Жозеф Жоффо

Мешок с шариками

Посвящается моей семье.

Я хочу поблагодарить моего друга, писателя Клода Клоца, который любезно согласился прочесть мою рукопись и поправить её рукой мастера.

Joseph Joffo

UN SAC DE BILLES

© 1973 by Editions JC Lattès Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Михайлова О.А., перевод, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Эта книга – не исторический труд.

Я хотел рассказать о том, что пережил в оккупации, так, как это запомнилось мне десятилетнему.

Прошло уже тридцать лет. Одни воспоминания уходят, другие слегка искажаются, такова уж наша память. Но главное – во всей его подлинности, трогательности, комичности и ужасе – здесь, на этих страницах.

Чтобы не задеть ничьи чувства, я изменил имена многих лиц, о которых пойдёт речь в этой истории, – истории двух детей, столкнувшихся с миром жестокости и абсурда, в котором тем не менее нежданно-негаданно встречались милосердие и помощь.

Глава I

Шарик перекатывается у меня между пальцев в глубине кармана.

Это мой любимый, я всегда пускаю его в ход последним. Самое смешное, что не найти шарик неказистее этого. Никакого сравнения с агатовыми красавцами или с восхитительными металлическими шариками с витрины папаши Рубена на углу улицы Рамэ. Мой сделан из глины; глазурь кое-где уже слезла и пошла трещинками, образуя причудливые рисунки, и теперь он выглядит как крохотный школьный глобус.

Я им очень дорожу, мне нравится носить с собой Землю со всеми её горами и морями. Я великан, и в кармане у меня целая вселенная.

– Долго ты ещё будешь чухаться?

Морис ждёт, сидя на тротуаре прямо перед мясной лавкой. Носки у него, как обычно, собираются гармошкой, за что папа зовёт его аккордеонистом.

У его ног возвышается пирамидка из шариков: три сложены треугольником, четвёртый сверху.

На пороге сидит бабушка Эпштейн и смотрит на нас. Это дряхлая, покрытая глубокими морщинами болгаринка. Каким-то чудом лицо её оставалось обветренно-смуглым, как будто бы она всё ещё кочевала в бескрайних балканских степях, а не проводила свои дни на соломенном стуле в квартале Порт де Клинянкур. В ней чувствовалось живое биение далёкой родины, чьи краски не желали тускнеть даже под серым парижским небом.

Бабушка Эпштейн сидит тут каждый день, улыбаясь детям, идущим из школы. Говорят, она прошла всю Европу пешком, спасаясь от погромов, пока не очутилась в XVIII округе, на окраине Парижа, среди таких же беженцев с Востока: русских, румын, чехов, товарищей Троцкого, интеллектуалов, ремесленников. Она живёт здесь уже больше двадцати лет; хотя медный загар и не сходит с её лица, воспоминания, конечно, должны были поблёкнуть.

Она смеётся, глядя на то, как я переминаюсь с ноги на ногу, и сжимает в руках истёртую саржу своего передника, такого же чёрного, как и моя школьная форма[1]; в то время все школьники ходили в чёрном. Детство в трауре. В 1941-м это было как предзнаменование.

– Чёрт, да сколько ты будешь копаться?

Ещё бы мне не копаться! Хорошо Морису говорить, а я сыграл уже семь раз и всё ему продул. Добавьте это к шарикам, которые он выиграл на перемене, и станет понятно, отчего карманы у него так раздулись. Шаров столько, что он еле ноги передвигает. А у меня остался только один, заветный.

– Мне тут до утра, что ли, сопли морозить? – злится Морис.

Решаюсь.

Шарик подрагивает в моей ладони, я бросаю, не зажмуриваясь. Мимо.

Так я и знал. Пора идти домой. Мясная лавка Гольденберга странно выглядит, словно я смотрю на неё из-за стекла аквариума, а дома на улице Маркаде так и расплываются у меня перед глазами.

Я смотрю влево, так как Морис идёт справа от меня; так он не может видеть, что я плачу.

– Хорош реветь, – говорит он.

– Я не реву.

– Когда ты смотришь в другую сторону, я точно знаю, что ревёшь.

Утираю слёзы рукавом. Ничего не отвечаю и ускоряю шаг. Нам влетит, мы уже давно должны были вернуться.

Вот и улица Клинянкур и наш дом. Крупные буквы на фасаде выведены так же красиво и чисто, как пишет учительница в подготовительном классе: «Парикмахерская Жоффо».

Морис толкает меня локтем в бок.

– Ну и умора с тобой. На.

Я смотрю на него и забираю шарик, который он мне протягивает.

Брат – это тот, кто вернёт тебе твой последний проигранный ему шарик.

Крохотная планета снова стала моей; завтра во дворе школы этот шарик добудет мне кучу других. Может быть, даже Мориса переиграю. Если он на два года старше, это не значит, что он тут главный.

В конце концов, мне уже целых десять лет.

Помню, как мы входим в парикмахерскую и меня со всех сторон окутывают запахи. Разумеется, в детстве каждого человека есть свои особые запахи, но мне достались все ароматы, какие можно вообразить, вся гамма, от лаванды до фиалки: этажерки у нас так и ломились от всевозможных флаконов. Неизменная нота – запах свежих полотенец. И всё это сопровождалось лёгким пощёлкиванием ножниц, моей первой музыкой.

Когда мы входим, в салоне наплыв, ни одного свободного кресла. Дювалье, как обычно, дёргает меня за ухо, когда я прохожу мимо. Он практически жил у нас в парикмахерской. Видимо, ему нравилась и обстановка, и возможность побыть на людях. Оно и понятно: пожилой вдовец, один-одинёшенек в своей трёхкомнатной квартире под крышей на улице Симар… хоть волком вой. Вот он и спускался к евреям поболтать немного и сидел до самого вечера, всегда на одном и том же месте, рядом с вешалкой для одежды. Когда уходил последний клиент, он вставал и пересаживался в кресло, говоря: «Мне только побриться».

Брил его папа. Папа с его чудесными историями, любимец всей улицы, сгинувший в газовой камере.

Мы сделали уроки. В то время часов у меня не было, но я вряд ли потратил на это больше сорока пяти секунд. Я всегда всё знал наперёд, без зубрёжки. Мы немного потянули время в своей комнате, чтобы мама и братья не засадили нас снова за книги, а потом пошли вниз.

Альбер был по уши занят высоким типом с вьющимися волосами, который пожелал гладкую американскую стрижку, но всё-таки обернулся.

– Уже сделали?

Папа тоже поднял глаза, но мы воспользовались тем, что он рассчитывался с клиентом у кассы, и выскочили на улицу.

Славное было время.

Порт де Клинянкур в тысяча девятьсот сорок первом был раем для ребятни. Меня всегда изумляют современные «пространства для детей», о которых говорят архитекторы, все эти песочницы, тобогганы, качели и многие другие штуки, которые теперь полагается иметь в новых скверах и домах. Созданные людьми с ворохом дипломов по детской психологии, эти площадки бесполезны. Детям там неинтересно.

И я спрашиваю себя, не лучше ли было бы всем этим экспертам по детским потребностям задуматься, почему в то время нам так нравилось в своём уголке Парижа. Серые улицы, огни магазинов, полоски неба над крышами в вышине; длинные тротуары, забитые мусорными баками, – ну как на них было не взобраться, как не спрятаться в подъездах домов, а чего стоили дверные звонки! В общем, у нас было всё: неугомонные консьержи, конные повозки, продавщица цветов, летние террасы кафе. Бесконечные улицы сплетались в гигантский, неохватный лабиринт. И мы шли на разведку.

Помню, как однажды, свернув с какой-то грязной улочки, мы обнаружили реку, которая текла прямо у нас под ногами, и почувствовали себя первооткрывателями. Гораздо позже я узнал, что это был канал Урк. Мы долго глазели на плывущие по воде пятна солярки и пробки от бутылок и вернулись домой затемно.

– Куда пойдём?

Этот вопрос почти всегда задаёт Морис.

Когда я собираюсь ответить, мой взгляд скользит вверх по улице.

И я вижу их.

Надо сказать, их трудно было не заметить. Двое рослых, перетянутых портупеями мужчин в чёрном. Высокие сапоги блестят так, словно их начищали дни напролёт.

Морис оборачивается.

– СС, – тихо говорит он.

Мы смотрим, как они неспешно идут, медленно чеканя шаг, будто на огромном плацу, посреди труб и барабанов.

– Спорим, они идут стричься?

Думаю, что идея пришла нам в головы в одну и ту же минуту.

Мы становимся вплотную к витрине, плечом к плечу, как сиамские близнецы, и немцы входят.

Тогда мы и начинаем смеяться.

Своими телами мы закрываем маленькое объявление, приклеенное на стекле. Чёрные буквы на жёлтом фоне складываются в слова: Yiddish Gescheft[2].

В салоне, в самой напряжённой тишине, которая когда-либо царила в парикмахерской, двое эсэсовцев с нашивками «Мёртвая голова» терпеливо ждут, сидя бок о бок с клиентами-евреями, пока за их шевелюры примутся мой отец-еврей или мои братья-евреи.

А двое маленьких евреев снаружи корчатся от смеха.

Глава II

Анри смахивает волоски с ворота Биби Коэна, и тот идёт к кассе. Мы с Морисом прячемся прямо за ней, чтобы ничего не упустить. У меня немного сосёт под ложечкой: не слишком ли далеко мы зашли? Заманить этих двух молодчиков прямо в сердце еврейского квартала было, пожалуй, немного чересчур.

Анри обернулся к немцу.

– Мсье, прошу вас.

Эсэсовец встал и устроился в кресле, положив фуражку на колени. Он смотрел на себя в зеркало безо всякого интереса, даже, кажется, с некоторым отвращением.

– Сделать покороче?

– Да, и на прямой пробор, пожалуйста.

Я на минуту теряю дар речи в своём укрытии за кассой. Немец, говорящий по-французски! И гораздо чище, чем многие наши соседи.

Я не отрываю от него глаз. В небольшой, отполированной до блеска кобуре виден револьвер, на рукоятке которого болтается кольцо для шнура, точь-в-точь как у моего игрушечного пистолета. Очень скоро он поймёт, куда попал, с воплями выхватит его и всех прикончит, даже маму, которая хлопочет в кухне наверху и не знает, что внизу в парикмахерской у нас сидят двое нацистов.

Дювалье продолжает читать газету в своём углу. Рядом с ним сидит Кремьё, сосед, который служит в страховой фирме и раз в месяц приводит сына на стрижку. Сына я знаю, мы ходим в одну школу и играем на перемене. Он застыл, и хоть рост у него небольшой, кажется, что сейчас он хочет стать ещё меньше. Уже не помню, кто ещё тогда был в салоне, хотя я всех их, конечно, прекрасно знал. Мне становилось всё страшнее, и я плохо соображал. Помню одно: первым в атаку пошёл Альбер. Спрыснув жёсткие волосы своего клиента лосьоном, он сказал:

– Невесёлая штука война, а?

Эсэсовец так и подскочил – видимо, в первый раз с ним заговорил кто-то из французов. Он тут же воспользовался таким случаем.

– Куда там, совсем не весёлая…

И беседа потекла, постепенно захватывая присутствующих и переходя на дружеский тон. Немец переводил товарищу, не понимавшему по-французски, и тот одобряюще кивал головой, с которой пытался совладать Анри. Нечего было и думать о том, чтобы добавить парочку шрамов этому представителю высшей германской расы. Положение и так было достаточно щекотливым.

Я видел, как папа тщательно работает, высунув кончик языка, и ягодицы у меня уже горели в ожидании порки, которая, конечно, ждёт нас, едва только эти типы ступят за порог. Альбер примется за меня, Анри – за Мориса, и они не остановятся, пока у них руки не заболят.

– Прошу, проходите.

За второго берётся папа.

Несмотря на свой испуг, я не смог удержаться от смеха, когда пришёл Самюэль.

Он часто заскакивал вечером перекинуться парой слов по-приятельски. Самюэль торговал на блошином рынке в двух шагах от нас, в основном механическими часами, но и просто всем, чем придётся; мы с Морисом частенько копались на его развале.

Он вошёл, сияя.

– Всем привет.

Резким взмахом руки папа расправил полотенце и набросил его на шею своего клиента. Этого короткого мига Самюэлю было достаточно, чтобы рассмотреть военную форму.

Глаза у него стали круглыми, как мои шарики для игры, только раза в три больше.

– Та-та-та, – пробормотал он, – та-та-та…

– Да уж, – сказал Альбер, – много народу сегодня.

Самюэль пригладил усы.

– Не беда, – сказал он, – зайду попозже.

– Конечно, моё почтение супруге.

Но Самюэль продолжал стоять столбом, тараща глаза на невиданных посетителей.

– Непременно передам, – пробормотал он, – непременно, непременно.

Он ещё несколько секунд постоял, не в силах сдвинуться с места, а затем тихонечко удалился, ступая так, словно шёл по минному полю.

Примерно через тридцать секунд весь квартал, от улицы Эжена Сю до самого Сент-Уана, включая подсобки всех еврейских ресторанчиков и кладовки всех кошерных мясных лавок, был в курсе, что Жоффо-старший стал официальным парикмахером вермахта.

Это была сенсация века.

Разговор в салоне становился всё более задушевным, чему немало способствовал папа.

Эсэсовец заметил в зеркале наши макушки.

– Ваши мальчишки?

Папа улыбнулся.

– Да, моя шпана.

Эсэсовец растроганно покачал головой. Просто не верится, что в 1941-м СС могли умиляться при виде маленьких евреев.

– Да, – произнёс он, – гнусная вещь война. А виноваты во всём евреи.

Папа и бровью не повёл, продолжая орудовать ножницами, а затем взял в руки электрическую машинку.

– Вы думаете?

Немец закивал с видом абсолютной убеждённости.

– Совершенно уверен в этом.

Папа в последний раз прошёлся машинкой по его вискам, зажмурив один глаз, как делают художники. Лёгким движением убрал полотенце, поднёс зеркало. Эсэсовец довольно улыбнулся.

– Превосходно, спасибо.

Чтобы рассчитать их, папа встал за кассу. Стоя вплотную к нему, я видел высоко над собой его широко улыбающееся лицо.

Солдаты надели свои фуражки.

– Вам всё понравилось, вы довольны?

– О да, всё замечательно.

– Так вот, прежде чем вы уйдёте, – сказал папа, – должен уведомить вас, что все, кого вы тут видите, – евреи.

В молодости папа немного играл в театре, и по вечерам, рассказывая нам свои истории, он сопровождал их выразительными жестами и мимикой в духе системы Станиславского.

В эту минуту ни один актёр не мог бы стоять на сцене с большим величием, чем глава семейства Жоффо за своим прилавком.

Время в салоне остановилось. Первым встал Кремьё, он сжимал руку сына, и тот тоже поднялся с места. Остальные последовали за ними.

Дювалье не произнёс ни слова. Франсуа Дювалье, сын Жака Дювалье и Ноэми Машёгран, практикующий католик, некогда крещённый в церкви Сент-Эсташ, отложил газету, спрятал трубку в карман и тоже встал. Теперь мы все стояли.

Эсэсовец не дрогнул, только губы у него будто бы стали ещё тоньше.

– Я говорил о богатых евреях.

Монеты звякнули о стеклянную панель прилавка, послышался скрип сапог.

Они должны были уже дойти до конца улицы, а мы всё стояли и стояли, замерев от ужаса, и мне на мгновение померещилось, что какая-то злая фея из сказки обратила нас в камень на веки вечные.

Когда чары рассеялись и все медленно вернулись на свои места, я понял, что нас не накажут.

Прежде чем снова взяться за ножницы, папа потрепал нас с братом по голове, и я крепко зажмурился, чтобы Морис не увидел, как я реву второй раз за день.

– Угомонитесь, пожалуйста!

Это мама кричит через перегородку. Как обычно, она заходит к нам перед сном проверить, почищены ли зубы, уши и ногти. Слегка поправляет подушки, подтыкает одеяла, целует нас и выходит из комнаты. И, как обычно, не успевает за ней закрыться дверь, как моя подушка летит в темноте прямиком в Мориса, который ругается последними словами.

Мы часто дерёмся, особенно по вечерам, когда сильно не пошумишь. Начинаю чаще всего я.

Напряжённо ловлю каждый звук. Справа зашуршали простыни – значит, Морис встал с кровати, я узнаю этот протяжный скрип пружины. Сейчас набросится. Мои тоненькие мышцы напряжены, я задыхаюсь от страха и радостного предвкушения, готовясь к яростной схватке…

В комнате вспыхивает свет.

Ослеплённый, Морис бросается в кровать, а я пытаюсь изо всех сил сделать вид, что крепко сплю.

Это папа.

Бессмысленно притворяться, нам никогда не удаётся его провести.

– Продолжение истории, – говорит он.

Восторг! Ничего лучше и вообразить себе нельзя.

Эти папины рассказы остаются для меня одним из лучших воспоминаний о детстве, как бы рано оно для меня ни кончилось. Иногда по вечерам он входил, усаживался на кровать ко мне или к Морису и принимался рассказывать истории о дедушке.

Все дети любят слушать истории, но для меня они имели особенное значение. Главным героем в них был мой дед, его дагерротип в овальной рамке висел в салоне парикмахерской. От времени бумага выцвела, и его суровое усатое лицо стало блёкло-розовым, будто детская пелёнка. Под ладно сидящей одеждой угадывалась мощная мускулатура, ещё более заметная из-за неестественной позы, на которой, должно быть, настоял фотограф. Дед опирался на спинку стула, казавшуюся до смешного хлипкой, готовой в любую минуту рассыпаться в прах под рукой колосса.

Папины рассказы слились в моей памяти в одно бесконечное приключение, эпизоды которого следовали один за другим, как части складного стола, на фоне занесённых снегом просторов и улиц, петляющих в городах с золочёными куполами.

У деда было двенадцать сыновей, он был зажиточным и щедрым человеком, которого знал и уважал весь Елизаветград, большое поселение к югу от Одессы, в российской части Бессарабии.

Он жил счастливо и мирно правил своим многочисленным семейством до того дня, пока не начались погромы.

Всё свое детство я слушал на ночь истории о погромах. Я видел как наяву приклады ружей, которыми колотят в двери и выбивают стекла, бегущих в страхе крестьян, языки пламени на бревенчатых стенах изб, яростные удары сабель, пар, валящий от мчащихся лошадей, блики на шпорах и над всем этим действом, в клубах дыма, – гигантскую фигуру моего предка Якова Жоффо.

Мой дед был не из тех, кто бездействует, когда его друзей убивают.

По вечерам он снимал свой цветастый халат, спускался в погреб и в тусклом свете лампы одевался, как простой мужик. Поплевав на ладони, он сначала проводил ими по выложенной камнем стене, а потом по лицу. И так, измазавшись грязью и копотью, дед шёл к казармам и притонам, где бывали солдаты. Он поджидал в темноте группу в три-четыре человека, разбивал им головы о стены, неспешно и без гнева, с чистой совестью праведника, и возвращался домой довольный, напевая еврейский мотив.

Затем погромы участились; дед понял, что его карательные экспедиции не дают результата, и с сожалением отказался от них. Он созвал всех своих и объявил, что, как ни печально, ему не под силу в одиночку прикончить три батальона, которые царь отправляет в их края.

Это значило, что нужно спасаться, и без промедления.

Далее следовал красочный рассказ о том, как семейство деда шло через всю Европу по дорогам Румынии, Венгрии, Германии, где ненастные ночи сменялись кутежами, а смех соседствовал с горем и смертью.

В этот вечер мы слушали, как и всегда, зачарованно раскрыв рты. То обстоятельство, что Морису было уже двенадцать, ничего не меняло.

На обоях плясали тени от лампы, и руки папы двигались где-то под потолком. Перед моим взором проплывали лица беглецов, перепуганных женщин и дрожащих детей с затуманенными от страха глазами. Они покидали мрачные, залитые дождями города с причудливыми зданиями, пробирались страшными извилистыми тропами, шли по замерзшим степям, а затем, в один прекрасный день, достигали последнего рубежа. Тучи рассеивались, и весь табор оказывался в прелестной равнине, где мягко светило солнце, пели птицы, росли деревья, колосились поля и виднелась деревенька с колокольней. У дверей белёных домиков с черепичными крышами мирно сидели благостные старушки с шиньонами.

На самом высоком здании было написано: «Свобода – Равенство – Братство». И тогда скитальцы, шедшие пешком, бросали наземь свои котомки, а те, кто был в повозках, – натягивали вожжи. В их глазах больше не было страха, ведь они понимали, что наконец пришли. Они были во Франции.

Я всегда считал, что в любви французов к своей стране нет ничего особенного, настолько она естественна и понятна. Но я точно знаю, что никто не любил Францию больше, чем папа, родившийся за восемь тысяч километров отсюда.

Подобно детям школьных учителей в то время, когда светское образование во Франции впервые стало обязательным и доступным для всех, мне приходилось слушать бесконечные наставления, где папа вперемешку толковал о нравственности, гражданском самосознании и любви к родине.

Он никогда не мог пройти мимо мэрии XIX округа без того, чтобы не сжать слегка мою руку и, указывая подбородком на буквы на фронтоне, спросить:

– Знаешь, что значат эти слова?

Я рано научился читать, и в пять лет я уже мог прочесть эти три слова.

– Да, Жозеф, именно так. И покуда эти слова остаются там, нас в этой стране никто не тронет.

И так действительно было – до какого-то момента. Однажды во время ужина, когда немцы уже заняли Францию, мама спросила:

– Ты не думаешь, что теперь, когда они тут, у нас будут проблемы?

Мы были наслышаны о том, какие порядки Гитлер завёл в Германии, Австрии, Чехословакии и Польше, где расовая политика быстро набирала обороты. Мама была русской и сама когда-то осталась на свободе лишь благодаря поддельным документам. Пройдя через такое, она не могла разделять прекраснодушного оптимизма папы.

Я мыл, а Морис вытирал тарелки. Альбер и Анри прибирались в салоне, через перегородку мы слышали, как они смеются.

Эффектным движением руки, словно актёр из труппы «Комеди-Франсез», папа дал понять, что бояться нечего.

– Здесь, во Франции, такого не случится. Никогда.

Но с некоторых пор всё труднее было верить в это. Первые сомнения возникли, когда ввели удостоверения личности, а особенно сильным ударом стало жёлтое объявление, приклеенное к нашей витрине какими-то типами в тренчах. Я запомнил того, что был повыше, с усами и беретом на голове. Не говоря ни слова, они наклеили объявление и тут же смылись, словно преступники.

– Спокойной ночи, дети.

Дверь закрылась, в комнате стало темно. Нам тепло в наших постелях, голоса глухо доносятся до нас, а потом стихают. Это самая обычная ночь, ночь 1941 года.

Глава III

– Твоя очередь, Жо.

Подхожу со своей курткой в руках. Восемь утра, на улице ещё совершенно темно. Мама сидит за столом с чёрной ниткой и наперстком на пальце. Её руки дрожат, она улыбается одними губами. Поворачиваю голову. Морис сидит неподвижно. Он приглаживает ладонью жёлтую звезду, пришитую крупными стежками к левому лацкану:

ЕВРЕЙ

Он смотрит на меня.

– Не волнуйся, и тебе медаль дадут.

Естественно, и мне дадут, и всему кварталу дадут. Этим утром, когда люди выйдут на улицу, они увидят, что посреди зимы вдруг началась весна и всё зацвело: каждый будет со своим громадным первоцветом в петлице.

С этой штукой на груди нам мало что остаётся делать вне дома: в кино больше нельзя, в поезда нельзя, а может, скоро нельзя будет играть в шарики и ходить в школу? Это был бы не такой уж и плохой расовый закон.

Мама натягивает нитку, откусывает её у самой материи, и вот, у меня теперь есть своё клеймо. Пальцами мама слегка разравнивает звезду, как делают портнихи в больших модных домах, когда заканчивают какой-нибудь сложный шов.

Когда я натягиваю куртку, входит папа. Он свежевыбрит, от него пахнет мылом и спиртом. Он смотрит на звёзды, потом на маму.

– Так-так, – говорит он, – так-так…

Беру портфель и целую маму. Папа меня останавливает.

– Ты ведь знаешь, что теперь нужно сделать?

– Нет.

– Стать лучшим в школе. Понимаешь, почему?

– Да, – говорит Морис, – назло Гитлеру.

Папа смеётся.

– Можно и так сказать.

На улице холодно, наши ботинки с деревянными подошвами стучат по мостовой. Не знаю, почему мне захотелось обернуться и посмотреть на наши окна – они были прямо над парикмахерской. Мама с папой глядели нам вслед. Они здорово сдали за последние несколько месяцев.

Морис идёт впереди, глубоко дыша, чтобы видеть, как изо рта валит пар. Я слышу, как звенят шарики у него в карманах.

– Думаешь, нам их долго носить?

Он останавливается, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Понятия не имею. А тебе что, не всё равно?

Я пожимаю плечами.

– Ну вот ещё. Эта штука ничего не весит и носиться не мешает, так что…

Морис ухмыляется.

– Так что, раз тебе всё равно, чего ж ты её под шарфом прячешь?

Этот тип всегда всё видит.

– Ничего я не прячу. Это ветер мне шарф сбил.

Морис посмеивается.

– Да-да, друг, так и есть.

До школы осталось меньше двухсот метров, я вижу решётку и двор с каштанами, чёрными в это время года. Впрочем, каштаны во дворе школы на улице Фердинан-Флокон всегда казались мне чёрными. Может быть, скованные железными решётками и бетонным покрытием, они уже давным-давно умерли? Деревья не должны так жить.

– Эй… Жоффо!

Это кричит Зерати. Мы дружим с подготовительного класса, сколько штанов мы с ним на пару просидели на этих треклятых школьных скамейках.

Он бежит, чтобы нагнать меня, и в прорези его шерстяного шлема виден только красный нос. На руках у Зерати варежки, а сам он укутан в накидку, которую я вижу на нём каждую зиму.

– Привет.

– Привет.

Он смотрит на меня, задерживает взгляд на моей груди и округляет глаза. Я сглатываю. Когда тебе мало лет, молчание кажется очень долгим.

– Вот же чёрт, – бормочет он, – везёт же некоторым, потрясно выглядит.

Морис прыскает со смеху, и я тоже, меня охватывает чувство невероятного облегчения. Втроём мы входим во двор школы.

Зерати всё не может прийти в себя.

– Подумать только, это как орден носить. Везёт же вам.

Мне хочется сказать ему, что я ничем не заслужил этот орден, но его реакция меня успокаивает, в глубине души я с ним согласен – звезда похожа на большую медаль, она не блестит, но её хорошо видно.

В крытой галерее внутреннего двора ребята стоят группками или носятся, лавируя между столбами, поддерживающими крышу.

– Пацаны, вы Жоффо видели?

У Зерати не было злого умысла, напротив, ему хотелось показать меня товарищам, немножко похвастаться мною, как будто я совершил какой-то подвиг, и он хотел, чтобы все об этом узнали.

Вокруг меня образовывается круг.

Крабер усмехается, в свете фонаря я хорошо вижу его лицо.

– Ты тут не один такой, кое-кто и в старших классах пришёл с такой же штукой.

За его спиной раздаются возгласы. Из тени выплывают два новых лица, и они не улыбаются.

– Так ты еврей?

Сложно ответить «нет», когда это написано на отвороте твоей куртки.

– Это из-за евреев идёт война.

Кажется, что-то подобное я недавно уже слышал…

Зерати стоит в изумлении. Он совсем тщедушный, и когда мы меряемся мускулами, он всегда на последнем месте: сколько бы он ни напрягал свои бицепсы, их почти не разглядеть под кожей. Так вот, несмотря на это, он поворачивается к старшекласснику.

– Ты что, совсем того? Это Жо виноват, что война идёт?

– Разумеется. Их всех надо вышвырнуть, этих жидов.

Перешептывания.

Но что же произошло? Я был обычным мальчишкой, играл в шарики, раздавал тумаки, носился вместе со всеми, играл, учил уроки, мой папа и братья работали в парикмахерской, мама вела хозяйство, по воскресеньям папа брал нас в Лоншан поглазеть на лошадей и проветриться, в будни я сидел за партой – вот и вся моя жизнь. И вдруг на меня нацепили клочок ткани и я стал евреем.

Еврей. Да что это значит-то, скажите, пожалуйста? Что за «еврей» такой? Во мне поднимается гнев, помноженный на злость от непонимания происходящего.

Круг сжимается.

– Видел, какой у него носяра?

Мне вспомнился огромный цветной плакат, висевший над обувной лавкой на улице Маркаде, прямо на углу. На нём был изображен паук, ползущий по земному шару, огромный мохнатый паук с человеческой головой и с отвратительной рожей вместо лица: глаза-щёлочки, оттопыренные уши, мясистые губы и ужасающих размеров нос, загнутый, как лезвие сабли. Внизу было написано что-то вроде: «Еврей, который хочет завладеть миром». Мы с Морисом часто проходили мимо, но монстр с плаката нас ни капли не занимал: какое отношение он мог иметь к нам? Мы не были пауками и, слава богу, не обладали подобными физиономиями. Я был белокурый, голубоглазый и с таким же точно носом, как у всех на свете. Поэтому и речи быть не могло о том, что этот «еврей» – я.

И вот нежданно-негаданно этот идиот талдычит мне, что у меня нос, как на плакате! И только потому, что на куртке у меня нашита звезда.

– Что не так с моим носом? Он не такой, как был вчера?

На это кретин-переросток не нашёл что сказать. Он все ещё искал слова, когда прозвенел звонок.

Прежде чем построиться, я увидел Мориса на другом конце двора, вокруг него было с десяток ребят. Там шла перепалка. Когда он становился в ряд, вид у него был мрачный. Я почувствовал, что если бы не звонок, драки было не миновать.

Немного потянув время, чего обычно за мной не водилось, я встал в самом конце очереди. Мы проследовали по два человека в ряд перед стариком Булье, и я очутился на своём месте рядом с Зерати.

Первым уроком стояла география. Меня уже довольно давно не вызывали к доске, и я чуял, что учитель почти наверняка меня спросит. Он обвёл нас глазами, как делал каждое утро, но взгляд его не задержался на мне; в конце концов за своей двойкой к доске отправился Рафар. Это произвело на меня нехорошее впечатление: а вдруг я уже ничего не значил, уже не был таким же учеником, как все остальные? Ещё несколько часов тому назад я бы возрадовался такому повороту, но сейчас мне было не до смеха. За что они все на меня взъелись? Они или пытались навешать мне, или не замечали меня.

– Возьмите тетради. На полях поставьте дату. Подзаголовок: «Борозда Роны».

Я сделал, как все, но то, что меня не вызвали, не давало мне покоя. Нужно было разобраться в этом, нужно было выяснить, существую ли я ещё или же стал пустым местом.

У старого Булье была мания: тишина в классе. Он желал слышать, как пролетает муха, и, если кто-то начинал болтать, ронял перо или ещё что-нибудь, он тут же наставлял на виновного указательный палец и обрушивал на него приговор, словно нож гильотины: «На перемене идёшь в угол и заполняешь тридцать строк в тетради выражением «отныне издавать меньше шума» – проспрягаешь его в настоящем, прошедшем и будущем времени».

Я положил свою грифельную доску на край парты. Это была настоящая грифельная доска, что в те времена было редкостью – почти у всех моих одноклассников было нечто вроде прямоугольников из чёрного картона, которые боялись влаги и на которых было трудно писать. А моя была настоящей, с деревянной рамкой и отверстием, в которое вдевалась верёвочка для губки.

Я слегка подтолкнул её кончиком пальца. Немного покачавшись, она рухнула на пол. Бабах.

Учитель, писавший на доске, обернулся. Он посмотрел на мою доску, лежащую на полу, а потом на меня. Все глаза в классе были прикованы к нам. Не так-то часто ученик напрашивается на наказание. Такого, вероятно, вообще никогда не бывало, но этим утром я бы дорого дал за то, чтобы учитель ткнул в меня пальцем и сказал: «Остаёшься после занятий». Это было бы доказательством того, что ничего не изменилось, что я всё так же был обыкновенным школьником, которого можно похвалить, наказать, вызвать к доске.

Мсье Булье посмотрел на меня, а затем взгляд его стал отрешённым, как будто бы все его мысли вдруг дружно испарились. Он медленно взял со своего стола большую линейку и ткнул ею в карту Франции, висящую на стене. Прочертив линию от Лиона к Авиньону, он сказал:

– Борозда Роны отделяет древние горные массивы от более молодых гор Центрального массива…

Урок начался, и я понял, что школа для меня закончилась.

Я машинально написал изложение, а затем раздался звонок на перемену. Зерати ткнул меня локтем.

– Пошли скорее.

Я вышел во двор, и в ту же минуту вокруг меня завертелся вихрь.

– Жид! Жид! Жид!

Они приплясывали вокруг, как в хороводе. Один из ребят толкнул меня в спину, и я налетел на чью-то грудь, ещё толчок – и меня отбросило назад; как-то удержавшись на ногах, я ринулся вперёд, чтобы прорвать кольцо. Мне это удалось, и я увидел Мориса, который отбивался в двадцати метрах от меня. Снова раздались крики, и на меня обрушился новый удар.

– Жид! Жид! Жид!

Я выбросил кулак вперёд и получил сильный удар в бедро. Было ощущение, что на меня наваливается вся школа и я сейчас задохнусь.

Раздался треск моей рвущейся формы, и я получил мощный удар в ухо.

Конец этому положил свисток смотрителя. Сквозь туман я видел, как он приближается.

– Что тут такое происходит? А ну разошлись, живо!

Чувствуя, как раздувается ухо, я поискал глазами Мориса. У него на колене был плотно повязан носовой платок. Пятна были коричневыми, кровь уже подсыхала. Мы не успели перекинуться и парой слов, нужно было идти в класс.

Я сел на своё место. Прямо перед собой, над чёрной доской, я видел портрет маршала Петена[3]. Красивый, преисполненный достоинства человек в генеральском кепи. Ниже шли слова: «Я выполняю свои обещания, даже если они даны другими» и росчерк.

Я размышлял о том, кому же он мог пообещать, что я должен буду носить жёлтую звезду. К чему всё это идёт? Что будет дальше? И за что меня тут хотят отлупить?

Больше всего в то утро мне запомнились не тумаки и не безразличие взрослых, а то, что мне никак не удавалось постигнуть смысл происходящего. Кожа у меня была того же цвета, что у других, лицо ничем не выделялось. Мне доводилось слышать, что в мире существуют разные религии, и в школе рассказывали, что раньше людей из-за этого преследовали, но у меня не было никакой религии. По четвергам я даже ходил с мальчишками из нашего квартала на внеклассные занятия при католической церкви, на заднем дворе которой мы играли в баскетбол. Мне там очень нравилось, нам давали хлеб и шоколад, тот самый шоколад времен Оккупации, у которого внутри была белая, немного вязкая сладковатая начинка. А иногда настоятель даже добавлял к этому угощению сушёный банан или яблоко… Мама была спокойна, когда мы были там, это ей нравилось куда больше, чем наши шатания по улицам и на блошином рынке у Порт Сент-Уан, или, того хуже, мародёрство на развалинах снесённых домов, откуда мы таскали доски, чтобы соорудить себе хижину или деревянные мечи. Так чем же я отличался от других?

Половина двенадцатого. Ухо всё так же болит. Одеваюсь и выхожу на улицу. Холодно, Морис ждёт меня. Его ободранное колено больше не кровит. Мы не обмениваемся ни единым словом, незачем. Вместе идём вверх по улице.

– Жо!

Кто-то бежит за мной.

Это Зерати.

Он немного запыхался от бега. В руке у него холщовый мешочек, перевязанный шнурком. Он протягивает его мне.

– Давай меняться.

Он красноречиво показывает пальцем на лацкан моей куртки.

– На твою звезду.

Морис молчит, он ждёт, что будет дальше, постукивая одной деревянной подошвой о другую. Решаюсь, не раздумывая.

– Ладно.

Звезда пришита грубыми стежками, нитка не очень прочная. Просовываю палец, потом два и рывком отдираю её.

– На.

Глаза Зерати сияют.

Моя звезда. В обмен на мешок с шариками.

Такой была моя первая сделка.

Папа вешает свой рабочий халат на вешалку за кухонной дверью. Мы больше не едим в столовой, чтобы экономить тепло. Перед тем, как сесть за стол, он осматривает нас: моё раздутое ухо, мою порванную форму, колено Мориса и его глаз, который понемногу становится синевато-лиловым.

Папа опускает ложку в тарелку с лапшой, встряхивает головой и заставляет себя улыбнуться, что удаётся не сразу. Он жуёт, с трудом проглатывает и смотрит на маму; её руки, лежащие по обе стороны от тарелки, дрожат.

– Сегодня в школу больше не идёте, – говорит он.

Мы с Морисом роняем ложки на стол. Я прихожу в себя первым:

– Правда? Но мой портфель?

Папа небрежно машет рукой.

– Я схожу за ним, не волнуйся. После обеда делайте что хотите, но вернитесь домой до темноты, у меня к вам есть разговор.

Помню, как на меня нахлынули радость и облегчение. Целых полдня свободы, в то время как другие будут учиться! Так им и надо – отыграемся за то, что они не хотят нас знать. Пока они будут корпеть над задачками и покрываться плесенью над причастиями, мы будем наслаждаться опьяняющей свободой городских улиц, самых лучших в мире – улиц нашего королевства.

Мы бегом поднялись по улицам, ведущим к церкви Сакре-Кёр. Там фантастические лестницы, с перилами, которые сделаны специально для того, чтобы съезжать по ним, обжигая ягодицы о ледяной металл. А ещё там есть скверы, деревья и голодные коты, которых консьержки ещё не успели пустить на рагу.

Мы неслись по пустым улицам, где рыскали редкие такси на газгене[4] да время от времени попадались велосипедисты. Перед Сакре-Кёр мы увидели немецких офицеров в длинных накидках, доходивших им до пят, и с кортиками на поясе. Они смеялись и фотографировались. Мы обошли их стороной и вернулись домой, соревнуясь по дороге, кто кого быстрее догонит.

На бульваре Мажента мы притормозили, чтобы перевести дух, и присели на ступенях какого-то дома. Морис пощупал колено, заново перевязанное мамой.

– Пойдём на дело ночью?

Я киваю.

– Пойдем.

Нам случалось иногда проделывать «дела», когда весь дом спал. С бесчисленными предосторожностями мы открывали дверь своей комнаты и, успокоенные тишиной пустого коридора, босиком спускались по лестнице так аккуратно, что не скрипела ни одна ступенька. Это была та ещё задачка. Нужно было сначала тихонько коснуться ступеньки кончиками пальцев, затем медленно опустить ступню, но при этом не становиться на пятку. Очутившись в парикмахерской, мы проходили вдоль кресел, и начиналась самая волнующая часть.

С улицы внутрь не проникал ни один лучик света, так как железные ставни были закрыты. В кромешной тьме я на ощупь находил так хорошо знакомый мне прилавок; пальцы касались упаковок с бритвенными лезвиями, скользили по полой стеклянной панели, за которой папа рассчитывался с клиентами, и наконец добирались до выдвижного ящика. В нём всегда вперемешку лежали мелкие монеты. Мы запускали туда руки и возвращались к себе наверх. Вот почему в детстве у нас никогда не было недостатка в лакрице. Эти похожие на резину черные батончики, от которых слипались не только зубы, награждали нас хроническими запорами.

Решено, сегодня снова играем в грабителей.

Упиваясь нежданной свободой, мы позабыли и думать о том, что случилось утром, мы наслаждались тем, что можно было шататься по городу, покуривая сигареты с эвкалиптом.

Эти сигареты были настоящей находкой. Во времена Оккупации мужчины должны были довольствоваться мизерной порцией табака, выдававшейся раз в десять дней. Я заходил в аптеку и печально смотрел на типа за прилавком.

– Я бы хотел купить сигареты с эвкалиптом для дедушки, у него астма.

Иногда приходилось виться ужом, но чаще всего этот трюк срабатывал, и я триумфально выходил с пачкой сигарет в руках, которую мы открывали, едва отойдя от аптеки. После чего с сигареткой в зубах и засунув руки в карманы, окутанные пахучим облаком, мы дефилировали по улице с видом хозяев жизни, а лишённые табака взрослые бросали на нас гневные взгляды. Этими сигаретами мы часто делились с Дювалье, с Биби Коэном и со старьёвщиками нашего квартала, которые принимали их с благодарностью, но с первой же затяжки начинали сокрушаться, что приходится курить такую дрянь. Вонь от этого поддельного курева была премерзкой – может статься, что это навсегда отбило мне охоту курить что бы то ни было, даже настоящие сигареты.

В сквере на Монмартре Морис внезапно сказал:

– Идём домой, уже поздно.

Он был прав. На горизонте за куполом Сакре-Кёр начинали сгущаться сумерки. Внизу под нами расстилался город, уже тронутый тут и там вечерней мглой, словно шевелюра начинающего седеть человека. На какое-то время мы погрузились в молчаливое созерцание. Я любовался крышами и размытыми очертаниями памятников вдалеке. Тогда я ещё не знал, что смотрю на этот такой знакомый мне пейзаж в последний раз. Я не знал, что через несколько часов мое детство закончится.

Придя на улицу Клинянкур, мы обнаружили, что парикмахерская закрыта. За последнее время многие из наших друзей уехали из города. Из разговоров, которые родители вели вполголоса, я выхватывал имена постоянных клиентов – тех, кто приходил в парикмахерскую, а вечером заглядывал на чашку кофе – почти все они разъехались.

Я частенько различал и другие слова: аусвайс, немецкая комендатура, демаркационная линия… И названия городов: Марсель, Ницца, Касабланка.

Мои братья уехали в начале года, не вдаваясь в объяснения. Работы в парикмахерской становилось всё меньше. Иногда в салоне, где некогда было так людно, не оставалось никого, кроме хранившего нам верность Дювалье.

Однако ещё ни разу папа не закрывал парикмахерскую посреди недели, как сейчас.

Мы с порога услышали его голос, доносившийся из нашей комнаты. Он лежал на кровати Мориса, положив руки под голову, и разглядывал наши владения, словно желая увидеть их нашими глазами.

Когда мы вошли, папа встряхнулся и сел. Мы с Морисом устроились на кровати напротив. Папа начал говорить, и его длинный монолог потом долго звучал у меня в ушах. Я до сих пор его слышу.

Мы слушали его так внимательно, как никогда прежде.

– Вот уже сколько раз, – начал он, – с тех пор как вы стали что-то понимать, я рассказывал вам истории, непридуманные истории про ваших родственников. А сегодня я понял, что никогда не рассказывал вам про себя.

Он улыбнулся и продолжил:

– Это не такая уж увлекательная история, сомневаюсь, что вы бы захотели слушать её долгими вечерами, но главное я расскажу. Когда я был маленьким, гораздо меньше, чем вы сейчас, я жил в России. Во главе этой страны стоял всемогущий правитель, которого называли царём. Этот царь, вот как немцы сейчас, любил воевать и придумал такую штуку: он отправлял эмиссаров…

Он останавливается и сдвигает брови.

– Вы знаете, кто такие эмиссары?

Я киваю, и хотя у меня нет ни малейшей идеи о том, кто это такие, совершенно ясно, что это малоприятные личности.

– Так вот, он отправлял эмиссаров в деревни, и там они забирали маленьких мальчиков вроде меня и увозили их в лагеря, где из них делали солдат. Им выдавали военную форму, учили шагать в ногу, беспрекословно слушаться приказов, а ещё убивать врагов. И вот, когда пришёл мой черёд отправиться с эмиссарами, которые приехали в деревню за мной и моими маленькими товарищами, папа позвал меня на разговор…

Его голос сорвался, но затем он продолжил:

– Как я сегодня позвал вас.

Снаружи уже было совсем темно, я едва различал папу на фоне окна, но никто из нас и не подумал зажечь свет.

– Он привёл меня в комнатку на ферме, где он любил запираться, чтобы подумать спокойно, и сказал: «Сынок, ты хочешь быть царским солдатом?» Я сказал: «Нет». Мне было известно, что со мной будут плохо обращаться, и я не хотел становиться солдатом. Люди часто думают, что все мальчишки мечтают стать военными, так вот, как вы можете видеть – это не так. В любом случае это было не так для меня.

«Раз так, – сказал он, – то думать тут нечего. Ты маленький мужчина, и ты должен уйти. Ты отлично справишься, потому что ты не дурак». Я согласился и, расцеловав отца и сестер, ушёл. Мне было семь лет.

Пока папа говорил, я слышал, как мама ходит, накрывая на стол. Мне казалось, что Морис рядом со мной окаменел.

– Нужно было зарабатывать на жизнь и при этом не попасться в лапы русским – уж поверьте, мне нелегко приходилось. Кем я только не был, за краюшку хлеба чистил снег лопатой вдвое больше себя. Встречались славные люди, которые мне помогали, и другие, плохие. Я научился управляться с ножницами и стал парикмахером, исходил много мест. Три дня в одном городе, год в другом, а потом пришёл сюда, где мне улыбнулась удача. У вашей мамы похожая история, да и многие ведь через такое прошли. Мы с ней познакомились в Париже, влюбились друг в друга, поженились, и родились вы. Проще не придумаешь.

Он замолкает и мне кажется, что я вижу, как он перебирает пальцами бахрому на моём покрывале.

– Я открыл эту парикмахерскую, сначала совсем небольшую. Если я что и заработал, то обязан этим только себе…

Кажется, он хочет что-то добавить, но останавливается на полуслове, и его голос вдруг становится глуше.

– Знаете, почему я вам все это рассказываю?

Я знал, но не решался произнести это вслух.

– Да, – говорит Морис, – потому что мы тоже должны уйти.

Он делает глубокий вдох.

– Да, дети, вы уйдёте, сегодня же, пришёл ваш черёд.

Он взмахивает руками со сдержанной нежностью.

– И вы знаете, почему так надо сделать. Вы не можете каждый день приходить домой в таком виде. Я знаю, что вы храбрые мальчишки и умеете постоять за себя, но надо понимать одну вещь – если вас двое против десяти, двадцати или ста, храбростью будет не лезть в бутылку и убраться из этого места. Кроме того, есть причина и поважнее.

Я чувствовал, как к горлу подступает комок, но знал, что не заплачу – вчера я еще мог бы разреветься, но теперь всё было иначе.

– Сами видите, немцы обращаются с нами всё хуже и хуже. Сначала постановка на учёт, объявление на парикмахерской, проверки в лавке, теперь вот жёлтая звезда, а завтра жди ареста. Значит, надо уносить ноги.

Я так и подскочил.

– А ты, а вы с мамой?

В темноте я увидел, что отец жестом просит нас успокоиться.

– Анри и Альбер уже в свободной зоне[5]. Вы уедете сегодня вечером. Мы с мамой уладим кое-какие дела и тоже уедем.

Он издал небольшой смешок и, наклонившись, положил руки нам на плечи.

– Не волнуйтесь, русские до меня семилетнего не добрались, куда уж нацистам в мои пятьдесят меня сцапать.

Я выдохнул. Выходило, что мы расстаёмся, но обязательно найдём друг друга после войны, которая когда-нибудь да кончится.

– А сейчас вы должны как следует запомнить то, что я скажу. Вы уходите сегодня вечером, едете на метро до вокзала Аустерлиц и там покупаете билет в Дакс. В Даксе вы должны перейти через демаркационную линию. Само собой, нужных документов у вас нет, надо будет выкручиваться на месте. Возле Дакса есть деревня Ажетмо, там найдёте людей, которые помогают перебираться через линию. Как только перейдёте на ту сторону, вы спасены. Ваши братья в Ментоне, сейчас покажу на карте, где это, совсем близко от итальянской границы. Вы их разыщете.

Морис подаёт голос:

– Но билет на поезд?..

– Не волнуйся. Я дам вам денег, и смотрите в оба, не потеряйте и не провороньте их. У каждого из вас будет по пять тысяч франков.

Пять тысяч франков! Даже в дни больших ограблений у меня никогда не было больше десяти франков в кармане. Какое богатство!

Но разговор не окончен, и по тону отца я понимаю, что самого главного он ещё не сказал.

– И последнее, – говорит он, – вам надо усвоить одну вещь. Вы евреи, но вы никогда никому об этом не скажете. Слышите: НИКОГДА.

Мы одновременно киваем.

– Вы не признаетесь в этом даже лучшему другу, не произнесёте такого даже шёпотом, вы всегда будете это отрицать. Вы меня хорошо поняли? Всегда. Жозеф, подойди.

Я встаю и подхожу, отца уже совсем не видно в темноте.

– Ты еврей, Жозеф?

– Нет.

Резкий хлопок, он даёт мне затрещину. Никогда раньше отец не бил меня.

– Не лги, Жозеф, ты еврей?

– Нет.

Сам того не сознавая, я выкрикнул это «нет» уверенно, твёрдо.

Отец встал.

– Вот и хорошо, – говорит он, – это всё, что я хотел вам сказать. Теперь вы всё поняли.

Щека ещё горит, но на языке вертится вопрос, не дающий мне покоя с самого начала разговора. Я должен получить на него ответ.

– Папа, а что такое еврей?

На сей раз отец зажигает маленькую лампу с зелёным абажуром, стоящую на тумбочке у кровати Мориса. Я любил эту лампу, она испускала мягкий ласковый свет, который мне уже больше не доведётся увидеть.

Отец почесал голову.

– Что ж, не хочется в этом признаваться, Жозеф, но, по правде, я и сам толком не знаю.

Так как мы продолжаем смотреть на него, он, должно быть, чувствует, что надо сказать что-то ещё, иначе нам может показаться, что он увиливает от ответа.

– Раньше, – говорит он, мы жили в стране, откуда нас изгнали, и тогда мы разбрелись по всему свету, но бывают времена – как сейчас, – когда это снова случается. На нас опять открыли охоту, а значит, нам опять нужно бежать и где-то переждать, пока охотник не выбьется из сил. Всё, пора ужинать, вы уходите сразу же после еды.

Я не помню, что мы ели, в памяти у меня осталось только стук ложек, негромкие просьбы передать воду, соль и так далее. На соломенном стуле у двери лежали наши плотно набитые перекидные сумки, со сменным бельём, туалетными принадлежностями, аккуратно сложенными носовыми платками.

Часы в коридоре пробили семь раз.

– Ну что ж, пора, – сказал папа, – мы вам всё собрали. В сумке у каждого из вас, в том кармане, который закрывается на молнию, лежат деньги и записка с точным адресом Анри и Альбера. Сейчас я дам вам два билета на метро, попрощайтесь с мамой и уходите.

Мама помогла нам надеть пальто, завязать шарфы. Подтянула нам носки. Всё это время она улыбалась, и всё это время слёзы текли у неё из глаз. Она прижала мокрую щёку к моему лбу; губы у неё тоже были влажными и солёными от слёз.

Папа помог ей встать и рассмеялся самым натянутым смехом, который я когда-либо слышал.

– Да что же это, – воскликнул он, – можно подумать, что они уезжают навсегда и что это какие-то несмышлёныши! Всё, идите, и до скорой встречи, дети.

Он быстро целует нас и подталкивает к лестнице. Сумка оттягивает мне плечо. Морис распахивает дверь в темноту ночи.

Родители не пошли вниз, чтобы проводить нас. Позже, когда всё было позади, я узнал, что папа ещё долго стоял после нашего ухода и раскачивался с закрытыми глазами, пытаясь унять боль, древнюю, как само время.

Мы ушли в непроглядную темноту безлюдных улиц, где вот-вот должен был наступить комендантский час.

С детством было покончено.

Глава IV

– Сюда, шевелись давай!

Морис хватает меня за рукав и вытаскивает из толпы. Я перелезаю через гору наваленных чемоданов и рюкзаков, мы пробираемся среди чужого багажа и взмокших людей.

– Идём, тут есть ещё один вход.

Мы на вокзале Аустерлиц. Поездов мало, но на платформах нет свободного места. Кто все эти люди? Тоже евреи?

Морис маневрирует, хитрит, перебегает, будто футболист, который должен провести невидимый мяч сквозь толпу застывших игроков. Я не отстаю, придерживая сумку, чтобы она не била меня по ногам.

– Сюда, тут надо больше пройти, но народу меньше.

Под высоким стеклянным потолком вокзала позвякивают тележки для багажа. Я вижу кучу пристегнутых велосипедов. Сквозь грязные стёкла угадываются набережные, Сена кажется чёрной пропастью, над которой слегка белеет мост. Дальше на фоне неба вырисовывается Нотр-Дам, а наш квартал там, ещё дальше.

Но об этом думать нельзя. Сейчас нужно сесть на поезд.

Мы пристраиваемся за носильщиком, который рассекает толпу своей тележкой с такой силой, словно это машина для расшвыривания людей. Это оказывается верной тактикой, так как секундой позже, оглушённые возгласами, окриками, свистками и раскатами громкоговорителей, мы оказываемся прямо у кассы. Очередь перед нами вьётся змеёй.

– Кто из первых пяти согласится, как думаешь?

Я смотрю на лица. У всех они вытянутые, раздражённые. Дама в светлом пальто пытается убрать под шляпу выбившиеся пряди. Складка у губ придаёт её лицу что-то суровое, мне это не нравится. Эта не согласится. Толстяк выглядит симпатичным, но я в нём не уверен.

– Третий мужчина в очереди, вон тот, в свитере с высоким горлом.

Морис подходит к нему и сразу переходит к сути:

– Мсье, у моего младшего брата нога болит… Мы ехали издалека, не пропустите ли вы нас…

Тип смотрит на нас, и на мгновение мне становится страшно, что он скажет «нет», потом он делает усталый жест, в котором смешиваются отзывчивость и покорность судьбе.

– Ладно, ребятки, минутой раньше, минутой позже, без разницы.

Морис благодарит его, и тут же подходит наша очередь.

– Два билета до Дакса в третьем классе.

Пока Морис рассчитывается, я забираю билеты. Забавно, но никто не обращает на нас внимания. Всем этим людям есть чем заняться и без двоих мальчишек, затерянных в огромной толпе; должно быть, они думают, что наши родители где-то тут.

Морис ведёт меня за собой и показывает на табло.

– Седьмой путь, – говорит он, – до отправления еще больше получаса, попробуем занять сидячие места.

В помещении вокзала клубится пар. Верхушки высоких железных колонн теряются в облаках испарений.

Вот и наш поезд. У Мориса вырывается ругательство. Есть отчего: вагоны набиты битком, люди стоят даже в проходах, в тамбурах. Нам нипочём не попасть внутрь. Сквозь открытые дверцы угадываются очертания чемоданов и сумок. Я вижу мужчину, который улёгся на полке для багажа, он с кем-то яростно переругивается.

– Пошли дальше.

Мы идём вдоль вагонов в надежде, что где-то в начале состава ещё остались свободные места, но забито абсолютно всё. Вдруг я подскакиваю: перед нами целых три пустых вагона! Ан нет, они отведены для немецких солдат. Эти пустующие сидения так и манят, но не будем искушать судьбу.

– Пошли вон туда.

Вагонная приступка расположена очень высоко. С трудом протискиваюсь между перегородкой и людьми, прижатыми к стеклу. Внутри спорят из-за забронированных мест, двое мужчин препираются, размахивая одинаковыми номерками и всё более повышая голос. Сидячие места искать бесполезно, их нет.

– Смотри, тут нормально будет.

Это небольшой закуток, одну из «стен» которого образует коричневый бок чьего-то большого фибрового чемодана с металлической ручкой. Тут мы сможем поставить свои сумки на пол и сесть сверху, уперевшись спиной в перегородку, которая отделяет купе от прохода.

Мы устаиваемся здесь бок о бок. Изучив содержимое своей сумки, я триумфально вытаскиваю оттуда свёрток. Внутри огромных размеров сэндвич с маслом и ветчиной – по тем временам настоящее чудо! Морис находит такой же у себя.

– Сядь так, чтобы не махать едой у всех перед носом, а то обзавидуются.

Я вгрызаюсь в сэндвич раз, второй, и мне начинает хотеться пить. Десять лет жизни отдал бы в эту минуту за стакан ледяного гренадина. Первый раз в жизни у меня при себе целое состояние, а я не могу даже гренадина купить. Состояние это, надо сказать, существенно уменьшилось после покупки билетов. Скоро от наших десяти тысяч франков останется всего ничего, а жить на эти деньги нужно будет ещё ого-го сколько времени. Но деньги можно заработать. Когда доберёмся до свободной Франции, придумаем, как прокормиться.

На пути напротив стоит другой состав, в нём почти никого нет – конечно, пригородная электричка; едва заметно, без рывка, она трогается. Но движется она по направлению к вокзалу, назад в Париж. Едва я открываю рот, чтобы поделиться этим удивительным открытием с братом, как осознаю свою ошибку: пустая электричка не движется, движемся мы.

Теперь всё, поехали. Встаю и прижимаюсь лбом к стеклу. Рельсы перекрещиваются, над нами проплывают какие-то переходы и металлические мосты. Мы ещё не набрали скорость, и в свете луны видно, как поблёскивает уголь вдоль путей. Линии каменных насыпей поднимаются и опускаются, словно волны.

Люди вокруг нас разговаривают. Сидящая на большом фибровом чемодане старушка смотрит на нас. Она кажется доброй и один в один напоминает бабушек, нарисованных в моей книге для чтения: такой же шиньон из седых волос, те же голубые глаза, кружевной воротничок, серые чулки.

– Далеко едете, мальчики?

Всё так же улыбаясь, она смотрит то на меня, то на Мориса.

– Вы без взрослых? У вас нет мамы и папы?

Я быстро осознаю, что отныне нам нужно остерегаться всех на свете, даже этой милой старушки, сошедшей со страниц школьной хрестоматии; нельзя ничего, абсолютно ничего ей рассказывать. Ответ Мориса едва можно разобрать из-за сэндвича:

– Есть, мы к ним и едем, им нездоровится. То есть это мама болеет.

Старушка опечалена, и я почти сержусь на Мориса за то, что он ей соврал, но он прав. Мы теперь обречены на то, чтобы говорить людям неправду. Мне вспоминается урок морального воспитания старого Булье: «человек должен всегда говорить правду», «лгунам никто не верит» и всё в этом духе. Чёртов трепач, сразу видно, что гестапо за ним никогда не гонялось.

– А как тебя зовут?

– Жозеф Мартен. А брата зовут Морис Мартен.

Она снова расплывается в улыбке и наклоняется к своей корзинке, которую прижимает к юбке.

– Что ж, Морис, могу поспорить, что тебе хочется пить после еды всухомятку.

В руке она держит бутылку лимонада. Морис оттаивает.

– Да, есть немножко, – говорит он.

Она внимательно смотрит на меня и улыбается.

– Уверена, что и ты хочешь пить…

– Да, мадам.

Кажется, что в её корзинке есть всё на свете: она только что вытащила оттуда целлулоидный стаканчик, обёрнутый в салфетку.

– Тогда мы сейчас попьём, но не очень много, так как нужно растянуть эту бутылку на всю поездку.

Лимонад вкусный, язык и нёбо пощипывает, я чувствую, как во рту взрываются мириады крохотных сладких пузырьков. Жидкость ритмично покачивается в стаканчике, слегка поднимаясь и опускаясь в такт движению поезда. Сейчас мы уже несёмся на всех парах. Я вижу своё отражение в оконном стекле, а за ним – однообразные сельские пейзажи, которые повторяются, как по кругу.

Старушка отпивает лимонаду последней, затем вытирает стаканчик салфеткой и прячет всё в недра своей корзинки. Морис закрыл глаза; его голова, прислоненная к двери купе, подрагивает в такт движению поезда. Из-за спины старушки доносится смех и обрывки песен, заглушаемые перестуком колёс. Мне спокойно в этом замкнутом пространстве. Можно ни о чём не тревожиться до самого Дакса, а там нас ждёт немецкий паспортный контроль, который надо как-то исхитриться пройти. Не буду об этом думать, не сейчас – сейчас нужно поспать, по крайней мере попытаться, чтобы быть завтра как можно бодрее.

Обернувшись, я вижу за стеклянной дверью купе восемь счастливчиков, которые едут сидя. Мужчина, чьё лицо едва освещает голубоватый отблеск ночника, смотрит на меня.

Должно быть, он уже давно на меня смотрит. В глазах его можно прочесть многое – и в первую очередь боль. Он очень серьёзен, как люди, которые не смеют улыбаться из-за какого-то большого горя. Мой взгляд скользит по его странному, наглухо застёгнутому воротнику и ещё ниже – это сутана. Не знаю, почему, но я чувствую облегчение. Я проведу ночь в этом поезде, несущем меня к жизни или смерти, под защитой этого пожилого человека. И хотя мы не обменялись ни словом, мне кажется, что ему всё обо мне известно. Он здесь, и он охраняет нас посреди этого тарарама. Засыпай, дружок.

