что его преподобие произнес в следующий момент, повернувшись лицом к психиатру, поразило всех:

– Это было ваше лицо, доктор Квикеринг. Ваше лицо. Но тогда вас звали не Альфред Квикеринг, правда? В моем сне вы носили фамилию Марвел. И вы явились, чтобы покончить со всеми нами…

4

На такое откровение все откликнулись одновременно, но по-разному.

Квикеринг как будто получил удар в живот – он принял его с изумлением, но не согнулся. Сэр Оуэн, напротив, изменился до неузнаваемости: то был идеальный образчик уверенного в себе мужчины, который прилюдно теряет лицо.

В этот момент сэр Оуэн был как никогда далек от воплощения фразы «Быть английским врачом синонимично выражению „быть отважным“».

– Но как? – Он в ужасе воззрился на Квикеринга. – Но Эндрю!.. Ты же говорил мне!..

– Молчи, дурак! – Одновременно с этим окриком Квикеринг сунул руку под пиджак.

Цепь этих эпизодов поражала настолько, что в первые секунды никто даже не обратил внимания на угрожающе нацеленный ствол револьвера.

Теперь ситуация напоминала бильярд.

В роли кия выступал темный ствол пистолета. Вначале он нацелился на сэра Оуэна – тот отступил назад. Клара Драме, оказавшись на линии огня, перепугалась так, что бросилась в объятья к его преподобию, который уже был на ногах. И тогда оружие повернулось в сторону оставшейся группы.

Буря снаружи с треском ломилась в стены.

– Оуэн, ты же знаешь, я ничего не делал с Энн Мак-Кари! – В голосе Квикеринга звучало отчаяние. – Я… Я не знаю, что за чертовщина тут творится. Черт подери, никакой сон не может ничего предсказать без соответствующего представления! Оуэн, это подделка! Какой-то трюк!

Он взвел курок револьвера и отошел вглубь подвала, целясь сразу во всех и ни в кого.

– Так-так, – произнес мистер Икс с удивительным спокойствием, почти с удовольствием. – Если я правильно понял… вас зовут не Альфред Квикеринг? Возможно, вы Эндрю Марвел? А вы, сэр Оуэн, об этом знали?

Квикеринг дрожал, дрожал и пистолет в его руке.

– Оуэн, нас обманывают… Ну разве ты не видишь, старый тупица? Нас водят за нос с самого начала, чтобы мы себя выдали!.. – Но голос его при этом вел себя странно: казалось, Квикеринг настолько в себе не уверен, что по меньшей мере часть его желала, чтобы происходящее действительно оказалось обманом. – Оуэн, это все штучки твоего пастора!

– Никоим образом, – возразил мистер Икс со всей серьезностью, видимо опасаясь, что его заслуги припишут другому. – Преподобный был лишь одним из объектов моего исследования. Это я попросил его назвать вас Марвелом – сегодня утром, после обнаружения тела моей медсестры. А попросил я потому, что момент показался мне действительно подходящим, чтобы поиграть на нервах у тех, в чьей вине я не сомневаюсь, и чтобы они себя выдали.

Должен признаться, что до того момента, когда я догадался, какую роль играете вы двое, я двигался в абсолютной темноте. Видите ли, я уже знал о существовании Десяти благодаря сновидениям его преподобия, которые я вскоре разъясню, а здесь, в Портсмуте, я в этом удостоверился, рискуя собственной жизнью. Я сумел победить, но меня не покидала уверенность, что Десять пришлют своего мстителя, возможно – брата того человека, которого я устранил… Но кто это будет? Как это определить? Десять не только мастерски владеют искусством перевоплощения, но и контролируют человеческую волю с помощью невероятных спектаклей… Как же в таком случае узнать посланца Десяти?

Сэр Оуэн, я знал, что вы врач его преподобия, а также еще одного лица, играющего важную роль в этой драме, – вскоре я назову имя. Эта связь ставила вас под подозрение, но мне недоставало деталей. Сэр Оуэн Корридж, член общества убийц? Мне следовало играть с величайшей осторожностью. Если бы я сделал ложный шаг, убийца бы тотчас им воспользовался – либо чтобы убить нас раньше срока, либо чтобы бежать. К тому же власть, которой обладают Десять, наделяет их самыми разными возможностями: они способны внедрить своего агента или воспользоваться разумом невинного человека, как было проделано с моей медсестрой и с Дойлом…

Как же противиться людям, наделенным такой властью, столь искусным в обмане, в искажении снов и яви? Как можно быть хоть в чем-то уверенным?

И тогда я подумал, что точно так же могу воспользоваться нереальностью, театром и снами и таким образом вычислить их посланца. Вы, желая убить меня, вовлекли мою медсестру в свой театр; я решил ответить на ваш удар другим театром.

Сэр Оуэн, сновидения вашего подопечного почти реальны. Почти. Вы считали их обыкновенными кошмарами, но вы не должны себя корить. Поначалу, в «Пикоке», когда его преподобие пересказывал мне первые кошмары, я подумал точно так же. Они показались мне любопытными и достойными внимания, но это были только сны. Однако некоторые детали по-настоящему настораживали. Я провел всю свою жизнь в пансионах. Полагаю, излишне добавлять, что я встречал и множество людей театра: они ведь осаждают пансионы для богатых в поисках заработка. И до меня уже доходили слухи о таинственной группе, использующей театр для достижения своих целей. Их называли чудотворцами, но мне доводилось слышать и про «Союз Десяти». Но все без исключения в конце концов сбивались и говорили, что Десять – это лишь театральная легенда. И вот передо мной оказался одинокий человек, занятый математикой и религией, профессор Оксфордского университета, – и он видит сны про Десять! Тогда я подумал, что эта группа просто не может быть одной лишь легендой, а когда я отбросил версию с участием самого пастора в этих церемониях (иначе зачем ему о них рассказывать?), я понял, что он получил информацию из какого-то другого источника. Но какого? Быть может, он каким-то образом общался с Десятью, сам об этом не подозревая? Маловероятно. И все-таки, возможно, это и был самый правильный ответ! Он действительно слышал о Десяти, но не таким образом, как мы могли бы предположить.

Его преподобие поведал мне о своей сверхчувствительности, ему досаждал даже храп пансионера, которого не так давно поместили в соседнюю комнату; спустя два дня, после второго кошмара, пациента отселили, что совпало с внезапным прекращением кошмаров. На этом совпадении я и построил гипотезу: а что, если этот сосед ночью кое-что произнес, а его преподобие расслышал и внедрил услышанное в свой сон? Мой смотритель помог мне отыскать в библиотеке «Пикока» материалы об этом любопытном феномене…

– Эхосомния… – прошептал сэр Оуэн с выражением человека, который наконец-то во всем разобрался.

– Именно так, – подтвердил маленький человек. – Самое необычное здесь то, что его сосед говорил во сне о существах в масках, считая их персонажами «Алисы в Стране чудес», причем Шляпник руководил всем процессом жестокого надругательства над девочкой. А преподобный слышал все это, когда спал, и на основе этих сведений выстраивал свой собственный кошмар… Какая невероятная случайность. Не вините себя, сэр Оуэн. Вы великий психиатр, однако, исследуя сон пациента, вы ведете себя подобно всем вашим коллегам: ищете объяснения в сновидце, полагая, что источник сна должен находиться в рассудке спящего, а не в чужом рассудке.

– Да что за чертовщина… эта эхосо?.. – скрежетал зубами Квикеринг.

– Некоторые люди обладают способностью видеть сны о том, что слышат во время сна, – признал покрасневший сэр Оуэн. – Их сновидения строятся на основе внешнего материала.

– Проклятье! – Квикеринг взвыл и направил пистолет на мистера Икс. Казалось, он готов выстрелить.

– Я просил бы вас успокоиться. – Мистер Икс сделал примирительный жест. – Мистер Марвел и его сообщник не убьют нас, не выслушав моей истории до конца. Они намеревались убить нас при помощи этого ментального представления, но я был уверен, да и сейчас уверен, что вначале им нужно нас допросить. Посему давайте не будем нервничать, а вы, мистер Марвел, если желаете кого-то убить, то, как хороший зритель, дождитесь финала истории.

– Эндрю, он тянет время, – сказал сэр Оуэн. – Полиция до сих пор здесь.

– Я знаю! – Квикеринг еще раз обвел собравшихся пистолетом. – Рассказывайте, что собирались рассказать, да поскорее, мерзкий гном!

– Благодарю. Как я и говорил, мне показалось вполне допустимой версия эхосомнии у его преподобия. Он сам подсказал мне несколько примеров, подходивших под эту теорию. Однажды в Чешире, еще мальчиком, Чарльз увидел во сне, что семья его живет в бедности, и когда он пересказал свой сон матери, та была поражена. Вероятно, родители обсуждали эту тему по вечерам, когда дети уже спали. А уже будучи студентом в Оксфорде, Доджсон услышал во сне имя девушки, которое его сосед по комнате, несомненно, бормотал во сне; этот сосед говорил и о самоубийстве – ведь семья запрещала ему встречаться с любимой девушкой, – и в итоге он действительно покончил с собой. Но это были отнюдь не пророческие сны: они сбывались исключительно потому, что другие люди прямо сообщали о своих действиях или намерениях…

– Но кто мог быть соседом Доджсона в «Пикоке»? – Сэр Оуэн мотал головой и искал ответа у Квикеринга. – Насколько мне известно… никого из… никого там не было.

– Он снова водит нас за нос, Оуэн! – прорычал Квикеринг.

– Вам что-нибудь говорит имя Джонатан Кармайкл? – поинтересовался мистер Икс.

Психиатры разом вздрогнули.

– Сэр Джонатан преставился, – твердо сказал Квикеринг. – Несколько месяцев назад. В больнице.

– Все верно, но до этого он провел некоторое время в пансионе «Пикок», – дополнил мистер Икс. – Вы знали об этом?

– Нет! – воскликнул сэр Оуэн. – Как и зачем?.. И он ведь не мог говорить! Память его была стерта! Тот ментальный театр…

– Оуэн, заткнись! – прикрикнул Квикеринг.

Но мистер Икс лишь кивнул:

– Именно это вы и проделали: вымели память сэра Джонатана своими театральными метлами и отправили домой пускать слюни и дожидаться смерти. Любопытно бы узнать, что такое совершил сэр Джонатан, за что его исключили из Десяти и покарали столь ужасным образом – и его, и его дочь, ведь было известно, что она умерла или исчезла, и эту трагедию связывали с внезапной потерей разума, постигшей сэра Джонатана… Я попросил моего юного смотрителя Билли Талбота собрать всю нужную информацию. Так я узнал, что сэр Джонатан был богатый вдовец с прелестной дочерью по имени Дженнифер Кармайкл, двадцати пяти лет, и вот она пропала много месяцев назад… У моей семьи – у тех, кто пишет столь нежные письма, – есть связи. Я воспользовался одним из надежных источников. И узнал, что несколько лет назад сэра Джонатана допрашивали в связи с исчезновением детей, но дело было положено в архив за отсутствием доказательств. Всего за неделю до того, как сэр Джонатан начал пускать слюни, он ужинал вместе со своими лондонскими друзьями, и, если можно так выразиться, в тот вечер он пускал слюну только при появлении блюда с жареным барашком. В свете того, что сэр Джонатан бормотал во сне, было не трудно предположить, что он был вовлечен в дела Десяти и что Десять по тем или иным причинам внезапно решили от него избавиться… Ментальный театр, который для него провели, стер все его воспоминания из сознания, но они выплывали на поверхность в форме снов. Я предположил, что это были самые последние воспоминания, последний ритуал, на котором присутствовал сэр Джонатан: то действо, мистер Марвел, во время которого ваш братец, никем не оплаканный Генри Марвел Младший, был принят в общество, получил имя мистер Игрек и ему было объявлено, что «этим летом в Портсмуте мистер Игрек совершит важное дело».

Металлический лязг револьвера переполошил всех.

– Не смейте упоминать моего брата! – заорал Квикеринг.

– Нет, Эндрю, нет! – остановил его сэр Оуэн. – Полицейские услышат! Нам следует…

Марвел внезапно расхохотался. Его смех был похож на раскаты грома.

– Да кто же поверит в такую лавину совпадений, мистер Икс? У вас нет доказательств!

