Мириам Тэйвз

Ночь борьбы

Miriam Toews

Fight Night

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2018, Miriam Toews

All rights reserved

© Новикова К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Дом

1

Дорогой папа.

Как твои дела? А меня вот исключили. Слышал когда-нибудь о занятиях по выбору? Это мой любимый урок. Мое занятие проходит в зоне сборки-разборки у нас в классе – там мы надеваем защитные очки и разбираем всякие штуки. Это немного опасно. Первую половину урока мы их разбираем, а потом Мадам звонит в колокольчик – это значит, наступила вторая половина урока, и мы должны собрать все обратно. Это бессмысленно, потому что сборка занимает больше времени, чем разборка. Я пыталась поговорить об этом с мамой, и она сказала, что мне просто нужно начать собирать пораньше, до того как Мадам позвонит в колокольчик, но когда я так и сделала, Мадам сказала, что я должна ждать звонка. Я объяснила Мадам, что у меня проблема со временем, но ей не понравился мой тон, он был агрессивный, и над ним мне следует поработать. Мама на третьем триместре. Она слетает с катушек. У нее внутри заперт Горд. Я спросила, чего ей хочется на день рождения, и она ответила: «Холодного пива и в отпуск». Бабуля сейчас живет с нами. Она уже одной ногой в могиле. Она ничего не боится. Я спрашивала ее, где ты, и она ответила, что это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Она говорит, что скучает по дедушке. Она сказала, что к тому времени, когда она попадет на небеса, он, вероятно, уже уйдет оттуда. «Мужчины, – сказала она. – Они приходят и они

– С этого дня начинается наш неореалистический период, – сказала бабуля сегодня утром. Она плюхнула на стол жареную картошку и бутылку кетчупа и добавила: – Плевое дело! – Она сказала, что у меня под глазами голубые галочки, как логотип «Найк». Мне нужно больше спать.

– В чем проблема, Суив? Плохие сны?

Бабуля хранит всю борьбу своей жизни в альбоме. Альбом – ее любимое слово. Она говорит, что слова – это воплощение души. Она пишет Горду письмо, потому что это задание я дала им с мамой вчера на нашей редакционной встрече. Мне она тоже дает задания. Мы соредакторы. Мама говорит, что мы не сможем позволить себе терапию, если между сеансами только и будем писать письма людям, которых нет. Но бабуля считает, что это полезно. Она говорит, что мы можем стать своим собственным бюро. Она говорит, что письма начинаются как что-то одно, а потом превращаются во что-то другое. Но мама не доверяет письмам, как и фотографиям. Она ненавидит изображения. «Я не хочу быть запечатленной в мгновении!»

Бабуля говорит, что фрагменты – это единственная правда.

– Фрагменты чего? – спросила я.

– Вот именно! – сказала она. Она спросила, что мне снилось прошлой ночью. Я сказала, что мне приснилось, что я должна написать прощальное письмо, использовав слова «один» и «синий».

– Na oba![1] – воскликнула бабуля. – Это и будет твоим заданием на сегодня, Суиверу!

У нее есть свой секретный язык. Она даже не спросила, кому будет адресовано мое письмо. Бабуля опускает важные детали, потому что жить ей осталось минут пять и она не хочет растрачивать их на мелочи.

– А если бы мне приснилось, что я голая и не могу попасть домой? – спросила я. – Это тоже стало бы моим заданием?

– Na jungas! – ответила она. – Со мной такое случалось множество раз!

Бабуля любит поговорить про тело. Она любит в теле все, каждый уголок и щелочку.

– И как же такое могло случаться с тобой множество раз? – спросила я.

– Такова жизнь! – сказала она. – Ты должна любить себя, несмотря ни на что.

– Разве же это жизнь, – сказала я. – Постоянно оказываться голой и вне дома?

– Плевое дело! – Она подсчитывала свои таблетки и смеялась.

После этого у нас был урок математики.

– Карандаши на изготовку! – закричала она. – Если у тебя есть пазл с фермой амишей на две тысячи деталей и тебе удается добавлять к пазлу по три кусочка в день, сколько дней тебе нужно еще прожить, чтобы закончить пазл?

Урок математики прервал звонок в дверь.

– Бейсбол! – закричала бабуля. – Кто бы это мог быть?

Звонок в дверь играет песню «Своди меня на бейсбол»[2], бабуля каждый раз заставляет меня петь ее вместе с ней во время седьмого иннинга, даже если мы смотрим игру дома в гостиной. Еще она заставляет меня вставать во время гимна в начале игры. Мама не встает на гимн, потому что Канада – это сплошная ложь и преступление.

В дверь звонил Джей Гэтсби. Он хочет снести наш дом. Я подошла к двери, открыла ее и сказала ему:

– Он твой за двадцать миллионов долларов.

– Послушай, можно мне поговорить с твоей мамой. В прошлый раз ты сказала… – начал он.

– Двадцать пять миллионов долларов, – сказала я.

– Извини, – сказал Джей Гэтсби, – я бы хотел поговорить с…

– Тридцать миллионов долларов, капиталист, ты английский понимаешь? – я захлопнула дверь.

Бабуля сказала, что я немного переборщила. Бабуля добавила, что он боится смерти. Она произнесла это как оскорбление. Он сбился с пути! Джей Гэтсби хочет снести наш дом и построить роскошный подземный бункер на случай Судного дня. Джей Гэтсби однажды купил дом на тропическом острове, а затем заставил всех остальных жителей острова продать ему свои жилища, чтобы весь остров оказался в его распоряжении, чтобы он мог там принимать экстази и заниматься йогой с бывшими моделями. Он заставлял всех моделей принимать специальные таблетки, которые делали их дерьмо золотым и блестящим. Мама сказала, что он вставил искусственные мышцы в икры ног. Она это знает, потому что однажды увидела его на тротуаре возле книжного магазина, и его икры были очень худыми, а через три дня они вздулись и на них появились шрамы. Мама сказала, что он отправился за ними в Кливленд, штат Огайо – и что там можно еще сделать подтяжку вагины, если захочется. А потом целыми днями сидеть, курить вейпы со своим МЧ, и наслаждаться его гигантскими фальшивыми икрами и своей ушитой писькой, пока за вами шпионит ваш инновационный холодильник – оружие государства, который назвали «зеленым» ради повышения продаж, и роботом Алексой и всяким прочим дерьмом, и практиковать осознанность, ха-ха-ха-ха, и просто очень, очень, очень радоваться, что у вас на двоих нет даже половинки гребаного мозга.

Вот так моя мама разговаривает. Вероятно, это все неправда. Она врет. Она ненавидит слова вроде «инновационный», «креативный» и «сексуальный» и ненавидит аббревиатуры. Она ненавидит почти все. Бабуля сказала, что не знает, как мама умудрилась сделать достаточно долгий перерыв в своих тирадах, чтобы успеть забеременеть Гордом. Она сказала, что оплодотворить маму – это как подползти к краю действующего вулкана, который по ошибке считали неактивным. Она говорит, что мама отвечает за эмоции всей нашей семьи, чувствуя все в десять раз сильнее, чем необходимо, чтобы все остальные могли вести себя нормально. Бабуля не верит в личное пространство и считает все личное глупостью, потому что она была самым младшим ребенком в семье из пятнадцати детей. «Na oba!» – скажет она, когда ты будешь в туалете. «Глядите-ка, сидит тут одна в маленькой комнате со спущенными штанами, это бесподобно!» Бабулин папа не помнил, как зовут всех его детей, и случайно дал бабуле такое же имя, как и одной из старших дочерей. Бабулина мама использовала ее как средство контрацепции, укладывая бабулю спать рядом с собой в течение семи лет. Через семь лет у бабулиной мамы наступила менопауза, так что она оказалась в безопасности, и бабуля смогла спать в коридоре до конца своего детства.

– Помнишь ту женщину, мою подругу, которая пожертвовала свою голову? – спросила бабуля вчера. – Ну так вот, она умерла.

Почти каждый день бабуле звонят рассказать о смерти кого-нибудь из ее знакомых. Сегодня утром она смотрела основные моменты матча клуба «Блю Джейс»[3] и сказала, что Владимир Герреро напоминает ее хорошую подругу из средней школы, Тину Куп. Она была невысокой и толстой, не умела бегать и просто стояла на домашней базе, даже не в отбивающей стойке, и при этом каждый раз выбивала хоумран.

Я сказала:

– Вау, и чем она сейчас занимается?

– Она умерла, – ответила бабуля. Вот как бабуля рассказывает о своих друзьях. Она об этом не кричит. Она даже не плачет. Единственное, о чем она и ее друзья разговаривают по телефону, – это о смерти. Бабулина подруга Леона позвонила ей вчера и сказала:

– Ты не поверишь, но Генри Уибе согласился на кремацию.

– Что! – сказала бабуля. – Это бесподобно!

– А знаешь почему? – спросила Леона.

– Нет, почему?

– Потому что это дешевле!

Они расхохотались.

– А еще это стильно!

Они захохотали еще сильнее. Леона сказала, что Генри Уибе всегда втайне жаждал быть стильным, а потом узнал, что всех его знакомых будут кремировать. Когда бабуля повесила трубку, она объяснила мне, что это смешно, потому что Генри Уибе более пятидесяти лет проповедовал всем, что кремация – это грех, но потом напрямую соприкоснулся со своей смертностью, пресловутой дешевизной и необходимостью быть стильным и понял, что сможет сэкономить денег и стать стильным, если кремируется.

– Но он же умрет, – сказала я. – Как же он станет стильным и сэкономит деньги?

– Просто надо знать Генри, – ответила бабуля.

Можно догадаться, когда ей звонят по телефону, чтобы рассказать про ее умерших друзей, потому что она наливает себе лишний schluckz вина, чтобы посмотреть игру «Рэпторс»[4], и поглядывает на меня в долгих перерывах, и читает мне стихи, хотя я ничего не делаю, просто сижу и смотрю игру вместе с ней. «И все мертвецы нагие / Воссоединятся с живыми, / И в закате луны под ветром…»[5]. В те дни, когда она получает звонки смерти, она хватается за меня, когда я прохожу мимо, и я знаю, что ей нужна ласка, но ненавижу вечно служить воплощением жизни. «…Растворятся белые кости». Обычно я делаю финт вправо, когда прохожу мимо ее стула, и она промахивается, потому что она очень медленная, но потом мне становится стыдно, и я снова прохожу мимо, очень медленно, чтобы она успела меня схватить. Но тут уже она чувствует себя плохо из-за того, что пыталась меня схватить, когда я не хочу, чтобы меня хватали, и поэтому не хватает меня, и тогда я вроде как вынуждена плюхнуться к ней на колени и обнять ее. Она говорит, что стучится, стучится, стучится в дверь рая[6] и что ее это устраивает на 110 процентов. Она говорит, что, когда она сыграет в ящик, мне надо просто пересыпать ее в банку из-под маринованных огурчиков и пойти уже на улицу играть.

Наш следующий урок – это «Как выкопать могилу зимой». Бабуля сказала, что в детстве она поехала на похороны в Северную Дакоту и обнаружила, что все, кто умер там зимой, должны были дожидаться своих похорон до весны.

– Я была в ужасе! – сказала бабуля. Она отчитала гробовщика. Они что, не умеют рыть зимние могилы?!

– Вот что нужно сделать, – сказала она. – Разогреваешь угли и кладешь их на землю, пока она не оттает. Выкапываешь слой грязи. Разогреваешь угли и снова кладешь их на землю, пока не оттает еще один слой грязи. Выкапываешь и его. Продолжаешь, пока яма не станет шесть футов в глубину. Готово!

Нельзя ждать до весны, чтобы похоронить людей. Что за ерунда!

– А давай позвоним в Северную Дакоту и узнаем: там до сих пор вынуждают людей ждать весны, чтобы быть похороненными? – предложила я.

– Давай, – сказала бабуля. Я позвонила в Похоронное общество Северной Дакоты. Какой-то мужчина ответил:

– Да, здесь так заведено.

Отложенные похороны – необходимое зло в Северной Дакоте.

Бабуля любит сидеть на верхней ступеньке нашего крыльца, поливать цветы и засыпать на солнышке. Она откидывает голову назад, чтобы почувствовать теплое солнце на своем лице. В тот момент, когда она засыпает, она выпускает из рук шланг, и тот начинает крутиться во все стороны и брызгает на нее – тогда она понимает, что уснула, а еще – что позанималась работой по дому. Она брызгает из шланга на копов, когда они с открытыми окнами медленно проезжают мимо нашего дома, потому что ненавидит их после того, что они сделали, когда умер дедушка, и точка. Когда они выходят из машины и приближаются к ней, она говорит что-то вроде: «Идет Человек-ракета! Зовите клоунов!» Полицейские улыбаются, потому что думают, что она просто сумасшедшая старушка. Но она настроена действительно серьезно. Она их ненавидит. Она не хочет никого ненавидеть, но ничего не может с собой поделать и даже не собирается молиться об этом, потому что считает, что Бог их тоже втайне ненавидит. Когда они задают свои обычные вопросы, она не отвечает ни слова. Если хоть один дюйм их ботинок оказывается на нашем дворе, она направляет шланг на их маленькие бронированные ножки и заставляет их отступить на тротуар.

Бабуля любит каждый день говорить маме, что мы выполнили какую-нибудь работу по дому, потому что мама переживает полнейший нервный срыв и гериатрическую беременность: это не означает, что она вытолкнет из своей пилотки старика, это означает, что она слишком стара для залета и очень вымотана – и когда она приходит домой с репетиций, она начинает свое вечное: «Боже, какой бардак, боже, ну, ребята, ну что за помойка, нельзя выливать жир в раковину, тут же трубы древние, в туалете не бывает слишком много туалетной бумаги, почему повсюду валяются макароны, вы обе что, не можете отнести тарелку, или: убрать это дерьмо, или: вы вообще слышали о работе по дому?» Последние мамины срывы по поводу домашней работы происходят из-за того, что ей постоянно приходится выкладывать всю еду в холодильнике на самый край полок, чтобы она была полностью на виду у бабули, иначе бабуля думает, что еды нет, ведь она ее не видит и не раздвигает то, что стоит в холодильнике, чтобы поискать еду на задней части полки, и поэтому она заказывает что-нибудь в доставке или просто ест мороженое, бекон или хлопья из коробки горстями. Так что теперь мама выстраивает все в ряд на внешних краях полок холодильника с этикетками типа «ЭТО ЧЕЧЕВИЧНЫЙ ЧИЛИ! СЪЕШЬ ЕГО!», «ЭТО САЛАТ КЕЙЛ! ЕШЬ!» Бабуля не ест ничего зеленого. Ничего, никогда. Это для нее как для Самсона его волосы. Он не может отрезать их, иначе потеряет свою силу. А бабуля не может есть зелень. Она способна отыскать зелень в своей еде, когда мама пытается ее туда спрятать. «Я не собираюсь тратить свои последние пять минут на земле, поедая кроличью еду!» После того как она обнаруживает какие-то зеленые кусочки в еде, она долго-долго, словно в опере или вроде того, медленно вынимает их один за другим и выкладывает на стол рядом с тарелкой. Мама вздыхает, подбирает эту кучку и съедает ее сама, но не оставляет попыток обмануть бабулю, а бабуля никогда не дает ей себя обмануть. Бабуля не ест красный суп. Мама сварила нам борщ, а бабуля сказала:

– Я не буду есть красный суп.

– Почему это?

– Потому что я не ем красный суп!

Мама повторяет мне: «Не произноси слово „залет“, не говори эту фигню про жопу скунса, не говори „пилотка“, не говори „сральные билетики“». А когда бабуля смотрит «Зовите акушерку», мама говорит ей либо включать субтитры, либо ставить максимальную громкость, а не то и другое одновременно.

– Зачем включать и то и другое!

– Какая тебе разница, если я пользуюсь и тем и другим?

– На это тратится слишком много твоих чувств одновременно!

– Na oba! Это мое дело, как я использую свои чувства!

Каждый день бабуля теряет свои слуховые аппараты в одних и тех же местах. Я стараюсь складывать все ее разряженные батарейки в старую жестяную банку из-под тимьяна, чтобы отнести их в правильную часть мусорной свалки, но вчера мама была так вымотана тем, что репетировала и носила Горда двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, что по ошибке вытряхнула батарейки в соус для спагетти, и за ужином нам пришлось вылавливать их и складывать крошечными стопками рядом с тарелками, а в случае мамы – рядом с комками бумажных платочков, из-за того что она постоянно сморкается.

За ужином мама сказала, что не знает, почему она все время такая уставшая, ведь третий триместр должен быть периодом обновленной энергии. У нее даже нет сил играть в голландский блиц. Она сказала, что у нее должен наступить прилив энергии, чтобы навести порядок в доме и подготовиться к появлению Горда. Этот прилив энергии называется инстинктом гнездования.

– Он есть у меня! – сказала я. – Это же я все тут убираю!

Мама погладила меня по волосам и сказала:

– О, это так мило, у тебя инстинкт гнездования.

А это совершенно не мило. Не хочу иметь никакие инстинкты. Я сказала:

– Бабуля, послушай. Первый триместр, мистер. Второй триместр, мистер, третий триместр, мистер, и… вы вылезаете!

Бабуля меня не слышала. Она притворялась.

– Не испытывайте меня, мистер? – сказала она. Я выкрикнула все заново.

– Na kijnt! – сказала бабуля. Она все еще притворялась. Я закричала изо всех сил, и мама сказала:

– Суив! Да господи, блядь, боже!

Из бабулиной спальни доносятся непрерывные крики женщин, рожающих младенцев, или самих младенцев, которых заставляют рождаться, или людей, которых убивают, или людей, обнаруживающих тела убитых людей. Бабуля говорит, что британские женщины уж очень много кричат, когда обнаруживают мертвые тела.

– Я бы тоже кричала, – сказала я.

– Нет-нет, – сказала она. – Это же тело. Это nuscht!

Бабуля по пятнадцать минут занимается на тренажере «Газель», пока смотрит свои передачи. Между шагами она произносит «хо-о-о-о-о-о», а потом «goot, goot, goot. Gownz yenook». Только ее умирающие и мертвые друзья знают ее секретный язык. Она подхватывает фразы из своих телешоу и весь день тренируется на мне произносить их с британским акцентом. «Суив, д’оуогая, нам следует’ устуемит’ься на к’онт’инент’!»

На редакционной встрече бабуля сказала, что, если придется, я должна сказать себе «заткни свою пасть», чтобы не рассердить маму, потому что мама теперь как целый город, с Гордом и со всем остальным. Бабуля говорит, что, когда мама включает режим выжженной земли, наша единственная надежда на выживание – это укрыться в другой комнате и ждать, пока он не закончится. Чтобы Пифия перестала вещать в Дельфах. Бабуля говорит, что я должна попытаться превратить мамины пророчества в изящные гекзаметры, как это делали греки. Она говорит, что гекзаметр – это стихотворение, в которое встроено проклятие.

Бабуля знает маму с тех пор, как мама родилась в самый жаркий день в истории, до изобретения вентиляторов и кондиционеров. «В комнате была жаровня!» – сказала бабуля. «Кровь и огонь!» Она сказала, что во время родов доктор оказался настолько бесполезен в вопросе извлечения детей из женщин, что бабуля была вынуждена сказать ему: «Пожалуйста, уберите от меня свои руки и позвольте мне сделать все самой». Наконец выползла мама, злая и багрово-красная, как крохотный сатана. Когда мама включает режим выжженной земли, она полощет рот маслом орегано, чтобы не наговорить ужасных вещей, о которых потом пожалеет, и чтобы повысить свой иммунитет, хотя научных доказательств этому нет. Сегодня, перед тем как мама отправилась на репетицию, бабуля рассказала ей, что по утрам я терплю, пока не дорешаю судоку, и затем упускаю свой корабль.

– О чем ты говоришь, какой корабль? – спросила мама, а бабуля ответила ей, что у меня фиксация на том, чтобы закончить судоку, прежде чем я чем-либо займусь, включая редакционную встречу и опорожнение кишечника, и тогда мой стул возвращается внутрь меня и окрашивает мой взгляд на весь предстоящий день, и, вероятно, от этого у меня под глазами галочки «Найк».

– «Найк» что, спонсор Суив? – сказала мама.

Убейте меня. Мама пристально посмотрела на меня, как будто пыталась проникнуть сквозь кожу, чтобы рассмотреть груды и груды скопившегося стула у меня внутри. Затем она сказала:

– Хм-м-м, просто продолжай тужиться, Суив. Просто постарайся расслабиться, милая.

Она провела большими пальцами по моим галочкам «Найк», обняла меня и ушла.

Не знаю, почему говорить «опорожнение кишечника» и «стул» лучше, чем «пилотка» и «пасть». Неважно, какие слова ты используешь в своей жизни, это не избавит тебя от страданий.

Две недели назад бабуля подарила свои спортивные штаны с логотипом хоккейного клуба «Виннипег Джетс» какому-то парню, который подошел к двери; и сегодня, когда мы с мамой шли домой с терапии, мы увидели этого парня – он сидел на бордюре возле супермаркета «Севен-Элевен» в этих самых штанах и пел «Просто погулять рядом с тобой»[7]. Потом мы присмотрелись и увидели, что бабуля тоже сидит на бордюре и тоже поет «Просто погулять рядом с тобой». Бабуля не надела ни спортивный костюм, ни штаны карго, она была в короткой юбке и сидела, расставив ноги, потому что ей сложно удержаться на бордюре, и было видно ее нижнее белье, что вызвало у меня нервный кашель. Бабуля любит быть голой. Она с гордостью рассказывает каждому встречному одну и ту же историю о том, как она неумышленно устроила стриптиз для какого-то парня в Мехико, и ему это очень, очень понравилось. Бабуля и мама ругаются о том, что бабуля раздает свои вещи, но бабуля говорит, что после того, как врачи убили почти всех, кого она любила, ей пришлось задаться вопросом, как пережить горе, и ответ был такой: «Кому я могу помочь?» Бабуля говорит, что врачи убили ее семью. «Врачи убили моего мужа. Врачи убили мою сестру. Врачи убили мою дочь». Когда она это говорит, мама тихо просит меня ничего ей не отвечать, кроме «да, это правда». Или «я согласна с тобой, бабуля. Ты права». Если мама или я скажем что-то еще, например «как такое может быть», или «это преувеличение», или что-то в этом роде, бабуля взорвется и, вероятно, у нее случится сердечный приступ, потому что у нее в груди уже слишком много устаревших деталей, а еще длинный шрам, который спускается вниз почти по всему ее торсу, как молния. Бабуля говорит, что врачи убивают всех подряд, когда она злится или когда пьет особый мамин ром из Италии, хотя это обычный канадский ром, который мама переливает в специальную итальянскую бутылку. Иногда бабуля плачет. Она чувствует себя виноватой. Тогда маме приходится сесть, взять бабулю за руки и пробежаться с ней по каждой истории, чтобы она поняла, что это не так. Бабуля любит только доктора Де Сику. Он молод, красив, и он итальянец. Он сохраняет ей жизнь. Он проверяет ее самочувствие. Когда звонит телефон, бабуля говорит: «О, это мой Де Сика?» Когда она приходит к нему в кабинет, она ведет себя как крепкий орешек. Она врет. Так что Де Сика должен угадывать, что с ней не так.

Когда я помогаю бабуле раздеваться перед мытьем, я провожу пальцем по ее шраму и говорю: «Вж-ж-ж-жик. Вылезайте из своей кожи, мэм!» Она сидит на пластиковом стуле для душа, который мама нашла у кого-то в мусоре, – когда мама принесла его домой, бабуля сказала: «Ха-ха, очевидно, кто-то из соседей сыграл в ящик», – она смеется и смеется, а я намыливаю ее французским лавандовым мылом – его ей подарил ее друг Уильям за то, что она помогла ему в борьбе с домовладельцем и написала письмо его высокомерному брату. Мне приходится приподнимать валики жира, чтобы добраться до ее складок, и даже мыть ее гигантскую задницу, и сиськи, и подошвы ее твердых хрустящих ступней, и ее пальцы ног, которые переплетаются друг с другом. Затем мне нужно вытереть три дюйма воды на полу в ванной, чтобы она не поскользнулась и не упала, потому что «это был бы конец, мой друг»[8], как она говорит. Затем я вытираю ее, расчесываю ее мягкие белые младенческие волосы и заново втыкаю в них невидимки, чтобы убрать их от лица, потому что мама сделала ей нелепую модную стрижку под названием «волнистый серебристый боб», которая лезет ей в глаза. Потом надо вставить слуховые аппараты обратно ей в уши – я ненавижу это делать, потому что их нужно заталкивать изо всех сил, и мне кажется, что я причиняю ей боль, хотя она говорит, что это не так. И я должна помочь ей надеть чистое хлопковое белье – мне всегда приходится говорить, чтобы она положила руку мне на спину для равновесия, чтобы не опрокинуться, пока я скрючиваюсь у ее ног, пытаясь просунуть их в дырки трусов, – потом идет спортивный костюм или брюки карго, которые ей нравятся, потому что в карманы помещаются все ее обезболивающие, нитроспрей и детектив, который на этой неделе называется «Недруг», и дополнительные батарейки для слуховых аппаратов. Затем я нахожу ее красные войлочные тапочки и очки, которые протираю краем футболки, подышав на них, и клею ей на руку свежий нитроглицериновый пластырь, который впрыскивает ей в вены динамит, и держу ее за руку всю дорогу, пока мы идем до кровати медленным-медленным шагом, потому что у нее кружится голова из-за жары в душе и напряжения от хохота.

Когда бабуля начинает храпеть, я иногда выкуриваю сигарету из маминой пачки, которую она хранит в верхнем ящике комода на тот чертовски славный день, когда она будет не беременна Гордом и не так вымотана. Я выхожу на заднюю веранду, делаю пару затяжек и смотрю в небо. Или бросаю в ведерко прищепки и стараюсь не промахнуться. Если промажу, ты не вернешься. Если попаду всеми прищепками – то вернешься. Я начинала бросать, поставив ведерко на колени, так что не промазать было очень просто, но это показалось мне слишком легким способом заставить тебя вернуться, а еще ты ведь все равно не вернулся, так что теперь я отодвигаю ведерко все дальше и дальше.

Чтобы не перестать дышать, бабуля должна спать со специальным аппаратом на лице, который состоит из трубки и коробки, наполненной водой, но она его ненавидит. Она закинула его в свой чулан. Бабуля не двигается, когда спит, а вот мама размахивает руками и ногами, разговаривает и кричит во сне. Бабуля говорит, что у мамы все еще остается небольшой посттравматический стресс, к тому же она находится в поиске. Я спросила бабулю, что же мама ищет, и она ответила: «О, да все что угодно. ПТСР и поиски не заканчиваются, когда мы спим». Мама с бабулей знают друг о друге такие вещи, с которыми им приходится считаться, потому что так обстоят дела. Они не против. Они знают друг друга. Я нашла письмо, которое мама написала тебе лет шестьсот назад, о том, как ей нравится спать, но, очевидно, ты его так и не получил, или, может быть, ты его получил, но не взял с собой, потому что путешествуешь налегке.

Если хочешь узнать, как маме нравится спать, я перепишу его для тебя. (У мамы плохо с правописанием, поэтому я исправила ошибки.)

«Я не хочу говорить об этом или спорить, потому что времени слишком мало, но этому предшествовало множество вещей… Сперва тебя разозлило, что я с кем-то переписываюсь так поздно вечером. Я писала Кэрол, чтобы рассказать суперпотрясающую новость о новорожденном ребенке Фрэнки! Все детали. Это внучка Лидии! Тогда ты притворился, что не злишься, но я понимала, что ты все еще зол, потому что ты сердито заправлял белье на кровати. Ты заявил, что я отказываюсь от твоего жеста „нежности“ по превращению кровати в то, что я ненавижу. То, как ты заправляешь постель, – не нежность! Ты же знаешь, я не люблю спать как в конверте, без движения, а от воздушных карманов мне холодно! Разве же это нежность – заставлять человека спать так, как тебе хочется, даже если он это ненавидит? Это „нежность“??? Нет, это не так. Ты знаешь, что это не так. Затем ты топаешь наверх, дуешься и спишь в одиночестве в своем ледяном конверте. Хорошо, надеюсь, тебе все ясно. Я буду спать так, как хочу. На самом деле не так уж много я прошу – чтобы мое одеяло и простыня лежали определенным образом. Заправляй свои собственные, как тебе присрется! Целую».

Даже когда бабуля крепко спит и храпит, если я нежно коснусь пальцем ее плеча, она оживет, протянет ко мне руки, улыбнется и скажет: «Малышхен!» Я каждый раз спрашиваю ее: «Ты ощутила мое присутствие?» – но она меня не слышит, потому что снимает слуховой аппарат перед сном и только смеется и держит меня за запястья, как лошадь за поводья. Она не может поверить, что продолжает просыпаться живой, и правда ощущает радостное удивление и благодарность, что, как говорится во всех брошюрах по психотерапии, мы и должны чувствовать каждый новый день.

«Ну конечно же, у меня в ботинке гребаная макаронина!» Это были последние слова мамы этим утром перед тем, как она хлопнула дверью и отправилась на репетицию. Бабуля сказала: «Это семейная классика, Суив, запиши». Потом бабуля закричала: «Удачи! Повеселись! Не перенапрягайся там!» Она говорит это каждый раз, когда кто-то уходит. Она рассказывает, что там, откуда она родом, это самая бунтарская вещь, которую только можно сказать, потому что у них не верили в удачу, веселье было грехом, а работа была единственным, чем следовало заниматься. Почти каждый день мама находит у себя в туфлях макаронины, или они налипают на ее сценарий, или куда-нибудь еще. Это любимая бабулина еда, но когда у нее обостряется артрит, ей трудно открывать коробку, а потом, когда она наконец открывает ее, макароны летят во все стороны, и я сметаю их, но недостаточно хорошо, поэтому мама всегда находит их в своих вещах. Макароны попадаются нам всем, но больше всего от этого бесится именно мама. Бабуля любит их, потому что они маленькие, и в те дни, когда у нее обостряется невралгия тройничного нерва, ей даже не нужно их жевать – они просто проскальзывают в горло. Бабуля пытается найти того, кто просверлит ей дырку в голове, потому что она слышала, что это самый эффективный способ избавиться от невралгии тройничного нерва, которую прозвали суицидальной болезнью, потому что это самый болезненный физический опыт, который может испытать человек, и поэтому из-за нее люди убивают себя. Но никто не хочет сверлить бабулину голову из-за ее возраста. Когда людям исполняется около шестидесяти, в них перестают сверлить отверстия. «Помни это, Суив!» – говорит бабуля.

После того как мама ушла, бабуля попросила меня составить список ее лекарств.

– Не прописью, – сказала она, – печатными буквами. Ни один из этих молодых водителей «скорой» не может разобрать прописной почерк, они думают, что это арабский язык, только и стук-стук-стукают целый день на своих камерах. – Это она про телефоны.

– Я тоже не могу прочесть твой стариковский почерк, – сказала я.

Она зачитала мне лекарства вслух, чтобы я могла их записать.

Амлодипин 7,5 мг ПРД

Лизиноприл 10 мг ПРД

Фуросемид 20 мг ПРД

Правастатин 20 мг ПРД

Колхицин 0,6 мг ПРД

Омепразол 20 мг ПРД

Метопролол 50 мг b.i.d.

Окскарбазепин 300 мг ПРД

– Странно, после каждого лекарства написано «ПРД», – сказала я.

– Это мой запасной план, – сказала она. – ПеРеДозировка. Шучу-шучу.

Она сказала, что это означает «принимать раз в день».

– А что такое b.i.d.?

– Bis in Die, – сказала она. – Это «два раза в день» на латыни.

Бабуля была медсестрой. В первую неделю работы над ней устроили дедовщину старшие медсестры. Они бросили ее в ванну из нержавеющей стали и облили эфиром, пока она не начала терять сознание и чуть не замерзла насмерть. Она умоляла их остановиться. Она считает, что это одна из самых забавных вещей, которые когда-либо с ней происходили. Она раскладывает свои таблетки по маленьким кучкам, по одной таблетке в каждой, и высыпает их по дням недели в пластиковую коробочку для таблеток. Бабуля говорит, что ей необходимо продолжать так делать и никогда не путаться настолько, чтобы пришлось перейти на систему блистерных упаковок, которая стоит денег, так что забудем об этом. Когда она случайно роняет таблетки на пол, и если она замечает, что уронила их, она говорит: «Бомбы сброшены, Суив!» Когда я слышу это, я подбегаю, падаю на пол и ползаю вокруг ее ног, собирая их, а еще – батарейки для слуховых аппаратов, макароны и кусочки ее пазла с фермой амишей.

Сегодня бабуля наконец-то вспомнила, что я должна быть в школе, хотя я сижу дома уже пятьдесят девять дней.

– Почему ты не в школе? – спросила она. Я ничего не сказала, потому что она говорила как коп, а сама она никогда не отвечает на вопросы копов, так почему я должна.

– Из-за драки? – спросила бабуля.

Я не двинулась. Затем я сделала то, что делает бабуля, когда приходят копы, а именно: поднимает воображаемый мобильный телефон, как будто записывает их. Она сказала, что знает: дело точно в драке, потому что я возвращалась домой с запекшейся кровью на лице, с синяками на шее, с вырванными из головы пучками волос и без рукава куртки. Потом мы долго-долго молчали, просто сидели и издавали тихие звуки, а не слова. Я положила свой воображаемый телефон на стол широким жестом, как будто делала одолжение, больше не записывая ее. Большим пальцем я раскрошила хлебные крошки на скатерти. Бабуля несколько раз встряхнула коробочку с таблетками и выстроила мышь, коврик и ноутбук в один ряд. Я смотрела, как ее пальцы двигаются по столу. Ей снова пора подстричь ногти. Я не могла вспомнить, где оставила щипчики. Я посмотрела ей в лицо. Она улыбалась.

– Я рада, что ты здесь со мной, – сказала она.

– Мадам сказала, что я устраиваю больше драк, чем нужно, – да если бы я знала, сколько драк мне нужно устраивать, то всего этого дерьма не было бы, – сказала я.

– Хм-м-м-м-м-м-м, – протянула бабуля.

– Они сказали, что мы коммунисты, поэтому папу где-то пытают.

– Его нигде не пытают, – сказала бабуля. – Кто же такое сказал?

– Дети, с которыми я подралась, – сказала я. – Откуда ты знаешь, что его не пытают?

Я снова взяла воображаемый мобильник и направила его на нее.

Бабуля спросила, не хочу ли я продолжить нашу редакционную встречу, но я не ответила. Затем она спросила, знаю ли я, что такое биолюминесценция. Я давила хлебные крошки большим пальцем и держала свою пасть закрытой.

– Это способность создавать свет внутри, – сказала бабуля. – Как светлячок. Думаю, в тебе это есть, Суиверу. Внутри тебя горит огонек, и твоя работа – не дать ему погаснуть.

– Я слишком маленькая, чтобы работать, – сказала я.

– А еще существуют рыбы с биолюминесценцией, – сказала бабуля. – Остракоды.

Я не раскрывала рта и скрестила руки.

– Первая попытка, мистер, – сказала она. – Хорошо, вторая попытка, мистер: лучше пойдем на крышу.

Она сказала, что хочет выйти на плоскую часть нашей крыши, которая находится над кухней и столовой, и выложить слова «ОПЛОТ ПОВСТАНЦЕВ» камнями или еще чем-нибудь, что мы сможем найти и что не сдует ветром. Она сказала, что эту надпись сможет увидеть Джей Гэтсби. Мне пришлось идти за бабулей, толкать ее вверх по лестнице и напоминать ей, чтобы она продолжала дышать. Она останавливалась на каждой ступеньке, оборачивалась, чтобы посмотреть на меня, и издавала громкие преувеличенные звуки дыхания, чтобы доказать, что она все еще жива.

– У нас нет камней, – сказала я. Когда мы поднялись на крышу, она сказала:

– Как насчет прищепок, что разбросаны по всему заднему двору?

– Мне они нужны для других вещей, – сказала я. – К тому же их потребуется миллион. Как насчет книг вместо прищепок?

И вот это было плохой идеей, срань господня.

Мама пришла домой с репетиции и заметила, что ее книг с особой полки на третьем этаже, где они, по идее, должны стоять вплотную, без щелей и идеально ровно, – что этих книг вообще нет на полке, и врубила на полную режим выжженной земли. «Какого гребаного хрена!» – закричала она сверху. Я вообще не ожидала, что она пойдет на третий этаж из-за Горда и усталости, но она услышала писк детектора дыма и сказала: «Вот же блядь, кажется, это придется делать мне», так как она знает, что я не смогу до него дотянуться, даже если встану на стул, и она потопала туда с новой батарейкой. А теперь она орет, что если я заложила книги с ее особой полки, то она, блядь, сойдет с ума! Мне захотелось сказать ей, что насчет этого она поздновато спохватилась. Она так говорит, потому что однажды я заложила шесть ее ненужных книг – не те, что с ее специальной полки, а те, которые уже лежали в гребаной коробке, чтобы отправиться в фонд для диабетиков, – чтобы купить гребаный журнал «Арчи Дайджест», который она не одобряет из-за женских стереотипов и на который она ни за что не дала бы мне денег!

Я кричала с нижней ступеньки лестницы. Она кричала сверху:

– Это книги, которые помогают мне жить! Эти книги – моя жизнь!

– А ну спускайся сюда! – кричала я. – Это я – твоя гребаная жизнь!

Когда она спустилась вниз, я протянула ей масло орегано.

– Вот, прими, – сказала я, чтобы она успокоилась, но она швырнула его в стену гостиной, и бутылка разбилась, а масло потекло по репродукции Диего Риверы, которую я купила ей в Детройте ко дню рождения на бабулины деньги. Тогда она расплакалась и сказала, что ей очень, очень жаль. Я обняла ее и ответила, что все в порядке, что капающее масло добавляет картине характера – она всегда так говорит о поврежденных вещах. Например, когда я упала на лед во время защиты «Снежного городка» (я в этой игре чемпионка) и с лица у меня сошел целый слой кожи – она сказала, что ссадины добавляют характера. А ее книги никуда не делись, они просто на крыше.

Когда мама поднялась по лестнице и посмотрела на слова на крыше, выложенные ее книгами, она прикрыла рот рукой. Из-под руки она тихо сказала мне, что будет внизу и что я могу собрать все книги и поставить их обратно в алфавитном порядке на ее особую полку, вплотную и идеально ровно. Она говорила очень зловеще-тихо. Я задумалась, не боится ли внутри нее Горд. Мне сразу захотелось ей сказать, что это бабуля придумала выложить слова на крыше, но товарищей сдавать нельзя. Когда я перетащила все книги обратно в дом и расставила их на полке в алфавитном порядке, вплотную и идеально ровно, уже стемнело. Я спустилась вниз, а мама готовила ужин и смеялась с бабулей. Не понимаю взрослых. Ненавижу их. Не знаю, взяла ли бабуля ответственность за свои действия и призналась ли маме. Возможно, нет. Это в первую очередь из-за бабули меня выгнали из школы: это она сказала мне, что иногда нужно бить людей по лицу, чтобы донести до них сообщение, чтобы они оставили тебя в покое и не обижали – но только после двузначного количества безрезультатных попыток воспользоваться словами и только до десяти-одиннадцатилетнего возраста. «Не говори маме, что я это сказала, – попросила она. – Потому что она теперь у нас квакерша или что-то в этом роде. Но ты должна защищаться».

После ужина мы с бабулей помогали маме с репликами, и от этого мама смеялась так сильно, что немного, с чайную ложку, описалась. Бабуля выпила два стакана домашней бормотухи Уильяма. Я переживала, что это заставит ее начать разговоры про врачей-убийц, но она просто стала драматичной. Мама смеялась до упаду, когда она читала строчки за Джека, вставала из-за стола и говорила: «Я целую тебя, но мои поцелуи словно летят со скалы. Ты раздеваешься, но ты не обнажена. Что же нам делать? Что же случится?»[9]

Тогда бабуля сказала: «О, кстати-кстати!» У нее нашлась очередная история про эпичное раздевание. Много веков назад на Рождество бабуля сидела на корточках на шестом этаже склада автозапчастей в Западном Берлине, прямо у Стены. «Ты же знаешь про Стену, Суив, ну, Стену!» (Нет, не знаю.) И она смотрела в окно на Восточный Берлин и увидела молодого немецкого солдата, одиноко марширующего в гигантском пальто, которое было ему велико, и с огромной винтовкой, неуклюже свисающей с узкого плеча. Бабуля некоторое время наблюдала за ним, пока ей не удалось привлечь его внимание, а потом помахала ему, и он помахал в ответ, улыбнулся и остановился. Бабуля подышала на стекло и написала Fröhilche Weihnachten[10] задом наперед, чтобы солдат мог прочитать, и тогда солдат торопливо выложил на снегу сообщение для бабули, в котором говорилось: «Ich bin ein Gefangener des Staates»[11], а затем она медленно сняла с себя всю одежду, а он стоял один на сумеречной площади, под легким снегом, в тяжелом обмундировании, в пальто на узких плечиках. Когда она оказалась полностью голой, она сделала реверанс, а солдат послал ей воздушные поцелуи, зааплодировал, и они помахали друг другу на прощание. Мама сказала:

– Боже мой, это БЕЗУМИЕ!

Я тоже подумала, что это безумие, но моя мысль была не такая, как у них, скорее такая, как когда заходишь в закрытую больницу под охраной.

– Ну, я была молода, – сказала бабуля.

– Я же молода и ничего такого не делаю, – возразила я.

– Пока нет, – сказала бабуля. – Теперь это память. Интересно, помнит ли тот солдат ту ночь?

Мама встала и обняла бабулю.

– Я уверена, что да, – сказала она.

2

Сегодня утром занавеска в маминой спальне, которая на самом деле гостиная, поэтому нормальной двери в ней нет, была сорвана с карниза. Карниз был оторван от стены, пульт от телевизора разбит, а батарейка вылетела, ручка расчески сломана из-за того, что ее бросили в штуку для приборов, штука для приборов на кухне сломалась из-за брошенной расчески, а ожерелье с нашими инициалами, которое ты ей подарил, было порвано на миллион кусочков, которые, помимо батареек для слуховых аппаратов, бабулиных таблеток, кусочков пазла с фермой амишей и макарон, мне теперь приходится собирать ползком. Хорошо, что я больше не могу ходить в школу, так что у меня есть целый день, чтобы собирать всякое дерьмо.

Прежде чем уйти на репетицию, она схватила меня и прижала мою голову к своей груди. Мне не удалось ускользнуть. Она сказала: «Мне так жаль! Мне так жаль!» Это она о своем буйстве. Я отшутилась, но она хотела, чтобы я воспринимала все всерьез. А это было слишком тревожно, чтобы воспринимать всерьез.

– Ты в ступоре, мама, – сказала я, – ты сейчас на эмоциональных качелях! Ты разговаривала с папой?

– Типа того.

– Типа, с папой или, типа, разговаривала? – сказала я.

– Типа, и то и другое.

Мама сказала мне и бабуле, что сегодня после репетиции пойдет в русскую спа-чайную с кем-то из актерского состава, где ее будут хлестать ветками, чтобы разогнать кровь.

– Джек? – спросила я.

– Нет, не Джек, – сказала она. – Джек – это персонаж, Суив!

– Будь осторожен, Горд, – тихо сказала я. Мама сказала, что из-за Горда она не будет сидеть в джакузи. Бабуля заметила, что это забавно: сто лет назад мы – то есть не мы-мы – чудом избежали порки и смерти от рук русских, а теперь мама добровольно платит большие деньги за то, чтобы русские ее выпороли и убили.

– Но зато потом ей нальют чай, – сказала я.

Мама сказала, что не отказалась бы и от горячей водки, но не в этот раз из-за Горда, который вечно виноват в том, что он мешает заниматься всеми самыми интересными вещами в жизни.

– Не кури! – крикнула я ей.

Потом мама открыла дверь и сказала:

– Что это за херня?

Мы с бабулей одновременно закричали: «ДОЖДЬ». Мама заметалась в поисках какого-нибудь зонтика, который не был бы на хер сломан, а бабуля крикнула:

– Пока! Бай-бай!

Сегодня у бабули кружится голова, когда она наклоняется.

– Так не наклоняйся! – сказала я. Она сообщила, что у нее наконец-то случилось отличное опорожнение кишечника. Спустя шесть дней. Но это не рекорд.

– А какой у тебя рекорд, бабуля?

– Рекорд был в Эквадоре, в 74-м.

Она спросила, слыхала ли я что-нибудь о божественной женственности. Она сказала, что ей следует чаще брать с собой в туалет кроссворд. Она не могла найти свои очки или записную книжку. Я поднесла их к ее лицу. Они лежали на столе перед ней.

– Подумать только! Я сегодня не в себе!

Потом бабуля завела рассказ часа на полтора, занявший все время редакционной встречи, о своей прежней жизни в городе русских беженцев. Она не может поверить, что прожила там шестьдесят два года, если не считать нескольких месяцев, когда она случайно стала сквоттершей в Берлине, когда поехала в Германию навестить свою старшую сестру, которая жила в городе Черный Лес, на родине часов с кукушкой.

– Маме надо бы туда съездить, – сказала я.

– В Шварцвальд? – переспросила бабуля.

– На родину часов с кукушкой, – сказала я.

– Меня аж в дрожь бросает! – сказала бабуля. – Я была настоящей бунтаркой!

Она рассказывала о своем городе.

– Город был против нас, – сказала она.

В детстве отец защищал ее от Уиллита Брауна-старшего, деревенского uber-schultz, который был классическим тираном, напыщенным, авторитарным, неуверенным, фрустрированным, полным жалости к себе, обиженным, завистливым, тщеславным и мстительным, вечно припоминающим все обиды, и тупым. Кроме того, он воплощал фашистское представление о высшем народе, которым, по его мнению, мы были. Ну, не все мы. Мужчины. Какой же мракобес.

– Можешь записать все это, Суив, – сказала она. – Просто сделай небольшую заметку об этом.

– Да я же записываю, – сказала я ей.

Я подняла свой телефон, и она покачала головой.

– Ах да, вечно я забываю про твою камеру. Уж постарайся, чтобы вышло смачно.

– А это был культ? – спросила я.

– Нет, – сказала бабуля. – Ну хотя да, возможно. Да, культ!

Бабуля делит людей из своего города на меннонитов Церкви братства и меннонитов Евангельской конференции. Она из Евангельской конференции. Она говорит, что люди из Церкви братства думают, что они единственные, кто попадет в рай. А еще они были первыми в городе, кто начал петь четырехчастные гармонии. Для Евангельской конференции это было смертным грехом, пока отец Сида Реймера не стал делать так в церкви. И он принес насосный орган, что тоже было грехом. Он очень способствовал продвижению церкви.

Когда бабуля выросла, она защищала себя от Уиллита Брауна. И она защищала от него и маму, и всех в своей семье, даже дедушку, которому это в ней очень нравилось. «Он был полностью за!» Он не умел бороться за себя. Не умел этого делать. Он становился очень тихим и уходил в долгие, долгие прогулки. Очень долгие прогулки. Иногда до кровавых мозолей на ногах. Разговор о борьбе и побеге напомнил ей о подруге из их города, которой она и еще одна их подруга помогли сбежать от жестокого мужа. Дочь этой женщины и ее подруги собрались вместе и разработали план, как увезти ее в Монреаль, где дочь жила в квартире-лофте. Но подруга чувствовала такую вину, что через полгода вернулась в город к мужу. Тогда все женщины молились, чтобы он умер. Что еще они могли поделать? И в конце концов он так и сделал. Это заняло пять лет.

– Это может стать нашим сегодняшним уроком математики, – сказала бабуля. – Если убийство мужика молитвой занимает пять лет, а молиться нужно шести людям в день, то сколько же молитв обозленных женщин, молящихся каждый день в течение пяти лет, нужно, чтобы замолить мужика до смерти?

Бабуля разравнивала свои лекарства на столе ребром кредитки, ожидая моего ответа.

– Десять тысяч девятьсот пятьдесят молитв, – сказала я.

– Вау, – воскликнула она.

– Я права? – спросила я.

– Кто ж знает, – сказала бабуля, – я тебе верю!

После этого мы с бабулей поехали на трамвае, чтобы встретиться с ее друзьями в «Герцоге Йоркском». Я поехала с ней, потому что у нее кружилась голова и ей нужно было опираться на меня. Каждые шесть месяцев их компания собирается вместе, чтобы отпраздновать то, что они все еще живы. Бабуля была в красных шлепках, а не в туфлях, потому что ее правая нога раздулась как иглобрюх. Это нога, из которой достали вену, чтобы вставить ей в грудь.

– Смотри-ка, как спортивные штаны их прикрывают, – сказала она. – Никто и не заметит, что я в шлепках.

Перед выходом я двадцать пять минут помогала ей натянуть компрессионные чулки. Она чуть не собралась пойти в одном чулке только потому, что ей не терпелось, но я заставила ее позволить мне надеть на нее второй, потому что в одном чулке она выглядела глупо. На полпути к «Герцогу Йоркскому» подействовало ее мочегонное, и нам пришлось сделать экстренную остановку, чтобы найти туалет. Мы вышли из трамвая и вошли в первое попавшееся здание, которое оказалось штаб-квартирой OBTRON. Там было много стекла и блестящей черной мебели, включая стол, за которым сидел охранник. Он на нас не смотрел. У него был пистолет. Глядя в свои телевизоры, он сказал:

– Прошу вас уйти прямо сейчас.

– Наверняка в этом здании есть туалет, которым я могла бы воспользоваться, – сказала бабуля.

– Боюсь, что нет, – сказал он, – они не предназначены для общественного пользования.

– Но ей правда очень нужно в туалет! – сказала я ему.