Ночью небо светлее, чем земля. Оконное стекло дрожит в своей раме; я вижу, как надо мной склоняются два человека, одетые в меховые шапки, красные сапоги и восточные штаны; длинные чёрные усы, закрученные и лихо торчащие, слово разрезают их лица пополам. Это русские.

– Это ведь ты Жозеф? Пойдёшь с нами, царь хочет тебя видеть, ты станешь солдатом.

Я бросаюсь в проход, чтобы сбежать от них, ощущения странные, так как я лечу над людскими головами, парю над ними, как птица, это приятно; русские бегут за мной, вытаскивая острые сабли. Видимо, я соскочил с поезда, так как теперь я несусь по платформе какого-то вокзала, но преследуют меня не русские, меня кличет детский голосок. Останавливаюсь: это Зерати, он совсем запыхался.

– Пошли скорей, я тебе что-то покажу…

Мы бежим по каким-то переулкам, вокзал исчез, пустынные улицы всё тянутся и тянутся, на дворе ночь, и конца ей не будет, потому что солнце, похоже, навсегда скрылось и больше не взойдёт, чтобы осветить эти фасады домов и деревья… и вдруг я узнаю это место: это же улица Фердинан-Флокон, моя школа, а вот и старый Булье у входной двери, на груди у него большая ярко-жёлтая звезда; он машет руками.

– Сюда, Жоффо, иди попей лимонаду. Бутылки с лимонадом заполняют двор: тысячи запотевших бутылок, они стоят уже чуть ли не в классах, громоздятся на крышах, блестят в лунном свете. Позади старого Булье кто-то стоит. Он выходит из тени, и я вижу, как поблёскивает его униформа. Это тот эсэсовец, которого стриг папа, я его прекрасно запомнил.

– У тебя есть документы, разрешающие пить этот лимонад?

Булье смеётся всё громче, но я не понимаю, почему, ведь у эсэсовца очень свирепое лицо. Его пальцы всё сильнее сжимают мою руку.

– Быстро предъяви свои документы, ты находишься в Даксе, без документов здесь нельзя.

Надо бежать, любой ценой, или этот мерзавец арестует меня, надо звать на помощь, кто-то должен вызволить меня. Булье повалился на пол от смеха, а Зерати нигде нет.

– На пом…

Мой собственный крик, видимо, разбудил меня. Смотрю по сторонам – никто меня не услышал. Морис спит с открытым ртом, положив одну руку на сумку, старушка дремлет, уткнувшись в ладони, в проходе виднеются силуэты людей, которые тоже, конечно, спят.

Мне страшно хочется пить. Ах, если бы я мог сейчас вернуться в свой сон, завладеть одной из бутылок и пить из неё не отрываясь, огромными глотками, пока не напьюсь вдоволь.

Нет, не нужно думать об этом, надо ещё поспать, чтобы выспаться как можно лучше…

ДАКС.

Это название просвистело у меня в голове, как удар хлыста; через минуту тормоза заскрипели, заблокированные колеса проскользили ещё несколько метров по рельсам и остановились.

Морис уже на ногах. В грязноватом свете раннего утра, которое кажется ещё более зловещим сквозь оконное стекло, его лицо выглядит болезненно-серым; я, наверное, и сам такой.

Оглядываюсь в недоумении: проход почти пуст. В купе за перегородкой теперь есть свободные места. Кюре сидит на том же месте.

Прежде чем я успеваю спросить, Морис объясняет:

– Много кто спрыгнул на ходу, когда поезд замедлялся.

Я смотрю в противоположный конец вагона: возле двери стоит в ожидании пара, на их лицах ни кровинки. Женщина судорожно сжимает в пальцах ручку небольшого чемодана.

Резкий звук громкоговорителя изрыгает какую-то длинную фразу на немецком, и на платформе вдруг появляется с десяток человек, они переходят через пути и идут к нам. Это немецкие жандармы, на груди у них болтаются металлические бляхи в форме полумесяцев, как у средневековых рыцарей[6]. Есть и гражданские в длинных кожаных плащах.

Пара поспешно ретируется вглубь вагона, мужчина бежит первым, и мне слышно, как часто он дышит.

Морис тянет меня за руку.

– Пошли внутрь.

Дверь купе раздвигается, и мы входим. Рядом с кюре есть свободное место. Он всё так же смотрит на нас. Я замечаю, что за ночь на его бледных щеках проступила щетина. Как это ни глупо, но я удивлён: мне и в голову не приходило, что у священников тоже растёт борода, ведь у тех, с кем я сталкивался на церковных внеклассных занятиях, были такие гладкие лица…

Тощая дама у окна уже вытащила свой пропуск – белый листок, который трясётся у неё в руке. Мне отчётливо видны круглые чёрные печати с крестами по центру и подписи. Как же, должно быть, спокойно, когда у тебя есть такая бумажка…

– Halt![7]

Кричат снаружи, мы бросаемся к окну в проходе. Там, вдалеке, кто-то бежит! С десяток немцев выбегают на пути с разных сторон. Человек в штатском на бегу отдаёт приказы по-немецки, заскакивает на подножку соседнего вагона, достаёт из кармана свисток, и пронзительные звуки врезаются в мои барабанные перепонки. И тут вдруг беглец выскакивает прямо перед нашим окном – он, должно быть, пролез под составом между колёс. Он перебирается через одну платформу, вторую, третью, спотыкается…

– Halt!

Раздаётся выстрел, и мужчина останавливается, хотя его не задело, я уверен, что его не задело. Он поднимает руки, двое солдат быстро тащат его к залу ожидания, потом бьют прикладом; человек в гражданском продолжает свистеть.

Я снова вижу давешнюю пару, они возвращаются в сопровождении двух эсэсовцев. Какими маленькими кажутся сейчас эти двое. Дама всё так же крепко сжимает свой чемоданчик, будто бы внутри его заключена сама её жизнь; они проходят перед нами, и я задаю себе вопрос, что она видит своими полными слёз глазами.

Есть и другие задержанные. В утреннем свете нам видны каски и стволы винтовок. В этот момент я понимаю, что на плече у меня лежит рука кюре и что она лежит там с самого начала. Мы медленно возвращаемся на свои места. В поезде стоит тишина, немцы перекрывают выходы. С моих губ сами собой срываются слова:

– Господин кюре, у нас нет документов.

Он смотрит на меня и в первый раз с момента нашего отъезда из Парижа улыбается.

Наклонившись ко мне, он еле слышно шепчет:

– Если будешь сидеть с таким перепуганным видом, немцы это и сами поймут. Ну-ка, придвиньтесь ко мне.

Мы садимся с двух сторон от него. Старушка тоже в купе, это ведь её чемодан лежит в багажной сетке; кажется, она спит.

– Ваши документы…

Они ещё далеко, в начале вагона, и кажется, их там много; они переговариваются, и я улавливаю несколько слов. Папа с мамой часто говорили с нами на идише, а он очень похож на немецкий.

– Ваши документы…

Они приближаются. Слышно, как скользят открываемые и закрываемые двери купе. Старушка всё не просыпается.

– Документы…

Они уже в соседнем купе. Я ощущаю что-то странное в животе, словно бы мои внутренности вдруг обрели свою волю и пожелали покинуть своё пристанище. Ни в коем случае нельзя показать, что я чего-то боюсь.

Залезаю в сумку и вынимаю остатки сэндвича. Я начинаю жевать его в тот момент, когда дверь открывается. Морис бросает на жандармов совершенно беззаботный, по-детски наивный взгляд. Меня охватывает восхищение: мой брат владеет собой, как опытный актер.

– Ваши документы.

Тощая дама первой тянет свой белый листок. Прямо перед собой я вижу рукав шинели с наплечными нашивками, а сапоги вошедшего почти касаются моих ботинок. Сердце стучит где-то глубоко внутри. Проглотить кусок сложнее всего, но я снова вгрызаюсь в сэндвич.

Изучив бумагу, немец складывает её пополам и отдаёт даме, а затем поворачивается к лимонадной бабушке. Она протягивает ему документ зелёного цвета – своё удостоверение личности.

Немец едва взглядывает на него.

– Это всё?

Старушка с улыбкой кивает.

– Возьмите вещи и выйдите в коридор.

Его напарники, переговариваясь, ждут за дверью. Один из них одет в форму СС. Кюре поднимается на ноги, достаёт чемодан старушки, и она выходит. Кто-то из жандармов берёт у неё из рук корзинку и делает ей знак следовать за ним. Её седой шиньон на мгновение вспыхивает в лучах света, а затем исчезает за плечами жандармов.

Прощайте, бабушка, спасибо за всё и удачи!

Кюре достаёт свои документы и снова садится на место. Продолжаю жевать. Немец смотрит на фотографию священника и сравнивает её с оригиналом.

– Я немного сбросил, – говорит кюре, – но это точно я.

Тень улыбки пробегает по лицу нашего проверяющего.

– Война, – говорит он, – скудный рацион…

У немца почти нет акцента, который проскальзывает, лишь когда он произносит некоторые согласные.

– …но ведь священники едят мало, – добавляет он, возвращая бумаги.

– О, как вы ошибаетесь, по крайней мере, в моём случае!

Немец смеётся и протягивает руку ко мне. Тоже смеясь, кюре щипает меня за щеку.

– Дети со мной.

В мгновение ока весельчак прощается и закрывает за собой дверь. Мои колени начинают дрожать.

Кюре встаёт.

– Нам теперь можно выйти. И поскольку вы со мной, мы вместе позавтракаем в привокзальном буфете. Согласны?

Я вижу, что Морис растроган больше меня; можно было до смерти исколошматить этого типа, так и не вырвав у него ни одной слезинки, но стоило кому-нибудь проявить немного доброты, и он тут же приходил в крайнее волнение. Ну сейчас-то я его отлично понимал.

Мы вышли на платформу. Пришлось ещё пройти досмотр вещей и отдать наши билеты контролёру, после чего, следуя за своим спасителем, мы наконец добрались до буфета.

Обстановка там была как на похоронах: высокий потолок с кессонами, сидения, обтянутые чёрным молескином, и массивные мраморные столы на прорезных ножках. У колонн стояли гарсоны в чёрных куртках и длинных белых передниках. Они ждали клиентов, держа в руках блестящие пустые подносы.

Наш кюре теперь так и сиял.

– Возьмём себе кофе с молоком и тартинки, – сказал он. – Но должен предупредить вас, что кофе будет ячменный, вместо сахара дадут сахарин, молока у них и вовсе не водится, а что касается тартинок, то на них нужны хлебные карточки, которых нет ни у меня, ни тем более у вас. Но согреться мы сможем.

Я откашливаюсь, чтобы прочистить горло.

– Мы с Морисом хотели бы сначала сказать вам спасибо за то, что вы для нас сделали.

Он на секунду замолкает.

– Да что ж я такого для вас сделал?

За меня отвечает Морис, и в голосе его я слышу лёгкое подтрунивание.

– Вы солгали, чтобы спасти нас, когда сказали, что мы с вами.

Кюре медленно качает головой в знак несогласия.

– Я не лгал, – негромко говорит он, – вы были со мной, как и все дети в мире. Вообще-то я стал священником в том числе потому, что хотел помогать детям.

Морис ничего не отвечает, гоняя лужёной ложечкой таблетку сахарина по чашке.

– В любом случае без вас он бы нас забрал. Это главное.

На минуту повисает молчание, затем кюре спрашивает:

– И куда вы теперь?

Я чувствую, что Морис колеблется, говорить или нет, но сама мысль о том, что кюре заметит наше недоверие после произошедшего, мне невыносима.

– В Ажетмо. А там попробуем перейти в свободную зону.

Кюре отпивает и ставит чашку на блюдце с гримасой отвращения. Должно быть, до войны он любил настоящий кофе и всё никак не может привыкнуть к суррогатам.

– Понимаю, – говорит он.

В разговор вмешивается Морис:

– А потом к родителям, они сейчас на юге.

Почувствовал ли он, что мы снова осторожничаем? Или это было таким обычным делом, что и спрашивать незачем? Как бы то ни было, кюре больше не задаёт вопросов. Он вынимает из кармана толстый бумажник, перетянутый резинкой. Достаёт оттуда маленький белый листок, лежащий среди образков, видавшим виды карандашом пишет на нём имя и адрес и протягивает нам.

– Когда у вас получится перейти на ту сторону, – говорит он, – мне было бы приятно получить об этом весточку. И потом, если когда-нибудь я вам понадоблюсь – мало ли что в жизни бывает, – напишите мне.

Морис берёт у него листок, складывает его и кладёт в карман.

– Нам пора, господин кюре, может быть, скоро будет автобус в Ажетмо, а мы хотим попасть туда побыстрее.

Он смотрит, как мы надеваем сумки.

– Вы правы, дети, в некоторые минуты жизни нужно действовать без промедления.

Мы не решаемся уйти, смущённые печальным взглядом кюре, который словно проникает нам в душу. Он протягивает руку, и мы по очереди пожимаем её.

Я иду за Морисом к вращающейся двери на другом конце зала; одна вещь не даёт мне покоя, нужно спросить об этом у кюре. Я разворачиваюсь с полпути и подхожу к нему.

– Господин кюре, что они сделали с той старушкой?

Его глаза проясняются, он бормочет что-то неразборчивое, а потом говорит:

– Ничего, совсем ничего, просто отправили её домой, так как у неё не было документов. Не более того.

В самом деле, как же я об этом не подумал? Мне уже мерещилось, что она в тюрьме или в транзитном лагере, как знать. А они просто вернули её домой. Ничего особенно страшного.

Морис ждёт меня снаружи. Луч холодного утреннего солнца согнал с его лица недавние свинцово-серые оттенки. Я тоже чувствую себя лучше, как будто бы солнце одним махом умыло нас и всю дорожную усталость как рукой сняло.

Автобусный вокзал неподалёку, надо всего лишь перейти через площадь, засаженную деревьями с узловатой корой, названия которых я не знаю, – надо сказать, что район между улицей Маркаде, газометром Сент-Уана и церковью Сакре-Кёр отнюдь не отличался разнообразием своей флоры.

– Когда будет автобус до Ажетмо?

Тип за прилавком даже не взглянул на нас.

– Через два часа.

– Дайте два билета.

И вот мы снова с билетами в карманах. Деньжат осталось чертовски мало, но это неважно. У нас под ногами мощёные улочки Дакса, свободная Франция совсем рядом.

Мы пройдём.

Глава V

Автобус остановился у въезда в деревню. По дороге нас обогнала немецкая машина, битком набитая офицерами. На несколько минут меня охватил страх, но они умчались, не обратив никакого внимания на нашу дребезжащую развалюху.

Небо прояснилось, и до нас стал долетать запах дыма – люди топили печки. Местность тут была совершенно ровная, и домики жались друг к другу вокруг церковной колокольни.

Морис поднимает свою сумку.

– Двигаем.

Бодрым шагом мы переходим узкий мост, перекинутый через крохотную речушку, – она больше смахивает на струйку воды, еле видную из-под галечника.

Главная улица идёт немного вверх. Она плохо вымощена, и, пока мы идём к фонтану, укрытому навесом, подошвы громко стучат по камням. На улицах ни души, только иногда пробегает собака; обнюхав наши лодыжки, исчезает в одной из улочек. Пахнет навозом и дымом. Свежий воздух беспрепятственно и властно проникает в самые глубины наших бронхов.

На улице, которая по всем признакам должна быть центральной, две продуктовых лавки стоят одна напротив другой, обе закрыты.

– Бог ты мой, – ворчит Морис, – они тут все померли, что ли?

Эта тишина начинает тяготить и меня. После громыхания поезда, вчерашней суеты и сегодняшней нервотрёпки у нас вдруг возникает ощущение, что мы утратили одно из пяти чувств, будто нам в уши вставили огромные ватные шары.

– Они, наверно, сейчас в полях…

Часы на церкви у нас над головами начинают бить, и Морис проводит рукой по волосам.

– А, так сейчас же полдень, все обедают.

А вот этого слова точно не надо было произносить: сэндвичи съедены очень давно, кофе тоже был вечность назад и этот свежий воздух вдруг резко обостряет мой голод; стоит мне закрыть глаза, как мне начинают мерещиться бифштексы с картошкой.

Мы сворачиваем наугад и натыкаемся на тропинку, ведущую в голые поля, за которыми начинается лес. Идём назад и оказываемся на новой площади, поменьше первой. Напротив здания, которое, видимо, было мэрией, находится кафе-ресторан.

Мы замечаем его одновременно, и я с беспокойством смотрю на Мориса.

– Может, перекусим тут?

Морис немного колеблется; ему, конечно, хочется есть ещё больше, чем мне. Дома он постоянно что-то жевал, и я прекрасно знал, что он был способен сразу же после обеда приняться за шоколад, который полагался на полдник, а потом без промедления наброситься на вечерний суп.

– Пошли, – говорит он, – не хватало ещё свалиться с голодухи.

Мы открываем дверь и застываем на пороге. Дороги-то пусты, а тут настоящий аншлаг. В глубине длинного зала виден прилавок с древней кофемашиной, а за столиками теснятся человек сто. Три официантки носятся в проходах с тарелками, графинами воды, приборами. Тут тепло благодаря огромной кафельной печи, труба которой идёт зигзагами через всё помещение между полом и потолком. Три вешалки, расположенные за дверью, завалены верхней одеждой.

– Мальчики, что вы хотели?

Одна официантка, раскрасневшаяся и растрёпанная, пытается удержать на макушке волосы, свернутые валиком; они не слушаются. Какое-то время она упорствует, потом сдаётся.

Всё ещё оглушённый, Морис говорит:

– Мы хотели пообедать.

– Идите за мной.

Мы идём за ней через весь зал, слышится сильный стук вилок и ножей. Перед прилавком стоит высокий столик без скатерти, она ставит на него две тарелки.

– У нас сегодня чечевица с беконом и фаршированные баклажаны. На десерт обезжиренный сыр и яблоко, будете брать? Могу принести вам редис с солью на закуску.

– Отлично, несите.

Она уже мчится к кухне, откуда выходит другая официантка с тарелкой чечевицы в руках. Не похоже, чтобы там было много бекона.

Я смотрю на других посетителей. Это не местные жители: компания разномастная, как на вокзалах или в залах ожидания, но это точно городские. Дети тоже есть, и даже совсем маленькие.

Морис склоняется над своей тарелкой.

– Похоже, тут собралась вся улица Маркаде.

Значит, это люди вроде нас, беглецы – само собой, евреи, – и они ждут момента, чтобы перейти границу. Но почему его надо ждать? Может быть, это сложнее, чем мы думаем?

Наша официантка возвращается с редисом, в каждой тарелке по три штуки. Она ставит на стол солонку.

– Приятного аппетита, ребята.

Морис благодарит её и добавляет:

– У вас всегда так людно?

Она воздевает руки.

– Каждый божий день, вот уже полгода и даже больше! Можете мне поверить, когда фрицы провели границу в километре отсюда, они здорово обогатили это заведение.

Я смотрю в том же направлении, что и она, и обнаруживаю за прилавком хозяйку, которая бережно протирает кофейную чашку. Её красноватое лицо лоснится, на волосах свежая завивка.

– Эта может спокойно делать перманент каждые две недели – с такими деньгами, которые она тут зашибает, можно вообще не вылезать из парикмахерской.

Официантка делает новую попытку поправить валик на голове и забирает у нас тарелки. Когда ты так голоден, редиска исчезает в мгновение ока, тем более что почти вся она оказалась пустой.

– А … через эту линию легко перейти?

Она пожимает плечами.

– Да ничего особо сложного, обычно всё проходит отлично, но надо дождаться ночи, так как днём идти слишком опасно. Прошу прощения.

Она вскоре возвращается с чечевицей, ставит её на стол и убегает, прежде чем мы успеваем ещё что-нибудь выяснить.

Морис осматривается.

– Вот будет умора, если мы тут столкнемся с кем-то из своих.

Баклажаны оказываются с прожилками, а начинки в них как кот наплакал. Сыр безвкусный и жёсткий. Яблоки подвявшие, но, поскольку официантка неосторожно оставляет корзинку с ними рядом с нашим столом, все они оказываются на дне моей сумки.

Морис складывает салфетку и подытоживает:

– Если мы не хотим, чтобы от нас остались только кожа да кости, надо поскорее драпать отсюда.

Понемногу зал пустеет. Некоторые ещё тянут время за чашкой ячменя или цикория, но большинство ушли. Оплачиваем счёт, который находим безбожно завышенным, и снова идём бродить по улицам Ажетмо с сумками через плечо, засунув руки в карманы. Пока мы ели, поднялся неприятный пронизывающий ветер.

– Слушай, – говорит Морис, – попробуем перейти сегодня же вечером, нет смысла тут торчать. Поэтому сначала надо выяснить, где найти проводника и сколько он берёт.

Это кажется мне разумным. В пятидесяти метрах от нас мальчишка лет пятнадцати едет на огромном чёрном велосипеде. На багажнике у него закреплена ивовая корзинка. Он тормозит у какого-то дома, звонит в звонок и громко говорит, протягивая свёрток:

– Здрасьте, мадам Удо, вот ваш заказ.

Невидимая мадам Удо бормочет «спасибо», отходит, возвращается, и я вижу, как её рука опускает монету в ладонь курьера.

– Спасибо, мадам Удо, до свиданья, до скорого, мадам Удо.

Посвистывая, он садится в седло и глядит на то, как мы идём к нему. У него пухлые обветренные щеки, красные, покрытые светлым пушком руки и грязные ногти.

– Можно у тебя что-то спросить?

Он смеётся, и я отмечаю, что ему срочно надо к стоматологу.

– Спорим, я отвечу ещё до того, как вы успеете задать вопрос? Вы хотите узнать, где найти проводника. В точку?

Морис смотрит на него в упор. Старшим никогда не удаётся смутить его.

– Да.

– Ну, это несложно, выйдете из деревни по большой дороге, пройдёте триста метров и на первой ферме справа спросите папашу Бедара. Но сразу предупреждаю, он берёт по пять тысяч с носа.

Я бледнею. Морис тоже содрогается. Разносчик смотрит на нас, посмеиваясь.

– А теперь могу вам предложить другое решение, если потянете: я сам вас проведу и возьму всего по пятьсот франков. Это вам больше подходит?

Мы смеёмся с облегчением. А он, оказывается, симпатяга!

– Тогда я вам ещё кое-что предлагаю: я отдам вам свою корзинку и вы развезёте все заказы вместо меня. Это мясо, на каждом свертке адрес, запутаться невозможно, и чаевые ваши. А я пока что проверю силки для птиц. Встречаемся вечером в десять под мостом у пролёта. Мост найти легко, он тут один.

Морис протягивает мне свою сумку, которую я тут же надеваю, и берёт корзинку. Избавившись от своего груза, курьер вскакивает на велосипед и расплывается в улыбке, демонстрируя нам все свои гнилые зубы. Доехав до поворота, он оборачивается и бросает:

– Кстати, даже не думайте меня дурить, деньги я беру вперёд, так и знайте.

На сей раз отвечаю я:

– Да, да, деньги есть.

Он уносится на всех парах. Я оборачиваюсь к Морису:

– Мы наскребём эту тысячу франков?

Он озабоченно кивает.

– Само собой, но после этого у нас почти ничего не останется.

Я трясу сумками от радости.

– Да неважно! Как только окажемся в свободной зоне, как-нибудь заработаем, ты только представь – не наткнись мы на этого типа, с нас потребовали бы по пять тысяч и мы бы застряли тут! Жуть!

– А пока что, – обрывает он меня, – надо разнести это мясо.

Этот день оказался одним из самых радостных и познавательных в моей жизни. Мы ходили от фермы к ферме, глазея на кур и уток, плававших в тёмных, как чернила, прудах. Небо было синим и чистым, всего несколько облачков ютились где-то на горизонте.

Мы были как пьяные. Двое маленьких парижан, выросших на миазмах сточных канав, вдруг получили возможность вдохнуть полной грудью свежий деревенский воздух. И пока Морис вручал селянину вырезку, антрекот или стейк, наводившие на мысль о том, что дела на здешнем чёрном рынке идут отнюдь не плохо, я шёл поглядеть на кроликов, сидевших в крольчатнике. Пока крестьянки искали сдачу, я играл с поросятами или щенками, лежавшими на подстилках из гниющей соломы. А ещё там были лошади. Не очень много, так как большую часть забрали на фронт, но одна-две животины всё же оставались. Это были старые коренастые коняги типа першеронов; они стояли неподвижно и обнюхивали свои пустые кормушки в поисках корма. Я входил в стойла и чесал их между глаз, а они помахивали длинными спутанными хвостами, в которых видны были соломинки. Потом мы шли по новому адресу… Старикан, живший в домишке у церкви, настоял на том, чтобы мы зашли к нему, в большую комнату с низким потолком и закопчёнными балками. Над камином висела фотография, где он был снят в солдатской форме другой войны – защитный плащ с капюшоном, обмотки на ногах и противогаз. Он показал нам своих утят, целую вереницу пищавших жёлтых малышей, ещё нетвёрдо державшихся на своих лапках, когда они шли гуськом… Я был заворожён всем этим.

Корзинка почти опустела. Монеты звенели в кармане Мориса – люди удивлялись, что заказ принёс не всегдашний паренёк по имени Раймон, но всё же давали нам на чай.

После того, как мы отдали полевому сторожу его плохонькие куски, нам оставалось доставить всего один заказ – половинку бараньей ноги для школьного учителя. Его дом стоял в некотором отдалении, за небольшой рощицей.

По пути мы болтали о том о сём. Я начинал ощущать тяжесть в ногах, но мы не сбавляли шага. Когда мы дошли до первых деревьев, раздался свист:

– Псст…

Сердце у меня ушло в пятки, а Морис застыл как вкопанный.

Нас звал к себе знаками какой-то человек, стоявший за одним из стволов; видя, что мы в ужасе застыли на дороге, он улыбнулся, перелез через небольшую насыпь и направился к нам. По его одежде и лицу я понял, что он не местный, а такой же беженец, как и мы. Затравленный взгляд, нервная жестикуляция – всё в нём выдавало кандидата на переход в свободную зону.

Это был приземистый мужчина с телом боксёра и залысинами на лбу. Какое-то мгновение он глядел на нас.

– Прошу прощения, вы местные?

– Нет.

Он сглотнул и обшарил нас глазами, словно силясь что-то прочесть на наших лицах.

– Вы евреи?

Морис перекладывает корзинку в другую руку.

– Нет.

У незнакомца судорожно сжимаются желваки.

– А я да. Там в лесу ждут мои жена и тёща. Мы хотим перейти на ту сторону.

Брюки у него на коленях позеленели от мха – он попытался отряхнуть их, хлопая по ним ладонью, а куртка с одной стороны была покрыта высохшей растрескавшейся глиной.

– Что с вами произошло?

Он в отчаянии замахал рукой.

– Это было позавчера, километров за тридцать отсюда, когда мы шли в сторону Адура. У меня был адрес одного проводника – мне его дали в Бордо. Я нашёл этого типа, он взял с нас троих двадцать тысяч франков и повёл нас ночью. Мы долго шли, потом в какой-то момент он присел на корточки и сказал: «Обождите тут, пойду проверю, нет ли там кого». Я сказал, что иду с ним, что вдвоём сподручнее. Тогда он ударил меня своей палкой и дал дёру. Я было бросился за ним, но растянулся в темноте. Пришлось провести ночь в лесу. Мы с рассвета на ногах.

Мне кажется, что Морис взвешивает за и против. Из-за деревьев выходят две женщины, вид у них измотанный.

– Слушайте, – говорит Морис, – мы сами собираемся перейти, но не знаю, согласится ли наш проводник взять и вас тоже. Мы встречаемся с ним в десять под мостом, это на другом конце деревни. Приходите туда и сами у него спросите.

– Спасибо. От всего сердца! Мы так устали, что… ох, надеюсь, в этот раз у нас получится пройти и…

Продолжая бормотать какие-то обрывочные фразы, он пожал нам руки и пошёл назад в лес; было слышно, как он рассказывал новость женщинам.

Хоть бы Раймон согласился!

На ходу Морис оборачивается ко мне, лоб у него нахмурен.

– Надо бы смотреть в оба, ты видишь, как тут некоторые на жизнь зарабатывают.

– Думаешь, Раймон мог бы…

Он качает головой.

– Не имею понятия, а раз я не имею понятия, то глаз с него не спущу.

Несколько минут идём в молчании.

– Во-первых, надо не отставать от него ни на шаг.

– Да, а если он решит смыться, набросимся на него. Мы же справимся с ним вдвоём, как думаешь?

Морис с сомнением кривит губы.

– Посмотрим. Может, это и не понадобится. Айда наперегонки?

– Погоди, я сумки сниму.

Мы становимся на старт.

– До большого жёлтого дерева, там, на углу.

– Ладно. На старт, внимание. Марш!

Ноги яростно топчут землю, я высунул язык, отстаю, полметра, метр, догоняю, снова отстаю, делаю рывок, слишком поздно. С трудом прихожу в себя, сидя на земле и опустив голову между колен.

– Так и должно было быть, ты же старше.

Морис пытается восстановить дыхание.

– Ну вот ещё, я знаю пацанов и помладше тебя, а бегают так, что не угонишься.

Мы медленно возвращаемся за своей поклажей, которая ждёт на дороге.

– Ты есть не хочешь?

– Хочу, легко, что ли, таскать всё это мясо после того, как жрал одну чечевицу.

Он шарит в карманах.

– Утром в кассе дали немного сдачи, может, хватит на перекусить.

Мы постучали в первую попавшуюся дверь. Нам открыл какой-то старик в кепке – мужчин помоложе в этих краях, видимо, не осталось. После короткого разговора нам достались два яйца, которые мы выпили, как только вышли оттуда. Было вкусно.

Уже темнеет.

Трава влажная, наши подошвы поблёскивают в лунном свете. Скоро пробьёт десять. Стрелки часов на колокольне уже не видно, но у меня так сосёт под ложечкой, что я понимаю – момент настал.

Подумать только, ещё несколько дней назад я был бы в восторге от такой ситуации: ночь, шорох листьев, ожидание, где-то там впереди притаились дозорные индейцев, а я безоружный ковбой, который должен пройти в двух шагах от их лагеря. Моя жизнь сейчас находится на прицеле индейской винтовки… о таком приключении можно только мечтать! Я почти огорчён, что не слышу медленных ударов в барабан, возвещающих войну, и что немцы не носят перья. Ночь ясная. Что она нам готовит? Если бы знать.

Медленно, очень медленно, чтобы не скрипнула ни одна ветка, я переставляю ноги; малейший шум здесь разносится очень далеко и может кого-нибудь насторожить. Идущий рядом Морис старается не дышать. На другой стороне пролёта я различаю три съёжившихся фигуры – это те самые евреи, которых мы встретили на лесной дороге.

Немцы напротив нас, с другой стороны леса. Странно, что они ещё не открыли стрельбу: мне кажется, я у них как на ладони.

– Слышишь?

Ночью велосипеды издают характерный шум, это происходит из-за того, что головка динамо-генератора трётся о покрышку. Но куда хуже то, что приближающийся человек насвистывает весёленький мотив, который мне знаком… это Тино Росси[8]. Финиш, этот ночной велолюбитель нас сейчас спалит! Ни в коем случае нельзя… Он резко тормозит прямо рядом с нами. Я слышу, как скрипят руль и педаль, прислонённые к каменной стене. Всё так же посвистывая, тип слезает с велосипеда и идёт к нам. Мне удаётся разглядеть его – это Раймон.

Вид у него предовольный, ни малейшего сходства с разведчиком команчей. Руки он держит в карманах, а когда обращается к нам, то гаркает без малейшего опасения:

– Ну что, идём?

Морис протягивает деньги, которые исчезают у Раймона за пазухой, и показывает на людские силуэты в нескольких метрах.

– Эти люди тоже хотели бы пройти. Они очень устали, деньги у них есть.

Раймон смотрит в их сторону.

– Сделаем, – говорит он, – скажи, чтобы шли сюда. Сколько их?

– Трое.

Раймон потирает руки.

– Вот так вечерок, – говорит он. – Обычно мне так много не перепадает. Идёмте.

Я осторожно выпрямляюсь, стараясь, чтобы ни один сустав у меня не хрустнул. И слышу, как Раймон хихикает:

– Без обид, дружок, но незачем корчить из себя вождя краснокожих. Просто иди за мной, делай, что говорю, и ни о чём не тревожься.

И мы отправились в путь. Меня бросало в жар под пальто: в этих голых полях нашу маленькую колонну, наверно, было видно за тысячи километров. Какие-то злодеи набросали нам под ноги камней, которые чудовищно грохотали, и мне казалось, что шум стоит оглушительный. Сам Гитлер в своей берлинской резиденции должен был слышать, как мы тут пробираемся. Наконец мы вошли в лес. Раймон прокладывал дорогу через папоротники, их стебли с хрустом ломались у него под ногами. Как только мы оказались среди деревьев, у меня возникло чувство, что тут есть кто-то ещё. Какие-то другие люди словно бы двигались слева от нас. Я пытался разглядеть что-то в темноте, но безуспешно.

Раймон резко остановился, я налетел на его спину и задержал дыхание. Он, наверно, и сам услышал, но я не вытерпел:

– Там слева кто-то есть.

Не оборачиваясь, он сказал:

– Да, десять-двенадцать человек. Их ведёт папаша Бранше. Пропустим их и пойдём вслед. Можем пока присесть.

Побеги ежевики и опавшая кора зашуршали под нашим весом; мы неподвижно слушали, как ветер шумит в верхушках деревьев.

– Долго ещё? – прошептал Морис.

Раймон сделал неопределённый жест.

– Если идти прямо, то мигом дойдём, но я проведу вас в обход поляны.

Мы снова пускаемся в путь и уже больше не останавливаемся. Мне кажется, что песок на тропе стал мельче, он образует невысокие холмики. Тропинка усыпана сосновыми иголками, и я снова и снова поскальзываюсь на своих мокрых подошвах.

Сколько уже прошло времени, две минуты или три часа? Невозможно понять, я потерял всякое представление о времени. Лес перед нами редеет, деревья расступаются и образуют проход, залитый бледным лунным светом. Жестом Раймон показывает нам всем подойти.

– Видите вон тот проход? Дальше пойдёте по нему, там метров двести, не больше. Уткнётесь в овраг. Будьте осторожны, он довольно глубокий, и на дне вода. Переберётесь через него и окажетесь у фермы – туда можно войти, даже если не будет света, хозяин в курсе. На ночь можете устроиться там на соломе, будет тепло.

Морис говорит:

– То есть… там уже свободная зона?

Раймон поворачивается к нему и тихонько смеётся.

– Свободная зона? Так мы уже в ней!

Моим первым чувством было непонимание. Мы перешли через линию, а я этого даже не заметил! Это было нашей целью, целью всего путешествия, все только о ней и говорили, об этой линии на краю света, и вот я без малейшего труда, ничего не заметив, пересёк эту нарисованную карандашом черту, которая рассекала карту Франции на две части – папа показывал нам её в один из вечеров.

Эта линия! Да я воображал, что это стена, утыканная сторожевыми будками, пушками, пулемётами, увитая колючей проволокой, с патрулями, рыскающими в ночи, с огромными лучами прожекторов, обшаривающих каждую травинку. На сторожевых вышках похожие на коршунов офицеры глядят в бинокли, стекла которых скрывают их свирепые глаза. И что вместо этого? Ничего, абсолютно ничего. Ни единого мгновения я не чувствовал, что за мной крадётся апач, – как тут было не разочароваться в Диком Западе?

Евреи, стоявшие рядом с нами, поздравляли друг друга и благодарили Раймона, который напускал на себя скромный вид. Я и сам был доволен, что мы спаслись, но досада не проходила. Не удержавшись, я спросил Раймона, всегда ли переход через линию проходит так спокойно.

– Обычно всё тихо. Нам тут повезло: дорожные посты довольно далеко отсюда, и есть мёртвые зоны, которые не просматриваются ни с дороги, ни из деревни Кармо. Риск был бы, если бы они отправили сюда патрули, но, когда они так делают, им приходится переходить через брод рядом с фермой Бадена, иначе пришлось бы продираться через заросли ежевики. А как только Баден замечает их, он отправляет к нам своего сына, который знает короткую дорогу и успевает предупредить нас.

Раймон подтягивает штаны и пожимает нам руки на прощание.

– Но не думайте, что это повсюду так просто, меньше чем в двадцати пяти километрах отсюда есть такие уголки, где недавно были убитые. Это дело становится всё опаснее. Ну всё, счастливо вам добраться.

Он уже исчез из виду за деревьями, направляясь назад в деревню.

Мы снова пускаемся в путь, теперь мы одни. Морис берёт меня за руку – не хватало только заблудиться в лесу и просидеть тут всю ночь, вот уж будет радость, тем более что с каждой минутой воздух всё холоднее.

– Гляди под ноги!

Хорошо, что Морис это сказал: овраг прямо под ногами, вода серебрится и журчит под сплетёнными корнями деревьев и валунами.

– Возьми-ка мою сумку.

Морис спускается первым, издает тихий свист, я отдаю ему обе сумки и спускаюсь сам, держась за пучки травы. Цепляюсь носком за острые колючки ежевичного куста, высвобождаю ногу, взбираюсь по откосу, и вот она, ферма, прямо перед нами. Это мощная гранитная постройка, стоящая на голой земле.

Помогаем перебраться через овраг своим попутчикам, и вот мы уже во внутреннем дворе. Я вздрагиваю.

Здесь кто-то есть, он неподвижно стоит в темноте. Он кажется мне настоящим великаном; высокий меховой воротник защищает его уши, а волосы развеваются на ветру.

Человек делает к нам несколько машинальных шагов. Голос у него хриплый, как у актёров, которые изображают жандармов в балаганах на ярмарках.

– Дети, вы на месте. Там в сарае, прямо у вас за спиной, есть солома. За дверью лежат одеяла, они не больно-то красивые, но зато чистые. Спите, сколько влезет. Только одно условие: у вас с собой есть спички или зажигалка, отдайте их мне прямо сейчас, я не хочу, чтобы вы там сгорели вместе с моим урожаем.

Я делаю знак, что у меня ничего такого нет, и Морис тоже.

– Тогда все нормально, если вам что-то понадобится, постучите в окошко вон там, видите? Первое окно рядом с курятником. Я там сплю. Ну всё, спокойной ночи.

– Мсье, скажите, который час?

Он долго ищет часы в своей старой куртке, под которой обнаруживаются многочисленные фуфайки и свитера. Наконец металлический корпус блеснул у него в руке.

– Четверть двенадцатого.

– Спасибо, мсье. Хорошего вечера, мсье.

Деревянная дверь со скрипом открывается, и я чувствую тёплый запах свежей сухой соломы. От одного этого запаха мои глаза начинают слипаться.

Ну и денёк! После такой ночи в поезде!

Перебираюсь через охапку соломы и зарываюсь в соседнюю кучу, которая проседает под моим весом. Уже нет сил идти за одеялами. Сероватый свет струится свозь оконце в крыше. Трое наших попутчиков перешёптываются, они устроились на другом конце сарая. Слышу рядом шаги Мориса, и грубая ткань касается моей щеки.

– Завернись в него.

Мне это удаётся с большим трудом – до сих пор тревога и перевозбуждение гнали от меня сон, но когда мы наконец дошли и я испытал облегчение, силы покинули меня и мои отяжелевшие веки тянут меня за собой. Это неподъёмная ноша, и я уношусь в вязкую тьму, стремительно падая всё глубже и глубже. Из последних сил смотрю на едва заметный прямоугольник окна у себя над головой – в уголках у него колышется серебристая паутина – и проваливаюсь в крепчайший сон.

Но сплю я недолго – час, может быть, два. Резко просыпаюсь. Мне даже не нужно прикасаться к соломе сбоку, чтобы понять, что брата там нет.

С тех пор, как мама решила, что держать мою кроватку при себе больше не нужно, у нас с Морисом была одна комната на двоих. И всегда происходил один и тот же удивительный фокус: я мог безошибочно определить, что брата в комнате нет, хотя ни малейший звук, навроде скрипа паркетной доски, и не тревожил мой сон. Не могу сказать, была ли эта «интуиция» взаимной, я никогда не говорил о ней Морису, но каждый раз, когда он спускался в кухню попить воды или выскальзывал из своей постели по какой-нибудь надобности, я точно знал, что его нет рядом.

Откуда я это знал? Что за тайный инстинкт говорил во мне?

В любом случае в ту минуту на ферме меня мало волновало, сознательным или подсознательным образом я почуял, что брат не со мной. Факт был налицо: в нескольких сотнях метров от демаркационной линии, будучи таким же изнурённым этими двадцатью четырьмя часами, как и я, Морис Жоффо, который должен был бы наслаждаться радостями целительного сна, куда-то ушёл.

Только без паники. Далеко уйти он не мог. В девяноста случаях из ста объяснение очень простое: если кто-то встаёт ночью, он просто-напросто идёт писать. Значит, никакой проблемы нет, Морис вышел по мелкой нужде.

Но моё блистательное рассуждение скоро даёт трещину. Когда хозяин ушёл, прежде чем улечься, мы с братом помочились за фермой. У нас в семье с мочевыми пузырями всё в порядке: если вечером пописал, до утра спишь спокойно. Значит, проблема все-таки есть: Морис вовсе не пошёл по нужде. Куда же он тогда делся? Не сказав мне ни слова? Именно это ставит меня в тупик: почему он ушёл тайком?

Или же он вышел попросить воды у хозяина фермы, а может… Голова у меня идёт кругом от различных предположений.

Раздаётся звук приглушённых голосов. Напрягаю слух и отбрасываю одеяло на шуршащую солому. Голоса доносятся снаружи.

Мне приходит леденящая душу мысль: а вдруг немцы? Нет. Не может быть, мы в свободной Франции, они не могут сюда заявиться… Или, может быть, воры? Поговаривали, что на беженцев нападали целые банды, отбирая у них всё: украшения, вещи, деньги…

А что, если Морис услышал их голоса и сейчас следит за ними, притаившись в темноте?

В одних носках крадусь к двери, бесшумно ступая по земляному полу, покрытому мельчайшей соломенной пылью. Нащупываю деревянную дверь и осторожно поднимаю тяжёлый засов. Выглядываю в щёлку и отпрыгиваю назад: приглушённые голоса приближаются, странные тени движутся к двери.

Дыхание подошедших вырывается белыми клубами, как будто бы они все затягиваются невидимыми сигаретами. Я узнал одного из мужчин, он сидел неподалёку от нас в ресторане. В этой группе двое детей: малыш, которого держат на руках, и девочка в белых носочках. Надо же было додуматься надеть на неё эти носки – их должно быть видно метров за сто! Если нам, евреям, снова нужно спасаться бегством, то мы явно подрастеряли представление о маскировке. Они проходят мимо меня в темноте и в изнеможении падают на солому. Слышатся перешёптывания.

А Мориса всё нет. Да где ж его носит!

Тревога поднимается во мне, надо что-то предпринять, пока я окончательно не впал в панику и не начал звать его во всё горло или рыскать впотьмах. Всех подниму на уши, а толку не будет никакого.

Выхожу наружу. Ночь становится всё яснее и холоднее, и я опускаю руки в карманы пальто.

Листок.

Мои пальцы только что коснулись листка бумаги, которого раньше в кармане не было. По линии отрыва я понимаю, что это лист из маленького блокнота на спирали – того, который Морис взял с собой, вернее, который мама дала ему перед уходом. Разумная предосторожность – в иные минуты блокнот и карандаш могут оказаться самыми полезными штуками в мире. Видимо, он что-то написал в темноте и засунул листок мне в карман перед тем, как уйти.

Луна светит достаточно ярко, чтобы можно было прочесть строки, нацарапанные по диагонали.

«Вернусь, никому ни слова, М.»

Он написал «М.», как в историях про шпионов, где героев обозначают кодовым именем или одной заглавной буквой.

У меня отлегло от сердца. Пусть я всё ещё не знаю, где Морис, но он вернётся, это главное. Возвращаюсь в свою постель, нахожу одеяло и снова укутываюсь в него, радуясь тому, что можно вновь погрузиться в благоуханную теплоту. В нескольких метрах от меня какой-то человек тихонько стонет во сне; эта едва слышная, напевная и почти приятная музыка усыпляет меня.

– Прошу прощения.

Кто-то переступает через меня и зарывается в сено практически у меня под боком. Пахнет одеколоном и потом. Это женщина; на ней толстое шерстяное пальто, одна пола которого накрывает мою ладонь. Кажется, начинает светать.

Видимо, я проспал много часов. Поднимаюсь на локте: уже достаточно светло и видно, что сарай битком набит людьми. Я бросаю попытки пересчитать их – повсюду, где только придётся, кто-то спит. По очень грубому подсчёту, нас тут человек пятьдесят или больше. Люди, должно быть, всю ночь переходили через линию, а возможно, и до сих пор идут. Но Мориса всё так же нет.

Все спят. На женщину рядом со мной падает свет из окошечка. По её щеке стекает слеза, она плачет во сне. Может быть, она плачет с того момента, как вошла сюда.

А вот и новые подошли. В этот раз их много. Я плотнее зарываюсь в одеяло и вполглаза наблюдаю за тем, как они устраиваются на ночлег. Слышатся тихие ругательства на идише, и тут же всё снова смолкает.

– Ты спишь?

Брат вырос передо мной, как из-под земли. Сажусь рывком.

– Но где тебя…?

Он кладёт палец на мои губы.

– Не ори так, сейчас расскажу.

Крайне сложно наорать на кого-то, если можно только еле слышно шептаться, поэтому я просто слушал Мориса, раскрыв рот.

Он провернул очень простую вещь, о чём и поведал мне, лучась от гордости и тихонько посмеиваясь; вкратце это дело сводилось к тому, что он вернулся туда, откуда мы пришли, перешёл через линию восемь раз, проведя с собой сорок человек, и заработал двадцать тысяч франков.

Теперь уже совсем светло. Скоро последние облака отгонит к востоку и выглянет солнце. Трава ещё немного влажная, но это нестрашно, мы усаживаемся на свои сумки. Двадцать тысяч франков! Это просто золотые горы: будет на что купить еды и с лихвой хватит на проезд до самой Ментоны.

И всё же что-то в этой ночной авантюре гнетёт меня.

– А если бы тебя поймали?

Он лохматит себе волосы.

– Ты же слышал Раймона: никакого риска. Когда он нас вёл, я отлично запомнил дорогу: идёшь всё время прямо, потом даёшь кругаля влево, чтобы обойти поляну, переходишь через маленький мостик, и всё. Это ж легче, чем дойти от Порт де Клинянкур до Орнано – уж скорее там потеряешься.

Но я думаю ещё кое о чём.

– Я не только про это говорю. Тебе не кажется, что вести всех этих людей за деньги не очень-то честно?

Морис смотрит на меня в упор.

– Во-первых, я никого не заставлял со мной идти. Во-вторых, я брал по пятьсот франков с человека вместо пяти тысяч, так что я их не грабил. Кроме того, я их отлично провёл, ни с кем ничего не случилось. Только одна дамочка умудрилась потерять туфлю, и пришлось обшаривать из-за неё кусты, но в остальном всё прошло как по маслу. Кроме того, дружок, ты случаем не забыл, что нам самим нужны деньги, если мы хотим добраться до места?

– Но можно было бы…

Но он уже завёлся, и остановить его теперь невозможно.

– Так ты воображаешь, что в свободной зоне мы будем плевать в потолок? Что тебя будут кормить за красивые глаза? А если нарвёмся на проверку документов и даже откупиться нечем, то что? Понравится это жандармам?

Я понимаю, что он снова прав.

– …вот мне и приходится работать мозгами, чтобы добыть денег. Сегодня ночью была моя очередь, а в следующий раз шевелиться будешь ты. Если ты младше, это не значит, что тебе можно в носу ковырять, пока я надрываюсь, как…

– Ладно, ладно, не кричи так, ради бога, я всё понял!

Но теперь он просто орёт на меня:

– Думаешь, мне очень хотелось таскаться туда-сюда со всеми этими людьми? Не приходит в голову, что я бы лучше поспал спокойно? А теперь этот умник заявляет, что это было не очень-то красиво с моей стороны!

Я подскакиваю.

– Да не говорил я такого! Ты ничего не понял!

Он яростно вытаскивает из кармана комок измятых денег.

– На, валяй, можешь раздать их обратно.

Я в изумлении смотрю на деньги у себя в ладонях. Они заработаны с риском для жизни и позволят нам отправиться дальше; их только что отдал мне обессиленный ребёнок.

Расправляю купюры и молча отдаю их ему. Брат больше не кричит; уткнувшись подбородком в колени, он смотрит на выглянувшее солнце.

После долгого молчания я задаю вопрос:

– Снова сядем на поезд?

Он должен понять по моему голосу, что я пытаюсь завязать разговор и помириться.

– Да, так будет лучше всего, я говорил про это с одним человеком, которого вёл ночью. Самый близкий вокзал находится в Эр-сюр-Л’Адур. Надо быть осторожными, так как тут повсюду шныряет полиция, и у них приказ задерживать евреев.

Я не поверил своим ушам. Но зачем мы сюда припёрлись, если и тут творится всё тот же кошмар?!

Видя, что я потерял дар речи, Морис качает головой и добавляет:

– Тут всё-таки другая ситуация, потому что имеешь дело с французами – некоторые евреев не трогают, с другими можно договориться за деньги. Есть и те, кто делает, что приказано. Но, судя по тому, что мне рассказал тот тип, мы должны преспокойно доехать.

Я хочу есть. От чечевицы и тем более от редиса остались одни воспоминания.

– Может, попросим у хозяина хлеба с молоком? Мы же можем теперь за них заплатить?

Морис разминает затёкшие ноги.

– Да, давай, нам надо поесть.

Через десять минут мы уже сидим в низком зале, который служит одновременно кухней, спальней и столовой. На стол, покрытый клеёнкой, испещрённой розоватыми разводами от стаканов и бутылок, хозяин поставил две грубых фаянсовых миски с молоком и положил два большущих куска грубого пшеничного хлеба, намазанных – о величайшая роскошь – слоем масла толщиной с палец. Кроме хозяина и нас, на ферме никого нет: все ушли, как только рассвело, а некоторые даже раньше. Он смотрит, как мы едим. На нём все та же куртка, и я спрашиваю себя, снимает ли он её вообще. Разве что весной – в любом случае спал он точно в ней. При свете дня хозяин кажется старше: на его облысевшей голове болтается единственная куцая прядь, а усы прячутся в глубоких морщинах у губ.

– Далеко путь держите?

Я отвечаю с набитым ртом:

– В Марсель, поедем на поезде.

Я ему доверяю, нет никакого сомнения, что он порядочный человек. Но я уже привык, что чем меньше болтаешь, тем лучше всё складывается.

Хозяин кивает.

– Значит, поглядите на наши места!

Он смотрит на нас немного растроганно и добавляет:

– Я когда маленький в школу ходил – не здесь, а южнее, в деревушке Лэро, где у отца были каштановые рощи, – мы с учителем читали книгу, которая называлась «Путешествие двух детей по Франции». В начале каждой главы были картинки. Вы мне немного напомнили этих ребят.

Прожевав, Морис говорит:

– И чем всё закончилось?

Хозяин разводит руками.

– Не помню уже, там было много всяких приключений, но конец точно был хороший.

Помолчав, он добавляет:

– Только немцев-то там не было.

Мы доели, Морис встаёт. Хозяин достаёт складной нож с деревянной ручкой. Лезвие совсем износилось, оно изогнуто, как маленькая сабля. Проворачивая лежащую на столе буханку вокруг ножа, он отрезает два толстых куска и протягивает их нам.

– Кладите в сумки, это вам на дорогу.

И вот мы снова отправляемся в путь. Мы идём по просёлочной дороге, которая петляет даже там, где местность совершенно ровная. Поля стоят голые, пока ещё без единой травинки, и кусты кажутся на них жирными зелёными пятнами. На расстоянии виднеется несколько ферм. Из канавы выскочила собака и увязалась за нами; это дворняга, до самых ушей покрытая грязью. Кажется, наша компания ей по душе; если она забегает немного вперёд, то потом терпеливо ждёт нас посреди дороги, виляя хвостом.

«Двадцать семь километров пешком протопай, протопай… Двадцать семь километров протопай, и ботинкам твоим конец…»[9]

Двадцать семь километров мы ещё не успели пройти, в лучшем случае три, но припев запеваем уже в двадцать седьмой раз. Горланя что есть мочи, мы входим в какое-то механическое состояние, при котором голова отключается, а мускулы работают сами по себе. Если бы не эта боль в пятке, которая становится всё сильнее, я бы, кажется, смог дойти пешком до самого Марселя и даже дальше. Но я точно натёр себе мозоль – давно не снимал ботинок. Слишком давно.

Вот и новый дорожный знак: Эр-сюр-Л’Адур, девятнадцать.

Девятнадцать километров впереди.

– Хлеб будешь?

Морис отрицательно мотает головой.

– Не во время физической нагрузки, все спортсмены знают, что во время напряжения есть нельзя, иначе собьёшь себе дыхание.

– Но мы-то не спортсмены!

Он пожимает плечами.

– Нет, но нам ещё топать и топать, так что лучше не надо.

Пока мы идём, небо потихоньку заволакивают облака, и наши тени, еще недавно такие отчётливые, начинают расплываться и постепенно исчезают.

«Двадцать восемь километров пешком…»

Если не касаться пяткой земли, то мне не так больно, так что левой ногой надо ступать только на пальцы. Надо как-то приноровиться к такой ходьбе.

– Ты что, хромаешь?

– Не обращай внимания.

Мне начинает казаться, что белые каменные тумбы на обочине, которыми размечены каждые сто метров дороги, начинают попадаться всё реже. В начале они точно отмеряли сто метров, а сейчас между ними метров триста, не меньше.

Теперь у меня начинает ныть щиколотка. Эта ходьба на кончиках пальцев ужасно напрягает мускулы, и как я ни стараюсь, но приходится наступать на пятку. Нога дрожит до самого бедра. Тут же меня пронизывает боль от мозоли, трущейся о носок.

Нельзя останавливаться, об этом и речи быть не может. Пусть моя нога превратится в культю, но я не замедлю ход. Сжимаю зубы и насвистываю, локтем прижимая сумку к своему боку, чтобы она не болталась.

Эр-сюр-Л’Адур, восемнадцать.

Морис вдруг сворачивает в сторону от дороги и садится под дистанционным знаком. Побледнев как полотно, он прислоняется головой к верхушке тумбы, выкрашенной в красный цвет.

– Мне нужно передохнуть, какой-то упадок сил, слишком мало спал.

Меня это вполне устраивает.

– Поспи чуток, и полегчает, времени полно.

Я понимаю, что у него нет сил на ответ, он весь осунулся. Пока брат свернулся калачиком на откосе, я решаю развязать шнурок своего ботинка. Как обычно, узел никак не хочет поддаваться.

Именно этого я и боялся: шерсть прилипла к коже, и в том месте, где нога терлась о ботинок, расплывается розовое пятно, большое, как монета в один франк.

Если отодрать ткань, крови будет ещё больше. Лучше не буду трогать.

Тихонько шевелю пальцами, чтобы болело не так сильно.

Хороши же мы оба – один еле живой от усталости, а другой стёр себе ногу в кровь. Никогда нам не дойти до этой треклятой дыры. Всё шло слишком хорошо.

Я вынимаю из сумки носовой платок. Тщательно сложенный, отглаженный, с бледно-зелёными и коричневыми квадратами по краю. Сооружаю себе из него импровизированную повязку, которую наматываю поверх носка, плотно закрывая ею мозоль. Так трение будет меньше.

Теперь нога не влезает в ботинок, но в конце концов я с ним справляюсь. Делаю несколько осторожных шагов по дороге. Кажется, теперь идти будет не так больно.

Положив морду на лапы и высунув язык, дворняга смотрит на меня. Морда у неё симпатичная, как у тех приблудных парижских псов, которые облюбовали фонари между улицами Симар и Эжен-Сю. Может, и эта дворняга сбежала, как мы, и перешла линию, как мы? Уж не еврейская ли она?

За моей спиной слышится звук колёс.

По тропе, которая идёт перпендикулярно дороге, движется повозка, запряжённая лошадью. Всматриваюсь: никакая это не повозка, а нечто куда более изящное; смахивает на фиакр с откидным верхом, как в фильмах про былые времена.

Морис продолжает спать.

Если повозка едет в сторону города, грех будет этим не воспользоваться. Нам надо пройти ещё восемнадцать километров, и за эти восемнадцать километров износятся не только ботинки, но и ноги маленьких мальчиков, даже если они не такие уж маленькие.

Я внимательно слежу за фиакром. Сейчас свернёт. Налево или направо? Если налево, то дело пропащее. А если направо, то можно попытать счастья.

Направо. Встаю и иду навстречу. Рядом с человеком на козлах лежит кнут, но он обходится без него. Надо сказать, что от клячи, которая тянет эту штуку, кнутом вряд ли можно было бы многого добиться. Каждый её шаг, кажется, вот-вот станет последним, и так и подмывает глянуть, идёт ли семья за телом усопшего.

В нескольких метрах от меня человек натягивает вожжи. Я иду к нему, прихрамывая.

– Извините, мсье, вы случайно едете не в Эр-сюр-Л’Адур?

– Я направляюсь именно туда. Точнее сказать, мой пункт назначения находится в двух километрах от этого места.

Этот господин словно пожаловал из другой эпохи, и если бы я что-то в этом понимал, то попробовал бы угадать, из какой именно.

– А вы… позволите нам с братом сесть в ваш фиакр?

Человек сдвигает густые брови. Видимо, я что-то не то ляпнул. Или же этот тип из полиции, а может быть, коллаборант, и нас по моей вине ждут крупные неприятности. Нужно было разбудить Мориса и спрятаться.

– Мой юный друг, это транспортное средство перед вами – не фиакр, а коляска.

Я смотрю на него разинув рот.

– Ах так, прошу прощения.

Кажется, моя вежливость ему приятна.

– Это не столь важно, но хорошо, мой мальчик, если вы будете учиться с самого раннего возраста называть вещи своими именами. Я нахожу, что смешно говорить «фиакр», в то время как перед нами самая настоящая коляска. Но это не столь уже важно, и вы можете, вы и ваш брат, разделить её со мною.

– Спасибо, мсье.

Прихрамывая, я несусь к брату – он спит как убитый, разинув рот. Расталкиваю его без церемоний.

– Что такое?

– Быстрей давай, твоя коляска подана.

– Моя что?

– Коляска. Никогда не слыхал? Про фиакры тоже?

Он трёт глаза, хватает сумку и, всё ещё не придя в себя, таращится на тарантас, который ждёт нас на дороге.

– Чёрт меня побери, – шепчет он, – где ты это выкопал?

Я молчу. Морис вежливо здоровается с возницей, который смотрит на нас с улыбкой, и мы забираемся к нему. Древняя конструкция стонет, ткань на сиденьях кое-где разлезлась, и видно пружины, но в целом ехать в ней очень удобно.

Человек щёлкает языком, и мы трогаемся.

Он оборачивается к нам.

– Как вы можете видеть, скорость довольно небольшая, а комфорт на весьма примитивном уровне, но это всё же предпочтительнее, нежели идти пешком. Меньше, чем каких-то полгода назад у меня был автомобиль, но его реквизировали – несомненно, для кого-то из офицеров в оккупированной зоне. Вот по какой причине я был принуждён, дабы как-то передвигаться, воскресить к жизни это древнее устройство, довольно хорошо сохранившееся благодаря добрым заботам одного моего арендатора.

Заворожённые, мы внимаем ему, не говоря ни слова.

– Позвольте представиться: граф де В.

Бог ты мой, это граф. Я воображал, что все они носят шляпы с перьями и шпаги, увитые лентами, но если он так говорит, то, видимо, так и есть. В любом случае это первый граф, который мне повстречался.

– Что касается этой лошади, продолжает он, хотя я и не смею называть её этим именем, то она была единственной, кого у меня не забрали для нужд округи; дни её, надо сказать, на исходе, да и возраст весьма приличный. Недалёк тот час, когда я уже не смогу запрягать её в ландо.

Семнадцать километров до Эр-сюр-Л’Адур.

Едет он, конечно, ненамного быстрее, чем мы шли пешком. Наш граф-возница сейчас говорит без остановки. Мы участвуем, по очереди испуская односложные восклицания, чтобы у него не было впечатления, что он говорит в пустоту.

– Видите ли, дети мои, когда страна проигрывает войну – так же, как мы сейчас, – проигрывает столь явно, столь окончательно, то причину следует искать в правительстве, которое оказалось не на высоте задач, возложенных на него. И я громко заявляю: Республика оказалась не на высоте.