– Случайности, «раскрытые ладони», мистер Марвел. Кстати говоря, совпадение, по которому мистера Кармайкла поместили в смежную с мистером Доджсоном комнату, тоже наводит на определенные мысли, но этот случай я рассматриваю отдельно. Что же до всего остального, у меня, разумеется, есть доказательства: я сам их собрал. Когда я заподозрил, что его преподобию снится то, что он слышит, я решил: почему бы это не подтвердить? Подослать Билли труда не составило, мой бедный помощник был готов проливать ради меня свою кровь, и на сей раз ему действительно пришлось так поступить: одного пореза на руке хватило, чтобы испачкать и постель, и лицо его преподобия, которому мы увеличили ночную дозу лауданума, чтобы он крепче спал; своей кровью Билли перепачкал и нож для писем, а потом уложил его в ящик. Производя эти действия, Билли вслух проговаривал текст, притворяясь таинственным человеком в цилиндре. Я сам надиктовал Билли эту речь: «Я человек в цилиндре, ваше преподобие. Зачем вы пересказывали ваши сны? Теперь человек в цилиндре воткнет вам нож для писем…» И так далее. Это было похоже на сочинение рассказа. Его преподобие, несомненно, приукрасил мой черновик должным образом. Я остановился на фигуре Шляпника, поскольку она была самой странной из тех, о ком бормотал во сне сэр Джонатан. И в самом деле, сон, рассказанный мне на следующий день, и страх перед ножом для писем – все это еще раз доказывало, что его преподобие страдал от эхосомнии. Я не задумываясь попросил о переводе в Портсмут. Я располагал сновидениями некоего сэра Джонатана, джентльмена с сомнительным прошлым, и подтверждением, что его преподобие все расслышал правильно. Поэтому я предположил, что фраза «этим летом в Портсмуте мистер Игрек совершит важное дело», по всей вероятности, сбудется. И, к несчастью для вашего брата, я не ошибся.

Эндрю Марвел поднял ствол и прицелился мистеру Иксу точно в лоб.

– Мерзкий карлик! – кричал он с искаженным от ярости лицом. – Только за то, что ты сделал с Генри, я буду убивать тебя тысячу раз!

Вокруг мистера Икс началась паника. Клара теснее прижалась к Кэрроллу, потянула за полу сюртука и что-то прошептала на ухо. Мужчина и девочка бросились вверх по ступенькам. Марвел их не останавливал, зато сурово пригрозил всем оставшимся:

– Прекрасно. Вот что я скажу: если кто-нибудь еще сдвинется с места, клянусь, я покончу со всеми, с кем успею, прежде чем меня устранят. Всем ясно?

– Это самая прозрачная ясность, – отозвался мистер Икс.

Никто не стал подвергать слова Марвела сомнению. Уидон и Джимми забились в угол. Дрожащий Салливан, стоявший рядом с сэром Оуэном, задрал руки вверх. Мистер Икс и Дойл оставались в центре, на своих местах. Понсонби отбежал и отгородился от всех опасностей стулом.

– Ну ладно, тупой коротышка, ты все отгадал правильно… А теперь скажи мне, кто перерезал горло твоей медсестре?

– Я, – сказал мистер Икс.

5

Труп открыл глаза, и первым его чувством была жажда.

Еще была головная боль, а вскоре выяснилось, что труп не понимает, где находится.

Это была не спальня. Здесь было темно, но вскоре труп узнал одну из кладовок в кларендонской кухне – ту, где хранились несъедобные припасы. Кто-то перенес ее туда, кто-то соорудил постель из покрывал и даже был настолько любезен, что облачил труп в халат поверх ночной рубашки, что смягчало скандальность положения трупа в момент пробуждения.

Жажда донимала все сильней, но в этой кладовке не было ничего, что можно пить без ущерба для здоровья.

Труп поднялся, дрожа всем телом и силясь вспомнить, что произошло; тогда-то он и ощутил странную тяжесть на своей шее.

Поднес руку к горлу и не сразу понял, что там не так.

Под рукой была вязкая масса – как будто слой папье-маше промазали клеем и покрыли красной жидкостью, которая, хотя и не являлась кровью, хорошо имитировала ее внешний вид. Для трупа это было самое странное пробуждение за всю ее жизнь. Тут уж сомневаться не приходилось.

А потом она услышала голоса и быстрые шаги. Один голос был, кажется, детский. Труп выжидал, пока звуки не затихли. Хотелось выйти, но было страшно. Труп оглядел кладовку. Увидел один из инструментов, которыми мужчины пользовались в подвале, и взял его в руку. Это был тяжелый молоток.

К счастью, дверь в кладовку не была закрыта на ключ. Труп подтолкнул, и дверь открылась.

На кухне никого не оказалось, и это тоже было воспринято как добрый знак: кто знает, что скажет и как поступит человек, узрев ее в таком виде: ночная рубашка, колпак и халат, липкая субстанция на шее, все тело перепачкано красной жидкостью, в руке молоток.

Стали слышны новые звуки. Разговоры и крики. Они доносились из подвала.

А от бури трещал весь дом. И это было нехорошо.

Но могло быть и хуже, сказал себе труп. Я, по крайней мере, жива.

Она бесшумно спускалась по ступенькам, следя за каждым движением босых ног и вспоминая все, что было раньше.

Трупу подумалось, что будет благоразумно не обнаруживать свое присутствие сразу. Поэтому она остановилась на площадке посередине лестницы, откуда можно было наблюдать, оставаясь незамеченной. Но когда она увидела, что происходит внизу, она снова перестала что-либо понимать.

Потому что первое, что она увидела, – это был доктор Квикеринг с пистолетом в руке, а ствол в этот момент был направлен на…

6

– Вы, мистер Икс? Это вы ее убили? Да вы сумасшедший!

– Да, – ответил мистер Икс. – И я избрал безумное решение: я воспользовался свойствами эхосомнии и «человеком в цилиндре», чтобы изловить вас. Для этого я и разместил его преподобие в смежной комнате со «сломанным» камином, что позволяло мне надиктовывать ему ночные кошмары. Это было просто. Но, разумеется, чтобы трюк удался, сны должны были сбываться, а для этого следовало «убивать» определенных людей. С этой целью я нанял собственного «убийцу». Не тревожьтесь, этот убийца никому не причиняет вреда; впрочем, как актер он оставляет желать…

– Салливан… – догадался Эндрю Марвел и повернул свое оружие. Как раз вовремя.

Человек, которого все мы называли Питер Салливан, уже готов был броситься на Марвела. Трагедия произошла только в моем воображении: мистер Салливан знал, когда у него на руках слабые карты.

Он остановился и поднял руки в знак своих добрых намерений.

– Я никому не могу навредить, сэр, – спокойно произнес он под дулом пистолета.

– И это абсолютная истина, могу подтвердить, – заверил мистер Икс. – На самом деле мистер Салливан – художник, выступающий в жанре «убийства» без единой царапины. Его настоящее имя Грег Перкинс, в Ковентри и его окрестностях к его услугам прибегают, когда нужно изобразить смерть на сцене. Я познакомился с ним два года назад в Ковентри, а когда попал в Кларендон, попросил Джимми его вызвать и нанял на привычную работу. Именно мистер Перкинс взял на себя смерть моей медсестры и Арбунтота, он также съездил в Крайст-Чёрч и, воспользовавшись внезапным «заболеванием» слуги (на самом деле тот получил хорошую компенсацию), оповестил преподобного о смерти в экипаже. Вообще-то, не пострадал даже кролик: он был уже мертвый… Впрочем, я должен заметить, мистер Марвел, что вам для убийства не требуется даже предлога, – резко добавил мистер Икс. – Мисс Брэддок не причинила вам никакого вреда, так что ваши рассуждения о мести не имеют смысла…

Квикеринг, Марвел – или кто это был – теперь переводил взгляд с одного на другого, как в суде. Его молчание говорило само за себя, а то, чего оно не сказало, любезно добавил дрожащий в углу сэр Оуэн:

– Поверьте, мы были вынуждены…

Его заставил замолчать окрик человека с револьвером:

– Молчи, Оуэн, больше повторять я не собираюсь!

– Чтобы не доводить вас до споров между собой, я сам все объясню, – продолжал невидящий ясновидящий. – Все получилось крайне несообразно, как обычно и бывает, когда к делу примешиваются чувства. Признаюсь, я никак не мог понять загадку мисс Брэддок, пока не услышал рассказ моей медсестры: эта женщина выходила по ночам на прогулки, один раз в ночной рубашке, потом в униформе, до и после смерти мистера Арбунтота. Я определил, что мисс Брэддок испытывала к Арбунтоту нечто большее, чем привязанность, а посему переживала известие о его так называемой смерти тяжелее, чем остальные медсестры, – быть может, еще и оттого, что подмечала его нервозность последних дней… И клянусь вам, он действительно нервничал – как и любой актер-любитель перед большим дебютом! Но давайте пока оставим случай Арбунтота в стороне. Для нас важно, что Мэри Брэддок не могла с легкостью забыть об этом бедняге, которого считала погибшим. Вот почему мисс Брэддок, мучаясь бессонницей, несколько раз по ночам покидала свою комнату и шла на прогулку… Куда она ходила? Могло быть так, что посланец Десяти находится где-то снаружи? Я обдумывал такую возможность. Однако моя великая медсестра в порыве несравненного героизма двинулась по следу своей подруги, добралась до бараков и избавила меня от сомнений. Мэри Брэддок просто-напросто повстречалась с беглым сокровищем и начала помогать этой бедной девушке; именно она-то и навела меня на ваш след… Ведь «Женщина, написанная японцем» не была уверена, какой голос слышала – мужской или женский, зато она хорошо расслышала восклицание Брэддок: «Страх, да и только», а из этого следует, что Брэддок хорошо знала встреченного ею человека или людей. Сомнения Элли были вызваны тем, что голосов было несколько. Один голос был женский – вот к этой женщине Брэддок и обратилась по-свойски, но сокровище слышало еще и мужские голоса. Как это случилось, мистер Марвел? Моя гипотеза такова: Мэри Брэддок случайно застала вас врасплох, в роще, когда возвращалась под утро из бараков. Вероятно, она услышала нечто такое, что ей не понравилось, связанное с вашими планами коллективного убийства. Я прав?

Квикеринг снова начал угрожать, но сэр Оуэн ответил за двоих:

– Эндрю, да какая теперь разница? Этот человек знает все! Мисс Брэддок действительно подслушала наш разговор в роще. Она притворилась, что ничего не слышала, но при этом вела себя крайне неестественно. И тогда прямо в роще мы устроили для нее маленькое представление, чтобы она обо всем позабыла… и отпустили.

Слушая все это с лестничной площадки, я начинала понимать, почему на следующий день Мэри была как будто не в себе и откуда взялись мешки у нее под глазами. Мои глаза увлажнились.

А сэр Оуэн продолжал:

– Но Эндрю, несмотря на стертую память Брэддок, не был уверен в ее молчании. И ему пришла в голову мысль…

Мистер Икс перебил почти восторженным тоном:

– Поистине гениальная мысль! Проделать то же, что сделал я: воспользоваться снами его преподобия о Шляпнике, возвестившем о новой смерти, не называя имен… Вы сами не верили в эти сны, но они превосходно годились, чтобы обставить смерть Брэддок. На той неделе мистер Салливан готовил сцену «смерти» моей медсестры, мы устроили так, чтобы Дойл пригласил ее в театр, а мистер Салливан получил возможность осмотреть комнату мисс Мак-Кари, чтобы ему было проще изобразить «самоубийство». Но вы, мистер Марвел, нас опередили. Вы устроили то, что получается у вас лучше всего, – смертельный театр. Где это произошло? Я думаю, вы воспользовались предлогом отдельной репетиции в комнате сэра Оуэна, тем же утром пригласили Брэддок якобы для помощи и провели свое представление. Возможно, прибегли к тем же самым «вопросам без ответов», которым вы подвергали портсмутских нищих. Инструкции, которые получила мисс Брэддок, несомненно включали в себя такие пункты: вечером дождаться возвращения мисс Мак-Кари (которая больше всех беспокоилась о своей подруге), а когда две женщины окажутся вместе, с должным ужасом упомянуть о Шляпнике… и умереть. Я совершенно не предусмотрел возможность убийства мисс Брэддок. Моя жестокость имеет свои пределы. Ваша – нет.

Доктор Понсонби, до сей поры безмолвный слушатель небывалых признаний, заговорил, кривясь от боли:

– Но… моя… моя старшая медсестра… скончалась от инфаркта!

– Вы ведь уже знаете, доктор Понсонби, что эти бессердечные люди устраивают театры, способные привести к таким последствиям, – возразил мистер Икс. – И чтобы смерть наступила именно в тот момент, который им необходим.

Понсонби посмотрел на сэра Оуэна, тот не отвел глаза. Я заметила вспышку эмоций в этом обмене взглядами. Колосс, которым до этих минут сэр Оуэн являлся для Понсонби, стремительно рушился.

– Моя старшая медсестра… – бормотал Понсонби, – в чем была ее вина, доктор?

– Ах, Джеральд, это было необходимо! – поспешил утешить его сэр Оуэн. – Она собиралась нас выдать…

– Замолчи, проклятый старик! – Крик, в котором ярость мешалась с неприкрытой грубостью, превратил Квикеринга в истинного Эндрю Марвела.

Но самое страшное было не это. Одновременно с выкриком раздался оглушающий выстрел из револьвера.

7

Думаю, если бы погода стояла хорошая, для сэра Оуэна все обернулось бы трагедией.

Вот великолепное подтверждение фразы, что у природы нет плохой погоды и что даже худшие времена полезно встречать с улыбкой.

Потому что за мгновение до выстрела Квикеринга (или Марвела) доски в дальней стене прогнулись, с треском уступая натиску бури, и в подвал хлынули струи воды. Этого оказалось достаточно, чтобы сбить стрелку прицела.

А уже в следующее мгновение раздался выстрел, по счастью только ранивший сэра Оуэна в левую руку.