– Не надо на меня кричать, мисс, я вас слышу. Я же сказал вам, они не предназначены для общего пользования.

– В трамвае подействовало ее мочегонное, и она описается, если ты не пустишь ее в гребаный туалет, ты, фашистский придурок! – сказала я.

– Суив, – сказала бабуля.

Она сделала вид, что перерезает себе горло пальцем. Мужик наконец посмотрел на нас, встал и подошел к стойке ресепшена, держа руку на пистолете. Бабуля спросила его, не возражает ли он, если она пописает в один из их гигантских горшков у окна. Он сказал, что нет, он не может позволить ей это сделать.

– Сделай это! – сказала я бабуле. – Я разрешаю!

Она сказала:

– Нет-нет, мы поищем какое-нибудь другое место.

Она сказала охраннику, что ей очень хочется позволить себе обоссаться прямо здесь, в вестибюле, на этом блестящем полу, а он сказал:

– Мэм, у вас нет конституционного права использовать бранные слова по отношению ко мне.

Бабуля начала рассуждать о конституционных правах, но она пыхтела и задыхалась, а еще у нее по-прежнему кружилась голова, и она вроде как пошатывалась, и ей было трудно говорить.

– У тебя будет гребаный сердечный приступ, бабуль, – сказала я ей. – Я расскажу Де Сике.

– Де Сика! – сказала бабуля. – Он звонил?

– Не позволяй этому стать тем холмом, на котором ты сложишь голову! – сказала я.

– Хо-о-о-о-о-о-о-о-о, – сказала бабуля. – Ты права. Какая же нелепая последняя битва.

Я взяла бабулю за руку, и мы пошли в кофейню «Тим Хортонс» по соседству и купили два бостонских кремовых пончика, чтобы нам сказали код от туалета.

Бабуля сказала, что у меня есть легкая, легкая, легкая, легкая склонность временами немного перебарщивать.

– Но ты же сказала, что мы должны защищать самых уязвимых, – сказала я ей, – а это ты!

Я указала на ее шлепки и компрессионные чулки.

– Ты говорила, что в каждом виде спорта защита – это задача номер один!

Она возразила, что охранник не главный виновник. Это богатые владельцы компании, на которую он работает. А он просто делает свою работу так, как ему было велено, не позволяя каким-то дамам писать где попало в этом здании. Бабуля сказала, что он мог нарушить правила и позволить ей воспользоваться туалетом, но он слишком боялся, что это будет записано на пленку, и тогда он потеряет работу, и тогда его семья умрет с голоду. Она сказала, что это он самый уязвимый. И тут я разозлилась, потому что я всего лишь старалась поступать правильно. Я шла слишком быстро для бабули, так что она не могла дышать. Потом мне захотелось плакать, потому что я злилась на себя и на всех вокруг. Я притормозила, чтобы бабуля не умерла. Она была занята попытками выжить и не заметила, что в моих глазах стоят слезы. Бороться так тяжело, и все же мы никогда не должны останавливаться!

Я легла и попыталась вздремнуть в кабинке в «Герцоге Йоркском», пока бабуля и ее друзья обедали и разговаривали о своих телах. У Уайлды синдром синего пальца и опущение тазового дна. И о врачах-убийцах. И о недоразумениях, и о «Вызовите акушерку», и о капитализме, и о шпионаже, и об экзистенциальной тоске, и о королевской семье, и об Иране, и об автобусных турах в сравнении с круизами, и о внуках, и о хлопке, и о шелковом белье, и о завещаниях при жизни, и даже о тебе, пап.

– Ты знаешь, где он? – спросила Уайлда бабулю. Я закрыла глаза и стала ждать ответа. Потом Уайлда сказала:

– Ах, ну да.

Бабуля, должно быть, указала на меня и покачала головой, запечатала рот и выбросила ключик. Одна из женщин, Ида, спросила остальных, выберут ли они путь ассистированного суицида. Она рассказала женщинам, что ее подруга из «Аякса» выбрала путь ассистированного суицида, и ее последними словами были: «А-а-ах, покой». Уайлда сказала:

– Покой от чего? – Она шутила. – От вишневого чизкейка?

Все засмеялись, а потом вздохнули. Бабуля сказала:

– Ох, ну разве это не прекрасно.

Она правда так считает, но по ее голосу я понимаю, что она грустит и злится из-за того, что дедушка и тетя Момо не смогли пойти путем ассистированного суицида.

– А ты выберешь это, Эльвира? – спросила Уайлда.

– Чтобы мне помогли умереть? – сказала бабуля. – Конечно, да!

На днях она заполнила все формы во время перерыва на игре «Рэпторс».

– Все очень просто, – сказала она.

Уайлда сказала, что волнуется о том, что не успеет со всеми попрощаться перед смертью. Как она сможет со всем этим управиться, если будет занята умиранием.

Бабуля сказала:

– Без проблем. Давайте попрощаемся прямо сейчас и покончим с этим! Мы друзья, мы любим друг друга, мы знаем это, мы хорошо проводили время, и однажды мы умрем, независимо от того, помогут нам с этим или нет. Прощайте!

Они все решили, что это хорошая идея, поэтому попрощались друг с другом и покончили с этим. Потом бабуля рассказала им историю о том, как подействовало ее мочегонное, и о мужике с пистолетом, и они расхохотались.

– Он просто не понимал! – сказал кто-то из них. – Они просто не понимают. Они просто не понимают.

Когда принесли счет, они изучали его и раздумывали целых полчаса, а потом все положили неправильную сумму в центр стола, и Уайлде пришлось пересчитывать ее пять раз и кричать, чтобы все перестали ее сбивать.

По пути домой в трамвае я насчитала двенадцать человек из всех слоев населения, которые смотрели на бабулины шлепки. Ей было все равно. Она смеялась. Мне хотелось, чтобы она натянула на них спортивные штаны, но она сидела, и поэтому спортивные штаны задрались еще выше, обнажив даже компрессионные чулки и часть ноги. А еще она пукнула в трамвае и в перерывах между приступами смеха, едва дыша, шепнула мне, что ей очень жаль, что она позорит меня, и что когда я была ребенком и мы находились вместе в общественных местах, она говорила, что это я пукнула, а не она. Мне придется научить Горда быть сильным и бдительным. Дети – это козлы отпущения. Потом бабуля заснула, положив голову мне на плечо, на шесть остановок.

Два человека, стоявшие в проходе, начали спорить. Женщина говорила мужчине: «Послушай, ты должен осознавать сам факт: ты отвратителен для любой женщины моложе сорока лет». Мужчина ответил: «Могла бы сказать – моложе тридцати пяти». «Нет, серьезно, чувак, – сказала женщина. – Сорока». Мужчина сказал, что она сошла с ума. Он заявил, что она должна сказать «тридцать пять». Она заявила, что ни за что не скажет «тридцать пять». Они уставились в окна в противоположных направлениях.

Мы зашли в «Севен-Элевен», чтобы купить попкорн для микроволновки на игру «Рэпторс». Все тот же парень сидел на бордюре в бабулиных спортивных штанах «Виннипег Джетс». Он не узнал ее. Он попросил у меня мелочь.

– У меня нет, – сказала я.

– Роберт, – сказал он.

– Извините, у меня нет.

– Роберт.

– Извините, у меня нет, Роберт.

Мама поздно пришла домой с репетиции и сказала, что в обоих концах нашей улицы стоят полицейские машины.

– И что вы на этот раз натворили, ребятки? – спросила она у нас.

Прозвенел дверной звонок.

– Бейсбол!

Это был Джей Гэтсби. Он увидел, как мама возвращается домой. Она открыла дверь и сказала:

– Пятнадцать миллионов долларов.

Джей Гэтсби сказал:

– Пожалуйста, мы можем просто…

– Тридцать миллионов долларов наличными.

Мама захлопнула дверь. В нее снова позвонили.

– Бейсбол!

Это были двое полицейских с двух концов улицы. Они состояли из сплошных улыбок. Они держали в руках пистолеты. Они спросили маму, позволит ли она им задать ей несколько вопросов. Она сказала «нет». Они спросили маму, не замечала ли она здесь в последнее время какую-либо подозрительную деятельность.

– Только вашу, – сказала она.

– Закрой дверь, дорогая, – сказала бабуля.

Мама спросила копа, можно ли ей на секундочку взглянуть на его пистолет.

– Милая! – сказала бабуля. Она доковыляла до входной двери и сказала: – Вон, вон отсюда, спасибо, Рыцарь дорог, – а затем закрыла ее.

Я сделала макароны с сыром. Мы ели их и смотрели игру. Бабуля пила красное вино, а мама пила воду из-за Кайфолома.

– Не называй так Горда, – сказала я. Мама сказала, что шутит, но это неправда.

– Просто обожаю, когда Кайл Лоури впадает в ярость, – сказала бабуля. Мама молчала.

– Не знаю, почему Маккоу вечно скачет по углам, – сказала бабуля. – Кого он изображает, Щелкунчика? Кажется, это не такая уж эффективная защита, чем когда они просто стоят на своем. Я имею в виду – руки поднял, ногами уперся, верно, Суив? – Я кивнула. – Все, что им нужно сделать, – это подождать секунду, пока Маккоу сделает свой рывок, а затем они исполнят трехочковые, – сказала бабуля. – Курам на смех!

Мама ничего не говорила. По ее лицу бежали слезы.

Бабуля встала, присела рядом с мамой, погладила ее по ноге и спросила, как прошел ее день. Она положила мамины ноги к себе на колени и потерла их. Мама сказала, что, кажется, она обидела помощницу режиссера. Помощница режиссера сказала маме, что у нее нет времени читать книги, а мама ей ответила: «У тебя есть время смотреть Нетфликс по три часа каждый вечер, но нет времени почитать книгу?» После этого, сказала мама, помощница режиссера ведет себя странно. Она не отдала маме записи вовремя, поэтому мама пропустила кучу реплик и выглядела идиоткой.

– Я думаю, ты просто параноишь, мам, – сказала я. – Из-за Горда и всего остального.

Мама сказала, что беременность не делает человека параноиком.

– А я бы параноила, если бы у меня внутри рос совершенно другой человек, – сказала я.

– Тогда обязательно используй противозачаточные, – сказала она.

Почему она вечно говорит всякие отвратительные вещи. Она сказала, что отправит помощнице режиссера эсэмэску с извинениями. После этого она перестала плакать. Отпила всего один глоток бабулиного вина. Потом сказала, что Серж Ибака чрезмерно красив. Она сказала: «Идите на хер со своим счастьем» – во время рекламы стейк-хауса «Кег» и стала кидаться попкорном в телевизор – я поднимала его и подбрасывала в воздух, а потом каждый раз ловила его ртом. Затем она снова начала волноваться, потому что помощница режиссера не ответила, что все в порядке. Бабуля сказала:

– Не переживай, дорогая, она, наверное, просто занята, смотрит свой Нетфликс.

3

Прошлой ночью я спала с мамой. Между нами устроился Горд. Мама спала, положив руку на подбородок, как будто думала всю ночь.

Уходя на репетицию утром, мама сказала мне не забыть впустить крысиного чувака.

Бабуля смотрит свои шоу по очереди. Она пересматривает одни и те же эпизоды «Зовите акушерку», «Убийства в Мидсомере» и «Мисс Фишер» по два-три раза, потому что всегда засыпает на середине серии, несмотря на все эти вопли и убийства, и считает маловероятным, что она заснет в одном и том же месте дважды, поэтому каждый раз во время просмотра она находит новые подсказки и информацию. Бедная бабуля. Сегодня у нее комбо, мороженое «Сандей» из трех шариков: подагра, невралгия тройничного нерва, стенокардия. И сверху вишенка в виде артрита. Я подстригала ей ногти на ногах и пыталась выпрямить ее пальцы. Корни ее дерева, как она их называет.

– Хо! – сказала она. – Ну ты чего? Это всего лишь боль. Мы не беспокоимся о боли. Это не опасно для жизни.

По ее словам, победят не те, кто может причинить больше всего боли, а те, кто может больше всего боли вытерпеть.

– Как скажешь, – сказала я.

– Это слова одного ирландца, солдата республики, – сказала она мне.

– Ты знаешь, как его зовут? – спросила я. – Шифр?

– Теренс Максуини[12], – сказала она. – Слышала о восстании на Пасхальной неделе 1916 года?

– Конечно, нет, – сказала я. – Это ты про Иисуса?

Я говорила серьезно. Она начала смеяться, но смех перешел в кашель. Мне пришлось перестать обрезать ей ногти, а ей пришлось использовать нитроспрей три раза, что является максимумом, после которого либо звонишь 911, либо просто умираешь.

– Бейсбол!

Это был крысиный чувак. Он сказал, что мама позвонила ему, потому что увидела крысу. Бабуля сказала, что это она видела крысу.

– Такую большую, – сказала она. Она расставила руки. – Длинный хвост. Черный. Она выбежала из фойе, потом побежала за пианино, потом туда, за сервант с фарфором, а потом на кухню и вниз по лестнице в подвал.

– Хм-м-м, – сказал крысиный чувак. – А это была не мышь?

Бабуля сказала, что это точно не мышь. Она прошаркала в свою спальню с ходунками и оставила меня наедине с крысиным чуваком. Он осмотрел весь дом и сказал, что не заметил никаких следов крыс. Он бросил немного крысиного яда в технический лаз в подвале. Он хотел показать мне, что делает, но я не собиралась приближаться к этому лазу и осталась наверху. Затем он сел со мной за обеденный стол и начал заполнять свой отчет и счет. Он говорил очень тихо. Он сказал, что животные, даже крысы, просто пытаются позаботиться о своих детенышах и выжить. Он сказал, что развод просто ломает тебя, и приходится заново изобретать себя. Я кивала. Он сказал, что общается со всеми животными. Когда он ездил в Мексику со своей женой, ему на голову садились пеликаны. Собаки защищают его в чужих домах, когда он борется с вредителями. Чайки следуют за ним. Он ищет внутреннего покоя и равновесия. Он сказал мне, что я должна войти в контакт со своим внутренним существом. Я подумала о Горде. Не хочу иметь внутри себя никакое существо. Он сказал, что чувствует близость со всеми животными, даже с крысами, даже с муравьями и мотыльками. Он оставил счет на сто шестьдесят долларов и сказал, чтобы мы звонили ему, если бабуля снова увидит крысу. Он подмигнул.

Я отдала бабуле счет и сказала, что крысиный чувак мне подмигнул, и это ее разозлило. Он что, думает, она не знает, как выглядит крыса? Она сказала, чтобы я не говорила маме ни о крысе, ни о счете, потому что мама скажет, что это бабулины лекарства сводят ее с ума.

– Твоя мама хочет, чтобы я пользовалась эфирными маслами, – сказала она. – Слышала про них? Конечно, нет. Они ненастоящие. А крыса настоящая. Эфирные масла, ага, щас.

Мама рано вернулась домой с репетиции. Она сказала, что она так вымотана, а помощница режиссера все еще ведет себя странно, а между тем сам режиссер сказал, что присутствие мамы в спектакле может стать обузой. Кроме того, он сказал, что они могут вообще отменить спектакль, потому что правительство угрожает сократить их финансирование, если они продолжат ставить пьесы Антифа[13]. Она пошла в свою комнату и захлопнула дверь.

Мы с бабулей сидели за обеденным столом. Бабуля задумалась. Она скрестила руки и положила их на свои гигантские сиськи, которые выглядят как полка размером с мой мини-синтезатор «Касио». У нее много коричневых пятен на руках. Похоже, они объединяются, чтобы создать совершенно новую кожу. Она уменьшила свое лицо. Вперед, в бой. Она уронила батарейки для слухового аппарата на пол, но не заметила этого. Пока я ползала по полу в поисках, она сказала, что у нее есть друг по имени Эмилиано Сапата[14], который сказал, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Я сказала: «Очень смешно», а она погладила меня по голове и сказала, что я хороший ребенок.

– Так, давай, домашнее обучение, – сказала бабуля. – Во-первых, судоку. Я засекаю время. А у тебя сегодня было ОК?

Я не ответила. Она сказала, что, если я выпущу то, что заперто внутри, это меня спасет. Если я выпущу то, что у меня внутри, это меня уничтожит. Евангелие от Фомы. Она так смеялась, что я уже готовилась использовать на ней прием Геймлиха.

– Да, – сказала я. – Я покакала, бабуля, окей? Прекрати задыхаться! У меня было ОК!

Я пыталась спасти ей жизнь. Она сказала:

– Хорошо, хорошо. Начинай!

В уголках ее рта собрались маленькие пузырьки слюны. Она вытерла их и сказала:

– Хо-о-о-о-о-о-о.

Судоку был первым уроком дня. На самом деле первым уроком было яйцо пашот. Бабуля показала мне кровяное яйцо. Она выбросила его и разбила другое, в котором не было крови. После яйца был кроссворд судоку, и бабуля научила меня некоторым латинским медицинским терминам. Затем мы проанализировали наши сны. Я рассказала ей, как мне снилось, что повсюду на улице стояли батуты, все они были соединены, чтобы мы могли прыгать на работу, в школу, на репетиции, куда угодно. Бабулино лицо уменьшилось, пока она раздумывала. Ее лоб сморщился.

– Как думаешь, что это значит, Суив?

– Откуда, черт возьми, мне знать? – сказала я ей. – Они мне просто приснились.

Мы с бабулей поиграли в мяч сидя. У нее есть специальный резиновый мячик с маленькими шипами. Еще у нее есть такая резиновая эластичная штука, которую она должна растягивать и тренировать руки, но она забросила ее в корзину для белья вместе с дыхательным аппаратом. Она ее ненавидит. Она распилила свой детектив на три части ножом для хлеба – так ей проще его держать, когда разыгрывается артрит. Это стало уроком математики – я должна была рассчитать так, чтобы все части ее распиленной книги были с одинаковым количеством страниц.

– Не говори маме, – сказала она. Бабуля уже распилила мамину «Анатомию меланхолии» на шесть частей, потому что книга была огромная – по семьдесят две страницы на каждую часть, не считая все страницы примечаний в конце, которые ей не нужны. Она спрятала части в корзине для белья, чтобы мама не узнала. Бабуля надеется, что мама никогда не вспомнит, что у нее была эта книга, и не отправится на ее поиски, но даже если она и вспомнит, то она ее не найдет, потому что бабулину одежду стираю я.

– Лучше не читать распиленную часть, когда мама рядом, – сказала я.

Мы с бабулей разыграли то, что произойдет. Я играла роль мамы.

– Эй, – сказала я. – Это же одна шестая часть моей «Анатомии меланхолии»?

– Не-е-ет, – сказала бабуля. – Это брошюра из больницы.

– Нет! – сказала я. – Ты покромсала мою «Анатомию меланхолии»! Как ты могла?

– Это было легко, – сказала бабуля. – Я использовала хлебный нож.

– Серьезно, бабуля, – сказала я, – тебе лучше не показывать ей, что ты это читаешь.

– Я и не собираюсь читать книгу под названием «Анатомия меланхолии», – сказала бабуля, – ты, должно быть, шутишь!

Еще на уроке математики мне нужно было выяснить, когда мы с бабулей встретимся на шкале роста, которую мы отмечаем на двери между кухней и столовой.

– Если я сейчас ростом пять футов один дюйм, – сказала бабуля, – а ты четыре фута пять дюймов, и если ты растешь со скоростью два с половиной дюйма в год, а я стаптываюсь со скоростью одной четверти дюйма в год, то когда мы встретимся на шкале?

– Через три года и четыре месяца, – сказала я.

– Может быть! – сказала бабуля. – Кто знает, посмотрим!

– В настоящей школе ты бы знала, правильно я посчитала или нет, – сказала я ей.

– Это неточно, – сказала она. – На самом деле это урок терпения, а не математики, поэтому нам придется подождать, чтобы выяснить это. Мы продолжим проверять! Нам нужно то, чего можно с нетерпением ждать. Хочешь носить мою одежду, когда мы станем одного размера? О, гляньте-ка – что за ужас на твоем лице! Тебе не нравится мой шикарный спортивный костюм? Это велюр! Ха-ха-ха-ха. Плевое дело!

Следующим уроком был «Боггл»[15]. Сначала настоящий, а затем ненастоящий, когда мы составляем из букв свои собственные слова, которых не существует, и менее чем за минуту объясняем друг другу, что они означают. Бабуля все записывает. Она рассказала мне, что такое шифр-ключ. Потом у нас была готовка на скорую руку. Мы приготовили кассероль выживальщика[16] и торт-1-2-3-4[17] за шестнадцать минут, что стало рекордом. Бабуля это записала, что в ее случае означает – записала на бумаге. Бабуля все любит делать быстро. Когда она хочет выйти, а мы с мамой еще не готовы, она кричит: «Посадка в автобус в седьмом ряду!» Мама ужасно злится, когда бабуля убегает по тротуару прежде, чем мама успевает помочь ей надеть туфли. Однажды в разгар метели бабуля была непреклонно настроена пойти в свой книжный клуб, потому что они читали Еврипида[18], бабулиного ровесника. Она сказала, что они одного возраста и делили парту в школе. Тогда она была ростом пять футов семь дюймов, и Еврипид ей завидовал. Ей приходилось помогать ему во всем, потому что он был мечтателем. Она убежала в книжный клуб до того, как я или мама успели ее поймать. Шла очень сильная метель, и бабуля была гребаной психичкой из-за того, что вышла на улицу в такую погоду. Она пришла домой через несколько часов, как гребаный Ахиллес, вернувшийся из Трои. Мама была так зла, что не помогла бабуле снять зимние сапоги. Бабуля торжествовала. Ее лицо было красным, она была вся в снегу. Она сказала, что добралась до трамвайной остановки по обледенелым улицам, бросая шерстяную шапку на землю для сцепления и наступая на нее, а затем поднимая ее и снова бросая на землю и наступая, и так далее и тому подобное, пока не добралась до остановки, а потом она попросила стоящих там очень красивых парней запихнуть ее в трамвай, и вот так она добралась до Еврипида.

– А как ты вернулась? – спросила я ее. Мама уже ушла швыряться вещами в другую комнату. Она не хотела слушать, как бабуля вернулась.

– Я просто сделала так же! – сказала бабуля. – Давненько я не бывала в компании такого количества красивых мужчин! Если не считать ту последнюю поездку на «скорой». Они просто обожают мне помогать! Мы с вами, говорят. Вы в порядке. Мы с вами. Разве это не чудесно?

Следующим уроком была древняя история (превращенная в современную). Бабуля рассказала мне, что когда она родилась, ее маме было так плохо и тяжело, что она подумала, что умирает, поэтому она ушла из больницы и пошла домой – что еще она могла сделать? Она оставила бабулю в больнице на попечение медсестер. Вот почему бабуля потом захотела стать медсестрой. Они любили бабулю и ссорились из-за того, кто будет ее держать следующей. У бабулиной мамы дома было еще четырнадцать детей, о которых нужно было заботиться, поэтому она поправилась и послала за бабулей. Когда бабуле исполнилось восемь лет, отец дал ей работу. Если дом начинал наполняться дымом, ей приходилось бежать вниз и ворошить лопатой уголь. Она спала в коридоре, и у нее был хороший обзор, чтобы следить за дымом. Когда ей исполнилось восемь лет, родители выгнали ее из своей кровати и положили в детскую кроватку в коридоре, потому что она была маленькой для своего возраста и потому что у них кончились кровати и спальни. Бабуля была достаточно проворна, чтобы выпрыгнуть из кроватки при первом намеке на дым. Остальные члены семьи могли нежиться в забвении, пока маленькая бабуля сгребала уголь и спасала их всех от удушья во сне. Родители ее очень любили. Ее отец был изгоем, который стал богатым лесорубом, а ее мать была набожной тринадцатилетней служанкой в городе, и бабулин папа дважды оставлял ее у алтаря, потому что ему нравилось зависать в лесах с мужиками, и он не знал, готов ли остепениться и завести пятнадцать детей с бедной служанкой. На самом деле он хотел жениться на другой женщине, но братья той дамы сказали: ну уж нет – она не может выйти замуж за какого-то дикого лесоруба. Затем с той женщиной случилось несчастье, и она стала другим человеком. Бабулин отец построил их дом из самого крепкого дерева, дуба, чтобы старшие братья бабули не разрушили его своими хулиганскими выходками. Они буквально свисали со стропил, бросались вниз по лестнице и все время бились телами о стены. Они жили в городе на главной улице рядом с лесопилкой. Когда бабуля ходила играть со своими друзьями, которые жили на фермах, они дразнили ее за то, что она не знает, как извлекать жидкости из животных или убивать их. Один из них заставил бабулю отрезать курице голову. Потом они съели эту курицу на ужин и гнались за бабулей до дома, размахивая куриными лапками и головой. На гравийной дорожке бабуля развернулась и сказала им всем идти к черту – нельзя так обращаться с гостями. Когда она вернулась домой, у нее были проблемы с Уиллитом Брауном из-за того, что она сказала фермерским детям идти к черту, но ее отец велел Уиллиту Брауну перестать лицемерить. Дети – это просто дети. Спуститесь с вашей кафедры. Бабулин папа прогнал Уиллита Брауна с крыльца и дал бабуле плитку шоколада, которую купил в городе. Каждый раз, когда он возвращался из города, он покупал для нее шоколад. А однажды – кружку с надписью Fino alla fine[19].

Когда бабулин отец умер, ее братья взяли дела в свои руки и оставили своих сестер в нищете. Они даже украли дом, который должен был достаться девушкам. Они заставили всех рабочих на фабрике молиться вместе каждые девяносто минут и пообещать Богу, что они не будут создавать профсоюз. Бабуле было пятнадцать лет. Братья отправили ее в Омаху, штат Небраска, изучать Библию и работать горничной в американской семье. Они хотели, чтобы она нашла мужа или стала миссионеркой, чтобы о ней заботился кто-то другой, а не они. «Это патриархат, Суив, запиши». Я помахала телефоном перед ней.

Однажды жена бабулиного брата почувствовала себя очень виноватой из-за того, что случайно вышла замуж за все семейные деньги, в то время как у законных наследниц, бабули и ее сестер, семейных денег не было, поэтому она выписала бабуле чек на двадцать тысяч долларов. Бабуля со всех ног кинулась в банк, чтобы обналичить его, прежде чем ее племянник успел остановить платеж по чеку. Позже он сказал бабуле, что его мама, жена ее брата, была не в своем уме, когда отдавала бабуле тот чек. Всякий раз, когда она проявляла великодушие, ее семья называла ее сумасшедшей. Бабуля использовала эти деньги, чтобы погасить кучу кредитов и купить сетчатую дверь, с которой она могла чувствовать вечерний бриз и не быть съеденной комарами заживо после того, как весь день бродила под палящим солнцем прерии. Она всю жизнь мечтала о сетчатой двери. За несколько лет до этого она попросила своих племянников продать ей сетчатую дверь, сделанную в их семейном бизнесе, по себестоимости, но ее племянники сказали, что, увы, это невозможно, потому что если они отдадут бабуле сетчатую дверь по себестоимости, то придется раздать всем их теткам по сетчатой двери по себестоимости, и чем тогда все это кончится? Кроме того, племянники сказали, что они производят элитную продукцию, которая, вероятно, не подойдет для бабули. «Что это вообще значит?» – спросила меня бабуля.

Бабуля тренировалась на своей «Газели», когда рассказывала об этом. «У меня в голове стоит образ», – сказала она. Она рассказала, как однажды, когда она была молодой, она шла по улице. Она замерзала до смерти. Было ниже тридцати градусов. Дул сильный ветер. На улице больше никого не было. Это происходило в ее городе. Она не знает, почему она гуляла по улице, когда было так холодно и дул такой сильный ветер. Я спросила ее, было ли ей грустно. Она все еще пыхтела на своей «Газели». Она сказала, может быть, да, может быть, нет. Может быть, ее послали с каким-то поручением в тот день. Она шла и замерзала. Она была в ярости, вдруг вспомнила бабуля. Она была злая, а не грустная. Не было никакого поручения. Затем она увидела трех человек, они шли к ней сквозь клубящийся снег. Им пришлось приблизиться, прежде чем она смогла их разглядеть. Это была пожилая старушка и два ее внука. У бабушки прямо изо рта торчала зажженная сигарета. Она не шевелилась в ее губах. На каждом мальчике было по одной варежке. В руках, тех, что были без варежек, они держали фруктовое мороженое. Они его облизывали. И все они были счастливы. Все они улыбались. Стоял мороз минус тридцать градусов. Выл ветер. Бушевала степная метель. Вокруг никого не было. Бабуля оказалась рядом с ними на тротуаре. Старушка сказала бабуле, которая тогда была молодой и не бабулей: «Не так уж и плохо, а?» Сигарета торчала у нее изо рта, даже когда она разговаривала.

Я спросила бабулю, почему она вспомнила об этом именно сейчас. «Не так уж и плохо, а?» – повторила бабуля. Она сказала, что у нее часто бывают такие воспоминания. Обычная вспышка-воспоминание.

Мама вышла из своей комнаты в слезах. Она пошла с бабулей в спальню, и они закрыли за собой дверь. Я поставила кипятиться воду для макарон. Затем мама вышла из спальни и спросила, не хочу ли я сходить с ней в канцелярский магазин, чтобы купить мне блокнот, а помощнице режиссера – открытку, которая бы объяснила, как она сожалеет обо всей этой фигне из-за Нетфликса. Бабуля подошла следом за ней и сказала, что сама закончит готовить ужин.

В магазине канцелярии мама слетела с катушек в очередной раз. Я уже понимала, что она в ярости, потому что она назвала невинных белок на крыльце засранцами. «Свалите, засранцы!» Им пришлось спрыгнуть с перил в соседский двор, как камикадзе, чтобы спастись от мамы. «Братья Уалленда»[20], – сказала мама. «Они же просто белки», – сказала я. Маме плевать, кто они. Они маленькие мстительные уродцы. Из-за них начинаются пожары. Мы стояли у кассы двадцать минут, которые мама потратила, записывая свое извинение в открытку. Когда мы наконец добрались до кассы, чтобы заплатить, мама воспользовалась поверхностью прилавка, чтобы быстро написать адрес на конверте, но мужчина с сияющими резцами, владелец магазина, который стоял за прилавком, попросил нас с мамой отойти, если мы будем так добры, чтобы он мог рассчитать других клиентов. Мама сказала, что просто напишет адрес на конверте, это займет пять секунд, и потом он сможет продолжать содействовать капитализму. Владелец магазина сказал, что им нравится поощрять своих клиентов брать открытки домой, а затем не торопясь делать с ними что-нибудь креативное. Тогда мама действительно перестала торопиться, пока дописывала адрес, облизывала конверт и клеила на него марку. Когда она закончила, то огляделась и сказала, что единственная креативная вещь, которую она увидела в этом тусклом и стильном магазинчике, – это наценка на дрянной ассортимент, который тут продается, и, возможно, его хозяину следует накреативить место, где платежеспособным покупателям будет удобно подписывать свои конверты, те самые, которые они покупают с креативной наценкой в этом самом магазине, и не ждать, что люди купят чертову открытку и конверт, вернутся домой, прочитают «Путь художника», вдохновятся, скреативят милое сообщение, опять выйдут на улицу, найдут сраный почтовый ящик, который еще не своротили нарколыги, забросят эту штуку в щель, трижды поскользнутся на льду, сломают себе копчик и вернутся домой, пока на каждом гребаном углу стоят копы, а гребаные инновационные холодильники следят за каждым твоим гребаным движением. Владелец магазина сказал, что это невероятно интересная идея, он подумает над ней, но пока ему нужно позаботиться о покупателях. Мама сказала, что, когда владелец магазина открыл рот, она почувствовала себя тем ребенком в «Близких контактах третьей степени», который открыл дверь инопланетянам и почти ослеп.

Я потянула маму за руку и очень тихо сказала владельцу магазина, что мама беременна. Мама закричала: «Дело не в беременности!» Когда мы уходили, она попыталась сорвать звенящую штуку с двери. В магазине все молчали. Мама пыхтела всю дорогу домой. Она не могла вынести, каким стильным был тот магазин и какими белыми были зубы у владельца. Я начала было говорить: «А ты и правда ненавидишь инновационные холодильники, да?» Но к тому времени мама ушла в свой собственный мир, тихо рыча и пытаясь снизить частоту сердечных сокращений с помощью своего драгоценного метода Александера.

Бабуля приготовила для нас макароны, сервировала их на гватемальских тканых салфетках, со свечами в особых подсвечниках из синего стекла, которые тетя Момо подарила ей за две недели до смерти. Бабуля пыталась расслабить маму, заставить ее смеяться или хотя бы раздвинуть губы в подобии улыбки. Она спросила маму, знает ли та позы для секса во время беременности. Ее подруга Уайлда сказала, что ее дочь ведет предродовой курс в благотворительной ассоциации «Уай», и это просто удивительно, на что способно тело и что оно может принять в себя. Мама сказала:

– О господи, мама, да с кем мне заниматься сексом?

Бабуля сказала: нет, ну конечно нет, она в курсе, это она так говорит, вообще. Она начала перечислять позы, в которых удобно заниматься сексом.

– Стоп! – сказала я.

– Хо! – сказала бабуля. – Почему бы не поговорить об этом?

– Потому что это не смешно.

– Смешно! – сказала бабуля.

– Это не должно быть смешно!

Мама сидела скрестив руки. Ее голова была сильно наклонена вправо.

– Хорошо, – сказала бабуля. – Ты хочешь, чтобы бабушки всегда были забавными уроками истории, а не Камасутры. Ну, я восемнадцать лет носила платье, сделанное из веток, и у меня не было ни обуви, ни мобильного телефона в твоем возрасте, Суив. Так лучше? Когда мы с Еврипидом, Запатой, Макклангом были молоды, нам приходилось есть деревья и пить собственную мочу, чтобы выжить. К счастью, у нас было два набора острых зубов, как у акул. Наши дедушки и бабушки были акулами. Нам приходилось посещать их на Рождество и Пасху под водой. Они очень нас любили. Они заставляли нас очень много есть. Они не говорили по-английски. Они были такими скользкими, что было трудно обнять их на прощание. Мы смеялись над тем, какими скользкими были бабушка и дедушка. И люди тогда впадали в спячку, не только медведи. Мы все спали с конца октября до начала апреля.

– Нет! – сказала я. – Это же неправда.

– У нас были жабры, – сказала бабуля.

Ее прервала мама. Мы с бабулей улыбнулись, мы были счастливы, что мама наконец что-то сказала.

– Почему бы тебе не рассказать ей о том, как ты угнала машину, – сказала она.

– А-а-а! – сказала бабуля. – Вот это уже разговор. Однажды я случайно угнала машину со стоянки магазина «Пеннер Фудс», и когда я позвонила копу Соберингу, чтобы сообщить об этом, он спросил, не планирую ли я вернуть ее. Я сказала: да, и он сказал: хорошо, хорошо, не проблема. Я сказала, что, прежде чем вернуть ее, я бы быстренько съездила сделать несколько дел в городе. Да, все в порядке, сказал он. А еще я хотела бы съездить в город и посмотреть фильм, сказала я ему. Хм-м-м, сказал он, ну, все должно быть в порядке. А потом, сказала я, будет уже поздно, так что я бы просто поехала домой и вернула бы машину утром, если вы не против. Конечно, сказал Соберинг, звучит неплохо. Настоящий владелец машины все равно будет спать. О, добавила я, только что вспомнила, завтра утром у меня экзамен по вождению. Шесть месяцев назад у меня отобрали водительские права за каскадерское вождение, и мне нужно пересдать тест, чтобы вернуть их. О, сказал Соберинг, верно, тебе лучше сперва этим заняться. Ты же не хочешь водить машину без действующих прав.

Бабуля была в прекрасном расположении духа. Она выпила немного канадского рома из итальянской бутылки, но, верьте или нет, на этот раз она не говорила о врачах-убийцах. Она так увлеклась, что забыла принять лекарства после ужина. Потом вспомнила. Ее коробочка с таблетками раздражала ее тем, что пластиковая крышка на одном из дней недели была сломана, и из нее все время выпадали таблетки.

– Бомбы сброшены, Суив! – кричала она мне, пока я ползала под столом в их поисках.

– Крошечная, белая и круглая! Длинненькая и розовая, с риской посередине! Это я не знаю, что за таблетка! И не говорите мне, что пришло время блистеров!

После таблеток бабуля заставила меня сходить к ней в спальню и взять коробку с фотографиями. Она показала нам с мамой фотографию своих старых русских предков. Никто из них не улыбался. Они словно готовились к казни. Бабуля назвала по именам каждого из них и рассказала, как они связаны с нами. Маме стало скучно, и она начала с кем-то переписываться, быстро поднимая голову между сообщениями, чтобы на секунду взглянуть на фото.

– Этот, который держит руку на плече старой женщины, – ее сын, – сказала бабуля.

Он тоже был старый. Единственной, кто сидел в кресле, была какая-то старушка. Все остальные стояли вокруг или позади нее.

– Эта молодая девушка, положившая руку на другое плечо старухи, стала моей бабушкой, – сказала бабуля. – В конце жизни она была огромной. Раньше мы вместе плавали по Соколиному озеру. Я очень любила ее. А у этого мальчика были проблемы с кровью. И гляньте-ка на старуху в кресле, – сказала бабуля.

Я ткнула маму, чтобы она перестала писать и посмотрела на фото.

– Она мертвая, – сказала бабуля.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Дайте мне посмотреть, – сказала мама, взяла фотоальбом и поднесла его к лицу.

– Ну, она просто мертва! – сказала бабуля. – Тогда так делали. Фотографии были запрещены, но иногда, особенно после того, как кто-то умирал, люди жалели, что у них не осталось фотографий на память, поэтому они быстро вызывали фотографа, который приходил и делал снимок до того, как человека похоронят.

Мама с бабулей заговорили о другом, и все время, пока они разговаривали, раскрытый альбом с фотографией покойной лежал на столе. Я старалась не смотреть на него, но не могла удержаться. Маме с бабулей было все равно. Они про него шутили. Они не смотрели на него во время разговора. Я пыталась подольше не смотреть на фото. Я считала секунды. Но постоянно смотрела. Я посмотрела на молодую девушку, которая стала бабулей бабули! Ее рука лежала на мертвеце.

4

Сегодня утром я спустилась вниз и обнаружила бабулю на кухонном полу. Она пела.

– Бабуля! – крикнула я.

– Ой! – сказала бабуля. – Доброе утро, солнышко!

– Что ты делаешь! – сказала я.

– Просто отдыхаю, – сказала она.

– Нет! – я снова кричала. – Бабуля! Что ты делаешь?

Она смеялась. Она сказала «хо-о-о-о-о-о-о». Я помогла ей подняться.

– Что случилось! – сказала я.

– Na oba, джиперс-криперс, откуда у тебя такие очки[21].

Я была в ярости.

– Охладись-ка! – сказала бабуля. – Ничего не случилось! Nuscht! Я просто упала. Oba! Ничего, ничего.

Я помогла бабуле дойти до стула и нормально сесть. Она пыталась дышать, смеяться и говорить.

А случилось то, что на ее ходунках оторвалось колесико и она упала. Обычно ей не нужны ходунки, но сегодня они ей понадобились из-за этой дурацкой ноги. Она не сильно упала. Она упала как в замедленной съемке, но не смогла подняться. Попыталась, но не смогла. И решила скоротать время, распевая гимны на своем секретном языке. Она спела гимн о Боге. Перевод звучал так: «Я не могу сделать ни шагу без тебя, Господи». Потом она поняла, что в прямом смысле не может сделать ни шагу, и начала смеяться, и не смогла остановиться. Это самое смешное, что случалось с ней за многие годы, с тех пор как она застряла между скамейками в соборе Святого Патрика, и не считая того розыгрыша в школе медсестер. Она видела часы на плите. Было очень рано, и мы с мамой еще спали. Она решила звать нас с мамой по имени каждые пятнадцать минут. Мы ее не слышали. У нее недоставало воздуха, чтобы кричать. Ей хватало воздуха только на то, чтобы петь и смеяться.

Сегодня я стала человеком-ходунками для бабули. Она стояла позади меня, положив руки мне на плечи, и мы медленно передвигались из комнаты в комнату. «Паровозик!» – сказала бабуля. Это в ее духе. Я позвонила Марио, и он должен зайти к нам починить ее колесико. Он сказал, что принесет нам немного свежей кукурузы. После завтрака, таблеток, душа и шарканья по дому бабуля так устала, что ей пришлось ненадолго прилечь. Я легла рядом с ней. Я втиснулась между ней и кучей книг и одежды, которые всегда лежат на ее кровати и не сдвигаются ни на дюйм, даже когда она спит в постели рядом с ними. Бабуля использует некролог тети Момо в качестве закладки. Он потихоньку истрепывается. Бабуля хочет, чтобы я его заламинировала. Мы лежали в постели и смотрели «Зовите акушерку». Бабуля рассказывала мне о различных типах трудных родов, в которых она ассистировала, когда работала медсестрой. Мы молчали вместе, держась за руки и дыша.

– Почему мама такая странная? – спросила я у бабули. Она уже задремала.

– Странная? – переспросила она через минуту и надела очки. – Что ж, посмотрим.

– Это из-за Горда? – спросила я.

– Нет-нет! – сказала бабуля. – Ну, возможно. Возможно, у нее проблемы с гормонами, но она не из-за этого странная, как ты это называешь. Благодаря Горду она счастлива!

– Серьезно?

– Очень счастлива. Как и благодаря тебе.

Бабуля провела рукой по моим волосам. Рука запуталась в большом колтуне, и бабуля рассмеялась. Она называет колтуны эльфийскими локонами.

– Твоя мама борется на всех фронтах. На внутреннем и на внешнем.

– На вечном, – сказала я.

– Да, как будто так и есть, – сказала бабуля. – Твоего отца нет и…

– А где он? – спросила я ее.

– Правда в том, что мы не знаем, – сказала бабуля.

– Он умер?

– Вряд ли. Я так не думаю. А твоя мама боится сойти с ума. Ну, все этого боятся, особенно с возрастом, но твоя мама боится сойти с ума из-за того, что досталось ей в наследство. Мама борется на всех фронтах. Ей приходится. А еще она любит!

– Из-за Горда? – спросила я.

– Из-за всего, – сказала бабуля.

– Она же везде лажает, – сказала я.

– Возмо-о-ожно, – сказала бабуля, – но мы можем выразить это по-разному. И какая, в общем, разница. Женщин всегда за все наказывают! Ее самый большой страх – потерять тебя и Горда. Я не смогу вечно заботиться о тебе, а твой отец на данный момент числится пропавшим без вести.

– Это же я забочусь о тебе! – сказала я.

– Ха! – сказала бабуля. – Это правда, заботишься. Но если твоя мама заболеет, она будет волноваться о том, кто позаботится о тебе и Горде.

– Я позабочусь! – сказала я. – Как в книжке «Дети из товарного вагона».

– Ты смогла бы, – сказала бабуля. – В тебе определенно есть то, что нужно. Но это может быть не идеально.

– Да, – сказала я.

Я бы предпочла растить Горда в лодке, а не в товарном вагоне без колес, чтобы мы могли плавать в разные места и, в идеале, путешествовать по миру. Мама боится сойти с ума и покончить с собой, но бабуля говорит, что она не собирается сходить с ума и кончать с собой.

– Это стресс. И страх, и тревога, и ярость. Это нормальные вещи. Нормальные, нормальные, нормальные. А еще есть психические заболевания. Это совсем другое дело. Хо-о-о. Дедушка и тетя Момо покончили с собой, а твой папа где-то не здесь, и это правда. Но мы-то здесь! Сейчас мы все здесь.

Потом бабуля прочитала стихотворение или что-то в этом роде: «В длинных тенях их преступлений мы здесь сражаемся за свет мира».

– Но на самом деле, – добавила она, – их самоубийства не были преступлениями.

Она продолжила говорить и за разговором пыталась осторожно распутать колтун в моих волосах. Она взяла одну из книг со своей кровати. Это была тонкая книга, поэтому ей не пришлось распиливать ее на несколько частей.

– Посмотрим, посмотрим, посмотрим. Где же это?

Потом она нашла нужное место и прочитала: «Он вытянул руку. Неужели дождь все еще продолжался? Нет, прекратился. Небо казалось неровным и тонким, как будто могло вот-вот прорваться. На проводах появились воробьи, они сидели, отряхиваясь от дождя. Да, мир был… таким, каким хотел быть. Так или иначе, на него не стоило полагаться. Он получал удовольствие сам от себя. Нет смысла в особых желаниях получить что-то от мира, это было ясно. И пока ты остаешься жив, ты будешь его частью. И он тоже ею был»[22].

Бабуля закрыла книгу и положила ее рядом с собой в неизменную кучу на кровати.

– Разве это не чудесно?

Я кивнула. Мы молчали. Не знаю, было ли это чудесно. Я лежала рядом с бабулей, половина моей головы оказалась у нее на руке, а половина – на груди. Она пахла кокосом. Я думала о том, что бабуля мне рассказала. То, что досталось ей в наследство. Мы посмотрели три серии «Зовите акушерку», на второй из них бабуля заснула. Ее храп был громче, чем крики роженицы и младенца, вместе взятые.

Мама поздно пришла домой с репетиции, и они с бабулей шептались в бабулиной комнате.

5

Сегодня, когда я проснулась, мамы уже не было, но она оставила мне записку, в которой извинялась за то, что она такая дерьмовая мать, что она меня ужасно любит и что все наладится. Но что именно – «все»? Она написала в кавычках слова, которые гласили: «В материнстве важно потерпеть неудачу, а иначе ваш ребенок не перейдет от иллюзий к реальности: мать учит ребенка справляться с разочарованием, воплотив его». Дальше она нарисовала смайлик, сердечко и слова «Ха-Ха!» и добавила постскриптум, в котором говорилось: «Это концепция Д. У. Винникотта о „достаточно хорошей матери“». Она подписалась: «С любовью, мама».

Я побежала вниз, чтобы показать письмо бабуле.

– Она убьет себя! – сказала я. Бабуля сказала:

– Милая, милая, она не собирается убивать себя. Она говорит, что сожалеет о том, что ведет себя странно, как ты говоришь, и что она очень тебя любит. На самом деле она скоро вернется. Она просто вышла за фильтрами для кофе.

Вчера мама принесла мне и бабуле футболки «Рэпторс». Мы примерили их и десять минут играли бабулиным мячом для упражнений. Бабуля говорила: «Хо-о-о-о-о-о, я Ларри Бёрд, а ты кто?» Я переживаю, что она начинает впадать в деменцию, а еще – что мама собирается покончить с собой. Нога у бабули очень болит под коленом, и она не знает почему – это что-то новенькое. Она проверила, достаточно ли в сумочке патронов, чтобы сегодня весь день играть в карты со своими друзьями. Когда она глотает свои таблетки, она делает вид, что это крошечные солдатики, которых послали бороться с болью, а иногда она держит их и говорит им: «Спасибо за вашу службу, мы ее не забудем», а затем глотает их и говорит: «Мяч в игру!» Она сказала, что рядом с тем местом, где они с друзьями играют в карты, есть туалет. Так что все хорошо. Она добавила, что у нее всегда был хороший мочевой пузырь, в отличие от ее невестки Генриетты с проблемным водопроводом – той всегда приходилось заранее выяснять, где в Панама-Сити расположены туалеты, потому что в этом городе было очень-очень мало общественных уборных. А бабуля могла целый день обходиться без них.

– Да ты была победительницей! – сказала я. Бабуля сказала, что, когда дело доходит до контроля над мочевым пузырем, победителей и проигравших не существует.

Бабулины друзья приехали забрать ее, они все обнимались и смеялись у двери и дали мне пакет булочек. Они говорили друг с другом на своем секретном языке. Они были в сговоре. Бабуля подмигнула мне, как бы говоря: расслабься, не волнуйся, это все глупости!

Когда она ушла, я застыла, как жук в янтаре, и не знала, чем себя занять. Я сидела на лестнице и думала. Я написала два слова «свободное движение» на джинсах чуть выше коленей. Слово «свободное» вышло крупнее, чем «движение». Стоило отмерить получше. Бабуля говорит, что нужно поддерживать свободное движение. Но как?

Потом в дверь ворвалась мама. О нет, режим выжженной земли. Но она была счастлива! Она улыбалась и топала ногами. Она вела себя так, как будто то, что она жива, – это очевидность. Может быть, она все-таки не собирается себя убивать! Она спросила, чем я занимаюсь. Просто сижу на лестнице?

– А еще пишу и думаю, – сказала я.

– Пойдем, – сказала она. Она стащила меня с лестницы. Она меня обняла. Она спросила, не плакала ли я.

– Разумеется, нет! – сказала я. – А ты?

Она рассмеялась, а потом бац! – взяла меня за руку. Мы оказались за дверью.

– Критическое вмешательство! – закричала она. Я огляделась проверить, не слышал ли ее кто-нибудь. Курящий парень по соседству улыбнулся. Он начал петь песню, которую всегда поет: «Они пытались заставить меня поехать в рехаб, детка, а я сказала „нет, нет, нет“»[23]. Мы с мамой все шли и шли. Мы миновали полицейского, припарковавшегося со стороны Уолнат-стрит. Я велела ей ничего не делать и ничего не говорить. Она сказала:

– Нет, нет, нет, не буду, – но веришь или нет, она все-таки кое-что сделала, уж не знаю что, но полицейский улыбнулся и кивнул, типа «окей, сумасшедшая мамаша». Мама могла бы написать свою собственную книгу по воспитанию детей, если все, что для этого нужно, – это разочаровывать их, чтобы они привыкали к реальности. Затем мы прошли через парк, мимо собак на площадке для свободного выгула, затем обошли рынок под открытым небом, где купили печенье, а затем спустились к озеру, где купили хот-доги, а потом двинулись обратно мимо кафешки с роти, около которой толпился народ, и прошли всю дорогу до центра города, где купили блинчики с нутеллой. В основном говорила мама. Она хотела рассказать мне кое-что о себе. Она хотела, чтобы я знала, что она не собирается себя убивать.

