Доди Беллами

Буддист

Бхану и другим сестрам – головам одной гидры

как существо, чья неизменная мантра – «всегда мало/всегда мало/всегда мало»

– буддист

DODIE BELLAMY

THE BUDDHIST

ALLONE CO. EDITIONS

© 2011 Dodie Bellamy

© Полина Лобанова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2023

Буддист

Я откидываюсь на спину, моя задница – в воздухе, пизда обращена к потолку, и он вторгается в меня. Мы ни разу не видели друг друга до вчерашнего дня, и вот, пожалуйста: женщина средних лет и средних лет Буддист вместе кряхтят в отеле Kabuki. Как это случилось? Спасибо интернету. Оказавшись внутри, он приподнял мою задницу, просунул руки мне под ноги и закинул их назад, по обе стороны от моей головы. Я не могу не думать о паукообразной женщине, которую видела в кино, одержимой из фильма про экзорцизм – грудь к небу, голова запрокинута назад, – отталкиваясь от пола руками и ногами в какой-то паучьей позе йоги, она перемещается со сверхъестественной скоростью. А может, из «Дракулы», постмодернистской версии, где Ренфилд сначала поедает насекомых, а потом сам становится одним из них. Смазки нет, поэтому адски больно. Я вспоминаю, как читала о похотливом учителе-буддисте, который трахал своих учеников без смазки, и думаю: может, трахаться без смазки – это такая буддистская причуда, чтобы не приукрашивать реальность? Он толкается глубже – АЙ! – на прошлой неделе я ужинала с коллегой, и она спросила, неужто я и впрямь собралась при нем раздеваться, в моем-то возрасте? Она поморщилась над тарелкой с жареным морским окунем и сообщила, что ни за что бы не решилась на такое. Она рассказала мне, как вместе с еще одной поэтессой они однажды придумали комбинезон с четырьмя стратегически расположенными отверстиями, который могли бы надевать стареющие женщины, у которых есть любовники. Конечно, добавила она, мы все занимались анальным сексом, когда были моложе, но больше не собираемся, так что там дырка не нужна. Высокое горло комбинезона закрывает шею и подбородок, заканчиваясь чуть ниже губ. Два небольших отверстия на груди, чтобы соски торчали наружу, но ареолы были закрыты. Коллега нахмурилась. «Когда стареешь, они растягиваются. Никто не захочет на это смотреть». И, наконец, щель для гениталий, но не слишком широкая, чтобы не свисали половые губы. Этот наряд она называет постменопаузальной буркой для секса. И я спросила, что, половые губы правда обвисают? Она сказала, да, и мужские яйца тоже, это всё гравитация. Никогда не замечала, сказала я, надо взглянуть. Возможно, будь я возбуждена сильнее, смазка бы не потребовалась. Не то чтобы я раньше не трахалась в этой позе, но не с первого же раза, не сразу после того как он вошел, можно было бы как-то сначала освоиться на ровной поверхности кровати; хоть немного страсти и слюнявых нежностей, постепенно. Буддист однажды написал мне: не так важно, какими мы были в прошлом, с другими людьми, это не имеет никакого отношения к тому, какие мы сейчас, друг с другом, так что, возможно, у него иное восприятие истории, и эта ебля не имеет ничего общего с еблей в прошлом – АЙ, АЙ, АЙ! – так зачем мне всё это надо? Потому что я такой человек: нужно мне что-то или нет, я давлю до упора. Именно так я в итоге впервые вышла замуж. Мой первый муж был невозможно милым, он мог сидеть на скамейке в парке Золотые Ворота, такой тихий, в таком единении с природой, что по его рукам и плечам лазили белки. Он был немногословен, с трудом сводил баланс чековой книжки и то и дело приносил в кровать беличьих блох, но я надавила, и он на мне женился. Из сотен электронных писем и многочасовых звонков я знаю, как Буддист уязвим, где у него чувствительные места, как одиноко ему бывает во время ретритов; он признавался, что даже люди, знакомые с ним по тридцать лет, не знают его так, как я. Я знаю его историю отношений, его детские травмы, его культурные предпочтения и антипатии – в музыке, книгах, теории. Мне известна его любовь к поэзии Джека Спайсера и то, как на ретритах этим летом он садился за руль и целый час ехал в Whole Foods за гуакамоле и салатом с креветками, которые потом ел в своей комнате в полном одиночестве, и то, насколько сильна и знаменательна наша связь – словно мы были близки в прошлой жизни, а может, и в нескольких. Я знаю, как он планирует день в зависимости от расположения планет. Но я не знала, что он женат, пока не прочитала об этом в статье на сайте New York Times. Странноватый на фотографиях, он красив вживую. Он сдержан, ухожен, властен, он излучает суперпрофессионализм, который выше любых представлений о классовом происхождении, расе, регионализме – прямо как Джордж Клуни в том фильме, где он летает туда-сюда и увольняет людей. Человек, для которого секс в отеле – обычное дело. Вниз головой, с болтающимися в воздухе ногами, я похожа на орхидею, свисающую с ветви баньяна во флоридском ботаническом саду, на инопланетный белый цветок с розовой сердцевиной, мерцающий в будничном гостиничном свете. Всякий раз, когда он рассказывает, как посетил ступу, высокое остроконечное буддийское святилище, мне кажется, что это слово звучит как ступка, – он толчет меня своим пестиком, – он говорил, что ступа имеет какое-то отношение к геомантии, что для нее выбирают такое место, чтобы она притягивала космические силы, как магический жезл, а еще у него эти бусы, двойная нитка, буддийский оберег – так что, может быть, моя задница в воздухе имеет для него какое-то особое значение. Словно это что-то тантрическое? Священная поза ступки? У него хороший член, не гигантский, но средне-большой, толстый, овальной формы, не жилистый, прямой – красивый крепкий член, – но я не знаю, как впустить его в этой позе; может, мне выгибать спину, как рыбке, да, думаю, стоит попробовать – станет ли тогда моя пизда двигаться в нужном направлении? Паря высоко-высоко надо мной, словно инопланетный космический корабль, погружающий зонд в земную женщину, Буддист смотрит вниз нежным и влюбленным взглядом и засаживает еще резче, я таращу глаза от боли, и у него падает прямо там, внутри меня. Я такой человек: давлю и давлю, пока всё не ломается.

Belladodie

* Мой человек *

19/9/10

Затухание

Сижу на кровати, готовлюсь к занятиям. День спокойный, но угнетающе душный. Я не писала в блог, потому что в последнее время мысли парят где-то еще, совсем в другом месте. Сейчас я цепляюсь за прошлое, тоскую по ситуации, которая, похоже, от меня ускользает. Ну, вы понимаете: кто-то появляется в твоей жизни, и ты как заново родилась. Одиночество испаряется, одиночество – просто точка вдали на горизонте, одиночество тебе больше не угрожает. А потом всё резко меняется, и между тобой и твоим человеком возникает серьезная преграда. Твой человек пресекает любые попытки обсудить проблему, и тебе ничего не остается, кроме как устремиться к пугающему горизонту. Кажется, моя решимость колеблется, но я перечитываю позавчерашнее письмо, где мой человек высмеивает мою уязвимость, и обещаю себе, что продолжу движение к горизонту. Эта до абсурда развернутая метафора напоминает мне об одной из «Утерянных картин» Бруно Фаццолари, которые сейчас выставляются у Маргарет Тедеско в галерее [2nd floor projects].

В эссе, опубликованном в каталоге выставки, Кевин пишет о том, как Бруно обращается с горизонтом:

Как и в других его работах, горизонт находится скорее внутри пейзажного, нежели портретного пространства. Мы видим уже знакомый низкий горизонт, который делит лист в пропорции один к четырем – не самой приятной глазу, однако именно ее часто использовали Тёрнер и другие художники, изображая огромные затянутые тучами небеса, – под тяжестью неба земля сжимается, словно израненная. Вот здесь проходит линия горизонта – полагаю, это слово следует брать в кавычки, потому что горизонтом ее сочтет лишь ленивый ум, – так вот, эта линия драматично прервана, разорвана пополам, или, возможно, перед нами оптическая иллюзия, вызванная тем, что художник нанес здесь желтую краску – яркий всплеск цвета, который можно сравнить с бушующим пламенем.

Мне нравится эта фраза: «под тяжестью неба земля сжимается, словно израненная». Вот что я чувствовала на открытии выставки Бруно вчера вечером – боль в моем сердце была необъятной, как небо. Художник Колтер Джейкобсен стоял в коридоре снаружи. Колтеру можно доверять, поэтому с ним я говорю откровенно. Колтер рассказывал о своем неумении писать проектные заявки. Когда прошли все сроки, он наконец нашел силы написать две вдохновенные заявки, но они напоминали скорее стихи, чем проектные заявки необходимого формата. Работа принимает форму, которая кажется тебе естественной. Иногда я думаю, что гетеросексуальность – форма, которая мне никогда не казалась естественной. Кевин появился в моей жизни как дар, чтобы это промежуточное состояние оказалось возможным; наш брак напоминает поэзию, а не перегруженную проектную заявку.

Картины Бруно были очаровательны, и сам Бруно был очарователен в своей винтажной синей клетчатой рубашке из вискозы, к которой мне так нравилось прикасаться, ощущая его бицепсы под тканью. Бруно, прости развратницу. Видела Донала Мошера и Майка Палмиери – они приехали на показ своего документального фильма «Осенняя страна», а также на съемки материала для нового проекта об участниках клинических испытаний и потребителях рецептурных лекарств в городе Санта-Крузе. Это грустный и пугающий проект: капитализм вторгается в тело, чтобы разрушить его.

К концу вечера я вышла из образа суровой страдающей героини и начала получать удовольствие. Была рада видеть Брэдфорда Нордина и Дерика Карнера, которые приехали в город, помимо прочего, еще и на открытие детского магазина одного из их друзей на Валенсиястрит в районе Мишен. Говорила с художником Мэттом Гордоном и его приятелем Патриком, молодым куратором в Центре искусств Йерба-Буэна. Мэтт ироничен, добродушен и весел, и при этом нисколько не навязчив, что кажется мне любопытным. Он может говорить самые диковинные вещи, не моргнув и глазом; меня словно приглашают сыграть в игру, ну вот я и играю. Мастерская Мэтта находится в подвале его дома, и иногда во время работы он включает музыку на полную громкость, чем очень мешает соседям за стеной, но совсем не испытывает угрызений совести по этому поводу. Будь он моим соседом, я бы терпеть его не могла. Как интересно: не чаять души в ком-то, кого при других обстоятельствах возненавидела бы. Меня бы он тоже ненавидел, потому что я бы вела себя с ним как сука. Вспоминаю, как много лет назад я прочитала у Лакана о том, что все отношения – это поиск верной дистанции. Время и память не щадят никого, так что я не претендую на точность. А теперь я снова вспоминаю тот приближающийся горизонт.

* * *

27/9/10

Записки из постели больной

Провела день в кровати с Сильвией и Тедом. С пятницы мне было то плохо, то плоховато, но я всё равно выходила из дома. А сегодня проснулась совсем без сил и никуда не пошла. Отменила занятия, залезла обратно в постель и проспала до двух. Сильные симптомы прошли, но я всё еще чувствую себя истощенной и не могу нормально есть. После недели эмоциональных потрясений, достойных иной дивы, я подозрительно спокойна. Смотрю на котов, лежащих на индийском синем пододеяльнике с набивным узором ручной работы, который я купила пару лет назад в Ванкувере, и чувствую удовлетворенность. Как-то раз мы остановились у Скотта Уотсона, и у него в комнате был похожий пододеяльник, так что я отправилась на Коммершл-драйв и тоже купила себе такой. Когда я приехала домой, Сильвия была настолько взбудоражена нашим возвращением и возмущена отсутствием, что, пока я запихивала одеяло в пододеяльник, она присела и написала на него. То, что она по-прежнему рядом, – доказательство моей способности любить.

Во вторник вечером Айлин Майлз читала в книжном Modern Times отрывок из нового романа «Инферно». Я уже много раз слышала, как она читает отрывки из этой книги, но мне не надоедает. Публика состояла из юных модных дайков, а также поэтов и художников постарше. После чтений мы с Айлин отправились пить чай в Ritual Cafe, а потом есть тако на ночь глядя. Разговор выдался восхитительно личным: сплетни, отношения, писательские проекты и как со всем этим жить. Когда я рассказывала ей о своих эмоциональных потрясениях, она слушала меня внимательно, с сочувствием. Айлин рассказала о духовных практиках, которыми занялась в последнее время, и заметила, что стоит ей их забросить, как она начинает верить тому, что у нее на уме. На прошлой неделе я размышляла об этой премудрости – не верить каждой возникшей в голове мысли. Я спросила ее, как она справляется с вторжением личного в рабочее пространство – то есть в психологическое состояние потока, необходимое для письма, – и она отреагировала так, будто не поняла вопроса. Похоже, Айлин ничему не позволяет туда проникнуть. Она по-прежнему мой кумир.

В пятницу вечером Кевин и я ужинали с Брэдфордом Нордином в Mystic Cafe на Кастро-стрит. Кастро была забита гуляками, приехавшими накануне открытия Ярмарки Фолсом-стрит[1]. Возле трамвайной остановки толпились совершенно голые, преимущественно немолодые мужчины; они слонялись без дела, словно щуплые белые голуби. У некоторых были примечательно длинные члены. Позже, когда мы с Брэдфордом со смехом вспоминали их, Кевин переспросил: «Какие голые мужчины?» А Брэдфорд и я опешили: как он мог не заметить? Не торопясь, мы болтали о фильмах, гомосексуальных художниках и журналах для геев, сплетнях, текстах об искусстве, отношениях. Брэдфорд сказал, что я всегда могу написать ему, если вдруг начну терять из виду жизненные цели, и он поможет мне вернуться в нужное русло. Я попробовала написать в субботу, и он действительно сказал мне взять себя в руки. К тому моменту от дурноты, прежде маячащей где-то на заднем плане, стало совсем невмоготу и, когда я добралась домой, мои внутренности крутило.

В субботу стало хуже, с самого утра болела голова и подташнивало, но я всё равно собралась и поехала с Кевином в Сокел, что рядом с Санта-Крузом, на свадьбу Сюзи Маркэм и Терри Олсона. Дорога вдоль берега, как и следовало ожидать, была восхитительна. Мне было приятно вспомнить о том триместре, когда я преподавала в Калифорнийском университете в Санта-Крузе и ездила по этому шоссе дважды в неделю: эйфорические пейзажи, горы и прибой. Каждый вечер после занятий я смотрела, как солнце садится за океан. Я наслаждалась жизнью. Нагрузка была небольшой, что тоже было суперклассно. Мой стиль преподавания тогда был более радикальным – вернее, это сейчас моя радикальность проявляется по ситуации, а раньше от нее было некуда деться. С возрастом я стала способна учитывать разные точки зрения помимо «такая уж я, нравится вам это или нет». Хотя в некоторых ситуациях – и сейчас это мучительно больно признавать – позиция «такая уж я, нравится вам это или нет» мне бы не помешала.

На свадьбе мы с Кевином были в компании поэтов Брента Каннингэма, Мелиссы Бенэм и Синтии Сейлерс. Это уже третья свадьба за год, на которой оказались мы впятером: сначала свадьба Брента и Мелиссы, потом Стефани Янг и Клайва Уорсли, и вот теперь – Сюзи и Терри. С каждой свадьбой доля поэтов уменьшалась, так что здесь, у Сюзи, мы были последними выжившими, как финалисты реалити-шоу. Мы сели за столик ужинать и, смеясь, болтали друг с другом несколько часов. Синтия всё восторгалась одним экстрасенсом, к которому обращались многие местные поэты, и, хотя меня никогда не интересовала эта тема, я написала ему на почту, как только добралась до дома, и запросила телефонную консультацию.

Пока мы ехали обратно, головная боль и тошнота мучили меня всё сильнее и сильнее. Большую часть ночи меня выворачивало, тошнило ужасно. Заснуть получалось только лежа на диване в темноте перед тихо работающим телевизором в попытках найти что-нибудь незапарное. Посмотрела начало «Дюны», но даже там была эта чудовищная гигантская голова в баке. Время от времени просыпалась и видела обрывок какой-нибудь сцены. Кайла Маклахлена в специальном костюме для пустыни, перерабатывающем телесные жидкости, чтобы он мог неделями обходиться без питья. Когда я проснулась снова, шел фильм про серийного убийцу детей, и я выключила телевизор.

Большую часть воскресенья я провела в кровати; тем временем под окнами публика стекалась на Ярмарку Фолсом-стрит, которая проходит в двух кварталах от моего дома. Я час говорила с экстрасенсом, которого порекомендовала Синтия, и да, я под впечатлением. Ко всему прочему он дал мне совет насчет тревожащего меня человека/положения, и после разговора мне стало гораздо спокойнее. Ближе к вечеру я зашла за готовой едой в магазин Rainbow Grocery, который тоже находится по соседству с Ярмаркой Фолсом-стрит, на случай если мне не захочется готовить. Там были посетители Ярмарки, и, хотя я привыкла к голым и полуголым телам на улицах Сан-Франциско, видеть их в магазине натуральных продуктов с маленькими пластмассовыми корзинками в руках было довольно дико. Вечером мы с Кевином ужинали со Стивеном Мотикой в Osha Thai на 3-й улице. Пока я пыталась определиться с заказом, Кевин и Стивен увлеклись сравнением книги Тима Дина о незащищенном сексе «Безграничная близость» (Unlimited Intimacy) и «Нет будущему» (No Future) Эдельмана, которое свелось к странному выбору между надеждой и отчаянием. Потом мы вернулись домой, посмотрели Mad Men и пошли спать. Спала я крепко, и теперь в моем мирке нет ничего, кроме спокойствия, слабости, этого блога и котов. Сильвия подергивает вибриссами и лапками, как будто ей что-то снится, но глаза у нее полуоткрыты. Именно так я сейчас себя и чувствую: пальцы на клавиатуре подергиваются, отстукивая сон. Насыщенный сон, правда?

* * *

30/10/10

Невинность

У меня на холодильнике висит фотография семилетней меня, закрепленная магнитом. Я во дворе бабушкиного дома, на мне бабулина меховая шуба, шляпа, солнечные очки, украшения, белые перчатки, туфли на каблуках, я элегантно демонстрирую ее сумочку. Эта гетеронормативная игра приводит меня в восторг. За кадром – бетонный фонтанчик для птиц; мои старшие кузины украсили его разноцветными осколками бутылок и керамики. Там, где проходит граница между двором и дорожкой, растет ревень, который мы собираем, чтобы бабушка уварила его с корицей и апельсинами. До того, как Shell Oil выкупила окрестные месторождения и мы начали переживать, что какая-нибудь цистерна с нефтью может взорваться и тогда оранжевое пламя до небес поглотит бабушку вместе с домом, отец собирал в полях дикую спаржу и бабуля готовила ее в сливочном соусе. Отцу нравилось любое блюдо со сливками: мы часто ели копченые мясные чипсы в сливках на тосте, которые, по словам отца, в армии называют дерьмом на корочке.

Мне нравилось проводить выходные с бабушкой и дедушкой. Дедушка был пьяницей и грубияном, но доставалось только бабуле. Иногда он брал меня с собой в ближайший бар, а порой мы просто смотрели телик и ели ананасовый щербет, посыпанный арахисовой стружкой. Бабушкина и дедушкина любовь необременительна, как беззаботный роман, – в противовес запутанной драме домашней жизни с матерью и отцом. Родители ладили, но мое детство на Оукдейл-авеню скорее напоминало несчастливый брак. Если перейти от метафор к реальной жизни, полагаю, сейчас у меня всё наоборот: беззаботный брак, несчастливый роман.

Эта фотография служит напоминанием о том, какой должна быть любовь – открытой и безусловной. Искрящаяся самость, полная принятия и благодарности улыбка тому, кто снимает. Радость взаимно любящего взгляда. Детскость, которая порой перетекает в инфантильность, – знаю, со мной непросто, но я всегда любила в открытую. К счастью, Кевин тоже. Я думаю о некрологе, который прочитала в интернете вскоре после смерти Кэти Акер. Его написал ее бывший лондонский любовник, которого Кэти обвиняла во всех смертных грехах и которого ненавидели все ее друзья, – но мне его воспоминания показались довольно трогательными. Он писал, как самозабвенно Кэти отдавалась прикосновению – подобно ребенку или животному. И это совсем не удивляет, если знать ее тексты, ее потрясающую способность подключаться к каким-то первичным, глубинным пространствам и перемещаться по ним, как по земле.

Меня сбивают с толку люди, чья любовь – сложное чувство, которое то выдается понемногу, то придерживается, чья любовь – это одержимость контролем. Люди, которые приносят так много боли, что в конечном счете тебе уже не важно, любят они тебя или нет, просто хочется, чтобы эта боль исчезла. Последние две недели выдались тяжелыми, но мои друзья были на высоте: они слушали меня, были готовы предложить свою заботу и раз за разом говорили мне, что я достойна любви. Меня поразило, как много людей за это время сказали, что любят меня. Я не просила об этом, но моя потребность услышать эти слова словно висела в воздухе. Моей главной опорой стали Маркус, Бхану и Брюс. Но были и Донна, и Карен, и Крис. И, конечно, Кевин.

В последнее время я подолгу говорила с Брюсом Буном по телефону, а вчера, по-весеннему теплым вечером, мы встретились в Кастро. Брюс рассказывал, как писал новый пост в блоге и о своих отношениях с Джейми, который умер чуть больше года назад. Я навещала Джейми за несколько недель до его смерти, в последние выходные, когда он был в сознании. (После этого он словно превратился в призрачную фигуру, стонущую в кровати, пока Брюс и я сидели на кухне за чаем и ели моти.) Я принесла Джейми коробку трюфелей Joseph Schmidt и села у его постели. Он сказал, что звонил всем близким и говорил, что любит их. Он сказал, что мы недостаточно говорим людям, как сильно их любим, но осознание того, что он умирает, подарило ему эту возможность, так что это знание было своего рода благословением.

Вчера вечером, пока мы шли по 18-й улице, Брюс сказал мне, что его любовь к Джейми безусловна. И когда я не ответила сразу, он заметил вслух, что я сделала паузу. Я сказала, что не знаю, может ли человеческая любовь быть безусловной. Он сказал, что любит Джейми несмотря ни на что, а я ответила, что он и правда с ним через многое прошел. Брюс согласился: Джейми был наркозависимым. Мы поговорили о проблемах Джейми с наркотиками и о том, как его зависимость повлияла на жизнь Брюса. Он спросил, разве твоя любовь к Кевину не безусловна? Я ответила, что она, похоже, способна пережить что угодно. Но что, если бы Кевин изменился, если бы он стал ужасным человеком? Любила ли бы я его тогда? Я сказала, что заботилась бы о нем в любом случае. Мы согласились, что Кевин вряд ли изменится. Я спросила Брюса, любил бы он Джейми, если бы тот ему изменил? Брюс ответил, что это единственное, чего бы он не стерпел. Я спросила, почему это для него так важно, и он ответил, что не знает, просто это так. Мне нравится, когда люди не чувствуют необходимости рационализировать свои потребности. Затем мы заговорили об «Экстазе святой Терезы» Бернини, о том, как соблазнительно в нем сочетаются язычество и католичество, сексуальность и духовность. О том, как святая Тереза самозабвенно отдается. Подобно животному или ребенку.

1/10/10

Полученные изображения

Сегодня днем сходила на даосский массаж внутренних органов. Было много болезненной чувствительности от недомогания, от разбитого сердца. Как обычно, процедура погрузила меня в транс, и передо мной возникли образы прочной нити, по-прежнему соединявшей меня с человеком, от которого я удалялась. Потом я спросила Эрин, массажистку, что делать, если ты чувствуешь такую связь с другим человеком. Как отделиться? Она ответила, что каждое взаимодействие – это обмен энергией, иначе не бывает, и, чтобы не дать чужой энергии застрять внутри, нужно быть полностью ей открытой. Знаю, для многих моих читателей это слишком эзотерическая тема. Когда я говорю что-нибудь такое, Кевин закатывает глаза, но вот Маркус в восторге поддакивает. Эрин рассказала о знаменитом самурае XVII века, Миямото Мусаси. На сохранившихся изображениях он стоит с широко расставленными ногами, в обеих руках по мечу – открытая стойка, в которой он может легко двигаться и смотреть в любом направлении; стойка, в которой он может сразиться с десятью противниками одновременно. Открытость, которая позволяет энергии двигаться сквозь тебя и вокруг тебя. Я сидела на массажном столе скрестив ноги и слушала с восторженным вниманием ребенка, которому рассказывают сказку на ночь. Я мысленно вернулась к той нити: образ Миямото Мусаси говорит мне не сопротивляться, дать ей двигаться в своем темпе и своим путем. От этого я смягчаюсь, чувствую сострадание к другому человеку.

На неделе кто-то предложил мне посмотреть на изображения голодных духов. У голодного духа огромный раздутый живот и длинная тощая шея. Голодный дух не знает насыщения, но из-за тонкой шеи не может проглотить ни куска пищи. Это символ глубинных желаний, которые никогда не будут удовлетворены. Некоторые события – например, романтические отношения – могут пробудить этих духов, и тогда человека охватывает ужас перед желанием настолько непостижимым, что это невыносимо. Мне сказали, что подавить в себе духов невозможно, придется научиться взаимодействовать с ними. Думаю, тот, кто тебя действительно любит, будет терпелив и пойдет с тобой навстречу твоим голодным духам, а не станет насмехаться над тобой, как это недавно было у меня. Но тем человеком движут собственные голодные духи. Он напуган больше меня, я уверена. И я люблю в нем этот страх. Потому что это говорит о его уязвимости, это нечто реальное, и для меня честь, что он настолько мне доверяет, что показался мне с этой стороны.

4/10/10

Дивные лесбиянки

В пятницу вечером по телевизору показывали «Мисс Март», бадди- / роуд-муви 2009 года. Одна из самых безвкусных, вульгарных, глупых, оскорбительных комедий, что я видела. Я не спала до двух ночи, досматривая вторую половину фильма. Самой интригующей для меня оказалась линия лесбиянок, которые подобрали на шоссе главных героев, автостопщиков Юджина и Тревора. Парни отчаянно пытаются добраться до Лос-Анджелеса, чтобы попасть в особняк Playboy. Юджин четыре года провел в коме и теперь хочет воссоединиться со своей школьной подружкой, которая стала банни-герл.

Подъезжает машина, в которой сидят две красивые малышки со славянским акцентом – Вонка и Катя. Они сообщают, что они лесбиянки и не могут оторваться друг от друга. Девушки едут в Лос-Анджелес и хотят, чтобы за руль сел кто-то из парней, а они бы «занимались любовью, отлизывали друг другу и ебались всю дорогу» на заднем сиденье. Парни соглашаются, и лесбиянки занимаются страстным сексом, пока Тревор не въезжает в столб. Катя недовольно спрашивает: «У нас проблемы? Я чуть не укусила Вонку за половые губы». К концу поездки все привыкли: парни весело болтают, в то время как лесбиянки продолжают резвиться. На въезде в Лос-Анджелес Тревор кричит: «Лесбиянки, смотрите, пальмы!» Они ни разу не обращаются к девушкам по именам.

Позднее, уже в особняке Playboy, Тревор натыкается в коридоре на лесбиянок, которые, конечно же, неистово целуются. Тревор отчаянно пытается попасть в одну из комнат, но все они заперты. Он обращается к девушкам: «Лесбиянки, помогите мне взломать замок!» Лесбиянки не хотят ему помогать, но Тревор рассказывает, что за дверью спальня и джакузи. Вонка становится на колени перед дверью с огромной замочной скважиной, высовывает свой дивный лесбийский язычок, и посасывает, и лижет замок, пока тот не щелкнет.

Лесбиянки настолько погружены во всепоглощающую инаковость желания друг к другу, что остаются невосприимчивы к мужскому взгляду. Сколько бы мужчины на них не пялились, сила их лесбийского желания ниспровергает этот взгляд, лишает его власти. Это желание естественно как погода, оно может застать их где угодно, повсюду. Это желание набрасывает на женщин защитный покров, под которым они видят лишь друг друга. Лесбийское желание наделяет Вонку сверхчеловеческой силой открывать замки языком. Чем больше эти женщины ебутся, тем сильнее они становятся; кажется, что они, со своим вампирским акцентом и упругими пухлыми губками, будут править миром. Парни обращаются к ним «Лесбиянки», потому что не смеют произносить их имена.

* * *

4/10/10

Вздрагивая от пристального взгляда

Закончив сегодняшнюю утреннюю заметку о дивном лесбийском ниспровержении мужского взгляда, я наткнулась на этот отрывок из последнего романа Джонатана Франзена «Свобода»:

За этим последовала пауза – губы приоткрыты, в глазах нахальный вызов; Люси выжидала, как будет воспринято ее присутствие – драма ее личности. Как это водится среди подобных дамочек, она полагала свою провокацию необычайно оригинальной. Кацу доводилось слышать подобные заявления, практически дословно, уже сотни раз, и теперь ему было немного неловко, что он даже не может притвориться, будто шокирован, даже из жалости к мужественному маленькому эго Люси, охваченному неуверенностью, свойственной стареющим женщинам[2].

Из-за того, что роман переключается между несколькими точками зрения, я подумывала о том, чтобы задать его студентам, но, прочтя отрывок выше, решила – да ни за какие ебаные коврижки. Жестокость и высокомерие франзеновского восприятия женщины – рецензент подчеркивает, что Кац как персонаж наиболее близок самому Франзену, – поразительны. Женщины средних лет – такая легкая добыча, они должны ходить, потупив очи долу и свесив головы от стыда за собственную никчемность.

Вот сентиментальный образ архетипической мудрой старухи – пусть он перебьет злобное франзеновское видение. С луной, кроликом и змеей она выглядит самодостаточной, не так ли? Если тебя ублажают такие милые зверьки, зачем нужны мужчины? Когда я разговариваю со «стареющими женщинами» – гетеросексуальными женщинами, а не дивными лесбиянками, – я слышу, что некоторым хочется оказаться вне этого взгляда. Некоторым вовсе не хочется очаровывать мужчин, и оттого они чувствуют себя сильными, освобожденными, они могут направить свою либидинальную энергию на другие цели. Я сама проходила через это: ни одно желание к мужчине не сравнится с уравновешенной и сильной Доди – с какими бы мужчинами я ни общалась, я чувствовала, что всё под контролем.

Но недавно, несмотря на свое намерение никогда больше этого не делать, я связалась с гетеросексуальным парнем. Поначалу всё было круто, но расстановка сил постепенно менялась, и однажды я почувствовала, что со мной общаются как с капризным ребенком. В какой-то момент он сказал мне не намекать на свои желания, а заявлять о них вслух; и, поскольку Кевин тоже просил меня об этом, я подумала, что он говорит дело – и действительно начала прямо просить чего хочу. Большую часть времени он просто говорил нет – безо всяких объяснений, просто нет – или же остроумно парировал. Когда я сказала, что мне не по нраву такие бесцеремонные отказы, мое поведение назвали «категоричным и монархическим». Чем чаще он обращался со мной как с ребенком, тем ребячливее я становилась, и в какой-то момент на меня нахлынула ярость, подарившая мне видение Старухи: это же пиздец! Я ушла – обратно к животным, Кевину и восхитительной квирности своего писательского/художественного мира.

ШЕЛ БЫ ТЫ НАХУЙ, ДЖОНАТАН ФРАНЗЕН!!

* * *

* Публикация из сердца *

9/10/10

Напоказ

Много думала о недавнем расставании известных в нашем экспериментально-писательском пузыре поэта и поэтессы, после которого поэтесса делилась своей болью в фейсбуке и блоге. А поэт несколько недель назад обновил в фейсбуке свой статус: «Неужели это надо выставлять напоказ?» Некоторые подхватили: как мелко решать личные проблемы публично! Видимо, расставания подобны смерти, старости, безумию – их полагается скрывать от посторонних глаз. Мне бы хотелось видеть больше возвышенного, грандиозного страдания на публике. Отношения между этими поэтами были довольно публичными, так почему бы и расставанию не стать таким? Взять хотя бы стиль, в котором многие из нас пишут, и сам наш круг – граница между частным и публичным давно размылась.

Джеки Вэнг недавно опубликовала в блоге пост под заголовком «Если встречаешься с писательницей, она о тебе напишет: безжалостная честность как перформативное письмо». Никто из нашего сообщества не сказал слов правдивее. Несколько месяцев я была в отношениях с очень закрытым человеком, который жутко боялся, что я о нем напишу. У него, похоже, есть склонность к саморазрушению: он ведь читал мои тексты, о чем он думал? Мои отношения с ним имели оттенок перформанса – в том смысле, что о нем знали еще несколько человек и они с нетерпением ждали новостей. Даже те, кто знал его имя, называли его Буддистом. Друзья спрашивали меня: «Как дела с Буддистом?», «Ты собираешься переспать с Буддистом?» Им было в радость услышать о ком-то не из нашего мира. Начни я встречаться с кем-то вроде Дэвида Буука, они бы только закатили глаза. Такое они видели уже миллион раз. И именно эта вовлеченность сообщества привела к тому, что в какой-то момент Дэвид решил: «Никаких больше поэтесс!» Серьезно, кому хочется перетрахаться со всей тусовкой? Никому, кроме самой тусовки.

Буддист подогревал мой интерес своей ужасной скрытностью: например, он слал мне соблазнительные письма, переходившие все границы, но не признавался, гетеросексуал он, гей или кто. Он говорил, что это не имеет значения, а для меня, напротив, это было очень важно. В конце концов он признался, что гетеро, и моя небольшая аудитория коллег-писателей жадно смаковала эту деталь. Позже я объявила им, что у Буддиста есть партнерша – они с жадностью обсасывали и это. Затем я сообщила им, что вычитала в New York Times, что он женат! Это тоже пришлось им по вкусу. Затем он сообщил мне, что на самом деле они не женаты, он просто соврал, когда оформлял страховку. Эксклюзив! На самом деле ни один из его секретов не вызывал любопытства; это всё были банальности. Типичная изворотливость женатого изменщика. Буддизм придавал всему этому ауру таинственности, поскольку большая часть нашего онлайн-романа происходила во время его ретритов. Он был типа буддийский священник. Никогда бы не подумала, что ведущий ретрита будет сидеть в своей комнате, пить пиво и писать своей далекой подружке о том, как ему скучно и одиноко, – притом что его «партнерша» тоже на ретрите! И тем не менее я с нетерпением ждала его писем. Когда он приехал в Сан-Франциско, чтобы встретиться со мной, то отказался отвечать, каким рейсом прилетел, потому что не любит, когда люди знают, чем он занят, – моим друзьям особенно понравилась эта история. Утром в день нашей встречи он написал мне кучу странных агрессивных писем, очень неприятных. Уже вечером за ужином он объяснил, что чувствовал, будто обязан радостно предвкушать встречу со мной – а он не любит, когда его к чему-то обязывают, потому и написал. Он сказал, что ему тяжело управлять гневом. Что он печально известен своими трудными отношениями, потому что склонен замыкаться в себе. За несколько дней до его приезда я перечисляла Донне де ля Перьер его недостатки – после каждого пункта Донна восклицала: «Есть!» К концу списка мы сгибались пополам от хохота. Встретившись с ним в ресторане, я выскользнула в уборную, чтобы написать ей о своих первых впечатлениях.

Когда Буддист меня бесил, я выкладывала кусочки его писем в фейсбук. «Вот как Буддист смеется над тобой: „Твое самозабвенное сострадание достойно изумления, не так ли?“» «Вот как Буддист заканчивает оскорбительное письмо-нападку: „Да обретут все тела покой и легкость“». Люди лайкали их или оставляли комментарии. Я отправила особенно безумные отрывки из его писем знакомым писателям, чтобы узнать их мнение. Они поддерживали меня. Они говорили, что он ужасен. Они советовали избавиться от него.

Ариана Рейнс:

о доди, какой кошмар. не знаю всех подробностей, но он похож на нехудожника, вдохновленного твоими произведениями и необузданной эмоцией внутри, он думает что типа творит искусство играя с тобой в эти игры, потому что не станет же он рисковать своими чувствами не знаю. возможно он из тех кто может справляться с эмоциями лишь когда они поступают в каком-то обработанном виде. не нравится он мне. ну наверное ни к чему не обязывающий флирт это тоже некая техника доминирования, а поддразнивание + запирательство эротичны. до какой-то степени. и не для меня! ненавижу когда мне так ебут мозг, просто нет, ну или я превращаюсь в грубую садистку. думаю мне бы не хватило духу на такие игры, а может я слишком слаба для такого.

Ну конечно, всё закончилось плохо. Недавно я попыталась разрулить ситуацию с Буддистом. Полный провал. Брэдфорд Нордин о моих попытках: «Может, все эти ужасные переживания стоит направить в работу, чтобы душевная боль приносила пользу, становилась произведением? Оно уже написано (притом хорошо), так зачем ты прячешь голову в песок?» Брэдфорд имеет в виду недавно законченный рассказ/мемуар на тысячу слов под названием «Буддист», текст настолько непристойный, что краснеет душа. Тысяча слов звучит вполне достаточно; больше писать о нем – «по-настоящему» писать – у меня нет никакого желания. Мне нравилось работать сжато, придавая этой вульгарной и пустячной истории тонкость. Я даже придумала сюжетную линию главного героя, как это делают в художественной литературе. Момент «сейчас» длится несколько минут, но содержание расширяется и вихрем выбирается за рамки, как будто «сейчас» – это центр торнадо, а всё остальное вертится вокруг. Меня всегда поражало: какой бы личной или болезненной ни была тема, за которую я берусь, в какой-то момент всё сводится лишь к поиску формы, а я превращаюсь в безумного биолога, который тяжело дышит себе под нос, прикалывая булавкой к картонке еще живую и трепещущую бабочку. Конечно, я думаю о Набокове. Стоит ли тысяча слов и компания, которую я развлекала целых пять месяцев, всей этой боли? И да, было и удовольствие. Я как будто попала в секту, странную нарциссическую секс-секту имени Буддиста. Ни за что бы от этого не отказалась.

* * *

11/10/10

Слабость вопреки

Недавно выложила в фейсбуке цитату Октавио Паса: «Когда общество делает всё, чтобы обезличить нас, что не так с сильным, сведущим, ответственным „я“, плачущим в темнеющей глуши?» Нада Гордон возразила мне: «А что не так со слабым, невежественным, безответственным „я“?» Критика Нады к месту: признавать, что нужно быть сильными, сведущими или ответственными, чтобы иметь право высказываться, означает принимать риторику западного капитализма, отрицающего инаковость и подавляющего целые пласты человеческого опыта. Вот к чему я вела в посте о выставлении чувств напоказ и возвышенном страдании: демонстративное принятие собственной уязвимости и разъебанности, смущающее и оскорбляющее всех блюстителей нравов, – мощная феминистская стратегия. Писательство – тяжелая работа, я не понимаю, как можно писать с позиции слабости. Иногда я могу начать с этого, но акт присвоения слов ставит меня в позицию силы. Отрицание поведения или переживаний, которые считаются слабыми или «феминными», – это не феминизм и не квир, это гетеронормативность до мозга костей. Как и Кэти Акер, я желаю трепетать и наводить ужас в едином вдохе.

В посте о квир-негативизме в творчестве Джудит/Джека Халберстама Джеки Вэнг использует фразу «гегемония счастья»:

Для меня этот вопрос сводится не к выбору между надеждой и цинизмом, а к тому, чтобы найти способ противостоять этой тенденции к нормализации с позиции привилегированной аффективной реакции / привилегированного отношения. Это вызов гегемонии счастья, которая вежливо называет сумасшедших, злых, разъебанных этим миром людей недостаточно полноценными, чтобы функционировать в мире или быть его частью.

Когда я прочла пост Вэнг, выражение «гегемония счастья» закрутилось в моей голове как мантра. С тех пор, как я пишу книгу о воззрениях и субкультуре нью-эйдж – и с тех пор, как мне приходится иметь дело с жаргонизмами Буддиста (например, «пространственность») всякий раз, когда мы ссоримся, – от упоминания покоя, счастья, бескорыстия и любого другого «позитивного» свойства как горшочка с золотом в конце духовного/терапевтического пути меня тянет блевать. Я не хочу быть несчастной. Но я хочу принять разъебанность, двигаться к такой зрелости и такой силе, которые подразумевают выражение слабости и непристойного содержания любого толка без стыда; хочу позволить себе всю звучность бытия женского субъекта (и любые другие категориальные прилагательные, которые ко мне можно применить), живущего в разъебанной стране, в разъебанном мире, в XXI веке. Пускай каждая из нас станет головой единого квир-создания, которого Джудит Халберстам называет «чудовищным существом, противостоящим глобальному капитализму»:

Нам нужно выработать квир-программу, которая устроила бы множество голов чудовищного существа, противостоящего глобальному капитализму, и определить квирность как способ совместной выработки альтернативных решений. Эти решения, не продиктованные либеральным представлением о прогрессивном праве на некие блага, должны составить суть квир-политики, не привязанной к нигилизму, который всегда настроен против женщин, домашнего уюта и воспроизводства. Вместо этого мы обращаемся к истории альтернативных решений, актуальным эпизодам альтернативной политической борьбы и разнообразным культурным продуктам эксцентричного, своенравного, чрезмерного и совершенно доступного квир-негативизма. Если мы хотим совершить антисоциальный поворот в квир-теории, мы должны быть готовы выйти из зоны комфорта вежливого диалога, чтобы проникнуться по-настоящему политическим негативизмом, который позволит – на этот раз – потерпеть неудачу, устроить беспорядки, всё проебать, быть громкими, непокорными, невежливыми, породить неприятие, громить в ответ, говорить громко и открыто, разрушать, убивать, шокировать и уничтожать и, цитируя Джамайку Кинкейд, делать всех чуть менее счастливыми!

– Джудит/Джек Халберстам, Антисоциальный поворот в квир-исследованиях

Подобно дивным лесбиянкам в «Мисс Март», радикальное письмо должно действовать наперекор гетеронормативному взгляду.

На этой фотографии я, по мнению Буддиста, веду себя «категорично и монархически».

Раз за разом одна высокомерная учительница за другой писали в моей школьной ведомости: «Дорис плохо себя ведет». Эти комментарии порождали во мне стыд и становились причиной угроз со стороны матери, которая требовала прекратить дуть губы и начать вести себя прилично. Но прочтя Халберстама, я начинаю гордиться юной, хмурой Доди за ее протест против собственного бесправия уже в раннем возрасте, за то, что она такая «шумная, непослушная, грубая» маленькая девочка.

13/10/10

Движение вперед

Или же движение сквозь. Последнее время излишняя эмоциональность просачивалась сквозь строчки, и теперь меня всё время спрашивают, в порядке ли я. Люди пишут Кевину аж из Франции, чтобы узнать, всё ли у меня хорошо. Со мной всё в порядке, даже более чем, чувствую себя замечательно, сегодня был прекрасный день, на мне была клетчатая ковбойская рубашка из тонкого хлопка, которую я купила в Old Navy; обычно я не ношу ковбойские рубашки, но эта была серая с персиковыми и желтыми акцентами, а внутри – в серую клетку виши, которую видно, если закатать рукава, с перламутровыми кнопками, я не смогла устоять, тонкая ткань напомнила мне о студенческих временах, когда я носила тонкие хиппарские рубашки, золотистый пуловер с квадратным вырезом и еще синий такой же, и меня унесло в теплые дни в колледже Индианы, и особенно вечера, когда становилось прохладнее; я была в центре Сан-Франциско – в районе Саут-оф-Маркет, но это всё еще центр, здесь высокие здания и много машин, – и меня переполняли осязаемые воспоминания о ясных и спокойных вечерах в Индиане, упоении собственной молодостью и прогулками по тенистым улицам, казалось, что настоящее и прошлое одинаково реальны и воспринимаются тоже одинаково, накладываясь друг на друга; это был один из тех ценных моментов, когда думаешь, жизнь бьет ключом, но как-то неловко в этом признаваться.

В пятницу и субботу, когда я в последний раз общалась с Буддистом, он вел себя странно, холодно и параноидально, ни капли сострадания или доброты, не смягчился ни на миг – меня это поразило. Говорят, если у тебя есть коты и они дружны, то когда один из них умрет, второй, увидев мертвое тельце, отодвинется от него, пройдет мимо, забудет своего товарища, так и здесь: всё, что у меня с ним было, напоминало мне дохлую кошку; мысль оказалась полезной, я начала испытывать отвращение, и это хорошо. Не чувствую ни злости, ни обиды, просто отодвигаюсь подальше от этого мертвого существа. Конечный результат – чувство ясности, способность смотреть на то, что находится прямо перед моим носом, и взаимодействовать с этим; а перед моим носом так много прекрасного, так много прекрасных людей. Я довольствуюсь малым: просто сидеть на диване, обнимать котов – и я уже счастлива; валяться на диване с Кевином и смотреть Glee – и я счастлива; читать работы студентов – и я счастлива.

От медитации я тоже счастлива, хотя это и не цель медитации, но, думаю, я счастлива оттого, что могу медитировать, пусть это и ассоциируется с Буддистом, – ведь как теперь смотреть на духовность, когда побывала в руках настолько травмированного учителя, профессионального буддиста? Но я поняла, что он всего лишь человек, переживающий собственный кризис, это не имеет ничего общего ни с духовностью, ни с буддизмом, наверняка есть и более травмированные учителя, к тому же, я не была его ученицей, и давайте не будем с водой выплескивать ребенка и всё такое. Бхану Капил очень помогает мне выговориться – спасибо, Бхану! – и я знаю, что когда я сажусь медитировать, то делаю это ради процесса, точка. Я бы ни за что на свете не хотела быть духовным учителем; преподавать творческое письмо – уже достаточно ответственная задача, которая научила меня, что в преподавание нужно вкладывать душу, иначе ничего не получится.

Так что если вы из тех, кто переживает, не стоит беспокоиться. Давайте лучше поговорим о другом; например, о том, что я нашла на ютубе «Белую розу» Брюса Коннера, фильм 1967 года о попытке вывезти картину Джей Дефео «Роза» размером 11 × 8 футов и весом в тонну из ее квартиры на Филмор-стрит после того, как художницу выселили в 1965 году. Картина была настолько громадная, что грузчикам пришлось сломать часть стены и воспользоваться вилочным погрузчиком.

Я годами мечтала посмотреть этот фильм, но не думала, что он окажется настолько красивым: меланхоличный, но торжественный саундтрек Майлза Дэвиса, роскошные черно-белые кадры, парни в черных костюмах (кому придет в голову надеть костюм, чтобы таскать картину?), грузчики в белых комбинезонах; я росла в пятидесятых, но не знала ни одного мужчины, который носил бы костюм, меня явно воспитывали среди белых комбинезонов. А Джей Дефео, такая беззаботная и молодая, то прохлаждалась на пожарной лестнице, то курила, сидя в пробоине в стене, то лежала на своей картине – интересно, она воспринимала картину как мертвое существо или живое? После переезда она продолжила работать над ней, попивая бренди и смоля «Голуаз», – так что думаю, она считала картину по-прежнему живой. Даже время в этом фильме кажется лениво-растянутым, как если бы мы все пробили дыры в своих стенах и болтали ногами в белых туфлях и жизнь была бы прекрасной и полной и длилась долго-долго.

* * *

15/10/10

Личные ритуалы

Еще одна короткая стычка с буддистом вчера и сегодня. (Сюзанна Стайн написала: «Думаю, нам стоит его понизить до строчной буквы», – и я принимаю ее предложение.) Наши отношения всё еще напоминают мертвое существо. Вспоминаю, как умирала моя мать: сразу после смерти ее шея начала чуть подрагивать, как будто под кожей сновали животные. Так же и с буддистом: подрагивания мускулов мертвого существа напоследок. Я устала писать о нем. Когда «Новый нарратив»[3] только набирал обороты и мы все хотели оказаться в текстах друг друга, я ныла Кевину: почему ты не пишешь обо мне? А Кевин говорил, что не пишет обо мне, потому что писательство – это экзорцизм, а он не хочет меня изгонять. Писать о буддисте было похоже на экзорцизм, но то время прошло – больше в моем блоге не будет никакой мыльной оперы, пора возвращаться к случайным проблескам опыта и наблюдения.

Всё произошедшее помогло мне осознать границы мышления и анализа, на которые натыкаешься, пытаясь оправиться от эмоциональных/душевных проблем. В какой-то момент я поняла, что рациональность не спасает. Я снова и снова думала обо всех его поступках, своих поступках, напоминала себе о его отрицательных качествах, подавляла воспоминания о заботе и удовольствии, которые я потеряла, но всё без толку. Поэтому я обратилась к ритуальному и иррациональному – и это мне очень помогло, это глубочайший опыт, которым, впрочем, я не могу поделиться, потому что в тайне есть какая-то сила, сгусток энергии. Расскажи я о своих обрядах, их магия бы рассеялась. Айлин Майлз рассказывала, как однажды перед публичными чтениями – всех деталей, увы, не помню – она прочитала отрывок, предназначенный для сцены, кому-то еще, так что когда пришло время выступать, нужный настрой исчез и получилось пресно. Когда я в процессе работы над текстом, мне не нравится рассказывать о нем: мне нужны моногамные отношения с текстом, нужно быть влюбленной в него и находиться с ним в одном пузыре. А когда я заканчиваю работу, я отправляю текст нескольким друзьям по имейлу – это письмо и есть настоящая публикация, публикация из сердца, позволяющая этим немногим попасть внутрь пузыря, пока текст свеж, а мое отношение к нему чисто и уязвимо. Затем следуют другие публикации, но ни одна не имеет того же значения, что этот первый обмен. С каждым следующим изданием от оригинала остается всё меньше: возможно, он окажется в периодике, затем – в каком-нибудь моем сборнике, а некоторые тексты попадут в антологию, полностью лишившись своего первоначального контекста.

Похожий трепет я испытываю, когда читаю новые тексты вслух перед сообществом местных писателей, и иногда предстоящие чтения становятся для меня своего рода дедлайном – я переняла эту привычку у Сидара Сайго. В прошлом марте я должна была участвовать в совместных чтениях с Крисом Мартином у Джейсона Морриса, но ужасно простудилась, а еще так вышло, что я купила кровать и диван. В четверг вечером старые кровать и диван оказались на улице в ожидании мусорщиков, а новую мебель должны были привезти лишь в субботу, так что на пару ночей матрас заменил нам с Кевином и диван, и кровать. Это было забавно: мы словно вернулись в студенческие времена, когда друзья, приходившие в гости, заваливались на кровать и слушали музыку. Мне становилось всё хуже, я чихала, выглядела ужасно, меня знобило, но я устроилась полулежа на этом матрасе и лихорадочно писала, готовясь к чтениям. Я закончила в пятницу к ужину, Кевин просмотрел текст и предложил несколько правок, и я быстро его отредактировала. Тем вечером в гостиной Джейсона в полуобморочном состоянии я облокотилась на стойку и, сморкаясь, прочитала текст перед аудиторией из примерно двадцати человек. Это было восхитительно, текст казался мне таким живым, что чуть ли не светился на странице. Я подавала текст с необычайной нежностью и волнением. Между мной и слушателями была такая связь, которую я обычно не чувствую во время чтений, как будто все они были моими близкими, моими людьми – даже те, кого я видела впервые. Что бы я ни делала с этим текстом в будущем – ничто не сравнится с его сопливой инициацией.

15/10/10

Поток гардений

Сижу с компьютером в кровати в новых черных бархатистых джинсах скинни, в которых я выгляжу вовсе не скинни, в них нет карманов, но когда я в этих джинсах стою, я всё время пытаюсь засунуть руки в карманы, как будто привычка к тому, что карманы есть, важнее их фактического отсутствия, это напоминает мне мою сегодняшнюю унизительную тоску по буддисту, и хотя буддиста для меня больше не существует, я убеждаю себя, что лучше так, чем вытеснять или отрицать свои чувства, но звучит не очень убедительно, вряд ли он тоскует обо мне, похоже, в расставаниях он знаток, словно для него это что-то естественное или он просто часто расстается, наверное, тоска – это не так плохо, это делает меня добрее к людям, добрее к нему, но на это я не решаюсь, еще на мне трикотажный топ небесно-голубого оттенка, единственная небесно-голубая вещь в моем гардеробе, поскольку это не мой цвет, но выглядит терпимо, потому что оттенок достаточно яркий, чтобы не казаться пастельным, такое надела бы моя мать, этот оттенок ассоциируется у меня именно с ней – поэтому примеряя топ утром, я словно примеряла ее саму. Через две недели будет третья годовщина ее смерти, и воспоминания о ней тоже пробуждают во мне тоску – не такую, какую я испытываю по буддисту, эта тоска глубже и менее сложная: просто тупое желание крепко зажмуриться, а открыв глаза, снова увидеть, что она жива, что я могу взять трубку и услышать, как она говорит, что любит меня. Возможность взять трубку и услышать, что кто-то тебя любит, – это счастье, его не стоит принимать как должное, но по-другому не выходит.

Я накрасилась темно-сливовыми тенями и чувствую себя Симоной Синьоре, недавно смотрела с ней два фильма, «Путь в высшее общество» и «Корабль дураков» – раньше я видела только куски из «Корабля дураков», и это самое невероятное переигрывание на моей памяти, но Синьоре там просто потрясающая, я обожала ее в детстве и до сих пор обожаю – за ее плотскую чувственность; это женщина, которая глубоко любит и глубоко страдает, такая открытая и уязвимая, но при этом земная, не пресыщенная жизнью, готовая выжать из мира еще хоть каплю удовольствия.

Я бы хотела, как Бхану Капил, увидеть, как из моего тела струятся цвета, но у меня не получается, я бы хотела, чтобы мои предложения закручивались в удивительные экстатические спирали, как у нее, но у меня так не выходит. Когда мне делали даосский массаж внутренних органов, я испытала два больших энергетических выброса, когда выходишь из транса с резким вдохом и жадно хватаешь ртом воздух, и после первого же вдоха я отчетливо ощутила запах гардений, хотя в комнате цветов не было. Потом, раз уж я оказалась в центре, я купила гардению в цветочном киоске напротив Macy’s, я покупаю там гардении с конца семидесятых, с тех пор, как переехала в Сан-Франциско, и, конечно, гардении напоминают мне о Билли Холидей, что в свою очередь напомнило мне о начале восьмидесятых, когда экспериментальные поэтессы-феминистки увлекались Билли Холидей и Фридой Кало. Сильные эмоции и страдания были для экспериментальных феминисток неприемлемы: если мы обращались к такому накалу в поэзии, его нужно было зашифровать, пропустить через голову, нам полагалось писать умно и фрагментированно, а Холидей и Кало были отдушиной, возможностью насладиться прямотой и чистой эмоцией. Думаю, во многом это было приемлемо еще и потому, что они не были белыми и не были писательницами; скажем, признаться в симпатии к Сильвии Плат было зазорно, она отвечала за плохие эмоции, плохое страдание, а вот если включить альбом Билли Холидей, ты считалась модной экспериментальной феминисткой; Холидей и Кало были жертвами, а Плат – Плат была сама виновата. И всё же мне нравилась Плат, и я тоже обращалась к чистым эмоциям в своей поэзии, я была до неприличия прямолинейной и нефрагментированной, и да, мои тексты считали тупыми, я подводила глаза слишком густо, говорила слишком громко и не упускала возможности поебаться. Я была плохой экспериментальной феминисткой.

16/10/10

Сердце словно камень, брошенный в море

Сегодня утром снова думала о своем круге молодых, преимущественно белых (хотя моей лучшей подругой среди них была Эванджелин Браун, юристка мексиканского происхождения) экспериментальных поэтесс-феминисток, обращавшихся к черным блюз-исполнительницам, чтобы удовлетворить потребность в эмоциональном порно. В начале восьмидесятых большинство из нас еще не публиковались или только начали публиковаться, многие учились в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, где знакомились с той разновидностью феминистской теории, которая не была привязана к репродуктивным правам, истории женского угнетения или сексистской репрезентации женщин. Новый феминизм был связан скорее с символическим порядком и максимой «не дай мужчинам-поэтам „Языковой школы“[4] захватить твое мышление», иными словами, это был академический феминизм, который предполагал, что написание несвязной поэзии, которая ставит на первый план собственную сложность, каким-то образом должно освободить нас от ужасов логоцентризма.

Билли Холидей, с ее владением голосом и джазовой утонченностью, была у нас гораздо популярнее Бесси Смит. Бесси Смит же, с ее всепроникающей телесностью и аурой беззащитного уничижения, была не для слабонервных. Бесси Смит, в отличие от Билли Холидей, не позволит тебе комментировать ее вокальную технику, вертя в руке бокал мартини; Смит погружает тебя в омут потери и трудных времен. Мы с Эванджелин обожали ее. Мы уплетали чимичанги в Roosevelt’s Tamale Parlor, восхищаясь гением Смит и рассказывая друг другу интимные подробности своей жизни. Эванджелин владела двумя домами в Рокридже, а я жила от зарплаты до зарплаты, но наша приверженность феминизму, поэзии и чувственности сближала нас.

Сегодня утром смотрела на ютубе, как Бесси исполняет St. Louis Blues. Мне показалось любопытным, как этот видеоклип подрывает кинематографические каноны внешнего/внутреннего – хотя, может быть, в 1929 году эти каноны еще не устоялись. Большая часть моих знаний об истории кино сформировалась благодаря просмотру фильмов на канале Turner Classic Movies вместе с Кевином, который выкрикивал что-нибудь в духе: «Для съемок этого фильма ее одолжили у Warner Brothers!» Он завороженно следил за махинациями голливудских киностудий, покупавших и сдававших в аренду звезд словно гламурный скот. Клип начинается с того, что Смит лежит на полу спальни, выглядит она очень жалкой. Она садится, делает глоток виски и начинает петь: «У моего мужчины сердце словно камень, брошенный в море»[5]. Она пропевает эту строчку снова, а потом мы наплывом переносимся в место, похожее на бар при отеле, где она повторяет эту строчку еще пару раз, затем камера снимает публику/хор и, наконец, ансамбль, который начинает играть. Сложно определить хронологическую связь между лежанием на полу и сидением в баре – Смит одета в ту же одежду; возвращаемся ли мы в начало вечера, или это происходит позже, или же это фантазия? Кто его знает. Как только публика/хор обращает внимание на Смит, согласно нынешним канонам музыкальных номеров, всё действие должно прекратиться: весь зал должен сосредоточиться на пении Смит и активно вовлечься. Но зрители остаются безучастными, их тела, их выражения лиц бесстрастны. Когда камера отдаляется, даже не заметно, что они поют, – лишь на некоторых крупных планах мы видим, как у них шевелятся губы. Официанты бегают с подносами, посетители проходят перед камерой, иногда закрывая саму Смит, а бармен слева продолжает говорить с кем-то за кадром, иногда подозрительно на нее поглядывая, словно та – сумасшедшая пьяница, сидит за стойкой и говорит сама с собой. Смит повернулась спиной ко всем: бармену, хору, зрителю. Болезненное одиночество в этом видео не отпускает ее ни на мгновение. Поддержка, которую мы ждем от хора, оказывается какой-то недофантазией. Эта особая покинутость Смит вихрем втягивает зрителя в его собственное чувство покинутости; ее тело качается туда-сюда, словно ничто больше не способно удержать его прямо, взгляд Смит обращен внутрь, точно запертый в мире песни, и в конце она настолько слаба и пьяна, что ей приходится подпереть рукой голову. От видео мне становится неловко, словно я за кем-то подглядываю: атрибуты кинематографической фантазии исчезают, и Смит выставляет напоказ интимную сторону своих страданий, прямиком из глубины, которая не имеет ко мне отношения, на которую я не имею права смотреть. Конечно, мне видится в этом образец, которому я могу следовать в писательской практике, – искусно созданная тайна неопосредованного, которая заманивает читателя в чувство глубокого дискомфорта.

* * *

18/10/10

От сердца к сердцу

Сегодня утром приснился буддист. Сон был яркий и глубокий, больше похожий на явление. Я подскочила в шесть утра, не понимая, что со мной произошло. Из-за этого я снова почувствовала связь с ним, вернее, остро ощутила отсутствие этой связи, болезненное, иррациональное чувство тоски, не имеющее отношения ни к приятным воспоминаниям о нем, ни к желанию, – просто тупая пустота. Чувство преследовало меня всё утро, пока я готовилась к занятиям, никуда не делось оно и пока я преподавала с четырех до семи, занятия прошли хорошо, а когда я вернулась домой около половины восьмого, чувство тоски разрослось до такой степени, что я не понимала, связано ли оно вообще с буддистом – был ли он проводником этого чувства, или же я связывала их по привычке; я провалилась в еще более глубинную пустоту, ту первородную пустоту, что скрыта внутри каждого, вот только моя почему-то всплыла на поверхность. Кевин лежал в кровати, так что я забралась к нему и попросила его поговорить со мной, о чем угодно. Он рассказал мне о том, как прошел его день, как он загружен из-за дедлайнов и т. д., рассмешил меня и добавил, что ему помогает говорить со мной, я взяла его руку, положила ее на свою чакру сердца и крепко прижала. Тепло его руки просачивалось вниз, в пустоту, успокаивая ее, и раз уж мы так хорошо разлеглись, слово за слово… в интернете подробно не напишешь…

Позже, когда мы размякли в состоянии «ух, что это было!», Кевин сказал, что чувствует, как у него открывается сутра сердца, а я ответила, что это не сутра, а чакра; сутра сердца – это, помнишь, когда умер Стивен Эбботт и мы пошли на поминки в Дзен-центр на Хартфорд-стрит, Филип Уэйлен бубнил жуткое «всё ничто, и ты ничто» – вот это сутра сердца. Кевин сказал, что как бы это ни называлось, он хочет сохранить эту открытость. Я спросила, испытывает ли он океаническое чувство. Он покачал головой: нет, это чувство сдержаннее, больше похоже на лагуну.

* Возвышенное страдание *

21/10/10

В мою защиту

Сегодня вечером читала блог женской половины недавно расставшейся пары поэтов. Она пишет: «В нашем последнем (возможно, последнем в жизни) телефонном разговоре Дж. сказал, что не хочет, чтобы я вела себя как Доди, чтобы я относилась к нашим отношениям так, как Доди относится к своим». Думаю, он имел в виду то, что я пишу здесь о буддисте. Открыться или нет – ключевой вопрос для многих писателей. Проблема тех женщин, что не страдают на публике, повинуясь требованию держать язык за зубами, когда речь заходит о личной драме, например о расставании, напрямую связана с многовековой историей угнетения: виктимизацией в литературе, невозможностью признаться в изнасиловании или инцесте (разумеется, я не имею в виду, что моя нынешняя ситуация может сравниться с насилием такого рода), возвращением к идее, что домашнее пространство – сфера личного, что не дóлжно выметать сор из избы, и за всем этим стоит представление о том, что женщина принадлежит своему мужу, а потому ей следует держать хлебало закрытым, все эти мещанские идеи о страдании с достоинством да и само понятие достоинства – вот уж действительно угнетающая ценность! Предательство (обычно) происходит за закрытыми дверями, следовательно, само по себе предательство – меньший грех в глазах буржуа, нежели разговоры о нем. По понятиям моей родни – работяг из «ржавого пояса», – если кто-то предал тебя, ты рассказываешь всем вокруг, что этот ублюдок с тобой сделал, ругаешься, жестикулируешь и вопишь, и это не зазорно. Наоборот, к тебе и твоей эмоциональной ноше отнесутся с восхищением – рабочий класс уважает гнев, – окружающие присоединятся к твоей ярости, дадут прикурить и поддакнут, дескать, этот сукин сын тебя не заслужил. Представьте ярость Анны Маньяни, когда Росселлини ушел от нее к Ингрид Бергман. Neo realismo!

Всё это время я хотела, чтобы моя болтовня о потере и предательстве стала способом отточить и продвинуть некое политическое/эстетическое высказывание. Когда я пишу здесь о буддисте, я признаю, что в этом есть некий пассивно-агрессивный (граничащий с просто агрессивным) посыл. Я дала ему множество шансов избежать вражды между нами, но буддист остался равнодушным и снисходительным, так что в какой-то момент я подумала, нахуй всё это, ведь в контексте моего писательства решение не писать о нем – всё равно что оставаться ему верной, а он не заслужил моей верности. Чтобы порвать с ним, я должна совершить акт вероломства. Окей, признаю, в этом нет особого смысла. Но в каком-то смысле я осталась ему верной: я не писала о нем ничего такого, что не касалось бы меня напрямую – я сохранила его анонимность, умолчала о деталях, по которым умные читатели могли бы установить его личность, – я не писала, где он живет, чем занимается, какому течению буддизма следует, я не упоминала ни его имени, ни даже инициалов. Я не стала вдаваться в подробности каждого ранившего меня поступка – хотя бы потому, что мне бы это быстро наскучило, а письмо есть письмо – ты делаешь всё возможное ради результата, даже опускаешь детали, к которым привязана, если считаешь, что они портят текст. Иными словами, я принимала эстетические решения на каждом этапе, и я старалась это подчеркивать. Я ясно дала понять, что в наших отношениях было много ценного, что он дарил мне удовольствие и ласку. Я не пытаюсь казаться нежным цветочком, со мной правда трудно, и с ним я поддалась глубинным желаниям и потребностям, которые едва ли понимаю сама. Но меня завораживает горевание, каждый уровень горя, который преодолевает человек; и теперь, с приближением годовщины маминой смерти, я думаю, как горевание по (символически) умершим отношениям похоже на горевание по умершему человеку и в то же время отличается от него.

Кажется, я окончательно отпустила буддиста; я готова распахнуть дверь и шагнуть в залитое солнцем будущее.

* * *

26/10/10

Многоголосые глубины стонут

Свободные сердца – и вы и я стары;

У старости остались честь и долг.

Смерть скроет всё; но до конца успеем

Мы подвиг благородный совершить,

Людей, с богами бившихся, достойный.

На скалах понемногу меркнет отблеск; день

Уходит; медлительно ползет луна; многоголосые

Глубины стонут. В путь, друзья,

Еще не поздно новый мир искать[6].

Я наткнулась на эти строчки в старом дневнике. Я переписала их этим летом, когда мы с Маркусом Эвертом завтракали в чайной Samovar на острове Йерба-Буэна. Чтобы почтить найденный по дороге туда стихотворный сборник, Маркус предложил по нему погадать. В то время наши отношения с буддистом только развивались – беззаботные дни до того, как он признался, что типа женат, – поэтому я задала вопрос о нем, ничего конкретного, скорее нечто вроде «что там у нас». Я ткнула пальцем в книгу и наткнулась на этот отрывок из «Улисса» Теннисона. Тогда мне казалось, что отрывок дает зеленый свет нашим отношениям. Но, возможно, это было предупреждение – и вот я сижу, слушаю пандору[7] в своем новом мире, а вы, мои дорогие читатели, и есть многоголосые стоны глубин.

27/10/10

Ты настроена на письмо

когда слушаешь Down By the River в концертном исполнении Нила Янга 1971 года в Мэсси-холле и начинаешь плакать, когда он поет: «С ней я мог оказаться по ту сторону радуги»[8]. Просто ты понимаешь, о чем он.

27/10/10

Дорога из красного кирпича

Этим вечером я пошла ужинать и пить чай с писательницей Линдси Болдт. Линдси двадцать семь лет – мне было столько же, когда я переехала в Сан-Франциско, поэтому в разговоре с ней я испытала какое-то необъяснимое раздвоение: мое более молодое «я» наложилось на «я» Линдси, хотя она и не похожа на меня тогдашнюю. Мы откровенно говорили об отношениях, писательстве, терапии, неуверенности, других писателях – не сплетни, скорее разговор о сложностях жизни в тесном кругу, коим является экспериментальная поэтическая сцена, и о том, каково это – писать прозу внутри этого круга. Линдси заметила, что женщины помладше боятся меня, потому что у меня грозный вид. Я ответила, что стараюсь быть дружелюбнее.

Ранее в тот же день я гуляла по центру: теперь, когда агрессивная джентрификация Сан-Франциско достигла 6-й улицы, двадцатиминутная прогулка по Маркет-стрит от дома до Юнион-сквер не кажется таким уж испытанием. Бедняки, люди под наркотиками, сумасшедшие, сбитые с толку туристы никуда не делись, но, кажется, всё как-то работает. Я видела кровь на тротуаре, но хотя бы не на пешеходах. Сегодня на углу Маркет-стрит и 6-й на моих глазах встретились два парня, высокий и коротышка. Высокий сказал: «Чё?» А коротышка спросил: «Компьютер нужен?» – и задрал черную футболку, под которой оказался огромный серебристый ноутбук Dell. «Сто десять баксов», – добавил он решительно. Неожиданно я стала свидетелем сделки, которая была так далека от моей повседневной жизни, что мое восприятие пошатнулось и я почувствовала себя внутри фильма – криминального, разумеется. День был пасмурный, время около пяти, темнело, но вокруг не было ни тени, отчего все цвета становились ярче. Ровное освещение, насыщенные оттенки – когда я подходила к дому, асфальт сменился красным кирпичом, – казалось, будто я иду по киносъемочному павильону, как в уличных сценах из «Людей-кошек» Жака Турнёра. Женщина в бирюзовом шарфе, толкающая переполненную тележку рядом со мной, была статисткой, а ноутбук Dell парой кварталов ранее – просто реквизитом, муляжом. Мой терапевт говорит, что буддист, вероятнее всего, не думает обо мне, вычеркнул меня из своего сознания. Терапевт говорит, что это не редкость для определенного типа мужчин (терапевт считает, что он классический нарцисс). Терапевт говорит, что это крайне эффективный защитный механизм – всё кончено, пора отгородиться от этого прошлого и двигаться дальше. Это настолько на меня не похоже, я вообще не понимаю, как можно быть способным на такое. Но потом я подумала о фильмах: вот ты смотришь что-нибудь, что тебе нравится, а потом фильм заканчивается, и какое-то время ты можешь о нем поразмышлять, но потом начинаешь смотреть следующий. Только так я могу понять эту логику: буддист воспринимал меня как фильм, а не как человека из плоти и крови и каши в голове, которым нет конца.

* * *

29/10/10

Глаз енота

Взглянув в зеркало сегодня утром, я с удивлением обнаружила черный круг вокруг левого глаза. Похоже, я вчера забыла смыть косметику – но почему круг был только у левого глаза, что случилось с правым? Еще одна неразрешимая загадка. Поскольку я выглядела как енот, я набрала в поисковой строке «енот дух-наставник», не столько ради смысла, сколько ради забавы. (Последнее время я подвергаю сомнению смысл, само его существование.) Вот что я обнаружила:

Наши предки использовали маску в церемониях, ритуалах, для исцеления и достижения других целей. Послание енота дарит нам силу для изменений, исцеления и трансформации. Маска становится проводником к знанию, скрытому от нашего разума. Проявляйте любопытство, исследуя эту область. Если в вас есть животная сила енота, используйте свою энергию с умом. Запишитесь на курс по актерскому мастерству, творческому письму или изготовлению масок.

Интересно, может ли преподавание творческого письма заменить запись на курс? Вчера вечером на курсе по романной композиции группа студентов делала доклад о повествовательной структуре «Скотного двора», который включал в себя показ мультфильма 1954 года по мотивам «Скотного двора». Финал мультфильма отличается от книжного. Студенты объяснили, что фильм был снят на деньги ЦРУ в целях антикоммунистической пропаганды. Из New York Times:

Многие вспомнят, как читали в старших классах или колледже «Скотный двор» Джорджа Оруэлла, его зловещую концовку, где животные смотрели то на свиней-тиранов, то на фермеров-эксплуататоров, но «уже было невозможно определить, кто есть кто».

Эту концовку изменили в анимированной версии 1955 года: людей из нее убрали, оставив лишь противных свиней. Еще один пример того, как Голливуд убивает великую литературу? Да, но в этом случае тайным продюсером фильма выступило Центральное разведывательное управление.

ЦРУ, похоже, опасалось, что оруэлловская разгромная критика обеих сторон – как людей-капиталистов, так и свиней-коммунистов – окажет слишком большое влияние на зрителей. Поэтому после смерти писателя в 1950 году агенты (посланные ни кем иным, как Говардом Хантом, позднее известным по Уотергейту) выкупили права на экранизацию «Скотного двора» у вдовы Оруэлла, чтобы придать произведению откровенно антикоммунистический смысл.

В обеих концовках осел Бенджамин смотрит в окно на свиней. В книге он видит наделенных властью свиней с людьми и не может отличить одних от других – вот и всё. В мультфильме ему является галлюцинация: свиньи превращаются в людей, потом обратно – а затем все животные объединяются и восстают против свиней. Очень драматично и будоражит куда сильнее.

Так к чему это я? Я просыпаюсь, похожая на животное, думаю о животных Оруэлла и не могу отделаться от мысли о том, как ЦРУ желало переписать книгу, чтобы ее исправить. Возвращаюсь к гореванию: не в том ли его суть, чтобы снова и снова переписывать ситуацию в своей голове, пытаясь всё исправить? Прошлой ночью мне приснился пылкий, очень интимный сон о буддисте – уже второй за неделю. Проснувшись утром, я сказала своему подсознанию: бля, может хватит? А потом взглянула в зеркало и увидела там женщину-енота.

Связь между енотами и масками напоминает мне об образах себя, которые мы создаем для внешнего мира, – очень сложная для меня тема. Помню, когда мне было тридцать с чем-то, мой терапевт сказал, что я должна поработать над своим публичным образом – чтобы не быть хнычущим комком социофобии, который я тогда из себя представляла. В нашем отношении к публичному образу мы с буддистом были полными противоположностями. Он говорил, что каждое человеческое взаимодействие для него – спектакль, и значительная часть этого спектакля состоит в том, чтобы поддерживать таинственность. Меня всегда поражало то, как он подготовлен, как каждая деталь, каждое движение выдают в нем мягкую притязательность и силу. А меня никогда ни к чему не готовили, разве что к жарке сосисок, – пока я не сблизилась с «Новым нарративом», где мне сказали, что писательство – занятие для среднего класса, и, если я хочу быть писательницей, мне нужно быть похожей на средний класс. Они победили, во мне стало больше от среднего класса, ну или я теперь могу сойти за его представительницу.

Но во мне это всегда рождало противоречия. Мои принадлежащие к рабочему классу родственники никогда не стремились превзойти самих себя. (Я уже писала об этом… ну что ж.) Моя мать презирала подруг и соседей, пытавшихся пробиться в средний класс. Мы прекрасно жили, у нас не было ни одной причины важничать и смотреть свысока. Я научилась уважать и любить в ней это, хотя мы много ругались из-за моих попыток превзойти саму себя. Она была готова платить за колледж – несмотря на то, что ей приходилось экономить на всем, – но она не хотела, чтобы это меня изменило. Чаще всего мне удавалось скрывать от нее свои выкрутасы, но порой я приходила домой с чем-нибудь декадентским вроде кофемолки и встречала ее полный ужаса взгляд. А что не так с растворимым кофе? Недостаточно хорош для тебя? В последние годы ее жизни, когда мы сблизились, она оценила прелесть буржуазной дочери: я больше не была злобной дикаркой, я была воспитанной, тихой, внимательной и уступчивой – ее подругам я нравилась по тем же причинам. Но во мне по-прежнему глубоко сидит это наивное презрение к фальши, унаследованное от матери и Среднего Запада в целом.

буддиста в подробностях интересовало, как я преподношу себя свету. Когда я дала ему повесить свой пиджак, он посмотрел на бирку и сказал, что его типа жена работает на этого дизайнера и у нее есть скидка. «Дорогая вещь», – добавил он загадочно. В тот же вечер он неожиданно спросил: «Сколько стоили твои очки?» Когда я ответила, где-то от шестисот до семисот долларов, он сказал, что так и подумал. Чуть поразмыслив, он добавил, что его очки обошлись в ту же сумму. Я была сбита с толку: почему его это вообще так волнует? Еще он схватил мой шелковый шарфик и принялся его щупать, внимательно разглядывая. Чуть ли не извиняющимся тоном я сообщила, что он стоил всего двенадцать долларов. Понятия не имею, к каким выводам он пришел. Я была будто под микроскопом: знает ли микроб, что у ученого на уме? Думаю, нет.

Жаль, что я не могу стереть буддиста из своего сознания, мне надоело о нем думать, но благодаря письму он оказался в моей жизни, и, похоже, его дух, если не плоть, останется в ней, пока письмо с ним не разделается. Когда начались наши отношения, я работала над рукописью о культах и духовности нью-эйдж. Внезапно человек из мира моей книги сам пошел ко мне в руки, и я не смогла устоять. Этим летом, пока я напряженно работала над рукописью, он провел одиннадцать недель на медитативных ретритах, которые, собственно, вел. Он писал мне каждый день, часто по нескольку раз за сутки. Энергия его писем сливалась с энергией книги, я делилась с ним рабочим процессом – никогда так раньше не делала, – и всё смешалось. Я не писала о нем в книге, но эротизм нашего общения повлиял на рукопись, и текст становился всё развратнее и развратнее: более интересный, более плотский, чем я планировала – бешеная нью-эйдж-оргия. Так что сейчас, когда я пытаюсь дописать книгу, мое письмо всё еще во власти его энергии. Связь между письмом и жизнью может быть такой волшебной, и как только начинается этот процесс, письмо побеждает.

* * *

30/10/10

Ни цветов, ни свечей?

В четверг я до трех ночи сидела за компьютером: смотрела «Тулку», фильм Гесара Мукпо, сына Чогьяма Трунгпы Ринпоче, основателя Шамбала-буддизма (и – информация для поэтов – университета Наропы). буддист посмотрел этот фильм летом и остался одновременно впечатлен и встревожен. Как и «Маленький Будда» с Киану Ривзом, «Тулку» – фильм о детях из западных стран, которые оказались реинкарнациями буддийских мастеров, только вот «Тулку» – документалка. Будучи тулку и сам, Гесар Мукпо берет интервью у молодых ребят с Запада, которых провозгласили реинкарнациями великих учителей буддизма, но которые не стали связывать с этим свою жизнь. Самый крутой из них напомнил мне писателя Денниса Купера образца начала восьмидесятых, когда мы с ним только познакомились.

Фильм интересный, но бесхребетность Гесара Мукпо его портит. Всю дорогу он критикует систему тулку, а в самом конце идет на попятную и признается, что горд быть частью этой великой традиции. Мукпо беседует за ужином с одним из своих учителей, бутанским ламой (и тулку) Дзонгсаром Кхьенце Ринпоче, чьи горячность и прямолинейность так восхитили меня, что я его погуглила. Оказалось, что он очень известен – тоже режиссер, был консультантом на съемках «Маленького Будды». Вчера вечером, в пятницу, я нашла на его сайте статью «Искажение», распечатала ее и решила почитать перед сном. Я сидела в кровати, рассасывая мелатонин под языком, а когда добралась до этого отрывка о женщинах и сексе, у меня чуть глаза из орбит не вылезли:

Понятие сексуального равенства совершенно ново для Запада. Именно поэтому там так строго и фанатично следуют одной конкретной интерпретации этого понятия. В свою очередь, буддизм Ваджраяны превозносит женское начало, а также делает акцент на равенстве всех существ. Однако это может быть не очевидно для тех, кто ограничен рамками современной западной мысли. В конечном счете женщины, вступившие в сексуальные отношения с тибетскими ламами, могут разочароваться, если их культурно обусловленные ожидания не оправдаются.

Если вы считаете, что найдете умелого и равного любовника в лице Ринпоче, вы сильно заблуждаетесь. Некоторые Ринпоче – те, которых мы знаем как великих учителей, – могли бы послужить эталоном плохого партнера с точки зрения эго. Если вы ждете от них удовлетворения, отношений, основанных на взаимном обмене и наслаждении и т. д. – тогда не только с точки зрения эго, но даже для обыденной жизни такие люди не подойдут. Они вряд ли станут дарить вам цветы или приглашать на ужин при свечах.

Если женщина хочет проебать свои представления о гендерном равенстве, то пускай она хотя бы наслаждается сексом! Этим летом я немало исследовала скандалы, связанные с сексом, наркотиками и деньгами, с участием духовных учителей – не обязательно буддистов, я читала также о лидерах христианских сект и людях настолько не от мира сего, что я даже не знаю, как их назвать. Я написала статью обо всех обнаруженных мной скандалах, уделив особое внимание языку, который использовали последователи культов в попытках рационализировать «плохое» поведение своих наставников. (буддисту не понравилось, что мой текст не отдает должное «красоте» веры.) Я прочитала немало оправданий духовных учителей, которые занимались сексом с учениками (так ученики быстрее просветляются, представляете?); я читала об изнасилованиях, склонении к употреблению наркотиков, унижениях, сознательной передаче ВИЧ и т. д. Эти материалы наводили на меня уныние и страх – но ничто не выбесило меня так, как популяризация психологического насилия от Дзонгсара Кхьенце Ринпоче.

Одно дело – садомазохистские отношения по взаимному согласию, это хотя бы честно. Но прославление сексуальной связи между учеником и наставником, в лучшем случае представляющей собой минное поле властных отношений, которые совершенно не учитывают потребности ученика в такой базовой вещи, как «взаимное наслаждение», – вот это пиздец. Женщину обвиняют в привязанности к собственному «эго», когда она осознает свои желания и способна постоять за себя – о да, я закипаю от гнева на буддиста, на его покровительственное отношение, попытки командовать, швыряние буддийскими терминами в ответ на мои попытки настоять на своем, недостаток нежности с его стороны. Но я вышла из этой ситуации, так что, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут (впрочем, не вполне понимаю, что это значит, ведь легко представить сценарий, когда и по волосам поплакать не грех). О так называемом сексуальном равенстве Ринпоче пишет: «Абсурдно полагать, что йог или йогиня, стремящиеся выйти за рамки запутанного и погрязшего в гордыни сознания на новый широкий уровень мысли, станут беспокоиться о сексуальных правах». Наделенный властью чувак называет некую идею настолько широкой, что она становится важнее прав женщин – ничего не напоминает? У меня есть книга Дзонгсара Кхьенце Ринпоче «Отчего вы не буддист» (о которой мне, конечно, рассказал буддист). Девчонки, кто ко мне на сеанс книгосожжения?

* * *

1/11/10

Третья годовщина

Фотография нас с мамой: ей тут, наверное, лет двадцать. Сегодня, в День всех святых, третья годовщина ее смерти. Урожденная Уинифред Барбара Хофф, она появилась на свет в 1931 году. В восемнадцать лет она вышла замуж за моего отца, Байрона Беллами. В честь памятной даты я вымыла посуду, протерла столешницы и соорудила простой алтарь на кухонном столе. В первую годовщину я тоже делала алтарь, а в прошлом году нет. В этом мне показалось важным возродить традицию. Я уже не вспоминаю о ней так часто, как раньше, и я не хочу ее терять. Три года назад, в Хэллоуин, я прилетела в Индиану и чуть за полночь добралась к маме в больницу. Медсестре удалось разбудить ее, но она уже плохо осознавала происходящее. Я провела с ней ночь, а наутро она умерла.

Ужасно больно знать, что ее больше нет, но мама и я – лучший пример того, как два человека постепенно смогли понять, что их объединяет. Прежде мы то ссорились, то отдалялись друг от друга, но в последние годы ее жизни на смену такой турбулентности пришла глубокая любовь. Я действительно чувствовала, что могу на нее опереться, прямо как младенец на фотографии, – и она может опереться на меня.

* * *

4/11/10

Подготовка к занятиям

Сегодня утром, пока я резала яблоки к завтраку, я никак не могла отделаться от фантазии о возвращении буддиста, а потом вспомнила его невыносимую холодность под конец, которую я не могла ни изменить, ни оспорить, – и меня захлестнула волна потери. Я не стала ей сопротивляться и, сев проверять отрывки из студенческих романов, подумала: как хорошо, что у меня есть эти девяносто страниц, требующие полного сосредоточения. Пока я печатаю это, Сильвия крутится вокруг стола, забирается ко мне на колени. Как и от мыслей о буддисте, от нее невозможно избавиться: сколько бы я ни опускала ее на пол, она запрыгивает обратно. Один коллега в интервью сказал, что студенты помогают ему сохранять честность. Если кто и помогает мне сохранять честность или по крайней мере человечность, то это Сильвия.

6/11/10

Если бы я была любящим человеком

Впервые услышав о чтениях Доротеи Ласки и Элизабет Хэтмейкер в Open Studio, я призадумалась: в начале года мы обсуждали совместные чтения с Дотти, когда она приезжала в Залив, еще велись разговоры о чтениях с Элизабет на разных площадках, но ни одни не состоялись – и вот они выступают вместе, и я подумала, а как же я, почему меня просто вычеркнули, хотя я и понимала, что этот тандем не имеет ко мне никакого отношения. Но вот она, моя неискоренимая привычка искать причину только в себе, мой внутренний сонар, безостановочно сканирующий среду на отвержение и маргинализацию. ДЕЛО бип бип НЕ ВО МНЕ бип бип.

У Дотти потрясающе прямолинейная и до безумия страстная подача. И хотя как минимум одно стихотворение имеет антиироничный посыл, неуемная искренность этих текстов заставляет их балансировать на острие бритвы между юмором и пронзительным отражением нашей же собственной ранимой разъебанности. Мрачные и гениальные, эти стихи – пример хорошей литературы, которая не выдает нам готовые идеи, но побуждает мыслить иначе.

Элизабет читала отрывок из своего нового сборника для издательства BlazeVOX, «Девушка, разрубленная надвое» (Girl in Two Pieces) – книги стихов об убийстве Элизабет Шорт, известной как Черная георгина, в Голливуде в сороковых годах. Эта книга – выдающийся анализ личного и культурного влияния этой незаурядной женщины, тело которой разрубили пополам и изуродовали улыбкой, прорезанной от уха до уха. Дело так и не раскрыли, и Элизабет ловко рассматривает само понятие нераскрытости со стольких точек зрения, что оно превращается в экзистенциальное состояние.

Потом мы компанией из нескольких человек отправились в бар на Телеграф-Хилл. Мы заняли столик в углу и пытались перекричать оглушительный пьяный рев пятничного вечера. Я оказалась рядом с Сесилом Гискомбом, с которым – как и со многими, кто живет неподалеку, – я толком не общалась уже много лет, так что я старалась как могла, и, казалось, он тоже прилагал некоторые усилия. «Как тебе преподавание в Беркли?» – «Нормально». Типа такого. Но когда я вспомнила Бхану Капил, он так и засветился – не только лицом, а прямо всем телом. Он сказал, что недавно слетал в Боулдер, просто чтобы поболтать с Бхану. Вы удивитесь, как часто я слышу подобное, когда речь заходит о Бхану, взгляд моих собеседников затуманивается, точно у влюбленных. Как и Сесил, они говорят про нее: «Волшебная». Всякий раз, когда это происходит, я чувствую зависть, а потом угрызения совести за собственную мелочность, я ведь сама обожаю Бхану: она не только одна из моих любимых писательниц, но и замечательная заботливая подруга.

Когда мы с Кевином вернулись в Сан-Франциско и уже искали место для парковки недалеко от дома, то увидели в соседнем квартале компанию примерно из десяти человек: одетые в черные брюки и майки, они вращали факелы, белые хвосты пламени с обеих сторон жезлов содрогались в воздухе. Кроме нас с Кевином зрителей не было; эти люди просто любили крутить огонь и делали это для себя. Кевин приметил место, и только мы собрались припарковаться, подъехали две полицейские машины – понятия не имею, какому престарелому ограниченному ушлепку пришло в голову вызвать полицию из-за такого великолепия.

Чувствуя себя всё более виноватой из-за зависти к Бхану, я ныла Кевину, что не способна любить. Будь во мне чуть больше любви, буддист не отвернулся бы от меня. На это Кевин сказал, что я давала буддисту достаточно любви, это он был ужасным бойфрендом. Кевин сказал, что я умею любить; со мной сложно, но любить я умею и сильно заблуждаюсь, не отличая одно от другого. Но будь я по-настоящему любящим человеком, я бы безоговорочно согласилась помочь Кевину с подготовкой к завтрашнему открытию выставки Мэтта Гордона в галерее Right Window, а не торговалась бы, что в обмен на помощь завтра он отвезет меня к врачу сегодня. Будь я по-настоящему любящей, я бы ответила на последние письма Рэмси Скотта и Даны Уорда. Всякий раз, получая письмо от Даны, я восхищаюсь и завидую, до чего же изящно оно написано: ну как он может запросто выдавать такое, он дышит гением, как дракон дышит пламенем, а мне приходится попотеть, чтобы высечь хоть искорку. Кевин говорит, что я завидую переписке Рэмси с Хоа Нгуен. Не думаю, что это правда, – но, быть может, моя ревность спрятана глубоко внутри, похожая на древнее чудовище, которое ждет малейшего укола в свой адрес, чтобы ожить, взреветь, замахать лапами, крича: «Рэмси, ты должен любить меня больше остальных!» Будь я по-настоящему любящей, мне бы не пришлось ходить вчера к Мэттью Запрудеру извиняться, что вела себя при знакомстве как сука (а он по-джентльменски притворился, что не помнит). Будь я по-настоящему любящей, я бы перезвонила Брюсу Буну несмотря на дикую занятость в последние дни. Будь я по-настоящему любящей, люди светились бы от радости, услышав мое имя. Будь я по-настоящему любящей, я не думала бы о том, светятся ли люди при упоминании моего имени. Так что пока Кевин вез меня к врачу утром, я достала телефон, набрала номер своего брата и поздравила его с прошедшим днем рождения – он был вчера, в годовщину маминых похорон, – тяжкое бремя, должно быть. Мы вместе ходили в ритуальное бюро, и он мог бы сказать хоть слово против похорон в его день рождения, но промолчал, а я не подумала об этом. А потом поняла, и, будь я по-настоящему любящей, я бы настояла на переносе, несмотря на неудобства, чтобы он не вспоминал о похоронах матери в собственный день рождения до конца своих дней. После церемонии он уехал играть в казино в Мичиган-Сити. Меня он не пригласил.

* * *

* Слабость вопреки *

9/11/10

Вот как-то так

На выходных получила письмо от буддиста, написанное от руки. Он просил о телефонном разговоре. Он говорил о нашей «глубочайшей взаимной привязанности» и о своем осознании, что никто из нас не хотел причинить боль другому, пусть мы и ранили друг друга – и словом, и делом. Мне следовало понимать, что, несмотря на волнительную форму рукописного текста, всё было безнадежно: это было ясно из абстрактного тона, из его лжи о том, что никто из нас не собирался причинять боль другому. Когда мы ссорились, он писал мне ужасные, жестокие вещи – и не прекращал, даже когда я говорила ему, как мне от этого больно. Я тоже поступала жестоко: если не для того, чтобы причинить ему боль – я не знала, способна ли на это, – то хотя бы для того, чтобы разозлить. Я была в ярости и хотела, чтобы до него наконец дошло. Как можно помириться, когда за просьбой уже скрыта ложь?

Как бы то ни было, я ответила ему в воскресенье и согласилась поговорить в субботу, но уже к понедельнику наше общение развалилось до такой степени, что он вновь написал длинную отповедь о моем характере. Я ответила: не звони мне. Вот так, я столько тосковала, а когда он оказался так близко, вновь его отвергла. Что случилось? Он так и не сменил свой абстрактный, отчужденный тон. Я писала ему о своих душевных поисках во время нашей разлуки – он в ответ писал о погоде. Я спрашивала, что происходит в его жизни, – он отправлял мне список всех мест, в которых побывал. В общении он был замкнут и холоден. Я спросила, почему он хотел поговорить, – он ответил, что ему больше нравится быть на связи, чем не общаться совсем. Я спросила, почему он понял это только сейчас, – он ответил: потому что зима. Звучало мутно, и я подумала, что стоит установить правила для нашего общения. Я объяснила, что не готова дружить; но если он хочет взглянуть на обломки наших отношений, подумать, можно ли что-то спасти, и забыть о случившемся – я готова пойти на это. В ответ он написал, что не рассматривает ни один из вариантов: ни дружбу, ни окончательное расставание – ведь они оба «задают рамку», а он хочет подойти к разговору открыто, без приоритетов и умолчаний. В конце концов мое предложение подумать над возможностью спасти отношения он назвал «железным соглашением». Он обвинил меня в попытке саботировать наше общение. Он начал нести банальщину о любви, требующей храбрости и мужества вопреки риску остаться с разбитым сердцем, – он пишет книгу о храбрости духа, наверное это что-то оттуда. И он ввернул это отвратительное «как всегда»: мол, того, что он предложил, мне мало, КАК ВСЕГДА. Наконец он заявил, что больше не будет писать, и сообщил, что перезвонит в среду. Я ответила, что не чувствую радости от его возвращения, не чувствую нежности ни к нему, ни от него, и, будь он действительно храбрым, он бы позволил себе быть уязвимым и прикоснулся ко мне. Я ответила, что не стану говорить с ним, пока не пойму, зачем ему нужен этот разговор. Он всё равно позвонил – и на домашний, и на мобильный, – я не взяла трубку. Наш разговор казался совершенно неправильным.

Я пожаловалась на это Донне, и она написала: «Ему правда стоит найти в себе силы сказать, что он скучает по тебе, любит тебя и хочет узнать, можно ли все исправить. Но, кажется, он на это не способен». От этого разговора я начала думать о примирениях в целом. Я вспомнила о давнем конфликте с поэтом Дейлом Смитом. В девяностых наши разногласия из-за поэтики и репрезентации переросли в переругивания и злопамятство. Он живет в Техасе, а я в Калифорнии, так что я нечасто о нем вспоминала, но если так случалось, мои мысли были в духе «Дейл Смит – козел». Прошло десять лет, и вот однажды раздался звонок в дверь – мне принесли роскошный букет. Там была записка типа «Прости, если обидел тебя. Дейл». Мы с Кевином ломали голову: кто, блин, этот Дейл с цветами? Потом я получила имейл от Дейла Смита, в котором он писал, что сожалеет о своем поведении в девяностых. Я немедленно ответила, что виноваты были мы оба, я тоже совершала неприятные поступки и мне стоило вести себя иначе. Он не просил меня ни о чем таком, но писать это было в радость. Разговором я осталась довольна. Хотя цветы были ни к чему, мне понравилась эксцентричность этого жеста, и я впустила Дейла Смита в свое сердце. Вспоминая о нем теперь, я невольно улыбаюсь.

Я попыталась вспомнить о других удачных попытках примирения. Кажется, каждое содержало признание содеянного и просьбу простить – убийственно честный, от сердца, подход. Извинения преподносят как дар. И принять их так просто. После этого хочется разделить бремя прошлых ошибок. Наконец, это впускает в сердце любовь. У меня такое недавно было с Сидаром Сайго, и с Брюсом Буном тоже бывало, – ну а с Кевином мы за двадцать пять лет проходили через это миллион раз. Примирение приносит удовольствие – не зря же придумали примирительный секс.

А с буддистом сплошная неопределенность – я даже не знаю, хочет ли он помириться. И как мы можем открыться друг другу, если он прячет от меня свои чувства? Можно ли одновременно быть открытым и прятаться, как в крепости? Грустно, ведь «настоящая» часть личности буддиста, эта его нежная сердцевина, и впрямь прекрасна. И если кто-то хочет бережно прикоснуться к сокровенной части тебя, это дар. Но эта его часть по-прежнему для меня заперта. Как будто его сердце – закрытая книга, древний тайный текст в кожаном переплете, спрятанный за огромным золотым замком. Грустно, ведь его настоящие желания ясны как день: он хочет, чтобы я вновь прикоснулась к этой нежной части – иначе зачем ему возвращаться?

Весь вчерашний вечер я жаловалась на буддиста Кевину. Он работал за компьютером, а я то и дело заглядывала в комнату и пересказывала, что написала буддисту. «Я сказала ему, что желание прежней неопределенности подобно тоске по утробе матери. Нельзя вернуться обратно». Кевин комментировал мои слова. «Неплохо сказано». «Хорошая реплика». «Умно». Я всё размышляла, насколько мои отношения с буддистом, мои отношения с жизнью вообще можно считать литературным упражнением – вне зависимости от того, пишу я о них или нет. Для писателя, живущего в мире постмодерна, вся жизнь – это текст. Конечно, об этом теорий до жопы, но я не о теориях, а о когнитивном сдвиге, интуитивном восприятии жизни как текста. Завороженности тем, что изображено на завесе иллюзии. Когда я училась в колледже и увлекалась всякой мистикой, у меня была кошка по кличке Майя, что означает «иллюзия». Назвать ее таким «негативно окрашенным» именем казалось смелым жестом, такой вот я была мистический панк.

Недавно посмотрела фильм ужасов «Белый зомби» 1932 года – в основном из-за того, что в главной роли там Мэдж Беллами, которую я считала кровной родственницей. С тех пор я узнала, что ее звали Маргарет Дерден Филпотт и что она вышла замуж за кузена моего деда, когда жила в Денвере. В зомби Мэдж обращает молодой и красивый Бела Лугоши; во время некоторых крупных планов мы с Кевином так и хихикали оттого, как поразительно Лугоши похож на Чарльза Вайгля, писателя из Беркли. Пока шел фильм, Кевин то и дело восклицал: «Мэдж Беллами – вылитая ты!» А я возражала: «Нет, неправда». Ее уклончивое неприсутствие напомнило мне о том, как отношения с буддистом вводили и меня в какое-то состояние неприсутствия; я была настолько погружена в собственные бушующие эмоции и мысли о нем, что мир казался несущественным. Когда пошли титры, я с удивлением обнаружила, что одного из зомби играет актер с фамилией как у буддиста. «Белый зомби» оказался нашим фильмом, воплощением нашей обоюдной зачарованности. В финале Лугоши убивают и Мэдж возвращается в мир живых. Продолжая свое богомерзкое метафорическое прочтение фильма, скажу, что именно так я ощущала недели без буддиста – как постепенное возвращение к миру живых, снятие пелены неприсутствия с глаз, чтобы ясно увидеть то, что находится прямо передо мной.

В субботу вечером мы с Кевином пошли ужинать с Элизабет Хэтмейкер и Дотти Ласки: вечер был восхитительный, полный беспечной близости, которая редко бывает в компании из четырех человек, много-много смеха. Вернувшись домой, я сказала Кевину, что впервые почувствовала радость в обществе с тех пор, как рассталась с буддистом. Что-то переключилось, и мое сердце открылось. Теперь я задаюсь вопросом: а не прав ли буддист, когда говорит, что я саботирую наше воссоединение? Теперь, когда я уловила проблеск радости, какой бы мимолетной она ни была, я больше не хочу проваливаться в состояние неприсутствия.

* * *

11/11/10

Циклоническое расставание

Вчера буддист написал еще одно длинное письмо о том, какой я ужасный человек и что я заслужила/спровоцировала такое отношение к себе. Как знакомо. Закончил он тем, что наша взрывоопасная неприязнь высвободила столько энергии, что, возможно, нам стоит продолжать отношения, в этом что-то есть. Я думаю, это сарказм, но кто его знает. Мы действительно способны генерировать огромное количество энергии. И тут я задумалась: так по чему же я так страдала последние пару месяцев? По нему или по этой энергии?

Мой друг Маркус предупреждал: побереги свое океаническое чувство, не стоит направлять на буддиста энергию, которой место на алтаре. Конечно же, я всё сделала наоборот. Я не хочу разводить абстрактные рассуждения об энергии, хотя могла бы; но я осознала, что не веду скучную уединенную жизнь, что в ней уже есть и восторг, и энергия – от людей, которых я знаю, от среды, в которой я существую, от моего письма. Энергия во мне никогда не зависела от буддиста.

Поскольку буддист занимался «духовными» писательскими проектами, мы неоднократно говорили о духовной литературе. В духовных текстах он почти не упоминает о своей личной жизни, для него это целая проблема: а стоит ли, а получится ли. Я считаю, что эти вещи нельзя разделять. Меня всегда раздражала поэзия, на которую навешивали ярлык «духовной», как будто вся остальная по умолчанию обычная. Духовное против мирского, высокая культура против массовой и, конечно же, старое-доброе «душа против тела» – хуйня, а не дихотомии. Единственный способ познания мира – через несовершенную, разъебанную призму наших личностей и тел. Конечно, мои тексты о буддисте выставлены здесь на всеобщее обозрение, но таким образом я выставляю на всеобщее обозрение свою попытку что-то понять, не знаю точно, о чем – о желании, разумеется, и о траектории горевания, – но еще и о границах, о приватном/публичном, о форме и содержании, о хрупкости эго, о позоре и стыде быть оставленной или отвергнутой, о способах заставить себя писать на неудобные темы. Я пишу о своей жизни не потому, что она особенно интересна; скорее дело в том, чтобы не останавливаться, пока личное не станет универсальным, такое вот клише – хотя, конечно, ничего универсального нет. Меня не привлекает эссенциализм. Женщины писали мне фанатские письма, подбивали меня на это. Для них буддист стал кем-то вроде персонажа мыльной оперы. И они делятся со мной своими историями, своими расставаниями, своей борьбой с неотступной привязанностью.

Но хватит с меня киберуязвимости и честности. Пора направить эти силы на книжные проекты, которые я хочу закончить. Так что я прощаюсь с темой буддиста. Я уже говорила это, но на сей раз всё серьезно. Чтобы вытащить из себя еще хоть слово об этом, мне придется проявить серьезную концентрацию и дисциплину, которой требует Настоящее Письмо. Я собиралась написать более длинный, витиеватый пост – телегу о пошлом символизме, еще парочку колкостей в адрес буддиста, – но какая разница. Он такой, какой есть, а то, что между нами было, – циклон, порожденный совместными силами.

15/11/10/

Кошачья медитация

Сегодня днем медитировала на диване, скрестив ноги, а Квинси, мамина кошка, и Тед, мой кот, лежали по обе стороны от меня, подобно двум бронзовым львам у входа в Чикагский институт искусств. Я чувствовала усталость: мне по-прежнему нездоровилось, да еще и проснулась я на час раньше обычного из-за ярких сновидений, которые я просто обязана была записать. Квинси громко мурлыкала слева; Тед прислонился к моей правой ноге – такой теплый, что это было не слишком приятно в необычайно жаркий для середины ноября день. Я боролась со сном, но потом что-то изменилось и восприятие стало настолько ярким и многослойным, что звук и пространство ощущались объемными, как скульптура. Закончив медитировать, я несколько минут тискала Квинси и Теда. Они терпеть друг друга не могут, но иногда я ловлю их за нежностями вроде вылизывания ушей друг друга – впрочем, они быстро делают вид, что ничего подобного не было.

Вчера на вечеринке по случаю выпуска моей новой книжки, Whistle While You Dixie[9], я говорила с Нилом Леду о гиперкитчевых рисунках кроликов и сов, которые он на один вечер повесил у Линдси в коридоре. Рисунки кошек и сов – логическое развитие сделанных Нилом пять лет назад эскизов, которые он дополнил, усложнив композицию на свой вкус. Там, где было две совы, теперь кружатся пять или шесть. По мнению Нила, один из рисунков кролика – узорчатый и сентиментальный до жути, этакая оргия милоты, один кролик сливается с другим – передает суть моей книжки «Блев-манифест» (Barf Manifesto) в том смысле, что его рисунок тоже проблематизирует повседневность. Он считает, что мы создаем культурные объекты вроде странной композиции из кроликов в надежде, что это нас успокоит. Но вместо успокоения эти объекты приносят нам лишь больше проблем. Я бы не описала так «Блев-манифест», но мне нравится эта мысль. Мне не кажется, что задача писателя или художника состоит в том, чтобы что-то понять. Напротив, искаженная линза непонимания может быть плодотворнее точности.

Довольно спорное сочетание китча с мистической экспрессионистской эстетикой в работах Нила резонирует c моим постом о циклоническом расставании, где я выступаю против разделения на высокое и низкое, духовное и мирское. Мой давний друг Райнер поймал меня на противоречии и написал об этом в комментарии:

Твой пост очень рассмешил и заинтриговал меня: отчасти из-за чувства многолетнего дежавю, отчасти из-за того, что ты говоришь, что это уж точно последний раз (так что я с нетерпением жду следующего поста), отчасти из-за упоминания Настоящего Письма всего парой строчек ниже фразы о том, что дихотомии – х-ня.

Дежавю, о котором он говорит, – это один ебанутый роман, который был у меня с другим духовным наставником так давно, что и не вспомнишь. И он прав, мне буквально приходится закусывать кулак, чтобы не писать о буддисте: даже в этом посте, рассуждая об идее Нила – что вещи, созданные для успокоения, могут создавать неприятности, – я едва удержалась от очередного упоминания буддиста, хотя я ясно понимаю, что буддист не вещь, а сложный человек. Не думаю, что буддист тоже видит во мне сложного человека. В последнем письме он так разошелся, что теперь я в его глазах поглощающая всё живое богиня, такая ужасающая и могущественная, какой не бывает ни одна смертная женщина – впору надевать ожерелье из человеческих черепов. Можно подумать, что ему виднее, но нет, не виднее, и это довольно удивительно – именно такое чистосердечие меня в нем когда-то и привлекло. Но гораздо больше мне хочется ответить на другую часть комментария Райнера: мол, обосрав дихотомии, я тут же провела грань между ведением блога и Настоящим Письмом. Это тяжело: я пишу по наитию, не понимаю, почему вообще я трачу так много сил на эти записи. Я думаю о поэтах, которые рассказывают о своих «писательских практиках» как о неотъемлемой части процесса; они вовсе не считают письма и дневники менее важной работой по сравнению с ценными, стоящими особняком стихами. Отсюда и фетишизация дневников того же Джорджа Оппена. Я всегда воспринимала идею Писательских Практик как еще один пример невыносимого самомнения, мужикам это свойственно – словно они настолько верят в свой гений, что даже их списки покупок должны быть отлиты в бронзе. Сочтут ли эти мужики блог женщины о разбитом сердце за серьезную писательскую практику? Сомневаюсь. Является ли мой отказ воспринимать этот блог как Настоящее Письмо примером внутренней мизогинии? Мои посты слишком поверхностные, слишком бабские, слишком небрежные (я неуемный редактор), слишком простые. Так что Райнер прав: здесь есть противоречие.

* * *

17/11/10

Экстрадиегетика

Провожу вечер дома в одиночестве, попивая органическое нефильтрованное саке, сливочно-белое – впервые попробовала его в прошлую среду на ужине с Дэвидом Бууком. Дэвид переживал, что я стану писать о нем здесь, так что молчу. Скажу только, что мы хорошо провели время, а наш разговор, содержание которого я не разглашаю, для меня очень ценен. Дэвид видел буддиста, но не помнит его. Я выпила достаточно саке, чтобы мои чувства притупились, но недостаточно, чтобы ослабить запреты: например, я не собираюсь писать никаких постыдных грязных писем буддисту – хотя, возможно, следовало бы, ведь я никогда не писала ему грязных писем, он же строил из себя скромника, и мне хотелось сообщить ему: чувак, я на столькое способна, а ты… Грязные письма он считал слишком банальными, возможно, так и есть, если только речь не идет о переписке двух поэтов – из такого может выйти нечто захватывающее. буддист, насколько я знаю, не поэт, зато любит Джека Спайсера. Ну разве не идеально: завести роман с женой биографа любимого поэта? Разве не идеально: найти учителя-буддиста во время работы над книгой о воззрениях и субкультуре нью-эйджа? Иногда жизнь всё раскладывает по полочкам.

Интересно, смогла ли бы я написать пост в полном ауте? Звучит как еще одно захватывающее приключение, прямо как пост Джеки Вэнг под эмбиеном. Пост начинается так:

6 утра. приветик. быстро отлетаю, потому что приняла эмбиен и становлюсь всё более бессвязной. эмбиен хорош тем, что под ним можно писать и писать и писать, поскольку тебе уже пофиг – он помогает разуплотниться, а это нужно для того, чтобы говорить.

Чуть ниже грамматика и правописание начинают распадаться.

хотела написать чтолапр важное, но чтесоноговряч неразбираю собственный почерк и галлюцинирую, когда смотрю вокруг.

Текст превращается в потрясающе трогательный коллаж семейных тайн и опечаток, и, несмотря на ностальгическую ноту, кажется, что всё в нем существует в настоящем моменте. Думаю о статье в Huffington Post, которую Матиас Вигенер недавно выложил у себя в фейсбуке: «Смерть – это конец? Ученые предполагают, что время – дело рук человека». В статье говорится о том, что человеческий ум создает иллюзию времени, но самого по себе и как такового времени не существует. Изменения – да, но не время. Изменения – это серия кадров в состоянии покоя. «[В]ремя – внутреннее ощущение, оживляющее неподвижные кадры пространственного мира». Память в посте Джеки про эмбиен кажется серией неподвижных кадров, которые путаются всё больше и больше. Чтобы принять эмбиен и бороться со сном, нужна смелость. То и дело натыкаешься на истории о людях, которые натворили дел под эмбиеном, но ничего не помнят на следующее утро: они объедаются, влезают в долги, закупившись по кредитке в магазине на диване, разбивают машины и попадают в участок, занимаются сексом с кем попало. Донал Мошер рассказывал, что обычно принимает эмбиен и смотрит телевизор, пока его не начнет рубить, а затем мчится в спальню, пока не вырубило окончательно. Бывало, он не успевал добежать и засыпал прямо на полу в коридоре.

Что вы знаете об экстрадиегетике? Я сама не сильна в теории, поэтому предполагаю, что некоторые из моих читателей тоже не знают, что такое «экстрадиегетика», и я не уверена, что смогу дать ясное и точное определение. Но ладно. Интрадиегетика относится к реальности в рамках повествования в фильме или художественном тексте. Сюжет, персонажи, диалоги, и т. д. Экстрадиегетика относится к элементам, существующим вне повествования. Рассказчик в повествовании от первого лица – интрадиегетический, а всеведущий рассказчик – экстрадиегетический. Саундтрек к фильму, который герои, очевидно, не слышат, – экстрадиегетическое явление. Если произведение основано на «реальных событиях», знание публики об этих событиях будет экстрадиегетическим, равно как и осведомленность о жизни актеров: так, смерть Хита Леджера добавила нерв к его образу Джокера в «Темном рыцаре». «Новый нарратив» – как и этот блог – проблематизирует и размывает грань между интра- и экстрадиегетическим.

К чему я веду, так это к Доналу и документальному кино. Донал вместе с Майком Палмиери снял полнометражный документальный фильм «Осенняя страна». В буклет к DVD включена моя статья. «Осенняя страна» посвящена семье Донала, живущей в северной части штата Нью-Йорк. Один из любимых «персонажей» его фильма – тетя Дениз. Она ведьма, и вместе с ней Донал отправляется на кладбище с камерой, чтобы снять призраков. Когда премьера фильма состоялась на Лос-Анджелесском кинофестивале в 2009 году, я как раз оказалась в городе. Я пошла на показ со своей подругой Ламар, которая под псевдонимом Лара Паркер сыграла ведьму Анжелику в «Мрачных тенях», готической мыльной опере, которую показывали на канале ABC с 1966 по 1971 год. Ребенком Донал обожал «Мрачные тени», и они с Дениз, тоже фанаткой, регулярно смотрели их вместе. Дениз была в восторге, когда узнала, что Анжелика посмотрела ее фильм. Видите, как тут путаются интра- и экстра-? Кто здесь фанат, кто персонаж, кто зритель? Где фильм сменяется настоящей жизнью? Ламар подписала фотографию Анжелики и отправила ее Дениз.

Сам Донал снялся в другой документалке, «Тональность соль» (Key of G) Роберта Арнольда, в котором «мы наблюдаем за Ганнетом, обаятельным двадцатидвухлетним парнем с нарушениями физического и умственного развития, который покидает материнский дом и делит квартиру с группой художников и музыкантов, в чьем лице обретает не только опекунов, но и настоящих друзей». Донал – главный опекун в фильме. Я посмотрела «Тональность соль» на кинофестивале в Сан-Франциско незадолго до того, как Донал переехал в Портленд, и уже начала скучать по нему. Смотрела на него на «большом» экране кинотеатра Kabuki и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Донал превратился в образ, думала я. От него остался лишь образ. Все эти дни я сильно переживала, что он уезжает, и вот он был прямо передо мной, снятый невозможно крупным планом, и таял.

Думаю, линия Донала в «Тональности соль» повлияла на их с Майком решение снять свою полнометражную документалку. До «Осенней страны» Донал занимался фотографией, а Майк снимал корпоративные видео и клипы рок-музыкантам. Пока Донал снимался у Роберта Арнольда в «Тональности соль», мы с Кевином снимались в другой документалке – «Чайках» (Fag Hags) Джастин Пимлотт. Мы втроем постоянно были недовольны рабочим процессом – например, когда режиссер просил нас снять «еще один» дубль. «Автобус проехал, повтори, пожалуйста». В какой-то момент Донала это достало, и он отказался переснимать отрывки из собственной жизни. «Чаек» показывали на канадском телевидении. Вскоре после этого Кевин встретил Майкла Ондатже на поминальной службе, и Майкл сказал, что теперь мы знамениты, потому что он видел нас по телевизору. Понятие «реального» всегда сбивало меня с толку, но от этих документалок, странным образом вплетающихся в мою жизнь, становится совсем не по себе, особенно когда Донал высмеивает документальные клише, надуманные нарративы, глупую (экстрадиегетическую) жизнерадостную музыку, сопровождающую кадры в дороге, неуместные «красоты». А еще у меня навязчивая идея всё записывать, как будто письмо – это гонка со временем; если не записать – потеряешь. Иногда я перечитываю свои старые дневники и думаю: неужели всё это моя жизнь?

* * *

23/11/10

Беда не приходит одна

Сегодня вечером читала в кровати «Призраки Евы Гессе 1960» (Eva Hesse Spectres 1960), каталог выставки Евы Гессе в музее Хаммера в Лос-Анджелесе, которую я посетила на выходных. Когда Кевин, Тарик Алви и я приехали в Хаммер, Элизабет Сассман, кураторка музея Уитни, как раз читала лекцию о картинах. Мы успели на последние полчаса, а потом, набравшись знаний и контекста, отправились смотреть выставку. Сассман уделила особое внимание биографии Гессе: влиянию холокоста на ее детство, годам в психоанализе – благодаря чему слушать ее анализ живописи Гессе было еще интереснее. Эти картины – пронзительные, пугающие, таинственные, жуткие, говорящие и об одиночестве, и о хрупкости межличностного общения, – как удар под дых. Всё это портреты, от одной до трех фигур на небольшом холсте; как и самые мощные сновидения, они практически бессюжетны – мы видим лишь намеки на напряженные ситуации или отношения, подвешенные в неоднозначном контексте. Каждая деталь впечатывается в тебя, словно пощечина. Много ужаса и тревоги. Я глубже понимаю картины Гессе, когда читаю о них, но это становится неважно, когда они наконец предстают передо мной во всей своей непостижимости. Перед ними замираешь в благоговейном страхе. Немного похоже на влюбленность – тот же вызов и та же безнадежность. Перед такой мистической силой рациональное кажется глупостью.

27/11/10

Ответный взгляд

Слушала в машине «Этот миг – идеальный учитель: десять буддийских учений для развития внутренней силы и сострадания» Пемы Чодрон. П. Ч. нравится буддисту. На одном совместном ретрите он был поражен ее тщательной подготовкой и гибкостью в речи. Как-то он зашел к ней в комнату, и она угостила его нарезанными персиками из миски. За неделю до ретрита он встретил П. Ч. в местном супермаркете. «Я тут же ее узнал, – смеялся он. – Кто же еще придет в супермаркет в монашеском одеянии и солнечных очках!»

В аудиокниге П. Ч. призывает проявлять сострадание ко всем, включая курильщиков и вредных соседей – именно они, судя по сессии вопросов и ответов, приводят ее аудиторию в Боулдере в бешенство. Почему буддист отказывает мне в сострадании, которому сам учит, сетовала я, проезжая по улицам Сан-Франциско. Когда он меня критиковал, он перечислял буддийские ценности. Я не была достаточно «открытой», достаточно «бескорыстной», чтобы заслужить его любовь. Давайте винить во всем Доди. Чем дольше я слушала эту аудиокнигу, тем лучше понимала, почему буддист относится ко мне с таким презрением: я раздолбайка, будь я хоть немного похожа на П. Ч., наши отношения бы не испортились, моя жизнь была бы менее бестолковой. Конечно, именно от такого барахтанья в своих страданиях и предостерегает нас П. Ч. Я провалилась в глубокое горе; мне безумно хотелось написать буддисту, убедить его в том, что я вовсе не страшная, я не хочу испортить ему жизнь, я не так уж плоха.

В общем, мне было ужасно больно (и порой это всё еще так, боль приходит волнами), и я обратилась к единственному средству, спасавшему меня всю жизнь, – письму. Я погрузилась в работу над книгой «Телесутры» (TV Sutras), той ее частью, в которой есть элементы повествования – хотя это и не полномасштабное повествование, – и излила в нее свое желание к буддисту и боль от разбитого сердца. Стало легче. Я писала не о нем и не о себе, вообще ни о ком, я выдумала персонажей – но текст был наполнен энергией нашего с буддистом взаимодействия, а также его странного романа с одной моей подругой. И да, я связалась с ним после того, как утешала подругу, сходившую из-за него с ума. Их история сильно отличалась от нашей, но в конечном счете проблемы были те же: контроль, скрытность, отчуждение, следовавшее за близостью, гнев. У персонажей в моем обрывочном повествовании нет имен, мне хочется, чтобы они оставались смутными, в каком-то смысле типичными, не более детализированными, чем нужно, чтобы намекнуть на скрытую конкретику.

Дневник – или блог – не может вместить и удержать сильную эмоцию так, как это удается «настоящему письму». Законченное произведение требует дистанции, погружения в медитативное состояние на много часов – за это время и ты, и твой материал преображаетесь. Своего рода выдержка. Порыв написать в дневник скорее похож на волну – за одной волной приходит другая. Но если ты действительно задашься целью поместить эмоциональную энергию в сосуд, он поглотит ее, заберет часть себе, освободит внутри тебя место для новой энергии.

На прошлых выходных я сходила на открытие выставки Тарика Алви в Лос-Анджелесе. Спросила его, как йога, – он ответил, что по-прежнему регулярно занимается. Поинтересовалась, медитирует ли он, – он твердо сказал: «Нет». Я спросила, соблюдает ли он исламские традиции, – он сказал: «Нет. Доди, я не религиозен». Но мне было интересно, не является ли для Тарика формой медитации коллаж – он так скрупулезно склеивает сотни узеньких полосок газетной бумаги в длинные извивающиеся щупальца. Потрясающе тонкая работа. Я спросила: «Как они получились такими идеальными, ты использовал подложку?» «Нет, просто склеил», – Тарик сказал это таким тоном, словно недоумевал, отчего я придаю им такое значение. Не могу даже представить, сколько часов потребовалось на изготовление огромной работы «Диско-сучок» (Disco Twig): тщательно разорвать клубные флаеры на мелкие кусочки, точно расположить и закрепить. Тарика можно назвать спокойным человеком: мне кажется, это спокойствие – побочный эффект его художественной практики, того, что на протяжении нескольких тысяч часов в год он отдает свое внимание этим изысканным объектам, и весь хаос и волнения его души уходят туда.

Я не хочу сказать, что скрупулезный художник или писатель не может быть ебнутым. Я не хочу сказать, что подобная работа делает тебя менее ебнутым. Но мне интересно, как психическое может быть перенесено в другие медиумы, другие сосуды. На эти мысли меня навели материалы о Еве Гессе. Все четыре эссе в каталоге «Призраки Евы Гессе 1960» посвящены сновидениям и сгущению, а также тому, как в картинах (и позднее – скульптурах) Гессе отражается содержание сновидений, травма и желание.

Приведу длинный отрывок, который я скопировала в свой дневник из книги Хелен Мосуорт «Я, ты, мы: ранние картины Евы Гессе» (Me, You, Us: Eva Hesse’s Early Paintings).

Отсутствие проявлено в образах одиноких фигур, совершенно лишенных отличительных черт. Тем не менее, они воспринимаются и ощущаются как автопортреты. Это в значительной степени объясняется их предельной фронтальностью; они заполняют собой всё пространство, словно смотрят на зрителя через окно, прижавшись лицом к стеклу. И хотя их глаза не детализированы, эта плоская фронтальность подразумевает взгляд – прямой и непоколебимый. От этих работ возникает ощущение замкнутой цепи: художница смотрит на поверхность холста и создает образ, который смотрит в ответ; оба взгляда пристальны; каждый желает ответного взгляда, который сам же и порождает. Как зрительница я иногда чувствовала себя незваной гостьей; полагаю, это связано как с эмоциональной заряженностью этих небольших картин, так и с их «частным» характером; Гессе словно хочет побыть в одиночестве, а я ей мешаю. Или же она хочет побыть в одиночестве, но понимает, что структурно, в рамках существующей системы индивидуальности, это невозможно.

Лучше текста об искусстве и быть не может: Молсуорт готова взаимодействовать с работами Гессе на чрезвычайно личном, интимном уровне, при этом не теряя способности анализировать. Думаю, образ, смотрящий в ответ, – ключевая идея в тексте. Как будто те усилия, что мы прикладываем к созданию произведения, наделяют его собственной индивидуальностью – и эта иная индивидуальность смотрит на своего создателя взглядом, который питается кровью страдающего творца, что само по себе и облегчение, и жутковатый опыт одновременно. Если работа не смотрит на тебя в ответ – ты не вложила в нее достаточно энергии. буддист однажды спросил меня, не считаю ли я писательство своей религией. Я ответила, нет, писательство не моя религия. Не знаю, что для меня религия. Писательство – мое призвание.

* Сгусток любви *

3/12/10

Жалость к сети

Во вторник вечером за ужином обсуждала с Колтером Джейкобсеном наш совместный проект для SF Camerawork. Колтер предложил сделать книгу на основе моих записей в блоге, посвященных буддисту. Колтер – главная движущая сила местного филиала Publication Studio, издательства, основанного в Портленде Мэттью Стэдлером и Патришей Но («эксперимент в области устойчивого книгоиздания»). С сайта Publication Studio:

Мы печатаем и переплетаем книги по запросу, выпускаем оригинальные произведения художников и писателей, которыми восхищаемся. Наши книги отвечают современным дискуссиям и не теряют актуальность. Мы уделяем внимание жизни книги в обществе и взращиваем заинтересованную и вовлеченную публику. Publication Studio – издательская лаборатория в полном смысле этого слова, создающая не только книги, но и аудиторию. Читательская аудитория – нечто большее, чем просто рынок, – формируется направленными усилиями по распространению текстов, организации очных дискуссий и собраний, созданию цифрового архива. Все вместе они создают пространство для разговора, общественное пространство, объединяющее отдельных читателей в аудиторию.

Я не собиралась делать книгу из этого блога – повседневной практики долготерпения и позора, – но ухватилась за эту возможность. Разгоряченная, я начала строчить заметки о переводе блога в книгу: зачем это мне, возможно ли это, что нужно сделать, чтобы получить связный текст. Я поговорила с Кевином. Я написала Дж. В. Велдхуну.

Вот что ответил Джон:

Продвижение вперед по тексту – для интернета огромная проблема! Текст с экрана читаешь как свиток, – то ли дело книгу. В интернете удовольствие не разливается так, как при чтении книги, когда интимность познания можно ощутить под пальцами. Ты овладеваешь чужим умом или видением, и книга дает тебе почувствовать длительность: ее конечность, пространство для большого пальца на полях, как тончают непрочитанные страницы, как начинаются и заканчиваются ваши отношения. Куда уж там! Сеть гигантская, ее стоит пожалеть.

Мысль Джона о конечности/бесконечности кажется ключевой. Неудивительно, что я хочу поместить буддиста в книгу. Я хочу заключить его в сосуд, я хочу положить конец этому безумию, этой бесконечной тоске по человеку, чьи придирки граничили с насилием. Бля, Доди – отпусти иди дальше смирись. Чем больше идей приходило мне в голову, тем больше заметок просачивалось в дневник. Я убедилась, что мои мысли слишком хороши, чтобы оставаться небрежной писаниной в блоге. Следовало развить эти грандиозные идеи, придать им форму и снабдить сияющим венцом послесловия, печатного текста вслед за блогом – чтобы книгу хотелось купить. По мере того, как фантазии о книге и ее лапидарном послесловии росли, мое отношение к блогу становилось всё более пренебрежительным – будто это мой жалкий пасынок, несчастная Золушка, которая никогда не найдет дорогу на бал.

В среду вечером мой мозг был полон идей, так что, взяв пример с эмбиен-монолога Джеки Вэнг, я приняла эмбиен и выплеснула в дневник всё. В качестве противоядия от стремления возвысить книгу над блогом привожу здесь то, что я написала (почти без редактуры):

Структура любой книги предполагает завершенный нарратив. Интернету нет конца. Открываешь, закрываешь – он живет без тебя. Историчность книги. Вневременность интернета.

Идея позора – движение к дискомфорту. Идея буддиста – читал ли он хоть что-то из этого – когда мы были вместе, он неумеренно меня гуглил – я упрекала его в киберсталкинге, – но раз уж он больше не хочет меня – думаю, больше не хочет – он такой туманный, что я даже в этом не уверена, – в туманности его сила – женщины от этого шалеют – какая ему теперь разница? Мы не обменивались фотографиями – не было нужды – в интернете полно наших фотографий – кто угодно может найти мои – я слишком откровенна с людьми, которых впускаю в жизнь, – но в целом нет – никогда такой не была, я довольно сдержанна – неужели весь этот проект – любовное письмо буддисту? – если бы он прочел и понял и принял это/меня, я была бы его навеки.

Я написала черновик этой заметки вчера под эмбиеном [говорю так, словно я из будущего и оглядываюсь на свой эмбиен-монолог, хотя я всё еще в процессе, пока пишу это] – дань уважения Джеки Вэнг, гению эмбиен-монолога, но как только речь заходит о книге – внезапно появляются черновики – безотложность подкатывает к горлу, как кислая рвота.

Мне нравится, что в письме можно произвести впечатление неопосредованности – набрать заглавными буквами ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ БЛЯДЬ НЕ ЛЮБИШЬ – посреди ночи я нажимаю отправить, а на следующее утро буддист появляется онлайн в 6:30, после медитации, читает это и закатывает глаза – я заставила ублюдка закатить глаза, у меня есть агентность, у меня есть власть. Он очень скрытный человек. В скрытности сила. Правда ли это? Только если кто-то охотится за тобой. У скрытности есть и другие значения, как по мне, – стыд – доверие – сгущение энергии – Бхану / держи свои психологические сгустки в тайне – сформулировала то, что я имею в виду.

Эмбиен-монолог – не в чистом виде – с прошлой ночи – безотложность / мыльная опера / это было час назад – двойная выгода – обрамленное/обрамление. Отпусти / освободи место для большего / попросила у Дж. В. разрешения процитировать – с каких пор я это делаю? Призрак книги и его крайности: вежливость/бунт.

* * *

6/12/10

Завершения ради

В воскресенье днем моя консультантка по духовным практикам научила меня визуализации розы.

Вот как это делается. Сесть на стул, ноги на полу (обувь – по желанию), представить розу, каждую ее деталь: лепестки, стебель. Если хочется, можно двигать руками в воздухе, будто бы прикасаясь к ней. Потом поместить в сердцевину розы весь негатив буддиста, все его душегубительные письма – и когда роза полностью поглотит их, взорвать ее вместе с ними. Пуф! Ты возвращаешь ублюдку его энергию. Повторять снова и снова, пока аура не очистится. Взгляните на эту сильную воительницу, отдыхающую в окружении буддистских роз. Стоит розам заартачиться… ПУФ! она взрывает их.

Много думала о недавней записи в блоге Бетт Уильям – о художницах перформанса и феминистках Кэт Иззо (The Love Artist) и Кароли Шнееман. Иззо известна по проекту «Настоящая любовь» (True Love Project), соло-перформансу, во время которого она «влюбится в вас без оглядки, безусловно и страстно – на день. В течение этого дня у вас с Кэт будет постоянный обмен энергией. Никакой спешки, этот день будет принадлежать лишь вам двоим – если только вы не выберете любовь в расширенном варианте. Нет необходимости в физическом контакте. Вам понравится».

Иззо выложила видеопример своего исполнения настоящей любви, простой фрагмент, содержащий очень крупный план ее лица. Никакой музыки. Иззо в красном шерстяном шарфе бежит по улице, ручная камера снимает ее лицо, она не сводит глаз с объектива/зрителя/любовника, и ее взгляд выражает отчаяние и волнение. Иногда она останавливается и начинает светиться от радости, постепенно чувство разгорается не на шутку, вспышки уязвимости выдают неуверенность в себе, и вот она снова сияет от радости, снова неистово бежит, останавливается, сияет от радости. Временами кажется, что она вот-вот заплачет, настолько она захвачена этой связью со зрителем. Видео «Настоящая любовь» манит желанием и нежностью, которых мы так жаждем. Ее связь со зрителем столь интимна, что сложно сохранять дистанцию, помнить, что этот взгляд предназначен не тебе. А когда вспоминаешь, погружаешься в глубинное лакановское чувство нехватки. Чем больше смотришь это видео, тем трагичнее оно становится. Она давит на такое количество точек, что я злюсь на Иззо за ее жестокость. Я всецело за размытие граней между искусством и жизнью, но когда они размываются настолько, это пугает.

Ее глубокие проникновенные взгляды и трепетная беззащитность напоминают мне о первой встрече с буддистом – пять месяцев мы с ним увлеченно переписывались и болтали по телефону, и вот наконец пятничным вечером встретились в Кастро, в рыбном ресторане под названием Catch. Разумеется, я с нетерпением ждала его приезда. Утром он ни с того ни с сего начал присылать мне странные отчужденные письма, а днем мы поругались и наорали друг на друга по телефону. Я едва не передумала идти. Всё это казалось какой-то глупостью. Думается мне, происходило вот что: буддист обожает соблазнять, а я слишком хотела быть соблазненной. Он меня выбесил, чтобы создать необходимое для соблазнения сопротивление. Он взял мои ладони в свои и посмотрел на меня жалостливым щенячьим взглядом. Он поднял брови точно так же, как это делает в какой-то момент Иззо. Большую часть времени он сидел молча, лишь потирал мои ладони большими пальцами и глядел мне в глаза, будто гипнотизируя. По словам буддиста, каждый раз, когда он выходит из дома, он играет роль – и вот я сижу с ним, не дома, и наивно полагаю, что я счастливое исключение. Я не знаю – и никогда не узнаю, – насколько его чувства были подлинными, а насколько – спектаклем, как перформанс Иззо.

Когда я последний раз была в Нью-Йорке, писатель Брюс Бендерсон сказал мне, что в будущем люди будут вступать в романтические отношения с машинами, созданными, чтобы любить именно вас. Брюс спросил: откуда мы знаем, что нас любят? Потому что нам об этом говорят. Машина на это способна – и она надежнее. Сотни восторженных писем от буддиста: отчего же у меня так колотилось сердце – от человека или словесной машины?

Когда я сказала Кевину, что мой блог о буддисте – перформанс, он сказал, что ему он видится скорее индустрией. Я попросила объяснить, что он имеет в виду; Кевин ответил, что индустрия – это когда из одного объекта делаешь двадцать. Например, индустрия Джека Спайсера – тексты, написанные поэтом Джеком Спайсером и о нем, не перестают выходить. «Совсем не так, как во времена индустриальной революции. Почитай». Так или иначе, мне кажется, что моя работа соотносится с историей феминистского перформанса. Когда я думаю о перформативности в прозе, я обращаюсь к Кэти Акер, ее агрессивному отстаиванию женской субъективности – агрессивной деконструкции женской субъективности – агрессивному fuck you усвоенным представлениям о женской субъективности. Из свитка, который Кароли Шнееман достала из собственной пизды во время перформанса «Внутренний свиток» (Interior Scroll): «Если ты женщина (и ничего особо не поменялось / они никогда не поверят, что это сделала ты / (что ты сделала) / они будут поклоняться тебе они будут игнорировать тебя / они будут клеветать на тебя они будут баловать тебя / они будут пытаться присвоить себе твои достижения…» Время схлопывается: десять лет назад я познакомилась с Шнееман на вечеринке дома у Лесли Скалапино. Субботним вечером я играла «Девушку 1» в спектакле Small Press Traffic по совместной пьесе Лесли и Кевина «Каменный джем» (Stone Marmalade). Я в роли «Девушки 1»:

Эвридика говорит, что структура (так как в обратном порядке она есть ее бытие) – в смерти per se, и нет законных условий, в которых Орфей сумел бы прийти к ней, туда.

С буддистом я могла говорить о чем угодно, вести себя как угодно. Он саркастически полагал, что даже самым безобразным эмоциям присуща доля комизма. Во многом я ему не доверяла (начнем с того, что он не рассказал мне о своей типа жене), но я доверяла его принятию – а потом он возомнил себя со мной ветхозаветным богом. Он начал судить меня – и в этом самое большое его предательство, – он перешел от милой безусловности к обвинениям: не только в том, что я делала, но и в том, что мне бы даже не пришло в голову делать. Я снова и снова прокручиваю в голове прошлое, рассматривая его с разных сторон – но ничего не сходится. У меня нет никакой официальной версии того, что произошло и что он за человек. Любил ли он меня? Отверг ли он меня? Только накладывающиеся друг на друга механистические вспышки воспоминаний, размытые интерпретацией. Мое сознание запинается, как раскадровки Мейбриджа. Когда буддист бежал мне навстречу с любовью во взгляде, отрывался ли он от земли обеими ногами?

7/12/10

Смотрю на Кэт в ответ

В ответ на мои мысли по поводу видео «Настоящая любовь» Кэт Иззо оставила следующий комментарий:

но этот взгляд был или мог бы быть предназначен тебе… видео было снято много лет назад, но я так и задумывала… я сама держала камеру… мой взгляд предназначался мне самой и тебе тоже, и каждая эмоция была, как ты говоришь, рассчитана на определенный эффект, что тут поделать… я однажды сказала своему любовному покровителю, назвавшему меня лгуньей за то, что я не любила его так, как он того желал: докажи, докажи, что я не люблю тебя прямо сейчас… спасибо что уделила время моей работе, люблю тебя доди целую

Кэт, спасибо за комментарий! С тех пор, как я его прочла, у меня в голове целый рой мыслей. Уверена, к тебе тоже приходило это болезненное осознание: когда мы что-то создаем и делимся этим с миром, мы не вольны влиять на то, как зрители/читатели воспримут нашу работу. Вся эта тема про зрителя-соавтора. Вне зависимости от твоих намерений – я убеждена, они благородны – обретение «настоящей любви» и ее окончание спустя считанные минуты не может не вызвать глубочайшее чувство потери. Твое видео – это акт обожания, которое даже те из нас, кому повезло находиться в любящих отношениях, испытывают за всю свою жизнь лишь в отдельные мгновения. Подобный взгляд, отсылающий, как мне кажется, прямиком к универсальной материнской связи, очень быстро вызывает клаустрофобию, но часть меня желает в нем увязнуть, часть меня охотно бы в нем утонула. За просмотром твоего видео я вспоминала все те моменты, когда теряла такой взгляд, и свой суицидальный импульс в нем раствориться.

Твои глаза смотрят в упор, но не на человека, а в объектив. Ты не видишь ни меня, ни кого-то другого, ты видишь исполина коллективного желания. Но принесет ли мне удовлетворение взгляд, который не видит меня, каким бы любящим он ни был? Кевин поделился диском с альбомом Interpretations Бетти Лаветт, где она поет хиты «британского вторжения» шестидесятых. Вдохновленные ритм-энд-блюзом, ее каверы делают музыку неузнаваемой. Тексты, на которые я раньше не обращала внимания, становятся пронзительными до «твою-ж-мать». Всякий раз, когда Бетти распевает строчки о желании быть увиденной, по-настоящему увиденной – и о своих мучениях оттого, что ее не замечают, – я думаю: да, да, это оно! Я всего лишь душа с добрыми намерениями / Господи, пусть меня не поймут неправильно[10]. Посмотреть твое видео – всё равно что быть увиденной слепыми, в сущности, глазами, оно похоже на романтический фильм ужасов, где возлюбленные находятся в разных измерениях (в мире живых и мире мертвых, здесь и по ту сторону) и пытаются дотянуться друг до друга через пропасть, которую им ни за что не преодолеть. Посмотри на меня хоть раз и пойми, что я чувствую / Не отвергай меня просто потому, что счел меня за врага[11].

Любовь, которую ты изображаешь в своем видео, кажется очень интимной – и это сбивает с толку. Это не чистая безусловная любовь Обнимающей Аммы. Когда Амму спросили, как ей удается «обнимать каждого с равной любовью, даже если они больны или неприглядны», Амма ответила: «Когда пчела парит над садом, полным самых разных цветов, она видит не разницу между ними, но нектар внутри». Амма обнимает тебя не как отдельный цветок, она обнимает твой нектар. Возможно, любовь и есть способность замечать нектар внутри.

Больше чем одна женщина жаловалась на нечеткие границы буддиста. Ну очень неоднозначные посылы: его внимание кажется женщине романтичным/сексуальным, при этом он ведет себя так, словно ничего не происходит, и женщина чувствует, будто сходит с ума. Поначалу он вел себя так и со мной, но я его осадила, и всё поменялось. Как только стало понятно, что у нас роман, он захотел, чтобы мы вместе прочитали книгу Кристины Неринг «В оправдание любви: возвращение романтики в XXI веке» (A Vindication of Love: Reclaiming Romance for the Twenty-first Century). Он предложил использовать книгу Неринг как теоретическую базу для обсуждения наших отношений. «Они живут своей жизнью», – заявлял он не раз, подходя ко всем нашим эмоциональным перипетиям с каким-то научным любопытством. Я взялась было за книгу, но не смогла продвинуться дальше вступления: там Неринг ворчит на феминистскую критику романтической любви и высказывает предвзятое суждение о писательницах, которые этой критикой увлекаются. Так, она рассказывает одну за другой истории о писательницах, которых эпично наебали ужасные мужчины. Я встала на сторону феминисток, к тому же, ублюдские качества буддиста уже начали проявляться, и я не хотела признаваться себе в том, что оказалась дурой, так что оставила книгу в Ванкувере. Бетти Лаветт: Закатное солнце ласкает меня, точно языком[12]. Когда буддист ласкал меня языком, он заметил: «Жаль, что тебе это нравится не так сильно, как могло бы».

* * *

10/12/10

Ретрит в отеле, день первый

Итак, я в отеле Courtyard Marriott в Калвер-Сити, первая ночь из десяти. Слишком устала, чтобы думать, – но печатать еще могу. Подключила портативную колонку к ноутбуку и послушала лайв Джони Митчелл и Джеймса Тейлора – без понятия, откуда он у меня, – записанный, видимо, когда они были в отношениях. Рассказывая истории между песнями, Джони называет своих единомышленников «фриками». Я села в такси до аэропорта Сан-Франциско уже в 8:30 утра, но добралась до Калвер-Сити на прокатной машине лишь к половине четвертого. (Оказывается, SFO не разрешает взлетать в туман.) Было не так ужасно, как могло бы быть, я села за столик в зале ожидания и занялась делами, которые давно нужно было сделать. Кажется, я сделала даже больше, чем сделала бы дома, – в итоге в самолете читала в свое удовольствие. Я была «на чилле» (всё еще прихожу в себя от историй Джони Митчелл) до тех пор, пока не столкнулась с сервисом по прокату автомобилей, тогда моя сучья сущность дала о себе знать. Потом собрание кафедры (я преподаю на очно-заочном) – пришлось срочно переключаться в дружелюбный режим. Затем в Whole Foods за продуктами, потом распаковала вещи, поговорила с Кевином, сначала по скайпу, а потом по видеосвязи в Gmail – хотели сравнить их. Думаю, мне больше нравится Gmail.

Постепенно подкрадываются мысли о буддисте. Пока мы не расстались, он собирался навестить меня здесь: должен был приехать поздним вечером сегодня и уехать в воскресенье утром. Так себе идея: мне нужно быть в рабочем состоянии, и дополнительные переживания или потенциальная взрывоопасность мне ни к чему. Он очень хотел приехать, чтобы потусоваться в лос-анджелесской арт-среде. буддист начинает казаться мне фантазией – вроде британского бойфренда одной девчонки, с которой мы общались в старших классах. Все сходили с ума по The Beatles и всему лондонскому, а эта девочка – такая же непопулярная заучка, как и я, – заявила, что была за кулисами всех рок-концертов в Чикаго. Она показала всем восьмиклассницам кольцо, обмотанное шерстяной ниткой, и сказала, что это подарок ее бойфренда-англичанина. Нам нравилось про него слушать, хотя не думаю, что кто-то по-настоящему верил в его существование.

Мне нравится простая жизнь в отеле, минимум вещей: я взяла одну вилку, одну ложку, один нож, миску Tupperware и верхнюю часть многоэтажного контейнера из нержавейки. Кучу места в чемодане заняла красивая шерстяная шаль, которой я укрываюсь по ночам. Еще я взяла трехдюймовую статуэтку Гуаньинь и кристалл цитрина. В моем небольшом холодильнике немного хумуса, моркови и молотых семян льна. Я пью ромашковый чай. У меня с собой коврик для йоги – загрузила две получасовых тренировки в айтюнс. Окно открывается, так что в комнату проникает свежий прохладный воздух. Каждый вечер мы с Кевином говорим по часу: кажется, будто мы встречаемся, наше общение онлайн ограничено во времени и потому гораздо насыщеннее, чем в повседневной жизни вместе. Если отсчитывать от завтра, он будет здесь через неделю. Когда я встречу его в аэропорту, его материальность меня поразит: у него и правда есть физическое воплощение – это довольно сексуальное осознание! Помню, как мы наконец сошлись спустя волнующий и мучительный год; мне этого очень хотелось, но я не думала, что это когда-нибудь произойдет, и долгое время я жутко боялась, что всё это какой-то сон в духе «Сумеречной зоны», что я проснусь, а его нет. Но прошло двадцать пять лет – а он всё еще здесь.

* * *

11/12/10

Ретрит в отеле, день второй

Сижу в номере в пижаме, слушаю музыку сякухати в айтюнс. У меня сохранено два альбома: этот мне подарила Карен, моя мануальщица, – с ней я веду прекрасные задушевные беседы о любви, духовности, травмах и безглютеновой кухне (она делает вкуснейший персиковый коблер без глютена), в то время как она крепко держит меня и придает моему телу одно странное уязвимое положение за другим. В основном она занимается остеопатией и делает свою работу так нежно и расслабляюще, что в ее руках я превращаюсь в лапшу. Такой невинный и приятный физический контакт – чистая радость. Он напоминает мне о фантазии, которую мы любим обсуждать с одной моей подругой: если наши мужья умрут, оставив нас одних, мы поженимся и встретим старость как лесбийская пара с собаками – секс вовсе не обязателен, посмотрим, что будет, когда придет время. Она сказала, что мы будем сидеть на диване в обнимку. Периодически одна будет гладить другую по голове и приговаривать: «Всё нормально». Хорошая жизнь, как по мне.

Утром долго обсуждала с Колтером по телефону совместную работу для SF Camerawork. Там возникли кое-какие сложности, которые нужно было разрешить. Разговор прошел очень гладко – мы не то чтобы ругались, но напряжение чувствовалось, – снять это напряжение было в радость, и нас это приятно сблизило. Причина нашей размолвки была не так уж важна ни для одного из нас, но мы всё равно были раздражены – представьте себе огорчение оттого, что вас не пригласили на вечеринку, на которую вы и так не особо хотели идти. Потом я вспомнила, как мы с буддистом пытались помириться несколькими неделями ранее и это почти мгновенно обернулось полным провалом. Колтер обратился ко мне от всего сердца, и я ответила от всего сердца. А буддист был настолько занят самозащитой и разбрасыванием громкими словами об «открытости», что ни о какой душевной связи, настоящей уязвимости или открытости речи не шло.

Нашла в интернете высказывание буддиста о семинаре, на котором он преподавал. Автор статьи спросил, как прошли выходные, и буддист дал настолько догматичный, полный модных буддистских словечек ответ («золотые основы добродетели», «целительные воды сострадания»), что он читается как пресс-релиз. Встретив этот пассаж, я почувствовала такую грусть, будто заглянула в самое сердце его отчужденности, его неуверенности в себе, его ужасного одиночества. Тщетно обращалась я к нему в своей голове: я нужна тебе больше, чем ты мне. Мое сердце болело его болью. Я не испытывала к нему такого сострадания с тех пор, как мы расстались.

Как преподавательнице творческого письма мне часто приоткрываются душевные раны студентов и студенток. Иногда они понимают, что именно показывают, иногда – нет. Если понимают, я пытаюсь помочь им глубже исследовать свою уязвимость, выразить ее яснее, задать тексту правильный тон. Если они не отдают себе отчета, я могу чуть подтолкнуть их к осознанию, но обычно делаю вид, будто ничего не заметила. Как преподавательница творческого письма я порой обсуждаю со студентами и студентками довольно болезненные темы, но всегда держу фокус на письме (это не терапия). Как-то раз одна женщина зачитала потрясающий отрывок о давней попытке самоубийства – мощный текст, хорошо сработанный, даже блестящий, – когда она закончила читать, класс замолк в ошеломлении. Поэтому выступила я: заметила, как трудно писать о депрессии и делать это интересно, как трудно писать о том, что ты увязла, и делать это живо, но ей это удалось, и я очень впечатлена. После занятий я пинала себя за неуместный тупой комментарий; я ударилась в анализ, хотя вообще-то должна была обратиться к ней от самого сердца.

* * *

12/12/10

Ретрит в отеле, день третий

Этим вечером была на безупречном в своей простоте ужине с Матиасом Вигенером. Мы заказали по миске фо и разделили прекрасный жирный вьетнамский блинчик, который полагается завернуть в рисовую бумагу с мятой, салатом и соусом и попытаться съесть так, чтобы всё это не развалилось прямо в ладонях. Хорошо, что Матиас – мой старый друг и всякого повидал. Я ужасно насвинячила, истратила тонну салфеток. Потом мы поехали к нему, пили мятный чай и болтали без умолку. Матиас – участник арт-коллектива Fallen Fruit, занимающегося социальными практиками. Они «начали создавать карты общедоступных фруктов – плодовых деревьев, которые растут в Лос-Анджелесе в общественных пространствах или над ними». Матиас любит фрукты, у него всегда много разных. Он дал мне с собой китайскую грушу. Она похожа на японскую грушу, только не круглая, а обычной грушевидной формы, бледно-желтая. Она нежная и совсем не сладкая. На кофейном столике лежала пара книг по немецкому искусству, автор – художник по имени Эберхард Вигенер. Я спросила, не родственники ли они, и Матиас сообщил, что это его дед. Единственный родственник, оставшийся в Германии во времена Третьего рейха. Он не был евреем, но еврейкой была его жена, бабушка Матиаса – она тоже осталась. Она выжила, спрятавшись в погребе с углем. Нацисты знали, что она в доме, но когда они приходили за ней, она прокладывала тоннель в куче угля размером с комнату и лежала там по несколько часов, словно погребенная. Я спросила, наказали ли за это его деда. Матиас ответил, что ему запретили выставляться.

Потом я поехала обратно. Чтобы добраться от дома Матиаса сюда, нужно ехать по шоссе 101 на юг через Силвер-Лейк, затем свернуть на 110-е, также на юг, потом – на шоссе 10, на запад, оттуда – на 405-е, в южном направлении, и наконец съехать на Слосон-авеню. Раньше, когда люди вываливали на меня подобный список автострад, это вызывало панику, а теперь – да ладно, раз плюнуть! Так и вышло. В семь дорога до его дома заняла час, а в полдвенадцатого я добралась до отеля за двадцать минут. Вжух-вжух-вжух.

* * *

13/12/10

Ретрит в отеле, день четвертый

Полна энергии, счастлива, отлично провожу время. Мне нравится слушать личные истории, и от студентов и преподавателей я слышала их целое множество. Возможно, мне не очень удаются светские беседы, но если вам захочется рассказать кому-то о сложном разводе – я вся ваша. Смена обстановки пошла мне на пользу – с меня как будто сняли шоры, если угодно. Обсуждала буддиста с Кевином по телефону. Заявила ему: «С ублюдком покончено». Я понимаю, что вообразила, будто у меня с ним особая прекрасная связь, и какое-то время казалось, что это действительно так, – и несмотря на то, что всё рухнуло, я оставалась верна этому убеждению, бла-бла-бла.

Последние пару вечеров мы с Кевином по старинке говорили по телефону, а не по видеосвязи. Он сказал, что мамина (и теперь моя) кошка Квинси нагадила в мою обувь. К счастью, я всё равно собиралась выбросить эту пару. Кошка помогает мне избавляться от хлама. Один мой друг – активный участник сообщества страдающих накопительством, которое помогает ему наводить порядок в спальне. У них проходят телефонные конференции по запросу: можно поставить на громкую связь и убираться, пока слушаешь других. Поэтому каждый день в пять мой друг подключается к конференции и убирается в течение часа. Говорит, это чудо какое-то. Тоже хочу попробовать, когда вернусь. Мне бы хотелось вести простой и организованный образ жизни, как в отеле. Но кто бы тогда приходил ко мне каждый день и заправлял постель?

14/12/10

Ретрит в отеле, день пятый

Вечером, когда я отправилась ужинать с другом, было свежо и ясно. А когда мы вышли из ресторана, сгустился туман. Ветер порывисто дул через дорогу – по моему опыту, такая погода обычно бывает в Сан-Франциско, а не в Лос-Анджелесе. Я ехала по боковым улочкам мимо празднично украшенных лужаек перед домами. Рождественские огни в тумане выглядят очень атмосферно. Я мечтаю о нуарном Рождестве. На участке Роуз-авеню между Уолгроув-авеню и Линкольн-бульваром видимость была всего несколько метров, так что казалось, будто я еду в никуда. Было захватывающе и чуть-чуть тревожно – примерно как ехать по прибрежному шоссе из Санта-Круза ночью. Зарываешься в темноту.

15/11/10

Ретрит в отеле, день шестой

Ночнушка, которую я взяла из дома, начинает пованивать, так что я купила новую в Nordstrom Rack в Центре Говарда Хьюза. Я типичная принцесса на горошине, так что отрезала все бирки, чтобы они не царапали мое нежное естество во сне.

Вам понравится бирка посередине: ОСТОРОЖНО: БЕРЕЧЬ ОТ ОГНЯ, – и нелепая попытка сообщить вдогонку что-то успокоительное: ЛЮБАЯ ТКАНЬ ГОРИТ. Как будто бы нас пытаются убедить, что эта ночнушка воспламеняется не быстрее других; это что-то более экзистенциальное, как будто всякий раз, отправляясь спать, ты рискуешь вспыхнуть, точно одинокая душа в чистилище, сбежавшая в ночь, страдающая по буддисту, охваченная рыжими языками пламени. Наверное, она тоже купила свою ночнушку в Nordstrom Rack.

* * *

16/12/10

Ретрит в отеле, день седьмой

Тоска вернулась. Свои первые уродливые ростки она показала во время медитации, и я позволила им пробиться. Обычно, когда она появляется, это бывает в самом начале и почти сразу проходит, но сегодня она набегала волнами всё время, что я медитировала, а потом, вечером очень-очень хлопотного дня, когда я наконец осталась одна, она появилась вновь. Возможно, тоска не лучшее слово, скорее чувство потери и разочарование из-за неспособности поговорить с человеком. Хочу ли я вообще с ним связываться? Если бы я и осмелилась броситься на стену его враждебности, что бы я ему сказала? Наверное, что-то вроде: «Не скучал по мне?» Я скучаю по тебе. буддисту не важно, скучаю ли я, он ответил бы пассивно-агрессивным обвинением; я наконец поняла, что мое неравнодушие к нему значит гораздо меньше, чем моя признательность за его неравнодушие ко мне; его волновал лишь мой восторг от него как любовника; в конце он жаловался, что я недостаточно ценю его, сказал, что никогда не чувствовал себя менее значимым; он часто говорил «никогда» и «всегда», когда речь шла обо мне, – что, согласно моим любительским представлениям о буддизме, было противоположностью тому, чему он учит сотни маленьких людей на медитативных ретритах в лесах; еще он сказал, что не любит природу, поэтому лесные ретриты наверняка ему по барабану, но он часто писал мне о луне, так что, возможно, его нелюбовь к природе была минутным порывом; мы были у океана, когда он сказал, что не любит природу: он гладил мое тело, а сам был к океану спиной; о луне он писал потому, что она была у нас общая, мы могли смотреть на нее и говорить о ней вне зависимости от того, где каждый из нас находился ночью.

Память так интимна, так отрывиста, участок тела, размытое пятно, возгонка обыденного, с любимым человеком никогда не бывает совсем одиноко – или же ты просто не чувствуешь себя одинокой в своей любви, все эти соперничающие воспоминания и эмоции сводят на нет любой порыв. Есть в горевании нежность, за которую хочется цепляться; почему я переключилась на давно минувшее, когда хочу сосредоточиться на себе; как бы я хотела чувствовать нежность, а не боль, вспоминая о том, что захватывало меня несколько месяцев назад; и почему я пишу об этом публично, почему не в дневник, почему не отвечаю на последнее письмо Бхану, она так великодушно выслушивала мои бредни, почему я желаю говорить со всеми и ни с кем, почему вышвыриваю свои мысли во мрак, которым покрыта моя аудитория, по большей части мне неизвестная – хотя и не совсем неизвестная, среди вас есть и дорогие мне люди, которые читают всё, что бы я здесь ни написала. В оригинальной версии моего романа «Письма Мины Харкер» (The Letters of Mina Harker) все письма были предназначены – и отправлены – моим знакомым писателям, так что в этом была доля риска; я – или мой аватар Мина – говорила друзьям то, что я бы никогда не сказала в реальной жизни, это был перформанс недозволенной речи, адресованной каждому и каждой по очереди. Закончив книгу и столкнувшись с необходимостью переключиться на неэпистолярное письмо, я почувствовала, будто стою на краю пропасти: как вообще писать, когда твоя аудитория – непонятно кто? Я представила аудиторию как своего рода туманный сгусток, и, похоже, теперь я отвернулась от конкретных людей и жду одобрения и любви от этого сгустка. О, мой милый сгусток, любишь ли ты меня, будешь ли ты любить меня так, как отказывается любить буддист? Любовь сгустка никуда не исчезнет? Интересно, что «сгусток» (blob) в английском звучит похоже на «блог».

Знаю, по моему тону не скажешь, но у меня сегодня был хороший день. Утром мчалась в Антиок на двухчасовой семинар по литмонтажу: как только я припарковала свой «хёндай» цвета шампанского, по радио заиграла инструментальная версия песни God Rest Ye Merry Gentlemen[13] в хэви-метал-обработке, напыщенная до безумия, с многослойными барабанами и гитарами, диссонирующий тайфун рождественского веселья – несмотря на волнение и спешку, я со смехом дослушала ее до конца.

* * *

17/12/10

Ретрит в отеле, день восьмой

Пока я шла в кампус утром, небо казалось огромным – ярко-голубое, с пушистыми облаками. На лужайке технопарка, прилегающей к тротуару, я заметила гриб, а потом еще один, и еще, небольшой грибной лес – шляпки от дюйма до трех в диаметре, плоские, темно-коричневые, как у шиитаке или портобелло. Некоторые уже были вырваны из земли и лежали ножкой вверх; это напомнило мне мультяшные изображения мертвых собак, лежащих на спине лапами кверху; казалось бы, откуда вообще в мультфильмах мертвые собаки – но это древнее воспоминание, совершенно лишенное контекста. Грибы настолько поразили меня, что я впала в регрессию – почувствовала, будто уменьшаюсь до их размеров и попадаю в сказочный мир, где их наверняка назвали бы мухоморами; а потом я прошла мимо сосен с супердлинными, почти с локоть, иголками, которые создавали какой-то кружевной эффект, и вспомнила сосны, растущие у океана в Сарасоте, мой друг называл их казуаринами. Внезапно я очутилась в прошлом: мне чуть за двадцать, я стою в роще среди казуарин, их тонкие иглы касаются моей кожи, нежные, как ветер, свет чуть окрашен зеленым, а под ногами мелкий бледный песок, всё кажется ярким и воздушным, не как в гуще леса; а потом я возвращаюсь в Калвер-Сити, поднимаюсь по лестнице в кампус, длинные, как сосновые иглы, пряди травы намокли и изогнулись; капельки воды искрятся на солнце, как алмазы, тысячи алмазов в длинной-предлинной траве, и мой взгляд жадно впитывает всё это; потом я прохожу мимо дерева, чей искривленный ствол сам собой нарисовался в поле зрения, – и всё это так прекрасно, что мне становится неуютно; я вспоминаю, как в тридцать с небольшим у меня были наркотические флэшбеки, они начинались с того, что всё вокруг внезапно становилось слишком красивым; я читала, что срывы Вирджинии Вулф тоже начинались с того, что всё казалось слишком красивым; и я подумала, что любая сильная эмоция, независимо от того, насколько она желанна, приносит боль, что быть открытой красоте сродни измененному состоянию сознания, невозможно без высвобождения, часть тебя бесконтрольно входит во что-то, что зовет тебя, – и всякий раз ты неизбежно теряешь частицу себя, потому-то ты и испытываешь ужас. Потом я пошла в кабинет на встречу со студентами.

18/12/10

Ретрит в отеле, день девятый

Кевин должен был прилететь в десять вечера, но и в Лос-Анджелесе, и в Сан-Франциско идет дождь, так что его рейс уже в который раз задерживают. Прямо сейчас время прибытия – 3:40 утра, но, возможно, это сказки. Днем, когда закончился семинар, мы встретились с Ламар в Real Foods Daily в Санта-Монике. Мы болтали три часа, а потом еще на час к нам присоединился Джим, муж Ламар. Мы продолжили разговор, начатый еще в прошлом июне, когда я на пару дней останавливалась у них в Топанге: Антиок, письмо, книги, фильмы, новости о фильме «Мрачные тени», который продюсирует Джонни Депп, семья Ламар, их планы открыть солнечную ферму, Кевин, преподавание. Я переписывалась с буддистом, когда была у них, но Ламар о нем не знает, так что за тарелкой тыквенно-яблочного крем-супа меня прорвало. Она внимательно слушала, и я вдалась в самые отвратительные детали, далекие от загадочных пикантностей, которыми я делилась онлайн. Говорить о нем было странно. По этому блогу наверняка создается впечатление, что я только о нем и говорю, но это не так. Сегодня я чувствовала печаль по поводу всей этой ситуации – и вот она снова здесь, непобедимая тоска, которую, как казалось, мне удалось было сбросить, – но она, точно вечное возвращение, приходит снова и снова, практически не меняясь. Когда меня настигает тоска, появляется сентиментальное ощущение, словно буддист тоже ее испытывает, что тоска соединяет нас во времени и пространстве, – но стоит этой мысли возникнуть, я даю ей отпор: какая же ты дура, Доди.

После ужина я отправилась на прогулку под антиокским зонтиком с чередующимися темно-зелеными и белыми полосами, который купила в университетском книжном. От мороси воздух был невероятно свежий. Людей было немного, и я фланировала по 3-й улице мимо одного сетевого магазина одежды за другим. Магазины мне не приглянулись, а вот в топиарные фонтаны в виде динозавров я просто влюбилась. Милые и зловещие одновременно – обожаю такое сочетание – гигантские вымершие звери высятся посреди безвкусного творения капиталистов, брызжа слюной. Щупальца растений, обвивающие их ноги и туловища, символизируют восстание самой природы: больше никаких разливов нефти, никаких вырубок леса, никаких изнасилований озонового слоя, моря и суши, а когда все покупатели лягут в кроватки и во всех сетевых магазинах Санта-Моники погаснет свет, динозавры раскурочат свои постаменты, разобьют витрины, опрокинут стеллажи в Anthropologie и H&M, они станут плеваться, и гадить, и рычать: ХВАТИТ!

Потом я увидела джем двух саксофонистов – на одном из них был тулуп и шапка Санты. Это была чистая импровизация, хитроумный изысканный джаз, но то и дело сквозь их мелодии проступали рождественские песни.

* * *

19/12/10

Возвращение

Сижу за столом у себя в Сан-Франциско, пытаюсь писать, а Сильвия то и дело запрыгивает мне на колени. Слушаю, как Вайнонна Джадд поет Anyone Who Had a Heart, и она, конечно, всех уделала – даже Дасти Спрингфилд, а с ней сравниться непросто. «Разве может тот, у кого есть сердце, / Ранить меня так / Как это сделал ты / И так мне лгать / Что же делать мне?»[14] Когда мне в последний раз разбили сердце – это было пятнадцать лет назад, – я слушала Дасти и плакала без остановки. Она хорошо для этого подходит. Не вижу ничего плохого в том, чтобы рыдать под Дасти, весь этот бред про отрешенность от страстей. Я всё чаще выбираю жить на полную, и если полнота вашей жизни в настоящий момент означает рыдания под Дасти, мой совет – ни в чем себе не отказывайте. Всё чаще убеждаюсь, что делить чувства и отношения на высокие и низменные – это чушь собачья. Интересно, что женщинам проще испытать низменные чувства, подобные чувства скорее ассоциируются с ними. Вся эта глупая второразрядная суета секретарш в Mad Men – обожаю этих протофеминисток, их стервозность и прорывное осознание, что нужно давать отпор, чтобы не сойти с ума в настроенной против них системе. Только что послушала Anyone Who Had a Heart в исполнении Дасти: она сумела уловить уничижение, которого не хватает Вайнонне, – не потому, что глубже прочувствовала песню, дело скорее в ее голосе, одновременно хрипловатом и звонком вибрато, который призывает тебя, пьяную и хнычущую, сидеть дома в одиночестве. Теперь слушаю версию Дайон Уорвик – слишком затейливая, аранжировка затмевает трагедию песни. А теперь Шелби Линн – слишком приглаженная. Пожалуй, интереснее всего было посмотреть исполнение Силлы Блэк. Силла – одна из самых зажатых белых девушек, что я когда-либо видела. На видео она стоит на сцене в платье, напоминающем ночнушку, и периодически поводит рукой, словно робот, публика выглядит скучающей, мощный голос Силлы плохо умещается в ее теле, а еще она странно поджимает губы. Кто угодно мог бы меня полюбить. Так почему не ты.

* Это троп *

20/12/10

Затмение

За час до начала лунного затмения я села медитировать. Я еще не до конца оправилась от перелета, так что первые полчаса пришлось нелегко – просто пыталась не заснуть. Но потом сонливость прошла, я настроилась на комфортный ритм дыхания – а затем без предупреждения мое сердце приоткрылось. Мне явился образ отколовшейся глыбы угля, и я почувствовала такую любовь, любовь вообще, а потом подумала о буддисте и почувствовала любовь и к нему. За обидой и яростью я ощутила ядро, полное неизменной любви. Потом мой увесистый кот Тед забрался ко мне на колени и начал мять лапами внутреннюю поверхность бедра – было больно, будто он не спеша вырисовывал на мне синяки. Я пыталась не обращать на него внимания и надеялась, что он успокоится и сядет, но кот продолжал мять мою ногу, да еще вдобавок начал тыкаться в предплечье носом, словно пытаясь подложить свою голову мне под руку. В конце концов я сдалась и погладила Теда. Он был очень ласков. Через полчаса после начала затмения я сделала фотографию с площадки. Тень не видно, но она там есть.

21/12/10

Закругляюсь, часть 1

Зимнее солнцестояние – пора закругляться с темой буддиста, паковать вещи и двигаться дальше. Из Блейка я впервые узнала о пути пресыщения – делать что-то, пока не станет тошно, и за этим последует трансцендентность – уже бы и хватит писать о буддисте, но тем не менее мне хочется финала, в котором всё бы сошлось. Какое еще заключение я могу сделать кроме того, что весь этот процесс многократно приводил меня к заключению, что в душе ничто никогда не заключается? Я никогда не пойму, как и почему этот человек появился в моей жизни, кем он был, как исчез, в чем состояла моя роль. Лучше ли мне или хуже от того, что я с ним знакома? Изменил ли он меня хоть как-нибудь? Нельзя однозначно охарактеризовать буддиста: как только я пытаюсь прикоснуться к нему, он растворяется в воздухе и собирается вновь вне пределов моей досягаемости. С ним я одновременно испытывала и глубокое отчуждение, и глубокую нежность. Я в исступлении металась между желанием и тревогой. В конце концов тревога победила.

Последние пару недель зачитываюсь книгой «Двойное зеркало: Путешествие скептика по буддийской тантре» (The Double Mirror: A Skeptical Journey into Buddhist Tantra) Стивена Баттерфилда. буддист практикует тантру, но когда я спросила его, что такое тантрический буддизм, он не ответил. Баттерфилд углубленно изучал тантру, но затем бросил обучение. «Двойное зеркало» отличается от типичной истории о человеке, сбежавшем из секты, тем, что Баттерфилд – умный, тонко чувствующий писатель, который отвергает не сами учения, но бездумное им следование. Его книга – подробный рассказ человека, который получает суровое духовное образование и одновременно борется с сомнениями. Сомнение – скелет в шкафу всех закрытых систем, грязный секретик, который участники группы должны скрывать, чтобы получить доступ к тайным знаниям и избежать унижений и изгнания. Баттерфилд приходит к выводу, что сомнение необходимо – так учения продолжают жить и остаются значимыми. Я не раз узнавала буддиста на страницах книги Баттерфилда: вплоть до языка тела, понимающих улыбок и насмешек над моими слабостями. Баттерфилд рассуждает об элитизме внутри секты, о жесткой иерархии, ставших привычными скандалах, связанных с сексуальным насилием и злоупотреблением веществами, одобряемом когда-то промискуитете (он служит той же цели, что и принудительное безбрачие, – разорвать супружескую связь), духовном превосходстве и трудностях в установлении близких связей с другими последователями. Когда Баттерфилд изложил буддистский идеал отношений, я поняла, что буддистская подруга из меня никудышная – впрочем, быть хорошей я бы и не хотела. Находчивые объяснения буддистских принципов и социологии (американизированного) тибетского буддизма в книге Баттерфилда помогли мне не только понять лексикон буддиста, но и узнать, откуда проистекали его критические замечания в мой адрес. Я поняла и его комплименты: скажем, когда я говорила что-то, что он одобрял, он называл это «ясным».

Поначалу это было болезненное чтение, но постепенно я втянулась; Баттерфилд и его книга по-своему хороши. «Двойное зеркало» – искусное сочетание личного опыта, критики и репортажа. Баттерфилд щедр на подробные рассказы о своей жизни, комплексах и проебах, о болезни легких, от которой выполнение тантрических упражнений превращается в пытку. Он объясняет буддийские догмы и всю сложно устроенную систему тибетских божеств и духов через призму сугубо личного восприятия. Я лично ненавижу объяснять; даже просто описывать эту книгу – мука, сразу же хочется перейти к грязным подробностям, но в письме не обойтись без строительных лесов. Одно из лучших мест в книге – где Баттерфилд описывает серию строгих упражнений в рамках его углубленной программы; всё начинается с 108 000 простираний, выполнение которых заняло у него три с половиной года:

Необходимо сложить ладони в анджали-мудре, коснуться ими лба, губ и сердца, повторяя: «Я принимаю прибежище в Гуру, я принимаю прибежище в Будде, я принимаю прибежище в Дхарме, я принимаю прибежище в Сангхе», и затем простереться по всей длине коврика или доски, вытянув руки и ноги и касаясь лбом пола. Всё это время необходимо визуализировать родословное древо впереди, отца справа, мать слева и злейшего врага позади вас. Поднявшись после простирания, нужно отсчитать одну бусину на четках. Осталось всего 107 999.

Выполняя задания, достойные Психеи, что разбирала перемешанную кучу чечевицы, бобов и зерен, Баттерфилд испытывает сомнение, гнев, измождение и экстаз. Я следила за психологическими и духовными метаниями Баттерфилда с тем же восторгом, с которым читала свидетельства вьетнамских военнопленных о выживании в бамбуковых клетках. Есть некий героизм в глубокой самоотдаче. Баттерфилд сравнивает тантрические упражнения с тренировочным лагерем, где уничтожают человеческое эго и делают из ученика хорошего буддийского воина. Он считает, что привлекательность тренировочного лагеря недооценена. С тех пор, как я овладела лексиконом подобных практик, блуждая по просторам интернета, я обнаружила, что буддист ведет ретриты именно в таком духе. Чем больше я читаю книгу Баттерфилда, тем более Другим кажется буддист; я как будто пыталась быть любовницей невероятно сосредоточенного, изящного богомола.

22/12/10

Закругляюсь, часть 2

Ближе к финалу «Двойного зеркала», когда Стивен Баттерфилд покидает общину последователей тибетского буддизма, он начинает находить буддийские истины повсюду: в других религиях, философии и в книгах «великих» поэтов западного канона. Баттерфилд не приемлет спонтанность американской буддийской поэзии, предпочитая тщательно проработанный стих:

Поток сознания – прекрасная техника, помогающая добыть сырой материал для стихотворения; но для того, чтобы превратить сырой материал в шедевр, достойный стать классикой, требуются месяцы и годы упорных усилий и критическое мышление. Это было хорошо известно Йейтсу, Мильтону, Шекспиру, Донну, Поупу, Китсу и Байрону.

По Баттерфилду, «великое» искусство требует усердия и строгости, подобно тантрическим практикам. Вспоминаю одну из своих предыдущих записей о том, как Райнер упрекнул меня в противопоставлении «настоящего» письма и ведения блога. Теперь я понимаю, что разница не в ценности – нельзя сказать, что один формат ценнее другого, – разница в усилии и глубине проделанной работы. Конечно, я немного шаманю над текстами для блога, редактирую их, но над «настоящим» письмом я сижу часами – даже днями, если потребуется, – пока текст не раскроется передо мной, пока сам мир не раскроется, чтобы вобрать в себя магию и синхронность. А блог имеет дело с повседневностью, улавливает обрывки того, что проходит сквозь мою жизнь. Работая над любым текстом, я изливаю душу на страницу, одновременно опустошая себя и наблюдая со стороны. Текст не обязательно передает эмоции, которые я испытываю прямо сейчас, – словно актер Метода, я вызываю у себя эмоции, порой настолько болезненные, будто меня бичуют, а потом делаю шаг в сторону, как какой-нибудь ученый-нацист, и записываю всё это. Я изучаю и переставляю местами слова, жду в состоянии тихой мании, пока ко мне не придет идеальное сочетание слов. Многие писатели отмечают, что такая настойчивость позволяет войти в восхитительно безумное состояние, в котором через тебя проходят такие разряды энергии и вдохновения, какие едва ли возможно представить в обычной жизни.

Несмотря на то что меня смутила его фетишизация западного литературного канона и убеждение, что искусство должно порождать красоту, с каждой новой страницей «Двойного зеркала» я всё сильнее влюблялась в Баттерфилда. В письме так много любви: мы влюбляемся в авторов наших любимых книг, даже если, как в случае с Баттерфилдом, их уже нет в живых. Я влюбляюсь в каждого, о ком пишу, даже если это нудист со скрытыми камерами, направленными на него самого круглые сутки, даже если это два иранских подростка, публично повешенные за гомосексуальность. Я влюбилась, пока писала буддисту. Я продолжаю любить буддиста, когда пишу о нем. В честь солнцестояния я отправила буддисту что-то вроде любовного письма. Я написала, что мне жаль, что я его ранила. Он не ответил. А затем ответил.

* * *

25/12/10

С Днем Кевина

«С Днем Кевина!» Вот что люди говорили друг другу вчера вечером на рождественской вечеринке по случаю дня рождения Кевина. Мы устраиваем ее каждый год, но в этот раз я действительно хорошо провела время. Роль хозяйки может быть нервной, но вчера я решила быть по-богемному расслабленной и, не успев одеться до прихода первых гостей, просто кричала им через дверь спальни. Затем я уселась перед зеркалом для макияжа (оно стоит на книжной полке напротив компьютера, так что я могу крутиться на стуле, пока печатаю это) и взялась за тени и тушь, давая указания гостям, пока те трудились над незаконченной овощной тарелкой. Я объявила, что вечеринка будет интерактивной, непохожей на те скучные вечера, когда гости приходят на всё готовое и в итоге все стоят без дела. Джозеф Лиз и Донна де ля Перьер заслужили звездочку за великодушную помощь.

Но самое главное в этом году – наши праздничные сувениры: кулоны из елочных украшений размером с помидорки черри, подвешенных на черные хлопковые/синтетические нити. Я надела кулон на шею каждого из наших тридцати восьми гостей. Это был на удивление интимный опыт: гости выбирали себе украшение, я нанизывала его на нитку, протягивала вокруг шеи, проверяла длину, а потом украдкой касалась их спин, пока завязывала бант. Закончив, я легонько, с материнской нежностью похлопывала их по плечу. Гостям нравилось внимание, нравилось быть пассивными, нравилось, что с ними что-то делают, что к ним прикасаются. Я думала о людях, работающих с телом, – как много они знают о человеческих потребностях. Ближе к концу вечеринки я сидела на диване и смеялась в окружении потрясающих творческих людей, как вдруг мне на ум пришел буддист, и я подумала: он мне не нужен.

28/12/10

Посреди

Я терпеливо и методично копирую записи о буддисте из блога, вставляю их в ворд, форматирую. Затем начинается редактура книги. Столько всего нужно решить: какие именно записи, какие изображения включить, что делать с комментариями и вообще, насколько текст нужно переписать/отредактировать? Думаю, какая-то стратегия появится по мере того, как я буду погружаться в текст, а текст будет погружаться в меня. В неотредактированном виде рукопись состоит из 33 625 слов, 53 674 знаков (без пробелов), 187 996 знаков (с пробелами). На днях Кевин сказал, что, возможно, мне следует сократить рукопись, и мне захотелось ответить «отстань». Но, как всегда, я попрошу его прочитать, он скажет кучу всего, что я не захочу и слышать, я начну спорить, но в конце концов приму почти все его правки.

Мы с буддистом переписываемся с дня солнцестояния, что некстати. Пока мы общаемся, писать о нем кажется неправильным. Он не глядя дал согласие на книгу – не понимаю этого, но спорить не буду. Мы очень осторожны друг с другом. Не знаю, удастся ли нам созвониться еще хоть раз. Стоило мне согласиться, как он сам сдал назад. Мы не ссоримся, но наше общение напоминает сдувшийся шарик после блистательной вечеринки. Разве это лучше унижения и тоски?

30/12/10

Сдувшееся

Впервые за много месяцев я чувствую себя, как сказал бы буддист, «ясно». Общение с ним стало для меня потрясением, на несколько дней я словно выпала из течения времени в антипространство заново переживаемой травмы. Мы по-прежнему не ссоримся, но впечатление сдувшегося шарика всё еще преобладает. Кризис наступил во вторник вечером, когда я наконец-то принялась за мытье посуды, оставшейся с вечеринки в честь дня рождения Кевина. Кевин сидел за компьютером в нашем кабинете на веранде, примыкающей к кухне. Я была в нескольких метрах от него и наслаждалась теплой «натуральной/нетоксичной/биоразлагаемой» мыльной пеной, когда вдруг на меня накатила полноценная паническая атака, каких у меня не было уже много лет – учащенное сердцебиение, головокружение, слабость, – и вдруг я поняла, что наши отношения с буддистом иррациональны, что рациональность едва ли поможет мне с ним примириться. Паника продолжалась всего несколько минут. Я спросила Кевина: «Не возражаешь, если я включу что-нибудь расслабляющее?» Затем включила один из альбомов с музыкой сякухати в айтюнс и снова вернулась к посуде.

После этого переживаний стало в разы меньше. К тому же я практикую визуализации, чтобы освобождаться от нежелательной энергии, как научила меня Тиффани, моя консультантка по духовным практикам. Тиффани просто чудо. Представьте себе хрупкую женщину, похожую на птицу: она распахивает руки для объятий и восклицает с новозеландским акцентом: «Да плевать, что люди думают о тебе!» Я не занималась визуализацией много лет, но ее эффективность меня поражает. В сочетании с моим гиперрациональным терапевтом действует хорошо.

буддист чувствует себя уставшим и подавленным, так что переписывались мы об этом. Вспоминаю искрящееся новизной начало наших отношений: угадайте, какая у нас была любимая тема для разговора, – правильно! – его депрессия. Он называет ее меланхолией. У меня была депрессия; депрессия – это ужасно, но в конце концов, разве это не секси? Терапевт говорит, что постоянно видит, как какой-нибудь депрессивный чувак тянет кого-то за собой и, как только человек попадает на крючок, отстраняется. Мой терапевт работал как с депрессивной стороной этого уравнения, так и с теми, кого втянули. Терапевт считает, что буддист ведет себя как эмоциональный абьюзер, а его опыт работы с пострадавшими женщинами показывает, что уйти от абьюзера очень сложно. Терапевт говорит, что медитативные практики, какими бы серьезными они ни были, не могут гарантированно повлиять на структуру личности. Он рассказал мне о друге, практикующем буддизм вот уже сорок лет: он ездит на всевозможные ретриты, а потом возвращается с тем же пиздецом в голове. Впрочем, это не помешало терапевту извлечь пользу из собственной дзен-практики: он чувствует себя менее подавленным, более сосредоточенным и сострадательным к людям. Мое желание медитировать подобно физическому влечению. После медитации я чувствую себя собраннее. Больше мне от нее ничего и не нужно. Терапевт говорит, что медитация избавляет от «шума».

Наверное, мое чувство к буддисту можно охарактеризовать – и я говорю «наверное», потому что любое мнение кажется временным и изменчивым, – как принятие того, что шарик сдулся. Если развернуть метафору так, как я ни за что бы не позволила своим студентам: в мире полно других воздушных шаров. В пятницу вечером я иду на новогоднюю вечеринку, на следующей неделе меня ждет поездка – и я хочу сполна ими насладиться. буддист и его депрессия – противоположность (ОСТОРОЖНО: РАЗВЕРНУТАЯ МЕТАФОРА!) блестящего упругого шара, скорее камень на шее. Кажется, он перестал быть для меня важным, и, самое главное, мне не важно, важна ли ему я. Написала ему: «Понимание, что мы оба не монстры, уже кажется огромным шагом вперед, и, наверное, этого пока достаточно?»

* * *

2/1/11

Желтый Новый год

О буддисте нет никаких новостей, достойных упоминания; но даже если бы были, не уверена, что стала бы их сообщать, ведь в таком случае мне захочется включить этот пост в книгу, а редактура – такая морока, хватит с меня и того, что есть.

Редактура – то же письмо, только удовольствия никакого. Я уже сделала больше половины из восьмидесяти с лишним страниц с полуторным межстрочным интервалом, но всё еще не знаю, как мне редактировать, насколько радикальными должны быть правки. Пока что кроме редактирования отдельных фраз я объединила пару постов и добавила красочные сексуальные сцены – раз уж я решила превратить блог в книгу, стоит заманить читателя чем-то таким, что нельзя найти онлайн. Но секса не слишком много: в «Телесутрах», моем «настоящем» писательском проекте, столько разврата, что повторяться ни к чему.

Тяжело переключиться и начать строчить еще что-то, когда в тебе включился редактор, придирчиво оценивающий то, что ты уже когда-то настрочила. На Новый год мы с Кевином пошли на вечеринку к художнице Марчелле Фаустини в дом Коты Эзавы на Рашен-Хилл, где Марчелла присматривала за кошками. Там собралась модная арт-тусовка, и все разулись при входе. Куратор Джозеф дель Песко приготовил для меня коктейль из шампанского с добавлением домашнего травяного ликера. Кто-то еще поделился рюмкой аквавита. Пообещали, что мне понравится, на вкус как ржаной хлеб. Когда слышишь название «аквавит», кажется, будто это какая-то полезная шипучка, которую выпиваешь после процедуры в водолечебнице XIX века, но эта штука оказалось настолько крепкой, что с меня сползли колготки. Марчелла подавала колбаски, соте из сладкого перца, сыр, подогретые оливки, маринованные в травах, и бобы по-бразильски. Мы с Кевином спросили Марчеллу о новогодних традициях в Бразилии, где она выросла. Марчелла рассказала, что люди там кладут лавровые листья в кошелек и носят желтое нижнее белье. Потом всплеснула руками и спросила: «У кого вообще есть желтое нижнее белье?»

Первого января я положила лавровый лист в кошелек, а потом заехала в торговый центр, чтобы поискать желтые трусы. Были только одни: с желтыми кружевными розочками и розовыми вставками. Купила себе пару и надела под джинсы на ужин в тот же вечер. Не знаю, что они должны мне принести. Может быть, это просто желание ровно сидеть на жопе, обтянутой желтыми розами. Почему бы, блин, и нет – такой вот настрой.

4/1/11

Негативное пространство

После чтений Дэвида Буука в четверг молодая женщина – поэтесса – подошла к нему и сказала: «Мне очень понравилась ваша мысль о негативном пространстве». Она имела в виду совместный проект Дэвида и Джулианы Спар, восхитительно извращенный монолог от лица героини – она недавно родила, ее соски сочатся молоком, а ее растянутую дырку невозможно заполнить, сколько бы она ни ебалась. Еще она начинает торговать оружием. Под «негативным пространством» молодая поэтесса имела в виду грязную, ненасытную пизду. Все, у кого есть претензия на интеллект, – особенно женщины – чувствуют внешнюю необходимость использовать абстрактный язык, чтобы заработать уважение, одобрение. С начала восьмидесятых годов я разговариваю с женщинами о том, как отвоевать себе пространство, сохранив женскую оптику; возможно ли добиться этого и быть воспринятой всерьез? Думаю о феминистском искусстве шестидесятых: вязании крючком и вышивке. Думаю о «Семиотике кухни» (1975) Марты Рослер: это высказывание не только о тирании домашнего очага, но и о том, что кухонная утварь, как и само типично женское пространство, может стать предметом искусства.

Я солгала, когда сказала буддисту, что я не монстр. Я действительно монстр, и поэтому он сбежал от меня. Если ты женщина и претендуешь на власть – хочешь быть принятой на своих условиях, – поднимаешь на знамя свою разъебанность и уязвимость – ты монстр. Леди Гага это огламурила, поэтессы Gurlesque[15] выражают это в образах тощих ультраженственных див, но подать себя так, как это сделала рассказчица из пьесы Дэвида и Джулианы, отщепенка с сочащимися сосками и ненасытной дряблой дыркой, – значит посеять ужас, от которого либо бежишь, либо пытаешься откреститься. Это не территория негативного пространства. Это территория пизды. Разве смысл пизды исключительно в том, чтобы окружать что-то? Я решила почитать о негативном пространстве. Согласно Википедии, это «пространство между изображенными объектами или вокруг них». Объект – это позитивное пространство, а всё остальное – это негативное пространство. Можем ли мы счесть хуй негативным пространством, поместив пизду в центр внимания?

17/1/11

Весенняя уборка

Удалила буддиста из контактов на айфоне. Не думаю, что к такому значительному событию можно что-то добавить.

* * *

21/1/11

Организация

Читала утром, что обсессия помогает организовать твою жизнь, и начала думать – сюрприз! – о буддисте. Последние пару месяцев я только и делала, что оплакивала его, но наше общение – неизбежно – вызывало разочарование. Он может быть нечуткой сволочью, даже когда «дружелюбен». В нескольких письмах подряд он писал в конце «с любовью», но под письмом от первого января, где он сообщал, что думает обо мне, подписался: «С наилучшими пожеланиями». Когда я рассказала об этом терапевту, он расхохотался. Эти невнятные «наилучшие пожелания» от буддиста лишь подчеркивают, как он умеет манипулировать. Он никогда не позволит тебе стоять на земле твердо, потому что твердая почва под твоими ногами может стоить ему контроля. Он готов отказаться от чего угодно, даже от того, чего сам страстно желает, если сочтет, что рискует потерять контроль. Наверное, поэтому он и грустный, не находите? Отказ от общения с ним и обсессивное горевание стали моим способом держать всё под контролем. «С наилучшими пожеланиями» – это мелочь, обычная помеха связи, но именно тогда наступил момент, когда я окончательно, окончательно поставила на нем крест.

Вчера ночью, примерно в полпервого, я повезла Теда в круглосуточную ветклинику – у него была ярко-красная моча. Окрестные улицы были совершенно пустые: лишь я, такси, полицейские машины, одинокие мужчины подозрительного вида по углам да парковщики, снующие вокруг, словно перевозбужденные насекомые, – они подсовывали штрафы под дворники автомобилей, оставленных там, где нельзя парковаться с полуночи до четырех утра субботы. Саут-оф-Маркет выглядел заброшенным и жутким, и я вспомнила, как в 1990 году Лора Бран отговаривала меня от переезда в район складов. «Там-то женщин и насилуют», – говорила она. В первую же неделю после переезда мы с Лорой пошли выпить в Paradise Lounge на углу Фолсом-стрит и 11-й улицы, и на обратном пути какой-то чувак обнажился перед нами, словно в доказательство того, что Лора права, а я совершила большую ошибку. Но с тех пор подобное не повторялось, не считая случая, который я описала в «Мине», – когда какой-то парень обнажился у меня и Кевина на глазах. Миллионы чуваков, ссущих на тротуаре, не в счет. Вчера ночью на 12-й улице я обогнала мужчину и женщину на велосипедах: они ехали рядом, занимали почти всю полосу и были очень довольны происходящим. Тихая улица и их неожиданное, словно по волшебству, появление – кажется, это метафора того, каким бы мне хотелось видеть свое сознание.

* * *

22/1/11

Тронута

Наткнулась вчера на ютубе на трехсерийное интервью со Стивеном и Ондреа Левин, известными своими околобуддийскими работами о смерти и умирании. Сейчас они тяжело болеют – слишком тяжело, чтобы куда-то ехать, – у Ондреа лейкемия и волчанка, Стивена же подкосило неизвестно что. Они посвятили свои жизни неизлечимо больным, а теперь словно впитали смерть и умирание в собственные тела. Они на удивление буднично говорят о своих недугах. Суть примерно такая: мы не раз бывали свидетелями умирания, теперь пришел и наш черед пройти через всё это. Я скептически отношусь к любому, кто, выражаясь словами моего терапевта, проповедует «по расписанию» – но эти двое меня тронули. Они говорят: да, мы пытались жить по принципам, описанным в наших книгах, но мы не были безупречны. В них есть потрясающая приземленность медсестер, тех, кто убирает дерьмо с нежностью, но при этом не перебарщивает с ней. Они производят впечатление людей, которые живут согласно своим же учениям. Мне хочется в это верить. Мне было неприятно наблюдать разницу между ценностями буддиста и его жизнью. Как-то раз мы гуляли, и какой-то чувак попросил у него денег. буддист достал доллар из бумажника, поклонился, протягивая его парню, и по-буддистски внимательно посмотрел ему в глаза. Когда мы отошли, он заявил, что парень слишком хорошо одет, чтобы побираться, и, скорее всего, он потратит всё на наркотики. Он всё не переставал говорить об этом парне и наркотиках, и тут я – искушенная не-буддистка – спросила: а почему бы не дать ему денег, не задавая вопросов? Как однажды заметил один мой друг, работавший в приюте для бездомных: «Бля, да живи я на улице, я бы тоже торчал». По мне, так чистая одежда – уже показатель того, что чувак не торчит на чем-то тяжелом. Но я отвлеклась.

Первая часть интервью начинается с романтического воспоминания Левинов о том, как они познакомились. Просмотр заставил меня разнежиться в мыслях о двадцати пяти годах с Кевином. Это не была любовь с первого взгляда, но я помню, как осознала, что это оно. Я переехала и жила в паре кварталов от Кевина, и с тех пор мы виделись несколько раз в неделю по вечерам. Потом, в мой день рождения – получается, в феврале 1985 года, – мне было не с кем праздновать, и Кевин пригласил меня на ужин. На мне было светло-лавандовое трикотажное платье; я взглянула на него, сидящего напротив, и меня осенило: я люблю его, хоть это и полная неожиданность. Через полтора года мы поженились.

1/23/11

Песня из мира опасности

Прочитав последнюю запись, Кевин заметил: «Тебе никогда не надоест писать о том, насколько он ужасный, да?» Это не совсем так. Типа жена буддиста преподает и читает лекции в одном центре в четырех кварталах от моего дома; новость меня очень взволновала, так что внимание к буддисту – это временное помешательство. Может быть, он тоже здесь, призрачная фигура в арендованной машине, что рыскает по МОИМ улицам вместо того, чтобы сидеть где-то еще, где ему самое место.

На кухонном столе лежит овальная бамбуковая шкатулка, на ее крышке восседает фигурка Тары. Это моя божественная шкатулка. Маркус рассказывал мне о таких шкатулках, думаю, они популярны среди проходящих программу двенадцати шагов. Пишешь что угодно на клочке бумаги, ставишь дату, кладешь в шкатулку и передаешь богу. Моя шкатулка не пополнялась неделями, но однажды я написала, что хочу весточку от буддиста, и вскоре получила рукописное письмо. Внимательный читатель вспомнит, что из этого вышла катастрофа. Старое-доброе бойся своих желаний. Единственное новое желание, связанное с буддистом, которое я бы положила в шкатулку, – никогда больше о нем не вспоминать.

Название этой записи я позаимствовала из постановки «Ликантропы / Entre Chien et Loup», которую Сесил Гискомб сделал для 10-го ежегодного театрального фестиваля поэтов круга Small Press Traffic, который должен состояться в следующие выходные (28 и 29 января) в Калифорнийском колледже искусств.

Вчера днем я была в Тимкен-холле – репетировала роль «Воздержанности, ангела» в пьесе Дэвида Брэзила и Эвана Кеннеди «Признаюсь!: Адаптация „Исповеди“ Августина Блаженного в шести сценах». Претенциозно, конечно, но блестяще. Тейлор Брэди будет играть не одно, а целых два дерева.

Мэтт Гордон работает над костюмом ангела, и мы всё еще думаем над моими отношениями с гениталиями Августина. Согласно задумке Дэвида и Эвана, я просто указываю на них, а Кевин считал, что нужно чуть ли не погладить. Я передала слова Кевина Дэвиду, тот ответил: «Отлично, давай так». Пьесу Сесила прогнали раньше нашей, так что он сидел без дела и, когда я проходила мимо, спросил, собираюсь ли я всё еще участвовать в его постановке, буду ли я кричать из зала? Смутно помню, как вызвалась что-то выкрикнуть из зала, когда мы пили после чтений в Окленде несколько месяцев назад, но совсем не помню, чтобы соглашалась кричать во весь голос. Сесил сообщил, что Джованни Синглтон тоже будет кричать, и я ответила, отлично, она зажата не меньше моего.

По словам Сесила, стоило Джованни узнать, что я буду кричать, она отметила, что в крике мне равных нет.

Страх стоять на сцене в костюме ангела и взаимодействовать с гениталиями блаженного Августина не сравнится со страхом кричать из зрительного зала.

На сцене власть у тебя. Я могу непринужденно давать лекции, выступать с чтениями, участвовать в публичных дискуссиях, но мне кажется практически невозможным задать вопрос из аудитории, где я должна сперва заявить свое право на власть. И эта ничем не опосредованная телесность крика – как вообще выдать такое на публике только потому, что Сесил попросил, как суметь? Иногда мне снятся сны, в которых вот-вот произойдет что-то ужасное. Я открываю рот, чтобы закричать, – и не издаю ни звука. Что, если субботним вечером я открою рот, но не выйдет ничего, кроме тихого хрипа?

Джованни в другом конце зала кричит до одури, но мой рот – застывшее кольцо неудачи.

* * *

28/1/11

Эфемерная тирада

Колтеру нравится, что отсылкам к буддисту нет конца, но я от этого не в восторге.

Всю прошлую неделю буддист вызывал во мне лишь гнев. У меня нет ни малейшего желания поддерживать с ним общение, так почему же я цепляюсь за эту связь? Печатаю это в болезненном состоянии – всего лишь простуда, но неприятная; надеюсь, лихорадка выжжет во мне остатки буддиста. Когда буддист приехал встретиться со мной, в его районе бушевали пожары и поговаривали об угрозе эвакуации.

Тем же вечером в пяти минутах езды от аэропорта, в Сан-Бруно, взорвался газопровод, взрыв был похож на «огненный гейзер» (пишут в SF Chronicle). буддист прилетел из одного облака дыма в другое. Наш «первый раз» случился 11 сентября. Переизбыток предостерегающих знамений. Не знаю, где он провел свою первую ночь в Заливе, но его кто-то покусал, и у него на груди появилась пара огромных жутких волдырей.

буддист завел фейсбук. Пролистываю список его четырехсот с небольшим «друзей». Среди его типичных фавориток, кучки ухоженных женщин средних лет, есть и его старая подружка, живущая в Ист-Бэй. Они постоянно общаются (он встречался с ней в те же выходные, что и со мной) – но «никакого секса», как он сказал, хотя я не спрашивала. Еще он сказал, что они расстались больше десяти лет назад, но она так ни с кем и не начала встречаться. Захожу к ней на страницу, прокручиваю до графы «Семейное положение»: «В свободных отношениях». Мозг начинает делать дикие логические умозаключения, достойные Шерлока Холмса на спидах; отправляю в бан и буддиста, и подружку. В старые времена буддиста, со всей его скрытностью и туманностью, назвали бы развратником, бабником – и были бы правы. Он говорил мне, что я необычная, потому что застала его врасплох, и если бы он сразу понял, что я его заинтересую, он бы не стал со мной так откровенничать. Он шутил про свои техники соблазнения. Наши отношения начались с того, что моя подруга бросила его, и он взбесился. А как же сострадание, – писала я, – неужели ему нет места, ты же буддист, разве ты не должен чувствовать сострадание?

Он поблагодарил за напоминание о сострадании – и снова написал ей, чтобы попытаться исправить ситуацию, но та была непреклонна. Теперь я могу оценить ее мудрость и инстинкт самосохранения, позволившие ей остаться в стороне от этого урагана размытых границ.

Я же испытываю ярость человека, который попался на удочку квартирных аферистов. Вот из-за чего мы поругались в последний раз, почему он назвал меня «существом», чья мантра – «всегда мало/всегда мало/всегда мало»: я предложила приехать к нему.

Живет он один, его типа жена в двух часовых поясах от него – почему бы и нет? А вот почему нет: у него слишком маленькая квартира, слишком грязно, в городе нечего делать. Я так и не узнала, почему на самом деле он не хочет меня видеть, но довольно скоро мне стало совершенно ясно, что я никогда не буду желанной гостьей у буддиста. Внезапно до меня дошло, что это не та потрясающая судьбоносная страсть, о которой мы говорили. Я просто была одной из его любовниц, которую он хотел держать на поводке в Сан-Франциско, еще одной портовой девкой, которую он может навещать во время своих буддийских гастролей. Даже несмотря на то, что на фоне всегда маячила его типа жена, наша связь давала мне ощущение особенности. Но осознание, что я одна из многих, повергло меня в категориальный кризис: я словно увидела своего двойника в зеркале ванной – прямо как Вера Майлз в эпизоде «Зеркальное отражение» «Сумеречной зоны».

Моя подруга недавно встретила буддиста на улице, и он зыркнул на нее с такой неприязнью, что она испугалась, как бы тот ее не проклял. Я тоже боялась, что он меня проклянет. Когда он зыркнул на нее, он словно посмотрел и на меня заодно. Он ненавидит нас. Всё это время мы сравнивали наши наблюдения и поддерживали друг друга. Будь он откровенен с ней – а не лгал, умолчав о своей типа жене, – между моей подругой и буддистом не возникло бы такого напряжения. Впустив в свою жизнь кого-то настолько нечестного, я почувствовала себя униженной. Бывало, что люди причиняли мне боль: не любили меня так, как мне того хотелось, уставали от меня или исчезали из моей жизни по каким-то своим причинам – но ни я, ни мои партнеры никогда не держали камня за пазухой.

У нас с буддистом были отношения на расстоянии, так что я знала его и лучше, и хуже других одновременно. В чем лучше: мне довелось увидеть его чудесную сердцевину – возможно, ту базовую добродетель, о которой говорит буддизм. В чем хуже: его перформативность, от которой в реальной жизни я бы быстро сбежала, на расстоянии была не столь очевидной. Говорить с ним было трудно. Я болтала без умолку или же задавала ему вопрос – а он одаривал меня долгой самодовольной буддистской улыбкой и не отвечал ни слова; мне оставалось лишь молча шагать рядом с ним, как дрессированному щенку в ожидании следующей команды.

Я полюбила Кевина с такой силой, потому что с ним можно было говорить бесконечно – о чем угодно, – ни одна тема не была скучной или запретной. Вспоминаю поездку с Бетт: те четыре дня мы провели болтая без остановки – восхитительная искренняя беседа. Вспоминаю понедельник – наш ужин и гадание на таро с Маркусом, восторженное предвкушение обмена последними новостями. Вспоминаю, как ходила в мастерскую к Мэтту в среду вечером, как любовалась видами с вершины Бернал-Хилл, как мы разделили жирный вьетнамский блинчик, болтали и смеялись – жизнь казалась такой простой и открытой. Открытой, открытой, открытой – именно такие у меня отношения с друзьями и любимыми.

Это последнее, что я напишу о буддисте, так надо. Как сказала моя консультантка по духовным практикам Тиффани: если ошиблась – отпусти. Пуф! Тот факт, что я сумела полюбить так сильно, получая в ответ так мало, не означает, что я ничтожество. Это доказательство если не величины, то как минимум изобретательности моего сердца. Один мой друг заметил: буддист, такой значительный в блоге, в реальной жизни больше похож на комок пыли или сорняк. Вот, смотрите: он, такой эфемерный и зыбкий, кружится, улетая прочь из виду, и моя злость вьется где-то рядом едва заметной пыльной аурой.

2/2/11

На рубеже

У меня есть заметки для (очередного) сногсшибательного финала всей этой истории/книги о буддисте, но сегодняшнее позднее утро, как сказал бы он сам, «не самое благоприятное» время для завершения. Ну вот я и продумываю план поста в блоге, а не пишу его на духу – всё из-за будущей книги, она задает планку Настоящего Письма; это уже звучит похоже на работу – а работу можно и отложить. Лучше просто лежать в кровати, читать и писать всякие дурацкие наблюдения в дневник. Чем дурацкие наблюдения в блог. Когда люди сообщают мне, что читают мой блог, я нередко вздрагиваю от стыда. В субботу вечером, когда Сесил Гискомб сообщил, что прочитал то, что я написала о нем здесь, я вздрогнула. Всякий раз, представляя себе, как мои студенты или коллеги читают этот блог, я вздрагиваю. Но когда я вспоминаю Бетт, Бхану, Ариану, Донну, Маркуса, Колтера – всех тех, с кем, как мне кажется, у меня есть душевная связь, – дрожи нет.

Кое-что благодаря этому проекту я всё же осознала: моя потребность любить даже сильнее потребности быть любимой. Вот почему я не могу перестать любить буддиста; вот почему я продолжаю эти бесполезные телодвижения. Мне уже неважно, что буддист больше не отвечает на мою любовь взаимностью и не нуждается в ней – пускай он теперь в нее даже не верит, – она есть, полыхает оранжево-красным, как тлеющий огонек в сердцевине моей ярости. Бессмысленность моей любви. Бессмысленность этого блога. Надеюсь, буддист (книга) вызовет интерес, но насчет великой литературы я не обольщаюсь. И это нормально – многие знакомые мне люди пишут вразрез с представлениями о величии – я сама выступаю против этого понятия. И всё же идея Шедевра вшита в мое сознание; отсюда и вечный призрак неудачи; отсюда и мой восторг, когда во время летней программы по творческому письму в университете Наропы Анна Мосховакис проводила семинар/воркшоп о неудачах. Хватайте нежность за яйца. Мое бумерское образование предполагало четкие представления о каноне. Великие Книги Западной Цивилизации. О том, что этот канон подвергается критике, я узнала только на последнем курсе. (Поклонимся же и помолимся на «Политику пола» Кейт Миллетт.) Как утомительно – полагаю, я в этом не одинока – продолжать думать и чувствовать всякую чушь, хотя давно зареклась. Иногда мне кажется, будто я застряла где-то на рубеже веков, как Леа в книгах Колетт о Шери – стареющая куртизанка, ставшая анахронизмом в новом мире. Сколько перемен мы способны вынести за жизнь?

5/2/11

Звук хлопка одного крыла

В прошлую субботу у меня получилось надеть костюм ангела, который Мэтт Гордон смастерил из сушилки для посуды и душевой занавески, и сыграть в нем Воздержанность в «Исповеди» Августина Блаженного в адаптации Дэвида Брэзила и Эвана Кеннеди. В костюм также входил голубой махровый тюрбан и самая большая футболка, что я видела в своей жизни, – длиннее середины бедра, белая, с огромным красным крестом на груди, над которым большими красными буквами было напечатано: СПАСАТЕЛЬ. Чтобы не возиться с переодеванием, я просто надела огромную футболку СПАСАТЕЛЬ с длинным кашемировым кардиганом из узелковой пряжи угольно-серого цвета, коричневой шерстяной расклешенной юбкой-макси и коричневыми ботинками в стиле кантри. Мой наряд похвалили как минимум пять раз. А я всё настаивала: что вы, что вы, нет, это не наряд, это часть костюма. Я была в ужасе оттого, что люди могли всерьез подумать, что я так вырядилась специально. Тогда я задумалась, может мне стоит одеваться необычнее? С тем образом жизни, который я имею привилегию вести, я могу позволить себе любую блажь. Я могла бы стать гигантской низкобюджетной версией Кэти Акер, никто бы и глазом не моргнул.

Вчера шла пешком от дома до колледжа, двадцать семь минут от порога до порога, а потом от колледжа до SF Camerawork на встречу с Колтером, сорок две минуты. Погода была прекрасная, и, хотя дорога не то чтобы живописная, я наслаждалась голубым небом и свежим воздухом. Учитывая странную топографию Саут-оф-Маркет, самый простой способ добраться до колледжа – пойти абсолютно противоречащей здравому смыслу дорогой, понятной лишь местному жителю. Я вспомнила, как ребенком «срезала» путь по дороге в школу, выбирая извилистые маршруты, какую близость я ощущала с ландшафтом и в какой восторг меня вчера привели заросли бамбука в Дизайн-дистрикт, его длинные стебли с заостренными листьями, хрупкие и внушительные одновременно. Я шла мимо здания суда на углу Брайант-стрит и 7-й улицы, к которому примыкают поручительские конторы и забегаловки с фастфудом, и думала об эссе Сесила Гискомба о сериале «Беглец», опубликованном в сборнике «Поэтика критики» 1994 года (под редакцией Джулианы Спар, Марка Уоллеса, Кристин Превалье и Пэм Рем); по мысли Сесила, «в беде» – это некое состояние бытия / состояние ума. Когда я вошла сады Йерба-Буэна, меня обдало розовой волной обильно цветущих деревьев. Колтер считает, что это сливы.

Мы с Колтером встретились, чтобы обсудить буддиста, то есть книгу. На прошлой неделе он (Колтер) отправил мне по имейлу цитату из Пруста:

Когда мы уже чем-нибудь не дорожим, нам всё-таки не вполне безразлично, что раньше оно было нам дорого, а другим этого не понять. Ну и вот, теперь я так устал, что мне трудновато жить с людьми, и мои былые чувства, мои, и больше ничьи, – это свойство всех, помешанных на коллекционерстве, – стали для меня драгоценностями. Я открываю самому себе мое сердце, точно витрину, и рассматриваю одну за другой мои влюбленности, которые никто, кроме меня, не узнает. И вот об этой-то коллекции, которая мне теперь дороже всех остальных, я говорю себе, почти как Мазарини о своих книгах, хотя и без малейшей боли в сердце, что расставаться с ней мне будет невесело[16].

Колтер добавил:

Подумал о тебе, когда прочел это. . Надеюсь, я не звучал нечутко, когда сказал, что мне нравится постоянное возвращение буддиста в блог. Я лишь хотел заметить, что, пока ты редактируешь блог о буддисте, он продолжает расти. Блог может длиться бесконечно (листаешь, листаешь, листаешь), но книга ЗАКАНЧИВАЕТСЯ. Я знаю, что ты в САМОЙ гуще. В гуще спорных чувств к чему-то по имени буддист. Думаю, это очень смело и чувственно. Мне кажется, твои мотивы всегда ясны (взгляни на вторую строчку в цитате). Думаю, людям это важно, потому что тогда мы чувствуем связь с текстом; в жизни каждого обязательно есть кто-то, отношения с кем так и остались неразрешенными и сложными, мы тратим так много времени на осознание того, что произошло… пока случившееся не превращается почти что в абстракцию.

В конце Колтер написал «с теплом и любовью» – какой же контраст с безвкусным прощальным напутствием буддиста «с наилучшими пожеланиями»! Немного о грустном. Через письмо о буддисте я смогла освободиться от злости к нему. Слова сделали из человека персонажа. Тем не менее, как справедливо заметил Колтер, он, как и блог, продолжает свое существование, у всех нас есть свои бесперебойные источники психического заряда. Поэтому сюжетная арка, с ее соблазнительной фантазией о разрешенном конфликте, так привлекательна. Сюжетная арка подпитывает наше стремление к ненапрасной смерти. Сюжетная арка не просто врезается в стену и обрывается. Она заканчивается осмысленным образом. Поэтому я снова и снова пытаюсь написать окончание буддиста – блога, книги, человека. Когда Кевин прочитал в моем последнем посте фразу «Это последнее, что я напишу о буддисте, так надо», он закатил глаза. «Сколько раз ты говорила, что это последний раз? Четыре? Пять?» «Людям нравится, – ответила я в свою защиту. – Это троп».

Вечером, когда мне предстояло сыграть ангела, мне было так дурно, что я боялась, что не смогу выйти из дома или что мне не хватит сил вымыть голову, стоя под душем. Но я взяла себя в руки, потому что у меня была миссия, эта роль придала мне сил. Я вспоминаю все истории о людях, которые вроде бы уже давно не жильцы, но держатся, потому что у них есть веские на то причины. Боб Флэнаган год за годом считался самым долгоживущим пациентом с муковисцидозом, потому что, как говорили, искусство придавало его жизни смысл.

Я больше не могу держаться за буддиста – книгу, человека, блог. Да избавлюсь я ото всех страданий, покинутости, страстей, уныния, гнева. В сем финале слышу я голос Ангела. Он велит: не позволяй сердцу твоему отягчиться гневом и страстями. Помни, все мы суть прах, в прахе буддист пропадал, в прахе он и нашелся. И я отвечаю: да, мой Ангел, к тебе обращаюсь, преисполненная твоим вдохновением; тот, кого я так любила, есть тот же прах, что и я. Я всё могу благодаря тому, кто дает мне силы. Дай мне силы, о Ангел-хранитель, дабы могла я дать, что повелишь, и повели, что хочешь. Ты знаешь стенания сердца моего к тебе и реки слез моих. О Ангел Воздержанности! Вся надежда моя только на великое, великое милосердие твое. Оно делает нас собранными и возвращает к единому, а мы ушли от него, разбрасываясь в разные стороны. Мало любит меня буддист, кто любит еще что-то и любит не ради меня. О Любовь, которая всегда горишь и никогда не гаснешь! Ангел милосердия, зажги меня! Ты будешь умножать и умножать cвои дары во мне, и душа моя, вырвавшись из клея ярости, устремится за мною к тебе. Ты убьешь мой голод дивной сытостью и облачишь это тленное тело вечным нетлением. И преизбытком твоей благодати угасив распутную тревогу моих мыслей, не стану я боле презирать буддиста, да посему взываю к нему со всей полнотой своего сердца: «С наилучшими пожеланиями!»[17]

* Неопубликованное *

20/2/11

Еще кое-что

Вошла в режим сорока дней в пустыне – то есть затворничаю. Мне было ужасно грустно, пока я не признала, что именно это мне сейчас и нужно; как только я позволила себе проводить как можно больше времени в одиночестве, мне стало значительно лучше. Чувствую себя под защитой, как в крепости. Почти закончила первые правки к буддисту. Потом распечатаю и впервые прочту текст не на экране. Постепенно он материализуется из киберабстракции в книгу. В прошлый четверг виделась с Уильямом Э. Джонсом в Музее современного искусства: он посетовал на переход порно с кассет и дисков в интернет, объяснив, что ему нравится держать предметы в руках. Мне понравилось, что Джонс сосредоточен на всем маргинальном и отвергнутом. Подумываю сделать еще одну запись в блог – но она попадет только в книгу. В моей первой книге, «Письмах Мины Харкер», отправлено не было лишь первое письмо. В случае с буддистом порядок обратный: в блоге не будет опубликован последний пост. Может так, а может и нет. Несколько часов просидела в кровати, делая в дневнике заметки для поста. Какое-то время Кевин дремал рядом со мной, лежа под томатно-красным одеялом, дыхание его было сонным. Тед и Сильвия лежали у меня в ногах, и я подумала: как же мне повезло.

27/2/11

Побудь в моей шкуре

Еду по Ван-Несс на сеанс хиропрактики, жду сигнала светофора на перекрестке с Маркет-стрит. Какой-то парень прыгающей походкой переходит дорогу в такт бодрому ритму, который словно доносится откуда-то изнутри него. Следом идет сгорбившаяся старушка с платком на голове – медленно ковыляет, шарк-шарк, – и вдруг кажется, что движения всех пешеходов поставлены, как в «Вестсайдской истории», когда банды пританцовывая идут по улице; вот мужчина и женщина, идут рядом, шагают в унисон; вот сменилось освещение – а я зритель. За пределами пузыря моей машины реальность преобразуется так волнующе и ярко, что даже страшно. Думаю, именно это Настоящее Письмо с тобой и делает: раздвигает шторы, впуская жизнь во всем ее великолепии. Никакой кайф не сравнится с писательским кайфом.

Прекрасный ясный прохладный день, сижу в Японском чайном саду в парке Золотые Ворота. Укуталась в плед, прихлебываю гэммайтя и мисо-суп, закусываю маленькими кусочками очень мягких свежих моти – с личи, манго и клубникой. Передо мной дерево и маленький ручеек. Достаю айфон и делаю типичную туристическую фотографию. Пишу перьевой ручкой в дневнике озябшей рукой и размышляю, смогу ли писать в перчатках. Сравниваю себя с ситуационистами, которые делали что-то случайное, необычное, – я не собиралась идти в парк, но после часового сеанса у Карен подташнивало, и я не могла ни пообедать, ни поехать домой – так что решила прийти в себя на свежем воздухе. На массажном столе у меня случилась небольшая паническая атака, и Карен очень заинтересовало, как выворот ноги наружу влияет на мою симпатическую нервную систему. Из-за холода в чайном саду было на диво просторно: кое-где сидели несколько семей и пар. В одиночестве, похоже, была только я. Пока шла сюда, вспомнила другую прогулку по парку после сеанса хиропрактики – целое событие, которое я включила в статью о шаманизме для thefanzine.com. Еще я подумала о хиппи под кислотой, бесплатных концертах, дзен-учителе Рэбе Андерсоне, который обнаружил мертвое тело во время пробежки по парку и поднял пистолет, лежащий рядом, – и о скандале, который за этим последовал. У входа в парк я остановилась и вспомнила, как мы были здесь с буддистом: мы собирались на выставку в Музее де Янга, но он перепутал даты, и она еще не открылась. Это был какой-то импрессионист, не очень интересно; я выросла в паре остановок от Чикагского института искусств, так что была по горло сыта импрессионизмом – стог сена за стогом сена за стогом сена. Сегодня уже на входе в парк я была готова развернуться и уйти, мне было невыносимо снова столкнуться с его призраком, напоминанием о том, как мы гуляли по тому же тротуару и он обнимал меня за плечи или талию. Но потом я подумала обо всех других людях, с которыми гуляла по парку за те тридцать лет, что я живу в Сан-Франциско, – длинная вереница призраков – и сказала себе: зачем выделять призрак буддиста в этом призрачном царстве? И пошла дальше, любуясь множеством оттенков зеленого.

Расправившись с зеленым чаем и моти (только когда я выйду из парка и джазовый трубач останется далеко позади, я пойму, что не заплатила за еду), я гуляю по чайному саду, наслаждаясь тем, как петляют дорожки, то разветвляясь, то соединяясь друг с другом; кажется, что ты уже видела их все, но потом замечаешь еще одну под арочным каменным мостом, который ты пересекла раньше. На плоском деревянном мостике какие-то девочки-подростки устроили целую фотосессию: снимают, как кидают монетки в пруд. «Повернись еще раз, а потом загадаешь желание». Я смотрю вниз и вижу монеты на дне пруда, достаю два цента из кошелька и бросаю в воду, загадывая примирение с буддистом. Думаю, что примирение – если ему суждено случиться – я приму в одиночестве. Когда я написала ему в декабре, он только что вернулся из Японии и на мой вопрос о поездке ответил, что его «раны» всё еще настолько свежи, что он не готов черкнуть мне что-то безобидное вроде да, в Японии просто невероятно. Он сказал, что боится моих писем, что единственная причина, по которой он прочитал это письмо, – это лунное затмение, благоприятное время. Пробираться сквозь толщу его проекций было всё равно что сквозь грязь; у меня не хватало на это/него ни сил, ни терпения. Несколько дней назад я получила тревожное письмо от подруги, которая тоже не в ладах с буддистом с тех пор, как столкнулась с ним возле храма, где она работает.

Он завел себе привычку уставиться и глаз с меня не сводить всякий раз, как завидит меня. Я не хотела тебя расстраивать в праздничную неделю – но тут на семинаре Шэрон Зальцберг был случай с обувью. Поднимаюсь по лестнице, опаздываю, он просто сидит – все внутри, а он СНАРУЖИ – (медитирует, что ли?) среди ОБУВИ. Неловко-то как. Он просто смотрел на меня, не отводя взгляда. Я подумала, что это как-то агрессивно. В этих взглядах есть что-то невысказанное о блоге, твоем блоге… Что он делал среди обуви?

Над моими монетками рябит вода: представила, что это я наткнулась на буддиста, медитирующего среди пар обуви. Я не обращаю внимания на его взгляды, снимаю свои «флювоги» и кидаю их в общую кучу. Я не говорю ни слова, сажусь рядом с ним на пол скрестив ноги и фокусируюсь на дыхании. Пока я печатаю это, Леди Гага по радио поет: «Вляпалась в дурной роман»[18].

4/3/11

Лэп-дэнс

Ариана Рейнс прислала мне свое стихотворение для выставки «Воздух, которым мы дышим» (The Air We Breathe), посвященной однополым бракам. Для каталога выставки Музей современного искусства Сан-Франциско заказал стихи Джорджу Албону, Уиллу Александру, Джону Эшбери, кэри эдвардс, Энн Уолдман, Ариане и нам с Кевином, совместные. Стихотворение Арианы начинается так:

Отчего бы Кевину Киллиану

Не жениться на президенте

Боливии Эво Моралесе, если захочется, и при этом

Остаться в браке с Доди Беллами, отчего бы и нет?

Ее стихотворение на девяти страницах поднимает много тем, но я особенно отметила члены и еблю, от ее стихов мне тоже хочется писать о членах и ебле. Сижу в кровати с лэптопом на коленях, прямо как в кино или как студенты на диванах у входа в Писательский центр в Колледже искусств, которые молча сидят рядом, уставившись в экраны балансирующих на бедрах лэптопов; темнеет, но никто не собирается включать свет. Лица студентов освещены экранами и от этого выглядят жутко, как будто лэптопы высасывают им мозги. Если бы я сейчас писала «Письма Мины Харкер», я бы порассуждала о сексуальности лэптопа, как я вбиваю слова прямо себе в пизду, как хорошо ебаться с компьютером, моя речь содрогается от желания – весь этот лэп-дэнс в духе Ролана Барта; я бы раскрутила мысль дальше и дальше, скомпилировала фильмы и цитаты из Делёза, в которых все глаголы заменила бы на «ебать» – в девяностых я была эффектнее, ну или хотя бы пыталась быть, а сейчас моей пизде никакой ебли не светит, потому что у меня там проблемы, и нет это не ЗППП, на которые можно провериться в «Кайзере», – тем не менее, врач сначала предположила, что это герпес, и я была уверена, что заразилась от буддиста; невиданная ярость хлынула в мое тело и заметалась туда-сюда, от чакры к чакре, как взбесившийся пинбол, флип-флип-флип-флип-флоп-флип-флоп ебучие безответственные буддисты, бесилась я, но хотя бы я не спала с регентом, саркастично цедила я, имея в виду преемника Трунгпы Ринпоче, который, зная, что у него ВИЧ, спал со студентами направо и налево, преимущественно с гетеросексуальными мужчинами, заразил одного из них, а тот – свою девушку, притом незадолго до своей смерти. Чудовищ ебет не сон разума, но бдительная и неусыпная рациональность. В одном буддист был невиновен: у меня нет герпеса, так что он не мог меня им заразить – но я возненавидела его, когда подумала, что у меня герпес, и ненавидеть его было проще, чем не ненавидеть. Ненависть – черный цвет от эмоций, черный поглощает все остальные цвета, и они исчезают, так же и с ненавистью: разбитое сердце и слезы растворяются во мраке ненависти.

В нашем с Кевином стихотворении о гей-браке нет ебли: мы столько ебались в письме, неужели кому-то еще не надоело? Ариана: я часто бываю той еще сладострастницей, во мне кипят похотливые мысли и низменные чувства, и я отринула чистоту и изящество аккуратного и безупречного письма. Я считаю, что тексты должны быть грязнее, чрезмернее. Думаю о неопубликованном финале книги буддист, я собиралась оторваться на всю катушку, но вместо этого написала правильное, почти слащавое заключение. Может, мне вставить в финал член буддиста? Член буддиста уже есть в самом начале, до блога. Столько члена достаточно? Возможно, член буддиста мог бы послужить убедительным обрамлением? Странно было вот что: пока мы не встретились лично, он не давал волю сексуальности, обрывал любые мои откровенные сексуальные аллюзии, даже когда было проговорено, что мы станем любовниками, – по его словам, еще не наступило время для «любовного флирта». Когда он читал «Мину», я беспокоилась, что он сочтет меня шлюхой, похабницей, что я ему разонравлюсь. Знаю, позволять себе даже думать такое – пиздец, но в моей голове много пиздеца; а потом за два дня до прилета он сказал, сегодня особенно благоприятная ночь, можем попробовать кое-что новое по телефону, – в общем, он расстегнул штаны и поставил саке рядом с кроватью, я сняла штаны и спросила, чего ты хочешь, он сказал, чтобы ты кончила, я сказала окей, и вот я работаю над этим, а он молчит в трубку, я предлагаю ему помочь мне, он говорит, что не знает, что говорить, – у меня тоже не то чтобы большой опыт секса по телефону, может быть, с четырьмя людьми, и всем им было что сказать, но буддист молчал, так что я пыталась работать с тем, что есть, погрузиться в мазохистическое удовольствие от его неуютного молчания, а потом я кончила – это был томный, вязкий оргазм, – буддист выглядел растроганным, вне себя от нежности и признательности. Вот чего не хватает книге буддист, нашей нежности и радости – на занятиях я бы назвала это точкой отсчета, на контрасте с которой можно прочувствовать потерю – радости было так много, целые месяцы – он был моим человеком, как сказала Айлин Майлз за чаем после чтений в Modern Times в прошлом сентябре, в мире так много замечательных, эрудированных, остроумных, сексуальных, привлекательных, заботливых людей, есть дорогие, любящие меня друзья, есть даже фанаты, от чьей похвалы я краснею, – но буддист был моим человеком, осью, вокруг которой вращались все остальные. Это одна из версий.

Ариана пишет мне: «Шлю тебе много любви». Как будто любовь отправить проще всего на свете. Я сейчас похожа на своего брошенного кота Теда, который таращит зеленые глаза из-под кровати, где нашел укрытие: позволю ли я тебе погладить себя? По дороге в ветклинику на Харрисон-стрит припаркован серый фургон, на борту которого написано ЕШЬ КИСКУ А НЕ КОРОВУ, ну просто подарок Вселенной этому стихотворению (могу ли я назвать это стихотворением?). ЕШЬ КИСКУ А НЕ КОРОВУ идеально сочетается с первой книгой Арианы «Корова», где она исследует насилие в отношении коровы/женщины: до того, как мы познакомились, она отправила мне экземпляр, обложку которого собственноручно закрасила золотым баллончиком, спрятав фотографию скотобойни. Было похоже на валентинку: она словно пыталась сделать мир чуть краше для меня. Ариана: Сочный розовый капюшон над этими длинными губами. В те выходные, когда я трахнула буддиста, Ариана тоже была в городе – приехала на чтения, – но мы не встретились, я была с ним. Почувствуйте ее энергию на фоне наших сексуальных сцен, прозрачная молочно-голубая вуаль, переливающаяся золотой пылью. Тяжело казаться нормальной, когда ты вся в письме. Ариане я завидую за ее способность создать образ, в котором некоторое безумие воспринимается как должное. Я вру студентке, с которой у меня встреча, и мчусь в туалет, чтобы сделать еще пару заметок для этого текста.

После того, как я кончила в трубку, буддист сказал, что нам будет проще при встрече, но проще не стало. В день его приезда мы здорово поругались, а после ужина, когда мы целовались на кровати в его гостиничном номере и он мастурбировал мне через колготки, я не могла расслабиться: как вообще можно переключиться с Доди, чье сексуальное проявление неуместно, на Доди – сексуальную дьяволицу безо всякого перехода? Это было похоже на сны, в которых я никак не могу проснуться, встаю, чтобы включить свет, но мое тело потеряло плотность и включатель проходит сквозь руку, я пытаюсь снова и снова, но включатель не поддается – а теперь замените включатель на мое возбуждение и поймете, о чем я. В ту ночь я всё же кончила, это был слабый оргазм, но всё к нему шло: не зря он тер мой клитор через колготки. Но отчего-то оргазм ударил мне не в пизду, а в голову, меня накрыла жуткая головная боль да еще и ужасно затошнило – пришлось бежать в ванную, чтобы посрать. Пока он вез меня домой, мне потребовалась собрать всю волю в кулак, чтобы не наблевать в машине. Это потому что ты волнуешься, сказал он – но мне кажется, дело не только в этом, мое тело словно закатило истерику, мое тело как бы говорило: только не этот деспотичный изменщик, только не он. Мы с моим телом часто в разногласиях. Следующим вечером он настаивал и настаивал и настаивал, чтобы я кончила, но я не могла – я просила его перестать принуждать меня, он соглашался, но потом пробовал что-то новое, и стоило мне подать какой-нибудь признак испытываемого удовольствия, как он удваивал усилия и скорость, приговаривая, сейчас ты кончишь, а я говорила нет, на что он отвечал, что некоторым женщинам это нравится. Кто бы мог подумать, что буддисты бывают такими целеустремленными. Я всё ждала его раскрепощения, его возбуждения, бешеной волны, которая подхватила бы и меня, – всё это время его член стоял, так что, полагаю, он что-то чувствовал, и я спросила: а почему ты не кончишь, было бы круто, если бы ты кончил. Так и вижу, как он стоит на коленях на кровати, голый, и смотрит на меня с подозрением. «О, так ты хочешь, чтобы я первым?» – воскликнул он так, словно я дала ему свой номер телефона. За выходные никто из нас так и не дошел до финала. Я подумала: чтобы у нас всё получилось, нам понадобится время, много времени. Но времени не было. Потом я переживала, что секс с буддистом меня в каком-то смысле испортил, я одновременно ждала и боялась секса с Кевином, сомневалась, что у меня там всё нормально функционирует. Всё было нормально. От стихотворения Арианы я чувствую себя скромницей – но, достигнув определенного возраста, я перестала воспринимать мир пиздой, а из-за буддиста снова начала, я была возбуждена всё время, это бесило и бодрило одновременно. Ему нравилось, когда я говорила, что возбуждена, он признавался, что тоже возбужден, что у него встает во время групповых медитаций. Я спросила, как буддисты относятся к эрекции во время медитации, это плохо или просто такой опыт, – но он не ответил.

Барт о стриптизе: Танец, образуемый условными, уже много раз виденными жестами, танец действует как двигательная косметика – он прячет наготу, скрывает ее под глазурью излишних и вместе с тем насущно важных жестов[19].

Я заканчиваю редактировать буддиста, еду в «Кайзер», не забывая смотреть на красоту вокруг, и сердце мое открывается – я думаю о буддисте, чувствую утрату, начинаю плакать. Я плачу так сильно, что не могу нормально припарковаться, «задеваю» машину позади меня так, что срабатывает сигнализация, – и сматываюсь в поисках места пошире. Я хочу доверять себе. Я хочу любить себя. Я хочу заботиться о себе. Я прихожу на выступление Уильяма Э. Джонса в Музее современного искусства. В паре фильмов, в «Отбракованном» (Killed) и «Пробитом» (Punctured) он использовал официальные кадры повседневной жизни времен Великой депрессии из архивов. Многие из них были сделаны знаменитыми фотографами в самом начале карьеры. Властолюбивый бюрократ Рой Эмерсон Страйкер уничтожал негодные изображения, пробивая дыры в негативах. Страйкер называл это «отбраковкой» негативов. Джонс анимирует отпечатки с забракованных негативов, делая акцент на отверстиях. В «Отбракованном» черная дыра пляшет по экрану. В «Пробитом» дыра остается в центре экрана: она заполняет его, затем сжимается, открывая изображение, заполняет экран, снова сжимается – от этого ритма нарастает тревога. Даже в самые жизнерадостные моменты дыра продолжает ждать – она непременно расширится, она всегда расширяется, чтобы затем поглотить изображение, человека, меня. Помню нашу первую встречу с буддистом в ресторане Catch: его внезапно материализовавшееся тело, которое мне предстояло трахнуть, сидело напротив меня и глядело с агрессивной невинностью поверх тонкой оправы – в его правом плече зияла черная дыра.

буддист говорил, что любит меня, когда мы ругались с той же частотой, что и ворковали; он говорил, что любит меня целиком, все оттенки нашего взаимодействия. И я верила ему. Я могла рассказать ему о чем угодно, я могла быть с ним кем угодно, и он бы всё равно любил меня. Вот что сказал мне на это терапевт: когда кажется, что что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, тебе не кажется. Бюрократы чистого разума ебут в жопу классическую философию. Внимание буддиста настолько меня заворожило, что я чувствовала себя звездой реалити-шоу, преобразившейся толстой женщиной: уродливое – отсекается, прекрасное – пришивается, затем ее отправляют на фитнес и в кресло к бьюти-экспертам, наконец в финале все родственники и друзья собираются, чтобы взглянуть на расфранченную героиню – она ослепительна, она невеста из своих снов. Но затем камеры и команда исчезают, и она остается наедине со своей одинокой повседневностью. Стоя в очереди на кассу в супермаркете, я разглядываю обложку журнала, где изображены бывшие участницы шоу о подростковой беременности, чья жизнь после окончания съемок пошла под откос: депрессия, наркозависимость, силиконовые сиськи. Я смотрю на Кевина, мирно спящего рядом со мной, на нем темно-синяя кашемировая шапка, которую я подарила ему на день рождения, – и меня осеняет его инаковостью, его безмятежностью, мое сердце пронзает: вот она, любовь, рядом со мной и каждый раз ощущается, как в первый, – зачем мне вообще был нужен буддист? Благодаря нему я чувствовала себя особенной волнующей сексуальной – не то чтобы я стремилась такой казаться, я вроде переросла всю эту показушность, – но, видимо, я этого по-прежнему жаждала, жаждала быть той самой ослепительной женщиной в лучах прожекторов, на которую обращены все восторженные взгляды. Для женщин Бог выражается во взгляде. Он детей к Себе зовет / Слабых на руки берет. Иисус любит наши слабости, но Бог любит наш блеск.

В любви нет ничего сложного или затейливого, в любви нет утонченности. Любовь простодушна, любовь – это животное влечение. Если у вас есть центральная нервная система, вы способны любить. В «Махасиддхе и его тупоумном слуге» Джон Райли Перкс, дворецкий Трунгпы Ринпоче, пишет о том, как благодаря встречам с Трунгпой Ринпоче он смог достичь духовного просветления от лизания киски:

Я начал понимать, что мне в рот направляется энергия: от живота, который становится похож на долину, а затем вздымается, как гора, прежде чем излиться рекой невиданной силы прямиком мне в тело. Я начал понимать, что имею дело с энергией, что находится за пределами личного переживания, первородной и существующей во Вселенной повсюду; что она не принадлежит одному лишь «я», но подобна электричеству, в котором «я» нет, и, чтобы испытать это, свое «я» необходимо отринуть.

Прочитав это, я вспомнила, насколько обезличенным казался секс с буддистом: я лежу голая рядом с ним, он лежит на спине, и я говорю: «Нас должна вести душевная связь, ведь это то, что нас и объединило – душевная связь». Он изображает удивление, спрашивает: «Разве она не приходит потом?» Я представляю, как буддисты всего мира занимаются безэмоциональным сексом «двух разумных существ», как их тела обмякают после изнурительных телодвижений, как они смотрят друг на друга и говорят: ого, так вот ты кто, ты – это ты, я познал твою тайну. Когда я работаю, сидя с лэптопом на коленях, мне сводит шею; от его жара и веса так и хочется смотреть порно; двое мужчин на огромном диване смутно напоминают буддиста, между ними лежит восторженная блондинка, она смотрит в камеру; один парень трахает ее, стоя на коленях, ее правая нога задрана в воздух, к его груди, так что мы можем в подробностях всё рассмотреть; ее голова на коленях у другого парня – при этом она остается лицом к зрителю, так что ее рот параллелен его члену, но хуй у парня настолько огромный, что она может изогнуть его дугой и взять кончик губами, потом она заглатывает всё больше и больше, кажется, что сосать под таким углом просто невозможно, но ей это удается; вот так триада – женщина с запрокинутой восклицательным знаком ногой, парень, чей хуй изогнут в букву «С», и только тот, что трахает ее стоя на коленях, не выглядит странно, но он здесь самый неинтересный; в какой-то момент женщина и два буддиста двигаются единой стонущей волной; я кончаю – не самый сильный оргазм в моей жизни, но, возможно, самый длительный; оседлав волну образа, я ощущаю ее внутри; ноутбук подрагивает.

Раньше буддист жил в Заливе, и мы выяснили, что в восьмидесятых мы дважды оказывались в одной аудитории: на лекции Джейн Гэллоп в Калифорнийском университете в Сан-Франциско (он помнит ее розовую атласную юбку, я – розовую атласную блузку) и на конференции в Нью-колледже, посвященной Джеку Спайсеру. Вскоре после конференции, на выходе из автобуса номер 15 в три часа дня в центре города, на меня напал парень – я взглянула на него, когда садилась в автобус: очки в тонкой металлической оправе, рюкзак; наверное, учится в колледже, подумала я, безобидный, подумала я. Никакой провокации с моей стороны – парень просто кинулся за мной, стоило мне выйти из автобуса, кричал какую-то безумную хрень, которую я не могла разобрать, и бил меня по спине. На перекрестке было светло, вокруг было полно людей, но никто мне не помог. В конце концов он прекратил меня колотить и с криками ушел. Вернемся в 2011 год: пока я проклинаю буддиста за возможное заражение герпесом, меня осеняет, насколько тот парень в очках в тонкой оправе похож на более молодую версию буддиста. Эврика – я вспоминаю, что буддист действительно учился в колледже, когда жил здесь, – и тут в моей памяти всплывает история с геомантией – чтобы хватало на студенческую жизнь, буддист подрабатывал охранником, а на рабочем месте писал исследовательскую работу о геомантии для «подруги», и сила геомантии просочилась сквозь слова и одолела его – да так, что у буддиста начался тремор и галлюцинации, он был настолько вне себя, что «подруге» пришлось за ним заехать. Так что тем парнем с автобусной остановки на углу 3-й улицы и Маркет-стрит вполне мог быть он в своем геомантическом помешательстве, это он мог поколотить меня за то, что я оказалась не в то время не в том месте. Тот факт, что я была одета в то же ярко-голубое платье, что и на конференции по Джеку Спайсеру, лишь подкрепил мою уверенность. И хотя это было мое любимое платье, больше я его не надевала. Ариана: Но так ли важны совпадения? / Мир слишком зарифмован. Может быть.

Как же жаль, что у буддиста такой хороший член. Его член приснился мне прошлым летом – он был огромным и имел форму пеликаньего клюва. Понятия не имею, что это значит, у меня нет никаких ассоциаций с пеликанами, разве что я раньше пользовалась перьевой ручкой фирмы Pelikan. Может, сон предсказал мне, что член буддиста вдохновит меня на письмо? Клюв – это твердый, страшный рот. Членоклюв говорит со мной прямо сейчас, говорит, ты сука, раз пишешь эту мерзкую личную хрень. Когда я пыталась устроиться в Калифорнийский университет в Санта-Крузе, мой друг из отборочного комитета сказал мне, что четыре часа уговаривал коллег позвать меня на второе собеседование, но мне отказали из-за сексуальных сцен в книгах; когда еще один мой друг из New Directions предложил издательству опубликовать «Мину», редактор хорошо о ней отозвался, но сказал, что у книги с таким количеством секса шанс на публикацию у них ничтожен; а прежде чем меня попросили вести блог Музея современного искусства Сан-Франциско, мою кандидатуру должно было одобрить высшее начальство – и всё из-за содержания моих текстов. А теперь Ариана ебется прямо посреди их каталога. Как она справилась с этой невыполнимой задачей – написать стихотворение о гей-браках, беззастенчиво оставшись собой, даже не пытаясь как-то причесать свое письмо? Языку не нужно верить, его нужно ебать. Наше с Кевином стихотворение, напротив, вышло консервативным. Мои фрагменты представляют собой прямолинейные прозаические отрывки, вдохновленные нашими с буддистом спорами насчет использования им слова «партнер» и того, как гетеросексуальные люди присвоили это слово. Кевин вскрыл мою критику, добавив в текст хитрых аллюзий и образов – от цветущих вишен до Уолта Уитмена, – их он разбил на отдельные строчки и разместил тут и там по всей странице. Он заявил, что страница служит для нашего стихотворения полем. Я заметила, что мы подрываем гендерные роли: я отвечаю за логоцентризм, а Кевин добавляет трепета. До нашего знакомства буддист отчего-то был уверен, что я гранд-дама экспериментальной литературной сцены Залива – это, конечно, преувеличение. «Гранд-дама» звучит так чопорно – а мне всегда хотелось дикости; в животной дикости для меня и заключается письмо, но как быть дикой в буржуазном мире, в котором меня никто не учил ориентироваться? Это вечно ставило меня в тупик. буддист тоже воспитывался вне буржуазного мира, однако его к нему всё же подготовили: частная школа, Лига плюща – он говорит с четкой дикцией человека, у которого были уроки ораторского мастерства; чтобы разбудить в нем дикость, потребовалась бы целая вечность. Но однажды я всё-таки увидела, как в нем промелькнуло что-то подобное: я терлась промежностью о его ногу, как вдруг он прорычал более низким, чем обычно, голосом, что-то вроде «да, трахни меня детка». Это показалось мне настолько любопытным, что собственное поведение скромной девственницы меня разочаровало – какая-то леди Чаттерлей, которая никак не может взять себя в руки и начать действовать.

У меня нет гонореи гепатита сифилиса герпеса и ВИЧ. Потребовалось три визита к врачу, чтобы выяснить, что моя воспаленная нарывающая промежность – результат бактериальной инфекции, скорее всего МРЗС (метициллин-резистентный золотистый стафилококк). Врач сказала, чтобы я не переживала: СМИ преувеличивают число погибших от этой инфекции, она бывает не только у геев, но вообще у всех, эта бактерия живет у нас на коже. МРЗС звучит как мерзость, не так ли? Среда – хороший день для похода в «Кайзер», потому что именно по средам на входе в клинику устраивают еженедельный фермерский рынок. Подписывая образец биоматериала, который она взяла у меня между ягодиц, врач советует попробовать апельсины – очень уж они хороши в последнее время, она купила два пакета, один себе, а другой для ординаторской. После приема перехожу дорогу и покупаю апельсин, изумительно сладкий и блестящий, словно драгоценный камень дождливым днем. Воспаление – это дистресс, поднявшийся из глубин организма на поверхность кожи: та отекает, краснеет и нарывает, гной течет ручьем. Воспаление – это плач тела. После смерти Акилы Оливер Ариана задавалась вопросом у себя в блоге: любили ли мы ее достаточно? В комментариях я написала: любим ли мы хоть кого-нибудь достаточно? Я родилась дождливым днем, в среду; отец примчался в больницу со стройплощадки – этот человек, чье обращение со мной впоследствии сводилось к постоянным, систематическим психологическим пыткам, примчался в больницу, счастливо задыхаясь оттого, что вот-вот увидит свою дочь, свое чудо. Я плачу, когда пишу это; а через пару недель мне предстоит прочитать этот отрывок в Нью-Йорке и Филадельфии, так что теперь я переживаю, что начну плакать на сцене. Когда я пишу эти строчки, я представляю Си-Эй Конрад в первом ряду – они внимательно слушают, подбадривают, иногда кроме них в зале больше никого нет. В стихотворении Арианы о гей-браке Бах говорит: «Ich habe / Genug». С меня хватит. Сразу видно, что Бах не женщина – не знаю ни одной, с кого хватит. Плоть моей пизды ноет и растрескивается, выворачивается наизнанку, кровавая бойня оставленной любви – секс опасен, раз за разом повторял мне буддист, – моя пизда исходит слюной, сочится чем-то блестящим, как идеальный апельсин в дождливый день, моя пизда кричит всегда мало всегда мало всегда мало. Когда из лаборатории приходят результаты анализов, выясняется, что у меня нет МРЗС, но есть стрептококк пиогенный, другой микроб, который может превратиться в плотоядный патоген. Женщина отправляется в больницу рожать, приходит в себя в каком-то тумане, а когда заглядывает под халат, то обнаруживает, что у нее на животе нет кожи, она видит свои органы, обернутые пищевой пленкой. Ариана: что станет с миром, если тело – всего лишь мешок, который можно без труда опорожнить? Пройдет два года и сорок или пятьдесят операций, прежде чем женщина сможет съесть хоть кусочек. Ее первый обед – лазанья, кабачки, салат и торт. «Восхитительный салат, – говорит она. – Как же здорово жевать и чувствовать изобилие вкусов во рту». Я мою посуду, белый кашемировый шарф-труба трижды обернут вокруг шеи, играет Нил Янг, я танцую и мою, танцую и мою. Вспоминаю свой текст в сборнике «Академония» о том, как я мыла посуду, пила саке и слушала Trouble Man Марвина Гэя, – после этого эссе буддист мной и заинтересовался. Он часто пил саке, когда писал мне, и я сочла это за дань уважения – но потом прочитала, что это был любимый напиток Трунгпы Ринпоче. Тогда я подумала, что буддист пил саке, написывая женщинам, задолго до того, как вообще услышал обо мне. Нил Янг стонет о том, что немало потребуется любви[20], и меня переполняют идеи для финала книги буддист, их так много, что они не умещаются в голове, так что я хватаю дневник, не удосужившись вытереть руки, и пишу, пишу, пишу, оставляя мокрые следы на странице, – чернила расползаются, текст грозится стать неразборчивым; на мгновение всё застывает, и я смотрю на свои кровоточащие слова – не на смысл, а на чудо, сотворенное мокрой рукой на бумаге, – а потом снова звучит Нужно много любви / Нужно много любви[21], и я погружаюсь обратно в теплую мыльную воду. Колтер пишет, что нашел восемь опечаток в рукописи буддиста. Он добавляет:

Читать в распечатанном виде гораздо приятнее, чем в блоге. Может, это только мое ощущение. Я почти всегда пролистываю блоги торопливо, даже несколько тревожно, желая расправиться с ними быстро, как с почтой, и поскорее кликнуть на что-то еще. И, как правило, я сажусь за ноутбук не только для того, чтобы читать блоги. Блог – это что-то, что открываешь в соседнем окне, проверяя сообщения на фейсбуке, типа того, какая-то маргиналия или что-то вроде сноски, понимаешь? А на печатную книгу нужен особый настрой.

Это я, Доди, настраиваюсь на тебя. Все огни моей рампы устремлены к тебе. И твоей тайне. Мой членоклюв говорит: Самый влажный рот у коровы лицо скорби норма[22]. Это я, Доди, заполняю черную дыру в твоем плече напечатанной любовью.

* * *

Изображения

Колтер Джейкобсен, Проклятые, карандашный рисунок, 2010

Колтер Джейкобсен, пустой Будда, картинка из сообщения

Бруно Фаццолари, Без названия (2001–2004)

ступни Доди Беллами и коты, 2010

Доди Беллами в детстве, 1958

Джованни Лоренцо Бернини, Экстаз святой Терезы (1647–1652)

свиток с изображением голодных духов, XII век

кадр из фильма «Мисс Март», 2009

старуха (художник неизвестен)

кадр из неизвестной оперы

Доди Беллами в костюме трупа невесты, 2005, фото Кевина Киллиана

кадр из фильма Брюса Коннора «Белая роза», 1967

фрагмент фриза виллы Мистерий, Помпеи, ок. 60–50 гг. до н. э.

кадр из фильма «Путь наверх», 1959

Билли Холидей

кадр из видео St. Louis Blues, 1929

кадр из фильма «Тварь из Черной Лагуны», 1954

Анна Маньяни

Маркус Эверт, 2010

Нил Янг

Линдси Болдт, 2010

глаз, 2010

Дзонгсар Кхьенце Ринпоче

Уинифред и Доди Беллами, 1951

Сильвия на столе, 2010

сцена в баре: Доротея Ласки, Клэй Бейнс, Сесил Гискомб, 2010

кадр из фильма «Белый зомби», 1932

принцип работы циклонного сепаратора

Нил Леду, вексадрон 1 (кролики)

Ламар Хокинс и Донал Мошер, 2009

Ева Гессе, Без названия, 1960

Тарик Алви, фрагмент скульптуры

блог belladodie на ноутбуке и дневниковые записи, 2010

алфавит из роз: буква G

кадр из фильма Кэт Иззо «Настоящая любовь»

кадр из фильма Кэт Иззо «Настоящая любовь»

Бетти Лаветт

Кевин и Сильвия в скайпе, 2010

Энн Макгуайр, Рождественская открытка, 2010

Матиас Вигенер, 2010

лилия на территории университета Антиок, 2010

парковка у Венис-Бич, Калифорния, 2010

бирки ночнушки, 2010

Одинокая душа

публика, фрагмент

каркас топиарной поганки

топиарные динозавры на 3-й улице, Санта-Моника, 2010

Силла Блэк

лунное затмение, 2010

буддийское простирание

Софи Кейв, Парящие головы, музей Келвингроув, Глазго, Шотландия

Доди Беллами, 2010, фото Карлы Милошевич

белый зонт

воздушные шары в толпе

кружевные трусики на клавиатуре, 2011

Марта Рослер, кадр из фильма «Семиотика кухни», 1975

туалет

машины, припаркованные ночью в районе Саут-оф-Маркет, 2011

Стивен и Ондреа Левин, кадр из интервью, 2010

фигурка Тары на крышке овальной бамбуковой шкатулки, 2010

кадр из сериала «Сумеречная зона», серия «Зеркальное отражение», 1960

Доди Беллами, 2005, фото Кевина Киллиана

Мэтт Гордон, костюм ангела, 2011, фото Кевина Киллиана

Колтер Джейкобсен в садах Йерба-Буэна, 2011

Пятерка пентаклей из колоды таро Райдера – Уэйта

ручей в Японском чайном саду, парк Золотые Ворота, 2011

Бхану Капил, Доди Беллами, Кристин Вертхайм, 2008,

фото Кевина Киллиана

Уильям Э. Джонс, кадры из фильмов «Отбракованное», 2009, и «Пробитое», 2010, предоставлены художником и галереей Дэвида Кордански, Лос-Анджелес

Благодарности

Все тексты из раздела belladodie, за исключением «Побудь в моей шкуре» и «Лэп-дэнс», были первоначально опубликованы в несколько ином виде в блоге Доди Беллами, belladodie, dodie-bellamy.blogspot.com

Эта книга появилась благодаря выставке SF Camerawork As Yet Untitled: Artists & Writers in Collaboration (6 января – 23 апреля 2011 года). Бесконечно благодарна Чаку Мобли, Ли Иллион и остальным сотрудникам SF Camerawork за создание обстановки, в которой могло родиться такое безумие.

Сердечная благодарность Донне де ля Перьер, Маркусу Эверту, Дино Ди Донато, Карен Монталбано и Тиффани Челлис за поддержку. И буддисту – без тебя бы всего этого не было.

Колтеру Джейкобсену – за идею и за то, что стал идеальным напарником. Уэйну Смиту – самому лучшему дизайнеру. И, конечно же, Кевину Киллиану, моей путеводной звезде.

Примечания

Примечания

1

Ежегодный уличный БДСМ-фестиваль. – Здесь и далее приводятся примечания редакторки.

2

Пер. с англ. Д. Горяниной, В. Сергеевой.

3

New Narrative – экспериментальное движение в американской литературе, выросшее из встреч и семинаров в книжном магазине Small Press Traffic в Сан-Франциско в конце 1970-х. В противовес «Языковой школе», «Новый нарратив» видел ценность в передаче субъективного авторского опыта. Такому письму свойственно осознание физического пространства, метатекст, поэтические стратегии, применяемые к прозе, обращение к критической теории наряду с использованием автобиографического материала и сплетен.

4

Language poets, также Language School – авангардное направление в американской поэзии конца 1960-х – 1970-х, сформировавшееся вокруг журнала L=A=N=G=U=A=G=E. Поэты «Языковой школы» выдвигали на первый план материальность и самодостаточность означающего и отрицали, что в стихотворении находит выражение личный опыт автора.

5

My man’s got a heart like a rock cast in the sea (англ.).

6

Пер. с англ. Г. Кружкова.

7

Pandora – стриминговый сервис.

8

She could drag me over the rainbow (англ.).

9

В названии книги смешиваются названия двух музыкальных композиций: Whistle While You Work из диснеевской «Белоснежки» и You Ain’t Just Whistling Dixie группы Bellamy Brothers. В заглавном эссе Доди Беллами анализирует фрагмент мультфильма и видеоклип, фокусируясь на проблемах сексуального и расового угнетения.

10

I’m just a soul whose intentions are good / Oh Lord, please don’t let me be misunderstood (англ.).

11

See me once and see the way I feel / Don’t discard me just because you think I mean you harm (англ.).

12

It’s like the sun going down on me (англ.).

13

Традиционная английская рождественская песня.

14

You couldn’t really have a heart / And hurt me / Like you hurt me / And be so untrue / What am I to do (англ.).

15

Gurlesque (от англ. girl – девушка – и burlesque – бурлеск) – перформативно феминная, кэмповая, граничащая с дрэгом поэтическая и художественная стратегия. Название поэтической антологии 2010 года под редакцией Лары Гленум.

16

Пер. с франц. Н. Любимова.

17

Скрытые цитаты из «Исповеди» Августина Блаженного приводятся в переводе М. Сергиенко.

18

Caught in a bad romance (англ.).

19

Пер. с франц. С. Зенкина.

20

It’s gonna take a lotta love (англ.).

21

Gotta lotta love / Gotta lotta love (англ.).

22

Moistest mouth is cow’s mouth sorrow face normal (англ.). Строка из стихотворения Арианы Рейнс Blowhole.

Content

Доди Беллами
Буддист

Буддист

Belladodie

* Мой человек *

* Публикация из сердца *

* Возвышенное страдание *

* Слабость вопреки *

* Сгусток любви *

* Это троп *

* Неопубликованное *

Изображения

Благодарности

Примечания

Примечания