И тогда – как будто это был сигнал стартового пистолета – все пришло в движение. Сэр Оуэн находился от Марвела слева. Будучи правшой, Марвел был вынужден повернуться, подставляя Дойлу незащищенную спину. Тот не упустил возможности и схватил Марвела за обе руки – с той же отвагой, с какой, наверно, ловил мяч, защищая футбольные ворота. Но доктор не учел ярость и силу Эндрю Марвела: завязалась борьба, ствол пистолета дюйм за дюймом приближался к лицу Дойла.

Я подумала, что погибнет не только Дойл: на моих глазах происходило убийство Шерлока Холмса.

Но в этот момент Салливан с помощью отважного Джимми Пиггота спас мировую детективную литературу. Салливан, привычный к физическим нагрузкам и владеющий приемами борьбы, вывернул Марвелу запястье, и Дойл перехватил револьвер.

Столкнувшись с объединенной силой трех взрослых мужчин, даже разъяренный человекоподобный Эндрю Марвел был вынужден сдаться.

А потом все застыли – как на одной из тех фотографий, что так нравились Кэрроллу. Эндрю Марвел извергал сопение и злость в равных дозах. А на другом конце подвала Уидон усаживал на стул сэра Оуэна, который держался за раненую руку.

– Эндрю… – бормотал сэр Оуэн, зажимая рану, – разве ты не видишь: они все знают. А твой выстрел!.. его услышали полицейские! Мы должны рассказать… если мы признаемся…

Наш пленник продолжал рваться на волю.

– Старый дурачина!

И в этот момент я услышала шаги на лестнице.

Одетые в форму Лоусон и Бёрч вежливо со мной поздоровались и проследовали вниз.

– Полиция! – стонал сэр Оуэн. – Эндрю, ведь это лучше, чем…

– У них нет ни единого доказательства! – не сдавался Эндрю Марвел.

Но полицейские уже крепко держали его за руки.

– Ах, мистер Марвел, не оскорбляйте мою прозорливость, – вздохнул мистер Икс. – Вы действительно считаете, что мы затеяли столь рискованный, до мелочей выверенный театр, чтобы любой страж порядка разрушил все наши усилия, обнаружив полное отсутствие трупов?

Лоусон уже снимал фуражку. Марвела он при этом не выпускал. А Салливан взялся всех познакомить по новой:

– Мистер Лоусон работает со мной уже много лет, я привез его сюда, когда мистер Икс меня нанял. Что же до Бёрча… Мне кажется, он сам хотел бы что-то сообщить…

Фуражка и борода Бёрча упали на пол.

В первые секунды даже Марвел перестал вырываться.

– Это саааамый великий момент в моей жизни, джентльмены, – торжественно и с чувством произнес Лесли Арбунтот. – Я наконец-то стал актером! И как же я благодарен вам, мистер Икс!

И он согнулся в поклоне, как будто в ожидании аплодисментов.

Я была рада его видеть, но, все еще находясь под воздействием дурмана, без которого в моем случае точно не обошлось, я не могла на него не злиться.

Потому что теперь я была не единственным ожившим мертвецом.

«Вот она, ревность одного воскресшего к другому», – сказала я себе.

8

– Мы попросили мистера Арбунтота о помощи, потому что он занимал смежную со мной комнату, а она была мне нужна, – рассказывал мистер Икс, – но, когда Джимми изложил ему наш план (в это время я все еще лежал в больнице), Арбунтот пришел в такой восторг и предложил столько новых идей, что я начал подумывать о расширении его полномочий до напарника мистера Лоусона по прозванию агент Бёрч. Для него это было серьезное испытание.

– Это уж то-о-о-очно, мистер Икс, – подтвердил Арбунтот, растягивая гласные и в то же время стягивая с себя перчатки, так что стали видны его незабываемые холеные ногти (вот почему он ходил в перчатках, догадалась я). – Я никогда бы не поверил, что мне придется смотреть в лицо человеку, отнявшему жизнь у этой прекрасной, благородной, отважной женщины. – Арбунтот смотрел Марвелу в глаза. – Мистер как-вас-там, я буду наслаждаться вашей распла-а-а-атой за это жестокое преступление.

– Не дождетесь! – выкрикнул Марвел, ужасно при этом гримасничая.

Я поняла, что это не просто гримасы.

Раздался треск, как будто раскололи орех.

– Доктор Дойл, рот! – крикнул мистер Икс.

Дойл надавил на челюсти Марвела, заставляя открыть рот, а Салливан поступил проще: врезал злодею ногой по животу.

Я увидела, как изо рта у Марвела со скоростью пули вылетает маленькая капсула. Определенно он хранил ее в дупле просверленного зуба.

– Он что-то проглотил? – спросил мистер Икс.

– После удара мистера Салливана он мог проглотить только собственный желудок. – Дойл с восхищением посмотрел на Салливана: – Вам следует попробовать свои силы в нашем футбольном клубе.

Марвел, которого Дойл и Салливан снова держали за руки, издавал пугающие «ХХХХС» и «ПХХХХХ».

– Мистер Марвел, – строго заговорил мистер Икс, – кажется, вы пытались опередить свой поезд в ад, но у вас ничего не вышло. Для начала сообщите мне, какую букву вы носите в вашей организации. Я знаю, что ваш младший брат был Игрек. Теперь я коллекционирую эти буквы.

– Вы… вам… Ха-хха-хха! – отвечал Марвел.

Он продолжал смеяться и корчиться от боли, демонстрируя белоснежные зубы посреди багрового лица, точно пытаясь подражать знаменитому Коту и оставляя от себя всего лишь улыбку.

А потом до нас донесся слабый голосок Оуэна, до сих пор баюкавшего свою руку.

– Мистер Зет, – сообщил он. – Эндрю Марвел – это Зет. А я – Аш.

– Есть тут хоть кто-то помимо меня, кто является самим собой? – вежливо поинтересовался Уидон.

А потом раздался оглушительный грохот.

Лучше сказать так: оглушительный грохот, который уже давно был здесь, решил, что наступил подходящий момент, чтобы мы его услышали.

Я наблюдала за всем с лестницы. Доски дальней стены разошлись под напором водной лавины – так, вероятно, бывает при кораблекрушении, когда в борту открывается пробоина. Первыми рухнули театральные панели, потом головы из папье-маше – их быстро подхватило течением.

Перед лицом катастрофы все руки принялись делать нечто такое, чего не делали раньше, – и это вполне естественно. Все мы склонны по-идиотски махать руками, когда начинают твориться вещи, которые маханием рук как раз таки и не исправишь. Но ключевую роль в те секунды сыграли руки Дойла и Салливана: они ослабили хватку на своей добыче, и чудовище по имени Эндрю Марвел оттолкнуло Дойла и ударило в живот Салливана, обрушив обоих на затопленный пол. Стоявший рядом Джимми поскользнулся в воде, и Марвел, к моему ужасу, бросился к лестнице.

– Он убегает! – крикнул чей-то голос.

– Помогите мистеру Икс! – крикнул другой.

– Нет! Задержите Марвела! – крикнул мистер Икс.

Лоусон был готов схватить беглеца, но в дело вмешался незадачливый мистер Арбунтот, физические данные которого оставляли желать лучшего; стараясь помочь, он перегородил Лоусону дорогу, и в итоге они оба были сбиты с ног мощным потоком воды.

Марвел бежал вверх по ступенькам.

Ко мне.

Я сделала шаг назад, не выпуская молотка.

Марвел добрался до площадки и увидел меня. Посреди злобного багрового лица сверкнули белые зубы, в глазах пылала жестокость.

Я подняла молоток двумя трясущимися руками.

– Медсестра, которая бьет беззащитного человека молотком по голове, – ну что за чушь, тупая шлюха? – прорычал Марвел, разводя руки, чтобы помешать мне ударить.

И тогда, в последнее мгновение, я вспомнила совет Элли.

– Нет, – сказала я. – Не по голове. Вы же мужчина.

Марвел бросился на меня, и я опустила молоток.

Я умолчу о месте, которое избрала для удара, но сообщу, что сразу поняла: отныне, если мне доведется драться с мужчинами, это будет моя любимая мишень, ведь место это, в отличие от черепа, мягкое, а после удара не видно ни крови, ни других повреждений.

Достаточно описать последствия моего вмешательства: Марвел как будто сдулся, согнулся пополам, сделал глубокий выдох и застыл в этой позе. Но он все равно продолжал пожирать меня демоническим взглядом, лицо его искривилось, превратившись в нечто чуждое нашему здравомыслящему лучезарному миру, в нечто чуждое самой жизни. То было выражение безумия, которое несли в себе Десять; такого безумия я не наблюдала даже у самых буйнопомешанных узников Эшертона и уж тем более у моего пациента. То был хаос, который страшнее даже самого зла.

Но меня уже было не остановить.

«За тебя, Элли, за тебя, Мэри», – приговаривала я.

После удара по голове Марвел повалился назад – именно в тот момент, когда наверх взбегали Салливан и Лоусон; увидев меня, они на секунду замерли – видимо, оттого, что облик мой, с перерезанным горлом, которое они сами и изготовили, и с молотком в руке, никого не мог оставить равнодушным. Поэтому они не успели подхватить падающего мужчину. А вот меня подхватить успели – наверно, убоявшись, что я из ребячливого любопытства пожелаю выяснить, как звучат другие мужчины, на которых играют молотком.

Эндрю Марвел погрузился в воды подвала, где в море из собственных слез плавала непомерная голова Алисы, а рядом с ней головы Шляпника, Кота, Гусеницы – все они крутились в водовороте, напоминающем финальный вихрь из «Приключений Алисы в Стране чудес», и только голова Белого Кролика металась из стороны в сторону, как будто боялась опоздать. А Джимми Пиггот двумя руками держал выигрышную карту.

Этой картой был мистер Икс, спасенный от буйства стихии.

А Уидон и Понсонби, в свою очередь, позаботились о спасении сэра Оуэна.

9

Дождь шел на убыль, наводнение тоже. Труп Эндрю Марвела до сих пор плавал среди персонажей «Алисы». Кто-то (возможно, Дойл), глядя на плавающие предметы и на тело Марвела, которое тоже стало неодушевленной вещью, с безопасной позиции на лестнице – где все меня радостно приветствовали, но сначала любезно попросили отложить молоток, – как будто между делом поинтересовался судьбой его преподобия.

– А разве он не здесь? – встревожился мистер Икс.

– Я его не вижу, – сказал Дойл.

– Не знаю, куда он подевался, – добавил Салливан.

– Он ушел вместе с Кларой, – выпалила я. – Я слышала, как они поднимались по лестнице… Кажется, Клара просила его о защите…

– О господи, вы называете это защитой! – Сидящий на лестнице сэр Оуэн рассмеялся, несмотря на боль в раненой руке.

– Девочка! Я о ней позабыл! Вы слышали, куда они пошли?

– Нет… – Я пыталась вспомнить. – Но, может быть… они пошли в комнату к его преподобию…

– Это самое вероятное. – И мистер Икс возвысил голос. – Бегите!! Бегите туда, во имя всего, что вам дорого!

– Они все равно не успеют, – заметил сэр Оуэн. – Если этой девочке предоставится хотя бы одна возможность…

В кроличьей норе (IV)

Ах, боже мой, я опаздываю, думает он.

Но он успевает.

Когда они с девочкой заходят в комнату, Кэрролл в одиночку, следуя указаниям Клары, придвигает к двери тяжелый комод – ох, какой скрежет!

Вообще-то, он довольно долго возится, но зато теперь она будет себя чувствовать более защищенной.

– Мы пришли вовремя, Клара, – говорит он наконец. – Никто не причинит тебе вреда.

Девочка улыбается, но она все еще напряжена. И это естественно после всего, через что ей пришлось пройти.

Что неестественно – так это ее взгляд.

Потому что взгляд ее – летнее небо, то безоблачное небо и тот озаренный солнцем вечер, что навсегда запечатлелся в памяти Кэрролла.

Этот взгляд возвращает его к Алисе того бессмертного вечера.

В этом прозрачном озере Кэрролл видит сам себя, и увиденное ему не нравится.

– Алиса, теперь я понимаю, – говорит он, не отводя взгляда. – Вся моя печаль… Вся пустота, из-за которой я перестал писать, фотографировать и преподавать математику… Я провалился в кроличью нору, Алиса… Я обвинял себя, хотя и не желал этого признавать… Теперь я это вижу. Я винил себя за мое желание… Господь свидетель, этого не знала даже ты. Я так хотел тебе признаться, что так никогда и не сказал. Любопытно, правда? Я всегда был таким… Алиса Лидделл, ты была для меня как звезда: обожаемая, но недостижимая… Вот и вся моя вина.

– Никто не виноват в любви, ваше преподобие, – говорит стоящая перед ним девочка. – На самом деле это были и не вы. Это было нечто, что сделала она, сама того не сознавая.

Кэрролл пристально смотрит на девочку. Клара отвечает на его взгляд с мудрой уверенностью, ее глаза широко распахнуты и так спокойны, что, если бы она не была всего лишь девочкой, это было бы страшно, думает Кэрролл.

– Она? Алиса?