– Это бабуля велела тебе так сказать? – спросила я.

– Не совсем, – сказала она. – Но она сказала мне, что ты переживаешь об этом.

– А ты собираешься? – спросила я ее.

– Собираюсь себя убить? – переспросила она. Я не кивнула и ничего не ответила. Я не хотела об этом говорить. Я просто хотела, чтобы она сказала «нет».

– Нет! – сказала она. – Никогда. Ну, может, когда я состарюсь и буду испытывать ужасную боль, которой не видно конца.

– В смысле как бабуля? – и вот я опять забеспокоилась! Бабуля убьет себя!

– Нет! – сказала мама. – Это не в ее стиле.

– Она собирается выбрать ассистированный суицид, – сказала я. – Как и все ее друзья.

– Послушай. Люди умирают.

Я вздохнула и подалась вперед.

– Я знаю! Я уже знаю это!

Мама заговорила о борьбе. Она сказала, что если не будет бороться, то умрет. И что ей приходится бороться, чтобы чувствовать себя живой и находиться в равновесии. Поэтому она постоянно борется. Она сказала, что мы все бойцы, вся наша семья. Даже мертвые. Они боролись упорнее всех. Она сказала, что иногда чувствует, словно дедушка и тетя Момо ее преследуют. Она размышляла об их последних минутах и секундах, о чем они думали, а затем о том, что их тела разлетелись на куски – и что, если они не сразу умерли? Хуже всего то, что они остались в одиночестве. Тетя Момо хотела, чтобы мама писала ей бумажные письма, но мама этого не делала. Она слала только электронные письма. Почему она не писала бумажные письма? Это очередная ее борьба. Она сказала, что заменяет эти образы в своей голове образами меня и Горда, хотя Горда пока не существует. Она сказала, что любую трагедию делает терпимой и нестерпимой одно и то же – то, что жизнь продолжается. Она рассказала мне, что говорит себе такие вещи, как: «Мое страдание – это страдание мира. Моя радость – это радость мира». Она все продолжала и продолжала. Она сказала, что это часть борьбы – говорить себе разные вещи. Пока она шла и говорила, она наклоняла голову в одну сторону и считала до тридцати, а затем наклоняла ее в другую сторону и считала до тридцати. Она сказала, что пытается создать пространство между позвонками.

Мы сидели на скамейке в парке и смотрели, как двое мужчин играют в теннис. Мама сказала, что ненавидит новомодное изобретение под названием мини-теннис. Это когда игроки в теннис разогреваются, подавая мяч туда-сюда на небольшой площадке, а затем постепенно отходят назад, чтобы использовать весь корт. Мама это просто ненавидит.

– Это так плохо выглядит, – сказала она. – Так нелепо. Так робко! Если собираетесь играть в теннис, играйте как следует и как следует разогревайтесь на всем корте.

Мама все время играла в теннис с тетей Момо.

– Вот так надо играть в теннис, – сказала она. – Как мы играли.

Мама сказала, что иногда они с тетей Момо играли в паре с двумя парнями из Лундара. Они были того же возраста, что и тетя Момо. Им было по восемнадцать. Маме было двенадцать. Однажды один из парней пришел на теннисный корт и сказал, что они не смогут играть пара на пару, потому что его партнер в тюрьме. Его остановили за превышение скорости на шоссе номер шесть по пути в Эриксдейл. В его жизни было много стрессов. Наверное, парень сорвался, сказала мама. Он схватил дубинку конного полицейского и ударил его по голове. Потом он украл у него пистолет. Потом он угнал у полицейского его машину без опознавательных знаков. А потом отправился к своей маме.

– Хм, – сказала я.

– Да.

Мама помолчала. Потом сказала:

– Но я понимаю, я понимаю это.

В конце концов тот парень вышел из тюрьмы, и они снова какое-то время играли в парах, пока их всех не… Она пошевелила руками. Не раскидало. Я спросила, друзья ли они по-прежнему, и мама ответила, что да, за исключением того, что она почти уверена, что он умер.

– Тогда как вы можете быть друзьями! – сказала я.

Она возразила, что с мертвыми можно дружить.

– Суив, нам надо принять нашу человечность.

– Давай! – сказала я. (Мама обожает все ненавидеть или принимать.) – Не понимаю, что ты вообще имеешь в виду.

Мама собиралась мне что-то объяснить, но вмешалась судьба, и я была избавлена от необходимости что-либо принимать.

А случилось то, что мы встретили маминого друга-режиссера. Мама сказала:

– О боже, не смотри туда. Убей меня на хер.

Я посмотрела и увидела, что к нам идет какой-то высокий парень. Мама попыталась избежать объятий, но он нагнулся и обнял ее, так что она из вежливости приобняла его меньше чем на секунду и только одной рукой, едва касаясь. Она указала на меня и сказала:

– Это моя дочь Суив. – Я помахала.

Он сказал:

– О! Я думал, ты скажешь – сын. – Мы с мамой посмотрели на него. – Рад знакомству.

Он кивнул мне. Мама спросила, как он себя чувствует, и он сказал, что участвует в эпической борьбе со своими демонами. Мама расхохоталась и сказала:

– Серьезно? Вау!

– Да, с возрастом я нахожу все больше и больше доказательств, подтверждающих тот факт, что я трагический персонаж.

Мама снова расхохоталась. Режиссер выглядел растерянным. Он сказал:

– Это не смешно вообще-то, это больно.

Мама не могла перестать смеяться. Тогда я тоже начала немножко хихикать. Режиссер нахмурился и перевел взгляд на дальний конец парка, в сторону площадки для выгула собак. Мама сказала, что извиняется. Режиссер сказал, что все в порядке. Он попытался улыбнуться. Наконец он ушел, а мама снова села на скамейку и наблюдала за тем, как он исчезает. Когда он оказался достаточно далеко, мама сказала:

– Боже мой, какой придурок.

Она сказала, что он трогал ее везде – то есть вообще везде – во время одной репетиции, когда пытался показать ей, как симулировать занятия любовью. Она сказала, что он трахнул каждую молодую актрису в городе и со всеми разговаривает свысока. Мама сказала, что мы больше не можем позволить себе терапию, даже со скользящим графиком и даже если будем дарить терапевту бесплатные билеты в театр, потому что такие придурки, как этот высокий режиссер, больше не дают ей роли, ведь она слишком старая, и еще из-за Горда, а еще потому, что он знает, что у нее есть его гребаный номер. Теперь ей нужно ходить на прослушивания ради гребаной рекламы отбеливания зубов.

– Но где папа? – спросила я. Она произнесла кучу всего, но если вкратце – она не знает.

Конечно, сам ты знаешь, где находишься, если только тебя не похитили и не увезли куда-нибудь с завязанными глазами и не покрутили на месте три раза. Бабуля сказала мне, что вся правда, которой ее учили в ее тупом городе, оказалась ложью. И когда ты это поймешь, тебе придется начинать все сначала.

Мы сидели на скамейке и смотрели, как робкие дрочеры играют в свой мини-теннис. Рядом с нами люди с теннисными ракетками ждали, пока они закончат. Мама закричала на игроков в мини-теннис.

– Але! Если не собираетесь использовать весь корт целиком, пусть им пользуется кто-нибудь еще! Играйте на заднем дворе!

Чуваки, играющие в мини-теннис, посмотрели на нее. Мама указала на людей, ожидающих на скамейке с ракетками. Ожидающие сказали:

– О, все нормально, все нормально.

Мама заворчала. Я умирала. Я тихо сказала:

– Чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю… – И тут мама захохотала и забыла о своем стремлении мучить игроков в мини-теннис. Она сказала, что у меня должно быть больше друзей или хотя бы один друг. Я снова сгорбилась и ответила:

– У меня есть друзья! Ты сказала, что друзья могут быть мертвыми!

– И кто же твои мертвые друзья? – сказала она. Она спросила, не хочется ли мне вернуться в школу. Неплохо было бы увидеться со своими живыми друзьями? Я рассказала маме о защите «Снежного городка». Я сказала, что одержима победой. Я дралась с каждым изо всех сил, даже с шестиклассниками, чтобы стать королевой «Городка». Я проливала кровь на каждой перемене и порвала всю свою одежду, но я выиграла, и мне нравится моя рваная одежда, и это того стоило. Мама поздравила меня и сказала, что это определенно была борьба, но не совсем та, о которой она говорила.

– В этом положении ты совсем одна, правда? – спросила она. Ненавижу этот ее терапевтический голос, но я обрадовалась, когда она добавила, что ее вопрос был риторическим, что означает, что мне не нужно на него отвечать. Я бы хотела, чтобы каждый вопрос в мире был риторическим. Она рассказала о своей большой панической атаке, той, что случилась в ночь после смерти дедушки, когда я была маленькой. Она проснулась и не могла дышать, у нее болела грудь, и она думала, что у нее сердечный приступ и что она умрет. Но она не хотела умирать, потому что это оказалось бы уже слишком для Суив. Две смерти за два дня. К тому же она не хотела будить тебя, пап, потому что в этом не было смысла. Вы не могли поехать в больницу вдвоем и оставить меня одну, потому что я была младенцем. Кроме того, она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что она умирает. Она отвезла себя в больницу посреди ночи сама, и в больнице сказали: «О, заходите». Она сказала, что ей кажется, что она умирает, и ее спросили, был ли у нее какой-либо стресс в жизни в последнее время. Ей сказали, что она молода и выглядит очень здоровой. Она рассказала им о дедушке, и они предположили, что это стресс. Они проверили ее, чтобы убедиться, что она не умирает. Они сказали, что ей придется остаться еще на несколько часов, чтобы они могли снова взять анализы. Она сказала «нет», ей нужно вернуться домой и лечь в постель, пока мы с тобой не проснулись и не заметили, что ее нет.

– Не могу в это поверить! – сказала я. – Я не знала, что ты это сделала! Ты действительно быстро управилась!

Мама сказала, что да, ей удалось сперва почти умереть, а потом не умереть так, чтобы никто об этом не узнал.

– Вау!

Я была впечатлена.

– Но это было одинокое время, – сказала она. Она добавила, что теперь, оглядываясь назад, она жалеет почти умирающую, перепуганную себя, которая делала все это в полном одиночестве: ускользнула в больницу и никому ничего не сказала. Она сказала, что борьба бывает разная. Сказала, что это похоже на мою игру в защиту «Снежного городка» в школе. (Я не играю в защиту «Снежного городка».) Одиноко. Она рассказала мне о еще одном случае, когда она поехала в больницу одна. Это была ночь, когда родилась я. Она поняла, что я должна родиться, когда пошла в ванную ночью и увидела каплю слизи с прожилками крови на трусах.

– Так ты объявила о своем скором приходе, Суив! Каплей слизи на нижнем белье! Ха! Привлекательно, правда?

Мы все еще сидели на скамейке на публике, рядом с ожидающими теннисистами, когда она это сказала. Она снова поехала в больницу одна, потому что, когда она сказала тебе, что у нее роды, ты еле проснулся и простонал «о боже» или что-то не особо ободряющее в этом роде, и ее это охерительно разозлило. Поэтому она поехала со своим гигантским животом в больницу одна и даже припарковалась способом параллельной парковки в темноте. Медсестры сказали, что у нее раскрытие семь сантиметров. Она развела руки, чтобы показать мне, сколько это.

– Вот столько.

– Это отвратительно! – сказала я. – И ты вот так вела машину? С такой гигантской дырой?

Дело в том, сказала она, что, если снова оглянуться назад, это было одиноко.

– Может, это тоже была борьба, – сказала она. – Типа, иди на хер, бро, если ты не считаешь нужным проснуться ради появления твоего гребаного ребенка после того, как я сказала тебе, что у меня слизь на нижнем белье, то я поеду без тебя! Но это не тот бой, который нам нужен. Посмотри на «Рэпторс», – она встала и начала идти. – Нам нужна команда. Нам нужны другие люди, чтобы сражаться вместе с нами.

Она сказала, что причина, по которой «Рэпторс» так хороши, заключается в том, что они пытаются добиться коллективной победы и ни один из них не рвется просто побить личный рекорд, или улучшить свою статистику, или что-то еще. По ее словам, борьба в одиночку – это самое худшее. Она предпочтет проиграть одинокую битву. Она скорее присоединится к проигравшей команде, чем выиграет битву в одиночестве.

Я ссутулилась, пока мы шли, чтобы она знала, что теперь можно и помолчать! Вечно она использует личные истории в своих лекциях для меня, а я и так все понимаю! Она сказала, что одинокие битвы напоминают ей о том, как она училась в седьмом классе, и в ее класс пришел тюремный охранник, который целый час кричал на всех, чтобы они не попадали в тюрьму.

– Вот именно! – сказала я. Хотя понятия не имела, к чему она клонит. Кроме того, бабуля говорила мне, что в «Рэпторс» есть один-два игрока, которые больше заботятся об индивидуальных характеристиках, но мама этого не знает. По дороге домой мы держались за руки. Она положила мою руку себе на живот, чтобы я почувствовала Горда. Она спросила, не хочу ли я что-нибудь сказать Горду: это было очень глупо. Как если бы мне было два года. «Суив, скажи: „Привет, Горд!“». Она рассказала мне, что когда была совсем маленькой, то спрашивала бабулю: «Привет, что на ужин? Я умираю от голода!» А бабуля всегда была очень занята работой или разговорами по телефону со своими друзьями, поэтому она отвечала: «Эй, вот тебе пара баксов, сходи в кафе за гамбургером!» И мама шла одна в «Питз-инн» на Мэйн-стрит в их фашистском маленьком дерьмовом городишке, садилась в одиночестве в гигантскую красную кабинку из кожзаменителя и заказывала один простой гамбургер, в котором не было ничего, кроме кетчупа, и апельсиновый фруктовый лед. У нее еще оставались деньги на чаевые и на шоколадный батончик на десерт, который она медленно ела по пути домой, и частенько, когда она возвращалась, бабуля все еще разговаривала по телефону и шумела. Я спросила маму, было ли это одинокой битвой, и она сказала, что нет, это было круто, ей нравилось, пока она не сталкивалась с Уиллитом Брауном. Она скорее сойдет со своего пути и пройдет сотню миль, или даже проползет сотню миль, или даже проползет сотню миль с четырехсотфунтовым диким животным на спине, чем столкнется с Уиллитом Брауном. А как насчет пятисот миль с акулой-убийцей, вцепившейся в твою голову зубами, так что ты даже не сможешь видеть, куда идешь? Мама сказала: да, она лучше пройдет восемьсот миль с акулой, вцепившейся в ее голову, и семью сотнями крыс, грызущими каждую частичку ее кожи, чем наткнется на Уиллита Брауна. Пока мы шли, мама делала упражнения на растяжку. Она называла их выпадами. Она пинала здания и фонарные столбы, словно пыталась их опрокинуть. Она сказала, что делает это, чтобы укрепить матку и стенку влагалища и потому что так поступают все актеры.

– Давай вместе со мной, Суив!

Я сказала «нет». У меня нет всего этого дерьма.

– У тебя нет матки и стенки влагалища? – спросила она. Я пошла дальше, пока она изо всех сил упиралась в угол бутика спортивной одежды, потому что я не хочу стоять рядом с ней, пока она занимается странными вещами, не то будет выглядеть так, словно я это поддерживаю. Она почти лежала и занимала весь тротуар, а людям приходилось обходить ее стороной.

Когда мы вернулись домой, бабуля играла в пасьянс на компьютере. Она была очень рада нас видеть.

– О, хорошо, вы дома!

Она захлопнула крышку ноутбука и встала возле стола. Она начала смеяться, как всегда делает, если с ней произошло что-то веселое и она собирается рассказать нам об этом, как только перестанет смеяться. Нам приходится стоять и ждать. Иногда мама теряет терпение, топает наверх и говорит, что вернется через минуту, и никогда не возвращается. Но сегодня мама была в хорошем настроении оттого, что помогла мне понять жизнь, разочаровав меня, и она стояла рядом со мной, улыбалась и ждала, пока бабуля перестанет смеяться, чтобы заговорить. Наконец бабуля сказала:

– Хорошо, послушайте, знаете, сколько лет моей подруге Уайлде и ее мужу Дитеру?

Я покачала головой, а мама сказала:

– М-м, восемьдесят?

– Больше! – сказала бабуля. – Они почти центурионы, ради всего святого!

А потом бабуля рассказала нам ужасную историю, которую она считала отпадной, о том, как они с друзьями приехали к Уайлде и Дитеру, позвонили в дверь, но к двери никто не подошел, и тогда они все вошли, но никто не сказал им: «О, привет, вы тут», – и тогда они прошли дальше на кухню и услышали стоны и подумали, что это наверняка стоны Уайлды или Дитера, или их обоих одновременно, что они умирают от старости, и тогда они все ворвались в спальню и застали Уайлду и Дитера in flagrante delicto на любовном ложе.

Я сказала:

– Нет!

Я не была уверена, что слышу то, что слышу. Мама сказала:

– Боже мой, это потрясающе!

– Скажи, а?! – ответила бабуля. Это было последнее, что я услышала.

Через некоторое время мама постучала в мою дверь и велела идти есть! Я спустилась вниз, думая, что там безопасно, но нет. Бабуля и мама все еще обсуждали это. Бабуля сказала:

– О, хорошо, Суив, ты вернулась в страну живых!

Мама спросила бабулю, помнит ли она тот день, миллион лет назад, когда она вручила маме большую подарочную корзину с шампанским, изысканным сыром, крекерами, цветами, колбасой и другими вещами, чтобы мама взяла их с собой в тот домик в лесу, где она собралась потерять девственность с как-его-там.

– Так и сделала, ага?! – сказала бабуля.

– И открытку, – добавила мама. – Что-то вроде поздравительной открытки «с любовью и наилучшими пожеланиями» и все такое! Мне было шестнадцать!

– Вы можете больше не говорить об этом? – сказала я. – И чтобы никто не вздумал дарить мне подарочную корзину, когда мне исполнится шестнадцать.

Бабуля сказала:

– Да ладно, Суив! Это же секс! И что такого! Большое дело!

Мама смеялась и запрокидывала голову. Я заволновалась за Горда.

– У тебя случится выкидыш, – сказала я. Мама и бабуля засмеялись еще сильнее. Я положила маме на живот подушку, и они захохотали еще громче, как демоны. Мне хотелось врезать им обеим по морде и убежать из дома.

– Ладно, ладно, ладно, – сказала бабуля. – Суив, прошу прощения, что расстроила тебя, но… – Она снова начала смеяться.

– Ой, да ладно, Суив, – сказала мама. – Это не ужасно, то есть с тем-как-его-там было как раз ужасно, но вообще это прекрасно…

– Хорошо! – сказала я. – Тогда давай, убей Горда! Займись сексом с древними мужиками! Мне все равно! Ты злая!

Бабуля сказала:

– Ладно, ладно, хо-о-о-о-о-о, давайте остынем. Так. Знаете, я записалась на новый курс для пожилых в университете?

– О, хорошо! – сказала мама.

– Фальшивый энтузиазм, – сказала я. Они слишком старались говорить о других вещах. Им действительно приходилось прикладывать все усилия, чтобы не говорить о всяких извращенных штуках.

– О чем будет курс в этот раз? – сказала мама.

– О Леонарде Коэне, – сказала бабуля.

И потом, не поверишь, они снова заговорили об этом!

– Он был настоящим ловеласом, – сказала бабуля. – Так Мюриэль сказала. Она знала кого-то, кто знал его в его лучшие времена.

– Да, – сказала мама. – Знаешь, у него очень много последователей. В каком-то смысле он был сексуален. Как будто ты просто знаешь, что он будет уделять тебе все свое внимание в течение двадцати четырех часов или около того, а потом ты никогда его больше не увидишь.

Бабуля сказала:

– О, я не знала об этом!

– Поверь мне, – сказала мама. А затем: – Эй, да, а когда ты в последний раз…

– Вступала в сношение? – сказала бабуля. – Что ж, посмотрим! Это определенно было не в этом веке!

Мама сказала «вау». Бабуля продолжила:

– Ну, если у меня недавно и было сношение, я определенно не смогу этого вспомнить!

Они снова засмеялись. Горд болтался внутри мамы. Ну все. Они ужасны. Они извращенки. Они убийцы младенцев. Они одержимы этим. Это было для них навязчивой идеей, как битва за «Снежный городок» – для меня. Я ушла в бабулину комнату, включила ее Нетфликс и посмотрела фильм о взрыве атомной электростанции и как все на ней превратились в жидкость.

6

Сегодня утром у мамы снова было плохое настроение. За ночь ничего не разбилось. Прежде чем уйти, она двести раз высморкалась и рассыпала повсюду комки салфеток, которые я подбирала щипцами для барбекю и выбрасывала. «У меня насморк, а я не могу брызнуть в нос гребаным стероидным спреем из-за Горда! Тело производит один литр слизи в день!» Ее плевки маслом орегано оставили следы на кухонной раковине. Я говорила ей, что для того, чтобы смыть их, достаточно одной секунды, но это экономит мне кучу времени! Когда плевки засыхают, мне приходится доставать зеленую губку и их оттирать. По крайней мере, за ночь ничего не разбилось. Я уже это говорила? Я подобрала с кухонного пола батарейки для слуховых аппаратов, кусочки пазла с фермой амишей и макароны. Бабуля сказала: «Удачи, повеселись, не перенапрягайся!» Я обняла маму за талию и прошептала Горду, что люблю его. Я сильно сжала ее. Мама потерлась сопливым носом о мои волосы. Она сказала: «Не обнимай меня слишком сильно, а то на тебя выльется целый литр слизи». Все, что она делает в своей жизни, – это говорит про слизь. Все, о чем говорит бабуля, – это опорожнение кишечника. Затем мама пробормотала что-то еще и хлопнула входной дверью.

– Твоя мама не сказать чтобы человек-жаворонок, – сказала бабуля. Она натирала руку вольтареном. Ее вены были похожи на вздутые трубы с голубой водой, как на «Водяной горке» в Диснейленде.

– Она вообще никакой не человек! – сказала я.

– Думаю, она человек сумерек, – сказала бабуля. – Человек заката. Когда весь тарарам дня подходит к концу. Твоя мама – сумеречный человек.

У нас с бабулей была редакционная встреча.

– Что я могу сделать для тебя сегодня, Суив? – спросила она меня. Я сказала, что сегодня дедлайн ее письма Горду. Оно готово?

– Да, мэм, – сказала она. – Частично.

Я сказала:

– Бабуля, ты когда-нибудь слышала выражение «дедлайн – это не просьба»?

– Только что услышала! – Может, она и слышала его раньше, но она больше не может помнить такие вещи, как изречения про дедлайны. Она написала свое письмо от руки на разлинованной желтой бумаге.

– Я что, просила у тебя свиток? – сказала я. – Ты украла это из Музея древней истории? Ограбила какого-то фараона? Я не могу это прочесть!

– Ой, да ладно, – сказала бабуля. – Брось!

Я попыталась прочитать ее письмо и не смогла.

– Я не могу прочесть твои каракули, бабуль!

Бабуля сказала, что следующим уроком будет чистописание.

– Чистописание! – сказала я. – Что, черт возьми, такое – чистописание?

Бабуля решила, что я должна дважды обежать квартал, чтобы избавиться от своего мандража, но я сказала, что не стану этого делать, пока не прочитаю ее письмо. Она выхватила его у меня и сказала, что прочтет вслух. Я попросила бабулю сделать это дважды. В первый раз я буду слушать, а во второй – делать заметки.

– Очень хорошо! – сказала она. Она встала из-за обеденного стола и откашлялась. Вот что она прочитала:

«Тебе десять недель, ты размером с кумкват – какое красивое, грязно звучащее словечко, – твоя голова вдвое меньше тела, а руки прикрывают сердце. Защищают сердце, как будто мы в состоянии его защитить. Ты начинаешь пинаться. Если мне удастся подчиниться условиям своего домашнего ареста, мы с тобой освободимся из заключения одновременно, в середине июля. Будет жарко, ты будешь скользким от густой белой слизи и станешь кричать, и может быть, срать черной смолой, будешь как никогда напуган, здравствуй, ненадежный мир, и я буду рядом, а может, и не рядом, но твоя мать и, может быть, даже твой отец, pilgering weiter, будут рядом, а я буду на парковке, или в приемной, или в столовой, или в каком-нибудь темном кабинете, или в любом другом месте, где ждут бабушки, и я буду готова к тебе, малыш, мой обожаемый сообщник. Ты маленький, и ты должен научиться бороться».

– Спасибо, бабуля, – сказала я. – И еще разок, пожалуйста?

Бабуля откашлялась и снова прочитала письмо. Я делала пометки в своем новом блокноте. Когда бабуля закончила, она села и посмотрела на меня.

– Ну что?

Я попросила ее подождать минуту, пока я закончу свои заметки.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо. Это отличное начало! Однако мне любопытны несколько вещей.

Бабулин язык тела подсказал мне, что она делает вид, что переживает о том, что я могу сказать.

– Прежде всего, – спросила я. – Горд действительно размером с кумкват? И еще, что вообще такое кумкват? Кроме того, ты же не хочешь часто использовать грязно звучащие слова, не так ли? Потому что помни, бабуля, это письмо ребенку. Стоит ли упоминать грязные слова? Стоит ли выражать одобрение грязным словам в письме ребенку?

– А, – сказала бабуля. – Хм. Я это обдумаю.

– Спасибо, – сказала я. – Кроме того, возможно, ты могла бы уточнить, почему слово «кумкват» является грязным. И, конечно же, как я уже упоминала, объяснить, что это такое. На забывай про своих читателей, хорошо, бабуля? В данном случае про младенца.

– Ага, точка зрения принята! Сделаю, спасибо, – сказала бабуля.

– О, и еще, насчет десяти недель, – сказала я.

– Да?

– Это правда, что голова вдвое меньше тела?

– Ну, – сказала бабуля, – во-первых, Горду уже намного больше, чем десять недель, так что со временем тело начнет расти быстрее, чем голова, и все станет более пропорциональным.

– Потому что кому же захочется рожать монстра.

Я представила, как мама кричит: «Что это за хрень? Вы что, блин, шутите?» – сразу после того, как ей покажут Горда в больнице.

– Во-вторых, – сказала я, – я внимательно просмотрела свои записи. – Я улыбнулась, чтобы бабуля не волновалась. – Я ценю это твое сравнение домашнего ареста и заключения с запертым в утробе матери Гордом, но можно задать тебе вопрос, бабуль?

– Конечно-конечно.

– Разве ты под домашним арестом?

– Нет-нет, конечно, нет, – сказала бабуля.

– Потому что это письмо, – сказала я. – Обычно письма соответствуют действительности.

– А, – сказала бабуля. – Да. Тут ты права. Обычно соответствуют.

– Думаю, можно немного преувеличить, – сказала я бабуле, – особенно если в том, что ты говоришь, есть доля правды.

– Ну, – сказала бабуля, – в каком-то смысле я сравнила пребывание под домашним арестом с процессом старения.

Я остановилась и пристально посмотрела на бабулю. Она пристально посмотрела на меня. Я несколько раз моргнула:

– Достаточно справедливо. Вопрос снимается.

Бабуля, казалось, была очень рада этому.

– Но опять же, – добавила я, – всегда помни про своего читателя. Не стоит заменять ясность изложения изящными сравнениями.

– Да, – сказала бабуля. Она кивнула. – Ты права. Спасибо.

– Потому что, – продолжила я, – далее ты упоминаешь, что ты и читатель письма выйдете из заточения в одно и то же время. В середине июля.

– Да, – сказала бабуля. – Все правильно.

– Но если твое заключение – это, как ты объяснила, процесс старения, который ты сравниваешь с пребыванием под домашним арестом, и он тоже подходит к концу в середине июля, то о чем именно ты говоришь? Что в середине июля родится Горд и что в середине июля ты перестанешь стареть? Что именно это означает?

Бабуля улыбнулась мне. Она положила свою руку на мою.

– Ах, – сказала она. – Я вижу, к чему ты клонишь.

Она встала из-за стола, подошла к тому месту, где я сидела, и обняла меня. Она погладила мое сердце.

– Нет, Суив, – сказала она, – я не собираюсь умирать в середине июля. Или в ближайшее время!

Я обняла бабулю. Я не могла ее отпустить. В конце концов, мне пришлось, потому что я знала, что ей нужно сесть, что-нибудь уронить и отдышаться.

– Ну, – сказала я, просто чтобы подвести итоги. Я старалась не плакать. Разве можно редактору плакать на редакционной встрече? Она передала мне коробку бумажных салфеток, стоявшую на обеденном столе. Я высморкалась. Закашлялась. – Мне нравится следующее предложение в твоем письме, бабуля. Оно, конечно, очень, очень длинное, и ты используешь в нем слово «срать», но…

Бабуля прервала меня. Мне нужно помнить про моего читателя, сказала она. Который ребенок.

– Да, – сказала я. – В яблочко. И наконец, что означает это выражение, то, которым ты описала отца.

– Pilgering weiter, – повторила бабуля. – Да, я так его назвала.

– Что это значит?

– А на что, по-твоему, оно похоже? – спросила бабуля.

– Понятия не имею! Это даже не настоящий язык!

– Это настоящий язык, – возразила бабуля. – Просто не очень распространенный!

– На нем даже ничего не записано, – сказала я. – Он не настоящий!

– Не обязательно записывать вещи, чтобы они стали настоящими, – сказала бабуля. – Это значит «бродить с места на место». Принимать вещи такими, какие они есть. Ты заметила, что первая часть немного похожа на слово «пилигрим»?

Бабуля пыталась рассказать мне что-то о тебе в своем письме к Горду?

– Хорошо, бабуль, – сказала я. – Превосходная работа. Как я уже сказала, начало у тебя умопомрачительно хорошее.

Я привела в порядок свои бумаги и встала из-за стола.

– Пришло время Фактов? – спросила бабуля.

Я посмотрела на свой мобильник.

– Да! А что, у тебя есть какой-то факт?

– Ага, – сказала бабуля, – он про крокодилов.

– Классно! – сказала я. Я легла поперек пуфика. Я устала быть редактором. Бабуля рассказала, что крокодилы пережили эволюцию, вымирание и все такое прочее, потому что у них есть качество, которое делает их почти неистребимыми, а именно способность впадать в состояние, похожее на смерть. Я лежала на пуфике неподвижно и молчала. Через минуту бабуля сказала:

– Да, именно так.

Я вскочила.

– Сюрприз! Я жива.

Бабуля сказала, что очень благодарна за это. Она спросила, упоминала ли она когда-нибудь при мне своего старого друга Марка.

– Я так не думаю, – сказала я. – А кто он? Это тот парень, который провалился под лед на снегоходе?

– Марк Аврелий, – сказала бабуля. – Он знал толк в непостоянстве.

– Я не хочу знать толк в непостоянстве, – сказала я бабуле.

– Я понимаю, – сказала она. – Но дело в том, что ты все равно находишься в процессе понимания непостоянства, хочешь ты того или нет. Мы все в нем находимся.

Я встала, чтобы вскипятить воду для макарон.

– Я не могу лежать здесь вечно! – сказала я.

– Тебе знаком буддизм? – спросила бабуля.

– Нет, незнаком.

– Он начинается с того, что юная принцесса живет своей уютной жизнью и видит четыре знака. Она видит старуху, она видит больную женщину, она видит мертвую женщину, она видит святую женщину и понимает: «Эй, да я состарюсь, я заболею, и я умру!»

– Буддизм рассказывает о принцессе? – спросила я у бабули.

– Бейсбол, Суив!

Я подбежала к двери. Я была счастлива, что наша беседа закончилась. Это оказались близнецы Джеффри и Гретчен из моего класса. Наша учительница думает, что мы тройняшки, потому что у нас одинаковые спутанные желтые волосы, галочки «Найк» под глазами и рваная одежда. Близнецы не дерутся, им нельзя, но в первый день школы они сказали, что им нравится мой внешний вид, и спросили, могут ли они его скопировать. Наша учительница сказала, что из-за синевы под глазами кажется, что у нас дефицит железа. Мы все стояли у двери, улыбаясь друг другу. В нас достаточно железа. Гретчен спросила, можно ли мне выйти поиграть, и я сказала, что да, если бабуля закончит с макаронами.

– Спроси ее, – сказал Джеффри. Он говорил шепотом. Я прокричала бабуле про макароны, и она ответила:

– Да, иди играй, ради всего святого! Смех наших детей станет нашей местью![24]

Джеффри и Гретчен знали один банк, где можно получить бесплатные пончики, если спросить про пенсионный план. Мы подошли к кассирше и сказали, что хотим узнать у нее про планирование пенсии. Она ответила: «Ох, просто проваливайте, пончики вон там, на том столе». Когда мы отошли, она добавила: «Боже, я ненавижу свою жизнь».

Мы долго играли в футбол. Наша команда называлась «Зомби». Мы не могли умереть. Мы старались наделать побольше дырок в одежде. Гретчен была квотербеком, и каждый раз, когда мы устраивали совещание на поле, она говорила: «Яичница», а иногда: «Вуу-вуу» – так назывались два типа ее розыгрышей. Я или Джеффри передавали ей мяч, потом очень быстро бежали по полю по прямой, а затем резко поворачивали налево – это означало «Вуу-вуу», а в случае «Яичницы» мы просто неслись как сумасшедшие куда угодно, в любое место, куда захочется, ожидая, когда она бросит мяч. После футбола мы сидели на турниках и разговаривали. Какая-то дама подошла к нам и сказала, что город скоро закроет парк, чтобы построить следственный изолятор. Она сказала, что теперь, когда наступает конец света, люди, вместо того чтобы рожать детей, становятся преступниками, поэтому нам нужно больше СИЗО и меньше парков. Мы сидели на верхней перекладине, смотрели на нее и кивали. Она сказала: «Могу я спросить вас кое о чем?» Мы сказали, конечно. Разве я выгляжу Б-Л-Е-Д-Н-О-Й? Мы сказали, нет! Разве я выгляжу больной? Мы сказали, нет, вы прекрасно выглядите! Разве я выгляжу Б-Л-Е-Д-Н-О-Й? Неа! Разве я не выгляжу дружелюбной? Да! Разве я не выгляжу дружелюбной и доброй? Да! Разве я выгляжу Б-Л-Е-Д-Н-О-Й? Неа! Разве я не выгляжу дружелюбной и доброй? Да. Разве я выгляжу больной? Нет!

Женщина подошла к мусорному баку и заглянула внутрь. Обернула гигантский шарф вокруг головы, а затем снова сняла его и обернула вокруг талии. Начала прыгать на месте, размахивая руками. Мы зашептались. Мы не понимали, хорошо ей или плохо. Она пошла туда, где останавливается трамвай, и пожелала нам, чтобы у нас был фантастический день, и да благословит нас Бог.

Мы вернулись ко мне. Гретчен закричала, увидев спящую в кресле бабулю.

– Я думаю, она мертва, – сказала она.

– Нет, – сказала я. – Это просто она так выглядит.

Джеффри и Гретчен никогда не сталкиваются со стариками. Я положила голову бабуле на грудь. Грудь поднималась и опускалась.

– Попалась! – закричала бабуля. Она схватила меня, и мы все заорали.

– Давайте есть! – сказала бабуля. Она разговаривала с Джеффри и Гретчен обо всем подряд, пока я расставляла на столе стеклянные синие подсвечники тети Момо и раскладывала желтые тканевые салфетки. Я сказала Джеффри и Гретчен, что им нужно кричать на бабулю, чтобы она их услышала. Сначала они слишком стеснялись, но в конце концов мы все начали орать, как обычно.

Когда мама пришла домой после репетиции, она пошла в свою комнату и заплакала. Джеффри и Гретчен ушли домой. Мама включила увлажнитель воздуха на полную мощность, чтобы я не слышала, как она плачет, но я все равно ее слышала. Я легла рядом с ней, и она улыбнулась и высморкалась четыреста раз. Она сказала:

– Прости, прости, прости, боже, я так устала, Суив, не волнуйся.

– О чем не волноваться? – спросила я. Потому что я и не волновалась, пока она не велела мне не волноваться. – О чем мне не надо волноваться?

– Ни о чем, – сказала она. – Просто ни о чем не беспокойся.

Я почувствовала, как все мое тело застыло. Я не могла пошевелиться. Как будто мама укрыла меня одеялом беспокойства, которое было самым тяжелым одеялом в мире, занесенным в Книгу рекордов Гиннесса.

– Письмо у тебя? – спросила я ее.

– Какое письмо? – сказала она.

– Твое задание, – сказала я ей. – Письмо. Бабуля уже сдала свое, пора и тебе сдать.

Мама сказала:

– О боже, верно, да, думаю, да, может быть, дай-ка мне проверить мою сумку, или, может быть, оно на моем компьютере, подожди, я думаю, что оно у меня есть, или, может быть, я еще не закончила, на самом деле думаю, что я не…

Я лежала рядом с мамой, пока она говорила все это и многое другое. Правда в том, что письма не было. Я долго ничего не говорила. Мама потерла мне спину, как будто массаж мог заменить письмо.

– Я разочарована, – сказала я.

Мама сказала, что знает это, и что ей жаль, и что она знает, что дедлайн – это не просьба, но…

– Просто ты так вымотана, – сказала я. Мама промолчала, и мы тихо подышали вместе. Мы слышали, как в бабулином телевизоре грохочет игра «Рэпторс».

– Знаешь что, Суив, – сказала она, – я его закончу сегодня вечером. Можно получить отсрочку на один час?

Я постучала по подбородку и покосилась на маму.

– Ты ходишь по тонкому льду, подруга моя, – сказала я. Мама кивнула: она знает-знает. Мне удалось выбраться из-под цементно-тяжелого одеяла и встать рядом с кроватью.

– Один час!

Я спустилась вниз, чтобы посмотреть игру «Рэпторс» и поставить таймер на плите. Бабуля спросила, зачем мне засекать время.

– Из-за мамы, – сказала я.

– Приятно было увидеться с друзьями? – спросила бабуля, и я сказала, что да. – Тебе было весело? Ты не захотела вернуться в школу?

Я почувствовала некий риторический намек в ее вопросах.

– Так я же не могу вернуться в школу! Меня отстранили!

– Я знаю, – сказала бабуля, – но после отстранения.

– Не знаю, – сказала я. Бабуля хотела поговорить об этом еще, но я не стала. Мы уставились в телевизор. «Рэпторс» не выкладывались как следует. Бабуля разозлилась. Она сказала им:

– Давайте, ребята, очнитесь уже.

Она сказала, что это ужасный, ужасный способ проигрывать – без старания и без борьбы.

– Надо выкладываться до конца, Суив. До финального свистка. Без вариантов. У них там у всех что, грипп?

Затем она сказала, что ей так противно, что она больше не может смотреть, и она переключила телевизор на викторину.

Один час почти истек. Как раз когда я собиралась подняться наверх, чтобы сказать об этом маме, я услышала, что она спускается по лестнице. Она вошла в гостиную, делая вид, что нервничает, и сделала реверанс перед нами с бабулей, а затем протянула мне свои листочки. Она опустила голову и смотрела в ковер, когда отдавала их мне.

– Миледи, – сказала она. – Как вы просили. Я благодарна вам за проявленное снисхождение. Простите меня.

Затем она, пятясь, вышла из комнаты, а Горд свисал с ее живота и почти доставал до ковра. Сработал таймер.

– Плевое дело! – сказала бабуля. Я спрятала улыбку за мамиными листочками.

Я дала бабуле ее семь тысяч вечерних таблеток. Через два дня мне нужно будет обновить некоторые из рецептов в аптеке. Я вошла в ее комнату и поставила у ее кровати воду в стакане из тонкого стекла, а нитроспрей на прикроватной тумбочке подвинула поближе – но не слишком близко, чтобы она не опрокинула его во сне. Я положила ее мобильный телефон с моим номером рядом с кроватью и убедилась, что он заряжен. Я вернулась в гостиную, чтобы пожелать бабуле спокойной ночи. Я наклеила нитроглицериновый пластырь на самую толстую часть ее руки, чтобы весь тротил как следует впитался. Я попросила ее выпить стакан воды перед сном, хотя знала, что она этого не сделает. Она говорит, что получает воду из кофе. Я попросила ее воспользоваться зубной нитью, потому что это помогает предотвратить сердечные приступы. Она засмеялась. Она сказала, что это шикарно. Она хотела крепко обнять меня.

– Прими свою человечность, бабуль, – сказала я. Я прошептала это в ее жир. Я сказала ей, что завтра помогу ей принять душ и что мы можем намылиться дорогим маминым итальянским гелем для душа. Мама не заметила бы, потому что слишком занята тем, чтобы сходить с ума. Бабуля сказала, что очень меня любит.

Я отправилась в свою комнату читать мамино письмо.

«Дорогой Горд.

Пока что ты – часть меня. Твоя жизнь зависит от моей. Пока что твой мир мал, но скоро… так, слушай… я актриса, а не писательница. Суив дала мне задание написать тебе это письмо, но я просто не знаю, что сказать. И у меня тут дедлайн… То есть я знаю, что хочу тебе однажды сказать, но не хочу писать об этом тут. Почему мне не хочется писать письма? Моя сестра, твоя тетя, она уже умерла, просила (умоляла!) меня писать ей письма, а я не писала. Почему я не писала эти гребаные письма? Помню, я однажды читала интервью с одной писательницей, и она сказала, что пишет вопреки смерти, что само это действие – письмо, рассказывание истории – то есть каждый раз, когда она пишет рассказ, она побеждает свою собственную смерть. Ее не волновало непостоянство. Ей было все равно, читает ли кто-нибудь ее рассказы. Она просто хотела записать их, чтобы освободиться. Горд, ты – история внутри меня. Ты – мое все, парень. Каждая радость, каждое горе, каждая шутка, каждая печаль, каждая свобода, каждая сладость, каждая ярость, каждое унижение, каждая борьба, каждая безмятежность, каждая возможность, которая когда-либо существовала. Могу ли я навсегда удержать тебя внутри себя? Я бы этого хотела. Так же как я хотела бы остаться внутри моей матери! (Бабушка. Я очень надеюсь, что ты встретишь ее, но… думаю, прямо сейчас ее жизнь поддерживают только достижения в области химии.) Ну, в некоторые дни. В многие из дней. Я имею в виду, что я часто хотела бы остаться внутри нее, а не в этом мире. Этот мир, парень… ты должен знать, кто ты. Знать, что ты любим. Знать, что ты силен. Я же не писательница! Запомни эти слова. „Они могут меня убить, но они не могут меня напугать“. Это сказал твой прадедушка. За свободу приходится платить, Горд. Мужчины, которые в других отношениях разумны и респектабельны, съезжают с катушек, когда женщины пытаются освободиться. Они теряют берега и теряют всякий стыд. Они бросают младенцев и навсегда уезжают в Сибую. Они крадут твой паспорт и держат тебя в Албании. Они начинают издеваться над тобой, когда ты отказываешься раздеваться. Они претендуют на авторские права за твою работу и крадут твои гонорары. Они говорят своим друзьям, что ты сошла с ума, и отправляют тебе гугл-карту, на которой указан твой дом, обведенный в кружок прицела. Они будут требовать твою зарплату. Они будут постоянно пытаться наебать тебя во что бы то ни стало. Прошлой ночью мне приснился сон, что я запланировала три интервью в нашем доме в Торонто и забыла о каждом из них. Все интервьюеры прибыли одновременно. Я нашла предлог, чтобы пойти к своей машине, взять что-то с заднего сиденья. Интервьюеры сказали, что пока они ждут, они быстренько перекрасят мою лестницу. Я выбежала из дома. Я села за руль и поехала, но потом оказалась на стоянке и не смогла найти парковочный билет, чтобы проехать через деревянный шлагбаум. Я решила его снести. Тут же рядом со мной на переднем сиденье появилась молодая девушка. Я сказала ей: „Ну, похоже, ты едешь со мной. Хочешь быть моей подругой?“ Она быстро ответила „нет“. Перед ее ответом не было паузы. Я была опустошена, зла и полна решимости больше чем когда-либо сломать шлагбаум. После этого, болтаясь по городским улицам, я пыталась проверить электронную почту на мобильном телефоне. Я не смогла заставить ее работать. Я почему-то видела электронную почту всех, кого знала, но не свою собственную. Я передала свой телефон девушке, той, которая определенно не хотела быть моей подругой, и умоляла ее починить мой телефон, чтобы я могла проверить электронную почту. Она с усмешкой схватила мой телефон, быстро нажала одну кнопку и вернула его мне. Это сработало. Она была такой пренебрежительной. Я была очень благодарна, но встревожена.

Копы отвезли меня в больницу на заднем сиденье полицейской машины и высадили у отделения неотложной помощи, а огромный мускулистый парень со свистком на шее, работавший в психиатрии, показал мне мое новое жилье – это была белая комната, в которой не было ничего, кроме сливного отверстия в центре пола. Гигант сказал мне, что я попаду туда, если буду плохо себя вести. „Давай, попробуй“, – сказала я. Я повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку, и я ударила его вторым кулаком по голове. „Нет, – сказал он, – вам нельзя так делать. Это как раз то, чего вам нельзя делать“. Мне удалось увернуться от него и рвануть по коридору, но санитар в конце перегородил мне путь тележкой для еды, я врезалась прямо в нее и поскользнулась в луже яблочного сока, пролившегося при столкновении. Я вырубилась, когда моя голова ударилась об пол, и проснулась в одноразовом подгузнике и прикованная к кровати. Какого. Черта. Они держали меня связанной два дня и насильно кормили меня антипсихотическими препаратами, которые нарушали координацию и заставляли мои глазные яблоки делать странные вещи. Я фокусировалась на чем-то в своей комнате, на стене или на краю кровати, но мой взгляд ускользал куда-то еще. Я имею в виду, если я смотрела, например, на стену рядом с окном, я видела потолок, хотя…»

Я спустилась вниз, чтобы найти маму. Ее там не было. Ее не было в ее спальне. Какой же беспорядок царил в ее комнате – миллион маленьких кучек скомканных бумажных салфеток, похоже на заснеженный горный хребет в миниатюре. Бабуля легла спать. Я вышла на улицу, села на лестнице веранды и стала кидать бельевые прищепки в ведро. Я каждый раз промахивалась. Было темно, вот почему. Я вошла в дом и сунула листки совершенно безумного и незаконченного маминого письма под дверь-занавеску ее спальни. Затем я отдернула занавеску, забрала страницы и на всех поставила большие красные «Х», от одного угла страницы до другого. Я сунула их обратно под занавеску. Затем я снова отдернула занавеску, взяла листки и написала на первом: «Когда мы можем встретиться, чтобы обсудить твою работу?» Я вернула их под занавеску. Я пошла в свою спальню и легла. Я встала и вернулась в мамину спальню, отдернула занавеску, взяла страницы и заштриховала свой вопрос, чтобы ничего не было видно. Я не хотела говорить о ее задании. Я сунула страницы под занавеску. Я пошла в свою спальню, легла на кровать и выключила свет. Я держала руку перед лицом и ждала, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы можно было ее увидеть. Наконец я ее увидела. Я встала, пошла в мамину спальню, отдернула занавеску, отнесла листки в свою спальню и засунула в дальний ящик шкафа к своим сломанным детским игрушкам.

7

Сегодня рано утром мама пошла на УЗИ за снимком Горда, который мы сможем повесить на холодильник, а бабуля сидела за столом и играла в «Эрудита» онлайн с игроком под ником ИКСристая.

– Не хочу вешать на холодильник фотографию голого Горда, – сказала я бабуле. – Это подло и глупо.

Бабуля ответила, что Горд – плод в утробе, он не голый.

– Что будет с ребенком, если все в его семье сумасшедшие? – спросила я у бабули.

– Ну, для начала, – сказала бабуля, – думаю, он будет совсем немножко тревожным?

Я кивнула.

– А еще… напуганным?

Я кивнула.

– И грустным?

– М-м-м-м-м-м-м-м, – сказала я.

– И сердитым? – сказала бабуля.

– Хм, – сказала я.

– А почему ты спрашиваешь? – спросила бабуля. – Ты пишешь рассказ?

Я кинулась на пол, чтобы подобрать батарейки для слухового аппарата и утренние таблетки.

– Давай-ка сюда, – сказала бабуля. Она наклонилась и подняла меня с пола. Подтянула меня к себе на колени. Стала качать меня взад-вперед, как младенца. Ее рука сбила со стола другие таблетки и компьютерную мышь. Они остались лежать на полу. Она качала меня и качала.

– ИКСристая ждет, что ты сделаешь ход, – сказала я. Мне было непросто это сказать. Бабуля рассмеялась.

– Я проиграла эту игру давным-давно, – сказала она.

– Но сдаваться нехорошо, – сказала я. – Ты же говорила, что «Рэпторс» должны были играть во всю силу до финальной сирены! Вкладывай душу в игру, бабуль!

– Хорошо, – сказала она. Ударила кулаком по столу. – Давай сделаем это!

Я слезла с ее коленей и подняла мышь с пола.

Бабуля выложила слово. ИКСристая написала в чате для комментариев сбоку от доски: «О, черт, я думала, ты сдалась». – «Никогда! – написала бабуля. – Твой ход».

Мы с бабулей все ждали и ждали. Бабуля барабанила пальцами по столу. Я грызла ногти. Наконец, ИКСристая выложила слово «лозанж».

– Вау! – сказала бабуля. – Неплохо. Бинго с буквой «з»! Бабуля подняла и опустила руки в знак поклонения ИКСристой, как будто та только что забросила трехочковый во время звука сирены. Бабуля оказалась на грани поражения. Она составила несуществующее слово, использовав букву «з», выложенную ИКСристой. «Блейзен».