Подъём дороги. Теперь мы тащимся медленнее, чем катафалк. Граф продолжает разглагольствовать, воздев к небу указательный палец.

– Франция была великой лишь при королевской власти. Ни разу во времена монархии с нами не случалось подобной катастрофы, никогда ни один король не смирился бы с тем, что его народ поработят изнутри всевозможные чужеродные элементы, секты, расы, которые без устали вели нацию к краю пропасти…

Я так и думал, что он задвинет нечто подобное. Речь графа продолжает журчать, но я больше не слушаю.

Шестнадцать километров до Эр-сюр-Л’Адур.

– Франции не хватило большого национального подъёма, который позволил бы нам вернуться к глубинным истокам своего гения и вновь обрести веру, а вместе с ней и силу, необходимую для изгнания Тевтонца из французских пределов. На сей раз, однако, мы проиграли.

Его голос меланхолично затихает, и мне кажется, что он играет роль, как это делают на сцене, не веря в это по-настоящему.

– Явились эти новые слова: «свобода, равенство, братство», и они отчасти повинны в том, что последующим поколениям смогли отвести глаза и затуманить разум. Эти слова убаюкали народ, опьянив его безумной надеждой и заслонив от него истинные ценности французского духа: Величие, Самопожертвование, Порядок, Чистоту…

Краем глаза я замечаю, что Морис зевает. Над полем кружат вороны. На чем они там могут кружить? Интересно, питаются ли вороны трупами? Как бы это узнать? Я бы, конечно, спросил у графа, но, кажется, он сейчас поглощён совсем другими вопросами.

Два километра до Эр-сюр-Л’Адур.

Здесь граф должен высадить нас. Уже готовлюсь сойти, но он снова оборачивается к нам.

– Молодые люди, – говорит он, – вы внимательно и разумно внимали всему, что я говорил, и у меня нет сомнений, что эти слова – так или иначе – оставят след в ваших юных умах. Посему, дабы отблагодарить и в то же время поздравить вас с этим, я отвезу вас к цели вашего путешествия, что позволит мне несколько продлить свою прогулку. Не благодарите меня.

Исполненный королевского достоинства, он поворачивается на своём сиденье и встряхивает вожжи, свисающие по впалым бокам старой лошади.

Мне страшно, что если я сейчас встречусь глазами с Морисом, то прысну со смеху, и я продолжаю внимательно разглядывать горизонт.

Домов теперь попадается больше. Во дворе одного из них какая-то женщина смотрит на то, как мы проезжаем мимо; на руках она держит ребёнка.

Вот как получилось, что Морис и я, родившиеся у Порт де Клинянкур, в XVIII округе Парижа, прибыли на привокзальную площадь Эр-сюр-Л’Адур в коляске позапрошлого века, а правил ею граф де В., один из предков которого, как говорят, прославил своё имя в битве при Мариньяно (1515); согласно последним сведениям, граф был последним отпрыском в этом роду.

Глава VI

Сине-бело-розовый город – почти что в цветах французского флага. Синий – это небо, белый – холмы, а розовый – городские крыши, которые разбегаются во все стороны и громоздятся друг на друге, начинаясь прямо у подножия лестницы вокзала Сен-Шарль. И над всем этим парит крохотное золотое пятнышко собора Нотр-Дам-де-ла-Гард.

Марсель.

Я не очень помню, как мы добирались сюда, кроме того, что эта поездка ничем не напоминала путешествие в Дакс. Мы почти всё время спали. Посреди ночи одна из попутчиц угостила нас бутербродами с телятиной, а после нам ещё перепали яйца вкрутую и печенье. Помню, как минут десять стоял, припав губами к крану умывальника, откуда текла струйка безвкусной тёплой воды, которая никак не могла утолить мою жажду. Мы ехали с пересадками, подолгу сидя на перронах каких-то безвестных вокзалов, служащие которых писали мелом на больших чёрных досках, на сколько задерживаются поезда. Ехали мы медленно, но я пребывал в какой-то приятной летаргии: деньги были, время не поджимало, и никто не интересовался двумя детьми, затесавшимися в эту взрослую неразбериху. Мне казалось, что мы стали невидимками и теперь можем входить, куда душе угодно: война превратила нас в эльфов, которых никто не замечал и которые могли беспрепятственно болтаться где вздумается.

Помню, как лежал на скамейке под одним из тех стеклянных навесов, которых сейчас уже больше не увидишь на перронах больших вокзалов, и смотрел на проходящих мимо жандармов. Они были повсюду. Прислушиваясь к разговорам, мы узнали, что им тоже было приказано задерживать евреев и переправлять их в лагеря.

И вот одним чистым зимним утром, безоблачным благодаря дувшему мистралю, мы снова оказались в большом городе. Но насколько же он не был похож на Париж!

Мы стояли наверху великолепнейшей лестницы, одурев от солнца и ветра, оглушённые голосами из громкоговорителей, делавшими ударение на тех гласных, которые парижане обычно не произносят. Город бурлил у наших ног, и сквозь листву платанов до нас долетали свистки трамваев. Мы спустились по ступеням и вошли в Марсель, этот огромный цирк, через его главный вход – бульвар Атен.

Уже позже я узнал, что в большом марсельском порту процветал бандитизм, торговля наркотиками, проституция и что этот город был европейским Чикаго. Королём местных гангстеров был тогда Карбон[10]. Всё это хорошо известно по фильмам, книгами и статьям в прессе. Нет сомнения, что так оно и было, но я никогда не любил слушать об этом. В это утро, в этот день Марсель стал для нас с Морисом (мы держались за руки, чтобы не потеряться) одним большим смеющимся и продуваемым всеми ветрами праздником и самым прекрасным променадом, который можно было вообразить.

Уехать мы должны были только вечером, так как полуденный поезд отменили; значит, время у нас было.

Ветер налетал на нас порывами, и мы передвигались боком, посмеиваясь, – он дул во всех направлениях сразу. Казалось, что город стекает с холмов, как мягкий сыр. На каком-то большом перекрёстке мы остановились и пошли вниз по очень большому бульвару, заполненному людьми, магазинами и кинотеатрами. Не то чтобы мы были потрясены этим зрелищем – двух парижских мальчишек, излазивших весь свой XVIII квартал, было не удивить несколькими фасадами киношек. Но здесь во всём чувствовалась какая-то радость, какой-то чистый живительный воздух, от которого перехватывало дыхание.

На углу стоял большой, выкрашенный в синий цвет кинотеатр с окнами-иллюминаторами, напоминавший старый пароход. Мы подошли поближе, чтобы поглазеть на фотографии и афиши. Показывали «Мюнхгаузена»[11], немецкий фильм с Хансом Альберсом, большой звездой Третьего рейха. Один из снимков изображал его летящим на пушечном ядре, а на другом он сражался на саблях с полчищами разбойников. У меня потекли слюнки.

Я толкнул Мориса локтем.

– Смотри, билеты недорогие…

Он взглянул на кассу и табличку под ней и сказал:

– Откроется только в десять…

Это означало, что он согласен. Я приплясывал на тротуаре от нетерпения.

– Тогда погуляем и вернёмся.

Мы пошли дальше по широкому бульвару, вдоль огромных крытых террас, где мужчины в серых фетровых шляпах читали газеты и курили, как будто бы тут и не слышали про ограничения на табак. Потом дома внезапно закончились, резкий порыв ветра чуть не сбил нас с ног, и мы остановились как вкопанные. Морис пришёл в себя первым.

– Чёрт, это море.

Мы никогда не видели моря, и нам казалось невозможным, что оно могло вот так вдруг, без предупреждения, без подготовки, открыться нам.

Оно дремало меж покачивающихся лодок Старого порта, синело между фортами Сен-Жан и Сен-Николя и тянулось до самого горизонта, усеянное белыми крохотными островками, залитыми солнцем.

Мы стояли перед висячим мостом, целой флотилией небольших судов и паромом, который совершал своё первое путешествие. Мы подошли к самому краю набережной – вода внизу была зелёной и в то же время вдалеке казалась совершенно синей. Невозможно было понять, в каком именно месте она меняет цвет.

– Ребята, хотите прокатиться в замок Иф? Залезайте на борт, и сразу отчалим.

Мы подняли головы. У человека, который окликнул нас, был вид ряженого: кепка с галуном, белые, слишком широкие штаны, в которых терялись ноги-спички, и моряцкий бушлат, не дававший ему нормально двигаться. С туристами в то время было сложно. Он обвёл рукой жёлтый кораблик, который тихонько покачивался на воде. Сиденья там были красные, а палубу не мешало бы выкрасить свежей краской.

Но сколько всего в этом Марселе! Кино, лодки, морские путешествия, которые вам предлагают вот так запросто, ни с того ни с сего. Я бы чертовски хотел посмотреть на замок Иф. Замок в море, это же должно быть настоящим чудом!

Медленно, с явной неохотой, Морис отрицательно покачал головой.

– Ну чего вы? Для детей цена вдвое меньше! Вы же не будете мне рассказывать, что у вас нет этой маленькой суммы? Поедем, залезайте.

– Нет, качка слишком большая, нам плохо станет.

Тип рассмеялся.

– Что ж, это бывает.

Его светлые глаза глядели по-доброму. Он всмотрелся в нас.

– Слышу по выговору, что вы не местные?

– Да, мы приехали из Парижа.

От нахлынувших эмоций тип вытащил руки из карманов:

– Из Парижа! Я там всё знаю, у меня туда брат переехал. Он водопроводчик, живёт у Порт-д’Итали.

Мы немного поболтали, он хотел знать, как там обстоят дела и очень ли тяжко в оккупации; здесь, в Марселе сложнее всего было с продуктами – теперь ничего нельзя было достать. На рынках на улице Лонг, за церковью Реформатов или на площади Ла-Плен можно было разжиться только кабачками. За салатом выстраивались очереди, а за топинамбур люди чуть не дрались.

– Да что там, посмотрите только на мои штаны.

Он показал, как сильно на нём болтался ремень.

– За этот год похудел на одиннадцать кило! Ладно, лезьте сюда, покажу вам двигатель моей посудины, если интересно.

В полном восторге мы поднялись на борт. Кораблик тихо покачивался на волнах, и это было даже приятно. В носовой части возвышалось нечто наподобие садовой сторожки – там находился мотор. Тип рассказал нам, как всё устроено, пройдясь от винта до карбюратора. Он обожал механизмы и так и сыпал словами, мы еле от него отделались.

Мы обогнули доки со стороны набережной Рив-Нёв. Там были бочки, связки верёвок и особый просоленный запах, запах приключений. Он витал на улицах Фортиа, на площади Оз-Юиль, и я ждал, что откуда-нибудь вот-вот выскочат полчища пиратов и флибустьеров. Приходилось признать, что с каналами на улице Маркаде, в которых мы запускали кораблики из тетрадных листов, всё это не имело ничего общего.

– Переедем на ту сторону по воде?

– Ладно.

Паром оказался плоскодонным судном. Пассажиры спешили поскорее укрыться от ветра за стеклами, но мы остались снаружи. Стоя на самом ветру, мы вдыхали запах соли, который проникал прямо под кожу.

Переправа заняла не больше двух-трёх минут, но зато мы смогли поглазеть на то, как город плывёт у нас над головами. Снизу бульвар Ла-Канбьер казался прямой линией, рассекающей крыши надвое.

На другой стороне набережной всё было иначе: хаос крохотных улиц, бельё, висевшее на верёвках, натянутых между соседними окнами, – солнце, наверно, вообще не заглядывало в эти кварталы.

Мы прошли немного вперёд. Улицы тут поднимались, как лестницы, а для сточных вод в середине был устроен жёлоб.

Я начинал ощущать какое-то беспокойство. На ступеньках в тени болтали женщины, по большей части сидевшие на соломенных стульях; другие высовывались из окон, уперев скрещённые локти в подоконник.

Внезапно Морис вскрикнул:

– Мой берет!

Его беретом завладела какая-то толстуха с колышущейся необъятной грудью – она хохочет, широко раскрывая рот и демонстрируя нам все свои пломбы. Я непроизвольно снял свой берет и запихнул его в карман. Да, я ведь ещё не упоминал о том, что мы были в беретах. Сейчас дети их не носят – видимо, головы у них стали крепче и уже не мёрзнут так, как в былые времена. Как бы то ни было, берет Мориса проделал за несколько секунд приличный путь: покинув макушку своего хозяина, он перекочевал к толстухе, а та швырнула его полуголой девице, стоявшей позади неё в тёмном коридоре. Чей-то оклик заставил нас задрать головы.

Из окна во втором этаже высунулась другая толстуха, размерами превосходившая первую. В своих похожих на сосиски пальцах она держала столь дорогой нам головной убор и тоже покатывалась со смеху.

– Эй, красавчик, скорее иди забери его.

В крайней досаде Морис смотрел, как эта пухлая дамочка вертит на пальце его красивый баскский берет.

Он поглядел на меня.

– Не могу же бросить его тут, придётся сходить за ним.

Мне пока не очень много лет, но я знаю жизнь. Неподалёку от Порт де Клинянкур тоже есть такие девицы, и ребята из старших классов часто обсуждают их на переменах. Я слушаю и всё мотаю на ус.

– Не ходи туда, Бенике говорит, что они забирают деньги и от них бывают плохие болезни.

Эта двойная перспектива, кажется, не особенно нравится моему брату.

– Не могу же я им его отдать!

Девицы всё веселятся. Одна из них принимается за меня.

– А младший-то! Ну разве не хорош, мигом стянул свой берет, соображает!

Мы торчим посереди улицы. Люди начинают выглядывать в окна, и если так дальше продолжится, то мы переполошим весь квартал.

Какая-то очень высокая женщина открывает дверь кафе, расположенного тут же у дома; как сейчас вижу ярко-рыжую копну волос, настоящее пламя, спускавшееся ей до самой поясницы. Она окликает ту, что держит в руках берет:

– О! Мария, и не стыдно тебе цепляться к детям? Ну-ка, верни им берет.

Продолжая смеяться, отчего её телеса сотрясались, как студень, Мария послушно бросает нам берет.

– Дуйте отсюда, сорванцы.

Морис подхватил берет на лету, натянул его до самых ушей, и мы бегом понеслись по улицам. Приходилось всё время подниматься вверх, почти как у нас на Монмартре, только тут было грязнее и живописнее. Мы бродили в квартале Панье, когда пробило десять.

Море, лодки и путаны заставили нас напрочь позабыть про кино, да и как было не зазеваться, столкнувшись со всем этим великолепием? Именно море помогло нам сориентироваться – как только мы его увидели, сразу стало понятнее, куда идти. Мы вышли назад к порту у какой-то табачной лавочки и вернулись по Ла-Канбьер.

Через три минуты мы уже сидели в третьем ряду перед экраном, пристроив сумки на коленях и засунув руки в карманы. Этот огромный зал, где мы были почти одни, никто и не думал отапливать. Где-то за нами сидела парочка клошаров, и вокруг их сидений громоздилась масса свертков и перевязанных верёвочками баулов, которые загораживали проход.

Помню, что сначала крутили новости. Их рассказывал низенький человек с большими усами по имени Лаваль[12]; он сидел за столом и глядел на нас недовольными выпученными глазами. Потом показывали танки в снегу, и я понял, что это немецкие танки, ждущие весны для того, чтобы начать наступление на Москву. Диктор говорил, что холода стоят крепкие, но солдаты не теряют бодрости духа, и нам показали двух солдат, которые похлопывали перед камерой белыми рукавицами.

Затем был сюжет о парижских модах. Манекенщицы крутились, показывая наряды, их губы казались чёрными, а причёски и деревянные каблуки их туфель – очень высокими. Их снимали на улицах и перед разными монументами: Эйфелевой башней, Триумфальной аркой и, наконец, перед церковью Сакре-Кёр – в нашем квартале! Затерянные в этом марсельском кинотеатре, мы на короткое мгновение вновь увидели его. Это вдруг напомнило мне о том, что я почти не думал о папе с мамой с момента нашего отъезда.

Уж они-то, конечно, должны были думать о нас, и как же мне хотелось в этот момент дать им знать, что всё шло хорошо, что завтра, нет, уже этой ночью мы доберёмся до места целыми и невредимыми. Сюжет о модах всё не кончался, и у меня закралась маленькая надежда, что режиссёр мог выбрать в качестве декорации улицу Клинянкур и поснимать манекенщиц напротив нашей парикмахерской. Но нет – в сороковых годах фотографы и знать не хотели о существовании рабочих кварталов, они жаждали созерцать только высокое и грандиозное: Версаль, фонтаны на площади Согласия, Нотр-Дам, Пантеон, и никогда не казали носу за пределы этих святилищ.

В нескончаемом антракте мы развлекались, загадывая друг другу слова из рекламных объявлений, висевших на занавесе. Я называл первую и последнюю букву, а Морис должен был угадать слово. Если он угадывал, очередь переходила к нему. Под конец брат разозлился, так как я выбрал одно из самых крошечных слов. Мы начали с того, что дали друг другу тумака, потом обменялись парой затрещин, а затем тремя ударами посерьёзней. Завязалась потасовка, но тяжёлая поступь билетерши в проходе между креслами тут же успокоила нас. Мы ещё некоторое время тихонько лягали друг друга под стульями, а потом начался фильм.

Мы посмотрели его три раза подряд – сеансы шли один за другим. С тех пор мне довелось посмотреть много фильмов, среди них были ужасные, прекрасные, нелепые и трогательные, но никогда больше меня не охватывало такое же восхищение, как в то утро. В досье, которое синефилы собрали на гитлеровское кино, следует добавить кое-что новое: нацистское кинопроизводство создало ленту, которая смогла совершенно очаровать двух юных евреев. Таковы сюрпризы пропаганды.

Было четыре часа дня, когда мы вышли из кино, всё ещё погружённые в сказку, но с гудящими головами. Свежий воздух быстро прогнал нашу мигрень. Мы отлично отдохнули, но есть хотелось страшно, и Морис, даже не спрашивая меня, направился прямиком в кондитерскую. На стеклянной этажерке оставалось несколько невиданных пирожных, которые не содержали яиц, масла, сахара и муки. Результат представлял собой тесто, одновременно липкое и неподатливое, с рыжеватым кремом посередине. Всё это увенчивалось изюминой или половинкой засахаренной вишни.

На четвёртом пирожном я сдался.

Морис, всё ещё жуя, поднял на меня глаза:

– Времени до поезда навалом, чем займёмся?

Думал я недолго.

– Можно было бы пойти ещё посмотреть на море…

Мы не решились углубиться в город: и речи быть не могло о том, чтобы сесть на трамвай, – их было всего ничего, да и те шли переполненные, люди пачками висели на подножках. Поэтому мы просто покрутились у собора, там, где начинается гавань, а порт со своими кранами, лебёдками, грузоподъёмниками и ремонтными машинами так напоминает какой-нибудь завод. Мы бродили вдоль решёток, огораживающих доки, словно два эмигранта, которые пытаются прокрасться на корабль.

Морис вытянул руку вперёд.

– Африка вон там.

Пристально смотрю в ту сторону, в некоторой надежде, что там вдалеке сейчас замаячат обезьяны, лев, негритянка с подносом на голове, там-тамы, танцоры в масках и набедренных повязках из рафии.

– А Ментона где?

Он показывает мне на какую-то точку слева.

– Это там, рядом с Италией.

Подумав немного, я добавляю:

– У тебя же есть их адрес?

– Есть, но мы в любом случае их найдём, вряд ли там так много парикмахерских.

– А если они нашли другую работу?

Морис задумывается в свою очередь, потом снова смотрит на меня.

– Почему ты вечно всё усложняешь?

От этих слов у меня просто дар речи пропадает.

– Это я всё усложняю?

– А кто же ещё?

Я хмыкаю.

– Это у меня, что ли, берет стырили?

Он делает невольный жест, чтобы убедиться, что берет никуда не делся и крепко сидит на положенном месте.

– Ну а я-то при чём, если эта тётка его спёрла? Если ты такой умный, пошёл бы и забрал его.

– Твой же берет, ты и должен был забрать, если бы не сдрейфил.

Мы переругиваемся целую минуту, прежде чем спокойно пойти дальше. Такого рода перепалки всегда шли нам на пользу – это был наш способ поддерживать братскую связь, и после них мы всегда чувствовали себя лучше.

Солнце садится, пора возвращаться на вокзал.

Мы поднимаемся по ступеням привокзальной лестницы, массивные статуи у неё по краям изображают какие-то аллегории; я оборачиваюсь, прежде чем войти внутрь. Мне известно, что городской вокзал и сам город – это не одно и то же и что здесь, на вокзале Сен-Шарль, я уже не совсем в Марселе. Марсель там, внизу – в сгустившихся сумерках он уже не такой красочный, но мне всё ещё слышен его гул, прорезаемый жалобными свистками трамваев; я знаю, что никогда его не забуду, этот красивый город, город солнца, моря, кино, путан, лодок и похищенного берета.

Писаю в туалете на цокольном этаже, кругом кафель. Тут пахнет хлором, и стук моих деревянных подошв разносится по всему помещению.

Поднимаюсь наверх и почти попадаю под ноги двум жандармам, стоящим на входе. Они не видят меня, я у них за спиной.

Вернуться в туалет, посвистывая, как будто я так и хотел? Нельзя, услышат. Аккуратно протискиваюсь мимо, так, чтобы не задеть ни одного из них.

– Пардон, прошу прощения…

Они дают мне пройти, и я спокойно иду прочь, с тем одновременно серьёзным и непосредственным видом, какой бывает у мальчишки, которому не в чем себя упрекнуть.

– Эй! Скажи-ка, ты далеко собрался?

Я чувствую, как тут же весь покрываюсь испариной. Неужели удача от меня отвернулась?

Разворачиваюсь к ним и подхожу. До чего мерзкие рожи. Позже мне встречались достаточно приятные люди этой профессии, чтобы я мог сказать, что эти двое смахивали на бульдогов. Вежливо снимаю берет. Этот жест, а возможно и то, что я только что вымыл лицо и руки в туалете и привёл в порядок волосы, слегка смочив их и расчесав на прямой пробор, могли сыграть мне на руку. Иногда жизнь и смерть зависят от сущей малости.

– Мне надо на поезд.

Они кажутся очень высокими и напоминают близнецов: оба сцепили руки за спиной и раскачиваются на каблуках.

– Это и так понятно. Документы у тебя есть?

– Они у папы.

– И где твой отец?

Оборачиваюсь, в зале довольно много народу, особенно на той стороне, где виднеется багажное окно.

– Там, он сторожит вещи.

Они продолжают разглядывать меня. Если они скажут отвести их к отцу, мне крышка.

– Где живёшь?

– В Марселе.

– Адрес?

– Ла-Канбьер, над кинотеатром.

Врать забавно, всё сочиняется само собой и очень даже складно, если только ничего не придумывать заранее. Меня так и подмывает что-то добавить – кажется, я сейчас мог бы придумать себе целую биографию.

Я уточняю:

– Это папин кинотеатр.

Если они меня сейчас же не остановят, то я наплету им, что нам принадлежит весь Марсель.

Их не очень-то впечатлили мои россказни, но следующий вопрос они задают уже другим тоном.

– Частенько ходишь в кино, значит?

– Да, на каждый новый фильм. Сейчас вот идёт «Мюнхгаузен», это нечто!

Никогда бы не поверил, что они способны улыбаться, но у них почти получается.

– Ладно, иди давай.

– До свидания, мсье.

Надеваю берет и ухожу. Я почти разочарован, что всё так быстро закончилось, но я начеку – нельзя, чтобы они увязались за мной, надо что-то придумать.

Морис справа от меня, он сидит на скамейке рядом с залом ожидания. Прямиком иду туда, где должен находиться мой «отец». Лавирую между чемоданами и пассажирами так, чтобы вагон в хвосте стоящего поезда загородил меня от двух ищеек.

Не делаю никаких знаков брату. Он сидит не двигаясь – должно быть, уже понял, что что-то не так.

Лучше всего будет ещё немного поболтаться в толпе, но так, чтобы не казалось, будто я прячусь. Главное, чтобы они увидели нас с Морисом вдвоём. Подхожу то к одной группе людей, то к другой и вдруг вижу их – они на подходе.

Сердце уходит в пятки. Мог бы и догадаться, что двое мерзавцев не спустят дело на тормозах, а не гордиться тем, что навешал им лапши на уши! Никогда нельзя расслабляться: момент, когда упиваешься победой, всегда самый опасный.

Они идут ко мне очень медленно, всё так же сцепив руки за спиной. Проходят мимо брата, который продолжает сидеть рядом с приятного вида женщиной. Сбоку от меня какой-то тип изучает расписание поездов; ему лет тридцать, не больше, он мог бы быть моим отцом – вот он им и будет. С радостным видом интересуюсь у него, который час.

Тип, конечно, озадачен: во-первых, прямо напротив нас висят большущие, метра три в диаметре, настенные часы; во-вторых, он должен спрашивать себя, почему я весь сияю, задавая ему подобный вопрос. Какое-то мгновение он смотрит на меня чуть насмешливо.

– Ты не понимаешь, что показывают стрелки?

Начинаю весело смеяться, что, кажется, ещё больше изумляет его. Сейчас он решит, что я совсем ку-ку. Краем глаза вижу, что жандармы поравнялись с нами, но с расстояния в десять метров в общем гвалте они не могут нас слышать.

– Конечно, понимаю!

– Тогда подними глаза и увидишь на стене часы, которые ответят тебе лучше, чем я.

Жандармы глянули на нас и пошли дальше. Мсье, с которым я говорил, так никогда и не узнал, что в течение нескольких кратких мгновений для двух жандармов он был владельцем большого кинотеатра в центре Марселя и отцом десятилетнего мальчишки.

Только я собираюсь обернуться, как на плечо мне ложится рука. Подскакиваю, но это Морис.

– Что происходит?

Тащу его за колонну и рассказываю о своём приключении.

Он тоже встревожен, и недаром.

– Я тут послушал, что люди говорят, – на вокзале куча проверок, в зале ожидания второго класса уже много кого задержали, досматривают всех подряд.

Молча смотрим друг на друга.

– Что будем делать?

Он теребит билеты на поезд в глубине своего кармана.

– Если сейчас уйти, билеты сгорят, они только на сегодня. Мне не особо охота оставаться в Марселе. Где тут ночевать? Можно, конечно, найти гостиницу, но там тоже должны проверять документы. Глянь-ка налево.

Я выхожу из задумчивости. В помещение только что вошел целый полк полицейских, которыми командует военный в фуражке с золотым галуном. Он как минимум капитан.

Морис чертыхается сквозь зубы.

Поезд пока не подали, платформа перед нами пуста; рельсы уходят в темноту, чтобы пересечься где-то там, в самой чёрной точке ночи.

Мне в голову приходит кое-что.

– Слушай, если пойти по путям, мы ведь точно дойдем до другого вокзала?

Морис качает головой.

– Нет, хочешь, чтобы нас в темноте поезд переехал? А потом на путях есть всякие люди, которые должны их чинить или стеречь, так нас ещё быстрее обнаружат.

В то время, как мы спорим, жандармы разбились на мелкие группы и спрашивают документы у людей, ждущих на перроне. Вижу, как они начинают заходить в зал ожидания. Это облава, и мы в самом эпицентре.

В этот момент по громкоговорителю объявили, что поезд пришёл. На мгновение воцарился хаос: поезда тогда ходили так редко и были так переполнены, что пассажиры завели моду брать штурмом те редкие сидячие места, которые остались незабронированными. Мы затесались в эту сутолоку и оказались у поезда одними из первых. Нам повезло: двери вагонов не были заперты и мы смогли залезть внутрь.

В проходе Морис сказал:

– Если будет проверка, лезем под сиденье, там искать не будут.

Я не был в этом так уж уверен, но проверки не последовало. С опозданием почти на полчаса поезд тронулся, и мы испытали огромное облегчение: это был заключительный этап.

Ехали мы долго, по настоящей узкоколейке, часто и непонятно зачем останавливаясь в какой-то деревенской глуши. Железнодорожники проходили вдоль наших вагонов, шурша щебёнкой, и в полудрёме я различал их голоса, их непривычный выговор, их ругательства.

Когда начало светать, мы были уже неподалёку от Канн; затем я, видимо, уснул. В какой-то момент Морис растолкал меня; в полусне перелезаю через спящих в проходе, и вот я уже сижу в купе; пальмы покачивают своими листьями у меня над головой – я вижу их впервые в жизни, если только не считать за пальмы те чахлые экземпляры, которые мы могли лицезреть в Люксембургском саду, куда мама привела нас в какое-то воскресенье.

Мы уже четыре месяца в Ментоне.

Говорят, что сейчас город сильно изменился: как и по всему Лазурному Берегу, там понастроили небоскрёбов, многоквартирных домов, новых пляжей, которые тянутся до самой итальянской границы и даже дальше. В те военные дни Ментона ещё была маленьким городком, обязанным своим процветанием заезжим англичанам и нескольким миллиардерам-туберкулезникам, решившим окончить свои дни на солнышке. В её дорогих отелях и в санатории разместился итальянский генштаб и горстка солдат[13]. Они проводили дни в блаженном безделье, летом купаясь в море, а зимой фланируя по улицам, саду Биов и по променаду перед зданием, где раньше было казино.

Я был неугомонным ребёнком, но город с первых минут окутал меня своим шармом, уже тогда казавшимся таким старомодным, со своими аркадами, итальянскими церквушками, обветшалыми лестницами и пирсом, с которого можно было увидеть Старый город и утопавшие в Средиземном море горы.

Сразу по приезде мы позволили себе довольно обильную по тем временам трапезу в ресторанчике у вокзала. Официантка взяла нас под крыло, и нам достались все лучшие куски с кухни.

Выйдя оттуда со слегка отяжелевшей головой, мы отправились прямиком на поиски братьев. Парикмахерская оказалась красиво оформленным заведением на углу широкой улицы, которая вела в музей. Первым её заметил Морис. Он пихает меня локтем.

– Смотри.

Витрина бликует, но я всё равно различаю происходящее внутри. Высокий тип, который подравнивает машинкой чей-то склонённый загривок, – это же Анри, наш старший брат. Он не сильно переменился, может быть, немного похудел, но этого почти не видно.

– Пошли внутрь.

Звонок над дверью тренькнул. Второй работник обернулся к нам, кассирша подняла голову, клиенты уставились на наше отражение в зеркалах – все глазеют на нас, кроме Анри. Мы торчим посредине салона. Кассирша приходит на помощь:

– Дети, присядьте…

Анри, наконец, удосуживается обернуться. Он так и застывает с машинкой в руке.

– О, – говорит он, – о, о, а вот и шпана!

Он наклоняется, чтобы расцеловать нас. От него всё так же приятно пахнет, точь-в-точь как раньше.

– Посидите тут, дайте мне пару минут.

Он быстро подравнивает баки клиента машинкой, в последний раз что-то убирает у него за ухом, проходится пуховкой по воротнику, молниеносно подносит зеркало и снимает с него полотенце.

– Мадам Анриетта, позволите мне отойти на пять минут? Я должен заняться этими двумя юношами.

Хозяйка кивает, и мы выходим.

Он берёт каждого из нас за руку и быстро ведёт к Старому городу; пока мы идём, вернее, бежим, чтобы не отставать от него, вопросы так и сыплются:

– А что мама с папой? Как вы перешли? Когда вы приехали?

Мы отвечаем одновременно. Я ухитряюсь вставить:

– А Альбер?

– Он выходной сегодня, он дома.

– Где вы живёте?

– Сейчас увидишь.

Мы поднимаемся к церкви Святого Михаила по извилистым улочкам, тут и там попадаются ступеньки, ведущие к морю. Улица Лонг напоминает мне Марсель и историю с беретом: тут точно так же развешивают бельё на окнах. Небольшая арка перекинута через улицу на высоте второго этажа.

Почти прямо под ней Анри толкает низенькую дверь. Лестница уходит вниз, ступени крутые и узкие.

– Не шумите, сделаем ему сюрприз.

Он поворачивает ключ в замке, и мы оказываемся в маленькой столовой; я вижу большой буфет в прованском стиле, круглый стол и три стула. Сквозь приоткрытую дверь спальни мы замечаем Альбера, который читает, лёжа на кровати.

– Я тебе гостей привёл.

Альбер удивлён:

– Что такое? Почему ты не в парикмахерской?

– Угадай, кто тут у меня?

Альбер по натуре не очень-то терпелив. Он вскакивает с постели и входит в столовую.

– О, о, – говорит он, – да это же шпана!

Мы бросились ему на шею, мы все были счастливы, семья снова собиралась вместе.

Они поставили перед нами на стол лимонад, хлеб и шоколад. Когда я подивился такой невиданной роскоши, Анри объяснил, что с помощью некоторых манёвров тут можно было неплохо жить.

Мы рассказали им о наших приключениях с самого начала. Братья всё не могли наслушаться, и пять минут, на которые отпросился Анри, скоро превратились в целый час.

Они тоже рассказали нам, как добирались сюда. В поезде во время паспортного контроля первым протянул свои документы ехавший рядом с ними молодой человек, худой, как жердь. Он широко улыбался, излучая невинность и добродушие.

Немец с трудом читал по слогам:

– Раушен…

Тип любезно пришёл на помощь:

– Раушенберг. Симон Раушенберг.

У жандарма задёргался глаз:

– Вы француз?

Милый молодой человек, продолжая улыбаться, подтвердил это кивком.

– Проживаю в Париже, в XIV округе, на улице Д’Алезья.

Немец почесал подбородок в растерянности.

– Какого вероисповедания?

Раушенберг скромно кашлянул.

– Я, разумеется, католик, но прошу учесть…

Он воздел кверху палец, будто библейский пророк.

– Правоверный католик!

Потрясённый жандарм отдал ему документы. Бумаги Анри и Альбера он проверил уже машинально.

– Однако же этих молодчиков нужно будет куда-то поселить.

– Пока не подвернётся что-то получше, постелим вам матрас в столовой, вам там будет хорошо. В шкафу есть простыни и одеяла, стелить себе будете сами.

Анри вернулся на работу, а Альбер нагрел нам в кухне воды в большом чане, в котором потом мы искупались, намыливаясь чёрным мылом – липкой массой в жестяной коробке, которая не очень приятно пахла, но грязь отмывала просто чудесно; мне это было более чем необходимо, я мылся в последний раз очень давно. Мы надели чистое бельё, малость измявшееся в наших сумках, и я никогда в жизни не ощущал такой лёгкости в теле.

– А теперь вот вам поручение: держите деньги и список покупок, сегодня вечером устроим праздник.

Он вручил нам по авоське, мы взлетели по лестницам, перебежали улицу и ринулись на пляж Де-Саблет, находившийся в самом низу Старого города.

Песок был грубым, а пляж – довольно маленьким, но там не было ни души, только несколько рыбацких лодок, на которых сушились сети, слегка качаясь на волнах. Мы носились, скакали, танцевали, орали, мы были как пьяные от радости и ощущения свободы. На сей раз мы наконец обрели её, эту чёртову свободу.

Извалявшись в песке с ног до головы, мы немного полежали на животе, потом быстро искупались и с сожалением ушли оттуда.

На небольших площадях рыбаки играли в шары, костеря друг друга на местном наречии, напоминавшем итальянский. В многих магазинах нас просили назвать свою фамилию, и Морис отвечал: «Мы братья Анри и Альбера». Вопросы тут же отпадали – их, кажется, знал весь город. Мясник вручил нам огромных размеров антрекот, даже не заикаясь о талонах на мясо, а бакалейщица продала нам четыре кило картошки, шесть яиц, пучок салата и сто граммов просеянной муки. Я утвердился в мысли о том, что мои старшие братья отлично умели позаботиться о себе. Мы вернулись нагруженные, словно мулы.

– Братья Жоффо, за чистку принимайсь!

Мы устроились в кухне с ножами в руках, и я был изумлён, обнаружив через окно, что наша квартира находится высоко над морем: мы были как минимум на шестом этаже! Идти вниз по лестницам, чтобы попасть домой, и при этом оказаться на шестом этаже – это ли было не волшебство?

Втроём мы приготовили целый пир, и когда Анри пришёл с бутылкой вина, стол был накрыт, а картофель поджаривался на сковороде. Я себя не помнил, так сильно у меня текли слюнки.

Уже не помню, как мы отужинали, Альбер налил нам с Морисом по полстакана вина, чтобы обмыть наш приезд, и это, видимо, окончательно добило меня. После того, как мы прикончили сыр (10 %-ной жирности, что было гораздо вкуснее) и Морис начал рассказывать про жёлтую звезду, кюре в Даксе и жандармов в Марселе, я заснул прямо на столе, положив голову на локти.

Я спал семнадцать часов подряд.

За этим последовали три восхитительных дня. Анри и Альбер уходили рано утром, мы вставали к девяти и после завтрака шли погонять мяч на пляже. Мячи в то время были не такой уж обыденной вещью. Наш мы одолжили у хозяйки дома, и с этих самых пор родилась моя любовь к футболу. Морис был за вратаря.

Мы отмеряли расстояние, положив на песок свои куртки, и я бил по мячу, пока хватало дыхания, издавая победные вопли, если Морису не удавалось перехватить мяч. Весь пляж принадлежал нам, и редкие прохожие только поглядывали на нас с высоты парапета.

Мы ходили за покупками, потом на скорую руку готовили себе что-то, так как Анри и Альбер ели вместе со своими нанимателями. Я был большим спецом по макаронам. Отварив их в подсоленной воде с кусочком маргарина, я посыпал макароны местным сыром «канкойот» – он в то время заменял нам грюйер, и его можно было довольно легко купить в магазинах – и ставил всё в печь подрумяниваться. Получалось просто божественно.

После обеда мы шли на разведку, и зона наших исследований постоянно росла. Уже на второй день на полпути от бухты Гараван мы обнаружили необъятную виллу с закрытыми ставнями. Вдоль неё шла длинная изгородь, и сквозь решётки, обмотанные толстой цепью, был виден густо засаженный сад, превратившийся в девственный лес. Там где-то должен был бродить Тарзан, и я удивлялся, что он всё никак не покажется, перепрыгивая с ветки на ветку.

Место было заброшенным. Хозяева, видимо, находились далеко – может быть, уехали из-за войны, а может, и умерли – бог знает, но здесь их не было. Цепляясь за нижние ветки груши, а потом пуская в ход короткую лестницу, мы проникали в рай.

Там были статуи, наполовину опутанные вьющимися растениями, и конечно же, пустой бассейн, выложенный жёлтой плиткой; его стенки изнутри покрылись мхом. Как-то мы провели там полдня, играя, взбираясь на пьедесталы и соревнуясь в бесконечных дуэлях, пока на колокольне Сен-Мишель не пробило шесть. Мы примчались домой во весь опор: у нас с братьями был договор, что мы должны прибираться в квартире и каждый вечер накрывать на стол.

После состряпанного на скорую руку ужина мы пошли спать. Как только мы легли, Морис поднял важный вопрос:

– Слушай, Жо, мы, конечно, отлично проводим время, но ты не думал, что можно попробовать чуток заработать?

Он показал рукой на комнату, где спали братья, и добавил:

– Так мы могли бы им немного помочь.

Они хорошо зарабатывали, тут вопросов не было, но два дополнительных рта имели значение, тем более что аппетит у нас был отличным. Морис отдал братьям то, что оставалось от тех двадцати тысяч франков, но он был прав – мы не могли сидеть у них на шее до конца войны. Кроме того, тут было ещё кое-что: с момента нашего отъезда из Парижа мы приучились рассчитывать только на свои силы и, таким образом, открыли для себя удовольствие справляться со взрослыми трудностями, оставаясь детьми.

Я не думаю, что наше решение найти работу объяснялось какими-то особенными муками совести, всё было проще: зарабатывать на жизнь стало для нас самой желанной игрой, более увлекательной, чем игра в футбол на пляже или исследование заброшенных вилл.

Чуть позже половины пятого[14] мы иногда сталкивались с мальчишками своего возраста. Конечно, несколько раз нам доставались обзывательства, которыми обычно награждают парижан в провинции, но когда тебе десять, сокровище в виде футбольного мяча хорошо улаживает подобные трения.

Через несколько дней я подружился с Виржилио, одним своим сверстником из местных, жившем в обветшалом доме на улице Бреа. После того как мы сыграли несколько партий в костяшки у него во дворе, он рассказал, что на каникулах ходит присматривать за коровами на одну ферму в горах над деревней Сент-Аньес. Платили там прилично, и хозяин хорошо к нему относился, но он не мог этим заниматься, когда был в школе.

Я вознамерился в тот же вечер обсудить это с Морисом и страшно гордился тем, что у меня уже что-то нарисовалось с работой, когда столкнулся с ним на улице Лонг; вокруг пояса у него был повязан большой фартук, а волосы и брови были в муке. Он обошёл меня, скотина такая, и уже устроился в пекарню ниже по улице!

Я одолжил денег у Анри и на следующий же день в восемь утра был на рыночной площади, где сел на автобус до Сент-Аньес. Прижавшись лбом к стеклу, я смотрел на море, отдалявшееся по мере того, как автобус взбирался по вьющейся шнурком дороге, выплёвывая выхлопные газы, лязгая железками и еле-еле выжимая километров пятнадцать в час. Деревня стояла полупустая. Это было небольшое, типично провансальское поселение, из тех, что можно увидеть на почтовых открытках, – настоящая приманка для туристов, которые любят ковыряться в старинных камнях.

На одной из улочек, ещё более извилистых, чем в Старом городе в Ментоне, я наткнулся на старика, который подгонял крошечного ослика, навьюченного валежником. Я спросил у него дорогу к ферме мсье Вьяля – это имя дал мне Виржилио. Он с большим трудом объяснил мне, как туда пройти, и я очутился на тропинке, взбиравшейся по склону холма; я был совершенно ошеломлён зрелищем величественных скал, крутых обрывов и лощин.

Как обычно, я был неразлучен со своей сумкой; взбираясь на всё более крутые склоны, грыз половину галеты, которую Морис накануне принес от булочника. Сейчас он обеспечивал всю семью хлебом, мукой и пирожными. Я внутренне обещал себе, что при первой возможности принесу молока, масла, сыра и всего, что было в человеческих силах добыть на ферме.

Было понятно, что очень часто отлучаться не получится. Виржилио предупредил, что если старый Вьяль возьмёт меня, я буду спать в маленькой комнате, одну стену которой образовывала горная порода, и о комфорте можно будет забыть, но это меня не останавливало, а даже подстёгивало. Горы расступились, и я вскоре увидел перед собой равнину, которая всё ширилась к горизонту. По склону горы в долину спускались высаженные террасами сельскохозяйственные посадки. После того как я прошёл два или три километра в полнейшем одиночестве, передо мной замаячили хозяйственные строения.

По центру стояла старая ферма, крытая римской черепицей, которая пожелтела за много лет, проведённых под палящим солнцем. Сбоку от фермы владелец возвёл дом повыше – он больше напоминал коттеджик из тех, что можно увидеть между Сен-Дени и Пьерфит[15], чем постройки в средиземноморском стиле. Ещё там были ангары, отделанные камнем и гофрированным железом, которые должны были служить хозяевам сараем и складами.

Я шёл осторожно, опасаясь собак, но ни одна из них не показалась. Спокойно войдя во двор, я подошёл к двери коттеджа и постучал.

Мне открыла мадам Вьяль.

Хотя я и был тогда совсем юн, это новое лицо сразу поразило меня своей несообразностью. Сейчас-то я хорошо понимаю, почему она так сильно удивила меня, хотя тогда я ещё не мог толком осознать, что именно за этим стояло. Мадам Вьяль когда-то принадлежала к высшему парижскому обществу. Она мне много раз говорила, что её родители жили в Сен-Жерменском предместье, а отец служил по дипломатической части. Она умела играть в гольф, ездить верхом, вышивать, музицировать на пианино и клавесине и проводила долгие часы в своей роскошной комнате с тяжёлыми камчатными драпировками, читая хорошие книги и лакомясь горячим шоколадом.

В двадцать два года, хотя за ней много ухаживали, она всё ещё не сделала свой выбор среди множества кандидатов, которые желали разделить с ней жизнь, а зимой 1927-го у неё начался кашель. Довольно сильный приступ случился с ней прямо в кафе у Лассера, где она пила кофе, и на муслиновом носовом платке, который она прикладывала ко рту, чтобы заглушить кашель, осталось светло-бурое пятно. После этого мать отвезла её на консультацию, и врачи обнаружили у неё затемнение в левом лёгком.

Для юной особы её круга в подобной ситуации вариантов было немного: она отправилась в Ментону. Мать сняла для неё виллу подальше от города и санатория, где маялось от скуки простонародье, и она устроилась там вместе с компаньонкой и кухаркой. Компаньонке было семнадцать, а кухарке – шестьдесят четыре.

Через несколько месяцев, почувствовав себя лучше на свежем воздухе, она начала совершать прогулки по сельской местности, вооружившись палкой, которая заменяла ей трость. Одним весенним днём 1928 года она пошла по какой-то особо крутой тропе и подвернула лодыжку. Она три часа просидела на камнях и уже думала, что никто никогда там не пройдёт, её не найдут и она умрёт от солнечного удара, которому не сможет помешать её широкополая шляпа. Она уже ждала появления стервятников, как вдруг галечник заскрипел под чьими-то шагами: мсье Вьяль, фермер-винодел, возвращался в своё хозяйство. Это был мужчина лет тридцати, с усами как у Кларка Гейбла, только гуще; он поднял девушку на руки и отнёс на ферму.

С тех пор прошло четырнадцать лет, а она так оттуда и не вышла. Скандал был жуткий, они расписались через три месяца после этой встречи в мэрии Горбьо, так как Вьяль был неверующий, после чего семья разорвала с ними все связи.

Она превосходно освоилась с ролью фермерши: задавала зерно скотине, меняла солому, подрубала, пропалывала, сеяла, сажала и делала всё это с достоинством и элегантностью, которые человеку придаёт только очень хорошее воспитание.

Она рассказала мне эту историю раза четыре за ту первую неделю, что я у них пробыл. Когда она кормила кур, то слушала что-нибудь из Генделя, Баха или Моцарта благодаря фонографу с иголкой, звук которого был поставлен на полную мощность. В спальне у неё хранились кипы пластинок, каждая в сером конверте с большой круглой прорезью посередине, чтобы можно было видеть название произведения. Читала она тоже много и дала мне прочесть полное собрание сочинений Анатоля Франса, которого особенно сильно любила. Мадам Вьяль также призналась мне, что ей случается иногда почитывать Пьера Лоти. Но ей было немного стыдно за эту никчёмную забаву, будто какому-нибудь почтенному академику от литературы, который тайком зачитывается дешёвыми детективами.

Ещё до того, как пришёл мсье Вьяль, я знал, что останусь на ферме и что моя основная работа будет состоять не в том, чтобы начищать стойла оставшейся немногочисленной скотины или рвать сорняки, атакующие виноградные лозы после дождя, – нет, я должен буду слушать истории хозяйки, устроившись на пуфике с чашкой чая в руке.

Когда хозяин вошёл в дом, я объяснил ему, что мне о них рассказал Виржилио, что я хочу работать, буду выполнять всё, что он скажет, и так далее.

Он тут же согласился – сейчас мне кажется, что он больше стремился доставить удовольствие жене, чем получить помощь в полевых работах. Я был щуплым и худым и, даже выпятив грудь, вряд ли мог показаться ему крепким парнем. Но главного я добился: меня взяли, и в тот же вечер я оказался в комнатке, которую описывал Виржилио. Жалованье было фиксированным, и я заснул совершенно счастливым: теперь у меня была работа и я больше не объедал братьев, а сам зарабатывал на жизнь.

Сезон активных работ ещё не наступил, и по утрам я уходил со своим патроном, чтобы «немного помастерить», как он это называл. Мы выравнивали сухую каменную кладку, и я должен был держать отвес; также помню, что я размешивал цементный раствор и приносил его мсье Вьялю, который, взобравшись на лестницу, заделывал им дыры в стене сарая. Два утра я провёл, намывая бутылки при помощи ёршика. На мне были резиновые перчатки, слишком большие для меня и доходившие мне до самых локтей. Никогда в жизни не видел такого количества бутылок, погреб был ими просто забит.

Ел я вместе с ними, и во время еды мадам Вьяль то и дело принималась рассказывать какой-нибудь эпизод из своей жизни – как она побывала на выставке в Багателе в июле 1924 года, как впервые вышла в свет, как станцевала свой первый венский вальс с офицером-итальянцем и всё в таком духе.

Вьяль слушал её, покуривая трубку, а потом вставал из-за стола. Я распрямлялся на своем стуле, чтобы последовать за ним, но он жестом останавливал меня.

– Передохни немного, ты сегодня отлично поработал.

У меня язык не поворачивался сказать ему, что я бы лучше предпочёл оказаться с ним в полях или полез чинить кровлю сарая, чем слушать истории про светское общество тридцатых годов. Но я сразу усвоил, что по негласному договору между ним и мной это входило в мои обязанности.

Десять дней протекли между курами, утками, цементом, Анатолем Франсом и нескончаемыми рассказами моей дорогой хозяйки. Меня отлично кормили, и я позабыл про то, что где-то идёт война. Мои наниматели, казалось, не особенно о ней беспокоились. Он считал, что не имеет смыла обсуждать всё это, а она полагала, что война была малоприличной вещью, которой занимались довольно недалёкие, а то и пошлые люди, и что те, у кого был вкус, находили себе другие сюжеты для разговора.

Однажды вечером, после густого супа, в котором овощи, сваренные целиком, были перемешаны с длинными макаронами, я спросил у Вьяля, можно ли мне в понедельник, то есть завтра, спуститься в город проведать братьев. Я поеду утренним автобусом и вернуть к пяти. Он не увидел к тому никаких препятствий и, в то время как его жена играла со мной в шахматы, правила которых она мне растолковала, положил на стол конверт – мой заработок.

На завтрашний день, как и было намечено, я спустился по горному склону. Кроме денег, я нёс с собой бесценные сокровища: яйца, завёрнутые в газетную бумагу и уложенные в коробку из-под обуви, и не меньше килограмма нежирного бекона. Я уже мысленно видел гигантский омлет, который мы с Морисом соорудим, когда придёт время обеда.

Поблагодарив своих хозяев, я направился к Сент-Аньес. Помню, как по дороге обернулся ещё разок взглянуть на ферму, затерянную в ложбине в окружении гор, – эту ферму, где сложилась своя особая жизнь, оказавшаяся счастливой, хотя изначально она должна была быть совершенно иной. Я увидел, как мадам Вьяль, размером с игрушечного солдатика, идёт через двор, и подумал, как было бы славно остаться жить здесь, пока мир не вернётся. Здесь я был бы надёжно укрыт от всех опасностей, которые нужно было просто переждать.

Если бы в тот момент я знал, что никогда больше сюда не вернусь и не увижу Вьялей, это причинило бы мне глубокую боль.

Я был уверен, что в понедельник мои будут дома: в этот день магазины не имели права работать, и они, конечно, ещё нежатся в постели. Может быть, Морис спустился на пляж и гоняет там мяч.

Когда я вышел из автобуса, доставившего меня к фонтану на рыночной площади, ноги у меня так и ныли от желания дать по мячу и зарядить Морису несколько голов. Поэтому я нёсся во весь опор вверх по улице Де Пари, не забывая осторожно придерживать сумку, чтобы не перебить яйца. Вот уже и улица Лонг. Вход в подъезд был открыт, и через мгновение я налёг на дверь нашей квартиры.

Вопреки моим ожиданиям, они уже были на ногах. Альбер и Морис завтракали прямо в пижамах, а Анри допивал свой кофе, стоя у окна. Он был одет в тёмно-синий костюм, белую рубашку и галстук, а на краю стола лежал собранный чемодан.

Ещё до того, как я успел закрыть дверь, мне стало ясно: что-то случилось.

Мы расцеловались, и Альбер с принуждённой весёлостью стал дразнить меня деревенщиной. Я тут же спросил:

– Что происходит?

Молчание. Не разжимая рта, Морис налил мне кофе с обезжиренным молоком. У Анри было осунувшееся лицо, как будто он не спал целую ночь; он взял объяснения на себя.

– У нас плохие новости.

На буфете лежало письмо с кучей штемпелей, на большинстве из которых был изображён орёл. Я сглотнул.

– Что-то с родителями?

Альбер кивнул.

– Лучше, если ты всё узнаешь сразу. Их арестовали.

За последние дни я успел обо всём позабыть. Я провёл эти дни в горах, вдали от людей, с пожилой дамой, которая рассказывала мне сказки, и добряком фермером, и этого было достаточно, чтобы всё остальное улетучилось из моей головы. Сейчас же я резко возвращался в реальность, и во рту у меня внезапно появился привкус горечи. Я смог выдавить из себя:

– Как это произошло?

Снова заговорил Анри и рассказал всё в общих чертах. Родители бежали из Парижа, где ситуация для евреев становилась день ото дня всё хуже: однажды вечером в нашем квартале устроили страшную облаву, и они чудом ускользнули. Они почти ничего с собой не взяли, добирались только на автобусах, так как в поездах стало невозможно ездить без аусвайса, и в конце концов, еле живые от усталости, приехали в По. После всяческих перипетий им удалось перейти через линию, но в свободной зоне их задержали власти Виши и отправили в один из лагерей. Оттуда они смогли передать лишь одно письмо, которое только что получили мои братья.

Анри не сказал мне в этот день, что лагерь, где их держали, был пересыльным и каждый день оттуда отправлялись поезда, увозившие заключённых в места принудительного поселения.

Я прочёл письмо – его написал папа, а мама лишь дописала в конце: «Целую вас всех. Держитесь». Они ни на что не жаловались. У папы, наверно, было совсем мало времени, чтобы написать нам. В конце были строки: «Если встретитесь со шпаной, отправьте их в школу, это очень важно, я рассчитываю на вас».

Я поднял глаза на братьев.

– Что же теперь делать?

Анри махнул в сторону чемодана:

– Как видишь, я еду к ним.

Он поставил меня в тупик.

– Но если ты туда поедешь, они и тебя арестуют. Раз они в курсе, что мама с папой евреи, значит, и ты тоже, и тебя задержат.

Альбер слабо улыбнулся.

– Вчера я отреагировал почти так же, но мы долго всё это обсуждали и сошлись на том, что никогда нельзя сдаваться заранее.

Он играет с чайной ложкой, пытаясь удержать её в равновесии на краю миски.

– Я вернусь как можно быстрее, – говорит Анри, – а пока меня нет, Альбер будет всё так же работать в парикмахерской, и с этого дня мы запишем вас обоих в школу. Вы молодцы, что пошли работать, но я, видимо, плоховато вами занимался. Папа в такой тяжёлой ситуации, но всё же подумал о вашей учебе. Поэтому вы сделаете, как он сказал, и будете хорошо учиться. Лады?

Нам с Морисом не особенно хотелось соглашаться на это, но про отказ и речи не могло быть.

– Да.

Через десять минут Анри уже ушёл.

В полдень мы приготовили себе роскошный омлет с салом; Альбер пришёл в восторг от моего заработка и всего, что я принёс, но сердце у нас было не на месте.

В половину второго мы вошли на школьный двор, и Альбер попросил провести его к директору.

Директор пожелал взглянуть на наши дневники, и я с облегчением подумал, что они должны мирно покоиться в глубине одного из шкафов начальной школы на улице Фердинан-Флокон в XVIII округе Парижа, более чем в тысяче километров отсюда. Сцепив руки, мы ждали, когда закончатся эти нудные переговоры, с тайной надеждой, что нас не примут в новую школу без дневников. Я понимал не всё, о чём говорили взрослые, но препятствия казались совершенно непреодолимыми.

В конце концов, после бесконечных отговорок директор – с виду типичный южанин с массивными часами на запястье, которые привели меня в восторг – откинулся на спинку стула и издал астматический вздох.

Он смерил меня и Мориса взглядом, словно пытаясь угадать, не смутьяны ли мы, и сказал:

– Ну что ж, они приняты и могут идти в классы, я сам отведу их к учителям.

Морис аж побелел. Я, наверно, и сам стал такого же цвета.

– Что, прямо сейчас? – еле выговорил он.

Директор нахмурился: от этого вопроса так и разило неповиновением. Столь очевидное нежелание приняться за учебу немедленно было оскорбительно и ничего хорошего о нас не говорило.

– Разумеется, прямо сейчас, – сурово обрубил он.

Альберу стало нас жаль.

– Я приведу их завтра утром, надо купить им ранцы и тетради.

Директор кусал губы.

– И про грифельную доску не забудьте, она не помешает. Книги мы выдадим.

Мы вышли от него, вежливо попрощавшись. Во дворе послышался голос, готовившийся читать наизусть. Какая знакомая атмосфера.

Морис всё никак не мог прийти в себя.

– Ну и гад, ты видел, как он хотел нас сразу с порога запрячь?

Альбер веселится.

– Мне показалось, что вам лучше не злить его. Уверен, он уже взял вас на заметку.

Благодаря знакомствам, которые Альбер завёл в парикмахерской, он смог раздобыть талоны на текстильные товары, и наша последняя надежда рухнула. Стоя в примерочной какого-то портного, я разглядывал в куцем зеркале свой позорный наряд – чёрную форму с красной каймой. У Мориса была такая же, только на размер больше.

За ним последовал портфель с пеналом и двумя тетрадями. Теперь нас уже ничто не могло спасти, мы были полностью экипированы для учёбы.

Мы пришли домой одни, так как Альбер решил заглянуть к друзьям. Бросив покупки дома, мы грустно поплелись гонять мяч по пляжу. Нас это нисколько не порадовало, и мы устроили погоню по блокам причала, который доходил до самой эспланады перед казино. Оно было закрыто с начала войны, и краска на здании уже начинала трескаться.

Морис рассказал мне, что он делал в пекарне, а я поведал ему, как мешают цемент и каким образом можно быстрее всего вымыть тонну бутылок, но разговор вышел унылый.

Кроме того, хоть мы и не говорили об этом, но каждый из нас был поглощён мыслями о родителях. Ни сегодня, ни завтра папа не войдёт в нашу комнату, чтобы рассказать нам свои душераздирающие истории о погромах. Сейчас он сам проживал именно такую историю, и это было самым важным событием, какое когда-либо случалось в мире.

Вечером мы сделали себе ещё один омлет, на сей раз с картошкой, и Альбер заставил нас лечь пораньше. В восемь он уже выключил свет и объявил:

– Завтра в школу!

Уснул я с трудом. По-хорошему, я сейчас должен был бы играть в шахматы с мадам Вьяль. Ну и времена наступили – больше ни в чём нельзя было быть уверенным.

Оказалось, что мой учитель – это учительница. Надо сказать, что все мужчины ушли на войну и по большей части оказались в плену, и в годы оккупации в школах не осталось никого, кроме пенсионеров и учительниц начальных классов, чтобы учить уму-разуму юных французов. Морису достался очень старый господин с бородкой, давным-давно закончивший преподавать и теперь по триста раз на дню пытавшийся призвать к тишине взбесившуюся свору из тридцати пяти учеников, плевавших друг в друга шариками из бумаги.

Мой брат рассказывал мне об этом каждый вечер, и его истории наводили на мысль, что он активно участвует в классных побоищах. Он мастерил из бумаги хитрые самолётики и птиц, пытался монополизировать игру в шарики, которая велась на переменах, и решительно ничему не учился. Мне повезло гораздо меньше, но наша учительница была молода и казалась мне красивой и доброй; сам того не замечая, я довольно хорошо учился.

Правительство Виши, сочтя, что французские дети могут ощущать некоторый недостаток питания, выделяло школам витаминизированное печенье. Получив его на полдник, мы тут же пускались в сложные обменные операции, которым не было конца. Ну а полные заморыши получали от школьной медсестры кисловатые витаминизированные конфетки и ложку рыбьего жира. В одно и то же время – около десяти утра – по всей Франции, как занятой нацистами, так и свободной, школьники с шести до четырнадцати лет глотали эту отраву с одинаковыми гримасами.

Конфеты мне не полагалось, но я частенько выменивал её у своего соседа, который весил меньше, чем я, и, таким образом, имел на неё право – одна витаминизированная пилюля обходилась в четыре стеклянных шарика.

Потом на перемене я отыгрывал свои шары, так как я теперь бил всё лучше и лучше. Народ начинал опасаться братьев Жоффо, быстро заработавших себе репутацию людей весьма метких, что всегда ценится в краях, где царит петанк[16]. Морис ничем не брезговал и мог продуть десять партий подряд, чтобы создать впечатление, что он разучился играть, но, несмотря на эти хитрости, никто не хотел с ним связываться.