– Да, но ее вины здесь тоже нет. Она сделала так, чтобы вы невольно ее возжелали, и вы ее возжелали…

– Как? Как ей удалось?

– В тот вечер, в лодке, она делала определенные движения и говорила определенным образом. Она сама не знала, что делает. Все произошло случайно. Из этого родились и ваша сказка, и ваше желание.

– А откуда ты знаешь?

– Меня ведь обучали, ваше преподобие… ОНИ объяснили мне, что такое происходит с любым желанием. Это магия. Это то, что порождаем мы, это есть в наших телах… И, если мы обучились, мы умеем это делать по своей воле.

Кэрролл слушает ее с изумлением. Клара подходит еще на шаг.

– Как такое возможно? Алиса… в тот вечер… в лодке?

– Она вела себя определенным образом, это породило желание. И она заставила вас написать эту книгу.

– Это просто поразительно. Откуда в тебе такая уверенность?

– Потому что я тоже это делаю. Но я… – Девочка обеими руками берется за подол своей рубашки. – Я делаю это осознанно.

И она поднимает рубашку. И Кэрролл смотрит.

И падает в кроличью нору.

Алисы больше нет. Клары больше нет. Есть только темнота, в которой он не может дышать. Он задыхается. А еще он слышит далекий голос Белого Кролика – это след, по которому он должен двигаться.

Он слышит и другие голоса. Все они кричат об одном.

– Мы опоздали, опоздали!

– Ваше преподобие! Откройте!

– Дверь подперта какой-то мебелью!..

– Ну же, навалитесь!

Уйти на дно. Погрузиться в эту темную реку. Навсегда.

Комод сдвигается внутрь комнаты. Фигура в огромном черном сюртуке, нечто вроде монаха-карлика, пытается открыть окно и выпрыгнуть наружу, но Дойл вскидывает пистолет.

Джимми резко сдергивает ткань, покрывающую голову Кэрролла и лишающую его воздуха: это рубашка Клары.

Кэрролл, кашляя и хватая ртом воздух, валится на пол. Это все еще сон? По всей вероятности, да, ведь Кэрролл видит, что Дойл целится в девочку из револьвера, и видит прекрасное лицо Клары, искаженное страхом и злостью. Ее нога, согнутая в колене и нагая, стоит на подоконнике раскрытого окна. Все остальное тело укрыто сюртуком Кэрролла. Снаружи бушует ливень.

– Мистер Икс, я не могу! – Дойл почти кричит. – Это же девочка! Я не могу!

– Я даю слово, она останется невредима. – Этот голос ни с чем не перепутаешь: это его друг, мистер Икс. Он говорит с порога, сидя на колесном стуле, за которым стоит агент Лоусон. – Если только она не ослушается моих приказов.

– А если ослушаюсь? – спрашивает Клара, как будто из простого любопытства. – Ты что, убьешь меня, малявка? Я ведь только девочка…

– Нет, я не буду тебя убивать, но доктор Дойл может прострелить тебе ногу. Ты не умрешь, но боль будет сильная, это я обещаю. И ты станешь негодной для театра.

– Что тебе от меня надо? – спрашивает Клара. Она все так же красива, но в голосе ее звучит угроза.

– Что ты сделала с преподобным?

– Это был простенький театр, чтобы он сам себя задушил. Скоро пройдет.

– Делайте что угодно, но я отказываюсь в нее стрелять, – говорит Дойл.

– Доктор Дойл, не опускайте пистолет, – просит мистер Икс. – Это девочка, но она очень опасна.

– Я не могу, – отказывается Дойл. – Не могу!

– Ну вот, мозгляк, ты сам все слышал, – ухмыляется Клара и снова поворачивается к открытому окну.

– Зато я могу. – Девочка останавливается. Салливан забирает пистолет из рук Дойла. – Ты человек театра, как и я. А среди нас не бывает детей и взрослых: мы все лжецы. – И Салливан опускает ствол, целясь Кларе в ногу. – Решай сама.

Эпилог

Я не назову это воскрешением, потому что это не было столь значительно.

Я не назову это пробуждением, потому что это было чуть более значительно.

Назовем это так: мне стало лучше после потери сознания. И первое, что я увидела, – это были мои подруги. Все как одна рады-радехоньки.

– Ах Энни… ну наконец!.. – Сьюзи очень крепко меня обняла. – Ты вот!.. Там!.. Ты видела?..

После всего, что случилось в подвале, меня отнесли в мою комнату, чтобы я отдохнула. Так я и поступила. Я впала в глубочайший сон, несомненно усиленный воздействием наркотика, а когда я открыла глаза, передо мной были Сьюзи, Джейн и Нелли. На шее у меня до сих пор висела та липкая штуковина; когда все кончилось, я не имела ни времени, ни желания себя осматривать. Но теперь все было по-другому. Я позволила девушкам отвести меня в ванную, и там было зеркало в человеческий рост.

Я уже трогала это руками, но все равно отшатнулась. Согласитесь, у меня были веские причины: не каждый день вы смотрите в зеркало и видите свое горло, разрезанное от уха до уха, и выпавшую трахею, висящую, как переваренная спаржа. Я оценила мастерство исполнения: шея у меня очень тонкая, а приклеенный материал, изображая надрез, не добавлял ей в толщине. Кропотливая работа, сродни масляной живописи.

Помню, как Сьюзи, обнимая меня, щебетала:

– Энни, у тебя восхитительно… получилось!

– Что у меня получилось восхитительно? – переспросила я.

– Играть мертвую, – объяснила Джейн. – Это был твой первый раз? Мы все поверили!

– Что ты чувствуешь, когда ты актриса? – с уважением спросила Нелли.

– Я вовсе не играла мертвую, – возразила я. – Меня чем-то усыпили… и проделали со мной все это.

– Ах, наверно, поэтому… у тебя так хорошо получилось, – размышляла Сьюзи.

– Раз ты была спящей, а не мертвой, значит ты играла мертвую, – заключила Нелли.

Я не знала, что на это ответить. Я знала только, что снова нахожусь среди подруг, что, обнимая Сьюзи, я слегка перемазала ее липкой массой со своей шеи и что, хотя некоторые вещи остались реальными внутри и снаружи того колодца, куда мы все угодили (Мэри Брэддок действительно мертва; покойся с миром, Мэри, где бы ты ни находилась), другие вещи – например, моя собственная смерть – были всего лишь трюками.

Мои товарки дружно помогли мне избавиться от шейного украшения: художник обещал, что это легко снимается и не может быть использовано по второму разу, как медицинские бинты. Таким и был удел нашлепки на моей шее, изображавшей перерезанное горло: мусорное ведро. Потом я умылась и надела униформу. На шее все равно оставались пятна, и общее ощущение липкости не покидало, но в верхней одежде я почувствовала себя лучше. И я была рада увидеться с мистером Арбунтотом, которого привели в мою комнату специально для встречи со мной. Он сам попросил.

Арбунтот был до сих пор в наряде полицейского, но теперь на нем не было ни фуражки, ни бороды, а черную гриву волос он зачесал назад. Оказавшись со мной наедине, пансионер не смог произнести ни слова. Глаза его заблестели от подступивших слез.

– Мистер Арбунтот… – сказала я и расплакалась (и это были не последние мои слезы в тот день).

– Мисс Мак-Кари!.. Я исполнил свою мечту!.. Но вторая моя мечта – она умерла-а-а-а!

Я раскрыла ему объятья. Никогда бы не подумала, что буду обниматься с мистером Арбунтотом, но, видите ли, я точно так же не могла представить, что умру и воскресну к жизни и что убью человека ударом молотка. Нам никогда, никогда не узнать, что с нами случится в этом странном мире. Возможно все, что угодно.

– Я… Я посылал ей записки… – рыдал Арбунтот. – Я хотел, чтобы она пришла ко мне, я бы убедил ее не волноваться из-за того, что должно со мной «произойти». Мистер Икс, разумеется, запретил мне раскрывать наш план, но я не хотел, чтобы она страдала, думая, будто я… Но она не ответила ни на одну записку. – Арбунтот вытер слезы. – В последней я писал, что со мной все будет хорошо и чтобы она не волновалась. Я думал, она оставляет их без внимания. Вы же ее хорошо знали, нашу старшую медсестру. – (Я кивнула ему в ответ.) – Она бы никогда не позволила пациенту заниматься такими вещами.

– Так, значит, вы раскрошили череп Понсонби из-за боли, которая была у вас внутри, – догадалась я.

– Да. И это была другая ошибка. Мне было так пло-о-о-о-охо… – причитал Арбунтот, как будто извинялся. – Я вышел из роли, что недопустимо для актера… Но, уверяю вас, я получил огромное удовольствие, когда этот Салливан – или Перкинс – прятался у меня в комнате и готовил свое устройство, чтобы я болтался как повешенный! И потом, переодевшись в полицейского, выступая вместе с Лоусоном!.. Это было волшебно! – Глаза его снова заблестели. – И хотя я оплакивал смерть Мэри, я, по крайней мере, убедился, что она немножко меня любила. Эти ее выходы на пляж, но-о-о-очью… Как вы думаете – она по мне тосковала? Даже не знаю, во что мне хочется верить…

Я тоже этого не знала, но решила открыть тайну:

– Она хранила все ваши стихи и записки.

– Что? – Лицо его исказилось.

Я рассказала ему о ящике с двойным дном. Передала слова Элли.

И снова его обняла.

В этом странном мире ты никогда не знаешь, как поступишь в следующий момент, что будешь чувствовать.

– Бедная моя Мэри! – всхлипнул Арбунтот, но потом очень быстро пришел в себя и поднял голову. – Она поступила правильно. Поняла, что лучше оставить меня в мечтах, чем принять меня в свою реальность… Учитывая, каков я есть, для нее это было и лучше, и безопасней. Спасибо, что рассказали мне, мисс.

– Мне жаль, что я тогда сожгла… Я не знала…

– Не беспокойтесь. – Арбунтот улыбнулся. – Я помню свои стихи. Важно, что я теперь знаю, что она их читала и они ей нравились. Наша любовь, пускай и невозможная, возродилась из этого пепла и пребывает со мной. – Арбунтот вытер слезы. – Кстати, ведь мы с вами идеально сыграли покойников, – горделиво добавил он. – И я та-а-а-ак благодарен мистеру Икс!

Мистер Икс. Вот все, что я расслышала.

Пришел Салливан, который в отличие от нас с Арбунтотом все время был жив и не притворялся мертвецом, но при этом оказался организатором фальшивых смертей и на самом деле звался Грег Перкинс. Об этом он сообщил мне, удаляя с меня последние остатки липкой замазки с помощью платка, смоченного в жидкости с крайне неприятным запахом. Вид он при этом имел весьма довольный.

Я уже несколько раз упоминала, что в наших молчаниях не было неловкости; не было ее и в тот раз. Я по временам позволяла нашим взглядам скрещиваться, а его платок продолжал ласкать мою шею. Потом Салливан (Перкинс) нарушил молчание:

– Вы испачкали меня, я испачкал вас. Боги равновесия, теперь мы в расчете.

Я улыбнулась:

– Я уже давно знала, что вы даже не изумитель.

– Вы очень умны, признаю. И знаете что? Когда Джимми подсыпал в вашу чашку с чаем «травку брата Лоренцо» (это один из составов, который я использую в работе, чтобы актер на сцене казался мертвым даже с открытыми глазами – подобный трюк применял монах в «Ромео и Джульетте») и для меня пришло время зайти к вам и приготовить сцену смерти… Хоть я и знал, что это только грим… проделывать это с вами мне было отвратительно. Мне было не по себе… Верите вы или нет… Поднимите голову чуть выше. Да, так… – Салливан продолжал меня обтирать. – Вся эта кровь… Эта рана… Впервые в жизни я не испытывал радости от своей работы…

От его слов у меня ком подступил к горлу – а Салливан сейчас прикасался именно к этому участку моего тела.

– Но получилось хорошо, вот что важно, – сказала я.

– Да, все благодаря мистеру Икс. Именно он заслуживает аплодисментов.

Мистер Икс. Ну конечно.

С мистером Икс я встретилась чуть позже.

Он находился в кабинете Понсонби, туда я направилась, ведомая развеселым Джимми Пигготом, который тоже сыграл свою роль в ВЕЛИКОМ ЦИРКЕ МИСТЕРА ИКС.

– Этот человек – гений, мисс! – сообщил мне Джимми. – Как я вам завидую!

– Ты хочешь стать его медсестрой, Джимми? – усмехнулась я. – Что до меня, я согласна. Платит он очень щедро.

Я избавилась от униформы. После того как Грег Перкинс смыл с меня последние остатки женщины с перерезанным горлом, я еще раз вымылась и надела свое старое платье – то самое, в котором впервые приехала в Кларендон. Когда я вышла, в коридоре стоял Джимми Пиггот. И снова объятия. А потом Джимми объявил, что мистер Икс желает меня видеть, и, как и было сказано, отвел меня в кабинет Понсонби.

Именно мистер Икс пригласил меня войти. Но когда я вошла, говорил не он, а Понсонби.