– Что это значит? – спросила я.

– Ничего, – сказала бабуля. – Я ловлю ее на блефе. Это моя единственная надежда.

Мы с бабулей уставились на экран, ожидая, примет ли ИКСристая это слово или же потребует его проверки. Бабуля улыбалась. Ей действительно нравился ее блеф. ИКСристая начала что-то печатать в чате.

– О черт, – сказала бабуля. – Она требует проверку!

Затем ИКСристая удалила то, что печатала. Мы с бабулей снова стали ждать. Я ужасно нервничала, а бабуля смеялась. ИКСристая выложила еще одно слово на доске, что означало, что она приняла «блейзен»! Мы с бабулей станцевали сидячий победный танец. В конце концов бабуля проиграла игру, но была дико счастлива, что ей все сошло с рук. Я знала, что она расскажет об этом маме, как только мама войдет в дверь.

После этого бабуля сказала, что хочет сделать маникюр, педикюр, стрижку и электроэпиляцию волос на подбородке. Она собралась ехать на метро и трамвае до Скарборо, где работает женщина, к которой она всегда записывается на эти процедуры.

– Она мне нравится! – сказала бабуля. – Это стоит долгой поездки. Она принимает на дому.

Бабуля спросила, не хочу ли я поехать с ней. По пути мы можем сделать остановку, чтобы посмотреть на озеро и покидать в него камешки, чтобы они отскакивали. Она научит меня, как это делается.

– У тебя будет сердечный приступ! – сказала я. Она ответила, что нет, ни в одной записи о причинах сердечных приступов ни разу не было упоминаний о бросках камешками. По ее словам, на самом деле пускать камни по воде – это способ избежать сердечного приступа.

– Как и пользоваться зубной нитью, – подхватила я.

– Как скажешь! – сказала бабуля. Я посмотрела на волосы на бабулином подбородке.

– Могу выдрать их пинцетом, – сказала я. Она возразила, что тогда они вырастут гуще и темнее, пока у нее не появится пышная борода, как у Джеймса Хардена. Потом она спросила, знаю ли я, почему она вдруг захотела, чтобы с ней все это проделали. Прежде чем я успела ответить, она сказала, что собирается в путешествие!

– Что ты имеешь в виду?

Она сообщила, что утром приняла решение поехать в Калифорнию, чтобы увидеться с племянниками во Фресно.

– А мама знает? – спросила я.

– Еще нет, – сказала бабуля.

– Она включит режим выжженной земли.

– Знаю, – сказала бабуля. – Вот почему мне нужно это тщательно сформулировать. И вот почему мне нужно, чтобы ты взяла мою кредитную карту, вошла в мой компьютер и заказала мне билет прямо сейчас, пока мама не вернулась домой.

– Я не хочу помогать и становиться соучастницей преступления, – сказала я.

– Это не преступление, – сказала бабуля. – Посещение племянников во Фресно не является нарушением уголовного кодекса. Если билет забронирован и оплачен, то твоей маме будет сложнее сказать, что я не должна ехать. Сейчас или никогда. Я пока что могу дышать, а это главное. А скоро появится Горд, и тогда я не захочу уезжать в путешествие. И во Фресно пока достаточно прохладно, чтобы я не преставилась, – она сказала «преставилась» как «пуеставилась», чтобы звучать как британские дамы в ее сериалах, – в жару. Я уже поговорила с Лу и Кеном по телефону, и они очень рады моему приезду, так что не упрямься и достань мою красную сумочку!

Обеими руками бабуля медленно открыла крышку компьютера, будто заглядывая в гроб.

– Давай-ка за дело, Суив!

Это заняло кучу времени. Я путалась, время истекало, и приходилось начинать все сначала. На полпути мы услышали шум в прихожей, и бабуля сказала:

– Господи, вот и расплата!

Но это были просто листовки, которые кто-то протолкнул в щель для писем.

– Ты согласна не проносить взрывчатку в самолет? – спросила я у бабули.

Она сказала:

– Да, да, просто ответь везде «да» и нажми «продолжить».

– Так почему бы тебе самой не сделать это, если ты знаешь как! – сказала я.

Бабуля сказала – нет-нет, с ее бесполезными руками это займет вечность.

– Когда все вскроется, это мои отпечатки обнаружат повсюду! – сказала я.

– Возьмешь на себя мою вину? – сказала бабуля. – Ты несовершеннолетняя, поэтому тебе скостят срок. А я буду навещать тебя каждый день.

– Ты хочешь место у окна или у прохода?

– У прохода! Когда подействует мочегонное, мне придется мчаться в туалет.

– Помчаться помочиться, – сказала я. – И в самолете тебе нужно прогуливаться каждые тридцать минут, чтобы не образовался тромб.

– Ладно, Шеки Грин[25], – сказала бабуля. – Придется попросить тебя надеть на меня компрессионные чулки.

– О нет! – сказала я. – Только не компрессионные чулки!

Я приставила фальшивый пистолет к голове и вышибла себе мозги.

– Мы закончили? – сказала бабуля.

– Тебе придется пересаживаться в Сан-Франциско.

– Плевое дело! – сказала бабуля. Она запела песню о том, что оставила свое сердце в Сан-Франциско.

– Тебе хватит 90 минут, чтобы добраться до другого терминала? – спросила я. – Ты едва можешь ходить!

Бабуля сказала, что да, она попросит кого-нибудь отвезти ее в инвалидном кресле. Не проблема, не проблема. Я ввела номер ее кредитной карты и нажала на кнопку «купить».

– Бум! – сказала я. – Сделано. Мэм, вы только что выиграли поездку во Фресно, штат Калифорния, с оплатой всех расходов!

– Ни фига себе! – сказала бабуля. – Мы набираем очки.

Мы с бабулей снова станцевали сидячий победный танец. Я хотела спросить у бабули, как можно оставить свое сердце в каком-то городе, а потом спеть об этом – ведь без сердца невозможно жить.

Мама все еще не возвращалась домой. Мы с бабулей выучили еще немного жаргона дальнобойщиков. «Осторожно, у тебя мент на хвосте». Провели урок первой помощи. Бабуля научила меня хвату пожарника. Она могла держать меня и ходить одновременно из-за смещения веса моего тела ей на спину. Бабуля работала медсестрой. Она ненавидела, что врачи командовали медсестрами. А медсестрам приходилось им вечно потворствовать. Они знали намного больше, чем врачи, а платили им намного меньше, почти ничего. Когда бабуля проходила обучение на медсестру, ей приходилось показывать преподавателям свои прокладки, чтобы доказать, что она не беременна, потому что зачем обучать женщину на медсестру, если она собирается взять и родить ребенка? Бабуля переходила со мной на спине в гостиную и обратно в столовую, а потом в свою спальню и обратно в столовую. Когда мы проходили через дверной проем ее спальни, моя голова ударилась о косяк, и я сказала:

– Эй, научитесь-ка водить, леди, – и ей пришлось на минутку меня опустить.

– Мне просто надо, хо-о-о-о-о-о-о, – сказала она, – хват пожарника понадобится, если вы окажетесь в лесу и человек не сможет идти.

Потом она научила меня, как делать шину из подручных предметов, и как наложить жгут, чтобы человек не истек кровью, и как обращаться с языком, чтобы человек не подавился им во время припадка. Я спросила, как насчет проведения ампутации конечности в экстренной ситуации?

– Хм-м-м, – сказала бабуля, – я озадачена. – Это была шутка.

– Ну и как?

– Ну, – сказала бабуля. – Быстро, вот как. Очень быстро, и, надеюсь, под рукой окажется какой-нибудь крепкий спиртной напиток.

Я спросила бабулю, знает ли она, как сделать кому-нибудь трахеотомию шариковой ручкой. Она сказала, что слышала про такое, но разве это не городской миф или что-то типа того? Зазвонил телефон – это была Ширли из ее родного города, которая сообщила ей, что Глэдис умерла. Бабуля включила громкую связь, чтобы лучше слышать, и Ширли рассказала ей, что невестка нашла Глэдис голой в луже крови на кухне. Она встала посреди ночи, чтобы сходить в туалет, потом отправилась на кухню за стаканом воды, потом упала и рассекла себе голову о столешницу, потом сняла ночную рубашку, чтобы вытереть кровь, потом потеряла сознание, а потом умерла. Такая была теория. Глэдис было девяносто семь лет. Потом бабуля и Ширли перешли на свой секретный язык. Когда бабуля наконец повесила трубку, она сказала мне, что в этом возрасте все часто начинается с падения.

– Что начинается с падения?

– А ты как думаешь? Смерть! В этом возрасте очень легко упасть и часто со смертельным исходом.

Потом она сказала:

– Хорошо! Это счастье, что Глэдис не страдала от долгой болезни. Ее так раздражала собственная старость. «Единственное, что со мной не так, – это то, что я ужасно здоровая!» – так она мне говорила по телефону.

Потом бабуля попросила меня спуститься вниз, достать из подвала ее маленький чемодан и плеснуть ей половинку schluckz вина.

Мама наконец вернулась домой с фотографией голого Горда. Она принесла нам лапшу из Spicy Noodle House и бомбочки с нутеллой на десерт.

– Дай-ка посмотреть! – сказала бабуля. Я не хотела смотреть. Мама показала нам фото. Там не было видно ничего, кроме черных и серых пятен и завихрений. Мама с бабулей обе улыбались.

– Это Горд! – сказала мама. Она указала на серую кляксу с несколькими белыми пятнышками.

– Ух ты! – сказала бабуля. Она обняла маму за плечи. – Горд. Наш драгоценный Горд. – Она уставилась на кляксу. Мама то улыбалась, то плакала. Это у нее перепады настроения.

– Ну и… – сказала я.

– Они не смогли сказать! – сказала мама. – Мы до сих пор не знаем, мальчик Горд или девочка. Видишь маленькую ножку? Она прикрывает половые органы.

– Мама! – сказала я. Мама рассмеялась. Обняла меня. Тогда бабуля тоже начала смеяться.

– Пошли, – сказала мама. Она попыталась затащить меня на кухню. – Повесим Горда на холодильник!

– Нет! – сказала.

– Воспользуйся хватом пожарника! – посоветовала бабуля. – Закинь ее себе на спину!

Мы съели лапшу и бомбочки, а потом бабуля сказала, что у нее тоже есть новости. О нет, подумала я. Привет, апокалипсис. Мама посмотрела на бабулю.

– Да?

Казалось, она хотела узнать бабулины новости. Бабулина стратегия была хороша. Мама пришла в хорошем настроении, потому что с Гордом все в порядке, даже несмотря на то, что мы не знаем наверняка, есть ли у Горда половые органы, – я подумала, было бы хорошо, чтобы их не оказалось вовсе, и скрестила за Горда пальцы.

Бабуля сказала, что, во-первых, утром умерла ее подруга Глэдис, и она хотела бы поднять за нее тост и уделить минутку мысленному путешествию вместе с Глэдис в красивое место, увидеться с ней там, и пожелать ей удачи и мира, и обнять ее. Мы с мамой на минуту закрыли глаза. Я мысленно пропутешествовала с Глэдис к пляжу на Гавайях, который, должно быть, прекрасен, но оказалось трудно не представлять голую и окровавленную Глэдис, сидящую в самолете рядом со мной, а затем раскатывающую окровавленное полотенце, чтобы лечь на песок. Я попыталась представить ее в спортивном костюме, как у бабули. Мне пришло в голову, что бабулина стратегия оказалась еще умнее. Заставив нас мысленно путешествовать вместе с Глэдис, она внушала маме идею путешествий и идею красоты путешествий, а также заставила маму пожалеть ее из-за того, что ее подруга умерла. Даже несмотря на то что подруга злилась, что до сих пор жива, и хотела умереть.

Когда минута истекла, бабуля сказала:

– Хорошо!

Я подумала: о, это было быстро. Ладно, Глэдис, удачи и вечного мира и до свидания! Я обнялась с ней на пляже.

– И к другим новостям, – продолжила бабуля. Я глубоко вздохнула и выпрямила спину. Посмотрела на маму. Она улыбалась. Она выглядела дружелюбной и спокойной.

– В пятницу я отправляюсь в Калифорнию, – сказала бабуля.

– Ты? – сказала мама.

– Ага! – сказала бабуля. Она указала на меня. – Суив заказала мне билет. Взяла мне место у прохода.

– Не смотри на меня! – сказала я. – Она приставила мне пистолет к голове!

– Значит, все забронировано, – сказала мама. Она смотрела на меня, но я не смотрела на нее.

– Ага, – сказала бабуля. – Свершившийся факт.

Она постучала руками по столу. Я уставилась на фотографию кляксы. Вот с таким дерьмом тебе предстоит иметь дело, Горд, готовься.

В конце концов, после того как мама закончила вздыхать и говорить «хм-м-м», качать головой и сморкаться шесть тысяч раз, она сказала:

– Хорошо, я знаю, что ты не спрашиваешь у меня разрешения или чего-то еще, но это очень рискованно.

– Ну, – сказала бабуля, – не совсем так. Лу и Кен встретят меня в конце пути, и еще будут разные люди, которые помогут мне во время пути.

– А они будут? – сказала мама.

– О, ты же знаешь, – сказала бабуля. – Увидят дряхлую старушку вроде меня и как прибегут! Прискачут как миленькие, будут драться друг с другом, чтобы прийти мне на помощь.

– Кто именно? – сказала мама.

– Молодые мужчины! – сказала бабуля. – Они любят со мной флиртовать.

– Гадость! – сказала я. Бабуля изобразила удивление.

– Что ты имеешь в виду, какая гадость?

– Эти твои молодые люди! – Я закрыла уши. Мама хихикнула.

– Я буду ходить туда-сюда по проходу каждые тридцать минут, не волнуйся, – сказала бабуля.

– Да, верно, – сказала мама. Мы все некоторое время молчали. Бабуля улыбалась и хмыкала. Мама думала. Я беспокоилась.

– Хорошо! – сказала мама так же, как бабуля сказала «хорошо!» после того, как минута путешествия в наших мыслях с истекающей кровью голой Глэдис закончилась.

– Что хорошо? – спросила бабуля.

– У меня идея, – сказала мама. – Тебе придется взять с собой Суив.

Наконец-то мама сказала что-то осмысленное. Я записала это в свой календарь, чтобы никогда не забыть этот день.

– Суив все равно не ходит в школу, – продолжила она.

– Я не могу ходить в школу!

– А тебе нужен компаньон, – сказала мама бабуле.

– Компаньон, – сказала бабуля. – Мой маленький Санчо Панса.

– Это тот питчер? – спросила я.

– Питчера зовут Сэтчел Пейдж, – сказала бабуля. – Я бы не отказалась попутешествовать вместе с ним. Суив, садись на телефон и забронируй себе билет рядом с моим. Где твой маленький чемодан?

Мы с бабулей в третий раз за день станцевали победный танец.

– Мы едем в Голливуд! – сказала я.

– Ну, мы едем во Фресно, – возразила бабуля. – Это мировая столица изюма.

Бабуля попросила маму распилить для поездки последнего Дика Фрэнсиса:

– Книжка называется «Мертвая жара», – сказала бабуля, – лежит у меня на кровати.

Мама сказала, что не будет распиливать книгу по этическим соображениям. Она отказывается резать книги.

– А что, если тебе придется использовать несколько страниц из книги, чтобы разжечь огонь, чтобы остаться в живых? – спросила я. – Нельзя же бросать в огонь сразу всю книгу. Тебе придется ее разрезать!

Мама сказала, что не собирается резать или жечь книги.

– Ну а чтобы остаться в живых! – сказала я.

– Суив, – сказала бабуля, – ты сможешь это сделать? Я бы и сама могла, но у меня сейчас руки ошалели.

Я посмотрела на ее руки. Они были твердыми и скрученными, как дверной молоток на гигантской двери в библиотеку. Мама посмотрела на меня. Это была моральная дилемма.

– А почему распиливать книги неэтично? – спросила я у мамы. Бабуля уже отправилась в свою спальню за «Мертвой жарой». Она вернулась на кухню, швырнула книгу на разделочную доску и достала из ящика нож для хлеба.

– Ох, хер с вами, – сказала мама. – Хорошо, я сделаю это.

– А я сниму видео и смогу его использовать, чтобы шантажировать тебя с твоей этичностью, – сказала я. Я достала телефон. Бабуля рассмеялась. Она сказала, чтобы я собрала свой маленький чемодан. Не знаю, почему она всегда называет его маленьким чемоданом, потому что он такой же большой, как и ее.

– Или нам лучше поделить один на двоих? – спросила она. Я сказала, что со всеми ее лекарствами для моих вещей не останется места. Мама стояла у столешницы и пилила книгу. Она велела бабуле перестать смеяться, сесть и отдышаться. Бабуля все пыхтела от слишком быстрой ходьбы в спальню и обратно. Я погуглила Фресно. Это город прямо в центре Калифорнии. Там худшее качество воздуха во всех Соединенных Штатах. Я сказала бабуле, что во Фресно она, возможно, не сможет дышать и умрет. Она сказала:

– О чем ты вообще говоришь!

– Ты и здесь едва дышишь, – сказала я, – а во Фресно ты, наверное, умрешь!

– Ну, – сказала бабуля, – тогда хорошо, что ты едешь со мной.

– Чтобы увидеть, как ты умираешь?

– Чтобы не дать мне умереть!

– И как, черт возьми, я должна это сделать?! Я не хочу смотреть, как ты умираешь во Фресно!

Бабуля сказала, что она меня понимает. Она смотрела, как во Фресно умирает много людей.

– Что! – сказала я.

Бабуля начала перечислять всех, чью смерть она видела во Фресно.

– Моя сестра Ирэн, моя кузина Лизл. Мой кузен, Простодушный Джейк.

– А что вы все там делали? – сказала я. – Вы, типа, служили в какой-то армии?

Бабуля сказала, что у нее много родственников во Фресно, потому что группа людей из ее города, беглых русских, решила, что они больше не хотят замерзать до смерти в Канаде и вместо этого хотят задыхаться от плохого воздуха.

– Послушай, – сказала бабуля, – я когда-нибудь рассказывала тебе про своего друга Хьюи?

– О, началось, – сказала мама из кухни. Она все еще пилила «Мертвую жару». – Еще один из твоих друзей.

– Послушай, Суив, – сказала бабуля. – Вот что сказал мой друг, революционер Хьюи П. Ньютон. Ты можешь умереть только один раз, так что не стоит умирать тысячу раз, переживая об этом.

Я посмотрела на свой телефон.

– Разве это не здорово! – сказала бабуля. – Я в восторге от этого!

Мама сказала:

– Господи, блядь, боже, мне так хочется сейчас выкурить сигарету.

Бабуля медленно поднялась со стула, и мне показалось, что она вот-вот упадет, поэтому я подхватила ее.

– Все начинается с падения! – сказала я.

– Что? – переспросила бабуля.

– Ты так сказала о своей подруге Глэдис. А потом… пуфф – ты мертвая и голая.

Бабуля рассмеялась. Она сказала:

– Я знаю, какой из двух ты предпочла бы оказаться, Суив!

– О чем ты говоришь? Я вообще не хочу быть ни мертвой, ни голой!

– Знаю-знаю, – сказала бабуля. – Но если ты мертва, тебе не приходится беспокоиться о том, что ты окажешься голой.

– Или вообще о чем угодно, – сказала мама.

– А ты вот живая и все равно не беспокоишься о том, что окажешься голой, – сказала я бабуле. Она сказала, что это правда. И она не будет беспокоиться о том, что окажется голой, когда умрет во Фресно.

Мама прополоскала горло маслом орегано, когда закончила пилить книгу, и не стерла плевок с раковины. Я планировала поговорить с мамой о ее задании-письме, но сейчас я была слишком зла, чтобы подойти к этому профессионально.

8

Сегодня четверг, и мы с бабулей поехали в Скарборо на ее процедуры. Мама помогла бабуле принять душ и вымыть волосы, хотя бабуле больше нравится, когда ей помогаю я, потому что я более нежная, а я постирала всю нашу одежду для поездки во Фресно и сходила в магазин за бабулиными лекарствами. Фармацевта зовут Зайнаб, и она уже наша подруга, потому что мы у нее завсегдатаи, и она знает все о бабулиных лекарствах и всегда звонит ей, чтобы напомнить, когда пора их обновлять. Однажды она даже принесла их к нам домой и осталась на макароны и рассказала нам аптечные истории о путанице в рецептах и судебных исках, о людях, которые сходят с ума и умирают, и что все это, конечно, конфиденциально. Сегодня она спросила, готова ли наконец бабуля к блистерным упаковкам, а я сказала:

– Ни в коем случае, Зайнаб! Только не блистерные упаковки! Блистерные упаковки означают конец!

Зайнаб сказала:

– Хорошо-хорошо, Суив, я шучу, шучу. Почему ты всегда кричишь?

Я ответила, что бабуля плохо слышит, а мама плохо слушает, поэтому мне приходится орать целыми днями. Я даже во сне кричу. Зайнаб меня понимает.

– Понимаю тебя, понимаю тебя, – сказала она. Она повторяет то, что я говорю. – Целыми днями. Даже во сне.

По дороге в Скарборо мама проехала с нами в трамвае четыре квартала и разозлилась на троих мужиков из-за того, что они не уступили ей или бабуле места для стариков и беременных. Я уже нашла для бабули другое место, а мама в своем гигантском пальто инспектора Гаджета не выглядела особо беременной, вот и как же эти мужчины должны были догадаться? Но, естественно, мама все равно рассердилась и сказала:

– Простите, разве эти места для вас предназначены?

Все мужчины оказались глухими или не захотели ей отвечать и просто смотрели в свои телефоны или в никуда. Мама сказала, что она беременна, а ее мать пожилая, так что не могли ли бы мужчины уступить им места? Один из них сказал «поздравляю», но не двинулся с места. Затем бабуля закричала маме из передней части автобуса:

– Дорогая, все в порядке, Суив нашла мне место!

К тому же через пять секунд мама выходила около театра, так зачем ей вообще садиться, а потом сразу же вскакивать? Мама сказала:

– Ладно, но не в этом дело, – а потом замолчала и стояла молча, как нормальный человек, – это было таким облегчением, что я чуть не расплакалась. Но нет, она не смогла оставаться нормальной дольше четырех секунд, и она сказала женщине рядом с ней, что такие вещи сводят ее с ума, а я хотела сказать женщине рядом с ней, что маму сводит с ума вообще все на свете и что не надо ей отвечать! Бабуля ничего не слышала и просто сидела счастливая рядом со мной и читала один из разрезанных кусков «Мертвой жары». Я заметила, что какая-то девушка смотрит на распиленную бабулину книгу, а девушка заметила, что я смотрю на нее, и отвернулась. Моя семья вообще не должна выходить на улицу.

Женщина, стоявшая рядом с мамой, сказала:

– Вот именно, скажите? Я с катушек слетаю.

Мама нашла себе чокнутую подружку! Я выглянула в окно и увидела театр, где у мамы репетиции, обернулась на маму и глазами умоляла ее выйти из автобуса сейчас же, не прощаясь со мной и не обращая ничьего внимания на то, что мы знакомы.

– Ой! – сказала мама. – Моя остановка! До свидания, дорогая! Не забывай: вам с бабулей нужно переходить дорогу на светофоре!

Это прозвучало так, будто я была глупым маленьким ребенком, который не знает жизни. А на самом деле это бабуля у нас Призрачный Гонщик и рвется переходить дорогу в неположенном месте, но она слишком медленная и рассеянная, чтобы уворачиваться от машин, и каждый раз чуть не погибает. Мама пропихнула себя и Горда сквозь стоящих в проходе людей и наклонилась, чтобы поцеловать меня и бабулю, а потом вынуждена была кричать водителю автобуса, который закрывал дверь: «Подождите, подождите, это моя остановка!» Водитель снова открыл дверь и покачал головой, а мама сказала громким голосом «спасибо», и «пока, ребятки», и «пока, дорогая», помахав мне, и наконец вышла из гребаного автобуса.

Береги себя, Горд, сказала я про себя. Ты находишься в очень темном месте. Я попрошу бабулю помолиться за тебя, потому что она наполовину христианка. Мое лицо болело. Я попыталась ссутулиться и почитать «Мертвую жару» вместе с бабулей, чтобы отвлечься от мыслей о том, что я дочь самого нестабильного человека в мире. Затем женщина, с которой подружилась мама, внезапно оказалась рядом со мной и сказала еще громче, чем мама:

– Ой, дружок, твоя мама потрясающая! – она сказала это так громко, что ее услышала даже бабуля и ответила:

– Это действительно так! Она моя дочь!

Один из мужиков, который не уступил маме место, тоже это услышал и назвал маму чокнутой сучкой. Новая мамина подруга сказала:

– Это не она чокнутая сучка, это ты чокнутая сучка.

Двое других мужчин, которые не хотели уступать места, начали смеяться. Тогда новая мамина подруга сказала бабуле:

– Ого! Да вас тут три поколения!

Это вроде как очевидная вещь, а не прямо «ого». Один из парней сказал: «Отсоси, сука!»

Бабуля сказала:

– Да, так и есть! Разве мне не повезло?

Новая мамина подружка сказала:

– Да пошел ты, гребаный кусок дерьма!

Водитель автобуса посмотрел на всех в зеркало заднего вида и сказал, что им нужно вести себя прилично или выйти из автобуса. А женщина заговорила своим громким голосом о том, что хотела бы поехать с нами домой и стать частью нашей семьи!

Я должна была что-то сделать. Я не могла отрезать себе голову оконным стеклом, потому что окна были запечатаны ради безопасности детей. Я встала и сказала:

– О, бабуль, это наша остановка, пошли!

Бабуля сказала:

– Что? Мы еще даже не в Скарборо!

Я сказала, что знаю, но сначала мы должны зайти в другое место под названием… я быстро выглянула в окно: «Только для твоих глаз». Бабуля тоже выглянула в окно.

– А что тебе понадобилось в джентльменском клубе, Суив?

Она начала смеяться вместе с новой маминой подругой. Я подняла бабулю с места и запихнула кусок ее книжки в свой рюкзак.

– Потому что нам туда надо. До свидания, – сказала я женщине. Шепотом.

– Хорошо! – сказала бабуля. Она пожала плечами. – Похоже, у нас намечается интересный маршрут!

Я вытащила бабулю из автобуса, не поблагодарив водителя. Мама не выносит, что люди говорят «спасибо» водителю автобуса, когда выходят на своей остановке, но бабуля считает, что это достойный поступок. Она говорит маме, что люди хлопают и аплодируют, когда мама играет в театре, так почему бы им не аплодировать пилотам, когда те сажают самолет, или хотя бы не говорить «спасибо» водителю автобуса? Мама ответила, что аплодисменты кажутся ей саркастичными и странными, она ненавидит аплодисменты, даже когда хлопают ей самой, а бабуля спросила, как же тогда зрителям выражать свою благодарность за ее выступление, и мама ответила, что они должны просто сидеть тихо. Маму очень смущает, когда люди вскакивают на ноги и хлопают в ладоши, как идиоты. Когда мама слышит аплодисменты, ей становится очень грустно. Бабуля сказала, это потому, что они означают, что шоу окончено. Мама заговорила о своей ненависти к аплодисментам на терапии, но когда терапевт попытался понять, что она имеет в виду, мама сказала: «А-а-а-а, да, знаете что? На хер – это просто на хер». Бабуля поблагодарила водителя автобуса, и он очень медленно кивнул. «Мне было приятно, – сказал он. – Хорошего вам дня». Бабуля хотела ему ответить что-то насчет своего дня, но я все тянула и тянула ее за руку, водитель закрыл дверь, и мы наконец остались одни на тротуаре.

Бабуля прочитала вывеску повнимательнее, потом отступила, посмотрела на гигантские фотографии голых женщин и снова начала хохотать до упаду – потому что именно я, из всех людей мира, захотела выйти около стриптиз-клуба. Ей пришлось прислониться к зданию, прямо к фотографии одной голой леди, чтобы отдышаться. Я прошлась по тротуару, чтобы никто не увидел, как я стою около клуба «Только для твоих глаз», и оставила бабулю одну, пока она изо всех сил пыталась не умереть. Она наконец отдышалась, и я сказала:

– Давай, бабуля, пошли! Я серьезно!

А затем, пап, хочешь верь, хочешь нет, она встала на тротуаре в той же позе, что и голая дама на фотографии, с немного согнутыми коленями, выпяченным задом и руками на груди. Я осмотрела тротуар в поисках того, чем можно убить себя. На тротуаре не было ничего, кроме плевков, окурков и листовок о конце света, а потом рядом со мной оказалась бабуля, она взяла меня за руку, смеясь, и сказала:

– Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о, ну и ну, куда двинемся дальше?

Наконец мы добрались до дома той женщины в Скарборо. Мы были как псы Луат и Боджер из фильма «Невероятное путешествие». Бабуля и женщина по имени Роксана все болтали и болтали, пока бабуле делали маникюр, педикюр, электроэпиляцию, и стрижку, и начес на затылке. Мы были в подвальном салоне Роксаны. С работы из-за болезни вернулся муж Вивиан. Мы слышали, как он топает наверху, но так его и не увидели.

Бабуля была в восторге от нашей поездки. Она рассказала Роксане все о Лу и Кене и обо всех людях, смерть которых она видела во Фресно. Роксана спросила ее, какой цвет лака для ногтей она хочет, и бабуля сказала, что выберет «Даму с яйцами» – цвет томатного соуса, который мы кладем в макароны. Роксана пыталась уговорить на лак и меня. Я сказала «нет», потому что я грызу ногти, а Роксана сказала, что лак для ногтей может помешать мне их грызть.

– Мне просто необходимо их грызть, – сказала я Роксане. – Но я не хочу отравиться.

Бабуля кивнула и сказала, что да, у меня сейчас такой период жизни, когда мне нужно грызть ногти. Я сказала:

– Бабуля, я же всегда грызла ногти.

– На данный момент, – сказала бабуля, – это правда.

Роксана сказала, что понимает. Она тоже грызла ногти. А еще она ела грязь, когда у нее была болезнь под названием «пикацизм». Теперь она покупает в магазине здоровой пищи особую грязь, которую можно есть, а не выкапывает ее на заднем дворе. На самом деле она любит ее текстуру. Бабуля сказала:

– Ну молодец! Нужно успеть съесть пуд грязи перед смертью.

Роксана натерла бабулины ноги кремом. Ей пришлось изрядно потрудиться, чтобы закатать бабулины спортивные штаны. Бабулины ноги стояли в ванночке с горячей водой. Было ясно, что она счастлива. Она откинула голову назад и закрыла глаза. Она предложила Роксане посмотреть на искривленные корни ее дерева, и Роксана рассмеялась. Она сказала:

– Ну, вы стареете.

А бабуля ответила:

– Я не старею, я уже старая!

Роксана помассировала бабулины ноги. Для ногтей на ногах бабуля выбрала цвет «Ты не справишься со мной, даже если у тебя есть инструкция».

Потом бабуле делали электроэпиляцию, и на это было страшно смотреть. Я не смогла. У Роксаны была острая игла, которую она подключила в розетку, а затем тыкала ею в бабулин подбородок и верхнюю губу. Я спросила у бабули, больно ли ей, и она сказала: «Чуть-чуть!» Ее смешило все подряд. Даже если бабуля не смеется, ее голова непроизвольно качается вверх и вниз. Роксане пришлось сделать перерыв, чтобы остановить бабулину голову. Роксана была очень терпелива. Пока мы ждали бабулю, она поставила музыку группы ABBA. Бабуля сказала, что знает эту группу! Я думала, она врет, чтобы Роксана почувствовала себя лучше, но потом она начала подпевать песне под названием «Чикитита». Она пела серьезно, драматично, так же как помогает маме репетировать реплики. Первая строчка песни была «Чикитита, скажи мне, что не так. Тебя сковала твоя печаль». Бабуля пропела все куплеты, с каждым куплетом она становилась все драматичнее. Затем Роксана начала петь вместе с ней. Она тоже знала слова! Они обе смотрели на меня, пока пели, как будто пытались сообщить мне что-то важное. Они спели последний куплет, который кончался на «Чикитита, мы плачем с тобой. Но солнце все еще в небе и сияет над тобой!» Они мне это прокричали!

Наконец они остановились. Я улыбнулась. Я боялась, что, если похлопаю в ладоши или закричу «бис», они начнут другую песню, которая закончится выкрикиванием очередных фраз в мой адрес. Я медленно отвела взгляд, чтобы Роксана вернулась к бабулиному подбородку и мы могли пойти домой. Мужик наверху продолжал топать. Роксана сказала, что он сводит ее с ума. Роксана подождала, пока бабуля отдышится после пения и пока ее голова перестанет качаться, а затем снова начала бить ее током.

В трамвае по пути домой не произошло ничего неловкого, за исключением того, что бабуля спросила, было ли у меня сегодня опорожнение кишечника. Но она спросила шепотом. Она делала успехи. В трамвае почти никого не было, кроме одного мужчины, который сказал нам, что инопланетянин воткнул ему в задницу передатчик и теперь следит за ним. Бабуля сказала «ой», а он ответил, что больше не чувствует передатчик, но знает, что он там. Затем бабуля и мужчина заговорили про «Рэпторс», и мужчина не мог поверить, как много бабуля знает про баскетбол. Она выпендривалась, рассказывая ему всевозможные статистические данные. Мужчина сказал, что есть вещи, про которые легко узнать, просто посмотрев телевизор, например про «Рэпторс». Но есть и другие вещи, сложнее: например, инопланетянам приходится изучать людей, вживляя передатчики им в задницы. Бабуля сказала мужчине, что это истинная правда, но она лучше будет узнавать все из телевизора, чем втыкать людям в задницы всякие устройства. Мужчина сказал, что правда – это правда, она как уникальность, не бывает суперправды или частичной уникальности. Есть просто правда и просто уникальность. Затем он сказал:

– Вы меня понимаете?

Я сказала:

– Понимаю-понимаю, – как Зайнаб из аптеки. Мы все стукнулись кулаками. После этого мужчина очень тяжело вздохнул, как будто только что закончил всю свою работу на день.

Когда мы вернулись домой, мама готовила ужин с включенной музыкой. Она подпевала. «Я встречусь с тобой позже в чьем-нибудь офисе. О! О! О!»[26] Она была в хорошем настроении по какой-то ужасающей причине. Может быть, потому, что помощница режиссера на репетиции сказала ей, что она больше не злится на маму за то, что мама назвала ее неграмотной – чего она на самом деле не делала, ну да ладно, – и они договорились устроить веганский бранч. А может быть, потому, что мы с бабулей уезжали во Фресно на целых десять дней. Мама рассказала нам, что звонил Уиллит Браун, хотел поговорить о спасении с ней или с бабулей, и она сказала: «Не туда попали, это сатана». Она сказала Уиллиту Брауну, что слышала, как он поливал ее дерьмом, а это неприемлемо, и ему лучше прекратить и воздержаться, иначе она увидится с ним в аду, а под адом она подразумевала суд мелких тяжб по обвинению в домогательствах, преследовании и запугивании. Было ясно: мама думала, что она заслуживает золотую олимпийскую медаль за свой ум.

Мама сказала бабуле, что ее стрижка и ногти на руках и ногах выглядят красиво и очень по-южнокалифорнийски, хотя Фресно находится в самом центре Калифорнии, а бабуля потерла подбородок и сказала, что, по крайней мере, она больше не похожа на Джеймса Хардена. Мама слишком сильно смеялась над всеми бабулиными историями про сегодняшний день, особенно над той, что про клуб «Только для твоих глаз».

– О боже, Суив, – сказала она. – Это, должно быть, убило тебя! – Затем она сказала: – О боже, думаю, меня сейчас стошнит.

Она побежала в бабулину ванную. Это был день ужасных зрелищ и звуков.

«Держись, Горд, – сказала я про себя. – Просто смотри своему врагу прямо в глаза и продолжай двигаться вперед». Иногда, даже несмотря на то, что у мамы «третий триместр, мистер!», ее до сих пор тошнит, о чем она говорила с доктором, и доктор сказал, что это, вероятно, просто нервы, и мама была из-за этого в ярости, потому что доктора плюют на все, что считают невнятным бабским дерьмом, и хотела найти другого доктора, который мог бы профессионально сообщить маме, что она умирает, но здесь невозможно найти другого врача, поэтому маме просто приходится жить со своими нервами и полностью здоровой.

– Оставь драму на сцене, мама! – сказала я. Бабуля сказала:

– Да, дорогая, неужели так плохо узнать, что ты в порядке?

– Ребята, почему вы вечно так делаете? – сказала мама.

Бабуля очень устала от того, что весь день провела вне дома, поэтому мама заставила ее лечь смотреть телевизор перед ужином. Из бабулиной комнаты доносились обычные леденящие кровь крики. После ужина я собрала свой маленький чемодан во Фресно и помогла бабуле пересчитать все ее таблетки, и мы вместе посмотрели игру «Рэпторс». Раздался звонок в дверь, и бабуля очнулась от своей дремоты в кресле, но не закричала «Бейсбол!». Мы с мамой посмотрели друг на друга – что, черт возьми, не так с бабулей? Я сказала:

– Бабуля! Прозвенел дверной звонок!

– Ой-ой! – сказала она. Она руками оторвала ноги от своей имперской оттоманки, поставила их на пол, вздохнула «хо-о-о-о-о», а потом наконец издала свой крик.

Я побежала к двери так быстро, как только могла. Это был Джей Гэтсби. Он сразу вступил на крыльцо, оглядел гостиную через дверной проем и сказал:

– Ага! Взрослые здесь, к счастью.

Мама с бабулей посмотрели на него. Они не улыбнулись. Они не встали. Они ничего не сказали. Потом мама произнесла:

– Почему вы в нашем доме?

А бабуля сказала:

– Или, иначе говоря, чем мы можем вам помочь?

Мама медленно встала с дивана, держась за живот. Она выглядела готовой совершить насилие.

– Послушайте, – сказал Джей Гэтсби, – мы можем поговорить об этом цивилизованно? – Бабуля начала смеяться, смех перешел в кашель, поэтому мама подошла к бабуле, потерла ей спину и велела мне принести бабуле стакан воды. Джей Гэтсби стоял под качающейся лампой у входа. Бабуля долго кашляла. На ее губах была белая капля слюны, и они блестели. Краем большого пальца мама вытерла пот с бабулиных щек. Бабуля сказала:

– Спасибо, дорогая. – Она выключила телевизор.

– У тебя все нормально? – спросила мама. – Просто дыши.

– О да! Я абсолютно в порядке. А как вот этот славный парень?

Она указала на Джея Гэтсби.

– Ах да, – сказала мама. Она подошла ко входу и встала между мной и Джеем Гэтсби. Бабуля игнорировала нас и возилась с пультом. Она всегда тычет им в телевизор, как будто фехтует, хотя я показывала ей восемнадцать тысяч раз, куда направлять его безо всяких тычков. Джей Гэтсби поднял руки, как грабитель банков. Он улыбался.

– И во сколько они вам обошлись? – спросила мама. Она указала на его зубы. Джей Гэтсби выглядел сбитым с толку. – Ослеплена этим сиянием!

Бабуля увеличила громкость игры до уровня звукового удара. Она не выключила телевизор в спальне. Все крики из всех комнат сливались в один какофонический вопль. Мама положила ладонь на руку Джея Гэтсби. Она развернула его лицом к двери.

– Мы… шиноби, – сказала мама.

– Вон! – сказала бабуля Джею Гэтсби. Она пыталась спасти его от власти сатаны.

– Мы не продадим вам наш дом, – сказала мама. – Мы вообще-то здесь живем.

Мне казалось, что мама теряет силы. Я взяла ее за руку.

– Моя дочь – ниндзя, – сказала мама. Она казалась усталой. – Так что… до свидания, и отъебитесь.

Мама села на лестницу. Она положила руки на Горда и прислонилась головой к стене. Джей Гэтсби тихо закрыл за собой дверь.

– Думаю, до него дошло твое сообщение! – сказала бабуля. Она не слышала ни одного слова из этого сообщения. Мама была так вымотана. Я села рядом с ней на лестнице. Ее глаза были закрыты. Я спросила, можно ли жить без сердца, можно ли как-то его где-нибудь оставить и все равно…

– Технически нет, – сказала она. – Я о таком не знаю.

Потом она сказала:

– Стоп, что? Что ты сказала?

Мы должны были лететь во Фресно утром.

– Кто такой Санчо Панса? – спросила я у бабули. Мама и бабуля спорили о том, чтобы мы взяли такси – мама думала, что это нужно сделать ради бабули, но бабуля говорила:

– Нет, это слишком дорого, мы можем доехать на трамвае до аэроэкспресса.

В конце концов мама заставила бабулю согласиться на такси, наговорив ей всяких безумных вещей – вещей, которые, по словам бабули, были обычными страхами. «Просто выброси свои страхи в окошко», – сказала она маме.

Я завела свой будильник на двадцать минут раньше, чем мамин, потому что я одна умею надевать на бабулю компрессионные чулки, хотя на YouTube есть обучающее видео и мама могла бы просто посмотреть его, сосредоточиться и научиться.

Вдали от дома

9

Утром у меня случился запор.

– Быстрее, быстрее, Суив, постарайся расслабиться, – сказала мама, – такси будет через четыре минуты.

– Я не машина по производству дерьма!

– У нее там все как пробкой заткнуто, дорогая, – сказала бабуля, – это генетическое.

– Боже, уж я-то знаю, – сказала мама. – Эта беременность просто… обычно помогает сигарета и чашка крепкого кофе, но…

– Не кури! – закричала я. Они стояли в коридоре возле ванной. Если в мире и осталось хоть что-то, в чем мама могла бы обвинить Горда, она это найдет.

Область компетенции бабули – опорожнение кишечника. Она зашла в туалет, пока я сидела внутри. Она протянула мне банку чернослива.

– Ты не слышала о том, что надо стучаться? Я не ем в туалете!

Я слышала, как мама говорит нам, что такси ждет снаружи, ну что, мы едем? Тут я вспомнила, что забыла надеть на бабулю компрессионные чулки – а теперь уже некогда! Я потела в туалете. Мне хотелось плакать. Я не могла быть бабулиным компаньоном, отвечающим за ее жизнь, и все время плакать. Я плюнула на естественную способность тела очищать себя от токсинов и пошла в бабулину комнату, чтобы достать ее чулки. Она сидела в своем большом кресле в гостиной, совсем готовая, смотрела в окно и улыбалась в пустоту, как будто ей только что сделали лоботомию. На ней был черно-белый шарф с птицами.

– Погнали! – сказала она. Она была так счастлива.

– Нет! Компрессионные чулки!

– О боже, Суив, – сказала мама. Она стояла у двери и махала водителю такси. – Сделаете это в машине! Или в аэропорту!

Но я уже натягивала их. Я стояла на полу на коленях, а бабуля, склонившись надо мной, шептала:

– Все в порядке, Суив, ты сможешь это сделать, ты почти справилась, таксист подождет, не волнуйся.

– Идите! – сказала мама. Я была одета в тесную джинсовую куртку и вспотела насквозь.

– Не двигайся!

Бабуля сказала:

– Вау, ты моя девочка, Суив, ты справилась.

Мои суставы начали кровоточить из-за того, что были зажаты между бабулиными ногами и компрессионными чулками.

– Он уедет! – закричала мама. Она очень хотела избавиться от меня и бабули.

– Нет-нет, дорогая, у него счетчик тикает, не волнуйся, – сказала бабуля.

– Он выходит из машины! – сказала мама. Но я закончила. Чулки были надеты почти так же идеально, как на видео.

– Молодец! – сказала бабуля. – Ты меня скомпрессовала. Пойдем!

Таксист подошел к двери и стал складывать наши маленькие чемоданы в багажник. У меня в рюкзаке лежали наши паспорта, судоку, кроссворды, бабулины таблетки, два пакетика гадкой ореховой смеси и мамины жевательные витаминки, а также один кусок «Адской жары». В моем маленьком чемодане было еще две бабулины книги. Они назывались «Пусть тьма похоронит мертвых» и «Убийца в тени». Они были толстыми, но я смогу распилить их для нее, когда мы доберемся до Фресно. Бабуля сказала, что мы купим закуски получше, когда доберемся до аэропорта.

– Ты не сможешь это провезти! – сказала я бабуле и передала маме масло из каннабиса. Бабуля пыталась запрятать его в мой рюкзак. – Мы едем в Соединенные Штаты гребаной Америки!

– В мировую столицу изюма! – сказала бабуля.

Месяц назад мы с бабулей пошли в государственный магазин, чтобы купить для нее лекарства с каннабисом, потому что она хотела их попробовать. Ей пришлось ответить на миллион вопросов в анкете. Она обвела везде один и тот же ответ. Она не знала, что нужно время от времени отвечать «да», чтобы получить наркотики.

Нервничаете, беспокоитесь или на грани? Абсолютно нет.

Мало интереса или удовольствия от различных занятий? Абсолютно нет.

Чувствуете себя подавленно, в депрессии или без надежды? Абсолютно нет.

Не в состоянии остановить или контролировать беспокойство? Абсолютно нет.

Слишком много беспокоитесь о разных вещах? Абсолютно нет.

Проблемы с расслаблением? Абсолютно нет.

Бываете настолько беспокойны, что вам трудно усидеть на месте? Абсолютно нет.

Легко раздражаетесь или нервничаете? Абсолютно нет.

Чувствуете страх, как будто может произойти что-то ужасное? Абсолютно нет.

Бабуля была в полном порядке! Но ей все равно продали траву. Государство знает, что старики врут обо всем подряд. Я вернула маме витаминки.

– Мы с бабулей не будем есть твои витамины для беременных. Мы же не беременны!

– Только представь, да? – сказала бабуля.

Мама сказала, что витамины есть витамины.

– Это так гадко! – сказала я.

Я бросила пакетик с витаминами для Горда на лестницу. Мама с бабулей засмеялись, как будто они были в одной команде высших людей, которые знали, что витамины есть витамины, а я была из другой команды. Мама попыталась расчесать мне волосы пальцами.

– Нет! – закричала я. – Мне нравится, когда они спутанные.

Бабуля с мамой обнимались целую вечность. Потом мы с мамой обнимались целую вечность.

– Не забудь смывать масло орегано с раковины, как только выплюнешь его, – сказала я. – Или мне придется потратить четырнадцать каторжных лет, чтобы соскоблить его, когда я вернусь домой.

Мама пообещала.

– А это не дело всей моей жизни! – добавила я. Мама снова обняла меня и попыталась зарыться пальцами в мои волосы. Она велела мне позвонить ей, когда мы приедем.

– Если останемся живы, – сказала я.

Бабуля спускалась по лестнице медленно, как маленький ребенок. Она ставила одну ногу, затем другую на каждую ступеньку, прежде чем перейти к следующей. Она держалась за перила.

– Бай-бай! – сказала она маме.

Таксист мгновенно влюбился в бабулю, взял ее за руку и помог спуститься по лестнице и пройти по дорожке к тротуару, словно они были женихом и невестой.

– Я спереди! – закричала бабуля. Ей всегда нужно сидеть на переднем сиденье. Нормальные люди в такси сидят сзади, но только не бабуля. Она хочет все видеть, везде ориентироваться и разговаривать с водителем. Таксисту пришлось убрать все свои вещи с переднего сиденья. Он стряхнул крошки и скинул немного мусора на заднее сиденье рядом со мной. Мне на ногу приземлился стаканчик из кофейни.

– Простите, простите, – сказал он. Бабуля залезла в машину. Мама все махала и махала. «Горд, – сказала я про себя, – я вернусь через десять дней. Ты сможешь продержаться. Используй свои сверхспособности. Помни, что внутри тебя горит огонек, который ты должен поддерживать».

– Итак! – сказала бабуля таксисту. Она выглядела шикарно в гигантских солнцезащитных очках сварщика. Мы ехали. Бабуля решила познакомиться со своим новым мужем. Она повернулась всем телом, чтобы смотреть на таксиста.

– Как ваши дела в этот прекрасный день?! – сказала она. Я очень быстро включила Бейонсе и ничего не слышала всю дорогу до аэропорта, но видела бабулю и таксиста, которые смеялись на переднем сиденье. Я видела, как бабуля указала на меня, а затем водитель посмотрел в зеркало заднего вида, помахал и улыбнулся, хотя ему следовало не отрывать глаз от дороги. Я из вежливости вытащила Бейонсе и сказала:

– Прошу прощения?

Я слышала, как он спросил:

– Это мальчик или девочка?

Я думала, он про Горда. Мой новый дедушка уже знал все о нашей семье. Таксист указал на меня большим пальцем через плечо.

– Она девочка! – сказала бабуля. Она протянула руку со своего сиденья ко мне и похлопала меня по нижней части ноги, типа: это нормально – никто не понимает, кто ты, но это нормально.

В конце поездки таксист и бабуля обнялись! Бабуля потерла его руку! Он похлопал ее по спине! Они говорили друг другу всякие вещи о надежде, что будущее будет хорошим для них обоих, и наконец-то, наконец-то бабуля вошла вслед за мной в аэропорт.

– У людей такие интересные истории! – сказала она. Я тащила оба наших чемодана, а бабуля несла свою красную сумочку. Мы пошли туда, где стояли инвалидные кресла. Бабуля села на лавку поблизости, а я подошла к длинному ряду кресел и выбрала одно из них. Ко мне подошел человек в форме аэропорта и сказал, что я должна встать в очередь за инвалидными креслами. Мне нельзя просто так его брать. Он указал на людей, стоящих у стойки. И тут подействовало бабулино мочегонное.