Я снова стал общаться с Виржилио, и мы по-настоящему сдружились. После школы мы всегда останавливались перед его домом и до самой ночи разыгрывали долгие партии в костяшки. Он любил их гораздо больше, чем шарики, и предавался этой игре весь учебный год. Это резко отличало его от других школьников, которым нравится менять свои игры в зависимости от времени года и даже конкретного месяца.

Шли дни. Новая жизнь оказалась не такой уже скверной, но новостей от Анри всё не было.

Так как мы теперь обедали в школьной столовой, то, приходя домой к вечеру, я каждый раз проверял почтовый ящик, криво висевший на входной двери. Но никаких писем там не было и в помине, хотя прошла уже неделя с тех пор, как брат уехал.

Альбер всё больше нервничал, я замечал это по множеству мелких признаков. Порцию табака, которая выдавалась на десять дней, он прикончил за два, и я чувствовал, что он с ума сходит.

Верный своему принципу, гласившему, что надо испытывать удачу даже тогда, когда всё кажется проигранным, он как-то вечером объявил, что, если до конца недели новостей не будет (это было в четверг), он сам поедет за ними в понедельник утром… Денег он нам оставит, мы справимся. Если через неделю-полторы он не вернётся, то мы должны будем уехать из Ментоны и разыскать то глухое место в горах Центрального массива, где укрылась одна из наших старших сестер, – она сделала это куда раньше нас.

– Вам всё ясно?

Мне было ясно одно: стоило нам только-только найти друг друга, и вот уже маячит новое расставание, и конца этому не будет.

Лампы очерчивала на столе ровный круг, оставляя в тени наши лица; свет падал только на наши неподвижные руки, и казалось, что они живут собственной жизнью.

Доделав домашнее задание, я отодвинул тарелку и взял учебник географии. Я должен был прочесть главу о белом угле и выучить её пересказ к завтрашнему утру. Морис молча встал и составил грязные тарелки в раковину: была его очередь мыть посуду. В тот момент, когда он открывал кран, ключ звякнул в замочной скважине, и вошёл Анри. Лицо его сияло. Альбер стал белым, как простыня.

– Ну?

– Их освободили.

Они произнесли это вместе. Анри поставил чемодан на пол, ослабил свой чёрный галстук, будто герой какого-нибудь детективного романа, и втянул в себя запах омлета, ещё стоявший в комнате.

– Я смотрю, вы тут не скучаете, пока я бегаю по всей стране, вызволяя родителей…

У нас оставалось последнее яйцо, и мы бросились жарить его, пока Альбер неспешно приступал к своему рассказу. Он снял ботинки и, сидя в носках, стал шевелить затёкшими пальцами.

Это была полноценная повесть, которая заняла весь оставшийся вечер, и спать мы легли очень поздно.

Как только он приехал в По, то узнал, где находится лагерь, – найти его оказалось несложно. Еврейские семьи держали на городском стадионе. Они прибывали туда в огромных количествах и жили в палатках под присмотром жандармов. Никаких посетителей не пускали. Надо было как-то пробиться к начальнику лагеря, который практически никого не принимал. Это отчасти объяснялось экономическими соображениями, так как наплыв людей в город мог сильно повредить местному продовольственному снабжению. Метрах в двухстах от входа в лагерь находилась кафешка, куда жандармы заглядывали выпить кофе перед сменой. Хозяин заведения щедро разбавлял этот кофе самогоном в обмен на дополнительную купюру, которую ему передавали под видом простого рукопожатия.

Сильно приунывший Анри, заказав себе что-то за стойкой, смог завязать разговор с одним из жандармов, который посоветовал ему ехать домой. Брат сказал ему, что его родителей задержали по ошибке, что они люди скромного достатка, очень далёкие от политики и никакие не евреи, а отец приехал сюда, чтобы поступить на работу в парикмахерскую, где уже работал сам Анри. Жандарм посочувствовал ему и ушёл заступать на смену. Анри уже и сам собирался идти, как вдруг тот вернулся в сопровождении сержанта, державшего в руках ножницы.

– Вы не откажетесь немного подстричь меня? Я на дежурстве, и в По никак не выбраться, а капитан не терпит, если у кого-то волосы слишком отросли. Не хочу, чтобы он меня потом с увольнительной прокатил. Франсуа сказал, что вы парикмахер…

Таким образом они оказались в подсобке, сержант намотал себе на шею салфетку, и Анри, пользуясь ножницами, взятой у патрона бритвой и водой из кофеварки, сделал сержанту лучшую в его жизни стрижку.

Все пришли в восторг, но Анри отказался от оплаты, прося сержанта вместо этого замолвить за него словечко перед полковником, который был комендантом лагеря, и убедить его уделить Анри немного времени. Поколебавшись, сержант в конце концов сказал: «Ничего не могу обещать, но завтра в десять будьте у входа, посмотрим, что можно сделать». Он сказал, как его зовут, и Анри провёл ночь в наполненном тараканами отеле неподалёку от замка.

В десять он уже ждал у постовой будки. В первый раз часовые отказались его пропустить, и он вернулся ещё раз. На минуту ему подумалось, что его сейчас бросят за решётку к остальным, но наконец показался давешний сержант. Он не спеша шёл по центральному проходу между бараков, на каждом из которых был намалёван большой номер.

Сержант велел пропустить Анри и повёл его к каменному зданию, стоявшему в стороне от других. По дороге он сообщил ему следующее:

– Комендант вас примет, но предупреждаю, что он рвёт и мечет. Это у него обычное дело, но сегодня он будто с цепи сорвался.

Анри поблагодарил, постучал в дверь, вошёл в первое помещение, где прождал десять минут, потом во второе, где пришлось просидеть двадцать минут, и, наконец, проник в третье помещение. У сидевшего там человека была бритая голова, седые усы и нос с горбинкой. Он заговорил первым. Его короткая речь была предельно ясна:

– Анри Жоффо, говорите по существу и помните, что, придя сюда, вы рискуете своей свободой, причём без какой-либо гарантии того, что сможете добиться освобождения ваших родителей. Вы, разумеется, знаете, что мы обязаны передавать всех пришлых евреев оккупационными властям.

– Но, господин комендант…

Анри быстро понял, что разговор вести будет сложно.

– Никакие исключения невозможны, у меня тут не менее шестисот подозрительных лиц, и если я выпущу хоть одного без веской причины, мне останется только отпустить и всех прочих.

Тогда Анри пошёл в атаку – эту часть истории ему было труднее всего рассказывать.

– Господин комендант, я француз, я прошёл Дюнкерк и Фландрию, участвовал в Бельгийском походе[17]. Я пришёл к вам не за тем, чтобы просить о милости или об исключении из правил, в чём вы, разумеется, должны были бы отказать мне. Я пришёл, чтобы указать вам на ошибочное задержание, так как никто в нашей семье не является евреем.

Господин комендант слегка наморщился и, естественно, потребовал доказательств. Анри описал нам их разговор так подробно, что мне в иные минуты кажется, будто я лично присутствовал при нём и видел этого человека – недалёкого, но честного служаку, которому должно было прийтись по душе, как по-военному держал себя Анри.

– Прежде всего нетрудно убедиться в том, что моя мать является католичкой, поскольку у вас должно быть её свидетельство о браке и удостоверение личности. Ее девичья фамилия – Маркова. Хотел бы я посмотреть на того, что сможет отыскать хоть одного русского еврея с такой фамилией. Кроме того, Марковы являются прямыми потомками младшей ветви дома Романовых, то есть императорской семьи, с которой мы, таким образом, связаны родственными узами.

Анри позволил себе добавить:

– Не думаю, что, имея некоторые представления об этом периоде в истории царской России, можно допустить, что член императорской фамилии вдруг окажется евреем. Подобное предположение способно было разрушить до основания все храмы русской православной церкви.

– А ваш отец?

С этим было куда сложнее. Надо было блефовать.

– Господин полковник, вы, конечно, знаете, что немецкие власти лишили всех евреев французского гражданства, однако же мой отец до сих пор француз, в чём вы можете убедиться, заглянув в его документы, которые у вас хранятся. А если он француз, то, значит, не еврей – третьего тут не дано. Впрочем, чтобы окончательно удостовериться в этом, вам достаточно просто позвонить в полицейское управление в Париже.

Мы трое внимали каждому слову Анри, который докуривал последние сигареты Альбера, беззастенчиво запуская руку в пачку, которую тот забыл убрать со стола. В другое время её владелец поднял бы крик, способный разбудить всех наших соседей, но сейчас ему было не до того.

– Тут я, конечно, пошел ва-банк, – говорит Анри, – но я-то думал, что звонить он не станет – не захочет часами ждать на телефоне, прежде чем его смогут связать с Парижем – и что мои аргументы ему покажутся достаточно убедительными, чтобы больше не копаться в этом вопросе. На особо рьяного охотника на евреев этот полковник не смахивал, плюс что-то мне подсказывало, что ему даже противно быть тюремным надзирателем и он отпустит двух человек, если для этого будет серьёзная причина. Решение он принял быстро – я ещё рта не успел закрыть, как он уже снял трубку телефона.

Анри изобразил эту сцену, прижав к щеке воображаемую трубку.

– Соедините меня с Парижем, с префектурой полиции, отдел установления личности.

Снова заговорив своим собственным голосом, Анри признался:

– После этого мне трудновато было сохранять свой апломб. А ещё надо было делать вид, что я доволен таким оборотом – мол, наконец-то мои слова подтвердятся, – так как этот засранец, держа трубку, не спускал с меня глаз. Заметь он во мне хоть какое-то беспокойство, ему бы всё стало ясно, и мне бы оставалось только самостоятельно дотопать до барака для вновь прибывших.

Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в блюдце, которое служило нам пепельницей. Дым щипал мне глаза.

– И вот пока мы ждали, у меня ещё теплилась надежда, что его не соединят. Провалиться мне, если между По и Парижем не возникнет какой-нибудь закавыки со связью – обрыв проводов или трубка, которую забыли опустить на рычаг, ну вы поняли. Оставалось только хвататься за соломинку… И даже если бы его соединили с Парижем, то кто может дать ему такую справку? Я воображал себе бескрайние архивы, кучи папок, покрытых пылью, в этих папках другие папки, а в них столько бумаг, что сам чёрт ногу сломит, разве не так всё устроено в этих административных учреждениях…

Ожидание начинало затягиваться, и с каждой секундой моя надежда росла. В какой-то момент терпение у него лопнет, он с грохотом повесит трубку, отпустит желчную ремарку по поводу некомпетентности полицейских органов, и вопрос будет закрыт. Но произошло не это.

Я в точности представлял себе эту сцену, слышал голос Анри, сухой и чёткий голос полковника, и потом где-то на другом конце провода – отдалённые невнятные звуки, голос, перекрывающий шумы и несущий жизнь или смерть.

– Алло, это отдел установления личности?

– …

– У аппарата полковник Т. из транзитного лагеря в По. Я бы хотел получить информацию касательно некоего Жоффо. Ж-О-Ф-Ф-О, имя не указано, проживающий на улице Клинянкур. Род занятий: парикмахер. Лишали ли его французского гражданства?

– …

– Передо мной прямо сейчас сидит его сын…

– …

– Нет, мать не еврейка, и он утверждает, что отец тоже не еврей.

– …

– Хорошо, жду.

Позже, когда кто-нибудь говорит по телефону в моём присутствии, я часто обращал внимание на тот отстранённый взгляд, которым люди смотрят на человека перед собой. Тебя больше не воспринимают как собеседника, поскольку внимание и мысли говорящего заняты кем-то другим. На тебя начинают глядеть, как на камешек под ногами, как на стул или какой-то немного отталкивающий предмет, удивляющий не только своей формой, но даже самым своим присутствием. Именно так, должно быть, в тот момент комендант смотрел на моего брата.

– Да, я вас слушаю.

– …

– Жоффо, да, дом 86, улица Клинянкур…

– …

– Что ж, очень хорошо.

– …

– Превосходно, благодарю вас.

Полковник повесил трубку и уставился на Анри, который непринуждённо положил ногу на ногу и отрешённо глядит в окно.

Он встаёт.

– В самом деле, ваш отец не был лишен французского гражданства. Я отдам приказ, чтобы его с вашей матерью освободили.

Анри поднимается и склоняет голову.

– Честь имею, господин полковник, и спасибо.

Через полчаса родители уже были с ним, Анри расцеловал их, взял два чемодана и повёл их к остановке автобуса. Они смогли выразить свои чувства, только оказавшись вдали от чужих глаз – в гостиничном номере, дверь которого была надёжно заперта изнутри.

Теперь и Альбер взял сигарету.

– Ну как они?

– Неплохо, только похудели и спали потом целую вечность. Но они для себя уже всё решили и приготовились к депортации.

Анри смотрит на нас с Морисом.

– Как же мама с папой обрадовались, когда я сказал, что вы добрались до нас! Они вас целуют.

– Но где они сейчас?

– В Ницце, к ним пока нельзя, надо дать им время устроиться. Как только всё уладится, они дадут нам знать, и мы к ним съездим.

Я говорю:

– Но как так вышло, что в префектуре сказали, что папа не еврей?

Анри вдруг снова стал серьезным.

– Сам долго голову ломал, мы и с папой это обсуждали. Тут много возможных объяснений. Во-первых, лишение гражданства могли ещё не зарегистрировать – какая-нибудь проволочка с бумажками, кто-то что-то забыл, как это обычно бывает. Ну или…

Я понял, что он колеблется.

– Или что?

– Или в префектуре ответили что попало, потому что не нашли нужное досье, а может быть, даже вполне сознательно сказали неправду.

Повисло молчание, которое нарушил Альбер.

– Ну, в это мне не очень-то верится, – медленно сказал он, – тех, кто отвечает за учёт населения в префектуре, должны были под лупой отбирать, и я бы очень удивился, если бы среди них затесался друг гонимых и притесняемых, готовый рисковать своим местом и своей шкурой ради людей, которых он даже не знает. Лично я склоняюсь к первому варианту: просто не успели внести в списки, и всё.

Мы сидим в задумчивости.

– В любом случае, – говорит Морис, – мы никогда не дознаемся, да и какая разница? Главное, что всё хорошо обернулось.

У меня была собственная идея на этот счёт, и я с запинкой сказал:

– Тут может быть и другое объяснение.

Анри насмешливо глядит на меня.

– Минутку внимания, – говорит он, – известный сыщик Жозеф Жоффо сейчас раскроет эту тайну! Выкладывай, старик, мы тебя слушаем.

Я говорю:

– Может быть, это полковник!

Они непонимающе смотрят на меня.

– Поясни-ка, – говорит Альбер.

– Да, может быть, по телефону ему на самом деле сказали, что папа еврей, а он сказал, что нет, чтобы отпустить их.

Они всё так же глядят на меня, но уже по-другому – как будто бы пытаются дознаться правды, написанной где-то у меня на переносице, под их пристальными взглядами мне становится почти не по себе.

Анри реагирует первым:

– Ну ты даёшь, старик, мне такое и в голову не приходило.

Альбер выходит из задумчивости и смотрит на Анри.

– Нет, ты серьёзно думаешь, что полковник мог бы проникнуться к нам такой симпатией? Этот солдафон? С его-то ответственностью? И с его характером?

Анри упёрся локтями в колени и, кажется, весь погрузился в созерцание красных плиток, которыми выложен пол кухни.

– Понятия не имею, – говорит он наконец, – но мне что-то не верится… У него был такой протокольный вид, как будто для него, кроме службы, ничего не существует. Да и сержант мне чётко сказал, что он человек весьма суровый и без сантиментов… но бог его знает, чужая душа – потёмки. Если ты когда-нибудь не будешь знать, чем заняться, Жо, то всегда можешь попробовать зарабатывать на жизнь, пописывая детективы.

Я весь так и раздулся от гордости и лёг спать в уверенности, что решил загадку: настоящий герой скрывал своё истинное лицо под отталкивающей бездушной маской – такое объяснение было куда приятнее, чем банальное упущение какого-то бюрократишки. Мама с папой, несомненно, спаслись именно так.

С тех пор, правда, я стал думать немного иначе.

Через четыре дня после возвращения Анри мы получили первое письмо из Ниццы. Там всё складывалось хорошо. Папа снял квартиру в квартале ближе к окраине города, у церкви Де Ла Бюффа – две комнаты в нижнем этаже дома, и уже разузнал, что Анри с Альбером смогут легко найти работу в одной из городских парикмахерских. Он тоже, конечно, собирался работать. Сезон скоро начнётся, и от клиентов отбоя не будет. Далее следовали пронизанные горечью строки, в которых папа сообщал нам, что, несмотря на «испытания, которые обрушились на Францию», в дорогих отелях, казино и ночных клубах Ниццы очень многолюдно, из чего он заключал, что от войны страдают только бедняки. Он заканчивал письмо, прося нас ещё немного потерпеть, – он думал, что через месяц-два мы уже сможем к ним приехать. И тогда мы снова будем все вместе, как раньше.

Лично я находил, что «месяц-два» звучало слишком расплывчато, к тому же это была целая вечность! Мне не терпелось увидеться с родителями, а ещё хотелось поскорее оказаться в этом роскошном городе, где так много людей и отелей класса «люкс». В моём детском воображении эти дорогие отели сливались с дворцами, и Ницца представлялась мне каким-то нагромождением колонн, куполов и роскошных гостиничных холлов, в которых женщины, увешанные драгоценностями и укутанные в меха, курили длинные сигареты в ещё более длинных мундштуках.

Но прежде чем отправиться туда, нужно было продолжать мыть посуду один раз в четыре дня, ходить за покупками, делать уроки. В школе наступило время контрольных работ, из которых меня особенно беспокоила геометрия. К счастью, был ещё футбол на пляже, игра в костяшки с Виржилио, а в воскресенье после обеда, если взрослые разрешали, мы бегали в кино.

Так прошло ещё две недели. Я сносно написал контрольную, чего совершенно не оценил Морис; это стало причиной новой стычки, и мы как следует отдубасили друг друга прямо на площади Сен-Мишель, под шуточки ментонских матрон, которые глядели на нас из окон.

На улице становилось всё теплее. Чувствовалось, что лето на подходе, и деревья, окружавшие виллы на бульваре Гараван, покрылись почками и листьями.

Момент, когда мы сможем купаться в море, приближался. Чтобы не терять времени, как-то после школы мы пошли купить себе купальные костюмы. Морису понравился синий с белыми полосками, а мне – белый с синими полосками, и каждый был убеждён, что выбрал себе самый лучший.

В тот же вечер после ужина я примерил свой купальник и проделал в нём несколько впечатляющих кульбитов на кровати, под презрительным взглядом Мориса, мывшего посуду.

В этот момент в дверь постучали.

Гости у нас бывали довольно часто. За Альбером или Анри время от времени заходил кто-то из приятелей, перекидывался с нами шуточками и уводил моих братьев сыграть партию в бильярд или сделать кому-нибудь стрижку на дому.

Но на сей раз на пороге стояли двое жандармов.

– Что вам угодно?

Тот, что был пониже ростом, порылся в своей папке и достал оттуда бумагу, которую развернул с приводящей в отчаянье медлительностью.

– Альбер и Анри Жоффо тут проживают?

– Альбер – это я, а брата сейчас нет дома.

У Альбера была чертовски хорошая реакция. Если жандармы пришли забрать их, у Анри оставался маленький шанс ускользнуть – только бы не начали обыскивать дом.

Анри всё понял, и я увидел, как он тихонько отступил к спальне и ждёт там, готовый в любую минуту спрятаться под кроватью.

Я подумал, что случилось страшное: ошибка, которую совершили в Париже, должна была выясниться, о ней сообщили коменданту, он начал поиски, и нас вычислили.

Надо было сменить адрес сразу же по возвращении Анри. Как можно было быть такими неосторожными?

– А вы по какому вопросу?

– Можете предъявить удостоверение личности?

– Да, секунду.

Альбер вошёл в столовую, взял бумажник во внутреннем кармане своей куртки, висевшей на спинке стула, и бросил на нас обоих быстрый взгляд, который означал: «Сидите спокойно, ничего ещё не потеряно».

Морис продолжал машинально вытирать совершенно сухую тарелку, в то время как я стоял на кровати в своём купальнике.

– Пожалуйста.

Послышался шорох листов, и я услышал, как жандарм сказал:

– Вот две повестки, для вас и вашего брата. Вы должны явиться в префектуру в течение двух дней. Желательно завтра же.

Альбер откашлялся.

– А… для чего именно?

– Принудительные работы[18].

На минуту повисло молчание, которое прервал доселе молчавший жандарм:

– Знаете, никому не хочется туда ехать…

– Конечно, – сказал Альбер.

Тот же жандарм добавил:

– Мы только разносим повестки, вот и всё, выписываем их не мы.

– Понимаю.

– Что ж, – заключил второй, – мы вам всё вручили. Хорошего вечера и извините за вторжение.

– Ничего страшного. До свидания.

Дверь закрылась, и моё сердце перестало бешено колотиться.

Альбер вошёл к нам, а Анри вышел из спальни.

– Что ещё за принудительные работы? – спросил Морис.

Анри выдавил из себя улыбку:

– Это значит, что нас отправят на принудительные работы в Германию, где мы будем стричь фрицев. По крайней мере, они так думают.

Сражённый этой новостью, я смотрел на него. Недолго же длилось наше спокойствие! Я смог, наконец, усесться на кровати и стал слушать, о чём говорили братья. Военный совет был недолгим, так как задача казалась предельно ясной: и речи не могло быть о том, чтобы ехать в Германию, прямиком в самое пекло. Больше в Ментоне нельзя было оставаться ни дня – жандармы могут нагрянуть снова и, конечно же, не преминут это сделать.

Анри обвёл взглядом маленькую столовую в прованском стиле, и я понял, что ему тут нравилось. Мы привыкли к этому месту, и нам будет его не хватать.

– Ладно, ничего не поделаешь, надо уезжать.

– Когда? – спросил Морис.

– Завтра же утром. Быстро соберём вещи – начнём прямо сейчас и завтра на рассвете уходим, тянуть незачем.

– И куда мы поедем?

Альбер поворачивается ко мне с видом человека, который готовится сделать приятный сюрприз или объявить хорошую новость.

– Тебе там понравится, Жо, – в Ниццу.

Я был страшно доволен, что мы едем туда так скоро, но долго не мог заснуть. Мы обычно замечаем, что привязались к чему-то, лишь в момент расставания; я буду скучать по школе, по старым улицам, по моему другу Виржилио, даже по учительнице. Но грустно мне не было. Я снова отправляюсь в дорогу со своей неизменной сумкой наперевес и уже завтра окажусь в городе ста тысяч отелей-дворцов, золотом городе на берегу синего моря.

Глава VII

– Марчелло! Марчелло!

Я бросаюсь вперёд вслед за Морисом, который идёт через площадь Массена. Перебираю ногами что есть мочи, но, когда в каждой руке у тебя по ивовой корзинке, бежать тяжело, а ещё труднее делать это, если в них лежат помидоры. В корзинке слева у меня вытянутые плоды сорта «оливет», а в правой – маленькие круглые томаты, которые я люблю больше всего, тут их называют «любовными яблоками». По четыре килограмма с каждой стороны, итого восемь – это не пустяки.

Перед нами останавливается солдат, в лицо ему светит солнце. Он видит, как я бегу со своей ношей, и смеётся.

Если бы у него не было роскошного сломанного носа и волнистых, блестящих от бриллиантина волос, Марчелло был бы похож на Амедео Наццари[19], но он провёл слишком много вечеров на ринге маленькой спортивной ассоциации в туринском пригороде, чтобы сохранить нетронутым свой греческий профиль.

– Я понесу помидоры.

Он хорошо говорит по-французски – почти правильно, но с чудовищным акцентом – и почти всегда смеётся.

– Давайте за мной в «Тит».

«Тит» – это бистро у порта, где мы часто встречаемся, чтобы производить свои обменные операции. Там собираются жители Ниццы, вышедшие на пенсию, и, конечно, итальянские солдаты, приятели Марчелло, которые распевают оперные арии и бренчат на гитаре, прежде чем заступить на необременительное дежурство в стратегических точках города.

Вот мы и на месте. Заведение совсем небольшое; мамаша Россо никогда не закрывает дверь кухни, и в бистро днём и ночью пахнет жареным луком.

Друзья Марчелло уже здесь, это трое военных, которые бурно радуются нашему приходу. Я со всеми знаком: высокий очкарик – студент из Рима, он смахивает на англичанина и здорово подражает Беньямино Джильи[20] в «Тоске»; столяр происходит из Пармы (до нашего знакомства я думал, что все жители этого города занимаются только производством пармезана), а капрал – из Венеции. Он самый старший в этой компании и до войны работал на почте, за что приятели и называли его «почтальоном».

Мы с ним дружим и часто играем в шашки.

С видом победителя Марчелло отодвигает в сторону стаканы с белым вином и ставит на клеёнку корзинки с помидорами.

– Вот что они нам предлагают.

Они весело переговариваются по-итальянски, и Карло (студент из Рима) протягивает нам литр оливкового масла, припрятанного за барной стойкой.

Бестолковость итальянской интендантской службы привела к тому, что многие военные кухни оккупационных войск были завалены консервированным тунцом и сардинами в оливковом масле; кроме того, бидоны и бидоны этого самого масла безостановочно прибывали целыми машинами.

Упрёки в адрес тех, кто заведовал войсковым довольствием, ничего не давали, и заполненные маслом грузовики продолжали приезжать. В конце концов, итальянцы осознали, что можно с выгодой использовать его как разменную монету, которая позволит им через сложную систему бартера обеспечить себя овощами – помидорами, салатом – и питаться чем-то кроме извечных консервов.

Марчелло как-то обсудил это с нами, и мы стакнулись с зеленщиком, торговавшим у цветочного рынка: он давал нам помидоры, а мы приносили ему масло, взятое у итальянцев, и получали наличные деньги. Добавив к этим деньгам сигареты, которые капрал умыкал в интендантстве и тихонько передавал нам, мы покупали на чёрном рынке рис, а его, в свою очередь, обменивали на муку. Муку мы приносили в «Тит», и бывший столяр из Пармы стряпал из неё на кухне мамаши Россо широкие макароны. С этого мы получали комиссию, на которую снова покупали помидоры, и за два месяца таких спекуляций мы с Морисом смогли тайком отложить некую сумму, подраставшую день ото дня.

Когда нам случалось проходить мимо шикарных отелей вроде «Негреско» или «Рюля», Морис указывал кивком на роскошный фасад и говорил, потирая руки:

– Если это продлится ещё немного, сможем прикупить его.

Жизнь казалась прекрасной.

Капрал почёсывает свою короткую бороду и кладёт руку на шашечную доску.

– Сыграем, bambino[21]?

Я спешу, уже пробило одиннадцать, и мне надо отнести масло торговцу овощами, который, наверно, уже с полчаса меня дожидается. Марчелло тем временем нарезает кружочками «оливет» и складывает их в большую салатницу.

– Хорошо было бы достать мелкой травы для салата, таких зелёных стеблей … не знаю, как сказать по-французски.

– Петрушка.

– Si[22], да, петрушка

Мы с Морисом переглядываемся. Это сложнее, чем может показаться со стороны. У мясника, который держит магазин рядом с портом, должна быть петрушка. Я с ним немного знаком – он курильщик.

Оборачиваюсь к почтальону:

– Сможешь достать мне две пачки сигарет сегодня днём?

– Si, ma[23] надо сходить за ними, возвращайся к четырём.

– Va bene[24].

Две пачки сигарет мне обеспечат целый сноп петрушки, стейк граммов на сто и чаевые, если я правильно себя поставлю.

– «Que lucevan le stelle»[25]…

Карло поёт арию грудным голосом, смешивая соус.

Быстро выпиваю стакан гренадина, которым меня угощает оккупант, и выхожу на улицу вместе с Морисом.

Солнце печёт нещадно, и мы переходим на другую сторону улицы, чтобы идти по тени.

– Мне надо сходить в казарму, у одного из знакомых Марчелло есть настоящий кофе, и он готов поделиться им в обмен на мыло для бритья.

– Ты в курсе, где можно достать мыло?

Морис размышляет. Он стал как ходячий справочник и знает, где в разгар тотального дефицита можно достать всё на свете: сливочное масло, яйца, галстуки и, уж конечно, мыло для бритья.

– Думаю, что оно должно быть у торговца с улицы Гарибальди, ты его знаешь – тот, что продал нам кило чечевицы.

Он вздыхает и утирает пот со лба.

– Я к нему. Займёшься петрушкой?

– Да. Встречаемся дома?

– Ладно. Эх, будь у нас велик, мы бы здорово сэкономили время.

Мы давно мечтаем о нём, нам только его и не хватает. Но раздобыть велосипед будет посложнее, чем восемь кило помидоров. Кроме того, к велосипеду понадобятся шины, а они стоят просто немерено: пять блоков сигарет за одну, десять за пару, и не факт, что они будут новые. Велик, конечно, сберёг бы наше время, но ещё больше – нашу обувь: рыская по всему городу изо дня в день, мы мгновенно стирали верёвочные подошвы наших эспадрилий, что приводило маму в отчаяние.

В любом случае я совершенно свободен до часу дня. Пообедаю и потом пойду в «Тит» забрать сигареты и корзинки, отнесу их в Старый город, попробую достать петрушку на улице Гарибальди и вернусь в порт – короче говоря, после обеда придётся побегать. А пока пойду прогуляюсь, заглянув на Английскую набережную.

Она заполнена людьми – на пляже яблоку негде упасть, у отелей людей ещё больше. На террасах, в тени зонтиков, множество итальянских офицеров. Я вижу, как сияет на солнце их форма. Кажется, они находят войну весьма приятным занятием. С ними рядом женщины в элегантных платьях, каких не достанешь по талонам на текстиль. Именно такие дамочки приходят к Анри и Альберу в парикмахерскую напротив отеля «Адриатика».

А мои братья теперь здорово поднялись! Они больше не стригут народ в малюсенькой парикмахерской, как на улице Клинянкур или на Рю де Пари в Ментоне, но работают в заведении класса «люкс», и сливки местного общества готовы драться за то, чтобы попасть к братьям Жоффо!

Анри и Альбер частенько делают укладки на дому, то в какой-нибудь богатой квартире, то в роскошном номере «Мажестика» или «Негреско».

Папа с мамой отлично устроились в своём новом жилье, и если бы каждый вечер не было ритуала Радио-Лондон[26], то можно было бы подумать, что мы просто проводим каникулы на побережье.

Ведь сейчас середина августа, время каникул, и моя мечта почти сбылась: я свободен в этом сверкающем позолоченном городе, где деньги кажутся такими лёгкими, а все шезлонги на Английской набережной заняты пёстрой толпой, и, когда солнце начинает слишком припекать, все закрываются от солнца газетами.

Любопытная вещь эти газеты, в них только и речи, что о победе немцев: там, на русском фронте, немецкие танки продвигаются, они уже дошли до города под названием Сталинград и, разумеется, скоро возьмут его.

Вечерами по радио, несмотря на помехи, я опять слышу про Сталинград, он у всех на устах, но там говорят совсем другие вещи – например, что зимой много немецких солдат погибло, что гусеницы танков буксуют в грязи и тяжёлая техника становится бесполезной, так как не может сдвинуться с места.

Кому же верить? Когда я вечером ложусь спать, то думаю, что немцы проиграют, что на этот раз им крышка, и засыпаю с надеждой. Но поутру в киоске на улице Карно я читаю заголовки газет, набранные жирным шрифтом, и вижу фотографии генералов в блиндажах – грудь у них в свастиках, лица гордые и уверенные; мне сообщают, что русский фронт прорван, а благодаря щиту, которым является Атлантика, высадка союзников просто немыслима – они бы просто разбились об эту неприступную стену.

Я часто обсуждал это с Морисом на пляже, но было так трудно, с наслаждением купаясь в тёплом прозрачном море, представить себе поля, покрытые снегом и грязью, ночи, наполненные пулемётными очередями и воздушными налётами, что мне не верилось в реальность этой войны. Казалось невероятным, что где-то люди замерзают, сражаются, умирают.

На нашем горизонте маячила лишь одна чёрная точка: сентябрь.

В сентябре начнутся занятия, и придётся вернуться в школу. В двух шагах от дома, на улице Данте, как раз была школа, и я проходил мимо неё каждое утро перед тем, как начать рыскать по городу. Я всегда ускорял шаг, чтобы побыстрее проскочить мимо классов, видневшихся в глубине тесного двора, где всегда был приятный тенёк благодаря шести огромным платанам.

Ухожу с побережья и углубляюсь в город. Вот церковь, ещё метров двадцать, и буду дома.

– Жозеф, это ты?

Мама что-то жарит, этот шум перекрывает её голос.

– Да, это я.

– Иди вымой руки перед тем, как сесть за стол. Морис с тобой?

Начинаю намыливать руки зеленоватой массой, которая скользит между пальцев и совершенно не хочет пениться.

– Нет, но он скоро будет, он пошёл к торговцу с улицы Гарибальди за мылом для бритья.

Входит папа, он треплет меня по голове, настроение у него явно хорошее.

– Ох уж эти ваши махинации…

Я знал, что в глубине души он был доволен тем, что мы такие пробивные. Немного выше по улице жили двое детей почти одного с нами возраста. Мы иногда ходили друг к другу в гости семьями, но я этих мальчишек терпеть не мог. Они казались мне невыносимо напыщенными, и Морис поставил старшему роскошнейший фингал, за что был оставлен дома на целые сутки; я же был бесконечно восхищён своим братом. Когда требовалось как-то оправдать нашу беготню по городу перед мамой, главным аргументом папы была фраза: «Ты бы предпочла, чтобы наши дети были как у В.?». Она на минуту замолкала, потом качала головой, как человек, у которого остаются сомнения, и говорила:

– Не забывайте всё-таки, что мы в оккупации. Итальянцы, может, и относятся к нам хорошо[27], но кто знает, что будет дальше…

Тогда мы с Морисом дружно восклицали:

– Итальянцы? Да мы их всех знаем!

Папа смеялся, спрашивал, как поживает наша копилка, приходил вместе с нами в восторг оттого, что она всё тучнела, и однажды я слышал, как он говорит маме:

– Ты знаешь, что они собираются купить «Негреско»? Самое поразительное, что я иногда в это верю!

Позже я пришёл к выводу, что ему случалось беспокоиться за нас и в тревоге глядеть на часы, когда мы задерживались. Но он понимал, что жизненная школа, которую мы тогда проходили, была уникальным опытом и мешать этому не следовало. Папа знал, что, курсируя между портом и Старым городом, перетаскивая литры масла, кульки с чечевицей и пачки табака, мы узнаём о жизни больше, чем сидя за школьной партой или праздно болтаясь на пляже, как два парижанина на каникулах.

Я быстро проглотил обед, плеснул себе сливового сока прямо в тарелку и встал из-за стола одновременно с братом.

– Куда вы снова собрались?

Морис начал объяснять сложную схему: тот торговец успел продать всё своё мыло для бритья, но мог раздобыть немного в обмен на кожаные подмётки для обуви; это значило, что теперь надо заручиться согласием сапожника с улицы Сен-Пьер, предложив ему литр-два масла, на котором зиждились все наши операции.

Папа, слушавший наш разговор, выглянул из-за своей газеты.

– Если уж речь зашла о сапожнике, расскажу вам одну историю.

Только это могло немного умерить наше возбуждение.

– Так вот, сказал он, это история о об одном господине, который говорит другому: «Чтобы все люди могли жить спокойно, есть простейшее средство: надо избавиться от всех евреев и сапожников».

Второй господин смотрит на него удивленно и, подумав немного, говорит: «А почему от сапожников?»

Папа умолкает.

Мы удивлённо молчим, одна мама начинает смеяться.

Я спрашиваю:

– А почему от евреев?

Папа улыбается с некоторой горечью и, прежде чем снова погрузиться в газету, говорит:

– В том-то и дело, что такой вопрос тому господину и в голову не пришёл. В этом и юмор.

Мы выходим, задумавшись. Солнце нещадно палит, мостовые раскалены, и у всей Ниццы сейчас сиеста. Но не у нас.

На площади мы застали смену караула. Солдаты с ружьями на плечах истекали потом в своей форме; последний солдат в разводе тоже был с ружьём, но в свободной руке он держал гриф мандолины.

Я же говорю – здесь войной и не пахнет.

Серый двор поблёскивает под дождём. Уже холодно, и учитель разводит огонь в классной печке каждое утро.

Иногда, пока я ломаю голову над задачей по геометрии или пыхчу, рисуя схему французских рек (Гаронна и Рона мне всегда удаются, а вот Сена и Луара всё время оказываются слишком близко), он встаёт помешать поленья в печке, и нас обдаёт горячей волной. Печная труба тянется через весь класс, она закреплена на потолке железной проволокой. Потолок усеян шариками из промокательной бумаги, которую предварительно тщательно разжевывали, чтобы она как следует пропиталась слюной. Шарики высыхают и превращаются в твердые приплюснутые кружки, которые через день-два шмякаются нам на головы, к великой радости всего класса.

Стуча ботинками и скрипя скамейками, мы встаём: в класс вошёл директор. Жестом он велит нам сесть. Директор человек худощавый, и брюки доходят ему до самой груди; он приходит раз в неделю дать нам урок пения. Два старших ученика несут за ним фисгармонию и ставят её на учительский стол. Это штука вроде пианино, с одного бока которой приделана педаль – стоит нажать на неё, и механизм издаёт препротивный писклявый звук.

Директор смотрит на нас.

– Посмотрим, научились ли вы чему-нибудь. Камерини, прошу к доске: нарисуйте мне ровный нотный стан и поставьте скрипичный ключ.

Урок начинается. У меня совсем нет склонности к пению, я путаю ноты: басовые я ещё могу узнать, но как только четверть или половинка поднимается выше пятой линейки, я теряюсь.

– Сейчас мы с вами порепетируем песню. Надеюсь, вы будете петь от души. Чтобы освежить вашу память, я попрошу Франсуа спеть для начала соло.

Франсуа – круглый двоечник, совершенно неисправимый; руки у него залиты чернилами, а в глазах сквозит безразличие ко всему на свете. Каждый божий день он остаётся после уроков в виде наказания за что-нибудь; если бы ему довелось однажды уйти домой вместе со всеми, он бы страшно удивился.

И, однако же, Франсуа – любимчик директора, потому что у Франсуа необыкновенный голос. Этот король забияк, этот прожжённый стрелок из рогатки, этот рекордсмен по сидению после уроков обладал самым чарующим сопрано, какое я когда-либо слышал, – когда он пел во дворе, я тут же отбрасывал мяч, чтобы послушать. Впрочем, он ловко использовал свой талант и пел в обмен на перья, батончики лакрицы и другие подношения.

– Давай, Франсуа, мы тебя слушаем.

В полнейшей тишине взмывает чистый голос:

«Вставайте, сыны Отечества-а…»[28]

Мы слушаем, замерев и желая, чтобы это длилось вечно, но голос стихает.

Директор поднимает руку, будто дирижер.

– Внимание, теперь все вместе.

Мы поём от чистого сердца, мы знаем, что это не просто урок пения, что через эти слова до нас пытаются что-то донести.

Когда я рассказывал об этом папе, он удивлялся и восхищался тем, что мы разучиваем такие произведения, ведь какой-нибудь родитель мог пожаловаться властям и у директора были бы неприятности… Я не знал тогда, что наш директор не боялся неприятностей – этот худощавый человек в слишком высоких брюках был одним из руководителей местного Сопротивления.

Половина пятого.

Директор вызывает двух самых высоких ребят в классе:

– Отнесите фисгармонию в мой кабинет.

Он ищет меня глазами и добавляет:

– Жоффо, не забудь завтра утром оторвать листок календаря, а если ты забудешь, я доверю эту ответственную миссию кому-нибудь другому.

– Да, мсье.

Я смотрю на календарь над столом учителя: 8 ноября.

8 ноября – важная дата, это день рождения мамы, она, наверное, испекла что-нибудь. А ещё получит наши подарки. Морис согласился изъять часть наших сбережений, чтобы купить позолоченную брошь-зажим в форме морского конька, в глаза которого были вставлены красные камушки.

С того момента, как началась учёба, дела у нас пошли не так резво: во-первых, стало меньше времени, а во-вторых, сезон помидоров прошёл. Я знаю, что сейчас большие барыши делаются на вине, которое меняют на бензин и сигареты, но это сильно превышает наши возможности; мы смогли немного подзаработать в сентябре на шоколадных плитках, но с тех пор оказии подворачивались всё реже, а конкуренция со взрослыми заставляла нас браться за всё менее выгодные операции. Интендантская служба итальянских войск наконец признала свою ошибку и прекратила заваливать гарнизоны Лазурного Берега оливковым маслом, что лишало нас основной статьи обмена и крайне затрудняло нам бизнес.

Но мы ещё несколько раз приходили в «Тит», где я играл в шашки с почтальоном, Карло продолжал петь, а Марчелло, изрядно накачавшись белым сухим, принимался снова и снова изображать в лицах свой последний бой в Кёльне с Ферраре, боксёром полусреднего веса, которого он нокаутировал в восьмом раунде.

Марчелло утирал себе лоб после воображаемого боя и, как все солдаты в мире, показывал фотографию своей невесты, добиваясь моего одобрения.

– Красивая, Джузеппе?

Потягивая свой гренадин и пытаясь принять вид человека, знающего в этом толк, я поглядывал на фотографический снимок с обтрёпанными уголками, который подрагивал в руке Марчелло; я с удивлением отмечал, что со снимка мне улыбалась блондинка – я-то думал, что все итальянки темноволосые.

– Красотка, Марчелло, просто красотка.

Тогда Марчелло прыскал со смеху, задавая мне дружеского тумака, от которого я чуть не падал со стула.

– Да она совсем страшная, Джузеппе, ты ничего не смыслишь в женщинах, niente, niente[29].

Негодование душило меня: все в баре дружно смеялись надо мной.

– Чего ж тогда она твоя невеста?

Марчелло сгибался пополам от смеха.

– Потому что её папочка держит спортивный зал, capito[30]? Molto lires[31], много-много денег…

Я качал головой, удрученный не только тем, что Марчелло способен жениться ради денег, – это казалось мне совершенно противным природе, но и тем, что я ничего не смыслю в женщинах.

Видя моё опрокинутое лицо, Марчелло обнимал меня за плечи и просил папашу Россо налить мне ещё гренадину, что мгновенно излечивало моё горе.

Мама приняла наши подарки с большим воодушевлением, она тут же закрепила морского конька у себя на платье и расцеловала нас. Поцеловала она и мужа, который преподнёс ей от себя и моих братьев швейную машинку «Зингер» – в те времена ей цены не было. Теперь мама могла нашить куда больше вещей и при этом не орудовать день-деньской иголкой у окна.

Мы пришли в восхищение от наглядной демонстрации, которую мама тут же произвела на куске материи, извлечённой из шкафа. Машинка великолепно работала – чтобы привести её в движение, нужно было нажать ногой на железную решётку внизу. Эта решётка была соединена с приводом, который и запускал весь механизм.

– Подарок, достойный одной из Романовых! – заключил Анри.

Шутка уже успела приесться, но всё равно нравилась нам. Много лет назад маленькая еврейка покинула свою страну благодаря поддельным документам, которые тогда спасли ей жизнь; она сохранила их, и совсем недавно, во время ареста в По, они снова спасли её.

Мама выскользнула из комнаты и вернулась с чем-то вроде куглофа[32], который был даже увенчан традиционной миндалиной.

Папа проглотил первый кусок и встал из-за стола. Было время слушать Радио-Лондон, и с тех пор, как мы обосновались в Ницце, он не пропустил ни одной трансляции.

– Потом расскажешь, что нового, – говорит Анри, – я не в силах оторваться от десерта.

Папа кивает, и, пока мы продолжаем болтать, я вижу через приоткрытую дверь, как он прижимается ухом к радиоприемнику и крутит малюсенькую круглую ручку.

Анри как раз рассказывал о своих препирательствах с одной особо сложной клиенткой – она считала, что Гитлер всё-таки умный и выдающийся человек, раз уж смог встать во главе своей страны и даже всей Европы, когда папа вернулся; он был немного бледен.

– Они высадились[33], – объявил он.

Застыв с набитыми ртами, мы смотрим на него.

Он наклоняется к маме и берёт её руки в свои.

– С днём рождения, – говорит он, – союзники высадились в Северной Африке, Алжире и Марокко, и на сей раз это начало конца – немцам не вытянуть новый фронт.

Морис вскакивает со стула и бросается за атласом, который лежит на этажерке в комнате родителей. Мы склоняемся над картой Магриба.

Прикидываю расстояние: между Алжиром и Ниццей несколько сантиметров голубой бумаги, надо всего лишь переплыть море, и они будут здесь, нам больше нечего бояться.

Анри думает, сдвинув брови, это главный тактик в семье. Он касается ногтем Туниса.

– Не понимаю, почему они не высадились здесь – голову даю на отсечение, что сейчас итало-немецкие части вместе с Африканским корпусом займут страну. Я считаю, что это ошибка.

– Может, позвонишь Эйзенхауэру? – замечает Альбер.

– Как бы там ни было, – негромко говорит папа, – это новость огромной важности, и я вам говорю, что это чертовски попахивает разгромом.

Пока я доедал праздничный торт, перед моим взором проплывали образы солдат, бегущих с ружьями среди верблюдов по улицам белокаменных городов, и удирающих на всех парах немцев, ноги которых увязали в песках пустыни.

Начиная с этого вечера у нас установился ритуал, который, я думаю, был знаком большинству французских семей того времени. На карту мира, висящую на стене, мы прикрепляли маленькие флаги, связанные друг с другом нитью для штопки. Флажки были сделаны из булавок, к которым приклеивались маленькие бумажные прямоугольники. Мы подошли к делу так тщательно, что даже раскрасили эти прямоугольники в красный для русских, а на флагах американцев нарисовали белые полоски с одной звёздочкой в левом углу. Лондон сыпал названиями, которые мы спешно записывали, отмечая свежевзятые города на карте флагами победы.

После того, как освободили Сталинград, пришла очередь Харькова и Ростова; мне не терпелось поскорее воткнуть флажок над Киевом, но освобождение этого города шло медленно.

Мы присматривали и за Африкой, где обнаружилась проблема: шло большое сражение при Эль Аламейне, который мы не смогли разыскать на карте. Я проклинал производителей карт, неспособных предвидеть, в каких точках планеты совершатся подвиги исторического значения. Но что наполнило меня настоящим энтузиазмом, так это высадка союзников на Сицилии 10 июля 1943 года.

Я очень хорошо это помню, нам оставалось всего три дня занятий, так как каникулы начинались 13-го вечером, и в школе на нас несильно наседали: с начала недели время перемен всё увеличивалось, потом перемены сравнялись с уроками, а потом и вовсе стали дольше.

А погода, надо сказать, стояла прекрасная! Зима оказалась тяжёлой для региона, запоздалая весна пришла вдруг разом, и мы были в нервном возбуждении оттого, что на нас обрушилось столько событий сразу – и солнце, и каникулы, и союзники, взрослые просто не могли дать нам ладу.

Теперь стоило кому-то из ребят постучать в дверь классной комнаты по какой-нибудь надобности – что-то узнать или попросить меню столовой, мел, географическую карту, – как половина класса вскакивала, ревя во всё горло: «Американцы пришли!».

На улицах итальянские военные прогуливались как ни в чём не бывало, как будто бы происходящее вообще их не касалось. На террасах кафе снова появились итальянские офицеры, а вместе с ними дамочки, ещё более загорелые и ослепительные, чем в прошлом году; проходя мимо них, я страстно желал быть одним из этих нежащихся в ротанговых креслах красавцев-военных в блестящих сапогах.

С наступлением тёплых деньков снова пошли помидоры, и мы возобновили наши операции. Благодаря одному приятелю из класса я смог разжиться великом, он был маловат для меня – колени доставали до самого руля, но, примостившись на самом краю сиденья, ехать было можно.

В нише за церковью Ла Бюффа, служившей нам чем-то вроде мастерской, мы железной проволокой примотали к этому агрегату деревянный ящик, ставший превосходной багажной сеткой. Теперь, когда мы были должным образом оснащены, наша заначка, конечно, будет расти как на дрожжах.

В последний день занятий нам раздали награды – поскольку книги было достать невозможно, их заменили грамотами. Морису, сильно вытянувшемуся и обещавшему вскоре стать крепким парнем, вручили грамоту по гимнастике, мне – по чтению; домой я шёл вне себя от гордости. Будущее было радостным: два с половиной месяца каникул, велик и освобождение от оккупантов, которое наверняка случится уже к началу осени. Если всё сложится хорошо, первого сентября я пойду в школу на улице Фердинан-Флокон.

Еду в гору, стоя на педалях, торможу и спрыгиваю на землю. Резко жму ногой на педаль, чтобы пристроить его у края тротуара, и хватаю кулёк с манной крупой, лежащий в глубине ящика, – всего-то граммов на сто, но мама сможет из этого что-то испечь и внести нотку новизны в наше привычное меню. Манку я выменял на консервированную солонину, которая досталась мне в результате одной из предыдущих сделок.

Сталкиваюсь с Морисом на лестнице. Он останавливает меня; вид у него взбудораженный.

– Идём со мной.

– Погоди, мне надо занести манку и…

– Давай быстро, жду тебя внизу, скорей!

Быстро заскакиваю домой, оставляю манку и несусь вниз по лестнице, прыгая через четыре ступеньки, а в последнем пролёте съезжаю по перилам.

Морис уже бежит впереди.

– Погоди! Я возьму велик…

Знаком он говорит мне «нет», и я бегу за ним что есть мочи. Пот течёт у меня по лбу, задерживается над бровями и стекает по вискам.

На окраине города Морис резко сворачивает, и, пробежав через поле, где раньше хозяйничали бродяги, а теперь играли в футбол местные дети, мы оказываемся на свалке.

Солнце припекает, и тут изрядно воняет – мухи так и вьются. Взбираемся по тропинке, усыпанной грязными бумажками и ржавыми пружинами, и доходим до верхней точки этого скопления нечистот.

Морис останавливается, тяжело дыша, и я подбегаю следом. Перед нами сидят на корточках двое мальчишек. Это приятели Мориса, одного я знаю – видел во дворе школы.

– Смотри.

Наклоняюсь над сидящими.

На куче мусора лежат четыре винтовки. Затыльники прикладов блестят на солнце – винтовки в отличном состоянии.

– Где вы их взяли?

Приятель Мориса по имени Поль оборачивается ко мне.

– Они лежали под сеткой от кровати, и могу тебя заверить, что вчера их там не было.

– Ты уверен?

Поль пожимает плечами.

– Ну да, я тут каждый день бываю и, разумеется, такое бы не пропустил. Их туда ночью положили.

Мне хочется прикоснуться к винтовке, поднять её, но с этими штуками надо держать ухо востро – возьмёт да и пальнёт сама.

Пацан, который сидел молча, вдруг хватает одну из винтовок и начинает двигать рукоятку затвора. Желтая стреляная пуля отскакивает и ударяется о мою ногу.

– Эй, хорош дурить.

Всем нам совершенно ясно, что эти итальянские винтовки брошены тут солдатами.

– Что будем с ними делать?

Я думаю о Сопротивлении – эти стволы им бы здорово пригодилось, но как на них выйти? А вот продать такое было бы трудновато, хотя и возможно.

– Лучше всего снова спрятать их, да понадёжнее. Надо подумать, что с ними делать, а пока никому ни слова. Завтра встретимся тут и решим.

Мы с братом идём назад вдоль берега, вид у него озабоченный. Я спрашиваю:

– Откуда там эти винтовки?

– Похоже, кое-кто из итальянцев дезертирует. Ходят слухи, что Муссолини арестован.

Я в недоумении:

– Но кем?

– Понятия не имею. Знаешь, что мы сделаем? Идём в «Тит», расспросим их немного, но смотри, про винтовки ни звука.

– Ладно.

Вход в бар был закрыт шторой, чтобы сохранить прохладу в зале. Внутри царит освежающий полумрак, как в пещере. Я чувствую, как быстро высыхает пот у меня на лице и под мышками.

Большинство тех, кого мы знали, уехали: Карло и столяра из Пармы отправили на Сицилию, чтобы сдерживать продвижение союзников. Похоже, их присутствия там оказалось недостаточно: Сицилию взяли меньше чем за две недели.

Они, наверно, сейчас сидят в каком-нибудь американском лагере или, может быть, успели отплыть до разгрома? Я просто не мог представить себе, что они могли погибнуть.

Мой приятель-почтальон тоже исчез; Марчелло получил письмо, написанное больше чем месяц назад, где тот объяснял, что собирается отплыть со своим новым полком в порт Калабрии, на случай возможной высадки союзников в Италии. В письме он передавал привет Джузеппе, и когда Марчелло зачитал мне это место, у меня на глаза навернулись слёзы.

Что касается самого Марчелло, он сделался барменом в офицерской столовой и, похоже, твёрдо решил покончить с боевыми действиями, смешивая коктейли на Лазурном Берегу.

Новые завсегдатаи «Тита» были моложе, но, как ни странно, с ними было совсем не так весело. Один из них, очень серьёзный и приятный юноша, до войны учившийся на бухгалтера в Милане, подружился со мной.

Сегодня он корпел над своим французским, сидя перед раскрытым словарём и учебником по грамматике, который кто-то из школьников отдал ему в обмен на сигареты.

Заметив его улыбку, я подсел к нему. Он надеялся овладеть французским до конца войны, чтобы по возвращении домой занять более серьёзную должность – он был трудяга. Я не особенно помог ему с причастиями, так как и сам путался в них, и мы как раз начали биться над согласованием возвратных глаголов, когда он со вздохом закрыл грамматику.

– Хватит, Жо, в любом случае, я не успею.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Почему?

Он грустно сложил книги.

– Потому что мы скоро уйдём отсюда.

– Твой полк переводят?

– Нет, нет, мы все уйдём, все итальянцы…

Я не понимал, о чем он говорит. Терпеливо, стараясь делать как можно меньше ошибок, он объяснил мне:

– Власть теперь не у Муссолини, а у Бадольо[34], и все считают, что он заключит мир с американцами. Говорят, они уже встречались, и если мир заключат, мы вернёмся к себе.

Во мне вспыхнула надежда.

– Но если вы уйдёте, это значит, что мы свободны!

Он посмотрел на меня с жалостью.

– Нет, если мы уйдём, придут немцы.

В темном баре стало ещё темнее. Морис подсел к нам и вступил в разговор:

– Это уже точно?

Итальянец делает обречённый жест.

– Ничего не точно, но ты же понимаешь – если мы заключим сепаратный мир с американцами, то вступим в войну с Германией, а тогда надо возвращаться и сражаться в своей стране…

Морис подхватывает:

– А вы хотите сражаться с немцами?

Расстегивая воротник своего кителя, итальянец откидывается на стуле.

– Сражаться никто не хочет. Некоторые уже ушли.

Мне вспомнились четыре винтовки, найденные на мусорке.

– Дезертировали?

Он кивает.

– Не знал этого слова, да, дезертировали.

Он подносит стакан ко рту, и когда он устало опускает его на стол, я задаю вопрос, который мучит меня уже несколько минут:

– А ты-то что собираешься делать?

Его взгляд скользнул по редким бутылкам, стоящим на полках в баре.

– Не знаю, мне не нравится война, я бы лучше вернулся домой и жил спокойно, но бросать армию опасно, есть жандармы, могут и расстрелять.

– А Марчелло? Что он будет делать дальше?

Он кашлянул и поскрёб ногтем пятно на столе.

– Не знаю, мы с ним это не обсуждали.

Когда мы вышли из бара, я понял, что Марчелло давно дезертировал, может, уже и границу перешёл. Может, даже успел вернуться к своей страшненькой блондинке, которую я находил такой красивой, а может, уже выступает на ринге. Как бы то ни было, мог бы и попрощаться со мной.

В последующие дни дезертирство стало массовым, и 8 сентября было официально объявлено, что маршал Бадольо подписал перемирие возле города Сиракузы. Итальянские армейские части переходили границу, чтобы продолжить войну, на этот раз с немцами. Один офицер, зашедший подстричься, предложил моим братьям уйти с ними – он был убеждён, что война в Италии закончена.

Однажды утром Ницца проснулась без оккупантов. Тем не менее люди на улицах были хмурыми и жались к стенам с тревогой на лицах. Лондон сообщал, что Гитлер отправляет через Альпы тридцать элитных дивизий, чтобы взять под контроль весь полуостров.

10 сентября на вокзал Ниццы прибыл поезд, из которого высадилось около тысячи немцев. Среди них были эсэсовцы, гражданские и гестапо[35].

Так началась вторая оккупация. Мы все понимали, что она не будет иметь ничего общего с предыдущей и что мы больше не увидим, как на смену караула заступает беззаботный солдат с мандолиной в руках.

Глава VIII

Шесть вечера.

Когда всё время сидишь дома, день кажется очень долгим. После обеда я читал «Михаила Строгова»[36] и помогал маме разделаться с долгоносиками, которые завелись в остатках нашей фасоли.

С шатаниями по городу покончено. Мы будем гипнотизировать часы, пока Анри и Альбер не придут домой, и каждая проходящая минута наполнена страхом: вот уже три дня, как гестапо расположилось в отеле «Эксельсиор» – большую часть отелей реквизировали. Военная комендатура находится на площади Массена, и уже были облавы. Многих евреев арестовали по доносам соседей, но скоро они начнут прочёсывать целые кварталы.

Папа ходит взад и вперёд. Ставни закрыты, снаружи солнце ещё шпарит вовсю.

Пять минут седьмого.

– Да где же они?

Никто не отвечает нервничающей маме. У нас больше нет новостей от В., и речи быть не может о том, чтобы пойти узнать, уехали они или остались, – говорят, что если кого-то арестовывают, немцы устраивают там западню и ещё несколько дней ждут, не придёт ли кто по адресу.

Шаги двух человек на лестнице, это они. Мы бросаемся к ним.

– Ну что?

Анри тяжело опускается на стул, в то время как Альбер идёт в кухню налить себе стакан воды. Мы слышим, как он шумно пьёт.

– Ну что-что, всё просто. Надо делать ноги, и как можно скорее.

Папа кладёт ему руку на плечо.

– Что вы узнали?

Анри поднимает на него усталый взгляд. Чувствуется, что сегодня ему пришлось несладко.

– Сегодня мы с Альбером стригли одних немцев, и они болтали между собой, думая, что никто их не понимает. Это было очень сумбурно, но в общих чертах выходит, что они арестовывают всех евреев подряд, держат в отеле «Эксельсиор» и каждую пятницу ночью увозят их на специальных поездах в немецкие лагеря. Увозят в опечатанных вагонах высокой важности. Даже воинские эшелоны обязаны пропускать их вперёд. Оставаться тут – всё равно что купить билет в Германию.

Папа садится за стол и кладёт руки на скатерть.

– Дети, – говорит он, – Анри прав, нам снова надо разделиться, и за последние дни у меня было время это обдумать. Так что вот как мы поступим. Во-первых, мы всё так же будем придерживаться схемы, которая уже выручала нас: уезжаем по двое.

Анри и Альбер, вы едете завтра в Савойю. Вам надо попасть в Экс-ле-Бен, я дам вам один адрес, где вас спрячут. Жозеф и Морис, теперь вы, слушайте внимательно: завтра вы отправитесь в Гольф-Жуан. Вы едете в детский лагерь, который называется «Новая жатва». Считается, что это полувоенная организация под началом правительства Виши, что-то вроде филиала «Товарищей Франции»[37], но на деле всё обстоит иначе. Сами увидите.

– А вы что будете делать?

Папа встаёт.

– Не переживайте за нас, мы стреляные воробьи. А сейчас все за стол, вам надо лечь пораньше, чтобы завтра утром быть в форме.

И снова это был ужин перед расставанием, ужин, который оживлялся почти исключительно стуком вилок и ножей о фарфор.

Голос папы или одного из моих братьев иногда нарушал эту тишину, когда она становилась уж слишком гнетущей.

Когда я вошёл в свою комнату, моя сумка уже лежала на кровати – я давным-давно успел позабыть о ней, но она никуда не делась; пока я смотрел на неё, мне показалось, что я не в Ницце, но уже в пути, шагаю и шагаю к цели, которую не вижу.

«Новая жатва».

Это написано на большой табличке над железной оградой; по обеим сторонам таблички красуются два трёхцветных топорика-франциски[38].

За решёткой нам видны подростки в синих шортах, рубашках с короткими рукавами и беретах. Они таскают воду, рубят дрова и очень смахивают на скаутов. Меня к таким вещам никогда особо не тянуло. По Морису заметно, что ему это нравится не больше моего.

– Ну что, идём или нет?

Мы взяли с собой часть заначки, и меня охватывает желание предложить брату ехать дальше на север. Можно было бы спрятаться на какой-нибудь ферме, немного поработать там… Но, с другой стороны, лагерь петенистов, конечно, – последнее место, где фрицы станут искать двух юных евреев. Значит, нечего тут думать, безопасность прежде всего.

– Идём.

Мы толкаем решётку вместе.

В ту же минуту к нам подкатывает какой-то придурковатый дылда; его тощие ляжки еле видны в слишком широких шортах. Щёлкнув каблуками, он делает нам странный знак – нечто среднее между римским, нацистским и военным приветствием.

Морис отвечает тем же, добавив от себя несколько декоративных деталей.

– Вы новенькие? От кого?

Он мне уже не нравится, и Морис явно разделяет эти чувства.

– Мы бы хотели увидеть директора лагеря, мсье Сюбинаги.

– Идите за мной.

Он разворачивается и, чеканя шаг, ведёт нас к бараку, который возвышается над палатками. У порога этого сооружения торчит высокая мачта, почти как на корабле.

Трёхцветный флаг свисает с неё, так как ветра нет. Придурковатый стучит, открывает дверь, делает шаг внутрь, отдаёт честь и говорит гнусавым голосом:

– Двое новеньких желают поговорить с вами, господин директор.

– Спасибо, Жерар, впустите их.

Произведя положенный по уставу полуоборот, Жерар тут же ретируется к двери, круша хлипкий пол своими армейскими ботинками.

Наверное, вид у нас был очумевший, так как директор сделал нам знак подойти и сесть.

– Не пугайтесь, – сказал он, – Жерар отличный парень, но его папа служил армейским старшиной и воспитал сына в специфической атмосфере.

Это был человек с очень тёмными волосами, с залысинами на лбу и с неопределённым выражением в глазах; у меня возникло ощущение, что он знал обо мне всё ещё до того, как я успел ему что-либо сказать.

Меня восхищала его манера держаться: даже в этой плохо освещённой комнатке, в окружении металлических шкафов для документов, старых стульев, папок и целой кучи какого-то покрытого пылью старья он перемещался так же легко, будто бы стоял на сцене парижской Оперы, откуда вынесли весь реквизит.

– Ваш папа звонил мне, и я согласился принять вас, несмотря на то, что вы ещё не достигли нужного возраста; но вы оба выглядите старше своих лет. Думаю, что здесь вам будет хорошо и… безопасно.

Он не стал углубляться в этот вопрос, но всё было и так ясно.

– Итак, вы теперь часть «Новой жатвы», и я объясню вам, как организована жизнь в лагере. Есть множество вариантов: вы можете остаться здесь и участвовать в нашей внутренней жизни, то есть помогать в столовой или с уборкой территории. Разумеется, после дежурства вы можете идти играть. Но есть и другая возможность – ходить на работу в другое место и возвращаться в лагерь к назначенному часу. В этом случае в лагере вы будете только ночевать и питаться в обмен на оплату, которую мы за это попросим и которая будет составлять примерно три четверти вашего заработка.

– Прошу прощения, – говорит Морис, – а что это за работа?

– Я как раз собирался об этом рассказать: вы можете либо помогать местным овощеводам, либо же отправиться в Валлорис, где мы организовали гончарную мастерскую. Мы продаём свою продукцию и на эти средства содержим лагерь. Выбирайте, что вам больше по душе.

Я глянул на Мориса.

– Я был бы не прочь попробовать работу в мастерской.

Директор посмотрел на моего брата.

– А вы?

– Я тоже.

Сюбинаги рассмеялся, услышав тон, каким это было сказано.

– Похвально, что вы готовы принести себя в жертву. Похоже, вы двое не очень-то любите расставаться.

Каждый из нас скорей позволил бы отрубить себе руку, чем согласился ответить на подобный вопрос, и директор это понял.

– Тогда мы договорились насчёт Валлориса. Переночуете сегодня в лагере и завтра утром пойдёте туда. Желаю удачи.

Он пожал нам руки, и мы вышли ободрённые. Снаружи нас ждал Жерар. Он снова стукнул каблуками, отдал честь и велел нам следовать за ним.

Мы прошли через лагерь. Везде царила чистота, а на длинных деревянных столах, поддерживаемых козлами, уже стояли тарелки; в воздухе пахло песком, соснами и жавелем.

В палатке цвета хаки Жерар показал нам две кровати, в ногах у которых лежали два аккуратно сложенных одеяла и две простыни, сшитых между собой, которые называли «спальником».

– Суп в шесть, – сказал Жерар, – спуск флага в семь, душ в восемь тридцать, отход ко сну в девять, свет гасится в девять пятнадцать.

Щёлкнув каблуками и отдав честь, он вышел механическим шагом.

Из-под кровати раздался голос:

– Не обращайте внимания, он немного того, но очень даже славный.

Высунулась голова: волосы торчком, глаза как кофейные зёрна, нос картошкой – я только что познакомился с Анжем Тести.

Пока я заправлял постель, он сообщил мне, что в этот самый момент должен был бы чистить картошку на кухне, но смылся оттуда, наплетя, что его прихватил понос и что ему надо немного перекурить перед ужином. Этот же самый предлог позволит ему завтра явиться в лазарет, где, как он надеялся, его освободят от работ на несколько дней.

Расправляя одеяло, я спросил у него:

– Тут нормально?

– Да, – сказал Анж, – идеальное место, здесь полно евреев.

Я вздрогнул, но он сказал это так простодушно, валяясь на своём матраце. Впрочем, как бы я ни напрягал память, я почти не помню, чтобы Анж много находился в вертикальном положении, – у него явно была склонность к тому, чтобы ложиться в любое время дня и ночи, как только подворачивалась такая возможность.

– Ты не еврей?

– Нет, а ты?

Он усмехнулся.

– Неа, я крещён, причащён, миропомазан, хожу в воскресную школу, а ещё пою в церковном хоре.

– И как ты тут оказался?

Он положил руки под голову и обвёл палатку глазами с безмятежным видом будды.

– Я, понимаешь ли, на каникулах.

Он протянул мне сигарету, от которой я отказался.

– Да правда, у меня каникулы. Сейчас всё тебе расскажу, но, если ты не против, вернусь-ка я под кровать. А то заведующему кухней может слегка не понравиться, что я тут прохлаждаюсь.

Он улёгся на полу, а я уселся на кровать и принялся его слушать.

Он жил в Алжире, в квартале Баб-Эль-Уэд, и очень мечтал поехать каникулы во Францию, прелести которой ему так расписывали отец и дед. И вот, когда он наконец очутился в Париже, нагрянув к одному из своих кузенов, и неспешно прогуливался по Елисейским Полям, американцы вдруг высадились в Северной Африке. Смысл этой новости дошёл до него лишь дня через два, когда он осознал, что теперь не сможет увидеть побережье Белого города[39] до конца войны. Он и сейчас продолжал посмеиваться над этим, лёжа на полу.

– Ты только подумай! Если всё это протянется ещё десять лет, у меня будут десятилетние каникулы!

Через несколько недель после приезда Анжа парижскому кузену взбрела в голову нелепая идея жениться. Алжирец оказался на улице и почти без денег. Словно растение, тянущееся к солнцу, он вернулся на юг Франции и остановился у берега моря, которое не мог переплыть.

В течение нескольких дней Анж немножко попрошайничал, а потом, месяца три тому назад, случайно наткнулся на этот лагерь. Он вошёл, выложил свою историю Сюбинаги, и тот позволил ему остаться. С тех пор он чистил картошку, подметал лагерь и, конечно, предавался длиннейшим сиестам.

– Вообще-то, – заключил он, – в Алжире я целый день продавал башмаки в папиной лавке. Вот там я действительно надрывался. А потом, чем дольше разлука, тем приятнее мне будет вернуться к своим.

Морис, который ходил осмотреться, застал нас за этой беседой.

– Много народу в лагере?

– О, обычно человек сто, кто-то уезжает, кто-то приезжает. Но вы увидите, это действительно хорошее место.

Я начинал жалеть о том, что буду ездить в Валлорис, – чувствовалось, что мы бы отлично поладили с Анжем.

В шесть колокол возвестил время ужина. Благодаря нашему новому знакомому, который был в курсе всех местных тонкостей, мы тут же заняли место на самой ближней к раздаче скамье. Чаны были просто гигантскими, и мальчишка лет пятнадцати – как я потом узнал, он был из Голландии – зачёрпывал из них огромным половником, рукоять которого нужно было держать двумя руками.

Шум стоял оглушительный, рядом со мной устроились двое бельгийцев, они тоже ждали конца войны, чтобы вернуться домой. Напротив сидел блондинчик по имени Массо, Жан Массо, его родители жили в Грассе; я видел, что с ним тоже можно будет подружиться.

После ужина мы выстроились звездой, лицом к флагштоку. Это произвело на меня странное впечатление – если мне и доводилось раньше стоять навытяжку, то разве во время игр в войнушку. Я увидел, как флаг медленно сползает по мачте.

После этого большинство ребят ушло в круглые, как шапито, палатки в середине лагеря играть в шашки, карты и лошадки[40], кто-то прогуливался снаружи, а несколько человек играли на гармонике или гитаре, чем напомнили мне итальянцев. Где-то они сейчас?

Мы с Анжем, Жаном и моим братом сыграли партию в домино, и в девять часов я уже был в постели. Ответственный за палатку – вожатый, как мы бы сейчас сказали – находился на другом её конце. Он показался мне добрым малым, но достаточно суровым для того, чтобы после отбоя никто и пикнуть не смел.

В темноте высоко надо мной ветер шумел в листве окружавших лагерь деревьев, а вокруг стрекотали насекомые. Но мне куда больше мешали те тысячи звуков, которые возникают, когда множество людей скучиваются в одном и том же месте: перешептывания кого-то, кто никак не мог наговориться, скрип тента или деревянной кровати, сопение, кашель, вздохи. Я смутно ощущал, что вокруг меня спят другие люди, их дыхание перемешивалось, сливаясь в непрерывный и беспорядочный хор. Никогда раньше я не сталкивался с подобным и уснул лишь поздно ночью.

Звук свистка ввинтился в мои барабанные перепонки, и я подскочил на кровати, ничего не соображая. Другие мальчишки уже складывали одеяла и спальные мешки, обменивались первыми дружескими тумаками и, голые по пояс, бежали к умывальникам. Один только Анж Тести, казалось, не спешил расставаться с одеялом.

– Жоффо, Морис и Жозеф, на склад, живо!

Мне достались три рубашки с накладными карманами и погонами, шорты и три пары носков – всё одинакового голубого цвета.

После того как я переоделся, мой моральный дух был сильно поколеблен. Я чувствовал себя так, будто меня забрали в армию, причём с концами.

– Вы оба идёте в Валлорис?

– Да.

– Тогда вперёд, никакой зарядки, шагом марш на выход.

Мы медленно идём к выходу из лагеря; может быть, это и наилучшее место, чтобы отсидеться, но точно не синекура.

Нас ждут человек десять, включая директора. Его приветливая улыбка чуточку приободряет меня.

– Двенадцать, говорит он, отлично, можете идти. Работайте как следует и сделайте для нас что-то красивое. До вечера.

В садах ещё вовсю цвели запоздалые розы, и запах их увядающих лепестков стоял в холодном утреннем воздухе. Мы шли беспорядочно, невзирая на усилия нашего головного заставить нас идти в ряд, распевая «Маршал, мы здесь!»[41].

Валлорис расположен рядом с Гольф-Жуаном, в одной и той же коммуне; это деревня с маленькой центральной площадью, чуть в отдалении от которой стоит высокое трехэтажное строение с обвалившимся потолком. Именно в этих старых стенах и располагалась гончарная мастерская «Товарищей Франции».

Вдоль стен были рядком выставлены самые последние творения: вазы разнообразных форм и плотности, широкие, узкие, вытянутые, с носиком, без носика, с одной ручкой, с двумя ручками, глазурованные и неглазурованные.

С первого же утра я чётко осознал одну поразительную вещь: можно испытывать тягу к какому-то делу, но быстро возненавидеть его, если приходится заниматься им в неблагоприятных условиях.

Мне хотелось самому делать вазы и нравилось смотреть на то, как вертится глиняная масса у меня между пальцев, – я чувствовал, что при легчайшем давлении моих ладоней, сложенных в форме раковины, форма сосуда изменится, вытянется, преобразится; больше всего мне бы хотелось сделать какую-нибудь собственную модель, то есть изобретать и импровизировать с объёмом, который точно не будет похож на всё то, что я вижу вдоль стен. Но мастер производственного обучения, с первой минуты проникшийся ко мне глубокой неприязнью, был другого мнения.

Может быть, он и был прав, и до того, как стать творцом, необходимо сначала побыть копиистом, а прежде чем браться за симфонию – разучить гаммы. Пусть это кажется вполне очевидным, и всё же я в этом не до конца убеждён.

Как бы то ни было, каждый раз, когда я пытался привнести в моё изделие что-то от себя, меня сгоняли с табурета, и мой наставник в два счёта восстанавливал правильные пропорции, возвращая вазе выпуклость, которую я стремился уменьшить. Я снова принимался за дело и помимо своей воли начинал сплющивать раздутые бока вазы, что казалось мне вопиющей эстетической ошибкой.

После двух часов этой маленькой игры мастер остановил гончарный круг и растерянно посмотрел на меня.

– Никакого чувства пропорции, – пробормотал он, – ну и намучаемся же мы с тобой.

Я решил попытать счастья.

– А можно мне сделать одну вазу не по модели, просто для собственного удовольствия?

Я совершил самую непростительную ошибку, которую только можно себе представить. На меня обрушилась громогласная проповедь, и я всё больше съёживался под аргументами мастера: гончарное дело – не развлечение, прежде чем создавать что-то своё, надо научиться делать копии, дело делу учит, гончаром не станешь, импровизируя, и т. д. и т. п. У меня было ощущение, что с ним сейчас случится апоплексический удар.

Когда, как мне показалось, буря начала утихать, он выровнял мой ком глины ладонью и сказал:

– Начинай заново, я приду посмотреть через десять минут.

Я нажал на педаль. Он вернулся, отругал меня и приставил к одному из своих учеников, который, казалось, прирос к своему гончарному кругу примерно тридцать тысяч лет назад и сейчас следил лишь за тем, чтобы движения его рук были совершенно одинаковыми.

Я умирал от скуки, глядя на то, как под его руками понемногу возникала ваза, такая же, как множество других в этой мастерской.

Где-то через час я вернулся на своё место, но пришло время обедать.

Вид у Мориса был такой же недовольный, как и у меня, – напрашивался вывод, что Жоффо не созданы для того, чтобы работать с глиной.

Поев, я вернулся к своему кругу, мастер тоже, и я провёл два часа, оглушаемый его похожими на лай инструкциями, измазанный глиной до самых плеч, взмокший до самого пояса; я сказал себе, что, если не хочу однажды поддаться искушению запустить ему хорошим комом маслянистой земли в физиономию, то с керамикой надо завязывать.

Вот так люди и проходят мимо своего призвания. Такова была моя единственная встреча с искусством, которое позже, как известно, должно было прославить места[42], где состоялось моё боевое крещение. Но да будет всем известно: я был гончаром в Валлорисе.

Как бы то ни было, первое, что мы сделали, вернувшись в тот вечер в Гольф-Жуан, – пошли рассказать всё Сюбинаги.

– Конец, – сказал я, – не пошло у меня гончарное дело.

– И у меня, – подхватывает Морис. – Первый блин вышел комом.

Директор выслушал нас с благожелательным спокойствием, которое, казалось, не могла бы поколебать никакая катастрофа, и сказал:

– Вы не могли бы мне объяснить, чем именно вам не понравилось гончарное дело?

Я вскричал:

– Оно мне понравилось, даже очень! Но у меня не получается делать, как он хочет…

Сюбинаги остановил меня жестом, и, когда наши глаза встретились, я понял, что он не осуждал меня, не разделял педагогические концепции мастера и почти одобрял то, что моя натура не терпела такой муштры. Меня это сразу ободрило, и это чувство стало ещё сильнее, когда, заглянув в одну из папок, он добавил:

– Если вы согласны, то давайте попробуем работу на кухне, надеюсь, она вам больше подойдёт – дело это не такое творческое, но свободы точно будет больше.

Морис поблагодарил его. Я был доволен, что буду с Анжем, а потом, всем известно, что в любом заведении кухня – это место, из которого предприимчивый человек может извлечь для себя много пользы. Он проводил нас до двери и положил руки нам на плечи.

– Молодцы, что пришли поговорить. Если что-то будет не так, смело приходите, мой кабинет всегда открыт.

Это было началом трёх чудесных недель.

Работа на кухне оказалась совершенно непыльной. Морис помогал настоящему мяснику, нарубая стейки, и играл в карточную игру под названием «манилья», причём это второе занятие отнимало у него куда больше времени, чем первое. Что касается меня, я помню, что мешал картофельное пюре в котлах и салаты в большущих чанах, а ещё нарезал целые возы помидоров, всегда в компании Массо и Анжа – он охотно прерывал свой послеобеденный сон и прятки от начальства, чтобы помочь мне, и мы трое были просто неразлучны.

Внутри лагеря шла своя торговля, в основном сахарной пудрой и мукой. Лично мне случалось запихнуть в карманы несколько лишних бананов и печенек или засунуть за пазуху пару-тройку плиток шоколада, чтобы продегустировать их в дружеской компании, но ничего серьёзнее этого я себе не позволял. Не то что бы меня душила беспредельная честность, нет, но мне было бы чудовищно стыдно, если бы Сюбинаги однажды узнал о том, что я занимаюсь крупными махинациями в его лагере. Я знал, что ему отнюдь не просто было обеспечивать нас питанием. Он часто приходил поговорить с главным поваром, и я видел, как он нервничал, если грузовика с продуктами не было в обычное время.

Бывали вечера, когда мы все веселились и устраивали посиделки под гитару; мне нравился запах сосен и моря на закате, когда вечерний ветер прогонял дневную жару. В такие минуты мы все, за исключением Жерара, напоминавшего человека-машину, расслаблялись и хором подхватывали мелодии, которые начинал запевала. Эти вечера были как бальзам на душу, они напоминали нам о мирной жизни.

Но до нас доходили новости – их сообщали люди, привозившие нам провизию и те, кто возвращался из увольнений в город, на которые Сюбинаги был очень щедр, и мы знали, что война продолжается. Она бушевала в Италии, где немцы захватили в плен целые полки своих недавних союзников, и я спрашивал себя, что же стало с моими друзьями из «Тита»… Погиб ли Марчелло? Попал ли он в плен или вернулся на гражданку? А другие? В любом случае немцы ещё были в силе и держались хорошо; несмотря на все свои усилия, англичане и американцы не продвигались – их остановили к югу от Неаполя, и казалось, что им его никогда не взять.

В России немцы отступали, но гораздо медленнее, чем раньше, и меня начинали грызть сомнения. Массо, в конце концов, уверовал в россказни о манёвренной обороне, и мы опасались, что немцы готовятся к невиданному удару, который подчинит себе планету.

Мы мало говорили об этом в лагере, так как семьи некоторых подростков активно поддерживали Петена, а иногда и немцев. При их появлении разговоры стихали, и Морис посоветовал мне ни в коем случае не откровенничать с приятелями.

Для этого были и другие причины: кроме военных новостей, до нас доходили и ещё кое-какие известия, заключавшиеся в четырёх словах: усиление охоты на евреев. Я подслушал обрывок разговора об этом между Сюбинаги и старшим поваром, когда убирал грязную посуду в столовой. Из него следовало, что время полумер прошло. Любой еврей, и даже любой, кого можно было в этом заподозрить, отправлялся прямиком в немецкие лагеря. Когда я рассказал новость брату, оказалось, что он знал об этом ещё больше моего.

Как-то часов в десять утра, когда я начищал плиту, он пришёл ко мне в своём тёмно-синем фартуке, один из углов которого был подоткнут, как шинели пехотинцев в Первую мировую.

– Жо, я тут подумал кое о чём – если немцы вдруг заявятся сюда и начнут допрашивать нас, они сразу поймут, что мы евреи.

Я застыл с тряпкой в руке.

– С какой стати? До сих пор ведь…

Он перебил меня, и я выслушал его. Позже я поздравлял себя с тем, что слушал его очень внимательно.

– Слушай сюда. Со мной про это разговаривал директор. Гестапо больше не тратит время на расследования. Им теперь плевать на бумажки. Если мы им скажем, что наша фамилия Жоффо, а у папы лавочка на улице Клинянкур, то есть в самом что ни на есть еврейском квартале Парижа, они больше ничего и знать не захотят.

Видимо, я побледнел, так как он попытался улыбнуться.

– Я говорю всё это на случай, если они заявятся в лагерь. Надо придумать что-то совершенно другое, другую жизнь. И я вроде кое-что придумал. Иди сюда.

Я отодвинул чистящее средство и пошёл за ним на другой конец кухни, вытирая руки о свои и без того грязные шорты.

– Вот что я придумал, – сказал Морис. – Ты же знаешь историю Анжа?

– Естественно, он её уже сто раз рассказывал!

– Отлично, так вот – с нами произошло то же самое, что и с ним.

Он поставил меня в тупик – я совершенно не понимал, к чему он клонит.

– Не врубаешься?

Настолько глупым я всё-таки не был.

– Врубаюсь, конечно, – мы приехали на каникулы во Францию и застряли из-за высадки.

– В точку. Огромный плюс этой версии в том, что немцы не смогут связаться с друзьями или родителями, поскольку они остались там, и никакой проверки теперь не проведёшь. Им придётся поверить нам на слово.

Обдумывая его слова, я пришёл к выводу, что будет не так-то просто состряпать себе совершенно новое прошлое и не проговориться на гипотетическом допросе.

– «Там» – это где?

– В Алжире.

Я посмотрел на Мориса. Мне было более-менее ясно, что он должен был подумать обо всём, но надо было убедиться в этом, а значит, задать вопросы, которые нам самим могут задать.

– Профессия ваших родителей?

– Папа парикмахер, мама не работает.

– Адрес?

– Дом 10 по улице Жан-Жорес.

Он не запнулся ни на секунду, но это требует уточнений.

– Почему на улице Жан-Жорес?

– Потому что везде есть улица Жан-Жорес[43], а дом 10 потому, что это просто запомнить.

– А если они скажут описать магазин и дом, назвать этаж и всё такое, как сделать так, чтобы мы говорили одно и то же?

– Опиши наш дом на улице Клинянкур, так точно не ошибёмся.

Я киваю. Похоже, он отлично всё продумал. Вдруг он резко встаёт, хватает меня за плечо и начинает трясти, вопя:

– А ф какой школа фи ходиль, мальщик?

– Тоже на улице Жан-Жорес, но чуть пониже. Номер дома я не помню.

Он награждает меня одобрительным апперкотом.

– Отлично, – говорит он, – просто отлично, ты бываешь туповат, но реакция у тебя хорошая. Держи блок.

Получаю прямой в солнечное сплетение, отступаю и финчу, чтобы выйти из-под удара. Он кружит вокруг меня, пританцовывая. Массо просовывает голову в дверь и смотрит на нас.

– Ставлю на того, кто помощнее.

В тот же вечер, когда мы уже легли, я приподнялся на локте и наклонился над узеньким проходом, который разделял наши кровати.

– Ничего не выйдет.

Он тоже привстал. Я видел, как белеет его майка на фоне тёмного одеяла.

– Почему?

– Потому что у Сюбинаги наши документы, он знает, откуда мы, и если фрицы его спросят, он должен будет им сказать.

– Не дрейфь, – говорит Морис, – я поговорю с ним, он нас прикроет.

Повисло молчание, кое-кто уже спал, другие читали, лежа с карманными фонариками под одеялом. Прежде чем окончательно улечься, он добавил:

– Знаешь, не думаю, что мы тут одни такие.

Я видел в полутьме ещё более тёмный прямоугольник – фотографию маршала, прикреплённую к центральной опоре дортуара, и во мне поднималась волна благодарности к «Товарищам Франции», ведь для тех, за кем охотились немцы, такие места были спасением.

– Эй, Жоффо, хотите со мной?

Мотор грузовичка завёлся, и Фердинан уже стоит на подножке.

Шофёр смотрит на нас. Это он привозит нам харчи по пятницам, быстро перекусывает и в час дня возвращается в Ниццу.

Сейчас пятница, час дня, значит, ему пора уезжать. В кухне до меня дошли слухи, что мы задерживаем оплату нескольких счетов, и двое из наших поставщиков, устав ждать и, конечно, пытаясь компенсировать себе наш долг, присылают нам всё более лёгкие мешки с провизией.

Фердинану двадцать четыре года – четыре из них он провёл в туберкулёзном санатории и был признан негодным к военной службе. Он у нас интендант, правая рука Сюбинаги. Ему надо в город по каким-то своим делам.

Мы с Морисом случайно оказались перед этим грузовичком: в тот момент, когда нам поступило приглашение, я разыскивал Анжа, а Морис держал в руках игральные карты, с которыми был неразлучен. Провести полдня в Ницце! Вот это да.

– А как мы вернёмся?

– Сядем на вечерний автобус. Ну что, да или нет?

Какие тут могут быть сомнения.

– Да.

Это слишком соблазнительно – мы в форме, так что никакой опасности нет, и мне слишком хочется узнать, как дела у родителей. Мне кажется, что когда я увижу фасад их дома, полуоткрытые ставни их окон, то пойму, что их не забрали. А потом, кто знает, если всё будет тихо… можно даже пулей заскочить домой, чтобы окончательно успокоиться.

Грузовичок поворачивает, буксуя на гравии у ворот, и выезжает за решётку. Я держусь за бортики, чтобы не упасть. Тент поднят, и дует так, что нечем дышать. Перебираюсь на другую сторону к Морису, туда, где можно укрыться от ветра за выступом газогенератора.

Фердинан, сидящий со стороны шофёра, оборачивается к нам.

– …знаете в Ницце?

Мотор издает адский грохот, и тряска не облегчает дела. Складываю руки рупором и ору:

– Чего?

– Кого-то знаете в Ницце?

Теперь очередь Мориса попробовать докричаться.

– Нет! Погулять хотим!

Этот тип ведёт как ненормальный. Машина скачет на дороге, и нас швыряет от одного борта к другому.

Меня начинает подташнивать. Я чувствую, что обеденная лапша твёрдо решила вернуть себе свободу. Но машина резко тормозит, шофёр ругается на чём свет стоит – он только что заметил, что проехал пятнадцать километров со спущенной задней шиной. У запаски жалкий вид, она залатана, как старый носок. Снова трогаемся. В целом передышка пошла мне на пользу: я пришёл в себя и мой желудок угомонился.

Впрочем, Ницца уже совсем рядом, вот и залив вдруг выскочил и снова пропал за поворотом дороги. Я чувствую волнение, снова видя этот город. Где в этом месиве крохотных домов, громоздящихся вокруг набережных, бар мамаши Россо? Где дом за церковью Ла Бюффа?

Фердинан разговаривает с водителем и, пока мы стоим на светофоре, оборачивается к нам.

– Мы с вами сойдём через три улицы. Я заскочу к знакомому на улице Де Рюси, это ненадолго, подождёте меня несколько минут. Потом я покажу, где тут автовокзал, чтобы вы не пропустили автобус, и вы свободны.

– Ладно.

Грузовичок останавливается, и мы ступаем на тротуар Ниццы.

– Пойдёмте.

Мне тяжело поспевать за Фердинаном, он настолько же высокий, насколько и тощий – и кадык, и нос у него выпирают совершенно одинаково.

– Ну вот, это тут. Две минуты, и я вернусь.

И он исчез за калиткой. Я и забыл, насколько эти улицы бывают раскалены. Дома отделяют нас от моря, и этой небольшой преграды достаточно, чтобы сюда не доносилось ни малейшего дуновения ветра. На улицах никого. Чуть дальше на перекрёстке я вижу целый букет табличек. Как будто бы прямо посреди тротуара вдруг выросло развесистое дерево с жёлтыми листьями-стрелами, на которых что-то написано готическим шрифтом. Я припоминаю, что видел такие же указатели в Париже перед отъездом.

– Чего он там копается? – бормочет Морис.

Я думаю о том, что без часов сложно понять, много или мало времени мы ждём.

– Может, две минуты ещё не прошли?

Морис подскакивает.

– Да ты спятил, его нет уже минут десять, если не больше!

Этот довод выводит меня из себя.

– И откуда ты знаешь, что прошло ровно десять минут, можно узнать?

Тогда Морис напускает на себя вид человека, которому виднее, – это всегда бесило меня.

– Ниоткуда, просто чувствую. Если ты не в состоянии понять, десять минут прошло или сорок пять, тебе остаётся только пойти и утопиться в море.

Я пожимаю плечами.

– А я тебе говорю, что могло пройти всего две минуты.

– Ты кретин, – цедит Морис.

Ничего не отвечаю на это оскорбление – на улице слишком жарко, чтобы ругаться. Сажусь прямо на землю, в тени, которую отбрасывает стена. Морис топчется на месте, проходит мимо меня раз, второй, третий и вдруг решается:

– Пойду посмотрю, что там, автовокзал мы и сами найдём, не рассиживаться же тут весь день.

Он толкнул дверь и вошёл.

Брат прав, конечно – время идёт, а мы преглупо тратим его на этой улице, где нечем дышать. Может, я уже так привык к свежему воздуху, что не могу больше выносить жара, который, кажется, испускает не солнце, а сами стены.

Теперь Морис куда-то запропастился – это уже слишком! Если бы только я мог занять себя какой-нибудь игрой, но у меня с собой ничего нет. Карманы пусты, и на тротуаре ни камешка – они могли бы заменить мне костяшки.

Дохожу до конца улицы и возвращаюсь, считая шаги. Тридцать пять шагов туда, тридцать шесть обратно. Забавно! Я шагаю шире, когда иду вперёд, чем когда возвращаюсь назад. Или же дорога растягивается, плавясь от жары. Или же я просто обсчитался. В любом случае я помираю от скуки.

Да что они там застряли, твари такие! Только что я был так доволен, и вот, полюбуйтесь – сначала меня чуть не вывернуло в машине, а теперь я торчу перед дверью, как идиот, в то время как… Всё, я иду туда. Если я самый маленький, это не значит, что они будут вытворять со мной, что захотят.

Во дворе приятно, одну из стен увивает плющ, а в глубине виднеется проход в форме тоннеля. Рядом с небольшой кучей песка валяются детские игрушки. Консьержки нет, только лестница в глубине двора. Иду прямо к ней и ставлю ногу на первую ступеньку.

В этот момент на меня налетает стена, и я упираюсь в неё ладонями – пришлось выставить их вперёд, чтобы не разбить себе голову. Резкая боль в спине, оборачиваюсь: сзади стоит человек, он толкнул меня стволом своего пулемёта. Серо-зелёный цвет его формы поглощает весь свет в коридоре. Может, он сейчас убьёт меня? Чёрный кружок ствола всего в нескольких сантиметрах от моего носа. Где Морис?

Он наклоняется ко мне, и я чувствую запах сигарет. Солдат сжимает мне руку пониже плеча, и на глаза наворачиваются слёзы – он сжимает сильно, очень сильно.

– Жид, – говорит он, – жид.

Со всего размаху он швыряет меня к боковой двери, которая сотрясается от удара. Он бросается ко мне, и я поднимаю локоть, чтобы закрыть лицо, но он не бьёт меня, а поворачивает дверную щеколду. Ещё не успеваю приземлиться на пол комнаты, как он уже захлопывает за мной дверь.

В комнате сидят Морис, Фердинан и две женщины, одна из которых плачет. На лбу у неё запеклась кровь.

Сажусь на полу, в ушах ещё звенит. Я ничего не успел сообразить, мне это снится, я ведь только что был на улице, задыхался от жары, было лето, и я был на свободе, а потом возник этот двор, на меня кто-то набросился, и вот я тут.

– Что тут происходит?

Я с трудом выговариваю слова. Мне страшно, что мой голос сейчас начнет дрожать, станет смехотворно-цыплячьим.

Глаза у Фердинана вытаращены больше, чем обычно, в них стоят слёзы, а мой брат не похож сам на себя. Может быть, мы больше никогда не будем выглядеть, как раньше?

– Это я виноват, – еле слышно шепчет Фердинан, – мы попали в ловушку. Тут была ячейка Сопротивления, которая делала документы и снабжала людей контактами, чтобы можно было перебраться в Испанию.

Морис смотрит на него.

– А ты-то зачем пришёл сюда, тебе надо было в Испанию?

Фердинан кивает.

– Из-за всех этих слухов в лагере я запаниковал, у меня был этот адрес, и я хотел сбежать до того, как фрицы нагрянут в Гольф-Жуан.

– Но зачем тебе бежать?

Фердинан бросает взгляд на дверь, и нервная дрожь кривит ему губы:

– Потому что я еврей.

Он смотрит на нас, и я вижу, как его кадык ходит туда-сюда.

– Не волнуйтесь, для вас это не страшно, они узнают, что вы не евреи, и отпустят вас.

– Ага, как же, – бормочет Морис.

Он смотрит на меня. Не бойся, я всё запомнил, всё до малейшего слова, я не проговорюсь.

– А ты что собираешься делать, Фердинан? Придумал, что сказать?

Его острые плечи сотрясаются от рыданий.

– Не знаю… Не понимаю, я же всё предусмотрел, чтобы сделать себе новые документы, и когда наконец я уже почти выбрался…

Сидящие напротив нас женщины смотрят на то, как он плачет. Они молоденькие – лет двадцать – двадцать пять и, похоже, не знают друг друга; они замерли на своих стульях.

Комната, в которой мы находимся, выкрашена эмалевой краской, из мебели есть только стулья и шкаф. Окон нет. Горит электричество, и если бы лампочка на потолке не светила нам, мы бы не видели ни зги.

Какая странная комната, где нет даже… и вдруг до меня доходит: окно есть, оно должно выходить во двор, но его закрыли шкафом, чтобы люди даже не помышляли бежать. Мы видели только одного солдата, а может быть, есть и другие.

Мне кажется, что, втолкнув меня в комнату, немец не закрыл дверь на ключ, но идти проверять это или попытаться сбежать – значит точно получить пулю в голову.

– Что теперь будет?

Морис прикрыл веки, кажется, что он спит.

– Они нас допросят и, когда поймут, что это ошибка, отпустят.

Я думаю, что он очень оптимистично настроен.

Разговаривать с Фердинаном бесполезно – он съёжился на стуле и раскачивается из стороны в сторону, пытаясь унять невыносимую боль. Женщины всё так же молчат. Оно и к лучшему, может быть, и не стоит разговаривать. Тут стоит такая духота, что температура на улице начинает казаться приятной.

Я смотрю, как мои товарищи по несчастью истекают потом. Мне кажется, что, если погасить свет, нам станет легче – жар словно бы льётся с потолка, и стоит погасить лампочку, как наступит прохлада.

– Может, выключим свет?

Все вздрагивают – возможно, мы молча сидим тут уже долгие часы, варясь в собственном соку.

Одна из женщин, та, у которой кровь на лбу, улыбается мне.

– Мне кажется, лучше не надо, они могут подумать, что мы что-то затеваем или пытаемся сбежать…

Я понимаю, что она права – тип, который втолкнул меня сюда, явно не скупится на удары прикладом.

– Не скажете, который час, пожалуйста?

Это Морис спрашивает у молодой женщины. У неё на запястье очень тонкий браслет-часы, почти цепочка, с маленьким квадратным циферблатом.

– Четверть шестого.

– Спасибо.

Значит, мы тут уже три часа.

Больше никого не привели. Кроме нас, никто не попался.

Усталость исподволь охватывает меня, за три часа на стуле я отсидел себе всё, что было можно. Может, они забыли о нас, да и зачем мы им? Они, должно быть, ищут руководителей ячейки, серьёзных людей, которых долго искали и выслеживали, а какой интерес для них представляем мы? Ни малейшего! Хороши охотничьи трофеи: две перепуганных женщины, двое детей и худой как палка туберкулёзник, достойная добыча! Теперь, когда мы у них в руках, они могут не волноваться – Германия точно победит.

Образы мелькают у меня в голове. Закрываю глаза – от резкого света лампы в них стоит болезненная желтизна. Но труднее всего мне понять свирепость этого солдата. Его направленный на меня пулемёт, побои и, конечно, его глаза. У меня возникло чувство, что мечтой всей его жизни было впечатать меня в стену, и я задаю себе вопрос – почему?

Значит, я его враг?

Мы никогда раньше не виделись, я ничего не сделал ему, а он хочет убить меня. Только в эту минуту я начинаю немного понимать маму или тех, кто приходил к нам в парикмахерскую в Париже, – я слышал, как они спорили и говорили, что война была абсурдной, глупой, и это казалось мне не совсем справедливым. Я думал, что в военных действиях есть какой-то порядок, какая-то причина, мне непонятная, но, конечно, отлично известная важным и высокопоставленным людям. В новостях показывали марширующие в идеально правильном порядке полки, длинные вереницы танков и важных людей, затянутых в галстуки или увешанных орденами, – они обсуждали ситуацию, что-то подписывали, говорили с силой и убеждённостью. Как можно было считать, что всё это абсурдно? Те, кто так говорил, просто не разбирались в вопросе и по незнанию судили слишком поспешно. Для ребёнка, которым я тогда был, война ничем не напоминала хаоса, беспорядка или полицейского участка. Даже в моём учебнике истории войну не только живописали на красивых картинках, но говорили о ней как о череде соглашений, договоров, раздумий и судьбоносных решений… Как можно было считать, что Филипп Август, Наполеон, Клемансо, а также все министры и советники, эти столь знающие люди, занимавшие такие высокие посты, были безумцами?

Нет, война не была абсурдом, а кто говорил так, просто ничего в ней не смыслил.

И вот эта такая желанная война взрослых в строгих галстуках и с медалями, одна другой славнее, привела к тому, что я, ребёнок, был брошен ударом приклада в запертую комнату, лишившись дневного света и свободы, – я, который никому ничего не сделал и не знал ни одного немца. Вот что мама имела в виду, и выходит, что она была права. Кроме того, возможно, что…

Дверь открылась.

Их теперь двое, они смеются. На животах у них болтаются пулемёты.

– На выход, быстро, быстро.

Начинается суматоха, и Морис тут же берёт меня за руку – нет, нет, им нас не разделить.

Снаружи стоит грузовик.

– Быстро, быстро.

Голова у меня кружится, я бегу за двумя женщинами, одна из них подворачивает ногу на своих деревянных каблуках. Фердинан дышит мне в спину.

Грузовик ждёт в конце улицы, рядом стоят два офицера. Рывком забираемся в кузов. Скамейки нет, придётся стоять. Один из двух солдат поднимается за нами, второй опускает тяжёлый откидной борт, который наполовину закрывает кузов, потом запрыгивает в него и с грохотом падает на ящики. Пулемёт мешает ему встать, и он ругается.

Мы цепляемся друг за друга. Я вижу, как улица кружит и пропадает из виду. Мы едем молча, расставив ноги, чтобы не упасть. Сзади видны только мелькающие улицы.

Грузовик резко тормозит. Солдаты поднимают железный борт и спрыгивают первыми.

– Выходите, быстро.

Я стою на солнцепёке, и понять, где мы, не составляет никакого труда. Передо мной возвышается отель «Эксельсиор». Штаб-квартира гестапо в Ницце.

Глава IX

В холле не протолкнуться – взрослые, дети, чемоданы. Какие-то люди снуют среди солдат со списками и папками. Стоит оглушающий шум. Рядом со мной пожилая пара, им обоим не меньше шестидесяти пяти. Череп пожилого мсье совершенно гол, он надел свой воскресный костюм; мадам миниатюрна, на голове у неё совсем свежая завивка, она красиво одета и вертит в руках носовой платок, подобранный под цвет шейной косынки. Они спокойно стоят, прислонившись к колонне, и смотрят на маленькую девочку лет трёх-четырёх, спящую на руках у матери. Иногда эти двое переглядываются, и мне становится страшно.

Я был тогда юн, очень юн, но, мне кажется, будь я тогда ещё младше, и то бы понял, что эта пара стариков смотрели друг на друга как люди, прожившие вместе всю жизнь и знающие, что теперь их разлучат и им со всей очевидностью придётся пройти в одиночку ту небольшую часть жизненного пути, что ещё оставалась. Морис наклоняется к человеку, сидящему на дорожной сумке.

– Куда вас отправляют?

Кажется, что человек его не расслышал, его лицо неподвижно.

– В Дранси[44].

Он сказал это механически, как люди говорят «спасибо» и «до свидания», не придавая словам ни малейшего значения.

Вдруг возникает какое-то волнение. На верху лестницы появляются двое эсэсовцев и мужчина в штатском, он держит в руках список, приколотый булавкой к прямоугольнику из картона. По мере того, как он называет чьё-либо имя, он смотрит, встаёт ли кто-то, и ручкой ставит отметку на своём листке.

Перекличка длится долго, но холл понемногу пустеет; как только звучат их имена, люди встают и выходят в боковую дверь. Там, должно быть, ждёт грузовик, который повезёт их на вокзал.

– Мейер Ришар. 729.

Сохраняя невозмутимость, элегантный пожилой господин медленно наклоняется, берёт чемоданчик, стоящий у его ног, и не спеша выходит.

Я восхищён его неторопливостью и хладнокровием, я знаю, что в эту минуту в нём нет страха. Нет, мерзавцы, нам не страшно, даже не надейтесь.

– Мейер Марта. 730.

Старушка подхватывает ещё более крошечный чемоданчик, чем у мужа, и моё горло сжимается – я вижу, как она улыбается.

Он ждёт её у двери. Как же я рад, что их не разлучили.

Двое солдат, которые стерегли нас, всё ещё здесь. Тот, что ударил меня, курит. Тихонько рассматриваю его. С ума сойти, насколько у него заурядное лицо, вовсе не зверское – но почему же тогда?

Постепенно в холле никого не остаётся. Эсэсовцы снуют туда-сюда, всегда с бумагами в руках. Кажется, они заняты какой-то важной и крайне сложной работой. Мы пятеро сидим у стены в глубине холла; скоро мы останемся тут совершенно одни.

Какой-то офицер подзывает одного из наших охранников щелчком пальцев. Тот мгновенно подскакивает. Эсэсовец тут же подзывает и второго.

Теперь мы совсем одни, в холле пусто. Я замечаю, что все ещё держу руку брата в своей. Сколько сейчас может быть времени?

Человек в штатском спускается по лестнице и смотрит на нас, на ходу поправляя узел своего галстука. Может, он сейчас скажет, что мы можем идти домой?

Указывая на нас пальцем, он говорит по-немецки с кем-то мне невидимым, стоящим на лестничной площадке над нами. Он делает нам знак, и мы идём наверх. Мне хочется в туалет, времени прошло уже много, но попроситься страшно. На площадке второго этажа я вижу офицеров и французов-переводчиков. Мы проходим в какой-то коридор и останавливаемся у дверей.

– Предъявите документы.

Обе женщины достают свои документы. Фердинан тоже. Переводчик входит в кабинет и тут же появляется снова.

– Вы обе войдите.

Мы втроём остаемся в коридоре, никто нас не стережёт. С верхнего этажа доносится приглушённый шум голосов и пишущих машинок, но из комнаты, куда вошли женщины, не слышно ни звука. Морис смотрит на меня, он говорит, почти не раскрывая рта:

– Справишься, Жозеф?

– Справлюсь.

Дверь открывается, и женщины выходят. Обе плачут. Я вижу, что их не били, и это придаёт мне сил. Они спускаются по лестнице, а мы всё так же ждём. Это напоминает мне визиты к зубному врачу на улице Раме, куда мама водила меня после школы.

Появляется переводчик. Наша очередь. Мы входим втроём.

Это номер отеля, переделанный в кабинет, и на месте кровати стоит стол, за которым сидит эсэсовец. Лет сорока, в очках, он кажется усталым и будет зевать в течение всего допроса. Он держит в руках документы Фердинана и смотрит на него. Молча делает знак переводчику.

– Ты еврей?

– Нет.

У переводчика детский голос и южный акцент – он стопроцентно местный. Он похож на одного из клиентов отца, чьё имя мне неприятно вспоминать.

– Если ты не еврей, почему у тебя поддельные документы?

Я не смотрю на Фердинана – если я буду смотреть на него, то растеряю всё своё мужество.

– Но… это мои документы.

Короткий разговор на немецком. Эсэсовец обращается к Фердинану через переводчика.

– Еврей ты или нет, проверить совсем не сложно, поэтому лучше скажи это сам прямо сейчас, иначе ты испортишь людям настроение и придётся применить силу. Так что лучше скажи всё начистоту, и вопрос будет закрыт.

Он говорит это так, как будто достаточно просто сознаться и всё закончится, все пойдут по домам.

– Нет, – говорит Фердинан, – я не еврей.

И без переводчика ясно, что он сказал. Эсэсовец встает из-за стола, снимает очки в роговой оправе и становится перед Фердинаном. Он бьёт наотмашь по бледной щеке, и голова Фердинана дергаётся в сторону. После второй оплеухи он начинает шататься и отступает назад. По щекам у него текут слёзы.

– Перестаньте, – говорит Фердинан.

Эсэсовец ждёт. Переводчик жестом приглашает Фердинана заговорить.

– Ну давай, рассказывай, откуда ты?

Еле слышно Фердинан говорит:

– Я уехал из Польши в сороковом, моих родителей арестовали, и через Швейцарию я…

– Ладно, ладно, это всё позже. Ты признаёшь, что ты еврей?

– Да.

Переводчик подходит к нему и дружески хлопает его по плечу.

– Ну вот, сам посуди, не лучше ли было сказать сразу? Всё, можешь спускаться на первый этаж, покажешь вот это часовому внизу у лестницы.

Он протягивает Фердинану бумажку светло-зелёного цвета. Очень скоро я узнаю, что она означает.

– Теперь вы двое. Вы братья?

– Да. Его зовут Жозеф, а я Морис.

– Как фамилия?

– Жоффо.

– И вы евреи.

Это не вопрос, тип говорит это утвердительно. Я хочу помочь Морису.

– Ну вот ещё! Вовсе нет!

Он удивлен моей горячностью. Морис не даёт ему времени отреагировать.

– Нет, мы не евреи, мы из Алжира. Если хотите, я расскажу.

Переводчик нахмурился и говорит с эсэсовцем, который снова надел очки и внимательно смотрит на нас. Он что-то спрашивает. Я начинаю понимать его всё лучше и лучше – немецкий действительно очень похож на идиш, но ни в коем случае нельзя показать этого.

– Что вы делали на улице Де Рюси?

– Мы приехали из лагеря «Новая жатва» вместе с Фердинаном и просто ждали его – он сказал, что заскочит к приятелю.

Эсэсовец крутит карандаш в пальцах.

Морис говорит всё уверенней, я чувствую, что он полностью владеет собой. Он рассказывает им нашу красивую историю про папу-парикмахера в Алжире, школу, каникулы и высадку союзников, которая помешала нам вернуться. Всё идет как по маслу, и вдруг нам задают вопрос про единственное, о чём мы не подумали.

– А вы католики?

– Конечно.

– Значит, крещёные?

– Да. И причастие получили.

– В какой церкви?

Проклятье! Мы влипли. Но голос Мориса звучит ещё твёрже.

– Ла Бюффа. В Ницце.

Переводчик почёсывает свое брюхо.

– А почему не в Алжире?

– Мама посчитала, что лучше сделать это во Франции, у неё тут жил двоюродный брат.

Он смотрит на нас, что-то корябает в записной книжке и закрывает её.

– Что ж, мы проверим, верно ли всё, что вы рассказали. А для начала пройдёте врача. Проверим, делали ли вам обрезание.

Морис не реагирует. Креплюсь изо всех сил, чтобы моё лицо меня не выдало.

Переводчик смотрит на нас.

– Вы поняли?

– Нет. Что такое «обрезание»?

Теперь они оба смотрят на нас. Может быть, ты немного перегнул палку, Морис, и мы скоро дорого заплатим им за свой апломб. В любом случае сейчас нашей складной истории точно придёт конец.

Поднимаемся на один этаж, солдат толкает нас в спину. Сейчас всё откроется, ну и чёрт с ним. На ходу выпрыгну из поезда, они не увезут меня в Германию.

Нас приводят в новую комнату. В ней нет письменного стола, но есть трое мужчин в белых халатах. Самый пожилой из них оборачивается, когда мы входим.

– О нет, мы не собираемся тут ночевать, мой рабочий день закончился полчаса назад.

Двое других ворчат и снимают халаты. Один из них немец.

– Это что за парочка?

Сопровождающий нас солдат протягивает ему какую-то бумагу. В это время двое других одеваются.

Старик читает; его чёрные брови как-то не вяжутся с сединой в его волосах.

– Снимайте шорты и трусы.

Двое других продолжают говорить о своём, я слышу отдельные слова, названия улиц, имена женщин, потом они пожимают руку врачу, который собирается нас осматривать, и выходят.

Он садится на стул и рукой подзывает нас к себе. Немец, который нас привёл, ждет сзади, мы стоим спиной к нему. Правой рукой доктор приподнимает полу рубашки Мориса, она закрывала его пенис.

Доктор молчит.

Моя очередь. Он смотрит.

– И после этого вы утверждаете, что вы не евреи!

Натягиваю трусы.

– Да, мы не евреи.

Он вздыхает и, не глядя на солдата, который всё ждёт, говорит:

– На него внимания не обращайте, он не понимает французского. Мы тут одни, можете сказать мне правду, я никому не расскажу. Вы ведь евреи.

– Нет, – говорит Морис. – Просто родители нас отправили на операцию, когда мы были маленькие: у нас были спайки. Вот и всё.

Он кивает.

– Фимоз, ну да. Вообрази себе, что все, кто тут оказывается, утверждают, что в детстве у них был фимоз.

– Но у нас был не фи… не то, что вы говорите, у нас были спайки.

– И где вас оперировали?

– В больнице в Алжире.

– В какой больнице?

– Понятия не имею, мы были маленькие.

Он поворачивается ко мне.

– Да, мама пришла навестить меня и принесла мне конфет и книжку.

– Какую книжку?

– «Робин Гуда», с картинками.

Молчание. Он откинулся на стуле и поочерёдно смотрит на нас. Не знаю, что такого этот врач прочёл в наших глазах, но он вдруг меняет тактику. Жестом он выпроваживает солдата из комнаты.

Он подходит к окну и смотрит на улицу, залитую светом заходящего солнца. Теребя в руках занавеску, он начинает тихо говорить.

– Моя фамилия Розен. Знаете, что это значит?

Мы переглядываемся.

– Нет.

– Нет, доктор, – вежливо добавляю я.

Он подходит и кладёт руки мне на плечи.

– Это просто-напросто значит, что я еврей.

Он даёт нам время переварить это сообщение и, подмигнув в сторону двери, добавляет:

– Это также означает, что со мной можно говорить свободно.

Глаза у него пронизывающие, почти чёрные. Я всё ещё молчу, но Морис реагирует быстрее.

– Ладно, – говорит он, – пусть вы еврей, но мы-то нет.

Врач ничего не отвечает. Он идёт к лестнице, роется в своем пиджаке, достаёт сигарету и закуривает. Сквозь дым он ещё какое-то время смотрит на нас. Невозможно понять, что творится в голове у этого человека.

Вдруг он негромко говорит, как будто бы сам с собой: «Красавцы».

Открывается дверь, и на пороге появляется эсэсовец в очках, который нас допрашивал.

Он задаёт короткий вопрос. В ответе, который даёт ему врач, я улавливаю только одну фразу, но она того стоит, она спасла нам жизнь: «Das ist chirurgical gemacht»[45].

Нас отвели в одну из комнат, которой раньше, видимо, пользовался персонал отеля. Заснуть я не смог. В шесть утра нас вызвали на новый допрос, на этот раз поодиночке.

Эсэсовец, который меня допрашивает, совсем не похож на предыдущего. Время от времени он прерывается, чтобы закапать себе капли в нос. Переводчик тоже другой, он раскатисто произносит звук «р».

С того момента, как я вошёл в комнату, между ним и мною установилась какая-то симпатия – я чувствую, что он мне поможет. На допросе переводчик исключительно важен. Достаточно одного слова, одной интонации, и всё меняется.

– Опиши свою комнату на улице Жан-Жорес.

Я знаю, что они сравнят мои слова с тем, что скажет Морис, но тут им трудно будет зажать нас в угол.

– У нас с братом одна комната на двоих, его кровать у двери, моя у окна, на полу паркет, у каждой кровати коврик, маленький красный коврик. И у каждого ночной столик с лампой, но лампы разные – у моей абажур зелёный и…

– Не говори так быстро, мне нужно перевести.

Он долго говорит по-немецки. Эсэсовец фыркает и что-то добавляет. На лице у переводчика проступает досада.

– Твой брат сказал, что у тебя абажур розовый.

– Нет, он ошибся, он зелёный.

– Ты уверен в этом?

– Уверен.

Они говорят по-немецки, и переводчик быстро роняет для меня одного:

– Ты прав, он сказал «зелёный». А твои двое братьев чем занимались?

– Стригли клиентов в парикмахерской.

– О политике разговоры вели?

Морщу лоб.

– Не знаю, никогда не слышал, чтобы они о чём-то таком говорили.

– Твой отец читал газету?

– Да, каждый вечер после ужина.

– «Республиканский Алжир» или какую-то другую?

А вот сейчас осторожно – это подсказка, но она может меня потопить. Этот человек вроде бы на моей стороне, но я должен быть начеку.

– Я не знаю названий газет.

– Хорошо, иди.

Иду коридорами, вот наконец и комната для прислуги, где меня ждёт Морис.

Дверь закрывается. Солдаты никогда не закрывают её на ключ, но было бы безумием попробовать выйти.

В комнате есть окно, мы на самом верху, на последнем этаже. Опираемся локтями на подоконник и смотрим в окно. Если кто-то подсматривает за нами в замочную скважину или в какой-нибудь глазок, спрятанный в комнате, он даже не увидит, что мы разговариваем друг с другом.

– Ещё кое-что, – говорит Морис, – по воскресеньям мы ходили на море. Купались на каком-то пляжике, названия не помним.

Я думаю про себя, что мы что-то многовато чего не помним.

– И ещё можешь ввернуть, – едва слышно шепчет Морис, – что неподалёку на площади была мечеть.

Повторяю про себя, чтобы запомнить. Размышляю, какая деталь могла бы придать правдоподобия нашей истории. Вдруг меня озаряет:

– А что, если у нас был приятель-араб?

Морис хмыкает.

– И его звали Мухаммед, нет, ничего не придумывай, запутаемся. Разве в Париже у тебя есть друг-араб?

– Нет.

– Ну так и в Алжире нет.

Я думаю.

– Всё-таки в Алжире араба проще встретить, чем в Париже.

– Нет, мы жили в квартале для европейцев и не общались с арабами.

Мне кажется, что это притянуто за уши, но я молчу. Позже я обнаружил, что можно было и правда жить в Алжире и не знать никого из арабов – этот Морис Жоффо будто заранее чуял, какие колониальные проблемы поджидали Францию в будущем.

Скоро полдень, и я хочу есть, мы ничего не ели уже сутки. Раздаются шаги в коридоре, входит переводчик.

– Жозеф Жоффо, на допрос.

Это уже третий допрос со вчерашнего вечера, это никогда не кончится.

Допрашивает всё тот же простуженный эсэсовец. На сей раз он рассасывает пастилки.

– Во что вы играли в школе?

Ну на этот-то вопрос я легко отвечу, я мог бы рассказывать ему об этом дня два.

– В догонялки, в кошки-мышки, в салки, в вышибалы, в мяч, в шарики, в клоподавку, в классики, да во все игры! И в костяшки тоже играли.

Переводчик прерывает мою тираду и начинает переводить. Я понимаю, что он не знает, как сказать по-немецки «костяшки». Может, немецкие дети в них не играют?

– Я могу показать ему на монетах.

Он начинает смеяться, роется в кармане и протягивает мне мелочь. Беру у него пять монет, кладу на ладонь, подбрасываю в воздух и ловлю три из них тыльной стороной.

Офицер внимательно смотрит на меня. Я продолжаю демонстрацию. Переводчик посмеивается, и я чувствую, как напряжение немного спадает, но немец возвращается к допросу.

– Опиши нам город.

– Это большой город у моря, папа водил нас туда каждое воскресенье, если погода была хорошая, и там есть площадь, совсем рядом с улицей Жан-Жорес, а на ней белая мечеть, и вокруг всегда полно арабов. И ещё там есть большая улица, а на ней…

Начинаю описывать эту улицу, вспоминая бульвар Канбьер – его кафе, кинотеатры, большие магазины; через десять лет я осознаю, что описал им улицу Д’Исли[46] с большей точностью, чем если бы действительно жил там.

– …И порт очень большой, в нём всегда много лодок.

– Каких лодок?

В Марселе я как следует насмотрелся на лодки. И если уж они стояли в порту Марселя, то и в Алжир иногда должны были заплывать.

– Чаще всего красно-чёрные и с одной-двумя трубами. Обычно с двумя.

– Расскажи нам о твоих друзьях и о друзьях твоего брата.

– У нас разные друзья, мы же не в одном классе. Моего лучшего друга зовут Зерати, как-то он…

Через два часа я узнаю, что Морис тоже рассказал о Зерати. Видимо, эта фамилия показалась им достаточно алжирской для того, чтобы больше не трогать нас в этот день.

К семи часам солдат отвёл нас в кухню, где мы съели по тарелке супа, стоя перед рядами почерневших кастрюль.

Наступает вторая ночь нашего плена. Я спрашиваю себя, арестованы ли мама с папой. Если да и документы у них фальшивые, надо будет делать вид, что мы незнакомы. Нет, это было бы ужасно, даже думать о таком не хочу. Сон всё не идёт, и съеденный суп стоит комом у меня в желудке. Хоть бы меня не стошнило, мне нужны силы, завтра они наверняка продолжат допрос, и мне нельзя дать слабину. Господь евреев, арабов и католиков, пожалуйста, сделай так, чтобы я не дрогнул.

Я различаю в темноте более светлый квадрат окна. Морис ровно дышит рядом со мной. Может быть, завтра мы будем свободны.

Может быть.

Шесть дней.

Уже шесть дней, как они держат нас тут и не хотят выпускать. Был ещё один допрос на третий день утром и другой на четвёртый день после обеда. И потом два дня ничего. Морис задал вопрос переводчику, с которым столкнулся в коридоре отеля. Кажется, наше дело находится в производстве и немцы ждут какой-то важной информации, чтобы его закрыть. То есть либо освободить нас, либо депортировать.

Различные службы гестапо просто завалены работой. В центральном холле, в двух комнатах отдыха и в коридорах по всему отелю происходит постоянное движение. Лестницы забиты гражданскими, эсэсовцами, военными. Тут находятся отделы установления личности, надзора по месту жительства, выдачи аусвайсов. Изо дня в день мы видим в коридорах одни и те же свинцовые лица, на которых страх и усталость прорезали глубокие морщины. На площадке третьего этажа один человек ждёт, стоя уже третий день, он приходит очень рано и уходит под вечер. Кто он? Чего он хочет? За какой бумагой он напрасно ходит? Всё это выше моего понимания, а больше всего меня поражает контраст между злобным лаем капралов СС, которые гонят стада задержанных по лестницам (я чувствую по их жестам и голосам, что они были бы рады перейти к избиениям и убийствам), и, с другой стороны, тщательными разысканиями и целым арсеналом росчерков, штампов и печатей, которые они так неохотно ставят, – вся эта кропотливость завораживает. Как они могут быть одновременно убийцами и дотошными, прилежными административными служащими?

Как бы то ни было, но со вчерашнего дня дежурный сержант сообразил, как освободить двух своих человек от работы на кухне, – их заменяем мы. В первое утро я был рад выйти из комнаты, но это быстро прошло: после чистки овощей пришлось заниматься салатом и мытьем посуды, а после обеда вымыть ещё одну гору посуды. Больше шестидесяти эсэсовцев и служащих едят в старинной столовой отеля. Вчера к вечеру я настолько устал, что смог заснуть только поздно ночью, я слышал, как часы на какой-то церкви пробили два часа. Может быть, это была колокольня церкви Ла Бюффа?

Сегодня в семь утра нас разбудили и велели спуститься в кухню. Они выжмут из нас все соки и прикончат, я это чувствую. А ещё я чувствую, что теряю присутствие духа, и виновата в этом головная боль, почти непрерывно мучающая меня с момента последнего допроса.

Когда я вчера поднимался по лестнице, то увидел врача, уходившего домой. На нём не было белого халата, и я его еле узнал. Он заметил нас, удивился, быстро-быстро прошёл мимо и исчез за крутящейся дверью. Почему этот тип так поступил?

Почему он спас нас, тогда как он, должно быть, каждый день приговаривает сотни человек? Сжалился над двумя детьми? Вот уж вряд ли, вчера в комнате отдыха был целый отряд женщин-евреек с зелёными билетами, и некоторые держали на руках детей – они были гораздо младше, симпатичнее и трогательнее нас.

Может, тогда потому, что мы не раскололись, что наше упорство ему понравилось и он сказал себе: «Эти двое чертовски цепляются за жизнь, они её заслуживают, и я им помогу». Кто знает. Да и знает ли он сам? Может, выручив нас из беды, он сам себя удивил и ещё не пришёл в себя от изумления… Не знаю, а потом, мне так сложно думать, когда голова раскалывается. Морис просил дать мне аспирина, но его нет.

– Смотри.

Пока мы спускаемся в холл, брат резко сжимает мне руку и останавливается. Кажется, что в большой комнате отдыха арестованных больше обычного, и я вспоминаю, что сегодня пятница – день, когда отправляют свои поезда. Кого он там увидел?

– Справа, – шепчет Морис, – у колонны.

Тогда я наконец замечаю троих ребят в шортах. Это Массо и ещё двое человек из лагеря «Товарищей». Самый высокий сидел рядом со мной, когда мы занимались керамикой в Валлорисе.

Жан увидел меня. Он поднимает обе руки, его лицо светлеет. Я вот-вот разревусь и несусь к ним, Морис бежит сзади.

Пожимаем друг другу руки в окружающем нас гвалте, Массо обнимает меня, он смеётся.

– Мы-то думали, что вас отправили в лагерь, я был уверен, что они вас выслали. Почему они вас тут держат?

Это было бы непросто объяснить. Вместо этого я задаю вопрос:

– А вы как тут оказались?

Вид у него бодрый, волосы взъерошены, и он коротко рассказывает, что случилось.

– Этой ночью СС оцепило лагерь. Они вошли, подняли нас, заставили снять пижамы и осмотрели наши пиписьки при свете фонариков. Забрали всех обрезанных и меня тоже – когда мне было шесть, мне делали операцию, но у меня ещё не было возможности им объяснить…

Морис оглядывается, приподнимаясь на носках.

– Вас только трое? Больше никого не взяли?

Тот, что лепил со мной вазы, подмигивает.

– Когда стало известно, что Фердинана и вас арестовали, Сюбинаги принял меры.

Морис делает выразительный жест: нельзя говорить так громко, люди гестапо, одетые в штатское, смешиваются с толпой и слушают. Если они слышат что-то интересное, то болтунов отводят в подвалы, и никто не знает, что там творится.

Парень смекает и начинает говорить шёпотом.

– Вы знали, что у нас пряталось много евреев? Сюбинаги прямо ночью выставил их из лагеря, снабдив адресами. Нас прихватили на дороге в Грасс, мы были без документов.

Я смотрю на Массо. Он улыбается во весь рот и хлопает меня по плечу.

– Хорошая новость в том, Жоффо, что нас это не коснётся, нас не депортируют – мы-то не евреи.

Морис тянет меня за рукав.

– Пора на кухню, нам влетит, если заметят, что нас нет.

Быстро жмём руки. Прежде чем спуститься по служебной лестнице, я оборачиваюсь и смотрю на улыбающегося Жана. Я ещё не знаю, что больше никогда не увижу Жана Массо – что никто никогда его больше не увидит.

Поскольку он попал к ним в пятницу вечером, у немцев не было времени разбираться, кто он и что он. Гестапо Ниццы было обязано отправлять с каждым составом тысячу двести человек. В шесть вечера Жан был поражён, услышав своё имя в списках, и оказался в поезде смерти. Благодаря ему число получилось круглым и на этой неделе норма по арестованным евреям была выполнена.

В последовавшие за этим дни моя мигрень усилилась. Теперь даже ночью отель для меня был полон шума, шагов, криков, и я просыпался, подскакивая на постели и обливаясь потом. Теперь я был уверен, что в подвалах избивают людей. Нас больше не вызывали на допросы, и я не знал, что думать о том забвении, в которое мы понемногу погружались. Они что, совсем позабыли о нас? Наше досье затерялось? Или же, напротив, они проводили тщательнейшее дознание? Придавало спокойствия только одно – в Алжир им точно не добраться, но, может, у них были и другие способы проверить нашу личность.

За каждым обедом и ужином теперь разворачивалась одна и та же комедия: я больше не мог проглотить ни куска, Морис наседал на меня, и мы собачились. В один из вечеров я заставил себя съесть немного пюре с кровяной колбасой, а потом, пока я шёл в нашу комнату, меня стошнило на лестнице. На меня нахлынул ужас: если бы кто-то из немцев это увидел, меня бы побили, а может, и убили бы на месте. Я рухнул на постель с колотящимся сердцем, с желудком, ещё сжимаемым спазмами. Перед тем как уснуть, я почувствовал, что Морис снимает с меня ботинки и вытирает мне лоб полой своей рубашки. Я заснул.

Ночью у меня возникло странное чувство, будто кто-то скребётся в нашу дверь. Я проснулся, не чувствуя никакого страха. Пошарив под кроватью, я нащупал холодный металл пулемёта. Спрашивая себя, кто же мог положить его туда, я взял оружие в руки.

Моим босым ногам холодно на полу. Иду открыть дверь и оказываюсь нос к носу с эсэсовцем, который допрашивал меня на второй день. Его лицо придвинуто вплотную к моему – с такого расстояния оно кажется огромным, искажённым; я отчётливо различаю каждую пору у него на коже. Его глаза увеличились и стали похожи на два чудовищно больших озера, в которых я сейчас потону и исчезну навеки. Жму на курок, и он тут же летит к стене, обливаясь кровью.

Чувствуя восхитительный прилив сил, я выхожу в коридор. За одним из поворотов вдруг появляются немцы в форме и люди из гестапо, они бросаются ко мне с яростными воплями, я даю очередь из пулемёта и вижу, как их разбрасывает в стороны, а стены становятся красными. Начинаю спускаться по лестнице. Теперь все в ужасе разбегаются кто куда, и я начинаю стрелять без остановки, восхищаясь тем, что моё оружие не издаёт никакого шума. Это настоящая бойня: пули пробивают им животы, попадают в грудь, разносят их головы на куски. Жан Массо аплодирует в восторге и кричит: «Так держать, Жозеф, прикончи их всех!». Другие немцы выбрались из подвалов, и теперь я направляю ствол на них, поливая их пулями, и они падают, как жалкие марионетки. Льющаяся кровь уже доходит до моих ботинок, и я шлёпаю по ней, измазываясь по колени. Задыхаюсь от ужаса, и меня снова начинает рвать, после чего я падаю на гору трупов. Тогда я вижу папу, идущего ко мне из глубины тоннеля, и хочу побежать к нему, но мне никак не выбраться из-под рук и ног, опутывающих меня. Мне нечем дышать среди всех этих трупов, я делаю отчаянное усилие, чтобы выбраться на поверхность. Усилие было так велико, что мне удалось проснуться.

Я лежал в незнакомой комнате, в полнейшей тишине. Потолок блестел, словно лакированный, и я казался себе до смешного маленьким: из-под простыни было видно только мою голову на подушке.

Я снова закрыл глаза; через несколько мгновений чья-то рука опустилась мне на лоб, и я снова смог открыть глаза. В комнате стояла девушка. Она смотрела на меня с улыбкой, и я подумал, что она очень красива – улыбка у неё была нежная, а зубы жемчужно-белые.

Она поняла, что у меня нет сил заговорить, и сама ответила на все мои вопросы, как будто бы читала их в моих глазах. Ранним утром меня нашли в коридоре без сознания. Меня перенесли в другую комнату, потом пришёл врач и сказал, что это опасно: у меня начинался менингит.

Я слушал её. Я мог бы целыми днями слушать, как она говорит. Девушка объяснила мне, что я всё ещё нахожусь в отеле. Она оставила меня на несколько минут и вернулась с фруктовым пюре, которым накормила меня из ложечки. Я было попытался высвободить руку из-под простыни и взять ложку, но рука дрожала слишком сильно. Было страшно, что меня снова стошнит, но этого не произошло; я был рад-радёхонек, потому что не хотел запачкать простыню и навлечь неприятности на такую добрую девушку.

После того, как она ушла, я снова закрыл глаза, но передо мной вновь и вновь возникала одна картина, от которой невозможно было отделаться: я видел дверь.

Я знал, что эта дверь ведёт в подвал отеля «Эксельсиор», и в ней не было ничего особенного, но мне было очень страшно, что она откроется и оттуда появятся существа, чьи цвет и форма были мне неизвестны, но которые, несомненно, были чудовищами. В тот момент, когда дверь стала приоткрываться, я так закричал, что моя сиделка вернулась. Я снова был в испарине, и она вытерла мне лицо и шею. У меня получилось произнести несколько слов, что, казалось, её обрадовало – она сказала, что это хороший знак и я иду на поправку.

Она провела со мной полночи; каждый раз, просыпаясь, я видел, что она сидит в кресле, и успокаивался.

Дело близилось к утру, и я заметил, что теперь нахожусь один в комнате. Тогда произошло нечто странное: я встал и подошёл к окну. Хотя было ещё довольно темно, я смог различить внизу чей-то силуэт, распластанный на тротуаре. Это был мальчик, лежащий в луже крови. Я всмотрелся в его лицо повнимательней и вдруг узнал его: это был Жозеф Жоффо.

Это было забавно: я одновременно лежал замертво на мостовой и продолжал жить в комнате лазарета. Но что было по-настоящему важно, так это разобраться, что же было правдой. Должно быть, мои серые клетки нормально работали, так как я пришёл к следующему заключению: надо выйти из комнаты, и я непременно кого-нибудь встречу. Если этот кто-то заговорит со мной, то настоящий Жозеф – я, а если мне никто не скажет ни слова, то тогда настоящий Жозеф умер и лежит в сточной канаве.

Я вышел и оказался в коридоре. Долго идти не пришлось. Чей-то голос заставил меня вздрогнуть:

– Эй, ты что это тут делаешь?

Я обернулся к нему и улыбнулся. Теперь я был спокоен: настоящий Жо был жив. Не торопясь я вернулся в комнату, а изумленный врач тут же сделал заключение, что я страдаю сомнамбулизмом; с тех пор дверь в погреб перестала мне являться.

Дни теперь текли спокойно и почти счастливо. Я довольно быстро выздоравливал, и моя сиделка, которую звали мадмуазель Хаузер, поздравляла меня с тем, что мой цвет лица становится лучше день ото дня.

Однажды утром, с неделю после того, как я там очутился, я спросил у неё, почему она не носит халат, как другие врачи и медсестры. Она улыбнулась и сказала:

– Потому что это не больница, а я не медсестра.

Я на мгновение потерял дар речи, а потом спросил:

– Но почему же вы тогда ухаживаете за мной?

Она отвернулась и принялась снова поправлять мне подушки. Прежде чем я успел задать другой вопрос, она сказала только одно:

– Я еврейка.

Никогда ещё мне не было так тяжело противостоять отчаянному желанию сказать «я тоже», но я не мог, это было исключено – возможно, прямо сейчас кто-то слушал под дверью. Ничего не ответив, я уловил момент, обхватил её руками за шею и поцеловал. Она тоже поцеловала меня, погладила пальцами мою щёку и вышла. Я отчаянно желал, чтобы немцы ещё долго – очень долго, пока не кончится война – нуждались в ней и чтобы они никуда не увезли её в одну из проклятых пятниц…

Вечером она вернулась с книгой и дала её мне.

– Ты бы почитал немного, Жо, ты уже давно не ходишь в школу. Тебе это было бы полезно.

Я принялся читать и начал глотать по две-три книги в день. Теперь я мог в любой момент встать на ноги. Я часто просил у мадмуазель Хаузер позволения написать брату, но регламент был строгим – никакая переписка с внешним миром не разрешалась.

Однажды утром, в девять часов, когда я увлечённо читал что-то из Джека Лондона, отворилась дверь и вошёл врач. Я его знал, этот врач приходил ко мне, когда я только сюда поступил. Он взглянул на листок с температурой у изножья кровати, сказал мне высунуть язык и даже не взглянул на него. Подойдя ближе, он приподнял мне веко и сказал только одно:

– Одевайся.

Я не мог поверить своим ушам.

– Твои вещи в шкафу.

Я решил во что бы то ни стало остаться тут ещё ненадолго.

– Но у меня не получается встать, как только я ставлю ногу на пол, начинает кружиться голова и я падаю.

Даже не потрудившись ответить мне, он взглянул на часы.

– Через пять минут ты должен быть внизу, не тяни.

Пришлось одеться. Мои вещи были выстираны и выглажены, и я почувствовал в этом руку своей сиделки. Выходя, я не увидел её за стеклом маленького поста, где она обычно сидела, – он находился рядом с моей комнатой, и я часто приходил к ней поболтать. Я было хотел написать «и больше я её никогда не видел», но замечаю, что уже не раз использовал это выражение. Увы, оно снова мне необходимо. Куда вас отправили, мадмуазель Хаузер? В какой лагерь вы прибыли одним туманно-холодным утром, какие стоят в эту пору в Польше и Восточной Германии? Столько лет прошло, а я всё так же вижу светлое лицо, склонённое надо мной, чувствую нежные руки у себя на лбу, слышу голос:

– Ты бы почитал немного, Жозеф, ты уже давно не ходишь в школу…

Я вспоминаю и другое милое лицо, смотревшее на меня с нежностью, – лицо Мориса. Он осунулся и потерял свой румянец.

– Сейчас обстановочка не очень, у них новый руководитель. Похоже, тут был страшный бардак, и его назначили навести порядок. Он настоящий зверь, надо будет сидеть тише воды.

Брат как в воду смотрел: ещё и двух часов не прошло с тех пор, как я вернулся, а француз в штатском уже пришёл за нами в кухню.

– Морис и Жозеф Жоффо, на допрос.

Наше досье лежало раскрытым на столе, там была куча каких-то бумаг и писем. Я почувствовал слабость в ногах – значит, они вовсе не забыли про наше дело. Немцы воюют со всем миром, их одолевают русские и американцы, но они находят возможным тратить время и людские силы на то, чтобы выяснять, евреи ли двое мальчишек или нет, и это длится уже больше трёх недель!

Немец в штатском, который восседает за столом, видимо, и есть тот самый зверь, о котором говорил Морис. На нём очень широкий твидовый пиджак, от чего он кажется ещё толще. Даже когда он сидит, нетрудно понять, что это коротышка. И переводчик теперь другой.

Мы с Морисом ждём, стоя вплотную к его столу. Тип смотрит на нас, перебирает бумаги и что-то негромко произносит. Переводчик говорит монотонно, как автомат.

– Руководитель лагеря «Новая жатва» полностью подтвердил вашу историю.

Он замолкает, и на меня накатывает жаркая волна – может быть, через пять минут мы уже выйдем отсюда? Немец снова начинает говорить, всё так же не повышая голоса. Темп слишком быстрый, чтобы я мог хорошо понять всё сказанное, но переводчик делает своё дело. Этот тип не добавляет от себя ни единого слова, и говорит он не так, как нормальные люди – с интонацией, теплотой, акцентом. Это высокоточный переводческий механизм, который говорит и о рождении, и о смерти одним и тем же ровным голосом.

– Ваше дело рассматривается слишком долгое время, мы не можем больше держать вас тут…

Тут я с ним совершенно согласен. Он продолжает:

– Старший, ты выходишь. У тебя есть сорок восемь часов, чтобы представить доказательства того, что вы не евреи. Нам нужны сертификаты о причастии и имя священника в Ницце, который их выдал. Сам думай, как ты их добудешь.

Немец что-то добавляет, и переводчик говорит:

– Если ты не вернёшься через сорок восемь часов, мы порубим твоего брата на куски.

Морис щёлкает каблуками, и я повторяю за ним, сам не зная, зачем – наверно, он заметил, что им это нравится.

– Спасибо, мсье, – говорит он, – я скоро вернусь.

Гестаповец отсылает нас взмахом руки, будто смахивая пылинку.

Теперь на счету каждая секунда. Морис натирает свои ботинки концом покрывала. Я сажусь на кровати.

– Морис, если ты поймёшь, что есть хоть один шанс освободить меня, возвращайся. Если нет – не приходи и спрячься. Лучше уж в живых останется кто-то один, чем никого.

Он поспешно причёсывается, пытаясь поймать своё отражение в оконном стекле.

– Не забивай себе этим голову. Через два дня я буду здесь. Пока.

Дверь за ним уже закрылась. Мне слышно, как быстро стучат его ботинки по ковровому покрытию в коридоре. Он не обнял меня и даже не пожал мне руки. Да и надо ли обниматься, расставаясь на два дня?

Странная вещь, но эти два дня не показались мне какими-то особенно длинными. Я и на часы-то почти не смотрел. Я знал или, скорее, надеялся, что они в любом случае не станут делать из меня фарш, а просто дадут мне зелёный билет на ближайшую пятницу, и, поскольку я сбегу из поезда, ничего особо страшного в этом, по сути, не будет.

Сейчас мне было гораздо лучше, чем до болезни. Я помогал на кухне, и меня начинали узнавать. Иногда, когда я проходил по коридору или спускался по лестнице, мне встречался кто-то из немцев или переводчиков; они с улыбкой пожимали мне руку. Я чувствовал, что постепенно становлюсь тут своим.

В этот день ко мне проявили особенное внимание: после того, как я закончил чистить топинамбур, лущить фасоль и перебирать чечевицу, мне вручили баночку воска и два вида тряпок, чтобы натереть до блеска двери на этажах.

Я как раз занимался первой дверью, когда получил пинок в мягкое место – не злой, но достаточно мощный для того, чтобы грохнуть на пол банку с воском.

Это Морис, и он в отличном настроении.

Я ответил ударом по печени, он сделал два коротких хука, пофинтил и, наконец, пропел:

– Бумажки у меня.

Я побросал своё снаряжение, и мы спрятались в подсобку в самом конце коридора, где стояли мётлы и всё для уборки. Это было надёжное место, где нас никто не мог услышать, и там я узнал, что произошло за эти два дня.

Морис решил всем рискнуть и пошёл прямиком домой. Родители всё ещё были там, они больше не выходили на улицу и практически не открывали ставни; они исхудали, еду для них покупала одна из соседок. Брат всё им рассказал (мама заплакала) и побежал в ближайшую к нам церковь Ла Бюффа.

– Понимаешь, – говорит он мне, – я не забыл того кюре из Дакса, и если уж он тогда нас спас, может быть, кто-то из его собратьев поможет сейчас.

В церкви никого не было, кроме какого-то старого господина, расставлявшего стулья. Морис спросил у него, где найти кюре, на что старичок ответил, что это он и есть. Церковного сторожа отправили на один из немецких заводов, и ему приходилось всё делать самому. Кюре ввёл Мориса к себе, надел сутану и выслушал его. Он даже не дал брату договорить.

– Не беспокойся, будут тебе свидетельства о первом причастии, я их прямо сейчас и сделаю. Кроме того, я объясню вашу с братом ситуацию господину архиепископу, который обязательно вмешается. Возвращайся без страха, успокой Жозефа, а я приду в «Эксельсиор» навестить вас.

Когда Морис вышел из церкви, он сиял: свидетельства были у него в кармане.

Вместо того чтобы сразу вернуться в отель, он метнулся в Гольф-Жуан и рассказал всё Сюбинаги.

– Постарайтесь успокоиться, – сказал тот, – я тоже позвоню архиепископу, так как бережёного бог бережёт. И, поверь мне, он сделает всё возможное.

Больше он ничего не сказал, но Морис понял, что монсеньор Рёмон спас от путешествия в Дранси всех, кого только смог. На этот раз мы, наконец, были в выигрышной позиции. Едва мы вышли из кладовки, как наткнулись на переводчика.

– Ну что, принёс доказательства?

– Конечно, свидетельства у меня.

Он смотрит на нас. Невозможно понять, доволен он или раздосадован этой новостью.

– Подождите у кабинета, я предупрежу руководителя.

Мне с трудом удаётся сохранять спокойствие, а ведь нельзя слишком демонстрировать бурную радость, надо выглядеть естественно. Мы получили первое причастие в церкви Ла Бюффа, и у нас есть, чем это доказать, вот и всё. Ничего особенного.

Входим. На немце всё тот же твидовый пиджак. Морис протягивает ему документы. Он вертит их в руках.

– Das ist falcsh![47]

Не надо было знать язык, чтобы понять, о чём он: они поддельные. Никогда не перестану восхищаться реакцией моего брата:

– Блеск, тогда мы можем идти?

Переводчик негромко говорит:

– Нет. Эти бумаги поддельные.

Но Морис успел подготовиться к такому обороту:

– Скажите ему, что он ошибается. Впрочем, кюре собирается прийти сюда, чтобы лично забрать нас. Так он сказал.

– Мы проверим, идите.

Свидетельства исчезают в папке с нашим делом – им там самое место. Однако для нашего освобождения их оказалось недостаточно.

Выйдя, Морис еле слышно цедит:

– Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя и чтоб тебя…

Раздаётся резкий оклик с нижнего этажа.

– Жоффо, на кухню, вас ищут.

Спускаемся. Один из работников протягивает нам плоскую ивовую корзинку. Она большая, почти правильной круглой формы.

– Сходите за помидорами, и поживее. Возьмите самые спелые.

Я знал, где они стоят. В здании была маленькая лестница, смежная с площадкой другого дома; всего с десяток ступенек, упиравшихся в что-то вроде крытой террасы, где было достаточно свежо и хранились плетёные лотки с фруктами и овощами, которые на кухне посчитали недозрелыми. Помидоры стояли в последнем ряду.

Я стал хорошо разбираться в помидорах, пока таскал их с рынка в «Тит». Эти едва начинали желтеть, и зелёные прожилки у них на верхушках напоминали изумрудные звёзды.

Морис огляделся. Тут было тихо, обычный задний двор, окружённый высокими, залитыми солнцем стенами. Я взял один помидор и положил его на дно корзины, но на второй меня не хватило. Мой взгляд был прикован к низкой стенке, которая отделяла площадку, где были мы, от дома напротив.

Она едва ли достигала полуметра в высоту. Перемахнуть через неё, и мы на свободе. Я посмотрел на Мориса. Он тоже учащённо дышал. Надо быстро что-то решать – у нас всего несколько минут. Там, на соседней площадке, мы скатимся кубарем по лестницам и окажемся на противоположной улице; наконец-то будет покончено с ожиданием, фальшивыми документами, допросами и тревогой, от которой покрываешься липким потом. За этой полуметровой преградой смерть навсегда отступит от нас.

Заговорить я не решился: Морис был напряжён, как тетива лука. Я взял второй помидор и пристроил его рядом с первым. Морис тоже взял помидор, но опускать его в корзину не стал.

– Ходу, – прошептал он.

Я встаю, по мне пробегает дрожь, надо сделать всего четыре шага. Мне видна тень от стены, лежащая на земле чёткой чернильной линией, которую словно провели по линейке. Может быть, это солнце переместилось, но внизу этой темной линии выделяется какая-то выпуклость – там что-то мелькает и пропадает из виду.

Наклоняюсь и делаю вид, что подбираю насекомое. Вряд ли наш соглядатай говорит по-французски, но бережёного бог бережёт.

– Ай, улетела!

Морис уже наполнил помидорами половину корзины.

– Ну и дурак ты. Думаешь, сможешь поймать бабочку голыми руками?

Помогаю ему с последними помидорами, и мы пускаемся в обратный путь.

Прежде чем спуститься по лестнице, я подскакиваю как пружина, оборачиваюсь в воздухе и приземляюсь на площадку.

– Вот зараза, опять не поймал.

Человек исчез – я мельком видел, как он отступил, унеся за собой и чёрный кружок, который отбрасывал ствол его пулемёта.

Когда мы входим, один из младших поваров оборачивается и смотрит, как мы водружаем корзину на стол.

– Что вам тут надо?

– Вы же просили принести помидоры.

Он мгновение изумлённо смотрит на нас, а потом резко отворачивается.

– Хорошо, оставьте их там. Вы нам больше не нужны.

Его удивление не ускользнуло от меня. Оно станет мне ещё понятнее, когда я пойму, что в трёх следующих трапезах – сегодняшнем ужине и завтрашних обеде и ужине – не окажется ни малейших следов помидоров. Морис был абсолютно прав, этот новый шеф «Эксельсиора» – страшный человек. Вдруг нас ждут и другие ловушки?

Кюре из церкви Ла Бюффа пришёл через три дня. Он присел на стул, любезно принесённый одним из эсэсовцев, что было весьма редким для этих стен знаком уважения. Но других знаков не последовало. Кюре просидел на своём стуле три часа, не шевелясь и не говоря ни слова. К концу третьего часа ему сообщили, что сегодня его принять не смогут.

Он встал и пальцем поманил переводчика, проходившего в этот момент по коридору. Мягким размеренным голосом он сказал ему, что отлично понимает, насколько гестапо сейчас загружено, вернее сказать, перегружено работой, и посему он придёт завтра к семи утра и будет ждать до закрытия, а то и до победы Третьего рейха, если понадобится, так как не может допустить, чтобы нацистские административные службы допустили серьёзную ошибку, от которой пострадают двое детей. Он также позволил себе добавить, что господин архиепископ проинформирован о его ходатайстве и решительно настроен поддержать его в самых высоких инстанциях и даже в Берлине, если в том возникнет нужда.

Пока он говорил, небольшая группа эсэсовцев собралась вокруг него. Когда славный кюре позже рассказывал нам эту историю, он добавил: «После того, как я закончил разглагольствовать, они уставились на меня, и я еле удержался от того, чтобы не благословить их». В лице этого кюре нам попался самый упрямый, весёлый и несгибаемый спаситель евреев от нацистов, какого только можно было найти в департаменте Приморские Альпы.

На следующий день не успела ещё открыться дверь отеля, а дневные часовые – заступить на смену, как наш кюре возник перед дежурным солдатом в холле «Эксельсиора». Он дружески кивнул часовому, просеменил к лестнице, завладел стулом, пробормотал двум эсэсовцам, игравшим в карты: «Прошу, не обращайте на меня внимания…», и устроился напротив кабинета. В этот раз он захватил с собой молитвенник, и по одному его виду становилось ясно, что легче будет передвинуть с места Монблан, чем только предположить, будто этот человек способен хоть на миллиметр отклониться от своей цели.

Каждый раз, когда переводчик, служащий или ещё кто-то проходил по коридору, им надо было слегка огибать сидящего перед дверью кюре.

В полдень его всё ещё не приняли.

В пять минут первого кюре запустил руку в глубокий карман своей сутаны и вытащил оттуда аккуратно сложенный конверт из бумаги. Внутри находились два ломтя хлеба и кусок мортаделлы. Он с аппетитом съел свой сэндвич, аккуратно сложил бумагу, убрал её в карман и положил в рот аптечный леденец, который, видимо, заменял ему десерт. Поскольку немецкий жандарм метрах в десяти от него с возмущением смотрел на это безобразие, он встал и обратился к нему на грамматически правильном немецком, слегка подпорченном сильным южным акцентом:

– Прошу прощения за беспокойство, солдат, но не будете ли вы так любезны принести мне стакан воды?

После этого случая кюре быстро стал развлечением для служащих, что внушило некоторые опасения руководству. Поэтому в два часа дня его приняли первым. Встреча была короткой и сухой, но учтивой.

Он вернулся на следующий день, и на этот раз стул ему не понадобился. Его сразу же провели в кабинет. Кроме требуемых документов кюре принёс ещё и наши свидетельства о крещении и письмо, написанное лично архиепископом, который уточнял, что эти два свидетельства были выданы в соборе Алжира, города, где мы появились на свет, но хранились у него, так как без них было бы невозможно провести таинство причастия, которое, как он подтверждал, состоялось в церкви Ла Бюффа в указанную дату. Ввиду чего он просил о нашем немедленном освобождении и заявлял о своей готовности, буде этих доказательств окажется недостаточно, явиться в штаб-квартиру гестапо для личной беседы.

Судя по всему, гестапо совсем не желало вступать в открытый конфликт с епископатом. Причины этого даже сегодня не до конца ясны, но об одной из них всё же можно догадаться. Даже в эти годы, когда во Франции оставалось так мало мужчин, пищи и сырья, даже тогда, когда французских рабочих увозили на немецкие заводы, политика европейского сотрудничества не прекращалась. Не стоило ссориться с французской Церковью и её многочисленными прихожанами только ради того, чтобы отправить двух детей в газовую камеру. Чтобы не дискредитировать свою политику нейтралитета по отношению к католикам Ниццы, гестапо согласилось, после более чем месяца ареста, выпустить Мориса и Жозефа Жоффо на свободу.

В 1943 году человеческая жизнь чаще всего зависела от сущей малости, а наша так и вовсе держалась на волоске: нас спасло лишь то, что мы попали в «Эксельсиор», когда еженедельный эшелон был уже укомплектован, а страсть немцев к бюрократии заставила их завести на нас отдельное дело. Так повезло далеко не всем.

Из гестапо нас забирал кюре, он держал каждого из нас за руку. Когда твидовый пиджак подписал документ об освобождении, священник забрал бумагу с видом человека, которому её уже давно были обязаны выдать, и не сказал «спасибо». В этом даже был лёгкий намёк на раздражение, как бы говоривший: «Долго же вы раскачивались».

Прежде чем выйти из кабинета, он сделал прощальный кивок и сказал нам:

– Морис, Жозеф, попрощайтесь с мсье.

Мы сказали хором:

– До свидания, мсье.

Он молча смотрел, как мы уходим, так что переводчику даже не пришлось ничего переводить.

На улице меня ослепили солнце и ветер с моря. Я подскочил от неожиданности: перед отелем нас ждал грузовичок, на котором мы приехали в Ниццу. За рулем сидел Сюбинаги, он обнял нас обоих, совершенно счастливый.

– Ну всё, едем, возвращаемся в «Новую жатву», хватит уже болтаться в городе.

Машина трогается. Оборачиваюсь: часовые у отеля становятся всё меньше, а потом остаются за поворотом. Всё кончено, мы на свободе.

Едем мимо набережных, вот и искрящееся море. Скоро в него опустится солнце. Машина тормозит.

– Я схожу за сигаретами, – говорит Сюбинаги, – в Гольф-Жуан больше не привозят табак, может, тут повезёт.

Мы выходим из машины.

Здесь самое дикое место пляжа, а галька крупнее и грубее, чем в других местах. С трудом пробираюсь по ней на своих деревянных подошвах. Но чем ближе к морю, тем более мелкими и плоскими становятся камушки, постепенно превращаясь в скользкое месиво, которое прячется в морской пене.

Пока я вожусь со своими шнурками, Морис уже стягивает носки. Но наконец-то и я стою босыми ногами в воде, которая струйками перетекает у меня между пальцев.

Мы идём вперёд вместе. Сначала вода кажется холодной, но это приятно. Море ровное и неподвижное, словно огромная лужа масла, которое заходящее солнце окрашивает в красный цвет. На пляже сидят чайки. Вдруг они разом срываются с места, проносятся прямо у нас над головами и взмывают над морем, паря в потоках ветра.

Мы уже по колено в воде, пора остановиться. Небо пронзительно-голубое. Мы просто стоим там и молчим.

Я ни о чём не думаю, моя голова пуста, я лишь знаю, что буду жить, что я свободен, как эти чайки.

За нашими спинами, облокотившись на парапет, стоит Сюбинаги и смотрит на нас.

Жерар появляется у двери в кухню. Он всё так же безупречен, каждую ночь убирает свои шорты под матрац, чтобы на них сохранялась стрелка.

– Жо, к телефону.

Отодвигаю свою фасоль – я вынул из неё столько нитевидных прожилок, что ими можно было бы шить лет десять – и бегу через лагерь к кабинету директора. Сюбинаги говорит по телефону и протягивает мне трубку, как только я появляюсь.

– Это твой отец.

Изо всех сил прижимаю трубку к уху, пока он выходит и закрывает дверь на ключ с той стороны.

– Алло, папа?

Видимо, мой голос дрогнул, так как он не узнал меня.

– Это ты, Жозеф?

– Да. Как ты?

– Очень хорошо, очень-очень хорошо. Мама тоже. Я рад, что вы оба в лагере.

– Я тоже.

Я слышу, что он взволнован, его голос немного дрожит. Он добавляет:

– Вы большие молодцы, что справились! Мы, конечно, перепугались, когда увидели Мориса, но я знал, что всё образуется.

Судя по тому, какое облегчение звучит в папином голосе, он не так уж сильно был уверен в этом.

– Ты сильно испугался?

– Нет…то есть не очень, я там ещё заболел, но уже совсем выздоровел. А как Анри и Альбер?

– С ними тоже всё хорошо, я часто получаю от них весточки. Нам везёт, что и говорить.

– Да, надеюсь, что так.

– Послушай, мне надо идти домой, а то мама начнёт волноваться, ты же её знаешь… Поцелуй от меня Мориса, и тебя я тоже крепко целую. Теперь мы уже скоро увидимся.

– Да, папа.

– До свидания, Жо, и…будь умницей…

Если он говорит мне: «Будь умницей», значит, больше не знает, что сказать, и мне страшно, что я сейчас зареву прямо в трубку.

– До свидания, папа, до скорого.

Щелчок. Он повесил трубку.

Какая досада, что Морис сегодня не в лагере – он работает на ферме в трех километрах отсюда. Снова принимаюсь за свою фасоль. Жизнь в лагере уже не та. Тести забрала какая-то из его тётушек, и я остался без друга. И потом, после той ночной облавы гестапо атмосфера уже не такая доверительная. А ещё нас стало меньше, некоторые уехали. Говорят, что один из самых старших ребят записался в милицию[48]. Вечерами мы уже не сидим так долго вместе, между нами воцарилось недоверие. Но даже в таком виде этот лагерь – рай для меня: как же чудесно, когда можно ходить, куда хочется, и, конечно, дышать свежим воздухом. Дни становятся короче, надвигается зима. Ещё одна военная зима.

– А война скоро кончится, мсье Сюбинаги?

Он смеётся и подводит черту под последними цифрами в столбике. Закрывает конторскую книгу и говорит уверенно:

– Через три месяца. Готов держать пари, что не дольше.

Я считаю, что он чересчур оптимистичен: лично мне кажется, что война пришла навсегда, она стала нашей жизнью, и теперь уже можно и не убегать от неё, ведь она повсюду. Шёпотом друг другу передаются названия, вызывающие в моём воображении экзотические пейзажи: Гуадалканал, Манила, Монте-Кассино, Бенгази. Я представляю себе кокосовые пальмы, минареты, снег, пагоды, монастыри высоко в горах, за морями, на небесах – весь мир охвачен войной, а дни идут и идут… Скоро две недели как мы вернулись из «Эксельсиора».

Я на борту прогулочного кораблика, который сейчас отправится к замку Иф. Капитан всё более нещадно трясёт меня за плечо – я вижу, как поблёскивает морской якорь на его фуражке. Но, главное, откуда ему знать, как меня зовут?

– Жо. Жо.

Этот тип начинает выводить меня из себя. Надо удрать от него, ещё глубже зарыться в тепло, ещё…

– Жо!

На этот раз я проснулся. Кружок фонарика слепит мне глаза. Сейчас глубокая ночь.

– Быстро одевайся и не шуми…

Что происходит? Остальные ребята в палатке спят, в соседнем ряду кто-то перевернулся во сне, и затихший на мгновение храп раздаётся с новой силой. В темноте натягиваю рубашку. Чёрт, конечно, шиворот-навыворот. Слышу, как шуршат по полу ботинки Мориса.

Нет, это не облава гестапо – были бы крики, все бы повскакивали. Фонарик держит в руках Сюбинаги.

– Идите в мой кабинет, я сейчас приду.

Ночь прохладная, небо усыпано звёздами. Пола палатки стала мокрой от оседающей на ней влаги.

Лагерь погружён в сон. Не спим только мы.

Кабинет открыт. Сюбинаги приходит туда почти одновременно с нами, его тень едва заметна на фоне темного неба. У него в руках два свёртка. Войдя в маленькую комнату, где пахнет еловой древесиной и старой бумагой, он зажигает свет, и я вижу, что в руках он держит наши сумки.

Значит, нам опять надо пускаться в бега, я это знаю. Возможно, я всегда это знал.

Глава X

– Вы уйдёте прямо сейчас, я сложил в сумки всё, что нужно: по две рубашки, бельё, носки и немного еды. Сейчас я дам вам денег, и вы дойдёте полями до Канн. Там сядете на поезд до Монлюсона, а оттуда доберётесь до деревушки, где вас ждёт сестра, она называется…

Морис прерывает его:

– Что происходит?

Сюбинаги опускает глаза.

– Я бы предпочёл не отвечать на этот вопрос, но это неизбежно.

После минутного раздумья он резко говорит:

– Вчера после обеда вашего отца арестовали во время облавы. Его отвезли в «Эксельсиор».

Всё начинает кружиться вокруг меня, неужели гестапо оказалось сильнее, чем царская армия, и в конце концов добралось до папы?

– Это ещё не всё, у вашего отца были при себе документы на его настоящее имя. Это значит, что немцы быстро установят связь между вами и придут сюда. Нельзя терять ни минуты. Уходите, быстро.

Морис уже надел свою сумку.

– А мама?

– Её вовремя предупредили, она успела уехать – куда, я не знаю, но не беспокойтесь о ней, ваши родители должны были заранее продумать, где спрятаться. Всё, бегите. Сюда не пишите и не передавайте никаких новостей, они могут следить за почтой, которую мы получаем.

Я уже тоже надел свою сумку, и она снова оттягивает мне плечо. Сюбинаги выключил свет, мы все трое теперь стоим на пороге барака дирекции.

– Идите по той тропинке, что справа, на дороги не выходите, поезд уходит около семи. До свидания, дети.

Шагаем. Всё случилось так быстро, что я ещё не успел это осознать. Я только знаю, что мой отец в руках у нацистов и немцы, возможно, уже где-то рядом. То-то твидовый пиджак возрадуется, если они нас схватят! А кюре из Ла Бюффа! Священников депортировали и за меньшие провинности. Тот, кто помогает еврею, разделяет его участь – нет, нельзя позволить им поймать нас.

Земля сухая и твёрдая, но шорты и рукава рубашки намокают, когда их касаются трава и листья виноградных лоз.

Лагерь уже далеко. Ночь такая светлая, что гребни холмов отбрасывают тени на равнину и засаженные растениями террасы.

И где этот Монлюсон? Не имею ни малейшего представления. Да, кто-то явно не особо утруждался на уроках географии. Морис наверняка тоже не знает, где это, нет смысла спрашивать. А потом, с железной дорогой можно ни о чём не волноваться, тебя везёт поезд, и ты доедешь.

Но это место должно находиться вдали от моря и всего побережья, вот в этом я уверен. Мне грустно уезжать со Средиземного моря – я непременно вернусь сюда, когда подрасту и когда война закончится.

Дорога идёт вверх. Надо держаться подальше от ферм, чтобы не разбудить собак. Досадно то, что нам всё время приходится идти в обход, а это отдаляет нас от нашей цели.

Морис остановился. Перед нами дорога, её отлично видно, это перекрёсток.

– Надо перейти на тут сторону, шепчет Морис. Если идти прямо, дойдём до Ванса, нам нужно обойти его с другой стороны.

Украдкой перебегаем через дорогу и, взобравшись на откос, снова видим море внизу – широкое, серое, искристое.

Канны, стоящие на его берегу, отсюда ещё не разглядеть. Теперь надо огородами спуститься к вокзалу.

Мы присели на корточки под каким-то деревом. Спешить незачем, идти по городу в такой час было бы слишком опасно, лучше подождать, пока начнёт светать. В этот ранний час так приятно пахнет – запах насыщенный, сухой и немного напоминает мне шинусы в Ментоне.

Мало-помалу формы вокруг нас становятся чётче и цвета – красный, синий, зелёный – занимают свои привычные места. Внизу под нами виднеются крыши домов, они почти сливаются с каменистым склоном.

В полудрёме я пытаюсь поймать первый луч солнца, который вдруг вспыхивает на поверхности воды, словно звук трубы, возвещающий вступление духовых инструментов. Наш выход на сцену.

Снова пускаемся в путь и, пробираясь пустыми виллами, оказываемся в центе города. На улицах попадаются первые велосипедисты, а торговцы первыми начинают открывать гофрированные железные ставни своих магазинов.

Вот и вокзал.

Народу уже много, хотя и не так много, как было в Марселе.

– Два билета до Монлюсона.

Служащий возится со своей машинкой, сверяется с книгами и справочниками – кажется, он никогда не сможет подсчитать стоимость проезда. Наконец он говорит:

– Сто четырнадцать франков двадцать сантимов.

Пока Морис забирает сдачу, я спрашиваю:

– А где будет пересадка?

– Их много. Сначала доедете до Марселя, туда экспресс отправится через сорок пять минут. Потом вам надо в Лион – если задержки не будет, то надо будет подождать на вокзале часа два-три. В Лионе сядете на мотовоз до Мулена, а в Мулене надо будет сделать ещё одну пересадку до Монлюсона. Есть другой маршрут: Роанн – Сен-Жермен-де-Фоссе – Ганна – Монлюсон, либо же Сент-Этьен – Клермон-Ферран – Буржское направление, но, как бы вы ни двигались, всё равно доедете. Только я не знаю, когда именно. Впрочем, куда бы вы сейчас ни направлялись, я вам не скажу, когда вы туда доберётесь и доберётесь ли, так как…

Сложив ладони крестом, он принимается гудеть, изображая рёв мотора и падающих бомб.

– Понимаете?

Ну и балабол.

Подмигнув, он добавляет:

– А если не бомбёжка, не забывайте про…

Сложив вместе кулаки, он нажимает ими на воображаемый детонатор, надувает щёки и багровеет от напряжения.

– Бабах! Понимаете?

Мы киваем, восхищённо глядя на него.

– Но диверсии – ещё не всё! Бывают задержки, остановки, сход с рельсов, развинченные крепежи, а кроме того…

Он складывает руки рупором и начинает мрачно улюлюкать:

– Понимаете?

– Воздушные тревоги, – говорит Морис.

Он в восторге.

– Точно. Я говорю всё это для того, чтобы вы поняли, почему мне неизвестно, когда вы туда доберётесь, – может, через пару дней, а может, и через три недели. Сами увидите.

– Ну да, – говорит Морис, – там видно будет. Спасибо за информацию.

– Не за что. Поезд на Марсель отправится с пути «С».

Мы отходим от кассы, еле сдерживая смех, и я как раз начинаю смеяться, когда в пяти метрах от себя замечаю его. Брат его тоже увидел, но нам уже не спрятаться и не сбежать.

Продолжаем идти вперёд. Сердце стучит так сильно, что его, наверно, можно увидеть сквозь рубашку.

Он остановился, узнал нас.

– Здравствуйте, мсье.

Если он сейчас что-то сделает – вытащит оружие, свисток или бросится на нас, я уже знаю, куда буду бить, врежу ему ногой – носок моего ботинка обит железом, мало не покажется.

– Здравствуйте.

Голос у него всё такой же механический, лишённый человеческих интонаций. Это переводчик из «Эксельсиора», тот, что переводил для твидового пиджака.

В первый раз вижу на его лице нечто вроде улыбки.

– Уезжаете куда-то?

– Да, в другой лагерь «Товарищей Франции».

– Чудесно. И где это?

Какое счастье, что нам попался такой говорливый кассир. Я пускаюсь в одну из своих любимых импровизаций.

– В Роанне. Но это далеко, нам надо будет сделать пересадку в Марселе, Клермон-Ферране, Сент-Этьене и Мулене.

– Прекрасно, прекрасно.

Морис оправился от первого шока. Если он ещё не арестовал нас, значит, ничего не знает про папин арест.

– А вы, мсье, всё так же работаете в Ницце?

Он утвердительно кивает.

– У меня был небольшой отпуск. Как раз еду обратно.

Стоим, переминаясь с ноги на ногу.

– Что ж, до свидания, господа, желаю вам хорошо провести время в Роанне.

– Спасибо, мсье. До свидания, мсье.

Уф.

– Если так и дальше пойдёт, – говорит Морис, – мы загнёмся от инфаркта ещё до того, как немцы поймают нас.

Поезд пришёл. Несмотря на предупреждение кассира из Канн, пересадка на Лион была чуть ли не мгновенной. До Авиньона путешествие было почти приятным, но, как только мы отправились дальше, на нас напал враг, о котором мы совершенно не подумали, – холод.

Поезда, разумеется, не отапливались, а мы ехали с юга на север, всё больше удаляясь от средиземноморского тепла. В Монтелимаре я побежал в туалет и натянул на себя трое трусов, одни поверх других, три майки и две пары носков. В Валансе я добавил к ним две пары рубашек с коротким рукавом, двое шорт и мою третью и последнюю пару носков – еле ботинки натянул.

Но, хотя на мне и была вся эта одежда, руки и колени у меня всё равно были голые. В Лионе, стоя на платформе, по которой гулял холодный сырой ветер, мы с Морисом устроили соревнование, чтобы выяснить, кто громче стукнет зубами; я оказался далеко впереди, хоть Морис и пытался утверждать обратное. Из-за этого вспыхнула ссора, которая нас немного согрела, но, когда через полтора часа поезд пришёл и повёз нас дальше на северо-запад, ситуация стала критической. Другие пассажиры уже были в своей зимней одежде: пальто, перчатках, платках, а мы были одеты, как курортники. Мне и в голову не приходило, что в одной и той же стране может быть такая разница в климате. В школе мне рассказывали, что Франция – страна с умеренным климатом, но теперь я убедился в том, что это ложь. Франция – очень холодная страна, а из всех её городов чемпионом по низким температурам является Монлюсон.

Посиневшие, дрожащие от холода, мы сошли с поезда на серую платформу, над которой нависало серое небо, а серый вокзальный служащий принял у нас билеты. Так мы очутились в городе, лишённом каких бы то ни было красок и продуваемом ледяным ветром. Стояло начало октября, но никогда ещё зима во Франции не наступала так рано, как в 1943 году.

Люди меряли шагами тротуары, чтобы согреться, но ветер, казалось, дул сразу со всех сторон. Этот город был одним сплошным ледяным сквозняком, и пальцы у меня на ногах, невзирая на все слои ткани, словно бы превратились в кусок мрамора. Короткие рукава рубашек не защищали от ветра, он проникал за пазуху, и я был покрыт гусиной кожей от самого Валанса.

Стуча зубами, Морис ухитрился произнести:

– Надо что-то делать, иначе подохнем от воспаления лёгких.

Я был с ним совершенно согласен, и мы бросились бежать со всех ног по унылым улицам.

Хорошо известная фраза «Побегай немного, чтобы согреться» – несомненно, самая большая глупость из множества тех, что взрослые считают нужным повторять детям. Пережив этот день, я твёрдо заявляю – если вам очень холодно, бегать бесполезно. Это сбивает дыхание, утомляет, но совершенно не согревает.

Примерно через полчаса таких упражнений, где чередовались пробежки, бешеный галоп и растирание рук, я тяжело дышал, но трясся от холода ещё больше.

– Жо, послушай, надо купить пальто.

– У тебя что, есть талоны на текстиль?

– Нет, но надо попытаться.

На улице, огибавшей унылую площадь, как радуга, я увидел крохотный магазин, одну из тех лавочек, которые современные большие магазины разоряют за три месяца.

Пыльная витрина, облезлый фасад и почти истершаяся вывеска: «Одежда для мужчин, женщин и детей».

– Идём.

Как только дверь закрылась, я испытал, может быть, самое приятное чувство в своей жизни: магазин отапливался.

Тепло мгновенно проникло через каждую пору на моей коже, и я бы с радостью растянулся на полу в блаженстве. Даже не глянув на добрую женщину, смотревшую на нас из-за прилавка, мы прилипли к тихонько гудевшей печке.

Владелица магазина смотрела на нас во все глаза. Видимо, зрелище было непривычное – вряд ли в Монлюсон часто наезжали мальчуганы, в жуткую стужу разгуливающие в надетых одна на другую рубашках с коротким рукавом и прижимающие к груди свои перекидные сумки.

Я чувствовал, как моё мягкое место медленно прокаливается, и находился в экстазе, когда добрая хозяйка спросила у нас:

– Дети, что вам угодно?

– Мы хотели бы купить пальто или толстые куртки, талонов у нас нет, но, может быть, если мы заплатим чуть больше, вы сможете…

Она огорчённо затрясла головой.

– Да хоть миллионы заплатите, мне нечего вам продать, нам уже очень давно ничего не привозят, оптовые предприятия остановили поставки.

– Дело в том, – сказал Морис, – что мы сильно мёрзнем.

Она посмотрела на нас с жалостью.

– Это заметно, – сказала она.

Я встрял в разговор:

– А у вас не найдётся свитеров или чего-то, чтобы немного утеплиться?

Она засмеялась так, будто я рассказал ей какой-то очень смешной анекдот.

– Мы уже успели позабыть, как выглядит свитер, – сказала она. – Вот всё, что я могу вам предложить.

Она наклонилась и вынула из-под прилавка два шарфа. Ткань была искусственная, под шерсть, но это всё равно было лучше, чем ничего.

– Мы их берём. Сколько они стоят?

Морис заплатил, а я набрался храбрости и сказал:

– Простите, мадам, но не позволите ли вы нам побыть тут ещё немного?

Мои волосы вставали дыбом от одной только мысли о том, что нужно выйти наружу, и, должно быть, тон у меня был достаточно жалобный, так как она согласилась. Она даже казалась довольной, что можно с кем-то поговорить, – вряд ли сейчас ей часто удавалось поболтать с клиентами.

Когда она узнала, что мы приехали из Ниццы, она вскрикнула от радости: раньше ей доводилось отдыхать там, и она заставила нас рассказать обо всём, что там сейчас происходит, обо всех изменениях, которые произошли в городе.

Я всё так же стоял в обнимку с печью и начинал подумывать расстаться с одной из своих рубашек, когда заметил, что начинало темнеть. Значит, на автобус до деревни, где живёт сестра, нам сегодня уже не сесть, нужно было искать отель.

Я делился этими соображениями с Морисом, когда добрая женщина вмешалась:

– Послушайте, вам тут отеля не найти: два из них реквизировали немцы, а третий заняла милиция. А если вам вдруг повезёт найти комнату, она точно будет без отопления. Могу предложить вам комнату моего сына – вам может быть тесновато вдвоём на одной кровати, но зато вы будете в тепле.

Чудесная хозяйка магазина в Монлюсоне!

Я был готов скакать от радости. Вечером она приготовила лучший гратен дофинуа[49], который я когда-либо пробовал. Когда я начал клевать носом над своей пустой тарелкой, хозяйка всё ещё болтала. Напоследок она напоила нас травяным отваром, и я заснул сразу же, как только забрался под тяжеленное красное одеяло, набитое перьями.

Ночью была одна воздушная тревога, но сирены нас даже не разбудили. Хозяйка расцеловала нас на прощанье и отказалась брать плату.

На улице стало чуточку теплее, и теперь мы всё-таки могли закутаться в свои шарфы. Кашляющий автобус был того же цвета, что и сам город, – он был серым, и единственной весёлой нотой на его кузове были мазки оранжевой краски, которыми замазали пятна ржавчины. Сотрясаясь всем корпусом, он вёз нас посреди сельского пейзажа, который казался особенно мрачным на фоне тех мест, откуда мы недавно уехали. На деревьях уже не было ни листика, начинал моросить мелкий дождь. Чуть меньше чем через час автобус высадил нас у церкви деревушки Эне-ле-Вьей.

Эта деревня больше напоминала хутор: несколько домиков вплотную друг к другу, единственная узкая улица и магазин, в котором торговали одновременно хлебом, мясом, молочными продуктами, хозяйственным скарбом и сигаретами.

Поля начинались прямо за деревней, и я сразу же заметил, что амбары стояли пустыми, хотя урожай был собран. В каждом из этих больших амбаров, стоявших на краю просёлочной дороги, было не больше чем полстога соломы.

Наша сестра Розетта жила с мужем в одном из домов, стоявших вплотную к церкви. Она обняла нас и заплакала, когда мы рассказали ей, что папу арестовало гестапо.

В большой кухне, выложенной кафелем, она налила нам в фаянсовые миски настоящего молока и заставила нас надеть свитера из настоящей шерсти. Свитер Мориса был ему очень велик, мой сидел лучше, но мы закатали рукава и заправили нижний край в шорты – так уже было вполне приемлемо. Теперь у нас есть что надеть в стужу.

С самого нашего приезда я чувствовал в Розетте, помимо явной радости от встречи с младшими братьями, какое-то беспокойство или страх, которых я раньше за ней не знал. Морис тоже это заметил, так как в какой-то момент он спросил:

– Тебя, кажется, что-то беспокоит?

Она сделала нам ещё по одному огромному бутерброду, долила молока в миски и села рядом.

– Послушайте, – сказала она, – не думаю, что вам можно тут остаться. Это было бы опасно.

Мы смотрели на неё в молчании.

– Да, – сказала она, – сейчас вы всё поймёте. В деревне есть доносчик.

Она смяла фартук в руках.

– Чуть меньше двух месяцев назад сюда приехали две женщины, одна была с маленьким ребёнком. Они поселились у фермера, который живёт на другом конце деревни. И недели не прошло, как за ними приехало гестапо. Их забрали вместе с малышом. И фермера тоже. Он вернулся через три дня… со сломанной рукой. Сказал, что если кто-то снова попытается спрятать евреев, его ждёт расстрел.

– Но кто донёс? – спросил Морис.

– В том-то и беда, – сказала Розетта, – что никто этого не знает.

Поразмыслив, я сказал:

– Но у вас же должны быть какие-то мысли на этот счёт?

Она медленно покачала головой.

– Невозможно сказать, у нас тут примерно сто пятьдесят жителей. Если мы исключим детей, это восемьдесят-девяносто взрослых. Все друг друга знают, и у каждого свои подозрения, тут теперь только об этом и толкуют… Когда я встречаю учителя, он говорит, что это старуха снизу, которая шпионит за всеми из окна. А наши соседи уверены, что это сам учитель, – у него в столовой есть фотография Петена. Другие говорят, что это старый Виак, он раньше состоял в «Огненных крестах»[50] и сам отнёс свою медную посуду немцам[51]. Это становится настоящим кошмаром, каждый кого-нибудь подозревает. Я вчера была в магазине, люди больше не разговаривают друг с другом, только подмигивают тихонько. Говорят, что гестапо платит за доносы, так что теперь люди боятся делать покупки – вдруг скажут, что у тебя завелись деньги, но тогда начинают подозревать именно того, кто ничего не покупает… Какой-то порочный круг.

– А ты не боишься, что стукач…

В том, как Розетта пожимает плечами, есть какой-то фатализм.

– Нет, не думаю, я тут живу уже довольно давно, надеюсь, мои бумаги не вызовут подозрений. Но у меня всё же есть тайник – Поль нашёл его на тот случай, если к нам придут с обыском.

У меня вырывается вздох. Я был бы не прочь немного пожить в этих местах – мы бы могли найти работу, гулять, играть, но совершенно ясно, что теперь этому не бывать, надо поскорее уезжать отсюда.

Морис размышляет вслух:

– Не думаю, что кто-то видел, как мы вошли в дом.

Розетта улыбается с некоторой грустью.

– Знаешь, я сначала тоже не верила, что люди обращают на меня внимание, но потом быстро поняла, что даже когда улица совершенно пуста, а ставни закрыты, люди видят всё, что ты делаешь. Вы даже не представляете, как быстро здесь все обо всём узнают.

Она замолкает и смотрит на нас. Когда у Розетты такой задумчивый вид, она становится удивительно похожа на папу.

– Знаете, что? Вы поедете к Анри и Альберу в Экс-ле-Бен.

– Экс-ле-Бен? Это где?

Розетта смотрит на меня удручённо, как учительница, которая вызвала к доске худшего в классе.

– Это в Альпах, прямо в горах, я дам вам денег на до…

Морис королевским жестом отказывается.

– Не надо, у нас ещё осталось то, что мы заработали в Ницце…

Раздаётся стук в дверь. Розетта каменеет, а я застываю с набитым ртом, не смея проглотить хлеб, который я размачивал в молоке.

Спрятаться? Это будет глупо, наверняка кто-то видел, как мы вошли. Розетта это понимает и жестом велит нам оставаться на месте. Она идёт к двери. Мы слышим её возглас:

– А! Это вы, мадам Вуяр? Вы за яйцами? Входите же…

– Не хотела беспокоить вас, я видела, что у вас гости…

Судя по голосу, женщина пожилая. Так оно и есть, это сухонькая старушка. На груди чёрный платок, чёрная кофта, серые чулки, туфли на меху и морщинки по всему лицу – настоящая бабушка из деревни, как в книгах Альфонса Доде. Мы встаём.

– Добрый день, мадам.

– О! Но какие они большие! И крепкие! Ага, это явно младший. Держу пари, что вы братья – как похожи!

Пока она продолжает журчать, во мне закипает гнев: я никогда не мог спокойно слушать про то, что похож на брата. Не знаю почему – он не уродливее других, но для меня это всё равно что посягательство на мою индивидуальность. Так что этого замечания было достаточно, чтобы я начал подозревать старушку. Готов поспорить, что она и есть доносчица, по лицу видно, что любит совать нос в чужие дела, – ей не провести такого эксперта в шпионских делах, как Жозеф Жоффо. Она видела, как мы вошли, сейчас поразнюхает тут и через два часа побежит с докладом в гестапо.

– Приехали навестить старшую сестру, конечно?

Пошло-поехало, теперь начала задавать вопросы. Точно доносчица.

Розетта возвращается, неся четыре яйца.

– Вот, мадам Вуяр.

Старуха благодарит, роется в переднике и с трудом достает оттуда кошелёк, перетянутый резинкой. Я не спускаю с него глаз. По всему видно, что он битком набит, там внутри целая стопка банкнот – грязные нацистские деньги.

– Побудете тут немного?

Ого, бабуля, ты перегибаешь палку.

– Нет, заехали поздороваться с Розеттой и назад в Роанн.

Она завязывает яйца в большой носовой платок.

– Ну, тогда до свидания, детки, до скорой встречи, Розетта.

Она и ходит как шпион – еле плетётся, чтобы пробыть с нами как можно дольше, а заодно приметить мимоходом одну-две дополнительные детали. Нет, я её насквозь вижу.

Розетта провожает её до двери и возвращается. Со вздохом садится и устало показывает на дверь.

– Она совсем одна, эта бедная женщина, заходит то за тем, то за этим, но это все просто чтобы поболтать немного.

Я хмыкаю.

– Конечно, конечно.

– Кроме того, Вуяр – не её настоящее имя.

Я всё более убеждаюсь в том, что вычислил её: у всех шпионов много имен, а у некоторых так даже номера есть.

– Вообще-то, – говорит Розетта, – её зовут Марта Розенберг.

В эту минуту я был вынужден распроститься с карьерой частного детектива, о которой всерьёз размышлял вот уже три минуты. Донос на двух евреек и их малыша ужаснул Марту Розенберг, жившую в деревне с 1941 года. Ёе бумаги не в порядке, и теперь она себе места не находит. Бедная старушка. Мысленно прошу у неё прощения и снова вступаю в беседу.

Итак, решено: разумнее всего будет отправиться в Экс. В глубине души я даже доволен, что после моря мы окажемся в горах. Раз уж нельзя оставаться на месте, лучше посмотреть страну; кроме того, будет здорово снова увидеть старших братьев.

– Пообедайте с нами, вы ведь даже моего мужа не видели…

Морис качает головой. Переживи Розетта арест, она бы знала, что, когда ты в опасности, какой бы ничтожной она ни казалась, надо бежать, не теряя ни крупицы времени. Жизнь от смерти и тюрьму от свободы может отделять одна десятая, одна сотая доли секунды.

Она быстро набивает наши сумки носками и бутербродами. Автобуса нет, мы снова пойдём пешком. Теперь я могу идти долго, мозолей больше нет. Подошвы моих ступней и кожа на пятках, должно быть, загрубели. Мои икры и бедра больше не ноют, как раньше, а мои рубашки и штаны стали мне коротковаты – я вырос.

Вырос, загрубел, изменился… Может быть, и моё сердце загрубело, оно сжилось с катастрофами и стало неспособно испытывать глубокую скорбь…

Тот мальчик, каким я был ещё восемнадцать месяцев назад – совершенно растерянный в метро, в поезде, который уносил его в Дакс, – уже не я сегодняшний. Тот ребёнок навсегда заблудился в лесной чаще, на провансальской дороге, в коридорах отеля в Ницце, каждый день нашего побега какая-то его часть терялась…

Глядя, как Розетта готовит яйца вкрутую и произносит слова, которых я не слышу, я спрашиваю себя, а ребёнок ли я ещё… Мне кажется, меня больше не соблазнят ни костяшки, ни даже шарики, разве что мяч погонять я ещё соглашусь… И однако же, это игры моих сверстников, и если мне ещё нет и двенадцати, то мне должно хотеться того же… но нет. До сих пор я думал, что смогу выйти из этой войны невредимым, но тут-то и могла заключаться ошибка. Мою жизнь они не забрали, но, может быть, сделали нечто похуже – забрали моё детство, убив во мне ребёнка, которым я мог бы быть… Возможно, что к моменту ареста папы я уже покрылся коркой и озлобился, ведь я даже не заплакал. А год назад сама мысль о чём-то подобном была бы мне невыносима.

Завтра я буду в Экс-ле-Бене. Если что-то не заладится, мы пойдём в другое место, дальше, на восток, на запад, на юг, куда угодно. Мне всё равно. Мне плевать.

Может быть, где-то в глубине души я уже перестал цепляться за жизнь. Просто-напросто механизм запущен, и эта игра продолжается – по правилам, добыче полагается убегать от охотника, а я ещё могу бежать и сделаю всё, чтобы не доставить им удовольствия поймать меня. За окном исчезают унылые, поблёкшие зимние поля и безрадостные хмурые луга: я уже мысленно вижу горные вершины, покрытые снегом, озёрную синеву, рыжие осенние листья. Закрываю глаза, и мои лёгкие наполняют ароматы цветов и гор.

Глава XI

Самое сложное – это не порвать бумагу и особенно не повредить цветной участок под цифрой. Нужно работать очень тщательно, продвигаясь миллиметровыми шагами. Самым лучшим было бы разжиться мощной лампой и лупой часовщика, таким маленьким чёрным цилиндром, который вставляют в глаз и удерживают, хмуря бровь.

Высовываю язык, наклоняю голову вровень со столешницей и продолжаю тихонько скрести бумагу лезвием бритвы. Мало-помалу чёрная поперечная линия цифры 4 исчезает. А что остаётся, если убрать поперечную линию в цифре 4? Мы просто-напросто получим цифру 1.

С первого взгляда это наблюдение не кажется особенно интересным, но сейчас, в конце 1943 года, оно бесценно: продуктовые карточки за номером 4 позволяют приобрести суточную норму мучных изделий, а карточки номер 1 – килограмм сахара. Громадное преимущество. Поэтому, если у вас найдётся плоская поверхность, хлебный мякиш и старое бритвенное лезвие, вы можете попросить всех своих знакомых отдать вам карточки номер 4 и сделать из них карточки номер 1. В результате этой операции даже в этот период острого дефицита можно было заработать себе диабет.

Меня начинают узнавать в деревне. Когда я еду по улице на своём велосипеде, меня останавливают, чтобы доверить мне драгоценные карточки. И я преображаю их… За свои труды я получаю небольшое вознаграждение, и если дела пойдут так и дальше, то моя выручка почти сравняется с тем, что мы зарабатывали в Ницце.

Дую себе на пальцы. Заниматься этим в варежках невозможно – всё равно что хирургу оперировать с закрытыми глазами. Однако я бы дорого дал за то, чтобы надеть сейчас варежки, – температура в комнате такая, что… мне духу не хватает пойти взглянуть на градусник над изголовьем моей кровати; он висит там, словно распятие, с которого сняли продольную рейку.

В любом случае лёд, который я сегодня утром пробил в фаянсовом умывальном тазике, снова схватился тонкой плёнкой, и кусок мыла торчит в нём, как дохлая рыбёшка. Складной садовый столик, за которым я сижу, занимает половину крохотной комнаты. Из-под покрывала видно только мою голову и руки; вдобавок к этому на мне куртка, два свитера, рубашка и две майки – вы уже поняли, что я всё ещё вынужден кутаться, как капуста. Замотанный в тяжёлое блёкло-жёлтое покрывало, я похож на огромную зябкую гусеницу.

На дворе уже ночь, и меня клонит в сон. Надо бы лечь, тем более что завтра в четыре утра Мансёлье-старший уже начнёт колотить в мою дверь своей тростью. Я заранее чувствую каждой жилкой, как чудовищно тяжело будет вырваться из теплоты одеял, чтобы надеть на себя ледяную одежду, – это при том, что ночью она лежит под матрацем, умыться замёрзшей водой из кувшина и отправиться крутить педали в тёмное зимнее утро, в полнейшую тишину, которую, кажется, порождает сам снег.

Фонарь велосипеда отбрасывает передо мной дрожащее бледно-жёлтое пятно – этот анемичный свет ни капли не улучшает видимость.

Но не беда, я уже мог бы передвигаться по деревне с закрытыми глазами. Она, впрочем, довольно велика для деревни, это скорее городок, в центре которого находится дом Мансёлье с книжным магазином на первом этаже. Хорошо, это один из домов в центре; но он действительно расположен на самой красивой стороне площади, откуда виден весь горный массив, окружающий город амфитеатром. Даже летом солнце быстро исчезает за линией хребта. Я живу в стране теней, снега и холода.

С тех пор, как я поселился в Р., в моей жизни появились новые лица. Самыми важными из них являются Мансёлье, мои работодатели. Я не прочь набросать тут их семейный портрет.

В центре, конечно, восседает папаша: усы, глаза человека со скверным характером, лет пятьдесят, одно колено больше не сгибается, а одно бедро гнётся слишком сильно. Этот двойной изъян стал причиной тому, что он опирается на трость. Обратим внимание на две ленточки в его петлице: военную медаль и Военный крест («С пальмовой ветвью»[52], всегда подчёркивает он). И ранения, и награды получены Мансёлье в Первую мировую. Он прошёл Марну, Краон, Лез-Эпарж и в особенности Верден[53], где он служил под началом Петена. С тех самых пор маршал всегда был и с каждым днём всё больше становится для него объектом для поклонения номер один. В гостиной полно фотографий Петена. На одной из них, чёрно-белой, он сидит верхом на коне, ещё одна стоит на столике – там он пеший, а третья висит над дверью. Выходишь в коридор и натыкаешься на ещё один снимок – Петен в профиль и с непокрытой головой; в спальне он тоже тут как тут, в анфас и в кепи, но на сей раз это небольшая статуэтка на мраморном ночном столике, накрытом салфеткой.

Амбруаз Мансёлье боготворит маршала, считает, что союз с Гитлером – единственный шанс на спасение для Франции, прогнившей за годы парламентских махинаций, и объясняет нынешние неудачи Германии временным кризисом в руководстве немецкого генштаба.

Важная деталь: у моего уважаемого начальника есть личные враги – евреи. Он говорит, что на дух их не переносит.

Что касается меня, мне сдаётся, что за эти два месяца он начинает ощутимо благоволить ко мне. Верно и то, что я, как известно, не имею ничего общего с «проклятым еврейским племенем».

Но продолжим рассматривать семейный портрет.

Рядом с ним сидит Марселла Мансёлье. Достаточно взглянуть на неё, чтобы пропало всякое желание её описывать. В ней нет ничего выдающегося: она начинает седеть, в магазине носит халат, в квартире – фартук, в церкви – чёрную шаль. Неутомимая труженица, она занимается всеми административными делами магазина.

За ними стоит Рауль Мансёлье, сын. Он редко бывает в книжном, так как живёт в довольно отдалённом районе, где доблестно трудится как помощник нотариуса. Это отъявленный петенист, он не скрывает своих убеждений и без всяких обиняков высказывает свои прогерманские настроения.

А рядом с ними стоит Франсуаза. Франсуаза Мансёлье.

Сегодня, когда я вспоминаю те годы, наверное, именно лицо этой маленькой девочки встаёт у меня перед глазами задолго до всего остального – до лиц эсэсовцев, сотрудников Эксельсиора, даже до того, как я увижу лицо папы. Если бы за то время, что я был в бегах, у меня не было своей истории любви, в общей картине чего-то бы недоставало. «История любви», впрочем, это громко сказано: между нами ничего не произошло – ни поцелуя, ни клятвы, ничего…

Да и как могло быть иначе, если Франсуазе было уже чуть больше четырнадцати, а мне едва исполнилось двенадцать?

Как можно рассказать о чём-то, у чего нет никакой событийной канвы? Я просто ощущал – в магазине, в своей комнате, на дорогах – присутствие этой белокурой улыбающейся девочки, образ которой нигде не желал меня покидать. Чаще всего мы, конечно, виделись за столом, и если всё припомнить, то она удивительно мало разговаривала со мной: «Здравствуй, Жозеф», «До свидания, Жозеф», «Жозеф, ты не мог бы сходить к бакалейщику, в булочную, на ферму»… Зимой она носила большие небелёные шерстяные шапки с помпоном, который ниспадал и колыхался рядом с её щекой. На щеках у неё был розовый-розовый румянец, как у детей с рекламных плакатов горнолыжных курортов. Когда мне надо было ответить Франсуазе Мансёлье, я, заложник своих двенадцати лет, терял всякую способность связать два слова. Мне было ясно, что она никогда не полюбит меня, что два года разницы непреодолимы, ведь она уже девушка, а я ещё мальчишка.

А потом, я с самого начала слишком сильно подмочил себе репутацию в этом семействе, чтобы надеяться когда-нибудь жениться на Франсуазе. Я пришёл в Р. в субботу, после двух дней, проведённых в Экс-ле-Бене. Альбер, Анри и мама, которая добралась до них раньше нас, конечно, обрадовались нам, но оставаться впятером было слишком опасно. Поэтому Морис уехал в Р., где друг Альбера, владелец гостиницы «Дю Коммерс», взял его на работу. Через несколько дней брат узнал, что в книжном магазине Мансёлье ищут курьера, и я отправился туда же. Меня приняли на работу сразу же, но уже назавтра, в воскресенье, Амбруаз Мансёлье, облачённый в свой тёмный костюм, который предназначался лишь для 11 ноября[54] и воскресных месс, положил свою тяжёлую руку мне на плечо.

– Мальчик мой, – сказал он, – ты спишь под моей крышей, ешь и работаешь в моём доме, а значит, ты – часть моей семьи. Ты с этим согласен?

– Да, мсье Мансёлье.

Я совершенно не понимал, к чему он клонит, и принял эти слова за вступление к одной из тех речей, которыми он потчевал своих близких и которые сводились к вариациям на тему лозунга «Труд, семья, отечество»[55], с неизбежным выводом во славу правительства Виши и его бесспорного лидера Филиппа Петена.

Однако в тот день речь шла не об этом.

– А если ты член семьи, то должен разделять с нами все наши привычки, самая важная из которых, как ты скоро поймёшь, – каждое воскресенье в четверть одиннадцатого посещать службу в церкви. Одевайся скорее.

Я быстро осознал всю комичность ситуации, но три вещи заставили меня повиноваться: во-первых, такому человеку, как Амбруаз Мансёлье, не говорят «нет», во-вторых, мне хотелось посмотреть на католическую службу, и, наконец, я смогу провести почти час в опьяняющей близости румяной красавицы Франсуазы.

В мгновение ока я надел пальто, купленное в Экс-ле-Бене, и вскоре очутился в церкви, стоящим на коленях на скамеечке рядом с Амбруазом, который встать на колени не мог, – они у него не гнулись, и его в высшей степени набожной женой. Моя любимая была прямо передо мной, что позволяло любоваться ее белокурым затылком и округлыми икрами. Я добросовестно преклонял колени и крестился, беря пример с верующих, и чувствовал, как начинаю задрёмывать, когда вдруг раздались звуки органа и толпа встала.

Продолжение я предпочитаю рассказать вам в настоящем времени – мне кажется, это сделает моё приключение более безобидным и лишит его того ореола сакральности, который событиям придаёт время прошедшее. Ведь настоящее время не таит в себе никакого подвоха – это время, когда мы простодушно проживаем вещи такими, какими они являются нам, в своей новизне и жизненности. Это время детства, а я и был тогда ребёнком.

Витражи горят красным, утренний свет отбрасывает на каменные плиты пола алые силуэты святых, которые словно истекают кровью, лёжа на земле.

Медленно иду к выходу вместе с толпой прихожан, уже не заботящихся о том, чтобы говорить потише. Постепенно ряды стульев пустеют, и пока органы ещё звучат, служки убирают со стола, будто в ресторане. Органная музыка мне нравится, она кажется мне исполинской тяжёлой конницей. Миллиарды повозок с литыми колесами будто проносятся где-то над нашими головами, им вторит эхо, а потом всё начинает стихать, как умирающий вдалеке гром, – это же настоящий театр.

Мы выходим последними – кажется, людской поток никогда не иссякнет. Рядом с дверью образовался затор. Франсуаза идёт позади меня. В приглушённом гомоне я угадываю её лёгкие, почти скользящие шаги.

Вдруг стоящая впереди крепкая дама в чёрном опускает руку в подобие раковины, прикреплённой к столбу, оборачивается, смотрит на меня и протягивает мне два сложенных вместе пальца, напоминающих сосиски. Я удивлен: мы незнакомы. Она, должно быть, видела меня как-то за работой – может быть, это одна из трехсот подписчиков, которым я развожу газету по утрам. В любом случае, она-то меня явно знает.

Я тепло пожимаю ей руку.

– Здравствуйте, мадам.

Почему Франсуаза хихикает? Почему папаша Мансёлье обернулся и судорожно сдвигает брови? А стоящий тут же высокий, как жердь, тип – вероятно, муж крупной дамы, – так и вовсе прыскает со смеху. Мне ясно, что я сказал что-то не то, но самая большая трагедия – это Франсуаза. Никогда больше она не сможет воспринимать меня всерьёз: как можно выйти замуж за кого-то, кто здоровается с женщиной, подающей ему святую воду? Чтобы загладить такой промах, нужно было бы совершить некий совершенно чудесный поступок, что-то грандиозное, невиданное: единолично выиграть войну, спасти Франсуазу из горящего дома или с тонущего корабля… Но как спасти кого-то от кораблекрушения в Верхней Савойе[56]? Тогда пусть от лавины! Увы, снег, лежащий на вершинах гор, сюда никогда не сходит; поэтому я должен смириться с тем, что я недостоин Франсуазы и ей никогда не быть моей женой. Это ужасно.

Другое воскресенье, обед после мессы. Мадам Мансёлье надела фартук и тапочки с помпонами и крутится у плиты. Франсуаза вынимает из буфета фаянсовые тарелки, издающие негромкий звон. На дне и по краям эти тарелки были украшены голубенькими цветами. Когда суп бывал не очень густым, мне всегда мерещилось, что они вот-вот всплывут и я смогу выловить их ложкой – это был бы суп из герани.

Мансёлье усаживается в кресло. Он читает толстые книги в плотных переплётах; их названия и имена авторов отливают золотом. Это книги, написанные генералами и полковниками. Время от времени он издаёт удовлетворённое ржание, и тогда мне кажется, что автор должен быть как две капли воды похож на того, кто сейчас читает его книгу. Ещё очень долго все старшие военные чины будут для меня на одно лицо – лицо Амбруаза Мансёлье.

Трапеза начинается с выращенной на собственном огороде пустотелой редиски. Это предмет постоянного изумления моего патрона. В здешних краях он единственный, у кого растёт только такой редис. И это при том, что он следит за ним, поливает, удобряет, посыпает какими-то беловатыми порошками, которые отмеряет, запершись в своей пристройке. Ничего не помогает. Лопается тончайшая розовая плёнка, и зубы вонзаются в пустоту. Может быть, в следующем году редиска Мансёлье-старшего воспарит в воздух, как крошечные воздушные шары?

Я нахожу странным, что он до сих пор не усмотрел в этом происки евреев. Но его мысли уносятся в совершенно иную сторону – он думает о Европе.

– Видишь ли, Жозеф, в средней школе этому не научат, потому что школа стала общедоступной, как публичная девка…

Бросив слегка встревоженный взгляд на жену, которая ничего не расслышала, он успокаивается и продолжает:

– Поэтому в школе тебе никогда не расскажут, что у всех великих людей есть идеал. Надо понимать, что идеал не есть идея, это нечто другое.

Он не говорит, что именно, и щедро накладывает себе белой фасоли, выскребая её вилкой, чтобы в тарелку попало как можно больше свинины.

– Да, нечто совсем другое. Но, разумеется, нужно понимать, о каком идеале тут речь. Что ж, у человека, если он не турок, чернокожий или коммунист и если он родился на территории между Атлантикой и Уралом, может быть только один политический идеал – единая Европа.

Это сформулировано чётко, ясно и безапелляционно, обсуждать тут нечего. Но у меня и нет к тому никакого желания: я слишком занят тем, что тихонько гляжу на Франсуазу. Она не голодна – я вижу, как она чертит вилкой по красивой воскресной скатерти.

– Так вот, а кто же стремился к идеалу единой Европы? Понятной и чистой Европы, способной бороться со своими противниками с запада, востока или юга? В истории таких людей было немного. Их было… сколько их было, Жозеф?

Я вздрагиваю и смотрю на него. Он протягивает ко мне свою крепкую руку с поднятыми вверх большим, указательным и средним пальцами.

– Так сколько?

– Трое, мсье Мансёлье.

– Очень хорошо, Жозеф, верно, их было трое. – Он опускает большой палец.

– Людовик XIV.

Указательный палец исчезает.

– Наполеон.

Средний палец присоединяется к двум другим.

– Филипп Петен.

Он отхлёбывает глоток красного вина, чтобы вознаградить себя за эту великолепную демонстрацию, и начинает с жаром развивать свою мысль.

– А самое поразительное состоит в том, что эти трое не встретили ни малейшего понимания при жизни, и огромная масса сволочей и дебилов…

Мадам Мансёлье вздыхает, закатывая глаза к люстре.

– Пожалуйста, Амбруаз, выбирай выражения.

Амбруаз тут же даёт задний ход. Я никогда не видел, чтобы столь пламенные милитаристы сдавались так быстро.

– …так вот, безликая масса всегда восставала против этих гениальных людей. Они отрубили голову внуку первого из них, бросили в темницу второго и, как мне известно, злоумышляют против третьего, но с ним не так-то просто справиться – он прошёл Верден, и попомни мои слова, мальчик: коли ты прошёл Верден, тебя ничем не сломить.

Я уже давно не слушал его и, покончив с фасолью, дожидался десерта. Амбруаз же говорил прежде всего для меня, он был счастлив заполучить новые уши, поскольку ни Франсуаза, ни её мать даже не пытались скрывать, что эти лекции наводили на них смертельную скуку, – прямо это не говорилось, но их отношение было красноречивее слов. К моменту, когда подавали кофе, обычно являлись Рауль с женой. Тогда разглагольствования вспыхивали с новой силой. Рауль был проницательнее отца, и победа Германии уже не казалась ему такой очевидной, он предвидел всякие трудности и серьёзные препятствия, в особенности опасаясь «американской технологической дубины». Я долгое время искренне верил, что американцы изобрели какое-то фантастическое оружие – гигантскую палицу или дубину, которая расплющивала немецкие войска целыми дивизиями.

– Если бы послушали меня, – говорил Рауль, – мы бы ещё в 1936 году вступили в союз с Муссолини и Гитлером, и против нас троих никто бы не устоял – Франко примкнул бы к нам, мы бы преспокойно вошли в Англию, потом разобрались бы с Россией и стали бы хозяевами ситуации. А кроме того, это позволило бы Франции избежать поражения.

Тогда жена Рауля, стройная блондиночка с глазами навыкате и овечьим выражением лица, спрашивала:

– Но почему же мы этого не сделали?

Тогда Амбруаз Мансёлье разражался таким смехом, что кофе, который он держал в руках, проливался в блюдце.

– Потому что, – говорил он, – вместо того, чтобы состоять из французов, защищающих свою землю и свои права, правительство было напичкано евреями[57].

Рауль поднимал кверху палец, будто профессор в аудитории:

– Прошу учесть, – великодушно ронял он, – что там были не только они.

Тогда в комнате снова и снова начинали звучать непонятные мне слова: иммигранты, франкмасоны, социалисты, Народный фронт…

Франсуазы уже давно не было в столовой – она уходила к себе делать уроки, поэтому я вставал, просил разрешения отлучиться и выбегал на улицу.

Я нёсся что было духу к отелю «Дю Коммерс». Морис обычно поджидал меня на тротуаре, топая ногами, чтобы согреться, и его карманы были набиты всем, что удавалось умыкнуть с кухни. У него хорошо получалось крутиться: вместе с мясником он проворачивал какую-то хитроумную махинацию, приносившую много денег. Мой фокус с карточками также приносил свои плоды, и наша совместная заначка начинала становиться всё внушительнее.

На ходу брат рассказывал мне новости – метрдотель гостиницы был членом Сопротивления и слушал Радио-Лондон. Новости были что надо, немцы продолжали отступать.

Однажды, когда мы пришли на окраину города, он показал мне на одну далёкую гору, окутанную туманом и терявшуюся за соседними вершинами.

– Вон там, – сказал он, – прячутся партизаны. Вроде как их там много, они устраивают налёты на грузовики и поезда[58].

Я так и подскочил.

– Так, может, подадимся к ним?

Это была бы чудесная возможность завоевать любовь Франсуазы: вернуться к ней в звании полковника, с винтовкой в руке и с грудью, усыпанной розами, и умчать её на крупе своего коня. И потом, было бы забавно перевернуть ситуацию и превратиться из добычи в охотника.

– Нет, – говорит Морис, – они нас не примут, мы для них слишком маленькие, я уже спрашивал у своего приятеля.

Немного разочарованный, я пролезал на футбольное поле, и до шести часов мы играли там в футбол.

Поначалу местные ребята не хотели принимать нас в игры. В отличие от них, мы не ходили в школу – это вызвало зависть, а там и враждебность. Но потом они увидели, как я батрачу, развозя газеты на велике, и в конце концов оттаяли к братьям Жоффо.

Стадион был в самом жалком состоянии: то тут, то там пробивались пучки травы, ворота, заросшие одуванчиками, стояли без сеток, а на одних даже не хватало штанги, только стойки торчали. Это порождало бесконечные перебранки, и мы часами спорили, пролетел ли мяч над воротами или гол всё-таки был.

А потом, в первое воскресенье зимы, точно по расписанию, пришла пора первого снега. Ночью выпало целых тридцать сантиметров, и, придя на стадион, мы, с десяток детей, яростно колотили пятками, чтобы согреться. Играть было невозможно: мяч взлетал и, не отскакивая, глубоко зарывался в белую перину. Это был тяжёлый удар.

Беда была ещё и в том, что от снега страдала моя работа: на велике тоже было почти невозможно проехать, а сумка с газетами была такой тяжёлой. Помню, как долго я обдумывал проект санок с приделанным к ним деревянным ящиком, в который я бы сложил чёртовы газетёнки, но воплотить его в жизнь так и не вышло.

Рождество 1943 года.

Я делаю глубокий выдох, и моё дыхание расходится в холодном воздухе клубами белого пара. Анри прислал Морису открытку для нас обоих: у них всё в порядке, и они надеются, что мы здоровы. Брат сегодня работал до поздней ночи – у нескольких немцев и коллаборантов был праздничный ужин в отеле, поэтому он засыпает на ходу (до постели он доберётся лишь в четыре утра). Он протягивает мне тартинки с фуа-гра, несколько креветок в бумажном пакете, куриную грудку и почти целое «полено» [59] на сливочном масле, уложенное в коробку из-под обуви. Прихватив эту провизию под мышку, я иду по пустынным улицам. За окнами ещё идут рождественские трапезы, мне слышен лязг ножей, звон бокалов, смех. На улицах удручающе грустно.

Ноги сами привели меня на стадион, я пришёл сюда на автомате. На краю площадки крыша трибуны вот-вот обрушится под тяжестью снега, но всё же ещё защищает часть деревянных сидений. Когда я перехожу дорогу, мои ноги по щиколотку увязают в снегу. Когда я вытаскиваю ногу, снег слегка хрустит; только это нарушает царящую здесь тишину.

Я устраиваюсь на трибуне, её борт закрывает меня от ветра, тут почти хорошо.

И вот, один-одинёшенек на безлюдном, белом от снега стадионе, в окружении Альп, Жозеф Жоффо набивает живот фуа-гра и тортом с кофейным кремом и желает себе самому счастливого Рождества. Ему известно, что это католический праздник, но он ведь никогда не запрещал христианам отмечать Йом-Киппур[60], правда?

Закончив праздничный пир, я возвращаюсь в книжный, разуваюсь у входа и тихонько поднимаюсь по лестнице: нельзя, чтобы ветеран Вердена засёк меня, – в эту минуту он торжественно слушает новостной выпуск Филиппа Анрио[61]. С тех пор как у власти правительство Виши, он не пропустил ни одной из его передач. Раз десять за программу он сосредоточенно кивает, а когда Анрио прощается, размашисто крутит кнопку приёмника и неизбежно бормочет: «Если они соберут эти выступления в книгу, я буду первым, кто её купит».

Вот я и в своей комнате – кажется, тут ещё холоднее, чем на улице. Приподнимаю матрац и беру книгу, которую прихватил внизу. Это «Путешествие на воздушном шаре», вышедшее в «Зеленой библиотеке»[62]. Определенно, культурная пища моего детства была отмечена знаком надежды.

В этой книге лежит штук пятнадцать продуктовых карточек № 4. Придётся стереть целую кучу полосок. Укутываюсь в покрывало и принимаюсь за свою кропотливую работу; главное – не порвать бумагу.

Вот уже третий прохожий смеётся мне вслед.

У меня что, дыра в штанах? Незаметно провожу рукой по спине: там болтается бумажная рыба.

Я ведь и забыл, какое сегодня число: 1 апреля 1944 года. Удивительно, что дети так любят проказничать, что бы ни происходило! Война всё ещё идёт и даже ощущается всё явственнее, но это не мешает им звонить в дверные звонки и цеплять кастрюли к хвостам тех немногих оставшихся в живых котов, которым повезло не превратиться в рагу.

А дела идут плохо, вернее, хорошо и плохо одновременно – для немцев всё идёт к поражению, которое вот-вот обратится в настоящий разгром. Тем более в Р. макизары[63] действуют почти повсюду. Два дня назад они взорвали железнодорожное депо, и Мансёлье в ярости выскочил в коридор, молотя воздух тростью и отчаянно желая разнести в пух и прах всё это молодое отребье – ведь они не успокоятся, пока не приведут во Францию англичан, сведя на нет всю проделанную Жанной д’Арк работу[64].

Мансёлье сейчас много суетится, и я замечаю, как он бросает на портрет Петена взгляды, в которых ещё нет прямой критики, но и былого поклонения больше не видно. Для меня это верный знак того, что союзники продвигаются, – взгляд Амбруаза говорит мне больше, чем Радио-Лондон.

Во всяком случае погода стоит прекрасная, и моральный дух жителей Р. явно укрепился. Булочник угостил меня бриошью, когда я привёз ему газету, и чаевые на меня теперь так и сыплются.

Я в превосходном расположении духа и накручиваю педали как ненормальный. Осталось забросить четыре газеты в «Дю Коммерс» – и утренняя работа сделана. Ещё и время в запасе останется.

Дверь отеля захлопывается за мной, и я здороваюсь с посетителями, пришедшими пропустить по стаканчику. Патрон тут же, он спустился поболтать. Он говорит на местном наречии и я с трудом его понимаю.

– Привет, Жо. Хочешь повидать брата?

– Ага.

– Иди вниз, он в кладовке.

Визг тормозов заставляет меня обернуться; несмотря на закрытую дверь, звук очень резкий.

Сквозь шторы я увидел два грузовика, вставших поперёк улицы.

– Смотрите!

Объяснять ничего не нужно, все умолкли и смотрят, как из машин спускаются одетые в чёрное солдаты в беретах набекрень. Их ненавидят больше всего: это милиционеры – охотники за партизанами.

Я вижу, как один из них бежит с автоматом наперевес к переулку Сен-Жан: они местные и знают, что он ведёт к лугам, которыми можно уйти. Один солдат в центре делает знаки рукой, и я вижу, как четверо направляются прямо к нам.

– Они идут сюда, – говорит патрон.

– Малец…

Оборачиваюсь к говорящему: это один из посетителей, но я его никогда не видел, невысокий и довольно пожилой человек, одетый в тёмный вельветовый костюм. Он спокойно улыбается и подходит ко мне.

С улицы нас не видно. Скомканный конверт перекочёвывает из его кармана в мою сумку. Сверху человек бросает газету, которую держал в руках.

Милиция входит.

Глядя в сторону, он говорит мне сквозь зубы:

– Отдай мсье Жану. Из «Белой лошади».

Рукой он подталкивает меня к двери. В проходе я натыкаюсь на двух человек, одетых в чёрное и перетянутых портупеями. У них загорелые лица, из-под надвинутых беретов толком не видно их глаз.

– Поднял руки, быстро.

Тот, что худее, прыгает с быстротой кошки, он сильно на взводе. Бедром он смахивает на пол графин, а ствол его автомата чертит зигзаги в воздухе. Патрон открывает рот, и я вижу, как загорелая рука хватает его за ворот рубашки и толкает к прилавку.

Второй милиционер смотрит на меня и знаком велит мне уйти.

– Топай отсюда, парень.

Прохожу между ними, зажав сумку под мышкой. У меня там сейчас настоящая бомба, но они не всегда взрываются.

Я на улице. На площади полно мужчин в чёрном. Забираю велик с тротуара и трогаюсь с места. Кто бы стал обращать внимание на маленького разносчика газет? Пока я кручу педали, в голове проносятся разные мысли. Кто этот невысокий человек в велюровом костюме?

На углу площади оборачиваюсь – он там, между двух милиционеров, с руками, заведёнными за голову. Они далеко, и может быть, это лишь блики солнца, но мне кажется, что он улыбается, и улыбается именно мне.

Теперь в «Белую лошадь», быстро.

Я знаю это кафе, каждое утро просовываю газету им под дверь.

В это время дня клиентов мало. Когда я вхожу, Мариза, официантка, смотрит на меня удивлённо и перестаёт натирать стол.

– Что тебе тут нужно?

– Я ищу мсье Жана.

Замечаю, что она вздрогнула. Впрочем, вид у неё встревоженный – они, должно быть, видели, как проезжали милицейские грузовики, а это не может предвещать ничего хорошего.

Мариза облизывает губы.

– Зачем он тебе?

– Мне надо его увидеть, меня просили ему что-то передать.

Она колеблется. Трое крестьян позади нас стучат картами по зелёной клеёнке, которой накрыт стол.

– Иди за мной.

Я так и делаю. Она ведёт меня через кухню и двор и стучит в дверь гаража. Делает она это как-то странно: быстро и дробно, словно лошадь идёт галопом, а потом, через довольно большой промежуток, ещё раз…

Дверь бесшумно отворяется. За ней стоит мужчина в охотничьих сапогах, немного похожий на моего брата Анри. Он молча смотрит на нас.

Мариза указывает на меня:

– Это разносчик газет, он хочет поговорить с мсье Жаном.

– Что ты хочешь ему сказать?

В его голосе проскальзывают ледяные нотки. Мне приходит в голову, что этому человеку лучше быть другом, чем врагом.

– Один посетитель из гостиницы «Дю Коммерс» просил меня передать ему кое-что.

На лице его вдруг проступает интерес, и он делает пару шагов вперёд.

– Опиши его.

– Низкого роста, в вельветовом костюме, его только что схватили милиционеры.

Человек кладёт мне на плечи обе руки – это похоже на ласковые тиски.

– Покажи, что ты должен передать, – говорит он.

– Не могу, тот человек сказал, что это для мсье Жана…

Мариза толкает меня локтем.

– Давай-давай, – говорит она, – это мсье Жан и есть.

Он смотрит на меня, и я протягиваю ему конверт.

Разорвав его, он вытаскивает какую-то бумагу, на которой я даже не пытаюсь ничего разобрать, – мне ясно, что нельзя совать нос в их дела.

Жан читает, убирает письмо в карман и ерошит мне волосы.

– А ты молодец, шкет, – говорит он, – связь будем держать через Маризу. Когда ты мне понадобишься, она даст тебе знать. А теперь скорей возвращайся к себе.

Так я попал в Сопротивление.

Должен честно сказать, что это был мой единственный и очень скромный вклад в борьбу за Свободную Францию. Я с нетерпением ждал, когда Мариза подаст мне знак, и частенько проезжал мимо «Белой лошади», но официантка только вытирала свои стаканы и даже бровью не вела. Сейчас я думаю, что они, конечно, сочли меня слишком юным, не говоря уже о том, что их должна была крайне настораживать моя близость к Амбруазу Мансёлье. Что касается этого последнего, то он уже больше не выходил на улицу и перестал слушать радио.

6 июня, день высадки союзников[65], безусловно, стал для старого петениста самым длинным и самым драматичным днём в году: его исконный враг[66] попирал своей пятой нормандские пляжи, а полчища негров, нью-йоркских евреев и английских рабочих-коммунистов, напяливших каски, брали штурмом его милую Францию, эту колыбель христианского Запада. Звук его трости раздавался в коридорах, а жена больше не спускалась в магазин – там произошло несколько стычек с клиентами, ясно говоривших о том, что настроения изменились.

Однажды после обеда, когда я распаковывал коробку со свежими книгами, вошёл сын булочника. Он купил газету и, протягивая мелочь, кивнул в сторону витрины, где была торжественно выставлена книга с цветными фотографиями, прославлявшая маршала.

– Почём она?

У меня перехватило дыхание, так как я его немного знал, он водил дружбу с Морисом и, по слухам, помогал партизанам, снабжая их мукой и хлебом. Мадам Мансёлье сделала вид, что роется в счетах.

– Сорок франков.

– Я её беру. Но забирать с собой не буду, оставьте её стоять на витрине. Это ведь вас не затруднит?

В крайнем изумлении хозяйка пробормотала, что неудобств не видит, но не очень понимает, зачем он покупает книгу, раз не собирается её читать.

Но она довольно быстро это поняла.

Мурон-младший взял этикетку, лежавшую на кассе, и красным карандашом написал на ней красивыми печатными буквами: ПРОДАНО.

Затем он приклеил её на обложку, прямо на галстук Петена, отца нации и спасителя нашей страны.

Она позеленела и сказала:

– Я лучше отложу её для вас, я не могу держать на витрине проданную книгу.

Это было сказано довольно сухо, и Мурон зыркнул на неё.

– Тогда я не буду её брать, нет смысла выбрасывать сорок франков – через несколько недель она и так у меня окажется.

Он открыл дверь и, прежде чем хлопнуть ею за собой, крикнул:

– Скоро увидимся, мадам Мансёлье.

С этих пор я почти всё делал в книжном сам. К счастью, покупатели нас не осаждали – в 1944-м книгочеев в Р. не наблюдалось. Кроме газеты да ещё иллюстрированных журналов для детей, которые я проглатывал за один присест и охапками носил брату, в неделю продавалось едва ли книги три.

Я также должен был ходить за покупками, и в булочной Мурона, когда отец или сын обслуживали меня, они каждый раз приговаривали: «Что, у старого дурака Амбруаза ещё не трясутся поджилки?» Все, кто был в магазине, смеялись, и я тоже, но мне всё же было немного не по себе, ведь они потешались над отцом Франсуазы. Впрочем, она ещё в конце июня уехала к тётке, жившей недалеко от Рубе. А я скрепя сердце остался с этими двумя стариками, которые больше не осмеливались высунуть нос из дома. Однажды вечером раздался грохот битого стекла, и я быстро сбежал вниз: в кухонном окне зияла дыра. Мурон был прав, скоро старик начнёт трястись от страха.

Каждый вечер, подведя скудные итоги дня, я шёл прогуляться, заходил за Морисом, и мы отправлялись к церковной колокольне – приземистому мощному зданию. Оттуда было видно шоссе, петлями уходившее далеко вглубь равнины, и проезжавшие по нему грузовики с солдатами. Они шли с юга, и иногда это были длинные колонны санитарных машин. Мы теперь не получали новостей из Экс-ле-Бена: почта перестала приходить, поезда подрывали, и никто больше не мог никуда уехать.

Морис уверяет меня, что как-то вечером видел партизан у себя в гостинице, они приехали на трёхколёсной машине, все в кожаных куртках, с пистолетами, с ПП, в горных ботинках с шипами. Они были хорошо вооружены и очень оптимистичны; они сказали, что иногда им приходится тяжело, но осталось потерпеть всего несколько недель.

Как-то вечером я привез в отель огромную связку книг на багажнике велосипеда, стащив их из магазина специально для макизаров. Я был немного удивлён, что у них находится время на чтение, но Морис объяснил, что книги предназначались в первую очередь для раненых, которых лечили в пещерах в горах и которым нужно было чем-то себя занять.

С того момента, как задержали того человека, милиционеры больше не возвращались. Через несколько недель Морис сказал мне, что его расстреляли, заведя за стену какой-то фермы. Весь тот день мне было плохо, а в голове была такая же пустота, как когда-то в Ницце; у меня было ощущение, что ничто не имеет смысла и плохие люди всегда одерживают верх.

Немцы уже почти не выходят из лагеря, там у них какая-то беготня. Булочник проводит дни, наблюдая за ними в бинокль со своей крыши. Он говорит, что видел подошедшие танки, много танков.

К вечеру об этом знает вся деревня, и начинается паника. Мурон убеждён, что немцы собираются устроить в Р. укреплённый лагерь, чтобы блокировать наступление союзников. Через несколько минут таких разговоров наша маленькая деревня превращается в последний немецкий бастион перед Берлином – если нас освободят, Третьему рейху точно не выстоять.

– Придётся жить в подвалах, – говорит фермер, – и кто знает, как долго. Но америкашкам плевать на это, они всё крушат не глядя, проходят как бульдозер – им по барабану, сдохнем мы или нет.

Я этого деревенского олуха знаю – через день выговаривает мне, что его газета приходит не вовремя, это настоящая чума. Папаша Фландрен сначала орёт на него, а потом объявляет, что в ратуше с помощью школьной учительницы смастерили американские флаги. Флаги скоро понадобятся – говорят, войска всего в пятидесяти километрах отсюда.

Боже мой, ведь война и правда скоро кончится. Они выглядят серьёзно, когда произносят эти слова. Интересно, действительно ли они верят в них? Понимают ли они, что значат эти слова? Я пока не решаюсь даже произнести их вслух и едва осмеливаюсь думать про это из какого-то глупого суеверия – как будто бы слова, как воробьи, могут навсегда упорхнуть в страну несбывшихся надежд, если говорить слишком громко.

В одиночестве подбиваю счета в пустом магазине. Мансёлье засели наверху. Амбруаз мается, расхаживая туда-сюда по квартире, но чаще всего даже не выходит из своей комнаты. Он больше не включает радио, и я давненько уже не слышал Филиппа Анрио.

За железными ставнями стоит летняя ночь. На площади, не обращая внимания на комендантский час, что-то обсуждает группа молодых людей. Вдали неясный, далёкий рокот, идущий откуда-то из-за гор, – быть может, это приближается война, как та лавина, от которой я надеялся спасти Франсуазу и которая накроет нас всех.

Я хочу спать, уже поздно, а я на ногах с пяти утра. Завтра всё по новой, снова нужно будет крутить педали по дорогам… Кстати сказать, у меня получается всё быстрее и быстрее подниматься в гору – ещё несколько месяцев таких упражнений, и я сделаюсь чемпионом по велоспорту.

Вот и всё, с подсчётами покончено. В начале тетради красуются безупречно ровные цифры, выведенные каллиграфическим почерком мадам Мансёлье: линии прочерчены линейкой, итоги подбиты красным наверху каждой страницы. С некоторых пор эту стройную красоту сменили мои каракули. Оттираю чернильное пятно и, проведя горизонтальную линию, отделяющую один день от другого, пишу завтрашнее число.

8 июля 1944 года.

– Жо!

Мне будто бы слышится голос Мориса, но это невозможно: в это время он ещё спит, а когда Морис спит, я тоже сплю, так что всё это сон и…

– Жо! Да проснись же ты, чёрт!

На этот раз я открываю глаза. Вдали раздаётся гул, словно на нас надвигается нечто величиной с гору.

Распахиваю приоткрытые ставни. На площади по-прежнему пусто. Уже светает, но солнце ещё не взошло, сейчас тот предрассветный час, когда всё на земле стряхивает с себя остатки ночного сна.

Щурюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. На меня смотрит брат, кроме него на площади нет ни единого живого существа.

– Что стряслось?

Морис улыбается:

– Они ушли.

Как же просто это произошло – настолько просто, что я почти разочарован. Я ожидал большего действа, большего шума. Я думал, что войны и погони должны заканчиваться чем-то вроде оперного представления с выразительными жестами, заламыванием рук, эффектными позами, – а вот и нет.

Одним прекрасным летним утром я выглянул в окно, и оказалось, что всё кончено, я свободен и никто больше не пытается меня убить. Теперь я снова мог вернуться домой, ездить на поездах, бродить по улицам, смеяться, звонить в дверные звонки, играть в шарики во дворе школы на улице Фердинан-Флокон – разве всё это мне больше не интересно? Нет, если хорошенько подумать, это мне больше не интересно. Последние несколько месяцев я управлял книжным магазином, и это всё-таки было куда увлекательнее, чем все мои прежние занятия.

Я сбежал к нему, и мы пошли в деревню. Перед булочной собралось целая толпа молодёжи с велосипедами, нарукавными повязками, где было вышито «F.F.I.»[67], и маленькими пистолетами на поясах. Нескольких парней я знал – это были ненастоящие партизаны; именно в это утро, когда фрицы перебрались подальше на север, каждый второй вдруг сделался партизаном.

А потом люди высыпали на улицы и в окнах появились французские, английские, американские флаги. Американских было мало, потому что попробуйте-ка нашить на полотнище все сорок восемь звёзд, но всё же они тоже были; в «Белой лошади» и в «Дю Коммерс» все обнимались, а я ликовал, потому что мне удалось уцелеть и не пришлось развозить сегодня утренние газеты. Пресса придёт только назавтра, причём совершенно другая: «Аллоброги», «Освобождённый Дофине» и много чего ещё… Я продавал газеты сотнями, люди прибегали за ними, швыряя монеты и не дожидаясь сдачи, касса заполнялась наличностью – это был какой-то вихрь, от которого в моей памяти почти не осталось отдельных образов.

Но что я очень хорошо запомнил, так это бледное лицо Мансёлье, прижатое к оклеенной обоями стене гостиной, и окружавших его людей – их привёл Мурон-младший; сам он стоял, приставив кулак к подбородку книготорговца. После полудня пришло время сведения счётов: я видел, как по улице сквозь строй партизан прошли три обритые девушки, на лицах которых были нарисованы свастики; люди говорили, что одного из сыновей соседки расстреляли в лесу: его застали, когда он пытался спрятать свою милицейскую форму. И вот настал черёд старого петениста.

Первая оплеуха прозвучала негромко, как разрыв 6,35-миллиметрового патрона. Когда голова Мансёлье ударилась о стену, я как раз переступал порог магазина; увидав, как задрожали его старые губы, столько раз на моей памяти нёсшие страшный вздор, я протиснулся к Мурону.

– Не трогай его, он всё-таки долго держал меня у себя. Сам знаешь, что ему могло быть за то, что он прятал еврея.

Как по волшебству, воцаряется полная тишина. Но всё же Мурон не хочет отступаться:

– Пусть ты еврей, – говорит он, – но знал ли об этом старый дурак?

Оборачиваюсь к старику, который смотрит на нас дикими глазами. Мне понятно, о чём ты думаешь, я до сих пор слышу все твои словечки: «жидовские ублюдки», «еврейское отребье», «надо убрать эту грязь», «когда избавимся от половины из них, оставшимся будет о чём подумать».

Но, видишь ли, прямо у тебя дома находился жид, и притом самый настоящий, а поразительней всего то, что теперь этот жид спасёт твою шкуру.

– Конечно, знал!

Мурон злится:

– Даже если так, он всё равно коллаборант, и разве он нас всех не допёк своими…

Его перебивают:

– Да, но, может, он это делал, чтобы надёжней укрыть Жозефа…

Я ухожу. Они начали спорить, и это хороший знак – значит, не убьют. Его действительно не убили, а отвезли вместе с женой в тюрьму в Анси. Когда он садился в грузовик, его трясло всем телом, но только я понимал истинную причину его состояния. Быть обязанным жизнью еврею после того, как он в течение четырёх лет каждый вечер аплодировал передачам Анрио, – этого Мансёлье не мог вынести.

Самым замечательным в этой истории оказалось то, что я стал патроном книжного магазина. Меня даже подмывало замазать слова «Книжный магазин Мансёлье» на вывеске и написать там своё имя, это было бы справедливо.

Дело в том, что теперь каждый день выходят совершенно новые газеты – всё, что издавалось подпольно, теперь ходит открыто, так как люди хотят быть в курсе событий, и я стал важнее мэра и даже важнее булочника. Именно я сообщаю им, что происходит в мире, моя роль самая главная! Я работаю по пятнадцать часов в день и больше, касса переполнена – деньги пойдут детям Мансёлье, но пока что за магазин отвечаю я, и дрыхнуть мне некогда.

И вот однажды, получив газеты, я вижу на всех на них огромные, занимающие всю передовицу буквы (я бы даже не поверил, что в типографиях есть шрифты такого размера):

ПАРИЖ ОСВОБОЖДЁН.

Это было ранним утром; как сейчас вижу отъезжающий грузовик, в деревне ещё все спят, а передо мной лежат большие, кое-как перевязанные охапки газет, которые повторяют одни и те же слова, а я сижу на тротуаре перед зданием, которое стало моим магазином.

Вода течёт в сточном жёлобе между моими ботинками… это Сена. Вот эта кучка земли, этот комок у моей левой пятки – это Монмартр, сзади, около ветки, улица Клинянкур, а там, где вода начинает пениться, находится мой дом.

Надпись «Еврейский бизнес» исчезла, она больше никогда там не появится. Над парикмахерской вот-вот распахнутся ставни, первые велосипедисты появятся на своих драндулетах, а вверх по улице уже должен бежать слух, взмывающий до самых крыш.

Я уже вскочил на ноги и бегу по лестнице в свою комнату. Моя сумка под кроватью – я знаю, что надеваю её в последний раз.

Наверное, будет трудно найти поезд, а ещё труднее сесть в него, но ничто меня не остановит.

Ничто меня не остановит.

Берегитесь не только произносить эту фразу, но даже думать так.

От книжного магазина до вокзала недалеко, там и километра нет, это прямая аллея, уставленная очень толстыми скамейками, на которых никто никогда не садится и которые осенью покрываются опавшими листьями. Я бежал по ней, насвистывая, – мне казалось, что в конце пути меня ждёт как минимум станция метро Маркаде-Пуассонье.

Но там меня ждала не она.

Они появились втроём, с повязками на предплечьях, с неплотно затянутыми ремнями, как будто в каком-нибудь вестерне. На одном из них красовался шейный платок, повязанный, как у легионера, и охотничьи сапоги, а на плечах у всех троих висели самые отвратительные винтовки в мире – немецкие маузеры.

– Поди-ка сюда.

Останавливаюсь в изумлении.

– Разворачивайся, приятель.

Я их не знаю и ни разу не видел их в деревне. Они, должно быть, из другого маки, во всяком случае не похоже, чтобы они шутили.

– Да что такое-то?

Человек в платке поправляет ремень винтовки и жестом велит идти в ту сторону, откуда я только что пришёл. Приходится подчиниться.

Это уже ни в какие ворота не лезло – мало того, что всю войну я был в бегах и попал в гестапо, так теперь, в день освобождения Парижа, меня арестовывают бойцы французского Сопротивления!

– Но вы спятили! Я что, по-вашему, переодетый эсэсовец, что ли?

Они молчат. Эти партизаны на редкость упёртые, но так не пойдёт, им придётся понять, что…

И вот я снова на площади. Перед книжным собрался народ и особенно много ребят в кожаных куртках, они все вооружены, а одного совсем молодого паренька кличут «капитаном». Дальше стоит ещё одна группа, они склоняются над штабными картами, разложенными на капоте фургона.

Один из моих стражей щёлкает каблуками перед тощим типом в штатском.

– Вот, господин полковник, привели обратно.

У меня перехватывает дыхание – теперь за мной охотятся, как за фрицами.

Тощий смотрит на меня, у него одна бровь выше другой.

– Куда ты собрался?

– Э… в Париж.

– Почему в Париж?

– Потому что я там живу.

– И ты хотел всё это здесь бросить?

Он показывает ладонью на связки газет и магазин.

– Ещё бы я не собирался!

Он смотрит на меня, и его брови выравниваются.

– Похоже, ты не очень хорошо понимаешь сложившуюся ситуацию.

Жестом он велит мне войти с ним в магазин. Остальные тоже входят и рассаживаются внутри – не знаю, делают ли они это для того, чтобы произвести на меня впечатление, или просто привыкли, но они садятся в ряд за большим столом, оставив место посередине для полковника.

Я стою с другой стороны, как обвиняемый перед судьями.

– Ты не понял, что сейчас за ситуация, – снова начинает полковник, – ты отвечаешь за то, чтобы в деревню приходили новости, и ты должен оставаться на своем посту, потому что мы ещё воюем и ты всё равно что солдат, который…

– Так вы не хотите, чтобы я возвращался в Париж?

Он останавливается, немного опешив, но очень быстро приходит в себя. И коротко говорит:

– Да.

Я спокойно смотрю на него. Друг, меня в гестапо не смогли запугать, а тебе до них далеко.

– Хорошо, тогда расстреливайте меня.

Толстяк в конце стола подавился окурком.

На этот раз полковнику нечего сказать.

– Я уже три года не был дома, мы все разъехались кто куда, и сегодня, когда, наконец, можно вернуться, я это сделаю, и вы меня не остановите.

Полковник кладёт руки на стол.

– Как тебя зовут?

– Жозеф Жоффо, я еврей.

Он делает лёгкий вдох, как будто боится поранить лёгкие, втянув слишком много воздуха.

– У тебя есть новости о твоей семье?

– Именно поэтому мне и надо в Париж.

Они смотрят друг на друга.

Толстяк барабанит указательным пальцем по столу.

– Слушай, ты не мог бы задержаться на…

– Нет.

Дверь открывается. Этого я знаю: входит мсье Жан.

Он улыбается. Я был прав, когда думал, что лучше дружить с ним, – он сейчас докажет это.

– Я знаю этого мальчика, он был нам полезен. Что тут происходит?

Полковник сел, он вообще-то не злой – если бы не брови, которые придают ему сходство с чёртом, то он выглядел бы как милый дедуля.

Он поднимает голову.

– Он хочет вернуться домой, и, естественно, это нарушит работу магазина.

Мсье Жан кладёт руки мне на плечи, как в нашу первую встречу.

– Ты хочешь уехать?

Я смотрю на него.

– Да.

Я уже чувствую, что моя взяла. Мои судьи больше не выглядят как судьи. От облегчения на глаза у меня наворачиваются слёзы, они подкрались вероломно, будто для того, чтобы выставить меня в смешном виде.

Как же трудно было справиться с ними.

Человек пятнадцать пошло провожать меня, когда я пошёл назад; тот тип, который сначала показался мне гадом, теперь нёс мою сумку, а от многочисленных дружеских похлопываний у меня уже ломило спину.

– Дать тебе сэндвич с собой?

– Думаешь, в поезде будет место?

– Поцелуй от нас Эйфелеву башню.

Они ушли, немного не доходя до станции, так как подъехал грузовик с другими партизанами и забрал их. Я ещё раз помахал им и толкнул дверцу, ведущую на платформу.

Там, на платформе, стояло не меньше десяти миллионов человек.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

А что же Морис?

Перед тем как идти на вокзал, я забежал к нему, но хозяин не желал его отпускать – у них тут просто мания какая-то. Но волноваться не о чем, Морис выберется, и быстро, я его знаю.

В книгах, которые я читал с тех пор, авторы часто пишут, что толпа «кишмя кишела». На перроне Р. никто не кишел. Там просто не нашлось бы для этого места. Напряжённые люди стояли плотно, занимая весь перрон до самых краёв. Откуда они все взялись?

Видимо, собрались со всех окрестных уголков, а может, и откуда подальше. Они тоже наверняка где-то прятались, а теперь возвращались в столицу с тюками, деревянными ящиками, мешками муки, корзинками с мясом, связанными за лапки курами – в Париже, должно быть, было совершенно нечего есть.

Это был тот же исход, но в обратном направлении.

– Нам никогда не сесть на поезд.

Оборачиваюсь – это сказала дама сзади, подбородок у неё дрожит, на отвислых щеках растут два длинных волоска, они тоже немного подрагивают. Она тяжело дышит, у неё под мышкой сумка и огромный чемодан, обвязанный бечёвкой, который разлазится, как печёное яблоко, – как она только собирается довезти его в целости?

– Проклятье, дайте же пройти!

Поднявшись на цыпочки, умудряюсь разглядеть начальника станции, который карабкается на громоздящиеся друг на друга тюки, словно альпинист.

В толпе то и дело перебранки; люди, стоящие на краю перрона, выгибают поясницы, чтобы не свалиться на пути.

Вокруг говорят, что поезд задерживается уже на целый час, а можно ждать и дольше – многие линии ещё не отремонтированы.

Главное – подойти первым, ещё у меня есть то преимущество, что я меньше, чем все эти люди.

– Ага, разбежался!!!

Наступаю на чью-то ногу, её хозяин преграждает мне путь своей сумкой и раскрывает рот, похожий на туннель, но я оказываюсь быстрее.

– Простите, у меня там младший брат, его сейчас задавят.

Ругаясь себе под нос, тип умудряется совершить невозможное – сдвинуться на пять сантиметров, и этого мне достаточно, чтобы продвинуться на двадцать. Передо мной встаёт стена из двух сложенных друг на друга дорожных сундуков.

Забрасываю свою сумку наверх и карабкаюсь по этой преграде, как скалолаз. Я на вершине, выше всех голов, и выгляжу так, будто хочу произнести речь.

– А ну-ка слезай оттуда, сопляк!

– У меня там младший брат… – Говорю я милым детским голоском. Это позволяет мне благополучно приземлиться с другой стороны. Ландшафт изменился, надо приспосабливаться. Проползаю между двумя парами ягодиц – те, что справа, кажется, ничуть не пострадали от продовольственных ограничений. Наклоняюсь влево. О чудо: просвет между чьими-то ногами, проскальзываю в него, ползу боком, и кто же оказывается в первом ряду? Жо Жоффо.

Нечего и думать о том, чтобы ждать сидя: я либо не смогу встать, либо умру от удушья. Со страхом предвижу, что начнётся, когда подадут поезд. Рядом со мной ждёт женщина. Точнее было бы сказать «передо мной». Высокие деревянные каблуки, большая сумка, начёс на голове – она навела красоту. Мне слышно, как женщина тихонько стонет. Она пытается улыбнуться мне.

– Надеюсь, это ненадолго.

Мы простояли там два с половиной часа.

Ужасней всего страдают колени. Они словно прижаты спереди и сзади двумя дощечками – поначалу давление небольшое, но постепенно становится невыносимым. Вот почему нам приходится стоять на одной ноге, подняв другую в воздух; но ногу, стоящую на земле, в течение десяти секунд сводит судорога, поэтому приходится менять их, и это выглядит как медленный, примитивный танец навьюченных медведей, переваливающихся с лапы на лапу…

– Идёт.

Шёпот бежит по толпе и словно поднимает волну – я вижу ладони, хватающиеся за ручки чемоданов, пальцы, впивающиеся в лямки рюкзаков. Люди подбирают свой многочисленный багаж и крепко прижимают его к себе.

Я наклоняюсь, совсем чуть-чуть, так, чтобы не свалиться на рельсы.

Да, вон локомотив, он еле движется, не выпуская ни малейшего дымка в утреннее небо, – я даже не заметил, какое сегодня приятное утро.

Откидываюсь назад, с трудом натягиваю лямку сумки и жду, подобравшись, с ноющими мышцами – если ты хочешь снова увидеть Париж, малыш Жо, действовать придётся быстро.

Вот и поезд.

Переполнен.

Людей столько, что они, кажется, вот-вот начнут выпадать из дверей. Сейчас будет что-то ужасное. Я чувствую, как сзади на меня начинают наседать. Несмотря на моё сопротивление, меня незаметно выносит вперёд, я уже почти касаюсь животом медленно проплывающих подножек вагонов.

– Да не напирайте вы так!..

Слышны крики, должно быть, несколько тюков свалились под колеса, но я не смотрю туда – если отвлекусь хоть на секунду, меня оттеснят назад.

Тормоза визжат так, что, кажется, трескаются рельсы, и поезд останавливается.

Двери открываются автоматически, и меня словно всасывает туда насосом: передо мной стоят два типа, бросаюсь пулей и обхожу одного из них, ещё рывок – и мне удаётся поставить носок своего ботинка на первую ступеньку. Стисни зубы, Жожо! В исступлении наваливаюсь всем телом, а сзади люди наваливаются на меня, едва не расплющивая мне лопатки.

Моя грудь оказывается в тисках, дышать больше нечем; силой высвобождаюсь и упираюсь в стену, как неудачно: передо мной огромный бугай, мышцы на плечах так и выпирают из-под рубашки – это самый большой здоровяк, которого я когда-либо видел. Он поднимается на ступеньку, две, снова толкается, входит и больше не двигается, полностью заполняя собой дверной проход.

Сзади раздаётся плач и женские крики.

Рука великана пытается нащупать дверцу, чтобы захлопнуть её за своей массивной задницей. Я стою на второй ступеньке, и этот гад занимает собой те десять сантиметров, которых мне бы хватило, чтобы войти. Его рука напоминает сплошной клубок мышц, который вот-вот сомкнётся. Вдруг он яростно лягает ногой стоящих сзади и изо всех сил швыряет меня на перрон, одновременно отбрасывая и всех тех людей, что были у меня за спиной.

В бешенстве подпрыгиваю и всеми своими зубами впиваюсь в мясистую руку этого психа.

Он ревёт от боли, оборачивается в полкорпуса, и я ныряю в просвет, как регбист. Лёжа на животе, я слышу, как за мной закрывается дверца вагона; голова у меня прижата к плечу, туловище распластано на куче чемоданов, а ноги высовываются в дверь.

Мне понадобится добрых тридцать километров, чтобы вернуться в вертикальное положение.

Укушенный бугай бросает на меня злобные взгляды, но молчит – тем лучше для него. Он должен понимать, как подло с его стороны было лягаться. Да и потом, мне плевать на него, поезд идёт вперёд, медленно, но идёт, и каждый оборот колеса приближает меня к дому. Я знаю, что рано или поздно мы приедем: сегодня вечером, завтра, через неделю, но я буду дома.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пока я брал штурмом купе, ввинчиваясь в него, как шуруп, Морис отнюдь не ждал у моря погоды. Железной дороге он предпочёл автомобильную – у этого типа всегда были собственные вкусы.

Он всё ловко обтяпал. У его хозяина был друг, а у друга – машина, но ни капли бензина. Морис мчится к нему: если для него найдётся место в машине, он достанет бензин (которого пока нет и в помине). Затем брат кубарем спускается в подвал, находит бутылку старого коньяка, заливает в другие девятнадцать бутылок некрепкий чай, чтобы добиться нужного цвета, даёт какому-то сержанту отведать из правильной бутылки и меняет всё это на пять канистр бензина – в самый раз, чтобы доехать из Р. до Парижа.

Затем Морис собирает свои вещи и приходит к патрону с протянутой рукой, имея двойную цель: распрощаться и получить своё жалованье. Безрезультатно. И тут происходит история с реблошонами[68].

Париж голодает или вот-вот начнёт, и эти сыры там будут на вес золота. Морис возмущается тем, что ему не хотят платить. Хозяин обещает прислать ему жалованье по почте, но у брата есть идея получше.

– Если согласитесь, – говорит Морис, – я могу взять несколько реблошонов, продать их там и прислать вам разницу.

Дальнейших объяснений не требуется, патрон всё понял. У него есть кое-какие сомнения, но дело того стоит. Мальчик-то бесхитростный, и патрону всегда удавалось не платить ему за работу: он отделывался тем, что время от времени угощал пацана хорошим куском хлеба с рийетом[69] или ласково похлопывал его по плечу.

– Тебе же хорошо с нами, а, Морис? Тебе не на что жаловаться, ведь сейчас война, всем несладко, но ты ешь у нас досыта. Я никак не могу платить тебе, как Леону, которому семнадцать и который вдвое больше тебя…

Наконец, он решается:

– Ладно, я дам тебе реблошоны.

Далее следует целый ряд рекомендаций по отпускной цене, срокам, мерам предосторожности и т. д.

Вот так, пустив в дело двадцать пустых бутылок, две банки чая и бутылку коньяка, Морис Жоффо возвращается в столицу, роскошно устроившись в кузове слегка трясущейся старой машины. Голова его покоится на подушке из реблошонов, которые он продаст на той же неделе и о которых законный владелец никогда больше не услышит. И поделом.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Станция Маркаде-Пуассонье.

Три года назад в один погожий вечер я спустился в метро, направляясь на вокзал Аустерлиц, а сегодня я возвращаюсь.

Улица всё та же, между водосточными желобами крыш видно всё то же стальное небо, и в воздухе разлит всё тот же запах – запах парижского утра, когда ветер играет листьями редких деревьев.

Моя сумка при мне, но теперь мне легче её нести – я вырос.

Бабушки Эпштейн тут больше нет. Нет и соломенного стула на пороге. Мясная лавка Гольденберга закрыта. Сколько-то нас вернётся?

«Парикмахерская Жоффо».

Всё те же красивые, чисто написанные буквы. Витрина отсвечивает, но я вижу Альбера, который кого-то стрижёт. Позади него Анри орудует метлой.

Маму я тоже вижу.

А ещё я вижу, что папы тут нет, и сразу понимаю, что больше никогда не будет… Больше не будет красивых историй, рассказанных вечером при зелёном свете абажура. В конце концов, Гитлер оказался страшнее царя.

Анри смотрит на меня, я вижу, как шевелятся его губы, Альбер и мама оборачиваются и говорят что-то, чего я не слышу.

Смотрю на своё отражение в витрине.

Это правда. Я вырос.

Эпилог

Вот так.

Мне сейчас сорок два, и у меня трое детей.

Я смотрю на своего сына так же, как тридцать лет назад мой отец смотрел на меня, и мне в голову приходит вопрос, возможно, глупый, как многие вопросы.

Зачем я написал эту книгу?

Конечно, я мог бы спросить себя об этом до того, как взяться за перо, это было бы логичнее, но жизнь часто не подчиняется логике. Книга написалась сама собой – возможно, мне это было необходимо. Я говорю себе, что сын прочтёт её позже, и этого мне достаточно. Отбросит ли он эту книгу, посчитав её копанием в прошлом, или, напротив, задумается над ней – теперь решать ему. Как бы то ни было, я представляю, что сегодня вечером мне пришлось бы, в тот час, когда он войдёт к себе в комнату, расположенную рядом с моей, сказать ему: «Дружок, вот твоя сумка и 50 000 франков (старыми), ты должен уехать». Это когда-то произошло со мной и моим отцом, поэтому меня охватывает безграничная радость при мысли о том, что с моим сыном такого не случится. Неужели в мире что-то пошло на лад? Меня глубоко восхищает один пожилой господин по имени Эйнштейн, написавший много чрезвычайно учёных вещей. Он также сказал, что между пятью минутами на раскалённой сковороде и пятью минутами в объятиях красавицы существует, несмотря на одинаковый промежуток времени, пропасть, отделяющая секунду от вечности. Когда я смотрю на своего спящего сына, то могу пожелать лишь одного: чтобы ему никогда не довелось испытывать минуты страдания и страха, которые выпали на мою долю в те годы.

Но чего мне бояться? Такое больше не повторится, никогда, никогда больше. Перекидные сумки пылятся на чердаке, где навсегда и останутся. Надеюсь…

Диалоги с читателями

С того момента, как в 1973 году вышла моя книга «Мешок с шариками», я не прекращал общаться с читателями, присылавшими мне множество писем, на которые я старался отвечать, насколько то было в моих силах. И если не все из них получили вовремя ответ, на который вправе были рассчитывать, я прошу у них прощения. Вести переписку такого масштаба – работа весьма сложная, а вопросы, которые у читателей вызвала моя история, зачастую удивляли, огорчали или ставили меня в тупик. Настолько же запоминающимися – и увлекательными – оказались для меня десятки встреч с младшими и старшими школьниками, которым сегодня столько же лет, сколько было мне во время войны. Их живость, чуткость и меткость их вопросов очень часто приводили меня в волнение и даже поражали. И я должен горячо поблагодарить преподавателей, организовавших эти встречи и часто говоривших мне о том, что мои книги помогают им в их педагогическом труде.

Тем не менее о некоторых из заданных мне вопросов я продолжаю размышлять, хотя в своё время и дал на них ответы, возможно, не всегда исчерпывающие. Когда сидишь перед юной аудиторией, наперебой задающей тебе вопросы, порой нелегко найти нужные слова, чтобы выразить главное. Каждый раз, когда мне доводится рассказывать об этом периоде своего детства, я вновь переживаю страх, который испытывал, когда мне приходилось день за днём, час за часом скрываться или обманывать тех, кто меня допрашивал. В подобных обстоятельствах только размышление и дистанция позволяют найти по-настоящему верный ответ, который позволит ничего не переврать, не упустить и сохранить какую-то объективность. Именно такого рода уточнения и побудили меня написать это послесловие. Поскольку мой рассказ продолжает вызывать интерес и любопытство, в особенности у самых юных, мне показалось полезным объединить вопросы, которые мне чаще всего задавали с момента появления книги, и ответить на них как можно полнее и яснее. Многие из этих вопросов касаются морального или психологического аспекта того, что я пережил, тогда как другие относятся к контексту эпохи, которую мои юные читатели не застали. И в первом, и во втором случае я хотел помочь им лучше почувствовать дух времени, не всегда понятного спустя полвека после описанных мною событий.

* * *

Вопросы вызывает уже самое их начало, а именно наш с братом самостоятельный отъезд в свободную зону. В особенности это касается решения отправить нас туда одних, которое мои родители приняли, когда им стало очевидно, что спастись от нацистов можно, лишь скрываясь. Как же много раз до меня доносился этот крик души: «Моя мать ни за что бы не отпустила меня, даже вместе со старшим братом, с пятьюдесятью франками в кармане!»[70]

Это замечание, такое естественное в устах современных детей, показывает, насколько ситуация, в которой мы находились (и тем лучше!), далека от их жизненного опыта. Я, разумеется, не буду останавливаться на том, что пятьдесят франков по тем временам стоили куда больше, чем сегодня, когда их не хватило бы даже на приличный обед на двоих… Главное не в этом. Другая моя книга, «Анна и её оркестр», рассказывает историю моей матери. И я считаю, что необходимо знать её, чтобы лучше понять мамино решение отправить нас одних. В нём не было ничего безответственного, напротив – ею двигала настоящая материнская любовь, смелая и нежная. Я коротко расскажу, что когда-то пережила моя мать.

Мама родилась в российской глубинке ещё до революции 1917 года. Ещё совсем малышкой она столкнулась с погромами, которые были настоящим взрывом ненависти по отношению к евреям, – их магазины грабили или сжигали, а сами они подвергались насилию или были убиты. В 1905 году в Одессе безжалостно подавили народное восстание против самодержавия – именно в этом городе произошло знаменитое восстание моряков на «Потёмкине», – и ей удалось уплыть из страны, сев на «Констанцу». Она прибыла в Турцию, где надеялась воссоединиться с некоторыми членами своей семьи. Так и произошло, и они образовали семейный цыганский оркестр, который пересёк Европу начала века: побывав в Константинополе, Вене, Варшаве, Будапеште, Берлине, они в конце концов добрались до Парижа. Необходимо учитывать всё это, чтобы понять, почему позже в Оккупации она приняла такое решение, видя, что евреев ожидают новые преследования. Мама пережила то же, что и мы потом, или как минимум нечто очень похожее. Она по опыту знала, что в десять или двенадцать лет с таким испытанием можно справиться в одиночку, если другого выхода нет. Что такое настоящая беда, мама знала не понаслышке. Разумеется, она отпускала нас, горюя и с тяжёлым сердцем. Но такова борьба за выживание.

Добавлю – меня спрашивали и об этом, – что, повторись такое сейчас, я бы поступил в точности, как мама. Мы все смотрели эти фильмы, где герои, спасаясь от погони, разделяются, чтобы запутать своих преследователей и сбить их со следа. Мы стремились к тому же: если кому-то из нас суждено было попасть в сети, то, по крайне мере, остальные имели бы шанс избежать этой участи.

Ещё один герой моей книги крайне интригует читателей – тот священник, которого мы встретили в поезде и который, поняв, что документов у нас нет, заявил немцам, что мы едем с ним. «А он знал, что вы евреи?» – спрашивают меня.

У меня нет ответа на этот вопрос. Но я более чем уверен, что для него это не имело никакого значения. Он увидел двух несчастных детей, которые вот-вот должны были столкнуться с немецкими фельджандармами, и ни минуты не колебался. Один-единственный жест и фраза «Дети со мной!» – ясная, чёткая, лаконичная. По моему убеждению, это был святой человек, которому не хватало лишь нимба над головой, и я не могу вспоминать о нём без волнения.

Чуть ниже я ещё вернусь к неожиданной помощи, которую нам несколько раз посчастливилось получить и которой мы были обязаны своей жизнью. Но, раз уж я заговорил об этом кюре, то хочу подчеркнуть, что он ничем не напоминал священника из фильма режиссёра Жака Дуайона[71], в основу которого легла моя книга. В этой картине Морис и Жо вынуждены упрашивать священнослужителя сказать немцам, что они едут с ним. Наконец, после долгих колебаний, он снисходит до того, чтобы спросить у них: «Но где же ваши родители? И с какой стати я должен говорить, что вы едете со мной?» Возможно, господин Дуайон хотел таким образом пощекотать нервы зрителей. В любом случае этот персонаж не имеет ничего общего с человеком, который нам повстречался.

Та же проблема касается и образа моего отца, которого г-н Дуайон изобразил находящимся на краю нервного срыва и толком не понимающим, как ему защитить своих детей. Насколько же это непохоже на моего отца, который умел сохранять хладнокровие в любых обстоятельствах и с самого начала войны чётко знал, как реагировать на эту угрозу.

Я множество раз говорил об этих расхождениях своим слушателям, и каждый раз меня спрашивали, почему же я позволил снять такой фильм. На это я отвечу, что у меня просто-напросто не было в то время ни малейшего опыта переноса текста на экран и что я не участвовал в написании сценария. И когда после многочисленных запросов мне, наконец, удалось увидеть так называемые рабочие позитивы, было уже слишком поздно и фильм был практически готов.

* * *

Но это всё вопросы второстепенные. Гораздо сильнее моих юных читателей волнует вполне конкретный вопрос: «Вам было страшно?». А ещё вот этот: «Считаете ли вы себя героем?»

Страх – явление непростое. В начале моего приключения у меня было чувство, что всё происходящее является каким-то гигантским розыгрышем. Это было не всерьёз. Я уезжал с братом, постоянным спутником всех моих проказ. Мне казалось, что мы просто поиграем в полицейских и воров и как бы проживём один из комиксов, которые мы тогда читали. Он будет называться «Биби Фрикотен[72] против СС»! С беззаботностью, присущей своему возрасту, я не осознавал значение происходящего и даже вообразить не мог, что нас ожидало. Только представьте себе, что вы едете куда-то вместе со своим лучшим другом, имея небольшую сумму на расходы и… с полного одобрения родителей. Это казалось мне приключением, новым шагом в познании мира, а капелька опасности лишь придавала этому дополнительную прелесть. Всё это, в общем, было так увлекательно.

В конце концов, страх, настоящий страх пришёл в тот момент, когда я меньше всего его ждал и уже и не помышлял о нём, – в Ницце, когда я угодил в ловушку, расставленную СС на улице Де Рюси. Когда на меня наставили пулемёт, мне стало ясно, что теперь-то игры закончились и уже не получится воображать себя героем какого-нибудь кинофильма. Подобный опыт не имеет ничего общего со сценой, которую вы можете увидеть по телевизору, сколь бы жестокой она ни была. Всё вихрем проносится у вас в голове. Вы тут же понимаете, что типу напротив достаточно лишь нажать на курок, чтобы отправить вас в тот из миров, который некоторые считают «лучшим», не приводя тому никаких доказательств.

Честно могу вам сказать, что, наверное, никогда не смогу забыть тот страх. В то же время, как ни удивительно, но мы привыкаем к тому, что пугает нас. Благодаря своей способности к адаптации человек способен справляться с невыносимыми ситуациями. Перебирая свои мрачные воспоминания, я констатирую, что уже через несколько дней после заключения в «Эксельсиоре» свыкся с тем, что постоянно натыкаюсь на кого-то из СС или гестапо в коридорах отеля. В конечном итоге, каким бы странным это ни показалось, меня куда меньше страшили наши палачи, чем слёзы моих друзей. С гестапо и СС мы вели ежедневную схватку, нам нужно было во что бы то ни стало бороться и выстоять. А вот сетования и слёзы их жертв, напротив, лишали меня сил и приводили в отчаяние. С печалью должен признаться вам: их страдания меня тяготили и мучили. Я, разумеется, прекрасно понимал их, но выносить это мне было тяжело.

В моей жизни были другие страхи: страх зубного врача, страх физической боли (я немного занимался боксом), страх попасть в автомобильную аварию, страх оказаться в полиции, когда ты нарушил закон, страх темноты, когда ты маленький, страх заболеть – я был как-то серьёзно болен и не знал, выберусь ли. Тем не менее могу вас заверить, что все эти страхи невозможно сравнить с тем, о котором я рассказал выше.

Эти четыре года Оккупации сформировали и мою жизненную философию. Позже я чувствовал себя куда увереннее, сталкиваясь со сложностями, каверзами, неудачами и разочарованиями обыденной жизни. Мне было достаточно мысленно перенестись в прошлое, чтобы не драматизировать их. Как сказал Ницше, «то, что нас не убивает, делает нас сильнее».

Есть ещё один страх – страх того, что нам пока неизвестно. Недавно я ехал в пригородной электричке. Со мной рядом села дама с ребёнком лет шести-семи. На следующей остановке в вагон поднялся чернокожий пассажир. Увидев его, ребёнок отпрянул и вскрикнул, одновременно испуганно и удивлённо. Тогда дама в смущении сказала: «Мсье, прошу, извините моего кроху. Он в первый раз видит чернокожего человека». И тот ответил ей: «Ничего страшного…Я отреагировал точно так же, когда в первый раз увидел белого!»

Какое-то время тому назад я получил письмо от мальчика одиннадцати лет. «Напротив моей школы, – писал он, – есть стена, на которой кто-то написал: «К чему слушаться страха, если в истории был Гитлер?» Я не понял, что автор граффити хотел этим сказать. Не могли бы вы высказать своё мнение?»

Должен сказать, что такая постановка вопроса вызвала во мне сложные чувства. В конце концов я ответил следующее: я искренне считаю, что к страху лучше прислушиваться. Это хорошо как минимум тем, что учит нас осторожности. Солдат, который без малейшего страха бросился бы на неприятельские укрепления, не отдавал бы себе полного отчёта в происходящем. Если бы демократические режимы, которые ещё сохраняют свои позиции в мире, были бы менее самоуверенны, когда Гитлер пришёл к власти, и агрессивно-захватнический характер его политики, питаемой ненавистью и расизмом, становился всё очевиднее, мы бы, возможно, смогли избежать мировой войны, уничтожившей миллионы людей разных стран, верований и социального положения.

Остаётся ответить на вопрос, были ли мы героями? Честное слово, если мы ими и были, то не по своей воле. Мы, разумеется, не могли желать ничего подобного тому, с чем столкнулись, и оказались в этой ситуации не по своей воле. Чтобы выпутаться из неё, нам понадобилось преодолеть много препятствий, научиться мгновенно реагировать, предвидеть, быть начеку, импровизировать, выживать… Но я считаю, что нельзя смешивать тягу к жизни с героизмом. Герои осознанно рискуют своей жизнью ради того, за что сражаются и что считают справедливым и прекрасным. Это смелость в чистом виде. Герои для меня – это, к примеру, граждане Кале, те шестеро человек, которые в XIV веке добровольно пошли в заложники к англичанам, чтобы спасти свой город[73]. И доктор Корчак, который пел, отправляясь с детьми в газовые камеры. А ещё лётчики-первопроходцы Гинемер[74] и Мермоз[75]. Нас же загнали в угол и прижали к стене, и нам оставалось только защищаться. Кроме того, чтобы сказать вам всё до конца, я решил, что будет слишком глупо умереть, не узнав, что такое любовь.

* * *

Теперь позвольте мне вернуться к кюре из поезда и к другим людям, которые встретились на нашем пути и неожиданно протянули нам руку помощи. Я думаю о враче из «Эксельсиора», который прекрасно понял, что мы евреи, но ничего не сказал, нарушив тем самым свой служебный долг, а также о кюре и епископе из Ниццы и о директоре «Стройки юности»[76] – организации, созданной правительством Виши! И даже об Амбруазе Мансёлье, петенисте и убеждённом коллаборационисте, обнаружившем впоследствии, что он «прикрывал» евреев. Мансёлье, как вы, несомненно, заметили, толковал о том, что необходимо создать единую Европу. Так оно и было: многие считали, что с Германией уже никому не справиться, и остаётся только «сотрудничать» с ней для достижения европейского единства… под её сапогом. Это совершенно иное видение Европы, нежели сейчас…

Я хочу показать этим, что во Франции того времени – дезориентированной и сбитой с толку – много чего смешалось. Врач, который бог знает почему спасает двух еврейских мальчиков, в то время как он наверняка отправил сотни других в концлагеря, проводники, рисковавшие жизнью, чтобы помочь беглецам перейти в свободную зону… и те, кто обдирал их как липку, прежде чем бросить в лесах и полях.

Я хотел бы также воздать должное некоторым моим соотечественникам, жившим в то время. Например, монсеньору Жюлю-Жеро Сальежу[77], архиепископу Тулузы, за его мужественное послание к народу Франции, в котором звучал призыв к неповиновению: «Евреи и еврейки – это человеческие существа, и не всё дозволено против них, против этих мужчин и женщин, этих отцов и матерей. Они часть рода людского, они наши братья, как и многие другие. Христианин обязан помнить об этом». Это пастырское послание циркулировало во Франции в сентябре 1942 года.

Точно так же следует помнить, что без негласной помощи некоторых жандармов и полицейских, предупреждавших евреев об опасности, рейды, организуемые властями, были бы гораздо эффективнее. Я хочу привести здесь свидетельство того бывшего комиссара полиции, который до сих пор живёт в Монпелье: «Бывают обстоятельства, когда нужно иметь мужество не подчиняться приказам. Французы воевали с немцами и потерпели поражение. Когда нужно было арестовывать бойцов Сопротивления, это разбивало мне сердце, но таковы были превратности войны. А вот аресты евреев – мужчин, женщин, детей за то, что они евреи, – были уже не войной, а расизмом». Этот же комиссар лично предупреждал тех, кому грозил арест. Какие-то люди не поверили ему, и на следующий день он должен был вместе с коллегами задержать их.

Хочу добавить, что, несмотря на антисемитские законы Виши, несмотря на отстранение евреев от определённых видов деятельности, несмотря на унижения и грабёж, французские евреи сумели в этот период сохранить свою идентичность благодаря сильнейшему духу сопротивления, который подвигнул их вступить в борьбу за выживание, поддержанную многими французами и еврейскими организациями. Когда после облав летом 1942 года стало ясно, что открытое исповедание иудаизма обрекает человека на смерть, евреи решили скрываться, сражаться или бежать за границу. Режим Виши несёт большую долю ответственности за депортации; но без ощутимой помощи французского духовенства и значительной части французского населения «окончательное решение еврейского вопроса», навязываемое нацистами, проводилось бы в жизнь гораздо активнее.

* * *

Эти размышления приводят меня к другому вопросу, который мне часто доводилось слышать: почему я решил не раскрывать в книге настоящего названия маленького города Рюмийи в Верхней Савойе, где разворачивается последний акт моей одиссеи?

Ответ очень прост. Всё, что я рассказал, действительно произошло, и даже до того, как я смог снова вернуться в Рюмийи, мне было ясно, что многие из описанных мною жителей этого местечка должны быть ещё живы.

Все эти годы, наполненные борьбой Сопротивления с коллаборационистами и петенистами, а затем освобождением и чисткой[78] с её заслуженными наказаниями, а также с её неизбежными эксцессами, повсюду оставили в людской памяти глубокие и ещё свежие следы. Мне не хотелось создать впечатление, будто я вознамерился заклеймить позором городок, где люди были ничуть не лучше и не хуже, чем где бы то ни было.

Зачем же тогда раскрывать правду сейчас? Дело в том, что с момента выхода книги ситуация изменилась, и я считаю важным рассказать об этом. Через два-три года после публикации мне позвонили:

– Мсье Жоффо, автор «Мешка с шариками»?

– Да, это я…

– Говорит Анри Траколь, заместитель мэра Рюмийи.

Анри Траколь! Внезапно я снова увидел себя в шортах, играющего в шарики на площади Д’Арм со своим сверстником, сыном начальника железнодорожной станции Анри Траколем… «Знаешь, Жо, – объяснил он мне, – мы тут все себя узнали – и мсье Жан из «Белой лошади», и молочник Лаша с этими реблошонами…»

И Анри объяснил мне цель своего звонка. Они приглашали меня в Рюмийи. А точнее, я был приглашён на встречу с читателями в книжный магазин Мансёлье, чтобы подписать свои книги! В тот самый книжный магазин, где я работал под началом старого Мансёлье в окружении портретов и статуэток маршала Петена!

Должен сказать, что я был очень тронут. Этот звонок ошеломил меня, вернув на тридцать лет назад. Это правда, что мои воспоминания о Рюмийи было трудно назвать очень хорошими и до сих пор я не стремился туда вернуться. Тем не менее я без колебаний принял предложение Анри Траколя, и мы выбрали дату. И вот одним майским утром, проведя ночь в поезде, мы с моим братом Альбером сошли на станции Рюмийи.

Было около девяти часов утра. Утомленные ночью в поезде, мы не сразу поняли, что происходит: на перроне стоял духовой оркестр, девушки-мажоретки в военной форме, Анри Траколь, члены муниципального совета – там были все. Я не мог поверить своим глазам. Альбер, впереди, обернулся и сказал: «Глянь, там за нами никто не идёт?»

Он был прав – все эти почести не могли предназначаться нам. Я обернулся, но там никого не было. В тот день мы были единственными, кто сошёл с поезда на станции Рюмийи.

Какой приём они нам закатили! После того как Анри Траколь произнёс речь на платформе вокзала, мы отправились к ратуше в сопровождении мажореток. Нас ждали мэр Луи Даган, местный депутат, бывший одновременно раввином Анси, и телевидение, нарочно прибывшее из Гренобля. Все они говорили длинные речи, и надо сказать, что каждая из них оказалась тяжёлым испытанием для моей скромности.

И всё же речь Луи Дагана, которому я особенно хотел бы воздать должное, доставила мне наибольшее удовольствие. Именно из его уст я узнал, что меня сделали «почётным гражданином города». Это звание радует меня больше, чем любой существующий орден, и это по очень простой причине: людей, имеющих орден Почетного легиона или Военный крест, тысячи, а в Рюмийи есть только один почётный гражданин, и это я.

В этот день я получил поздравительную телеграмму от Франсуазы Мансёлье и узнал, что она живёт в Монтобане, где вышла замуж за игрока в регби, с которым у неё было трое детей.

Самую красивую фотографию сделал мой друг Траколь, когда в сыродельне «Савуазьен де фромаж» меня поставили на весы и преподнесли мне в подарок столько же сыра бофор, сколько я весил. Ещё одним чудесным моментом стала автограф-сессия в книжном магазине Мансёлье. Спасибо моему другу Пуне, владельцу этого прекрасного книжного магазина на улице Монпёза, в который я с тех пор возвращался множество раз, а также жителям Рюмийи, оказавшим мне более чем радушный приём. Их доброта и непосредственность заставили меня позабыть всё плохое.

* * *

Я подошёл к одному из самых непростых вопросов, которые мне когда-либо задавали. Один школьник однажды сказал мне: «Мсье, я еврей. Мой дедушка раввин, и когда он прочитал вашу историю, он сказал мне, что никогда бы не променял свою жёлтую звезду на мешок с шариками. Потом, в статье, посвящённой вам, он написал, что утаивание своей принадлежности к иудаизму можно считать формой обращения в иную веру и что при других обстоятельствах вы бы стали марраном. Я хотел бы знать, согласны ли вы с такой точкой зрения».

Уточню, что раньше в Испании марранами называли евреев, которые отказались от своей религии, чтобы иметь возможность остаться в стране и спасти свою жизнь. К ним не всегда относились с уважением[79]… Как бы то ни было, в главном я не согласен с дедушкой этого мальчика. Процитирую ответ великого еврейского философа и теолога Маймонида, данный им в «Путеводителе растерянных» еврейской общине из Йемена, спрашивавшей у него, имеет ли право еврей отказаться от своей веры, если он оказался в смертельной опасности. Маймонид ответил им, что первая обязанность человека и еврея – сохранить свою жизнь при условии, что в сердце своём он остаётся евреем. Только Бог, дарующий нам жизнь, имеет право забрать её у нас. Хочу добавить, что если бы нацисты оставляли евреям, погибшим в газовых камерах, какой-то выбор, такой гекатомбы точно не случилось бы, ибо смерть необратима.

Вот что я ответил в тот день своему юному собеседнику. Сейчас я думаю, что следовало бы добавить вот ещё что: для меня живой марран лучше, чем мёртвый еврей. Марран всегда может вернуться к своей изначальной вере, а мёртвого человека могут лишь оплакивать его родные. Тем не менее каждый из нас может по-своему реагировать перед лицом смерти. Упорно держаться за свою веру может в некоторых случаях быть самоубийством, а в некоторых – оказаться храбрым или героическим поступком. Что касается меня, я согласен в этом вопросе с Маймонидом.

Размышляя довольно схожим образом, многие юные читатели говорили мне, что не понимают, почему евреи не оказывали сопротивления при аресте, и спрашивали, не предпочёл ли бы я лучше драться за свою жизнь с оружием в руках?

Я думаю, что здесь следует постараться максимально точно представить себе обстоятельства, в которых это происходило. Нужно понимать, что нацисты тщательно организовывали свои преступления. До последнего момента евреи не знали, что идут на смерть. Из свидетельств, в которых рассказывается о газовых камерах, становится ясно, что нацисты до последнего момента разыгрывали чудовищную комедию для тех, кто вот-вот должен был погибнуть, заставляя их поверить, что они идут в просторные душевые. Кроме того, семье, в которой есть женщины и дети и нет никакого оружия, очень сложно защитить себя от прекрасно экипированных солдат. Перед отцом семейства тогда встаёт моральный вопрос: хочет ли он, имеет ли он право подвергать опасности жизнь своей семьи? Мать, как мы все знаем, никогда не захочет расстаться со своими детьми. Жестокость нацистов зашла так далеко, что они позволяли своим жертвам питать некоторую надежду, поддерживая в них веру, что их просто переселяют в трудовые лагеря, где они смогут жить спокойно.

Надо также признать, что многие из нас отказывались смотреть правде в глаза. Преступление было таким гигантским, таким колоссальным, что после освобождения лагерей весь мир содрогнулся от изумления, боли и стыда. Однако есть одна вещь, которую вы должны знать: когда евреи узнавали, как это произошло в Варшаве, что их ждёт верная смерть, они оказывали героическое сопротивление нацистам. Пятьдесят тысяч евреев из Варшавского гетто, голодающих, без крупнокалиберного оружия, более месяца сдерживали несколько дивизий СС. Это восстание вошло в анналы подвигов еврейского народа. И оно длилось дольше, чем вся французская военная кампания 1940 года.

Ещё раз скажу вам, что лично я предпочёл бы защищать свою жизнь с оружием в руках. Даже будучи убеждённым пацифистом, я верю, что в иные времена война неизбежна. Миру необходимо было гораздо раньше принять меры против Гитлера и его агрессивной политики – слабость демократий часто воспринимается диктаторами как признак трусости.

Конечно, я до сих пор размышляю обо всём, через что мне пришлось пройти. Этот опыт теперь у меня в крови, он стал неотъемлемой частью меня сегодняшнего – полноценного еврея, который за это сполна заплатил! Могу заверить вас, что если бы нечто подобное повторилось, я бы сделал всё возможное, чтобы биться за свою жизнь с оружием в руках. Но ещё лучшим решением было бы найти более милосердные края. Не следует дважды попадать в одну и ту же ловушку.

И если мне вдруг случится забыть, кто я, думаю, что жизнь быстро напомнит мне об этом. В доказательство расскажу вам недавнюю историю из своей жизни. Одна из постоянных клиенток моей парикмахерской в один прекрасный день заявила мне: «Мсье Жоффо, я только что вернулась из ваших краёв, там чудесно!» И хотя я прекрасно понял, что она имела в виду, я напустил на себя наивный вид: «Ах, из Турени? Что да, то да, люди там замечательные» (все в моей парикмахерской знают, что у меня есть дом в Турени). На что она сказала: «Но при чём тут Турень? Я говорю про Израиль!»

В тот момент я должен был бы и мог бы пуститься в долгую полемику, объясняя ей то, что она и так прекрасно знала: что евреи, родившиеся во Франции, – это французы и что быть евреем во Франции значит просто исповедовать иудаизм так же, как другие французы могут исповедовать католичество, протестантизм, буддизм или ислам. И её слова были для меня столь же оскорбительны, как вопрос одного политика другому политику – еврею – про то, есть ли у того двойное гражданство. Но бывают случаи, когда нужно черпать мудрость в народных поговорках: «Молчание – величайшее появление презрения».

Что толку было бы пытаться ей всё это объяснить? Захотела ли бы она вообще услышать меня? Я не думаю, что эта дама была антисемиткой. Однако, как и многим некрепким умам, ей потребовалось бы совсем немного, чтобы стать таковой в практическом смысле этого слова. Мы заметили это в 1940 году, когда всё шло очень плохо, ведь более восьмидесяти процентов наших соотечественников последовали за Маршалом и Пьером Лавалем. И можно ли сурово осуждать их за это, если и я, десятилетний еврейский мальчик, тоже поверил этим политическим лидерам? Вы же помните, что именно маршал спас Францию в 1914 году, выиграв битву при Вердене против немцев, которые теперь одержали победу над нами. Разгромленной и униженной Франции нужно было надеяться и верить, что не всё потеряно. Ей нужен был герой, и она нашла того, кто был соразмерен её страданиям: Маршала.

Да, и я в него поверил, когда, придя в класс, увидел его фотографию, висевшую над учительским столом. Но я ошибся героем. Настоящий герой находился в изгнании по ту сторону Ла-Манша, в Лондоне: это был де Голль.

* * *

Это естественным образом подводит нас к другому вопросу: есть ли сегодня риск возрождения антисемитизма во Франции? Опасаться ли нам его в будущем? Неизбежный вопрос… и я добавляю: извечный вопрос. Если мы пройдёмся по истории иудаизма со времен Средневековья, то увидим, что всякий раз, когда руководителям какой-либо страны зачем-то требовался козёл отпущения, эта роль доставалась именно евреям. Это было удобно и не требовало никаких расходов. Христиане считали евреев «богоубийцами», то есть ответственными за распятие Иисуса Христа. Кроме того, евреи были в меньшинстве и не имели защиты, и потому пострадали от права сильнейшего, как во времена Крестовых походов и инквизиции.

После Освобождения и осознания масштабов Холокоста считалось, что с антисемитизмом окончательно покончено. Но ничего подобного не произошло. Польских евреев, выживших в лагерях смерти, ждал ужасный финал: несмотря на то, что еврейская община в Польше была практически полностью истреблена, там в настоящее время возрождается антисемитизм. Все могли видеть телепередачу, где показали прохожих в большом польском городе, обвиняющих во всех бедах своей страны евреев и убеждённых в том, что они и сейчас вездесущи, но скрываются под чужими именами! И я говорю и настаиваю на том, что если Освенцим был создан именно в Польше, это было делом случая лишь отчасти.

Поэтому я считаю, что мы должны быть бдительными. Антисемитизм может распространяться очень быстро, мы видели это в 1933–1939 годах. Тогда официальный и открытый нацистский антисемитизм был всем очевиден, и, однако, Франция ничего не предприняла, чтобы сдержать его. Результат нам известен…

Если бы сегодня Франция в очередной раз пережила серьёзный экономический кризис с пятью-шестью миллионами безработных, то это, я думаю, сыграло бы на руку тем, кто проповедует ксенофобию, расизм и, конечно, антисемитизм. Незадолго до начала войны в Персидском заливе я как-то остановился перед газетным киоском на площади Виктора Гюго в XVI округе Парижа. И увидел выставленный на витрине еженедельник, название которого уже не помню, чего нельзя сказать о заголовке на обложке. Он гласил: «Кто хочет войны? Евреи и арабы». Продавец газет, с которым я поделился своим удивлением, резонно возразил мне, что у нас демократия и что никто не обязан покупать этот выпуск, который, как он добавил, расходится очень хорошо. И что я был единственным, кто заметил ему, что такой заголовок призывает к расовой дискриминации и оскорбляет людей, достойных этого названия.

Но что значит быть евреем? Это ещё одна часто повторяющаяся тема. Что это значит для меня? И горжусь ли я тем, что я еврей?

Я часто слышал, как некоторые евреи говорили в беседах с неевреями: «Я еврей и горжусь этим». Это не должно быть истолковано как некая провокация. Наоборот, следует постараться лучше понять, что стоит за этой гордостью, которую на протяжении тысячелетий так часто попирали. Так было со времён существования еврейской диаспоры. И когда давление уменьшается, эти люди снова обретают своё достоинство и свою человеческую гордость. Что касается меня, то, не будучи ни в коей мере «стыдящимся» евреем, я в то же время далёк от того, чтобы как-то особенно гордиться своим происхождением. Я есть то, что я есть, и я утверждаю себя в этом качестве. Каждый человек должен признать, что он обязан своим появлением на земле только величайшей и счастливейшей из случайностей – взаимной любви. Я искренне верю, что человек, какой бы религии он ни был, должен гордиться только теми великими делами, которые он лично совершает на благо человечества. Придерживаясь этого правила, мы будем полны смирения. Так что давайте просто попробуем вести себя в жизни по-человечески, что само по себе уже непросто, но при некотором желании вполне возможно.

А сейчас я скажу вам, что значит для меня быть евреем в двадцатом веке, во Франции или где-либо ещё. Я думаю, это значит быть наследником религиозной традиции, которая восходит к Аврааму, отцу великих монотеистических религий, и Моисею, пророку пророков и единственному человеку, который встретил и услышал Бога. Он принёс доказательство этого: Десять заповедей.

Это ещё и вера в единство Бога: «Господь, Бог наш, Господь един есть!»[80]

Это также значит принадлежать к людям Книги, то есть Ветхого Завета. В связи с этим я расскажу вам маленький анекдот, за который беру на себя полную ответственность. Очень благочестивый старый еврей, который при жизни не совершил и тени греха, умирает красивой смертью. Он тут же оказывается в раю. Там его принимает сам Бог – ставит его по правую руку от себя и осыпает почестями, поздравляя с тем, что он всю жизнь вёл себя как хороший еврей и, главное, как человек. Но старый еврей кажется грустным, ничто не может его развеселить. Время от времени Бог замечает, как тот утирает слезу. Поэтому он спрашивает его: «Что с тобой? У тебя обеспокоенный вид. Я твой извечный Господь, ты должен мне всё поведать». Но старый еврей качает головой… он явно не желает ничего говорить. Тогда Бог начинает настаивать и сердиться: «Ты должен сказать мне, что не так! Я твой Бог, и я могу всё поправить».

Кто может противостоять Богу? Тогда старый еврей говорит: «Слушай, Господи, я не смел тебе сказать, но у меня есть единственный сын, которого я пытался воспитать настоящим евреем. Но ничего не вышло. Он не последовал за мной в моей вере… и покрестился».

Тогда Бог разражается таким смехом, который слышно во всех концах нашей галактики. Затем он смотрит на старого еврея с нежностью и состраданием: «Могу тебя заверить, что это неважно: прости ему… мой-то тоже обратился!»

Старик набирается смелости, чтобы спросить: «И как ты отнёсся к этому? Как наказал своего сына?» – «О, очень просто. Составил новое завещание!»[81]

Быть евреем также означает иметь чувство юмора.

А ещё это означает неприятие того, что политик, каким бы великим он ни был, может назвать еврейский народ «высокомерным и властным»[82].

Это, конечно, означает и любить свою семью, уважать её, почитать отца и мать, как сказано в Десяти заповедях. Не забывать о своём происхождении, как бы высоко ты ни поднялся в жизни. В Субботу вечером не забывать накормить бедных. А ещё это, конечно, значит унаследовать тревоги и традиции, которым уже более пяти тысяч лет, и не пытаться откреститься от них, так как, несмотря ни на что, несмотря на гонения и геноцид, еврейскому народу удалось выжить.

* * *

Мне остаётся лишь ответить на вопросы, касающиеся меня как писателя.

Прежде всего эта книга не была для меня вопросом писательских амбиций. Речь шла о том, чтобы изгнать демонов, завладевших моим детством, чтобы отвести душу, если хотите. Из двух зол нужно выбирать меньшее: я предпочёл писательство психоанализу и считаю, что сделал правильный выбор.

Я также хотел оставить своим детям свидетельство очевидца и передать им опыт и ценности, которые считаю важными. Будьте смелыми, умейте выкручиваться, ни на кого не надейтесь; контролируйте свои эмоции, берите на себя ответственность; словом, постарайтесь стать неуязвимыми. Только так вы сможете справиться с жизнью и её ловушками.

В Библии написано, что мужчина должен сделать в своей жизни три вещи: жениться и завести детей, построить дом, оставить после себя что-то, способное пережить его. Этой третьей вещью и станет для меня моя книга. Я не был готов к такому большому начинанию и даже собирался издать книгу за счёт автора, то есть самостоятельно оплатив все расходы типографии. И успех, который она в конце концов снискала, застал меня врасплох – рукопись успели отклонить четыре издательства, пока её наконец не приняли Мишель-Клод Жалар и Жан-Клод Латтэ, а Клод Клоц[83] не оказал мне неоценимую помощь в корректуре и правке текста. Успех книги удивил и моих детей, которые столько раз слышали от меня эту историю.

Большинство авторов начинают с чего-то автобиографического. Это и мой случай, конечно. Моя вторая книга также была ещё очень близка мне, так как в ней я рассказал историю мамы. Впоследствии, читая многочисленные письма, которые мне присылали читатели, я заметил, что многим хотелось узнать, как сложилась моя жизнь после Освобождения. Так я написал Baby-foot, продолжение «Мешка с шариками». Это рассказ о моей жизни в удивительном, прекрасном и противоречивом Париже того времени. Из детства я сразу шагнул во взрослую жизнь, ценой невероятного опыта, который мне до сих пор иногда кажется сном, и я задаюсь вопросом, действительно ли это было со мной…

«Пожилая дама из Джербы», моя четвертая книга, была вызовом. Некоторые критики заявили, что, когда я больше не смогу черпать вдохновение в истории своей семьи и своём личном опыте, мне нечего будет сказать читателям. Мне же так совсем не казалось. «Пожилая дама из Джербы» появилась в результате одной встречи. Мне было тогда двадцать пять, и я никоим образом не помышлял о литературной карьере. Мы с несколькими друзьями отправились на тунисский остров Джерба, в царство бриджа. Приятный отель, ничегонеделание, пляж, сладость жизни… Однако, поскольку я не играл в бридж, мне было скучно. Однажды утром, когда я сидел у бассейна, ко мне подошёл управляющий отелем: «Вы, кажется, скучаете у нас, так почему бы вам не посетить остров? Там есть рынки и базары, а если вы любите старинную архитектуру, вас может заинтересовать синагога, которой более трех тысяч лет. Она доказывает, что евреи жили в Тунисе, и в частности на Джербе, задолго до падения Израильского царства и рассеяния евреев по миру».

Должен признаться, что управляющий сумел разбудить во мне любопытство. На следующий день я отправился исследовать остров. Утро я посвятил шопингу на базарах и в магазинах. В полдень съел традиционный обед: кускус, колбаски мергез и кофе по-турецки. В три часа пополудни я стоял перед синагогой. И там я действительно испытал шок: её легко было принять за мечеть. Как и в мусульманской традиции, перед входом в храм необходимо разуться. Это показывает, насколько великие монотеистические религии в некоторых отношениях близки друг к другу.

Внутри я обнаружил мозаики, созданные ещё до появления римлян, и витражи, которые ничем не уступали творениям Шагала. Раввин в чалме, повязанной на восточный манер, казался каким-то фольклорным персонажем; он показал мне Тору трёхтысячелетней давности.

Я был очень взволнован и впечатлён – для меня это было возвращением к истокам. Выйдя оттуда, я оказался под палящим солнцем в пёстрой толпе, состоявшей из нищих, арабов, похожих на евреев, и евреев, похожих на арабов… Чуть в стороне стояла старушка, с ног до головы одетая в чёрное, с прозрачными синими глазами и седыми волосами, которые доходили ей до середины спины. Поскольку я выходил из синагоги, то сказал себе: «Сделай своё ежегодное доброе дело». Я подошёл к ней и сунул банкноту в пять динаров в карман её джеллабы. Но она взяла меня за руку, заглянула мне в глаза и сказала: «Нет, твоих денег мне не надо, но если ты сможешь уделить мне несколько минут, я бы хотела многое тебе рассказать».

Я расхохотался и сказал ей: «Что же ты можешь сказать мне? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь, возьми эти пять динаров и иди выпей чаю с мятой». – «А вот и нет, я тебя знаю, тебя зовут Жозеф Жоффо!»

По натуре я скептик. Я тут же подумал о своих друзьях в отеле и сказал себе, что ко мне отправили дежурную ясновидящую. Поэтому я ответил: «Ладно, ладно, не утруждай себя, я знаю множество людей, которые проделывают тот же номер в мюзик-холле, – им в конверт вкладывают чей-нибудь паспорт, а они называют его возраст!»

Старушка кивнула и прошептала: «Я знала, что ты мне не поверишь. Но я могу заглянуть и в более далёкое прошлое: я знала твою прабабушку в Кремарчаке в России, её звали Елизавета Тальчинки-Маркова!»

В этот миг мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног. Ни о каких хитростях больше не могло быть и речи: я один знал фамилию моей прабабушки и название её деревни. Поэтому я сделал то, что и вы бы сделали на моём месте: взял её за руку и повёл в кафе напротив синагоги выпить чаю за встречу. Лиза говорила очень долго. Она сказала мне, что жила на земле задолго до появления человека, тогда, когда деревья заговорили. И поведала вот эту странную историю: «Когда древо жизни впервые увидело, что в лес пришёл дровосек, а все другие деревья вокруг него плачут и причитают, оно сказало им: не будем плакать, братья – помните, что рукоятка топора – одна из наших!»

Затем Лиза провела параллель с евреями, во время войны ждавших у дверей со своими узлами, что нацисты придут и заберут их, говоря: «Нам нечего их бояться, они же люди…»

Я не буду рассказывать здесь все истории Лизы. Всё то время, что длилась наша беседа, я находился в плену её чар. Мы говорили о жизни, любви, детях и многом другом…

Честно говоря, я не думаю, что Лиза привиделась мне. В жизни бывают моменты, когда реальность встречается с вымыслом. Теперь Лиза – это часть меня, и я не думаю, что когда-нибудь снова смогу разыскать её, настолько она растворилась во мне…

Потом вышло «Нежное лето», которое я написал во время очень тяжёлой болезни. Я видел, как моя дочь Александра выросла и стала настоящей девушкой. Эта книга была смесью реального и воображаемого, и я заметил, что из всех моих произведений именно её предпочитают девочки-девятиклассницы. Наверное, причина в том, что Александр и Жан-Пьер, мои герои, напоминают им современных подростков.

«Рыцарь Земли обетованной» рассказывает о карьере одного молодого человека, который из царского офицера превращается в большевика, а потом после многих приключений становится пионером сионизма и, следуя собственным принципам, бежит в Палестину, побывав до этого агитатором, каторжником и изгоем. С этой книгой вы отправитесь в долгое, но прекрасное путешествие через Польшу, Россию, Турцию, Ближний Восток… чтобы в конце концов оказаться в Земле обетованной.

Затем был «Симон и дитя» – книга, развивавшая те же темы, что и «Мешок с шариками». Это история десятилетнего мальчика, который видит, как его мать сходится с человеком, который не является ему отцом. Он тут же вступает с ним в конфликт и начинает ненавидеть его за то, что тот крадёт у него любовь матери. И всё же они действительно станут отцом и сыном, но в драматических обстоятельствах… Действие происходит в 1942 году, маленький мальчик – христианин, а избранник его матери – еврей. Эта книга проведёт вас по всей свободной и оккупированной Франции, познакомит с лагерем Дранси и с историей его освобождения. Должен вам сказать, что эта книга принесла мне огромную радость: она была переведена на немецкий язык и включена в школьную программу в Германии.

«Авраам Леви, сельский священник» – это чрезвычайно простая история. Я представил себе, что бы стало с монсеньором Люстиже[84], если бы вместо того, чтобы стать епископом Парижа, он оказался сельским кюре. Несомненно, мэр, которому на заседании муниципального совета сообщают, что завтра прибывает новый священник, а зовут его Авраам Леви, оказался в несколько затруднительном положении. Всем известно, что евреем быть трудно… но каково же быть одновременно евреем и христианином? Однако наш священник много чего повидал на своём веку – он прошёл войну, и ничто не сможет помешать ему в его призвании.

Чуть не забыл упомянуть, что у меня есть две сказки для детей: «Плод с тысячью вкусов» и «Карп».

* * *

Я хочу закончить свою книгу небольшой историей из жизни. Мне её поведал директор одной средней школы, куда я приехал, чтобы рассказать о своих книгах. Когда мы с ним болтали на дружеском приёме, организованном по случаю моего визита, он рассказал, как однажды утром во время дежурства вдруг услышал необычайный шум на школьном дворе. Он тотчас же направляется туда узнать, что происходит, и обнаруживает там яростно дерущихся, раскрасневшихся, обменивающихся оскорблениями ребят. «Жиды поганые!», «Грязный еврей, проваливай в свою страну!», «Вы едите хлеб французов!» Директор подбегает, вмешивается, прекращает драку и резко говорит им: «Что вы делаете? Вы хоть понимаете, что говорите?» Наконец после недолгого молчания один ребёнок улыбается и отвечает: «Мсье… Мы просто играем. Играем в Жоффо… в «Мешок с шариками»!»

«А самое удивительное было в том, – заметил директор в конце, – что дети, которые называли других «грязными жидами», сами были евреями… Тогда как евреев играли другие дети, неевреи. Мне стало интересно, что вы думаете об этой истории…»

Что я об этом думаю? Что, возможно, дети через эту игру хотели лучше понять, что мы тогда могли чувствовать. Я также думаю, что никто не может поставить себя на чужое место подобным образом, ведь ситуация, которая была воссоздана искусственно, неизбежно становится ложной.

Но для меня самым важным в этой истории было вот что: я отнюдь не расстроился, увидев, что моё приключение превратилось в детскую забаву. А ещё чудеснее было бы, если бы так навсегда и осталось, и взрослые бы никогда больше не захотели играть в эту игру.

Жозеф Жоффо

Примечания

1

Речь идёт о специальной блузе или халате, который французские школьники тех лет надевали поверх одежды, чтобы защитить её от чернил. У советских школьников для этого позже будут нарукавники (здесь и далее – прим. пер.).

2

Идиш: «Еврейский бизнес».

3

Анри Филипп Петен, французский военный и политический деятель, герой Первой мировой войны, прославившийся в сражении под Верденом. Во время оккупации Франции немецкими войсками, будучи уже в очень преклонном возрасте, возглавлял коллаборационистское правительство.

4

Весь производимый в оккупированной Франции бензин шёл на нужды германской армии, поэтому французы перешли на газогенераторные машины, работавшие на твёрдом топливе (дровах). Таких машин было мало, так как транспортные средства тоже реквизировались оккупационными властями, и на улицах можно было встретить даже экзотичные собачьи упряжки.

5

22 июня 1940 г. Франция подписала с Германией вынужденное перемирие, в результате чего была разделена надвое: север страны был занят немецкими войсками и стал зоной оккупации, а юг остался под контролем французского правительства, возглавляемого маршалом Петеном. Не имея больше возможности находиться в оккупированной столице, правительство разместилось в городке Виши и получило название «режима Виши».

6

Нагрудные металлические бляхи на цепи обычно носили немецкие фельджандармы.

7

Нем.: «Стоять!»

8

Тино Росси (1907–1983) – французский артист эстрады и киноактёр корсиканского происхождения, пользовавшийся огромной популярностью как во Франции, так и за границей.

9

«Un kilomètre à pied, ça use des souliers» – известная детская песенка-считалка с чётким ритмом, предназначенная для долгой ходьбы. Считалка универсальна и может до бесконечности варьировать количество километров.

10

Поль Карбон (1894–1943) – крупный французский гангстер и один из «крёстных отцов» Марселя. Сыграл определяющую роль в становлении марсельской организованной преступности в 1930-х гг.

11

«Мюнхгаузен» – немецкий цветной художественный фильм, вышедший на экраны в марте 1943 года, имевший оглушительный успех.

12

Пьер Лаваль (1883–1945) – крайне правый французский политик и ключевая фигура французского коллаборационистского режима, активно проводивший прогерманскую и антисемитскую политику. В 1942–1944 гг. премьер-министр правительства Виши.

13

Осенью 1942 года немецкие и итальянские войска заняли зону Виши, которая до этого контролировалась только французскими силами. Италия взяла под свой полный контроль небольшую область на юго-востоке страны.

14

Время окончания школьных занятий во Франции.

15

Парижские пригороды.

16

Петанк – популярная на юге Франции игра, заключающаяся в бросании металлических шаров.

17

Анри перечисляет события на Западном фронте, предшествовавшие капитуляции Франции в июне 1940 года.

18

В годы Оккупации множество французов были принудительно отправлены в Германию для работы на немецких военных заводах.

19

Амедео Наццари (1907–1979) – звезда итальянского кинематографа 1940-х годов.

20

Беньямино Джильи (1890–1957), итальянский оперный певец, много снимавшийся в кино; в годы Второй мировой войны Джильи был любимым исполнителем Бенито Муссолини.

21

Ит.: «дитя».

22

Ит.: «Да».

23

Ит.: «Да, но».

24

Ит.: «Хорошо».

25

«Que lucevan le stelle» («Горели звёзды», ит.) – популярная ария из оперы «Тоска» Джакомо Пуччини.

26

Радио-Лондон (фр. Radio-Londres) начало вещание в июне 1940 года как рупор Свободных французских сил, так как именно в Лондоне тогда находился в изгнании генерал Шарль де Голль. Первая радиотрансляция Радио-Лондон с участием Де Голля часто считается началом французского Сопротивления. Радиостанция позиционировала себя как антипод коллаборационистского Радио-Париж, открытого нацистами вскоре после начала Оккупации, а также передавала шифрованные сообщения для бойцов французского Сопротивления.

27

Небольшая территория на юго-востоке Франции, которую контролировала Италия, стала убежищем для евреев, бежавших туда от оккупационных властей и правительства Виши. В этой зоне не действовал ни один антиеврейский закон.

28

Первая строка «Марсельезы» – песни, ставшей символом Великой французской революции, а затем государственным гимном Франции. Была запрещена оккупационными властями.

29

Ит.: «ничего».

30

Ит.: «понятно».

31

Ит.: «Много лир».

32

Куглоф (фр. kouglof) – традиционный праздничный кекс родом из Австрии. Согласно одной из легенд, куглоф стал популярен во Франции усилиями королевы Марии-Антуанетты, принадлежавшей к австрийской ветви королевского рода Габсбургов.

33

8 ноября 1942 г. Союзные войска высадились в Алжире и Марокко, и французские колонии в Африке перешли на их сторону.

34

Пьетро Бадольо (1871–1956) – итальянский военный и политический деятель, ставший во главе страны после свержения Муссолини.

35

В сентябре 1943 года, когда Италия заключила сепаратный мир с союзниками по антигитлеровской коалиции, немцы заняли итальянскую часть Франции.

36

«Михаил Строгов» (фр. Michel Strogoff) – роман Жюля Верна, описывающий приключения царского курьера Михаила Строгова в Сибири, охваченной татарским восстанием. С момента своего создания в 1875 г. книга остаётся популярным детским чтением во Франции.

37

«Товарищи Франции» (фр. «Compagnons de France») – молодёжная полувоенно-патриотическая организация по типу скаутской, сеть трудовых лагерей для подростков-добровольцев, основанная режимом Виши в 1940 г.

38

Топор-франциска, представлявший собой изображение боевого топора франков в цветах национального флага, был личной эмблемой маршала Петена, а также неформальным символом всего режима Виши. Высшая правительственная награда этого времени, орден «Франциск галлик», также имела форму франциски.

39

Название, данное Алжиру из-за ослепительно-белого цвета его зданий.

40

Настольная игра с фишками в виде лошадей, популярная у французских детей во время описываемых событий.

41

«Маршал, мы здесь!» (фр. Maréchal, nous voilà!) – пропагандистская песня в честь маршала Петена, ставшая неофициальным французским гимном после того, как немцы наложили запрет на «Марсельезу».

42

Хотя Валлорис был известен как центр производства художественной керамики уже с конца XIX в., он особенно прославился, когда в 1948 г. с местной керамикой начал работать Пабло Пикассо.

43

Жан Жорес (1859–1914) – французский политический деятель, историк и философ. Улицы, носящие его имя, есть почти в каждом французском городе.

44

Дранси (фр. Drancy) – коммуна неподалёку от Парижа, где в марте 1941 года был создан транзитный лагерь, быстро ставший крупнейшим центром депортации евреев из Франции в нацистские лагеря смерти.

45

Нем. «Это было сделано по хирургическим показаниям».

46

Одна из главных торговых улиц в центре Алжира. С 1962 года и по сей день носит имя алжирского революционера Ларби Бен М’хиди.

47

Нем.: «Это фальшивка!».

48

Милиция (фр. Milice Francaise) была создана в 1943 г. как французский аналог гестапо. Преследовала на территории Франции всех противников режима Виши и Третьего рейха – в первую очередь участников Сопротивления, евреев и коммунистов.

49

Гратен дофинуа (фр. gratin dauphinois) – картофельная запеканка, традиционное блюдо, происходящее из региона Дофине.

50

«Огненные кресты» – националистическая французская организация, существовавшая с 1927 г. по 1936 г. Изначально возникла как ассоциация ветеранов Первой мировой войны, имевших боевые награды.

51

В 1941 году во Франции развернулась кампания по сбору у населения цветных металлов (меди, олова и др.), которые должны были пойти на производство военной техники для нужд немецкой армии.

52

Военный крест – французская награда, учреждённая во время Первой мировой войны. Представляла собой крест для ношения на ленте, на которую дополнительно крепился отличительный знак – звезда или пальмовая ветвь. Последняя указывала на особую значимость заслуг награждённого.

53

Места самых ожесточённых боёв, шедших во Франции во время Первой мировой войны.

54

11 ноября – годовщина перемирия в Первой мировой войне, заключённого 11 ноября 1918 года, французский национальный праздник.

55

«Труд, семья, отечество» – новый национальный девиз, утверждённый маршалом Петеном в июле 1940 г., символизировавший возврат французского общества к традиционным ценностям. Эта триада заменила республиканский лозунг «Свобода, равенство и братство», возникший во времена Великой французской революции.

56

Французский регион, расположенный в Альпах, с типично гористой местностью и многочисленными горнолыжными курортами.

57

В 1936 г. после победы на парламентских выборах к власти пришла коалиция французских «левых» партий «Народный фронт», а премьер-министром Франции в первый раз стал еврей Леон Блюм.

58

Оккупированная Франция была важной ресурсной базой для военной экономики нацистской Германии, и одним из главных направлений борьбы Сопротивления был подрыв составов, снабжавших немецкую армию.

59

«Рождественское полено» (фр. bûche de Noël) – классический рождественский десерт в виде рулета с кремом, по форме повторяющий лесное полено.

60

Йом-Киппур (ивр. «День искупления») – важнейший праздник в иудаизме, день покаяния и отпущения грехов.

61

Филипп Анрио (Philippe Henriot) – французский журналист и политический деятель крайне правых взглядов, входивший в правительство Виши. Вёл яростную пропагандистскую борьбу в печати и на радио против сил Сопротивления, выступая дважды в день по Радио Виши, чем заработал прозвище «французский Геббельс». С января 1944 г. – министр информации и пропаганды Франции.

62

«Зелёная библиотека» (Bibliothèque verte) – предназначенная для подростков серия книг известного французского издательства Hachette, выделявшаяся зелёным цветом своей обложки (позже – только корешка).

63

Макизары, или маки (фр. Maquis, «лесные заросли»), – одно из названий французских партизан во время Второй мировой войны. Изначально словом «маки» назывался тип гористой местности на юго-востоке страны, покрытой вечнозелёным труднопроходимым кустарником, где укрывались партизанские отряды.

64

Мансёлье имеет в виду вдохновлённый Жанной патриотический подъём, благодаря которому Франция смогла отстоять свою независимость во время Столетней войны с Англией.

65

6 июня 1944 года в Нормандии, на северо-западе Франции, высадились англо-американские войска.

66

Мансёлье-старший видит в англосаксах заклятых врагов своей страны, желающих погубить её со времён Столетней войны.

67

То есть партизан, член французского движения Сопротивления. Аббревиатура представляет собой первые буквы названия «Forces Françaises de l’Intérieur», «Французские Внутренние силы».

68

Реблошон (фр. reblochon) – мягкий сыр из непастеризованного коровьего молока, традиционно производимый во французском регионе Савойя, где оказались герои.

69

Рийет (фр. rillettes) – французское блюдо по типу паштета, обычно из свинины.

70

В 1970-х годах сумма в 5000 франков, которую в 1942 г. отец даёт Жо, была эквивалентна 50 франкам.

71

Жозеф Жоффо много критиковал первый фильм, снятый по своей книге (Un sac de billes, реж. Ж. Дуайон, 1975), в отличие от второй, более поздней киноадаптации романа (Un sac de billes, реж. Кристиан Дюгей, 2017). Во втором случае писатель проводил много времени на съемках, консультируя режиссёра и актёров, и остался очень доволен тем, как пережитые им события были перенесены на экран и как точно авторы фильма смогли воссоздать атмосферу той эпохи.

72

«Биби Фрикотен» (фр. Bibi Fricotin) – популярная серия французских комиксов.

73

Речь идёт об одном из эпизодов Столетней войны, когда во время осады Кале английским королём Эдуардом III шестеро жителей вызвались отдать свою жизнь ради освобождения этого французского города. Грозившая им казнь была позднее заменена на помилование.

74

Жорж Гинемер (1894–1917) – французский лётчик-истребитель, герой Первой мировой войны, погибший во время воздушного боя.

75

Жан Мермоз (1901–1936) – французский лётчик-первооткрыватель, друг Экзюпери, внёсший большой вклад в освоение новых воздушных путей. Пропал без вести во время одного из полётов.

76

«Стройки юности» (фр. Chantier de jeunesse) – военизированные трудовые лагеря французской молодёжи, существовавшие в 1940–1944 гг. под эгидой режима Виши, видевшего в них инструмент для воспитания молодёжи в духе своей идеологии.

77

Жюль-Жеро Сальеж (1870–1956), видный французский церковный деятель, публично выступивший против антисемитской политики оккупационных властей и вишистского правительства Франции. Получил звание Праведника народов мира, присваиваемое неевреям, спасавшим евреев в годы Второй мировой войны.

78

Сразу после того как Францию освободили, начался процесс «чистки», включавший в себя процессы над бывшими коллаборационистами, многие из которых оказались в тюрьме или были расстреляны.

79

Марраны зачастую принимали христианство под давлением и втайне продолжали исповедовать иудаизм. Испанская инквизиция активно охотилась за такими «ненастоящими» христианами. Кроме того, марраны нередко подвергались погромам, как и евреи-иудеи, и на протяжении долгого времени были поражены в правах.

80

«Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть», Втор. 6:4.

81

Игра на многозначности французского слова testament, которое означает и «завещание», и «Завет».

82

Слова Шарля Де Голля, в то время президента Французской Республики, произнесённые во время пресс-конференции в ноябре 1967 г., когда речь зашла об охлаждении франко-израильских отношений после Шестидневной войны. Высказывания де Голля вызвали острые протесты как в Израиле, так и во Франции.

83

Клод Клоц (1932–2010) – французский писатель и сценарист, более известный под псевдонимом Патрик Ковэн.

84

Жан-Мари Люстиже (1926–2007) – французский кардинал, происходивший из семьи польских беженцев-евреев, осевших во Франции накануне Второй мировой войны. Оказавшись в приёмной семье во время Оккупации, был крещён в католицизм. Монсеньор Люстиже был первым этническим евреем, возглавившим французскую католическую Церковь, но всегда подчёркивал приверженность своим еврейским корням. Был заметной фигурой французской общественной жизни.

Content

Жозеф Жоффо
Мешок с шариками

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Эпилог

Диалоги с читателями

Примечания