– Не знаю, что и сказать… Я не утверждаю, что совершенно не знаю, что сказать, но… мистер Икс, вы же понимаете… Ах, вот и вы, это ведь не призрак!.. Это вы!.. Вы, мисс!.. – Я напомнила, как меня зовут, ведь не приходилось ожидать, что Понсонби вспомнит сам – даже теперь, видя меня воскресшей. – Клянусь святыми небесами, мы пережили невероятные моменты, и мистеру Икс известно, что я не преувеличиваю!.. Возможно, я и преувеличиваю, но не чрезмерно. Такого в Кларендоне еще не случалось!

Дойл, тоже находившийся в кабинете, подошел и поцеловал мне руку.

– Вы проявили отвагу и выдержку, – сказал он. – Я только следовал инструкциям этого великого человека, но вы… Думаю, мисс Мак-Кари, мне не следует включать вас в свою книгу. Вы затмите самого Шерлока Холмса!

– Я согласна на роль экономки, – улыбнулась я.

– Я должен рассказать вам обо всем, что произошло, пока вы были «мертвы»! – добавил Дойл. – В вашей хронике не должно быть упущений!

Но сами понимаете, кто перебил доктора.

– Сейчас не время. Мисс Мак-Кари, добро пожаловать. Я как раз обсуждал с доктором Понсонби тему, которая близка и вам. Присаживайтесь, если хотите. Речь идет об уходе за пациентом.

Клик-клок, клик-клок. Эти звуки сопровождали нашу беседу. Миссис Мюррей, наша обезумевшая Пенелопа, вязала свое покрывало.

– Не то чтобы речь шла об уходе за пациентом… – Понсонби замялся. – Мистер Икс, я не стал бы употреблять таких слов. Я не говорю, что это нельзя назвать и так, я говорю, что сам называл бы это иначе… разумеется, не совсем иначе…

– Однако все так и есть: раненый человек, который нуждается в заботе. Если вы его отпустите, он, учитывая преклонный возраст, до Лондона не доберется. А еще подумайте об известности, которую обретет Кларендон, когда все это закончится.

– При всем моем уважении, мистер Икс, именно это вы говорили, когда убеждали меня разместить его преподобие в соседней с вами комнате, а еще потом, когда просили меня публично огласить письмо вашей семьи и в присутствии докторов объявить вас душевнобольным…

– Это было необходимо, чтобы вызвать легкий переполох, что давало Джимми возможность беспрепятственно разбить часы, – пояснил мистер Икс, а я поражалась, как это он сумел разом потянуть за все нити.

Но Понсонби уже начал тяготиться нитями, за которые его тянули.

– И еще потом, когда вы попросили меня нанять этого… актера второго плана для ментального театра… Я неукоснительно следовал вашим инструкциям, мистер Икс… Ну, возможно, не совсем неукоснительно, но все же… Я положил весь Кларендон к вашим ногам. Не то чтобы полностью, но по большей части. И тем не менее сейчас вы просите…

– А теперь да, я прошу вас о предоставлении крова и медицинского ухода сэру Оуэну Корриджу. Вот и все. Я прошу вас соблюсти клятву Гиппократа и помочь коллеге в затруднительном положении с пулевым ранением.

– Понсонби, иначе говоря, он просит тебя держать его взаперти, – подсказала со своего места миссис Мюррей. Но в тоне ее не было решительности: сейчас, в присутствии «колдуна», ей тоже было страшновато.

– Все зависит от точки зрения и выбранного слова, миссис Мюррей, – примирительно объяснил мистер Икс. – Сэр Оуэн – это более чем важно. И если послание, отправленное нами с этой девочкой-актрисой, достигнет нужных ушей и на той стороне шахматной доски произойдет определенное движение, сэр Оуэн может превратиться в проходную пешку. Доктор, вообразите себе блеск, который его пребывание придаст вашему пансиону. Допустите на секунду, что таинственная организация злодеев пала, а место, где был совершен этот подвиг, именуется не иначе как Кларендон-Хаус, пансион отдыха для джентльменов в Саутси, Портсмут. Представьте себе газетные заголовки, доктор Понсонби: «Группа преступников, связанных с Убийством Нищих, обезврежена в Кларендон-Хаусе, пансионе для отдыха, возглавляемом доктором Джеральдом Понсонби». У вас начнут брать интервью. Возможно, дойдет и до того, что вы будете выступать перед широкой общественностью, перекрасив лицо…

Этот образ не показался медицинскому директору Кларендона совершенно неприятным.

– Длинновато для заголовка, – шутливым тоном заметил Дойл.

Но было очевидно, что Понсонби шутить не расположен.

– Хорошо-хорошо, джентльмены. Дайте мне время подумать… И я до сих пор не понимаю, почему нам не следует оповещать Скотленд-Ярд… Инспектор Мартин мог бы…

– В Скотленд-Ярде ни о чем знать не должны, доктор, еще не время, – предупредил мистер Икс. – Я забросил наживку, и в реке должно быть спокойно, чтобы клюнула самая большая рыба.

– Я полагаю…

– Вы правильно полагаете, – оборвал мистер Икс и подал знак Дойлу. Тот встал позади колесного стула. – Доктор Понсонби, я жду ответа как можно скорее, и не забудьте: это ваш золотой билет!

– Я же говорила, от него будут проблемы, – с облегчением рассмеялась миссис Мюррей, к которой в отсутствие мистера Икс вернулась привычная бесцеремонность. – И вот посмотри, он притащил сюда целый армагеддон! Понсонби, ты неисправим, так еще твой отец говорил!

Меня больше удивил визит, который тотчас же после этого нанесли Дойл, мистер Икс и я: мы направились в комнату для гостей, где проживал сэр Оуэн.

Там он и находился: в постели, с рукой на перевязи, в пижаме. Это было похоже на сон – наблюдать сэра Оуэна в таком виде, да еще с цепью, тянущейся от его щиколотки к крюку в стене.

– Так-так, не все раны оказались настоящими, правильно? – заговорил пожилой психиатр. В голосе чувствовалась слабость. – Рад видеть вас живой и здоровой, мисс Мак-Кари.

Я не поверила в его радость. Но потом я рассмотрела и другую точку зрения: для сэра Оуэна я была червяком. Мы ведь радуемся, если получается не наступить на червяка? В общем, да, вполне возможно.

Мистер Икс приветствовал пленника с большим радушием:

– Добрый день, сэр Оуэн! Как вы себя чувствуете?

– Кларендонские медсестры знают свое дело. Вот только немного хочется пить, правильно? – Дойл подал стакан, сэр Оуэн принял это подношение как манну небесную. И улыбнулся. – Мистер Икс, я намерен сотрудничать. Не имеет смысла меня приковывать. Мне уже за семьдесят, и я хочу все рассказать. Все, что я знаю о Десяти, все, что мы делали в Эшертоне с нашими сиротами – мальчиками и девочками. Мое признание может причинить вам немалый вред, и чем дольше вы будете меня здесь держать без ведома полиции, тем больше возможностей вы предоставляете Десяти, чтобы они заставили меня замолчать, правильно?

Я была потрясена. Эшертон. Сгоревший приют, где я работала под руководством сэра Оуэна! Я вспомнила, что вход в некоторые помещения был для меня запрещен. Но в те минуты я не могла как следует обдумать свои воспоминания.

– Я вполне допускаю такую возможность, сэр Оуэн. – Мой пациент ликовал. Глаза на его большой голове ярко сияли. – Но мне впервые удалось поймать крупную рыбу живьем. Так позвольте мне сперва насладиться ее трепыханием, а уже потом я ее съем. – Вообще-то, метафоры – штука неприятная, но у этой нашлось одно неоспоримое достоинство: в комнате воцарилась полнейшая тишина; даже сэр Оуэн, властелин звучащего слова, опустил глаза. – Для начала я хочу, чтобы вы ответили всего на два вопроса. У нас еще будет время, чтобы собрать все недостающие сведения.

– Если я знаю ответы, мне будет несложно их дать.

– Вы их знаете. Мне известно, что план Эндрю Марвела состоял в уничтожении всех нас с помощью фальшивого ментального театра, используя Клару. Идеальное стечение обстоятельств: все мы должны были собраться в одном месте в надежде, что его преподобие отыщет источник своих кошмаров. Возможно, вы намеревались это проделать как раз сегодня утром. Вот для чего вы убрали все панели и одели свою актрису только в длинную рубашку. Представление следовало проводить без одежды.

– Вы ни в чем не ошиблись, – признал психиатр, склонив голову.

– Вот мой первый вопрос: какого рода театр вы собирались устроить? Нас собралось несколько человек, один из нас слепец. Как вы планировали нас устранить? Какое… искусство обладает подобной мощью?

Сэр Оуэн мрачно посмотрел на моего пациента:

– Это называется «театр откровения». Я присутствовал на нескольких представлениях, и, поверьте мне, не имеет значения, кто вы – слепец, глухой или паралитик. Откровение вытаскивает из нас то, чем мы являемся на самом деле, но скрываем от себя. И последствия разрушительны.

– Насколько? – поинтересовался мистер Икс.

– Есть люди, которые под воздействием «откровения» пожирают сами себя или помогают себя расчленять. Бывает, что люди продолжают жить даже после обезглавливания: отрезанная голова осознанно созерцает и ощущает все, что делают с телом. Сознание выходит за пределы всякого физического разрушения, но только на ограниченное время. Мне доводилось слышать, как трупы, обращаясь в пепел, все еще продолжают стенать в огне. Это похоже на мышиный писк.

Мы с Дойлом побледнели. Я боролась с тошнотой. Сэр Оуэн изъяснялся как ученый, а мой пациент внимал ему с любопытством газетчика.

– А что вы собирались делать после ликвидации?

– Вы бы умерли не сразу: Марвел рассчитывал держать вас здесь, в подвале, под воздействием театра, а сам занялся бы ликвидацией остальных свидетелей. Затем, когда… ему бы наскучило с вами играть, он бы приказал сжечь Кларендон.

Мистер Икс кивнул с легкой улыбкой.

– Сэр Оуэн, это была форменная трусость – использовать вашу дружбу с его преподобием, чтобы помочь Марвелу, – с отвращением высказался Дойл.

– А что еще мне оставалось? – спокойно вопросил психиатр. – Преподобный мне написал, он просил о помощи, хотел разобраться со своими снами и упомянул вас, мистер Икс. Мы уже знали, что вы покончили с мистером Игрек, то есть Генри Марвелом, а тут его преподобие как на тарелочке преподнес нам возможность с вами расквитаться. Все распланировал Эндрю… мистер Зет. Мы привезли девочку, специалистку по «откровениям». Поначалу все удавалось как нельзя лучше. Но ваша ловушка, мистер Икс, сработала великолепно, и мы себя выдали. Я восхищен. Примите мои поздравления.

– Спасибо. Что именно произошло с медсестрой Брэддок?

Сэр Оуэн пожал плечами: я помнила это движение еще по Эшертону – так Корридж реагировал на смерть пациента.

– Несчастный случай, я уже рассказывал. В ночь после прибытия нашей актрисы мы собрались втроем под укрытием деревьев и проинструктировали девочку, как она должна себя вести. Важнейшим ее заданием было завоевать доверие преподобного: если бы в нашем плане что-то пошло не так, мы были обязаны по крайней мере исследовать его разум, чтобы понять, откуда у него такие сны. Мы чувствовали себя в безопасности… И тут медсестра подслушивает наш разговор! Мы с Марвелом успели спрятаться, но она заметила Клару и сказала что-то вроде: «Страх-то какой! Что ты здесь делаешь?» Дальше прятаться не имело смысла. Мы вышли из-за деревьев и решили, что будет лучше использовать Клару и устроить для медсестры театр, чтобы она позабыла о нашей встрече; но затем, как вы правильно догадались, Марвел решил ее устранить с помощью нового театра. В обоих случаях играла Клара. Эта медсестра подслушала нас очень некстати…

– А актриса из поиска сокровища слышала вас из своего убежища, – добавил мистер Икс. – Когда мисс Мак-Кари передала мне, что девушка сомневалась, какой голос слышала, мужской или женский, я понял, что там было больше одного человека. И что, вероятно, среди них была женщина. Медсестра? Нет. Логичнее предположить, что в роще оказалась девочка. Потому что вы в своем театре используете девочек.

– Абсолютно справедливо: можете мне поверить, только девочки способны на такое.

– А вас такой театр восхищает, – подметил маленький человек. – Вот почему столь прославленный ученый впустил в свою жизнь «Союз Десяти». Вас обучили такому театру, чтобы улучшить ваш собственный ментальный театр? Ради этого вы позволили им воспользоваться Эшертонским приютом… ставить ужасные опыты над девочками? Они ведь мучили девочек не из чистого наслаждения, верно? Они проводили эксперименты, воспитывая для себя актрис наподобие Клары Драме, которую, очевидно, зовут совсем иначе…

Сэр Оуэн предпочел уклониться от прямого ответа.

– Кармайкл… – Сэр Оуэн покачал головой. – Он до самого последнего времени принадлежал к Десяти и занимался всем, но потом он начал осуждать методы старого профессора… Эта неприязнь тянется далеко в прошлое. Когда-нибудь я вам расскажу, это весьма любопытная история. Профессор распорядился, чтобы сэра Джонатана ликвидировали, но прежде заставили пострадать. Дочь Кармайкла похитили и мучили у него на глазах. А затем Кармайкла провели через театр, который разрушил его разум.