– Пора! – сказала она. Я вернулась к парню из аэропорта и спросила, можно ли воспользоваться одним из инвалидных кресел, чтобы отвезти бабулю в туалет, который находился в сорока милях от нас. Он покачал головой. Я попыталась объяснить ему про бабулино мочегонное, но он продолжал качать головой, а затем отошел, чтобы поговорить со своим другом, сотрудником аэропорта, о своей новой трансмиссии, которая обошлась ему в три штуки. Я взяла инвалидное кресло и покатила его к бабуле. Парень обернулся и спросил, слышала ли я, что он сказал раньше.

– Вы ничего не сказали, – ответила я. – Вы просто покачали головой.

– Ну, – сказал он, – это универсальный ответ «нет».

Бабуля рассмеялась.

– Я могу придумать еще один универсальный ответ, – сказала она.

Я помогла ей сесть в инвалидное кресло.

– Поставь свой чемодан мне между ног, – сказала бабуля. – И положи мою сумку мне на колени.

Я втиснула наши чемоданы вокруг бабули в инвалидном кресле и начала толкать его в уборную. Парень сказал, что у нас нет разрешения брать инвалидное кресло.

– Мы знаем! – сказала бабуля. – Прибавь ходу, Суив!

И я прибавила ходу. Я попыталась бежать. Бабуля держалась за чемоданы руками и ногами.

– Толкай как следует, детка! – сказала она. Парень кричал, что мы не имеем права реквизировать инвалидную коляску.

– О, мы знаем! – ответила бабуля. – Вот он, Суив!

Она указала на туалет.

– Это же мужской!

– Не важно, – сказала бабуля. – Выпусти меня!

Я хотела продолжить движение к женскому туалету, но бабуля уже снимала с себя все чемоданы и пыталась выбраться из инвалидного кресла.

– Нет-нет! – сказала я.

– Да-да! – сказала она. Она смеялась. – Момент истины!

– Тогда сядь обратно! – сказала я. Она снова села, положила на себя чемоданы, и мы проехали в мужской туалет мимо мывших руки растерянных мужчин прямо в гигантскую кабинку для инвалидов.

– Парень из аэропорта зайдет за нами сюда! – сказала я.

Бабуля уже сидела на унитазе и говорила «хо-о-о-о-о-о-о-о».

– Без проблем! Пусть заходит!

Она пыталась отдышаться. Она писала и смеялась одновременно. Я прислонилась к стенке туалетной кабинки и уставилась в телефон, чтобы дать ей возможность уединиться. Я взмокла. Я впервые оказалась в мужском туалете. Я прочитала сообщение от мамы. В нем говорилось, чтобы я не забывала заставлять бабулю ходить туда-сюда по проходу каждые полчаса. Она писала, что любит меня и уже скучает. Я написала ей, что мы с бабулей практически арестованы, хотя еще даже не прошли проверку безопасности. Она ответила «ЛОЛ» и прислала сердечки.

Бабуля положила руку мне на плечо.

– Наше приключение началось! – сказала она. – Разве это не чудесно?

Она говорила это, пока еще что-то делала в туалете. Она спросила, видела ли я эту штуку у нее на руке. Она подняла левый локоть.

– Она размером с большой грецкий орех! – сказала она и потерла эту штуку. Шишка была скорее размером с мяч для гольфа. – Совсем не болит, – сказала она. – Смотри, идеально круглая!

Она действительно изучала ее.

– Похоже на то, что было у Шэдоу, помнишь? Ветеринар сказал, что это абсолютно нормально. Потрогай! – предложила она.

– Нет! Откуда она у тебя!

Тогда я забеспокоилась, что парень из аэропорта услышит нас и выломает дверь. Ни один из сбитых с толку мужчин в туалете ничего нам не сказал, хотя по нашим голосам они слышали, что мы – женщины – в их уборной.

– У меня растет еще одна рука, чтобы обнимать тебя, – сказала бабуля. – Это часть моей личной эволюции.

Я слышала, как мужчина возле нашей кабинки сказал:

– Оу-у, это очаровательно. Безопасного вам путешествия!

Он разговаривал со мной и бабулей? Теперь мы не можем покинуть кабинку. Нам придется оставаться в ней до тех пор, пока все, кто сейчас находится в туалете, не выйдут и не разойдутся достаточно далеко от туалета, к своим гейтам и на свои самолеты. Но за это время появятся новые. Как нам сбежать? Я написала маме: «Бабуля загнала меня в мужской туалет». Мама прислала еще больше сердечек и смайликов. Потом она написала, что сейчас на репетиции, но мы поговорим позже. Она любит меня вот как сильно. И прислала неправильный смайлик со скелетом, или, может быть, она пыталась сказать, что любит меня до смерти.

Все остальное в моем сознании размыто. Я пыталась отличить голос своего «я» от реальной ситуации. Это первый шаг в процессе дереализации. Раньше мама записывала все эти шаги на листе бумаги, приклеенном скотчем к стене спальни, прежде чем сорвала его. Каким-то образом мы с бабулей выбрались из туалета, и мужчинам, которые нас видели, было все равно, кроме одного старика, который сказал: «Мои сестры, мои сестры», когда мы проходили мимо него. Бабуля объяснила, что он так сказал, потому что для него неприлично находиться в туалете с незнакомыми женщинами, и поэтому он должен был назвать нас своими сестрами, и, таким образом, по его мнению, мы стали его семьей. Затем потребовалось восемьдесят часов, чтобы пройти проверку безопасности с бабулей и всей этой канителью – она произносила это слово словно название итальянской пасты. Женщина из службы безопасности обнаружила в бабулином чемодане фермерскую колбасу и сказала, что придется сдать ее в багаж. Колбаса была для Лу и Кена. Это была их любимая еда. Они ели ее без остановки, когда были детьми в старом городе беглых русских, но во Фресно они не смогли нигде ее найти. Они искали повсюду. Женщина сказала бабуле, что колбаса не может лететь на международном рейсе. Бабуля не хотела возвращаться сдавать багаж, поэтому отдала колбасу. Женщина сказала: «О, неплохо», когда увидела бабулин лак для ногтей.

– Как он там называется, Суив? – спросила бабуля.

– «Леди с яйцами», – сказала я.

– Именно, – сказала бабуля.

Я поняла, что бабуля уже очень устала, потому что она без боя отдала фермерскую колбасу и сказала женщине из службы безопасности, что это ей на обед. Женщина сказала, что стала вегетарианкой с тех пор, как увидела ужасающий документальный фильм о мясной промышленности, но она узнает, не хочет ли колбасу ее коллега с другой рентгеновской ленты, потому что он ест все, что попадается ему на глаза. Бабуля сказала, что это хорошая колбаса! Ей пришлось уговорить свою подругу Уайлду купить ее в Китченере на черном рынке:

– …так что скажите ему, чтобы он ею наслаждался!

– О, он насладится! – сказала женщина. – Он такой мясоед!

Бабуля заметила:

– Этот мужчина мне по сердцу!

Женщина пожелала нам с бабулей отлично провести время в столице изюма и привезти домой солнышко. Она помахала нам своим сканером, и бабуля ей отсалютовала.

Я припарковала бабулю в секции для инвалидных кресел около гейта и отправилась покупать ей маленький черный кофе и булочку с отрубями. Я пошарила в рюкзаке, чтобы убедиться, что все ее таблетки, обезболивающие, нитроспрей и наши паспорта все еще на месте. Там же было мамино задание, чтобы делать пометки в самолете. Бабуля достала из сумочки «Мертвую жару», чтобы почитать, пока я хожу за едой. Когда я вернулась, она спала. Я села рядом с ней и глубоко вздохнула. Меня беспокоило, не косоглазая ли я. Я попыталась заставить свои зрачки сдвинуться к внешним краям глазных яблок. Бабуля фыркнула во сне. Какой-то подросток резко поднял голову от телефона, как будто услышал, как ему на ухо шипит удав. Было объявлено, что люди, нуждающиеся в помощи, могут сесть в самолет прямо сейчас. Я не знала, касается ли это нас. Такое ощущение, что касается. «Мертвая жара» упала с бабулиных коленей на пол. Потом подошла женщина из авиакомпании и сказала мне, что объявление касалось нас. Она взяла бабулину книгу и протянула мне.

– Ой, какая короткая! – сказала она. Я объяснила ей, что это только одна секция. Я проверяла ее на этичность. Ей было все равно. Бабуля мгновенно проснулась, как будто притворялась спящей, и исполнила сидячий победный танец.

– Вперед, Суив! – сказала она. – Загружай меня!

Я начала перекладывать чемоданы на бабулю, но женщина из авиакомпании сказала, что будет толкать инвалидную коляску, чтобы освободить мои руки для чемоданов. Бабуля и женщина двинулись с места, разговаривая и смеясь над своей дряхлостью, и мы погрузились в самолет с другими людьми, которым нужна была помощь. В какой-то момент бабулиной жизни кто-то, должно быть, угрожал убить всю ее семью, если она не попробует подружиться с каждым встречным.

Бабуля была почти мертва, а я вся взмокла от пота к тому времени, когда запихнула на верхнюю полку наши маленькие чемоданы, и ее сумочку, и мой рюкзак, и мою джинсовую куртку, а бабулину спортивную куртку засунула под сиденье, и тут нам пришлось снова вставать и перекладывать все это, потому что мы сели на неправильные места, и к тому времени, когда мы наконец уселись, бабуля уже даже не смеялась, она просто сидела, положив руки на подлокотники сиденья, и ахала: «Хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о», глядя прямо перед собой и иногда едва улыбаясь мне. Потом она закрыла глаза и издала долгое: «Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о, хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о». Стюардесса сказала, что принесет бабуле воды. Я положила свою руку на ее. Бабуля не реагировала. Я посмотрела на ее грудь. Она двигалась. Принесли воду, но бабуля не сразу ее выпила, а только вздыхала «хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о» с закрытыми глазами. Я подумала, не плеснуть ли ей в лицо. Я просто сидела и держала бабулину воду. Наконец бабуля открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась. Она взяла стакан. Ее рука дрожала. Капли воды падали ей на ноги.

– Na, possup! – сказала она. Я взяла у нее стакан и держала его, чтобы она сделала глоток.

– Та-а-а-ак, – сказала она, сделав глоток. Она посмотрела в окно. Весь ряд сидений был в нашем распоряжении. – Ой! Мы все еще на твердой земле. Поиграем в магнитные шахматы?

Мы долго не взлетали. Я забыла магнитные шахматы. Пилот объявил по громкой связи, что у нас технические проблемы.

– О нет! – сказала я. Бабуля рассмеялась.

– Можешь выудить мою книжку, Суив?

Я дала ей кусок книжки. Как бабуля умудряется чуть не умереть от того, что не может дышать, потом узнать, что она в самолете, который, очевидно, разобьется, а потом спокойно читать свою книгу? Она надела очки. Я взяла мамино задание, чтобы делать пометки. Свобода имеет свою цену. Слова начали исчезать. Все затуманилось. Гребаный ад! Я достала джинсовую куртку из-под переднего сиденья и накинула ее на голову. Бабуля продолжала читать. Я изо всех сил старалась не издавать звуков. Я все-таки случайно издала звук, но не думаю, что бабуля его услышала. Затем я почувствовала, как ее рука обнимает меня, рука с гигантским грецким орехом, рука, на которой она растила еще одну руку. Мне было очень жарко. Во рту стояли сопли! Я не могла дышать под джинсовой курткой. Я все еще держала ее на голове. Бабуля крепко обнимала меня. Она прошептала сквозь куртку:

– Все в порядке, Суив, все будет хорошо. Все в порядке.

Она продолжала говорить, что все в порядке, и обнимать меня. Потом она начала тихо петь немецкую песенку, как колыбельную для младенцев. Она звучала так: «du, du, bist mir im herzen, du, du liegst mir im sinn» и так далее и тому подобное. Я сняла с головы куртку. Бабуля поцеловала меня в лоб. Убрала с него волосы. Он был мокрым от пота. Она достала из сумочки салфетку и вытерла мне нос.

– Я сама, – сказала я. Я сказала бабуле, что у меня нервный срыв.

– Скажи мне, что у тебя на уме, – попросила бабуля. Я сказала ей, что боюсь, что она умрет, что мама сойдет с ума и покончит с собой, что Горд умрет, а папу убьют фашисты и что он никогда не вернется домой, а я навсегда останусь одна, а потом Джей Гэтсби отберет у меня дом, а потом я умру от голода или от того, что меня убьют копы.

Бабуля кивнула. Она положила «Мертвую жару» в сумочку. Снова обняла меня. Она сказала:

– Да, Суив, я тебя понимаю. – Она кивнула головой и уменьшила лицо. Она обнимала меня, ее лицо было маленьким из-за размышлений, пока я не прекратила плакать и не стала снова нормальной. Потом она сказала, что хочет рассказать мне одну историю.

– О чем? – сказала я.

– О маме.

– О маме? У нее есть название?

– Ну, почему бы нам не назвать ее «Правда».

– Правда о маме?

– Ну, – сказала бабуля. – Да и о других вещах. Но в основном о маме.

Мы по-прежнему не взлетали. Я вынула журнал из кармана на сиденье перед собой и открыла его на рекламе, гласившей: «Просто влюблены в комбинезоны». Я положила его обратно в карман. Я посмотрела в окно на землю. Бабуля ждала. Я потянула маленькую шторку окна, чтобы закрыть его, а затем снова открыла. Я видела, как люди в оранжевых спасательных жилетах носятся вокруг самолета на машинках с чемоданами. Я перестала смотреть в окно и посмотрела прямо перед собой.

– Хорошо, – сказала я. – Рассказывай.

– Глава первая, – сказала бабуля. Она посмотрела на меня. Улыбнулась.

– Не обязательно говорить про главы, – сказал я. – Просто рассказывай.

– Хорошо, – сказала бабуля.

Я включила запись на телефоне.

10

«Так, когда это было? Посмотрим. Кажется, я припоминаю, что только что вернулась домой с похорон Книпшье в Рознорте – она была старая, так что это не стало неожиданностью… А твоя мама ждала меня в вестибюле моего дома, того, что у реки, похож на пакет из-под молока, там еще был ужасный домовладелец. Тогда Момо уже умерла. Да, она умерла той весной. А похороны Книпшье были летом. Мы с твоей мамой были… сами не свои. Ну конечно! Мы потеряли Момо. Ох… Ну, Момо так отчаянно боролась. Вечно шутила. Ты помнишь ту ее шутку? То есть ты же была маленькой. Может быть, слишком маленькой, чтобы запомнить… И мы с твоей мамой были в шоке. Ну, не в шоке, то есть мы понимали, что такое может случиться, но… мы все упорно боролись. А Момо упорнее всех. Но мы проиграли. Мы проиграли! Момо приняла решение прекратить борьбу? Это было осознанное решение? Ну, мы не знаем. Я бы сказала, что да. Я бы сказала, что да, и мы можем уважать это. Мы можем принять это. Что ж… Но вот врачи особо не боролись. Они были без понятия. Не стоит позволять им разбираться с психическими заболеваниями. Они понятия не имеют, как это делать. Они не слушают! Вместо этого лучше почитать Вирджинию Вулф. Но я понимала, что твоя мама была… есть такое слово… ну просто опустошена. Момо была ее… Я бы сказала, ее лучшей подругой. Я имею в виду, они по-настоящему были как единое целое. Мы все были… сами не свои… В общем, беда-беда, Чарли Браун![27] Но с твоей мамой творилось нечто иное. Эта потеря стала… То есть потери бывают разные… и эта потеря… она что-то в ней изменила. Думаю, она была в полном ужасе. Она боялась, что это случится и с ней. Как заражение. Сначала твой дедушка, потом Марийке, потом Момо… Поэтому твоя мама очень волновалась. Она очень боялась, что тоже сойдет с ума и… что это случится снова. С ней.

Если сходишь с ума, можно ли снова обрести его? Конечно, можно. Такова жизнь! Ну вот и… тогда казалось, что у твоей мамы начался процесс… ну, вроде как уничтожения себя. Я имею в виду не самоубийства, нет, нет, нет, Суив… я не так говорю… но в некотором смысле убийства своей личности, так чтобы… она не могла убить свое физическое „я“. В некотором смысле положить конец той жизни, которую она знала. Конечно, не прекращая свою реальную жизнь, но… уничтожить что-то внутри, чтобы защититься. Это понятно? Речь идет про выживание.

Хо-о-о-о-о… так где я остановилась? Ах да, твоя мама встретила меня в вестибюле после похорон Книпшье. Помню, я подумала: она такая худая. На ней были такие узкие джинсы. Джинсы-дудочки! И у нее был гипс на руке! Помнишь, она упала с велосипеда той ночью, когда шел сильный дождь. И у нее были красные пятна вокруг глаз. Не как твои галочки „Найк“. Я крепко-крепко обняла ее тогда, в вестибюле… Я чувствовала ее косточки. Я боялась их сломать. Мы присели на один из диванов. Эти дурацкие диваны, такие мягкие, что ты не можешь с них подняться. Я знала, что она страдает, что она так глубоко опечалена, так потеряна и так напугана. Ей было грустно и страшно, но она не была сумасшедшей, Суив. Я не должна использовать это слово, „сумасшедшая“, я знаю. Она боролась, боролась. Она боролась внутри себя. Иногда, когда мы боремся… иногда мы боремся не совсем правильно… нам нужно исправить свою тактику. Но все же главное, что мы боремся… твоя мама боец. Мы все бойцы. Мы семья бойцов. Что тут еще скажешь! А потом она рассказала, что ей предложили роль в фильме, который будет сниматься в… каком-то захолустье в Албании! Помню, я была очень удивлена, но еще я подумала: „О, здорово!“ Это звучало интересно. Твоей маме нужно было вернуться к жизни, к работе… к тому, чего можно ждать и на чем сосредоточиться… Ну, у меня были смешанные чувства по этому поводу, но в основном я думала… хорошо! Что самое худшее, что может случиться? Вот что я тогда думала. Что ж… я дура.

И мы долго говорили об этом в тот день. Она рассказывала о том, как тяжело сейчас добиваться ролей, особенно женщине в ее возрасте… Она рассказала мне о фильме, хотя на самом деле не особенно много о нем знала… Но это был какой-то европейский режиссер, знаешь, и фильм мог бы стать настоящим прорывом… мог привести к другой работе. И она сказала, что говорила об этом с тобой, твоим отцом и своими друзьями, и ей показалось, что это хорошая идея… она рассказала, что режиссер пишет свои электронные письма заглавными буквами! Это было смешно. Тогда. Она сказала, что вы с отцом сможете навещать ее и гостить у нее там… было лето, поэтому у тебя не было школы… хотя у тебя со школой всегда были отношения… прохладные отношения. Тем не менее… и она сказала, что ее не будет максимум шесть недель. Что ж… оказалось совсем не так… как мы знаем… но в вестибюле в тот день она была в предвкушении. Ее глаза… они снова светились! Было так приятно видеть, что она что-то предвкушает, что я… Я сказала: хорошо! Сделай это! Это казалось хорошей идеей. Просто… продолжать работать. И уехать ненадолго. Так что… она уехала!

Но на съемочной площадке происходили странные вещи… Во-первых, съемочная группа сняла гипс с ее руки… распилила его… это было слишком рано, ее рука еще не срослась, но ей сказали „нет“, она не может носить гипс на руке в фильме… Я помню, как она рассказывала мне об этом по телефону… ей каким-то образом удалось поймать сигнал… она стояла в поле, когда рассказывала мне, что ей сняли гипс… какой-то фермер отвел ее в свой сарай и распилил его… а позже в тот же день в сцене, которую они снимали, ей пришлось использовать ту руку, на которой был гипс, чтобы прихлопывать комаров на стене… она использовала, знаешь, нижнюю часть ладони… но рука все равно была сломана! Ей было очень больно… очень больно… Но это оказалось пустяком на фоне всего остального, это было только начало… Мне было очень сложно с ней поговорить, потому что съемочная группа находилась где-то в глуши… Я даже не знаю, где именно… но на севере Албании… Ей было трудно добиться, чтобы телефон заработал, и я никогда не могла до нее дозвониться… даже электронная почта еле доходила.

Хо-о-о-о-о… так… Что ж… это была проблема. Особенно для тебя и твоего отца. То есть теперь я знаю, что мы… мы, окружающие тебя взрослые… что мы не уделяли тебе должного внимания все это время. Мы все были такими… есть слово на нижненемецком… Не знаю… мы были в шоке, я думаю… bedudtzt… вот это слово. Хорошее слово, не правда ли! Goanst beudtzt. Oba yo. Момо не стало… а мы и не задумались о том, что ты тоже ее потеряла… и она так тебя любила. У нее вечно были всякие безумные идеи… ты помнишь, Суив? Вы всегда ездили с ней на автобусе по забавным местам… исследовали… И тут ты, по сути, оказалась предоставлена сама себе… Твой отец, ну, он заботился о тебе, когда твоя мама уехала, он готовил еду, укладывал тебя спать и все остальное… Но он был в своем собственном тумане, а потом его пьянство становилось все хуже и хуже с каждой минутой, пока твоей мамы не было, и он не мог дозвониться до нее, и она сама не звонила, и мы просто не знали, что на самом деле происходит. Я помню, как зашла к тебе однажды вечером, а твой папа стоял на заднем крыльце, закутанный в одеяло… просто глядя в пространство… курил, курил… всегда с выпивкой… постоянно постукивали кубики льда. Его руки обветрились от холода, потому что он не мог удержать сигарету в варежках… Помню, я подумала: ну хорошо, в его напитке есть кубики льда! Они как минимум разбавят его. Я посидела с ним, и мы немного поговорили. Я даже не знала, ходит ли он все еще на работу… и я не знала, где ты. Ты была в своей комнате? Или играла с друзьями? Я должна была узнать, где ты… Прости, Суив. В смысле я знала, что ты где-то поблизости. Но мне нужно было сделать это своей целью – поговорить с тобой… по-настоящему поговорить с тобой! Я очень сожалею об этом… нет-нет, я знаю, ты бы сказала, что это не… но я очень сожалею, хорошо? Это… так все и было! Хо-о-о-о-о-о…

И так продолжалось довольно долго… в начале, в первые несколько недель, мы время от времени получали весточки от твоей мамы, когда ей удавалось подключиться к интернету… казалось, будто ей весело, были какие-то забавные истории… режиссер был чудаком… Что ж… в своих письмах она была оптимистична. Она говорила о том, что хочет, чтобы вы с отцом приехали к ней в гости… но потом… она перестала так много писать, а потом… установилось радиомолчание. Так… слушай, почему бы тебе не сложить ее… положи свою куртку вот сюда… о, вот плед, не хочешь завернуться? Мы все еще на земле. Гляньте-ка! Что ж, интересно, что это за техническая трудность… иногда так бывает. Не волнуйся! Так постоянно бывает.

Так… ну а потом дни шли… мы все ждали, когда твоя мама позвонит или напишет по почте. Не знаю… Не думаю, что твой отец тогда ходил на работу. Ты тоже перестала ходить в школу… мы замерли в режиме ожидания. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что я должна была поехать туда, в Албанию. Я должна была сесть в самолет и отправиться к твоей маме… Что? Знаю, дорогая, ты права. На фиг чувство вины! Ты слышала, как я говорила это кучу раз, не так ли! Впервые это мне сказала моя подруга Вильгемина… это правда… это хорошо… Но… да. Ах, да… Yo, yo, yo… Помнишь мою подругу Вильгемину? Вот, натяни плед на колени… вот так-то, малышхен.

Хо-о-о-о-о-о… так… вот где мы остановились! Ой. Да, пожалуйста… благодарю вас. Суив, хочешь… можно нам еще стакан воды, пожалуйста? Почему бы тебе не опустить откидной столик. Вон та маленькая ручка… Да… Так… никто из нас не мог наладить связь. Мы не могли наладить связь друг с другом, мы не могли наладить связь с твоей мамой. Вильгемина приходила ко мне почти каждый день, и мы играли несколько игр в „Эрудит“ в полной тишине. Она готовила чай на моей кухне… и твой папа, вечно на крыльце со своим напитком в стакане, но где была ты? Где ты была все это время? О чем ты думала? Суив, я должна еще раз извиниться перед тобой. Мне очень-очень жаль… ты, должно быть, чувствовала себя абсолютно брошенной! А потом вся эта чушь в твоей школе… улаживатели конфликтов… ха! Тебе была нужна твоя мама. Тебе был нужен твой папа! Тебе была нужна я. Тебе была нужна Момо. Тебе был нужен хоть кто-нибудь! Я думаю, это как раз и стало началом твоих… ну, знаешь… в некотором роде разрушительных отношений со школой… Что ж, это логично! Ты была бойцом. А мы были… слепы. На самом деле это ты заботилась о своем отце… он выпал из реальности, правда, он замер… а ты вела домашнее хозяйство! Я спрашивала твоего папу, можешь ли ты приехать и остаться со мной, но он сказал „нет“… Я думаю, что он бы просто развалился на части, если бы не ты. У него была идея, что ему нужно заботиться о тебе, но это ты заботилась о нем… И мы… хо-о-о-о-о-о… ну ладно! Итак, потом… Что же случилось потом? Что ж… вот именно. Что же на самом деле случилось? Твоя мама в конце концов вернулась домой. Она отсутствовала четыре месяца. А потом… Что ж… Она приехала домой.

И… и… ох, ради всего святого… Извини, правда. Всего одну секундочку. Думаю, вот тут у меня есть бумажный платочек… Ох, я что-то расклеилась! Итак… один момент, пожалуйста. Уно моменто. Прервемся на рекламу от наших спонсоров! Хо-о-о-о… хорошо. Так. Спасибо, милая. Так. Твоя мама приехала домой, и у нее был… ну, там с ней много чего случилось.

О, у нее были дикие глаза, когда она приехала домой. Совершенно… дикие глаза! Мы все замерли, мы все были просто парализованы, потому что не знали, что сделать или что сказать. Я имею в виду… она была такой худой, ее лицо и руки были загорелыми, аж коричневыми от пребывания на улице… ее лицо было таким худым, костлявым и коричневым, а ее огромные бледные-бледные глаза были как… как я не знаю что. Теперь я думаю, что она избавлялась от своего прежнего „я“. Она избавлялась от того „я“, которое было уязвимым, от „я“, которое, возможно, унаследовало эту ужасную болезнь… ее генетическое наследство. Может быть. Или она избавлялась от того, что, как она боялась, станет ее судьбой. Я могу ошибаться… но думаю, что она боролась за то, чтобы стать кем-то другим… и жить. Но в процессе она достигла границы смерти… то есть не смерти, а… ох-х-х-х… на это было тяжело смотреть. Ага, ага, ага, ага, ага… Она приходила ко мне в квартиру и садилась за стол, за тот столик на кухне… и мы говорили. Сначала немного. Она не могла долго усидеть на месте. Она ходила на долгие-долгие прогулки… Я беспокоилась о тебе. Я разговаривала с твоим отцом по телефону. Он почти сдался. Он не знал, что делать. Он сказал, что больше не знает, кто она такая. Она начала принимать антидепрессанты. Она начала принимать снотворное. Она становилась все тоньше и тоньше. Она не плакала, не смеялась. Она не ела. Она не читала. Она не спала. Она была… окоченевшей. Будто замороженной. Я все звонила, спрашивала, где она, как ты…

Потом она стала больше со мной разговаривать. Она всегда говорила о тебе. Она так беспокоилась о тебе. Она сказала, что разрушила свою семью. Сказала, что она ужасная мать. Она рассматривала себя на семейных фотографиях, смотрела на ту, что на стене в столовой, из вашей поездки в… куда там… в Париж или куда там вы… и она не могла себя узнать. Она сидела и смотрела на нее часами, пытаясь найти себя на ней. Затем однажды она рассказала мне о том, что произошло в Албании.

Мы все еще на земле, святые угодники… тебе тепло? Ты в порядке, милая? Хочешь остатки моего кексика с отрубями? Так… Я очень ясно помню тот день. Солнце падало на ее волосы, на лицо. Мы сидели за моим маленьким кухонным столом, это было необычно. Обычно мы сидели за обеденным столом или в гостиной. Она всегда вставала и ходила взад-вперед. Но на этот раз она неподвижно сидела за моим кухонным столом, и солнце лежало у нее на лице… Она выглядела такой красивой, она словно светилась изнутри. Ты знаешь этот огонек внутри, Суив? Он все еще был в ней. Он горел. Я ждала, пока она заговорит. Мы сидели, глядя друг на друга… Потом она сказала: „Мама, я совершила чудовищную вещь…“ – Она была так серьезна… Я спросила ее, что она сделала, и она сказала, что у нее случился роман кое с кем с того фильма… не с режиссером… с кем-то еще, я не знаю, с кем… но когда она это сказала… Я не могла сдержаться, я рассмеялась! Я сказала: „Дорогая, роман?“ Это не что-то чудовищное… Суив, дорогая, ты должна понять, отношения между твоими мамой и папой были… А мне так хотелось смеяться… от облегчения или не знаю от чего… но тут твоя мама заплакала… и я больше не смеялась. Она сказала, что разрушила свою семью, уничтожила тебя. Я обняла ее. Я так долго ее обнимала… Ну, как по мне, но что я в этом понимаю… это не имеет большого значения. Такое случается! Это жизнь! Но вот в чем дело! Суив, вот в чем дело! Я не думаю, что это была интрижка из разряда тех, когда дома назрели неприятности. Она любила твоего отца. Это было нечто иное. И в любом случае этот роман был лишь побочным эффектом. Но тогда она этого не понимала. Она просто чувствовала себя такой виноватой… она продолжала повторять снова и снова, что разрушила все, что любила.

И потом она рассказала мне все… всю… историю… и вот она как раз была чудовищной. Что ж, оказалось, что в Албании происходили опасные вещи. Если кратко, но… Знаешь, письма твоей мамы домой на самом деле ничего не рассказывали о том, что происходит… Ты знаешь свою маму… ее письма были смешные, она ко всему относилась легкомысленно… но я перечитала их потом, после того дня на кухне, и поняла, на что она намекала. В своих письмах она рассказывала все как анекдот… она знала, какие детали использовать, чтобы представить все в смешном свете, а какие детали опустить, чтобы я не переживала… или, может быть, она и сама не переживала, сознательно… тогда. Но… когда я вернулась к письмам и перечитала их, я поняла, как ей было стыдно… Я поняла, что она стыдилась того, что вообще отправилась сниматься в этом фильме… Режиссер все просил и просил ее, умолял сняться в фильме, а она все время отказывалась… сперва. Потом в какой-то момент она согласилась… и ей было так стыдно за это. Что она позволила ему себя убедить. Что она позволила отчаянию, тщеславию, эгоизму и горю взять верх… так она говорила в тот день, когда рассказывала эту историю на моей кухне… Она сказала, что не должна была оставлять тебя и твоего отца ради этого фильма… ей было очень стыдно за то, что она уехала… так что это была одна из причин, по которым она не могла принять происходящее… и почему она не могла передумать и уехать оттуда, просто вернуться домой… Она спасала лицо… и она преуменьшала все это в своей голове… и в своих письмах… а когда она уже не смогла продолжать все преуменьшать… тогда она перестала писать.

Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о… хо-о-о-о-о-о-о-о-о…

Я расскажу коротко, а не то придется использовать нитроспрей!.. Он что? Он у тебя в рюкзаке, я знаю… держи его поближе! Итак, твоя мама говорила и говорила в тот день… это было очень необычно… Она нашла крошечное окошко света у себя в мозгу… слабый свет, немного ясности… она искала и искала этот свет… она жизнью жертвовала, чтобы найти этот свет… она охотилась за ним… и в тот день она его нашла! Она все говорила и говорила. И она рассказала, что на съемочной площадке в Албании она боялась, очень боялась. Больше всего она боялась режиссера… сначала. Потом она стала бояться всех! Но сначала это был режиссер. Она думала об отъезде, о том, чтобы уйти пешком в Тирану или еще куда-нибудь, в какой-нибудь город, до которого было несколько часов пути… но она не могла туда уйти… поэтому она подумала, что, может быть, доберется с кем-нибудь автостопом в Тирану, в аэропорт… сядет в самолет… Но режиссер забрал ее паспорт, когда она приехала… он подобрал ее в том захудалом аэропорту… они были, ох, не знаю, в нескольких часах езды от любого поселения… Съемочная группа жила в двух старых заброшенных домах недалеко от побережья… там вообще ничего не было, nuscht… им пришлось добираться из аэропорта несколько часов… Что? Что ты сказала? Зачем забрал ее паспорт? Вот именно, зачем он забрал ее паспорт! Он сказал ей, что должен забрать его и отправить куда-то, чтобы показать какому-то чиновнику, что она гражданка Канады… Это было доказательством чего-то… может, дело в налогах? Не знаю… это было бессмысленно. Можно было сделать ксерокопию ее паспорта и отправить куда надо… Это было первое, что… а потом, о господи… все пошло одно за другим…

Этот чувак, режиссер… у него были питбули, злобные собаки, которых он привез бог знает откуда… эти свирепые собаки, которые пугали твою маму… Ты же знаешь, она боится собак… с тех пор, как в детстве… она показывала тебе шрамы? О, просто спроси ее! Ну и вот… так что у них была небольшая съемочная группа и всего несколько актеров… была твоя мама и еще один актер, не знаю откуда… Остальные были местными, поэтому жили где-то поблизости… не в тех двух домах, а ближе к городу… и поэтому небольшая съемочная группа, твоя мама и другой актер делили эти два дома в глуши… Режиссер сказал, что он привез собак для фильма, что они будут собаками семьи в фильме… но быстро выяснилось, что нет, собаки были там для защиты… Некоторые люди, живущие в этом районе, были очень возмущены фильмом… Итак, твоей маме пришлось разбираться с этими проклятыми собаками. Иногда она была вынуждена ходить из одного дома в другой одна, ночью, в кромешной тьме… просто по свету луны или звезд или чего там еще, и собаки, эти питбули, шли за ней по пятам… поэтому она начала оставлять часть своей еды и бросала ее собакам каждый раз, когда выходила из дома… чтобы подружиться с ними.

Она ела в одном доме и спала в другом… режиссер тоже спал в ее доме, в соседней комнате… Со временем собаки стали ее друзьями, но к тому моменту она уже недоедала, потому что отдавала свою еду собакам, чтобы они не нападали на нее… а еды изначально было мало… Режиссер нанял местную женщину, чтобы та готовила для них… но эта женщина в какой-то момент ушла… люди вечно приходили и уходили… и было ругани с режиссером… крики, крики… все на албанском или французском, который твоя мама не могла понять… Съемочная группа умоляла твою маму приготовить еду, сделать еду… они все были… ну, все они были мужчинами… и они хотели, чтобы она готовила… но еда кончалась… кто-то должен был привезти еду… но режиссеру нужно было сперва получить откуда-то деньги… И все ломалось… киноаппаратура не работала… Так что еды не хватало… и не хватало одеял на ночь, и было так холодно… и не хватало чистой питьевой воды… Режиссер сказал, что они могут пить воду из-под крана, но потом все заболели… очень сильно заболели… твоя мама рассказала мне, что у нее случилось опорожнение кишечника прямо в постели. Она обосрала кровать! Ладно, извиняюсь… Суив… это же болезнь. Это просто тело… Вот настолько ей было плохо. И ей пришлось тащить все свое белье к ближайшему коровьему пруду, где поили и купали коров, и застирывать простыни… и это все посреди ночи… и она была так больна…

Режиссер попросил одного фермера дать им всем какие-то таблетки… Но твоя мама не знала, что это за таблетки… было много языковых барьеров… поэтому она просто притворилась, что принимает таблетки… И вот она, без паспорта, отбиваясь от бешеных собак, голодая и замерзая по ночам, а днем сгорая дотла… простаивала на улице день за днем в ожидании… чего? В ожидании подходящего света, дождя… в ожидании Годо! Большую часть времени она не понимала, о чем говорят на съемочной площадке… а режиссер вечно был в бешенстве, всегда орал… он читал всем лекции о готовности к смерти. Они должны быть готовы умереть! Так он сказал. Умереть за его фильм, умереть за искусство.

Твоя мама рассказала мне об одном молодом парне из Литвы… этот молодой парень был монтажером фильма… он узнал, что это великий режиссер… этот режиссер известен, хотя я никогда о нем не слышала… и этот молодой парень услышал, что знаменитый режиссер снимает фильм в Албании, и поэтому он отправился туда… Он хотел быть монтажером фильма. Он только что окончил киношколу… но режиссер не хотел, чтобы он был монтажером… А у парня не было денег, чтобы вернуться в Литву, поэтому он там застрял… Режиссер сначала хотел, чтобы он спал на улице, но потом, в конце концов, разрешил этому парню спать на полу в одном из домиков. Он не дал ему одеяло… не давал ему еды. Твоя мама дала молодому парню немного еды и одно из своих одеял. Она разрешила ему спать на диване, а не на полу. Режиссер игнорировал этого парня и сказал ему, что он идиот, раз приехал без возможности вернуться домой. Наконец кто-то, кто собирался в Тирану, сказал, что тот парень может поехать с ним. Твоя мама тоже хотела поехать… она сказала, что купит немного еды или что-то еще… и вернется… но режиссер сказал „нет“, она нужна ему для сцены.

После этого твоя мама спросила у режиссера, можно ли ей съездить в Париж с пленкой… Это происходило каждую неделю или две… было очень много задержек… они ждали дождя, потом солнца, потом дождя… и кому-то приходилось летать в Париж и обратно с пленками каждую неделю или две… Твоя мама спросила режиссера, можно ли ей это сделать… она думала, что сможет добраться до Парижа под предлогом доставки пленки, а затем отправиться прямо в канадское посольство, чтобы получить копию своего паспорта… и вернуться домой… но режиссер сказал „нет“, она не может уехать, потому что она нужна в сценах… А вскоре после этого размыло мост, и дорога испортилась и стала непроходимой… или же это режиссер так сказал.

А потом они снимали ту сцену… Ага… Ага… Ох, да… сцену, где твоя мама сидит в машине, ее буксирует пожарная машина и поливает ее водой… по переднему стеклу должен лить дождь… и не видно, что это пожарная машина тянет ее на буксире и что она виляет по всему оживленному шоссе… в нескольких дюймах от столкновения со встречным движением… Все на том шоссе сигналили… режиссер, и оператор, и звукорежиссер были в машине с твоей мамой, но за рулем никого не было, машина виляла по всей дороге… ее буксировали на веревке… твоей маме ничего не было видно из-за воды на стекле… она только слышала гудки и крики водителей фур… хо-о-о-о-о-о-о-о… Так или иначе, они все выжили, но по пути домой со съемок той сцены режиссер положил голову на колени твоей мамы… О, и он рыдал, он сказал, ему так жаль, что он чуть не убил ее… он плакал, как ребенок, у нее на коленях… Все были расстроены, все были злы и напуганы… и режиссер плакал всю дорогу до их домиков… А потом той же ночью он вошел в спальню твоей мамы, сел на ее кровать и… она спала, но проснулась… она не знала, почему он там… она хотела спать…

После этого режиссер захотел, чтобы она разделась для сцены, но она этого не хотела… и он разозлился… Он сказал, чтобы все покинули съемочную площадку, кроме него, оператора и… что она должна раздеться… это же ведь просто тело… это же искусство… разве она не разбирается в искусстве? Разве она не понимает кино? Она что, простая обывательница, которая не понимает кино? И он заставил ее танцевать с ним под какую-то песню после того, как они закончили съемку в тот день… и он подшучивал над ней за то, что она не умеет танцевать как следует… и он жаловался на нее другим… А потом ее надолго оставляли одну в том доме в глуши… Она спросила одного из членов съемочной группы, не может ли тот достать ей книги, ей нужны книги… но он просто смотрел на нее. Он не понимал, что она говорит…

Так… Ну и… над фильмом работал еще один парень, который все это видел… и он начал стараться оставаться рядом, когда твоя мама была с режиссером… и чтобы она сидела в его машине, когда они ехали на место съемок, а не в машине режиссера… и он приносил ей еду… она по-прежнему голодала… она по-прежнему отдавала большую часть своей еды собакам… Этот парень, он разговаривал с твоей мамой… и он ей понравился! Но… и вот… потом между ними произошло то, что произошло. Такое случается! Между ней и этим парнем возникла… связь. Он был добрым и защищал ее. Режиссер знал, что ему не стоит злиться на этого парня, потому что тот был лучшим в своем деле… режиссеру нужен был этот парень и… Ну, ему нужна была и твоя мама… они уже много отсняли, и он не мог переснять все это с другой женщиной… Поэтому ему пришлось принять… ну, принять их связь.

Во-о-о-о-от… к тому времени твоя мама была просто в ужасе от этого режиссера… Он рассказывал ей о других актерах в его фильмах, которые загадочно умирали после съемок, которые потом сошли с ума… он издевался над этими актерами… он был очень критичен к ним… А потом ей нужно было умереть в фильме! Она должна была умереть от горя… ей пришлось провести два дня в гробу… мертвой. Режиссер показывал другому актеру, как целовать ее в гробу… он демонстрировал это снова, и снова, и снова, и она старалась не двигаться, не плакать… у нее на груди под одеждой была тяжелая доска, чтобы не было видно ее дыхания… он целовал твою маму в губы, пока она лежала в гробу и не могла пошевелиться… мертвая… она не могла двигаться… она якобы умерла от разбитого сердца…

А потом она вернулась к жизни. Она вернулась к жизни! Ее героиня сделала это в фильме. Но и она сама тоже. Я имею в виду – в этом и суть! Она умерла в каком-то смысле, очень по-настоящему, от разбитого сердца… но без настоящей смерти. И она вернулась к жизни. Она отбила свою жизнь.

Когда она вернулась к нам… ей потребовались все эти месяцы, чтобы осознать, что с ней произошло. Сначала ей было стыдно. Я имею в виду более чем стыдно… Она действительно считала, что завела роман… но роман – это ничто… это симптом… она считала, что это она уничтожила свою семью, особенно тебя… человека, которого она любит больше всего на свете. Чувство вины, чувство вины съедало ее. Именно в этот момент должно было произойти одно из двух. Либо она исчезает прямо у нас на глазах. Либо она начинает перерождение. Ну и вот… она начала перерождаться! Это заняло некоторое время, но… вот! Вот. Легко и просто.

Но это не произошло в одночасье… Твоя мама пыталась наладить отношения с твоим отцом. Она определенно любила его и чувствовала себя ужасно… так ужасно… Он плакал… это убивало ее… и она снова чувствовала, что это все ее вина… Он не особо верил в ее депрессию или в то, что она принимает антидепрессанты… он был так обижен и зол… Она рассказала ему о своем романе… и он стал пить даже больше, чем обычно. Он пожелтел. Его глазные яблоки стали желтыми. В какой-то момент она легла в психиатрическую больницу, потому что чувствовала, что сходит с ума, и не могла… она не могла перестать думать о себе как о монстре, как о человеке, который разрушил то, что любил больше всего… Твой папа называл ее чудовищем, ужасной матерью… а потом извинялся, но потом говорил это снова и снова извинялся… она очень старалась, очень старалась… Она не до конца понимала, что с ней произошло… страх, ужас, позор… Она перерождалась… медленно-медленно… а потом узнала, что беременна!

Твоя мама была рада этому! Она рассказала твоему отцу, что беременна… она думала, что он будет счастлив… но… он разозлился. Он сказал, что знает, что это не его ребенок, это ребенок того, другого парня… он продолжал настаивать, а твоя мама говорила, что нет, это ребенок твоего отца, она это знает… она это докажет… Но он не стал слушать… он просто не слушал! Возможно, он не хотел знать правду… может, это был повод уйти… Хотел ли он уйти? Я не знаю… он больше не мог этого выносить. В любом случае это наш малыш, Суив. Твой папа ушел! На самом деле он не борется с фашистами. Он просто где-то в другом месте… и мы не знаем где. Ну, может быть, он и правда воюет с фашистами. Это похоже на него. Сама знаешь… Суиви, дорогая, мне так жаль… Я очень сожалею обо всем этом, но это произошло, и будет правильно, если ты будешь знать правду. Иди сюда, милая… дорогая… моя драгоценная Суив… вот, давай поднимем твой столик… давай подышим… хо-о-о-о-о-о-о-о-о…

А потом… ну а потом… мало-помалу твоя мама действительно переродилась. Она вернулась к жизни. Она отыскала себя на фотографиях. Она узнала себя. Огонек у себя внутри. Янтарь. Вот и все. Она не сумасшедшая, Суив. Что бы ни означало это слово. В прошлом она могла бы назвать себя сумасшедшей, но не теперь. И она никогда не была сумасшедшей. Она была в ужасе. Ее тело знало это. Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Она горевала… она горевала. Мы все такие неуклюжие в своем горе. Она потеряла Момо. Она привыкла к тому, что Момо борется вместе с ней бок о бок. Она потеряла отца. Твоего дедушку. И она так боялась, что сделает то же, что и они. Она не хотела тебя потерять. В Албании… она поняла, что не хочет умирать. Она хотела вернуться домой, чтобы быть с тобой и твоим отцом. У нее был роман с тем другим парнем ради его защиты, из-за его доброты – если это была доброта. Это была защита. Вот что она сделала – стала с тем парнем одной командой. Нам нужны команды. Это оказался правильный инстинкт. Для выживания. Она боролась, боролась, боролась… чтобы остаться в живых. Чтобы вернуться к тебе. Вот и все… где нитроспрей, дорогая? Что ж, правда в том… ты знаешь, борьба может быть ради мира… борьба может быть незаметной… Вот такая вот правда, не правда ли!

Было еще кое-что, что я хотела сказать… а-а-а-а-а… да! Знаешь историю о Ромео и Джульетте? Ну, хотя бы в целом. Это трагедия. Знаешь трагедии Шекспира? Люди любят делить его пьесы на трагедии и комедии. Ну так вот, джиперс-криперс! Разве это не одно и то же? Итак, король Лир не может понять, что в жизни важно, и теряет рассудок… ну и кто его не терял? В этом и состоит комедия, не стоит обманываться. Такова жизнь! И жизнь не всегда имеет смысл. Мы люди! В некотором роде все это знают. Я хотела бы увидеть, как кто-нибудь… и это можешь быть ты! Я бы хотела, чтобы кто-нибудь взял все пьесы Шекспира и смешал их в одну… сделал бы одним целым все эти кусочки… немного „Короля Лира“ вперемешку с „Как вам это понравится“… что? Я знаю, милая. Я знаю. Это может стать интересным заданием, вот и все, что я хочу сказать. О, кто-то уже сделал такое на фестивале „Периферия“? Да что ты говоришь! Ну а я говорю, что это должно стать мейнстримом, а не периферией. Жизнь означает полный телесный контакт с абсурдом. Тем не менее мы можем быть счастливы. Даже бедный старый Сизиф смог это сообразить. И это о чем-то да говорит. Ты можешь сказать, что Бог – абсурдная концепция, но вера в Божью доброту… Я нахожу в этом радость. Я нахожу в этом вдохновение.

Oba! Я что-то заговариваюсь. Но я упомянула Ромео и Джульетту не просто так. Что это было… да! В моем городе… в моем родном городе, родном городе твоей мамы. Хо-о-о-о-о. И городе Момо, конечно же… там случилась похожая трагедия, на мой взгляд. Церковь… все эти мужчины, все эти Уиллиты Брауны… помешали нам… ну нет, это было нечто большее… они у нас что-то забрали. Они забрали это у нас. Они украли это у нас. Это была… наша трагедия! Нашу человечность. Нам это нужно. Нам нужна трагедия, которая есть потребность любить и потребность… не просто необходимость, императив, человеческий императив… испытывать радость. Находить радость и создавать радость. Всю ночь напролет. Всю ночь борьбы.

Церковь в нашем городе… эти Уиллиты Брауны. Такие самодовольные. Такие уверенные. Они стали причиной массовой трагедии. Они были бандитами. Они вползли… прокрались и ходили на цыпочках в темноте…[28] мы не могли увидеть, что они там делали, но мы почувствовали это… мы это почувствовали… все эти Уиллиты Брауны, они обокрали нас. Они украли наши души… они называли свои делишки спасением душ, даже когда уничтожали их… они подменили нашу любовь, нашу радость, наши эмоции, наши трагедии… ярость! Печаль! Неистовство! Похоть! Желание! Извини… Я смущаю тебя, Суив? Они все это выжгли! Но послушай… Наша любовь… наше сопротивление! Наше безумие… ну конечно, мы сходим с ума! Мы же теряем себя. Мы – люди. А они забрали все это и заменили на зло и вину. О. Боже. Мой. Чувство вины! Джиперс-криперс! Ах, но мы убьем их лицемерие своими шутками. Дай пять! Они забрали все, что нам было необходимо, чтобы ориентироваться в этом мире. Они украли все прекрасное… прямо у нас из-под носа… прокрались, как воры… заменили нашу терпимость на осуждение, наше желание на стыд, наши чувства на грех, нашу дикую радость на дисциплину, нашу свободу на послушание, наше воображение на правила, каждый акт радостного бунта на сокрушительную ненависть, наши импульсы на ненависть к себе, наше сочувствие на ханжество, угрозы, жестокость, наше любопытство на изоляцию, сознательное невежество, инфантилизм, наказание! Наши костры с пеплом, нашу любовь, нашу любовь – на страх и трепет… нашу… хо-о-о-о-о-о-о-о. Хо-о-о-о-о-о-о-о… ты нашла нитроспрей, дорогая?

Они забрали нашу жизненную силу. И поэтому мы боремся, чтобы вернуть ее… мы боремся, и боремся, и боремся… мы боремся за любовь… мы боремся за любовь к себе… мы боремся за доступ к нашим чувствам… за доступ к нашим огонькам… мы боремся за доступ к Богу… они украли у нас Бога! Мы боремся за свою жизнь… некоторые из нас проигрывают бой… о, такое может поставить женщину на колени. Может. Подумать только! Подумать только, Уиллит Браун приходил к нам домой. Подумать только, он приходил в наш дом, чтобы мы выслушали, как он рассказывает нам, что дедушка и Момо теперь изгнанники, что они не смогут войти в райские врата. Подумать только, Суив! В жизни не так много потерь, которые могут поставить человека на колени… помилуй наши души. Дедушку и Момо тоже… они оба встали на колени на железнодорожных путях… А все эти Уиллиты Брауны, эти падальщики, эти воры, эти еретики, меньше всего они думали о Боге… Дедушка и Момо были ближе к Богу, чем все они… Они преклонили колени… они коснулись смерти! В конце концов. Молились ли они?

Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о. Ох. Прости. Человеку свойственно злиться. „Мой язык скажет гнев моего сердца, иначе мое сердце, скрывающее его, разорвется“ – „Укрощение строптивой“. Ты…

Суив… ты не спишь? Суив… ты не спишь? Ах! Ага! Подловила меня! Ха! Я думала, ты и правда уснула. Думала, может, мне придется рассказывать это заново! Мамма миа! Упс… О, гляди-ка! Гляди-ка. Мы движемся!»

Я перестала ее записывать. Я глубоко вдохнула и выдохнула, как это делает бабуля. Хо-о-о-о-о-о. Мы мчались по взлетно-посадочной полосе, затем поднялись вверх… мы летели! Я позволила бабуле взять меня за руку. Я сказала бабуле: «Не бойся». Бабуля рассмеялась. Она сказала, что не испугалась, просто захотела взять меня за руку. Она сказала, что любит меня. И что у нее икота. Мы наблюдали в окно, как все становится меньше. Мама осталась где-то внизу. Я прижалась лицом к маленькому окну и сказала ей: «Не волнуйся, не волнуйся. Не делай дикие глаза. Не волнуйся». Потом мы оказались в облаках, а потом – в голубом-голубом небе. «Пронесло! – сказала бабуля. – Сейчас вернусь». Ее мочегонное подействовало. Я слышала, как она разговаривает со всеми в самолете, пока бредет по проходу в туалет. Как мы летим? Как такая большая тяжелая штука может летать по воздуху? Я слышала бабулин смех даже из задней части самолета. Я сняла джинсовую куртку с головы. Я могла дышать.

11

Я очнулась в Сан-Франциско. Бабуля тихим голосом говорила:

– Милая, милая. Мы прилетели, дорогая.

– Во Фресно? – спросила я. Я была обескуражена.

– В Сан-Фран! – сказала бабуля. Она называла его Сан-Фран, или С.Ф., или Циско, или Фриско. – Нам придется потрудиться, если мы хотим успеть на пересадку.

Другие пассажиры встали, ожидая выхода из самолета. Они все пялились на меня, как будто я была совершенно новым биологическим видом, который они только что открыли. Стюардесса называла номера и выходы на посадку. Нам надо было бежать! Стюардесса пробилась сквозь людей в проходе и подошла поговорить с нами. Она сказала, что бабулино инвалидное кресло ждет ее наверху пандуса. Она сможет пройти так далеко? Я покачала головой. Бабуля сказала:

– Ради бога, конечно, могу.

Она расталкивала людей в проходе. Она шутила:

– Дон Кихот и Санчо Панса идут!

Стюардесса уже взяла наши маленькие чемоданы с верхней полки и понесла их вперед. Люди хлопали нас по спине и желали удачи.

– Передавайте привет Лу и Кену! Наслаждайтесь изюмом!

Пока я спала, бабуля поболтала со всеми в самолете. Она подняла руку.

– Продолжайте в том же духе, попутчики! – сказала она.

– До свидания, Суив! – сказали две дамы, которых я никогда в жизни не видела. – Позаботься о бабушке!

Я боялась, что они добавят: «Удачи с опорожнением кишечника!»

Наконец мы добрались до выхода из самолета. Стюардесса потащила наши маленькие чемоданы к пандусу, а я встала позади бабули и стала ее толкать. Я думала, что она упадет на меня спиной. Мне пришлось по-настоящему упираться, как делает мама, когда занимает весь тротуар, пиная здания во время прогулки. Бабуля сказала:

– Суив, а моя красная сумочка у тебя?

У меня не было ее гребаной красной сумочки!

Ко мне подбежал мужчина, размахивая бабулиной красной сумочкой.

– Она у меня! – сказал он. Я все еще толкала бабулю. Он накинул сумочку мне на руку. Я сказала спасибо. Бабуля засмеялась. Мужчина сказал, что напишет бабуле по электронной почте.

– Да, напишите! – Она попыталась надиктовать ему свой адрес.

– У меня он есть, есть, – сказал он. Она пыхтела и пыхтела. – Будем надеяться, что встретимся на плей-офф.

– Ну, посмотрим, что будет, – сказала бабуля. – Окончание трансферов должно быть интересным.

– Плей-офф не за горами, – сказал мужчина.

– У меня есть билеты на седьмую игру c «Нетс»![29] – сказала бабуля.

– Правда? – спросила я.

– Сюрприз! – сказала бабуля. – И причем на хорошие места. Не на галерке.

Мужчина обнял бабулю, пока я ее толкала. Он пожелал мне повеселиться в Кали. Жизнь слишком коротка, чтобы старики произносили названия мест целиком. Бабуля махала через плечо, хватая ртом воздух.

– Это кто? – спросила я.

– Без понятия, – ответила бабуля. Наконец мы добрались до инвалидного кресла, и она села, а я положила на нее наши маленькие чемоданы, а стюардесса показала в сторону выхода, к которому мы должны были бежать.

– Хочешь свой спрей? – сказала я.

– Нет-нет, – сказала бабуля. – Просто поехали! Шевели ногами!

Я толкнула ее вниз по пандусу. Она ускорилась, и мне пришлось перейти на рысь, чтобы угнаться за ней. Ремешок ее красной сумочки свалился с моего плеча, и я на секунду убрала одну руку с инвалидного кресла, чтобы закинуть его обратно на плечо. И тут я потеряла контроль над инвалидной коляской, а бабуля помчалась вниз по пандусу.

– Ух ты! – закричала она. Она говорила что-то на своем секретном языке. – Na oba heat ex sigh! – Она набирала скорость. Я побежала, чтобы догнать ее, но дурацкая лямка красной сумки запуталась вокруг моей талии, а потом бабуля ударилась инвалидной коляской о гребаный стенд с косметикой «Боди Шоп». Он упал, и повсюду разлетелись кремы и бомбочки для ванной. Какой-то мужчина попытался схватиться за ручки ее инвалидного кресла, но промахнулся, и бабуля пронеслась мимо него. Казалось, она сейчас опрокинется. Я бежала. Я слышала, как на мобильный звонит мама. Я поняла, что это она, по мелодии звонка. Это была песня под названием «Лихорадка»[30]. Наконец бабуля остановилась у питьевого фонтанчика, высота которого была как раз такой, чтобы человек в инвалидной коляске мог из него попить. Бабуля наклонилась и сделала большой глоток воды, а затем села, спокойно улыбаясь, как будто это и был ее конечный пункт назначения все это время.

Продавщица из «Боди Шоп» вышла из своего магазина и спросила: «Что здесь происходит?» Я подбежала к ней и сказала, что моя бабуля ударилась о ее стенд. Я помогла ей подобрать кремы и тюбики и поставила их обратно на подставку. Когда я наконец добралась до бабули, она выглядела ужасно счастливой. Она очень гордилась собой.

– А что так долго? – сказала она. Я задыхалась и пыхтела. – Может, пшикнешься моим нитроспреем! – предложила она. – На вот, выпей! – Она указала на фонтанчик.

Я бросила красную сумочку ей на колени.

– Почему мы не можем просто делать все нормально!

Я сама не знала, что имела в виду. Бабуля уменьшила свое лицо, и я поняла, что она тоже не знает, что я имею в виду. Я села на бабулю и ее сумочку и хрустнула костяшками пальцев на обеих руках. Я снова услышала мелодию «Лихорадки» из мобильного телефона. Бабуля потерла мне спину.

К нам подошла сотрудница аэропорта и спросила, не нужна ли нам помощь.

– Нет! – сказала я.

– Ну, – сказала бабуля, – нам нужно быстро добраться до наших гейтов.

Женщина сунула мизинцы в рот и свистнула, и прямо возле нас затормозил и остановился кативший мимо электромобиль. Этот свист был самой крутой вещью, которую я слышала в жизни. Мы погрузили чемоданы, мой рюкзак, бабулю с ее красной сумочкой и меня в электромобиль и поехали к нашему гейту. Бабуля все еще говорила. «Лихорадка» все еще играла из моего мобильника. Я отключила ее.

– Хватит болтать, бабуля! Просто лови дыхание!

Она сделала вид, что послушалась. Она закрыла рот и широко открыла глаза. Она вытянула руку в воздух и сделала притворный вдох.

– Ладно, поймала! – сказала она. Она держала его в руке. – Вот оно у меня!

Я не засмеялась. Я раздумывала о том, как бы мне научиться свистеть, как та женщина, засунув мизинцы в уголки рта. Я подумала, что, если смогу научиться так делать, я справлюсь с этой жизнью.

Честно говоря, рассказывать тебе все это меня ужасно утомляет, ведь я уже это пережила, и это было само по себе достаточно утомительно, а бабуля думает, что все это какая-то шутка. Так что просто поверь мне: мы наконец-то добрались до Фресно. У женщины в самолете рядом со мной на коленях сидел полуторагодовалый ребенок. Она вообще-то сказала, что ребенку восемнадцать месяцев, ну а дальше я сама подсчитала. Женщина спросила, сколько лет мне, и я ответила, что мне около ста месяцев. Мы с малышом все время махали друг другу. Я не могла остановиться, иначе он выглядел грустным и скучающим, и это заставляло меня чувствовать себя виноватой. Я решила, что никогда не стану затевать такую хрень с Гордом, иначе мы никогда не остановимся. Бабуля храпела и храпела. Потребовалось один час и пять минут непрерывного махания руками и храпа, чтобы добраться до мировой столицы изюма.

Лу и Кен оказались старыми хиппи! Бабуля не говорила мне, что ее племянники – древние старики. На одном из них были короткие шорты и высокие гольфы с изображением бульдогов. Это оказался Лу. У него был хвост. Кен был одет в джинсы и черную футболку. Под губой у него была седая полоска волос размером с одну из бабулиных планшеток для игры в «Эрудита». У них обоих были белые волосы! Как племянники могут быть такими старыми? Лу с Кеном улыбались, как бабуля: словно им все кажется смешным, и улыбка остается на их лицах еще долго, и они внимательно во все вглядываются и продолжают улыбаться, и кажется, что они в восторге от всего вокруг.

– Ух ты! – сказал Лу. – Ты Суив!!!!! Вау! Черт! Я так давно хотел встретиться с тобой!

Лу и Кен долго-долго обнимали бабулю. Они коротко обняли меня. Они были умные и знали, что детей надо обнимать быстро, не так, как теть. Лу много говорил, но Кен тоже говорил. Они не задавали мне глупых вопросов. Мне нравились звуки их голосов и то, как они разговаривали.

Бабуля сидела на переднем сиденье машины Кена вместе с Кеном, а я сидела сзади с Лу. Бабуля светилась от счастья. Она стучала по приборной панели машины Кена своими гигантскими очками сварщика. Она исполняла сидячий победный танец. Ее голова бесконтрольно качалась.

– Видишь пальмы, Суив?

– Ясное дело! – сказала я.

– Ты же знаешь, что эти пальмы на самом деле не выросли здесь естественным образом, – сказал Лу. – Знаешь, многие из них привезли из других мест. Кенни, тут же пустынный климат, точняк?

– Точняк, – сказал Кен.

– А иногда поздно ночью, – сказал Лу, – или в ранние утренние часы можно услышать, как они плачут… они не рады быть здесь, понимаешь, они тоскуют по дому.

– Да, – сказал Кен, – знаешь, я даже слышал их крики. В тот раз… помнишь, Лу? Мы буксировали Джона Фризена на мотоцикле.

– О ДА! – сказал Лу. – То дерево действительно кричало, чувак.

– Так и было, – сказал Кен. – Точно так и было.

Лу крутил бумажную самокрутку с табаком на голом колене в машине, которая ехала на полном ходу. Он свернул ее и засунул за ухо на потом, потому что Кена не очень радовало, когда Лу курил в своей машине. Лу сказал, что однажды, когда дети Кена были маленькими, Лу сидел на переднем сиденье и курил, а когда закончил, то выбросил сигарету в окно, но было так ветрено, что сигарету засосало обратно в машину, и она залетела на заднее сиденье и приземлилась на автокресло младшего сына Кена.

– Боже, – сказал Кен, – минут через пять-десять мы увидели дым, идущий от этой штуки.

– К счастью, – сказал Лу, – пацан был в отключке! Проспал все и не обжегся. Ему ни капельки не было больно. Я плеснул на него содовой на всякий случай.

– Ах да, – сказал Кен, – он был в полном порядке, даже не знал, что его кресло горит, но после этого Лу перестал курить в машине. Точняк, Лу?

– Да, – сказал Лу, – правда, правда, хотя после этого я перестал курить вообще везде, потому что мне это стало не по карману.

Лу сказал, что работал в Кремниевой долине и реально жил как в мечте, чуваки, ходил в костюмах от «Армани», собирал произведения искусства, но потом принял решение бросить работу и путешествовать по миру. И именно тогда, в тот период неопределенности между работой и путешествиями, у него случился обширный сердечный приступ, и он чуть не умер, но у него больше не было страховки от работы, потому что он уволился и не успел завести новую страховую программу, так что он потерял все.

– Каждую гребаную вещь, до последней, чуваки!

У него остался только велосипед, даже не с десятью скоростями, всего с одной скоростью и без тормозов, шлепанцы и подписка на журнал «Нация». Он показал мне свой шрам после операции на сердце, который был похож на молнию, как у бабули.

Еще Лу сказал мне, что «Бульдоги» – это футбольная команда штата Фресно и что члены банды Фресно тоже называли себя «Бульдоги».

– Ты состоял в этой банде? – спросила я. Я указала на его бульдожьи носки.

Он сказал, нет, он просто нашел эти носки на распродаже, и они ему очень понравились. Потом Кен сказал, что у него есть друг, который когда-то был в этой банде и вытатуировал бульдога у себя на бритой голове.

– Татуировка была стремная, чуваки! То есть да, она была эффективная, понимаете? Точняк, Лу?

– Это реально так, чувак, – сказал Лу. – Хотя он был нашим другом, понимаете, о чем я? Помню, как он рассказывал мне о своих снах. Безумные сны, чувак, оргии и… голые женщины, голые мужчины, буквально сотни голых людей, и все…

Затем Кен сказал:

– Да, но возвращаясь к теме «Бульдогов», этот парень, этот наш друг, в конце концов ушел из банды… знаете, он женился, завел парочку детей, нормальную работу.

– У него волосы выросли на этом бульдоге, – продолжил Лу.

– Да, – сказал Кен…

– Татуировка больше не была видна, так что он стал менее ужасным, – сказал Лу.

– Да, – сказал Кен. – Типа, он стал плюшевым мишкой. Типа, тогда он занялся разъяснительной работой по борьбе с бандами. Он стал наставником, чуваки. Но потом знаете что? Он постарел, у него начали выпадать волосы… видишь, как у меня?

– И эта проклятая татуировка снова стала видна, – продолжил Лу.

– Он снова стал страшным? – спросила я.

– Нет, – сказал Лу, – к тому времени он уже был ни фига не страшный. Но его бывшие соратники из банды стали замечать эту татуировку и вспоминать об этом парне, нашем друге, и о некоторых вещах, которые он делал, и о том, как он ушел из банды, и знаете, они были немного обижены. И соперничающие банды тоже узнали его и захотели, понимаете, чуваки, свести счеты, и копы…

– Ну, копы, – сказал Кен. – Остались кое-какие непогашенные обвинения и, ну, некоторые недоразумения… Короче говоря, наш друг стал переживать за свою голову, чувак, из-за того, что эта татуировка снова появилась.

– А он мог носить парик? – спросила я.

– Да, он так и делал какое-то время, но тогда уже, знаешь, кот вылез из мешка, и он испугался… а еще он боялся за свою жену и детей, даже за свою маму, чувак, а она была жесткой женщиной.

– Она была воином, чуваки, – сказал Лу.

– Все, кого он знал, стали мишенью, – сказал Кен. – Поэтому однажды он просто забрал их всех и уехал из города. Взял всех, жену и детей, и свою сестру, и ее мужа, и их детей, свою маму… Он просто исчез.

– Куда они делись? – спросила я.

– Кто же знает, чуваки! – сказал Лу. – Они просто уехали. Сегодня тут, завтра нет. Отправились в путь, Джек[31]. Вжух – и нету!

Кен кивал головой на переднем сиденье.

– Это верно, – сказал он. – Я скучаю по тому парню.

– Но тогда, если вы дружите с ним, разве «Бульдоги» не придут убивать и вас тоже? – спросила я.

Лу сказал, что нет, он так не думает. Он улыбнулся. Кен тоже улыбнулся в зеркало заднего вида.

– Нет, – сказал он, – мы мелкие картофелины. Мелкая сошка.

Лу добавил, что они даже не картошка.

– Мы вне любого радара, – сказал он. Потом он рассмеялся, и Кен тоже начал смеяться.

А бабуля толком не услышала эту историю. Она просто сидела, глядя вдаль, и все время вибрировала от радости и удивления, как будто никогда раньше не каталась на машине. Когда Лу и Кен начинали смеяться, она тоже смеялась, хотя и не слышала, что они рассказывали. Я не хотела разрушать ее счастье словами, что теперь мы рискуем быть убитыми бандой «Бульдогов», возможно, еще до того, как задохнемся от плохого качества воздуха. Потом я вспомнила, что она не стала бы беспокоиться о том, что ее убьют или что она задохнется и что во Фресно уже погиб миллион человек, так что какой в этом смысл. Пока они смеялись, у меня зазвонил мобильный. Это была мама. Правда в том, что мне всегда звонит только мама. Никто больше не звонит мне на мобильный, кроме Гретчен один раз, случайно, потому что никто из наших родителей не оплачивает нам достаточно минут.

Мне потребовалось много времени, чтобы достать сотовый телефон из рюкзака. «Лихорадка» играла громко, и Лу с Кеном начали подпевать.

– О да! – сказал Лу. – Пегги Ли, чувак! Помнишь ту пластинку, Кенни?

– А то, – завопил Кен.

Почему Лу запел сексуальным голосом? Кен смеялся все громче. Бабуля была глухой и лишена счастья это слушать. Наконец я нашла свой телефон, но маму не услышала, потому что Лу и Кен слишком громко смеялись и пели, а потом мама тоже начала смеяться.

– Похоже, это из-за тебя, Суив!

Она начала петь «Лихорадку».

– Хорошо! – закричала она. – Время роуминга дорогое! Я просто хотела убедиться, что у вас все получилось! Обними этих ребят за меня! Я тебя люблю! Давай бабуле отдыхать!

Она повесила трубку.

Я поставила «Лихорадку» на рингтон маминого звонка, потому что песня начинается с «Лихорадка – когда ты крепко обнимаешь меня, лихорадка – когда ты меня целуешь», и я подумала, что это хороший выбор, потому что, когда она крепко обнимает меня и целует, она вечно на меня сморкается, и от этого меня тошнит, и поднимается температура, но теперь я не уверена, что это подходящая мелодия для звонка. Я не хотела, чтобы на моем мобильнике у маминого звонка была сексуальная мелодия! Лу и Кен все еще подпевали. У бабули качалась голова. Лу сексуально танцевал. Он двигал плечами, как колесами. Кен издавал звуки типа «мммм-мммммм».

– Отпад, чуваки! – сказал Лу. – Мне нравится, что у Муши рингтон «Лихорадка»!

«Кто, черт возьми, такая Муши?» – подумала я. Я сказала «да». Я улыбнулась. Я заставила свои губы продолжать улыбаться.

Хочешь верь, хочешь нет, но в итоге мы добрались до дома Кена живыми. Там была женщина, которая сделала нам бутерброды. Кен сказал нам, что это его подруга. Ее звали Джуд. Она не жила в одном доме с Кеном. Позже она показала нам свой дом. Кен помогал ей работать над ним.

Бабуля долго обнимала Джуд и говорила, что много о ней слышала. Джуд схватила бабулю за руку.

– О, как называется этот лак? – спросила Джуд.

– Суив? – сказала бабуля.

– «Леди с яйцами», – сказала я.

– О, он мне нравится! – сказала Джуд. Джуд обняла и меня. Она сказала, что она в восторге от моей джинсовой куртки и очень рада, что мы с бабулей приехали в гости.

– Что написано на твоих джинсах? – спросила она.

– Свободное движение, – ответила я тихо.

– О да! – сказала она. Ей это понравилось.

Она сказала Кену посмотреть на надпись. Она сказала:

– Посмотри на это, дорогой!

Кен подошел, присел на корточки, взглянул на мои джинсы, улыбнулся и кивнул.

– Это потрясающе, – сказал он. – Это действительно хорошо. – Он встал и, произнося «Свобо-о-о-о-о-о-одное движение-е-е!», вернулся на кухню. Он спросил, не хотим ли мы пива. Потом Джуд взяла меня за руку, посмотрела на меня и сказала, что у меня глаза как у Кена!

– У него тоже под глазами галочки «Найк»? – спросила я. Она внимательно вгляделась в мое лицо.

– Ну да! У вас обоих! Мне они так нравятся! Ну не чудесная ли вещь генетика?

Я кивнула.

Кен показал нам с бабулей комнату, в которой мы будем спать. К ней примыкала ванная! И висела большая картина с каким-то китайцем.

– Это же этот, как его там, – сказала бабуля. Она указала на картину.

– Мао, – сказал Кен.

– Что?

– Мао.

Бабуля все повторяла «что?». Наконец мы с Кеном заорали: «Мао!»

– Бабуля, это Мао! – повторила я. Кто бы это ни был.

– Ла-а-а-адно, я вас слышу! – сказала бабуля. – Плевое дело!

Кен подумал, что в контексте Мао она смешно выразилась. Он сказал мне, что бабуля всегда плохо слышала, даже когда он был ребенком.

Лу стал более тихим, когда мы пообедали. Он страдает. Так сказала бабуля. Вот почему мы приехали в Калифорнию. Кен задавал ему всякие вопросы. «Точняк, Лу?» – все время спрашивал он. Он не хотел, чтобы Лу страдал. Бабуля сидела рядом с Лу по одну сторону стола. Она положила руку ему на плечо. Он улыбнулся ей. Он сказал:

– Я скучал по тебе, тетя Эльвира.

Бабуля поцеловала его. Она взяла его старое лицо в свои руки и поцеловала его. Лу обнял бабулю, а затем положил голову ей на плечо, и они сидели так до тех пор, пока Кен не сказал, что попозже мы все сможем отправиться покататься под парусом.

Тогда Лу отпустил бабулю. У него на щеке была слеза. Она оставила руку на его плече. Ее чашка дрожала, когда она подняла ее, чтобы сделать глоток кофе.

– Ты не тряслась так, когда я видел тебя в последний раз, – сказал Лу.

– Знаю! Разве это не смешно? Смотри!

Она попыталась удержать чашку на блюдце в воздухе. Чашка задрожала и заскользила по блюдцу.

– Зацени-ка это! – она смеялась.

– Осторожно, бабуль! – сказала я. Лу сказал, что его тоже иногда трясет. Я надеялась, что мы не увидим, как он умирает во Фресно.

Бабуля и Лу сидели близко друг к другу. Лу спросил бабулю, теряла ли она когда-нибудь веру. Бабуля сказала:

– Ох! Аппи! – Это прозвище Лу с тех пор, как он был малышом и всегда хотел, чтобы его взяли на ручки. – Конечно, теряла!

– Да? – сказал Лу. – Можешь рассказать нам об этом?

Бабуля была в ссоре с Господом десять лет. Вот откуда понятно, что она любит его. Бабуля держала Лу за руку, пока рассказывала нам об этой ссоре. Она верит, что Бог есть любовь и что любовь есть в каждом из нас, даже если мы не верим в Бога. «Я никогда не чувствовала себя отверженной», – сказала она. Но она перестала молиться на десять лет. Она молилась и молилась, чтобы дедушка выздоровел и все было в порядке. Он не выздоровел. Ему становилось все хуже и хуже. Поэтому она перестала молиться об этом и начала молиться о том, чтобы у нее были силы позаботиться о нем. Ну и, наконец, она вообще перестала молиться. Когда ее друзья и семья из ее города просили ее помолиться за них, она молчала и пыталась сменить тему, потому что больше не могла молиться. «Но все равно!» – сказала бабуля. Она не чувствовала себя отверженной. Она никогда не чувствовала себя отверженной, даже когда в шестнадцать лет она была отчаянно грустной и одинокой, ее мать умерла, а братья отправили ее в школу-интернат и украли ее наследство. Каждую ночь она становилась на колени у своей кровати и молилась: «Пожалуйста, Боже, не отвергай меня, пожалуйста, Боже, не отвергай меня». И она чувствовала покой где-то внутри себя. Она знала, что он там, покой от Бога, только не знала, где именно. Как и ее завещания и важные бумаги. Она знает, что они где-то в доме, но где? Она рассмеялась, и Лу кивнул, и Кен с Джуд тоже кивнули. Я не поняла, где же этот покой. Я не поняла, что означает слово «отверженная».

– Ну и вот, – сказала бабуля. – Тогда я и перестала молиться на десять лет. Теперь снова молюсь.

Когда она переехала к нам с мамой, она опять начала молиться. Это заставило Лу и Кена рассмеяться. Джуд оставалась серьезной, слушая и кивая. Бабуля сказала, что молилась и молилась, чтобы Бог сделал ее хорошим и полезным членом нашей семьи. Джуд сказала, что думает, что Бог действительно ответил на эту молитву:

– Да, Суив?

Я была согласна с Джуд, но было слишком неловко говорить об этом вслух. Я кивнула. Бабуля подмигнула мне. Она продолжала говорить. Она сказала, что больше не может читать Библию, потому что, читая ее, она слышит только авторитарные голоса старых мужчин. Но она многое знает наизусть и все время повторяет про себя самые важные для нее псалмы. И перед сном каждую ночь она поет песню из своего старого города, которая называется гимн – его ей пела мать, и он такой утешительный, и она всегда засыпает, не успев его закончить.

– А ты знаешь эту песню, Суив? – спросил Лу.

Я сказала: да, бабуля иногда поет ее мне. Бабуля сказала, что каждый вечер перед сном она также цитирует стих из «Плача Иеремии». Она зачитала его для нас: «По милости Господа мы не исчезли, ибо милосердие Его не истощилось. Оно обновляется каждое утро; велика верность Твоя!» Бабуля немного всплакнула, рассказывая нам об этом. Она заставила меня принести ее красную сумочку, порылась в ней, вытащила старый лист бумаги и показала его всем. Это была записка от мамы, тогда ей было семнадцать лет. В ней говорилось что-то ободряющее про Божью любовь. Бабуля повсюду берет ее с собой. Я тоже решила написать такую записку маме, но я ничего не знала о Боге. Однако я могла бы написать что-нибудь обнадеживающее из Бейонсе, и мама могла бы вечно носить ее с собой. Лу обнял бабулю за плечи. Джуд принесла ей воду со льдом. У Кена в холодильнике была машина для льда.

– Может, нам спеть эту песню? – сказал Лу. Его мама Ирэн, бабулина сестра, пела ее и ему, и Кену! Они знали слова. Потом все запели, половину на английском, половину на бабулином секретном языке. Джуд не знала эту песню. Она улыбалась им, пока они пели. Она даже немного плакала. Лу выглядел счастливым. Он спел песню правильно и серьезно. Я знала слова, но не хотела петь. Я хотела покататься на лодке под парусом. У бабули хорошая интуиция. Она заметила, как я умираю за столом с плачущими, поющими, страдающими взрослыми, и пришла мне на помощь.

– Fohdich metten zigh! – Она так говорит, чтобы зарядиться энергией. Она ударила по столу. Это означало: хватит быть отверженными или неотверженными, давайте двигаться дальше! Она спросила Лу про создание марширующего оркестра. Он не понял, о чем она говорит, но бабуля сказала, что она абсолютно уверена, что несколько месяцев назад он отправил ей электронное письмо, в котором говорилось, что он думает о создании марширующего оркестра. Затем Кен и Джуд тоже начали говорить о марширующих оркестрах, и все они смеялись и кричали, отчего я почувствовала, что могу встать из-за стола и побродить по дому, рассматривая всякие штуки.

После обеда мы с бабулей легли в кровать рядом с Мао.

– Ой! – сказала я. – Компрессионные чулки!

Я встала и сняла с бабули чулки. Это было очень легко, они просто соскользнули, как обертка с одноразовой трубочки.

– Ах, мерси боку, – сказала бабуля. – Можешь там выловить мою «Мертвую жару»?

Я достала книгу и передала ей. Я скатала чулки в клубок и положила их в боковой карман ее чемодана. Я вернулась на кухню за стаканом воды, чтобы она проглотила свои таблетки. Ее метопролол упал на пол.

– Бомбы сброшены, Суив! – сказала она. Я быстро опустилась на колени и стала ползать в поисках таблетки. Я увидела что-то под кроватью. Это были стринги! Которые трусы. Рядом с ними лежал бабулин метопролол. Они касались друг друга. Я взяла метопролол и передала его бабуле.

– Там кое-что лежит, – сказала я очень тихо.

– Что? – сказала бабуля. Я пошла в примыкавшую к спальне ванную, открыла все краны и спустила воду в унитазе, чтобы Лу, Кен и Джуд меня не услышали. Тогда я побежала обратно к бабуле и громко сказала это. Я сказала бабуле, что ее метопролол лежал рядом с трусиками. Под кроватью.

– Должно быть, это трусы Джудит! – сказала она. Она засмеялась.

– Тс-с-с-с, бабуля, – сказала я. Я встала, побежала в ванную, выключила все краны и снова легла рядом с ней. Итак, Джуд – это Джудит.

Бабуля сняла очки и сказала:

– Хо-о-о-о-о-о-о-о-о, как же хорошо быть здесь.

«Мертвая жара» покоилась на ее груди, как маленький тент. Она стала на ощупь искать мою руку, а я отодвигала ее по одному дюйму за раз, пока она наконец не поймала ее. Это была игра. Я не хотела в нее играть, но бабуле она очень нравилась. Через две секунды после того, как она схватила меня за руку, она захрапела. Я смотрела, как книга двигается вверх-вниз на ее груди. Я все ждала, пока она соскользнет. Бабуля перестала дышать. Я подтолкнула ее локтем, чтобы она снова задышала. Книга осталась у нее на груди. Тогда – БУМ!!!!!!!! – она всхрапнула, тем самым вернув себя к жизни. Я нервничала, что Кен и Джуд решат, что начинается землетрясение, ведь в Калифорнии это обычное дело. Бабуля продолжила спать. Ее книга соскользнула с груди, но я была готова и поймала ее. Я положила ее обратно бабуле на грудь и подождала, пока она снова не соскользнет. Я не могла позволить ей коснуться кровати. Такое было правило. Мне пришлось поймать ее десять раз подряд, прежде чем позволить ей коснуться кровати.

Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю, что ты не борешься с фашизмом. Бабуля рассказала мне. Все в порядке. Бабуля сказала, что слово «фашизм» имеет тот же корень, что и часть тела, но фашизм – это не то же самое, что некротизирующий фасциит – болезнь, поедающая плоть. Но при этом плотоядная болезнь может быть вполне подходящей метафорой. Однажды эта болезнь была у ее соседки по больничной палате, но бабуле было все равно. Они обменивались подносами с завтраком, хотя это было против правил. Бабуле не полагалось есть бекон, хотя это ее любимая еда, а плотоядной соседке очень хотелось бабулин йогурт, но бабуля предпочла бы жевать битое стекло или тыкать себе в глаза острыми палками, чем есть йогурт, поэтому они обменивались подносами с завтраком, и все было хорошо. Их не поймали. Бабуле пришлось распилить грудную клетку, а затем они вынули ее сердце и положили его на тумбочку рядом с ней, а в ее артерии вставили маленькие шарики, которые надули, чтобы улучшить кровоток. Ей вырезали вену из ноги и присоединили ее к сердцу. После этого ее заставили пройтись, чтобы все проверить, и ей было плевать, что ее больничный халат был распахнут сзади. Хотя в больнице были и мужчины. Борьба означает разные вещи для разных людей. Ты сама поймешь, с чем бороться. Бабуля сказала мне, что борьба может быть ради мира. Она сказала, что иногда мы движемся вперед, оглядываясь назад, а иногда движение вперед – это знать, когда пора остановиться. Ну, в общем, ты знаешь бабулю! У всех нас внутри есть огоньки, даже у тебя, пап. Бабуля говорит, что ты выливаешь столько спирта на свой огонек, что он гарантированно никогда не погаснет.

12

После бабулиного сна мы поехали кататься на парусной лодке Кена, которая называлась «Ирэн» в честь его мамы, бабулиной сестры. Мы поехали к озеру. Это не Тихий океан. Кен сказал, что в ясный день с озера мы могли бы увидеть вывеску «Голливуд», но Джуд сказала, что это неправда. Бабуле потребовалось недели три, чтобы залезть в лодку, потому что каждый раз, когда она пыталась сойти с причала, лодка немного покачивалась в воде, и бабуля теряла равновесие, возвращалась на причал и смеялась по шесть часов. Наконец мы оказались в лодке. Кен заставил меня и бабулю надеть оранжевые спасательные жилеты. Бабуля случайно попыталась надеть детский спасательный жилет через голову, и он застрял на полпути к ее лицу. Я боялась, что лодка накренится из-за ее смеха и тряски, а еще из-за того, что Кен встал и стянул с ее лица спасательный жилет.

Лу налил всем по бокалу белого вина, чтобы выпить за семью. Он выглядел грустным и счастливым одновременно. У взрослых это популярное выражение лица, потому что они люди занятые и должны делать все сразу, даже чувствовать всякие вещи. Бабуля откинула голову назад, чтобы солнце светило ей в лицо. Она посмотрела на своих старых племянников, на меня и Джуд и подняла свой бокал. Она сказала, что жить хорошо. Она сидела на носу лодки, и Кену приходилось постоянно просить ее держаться за планширы. Затем рядом с ней сел Лу, чтобы она не выпала. Она рассказала Лу о том, как она упала с банановой лодки на Ямайке и шести рыбакам пришлось буксировать ее обратно на берег.

– Улов дня! – сказал Лу. Джуд опустила руку в воду и плеснула на Кена. Он улыбнулся и не стал вытирать воду с солнцезащитных очков. Он просто позволил каплям остаться на его линзах.

– Он выглядит таким командиром, да, – сказала Джуд. Я кивнула. – О капитан, мой капитан[32], – сказала она. Она положила руку ему на бедро. Он не убрал ее.

Лу с бабулей снова взялись за руки. Я сделала глоток. Мне не хотелось пить вино. Было так жарко. Бабуля порозовела. На ней были обрезанные спортивные штаны Кена с логотипом Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, потому что она забыла взять с собой шорты. Она так много говорила. Ей приходилось кричать на ветру, чтобы Лу мог ее слышать. Лу все улыбался и цеплялся за нее. Я ощупала снаружи свой рюкзак, чтобы понять, есть ли в нем бабулин нитроспрей. Я сидела рядом с Джуд. Я не хотела думать о ее стрингах. Я хотела сказать бабуле, чтобы она замолчала и просто дышала, но не хотела, чтобы Лу, Кен и Джуд подумали, что я командирша. Я попыталась выплеснуть вино за борт лодки так, чтобы они этого не заметили. А что, если все напьются? Как мы вернемся к пристани? Я внимательно наблюдала за Кеном, чтобы запомнить, что он делает, чтобы я смогла управлять лодкой, если все внезапно умрут от отравления алкоголем. У меня был телефон. Я могла бы позвонить маме и сказать ей, чтобы она вызвала каких-нибудь американцев, чтобы те спасли нас. Хорошо, что мы на озере, а не в океане – нам удастся остаться в живых и не сойти с ума, потому что мы сможем пить пресную воду.

Бабуля помахала мне. Она не знала, что отправилась в путешествие на «Покорителе зари»[33]. Она продолжала пить! Все продолжали пить, а Джуд все брызгалась на Кена и касалась его бедра, а Кен ничего не делал, только улыбался, бабуля продолжала говорить, а Лу продолжал следить, чтобы она не упала за борт. Лу посмотрел на меня. Мне нравилось, как он улыбается одной половинкой рта. Мне нравилось, как он горбится, когда сидит. Он поднял свой бокал. Джуд подняла свой бокал. Бабуля снова помахала. Она подняла свой бокал. Джуд передала Кену его бокал, чтобы он тоже мог его поднять. Все подняли свои бокалы. Я не хотела, чтобы все увидели, что мой бокал пуст из-за того, что я вылила вино за борт. Вдруг они подумают, что я все выпила, и нальют мне еще? Я обняла свой бокал двумя ладонями, как ребенок, чтобы они не смогли заглянуть внутрь.

Кен снял солнцезащитные очки и закрыл глаза. Почему он закрыл глаза! Ему же надо управлять лодкой! В холодильнике Кена лежали еще две бутылки вина! Бабуля все еще что-то говорила Лу. Лу помахал, чтобы подозвать меня к ним. Я медленно двинулась, пригнувшись и извиваясь, туда, где бабуля и Кен сидели на носу лодки.

– Ее мочегонное подействовало! – сказал Лу.

– Я плохо рассчитала время! – закричала бабуля. – Я забыла про перевод часов!

– Господи Иисусе, – сказала я. Я произнесла это тихо, как персонаж фильма, который оказался в одиночестве на ферме, куда высаживаются инопланетяне, вроде Мэла Гибсона. А говорят, что Калифорния должна быть расслабляющей.

– Если бы вы двое взялись за мою руку, я бы села на край лодки и пописала в озеро! – сказала бабуля.

– Нет! – сказала я. Кен и Джуд посмотрели на меня. Теперь им стало ясно, что я командирша. Я молилась, чтобы все оказались слишком пьяны, чтобы вспомнить этот день, но не настолько пьяны, чтобы умереть. Лу сказал, что у лодки есть мотор. Он сказал, что снимет парус, и мы сможем вернуться к пристани.

– Держись-ка крепче, – сказал он бабуле, и я тоже крепко схватилась за нее. Лу не знал, что у нее артрит.

– Может, тебе стоит привязать меня к мачте! – закричала бабуля. – Как моего друга Одиссея!

Она подмигнула мне. Она все еще пила! Если мы привяжем бабулю к мачте и перевернемся, она утонет. Я услышала мамин голос у себя в голове: «Какого хрена ты привязала бабушку к гребаной мачте!»

Все смеялись. Чайки с клекотом улетали, а Лу и Кен передвигались по лодке и занимались своими делами. Джуд встала посреди лодки, чтобы сфотографировать меня и бабулю.

– Отправлю Муши! – закричала она. – Улыбнись, Суив!

Если я не буду улыбаться на фото, мама подумает, что я грустная и умираю.

Лу нравилось все, что происходило, хотя он вроде как должен страдать. Он спустил парус, сел рядом с нами и скрутил сигарету на ветру, не давая табаку улететь, и сунул ее за ухо. Он сжал бабулино плечо. Его запястье было обвязано ниткой. Его глаза были точно такого же цвета, как сверкающее озеро.

– Красиво, чуваки, – сказал он. – Отличный день. Я так рад, что вы, ребята, добрались сюда. Надеюсь, что у Муши тоже когда-нибудь получится. С Гордом! – Мы рассказали ему о Горде. – Горд, чуваки! – сказал он. Бабуля снова обняла его. Она влюблена в своего племянника! Может быть, это нормально, потому что он тоже очень старый.

Мы приблизились к причалу. Джуд втиснулась между Лу и бабулей. Теперь была ее очередь держать бабулю. Все любят держаться за бабулю. Перед тем как мы подошли к причалу, Лу посмотрел на меня. Он указал на что-то далекое позади меня.

– Вау, глянь-ка, – сказал он. Я обернулась – а вдруг это знак «Голливуд». Я ничего не увидела. Когда я повернулась, Лу уже не было! Он прыгнул за борт! Он плескался в озере, издавая громкие крики, как чайки. Он ушел под воду, а затем взлетел высоко в воздух, и от его волос летели брызги, пока он кричал. Джуд сфотографировала его. Кен рассмеялся.

– Он всегда так делает, чуваки. В первый раз напугал меня до вечной усрачки!

Лу поплыл обратно к пристани. Поднялся по шатающейся лестнице. Его длинные волосы прилипли к лицу, шее и рубашке.

– Что с твоими сигаретами! – спросила я.

– О, черт возьми, чуваки! – сказал он. – И моя зажигалка «Зиппо»! Это антиквариат!

Кен и Джуд помогли бабуле вернуться на пристань. Кен толкал, а Джуд тянула.

– Вот это командная работа! – сказала бабуля. – Хо-о-о-о.

Она стояла на причале, кивая, улыбаясь и дыша. Затем она спросила Джуд:

– Так и куда наносят тушь?

Джуд ответила:

– На ресницы.

– Точно, – сказала бабуля. – Точно!

Это была подсказка из кроссворда, который она пыталась разгадать. Почему она не перестанет говорить! Вместе с Джуд и Кеном она пошла к стоянке, где была уборная. Лу привязал лодку, сложил спасательные жилеты в короб под сиденьем, закрыл холодильник со всем вином и вытащил его из лодки. Я осталась с ним. Я слышала, как Кен, Джуд и бабуля разговаривали, уходя. Бабуля говорила, что ей надо было прыгнуть в озеро, как Лу, и пописать, пока она будет плавать. Она сказала, что очень сожалеет о том, что прервала наше путешествие на лодке. Она едва могла говорить. Она сказала, что она… Оч-чень. Из… виняется… что… со… кратила… всем… поездку.

Бабуля спасла всех от алкогольного отравления. Я бы еще как-нибудь выжила, но мучилась бы чувством вины выжившего. Я представила, как мама встречает меня в аэропорту и говорит: «Какого хрена, Суив, где бабушка?» Тем временем Кен и Джуд говорили бабуле:

– Нет, нет, нет, мы покатались достаточно. Можем повторить завтра!

Лу объявил, что домой пойдет пешком, потому что промок насквозь и не хочет намочить машину Кена. Джуд сказала, что нечего было прыгать в озеро. Лу улыбнулся.

– Это того стоило, чуваки! – сказал он.

– Но ты потерял свою зажигалку! – сказала я.

– Знаю! – ответил он. Он притворился, что плачет. Затем перестал. Дома у него еще куча зажигалок «Зиппо».

– У него дома много вещей, – сказал Кен. До дома Лу было всего пять миль. Кен сказал, что ему все равно, промокнет ли машина из-за Лу. Лу сказал, что нет, он хотел бы прогуляться. По пути он зайдет к своему приятелю, чтобы выпить пива и покурить. Он обсохнет на горячем воздухе.

Я хотела прогуляться с Лу и не мучиться, наблюдая, как бабуля пытается дышать, но Кен сказал:

– Хорошо, чувак, увидимся, братан!

Лу собрал волосы в хвост и затянул его мокрой рубашкой. Он остался в одних шлепанцах.

– Йоу, Луи, твой розовый паркер виден всему миру! – сказал Кен.

– Завидуй молча, киса, – ответил Лу.

Бабуля сказала, что хочет навестить Лу позже вечером. Он просунул голову в окно машины, где сидела бабуля, и сказал, что будет очень этому рад, чуваки. Он сунул руку в машину, чтобы стукнуться с ней кулаками, но бабуля схватила его кулак и поцеловала. Он засмеялся. Он сказал бабуле, что любит ее. Она тоже любит его. Она сказала:

– Я тоже люблю тебя, Луи, так сильно, та-а-а-ак сильно. О, мальчики, я люблю вас, мальчики! Джудит, тебя я тоже люблю!

Бабуля заботилась о Лу, когда он был младенцем, а ей было тринадцать лет. Он был смышлен не по годам. Она постоянно таскала его на руках, когда он плакал. Почему Лу страдает? Он казался голым, когда уходил. Его волосы были собраны на макушке. На нем были только шорты и шлепанцы. У него была классная манера идти по дороге и кивать людям в машинах.

– Лу делает свое дело! – сказала бабуля.

– Лу делает свое дело, – сказал Кен. Я не поняла, что за дело делает Лу? Я хотела, чтобы это стало и моим делом. На обратном пути к Кену бабуля сказала, что хочет просверлить дырку в голове, но Де Сика говорит, что она слишком стара.

– Ничего подобного! – сказал Кен. – Ты не старая!

Потом бабуля поспорила с Кеном о том, что она старая.

– Я старая!

– Ни фига!

– Да-да! И ты тоже старый, Кенни!

– Ну нет!

– Кстати, о головах, – сказал Кен. Он спросил бабулю о времени, когда за ее голову была назначена награда. – Помнишь такое? – он сказал. – Это было безумие, чуваки!

Бабуля рассмеялась.

– Ах да, это, – сказала она. Она махнула рукой, типа, плевать.

– Что ты имеешь в виду, за твою голову была назначена награда? – спросила я.

– О, – сказала бабуля, – именно так! Знаешь, за мою голову была назначена награда.

– Почему?!

Кен сказал:

– Да, почему?

Он забыл подробности. Бабуля уменьшила лицо, чтобы подумать.

– Ну, – сказала она, – я довольно агрессивно посоветовала одной из моих клиенток уйти от мужа и забрать с собой дочерей, а ее муж возражал против этого, тоже довольно-таки агрессивно.

Кен рассмеялся.

– Довольно-таки! – сказал он. Кен с бабулей весело смеялись вместе на переднем сиденье, как будто рассуждали о том, не выпить ли им молочный коктейль на двоих или что-то в этом роде, а не рассказывали о том, как на бабулю, блин, охотились!

У Кена дома бабуля пошла прилечь. Я знала, что у нее кружится голова, потому что она взяла меня за руку, когда мы шли от машины к дому, и притворилась, что делает это просто потому, что любит меня. Кен и Джуд стояли у главного входа и разговаривали с нами, но я медленно подталкивала бабулю к спальне, чтобы она могла прилечь. Бабуля сказала:

– Ла-а-а-адно.

Она не могла толком расслышать, что говорили Кен и Джуд. Ее батарейки сели. Они задавали ей вопросы, но она говорила:

– Ла-а-а-адно, ла-а-а-адно.

Она была вежлива, но при этом она умирала. Наконец она позволила мне пройти с ней в спальню и легла. Она произнесла «хо-о-о-о-о-о-о-о-о». Она улыбнулась мне. Я нахмурилась. Я пощупала ее лоб. Он был холодный, но мокрый.

– Разве не здорово сегодня было?

– Не разговаривай, бабуль!

Я побежала за стаканом воды из примыкающей ванной. Затем побежала доставать ее нитроспрей из моего рюкзака. Он был в коридоре. Кен и Джуд увидели меня и спросили, не хочу ли я перекусить. Я сказала:

– Нет, спасибо.

Я побежала обратно к бабуле и поднесла спрей к ее рту. Один пшик. Она спросила, сколько сейчас времени. Через пять минут она вдохнула спрей еще раз. Мы ждали. Она закрыла глаза. Я держала ее за руку. Я спела песню, которая ей нравится: «Мне все интересно, пока я брожу по миру»[34]. Я спела куплет из ее любимой песни рок-группы Creedence Clearwater Revival «Когда-нибудь никогда не наступит»[35]. Я дала ей спрей второй раз. Мы подождали еще пять минут. Я спела «Одно-единственное чувство»[36] из мюзикла «Кордебалет». Я станцевала, как в фильме. Затем пшикнула спреем в третий раз. Если после трех ингаляций боль не проходит, нужно вызывать «Скорую помощь». Бабуля сказала, что боль исчезла. Ее лоб был все еще холодный и потный. Я не поверила ей. Я сказала, что буду вызывать «Скорую помощь». Тогда она сказала:

– Нет-нет, еще не время, Суив. Просто подожде-е-е-е-ем, детка! Проходит, проходит. Кроме того, это же Америка! А ты что думала!

– Ладно, ш-ш-ш, – сказала я. – Не разговаривай, не разговаривай.

Я опустила пальцы в ее стакан с водой и капнула несколько капель ей на лоб. Я слышала, как Кен и Джуд грохочут чем-то на кухне. Я спела «Четыре сильных ветра»[37]. Я начала плакать! Гребаный ад! Я перестала петь эту грустную песню и вместо этого спела «Лихорадку». Но это напомнило мне о маме. Она была мне так нужна. Я попыталась спеть «Я тебе не принадлежу»[38], другую любимую песню бабули из 1960-х годов. Я отвернулась, чтобы бабуля не увидела, как я плачу. Я побежала в ванную и открыла краны. Побежала обратно к бабуле, села на кровать и спела «Лихорадку» очень, очень сексуально, чтобы заставить себя не плакать. Бабуля начала смеяться.

– Не смейся! – сказала я. – Не разговаривай!

Бабуля притворилась дисциплинированной. Она закрыла рот, застегнула на нем молнию и выбросила ключик. Я пощупала ее лоб. Он был нормальным. Я дотронулась до ее груди. Она поднималась и опускалась. Я уткнулась лицом в подушку рядом с ней. Бабуля говорила:

– Милая, милая. – Я чувствовала ее руку на своей голове.

Потом я проснулась в кровати одна – это был все тот же день, самый длинный день из-за смены часовых поясов и почти четырех сотен попыток умереть в воде, в воздухе и на суше. Мы, наверное, еще успеем попробовать умереть в пожаре перед сном.

Бабуля с Кеном разговаривали в гостиной. На бабуле все еще были обрезанные спортивные штаны Кена. Джуд уехала домой, чтобы встретиться со своим книжным клубом и потренироваться перед Долиной Смерти. Они с Кеном собрались в поход по Долине Смерти. Кен сказал, что он будет там самым старым.

– Ага! – сказала бабуля. – Так ты старый! – Увидев меня, она сказала: – Добро пожаловать в страну живых!

Кен отправился на кухню, чтобы принести мне перекусить: сыр с голубыми прожилками, крекеры и кусочки манго, которые росли на дереве на заднем дворе Кена.

– А манговое дерево плачет? – спросила я Кена. Он не был уверен, но сказал, что это хороший вопрос, в следующий раз он будет внимательно слушать.

– А где Лу? – спросила я.

– Думаю, он гуляет, – сказал Кен. – Или, может быть, уже дома.

Кен и бабуля говорили об Уиллите Брауне! Уиллита Брауна знали все.

– Этот ублюдок, – сказал Кен. – Он все еще донимает тебя, ха? – Кен сказал «ха» вместо «а», потому что теперь он американец.

– Он когда-нибудь остановится? – сказала бабуля. Они засмеялись.

– Такой назойливый мелкий тиранчик, – сказал Кен. – Приехал во Фресно и обвинил всех тут в том, что они слишком просвещенные. Слишком космополитичные, слишком образованные и слишком современные.

Кен рассмеялся. Бабуля объяснила мне, что когда Кен сказал «все», он не имел в виду всех жителей Фресно, а только сбежавших русских, переехавших сюда из ее родного города. Она сказала, что иногда ей жаль Уиллита Брауна.

– Неужели он так и не смог выбраться? – сказала она.

– А мне нет, – сказал Кен. – Во мне нет ни капли жалости к этому ханжескому придурку. – Он сказал, что Муши – это, оказывается, мама – такая сильная женщина.

– Она боец, – согласилась бабуля.

Почему он так сказал? Мама что, дралась с Уиллитом Брауном?

– Она играет в спектакле, – сказала я. Кен спросил, что за спектакль, но мы с бабулей не смогли вспомнить его название. Потом бабуля и Кен говорили о том, как здорово, что скоро родится Горд.

– Какое путешествие, чуваки! Как же будет круто иметь маленького… – сказал Кен. Он вытянул руки.

– Мы не знаем, что Горд такое, – сказала я.

– Горд – это Горд! – сказала бабуля. – А Лу – это Лу! Дайте им быть такими, какие они есть!

Бабуля так говорит, когда мама включает режим выжженной земли. «Просто дай ей побыть такой как есть!»

– Я и позволяю им быть такими как есть! – сказала я бабуле. – Я просто говорю, что мы не знаем, что Горд такое!

Бабуля запела «пусть будет как будет, пусть будет как будет, пусть будет как будет, господи, пусть будет как будет»[39]. Я сказала ей, что «господи» в песне нет. Там было «да, пусть будет как будет», а не «господи, пусть будет как будет».

– Она права, – заметил Кен. – Там «да», а не «господи».

– Ла-а-а-а-а-а-адно! – сказала бабуля. – Еще раз.

Она спела песню снова, но опять с неправильными словами. Она делала это нарочно. Ей просто нравится вставлять слово «господи», потому что это дает ей чувство, что она молится.

Позвонил Лу и сказал, что он дома. Кен сказал, что отвезет к нему бабулю. Прежде чем они ушли, я сунула бабулин баллончик с нитроспреем в ее маленькую красную сумочку и поставила ее рядом со входной дверью, но, естественно, она ее забыла, потому что очень старалась спеть все песни «Битлз», которые знала. Она вставила слово «господи» в «Не подведи меня»[40]. Кен не стал говорить, что в этой песне нет ее господа. Он понял, что ей просто нравится вставлять бога в песни всегда, когда это возможно.

Я осталась дома у Кена одна на пятнадцать минут, пока он не вернулся. Я походила по разным комнатам и увидела фотографии мамы в детстве. Она выглядела нормальной, хочешь верь, хочешь нет. Я увидела фотографию, на которой мама держит меня, когда я была маленькой. Я увидела фотографию Лу, когда он был молодым и обнимал красивую даму. Я подумала о том, что Джуд тоже красивая. Бабуля говорила мне, что у всех ее шести тысяч племянников красивые жены и подруги, кроме одного. Его все это не волновало, его волновала социальная справедливость и тропические леса. Но потом они с женой развелись, так что, я думаю, в конце концов он об этом заволновался. Я подумала о стрингах под нашей кроватью. Я вздрогнула. Я посмотрела на Мао. Я была такого же роста, как он на фото. Я зашла в спальню Кена и увидела фотографию Джуд в одной рубашке. Я вскрикнула. Я заметила, что мои ноги оставили следы на ковре в его комнате. Я попыталась стереть их, но сделала только хуже. Наконец Кен пришел домой, и я попыталась не дать ему зайти в спальню и увидеть его ковер. Мы сыграли в нарды, пинг-понг в гараже, в «Скорость» и в «Суперскорость», в «Чокнутые восьмерки», в «Восьмерки-самоубийцы», в «Уно», в «Скип-Бо»[41] и в шарады. Наконец позвонила бабуля и сказала, что Кен может приехать и забрать ее, если хочет, но вообще она может вернуться пешком, без проблем! Стоит такой прекрасный вечер. Кен говорил с ней по громкой связи. Я покачала головой.

– Ей нельзя ходить пешком, – прошептала я. – Это она просто так говорит. Она точно умрет.

Я провела себе по горлу пальцем. Кен кивнул. Он сказал бабуле, что сейчас приедет. Было так поздно. Неудивительно, что бабуля видела, как во Фресно умирает куча людей. Американцы реально не понимают, что такие старики, как бабуля, не могут кататься на лодках и выпивать по бутылке вина на солнце, распевать весь день и ходить по гостям всю ночь напролет.

Наконец мы легли спать. Джуд вернулась в дом Кена после книжного клуба, чтобы переспать с ним в его постели. Она сказала, что ей нравится массаж Кена и что они используют эвкалиптовое масло! Она сказала, что у Кена такие большие, теплые, сильные руки. Кен посмотрел на свои руки.

– О, ребятки! – сказала бабуля. – Ну, наслаждайтесь!

Джуд сказала:

– Давай, красавчик.

Ей не терпелось отправиться в спальню Кена и начать обмазываться маслом.

– А ну-ка идите, детки! – сказала бабуля, хотя Кену было лет сто. – Я рада, что вы все еще занимаетесь этим в вашем возрасте! – добавила она.

Я замерла на секунду, и все стало размытым. Я вбежала в нашу спальню, уставилась на Мао и сосчитала до десяти. Бабуля вошла в комнату, смеясь.

– Так, а кто это, еще раз? – спросила она.

– МАО! – заорала я очень громко. Как будто это все была его вина. Я нырнула в кровать и натянула одеяло на голову. Бабуля чистила зубы в примыкающей ванной и говорила сама с собой про вещи, упавшие на пол, которые мы сможем найти утром, то есть это я смогу найти их утром.

– Утром я не могу за ними нагнуться, – говорила себе бабуля, – а вечером не могу про них вспомнить!

Наконец она залезла в постель. В двух футах под нами валялись стринги Джуд. Я подумала, что Уиллит Браун не захотел бы оказаться в этом доме прямо сейчас. Бабуля сказала, что очень рада, что мы приехали во Фресно. Она повернула голову, пристально посмотрела на меня и сказала:

– Спасибо, Суив, что поехала со мной. – Она была очень серьезна.

– Пожалуйста, – сказала я.

– Это так много значит для меня, дорогая, – продолжила она. – Я серьезно. Спасибо.

– Хорошо, пожалуйста! – сказала я. Я подумала о Горде: я постараюсь иногда быть серьезной с ним, потому что это оказалось капельку приятное ощущение. На одну секундочку.

– Хо-о-о-о-о, – сказала бабуля. – А у тебя здесь, во Фресно, регулярное опорожнение кишечника?

Почему она сказала «здесь, во Фресно»? Это что, очередная проблема с этим местом? Я на одну секунду положила свою подушку на ее лицо. Она схватила подушку и ударила меня ею по голове. Я забрала ее обратно и положила себе под голову, чтобы она перестала играть в бои подушками и сосредоточилась на том, чтобы жить.

– Мне очень нужно было увидеть Лу и Кена, – сказала она мне. Кто угодно другой говорил бы о том, как в тот день чуть не умер от чрезмерного пьянства и плавания под парусом, но только не бабуля. Я думаю, она обо всем этом забыла.

– Мне очень нужно было поговорить с Лу, – сказала она.

– О чем вы говорили? – спросила я ее.

– Мы просто говорили о правде!

– Он страдает? – спросила я.

– Ну конечно, – сказала бабуля. – То страдает, то нет. Всем нужно позволить Лу быть Лу.

– А какой у него дом?

– О! Он потрясающий! Каждая комната наполнена вещами, которые он нашел во время своих прогулок. Удивительные вещи. Произведения искусства! Красивый, красивый антиквариат и что угодно еще, у Лу есть все. И у него на крыльце висит гамак.

– А кровать у него есть? – спросила я.

– Где-то есть, я полагаю. А еще у него есть соседка, и она милашка.

– Она красивая?

– Вообще-то да! Хотя не думаю, что они спят вместе.

– О боже, блин. Бабуль! Я задушу тебя по-настоящему!

– Лу называет ее Присутствие, как далай-ламу, – сказала бабуля. – Она художница, а еще она ухаживает за растениями в торговом центре. Лу раньше жил в гараже после сердечного приступа, но теперь живет в доме. В этом и есть прелесть Калифорнии. В гараже можно жить круглый год!

– Все твои племянники любят красивых женщин, – сказала я.

– Да, правда, – сказала бабуля. – Хо-о-о-о-о. Они и правда их любят. Ну, за исключением того одного, как его там, он любил справедливость и…

– Знаю-знаю! – сказала я. – Он больше любил тропические леса, но потом передумал и тоже полюбил красивых женщин.

– Та-а-а-а-ак точно, – сказала бабуля. – Ты все помнишь, да! «Счастье, которое не забывало ничего, даже убийства». Так сказал мой друг Альбер[42].

– О чем это ты, бабуль? – прошептала я.

– Риэ видит это в лице Тарру, – сказала бабуля. – Вот в этом смысл жизни. Именно в этом.

– Ты что, пьяная, бабуль? – прошептала я.

– Что? – сказала она. – Нет! Не думаю. Пьяная? А может быть, и да! Радость – это сопротивление.

– Э-э… – сказала я, – чему?

Тогда она снова засмеялась, и с этим было ничего не поделать.

13

Сегодня утром я первым делом приступила к выполнению задания: мама дала его мне миллион лет назад, и я совсем о нем забыла, – написать о жизни бабули. Все остальные, даже бабуля, жили по калифорнийскому времени. Она не верит в джетлаг. Или она умерла. Нет, она спала. Я села на пол в примыкающей ванной и закрыла дверь, чтобы бабулю не беспокоил свет. Я положила свернутое полотенце на пол вдоль тонкой линии света, пробивающегося сквозь дверь. Мне было нужно снять груз с плеч: я узнала, что Кен – дедушка! До Джуд у него была жена. Она живет в другом месте. По словам бабули, она тоже была красивой, хотя я начинаю думать, что бабуля всех считает красивыми. У Кена и его жены были дети, и теперь у этих детей есть дети, и они живут в Сан-Франциско в доме стиля пуэбло[43], а Кен – дедушка, у которого в спальне висят фотографии обнаженных женщин, и они делают ему массаж с маслом. Он любит наготу, как и бабуля. Теперь я знаю, что люди имеют в виду под Калифорнией.

Бабуля родилась. Я бы сказала когда, но сейчас не могу вспомнить, а она спит, поэтому я не могу ее спросить. В их семье было пятнадцать или семнадцать детей. Бабуля была очень любопытной и бродила по дому, как крошечный охранник. Когда ей было два года, ей стало скучно сидеть дома целыми днями, и она решила пойти в школу. Она дошла до здания школы одна. Учитель разрешил ей остаться. Ее любимым занятием в школе был бег наперегонки за обувью. Все дети бежали к своей обуви и пытались надеть ее первыми – именно так выигрывают в этой игре. Бабуля была слишком низенькой и толстенькой, чтобы не отставать от других детей, которым было по пять лет, а не два, и она еще не умела надевать ботинки или зашнуровывать их. Чаще всего она даже не добиралась до кучи обуви, потому что спотыкалась или падала от смеха. Она так любила эту игру. Она до сих пор говорит об этом чуть ли не раз в месяц. Многие дети в ее семье начали умирать, и в итоге их осталось только семеро. Сейчас все мертвы, кроме бабули. Бабуля водила меня на кладбище, где ее шестеро братьев и сестер, умерших в младенчестве, похоронены в ряд, идущий от одного конца кладбища к другому. Я стараюсь вспомнить все их имена, когда не могу уснуть. Одна из них была Минти. Если у меня будет ребенок, я назову его Минти, даже если это будет мальчик. Минти будет племянником или племянницей Горда. Маму и папу бабули похоронили в ряд перед младенцами. У них должна быть общая надгробная плита.

Когда бабуля была ребенком, к ней пришла подруга, и они случайно подожгли кухню. Бабулин папа сидел в гостиной со своим братом, и его брат сказал: «Эй, кажется, я чувствую запах дыма», а бабулин папа ответил, что они сами разберутся. Бабуля с подругой потушили пожар сами. После этого отец спросил ее, научилась ли она чему-то. Когда бабуле было четырнадцать, отец разрешил ей взять машину и поехать в Америку, чтобы навестить тетю с дядей и привезти им торт. Бабулина мама не считала, что это хорошая идея, но она всегда очень уставала от деторождения, и от своей грусти, и от молитв всю ночь напролет, поэтому она ничего не смогла с этим поделать. Бабулина мама умерла, когда бабуле было пятнадцать, и ей потребовалось сорок лет, чтобы простить мать за ее смерть. Она и не знала, что так злится на свою маму за смерть, пока ее не загипнотизировала подруга и она не узнала об этом. А еще бабуля очень злилась на одного из своих братьев и боялась его. Она почувствовала себя намного лучше после того, как узнала об этом. Затем, когда бабуле исполнилось шестнадцать, у ее отца случился инсульт, и он пролежал в постели парализованный девять лет, пока его рука не срослась с грудью из-за того, что он никогда ею не двигал.

Бабулины старшие сестры выходили замуж и заводили детей, таких как Лу и Кен. И много-много-много других. Поэтому ее старшие братья отправили ее в ужасную городскую школу-интернат, там она иногда не носила форму, потому что ей не хотелось. Ей было так одиноко, что она раздумывала о том, чтобы броситься в реку. Однажды она стояла на мосту Дизраэли с мыслями об этом. Но в этот момент к ней подошел человек. «Это был Уиллит Браун?» – спросила я. Нет, сказала она, если бы это был Уиллит Браун, она бы точно бросилась в реку. Это была полушутка. Бабуля все время шутит, а если не шутит, то говорит полушутками. Однажды директор школы отправил ее домой за то, что она была без формы, а когда она вернулась в дом, где жила с какой-то старушкой и еще одним учеником из пансиона, дверь была заперта, а у нее не было ключа, поэтому она шла в тридцатиградусный мороз с замерзшими ногами всю дорогу до центра города, чтобы позвонить старшему брату, который приехал забрать ее домой, по крайней мере на выходные.

После этого братья отправили ее в Америку, чтобы она работала горничной и ходила в библейскую школу. Она снова была очень одинока. И она так злилась на свою маму за ее смерть, хотя злиться было иррационально. Она не могла поверить, как быстро дом американца становился грязным сразу после того, как она вычистила его сверху донизу. Она перестала так хорошо убираться. Она жалела, что убиралась хорошо с самого начала, потому что теперь американец хотел, чтобы так было каждый раз. Через некоторое время она вернулась домой, получила первое признание в любви – от дедушки и вышла за него замуж. Он был тогда молод, как и она. Он был таким тощим, что они весили одинаково. Бабуля мечтала, чтобы они вместе стали артистами цирка. Ей очень хотелось носить маленькие наряды, которые отражали бы свет и сверкали, пока она летает по воздуху на трапеции или едет на спине лошади стоя. Или стоит на дедушкиных плечах. Но дедушка был иным. Когда дедушка впервые вез бабулю на машине, она заметила, какой он осторожный и как он следует всем правилам дорожного движения. Это заставило ее задуматься, что он ей не подходит. Ей очень нравилась быстрая езда и нарушение правил. Бабуля сказала, что это было единственное, что беспокоило ее в дедушке. Даже когда она нашла его пожизненный запас антидепрессантов, то не заволновалась, но вот его медленная и осторожная езда за рулем действительно заставила ее задуматься об их совместном будущем. Затем бабуля решила, что ей следует поработать над тем, чтобы ее это не беспокоило, потому что она его любит – и точка.

На свадьбе у бабули загорелась фата. Она торопилась расписаться в брачной книге и со всем покончить, но рядом с книгой стояла свеча, и ее фата загорелась. Старшая сестра сорвала фату с ее головы и растоптала, а потом побежала домой за своей фатой, принесла ее в церковь и надела бабуле на голову, и никто ничего не заметил. Священник сказал, что ее свадебное платье слишком широкое снизу, и все в городе обсуждали это несколько месяцев, но бабуля ни на йоту не переживала. На своей свадьбе она бегала туда-сюда и не сидела на месте, потому что была очень счастлива. «А ты играла на свадьбе в свою любимую игру с обувью?» – спросила я ее. Она сказала, что хотела бы в нее сыграть. Чтобы все бегали наперегонки в поисках своей обуви. Но дедушке хотелось более скромного мероприятия. Дедушка стоял и тихо улыбался, принимая поздравления, а бабуля носилась вокруг. Все свадебные приглашения написал он своим красивым почерком. Бабуля ненавидела новые церковные скамьи, поэтому дедушка перенес старые деревянные скамьи, которые ей нравились, со склада обратно в церковь, где проходила свадьба. А они были очень тяжелые. Затем после свадьбы он унес их все обратно на склад. Она любила дедушку. Она знала, что это ей придется со всем бороться, но не возражала. Дедушка бороться не любил. Он любил читать. Он залил каток за маленькой школой, чтобы они вместе катались на коньках в лунном свете. Друг с другом они не боролись. Она боролась со всем вокруг одна, и для дедушки это было нелегко. Он, как и весь город, считал, что бороться должны мужчины.

Потом бабуля убила своего отца. Ей пришлось. Все дети по очереди сидели и ждали его смерти вместе с ним, а медсестрам приходилось вставлять ему в горло трубку и отсасывать жидкость, которая накапливалась в груди, чтобы он не утонул внутри собственного тела. Однажды вечером настала очередь бабули сидеть с отцом. Она заметила, что ему нужна трубка. Тогда она уже работала медсестрой, поэтому другие медсестры в больнице сказали, что она может сделать это сама и не беспокоить их. Она решила не делать этого, потому что ее отец хотел умереть и попасть на небеса, чтобы быть со своей женой. Он звал ее. Он мог видеть ее. Он сказал ей, что идет ей навстречу. Он попросил дать ему всего пять минут. Бабуля решила отпустить его туда, чтобы он встретился с женой. Она не вставила трубку. Она убила его. И всем стало легче. А после этого была просто жизнь, много-много жизни. Хорошие времена! Плевое дело! Когда маме было два года, бабуля кое-что поняла про нее, а именно: надо просто уйти с ее дороги и позволить ей заниматься своими делами. Но потом дедушка покончил с собой, а затем Момо покончила с собой. Бабуля просто дышала. Это все, что она могла делать. Два года она просто дышала. Она не открывала почту целый год. Она ненавидела людей, которые говорили с ней и делали вид, что дедушка и Момо не убивали себя. Она не хотела ненавидеть людей. Поэтому через два года она перестала их ненавидеть и вместо этого попыталась все понять. Она поняла, что дедушка и Момо боролись. Это были самые умные люди, которых бабуля знала. «Мы знаем это!» – сказала она. Мама согласилась, что это правда. Бабуля любила дедушку и Момо. Она часто смотрит на их фотографии. Ей нужно было понять, что у них не было выбора. Они боролись. У них была своя борьба. У них были свои огоньки. Это был их бой. Многие люди в бабулином городе уже умерли. Все ее братья и сестры. Похороны проходили каждый день! Гробы оставляли открытыми, чтобы все в городе могли увидеть покойников в последний раз и попрощаться. «Но такова жизнь! Она была хорошая! Мне повезло!» Так говорит бабуля. Fino alla fine[44]. Мое задание от мамы было выполнено.

Потом все проснулись. Бабуля спела песню своей любимой группы CCR. Она вставляла слово «господи» в текст. Кен и Джуд снова грохотали на кухне. Я думаю, пока что они втерли достаточно масла друг в друга. Может быть, они истратили все масло, замерзли без одежды и поняли, что им надо поесть или умереть с голоду, и тогда их найдут голыми и мертвыми. Я представила, как бабуля входит и обнаруживает их так. «Бывает! Это жизнь! Это же просто голые тела! Расслабься!»

Сегодня мне на минутку позвонила мама. Она спросила, как дела. Я сказала:

– Очень здорово, если тебе нравится быть запертой в особняке Playboy.

Она сказала «ой, ха-ха-ха». Она добавила, что очень рада за Кена, что он нашел любовь. Она сообщила, что у нее появляется хорошее предчувствие насчет спектакля. Все действительно складывается. Кроме того, ей видно, как крошечная ножка Горда упирается ей в живот изнутри.

– А он не прорвет живот? – спросила я.

– Нет-нет, – сказала она. – Я никогда не слышала, чтобы такое происходило – типа, раз – и нога? Нет.

Я, конечно же, знала это, но пыталась придумать, что мне еще сказать, чтобы она не повесила трубку. Мама не понимает светской беседы. Разумеется, я знаю, что Горд не собирается протыкать ее живот изнутри ногой. Она сказала, что скучает по нам с бабулей и что не плюется маслом орегано в раковину. В конце, когда мы уже собирались повесить трубку, я сказала «я люблю тебя» раньше, чем она, чего я не делала с тех пор, как мне исполнилось два года. И тут мама заговорила таким трагически взволнованным голосом из-за того, что я сказала это первой, – она стала громко и истерично говорить мне, что она тоже меня очень любит и как она правда гордится мной и все такое. Я сказала:

– Да-да-да, мне пора идти завтракать с сексоголиками. Пока!

Сегодня мы с бабулей поедем сами в дом стариков, чтобы навестить всех бабулиных знакомых, которые еще не умерли. Мы возьмем кабриолет Кена! Он разрешил бабуле его водить. Она говорит, что любит водить кабриолеты в Калифорнии, и это звучит так, будто всю свою юность она провела как кинозвезда и каждый день разъезжала на кабриолетах, а не была в Америке одинокой горничной с умершей мамой. Она сказала, что даст мне сто баксов, если я не расскажу маме, что она будет водить кабриолет Кена, потому что мама сказала ей, что бабуле больше нельзя водить. Мама не хочет, чтобы бабуля водила машину с Гордом, поэтому она заранее сказала, что ей больше не следует садиться за руль, чтобы бабуля могла привыкнуть к этой мысли. Бабуле это очень не нравилось, но мама сказала, что дело в естественной скорости реакции стареющих людей и в жизни Горда, так что у бабули нет выбора. Еще мама сказала, что хочет, чтобы бабуля соблюдала средиземноморскую диету, а бабуля сказала, что это несправедливо, мама мучает ее вдвойне: тем, что ей нельзя садиться за руль, и тем, что ей надо садиться на средиземноморскую диету. Просто свалить на нее два таких ограничения одновременно – это недостойно, сказала она. Я обещала, что промолчу о вождении за двести баксов. Бабуля сказала «сто пятьдесят», а я согласилась, что мы договорились, потому что бабуля живет только на дедушкину пенсию.

Кен хотел показать бабуле, как водить кабриолет, но она сказала, что уже умеет.

– Конечно, я умею водить машины на механике! – сказала она. – Что за домыслы?

Бабуля переключила передачу, и мы рванули назад.

– Хорошо выглядите, вау! – сказал Кен. Он стоял на подъездной дорожке и махал нам на прощание большой, сильной, теплой рукой.

Мы покатались туда-сюда, пока бабуля не вспомнила, как добраться до дома престарелых. Она не могла вспомнить ни название улицы, ни название самого дома. Чувство подскажет ей, где он.

– Все, что нам нужно сделать, – это покататься туда-сюда, пока чувство не провозгласит о себе, – сказала она. Крыша была опущена, и седые бабулины волосы развевались по ветру. На ней были гигантские очки сварщика и обрезанные спортивные штаны Кена с логотипом Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе. Она ехала быстро. Казалось, бабуля помолодела. Казалось, что я еду с мамой, или с Бейонсе, или с кем-то вроде них. Вот почему старики так злятся, когда молодые говорят им, что они больше не могут водить машину.

– Ага! Гляди-ка! – сказала она. Она нашла дом престарелых. Когда она вышла из машины, то снова стала обычной бабулей, шаркающей ногами. Я выскочила из машины, не открывая дверь. Надеюсь, мне не нужно говорить, что это круто. Я подбежала к ней, затормозила прямо рядом и завизжала, как будто тоже вела автомобиль.

– Мэм? – сказала я. Она взяла меня за руку. Мы пошаркали по дороге. Прошли мимо группы стариков, стоящих на автобусной остановке прямо около здания. Вышла медсестра и сказала старикам:

– Хорошо, ребята, мы на месте!

Но они никуда не ездили. Они вышли с остановки и последовали за медсестрой обратно в здание. Бабуля сказала мне, что это те, кто всегда пытается сбежать и вернуться домой. Медсестры сделали фальшивую автобусную остановку, где эти люди могли подождать никогда не приезжающий автобус, прежде чем пойти обратно в здание.

– Вот как теперь делают, – сказала бабуля. – Это продвинутое мышление.

– Это так грустно! – сказала я.

– Ну да! – сказала бабуля.

Нас впустила медсестра, и все, кто был в своем уме, знали бабулю! Некоторые даже знали меня! Бабуля заговорила со своей подругой Леоной. Леона все время крепко держалась за наши с бабулей руки, пока они разговаривали, так что мы не могли сбежать. Бабуля рассказала ей про Горда.

– Малыши чудесные! – сказала Леона.

– Да, они такие, – сказала бабуля. – Просто чудесные! Такие замечательные!

Они были на сто процентов согласны друг с другом насчет этого.

– А мне не жаль, что мне девяносто, потому что скоро я увижусь с Биллом! – сказала Леона. Билл был ее первым бойфрендом, который умер до того, как они смогли пожениться. Леона была замужем за другим в течение семидесяти лет, но она не так рада встрече с ним, как встрече с Биллом, потому что Биллу будет семнадцать, он будет симпатичным и будет делать сальто назад из положения стоя, а ее девяностолетний муж будет лежать в постели, привязанный к шлангу. Бабуля с Леоной начали петь. Это была песня о том, как они сидят у реки в Вавилоне[45]. Когда они закончили, Леона сказала:

– Ну, мы скоро умрем.

– Так все устроено! – отозвалась бабуля.

– Так оно и есть, – сказала Леона.

Уже две вещи, насчет которых они согласны друг с другом. Что младенцы чудесные и что скоро они умрут. Леона попросила бабулю передать Муши, что она сильная девочка.

– Скажи ей! – повторила Леона.

Я спросила бабулю, почему все твердят, что мама сильная. Бабуля ответила, что мама и правда сильная, и они это знают, но хорошо, когда об этом напоминают. Я задалась вопросом, сильная ли я.

Мы пошли пообедать в столовую вместе со всеми бабулиными друзьями и родственниками. Она познакомила меня с ними. Некоторые из них хватались за меня. Некоторые просто опускали голову, и не разговаривали, и ни на что не смотрели. Некоторые дамы были лысыми. Бабуля разговаривала с ними. Она касалась их голов и рук. Она говорила с ними на их секретном языке. Она постоянно рассказывала людям, кто она такая, а через секунду ей приходилось повторять им это снова. Она целовала их. Один из них спросил ее, слышала ли она что-нибудь об Уиллите Брауне в последнее время, и они засмеялись. Одна женщина сказала, что просто хочет уже умереть, чтобы сбежать от Уиллита Брауна, потому что она знает, что не встретит его на небесах, это точно! Даже эти крохотные, сморщенные, дряхлые люди с убегающими мыслями в Калифорнии помнили ужасающее правление Уиллита Брауна. Они много пели. Ужасно много. Потом мы с ними обедали. Это было похоже на кошмар. Одна женщина снова и снова звала на помощь. «Помогите мне! Помогите мне! Помогите мне!» Мужчина с дыркой в горле, из которой он разговаривал, спросил меня, не можем ли мы пожениться! Кое-кто пытался раздеться. Некоторые просто сидели и выглядели мертвыми. У некоторых из них на коленях были куклы. Но всем им нравилось, когда бабуля пела с ними старые песни. Я видела, что она очень устала.

Наконец-то для всех в доме наступило время сна, и нам пора было уходить. Я подумала, что некоторые из бабулиных друзей могут не проснуться. Их окружили медсестры. Они возили огромные тележки с подгузниками. Подгузники были сложены стопкой, как книги на книжной полке. У одного дедушки под рубашкой оказалось десять украденных йогуртов, и медсестра спросила, может ли он их вернуть. Он попытался подраться с ней. Медсестра сдалась. И вот тогда действительно случилась беда! Бабуля исполняла свой маленький танец для двух стариков, которые были ее двойными кузенами, что означает, что их мамы были сестрами, а их папы – братьями. Бабуля сказала, что такое бывает в городах вроде их собственного, никаких проблем. Двое стариков попросили ее станцевать тот маленький танец, который она танцевала на крыльце, когда была ребенком, вместе со своей старшей сестрой Ирэн, которая стала мамой Лу и Кена. Старые двойные кузены бабули запели: «Собери свои проблемы в свой старый вещмешок и улыбайся, улыбайся, улыбайся!» Они застучали по пластиковым подлокотникам своих инвалидных колясок, зашлепали тапочками по полу и захлопали. Бабуля их очень порадовала. Должно быть, они действительно решили, что все они – дети на крыльце в разгар лета в их старом городе. Бабуля развернулась, и я поняла, что она вроде как теряет равновесие и тянется к тележке с подгузниками, чтобы удержаться, но она промахнулась. Я побежала к тому месту, где она танцевала, а потом она слишком высоко закинула ногу, а потом, веришь или нет, папа, бабуля упала.

– Бабуля!

Я подбежала к ней и рухнула на колени возле ее головы. На ее лице была кровь. Прибежали медсестры, подняли бабулю с помощью гигантской стропы, на которой переносят китов в зоопарке «Морской мир», и положили ее на кровать в пустой комнате, где две минуты назад кто-то умер. Семья погибшего все еще доставала из шкафа его одежду и тапочки. Бабуля где-то минуту выглядела очень растерянной, но потом снова засмеялась и сказала, что теперь она анонимный пациент. Медсестра заметила, что ее рука выглядит сломанной, а по всему телу образовались синяки. И один из ее передних зубов исчез. Медсестра сказала, что если я поползаю по полу в коридоре, то найду его, но бабуля возразила:

– Ой, ради всех святых, кому это нужно? Вы что, ждете, что ко мне ночью заглянет зубная фея?

Она шепелявила из-за отсутствия зуба. Это рассмешило ее еще сильнее, а потом и я засмеялась, и медсестры тоже! Я не хотела спрашивать бабулю, зачем она так высоко задрала ногу во время своего дурацкого танца. Я не хотела злиться на нее. Я попыталась придумать, что вместо этого сказала бы бабуля.

– Что сделано, то сделано! Я чему-то научилась? Плевое дело!

Я думала и о других вещах, которые могла бы сказать. Я стояла рядом с ней и хмурилась. Бабуля начала болтать с семьей человека, который только что умер в этой комнате. Она знала их. Они подошли к кровати и помолились вместе с ней. Но было заметно, что бабуля торопится уехать. На их секретном языке она сказала что-то вроде «gownz yenuch fohrdich metten zigh» – что означало, что они достаточно помолились, Бог не тупой, пора уходить.

Бабуля привстала, чтобы мы могли уйти, но медсестра попросила ее снова лечь. Она хотела, чтобы бабуля полежала час или два перед отъездом, но бабуля сказала, что у нее нет на это времени. Медсестры сказали бабуле, что она, вероятно, в шоке. Бабуля ответила им, что, по ее мнению, они могут быть в большем шоке, чем она.

– Спасибо, – сказала она, – но нам действительно пора идти.

Я несла бабулину красную сумочку. Бабуля не могла перестать смеяться над тем, как она говорит без зуба. Я спросила бабулю, не наложить ли шину ей на руку.

– Из чего ее сделать? – спросила она и осмотрелась. – Давай просто драпанем отсюда, Суив!

– Но она же сломана!

Я добавила «Господи Иисусе» себе под нос, как Мэл Гибсон, и вспомнила о маме. Я сказала бабуле, что, если она не разрешит мне наложить шину, я расскажу маме, как она водила кабриолет Кена. Бабуля притворилась испуганной. Она приложила несломанную руку к лицу и раскрыла рот, как на картине с тем парнем на мосту с бомбой за спиной.

– Я серьезно! – сказала я. – А еще я расскажу ей, что ты танцевала и что без остановки напивалась на лодке.

Бабуля сказала, что она не напивалафь без офтановки. Она затряслась от смеха.

– Ладно, я ухожу, – сказала я. – Теперь это твой новый дом. Ты останешься здесь навсегда и будешь носить подгузники.

– Ладно, ладно, ладно, Фуив, – сказала она. Но потом снова засмеялась! Наконец бабуля перестала хохотать и спросила у медсестры, нет ли у них перевязи, и медсестра пошла искать ее. Когда медсестра вернулась, то сказала, что ей очень жаль, но, возможно, ей придется взять с бабули плату за перевязь. Она бы очень хотела не брать с нее денег. Она показала нам с бабулей, как надевать перевязь через голову, где застегивается липучка и насколько тугой она должна быть, а потом бабуля встала с кровати покойника, и мы ушли. На обратном пути бабуля попрощалась с тысячей своих знакомых, которые еще не легли спать. Они ждали в коридоре. Они указывали на ее перевязь и рот, и она говорила:

– Знаю! Разве это не смешно! Живи и учись! Schpose mitten sigh!

Все ответили:

– Schpose mitten sigh!

Они улыбались и смеялись. Бабуля снова их всех расцеловала. Я показывала всем знак мира вместо поцелуев, потому что мы были в Калифорнии, а еще я не хотела, чтобы они опять за меня хватались. Я пыталась помешать им дергать бабулю за сломанную руку, когда она наклонялась, чтобы поцеловать их. Старики любят хвататься за всех, до кого могут дотянуться.

Наконец мы добрались до кабриолета Кена. Медсестра очень-очень старалась не брать с бабули плату за перевязь, но в конце концов она сдалась и взяла деньги, чтобы ей не пришлось подправлять бухгалтерские книги или потерять работу, и бабуля сказала ей не беспокоиться об этом ни на йоту, она ведь ффе понимаеф. Медсестра сказала, что бабуле придется наложить гипс на руку. Бабуля сказала «хм-м-м-м-м». Она не переживала об этом. Медсестра бесплатно дала ей таблетку обезболивающего.

– Никому не говорите, – сказала она шепотом.

Бабуля переспросила:

– Что?

Я повторила:

– Никому не говори, что медсестра дала тебе бесплатную таблетку.

– А, таблетка бесплатная! – закричала бабуля. – Ну, zut alors![46]

Медсестра вышла из-за стойки регистрации и обняла бабулю и меня, прежде чем я успела увернуться. Она сказала мне приезжать еще! Я только кивала и улыбалась. Боже, пусть это никогда не случится. Я брошу курить и ругаться матом. Когда мы плелись обратно к машине, бабуля сказала, что видела тревожные знаки. Она сказала «хо-о-о-о-о-о-о-о». Ее красная сумочка была у меня на плече. Я нащупала нитроспрей в наружном кармане. Я спросила, что она имеет в виду. Она засмеялась и сказала:

– Ох, может, нам стоит вернуться домой немного раньше, чем мы планировали. Вот удивим маму!

Я представила, как бабуля, вся в синяках и ссадинах, с окровавленным лицом и выпавшим зубом, просто внезапно появляется в гостиной у телевизора и мама обнаруживает ее, когда приходит домой с репетиции.

– Ну не смешно ли получится? – сказала бабуля. Я попыталась сменить тему вместо того, чтобы срываться, как велел мне терапевт. Я знала, она бы сказала, что я злюсь на себя за то, что не защитила бабулю. Но иногда я злюсь и на других людей тоже! Я предполагаю, что терапевту не платят достаточно, чтобы справляться со скрытыми затратами дополнительного гнева, потому что мама выбрала вариант со скользящим графиком оплаты.

– Смотри, – сказала я бабуле. Я перепрыгнула через пассажирскую дверь кабриолета и приземлилась в идеальном сидячем положении.

– Хо-хо! – сказала бабуля. – Это одиннадцать из десяти. Ладно, посмотри-ка на это!

Она изобразила олимпийского спринтера на старте.

– Нет, бабуля, нет! – закричала я. Я начала срываться. – Что с тобой не так, ба! Почему ты просто не прекратишь делать все эти гребаные штуки, которые постоянно тебя убивают, и просто не станешь нормальной!

И тут бабуля замолчала. Она стояла у машины и водила здоровой рукой по капоту туда-сюда, как будто говорила машине, что все в порядке, все в порядке. Она сказала «хо-о-о-о-о-о». Я вытащила из сумочки ее нитроспрей, вышла из машины и дала его ей. Пришлось мне самой открутить крышку из-за ее руки. Я открыла дверь машины, она протиснулась в нее и села. Мы подождали пять минут. Я не пела, не танцевала и не разговаривала. Мы сидели на солнце злые. Она не использовала свой спрей в третий раз.

– Я в порядке, – заговорила она. – Профти, Фуив.

– И ты меня прости, – сказала я. Бабуля стала рассматривать свои зубы в зеркало заднего вида, заулыбалась и принялась вертеть лицом под разными углами, как красивая модель.

– Неплохо! – сказала она.

Потом мы поняли, что бабуля не сможет вести машину со сломанной рукой!

– Я звоню Кену, – сказала я.

– Стой, стой, – сказала бабуля. – Про-о-о-о-осто придержи лошадей, ковбой.

Она заставила свое лицо уменьшиться, чтобы подумать. Через минуту она заявила, что, видимо, пора мне учиться водить машину на механике, потому что ей было шесть лет, когда она этому научилась, и после этого она сама поехала в Америку, чтобы отвезти торт и все такое. Я пыталась остаться спокойной и покладистой, вместо того чтобы срываться, поэтому позволила ей учить меня. Учиться пришлось долго. Двигатель постоянно глох. Это было очень тяжело. Машину так дергало, что радио включилось само по себе. Бабуля пошутила, что мы застрянем на парковке навсегда, как те старики в здании, которые пытаются сбежать. Каким-то образом эти слова заставили меня мгновенно собраться, и я выехала со стоянки! Посреди улицы я снова остановилась. Чтобы проехать десять футов, понадобилось четыреста лет. Машину так дернуло, что над нами вдруг начала раскрываться крыша! Мы не смогли найти нужную кнопку, чтобы выключить радио. Играли лучшие хиты 80-х, так громко, что даже бабуля могла их услышать, и она подпевала, но с неправильными словами. Все происходило одновременно. Работали дворники. Крыша то поднималась, то опускалась, то поднималась, то опускалась. Мы рванули вперед, мы пели и кричали. Бабуля сказала, что я отлично справляюсь!

– Мы скоро доберемся!

Но она даже толком не знала, как туда добраться и куда, собственно, мы едем. Ей было все равно. Она считала, что это смешно – что мы каким-то образом вообще продвигаемся вперед.

Люди в других машинах смотрели на нас как на сбежавших тигров или кого-то в этом роде. Я снова заглохла на красном свете. Рядом с нами из машины вышли два подростка и приблизились, чтобы спросить, не нужна ли нам помощь. Они спросили у бабули, не подралась ли она, и бабуля сказала:

– Уж поверьте!

Они смеялись и стояли рядом с нами, как будто ничего серьезного не происходило. Бабуля спросила одного из парней, умеет ли он водить машину на механике, и он широко раскинул руки, типа «вы серьезно?». Типа, «это смысл моей жизни – водить машины на механике. Я был рожден, чтобы возить канадских детей и старух в синяках неизвестно куда». Бабуля сказала, что даст ему двадцать баксов, если он отвезет нас обратно к Кену. Я перебралась на узкое заднее сиденье, чтобы парень сел за руль. Он перепрыгнул через дверь и приземлился в идеальное сидячее положение!

– Как дела?! – сказал он и повернулся, чтобы стукнуться со мной кулаками. – Я Ти.

Я кивнула.

– А ты? – спросил он.

– Я Эс.

– Класс! Погнали.

Он стукнулся кулаком со здоровой рукой бабули. Посмотрел на ее перевязь. Он сказал, что хотел бы увидеть, как выглядит тот парень, с которым она подралась, а бабуля смеялась и смеялась, как будто завтра никогда не наступит. Tи велел своим друзьям следовать за нами на их машине. Он переключил радио на станцию получше и заставил крышу остаться опущенной. Я завидовала бабуле, которая сидела рядом с ним. Ти и бабуля выглядели так, словно снимаются в рекламе, а на заднем сиденье у них бесполезный ребенок, который вечно мешает их сексуальным калифорнийским свиданиям. Бабуля не знала, как объяснить Ти дорогу до дома Кена.

– Когда я во Фресно, меня просто ведет чувство!

– Класс! – сказал он. – Вас просто ведет чувство, когда вы во Фресно. Мне нравится.

Он открыл бардачок и посмотрел на регистрационную карточку Кена. Он нашел адрес. Он делал все осторожно, чтобы дверь бардачка не ударила бабулю по колену. Он не говорил всякой ерунды типа «ладно, дамы, ни о чем не беспокойтесь. Я знаю, куда ехать. Предоставьте это мне». Он вообще ничего не говорил. Он лишь улыбался слегка, как Лу, и шутил, как бабуля. Я умирала от того, какой он классный, и злилась, что это бабуля сидит рядом с ним, но жизнь не всегда справедлива или легка, так что точка, точка, точка.

Ти выключил радио, чтобы выслушать бабулю. Она сказала ему, что хочет проехать мимо старого дома своей сестры Ирэн, той сестры, которая была мамой Лу и Кена. Однажды, когда бабуля была ребенком, Ирэн украла приборы из самолета, чтобы преподнести их бабуле как шикарный подарок, и она стала первой женщиной в бабулиной семье, которая начала носить джинсы вместо платьев. Ей все казалось смешным, особенно жизнь. Tи спросил бабулю, помнит ли она название улицы. Бабуля сказала, что там вроде было что-то про лесной орех, или про ореховую ягоду, или ягодный орех, или кленовый орех, или брусничную ягоду. Ее чувство будет долго водить нас по Фресно.

– Хочешь, я позвоню Кену? – спросила я.

– Нет! – сказала бабуля. Она была категорически против звонка Кену, потому что тогда ей пришлось бы рассказать ему, что у нее сломана рука и выбит зуб, а по городу нас возит подросток по имени Ти. – Дайте-ка подумать. Да-а-а-айте-ка мне минутку подумать.

Мы с Ти молчали, сидя на солнце. Мы остановились на обочине, и бабуля уменьшила лицо. Потом случился небольшой взрыв.

– Я поняла! – воскликнула она. – Я помню! Ха! Я точно знаю, куда ехать. – Ти двинулся с места, а бабуля командовала: – Сюда, теперь сюда, поверни направо, ага, а вон там снова поверни направо, теперь сюда, сейчас туда, теперь стой!

Мы стояли перед домом Ирэн. Это был дом и ее мужа, его звали Бенджамин. Ему нравилось флиртовать с официантками, и ему очень нравились карие глаза. Ирэн любила его, но в то же время он раздражал ее в семидесяти пяти процентах случаев, то есть даже когда спал. Мы все уставились на их дом. Это был обычный дом. У него было большое окно спереди и пальма во дворе. Бабуля все смотрела и смотрела. Tи уткнулся в свой телефон и что-то там прокручивал, прокручивал и прокручивал. Ему приходило много сообщений. Я посмотрела в свой телефон. Мне пришло одно сообщение от мамы, она пытается использовать смайлики вместо слов и считает это забавным. Наверное, у Ти там тысяча сообщений от высоких калифорнийских девушек из Голливуда с просьбами приехать к ним в гости, побаловаться в джакузи и натереть их маслом. Бабуля продолжала смотреть на старый дом своей сестры. Я слышала, как она всхлипывает. Она плакала! Перед Ти!

Я стиснула зубы, сжала губы, как задницу, и сказала «Господи Иисусе». Прозвучало как «гс-с-с-спдис-с-с-сус-се». Я не знала, что сделать, чтобы бабуля перестала плакать. Если бы у меня был пистолет, я бы просто выпустила в воздух целый магазин. Друзья Ти сидели в машине позади нас. Все они пялились в свои телефоны, назначали свидания с Рианной и Тейлор Свифт и заказывали целые кувшины эвкалиптового масла на Амазон Премиум. Я тоже посмотрела в свой телефон. Я не стала никому понарошку писать, потому что единственный контакт в моем телефоне – это мама. Бабуля продолжала смотреть на дом. Мне стало интересно, зачем вообще рекламировать свой город как мировую столицу сморщенных кусочков фруктов, вкус которых все ненавидят. Затем Ти посмотрел на бабулю и сказал:

– Эй, вам грустно, все в порядке, это ничего! Эй-эй-эй. Идите сюда.

Он притянул к себе здоровую руку бабули, и она плюхнулась ему на грудь. Его подбородок был на ее макушке, и он нежно двигал им в ее седых волосах. Они обнимались! Затем Tи сказал:

– Эй, Эс, ты тоже, давай сюда, групповое объятие!

Я вроде как придвинулась на дюйм поближе к переднему сиденью, а затем Ти притянул меня к себе одной рукой, другая его рука прижимала бабулю, и мы все трое обнялись.

– Иногда это тяжело, – сказал Ти. – Охеренно тяжело, да?

Он похлопал нас по спинам. Я чувствовала запах груди Ти, потому что уткнулась в нее лицом, и у меня не было выбора. А что, если он из банды «Бульдогов»? Мне нравилось, как пахла его грудь. Мне казалось, что я от чего-то умираю. А что, если мы с бабулей обнимали Бульдога? Я думала, как рассказать маме обо всем, что произошло. Я решила, что ничего ей не расскажу. Подхвачу ларингит в самолете и буду болеть им до тех пор, пока мама не забудет о нашей поездке в Калифорнию и перестанет задавать вопросы. Бабуле тоже стоит заболеть ларингитом, но, вероятно, она на это не пойдет. Она не может не разговаривать дольше пяти секунд. Если у меня будет ларингит, а у нее нет, я даже не смогу говорить громче нее или менять тему каждый раз, когда речь зайдет о нашей поездке. Кроме того, как мне спрятать бабулину сломанную руку и выпавший зуб? Я скажу маме «позволь бабуле быть бабулей», как бабуля говорила про Лу. «Не беспокойся о бабулиных костях и зубах! Просто позволь ей быть собой! То, что она немного развалилась в Калифорнии, – это ее дело, точняк. Занимайся своими делами! Просто иди уже на репетицию и забудь об этом!»

Бабуля откинулась на свое место, села как положено и сказала «хо-о-о-о-о-о». Ти отодвинул свою грудь от моего лица, и я очень быстро переместилась на заднее сиденье, чтобы никто не подумал, что все эти объятия были моей идеей. Бабуля начала смеяться. Она ударила Ти в плечо.

– Спасибо, Ти! – сказала она.

Он слегка улыбнулся, как Лу, и сказал:

– Я только рад, мне было очень приятно.

Он снова завел машину. Бабуля оглянулась на дом Ирэн. Она подняла руку, чтобы помахать на прощание, а затем сказала: «Ох!» Это была ее сломанная рука. Она засмеялась.

– Ну разве не смешно! – сказала она. Затем запрокинула голову так, что все ее лицо оказалось под солнцем.

Tи высадил нас у дома Кена. Он точно знал, куда ехать, без всяких подсказок от бабулиных чувств. Они с бабулей обменялись контактами. У бабули нет мобильного телефона, поэтому он записал свое имя, номер телефона и все такое в мой мобильник! Теперь у меня в контактах два человека, от которых я могу получать сообщения: Ти и мама. Хотя сообщения от Ти на самом деле будут для бабули. Она пригласила его и его друзей из другой машины приезжать к нам в любое время. Ти сказал, что никогда не выезжал из Фресно, кроме одного раза, и он даже не осознал этого, потому что был в багажнике машины, но как-нибудь, как-нибудь! Он снова обнял нас. Я очень быстро понюхала его грудь, меньше секунды. В последний раз.

Кен и Джуд не могли поверить, что бабуля сломала руку и потеряла зуб в доме престарелых.

– О боже, – сказал Кен, – это безумие! Быть не может!

Джуд хотела уложить бабулю тихонько прилечь, но бабуле хотелось быть в гуще событий, а не торчать одной в спальне с Мао и стрингами Джуд, поэтому Кен и Джуд сказали ей прилечь на диван и принесли ей всякие вещи: подушки, и воду, и закуски, и еще болеутоляющие, которые, хочешь верь, хочешь нет, она рассыпала по полу, чтобы я их подобрала.

– Атака легкой бригады![47] – закричала бабуля прямо перед тем, как проглотить болеутоляющее. Кен и Джуд посмотрели на нее.