– Его дочь жива?

– Да. Она и прежде была красива, но определенного рода театр наделил ее совершенной внешностью. Ее используют в качестве рабыни и вестницы для передачи сообщений. Ее заставляют ездить на велосипеде пенни-фартинг особой конструкции… – Тут сэр Оуэн замолчал и покосился на меня, словно решив, что в моем присутствии лучше не уточнять, в чем состоит «особость» этой конструкции. – В течение последних недель Эндрю встречался с этой девушкой поблизости от Кларендона, получал и отправлял корреспонденцию. – Уверяю вас, это самая лучшая почтовая служба из всех возможных, хотя девушка и не получает удовольствия от своей работы…

– Не сомневаюсь, – кивнул мистер Икс.

Я пыталась вспомнить велосипедиста на пенни-фартинге – я ведь где-то видела эту фигуру, – но все было слишком расплывчато. И описание трусливого убийства Мэри еще больше туманило мой разум. Но не только я запуталась в этой истории: меня радовало воспоминание о том, как Эндрю Марвел под фальшивой личиной «ментального драматурга» Квикеринга в разговоре с глазу на глаз просил меня подмечать «странности»… Все верно: уловка моего пациента его по-настоящему запутала!

Сэр Оуэн теребил бородку.

– Чего я не понимаю – это как Кармайкл очутился в «Пикоке», в комнате рядом с комнатой его преподобия. – Этот вопрос почему-то показался сэру Оуэну очень забавным, он рассмеялся. – Совпадения, мистер Икс, вы были правы! Потрясающий интеллект!

Даже сэр Оуэн восхищается моим пациентом – вот что я поняла.

– И это подводит меня ко второму вопросу, – сказал мистер Икс. – Человек в цилиндре. Маски персонажей известной книги, мучающие девочек. Этого не изобретали ни я, ни его преподобие. Да, я воспользовался фигурой Шляпника в своих целях, но первым его упомянул сэр Джонатан. Как это понимать, сэр Оуэн? Откуда взялись герои Кэрролла? Кто этот человек в цилиндре?

Сэр Оуэн склонил голову еще ниже, как будто ему было сложно произносить слова, которые он собирался произнести.

– Старому профессору, мистеру М, очень нравятся «Приключения Алисы в Стране чудес». Кажется, он даже встречался с преподобным и выражал свое восхищение, но тот, разумеется, так и не узнал, с кем разговаривал. Мы пользовались такими декорациями и масками при работе с приютскими детьми. Позже, после пожара в Эшертоне, мы продолжали использовать их в Суррее; так мы принимали в Десять Генри Марвела, младшего брата Эндрю, и это была последняя церемония, на которой присутствовал Кармайкл, прежде чем его лишили рассудка. – Сэр Оуэн помолчал. – Имя человека в цилиндре – мистер К. Даже я не знаю его настоящего имени. Он не англичанин. Лучше бы вам с ним никогда не встречаться. Он… Он один из самых жестоких и могущественных членов Десяти… Наверно, он страшнее всех – за исключением самого старика.

– Страшнее всех вас – вы это хотели сказать.

Психиатр с отвращением поморщился:

– Нет, я никогда не принадлежал к Десяти… до такой степени. Я лишь хотел обучиться их невероятному театру. Для этого, вы снова правы, я предоставил им Эшертон. Они искали удовольствия, а я – знания.

Тошнота мешала мне следить за ходом его рассуждений. Входя в гостевую комнату, я пожалела этого человека, но теперь мне хотелось сгноить его на этой кровати.

– Надеюсь, мистер М расскажет мне об этом лично.

Брови сэра Оуэна взлетели на лоб.

– Что вы имеете в виду?

– Девочка передаст письмо, я назначаю ему встречу здесь.

Я думаю, что, если бы не подчиненное положение сэра Оуэна, мы бы снова услышали его смех – на сей раз хохот. Лицо его налилось краской.

– Послушайте… Вы не понимаете, с кем столкнулись, правильно? Вы совершили ряд подвигов, не отрицаю… Настоящих подвигов. Но это… это за пределами ваших возможностей, сэр. Мистер М – это совсем другая игра, и вы даже правил не знаете.

– А вы знаете?

– Нет. Никто не знает мистера М, только узкий круг его приближенных. Я не видел его лица и не знаю его имени, правильно? Я знаю, что проживает он в графстве Суррей, в огромном каменном дворце. Это самый влиятельный человек Запада, мистер Икс.

– Значит, он приедет.

– Вы сумасшедший!

– С этим никто и не спорит.

– Приедет в Кларендон? Старик? Вы не сознаете, что говорите, что делаете! – Теперь сэр Оуэн побледнел, пот лил с него ручьями, как бывает при лихорадке. – Пригласить сюда мистера М! Да вы покойник, мистер Икс! Вы и все остальные.

– Но вы, сэр Оуэн, удостоитесь этой чести раньше: вы наживка, вместе с вами старый профессор заглотит и мой крючок. Он приедет.

Психиатр беспокойно заворочался на кровати:

– Сумасшедший! Вы сумасшедший! Вы не знаете, на что способен старик!.. Отпустите меня, дайте мне уехать!

Мой пациент, не добавив ни слова, указал на дверь, и мы покинули гостевую комнату, оставляя без внимания вопли сэра Оуэна.

– Мне тоже не верится, что он приедет, – сказал Дойл. – Вы, кажется, решили пойти ва-банк, мистер Икс.

– У меня появился шанс, и я хочу им воспользоваться, доктор. А теперь мне нужно переговорить с его преподобием. Наедине. Отвезите меня к нему.

– Будет сделано, – согласился Дойл. – А у нас с вами, мисс Мак-Кари, найдется свободное время, и я поведаю вам о замечательных деяниях вашего пациента, обо всем, что произошло, пока вы пребывали в летаргическом сне… Приглашаю вас на кухню на чашку чаю, на сей раз без снотворного.

Так мы и поступили. Я фиксировала в памяти «замечательные деяния» моего пациента, и эти пометки помогли мне дополнить мою собственную хронику за тот период, когда я была «трупом». К счастью, когда Дойл уже начал рассказывать, как он использует все это для своего Шерлока Холмса, нас прервал Салливан, он же Грег Перкинс.

Специалист по поддельным смертям снял шляпу:

– Я пришел попрощаться, доктор. Было очень приятно работать вместе с вами.

– Взаимно, мистер Перкинс. Не исчезайте из виду.

– Стоит мистеру Икс позвать – и вот я здесь. Мое почтение, доктор. Леди.

И он повернулся, чтобы уходить.

– Кхм, – сказала я. – Пожалуй, мне следует удостовериться, что мистер Сал… мистер Перкинс больше ни в чем не нуждается перед отъездом. С вашего разрешения, доктор Дойл…

– Ну конечно, мисс Мак-Кари. Присоединяйтесь к нам позже.

Я пообещала, что так и сделаю.

Грег Перкинс стоял в холле. Кажется, наедине с собой он горевал о своих вещах, испорченных наводнением, с последствиями которого сейчас боролись рабочие в подвале. Сумка его была воплощением сырости.

– Простите, что я вас убил, – тотчас произнес он.

– Со мной творили вещи и похуже. Вы сможете как-то восстановить свои потери? – Я указала на промокшую сумку.

– Ах, да там только глина, мази и воск. Все это легко заменить.

– Возвращаетесь в Лондон?

– Да, я там живу. Приезжайте на меня посмотреть: Салли Изумитель, вы ведь помните.

Мы рассмеялись.

– Не думаю, что смогу вас разыскать по этим данным, – шутливо пожаловалась я.

– Ну конечно не сможете. И все же в конце концов вы меня отыщете. Знаете что? Мистер Икс – величайший гений, но вы… Позвольте, я скажу: вы ему ни в чем не уступите. Боги искренности, это чистая правда. Вы догадались, что я не изумитель, едва лишь посмотрев на мои руки! На такое не всякий способен!.. А потом вы в одиночку расправились с опасным убийцей, с Эндрю Марвелом! Нет, вы не только умны. Вы отважны. Но, клянусь, если я увижу вас с молотком в руках – пускай даже только чтобы забить гвоздь, – я сразу задам стрекача, мисс Мак-Кари!

Мы снова засмеялись. А потом посерьезнели.

– Спасибо, – сказала я.

И тогда – впервые.

Впервые за все наше знакомство.

Впервые возникло неловкое молчание.

– Ну вот… – Перкинс тер лоб.

– Вам уже пора.

– Да. Лоусон меня поторапливает: он женат и скучает по своей семье…

– А вы?

– А у меня никакой спешки нет. Я живу один. – Грег Перкинс вздохнул. – Надеюсь, мне подкинут еще какую-нибудь работенку. Боги правды, людям нравится притворяться мертвыми. Не смейтесь. Это последняя мода на праздниках в высшем обществе, а еще есть такие, кто с помощью лживой смерти пытается ускользнуть от кредиторов или опостылевших супругов. Но в театре платят лучше, хотя, конечно, и зовут реже. Иногда я целые месяцы болтаюсь без приличного заказа. В общем, было очень приятно…

И тут меня осенило.

– У меня в Лондоне брат, – выпалила я. – Он мог бы… мог бы вам помочь. У него есть связи в театральной среде.

– Вы серьезно? – Грег Перкинс вскинул брови.

– Да, когда-то он сам мечтал стать актером, но ему не понравились подпольные спектакли. Сейчас у него хорошая должность в банке, там он пользуется большим успехом, потому что умеет рекомендовать состоятельным клиентам интересные постановки. Если вы… оставите мне свой адрес, я могла бы… попросить, чтобы он с вами связался.

Перкинс не дал мне окончательно покраснеть, он ответил раньше:

– Сложность в том, что я часто переезжаю с места на место. Если дела мои идут плохо, я предпочитаю перебираться… скажем так, во дворцы поменьше – там, под опахалами моих служанок, мне удобнее дожидаться нового случая подработать. – Я невесело улыбнулась, но Перкинс уже искал что-то в карманах потертого пиджака. – Вот вам моя карточка. Скажите вашему брату, пусть покажет ее в любом театре Саутуарка – там подскажут, где меня искать.

Я приняла карточку. На ней значилось имя – Грегори Перкинс. Действительно, звучало вполне по-театральному. Перкинс подхватил свой багаж, не отводя от меня взгляда:

– За мной вот-вот приедут.

Я опустила глаза:

– Мне было… очень приятно, мистер Перкинс…

– Пожалуйста, называйте меня Грег.

– А вы зовите меня Энн. И спасибо.

– За что?

– За ваши слова: вам не понравилось резать мне глотку. Даже понарошку. – И я добавила, не изменившись в лице: – А мне вот однажды понравилось кое-кого резать… и это было по-настоящему.

Он смотрел на меня с улыбкой.

Это была улыбка обычного человека. А вот взгляд был иной.

– Мой отец тоже занимался поддельными смертями, – заговорил Перкинс. – И знаете, что он мне однажды сказал? Он сказал: «Грег, это самая странная работа на свете. Убивать кого-то, пусть и понарошку, – это плохо. Так что ты выполнишь свою работу хорошо, если получится плоховато, но если у тебя получится слишком плохо – возможно, ты действительно кого-то убил, а это плохо». – Я рассмеялась. – А я в растерянности спросил: «Ну так как же мне работать, папа?» А он в ответ: «Ты должен научиться делать это хорошо… но вовремя останавливаться». – Мы обменялись взглядами. – Вы остановились вовремя. Испытали вы наслаждение или нет – вы… остановились вовремя, Энн.

И молчание перешло с нами в следующий зал. Я не ощутила там никакого дискомфорта. Я подумала, что могла бы остаться там надолго.

– Спасибо, Грег, – сказала я. Клянусь вам, я так растрогалась, что не могла сказать ничего другого.

– Прощайте, Энн.

– Прощайте, Грег.

Он ушел и унес свою поклажу, он покинул Кларендон. Лоусон дожидался его снаружи.

Это был настолько обычный человек, что еще прежде, чем я потеряла его из виду, он уже начал сливаться с внешней жизнью.

Разговор с Грегом Перкинсом заставил меня о многом задуматься.

Но первое, о чем я подумала, – это о своей правой руке.

Когда Перкинс ушел, я долго смотрела на свою правую руку с открытой ладонью. Это была та самая рука, что несколько месяцев назад приготовила чай для моего пациента, та же, что взяла кухонный нож и вонзила его в бок моего пациента. И та же рука сжимала молоток, ударивший Эндрю Марвела, убивший Эндрю Марвела. Марвел принадлежал к группе, заставившей меня наслаждаться, используя эту руку во вред человеку, которого я любила; теперь моя рука подравняла баланс, и я причинила вред самому Марвелу.

Та самая рука, которая лечит и ухаживает, была рукой, которая наносит удары и мстит.

И вот, впервые за долгие месяцы медленной пытки, я почувствовала, что круг замкнулся. Что я больше не увижу этот кошмар. Потому что я нанесла ответный удар тому, кто его заслуживал. И это сделала я. Возрожденная я.

Прежняя и в то же время новая. Противоречие?

Нет. Не в том новом мире, где я живу.

В тот вечер, пообедав вместе с подругами, я зашла в комнату к мистеру Икс.

Мистер Икс – вы, наверно, его уже знаете.

Все знают мистера Икс, все о нем говорят. Он гений.

В комнате находились доктор Дойл и его преподобие; мисс Понс глодала косточку на ковре, а подносы после обеда уже унесли. Шторы были задвинуты, две лампы подсвечивали румянец на щеках Кэрролла, да и со щеками Дойла бокал вина проделал то же самое. Увидев меня, оба поднялись.

– Непривычно видеть вас без чепца, – сказал Кэрролл.

– А вас – повеселевшим.

– Что ж, в конце концов я, кажется, принял существующий порядок вещей. И всем этим я обязан вашему пациенту. Мистер Икс меня спас.

«Мистер Икс, ну конечно», – подумала я.

Точно куранты в часах. Бесконечно и неизбежно.

Мужчины сели и возобновили разговор, прервавшийся с моим появлением.

– Неужели Перкинс заходил и в мою спальню в Оксфорде? – продолжал Кэрролл.

– Я с легкостью подкупил слугу, чтобы он сказался больным, – ответил мистер Икс. – Нам требовался промежуточный кошмар перед вашим приездом в Кларендон, чтобы не привязывать ваши сны только к «Пикоку» и Кларендону.

– Но карета и вправду чуть не перевернулась…

– Ею управлял переодетый Лоусон. Перед тем как подобрать вас на вокзале, он подбросил в переулок мертвого кролика. А вы имели возможность уехать из Кларендона в любой момент, но Джимми здорово разыграл ситуацию с отсутствием кэбов и выдумал «разговор» с извозчиком, который якобы сказал, что никто не хочет ехать в Кларендон.

– Этот юноша заслуживает премии за прекрасную игру, – заметил Дойл и взял с подноса печенье «Мерривезер». Кэрролл кивнул в ответ, а потом вздохнул.

– Вы заставили меня тяжко страдать, – признался он. – Но, с другой стороны, я думаю, это… это было необходимо – и не только для вашего замысла. После случившегося я лучше понимаю сам себя.

– Я допускал, что и для этой цели мой план может пригодиться, – ответил мистер Икс. – Ваша жизнь полна загадок, и не только математических. Если мне удалось пролить свет на некоторые из них, это и будет возмещением боли, которую я вам причинил.

– Эта девочка… Клара… она тоже мне кое-что открыла. – Кэрролл тряхнул головой. – Она сказала, что в тот вечер в лодке Алиса Лидделл проделала со мной… нечто вроде… неумышленного театра. Вы можете в это поверить?

– Не знаю, – сказал мистер Икс. – К счастью, я многого не знаю об этом мире. В противном случае я бы умер от скуки.

Мисс Понс залаяла, словно рассердившись, что ее хозяин заговорил о возможности своей смерти. Она тоже его любила.

– Что это с ней? – спросил Дойл, успокаивая собаку.

– Она нервничает, ей нужно солнце, – ответил мистер Икс. – Эта Понс – очень солнечное существо.

Кэрролл пребывал в задумчивости.

– Я хочу понять… Если есть девочки, способные на такие вещи, в каком же мире мы живем, мистер Икс?

– В мире, который все больше походит на книгу, ваше преподобие.

– Я пока не знаю, могу ли я ей верить… Что будет с Кларой?

– Боюсь, по окончании игры фигуры будут снова отправлены в коробку, – очень сухо ответил мистер Икс. – Но как же вы, любитель словесных игр, позволили себя обмануть таким именем?

– Имя? Клара Драме? Драме… – Кэрролл недолго раздумывал, а потом выдохнул: – Ах вот оно что… Dream, «дрема»… Да, «Драме» – это «Сон».

– Надеюсь, что глупец, придумавший эту кличку, – не старый профессор, его умственные способности я ценю высоко.

Дойл уже давно и поспешно записывал их беседу. В этот момент он вмешался:

– Не могли бы вы говорить помедленнее? Все это так интересно! – И Дойл, совершенно в манере Лоусона, размашисто поставил точку над i. – Мистер Икс, у меня остается последний вопрос. Вы никогда не рассказывали, почему придаете такое значение этому… Знаку. Я собираюсь написать обо всем, что здесь было, только скажите, почему это так важно.

– Я тоже этого не понимаю, – согласился Кэрролл. – Мистер Икс, вы повторяли это много раз, но так ничего и не объяснили.

– Но это ведь ключ ко ВСЕМУ, – произнес голосок из кресла. Кэрролл и Дойл в один голос потребовали разъяснений, и даже Понс, тявкая из угла, казалось, спрашивала о том же самом. – Ваше преподобие, вы могли бы еще раз изобразить этот знак?

– Держите, вот вам бумага, – предложил Дойл.

Кэрролл еще раз блеснул талантами геометра и рисовальщика.￼

– Ну разве вы не видите? – вопросил мистер Икс.

– Мы по-прежнему не видим, – признал Дойл.

– Это потому, что вы стараетесь увидеть глазами.

– Ну а чем же еще?

– Ушами.

Кэрролл с Дойлом обменялись непонимающими взглядами.

– Смотреть ушами! – недоуменно воскликнул Дойл и снова принялся строчить в тетради.

– Мисс Мак-Кари, могу я использовать вас для простенького невинного эксперимента? – попросил мой пациент. – Карандаш и бумага у вас с собой? Пожалуйста, нарисуйте черточку, а потом круг. В таком порядке.

– Круги у меня получаются так себе, – предупредила я, принимая еще один листок из тетради Дойла.

– Уверен, недостаток ваших художественных способностей нам не помешает.

Я сделала то, о чем просил мой пациент. Придерживая тетрадку, нарисовала линию.￼

А рядом я попыталась изобразить окружность.

Я догадалась, еще даже не закончив рисунок.￼

– Ох, – сказала я.

– Но это – не Знак, мистер Икс, – разочарованно протянул Дойл.

– Нет, это не Знак, – согласился мистер Икс. – И да, это Знак. Я понял это по описанию его преподобия: одна черта, один круг. Такова основа. Остальное не имеет значения. Мое имя – это «десять» для древнего римлянина и «икс» для математика Доджсона. Точно так же ваши сны были снами и в то же время не были снами. А истина – это другое имя лжи, реальность – псевдоним фантазии, Льюис Кэрролл – в то же время и Чарльз Доджсон, невинность может быть извращенной, а извращенность – невинной. Они избрали для своей группы такой знак, потому что в нем содержится вся их мощь: это десятка, и в то же время это не десятка. Точно так же эти люди понимают, что реальность может меняться, потому что она содержит в себе противоположные реальности. Основа театра Десяти – замена одной реальности на другую. Я тоже основывал свои действия на принципе этого Знака, планируя одну имитацию смерти за другой так, чтобы сорвать маску с Эндрю Марвела. Я подменил одну реальность другой. И вот, судите сами: Знак в каком-то смысле одержал над ними победу. Как только его преподобие впервые его описал, я понял, что его рассказ правдив. Знак Десяти просто не мог выглядеть никак иначе.

Дойл пришел в восхищение. Два удара по бумаге.

– Невероятно! Теперь, когда я понял, все это кажется мне таким простым!.. Все так очевидно и вместе с тем так глубоко! – Дойл обхватил рукой подбородок. – И все-таки десять – это слишком много… – Дойл оглядел всех нас, поочередно, и глаза его озарились новой идеей. – Мистер Икс, вы гений! – И он быстро что-то записал.

По счастью, и Кэрроллу, и Дойлу хватило чуткости понять, что они здесь лишние. Может быть, они прочли это по моему лицу. Дойл поспешил откланяться. Кэрролл приветливо улыбнулся и объявил, что задержится в Кларендоне еще ненадолго. Он не работает, и у него есть стойкое желание помочь в уничтожении группы, которая воспользовалась его фантазиями для безжалостного истязания девочек. Помолчав, Кэрролл добавил:

– Эти две недели… они многое нам открыли, мисс. И не все открытия были приятны.

– Они были необходимы, – сказала я.

Мы улыбнулись друг другу. Кэрролл вышел с задумчивым видом. Он и теперь не слишком мне нравился, но я была рада увидеть свет, который снова мерцал в его серых глазах.

Как только дверь закрылась, мистер Икс принялся ликовать по поводу своего великого триумфа.

– Теперь у гидры одной головой меньше! Пришлось заплатить немалую цену, но дело того стоило…

– Я рада за вас.

– «За вас» – это не совсем выражает суть… – лукаво поправил мистер Икс. – Моей радости достанет на трех таких, как я. А вы – радуйтесь за всех, кто выжил благодаря моему плану.

– Я радуюсь за всех.

– Включая и вас, – добавил он.

– Включая и меня.

– А кажется, что вы не слишком включены.

– Я действительно радуюсь. Ваш план увенчался триумфом, и я вас поздравляю.

– Поздравлять меня не обязательно, сегодня ведь не мой день рождения, – проворчал мистер Икс. – Если желаете сделать нечто полезное, отправляйтесь на кухню и скажите, что сегодня я не буду ужинать. Я полностью посвящу себя Паганини… Да, а позже я хотел бы поговорить с мистером Арбунтотом. Он оказал неоценимую помощь, и я хочу, чтобы наше сотрудничество продолжилось.

– Я передам ваши указания Сьюзи Тренч, сэр.

– Что вы сказали?

– Я подаю в отставку с должности вашей личной медсестры.

Я заранее продумала, что может произойти после этих слов. Одной из предполагаемых возможностей было молчание. Я угадала.

Кресло как будто опустело, в нем осталась только маленькая фигурка. Детская игрушка.

Мне тоже не хотелось ничего говорить, но такого он не заслуживал.

Сьюзи рассказала мне, как кричал мистер Икс, услышав, что я якобы умерла, и хотя это был притворный вопль, я знала, что в нем содержалась и часть его непритворной боли.

Вот что заставило меня говорить.

– Я уже предупредила остальных медсестер и доктора Понсонби.

– Мисс… – произнес он наконец.

– Вечером приедет экипаж. – Я перебила моего пациента, потому что, не выскажи я все одним махом, я бы расплакалась над ковром. – Я хотела вам сказать… Мне было очень приятно… было большой честью ухаживать за вами все эти месяцы, мистер Икс.

– Мисс Мак-Кари…

– Я уже уложила вещи. Я возвращаюсь в Лондон, к моему брату. Его я тоже известила, Джимми послал ему телеграмму. Разумеется, я не собираюсь задерживаться в его доме, мне удалось кое-что накопить, я могу жить в пансионе. Там мне будет хорошо.

– Все это – такой женский способ требовать извинений? – поинтересовался мистер Икс. – Ну так вот они: приношу свои извинения, что скрыл от вас ваше участие в плане, благодаря которому мы сумели уничтожить опасного убийцу и помешали ему пытать и убивать всех обитателей этого дома.

– Мне не нужны ваши извинения.

– А я не должен их приносить, – ответил человечек. – Я не совершил ни единой ошибки. Если бы я открыл вам план, ваше поведение вызвало бы подозрения. Вы женщина, вы часто плачете. Вы и сейчас готовы расплакаться. Ваши эмоции вас выдают. А история о вашем убийстве должна была выглядеть правдоподобно.

Его слова мне не нравились, но я кивнула. Я решила ухватиться за тот его поступок, который потряс меня больше всего.

– Кстати, благодарю вас за ту притворную боль…

Мои слова заглушил лай: мисс Понс как будто жаловалась, что про нее забыли. Мистер Икс поспешил исправить эту оплошность:

– Даже мисс Понс, здесь присутствующая, пожертвовала собой на благо нашего театра.

– При чем тут мисс Понс?

– Дойл мне говорил, что ее вой разнесся по всему дому и прозвучал весьма правдоподобно… как будто это кричал я… Да, это было неприятно, но пришлось ущипнуть всего один раз. Я бы ни за что не смог изобразить такое. Мой голос от природы слаб.

Собака. Мисс Понс.

Она вертелась у меня под ногами с косточкой в зубах.

Она бы тоже записала мистера Икс в гении.

– Вы и ее использовали… – Я все еще не могла поверить. – Собаку. Вы ее… ущипнули?

– Нужно было, чтобы все поверили в мою боль… К тому же мисс Понс выполнила и свою роль стража, ведь это я говорил с его преподобием через дыру в камине. Если бы Эндрю Марвел, сэр Оуэн или их дьявольская девочка незаметно подобрались к моей комнате, наш план потерпел бы поражение. К счастью, Дойл упомянул про собаку… Ну разумеется, я ее использовал! На что вы намекаете?

– Вы использовали нас… всех! – Я стояла к нему лицом, спиной к окну.

– Мисс Мак-Кари…

– Вы использовали преподобного, мучили его в свое удовольствие своими поддельными кошмарами… Вы тешите писательское тщеславие доктора Дойла, потому что вам требуется его участие… Вы тешите директорское тщеславие Понсонби, потому что вам требуется Кларендон… Бедняга Джимми… Бедняга Джимми сначала принимал ваши деньги… а теперь он готов едва ли не умереть ради вас… Вы использовали даже… такого пациента, как Арбунтот, сыграв на его желании быть актером!.. – Я уже не могла остановиться. Плач уродует мое лицо, и я уже, наверное, походила на Женщину-Монстра. – Все это я знала! Но собака? Это животное? Чего вы добиваетесь? Хотите стать для Десяти и полицией, и судьей, и палачом? Почему они для вас так важны? Есть что-то еще, о чем вы мне не рассказали? – (Никакого ответа.) – Ладно, меня это не интересует. – Я вытирала лицо дрожащими руками. – Вы мне сильно помогли, мистер Икс. Я этого не забуду. Раньше я была одна. У меня был мужчина, который говорил, что любит меня, в обмен на мои деньги и еду… Вы научили меня любить саму себя. Но для чего? Я сама вам скажу! – И моим рукам, вытирающим слез, прибавилось работы. – Вы освободили меня от человека, который меня использовал, чтобы самому пользоваться мной в свое удовольствие! Вы использовали еще и меня! Потому что это и есть то, чем вы занимаетесь, это ваша специальность! Даже когда… этот ужасный театр… заставил меня желать вашей смерти… вы… вы меня использовали!

Мой плач меня переполнял. Я согнулась в рыданиях.

Понс подняла лай. Казалось, она мне втолковывает: «Но он гений! Он гений! Он ГЕНИЙ!»

– Мисс Мак-Кари, пожалуйста…

– Я не плачу над вашим чертовым ковром!

– Я об этом и не думал.

– Даже когда… когда в ту ночь вы сказали, что не хотите меня потерять!.. Это было ловко! И тоже входило в ваш план!

– Нет, – сказал он. – Это не входило.

– Что?

– Когда я сказал, что не хочу вас потерять, это была правда.

Я застыла.

Я заледенела.

Я поднесла руку к губам.

– Боже мой… – прошептала я.

Мистер Икс не говорил и не двигался, он не делал ничего.

В свете двух ламп лицо его было как восковая маска.

– Вы!.. – Я дрожала. – Вы – знали!..

– Да.

Это казалось непостижимым, но разве есть что-либо невозможное для этого чудесного нечеловеческого существа, для этого маленького слепого чудовища, которое, сидя в своем кресле, творит и разрушает, подобно богу?

– Вы заранее ЗНАЛИ, что я решу уйти! Вы предвидели… ЭТО!

Посреди моего плача раздался его мягкий прозрачный голос:

– Мисс Мак-Кари, я сказал это тогда, и я повторяю сейчас. Я не могу себе позволить вас потерять. Я умоляю… Я заклинаю вас меня не покидать… Если вы меня покинете, у меня не останется никого. Совершенно никого. – Он говорил спокойно, но в этом месте его голос дрогнул. – Я останусь совсем один. Вы для меня – всё. Моя личная медсестра на всю жизнь, я вам уже говорил. Пожалуйста, не покидайте меня. Нет… Я не хочу оставаться один.

Он не притворялся. Он точно не притворялся. Но в этот момент я перестала плакать:

– Вы никогда не бываете один. А вот я – да.

Я дошла до двери не оборачиваясь. Увернулась от мисс Понс, обнюхивавшей комнату. За спиной я услышала стон и подумала, что на сей раз он исходит не от собаки.

– Мисс Мак-Кари, пожалуйста… Пожалуйста, прошу вас… Я никогда… никогда никого не просил… Я вас умоляю…

Я молча закрыла дверь.

Боже мой, как же несчастливы мы, несчастливые.

Я хотела его бросить. Клянусь вам, хотела. И собиралась это сделать.

Но, уходя все дальше, я плакала без остановки.

Попрощаться со мной у калитки собрались все, включая и доктора Понсонби. У Уидона тоже глаза были на мокром месте, что в целом было приятно. Джимми плакал не стесняясь, как и мои подруги. Понсонби выпрямился, ощущая важность момента.

– Вы оставили на этом месте свой отпечаток. Память о вас будет – не скажу неизгладима, но неизгладима, насколько это вообще возможно. Вы знаете: этот дом – ваш дом. Отныне Кларендон-Хаус навсегда связан с вашим незабвенным именем, мисс Мак-Фергюсон.

Никто его не поправил. Если бы Понсонби произнес мое «незабвенное» имя без ошибки, это прозвучало бы неискренне.

Я обняла Нелли – самую сдержанную и благоразумную, но и она в конце концов крепко прижала меня к себе; я обняла Джейн, Сьюзи, миссис Гиллеспи и Гетти Уолтерс – та, как всегда, и плакала, и смеялась. Даже миссис Мюррей помахала мне рукой, стоя в дверях Кларендона.

– Как сказал бы Понсонби, я рада, но не окончательно, – прокаркала старуха.

– Мы будем скучать, Энни, – сказала Сьюзи.

Экипаж задерживался, и я сказала всем, что пойду прогуляюсь. Сьюзи вызвалась меня известить, как только приедет извозчик. Я оставила вещи у двери, обошла дом и вышла на пляж. Песок был влажный после дождя. Я могла бы почувствовать себя одинокой, но с пляжа были видны окна кларендонских пансионеров.

Все эти окна-глаза были распахнуты, и лишь у одного веки были закрыты.

День шел на убыль. Ветер рвал темные облака, оповещая о наступлении осени, как уличный мальчишка, кричащий о представлении, которое вот-вот начнется.

Все здесь пахло морем, моим портсмутским морем, а я смотрела на окно с задвинутыми шторами – единственное из всех. Было время, когда эти шторы дарили мне утешение.

И вот в этот самый момент веки раскрылись.

Возникло его лицо.

Я знала, что он слеп, я была уверена, что он меня не видит, но он был перед окном. Его вытянутая голова, его двухцветные глаза были обращены ко мне.

– Энни!.. Энни!.. Извозчик! – звала меня Сьюзи.

Я задержалась еще на мгновение, глядя в эти глаза.

Я не знаю, откуда у меня взялось ощущение, что он видит меня не видя, как будто я внезапно сделалась его скрипкой. Я почувствовала его взгляд и почувствовала, что он чувствует мой взгляд. Видит не видя. Сумасшедший и здравомыслящий. Желание уйти и желание остаться.

И тогда я пошла по песку, вернулась ко входу, села в кэб (лошади, влажные после недавних дождей, блестели, как начищенная мебель из черного дерева) и поехала прочь от Кларендон-Хауса. Бросив последний взгляд на дом, я достала карточку с именем Грега Перкинса. Посмотрела на нее.

Потом я посмотрела вперед. И больше я уже никуда не смотрела.

Улыбка в воздухе

В зале темно, освещена только сцена; она имеет форму большой белой коробки с откинутой крышкой, на внутренней стороне изображен Знак.

Потолком в зале служит большое зеркало. Оно отражает тридцать фигур в тени и одну фигуру на сцене. Из тридцати фигур три дышат, двигаются, разговаривают и имеют на себе одежду. Двадцать семь фигур только дышат.

Фигура на сцене, кажется, даже не дышит. Зато говорит.

– Что еще он сказал? – спрашивает старый профессор.

Девочка стоит на коленях в центре сцены-коробки, она полностью обнажена, белокурые локоны распущены, руки закинуты на голову. Она говорит, глядя в пол. Говорит очень четко и звонко. Но звонкость эта сродни хрупкости инея: кажется, голосок вот-вот сломается от ужаса.

– Что если вы не приедете… он воспользуется доктором Оуэном Корриджем, чтобы разоблачить всю группу, сэр. Он расскажет и газетчикам, и Скотленд-Ярду, сэр… Что, даже если вам удастся его ликвидировать, сэр, он все же причинит вам вред…

Губы старого профессора складываются в гримасу недовольства – в зеркальном потолке она отражается как улыбка.

– Очень хитро.

– Мы с этим разберемся, сэр, – говорит один из мужчин позади профессора.

– О да, безусловно, – поддерживает второй. – Это проблема, но она имеет несколько решений…

– Прежде всего, вам не следует на такое соглашаться, – советует первый.

– Совершенно верно, – откликается второй. – Ни в коем случае не ехать…

Старый профессор ждет, когда они замолчат. Потом он поднимает обе руки.

– Спасибо, – говорит он девочке. – Ты сильно помогла. Несовершенная, но полезная.

Старый профессор хлопает в ладоши. Девочка поднимает голову и перестает дышать.

Лицо ее, отраженное в зеркале, – белого цвета. Лилового. Фиолетового. Багрового.

Крышка большой коробки закрывается. И тогда старый профессор начинает говорить:

– Разумеется, я поеду. – (Первый и второй так поражены, что даже ничего не отвечают.) – Он убил Генри и Эндрю. Но у меня есть кое-что такое, что ему совсем не понравится… Я поеду. Передайте велосипедистке, пусть доставит послание. – Старый профессор кривит губы, и зеркало наверху отражает гримасу недовольства.

На самом деле это улыбка.

Финальный аккорд

Несколько лет спустя доктор Артур Конан Дойл опубликовал в журнале «Липпинкоттс Мансли» повесть под заглавием «Знак четырех». Один экземпляр этого первого издания был отправлен в Оксфорд с собственноручной надписью автора.

Посвящение гласило: «Мисс Энн Мак-Кари в память обо всем, что произошло в сентябре 1882 года… и о том ужасе, который случился потом».

Благодарности

Когда я начал сочинять «Знак Десяти», мир казался реальным внутри собственных границ, что не так уж и много.

Но внезапно мир сделался нереальным, как книга Кэрролла и как книги других писателей. Как моя книга.

На протяжении этого головокружительного маршрута, отмеченного столь крохотным зверьком, что многим он тоже казался нереальным, я последовательно создал несколько вариантов романа, который читатель держит в руках. Завершить его мне помогли мои друзья Диего Хименес и Кема Монтесино, которые прочли самый первый вариант и сделали очень важные пометки, хотя впоследствии я начисто переработал весь текст. Мои друзья и замечательные коллеги Кристина Масиа и Иэн Уотсон, к которым чуть позже присоединилась и София Рай, решили расставить все точки над i и отправиться вместе со мной в Оксфорд, чтобы посетить святые места Кэрролла, и, хотя ирреальность мира этому и воспротивилась, мы до сих пор не отказались от нашей затеи, да. Мой редактор Мириам Галас вместе с потрясающим коллективом издательства Espasa указали на слабые места и помогли подчеркнуть сильные, а также выполнили всю работу по подготовке книги к изданию. Мой агент Рамон Конеса и читатели из Agencia Carmen Balcells, как всегда, поддерживали меня ценными советами. Моя жена приняла решение не разводиться со мной где-то между третьим и четвертым вариантом романа – или, быть может, между шестым и седьмым; мои дети тоже поддерживали меня с достойными похвалы кротостью и терпением.

Всем им я приношу свою глубочайшую благодарность.

Благодарю и тебя, читатель, за то, что ты помогал наполнить жизнью мистера Икс и мисс Мак-Кари; желаю нам, чтобы будущее одарило нас миром пусть и не более реальным, зато более счастливым для всех.

Примечания

1

Живые картины (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Здесь и далее цитаты из «Приключений Алисы в Стране чудес» приводятся в переводе Н. Демуровой.

3

Так принято называть участок Темзы, протекающий через Оксфорд.

4

Сам этот лондонский район тоже имеет сомнительную репутацию: именно здесь происходили убийства, приписываемые Джеку-потрошителю.

5

Глас народа (лат.).

6

Только один день (англ.).

7

Понсонби снова комично путает фамилию; по-английски «porridge» – овсяная каша.

8

Наука есть опасность (лат.).

9

Прозрачный намек на рассказ Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии» (1892).

10

Следовательно (лат.).

11

Куколки дневных бабочек могут иметь золотистый блеск, в связи с чем их называют особым термином – хризалиды (от греч. χρυσός – золото).

12

Пенни-фартинг – один из ранних типов велосипеда, с очень большим передним и маленьким задним колесом; получил распространение в 1880-х годах.

13

Бегемот – мифологический персонаж старинных бестиариев, колоссальный зверь, демон плотских желаний.

14

Зоотроп – устройство для демонстрации движущихся рисунков.

15

Греческие философы киники (циники) отождествляли себя с собаками и изображались вместе с собаками.

16

С этим знаком победишь (лат.) – крылатое выражение, восходит к преданию о победе будущего римского императора Константина Великого над Максентием в 312 году.

17

В полном смысле слова (фр.).

18

Шляпник приводит аллюзию на Шекспира («Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2).

19

Аллюзия на Нагорную проповедь: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя» (Мф. 5: 30).

Content

Хосе Карлос Сомоза
Знак Десяти

Часть первая Занавес поднимается

Достойный сожаления случай мистера Арбунтота

Льюис Кэрролл в Стране кошмаров

В кроличьей норе (I)

Психиатры

Часы

Часть вторая Антракт

Антракт

Актер второго плана

В кроличьей норе (II)

Главная роль

Человек в цилиндре

Несостоявшееся представление

Прогулка по баракам

Мисс Понс

В кроличьей норе (III)

Представление

Часть третья Финал

Финальная сцена

В кроличьей норе (IV)

Эпилог

Улыбка в воздухе

Финальный аккорд

Благодарности

Примечания