– Разве это была не провальная миссия? – сказал Кен. Бабуля кашляла, проливала воду и не могла говорить. Она уставилась на Кена. Она сказала глазами: «Конечно же, это была провальная миссия! Это просто смешно! Сама жизнь – это провальная миссия! Разве ты этого не понимаешь, старый хиппи, дедушка и племянник? Мы все сойдем с ума и умрем, так что просто веселитесь и продолжайте заниматься этим с Джуд по всему дому! Ты думаешь, что все деревья плачут и кричат? Ты не прав! Они смеются!» Наконец бабуля перестала кашлять и начала рассказывать Кену и Джуд обо всех людях, которых она видела в доме престарелых, и о том, как мы обедали, и как она танцевала, и как мы увидели старый дом Ирэн и Бенджамина вместе с Ти. Она фыркала, пыхтела и пыталась пересказать Кену и Джуд все-все! Она сказала им, что научила меня водить машину на механике, хотя я до сих пор толком этого не умею.

– Мы прекрасно провели время! – сказала она Кену и Джуд. – А это ничего. Она указала на свой зуб и руку. Это всего лишь боль! Это не опасно для жизни! Вот что я говорю Де Сике! Он это исправит.

Они кивали – «ага, ага, ладно», улыбались и старались ее слушать, но еще они пытались понять, что с ней делать.

Джуд начала обзванивать больницы, поликлиники и страховых агентов.

– Нам позвонить Муши? – спросил Кен.

– Нет! – закричали мы с бабулей одновременно.

– Ты должна мне колу, – сказала бабуля.

– Тебе понадобится гипс, точняк! – сказал Кен. Бабуля посмотрела на свою руку.

– Уж это меня беспокоит меньше всего, – сказала она. Она рассказала Кену о том, как упала с лодки в море, полное электрических медуз. Вот это было настоящее чрезвычайное происшествие! Она начала смеяться, но снова закашлялась. Джуд злилась в телефон. Она говорила о бабулином страховом полисе. Кен тоже стал звонить разным людям по мобильному и говорить про бабулю и ее страховку. Джуд и Кен ходили по кухне и разговаривали по телефону. Наконец, бабуля сказала:

– Так, плевать!

Она села. Она была полна решимости что-то сделать, это было ясно.

– Просто плевать на все это! – сказала бабуля. Она добавила «хо-о-о-о-о-о-о-о-о». Она положила здоровую руку на сердце. Я побежала за нитроспреем из ее красной сумочки. Она использовала его три раза, а это означало, что нужно вызывать «скорую помощь», но бабуля отказалась. Кен и Джуд тихо разговаривали друг с другом.

– Мы должны отвезти ее в больницу, – сказал Кен.

– Нет! – сказала бабуля. – Я не поеду. Если я застряну здесь в больнице, мне выставят счет на сотни тысяч долларов, который я не смогу оплатить, и я никогда не увижу Горда! Они никогда не позволят мне сесть в самолет. Мы должны добраться до аэропорта прямо сейчас, пока тут все не посходили с ума.

Кен позвонил Лу и рассказал ему, что случилось, и Лу приехал на велосипеде, чтобы попрощаться со мной и бабулей. Он привез нам подарки: свечку, которую он сделал для бабули, чтобы она поставила ее в подсвечник из синего стекла от тети Момо, и маленького ангела для меня, чтобы повесить на стену.

– Я люблю тебя, – сказал он бабуле. – Ты мое сердце, ты мое…

И я тоже заплакала. Я ничего не могла с этим поделать. Я тоже хотела сказать что-то подобное. Я хотела, чтобы Лу поехал с нами. И Кен, и Джуд. Я полюбила своих кузенов из Калифорнии. Кен и Джуд все еще разговаривали по телефону, пытаясь обменять наши билеты обратно в Канаду.

– Это бесит, чуваки, они что, не люди? – сказал Кен.

– Сохраняй спокойствие, милый, – сказала Джуд. Она потерла спину Кена.

– Я же пытаюсь вам объяснить! – кричал Кен кому-то по телефону. Джуд посмотрела на меня и на бабулю, сделав лицо, которое говорило: «О боже, он взбесился! Все в укрытие!» – но, типа, в шутку, как будто это бы нас смутило.

Она дала нам еды в самолет и еще обезболивающих для бабули, которые у нее остались после операции на колене. У нее теперь искусственная коленка. Я помогла бабуле снова надеть спортивный костюм. Сначала я повесила ее перевязь задом наперед. Происходило много всего, а потом, веришь или нет, мы выехали обратно в аэропорт – с одним Кеном, без Лу, потому что ему было слишком тяжело прощаться снова и снова, чуваки, у него заболела грудь, и ему пришлось пройти десять или двадцать миль, чтобы прочистить голову. Он сказал, что, возможно, когда-нибудь отправится пешком в Канаду. Я очень надеюсь, что он это сделает.

14

Перейду сразу к тому, как мы оказались дома, потому что рассказ о перелетах с бабулей, о ее сломанной руке и захлебывающемся сердце, и о связях, которые мы завели во Фриско, с кучей беготни и путаницы, и о бабуле, не воспринимающей ничего всерьез и забывающей, сколько обезболивающих она уже приняла: она, вероятно, устроила себе передозировку и смеялась над этим – все это почти так же утомительно, как и сама поездка. На последнем сегменте полета я говорила бабуле, что у нее внутри горит огонек и она должна его поддерживать, но тогда она уже не могла говорить, и стюардесса позвонила, чтобы ее сняли с самолета на носилках.

Я бежала рядом с носилками, держась за бабулину руку, и у меня опять была ее красная сумочка на плече и рюкзак, но наши чемоданы были у кого-то еще. Мы бежали по взлетно-посадочной полосе. Я вообразила, что мы взмыли и полетели, я и бабуля. Я держалась за ее летящую кровать, как будто это одна из тех штук, которые мама давала мне в детстве в бассейне – я держалась за нее и болтала ногами, как сумасшедшая, чтобы уплыть с ней в самый дальний конец бассейна.

Бабуле понравилось быстро ехать в машине «скорой помощи». На ее лице была маска. Она открыла глаза, когда мы поворачивали за угол, и я упала. Она попыталась снять маску сломанной рукой, но не смогла, потому что та была на перевязи. Она попробовала другой рукой, но тут парень из «скорой» сказал:

– Ой, дорогуша, давайте пока оставим маску там, где она сейчас.

Она его не услышала. Он опять начал вбивать что-то в аппарат. Она сняла маску. Она сказала, что в этот год Марио Андретти наконец-то победит на «Инди»[48], – и попыталась указать на водителя. Парень сказал:

– О-о-о-оке-е-ей. Давайте-ка пока оставим это на месте, ладно, дорогая?

Он снова надел на нее маску. Она сняла ее.

– Мы что, едем на маскарад? – спросила она.

– Бабуля. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, оставь маску.

Она сделала вид, что у меня большие проблемы. Парень спросил, кто я такая.

– Суив, – сказала я.

– Отлично, здорово, но я имею в виду, кто ты по отношению к… – он посмотрел на бабулю. – Суив! – повторила я.

– Ты ее внучка?

– Ага!

Бабуля была в восторге. Кем же еще я могла оказаться? Каким-то случайным ребенком, которого бабуля похитила, чтобы вместе попутешествовать? Она схватила меня, как делали старики во Фресно. Ее взгляды отправляли послания парню из «скорой».

– Славно-славно, – он нежно улыбнулся бабуле. – Хорошо, что ты здесь, – сказал он мне. Так говорила бабуля во Фресно. Он спросил, есть ли у меня список ее лекарств. Я достала список из ее маленькой красной сумочки. Парень уставился на него.

– Ух ты! Это что… как это называется?

– Это курсив, – сказала я. – Я тоже не могу его прочитать, чувак.

Я слегка улыбнулась, как Лу и Ти. Бабуля сжала мою руку, как будто это у меня проблемы.

Наконец мы оказались в больнице. Ребята из «скорой помощи» вкатили бабулю в комнату с занавесками вместо стен, как у нас дома, и сказали:

– Удачи, Суив! Было очень приятно познакомиться с тобой и твоей бабушкой.

Медсестры взяли у бабули кровь и вырубили ее какими-то лекарствами. Я сказала им, что у нее сломана рука, и они сказали, что сделают рентген и наложат гипс попозже – после того, как узнают ее показатели.

– А это что-то новое? – спросила медсестра. Она указала на дырку на месте отсутствующего бабулиного зуба, которая была видна всем, потому что ее рот был открыт во сне.

– Она танцевала, – ответила я. – В Калифорнии.

– Ах! – сказала медсестра. Она это записала и спросила меня, все ли со мной в порядке и не хочу ли я кому-нибудь позвонить. Она спросила, есть ли у меня родители или только бабуля. Бабулины глаза оставались закрытыми.

– У меня есть все, – сказала я, – да.

Я кивнула. Медсестра сказала, что мне нужно купить пончик и позвонить родителям.

Мама не впала в буйство. Она была спокойна. Я сказала ей, что мы пораньше вернулись домой, в западную больницу Торонто, потому что у бабули случился сердечный приступ или что-то в этом роде. Мама сказала:

– Хорошо, дорогая, послушай. Я буду через пятнадцать минут. Почему бы тебе не купить себе пончик или что-нибудь типа того.

Я повесила трубку и побрела по коридору. Я вошла в огромную уборную, но в ней был только один унитаз и поручень, за который можно было держаться. Я села на унитаз не затем, чтобы им воспользоваться, и вцепилась в поручень. Где, черт возьми, мне найти пончик и какой от него толк? Я висела на поручне и все сидела и сидела на унитазе. Голова постоянно падала вниз и снова поднималась. Я не могла это контролировать, как бабуля. Потом в туалете оказалась мама и какой-то человек с четырьмя тысячами ключей на кольце. Человек сказал:

– Вот она, мамаша!

– О боже, – сказала мама. Она бросилась ко мне. – Боже мой, они не знали, где ты.

– Я пошла за гребаным пончиком! – сказала я. И заснула сидя на унитазе. Я вскочила. Не хотела, чтобы меня нашли вырубившейся в туалете, как знаменитость в депрессии. Мама схватила меня, прижала к стене и обняла, а человек с ключами сказал:

– Хорошо, я оставлю вас тут ненадолго, но это туалет для инвалидов, поэтому рано или поздно вам придется его покинуть, друзья мои.

Горд был зажат между мной и мамой. Мы были так счастливы оказаться вместе. Я так счастлива, что мама здесь. Я серьезно. Это было настоящее чувство. Калифорния изменила меня, чуваки.

Мы с мамой побежали по коридору к бабуле. Мама придерживала свой гигантский живот одной рукой. Я держалась за другую ее руку. Мы все были связаны друг с другом, как поисковая группа. Когда мы вошли в ее палату, бабуля не спала и разговаривала с медсестрой. Она рассказывала о Калифорнии.

– Ой! – сказала она. – Entrez! Entrez! Bienvenue![49] Мне сказали, что ты пошла за пончиком!

Потом нам пришлось рассказать маме обо всем, что было в Калифорнии, за исключением той части, где бабуля ездила за рулем. Мы с мамой сели по бокам от нее. Мама была на хорошей стороне бабули, поэтому она могла держать ее за руку, а я положила руку на мягкий бабулин живот. Я старалась не давить на него, чтобы моя рука отскакивала. Я видела, как рука подскакивает на ее животе, когда бабуля смеялась. Мама пыталась говорить о серьезных вещах, но бабуля хотела говорить только о том, что казалось ей забавным: например, как я потеряла контроль над ее инвалидным креслом и она разогналась и врезалась в стенд магазина «Боди Шоп», – или о том, что она считала красивым. Например, о том, как Лу обнимал ее в лодке, чтобы она не упала за борт. А потом она вернулась к разговору о забавном: о том, как она упала в доме престарелых из-за того, что слишком высоко задрала ногу. Я ткнула маму, чтобы она улыбнулась.

Рассказывая эту историю, бабуля так смеялась, что с поста медсестер пришла медсестра, чтобы сказать нам, что мы в больнице.

– Что она сказала? – спросила бабуля.

– Она сказала, что мы в больнице, – сказала я бабуле.

– Какого черта?

– Она сказала, что мы в больнице! – крикнула я бабуле.

– Боже, я бы с удовольствием выпила чашечку кофе. Маленькую чашечку черного кофе.

Бабуля говорила, а я смотрела, как мама смотрит на бабулю. Я долго за ней наблюдала.

– Ты сильная, – сказала я. Мама повернулась, чтобы посмотреть на меня. – Так все говорили в Калифорнии.

– Правда, Суив? – она не знала, что сказать. Я подумала, что она сейчас расплачется и ей придется сморкаться целую вечность. – Правда? – повторила она.

Я кивнула. Ее лицо покраснело. Она попыталась скрыть, как ей приятно быть сильной, и сделала глупое лицо. Но я знала, что она сильная и счастливая. Моя рука отскакивала от бабулиного живота десять раз за одну минуту, и каждый раз я осторожно возвращала ее обратно. Если твоя бабуля смеется так сильно, что твоя рука, которая лежит у нее на животе, отскакивает десять раз за одну минуту, сколько раз она отскочит от ее живота за год? Пять миллионов двести пятьдесят шесть тысяч раз.

Потом мама рассказала нам о своей пьесе. Я поняла, что она считает, что режиссер мудак. В целом она просто ненавидит режиссеров. Зато ей очень нравится ее дублерша.

– Значит, помощница режиссера больше на тебя не злится? – спросила я.

– Нет, думаю, она снова разозлилась, – сказала мама. – Она сперва перестала злиться на меня, но теперь опять начала.

Несколько медсестер вошли в бабулину палату и стали возиться с разными штуками. Они разговаривали с бабулей недостаточно громко, поэтому нам с мамой приходилось все время повторять все, что они говорили.

– Она сказала, что мне принесут бутерброд и чашку кофе? – спросила бабуля.

– Они ждут койку в кардиологии! – сказала я. Бабуле было нельзя ни есть, ни пить, но она все время предлагала мне сто баксов, чтобы я принесла ей черный кофе. Медсестры надели бабуле на лицо очередную кислородную маску, чтобы заставить ее замолчать. Это шутка. Но разговаривать она перестала. Она закрыла глаза. Мама разгадывала кроссворд.

– Еще раз, кто написал «Гроздья гнева»? – спросила она.

– Откуда, черт возьми, мне знать! – сказала я. – Погугли!

Мама сказала: нет, ее правило для кроссвордов – не гуглить.

– Почему я не могу вспомнить имя этого мужика? Это же безумие!

– Все твои мозги достались Горду, – сказала я.

– Это так! – согласилась она.

– А когда там была я, все твои мозги достались мне?

– Конечно.

– Ой, а потом ты отрастила еще один мозг, чтобы отдать его Горду?

– Именно это я и сделала, дорогая!

– Итак, у меня твой старый мозг, у Горда твой новый мозг, а у тебя нет мозга. Пока не вырастишь еще один.

– Джон Стейнбек! – закричала она. Бабуля широко раскрыла глаза. Она сняла кислородную маску и улыбнулась.

– Я все еще здесь! – сказала она.

– Тебе снились сны? – спросила я.

– Ага! О том, что кое-кто принес мне черный кофе!

Она хотела поговорить о Джоне Стейнбеке.

– А ты бы разрезала «Гроздья гнева»? – спросила я у бабули. Она сказала, о да, она разрезала бы любую книгу, если бы та оказалась слишком толстой.

Бабуля рассказала нам о своей любимой сцене из всей литературы, которая была как раз из «Гроздьев гнева». Там беременная девушка, которая едет в Калифорнию со своей бедной семьей и другими людьми, теряет ребенка, а затем, несмотря на то, что она грустит, голодает и напугана, она кормит старика, который тоже грустит, голодает и напуган, молоком из собственной груди, чтобы тот не умер. Бабуля давным-давно читала эту книгу тайком, потому что в ее городе все было под запретом. Мы с мамой посмотрели на бабулю.

– Вот это оно и есть, по-моему, – сказала она.

– Что? – спросила мама. Но бабуля снова уснула. Я спросила маму, разрешит ли она какому-нибудь старику пить из своего тела, если потеряет Горда. Она долго не отвечала. Она вздохнула.

– Если бы он умирал от голода? – уточнила она. Я кивнула.

– Прямо рядом с тобой, в сарае, – добавила я. – Ты бы позволила человеку пить из твоего тела, пока ты страдаешь и просто пытаешься попасть в Калифорнию?

Мама снова вздохнула.

– Суив. Я хочу сказать «да». Действительно хочу сказать «да».

Я ждала. Про себя я подумала: «Тогда скажи уже „да“!»

Она уменьшила свое лицо, чтобы поразмышлять, совсем как бабуля. Я никогда раньше не видела, чтобы мама так напряженно думала.

– Я надеюсь, что позволила бы, – сказала она. – Вот что я могу правдиво ответить прямо сейчас.

– Это твой окончательный ответ?

Тут вошла медсестра и сказала:

– О, это не… – она уставилась на аппарат у бабулиной головы. Она снова начала возиться с ним, а затем нажала кнопку интеркома на стене. Мама встала.

– Что такое? Какая-то проблема?

– Что происходит? – спросила я. У меня в рюкзаке лежал ангел Лу. Я положила его на бабулин живот под больничное одеяло, пока мама и медсестра были заняты тем, что смотрели на аппарат. Я положила бабулину руку на ангела, чтобы она могла его почувствовать.

Медсестры отвезли бабулю в реанимацию. Они вставили ей в горло шланг, который дышал вместо нее, чтобы она могла отдохнуть. Он был приклеен к ее щеке. Уголок ее рта из-за шланга был натянут. Там выступила кровь. Было очень шумно. Так же шумно, как в зале игровых автоматов в торговом центре. Разные аппараты пищали, дули воздухом, звенели и булькали. Бабулю решили обложить льдом. Маму спросили, не попробует ли она снять с бабулиного пальца обручальное кольцо. Мама попыталась, но не смогла протащить его через гигантский сустав. А бабуля даже не знала, что мама пыталась украсть ее украшения.

– Попробуй эвкалиптовое масло, – посоветовала я. Она меня не слышала. Вокруг бабули толпились медсестры. Маме постоянно приходилось отодвигаться с их дороги. Горд постоянно ударялся о бабулин шланг. Медсестры велели мне и маме посидеть несколько минут в маленькой комнатке дальше по коридору. Одна из них похлопала маму по животу. Они придут и скажут нам, когда вернуться.

Мы с мамой пошли в маленькую комнату, а потом, веришь или нет, мама намочила штаны. Она, должно быть, переживала, что не подготовила меня к реальности: недостаточно часто ставила меня в неловкое положение – поэтому попыталась исправить это прямо на месте.

– Какого гребаного хрена! Мама!

– Боже мой, – сказала мама. – Это мои гребаные воды. Гс-с-спдисс-сус-с-си.

Она сказала «Господи Иисусе» так, как я говорила в Калифорнии. Это было круто и забавно – то, как она произнесла это, стиснув зубы и сморщив рот. В конце концов, я унаследовала от нее кое-какие классные штуки.

15

Следующая часть посвящается бабуле, которая любит скорость и смех. Ей нравится, чтобы истории были быстрыми, хлопотными и забавными, и жизнь тоже. Ей не нравится таскать за собой эпичные вещи. Вот почему она распиливает свои книги. Я забыла сказать тебе, папа, что бабуля отчасти христианка, а отчасти светская экзистенциалистка. Это мне мама сказала. Я выяснила это, когда заполняла религиозную часть бабулиной больничной анкеты. Хочет ли она увидеть капеллана? Раввина? Священника? Я прочитала это маме. Мама сказала, что бабуля хочет увидеть Горда. Я написала «Горд».

Мы с мамой стояли в четырех футах от отошедших вод в маленькой комнате рядом с тем местом, где бабуля была подключена к шлангу и обложена льдом. Пришли две медсестры и отвезли маму в инвалидном кресле в другую часть больницы. Я бежала рядом с ними. Я сделала для мамы колесо. Одна из медсестер сказала другой медсестре:

– Вот чем девочки ее возраста постоянно занимаются.

Она добавила, что мои ноги были совершенно прямыми в воздухе. Я сделала еще два колеса для мамы и медсестры, прежде чем мы вошли в лифт. Мама улыбалась, но как будто забыла, как это делается. Потом маму обследовали. Я сидела одна в другой комнате с телевизором, свисающим с потолка. Как, черт возьми, мне включить его, когда он там, наверху? Я закашлялась от нервозности. Медсестра вернулась и сказала мне, что у мамы раскрытие на восемь дюймов. Это была ужасная мысленная картина, но я кивнула и улыбнулась. Я хотела сказать нашу с мамой фирменную фразу «гс-с-с-сподииссус-си», но медсестре было не до того, такие дела.

– Понимаешь, что это значит? – спросила медсестра. Я снова кивнула. – Это значит, что она рожает.

«Да вы что, леди!» – хотела сказать я. Но вместо этого улыбнулась и кивнула в сорок девятый раз. Медсестра подошла и положила руку мне на плечо.

– Ты разговариваешь? – спросила она. Я быстро закивала, как бабуля, когда ее голова непроизвольно трясется. Я попыталась издать звук ртом.

– С твоей мамой все будет в порядке, – она потерла мою руку. – Ты… ты… есть еще какой-нибудь взрослый, которого мы могли бы позвать к тебе?

Точка. Точка. Точка. Ну что??? Когда-нибудь никогда не наступит! Лучше понять это побыстрее и лучше узнать об этом в молодости. Это любимая бабулина песня у группы CCR. Я ставлю ей ее по утрам, чтобы разогнать кровь. В некотором роде.

Медсестра отчаялась дождаться от меня каких-то слов, как раз когда я наконец смогла их из себя выдавить:

– Слишком рано.

Медсестра снова положила ладонь мне на руку, как будто это палочка с занятий по групповой терапии и она не имеет права говорить, если не держит ее в руках.

– Нет, дорогая, – сказала она. – Это отлично. Немного рано, но все в порядке.

Я знала, что она собирается предложить мне сходить купить пончик.

– Почему бы тебе не пойти перекусить?

Я сказала «м-м-м-м». Я не хотела, чтобы она уходила. Я ждала, чтобы она сказала слово «пончик».

– Типа что? – спросила я.

– О, все что захочешь. У тебя есть деньги?

Я сказала «м-м-м-м».

– А сколько мне нужно?

Она сказала, что это зависит от того, что я хочу.

– Например?

– Например, плитка шоколада или батончик мюсли стоят около двух долларов в автомате. Пакет чипсов может стоить поменьше.

– Хм-м-м, – сказала я. – А если я пойду в кофейню в главном вестибюле?

– А, ну там да, там можно чем-нибудь перекусить, точно.

– Хм-м-м, – сказала я. – Типа…

Медсестра сказала, что я могу купить себе шоколадные шарики или маффин. Я кивнула.

– Или…

Она сказала, что я могу купить себе шоколадное молоко или булочку. Это было весело. Это было как с бабулей. Она знала, что я хочу, чтобы она сказала «пончик!».

– Ты можешь даже купить… – сказала она.

Я улыбнулась. «Вот оно!» – подумала я.

– Ты можешь даже купить бейгл со сливочным сыром! – сказала она. Мне нравилась эта медсестра. Я засмеялась, ну вроде как. Я ссутулила плечи. Медсестра засмеялась.

– Или пончик! – сказала она. Я перестала сутулиться, подпрыгнула так высоко, как только могла, и ударила кулаком по воздуху.

– Да-а-а-а-а! – сказала я.

Я пошла в кофейню в вестибюле, вернулась с тремя пончиками и уставилась в телевизор, до которого не могла дотянуться и который даже не был включен. Какая трата денег налогоплательщиков. Медсестра вернулась. Она сказала, что мама справляется хорошо. Я могу зайти и повидаться с ней. Когда я вошла, мама стояла на четвереньках на полу и стонала. Мне не показалось, что она справляется хорошо. Я подошла и положила руку ей на спину. Она сказала:

– Суив, Суив, я в порядке, я в порядке, не волнуйся.

– Хочешь пончик?

Она не сразу ответила. Она издала ужасный звук, как дикое животное. Она превращалась в оборотня. Она подняла одну руку и схватила меня за горло.

– Эм, хорошо, мам, – сказала я. – Не забывай о том, что я сказала. Ты сильная.

Я прошептала это маме-оборотню в ухо. Теперь Горд будет слишком бояться маму, чтобы вылезти наружу. Возможно, Горд тоже станет оборотнем. Мне придется растить оборотня одной. Я стояла рядом с мамой, но на безопасном расстоянии. Я не знала, что делать или что говорить. Я огляделась и улыбнулась медсестре. Я хотела сказать ей, что я-то нормальный человек, хотя моя мама стоит на четвереньках и рычит.

Медсестра вышла из комнаты, и я наклонилась, чтобы шепотом спросить у мамы, зачем она репетирует спектакль, в котором теперь даже не сможет играть, потому что у нее будет Горд.

– Ты что-то перепутала?

Она перестала хрипеть и рычать. Схватка закончилась, и на две секунды она снова превратилась в человека.

– О, я объясню тебе попозже, – сказала она. Она снова начала стонать и сказала, что мне надо сходить посмотреть, как дела у бабули, а потом вернуться. Какое облегчение. Я отскочила от нее. Я сказала ей, что вернусь через секунду, но втайне планировала растянуть свой поход на три минуты. Три минуты на часах оборотня.

Я побежала к бабуле. Я четыреста раз заблудилась в коридорах и стальных дверях и забыла, на каком этаже она находится. Наконец я нашла указатели на отделение интенсивной терапии и пошла по ним. Дверь в отделение интенсивной терапии была заперта, и мне пришлось звонить, чтобы меня впустили внутрь. Внутри было очень шумно и суматошно, медсестры топали и носились вокруг – они выглядели серьезными в сине-зеленой униформе с V-образным вырезом, большими карманами и синими прозрачными шапочками для душа. И там была бабуля! Она больше не лежала, обложенная льдом. Теперь она была почти голой. Ей наверняка понравится рассказывать эту историю, подумала я. Жаль, что рядом не было ни солдата, ни другого мужчины, которому она могла бы показать свое тело. Вокруг нее толпились медсестры. Ее глаза были полуоткрыты. Она не могла говорить из-за шланга. Я подбежала к ней и сказала, что мама сейчас рожает Горда! Бабулины глаза расширились. Теперь они были действительно открыты. Медсестры сказали:

– Вау! Здесь?

– Да. Наверху! Или внизу. – Я не была уверена. Бабуля стала тянуть шланг и попыталась сесть. Она собралась выбежать голой из реанимации, чтобы увидеть Горда!

– Ой, Эльвира, – сказала медсестра. Они знали ее имя! – Нам нужно, чтобы вы полежали еще немного, милая.

Бабуля затрясла головой и снова попыталась сесть. Ее глаза велели мне подойти поближе к ее уху и пересказать ей все, что произошло.

– Мама рожает Горда, – начала я. – Она тут рядом, наверху или внизу, в палате. Она стоит на коленях. Там тоже есть медсестры. Все в порядке.

Я не сказала бабуле, что мама превратилась в оборотня. Бабуля все кивала и делала большие глаза, чтобы я продолжала что-то говорить.

– А у меня есть пончики, – сказала я. Бабуля кивнула. – У мамы воды разлились по всему полу.

Бабуля моргнула, глядя на меня.

– Серьезно, – сказала я. – Мы чуть не утонули. Я думала, что Горду еще рано рождаться, но медсестра сказала, что это не так, а мама сказала, что объяснит все попозже. А это звук, который она издает.

Я издала звук оборотня, но не такой ужасный, как настоящий крик, который издала мама. Бабуля засмеялась глазами. Она заморгала. Из ее глаз полились слезы.

– Ладно, – сказала медсестра. Она смотрела на бабулины аппараты и постукивала ручкой. – Теперь мы должны дать ей немного отдохнуть.

Эта медсестра сказала другим медсестрам, что бабулины показатели изменились. Она зачитала цифры, которые записала другая медсестра. Еще одна медсестра стояла и держала руку на бабулином плече, на том, что без перевязи, чтобы она не рванула к Горду. Я сказала бабуле, что обещала маме, что скоро вернусь. Она кивнула. Тогда я сказала бабуле, что после этого вернусь к ней. Я поцеловала ее в лоб. Я подумала о том, что бабуля отдала маме свой мозг миллион лет назад, когда мама была у нее внутри, а теперь вот у нас с Гордом мозги мамы. Сколько времени понадобится маме, чтобы отрастить новые? Бабуля закрыла глаза, говоря, что она очень счастлива и что она целует меня в ответ.

– Я вернусь через секунду! – сказала я. – Только баран дважды махнуть хвостом успеет!

Бабуля подняла большой палец.

– Пока, Суив, – сказали медсестры. – Ждем не дождемся встречи с Гордом!

Каким-то образом бабуля рассказала все даже им.

Я вернулась к маме и Горду. Мама уже лежала в постели как положено, не считая того, что размахивала своим розовым паркером у всех на виду. Ее ноги были высоко в воздухе, и она все еще рычала.

Кто-то вытягивал из нее Горда.

– Стой тут, стой тут, – сказала медсестра. – Тебе вообще не следует здесь находиться.

Мама сказала:

– Останься!

Медсестра надела на меня халат и повязала мне на лицо маску. Я стояла у маминой ноги. Я не знала, что делать. Я положила руку ей на колено. Оно дрожало. Медсестра велела маме дышать.

– Да, мам! – сказала я. – Ты слышала эту леди! Дыши!

Вместо этого мама зарычала, как будто планировала убить нас всех, как только из нее вытащат Горда. Дыхание в больницах – это самое главное. Это все, чего они от тебя хотят, неважно, молод ты или стар, и даже если тебе нужна помощь шланга. Чтобы ты дышал и ел пончики. Мама все еще рычала. Как будто у нее в голове осталось только две мысли. Родить ребенка. Убивать людей. Я подумала, не нужно ли мне предупредить медсестер, что они имеют дело с очень трудной женщиной. Но затем, веришь или нет, Горд выскользнула прямо из маминой задницы, и вуаля!

P. S. Я знаю, что это не ее задница, окей? Никогда не говори со мной о таких вещах.

Потом произошло много всего. Просто посмотри «Зовите акушерку», если у тебя есть телевизор, и ты поймешь, о чем я. Медсестры швырнули Горд на маму, отчего она расплакалась. Я прямо слышала, как она думает: «О черт, и это Горд?» Но она плакала не поэтому. Это были слезы счастья, я впервые о таких слышу. Но это же мама. Теперь у нее нет мозга. У нее все эмоции задом наперед. Она схватила меня. Я оказалась лицом к лицу с Горд, которая была вся в крови и кишках. Мама обняла нас так, словно мы были двумя последними золотыми билетами из «Чарли и шоколадной фабрики». Ничто не могло помешать ей придушить нас до смерти. Возможно, из-за всего этого рычания и стояния на четвереньках она превратилась в дикое животное, убивающее своих детенышей из зависти, потому что они молоды и красивы. Уровень кислорода у меня был низкий, как у бабули. «Дыши, Горд! Дыши!» – сказала я про себя, пока сама задыхалась до смерти. «Защита „Снежного городка“ – такая глупость», – это была моя последняя мысль.

Но, как ты уже, наверное, догадался, мы выжили. Мама сказала, что я должна проверить бабулю. Она попыталась засунуть себя в рот Горд. Горд закричала, потому что кто бы не закричал, если бы ему вдруг стали впихивать в рот часть тела. Мама заставила меня лечь на кровати рядом с ней и Горд. Она хотела, чтобы мы все трое сделали лежачее селфи для бабули. Горд была такой маленькой. Нам всем было сложно уместиться в кадре.

– Ладно, кролик Флопси, – сказала я Горд. – Скажи «сыр».

Я поцеловала склизкую голову Горд и потную мамину щеку и тихо соскользнула с кровати. Я должна была пойти проверить, как бабуля.

Я побежала в отделение интенсивной терапии и подождала, пока через запертую дверь не пойдет кто-нибудь, кому можно заходить внутрь, чтобы я могла прокрасться вслед за ним. Бабуля лежала в своей постели. Теперь вокруг нее возились только две медсестры. Я посмотрела на ее грудь. Молодая медсестра заметила меня.

– Горд родился? – спросила она.

– Да! – выкрикнула я. Бабуля не открывала глаза.

– Поздравляем! – сказала медсестра. Бабуля по-прежнему не открывала глаза. Аппараты так сильно шумели. А где ангел Лу? Медсестра сказала мне, что к бабуле приходил доктор Де Сика и что он знает, что она в отделении интенсивной терапии. Я улыбнулась и кивнула. Бабуля, наверное, была так рада его видеть.

– Она проснулась? – спросила я.

– Нет, к сожалению, – сказала медсестра, – она спит. Он оставил ей записку.

Медсестра спросила меня, не хочу ли я дать бабуле ледяную крошку. Она велела мне подержать ее на бабулином языке и дать льдинкам там растаять. Из ее рта все еще торчал шланг. Он был приклеен к ее щеке. Ее губы потрескались, а в уголке рта все еще оставалась запекшаяся кровь, потому что шланг немного порвал его. Я держала ледяную крошку на ее языке. Он не зашевелился, даже когда я положила на него лед. У себя в голове я услышала, как она сказала «Na oba!» на своем секретном языке.

– Бабуля, Горд здесь.

Я поднесла телефон с фотографиями прямо к ее глазам. Я прокрутила, чтобы она могла увидеть их все. Но она не открыла глаза. Молодая медсестра сказала:

– Дорогая, дай бабуле отдохнуть.

Она добавила, что у них пересменка и что я смогу прийти утром. Она сказала, что уже поздно, и ничего себе, какой напряженный день, а? И что мне нужно поспать. Я сфотографировала бабулю для мамы и Горд.

Я побежала обратно к ним, но их не было там, где я их оставила. Их перевели в другую палату с окном. Они спали в кровати вместе, хотя у Горд была своя небольшая пластиковая коробка, в которой она могла спать рядом с мамой. На ней был чепчик. Я наклонилась над кроватью с фотографией бабули, но они не открыли глаза. Все спали, а я не знала, что мне делать. Я села на стул рядом с мамой и Горд. Мама говорила, что я должна обзвонить всех с новостями насчет Горд и бабули с ее телефона. Но где сейчас ее телефон? Я хотела позвонить Лу и Кену. «Горд родилась, чуваки! С ума сойти, верно?» Я вспомнила, что у меня в телефоне есть контакт Ти, который он оставил бабуле. Я отправила ему несколько фотографий со мной, мамой, бабулей и Горд. В промежутках между всеми его сообщениями от сексуальных голливудских девушек в джакузи он получит фотографии бабули, подключенной к шлангу. И случайной канадской семьи, в которой не хватает некоторых членов.

Потом я вспомнила кое-что из «Зовите акушерку». Я вывалила все из своего рюкзака на стул. Я сняла джинсовую куртку и вложила ее в рюкзак, чтобы там было мягко и тепло. Я осторожно, осторожно, осторожно положила Горд в рюкзак. Мама не шевелилась и не издавала ни звука. Тоже мне, родительница! Она явно врала мне, когда говорила, что молодые матери никогда не спят. Чепчик Горд торчал из верхней части рюкзака. Я сняла его, сунула в карман и немного растянула веревочки на рюкзаке, чтобы у Горд была дырка для воздуха. Я перевесила рюкзак на грудь. Горд оказалась тяжелее, чем я думала. Вау! Респект маме за то, что все это время она таскала ее на себе. Теперь я понимаю, почему она все время была такой вымотанной. Я взяла с полки большую простыню и накинула ее на рюкзак. Повязала ее вокруг шеи. Она свесилась до пола. Я стала похожа на папу римского. Я услышала писк и немного покачала рюкзак под простыней. Мы с Горд отправились в реанимацию. Свет во всех коридорах был тусклым. Вокруг почти никого не было – только уборщики и усталые люди, которые чего-то или кого-то ждали. Мы с Горд ждали, пока кто-нибудь с пропуском пройдет в двери отделения интенсивной терапии. Я встала на большом расстоянии позади этого человека и сделала вид, что читаю висящий на стене плакат про диарею и рвоту. Но этот человек так и не зашел внутрь! Он стоял и разговаривал с кем-то. Горд снова пискнула. Я побежала в другую маленькую комнату для людей, потерявших близких, и сорвала с себя простыню. Я засунула палец в рюкзак и нащупала рот Горд. Я оставила руку там. Мне показалось, что Горд сейчас высосет мой палец и подавится им. Я представила, как мама кричит на меня за то, что я убила Горд пальцем, и даже не переживает о том, что в результате этот палец я потеряла. Мне не удалось снова накрыть нас простыней. Я выбежала обратно и, хочешь верь, хочешь нет, как раз вовремя, чтобы проскользнуть через открытую дверь отделения интенсивной терапии.

Мы подбежали к бабуле. На этот раз рядом с ней не было медсестер. Они сидели на своем посту и что-то записывали. Они нас не видели. Бабулины глаза были закрыты. Трубка исчезла. Я вытащила Горд из рюкзака.

– Бабуля! – сказала я. Я осторожно положила Горд бабуле на грудь. – Бабуля! Это Горд!

Бабуля открыла глаза.

– Горд! – сказала она глазами. – Ты, должно быть, шутишь! Какое зрелище для изможденных очей! Добро пожаловать в страну живых!

Она медленно положила руку на пушистую спинку Горд. Горд свернулась под ней. Бабуля попыталась схватить меня, и на этот раз я позволила ей это сделать.

– Бабуля! – сказала я. – Просыпайся уже, блин! Горд же здесь!

Я кричала ей прямо в ухо. Горд проснулась и начала пищать. Это звучало так: «Что, черт возьми, происходит, чуваки?» Ее голова повернулась. Бабуля улыбнулась. Я не могла вырваться из ее хватки. Она пыталась наклонить голову, чтобы рассмотреть Горд поближе. Она пыталась что-то сказать. Ничего не вышло. Я поднесла Горд прямо к бабулиному лицу.

– Бабуля! – сказала я. – У меня сестра! У меня сестра!

Затем возле поста медсестер произошел взрыв. Это была мама. Каким-то образом она прорвалась через дверь отделения интенсивной терапии – вероятно, перерезав кому-нибудь горло – и орала на медсестер, чтобы они сказали ей, где ее чертова семья. Режим выжженной земли, чуваки. Спустила всех собак. После того как я увидела, как она рычит и ползает по полу, светя своим очком на весь гребаный свет и запихивая буфера людям в рот, как будто завтра никогда не наступит, она меня уже никак не сможет опозорить. Я помахала маме как бы небрежно, мол, хай, привет, мы тут у бассейна, шоколадный коктейль попиваем. Я пыталась ее успокоить. Я пыталась что-то сказать, но бабуля душила меня своей сломанной рукой. Я взяла Горд и подняла ее в воздух, чтобы показать маме.

– Сюда! – пискнула я. Я пыталась изобразить, что это сказала малышка, чтобы мама рассмеялась. – Сюда! Сюда!

– Какого хрена! – сказала мама, увидев, как я размахиваю сестренкой. – Она тебе не кукла, Суив!

Я зря думала, что мама будет в хорошем настроении после того, как найдет свою проклятую новорожденную! Она подошла к нам, вся скрюченная и в ярости. Она держалась за живот. На передней части ее больничного халата было два гигантских мокрых пятна. Они росли прямо на глазах! Бабуля издала какой-то звук. Она смеялась? Мама взяла Горд и стала раскачиваться. Она успокоилась. Она подошла поближе к бабуле. Моя джинсовая куртка упала с Горд, и она осталась голой. У мамы даже не хватило элементарной порядочности надеть на нее подгузник. На Горд была какая-то трубочка, торчащая из того места, где должен быть пупок. Бабуля даже не заметила этого. Ее глаза были закрыты.

– Мама! – сказала я. Я указала на живот Горд.

– О, это отпадет, не волнуйся, – сказала мама. Я взяла джинсовую куртку и снова обернула ее вокруг Горд. У нее отваливаются части тела. Оказывается, у людей возникают проблемы с самого начала. Лицо Горд было красным и в пятнах, как будто она орала «на помощь!» внутри мамы последние девять месяцев. Волосы были все в слизи, но классно торчали в разные стороны. Мне они нравились. Я бы никогда не расчесывала ее колтуны. Я бы помогла ей сбежать от мамы, если мама попытается их расчесать. Мы все втиснулись рядом с бабулей на ее узкой кровати. Мама держалась за всех нас. Горд была прижата к маминой руке, а я была прижата к бабулиной руке, только она этого не знала.

– Мама, – сказала мама. Она шептала бабуле на ухо. – Мы собираемся назвать Горд в твою честь.

– Ты собираешься назвать ее Бабулей? – сказала я шепотом. Я думала, что Горда будут звать Горд. Тут подбежали какие-то медсестры.

– Просто оставьте нас в покое! – закричала бабуля в моей голове. Молодая медсестра показала нам маленькую записку, которую бабуля написала, когда еще была подсоединена к шлангу. Она отдала ее маме. Мама прочла ее мне и Горд. «Друзья мои, я хочу обсудить свою капитуляцию!»

– Что это значит?! – сказала я.

Горд лежала рядом с нами, издавая тихие звуки и возясь. Я позволила ей повиснуть на моем пальце. Медсестра сказала, что бабуля попросила их вынуть шланг.

– Чтобы она могла говорить? – спросила я.

– Чтобы она могла умереть, – сказала мама. Мама плакала, но улыбалась, но плакала, потому что мама – это мама. Все на максимум! Я положила руку бабуле на живот. Может, сейчас она рассмеется. «Затрясись», – сказала я про себя. «Пожалуйста, затрясись». Мама сказала бабуле, что у нас все будет хорошо. Я ждала. Мама сказала бабуле, что она может идти. «Давай же, затрясись!» Мама сказала бабуле, что мы очень любим ее, что Момо, и дедушка, и Ирэн, и ее мама, и папа, и все ее четыре тысячи мертвых братьев и сестер ждут ее. Мама продолжала составлять списки людей для бабули. Кажется, четыреста миллиардов человек где-то ждали, пока бабуля устроит им вечеринку. Потом мама спела любимую бабулину песню CCR. Мамины слезы падали мне на руку, а она все еще пыталась улыбаться, пока плакала. Горд слегка попискивала в моей джинсовой куртке. Мама пела «Когда-нибудь никогда не наступит». Потом мы вдвоем спели другую любимую бабулину песню. «Для по’тых бедняков, как ты и как я… Я полон изумления, пока я брожу под небом»[50]. Я все ждала, когда затрясется бабулин живот. Он не трясся. Она скоро схватит меня и скажет: «Ага, попалась!» Медсестры тихо ушли.

– Бабуля, бабуля, – сказала я. – Я дам тебе сто баксов. Бабуля! Борись!

16

Вот вопрос к тебе, папа. Если три человека попадут в больницу и один из них умрет, то сколько человек выпишутся из больницы? Если это наша семья, то все еще три. Вот в чем проблема с нашей семьей. Или проблема с проблемами. Я не собираюсь сидеть на улице и бросать бельевые прищепки в ведро, чтобы заставить бабулю вернуться. Просто высыпь меня в банку из-под маринованных огурчиков и беги на улицу играть.

У меня на мобильнике есть видео с бабулей. В одном из них я спрашиваю ее, что станет с ее телом после того, как она умрет. Она говорит:

– Ах-х-х-х, мое тело! Мое тело станет энергией, которая осветит твой путь.

Я слышу, как она кричит на «Рэпторс»: «Оставайтесь там! Давите их! Руки вверх!» И я слышу, как она рассказывает о тех акулах, которые выживают, притворяясь мертвыми. И о биолюминесценции. И о маме. И о тебе. И об огоньках у нас внутри. И о борьбе. И о дедушке с Момо. И что такое борьба, даже когда она состоит в том, чтобы заключить мир. Хо-о-о-о-о-о. Ты никогда не выигрываешь игры одним и тем же способом, ты всегда приспосабливаешься, меняешься, думаешь. Защита всегда важна. Нужно защищать. Хо-о-о-о-о-о. Мама, Горд и я все еще живем в том же доме. Это небольшая катастрофа. Я написала Ти, притворившись бабулей. Я написала: «Приветы и поклоны, Tи! Как проходит твоя битва?» Он ответил: «ЧЗХ. Кто это. Назовись или блок». Не знаю, что еще написать, но думаю, что так и проходит любовь.

Лу идет в Канаду пешком! Я спросила маму, не хочет ли она переспать с Лу или хотя бы стать его девушкой. Она достаточно красивая, думаю, почти настолько, чтобы стать его девушкой. Мама сказала «нет». Она сказала: «Ф-фу-у, Суив, нет. Мы же кузены! Это ненормально». Веришь или нет, но теперь мама наконец-то решила озаботиться нормальностью. Лучше поздно, чем никогда! Я спросила у нее, что означает «по’тых». «В смысле, как в песне?» – спросила. «Для по’тых бедняков вроде тебя и меня?» Она сказала, что думает, это значит «постылых». Типа озлобленных, сказала она. «То есть мы злобные бедняки?» – переспросила я. Она сказала, что отныне будет сама писать пьесы и ставить их. Она говорит, что просто не ловит вайб с режиссерами, хотя это слово – чушь. Она все еще играет в той пьесе. Я забочусь о Горд за кулисами, чтобы мама могла забежать туда и покормить ее между актами. Горд большую часть времени забавная. А в остальное время она психованная. В этом она реально похожа на маму.

На днях я прочитала Горд письмо от бабули. Ты маленькая, и ты должна научиться бороться. А сегодня я увидела на полу под столом, там, где сидит бабуля, одну крошечную синюю таблетку. «Бомбы сброшены, Суив!» – услышала я ее слова. Ты бы видел, как быстро я рухнула на колени.

Примечания

1

Здесь и далее бабуля говорит на немецко-платском диалекте, распространенном в общине меннонитов, переселившихся в Российскую империю. На рубеже XIX–XX веков большинству меннонитов пришлось бежать от российских притеснений в Канаду, где они обосновались в провинции Манитоба, а также в Мексику и Боливию.

2

«Take Me Out to the Ball Game» – песня Фрэнка Синатры, неофициальный гимн бейсбола. Его часто начинают петь во время традиционного перерыва на седьмом иннинге (период игры).

3

Бейсбольный клуб из Торонто.

4

Баскетбольный клуб из Торонто.

5

Стихотворение Дилана Томаса «И безвластна смерть остается».

6

Строчка из песни Guns N’ Roses «Knockin’ On Heaven’s Door».

7

Госпел и джазовый стандарт «Just a Closer Walk with Thee».

8

Переделанная строчка из песни The Doors «The End».

9

Строчки из пьесы «Подставной плакальщик», где действие разворачивается в неизвестной стране в недалеком будущем, где в обществе развивается конфликт между элитами с фашистскими тенденциями и коммунистической оппозицией.

10

С Рождеством! (нем.)

11

Я узник государства.

12

Лидер войны за независимость Ирландии, умер на 74-й день голодовки в тюрьме.

13

Антифа – антифашистское движение.

14

Лидер Мексиканской революции 1910 года.

15

Игра наподобие «Эрудита».

16

Запеканка из пасты, консервированного тунца или курицы, грибного бульона и сыра.

17

Торт получил такое название из-за пропорций ингредиентов: 1 стакан масла, 2 стакана сахара, 3 яйца и 4 стакана муки.

18

Древнегреческий драматург и один из крупнейших представителей классической афинской трагедии (480-е – 406 до н. э.).

19

До самого конца (ит.).

20

Известная труппа акробатов.

21

Строчка из песни Ф. Синатры.

22

Цитата из произведения шведского писателя Пера Лагерквиста «В мире гость».

23

Строчка из песни Эми Уайнхаус «Rehab».

24

Цитата Бобби Сэндса – ирландского республиканца, умершего во время протестной голодовки.

25

Американский комик.

26

«The Last Day of Our Acquaintance» – песня Шинейд О’Коннор.

27

Фраза персонажа американского комикса Peanuts Чарли Брауна, неудачника-оптимиста.

28

Возможно, отсылка к массовым изнасилованиям в общине меннонитов в Боливии, произошедшим в 2005–2009 годах, когда несколько мужчин общины усыпляли женщин по ночам и многократно их насиловали. Другой роман М. Тэйвс, «Женщины говорят», посвящен этому преступлению.

29

The Brooklyn Nets – американская баскетбольная команда.

30

«Fever» – песня Литл Вилли Джона 1956 года.

31

Строчка из песни «Hit the road Jack».

32

Цитата из стихотворения Уолта Уитмена, написанного в 1865 году на смерть американского президента Авраама Линкольна. Она также звучит в фильме «Общество мертвых поэтов» (1989).

33

Корабль из одноименного романа К. С. Льюиса из цикла «Хроники Нарнии».

34

Христианский рождественский гимн «I Wonder as I Wander».

35

«Someday Never Comes» – песня группы Creedence Clearwater Revival 1972 года.

36

«One Singular Sensation» – песня из мюзикла 1986 года.

37

«Four emphasis Winds» – песня Нила Янга, фолк-хит.

38

«You Don’t Own Me» – хит Лесли Гор.

39

Строчка из песни «Let it be» группы The Beatles.

40

Песня «Don’t Let Me Down», исполненная той же группой.

41

Карточные игры.

42

Цитата из романа Альбера Камю «Чума».

43

Архитектура таких домов напоминает традиционные жилища индейцев пуэбло с поправкой на использование иных материалов (кирпич, бетон). Дома строят с закругленными углами, неровными парапетами, плоской крышей, толстыми наклонными стенами.

44

До самого конца (ит.).

45

Песня «Rivers of Babylon» группы Boney M.

46

Черт возьми! (фр.)

47

Неудачная атака британской кавалерии на армию Российской империи во время Крымской войны 25 октября 1854 года.

48

«Индианаполис-500» – знаменитая автогонка, Андретти выиграл ее в 1969 году.

49

Входите! Входите! Добро пожаловать! (фр.)

50

Строчки из христианского народного гимна «I Wonder as I Wander».

Content

Мириам Тэйвз
Ночь борьбы

Дом

1

2

3

4

5

6

7

8

Вдали от дома

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания