Донато Карризи

Дом без воспоминаний

Антонио и Витторио, моим сыновьям, истинному моему таланту

Donato Carrisi

LA CASA SENZA RICORDI

Copyright © Donato Carrisi 2021

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Из Районного командного пункта карабинеров

Барберино-дель-Муджелло

В Региональный командный пункт «Тоскана-Флоренция»

(копия в Межрегиональный командный пункт «Подгора»)

Предмет: Сообщение о пропавших без вести

(номер протокола 66263707070 VR)

7 июня 2020 года, приблизительно в 6:23, двое туристов, позвонив по 112, сообщили об автомобиле, брошенном среди леса в местности под названием Долина ада.

Туда был направлен патруль, и на шестнадцатом километре автострады 477 провинциального значения был действительно обнаружен автомобиль «фиат-панда» (номер CR990FR) темно-бордового цвета. У машины, припаркованной у обочины дороги, ведущей к перевалу Самбука, были открыты все двери и багажник. Шина на левом заднем колесе была проколота. Присутствие на асфальте запасного колеса и домкрата, все еще подсунутого под днище, говорило о том, что водитель пытался заменить колесо, но попытка не была доведена до конца или не удалась.

В салоне были найдены многочисленные личные вещи, принадлежащие предположительно женщине и мальчику, в частности одежда, одеяла и прочие предметы, позволяющие сделать вывод, что данный автомобиль служил для этих двоих единственным местом проживания.

Из паспорта транспортного средства явствовало, что подержанный автомобиль приобрела в 2017 году Мирбана Шульета Лачи, по прозванию Мира, уроженка Албании, 44 лет. Женщина, проживавшая в Италии на протяжении почти четырех лет, в прошлом работала няней в нескольких семьях в зоне Муджелло, а с недавних пор сочетала нерегулярную работу уборщицы по дому с постоянным местом посудомойки в пиццерии.

Женщина жила с двенадцатилетним сыном по имени Николин, по прозванию Нико.

На неблагополучные условия, в которых жила семья, обращали внимание социальные службы, в частности из-за того, что сын периодически переставал посещать школу.

Доказательством того, что в машине находились именно женщина и мальчик, является свидетельство, согласно которому в последний раз их видели около 18:00 предыдущего дня на заправке «ТоталЭрг» поблизости от Пьедимонте, когда они оба брали бутерброды из автомата.

С тех пор не удалось получить никаких сведений о местопребывании матери и сына.

В ожидании дальнейших сведений просим оповестить все службы в означенном регионе.

1

23 февраля 2021 года

В ту среду владелица конюшни проснулась в своей постели без всяких преамбул, просто открыв глаза. И опять-таки, в ту среду, как все последние дни, первым делом повернулась к будильнику с механическим заводом, который стоял на прикроватной тумбочке, и убедилась, что стрелки показывают ровно 3:47.

Наверное, стоило задуматься, почему уже несколько недель она просыпается в одно и то же время, ни минутой раньше, ни минутой позже. С одной стороны, в ней крепло убеждение, будто такое число что-то значит, это некое каббалистическое предсказание, странное в ее преклонные годы. С другой стороны, не стоит углубляться в подобные материи, ибо в старости лучше оставлять некоторые вопросы без ответа. Чтобы, например, не сглазить или просто из осторожности. Иначе сразу начнешь задаваться другими вопросами, гораздо более значимыми. Например, в чем смысл жизни и что именно происходит после смерти. Когда тебе восемьдесят два, таких вопросов лучше избегать. Тем более что старики, хотя и не смеют в этом признаться, уже знают ответы.

Так что тайна трех часов сорока семи минут останется с ней все то время, какое ей самой осталось, и в ту ночь, когда внутренние часы ошибутся хотя бы на минуту, она уже не проснется.

Вообще-то, из-за бессонницы ей удавалось поспать максимум четыре или пять часов за ночь. Вот бы иметь такое обыкновение в двадцать лет. Теперь в ее распоряжении слишком много минут, а занять их почти нечем. Все старики знают, что если секунды бегут неудержимо, то минуты перекатываются тяжело, будто камни. Так что старость – борьба с временем, которое стремится к неизбежному, и с временем, которое, наоборот, никак не проходит. И правда, она еще до полудня закончит все дела, связанные с уходом за лошадьми. И начнет привыкать к скуке вечности.

Но какой у нее выбор?

Поэтому, как всякий раз поутру, женщина встала, сунула усталые ноги в сапоги, надела зеленую куртку и фетровую шляпу, сунула в нагрудный карман сигариллу «тоскано-классико». Перед тем как выходить, поцеловала мужа на свадебной черно-белой фотографии, заткнутой за зеркало трюмо, и затопила чугунную печку, чтобы вернуться в теплый дом.

Завела «ладу-ниву», чтобы мотор прогрелся, забрала двух сеттеров из выгородки между манежем и конюшней, велела им запрыгнуть в машину и направилась вместе с ними к перевалу Самбука, к заповедной зоне.

Ехала не спеша, то на второй, то на третьей передаче, не напрягаясь, ибо ее синяя «лада» привыкла к нежному обращению. Она не чувствовала потребности в новой машине, ведь и сама уже была не «новая», только людей смешить. Так же она никогда не желала другого мужа, после того как ее собственный решил опередить ее на пути в потустороннюю тьму. Некоторые вещи трудно объяснить, и сравнение внедорожника семьдесят седьмого года выпуска с единственным мужчиной ее жизни – из их числа. И там, и там речь о привязанности, верности. Каждый раз, садясь за руль, она с гордостью вспоминала, как хвалил ее сотрудник автоинспекции, когда продлевал ей права. Превосходное зрение, отличные рефлексы. Отчасти в этом кроется и секрет счастливого брака. Не ослаблять внимания, быть готовой к любым неожиданностям. Ведь, как учила ее мама, беда приходит ко всем, рано или поздно.

Она остановилась у поляны посреди буковой рощи, откуда начинались тропинки, ведущие к бурной речке Ровиго и к ущелью, известному как Долина ада. Припарковавшись, выпустила собак, постояла, глядя, как они принюхиваются, привыкая к обстановке. Вынула из кармана сигариллу, принесенную с собой, разломила ее, половину сунула в рот. В лесу курить небезопасно, но ей нравилось просто жевать табак.

Она сама не знала, почему в последнее время каждый раз ездит сюда. Можно было бы выбрать другие места, куда красивее. Но этот маршрут вошел в привычку, вместе с числом 3:47 на циферблате будильника.

Может быть, она выбирала этот лес потому, что в былые времена они с мужем здесь охотились. Охота, да еще любовь к лошадям – вот что соединило их. Владелица конюшни унаследовала эту страсть от отца; тот, породив на свет одних только дочерей, воспитал ее как мальчика. Никто и представить себе не мог, что она однажды выйдет замуж. Но это случилось. После смерти мужа она решила не оставлять охоту, но теперь ее двустволки были заклепаны и заперты на ключ – после того как ее внуки-подростки сурово отчитали бабушку, когда та явилась на рождественский обед с двумя прекрасными белыми куропатками. Чтобы унять молодежь, она могла бы поведать, как в двенадцать лет принимала участие в «облаве» на кабанов, и это стало для нее неким ритуалом посвящения. Именно на охоте она научилась чтить природу и животных. Еще могла бы добавить, что они в городе любят только собак и кошек и притом едят мясо из супермаркета. Но в конце концов, в тот день она вернулась домой пристыженная и опечаленная, поняв, что семейная традиция исчезнет вместе с ней.

Но сеттеров нельзя заклепать в квестуре, как ружья! Что бы там ни было, нужно позволять бедным псам порезвиться, дать волю инстинктам. Есть риск, что они «перегреются», как часто случается с подружейными собаками, бедняги бесятся, когда нет больше добычи, которую надо искать. Вот почему лошадница каждый день ездила в лес и отпускала сеттеров побегать, пусть им хотя бы кажется, что они здесь не просто так. Как и всегда, этим утром она языком передвинула в уголок рта незажженную сигариллу и коротко, повелительно свистнула.

Повинуясь команде, два сеттера одновременно пустились бежать и скрылись в подлеске.

Через несколько секунд уже не было слышно ни хруста веток, ни шороха сухих листьев бука. До зари еще оставалось немного времени, но воздух уже начинал прогреваться, от росы поднималась сверкающая дымка, будто природа предчувствовала наступление дня. Иные точные попадания, непогрешимые детали всегда изумляли женщину, в могиле ей будет не хватать этих маленьких совершенств мироздания. Она глубоко вдохнула смолистый, пахнувший влажной землей воздух, сделала шаг в сторону и одновременно с шумом выпустила газы, облегчая кишечник, ведь одна из привилегий старости заключается именно в возможности осквернять совершенство мироздания. Она наслаждалась равнодушным покоем неподвижно застывшего времени, не заботясь о том, сколько таких моментов ей еще осталось, как вдруг ее поразило странное ощущение, никогда раньше не испытанное.

Она почувствовала, что здесь не одна.

То было не подозрение, а уверенность. Откуда она взялась, женщина не понимала. Длилось это едва ли мгновение, и не успела она осмыслить происходящее, как снова услышала вдали лай собак и устремила взгляд в том направлении, куда они убежали.

Собаки надрывались изо всех сил.

Сначала она подумала, что сеттеры подняли неосторожного зайчика, покинувшего норку до зари, чтобы раздобыть себе пропитание. Но в таком случае они бы уже показались в чаще, гордые собой, с добычей в зубах.

Но странное дело, собаки не возвращались.

Тогда, призывая их, женщина сунула два пальца в рот и издала резкий, продолжительный свист. Напрасно: собаки по-прежнему истошно лаяли. Вскоре принялись выть. Женщина поняла, что сеттеры пытаются привлечь ее внимание.

И догадалась: что-то удерживает их в лесу.

Не раздумывая вернулась к «ладе», вынула электрический фонарь из бардачка и углубилась в чащу.

Она продиралась, раздвигая кусты мозолистыми руками; какая-то ветка хлестнула ее по щеке, но она даже не заметила, ведь из-за того, как странно вели себя столь дорогие ей существа, и по причине недавно возникшего ощущения ее снедала тревога, и она молила Господа, в которого никогда не верила, чтобы страхи ее не оправдались, оказались фантазиями, часто посещающими стариков.

Светя фонарем прямо перед собой, женщина разглядела среди сплетения ветвей тени сеттеров, которые с маниакальным упорством носились по кругу, будто взяли кого-то в кольцо. Подойдя ближе, она посветила туда фонарем.

Их добычей был мальчик.

Женщина запнулась, шляпа упала с головы. Она пристальней вгляделась в ребенка. Лет одиннадцати-двенадцати, совершенно безучастный. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. За этой матовой пеленой угадывалась шапка длинных светлых волос, из-под челки мерцали глаза ледяной, потусторонней голубизны. Сквозь кожу, прозрачную, тонкую, как веленевая бумага, просвечивали вены. Казалось, он слеплен из воска. Одежда на мальчике была зимняя, но он прижимал руки к груди и дрожал от холода. В глазах отражался луч фонаря. Было в этом нечто странное, и вскоре она поняла что.

Мальчик не моргал.

Ей ни за что не забыть этого взгляда. Логичней всего было бы спросить, что он делает один в лесу, среди ночи. Но, вопреки здравому смыслу, она вдруг оробела, побоялась услышать ответ. И спросила:

– Ты заблудился?

Восковой мальчик по-прежнему не сводил с нее глаз, безмолвный, без всякого выражения на лице.

– Как тебя зовут?

Никакой реакции.

А собаки продолжали его облаивать. Женщина энергично свистнула, призывая их к порядку, но псы не послушались. Попыталась снова, но они не подчинились команде. На ум пришло единственное объяснение: собаки боятся. Правильней было бы наоборот, и сцена представала ирреальной, поскольку ребенок казался совершенно безобидным.

– Тихо! – завопила она тогда, подскочила к одному из сеттеров, замахнулась и слегка шлепнула его по морде.

Пес укрылся за ее ногами, его товарищ тоже. Оба дрожали. Чтобы успокоить собак, женщина вынула из кармана куртки пару кусочков вяленого сала и дала им.

– Поехали ко мне домой, оттуда свяжемся с кем-нибудь, хорошо? – предложила она, поскольку сотовый здесь не ловил и носить его с собой было бесполезно.

Предложение осталось без ответа.

– Ты, должно быть, проголодался, – предположила тогда владелица конюшни. На этот раз, уже не дожидаясь ответа, подобрала шляпу с земли, спокойно отряхнула ее, потом развернулась и пошла обратно к дороге. Она надеялась, что план сработает, ничего другого в голову не приходило. И, если честно, сама начинала бояться. Потом расслышала за спиной шаги и поняла, что мальчик идет следом.

Но собаки никак не могли успокоиться.

За время пути до конюшни мальчик не произнес ни слова. Он казался поразительно спокойным, невозмутимым. Будто и не принадлежал к человеческому роду. Он из иного мира, несомненно. Когда чуть позже заводчица лошадей смотрела, как он безмолвно поглощает хлеб с молоком, сидя по-турецки на полу перед топящейся печкой, ей вспомнилось ощущение, возникшее перед встречей: уверенность в том, что она в лесу не одна. И женщина укрепилась в мысли, что этот мальчик – смерть.

Да, смерть разгуливала по лесам Муджелло, приняв облик ребенка.

Это смерть в последние недели каждое утро будила ее в 3:47, именно чтобы она подготовилась к встрече. Смерть звала ее в Долину ада, именно там ей назначив свидание.

Смерть ждала там, а теперь она сама привела смерть прямиком в свой дом. И вскоре, утолив голод, смерть заговорит, голосом невинного ребенка провозгласит то, чего ни один из людей никогда не хотел бы услышать.

Что время настало.

Позвонив по один-один-два, лихорадочно ожидая, когда кто-нибудь приедет и избавит ее от внушающего трепет присутствия, женщина взглянула на свадебную фотографию, заткнутую за трюмо, ища поддержки у покойного мужа. Уж он-то знал бы, что делать. В этот миг на нее снизошло озарение: она кое-что вспомнила. Уверенности не было, но об этом одно время поговаривали в округе.

Она ринулась в стоявший во дворе нужник, где на земле рядом со стульчаком лежала кипа старых местных газет. Принялась копаться в листках, пока не обнаружила экземпляр, датированный началом прошлого лета. Она удивилась самой себе и собственной памяти, ибо на страницах было именно то, что она искала. Женщина задумалась. Внезапно мысль о том, что мальчик имеет непосредственное отношение к смерти, показалась не такой уж сумасбродной.

Существовал только один способ проверить, права она или нет. Женщина вернулась к своему молчаливому гостю с газетой в руках.

– Нико? – позвала она нейтральным тоном.

Мальчик перестал есть. Потом устремил на нее взгляд.

2

– У меня до сих пор ноги в песке, – посетовала Лавиния. – Нужно было сполоснуть, прежде чем заходить в дом, теперь разнесу повсюду.

– Не страшно, – сказал Пьетро Джербер.

– Надеюсь, я достаточно намазалась кремом: в прошлом году ужасно обгорела, – заволновалась девочка.

– Все в порядке, – успокоил ее Пьетро. Потом, пытаясь развеять ее тревогу, сменил тему. – Ты хорошо поплавала?

– О да, – отвечала девочка, довольная. – Заплыла далеко-далеко, до самых буйков.

Одна из причин, по которой он привел Лавинию к морю: психолог знал, что плавание успокаивает ее.

– Зачем мы сюда пришли? – подозрительно осведомилась она.

– Затем, что важно начать сначала…

Лавиния задумалась, взвешивая его слова.

– Начать сначала… – повторила она.

– Я еще ни разу не бывал в твоей комнате, – подхватил Пьетро, чтобы не потерять нить.

Девочка огляделась.

– Когда-то в этой комнате жила мама, когда ей было столько лет, сколько мне. Я оставила все, как было, ничего не трогала.

– Почему?

– Потому что знала, как она всем этим дорожит и как ей не понравится, если я стану клеить на стены постеры и убирать ее вещи с полок. Коллекцию раковин, например.

– Расскажешь мне что-нибудь о доме, а?

Лавиния задумалась.

– Это домик бабушки, она тоже девочкой приезжала в Форте… Думаю, его построил ее дед, тот, что владел судоверфью.

– Тогда он совсем старинный.

– Да, кажется, есть какое-то название для витражей с большими яркими цветами и для стен, расписанных вьюнками. Бабушка мне все время говорила…

– Стиль либерти, ты хочешь сказать.

– Вот именно! Просто на языке вертелось! – От улыбки на ее щеках появились ямочки.

– Сколько времени ты здесь не была? – спросил детский психолог.

Но девочка сменила тему.

– Такая толпа сегодня на пляже, – пожаловалась она. – На «Аннетте» целые семьи с детьми, какой-то мальчишка строил замок из песка прямо рядом с нашим зонтиком.

Джербер рассудил, что Лавиния еще не готова принять истинную причину, по которой они прибыли сюда, и решил ей подыграть.

– Тебе идет этот лазурный купальник.

– Правда? – просияла она, польщенная.

– Правда, – подтвердил Пьетро.

– Вообще-то, я бы его не надела, если бы вы не настаивали. Мне было неловко, не мешало бы похудеть на пару килограммов: глядите, какие складки жира.

– А я, знаешь ли, думаю, что купальник на тебе прекрасно сидит.

Лавинии было четырнадцать лет, и мать привела ее к Пьетро Джерберу, потому что девочка перестала видеть себя такой, какой она была в действительности. Кожа да кости, весом не более тридцати килограммов. Но психолог не был уверен, что лечение приносит пользу. На протяжении бесчисленных сеансов он обнаружил нечто вроде барьера у нее внутри. Его воздвигла сама Лавиния. Мало-помалу Джербер подходил к нему все ближе. Барьер из воображаемого жира был необходим для того, чтобы помешать боли захлестнуть ее. Вместе с тем, однако, он не давал проникнуть и всему прочему – в частности, пище, необходимой для выживания. Если сразу убрать блок, может произойти катастрофа. Вместо того чтобы разрушить преграду, Джербер хотел, чтобы Лавиния заглянула в щелку.

Однако то, что ждет по другую сторону, вряд ли ей понравится.

Но пока основная проблема доктора Джербера состояла в том, что девочка плохо поддавалась гипнозу. Поэтому он попросил у ее матери разрешения привести ее в домик у моря, где Лавиния, по ее собственному признанию, провела самые прекрасные мгновения своей еще недолгой жизни.

– Кто ночует в комнатах рядом? – спросил гипнотизер.

– Справа – мамина новая спальня, – тут же ответила девочка.

– А слева?

Лавиния помрачнела.

– Ничего, там ничего нет, – заторопилась она. – Там пусто.

– Ты уверена? – поддел ее Джербер. – Может, пойдем посмотрим?

Девочка немного подумала.

– Сейчас не хочется.

– Ну же, вперед, дай мне руку, я с тобой, мы это сделаем вместе. Это совсем не трудно…

– Ладно, – робко согласилась она.

Для Джербера это был существенный прорыв. Он позволил ей идти впереди, сам двигался следом.

– Дверь заперта, – заявила Лавиния, едва они подошли.

– Но в замочной скважине ключ, видишь? – подбодрил ее психолог.

Лавиния никак не решалась.

– В чем дело? – спросил он, хотя уже знал ответ. Перед ними не просто дверь, а граница. Запретная комната. Если Лавиния войдет, ее жизнь изменится навсегда. А к этому она не была готова. Пока.

Она заговорила резко, почти злобно:

– И что же случится там, внутри: вы попробуете гипнотизировать меня, как раньше? Может, примените какой-то новый трюк…

– Я уже объяснял тебе, как это работает: у меня нет никакой власти, ты все решаешь сама. Если ты не захочешь, я не смогу проникнуть в твой разум.

Ее дыхание участилось. Она не спускала глаз с запертой двери, Джербер это знал.

– Я не хочу здесь оставаться, пойдем отсюда, – решительно заявила она.

– Рано или поздно ты должна будешь открыть эту дверь, Лавиния. Тебе самой это известно.

– Не сегодня, не сейчас.

Но Джербер настаивал:

– Что там, в той комнате? Чего ты так боишься?

– Не сейчас, прошу вас, пожалуйста. – Теперь она умоляла.

– С тобой ничего не случится, я рядом, – попробовал Джербер вселить в нее уверенность.

Помолчав немного, девочка спросила:

– Это правда, что вас называют улестителем детей?

– Да, – признал гипнотизер.

– То, что вы хотите сделать, точно не причинит мне вреда?

Девочка спрашивала, можно ли ему доверять. Ощутимый шаг вперед.

– Я открою тебе один секрет, хочешь?

– Хочу, – ответила она, чуть расслабившись.

– Какое сегодня число?

Вопрос застал ее врасплох.

– Точно не помню… – смутилась она. – Какое-то февраля.

– Вот именно, – подтвердил Джербер. – Тебе не кажется странным, что в феврале стоит такая жара и что ты даже искупалась в море?

– Да, в самом деле, – признала девочка. И вдруг поняла. – Мы не в домике в Форте-деи-Марми… Мы у меня в голове…

Джербер промолчал.

– Невероятно, – продолжала Лавиния, все еще не веря. – Все такое… настоящее.

– Твой разум сейчас – самое безопасное место в мире, Лавиния. Верь мне, здесь с тобой не может случиться ничего плохого.

– Вы это имели в виду, когда недавно сказали, что мы должны начать все сначала?

– Да, – признался он.

– Не нравится мне тут, не нравится мне это начало. – Девочка уже задыхалась. – Я хочу уйти, как мне отсюда выбраться?

К сожалению, эксперимент не принес ожидаемых плодов, и Джербер не мог принудить ее остаться.

– Хорошо, как пожелаешь, – проговорил он мирно. – Сейчас ты услышишь звук, не пугайся.

– Уже слышу, – подтвердила девочка.

То был размеренный металлический стук. Он все время служил фоном, только с какого-то момента исчез в подсознании Лавинии вместе с ощущением реального мира.

– Давай вместе посчитаем от десяти до нуля… Ты готова?

– Да.

3

Обратный отсчет еще не закончился, а Лавиния уже открыла глаза. Перестала раскачиваться в кресле-качалке и недоумевающе огляделась вокруг. Кабинет на мансардном этаже. Книжный шкаф. Красный ковер, усеянный игрушками. Огонь в камине. Балки на потолке. Серый свет дождливого дня просачивается сквозь задернутые шторы: в щелочку видна, в отдалении, площадь Синьории.

Джербер протянул руку к столику, стоящему рядом, и выключил электронный метроном. Стук, который вернул их обратно, будто канат водолаза, прекратился, уступив место потрескиванию дров.

– Не вставай, погоди, – посоветовал психолог: вдруг у девочки закружится голова. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо… Да, я чувствую себя хорошо… – повторила Лавиния, будто убеждая саму себя. Потом, все еще опираясь о спинку кресла-качалки, повернулась к Пьетро и несколько секунд пристально вглядывалась в него. Коралловый пуловер, очочки, взъерошенные волосы. Может, хотела понять, настоящий ли он.

– Как так вышло? – спросила девочка. – Я даже ничего не заметила…

Лавиния в первый раз полностью поддалась гипнозу.

– В этом и дело, важно, чтобы ты ничего не заметила, – подтвердил Джербер. – Но это случилось не в единый миг, понадобилось время. Ты сама к этому пришла: с каждым сеансом на ступеньку выше.

– И что теперь будет? – робко осведомилась она.

– Ты увидела дверь. Рано или поздно найдешь в себе силы открыть ее, – заверил гипнотизер, вставая с кресла, чтобы распахнуть шторы: там, за стеклами, матовыми от влаги, Флоренция играла в прятки.

– А если не получится?

Этот вопрос Джербер не желал себе задавать, ведь, если у Лавинии не достанет мужества повернуть ручку двери, злобная сущность, обитающая за порогом, так и останется с ней на всю жизнь.

– Мы что-нибудь придумаем, – утешил он девочку, избегая прямого ответа.

Лавиния посмотрела на часы.

– Мама скоро придет за мной, может, уже и ждет внизу. У меня сегодня плавание, и домашнее задание надо сделать.

Джербер заметил, что девочка быстро пришла в обычное расположение духа, мягкое и с виду спокойное. Дети обладают невероятно мощной способностью к самовосстановлению. Но она не всегда срабатывает, часто это лишь видимость. Психолог протянул девочке руку и помог подняться. Такая легонькая, как воздушный шарик, который вот-вот улетит.

– Увидимся в четверг, после школы, согласна?

Девочка кивнула, надела куртку, оставленную на вешалке, подобрала с пола рюкзачок с книгами и, улыбаясь, направилась к двери.

– До свидания, доктор Джербер.

Он видел, как девочка выходит в коридор, оставляя позади дверь в кабинет напротив: Лавиния не знала, что и у ее доктора есть своя запертая комната. Джербер редко входил в кабинет синьора Б. За последние пять лет даже не нашел в себе силы вынести оттуда вещи или найти ему другое применение. Он отрекся от отца, но после его смерти оставил там все, как было.

– Возьми яблоко из корзинки, – крикнул он девочке вслед, слыша, как та вприпрыжку бежит к выходу. В приемной всегда лежали свежие фрукты для маленьких пациентов.

– Ладно, – отозвалась Лавиния.

Когда по наступившей тишине Джербер понял, что остался один, он снова сел в свое кожаное кресло с палисандровой отделкой, уже настолько принявшее форму его тела, что никто другой не мог бы удобно устроиться в нем. Взял авторучку, черный блокнот, отведенный под историю болезни Лавинии, и принялся писать:

Сеанс 23 февраля 2021 года

ЗАМЕТКИ

После трех месяцев терапии у Лавинии наметился прогресс: она позволила мне привести ее в знакомое место, где она чувствует себя в безопасности.

Однако она еще не готова: какая-то часть психики упорно устраняет важный отрезок прошлого. Но Лавиния избегает воспоминания, уже не идя на компромисс с самой собой, а попросту пытаясь выжить.

Поскольку дело обстоит так, необходимо, хоть это и представляет опасность для ее хрупкой психики, следовать в данном направлении, чтобы опередить события.

Призрак, обитающий внутри ее, рано или поздно заявит о своем присутствии.

Джербер закрыл блокнот, но остался сидеть в кресле. Он инстинктивно поднял взгляд на потолок, на красную лампочку прямо над его рабочим местом. Она была подсоединена к кнопке того же цвета, которая находилась на стене в приемной. С пациентами существовала договоренность: они не должны были отправляться на сеанс сразу по приходе. Они могли немного подождать, подготовиться и только потом нажать на кнопку; тогда Джербер выходил им навстречу.

Но в тот день Лавиния была последней пациенткой.

Гипнотизер оставил свободные часы в расписании, чтобы подготовить статью для журнала по психологии, но вдруг понял, что у него нет настроения. Ему хотелось вернуться домой, явиться перед Сильвией с букетом цветов и провести вечер в боях динозавров с сынишкой Марко, трех с половиной лет. Ковер под его ногами был тоже усеян игрушками, карандашами и раскрасками, все это создавало иллюзию, будто его кабинет – самое безопасное для ребенка место. Хотя часто это бывало не так.

Именно здесь многие детишки встречались со своими демонами.

Он встал с кресла, приободренный решением вернуться домой, и открыл створку книжного шкафа, за которой стояли, выстроившись в ряд, блокноты в безликой черной обложке, в которых он делал записи о сеансах с пациентами.

Джербер поставил туда блокнот Лавинии.

Надо будет выключить свет на этаже, но первым делом, закрыв створку шкафа, Пьетро погасил огонь в камине: опасно оставлять открытое пламя в комнате с деревянными перекрытиями. Сколько раз он об этом забывал: такой рассеянный. Растяпа, сказала бы Сильвия. Разгребая кочергой пылающие угли, Джербер думал о том, сколько раз увещевания жены уберегали его от неприятностей. Ему показалось, будто кто-то открыл, а потом закрыл за собой входную дверь.

– Лавиния? – окликнул он, полагая, что девочка что-то забыла и вернулась.

Никто не ответил.

Сквозняк, подумал Пьетро. Он снова принялся возиться с камином, припоминая, что прямо на углу есть цветочный магазин, и, возможно, поужинав и уложив Марко, они с Сильвией могли бы посмотреть какой-нибудь старый фильм и понежиться на диване. Но его отвлекла беззвучная красная вспышка, на долю секунды попавшая в поле зрения.

Он поглядел на потолок. Вспышка не повторилась. Но тут уже сквозняк ни при чем.

Пьетро разогнулся, вытер руки и решил пойти проверить.

Выглянул в коридор: пусто. Тогда он пошел в приемную с твердым намерением разгадать загадку. Завернул за угол и не обнаружил никого. Красная кнопка, предназначенная для пациентов, уставилась на него, как неподвижный глаз, сам по себе выросший на стене. Психолог направился к двери, распахнул ее, огляделся, но на площадке был только он один. Джербер вдруг понял, что подсознательно ожидал услышать шаги на лестнице. Однако нет: было тихо. Он перегнулся через перила, но ничего не разглядел в темноте.

– Кто здесь? – спросил в полной тишине, опасливо, будто непременно ожидая ответа от вторгшегося к нему незнакомца. Голос эхом прокатился по пустой лестнице, и Джербер со стыдом ощутил внутри какой-то детский трепет.

Он вернулся в мансарду, закрыл дверь, на этот раз как следует. Развеселившись, покачал головой. Проделки разума, сказал он себе: сколько раз ему самому приходилось объяснять маленьким пациентам, что не стоит верить всему увиденному? Это последствия сеанса с Лавинией, ведь гипнотизер сам зачастую до некоторой степени вовлекается в транс. Но, возвращаясь в кабинет, он случайно взглянул на корзинку с яблоками, стоявшую в приемной. Подошел ближе: неужели и то, что он видит наяву, что предстает перед его глазами, тоже плод воображения? Когда он взял яблоко, лежавшее сверху, то сразу понял, что оно настоящее.

Кто-то воткнул в него иголку с длинной голубой ниткой.

4

Было только пять часов вечера, но зимняя мгла уже опустилась на Флоренцию, сверкающей черной пеной расползаясь по улицам и переулкам исторического центра.

Пьетро Джербер шел по улице деи Кальцайоли под мелким дождиком, запахнувшись в старый плащ «Burberry» и держа в руках букет желтых тюльпанов. Он никак не мог выбросить из головы, что кто-то воткнул в яблоко иголку с голубой ниткой. Здравый смысл упрямо отказывался признать, что такой поступок, безответственный и опасный, мог быть связан со странным ощущением, возникшим, когда психологу показалось, будто кто-то вошел в мансарду и быстро вышел.

Нет, тут наверняка что-то другое.

Яблоки были свежие, он утром купил их в магазинчике овощей и фруктов и сам положил в корзинку. Там точно не было никаких иголок. Напрашивалось единственное объяснение: шалость кого-то из маленьких пациентов или, что хуже, сознательное вредительство взрослого, сопровождавшего ребенка на прием. Пьетро стал перебирать в памяти всех, кто приходил к нему в этот день. Сразу исключил Филиппо: ему всего пять лет, он послушный мальчик и не мог бы задумать такую пакость. Его отца можно было бы заподозрить: он недавно потерял работу и испытывал тяжелый стресс. Но потом Джербер припомнил, что мужчина привел к нему ребенка и тотчас же удалился, даже не заходя в мансарду, пользуясь сеансом, чтобы устроить какие-то свои дела. Камилла не задерживалась в приемной: Джербер встретил ее на лестничной площадке, а потом проводил вниз, где ждала бабушка, которой трудно было подниматься по лестнице из-за артроза. Десятилетний Мартин пришел сам, это мог сделать он, однако Джербер не спешил включать его в список подозреваемых, поскольку мальчик все еще мучительно переживал гибель обоих родителей в автокатастрофе. Наконец, оставалась Лавиния, но и за ней он отказывался признавать вину – девочка была склонна скорее причинять вред себе самой, чем другим.

Дети приходили к нему, чтобы преодолеть травматический опыт, пищевое расстройство, девиацию в поведении или в умонастроении. Жизнь уже подвергла их тяжелым испытаниям, а они еще не владели орудиями самозащиты, не умели избегать ловушек, расставляемых реальностью. Пьетро Джербер хорошо знал, что часто отчаявшиеся родители или опекуны прибегали к гипнозу как к последнему спасительному средству. Поэтому теперь он испытывал неловкость, ведь ему приходилось рассматривать своих хрупких, несчастливых пациентов под таким неожиданным углом.

Сейчас единственным утешением служило то, что, слава богу, никто, выходя из кабинета, не взял из корзинки яблока с иголкой. Тем не менее, вместо того чтобы выбросить ее, гипнотизер воткнул иголку в воротник плаща: хотел показать Сильвии, спросить, что она об этом думает. Оставил как напоминание, до тех пор пока загадка не разрешится. Но пришел к выводу, что входную дверь нужно всегда держать на запоре.

Борясь с тревожными мыслями, Джербер свернул на улицу делле Оке, или Гусиную улицу, где, по причуде городской застройки, эхо до сих пор воспроизводило гогот гусей, давших ей название, ибо в старину на День Всех Святых здесь устраивали ярмарку и продавали этих птиц. Пройдя мимо роскошного палаццо четырнадцатого века и средневековой башни, принадлежавшей семейству Висдомини, он вышел на улицу делло Студио, где с 1860 года располагается универмаг Пенья. Первоначально то была химическая фабрика, которая со временем – неизвестно, как и почему – стала предлагать клиентам съестное. Так что наряду с москательным товаром, клеем и лаками там стали торговать разными деликатесами. Ребенком Пьетро Джербер заходил сюда с синьором Б., и случалось, к примеру, так, что отец покупал воск, чтобы натереть рамы картин, а в результате они возвращались домой с пакетиком вкусных карамелек, наполненных сладким ликером.

Проходя мимо магазина, Джербер подумал, что там наверняка найдется что-нибудь, чему Сильвия обрадуется, равно как и цветам.

Чуть позже ему упаковали подносик с сырокопченой сиенской ветчиной и овечьим сыром, выдержанным в соломе. Приятный сюрприз для жены: он вернется раньше обычного, нагруженный неожиданными дарами. И они вместе откроют бутылку «Брунелло».

Вечер обещал быть чудесным.

Джербер считал, что такие попадания в точку необходимы для того, чтобы поддерживать на плаву даже самый счастливый брак. Как и у всех пар, за почти пять лет у них с Сильвией случались взлеты и падения, но ничего такого, чего нельзя было исправить. До «случая Холл». Так они это называли, держась на безопасном расстоянии от событий, поставивших под угрозу их отношения. В ту пору Джербер удалил от себя жену и сына, но только чтобы защитить от вторжения в их жизнь таинственной пациентки, единственной взрослой, какую ему когда-либо приходилось лечить. Но Сильвия оказалась более зрелой и ответственной, чем он, и с присущими ей дальновидностью и силой воли совладала с кризисом, не позволив их браку разбиться вдребезги.

Когда тем вечером, воодушевленный самыми радужными перспективами и преисполненный лучших намерений, Пьетро Джербер переступил порог своей квартиры, его встретило нечто неожиданное.

В прихожей стояла ваза с желтыми тюльпанами, точно такими, какие он сжимал в руках.

Пока он спрашивал себя, как это возможно, его настиг царящий в доме холод и непроницаемая тишина. Его окружала пустота. Одно за другим подступали сомнения; Пьетро растерялся. Почему никого нет? Куда все подевались? Что случилось? Потом из темноты ему навстречу выскочил с немым воплем призрак горестной действительности.

С тех самых пор, как он отправил их прочь, Сильвия с Марко так и не вернулись.

5

Насильственное подавление воспоминаний – крайне опасная техника самогипноза. Главным образом потому, что она приносит лишь временное облегчение.

Каждое утро, перед тем как выйти из дома, Пьетро Джербер подвергал себя остранению: путем определенных дыхательных упражнений можно заставить разум устранить причину боли, запереть ее поглубже, в дальнем уголке сознания. Это не всегда получалось. Но то был единственный известный Джерберу способ обходиться без лекарств, психотропных или антидепрессантов, которые не позволили бы ему успешно продолжать работу с пациентами.

«Я сам принес цветы и поставил их в вазу. Вчера вечером», – сказал он себе, припоминая.

Потом вошел в квартиру со сводчатыми, покрытыми фресками потолками, расположенную в старинном здании исторического центра. Пока он в полумраке проходил по пустым комнатам, вся истина по частям всплывала на поверхность. Сильвия переехала в Ливорно, потребовала и получила развод, а теперь жила с новым другом. Их отношения остались уважительными, но свелись к минимуму. Суд постановил, что Джербер может забирать сына к себе на выходные два раза в месяц. Но, заметив, что ребенок чувствует себя скованно рядом с отцом, что ему не по себе в этом старом флорентийском доме, Пьетро с согласия уже бывшей жены решил ограничиться воскресными визитами.

Причиной всему стала Ханна Холл.

С ее появлением весь жизненный уклад Пьетро Джербера разлетелся на куски. То был настоящий взрыв, но в замедленной съемке, поэтому он мог наблюдать, минута за минутой, за тем, что творится вокруг него, но не мог ничего остановить. И что хуже всего, Ханна Холл канула в небытие, прежде чем Джерберу удалось получить от нее все ответы. Гипнотизер остался с повисшими в воздухе вопросами, которые преследовали его.

Окалиной, оставшейся после взрыва, стало глухое одиночество.

Джербер выбросил тюльпаны в мусор и открыл бутылку вина. Захватив подносик с ветчиной и сыром, из последних сил приплелся в гостиную, забился в угол дивана и включил видеомагнитофон.

Сильвия купила на барахолке старую видеокамеру и вбила себе в голову, что семейная хроника должна иметь такое же разрешение, такие же цвета, что и в девяностые годы, когда они с Пьетро были детьми. Видеокассета, предназначенная для Марко, в конце концов досталась Джерберу: единственная реликвия большой, как тогда казалось, любви.

Он каждый вечер смотрел этот фильм. Без звука: было не так больно.

Жалкие сорок пять минут фрагментов. На пленку были записаны какие-то дни рождения, воскресные поездки, отпуск на море, Рождество. Все это вырывалось из ускользавшего времени, пока видеокамера не сломалась окончательно и бесповоротно, как и все остальное.

Кто-то другой счел бы такие просмотры пыткой, которой легко избежать. Глядя в экран, Джербер уже не питал несбыточного желания вернуть все, как было. На этих кадрах гипнотизер раз за разом искал некую незамеченную деталь, некий знак, указывающий на грядущий разлад, допущенную ошибку, трещину, предвещающую крушение. Как будто бы все это можно было исправить прямо там, в прошлом; как будто бы он владел магической формулой, позволяющей поворотить время вспять.

Пьетро Джербер знал причину крушения своего брака, ее не было на видеозаписи, что также было ему хорошо известно, хотя он и не желал себе в этом признаться.

Поэтому ему достаточно было раз за разом предостерегать людей, которые улыбались с экрана. Предупреждать себя самого, и Сильвию, и Марко о том, что должно случиться, чтобы они трое могли спастись и оставаться счастливыми хотя бы там, на пленке.

Начать сначала. Не это ли он все время твердит своим юным пациентам? Вот и Лавинии недавно втолковывал, что необходимо вернуться назад. Но у самого не хватало духу, и когда он самогипнозом отматывал свою память, словно пленку на видеокассете, то останавливался за секунду до того, как все начинало рушиться.

Потому что хотел до бесконечности переживать не прошлое, а тот самый момент. Момент совершенного счастья.

Он съел все, что принес с собой, не отрывая взгляда от телевизора, позволяя алкоголю мало-помалу приглушать тоску, чтобы зрелище становилось терпимым. Сколько раз, опять пришло ему на ум, он сидел на этом самом месте и ждал, когда Сильвия вернется из комнаты Марко, уложив его спать. Ее приближающиеся шаги в полутемном коридоре, ее появление на пороге. Он часто подзывал ее к себе под каким-нибудь предлогом, и они занимались любовью прямо тут, посреди этих подушек. Торопливо, боясь, что сынишка проснется и помешает им. Сейчас он вообразил, как отводит волосы с ее затылка, припадает к теплой шее, впивается в плоть долгим поцелуем. Увидел, как жена запрокидывает голову, прикрывает глаза, отдается его ласкам. Представил, как расстегивает на ней блузку, ласкает грудь. Почувствовал, как ее рука проникает за ширинку; их дыхание сливается. Но когда в этой фантазии Сильвия повернулась к нему, ища его губы, то была уже не она.

То была Ханна.

Снова незнакомке, явившейся из другого мира и другого времени, удалось вторгнуться в интимное, личное пространство. И он ничего не мог поделать, был бессилен перед чарами, которые уже унесли прочь огромную часть его жизни. Но может быть, он хотел ощутить это до конца, уничтожиться в объятиях химеры с двумя головами, двумя лицами. Черты Сильвии проступали на лице Ханны, и наоборот: в этом сне наяву две женщины постоянно сменяли друг друга, будто в неудавшемся эксперименте по клонированию.

Обольстительный кошмар прервался резким звонком домофона.

Джербер моментально протрезвел и думать забыл о сексе. Одиннадцатый час вечера. Кто это мог быть?

Он выключил видеомагнитофон и пошел открывать дверь, все еще с бокалом в руке. Перед ним возникли двое мужчин в темных костюмах. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это карабинеры в штатском. Только они завязывали галстук так, как полагалось по форме.

– Чем могу быть полезен? – спросил психолог, когда те показали ему удостоверения.

– Вы должны пройти с нами, доктор Джербер.

– Я никуда не пойду, пока вы не скажете, в чем дело.

– Нас послала судья Бальди, она хочет вас видеть.

Старая знакомая раньше часто обращалась к нему за экспертными заключениями для суда по делам несовершеннолетних. Но после случая Холл Джербер и с ней порвал отношения. К тому же судья никогда не вызывала его в столь поздний час, тем более не посылала за ним карабинеров.

Должно быть, дело серьезное.

– Простая формальность. – Один из офицеров явно соврал, чтобы Джербер отбросил сомнения. – Судье нужна консультация.

Джербер знал, что противиться бесполезно, однако вспомнил с содроганием, что и история с Холл началась с банальнейшего телефонного звонка.

– Только возьму плащ и чистый блокнот, – наконец проговорил он, соглашаясь.

Все, что угодно, лишь бы сбежать от нашествия призраков и скверных воспоминаний.

6

Шаги шедших впереди карабинеров в штатском гулко разносились эхом по пустынным улицам и переплетенным, словно кишки, переулкам исторического центра. Все трое молча преодолели небольшое расстояние до единственного непримечательного здания между блистательными дворцами четырнадцатого века, выходящими на улицу делла Скала.

Здание, в котором располагался суд по делам несовершеннолетних, имело богатую историю: можно сказать, на протяжении веков прожило несколько жизней.

Вначале тут находился приют для сирот, незаконнорожденных детей, брошенных младенцев. Монашеский орден, содержавший его, обязывался пестовать этих детишек из милосердия, но также и прятать их от глаз тех, кто считал их появление на свет грехом перед лицом Господа. Говорили, будто стены такие толстые, чтобы извне не было слышно, что происходит внутри. Хотя сейчас в здании совершалось правосудие в интересах несовершеннолетних, мрачные отголоски прошлого порой все еще давали о себе знать, пусть иные и считали, что подавленные стенания связаны с особенностями архитектуры дворца и слышатся только при северном ветре. Другие были уверены, что это плач детей, хранимый камнями.

Пьетро Джербер никогда не бывал там после заката.

Карабинеры проводили его до мраморной лестницы, ведущей на верхние этажи. На середине пролета его ждала Анита Бальди. Строгий темный костюм, седые волосы собраны в узел. По возрасту она могла уже уйти на пенсию, но все время просила продлить срок полномочий. С другой стороны, и руководство было только радо, что она остается.

Она не только имела самый большой опыт в делах, касающихся детей. Она была лучшей.

По озабоченному выражению на ее лице гипнотизер понял, что речь идет не о простой формальности, как ему было обещано, и этой ночью ему предстоит нечто большее, чем простая консультация.

Чуть позже судья ввела его в свой кабинет на втором этаже. Стену за письменным столом Бальди покрывала странная фреска, доходившая до потолка. Она изображала преисподнюю. На исходе Средневековья в этой комнате принимали роды у проституток и незамужних матерей. В качестве покаяния роженицы вынуждены были взирать на адские муки, пока производили на свет плод своего греха. Но творение неизвестного художника было почти полностью скрыто под необъятным коллажем из детских рисунков: то были подарки маленьких подопечных судьи, скопившиеся здесь за долгие годы. Джерберу всегда приходили на ум ex voto[1], которые верующие оставляют в церкви в знак благодарности за оказанную милость. По сути, эта смелая женщина, пусть и не святая, спасла немало душ.

Бальди даже из вежливости не поинтересовалась, как дела с семьей, что происходит в его личной жизни и почему у него такой изнуренный вид. Между тем они не виделись больше полутора лет. Судья лишь спросила походя:

– Ты как?

– Хорошо.

Такого ответа, полученного второпях, ей оказалось достаточно, может быть, потому, что у нее не было иного выбора, кроме как довериться психологу. Бальди вкратце изложила ему суть дела.

Найден ребенок.

Это произошло в тот же день, на рассвете, в лесах Муджелло, благодаря пожилой владелице конюшни, которая там выгуливала собак. Мальчика зовут Николин, он пропал восемь месяцев назад вместе с матерью, после того как прокололась шина автомобиля, в котором они жили с тех пор, как оставили свою последнюю квартиру. Инцидент произошел на единственной асфальтированной дороге, пересекающей природный заповедник: чуть дальше покрытие кончается и начинаются грунтовые дороги и горные тропы.

– Никто до сих пор не понял, что они делали в такой глуши, – заключила Бальди.

Джербер с трудом припомнил фотографию в газетах: старая малолитражка, битком набитая вещами, брошенная на обочине, с колесом, снятым с оси, и распахнутыми дверями. Это произошло в первых числах июня.

– Поломка была небольшая, что могло случиться?

– Следствие выдвинуло две гипотезы, обе весьма правдоподобные. Первая, самая драматичная, что мать и сын неосмотрительно бросились искать помощи и заблудились в лесу… Было бы разумнее вернуться назад по дороге, но их, возможно, застигла темнота, и они потерялись – как теперь узнать?

– Но если бы это было так, за столько месяцев они бы оба погибли, – заметил Джербер. – А вторая версия?

– Более обнадеживающая: автомобилист, проезжавший мимо. Добрый самаритянин, подсадивший их к себе в машину и неизвестно где высадивший. В конце концов, женщина и мальчик привыкли жить одним днем, поэтому исчезли из поля зрения социальных служб. Ожидалось, что они вот-вот объявятся где-нибудь в другой части Италии. Или же, поблуждав немного, попросту вернутся в Албанию: женщине, по сути, здесь ничего не светило, она бралась за самую скромную, низкооплачиваемую работу.

– И чем же не устраивал такой расклад?

– Дело в том, что, хотя история и не получила продолжения, в тех краях ее долго обсуждали…

– …и в последующие месяцы ни один добрый самаритянин не объявился и не сообщил о том, что подвез женщину с ребенком, которых все ищут, – закончил за нее психолог. – Но появление мальчика опровергает обе версии. Поэтому с сегодняшней ночи существует третья, так? – Он наконец понял, почему Бальди так встревожена.

– Именно: эту версию мы определили как «непроясненную», и я бы хотела, чтобы ты ее прояснил.

– Каким образом? – заинтересовался Джербер.

– Мальчик не говорит, – объявила судья, садясь за старинный стол из орехового дерева; Джербер продолжал стоять. – До сих пор не проронил ни слова, хотя на свое имя реагирует. Документов при нем нет, но в его личности нельзя усомниться: он полностью соответствует описанию, данному двумя сотрудниками социальных служб, которые наблюдали за матерью и сыном до того, как они исчезли. Но если мы хотим что-то понять, следует расспросить ребенка, иначе остается слишком много неразрешенных вопросов. – Она стала перечислять: – Что именно случилось в тот июньский день? Куда подевалась мать? И главное: где он сам находился все это время?

– И я должен снять с него блок? – Джербер уже проделывал это раньше. Он вспомнил случай с пятилетней девочкой, которая однажды замкнулась в необъяснимом молчании, а под гипнозом призналась, что няня обижала ее в отсутствие родителей.

– Дело в том, что Николин с виду не запущенный, не исхудалый, разве что волосы слишком отросли. Он пропал летом, но на нем сейчас зимняя одежда. И место, где его нашла пожилая собачница, недалеко от того, где их с матерью следы потерялись.

Джербер по-прежнему не понимал.

– Судья, что именно вы хотите мне сказать?

– В этой истории полно белых пятен, Пьетро. В конечном счете истина может оказаться более простой и одновременно ужасающей, чем мы пытаемся себе вообразить. Знает ее только мальчик. – Бальди не могла подобрать слов, чтобы выразить угнетавшую ее мысль. – Итак, что ты предлагаешь?

Гипнотизер вытащил из кармана плаща черный блокнот, страницы которого пока еще были девственно чисты.

– Открыть игровую комнату.

7

«Игровая комната» и впрямь была комнатой, полной игр. Только все они служили другой цели.

Исследовать сознание детей.

Она во всем походила на детскую, разве что кроватки там не было. На полу – палас всех цветов радуги. Стены соломенно-желтые, увешанные постерами, которые менялись в зависимости от возраста и пола ребенка, туда попадавшего на время. Для самых маленьких – мультяшные персонажи. Или кумиры подростков: певцы, рок-группы, спортсмены. Игрушки тоже менялись, от поездов и кукол до головоломок и видеоигр.

Главное – помочь несовершеннолетнему отвлечься от травмы, которую он получил, что-то увидев или испытав, и выслушать его рассказ. Благодаря играм дети обычно вели рассказ без напряжения, не то что в кабинете следователя или в зале суда.

Комнату готовили детские психологи, все было продумано, каждый предмет играл свою особую роль. Если мальчик или девочка с ожесточением набрасывались на пупса или куклу, можно было предположить, что дети подвергались насилию. Сеансы всегда проводились профессионалами, а микрокамеры, скрытые в стенах, записывали все, что происходило, для последующего занесения в протокол. Еще была стена с фальшивым зеркалом, за которой стояли судья, секретарь, иногда и присяжные; силы правопорядка, обвиняемые и их защитники.

В игровой комнате необязательно прибегали к гипнозу. Это рискованно: умелый адвокат всегда мог обжаловать свидетельство против своего клиента как полученное методом внушения, а потому не вполне соответствующее действительности. Судья Бальди тем не менее в наиболее сложных случаях прибегала к сотрудничеству с синьором Б., а когда тот умер – с его сыном Пьетро.

Зачастую только так можно было восстановить непростую истину.

Отдав карабинерам распоряжение подготовить все к сеансу, Бальди повела Джербера в игровую комнату. В коридоре психолог заметил старика в сапогах и зеленой куртке: он стоял, прислонившись к стене и потупив взгляд. Теребил шляпу в мозолистых руках и жевал потухшую сигариллу. Когда они проходили мимо, на мгновение поднял голову и почтительно поприветствовал их. Только тогда Джербер понял, что перед ним мужеподобная женщина.

– Кто это? – спросил гипнотизер.

– Владелица конюшни, которая нашла Николина в лесу, – ответила судья.

– Почему она еще здесь?

Бальди пожала плечами:

– Ей сказали, что она может ехать домой, но она твердит, что не хочет оставлять мальчика одного.

Эта женщина, подумал Джербер, которой движет чувство ответственности за судьбу совершенно чужого ребенка, достойна уважения. Он буквально читал ее мысли: коль скоро ей выпало найти Николина, значит что-то или кто-то препоручил мальчика ее заботам.

Гипнотизер вошел в игровую комнату. Он уже и не помнил, сколько времени там не бывал. На мгновение испытал нечто вроде клаустрофобии, задержал дыхание, чтобы привести в порядок расстроенные чувства, прекрасно притом осознавая, что он уже не тот, что прежде.

Приступим, сказал он себе.

Снял плащ, положил его в угол прямо на палас, потом засучил рукава джемпера и закатал до локтей клетчатую рубашку. Потом стал готовиться к приему пациента. Снял постеры со стен, разложил игрушки по ящикам. Нужна была нейтральная обстановка. Оставил только цветные карандаши и листы белой бумаги, в беспорядке лежавшие на низеньком столике, расположенном посередине: мальчик – албанец, поэтому он, возможно, плохо говорит по-итальянски, рисунки помогут общению.

С помощью диммера на стене отрегулировал интенсивность света. В комнате нашелся старый электронный метроном, похожий на тот, что остался у него в мансардном кабинете: Джербер установил на нем ритм в четыре четверти, с сильной долей на первом такте.

Затем позволил карабинерам ввести юного Николина.

8

Николин переступил порог комнаты чуть позже полуночи. Первым делом огляделся вокруг, возможно пытаясь определить, откуда доносится назойливый фоновый стук, но не выказывая никакой реакции. На мальчике был пуловер с рисунком ромбами, под ним светлая рубашка; фланелевые брюки и поношенные кроссовки «Адидас». Светлые волосы шапкой опускались на лоб, почти закрывая голубые глаза; черты лица были тонкие, нежные, что подчеркивала молочно-белая кожа. Хотя мальчик и находился на пороге отрочества, признаков полового созревания не наблюдалось.

– Входи, Нико, – пригласил Джербер, употребляя то же уменьшительное имя, каким, насколько ему сказали, мальчика называла мать. Потом указал на низкие стулья вокруг столика, чтобы тот сел на любой, какой ему приглянется. – Меня зовут Пьетро, – представился психолог. – Добро пожаловать.

Как и следовало ожидать, ребенок не произнес ни слова. Однако сел.

Чтобы тот успел освоиться, Джербер не спеша закрыл дверь, потом бросил взгляд на зеркальную стену, давая понять стоявшим по другую сторону, что сеанс сейчас начнется. Когда он повернулся к мальчику, Николин уже выровнял цветные карандаши и собрал в стопку листы бумаги, разбросанные по столу. Особой надобности в этом не было, и никто его об этом не просил.

Джербер уселся рядом с мальчиком, ожидая, что, аккуратно сложив бумагу и карандаши, он что-нибудь нарисует. Но Нико так и сидел, облокотившись о столешницу, опустив голову, скрестив руки и неотрывно глядя на левую манжету, которая высовывалась из-под рукава джемпера.

Джербер заметил, что пуговичка почти оторвалась, болталась на нитке. Мальчик теребил ее пальцами, больше ни на что не обращая внимания.

И за все время ни разу не моргнул.

Это сразу показалось психологу странным. Он решил проверить, долго ли ребенок может так продержаться. Сорок секунд. Вроде бы немного, но на самом деле – целая вечность, если учесть, что обычно человек моргает каждые пять секунд. Даже не зная причины, Джербер должен был учесть эту аномалию.

– Сейчас мы кое-что попробуем, ладно? – Психолог не ждал ответа, поэтому сразу продолжил: – Слышишь стук? Я хочу, чтобы ты хорошенько сосредоточился и начал вдыхать и выдыхать в тот момент, когда звук становится громче, – объяснял он.

Николин дышал размеренно, но не попадал в такт.

Джербер не был уверен, что мальчик его понял, поэтому повторил свою просьбу и, чтобы успокоить ребенка, добавил:

– Это позволит тебе расслабиться, будет хорошо, вот увидишь.

Но Николин продолжал терзать пуговицу на манжете.

Тогда Джербер протянул руку к электронному прибору и повернул ручку, чтобы приспособить ритм к дыханию мальчика. Но сразу заметил, что Нико не поддается. Решил добавить короткую ноту, которая звучала то выше, то ниже.

Бесполезно: пациент сопротивлялся гипнозу. Казалось, для него существует только одна проклятая пуговица, висящая на нитке. Ничто иное не могло затронуть его, настолько глубоким было погружение.

Растерянный взгляд Джербера упал на карандаши и бумагу. Войдя в пустое помещение, совершенно незнакомое ему, Николин сразу ощутил неодолимую потребность привести в порядок разбросанные вещи.

«Обсессивно-компульсивное расстройство», – догадался психолог.

Одновременно интуиция подсказала ему, что делать. Слишком волноваться не стоит: если он ошибся, это быстро выяснится. Гипнотизер встал, прошел в угол комнаты и поднял с паласа свой плащ.

К лацкану была приколота иголка с голубой ниткой, которую он нашел в яблоке, перед своим кабинетом.

Джербер вынул ее, вернулся к столу. Ласково взял мальчика за руку и оторвал пуговицу вместе с ниткой, тоже голубой, по совпадению. Николин, не противясь, наблюдал за его действиями. Тогда Джербер новой ниткой стал спокойно пришивать пуговицу к манжете. Он мог вообразить, что думает Бальди, стоя по ту сторону зеркала. Наверняка спрашивает себя, какого черта тут происходит. Но психолог был уверен, что выбрал правильный ход.

Действительно, когда пуговица вернулась на место и порядок вещей был восстановлен, мальчик обратил на психолога внимание. Вскоре его дыхание замедлилось, он понемногу погружался в состояние покоя. Пользуясь этим, Джербер настроил метроном.

Тогда Нико вошел в легкий транс. Верные признаки – блуждающий взгляд, безвольно повисшие вдоль тела руки.

– Ты меня слышишь? – спросил гипнотизер.

Он ожидал, что мальчик просто кивнет, и удивился, когда тот ответил:

– Да.

Психолога воодушевил столь неожиданный успех.

– Знаешь, где ты сейчас?

Короткая пауза.

– Нет.

– Знаешь хотя бы, как ты сюда попал?

– Нет.

Второе отрицание – дурной знак: похоже, у ребенка спутанное сознание, что-то вроде посттравматического шока.

– Знаешь, кто ты такой?

– Да, – ответил он на этот раз утвердительно, но по-прежнему будто на автомате.

Джербер ожидал услышать акцент, типичный для иностранца, которому пришлось учить итальянский язык, и чистое произношение удивило его.

– Может быть, помнишь, как тебя зовут?

Мальчик не ответил, но дыхание участилось: банальнейший вопрос привел его в смятение.

Джербер решил не настаивать – подвешенное состояние, в котором находился мальчик, казалось шатким и могло нарушиться с минуты на минуту.

– Что последнее ты помнишь? – спросил он тогда.

– Лес.

Будто внезапно вызванный к жизни, лес материализовался, вырос вокруг них.

– И что было в лесу?

Мальчик заволновался:

– Сначала три условия, потом вопросы.

Джербер недоумевал. Фраза сама по себе непонятная, а главное, повелительный тон звучал до странности неуместно. Точнее говоря, диссонировал в устах ребенка, хотя психолог не мог точно определить почему. Он решил перевести разговор на другую тему.

– Помнишь тот случай на дороге, когда твоя мама проколола колесо?

Нико кивнул.

– Что ты помнишь?

– Это сделал я, – проговорил мальчик.

Ответ привел Джербера в замешательство.

– В смысле – это сделал ты? Хочешь сказать, что это ты проколол шину?

– Да, – сухо подтвердил он.

Ответил без колебаний, подумал гипнотизер. Это также показалось ему странным.

– Зачем? – попробовал он уточнить.

Мальчик вроде бы задумался. Потом выпалил на одном дыхании:

– …Арнау раньше, чем остальные, догадался, куда он прилетит, но уже не мог ничего поделать…

Фраза не имела смысла.

– Кто такой Арнау?

Николин молчал.

Гипнотизер приписал эти слова своего рода вмешательству: будто воспоминание, явившееся неизвестно откуда, произвольно внедрилось в попытку восстановить факты.

– Расскажешь мне о матери? – спросил он.

– Арнау раньше, чем остальные, догадался, куда он прилетит, но уже не мог ничего поделать, – нараспев повторил мальчик.

Пытается уйти от темы? Есть только один способ узнать: настоять на своем.

– Нико, что случилось с твоей мамой? – спросил он прямо.

Молчание.

– С ней что-то произошло?

– Да.

– Это сделал Арнау?

– Нет.

– Тогда кто?

– Это сделал я.

Та же фраза, что и раньше, то же четкое, чистое произношение. Джерберу стало не по себе. Он вдруг пожалел, что не остался дома в этот вечер. Находиться здесь стало невыносимо.

– Что ты имеешь в виду? Поясни, пожалуйста, – через силу продолжил он.

На этот раз мальчик медленно повернулся лицом к психологу. Пристально посмотрел на него и повторил ледяным тоном:

– Это сделал я.

9

Первый сеанс: 24 февраля 2021 года

Пациент: Николин (12 лет)

ЗАМЕТКИ

Я вывел его из транса, снова оторвав пуговичку с манжеты рубашки. Обратный отсчет не потребовался. Это действие как будто «отключило» его. После чего мальчик снова замкнулся в ненарушимом молчании.

После сеанса Николин не имел ясного представления ни о том, что поведал мне, ни о последствиях, которые это повлечет для него. Очнувшись, он устремил на меня такой невинный взгляд, как будто впервые взирал на мир.

Тут Пьетро Джербер вспомнил, какое огромное сочувствие испытал тогда к ребенку-монстру.

Подняв голову от черного блокнота и оглядев полупустой коридор суда, где он сидел на пластиковой скамейке, психолог понял, что слишком сильно вовлечен в этот случай. Такого с ним никогда не случалось, и это было неприемлемо. Из-за подобного душевного состояния он серьезно рисковал утратить беспристрастность, особенно в конце сеанса.

Судья Бальди расценила последнюю фразу, которую произнес Нико, как явное признание вины. Карабинеры были того же мнения. Прокуратуру сразу поставили в известность о том, какой трагический оборот принимает дело. Хотя заявление, сделанное под гипнозом, не имело той же законной силы, что признание как таковое, сейчас они станут искать доказательства, его подтверждающие.

На заре лес, где нашли ребенка, начнут прочесывать с собаками, натасканными на поиски трупов.

Джербер не мог избавиться от мысли, что никто с таким же усердием не искал мать и сына сразу после исчезновения, когда они оба, по всей вероятности, были еще живы. Возможно, потому, что они бедные, а главное, потому, что не итальянцы. И общественное мнение тоже не слишком ими интересовалось. Наверное, сейчас неожиданный поворот дела даст достаточно пищи для социальных сетей, будет чем насладиться пользователям.

В конечном счете истина может оказаться более простой и одновременно ужасающей, чем мы пытаемся вообразить.

Именно это сказала Анита Бальди, излагая Джерберу причины, по которым требовалось его вмешательство. И в свете того, что произошло потом в игровой комнате, слова судьи оказались не просто предчувствием.

Этот мальчик скрывал некую тайну, слишком для него большую.

Поскольку и тысячи сеансов гипноза не хватило бы, чтобы добраться до нее и понять, что на самом деле произошло с мальчиком, роль детского психолога на этом, можно сказать, заканчивалась. Поставив подпись под свидетельскими показаниями, он мог идти домой. Ему не нужно было и дальше копаться в этой истории, и он, наверное, больше никогда бы не увидел Нико. После того, что случилось сегодня ночью, такая мысль приносила облегчение.

И все-таки он продолжал записывать свои впечатления в блокнот, который завел специально для случая с мальчиком.

Может быть, потому, что, ожидая соблюдения формальностей, через открытую дверь кабинета он успел услышать версию, к которой все больше и больше склонялись следователи. А именно: что Николин, под каким-то предлогом заманив мать в безлюдную местность, нарочно устроил инцидент с проколом шины. Воспользовавшись ситуацией, убил ее, избавился от тела, а потом углубился в лес, чтобы запутать следы.

Даже если на мгновение представить, что двенадцатилетний мальчик способен разработать такой план, то как он мог несколько месяцев выживать, прячась в лесу? Но это не слишком волновало следователей. Там оставались брошенные хижины, где он мог укрываться. Что до еды, он мог время от времени выходить из леса на хутора или в окрестные селения, красть пищу или, на худой конец, рыться в помойке.

Однако Джербера такая версия не убеждала.

Он не мог отделаться от впечатления, что мальчик выглядит сытым и, что заметила и судья Бальди, внешне он не запущенный: как с одеждой, так и с личной гигиеной все в порядке. Наверное, этому тоже найдется объяснение, но психолог не одобрял методов следствия, направленных на то, чтобы подогнать факты под наиболее удобную версию.

Единственной, кто отказывался верить в очевидное, была пожилая владелица конюшни, которая нашла Нико в лесу: узнав, что ребенка отправят в заведение для несовершеннолетних преступников, она сама поняла, какой оборот принимает дело, хотя никто и не сообщил ей о так называемом признании. Женщина стала возмущаться, потребовала, чтобы ей дали поговорить с судьей. Но ее попросту попросили удалиться.

Направляясь к выходу, она, с опушенной головой, прошла мимо Джербера, и тот огорчился за нее и за то, как с ней обошлись.

Тем временем ожидание затягивалось до бесконечности, и гипнотизеру представилась возможность в подробностях припомнить все, что происходило в игровой комнате. Заново анализируя сеанс, воспроизводя в памяти слова мальчика, он увидел несообразности, которые никак не складывались в логическую цепочку.

Мелочи, но чем больше он размышлял, тем упорнее пытался отыскать в них смысл. Решил занести их в тетрадь.

Когда я спросил, как его зовут, Николин пришел в смятение.

Затем упомянул некоего «Арнау».

Еще одна деталь: он говорит без иностранного акцента, может ли ребенок за четыре года так хорошо освоить итальянский?

Наконец, диссонирующая фраза.

«Сначала три условия, потом вопросы».

Джербер отдавал себе отчет, что его занятие чисто умозрительное, почти вовсе бесполезное, ведь он сам в глубине души не видел альтернативы тому, что Николин, несмотря на юный возраст, совершил нечто ужасное. Может быть, лучше не ломать голову, не искать воображаемых путей в обход реальности, это лишь жалкие уловки, не позволяющие принять тот факт, что миром правит слепая, немилосердная сила, поэтому даже дети могут запятнать себя невыразимыми преступлениями. Стало быть, не стоит упорствовать в поисках выбивающихся из контекста деталей, он всего лишь утонет в водовороте мыслей, но это вряд ли изменит положение вещей.

Но еще кое-что нарушало логическую цепочку.

Пуговица, вот-вот готовая оторваться, и то, что у меня были при себе иголка и нитка такого же голубого цвета, кажется мне сейчас совпадением, слишком… совпавшим.

Записывая это, он осознал, что последняя заметка уже не относится к оценке психического состояния ребенка, а он как консультант, приглашенный судом, должен избегать подобных умозаключений, даже если они напрямую касаются его самого. Он будто снова пытается найти истину, не совпадающую с официальной версией. Но ведь это задача следователей, не его.

Около трех часов утра женщина-карабинер наконец позвала его в кабинет, где он подписал протокол, в котором излагалось его мнение как эксперта. Когда речь зашла о том, чтобы подтвердить виновность ребенка, Пьетро Джербер на мгновение заколебался. Хотя по возрасту Николин не мог отвечать за убийство перед судом и ему нельзя было предъявить обвинения, заключение эксперта могло омрачить его будущее. Много раз, занимаясь делами несовершеннолетних, психолог сталкивался с аналогичной ситуацией: ответственность была огромной. Но никогда еще ему не было так тяжело поставить свою подпись внизу листа.

Закончив дела, он не испытал желания задержаться еще или снова встретиться с Бальди. Он полагал, что судья занята решением новых проблем, возникших при дальнейшем рассмотрении этого сложного случая. Через несколько часов предполагалась пресс-конференция, и Джербер прекрасно знал, во что это выльется.

Мир обретет нового флорентийского монстра, на этот раз в облике ребенка.

За первоначальной шумихой и замешательством последует более низменное чувство: любопытство. Начнется оголтелая охота за нездоровыми подробностями, и ужас рассеется, уступив место более обыденной литургии, состоящей из слухов и сплетен. На самом деле люди, прослышав о кровавом деянии, первым делом ищут страницу преступника в соцсетях. И только потом – страницы жертв. Будто показывающий абсолютную вменяемость профиль будущего монстра в «Фейсбуке» или «Инстаграме», уже таит в себе ростки злодейства или безумия.

Но зло не всегда можно объяснить.

И Джербер хотел, чтобы эти люди ощутили то же, что он сам испытал в игровой комнате, тот же ужас, то же смятение, какие психолог почувствовал, прежде чем Николин снова стал всего лишь ребенком. Будто бы два существа находились внутри его.

Безобидный двенадцатилетний мальчик и хладнокровный убийца.

Быстро спускаясь по мраморной лестнице, чтобы покинуть суд, психолог сжимал в кармане черный блокнот, в котором исписал только две страницы. Остальные так и останутся нетронутыми, а блокнот окажется в его архиве, под вечной охраной врачебной тайны, которая не позволит ни огласить его содержание, ни уничтожить его.

Улеститель детей с радостью выкинул бы его в первую же урну. Но так делать нельзя.

Едва он вышел на улицу, как порыв холодного ветра чуть не втолкнул его обратно в здание. Прежде чем двинуться дальше, Джербер запахнулся в плащ и встретил стихию лицом к лицу. На исторический центр надвигалось нечто ирреальное, воздух был буквально пропитан влагой.

Капли как будто сочились с небес, хотя дождя не было.

Вокруг по-прежнему ни души. Слышались только удары Львиного колокола на башне Арнольфо, которая возвышалась над палаццо Веккьо. Джербер подумал, что следует пойти поспать, ведь первая встреча назначена на девять утра, а ему нужно отдохнуть перед очередным сеансом, особенно после такой ночи.

Он направлялся домой, когда отчетливо услышал у себя за спиной шаги. Ему стало не по себе. Он пошел быстрее. Но неизвестный не отставал.

Это Джербера насторожило.

В другое время он не усмотрел бы здесь никакой связи. Но память, словно в насмешку, услужливо изобразила дверь кабинета в мансарде, которая открылась и закрылась сама собой, а также красную лампочку, оповещавшую о приходе пациента, которая зажглась, хотя в приемной никого не было. А потом он обнаружил иголку в яблоке.

Пьетро Джерберу была знакома сила самовнушения, он хорошо понимал, что дать волю воображению означает потерять контроль над поступками. Чтобы пресечь буйный полет фантазии, он остановился и резко обернулся.

Джербер ожидал, что человек, идущий следом, обгонит его и пройдет мимо, а он скажет себе: «Вот дурак…» Но преследователя, казалось, смутила его внезапная решимость, и он замедлил шаг, что удивило психолога.

На несколько мгновений установилась полная тишина. Потом незнакомец, кем бы он ни был, пошел к Джерберу.

10

– Я не хотела вас напугать, – виновато проговорила владелица конюшни, которая нашла Нико в лесу; она даже сняла шляпу, чтобы представиться.

Джербер решил, что он, наверное, сильно побледнел, иначе зачем было извиняться.

– Простите, но я ничего не могу вам сказать: меня связывает врачебная тайна, – торопливо выпалил он и без обиняков развернулся, чтобы идти дальше.

– Этот мальчик не моргает.

Джербер не забыл об аномалии, но слова женщины освежили ему память. Он снова повернулся к ней.

– Я не собиралась вас ни о чем спрашивать, – продолжала та, радуясь, что наконец-то заполучила его внимание. – Просто я не могу держать такие вещи в себе, мне необходимо кому-нибудь рассказать, – добавила она чуть ли не умоляющим тоном.

О каких таких «вещах» она говорит?

– Не понимаю, разве вы не все рассказали карабинерам?

– Я ответила на все их вопросы, – напряглась лошадница.

Но, очевидно, было что-то еще.

– Если упустили что-то важное, вы должны тотчас же вернуться и дополнить свои показания.

– Я хотела пройти к судье, но та не пожелала меня принять…

Джербер вздохнул:

– Вам известно, что вас могут обвинить в препятствовании правосудию?

– Не думаю, что мои слова что-то изменят, хотя… Не знаю…

Что она имеет в виду?

– Случилось кое-что, хотя не знаю, случилось ли это на самом деле. Были какие-то странные… совпадения, – заявила она. – Вот почему я об этом не сказала. Но когда поняла, что вы можете обвинить ребенка, предположить, будто он причинил вред своей матери, я подумала: а вдруг это важно?

Она запиналась, выглядела смущенной. Джербер все-таки решил уделить ей несколько минут.

– Я знаю кафе, которое работает всю ночь: идемте со мной, там все как следует объясните.

Чуть позже они сидели за единственным столиком крохотного заведения, где продавался кофе: убогая клетушка в двух шагах от базилики Санта-Кроче, но там вот уже почти пятьдесят лет варят самый вкусный эспрессо во Флоренции.

Пар с пыхтением вырывался из медной кофеварки, их окутывал аромат горячих, прямо из печи, круассанов, которые принес официант, а Джербер старался понять, что имела в виду пожилая владелица конюшни.

– Что ж, расскажите мне все сначала и ничего не бойтесь, – проговорил он ободряюще.

– Дело в том, что я уже несколько недель просыпаюсь ночью в одно и то же время: в три сорок семь, – приступила женщина, поднося к губам чашечку горячего кофе: она обхватила ее ладонями, словно маленькое гнездо. – Не знаю, почему так получается, но каждый раз я смотрю на будильник и вижу эти цифры.

Психологу был известен такой феномен.

– Вы страдаете бессонницей?

– Да, – призналась она.

– Тогда это нормально: речь идет об иллюзии, которую создает мозг, это обрывок сна в БДГ-фазе, ее еще называют «фазой быстрого сна». Вы думаете, что просыпаетесь всегда в одно и то же время, а на самом деле вам только снится, что вы смотрите на будильник.

Но владелицу конюшни такое объяснение, похоже, не совсем убедило.

– Есть еще кое-что, – добавила она. – Раз уж мне приходится вставать в такую рань, я пользуюсь этим и каждое утро отвожу собак в лес, где когда-то охотилась с мужем, пока внуки не стали смотреть на меня как на живодерку, – пустилась женщина в разъяснения. – Но всегда приезжаю в одно и то же место, в Долину ада.

Джербер не понимал.

– Почему не в другое?

– Сама не знаю: каждый раз, садясь в машину, говорю себе, что поеду куда-нибудь еще, но всегда оказываюсь там.

Психолог не знал, что отвечать. Ситуация ему казалась абсурдной, но обижать женщину он не хотел, поэтому дал ей договорить.

– Два моих сеттера носятся полчаса как сумасшедшие, а потом я отвожу их обратно домой.

Джербер знал, что именно при таких обстоятельствах этим утром и был найден Николин.

– Ваши собаки нашли мальчика.

– Да, но это не все… – Поставив чашечку на стол, лошадница, охваченная непонятной тревогой, заламывала пальцы, на которых виднелись мозоли от кожаных поводьев. – Я всегда оставляю свою «ладу» на пятачке, откуда начинается тропа. И сегодня утром я была там, еще до восхода солнца, поэтому почти ничего не видела, но…

– Но что? – внезапно заинтересовался Джербер.

– У меня возникло впечатление, что я не одна.

– В каком смысле?

– Я как будто знала, что мальчик там, в лесу… за секунду до того, как залаяли собаки.

– Вы услышали шорох, заметили что-нибудь странное?

Женщина покачала головой, закусив губу. Она была напугана, смущена.

Джербер не хотел унижать ее, объясняя, что, возможно, это самовнушение: по его мнению, речь шла о фантазиях пожилой женщины, которую слишком сильно задело произошедшее. Но все-таки эти фантазии шли на пользу, заставляли задуматься: ведь и он сам испытал странное ощущение, когда пытался разговорить Николина.

Чье-то присутствие.

Да, складывалось впечатление, будто кто-то еще находится вместе с ними в игровой комнате. Но гипнотизер не смог бы толком объяснить это, даже самому себе. И кто-то проник к нему в мансарду, чтобы воткнуть иголку с ниткой в яблоко. Джербер уже не был так уверен, что это было сделано из недобрых побуждений.

«Тот, кто воткнул иголку, попросту хотел, чтобы я ее заметил и захватил с собой», – вдруг догадался он.

Ведь только когда он пришил пуговичку, которая болталась на манжете Нико, мальчик заговорил. Возможно, блок у двенадцатилетнего ребенка не был связан с обсессивно-компульсивным расстройством. И теперь, слушая бессвязный рассказ пожилой лошадницы, гипнотизер вдруг осознал, что этот жест… активировал мальчика.

– Как вел себя Нико, пока был с вами? – спросил он.

– Шел за мной по лесу, молчал всю дорогу до дома; поел хлеба с молоком у печки… Но, по правде говоря, все время казался мне каким-то потерянным.

Джербер задумался: «потерянный» – вот самое подходящее слово, чтобы описать состояние ребенка.

– Вам ничего не говорит фраза: «Сначала три условия, потом вопросы»? – осведомился он, частично нарушая врачебную тайну. Но в данный момент он решил не придерживаться буквы закона, нужно было понять, откуда такой диссонанс.

Женщина в недоумении пожала плечами, потом спросила:

– Это Нико так сказал?

Джербер не ответил ни да, ни нет. Он ни словом не обмолвится о том, что ребенок обвинил себя в случившемся с матерью, но вытащит из старой лошадницы все, что можно. Он вдруг припомнил фразу без связи и смысла, которую ни с того ни с сего выпалил Николин.

– «Арнау раньше, чем остальные, догадался, куда он прилетит, но уже не мог ничего поделать», – процитировал он.

Старуха в ошеломлении выпрямилась. Очевидно, ей было известно что-то, чего Джербер не знал.

– Вы уже слышали это имя? Знаете, кто такой Арнау? – спросил он в нетерпении.

Владелица конюшни собиралась с мыслями, будто не понимала, с чего начать. Но потом сказала:

– Все во Флоренции знают, кто такой Арнау.

11

Практически никто даже вообразить не может, что десять процентов жизни проводит в темноте. Даже днем. Ибо, если подсчитать, сколько раз в среднем человек моргает, получится именно такая цифра.

По меньшей мере четыре секунды каждую минуту мы погружены во тьму, напомнил себе Пьетро Джербер. И даже не замечаем этого, хоть порой и выполняем задачу, требующую максимальной концентрации: например, бреемся опасной бритвой или ведем машину.

Давно известно, что автоматическое сокращение век призвано увлажнять глаза и избавлять их от загрязнений, к примеру, частичек пыли, рассеянных в воздухе. Но мало кто знает, что оно несет и еще одну важнейшую функцию: дает мозгу «отдохнуть». Действительно, в долю секунды между смыканием и размыканием век мозг получает передышку, безо всякого ущерба для действий, в которые он включен: грубо говоря, мы не порежемся бритвой и не устроим аварию на дороге, поскольку наш ум «продолжает видеть». Но если прервать или замедлить такой элементарный процесс, то сильно пострадает восприятие времени и пространства. Одна из излюбленных пыток флорентийских инквизиторов в Средневековье называлась «аббацинация» и состояла в том, что еретикам отрезали веки, чтобы заставить их признаться. В самом деле, очень скоро те начинали видеть демонов и злых духов, но вся их ересь состояла лишь в том, что они теряли связь с окружающей действительностью.

Он казался мне каким-то потерянным.

Слова лошадницы хорошо описали угнетенное состояние Николина. Вот почему, заметив неподвижные веки мальчика, Джербер должен был насторожиться. Теперь гипнотизер испытывал серьезные сомнения: возможно, такая аномалия не присуща Нико искони, а обусловлена каким-то внешним фактором. Чтобы узнать, какова ее причина, психолог просто обязан был что-то предпринять.

Поэтому он сразу же отправился к себе в кабинет и теперь сидел перед монитором компьютера. Уже набрал имя «Арнау» в YouTube.

Пожилая женщина, скорее всего, преувеличила, утверждая, будто все во Флоренции его знают. Джербер, к примеру, ни разу о нем не слыхал, и Бальди тоже. Но, судя по количеству видеороликов и комментариев, появившихся на мониторе, эпизод, благодаря которому Флоренция помнила Арнау, произвел фурор.

Дело было двадцать лет назад.

2 ноября 1999 года на стадионе Франки проходил матч Лиги чемпионов между «Фиорентиной» и «Барселоной». Среди прочих футболистов, строивших комбинации на поле, был один полузащитник, до сей поры имевший достойную, но негромкую репутацию рядового игрока. Его звали Мауро Брессан, и до тринадцатой минуты первого тайма никто и представить себе не мог, что он войдет в историю Флоренции, даже он сам.

Проглядев запись, запечатлевшую его свершение, и прочитав комментарий, Джербер не мог не удивиться.

Телерепортаж показывал, что Брессан находился неподалеку от радиуса штрафной противника, когда увидел, как к нему летит высокий мяч. Он стоял спиной к воротам и должен был попросту принять мяч и попробовать передать его более одаренному товарищу. По крайней мере, это должен был подсказать ему его инстинкт вечного запасного.

Но – вот он, безумный порыв, граничащий с гениальностью.

Брессан подпрыгнул и нанес удар через себя. Мяч пролетел по невозможной параболе и попал в сетку за спиной вратаря сине-красных, Франсеска Арнау: в точности так, как сказал Николин, Арнау первым догадался, что мяч, летящий по такой траектории, окажется в его воротах. Раньше, чем товарищи по команде, раньше, чем зрители, раньше, очевидно, чем сам Мауро Брессан. Но ему оставалось только бессильно созерцать триумф баллистики, свершающийся на его глазах.

Джербер смотрел видео снова и снова, пытаясь понять, как спортивное достижение связано с историей Нико и его матери. Только одно пришло ему в голову: в 1999 году мальчик еще не родился.

Так откуда взялось воспоминание?

Может, он знал этот эпизод потому, что болел за «Фиорентину», – но такой вывод казался явным анахронизмом. Албанскому мальчику, который всего четыре года назад приехал в Тоскану, неоткуда было узнать такие подробности, сказал себе Джербер.

Информация проникла в его разум иным путем, уверился психолог.

Ужасное подозрение – и одновременно неодолимый страх. «Не вмешивайся, – твердил тоненький внутренний голосок. – Твоя задача выполнена». Джербер слишком хорошо знал, что к нему не прислушается; сначала психолог должен убедиться, что ошибается.

Он не моргает.

Психолог добавил эту запись в блокнот, так как был убежден: между физической аномалией, которую он успел подметить у мальчика, и футбольным матчем двадцатилетней давности есть связь. Присутствие, которое он ощущал, пока говорил с Николином, – не просто плод воображения. Он не смог бы четко это определить, ведь до сего момента не слишком доверялся некоторым вещам. Но после сегодняшней ночи уже и сам не до конца понимал, во что он верит, а во что нет.

Ибо ребенок вел себя как одержимый.

12

– Зачем? – сухо осведомилась Бальди по телефону.

С ней соединили только через двадцать минут, и Джербер боялся отказа хотя бы потому, что отвлек ее в самый критический момент, когда ее команда готовилась распространить новость о появлении несовершеннолетнего матереубийцы.

– Чтобы попробовать все. – То была правда, но лишь отчасти: следовало задобрить судью и одновременно обосновать свое желание снова увидеться с Николином. Джербер уже шел пешком к учреждению, куда поместили мальчика.

– А не выйдет ли, что мы просто собьем его с толку или вроде того?

Психолог понял, что судья решает, можно ли ему довериться. Ему удалось заронить мысль, что обвинение, по сути, не такое уж крепкое. Может, так оно и есть, но сейчас не время делиться подозрениями и излагать доводы. Тем более что судья вряд ли поверит в одержимость.

Было нечто инородное в разуме Нико… Что-то, что Джерберу не удалось вывести на поверхность во время сеанса гипноза. Или оно пришло извне, а психолог не смог это распознать.

Он попытался в нужном ключе подать судье историю о неподвижных веках и заключил:

– Я просто должен проверить, насколько ясно он осознает происходящее: чем я могу ему навредить, если еще немного поговорю с ним? По сути, вы уже занесли в протокол все, что вам нужно.

У них было признание, которое, вероятно, подтвердится вскоре, когда будет найден труп. Поэтому Бальди нечего было опасаться.

– Я не собираюсь его гипнотизировать, – добавил Джербер, чтобы окончательно ее успокоить.

– Гипноза не будет?

– Не будет, – пообещал Джербер, поскольку был убежден, что гипноз не понадобится.

– Хорошо, – сдалась Бальди. – Я предупрежу их о твоем приходе, но ты потом сразу же отчитайся передо мной, – строго сказала она напоследок.

Они закончили телефонный разговор, когда Джербер уже почти пришел. Было только семь часов утра, и психолог прикинул, что если он ошибся, то еще успеет вернуться к себе в кабинет и принять первого пациента.

Больше всего на свете он хотел убедиться, что ошибается.

Нико поместили в здании, расположенном неподалеку от базилики Санта-Мария Новелла и одноименного железнодорожного вокзала. Безымянное учреждение становилось последним прибежищем для несовершеннолетних, которые по причине юного возраста не подлежали суду и тюремному заключению. Они оставались там на неопределенный срок, пока не будет установлено, что они готовы вернуться к обычной жизни в обществе. На окнах не было решеток: здание находилось под охраной как памятник архитектуры. Синьор Б. всегда твердил, что во Флоренции любой камень пропитан историей. Институт, дом для малолетних преступников не был исключением. Однако он не походил на мрачный застенок еще по двум причинам. Во-первых, ради детишек, которые содержались внутри. Но также и для того, чтобы защитить внешний мир от мысли, что где-то есть дети, способные убивать. И когда у Джербера спрашивали, существуют ли такие места, он всегда отвечал «нет».

Психолог уже бывал там раньше, выполняя работу судебного консультанта. Поэтому знал, что юные обитатели дома запятнали себя ужасающими преступлениями. В криминальных талантах эти детишки не уступали взрослым и были столь же безжалостны. Но с одним преимуществом: возраст служил им обманчивой маской, благодаря ему многие могли манипулировать жертвами, усыпляли их бдительность, прежде чем нанести яростный удар.

Джербера встретила в дверях сотрудница лет сорока с темными волосами, завязанными в хвост, и в очках с диоптриями. Бальди уже ввела ее в курс дела.

– Николина поручили мне, – пояснила сотрудница, со всей сердечностью представляясь.

Для каждого несовершеннолетнего – отдельный сотрудник: таково правило. Сотрудники прежде всего должны были следить за поведением подопечных, особо отмечая проявления агрессии и внезапные смены настроения. Их отчеты подшивались в личное дело, но основной целью было установить, может ли субъект, став взрослым, повторить совершенное преступление.

Пока они шли по коридорам, женщина описывала внутренний распорядок: дети уже пробудились и завтракают в соответствии с расписанием школьных занятий, которые начинаются ровно в восемь. Николин от них освобожден, поскольку находится здесь первый день.

– Его привезли пару часов назад, он не успел как следует отдохнуть, – говорила женщина, пока они проходили через несколько постов охраны. – Он самый младший, поэтому мы выделили ему отдельную комнату, но после подумаем, не перевести ли его к остальным.

То, что женщина назвала комнатой, в действительности представляло собой самую настоящую тюремную камеру. Джербер взглянул на Николина в глазок запертой двери. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, стиснув руки между колен. На нем уже не было той одежды, в которой его нашли в лесу: как и другим обитателям дома, ему пришлось облачиться в белый комбинезон. Взгляд его устремлялся вверх, к единственному окошку, откуда просачивались первые утренние лучи.

– Как дела? – спросил психолог, войдя. – Помнишь меня?

Джербер, однако, знал, что не получит ответа.

– Он уже давно так сидит, – подтвердила женщина. – Ничего не говорит и не делает, но совершенно спокоен.

Тогда Джербер сел рядом с ним, ласково погладил по голове, ероша белокурые волосы.

– Ты рад, что я пришел тебя проведать?

Николин даже не взглянул на него, он как будто впал в кататонический ступор.

– Конечно рад, – ответила за него сотрудница тем снисходительным тоном, каким многие взрослые кстати и некстати говорят с детьми.

Однако Джербер не был уверен, что Нико счастлив снова видеть его. Это явно не так. Он даже не знал пока, с каким странным феноменом имеет дело и так ли безобиден Николин, как хочет казаться. Обычные вопросы задавались в расчете на сотрудницу, которая и в самом деле вскорости ушла.

– Вернусь через полчаса, – радостно сообщила она. – И возможно, принесу вам чего-нибудь позавтракать.

– Грандиозно, – разулыбался Джербер. Но как только сотрудница удалилась, улыбка сошла с лица.

Он обещал Бальди, что не станет гипнотизировать Нико, но только потому, что был убежден: повторять обычный ритуал с метрономом и обратным отсчетом не потребуется. Не теряя времени, он вытащил из кармана смартфон. Пронести иголку в здание колонии невозможно из-за контроля. Но психолог был уверен, что кто-то, предусмотрев такое препятствие, подсказал иное решение.

Если его предположения верны, он знал, как снова активировать мальчика.

Он нашел в телефоне видео с голом Брессана, который тот забил во время матча между «Фиорентиной» и «Барселоной», и показал экран Николину. Включил воспроизведение.

Джербер и надеялся на результат, и пребывал в смятении. Думал о Лавинии, о том, что девочка так и не смогла отворить запертую дверь внутри своего сознания. Как можно предполагать, что у нее это получится, если ее доктор сам не в состоянии это сделать? Разве что порог, через который спешил переступить Пьетро Джербер, вел в неизведанную бездну. И он не знал, уповать ли на Бога или на собственные опыт и знания.

Ролик уже подходил к концу, но Джербер заметил, что Нико расцепил руки, расправил плечи. Это знак. Дверь в его сознание открылась, чтобы гипнотизер мог проникнуть туда.

Он убрал смартфон.

– Как видишь, я выяснил, кто такой Арнау, – произнес он, обращаясь к мальчику. – И кажется, понял, почему ты счел нужным сообщить мне об этом… Думаю, это какая-то проверка, ты хотел испытать меня. Или я не прав?

– Прав, – невозмутимо проговорил Нико.

– Ты выбрал эпизод из прошлого, давая понять, что я говорю не с двенадцатилетним мальчиком, а со взрослым… Ведь я сейчас говорю не с Николином, правда?

Мальчик молчал. И молчание это вгоняло Джербера в дрожь.

Потом, как и в первую их встречу, пациент монотонно повторил:

– Сначала три условия, потом вопросы.

Смятение психолога дошло до предела. Но он, хотя и был напуган, старался говорить спокойно:

– Хорошо: скажи, что это за условия…

Мальчик как робот принялся перечислять:

– Первое: ты не должен ни с кем говорить обо мне. Второе: ты выслушаешь все, что я имею сказать… до самого конца. – Последние слова он особенно выделил.

Джербер взвесил в уме все затруднения, какие встретит он, пытаясь выполнить эти требования. Он не имел возможности встречаться с Нико как и когда заблагорассудится и не имел права держать эти встречи в секрете. Он не был уверен, что может заключить подобный договор, но все же спросил:

– Какое третье условие?

– Ты не должен искать меня там, снаружи.

Последняя фраза подтвердила теорию, которая зародилась у психолога с самого начала. Устами ребенка говорит тот, кто похитил его и удерживал у себя восемь долгих месяцев. Поэтому, когда в игровой комнате Нико сказал: «Это сделал я», свою вину признавал тот, другой.

– Что стало с матерью Николина? – робко осведомился Джербер.

Но вопрос не вызвал никакой реакции: похоже, на какие-то ответы ребенок не был запрограммирован.

Джербер тревожился все сильней.

– Если я приму твои условия, что получу взамен?

Никакого ответа.

– Ты заходил вчера ко мне в мансарду, оставил иголку в яблоке… – Это утверждение не вызвало отклика, но Джербер заранее знал, что так будет. Тот визит преследовал двойную цель: предоставить инструмент, чтобы запустить речь мальчика, и дать понять, что манипулятор близко, гораздо ближе, чем Джербер мог себе представить. – Если ты как-то затронешь моих пациентов, будешь иметь дело со мной, – пригрозил он, зная, что это бесполезно, ведь тот, с кем он на самом деле говорил, не мог его слышать.

Нико был чем-то вроде устройства, воспроизводящего то, что было записано в его разуме, будто на магнитной пленке. Вот почему он говорил без акцента.

Но по той же причине Джербер понял – в данный момент можно пообещать все, что угодно: любая договоренность просто позволит выиграть драгоценное время, чтобы лучше осознать, что происходит и насколько это опасно.

– Хорошо, – проговорил он. – Сделаю так, как ты просишь.

На лице Николина не дрогнула ни одна черта, мальчик дышал размеренно, погруженный в состояние покоя, как золотая рыбка в аквариум.

Джербер хотел задать еще один вопрос, но боялся того, что может услышать на этот раз. Все-таки выбора не было, хотя побуждало его не любопытство, а, парадоксальным образом, тот же страх, который сковывал уста.

– Кто ты такой?

Слабая улыбка.

– Ты сам знаешь, кто я…

Да, так и есть: Джербер знал.

– Ты – гипнотизер.

13

Пьетро Джербер и подумать не мог, что так быстро вернется в нагоняющий тоску коридор суда по делам несовершеннолетних, но он прервал сеанс с Нико, чтобы обо всем доложить Бальди. В конечном счете он ей это обещал. Но в данный момент судья была занята как раз на пресс-конференции по этому делу, и Джерберу пришлось дожидаться.

– Тебя плохо слышно, мы можем созвониться позже? – Из-за того, что стены старинного здания были слишком толстыми, сотовая связь работала плохо. Поэтому Джербер нервно расхаживал взад-вперед, ища какое-то место, откуда можно поговорить.

– Нет, мы должны решить этот вопрос сейчас, – твердо ответила Сильвия.

Бывшая жена выбрала для звонка самый неподходящий момент, но Джербер решил дать ей выговориться. Тем более что знал, о чем пойдет речь. Пока сигнал то появлялся, то пропадал, он обдумывал, как лучше преподнести Бальди то, что произошло. Непросто будет это обобщить, тем более подать так, чтобы неспециалист мог поверить. Одно объяснение пришло ему на ум, и психолог, прижимая неработающий мобильник плечом к уху, извлек авторучку и попробовал набросать свои мысли в черном блокноте:

Николин кажется невозмутимым потому, что его сознание на время отключено, он находится в состоянии непрерывного транса. Он как будто под гипнозом, в который его погрузил похититель, и этот гипноз работает постоянно.

Джербер верил, что сможет освободить мальчика, но человек, проделавший это с ребенком, кем бы он ни был, заслуживал наказания. Поэтому психологу было плевать на три условия оголтелого безумца. И если иголка была воткнута в яблоко еще и затем, чтобы его устрашить, этот тип сильно ошибался: Джербер не позволит давить на себя.

– Ты никогда не звонишь, – упрекала Сильвия. Ее голос то прорывался время от времени, то снова пропадал. – Если бы я тебе не писала, ты даже не знал бы, как дела у твоего сына.

Перед Джербером предстали желтые тюльпаны, которые он купил для жены прошлым вечером и которые теперь увядали в мусорном ведре. Он хотел бы сказать жене, что не звонит по одной простой причине: в его сознании и она, и Марко до сих пор живут в их доме во Флоренции и он вынужден каждый день заниматься самогипнозом, дабы устранить тот факт, что их больше нет в его жизни. Бросить ей в лицо, что ему осталась лишь проклятая видеокассета, жалкие сорок минут мучительных воспоминаний, к которой он прибегает каждый вечер, словно наркоман к метадону, чтобы побороть зависимость от прошлого. Но так ничего и не сказал; пусть Сильвия перечисляет все его изъяны как бывшего мужа и отца.

Тем временем тысячи мыслей вращались у него в голове.

Нужно будет объяснить Бальди, что версия о добром самаритянине, то есть о третьем персонаже, появившемся на сцене исчезновения матери и сына, не совсем ошибочна. Но то не был проезжавший мимо автомобилист и уж никак не благодетель. Ведь в игровой комнате таинственный гипнотизер голосом Николина обвинил себя в том, что нарочно проколол шину.

Слова «это сделал я», неоднократно повторенные, наводили на мысль о тщательно разработанном плане.

Может быть, неизвестный завлек женщину и ребенка на лесную дорогу. Или они часто ездили туда, а злоумышленник этим воспользовался. В самом деле, поломка машины в безлюдном месте – идеальный план, чтобы направить следствие по ложному следу.

Другое соображение неопровержимо: он выбрал этих людей заранее.

Неприкаянные, без постоянного места жительства, оба иностранцы. Никто не станет слишком усердно их искать. Но похитителю был нужен только мальчик, сказал себе Джербер. При таком раскладе мать лишняя, ее можно устранить. Это делает из незнакомца убийцу, о чем не следует забывать.

– А еще, с твоего позволения, я начала новую жизнь. – Сильвия вновь властно завладела его вниманием.

Такое уточнение его раздосадовало, можно было об этом и не упоминать.

– Я никогда ничего плохого не говорил о твоем новом друге, – отозвался Джербер.

– Он не просто друг, – вспылила Сильвия. – Он мой жених.

Потом ее голос снова пропал, и Джербер молился, чтобы связь прервалась окончательно и можно было отключить мобильник. Глагол «отключить» снова привел его к Николину: именно это и случилось с ребенком. Похититель постарался выбрать плохо адаптированного подростка, чтобы от души манипулировать им. Психолог припомнил разные методы, с помощью которых гипнотизер мог проникнуть в голову Нико. Джербер хорошо их знал. Они входили в практику принудительной идеологической обработки, обычно называемой «промыванием мозгов».

Первая фаза – изоляция.

Если хочешь, чтобы кто-то поверил тому, что противоречит его собственному опыту или, к примеру, воспитанию, полученному в семье, следует увезти его прочь от остального мира и держать вдали от всего, что ему известно. Типичная тактика милленаристских сект: так они гарантировали, что их приверженцы окажутся полностью погруженными в постижение религиозных предписаний.

Ребенок подвергался заключению где-то в уединенном месте, подумал Джербер и решил, что именно это он в первую очередь подскажет Бальди и карабинерам, чтобы те начали охоту за похитителем.

Вторая фаза – контроль.

Она состояла в том, чтобы помешать субъекту, чей ум предстоит извратить, вступать в контакт с идеями, противоречащими тем, какие надобно внушить ему. Соответственно, никаких телефонов, телевизора или интернета. Но главное, никаких посторонних контактов с людьми.

Он провернул все в одиночку, сказал себе Джербер. У того, кто загипнотизировал Нико, не было сообщников.

Третья фаза – неуверенность.

Внушить субъекту, что внешний мир не нуждается в нем, его отвергает или даже переживает катастрофу, чуть ли не апокалипсис. Многим манипуляторам удавалось убедить своих жертв в том, что они последние люди на Земле.

Дальше следует четвертая фаза: повторение.

Твердить до бесконечности одно и то же, пока оно не вобьется намертво или не угнездится в форме наваждения. После такой обработки оспаривание или видоизменение приобретенных истин причиняет жертве физическую боль, вплоть до потери сознания. Перед нами так называемое «безоговорочное подчинение», в результате субъект действует не раздумывая, лишенный возможности критически оценивать свои действия. Так Николин механически повторяет факты, сообщенные кем-то другим.

Наконец, наступает фаза эмотивного перевоспитания, или «новой матери», когда манипулятор делает жертву окончательно зависимой от себя, как это бывает между родителями и детьми.

Вот почему Джерберу будет нелегко, фигурально выражаясь, отнять Нико от груди. И об этом он должен сказать Бальди, как только та его примет.

Больше всего удивляет и одновременно вызывает тревогу то, что для достижения подобного результата вовсе не нужно прибегать к принуждению или насилию. Достаточно создать правильную среду для субъекта, а также располагать должным запасом времени.

Восемь месяцев – идеальный срок, прикинул психолог. Пациент превращается в подопытного кролика.

Естественно, чтобы завладеть чужим сознанием, нужно обладать огромной компетенцией. И Джербер боялся, что их противник – не только бессовестный человек, но и безгранично опытный специалист.

Для тех, кто пользуется техниками психологического внушения, не заботясь о здоровье или благополучии субъекта, подвергаемого гипнозу, есть специальное название.

«Сказочники».

– Честное слово, я не понимаю тебя, – расслышал Джербер из телефона, подойдя ближе к широкому окну. Он нашел место, где сотовый ловил, но не был уверен, что это к добру. Сильвия продолжала: – Если мы хотим поддерживать честные отношения, надо научиться уважать друг друга. И ты не вправе поступать, как тебе заблагорассудится.

– Я не поступаю, как мне заблагорассудится, – возразил Пьетро.

– Тогда почему ты продолжаешь так себя вести?

Что, черт возьми, она несет? Что имеет в виду?

В этот момент дверь в кабинет судьи Бальди отворилась. На Джербера налетела плотная группа журналистов, телеоператоров и фотографов, выходивших оттуда. Потом и судья показалась на пороге.

– Прости, что заставила тебя ждать, Пьетро. Заходи, но предупреждаю: я очень спешу, – сказала она, приглашая психолога в кабинет.

Но Джербер жестом показал, что должен закончить разговор.

– Объяснись, пожалуйста, прошу тебя, – сказал он Сильвии, стараясь не разозлить ее еще больше. Он и в самом деле не понимал.

– Да ладно, ты прекрасно знаешь, о чем я… – продолжала она. – Наш сын расстроился, да и мой жених думает, что твой поступок неуместен.

– Но я ничего не сделал, – снова стал защищаться Джербер. И вдруг понял: она позвонила не для того, чтобы, как обычно, отвести душу. Была какая-то причина. – Не стану больше слушать, хватит с меня твоих инсинуаций, – прикинулся он возмущенным. Нужно было, чтобы она высказалась до конца, но при этом не следовало ее пугать.

– Цветы, – раздраженно произнесла Сильвия.

Джербер напрягся.

– Какие цветы?

– Желтые тюльпаны, которые ты прислал мне сегодня утром.

14

Одно из условий хорошего брака – знать друг о друге то, чего никто другой не знает. Сильвия всегда это повторяла. Тайная ее страсть, о которой только Пьетро знал, касалась цветов. Для всех и каждого она любила орхидеи. Но только ему, мужу, была доверена правда.

Желтые тюльпаны.

Не бог весть какой секрет, просто маленькая тайна, о которой они условились еще в период ухаживания. И пообещали друг другу, что это останется строго между ними навсегда и несмотря ни на что.

Поэтому только Пьетро мог подарить Сильвии ее любимые цветы.

Поэтому, входя в кабинет Бальди после разговора с бывшей женой, Джербер обнаружил, что у него пересохло во рту. От волнения.

– Ну как прошло? – спросила судья, открывая окно, чтобы проветрить комнату: ей не терпелось узнать, насколько успешным был второй разговор с Николином.

Но Джербер, остолбенев, не мог вымолвить ни слова, язык прилип к нёбу, словно он наглотался песку. И все же он знал: надо что-то придумать за несколько секунд, иначе судья догадается, что дело нечисто. Правду сказать он не мог.

Первое: ты не должен ни с кем говорить обо мне.

– Не так-то легко это объяснить, – проговорил он, только чтобы выгадать время. Из головы не выходила ненавязчивая угроза сказочника, который предупредил его, послав Сильвии желтые тюльпаны.

Любимые цветы жены, их романтический секрет.

Пока он прикидывал, что сказать, его осаждали предположения разного рода. «Он много знает обо мне и о моем прошлом», – в ужасе думал Джербер. Противник владеет информацией, к которой никто не должен был иметь доступа, а Пьетро не знает о нем ничего.

– Ну так что? – поторопила его Анита Бальди.

Вдруг сильным порывом ветра, задувшего из окна, сорвало листки с коллажа на стене за столом судьи. Рисунки, подаренные детьми, разлетелись по комнате, женщина бросилась подбирать их с пола.

– Смотри ты, какая напасть, – пожаловалась она.

То, что она отвлеклась, однако, дало Джерберу еще немного времени, чтобы обдумать стратегию. Этот человек опасен, сказал себе психолог. Он уже убил мать Николина. У него есть четкий план, он ни перед чем не остановится, чтобы исполнить задуманное.

– Я решил отозвать свою подпись с экспертного заключения, которое составил ночью, – выпалил Джербер. – Я не могу подтвердить признание, сделанное мальчиком под гипнозом в игровой комнате, – добавил он для пущей ясности.

Это заявление поразило Бальди, она поднялась с пола, держа рисунки в руках. Лицо изумленное, рассерженное.

– Что заставляет тебя так поступить? Объясни мне, пожалуйста, почему ты передумал?

Джерберу было горько так обходиться со старым другом.

– Сегодня утром я нашел к Николину другой подход и думаю, что мне нужно больше времени, чтобы оценить его состояние.

Он действовал наобум, очертя голову. Поскольку то, что мальчик сказал под гипнозом, не имело доказательной силы, Бальди спокойно могла обойтись без признания и отправить психолога восвояси. По сути, слова Николина всего лишь послужили поводом для того, чтобы карабинеры начали искать труп его матери, а его поместили под замок, чтобы не сбежал и не повторил преступления, в котором сам себя обвинил.

– Ладно, забирай свое заключение, – невозмутимо проговорила судья. Но, судя по тону, она была разочарована и рассержена.

– Я сделаю публичное заявление, – возгласил Джербер и, чтобы подкрепить угрозу, сделал шаг вперед. – Скажу прессе, что, по моему мнению, мальчика нужно подвергнуть повторному обследованию.

Бальди пристально посмотрела на него, пытаясь понять, всерьез ли он это сказал.

– Ты доставишь мне неприятности, но свою репутацию погубишь навсегда…

То была чистая правда: профессиональный союз психологов наложил бы на него дисциплинарное взыскание за нарушение медицинской этики, которая не позволяет разглашать подробности общения с пациентами. Но если он перед всеми отречется от того, что черным по белому изложил на бумаге, это может повлечь и более тяжкие последствия: никто больше не доверится ему. Придется распрощаться с работой, которую улеститель детей ставил превыше всего. Но его семья могла оказаться в опасности, и в данный момент он не видел других вариантов.

– Знаю, – заявил он, стараясь не выдать своих истинных чувств. Если Бальди не дрогнет, ему конец.

– Послушаем, чего ты хочешь… – вдруг снизошла судья.

Джербер надеялся, что она сама догадалась: существует причина, в силу которой он вынужден так поступить, и разглашать которую не вправе. Может быть, старая знакомая и впрямь стремится ему помочь.

– Я хочу провести еще несколько сеансов гипноза – начиная с сегодняшнего дня.

– Сколько времени это продлится? – спросила Бальди.

Второе: ты выслушаешь все, что я имею сказать… до самого конца.

– Столько, сколько я сочту нужным, – заявил психолог, надеясь, что тело матери Николина найдут как можно позже, ведь, как только это случится, его угрозы в адрес Бальди уже не будут иметь никакой силы.

Судья подошла к столу, сложила собранные рисунки и взяла телефонную трубку.

– Скажу директору института, чтобы привезли мальчика сюда: тебе предоставят игровую комнату и все необходимое для работы.

– Нет, – остановил ее Джербер. – Сеансы должны проходить в моем кабинете.

Бальди уставилась на него, желая показать, что он берет на себя слишком много.

– Сеансы должны записываться на видео, записи расшифровываться, и никаких разговоров.

– Мне нужна обстановка, незнакомая Николину, я должен заново установить контакт с его разумом, иначе он не раскроется. – Это было верно только отчасти, но Джербер полагался на то, что судья собственными глазами видела, как трудно было разговорить мальчика в первый раз.

Бальди долго молчала. Джербер молился, чтобы ответ был благоприятный.

– Не знаю, зачем я иду тебе навстречу, Пьетро, – вздохнула судья, которую обычно было нелегко уломать. – Но надеюсь от всего сердца, что у тебя есть веская причина, потому что отныне и впредь ты останешься совершенно один.

– Знаю, – твердо выдерживая ее взгляд, проговорил психолог.

Ты не должен искать меня там, снаружи.

Он сам будет охотиться на сказочника. В одиночку.

15

Внутри нас есть место, отдаленное и неизведанное. Гипнотизеры называют его «затерянной комнатой». Никто точно не знает, где она находится и как туда попасть. Это нечто вроде чулана, куда мы год за годом запихиваем все, что нам в нас самих не нравится, или складываем отходы нашего подсознания. Обычно это такие секреты, которых мы сами не постигаем или которые отказываемся принимать во внимание. Грязные инстинкты, потаенные мысли, не поддающиеся осмыслению страхи, самые извращенные желания.

Николин находится там. Сказочник запер его в эту темницу. Ему оставлена на самом элементарном уровне способность общаться с другими людьми и с окружающей средой.

Из затерянной комнаты нет выхода. И мальчик там один.

На нем был белый комбинезон из института, его сопровождали уже знакомая Джерберу сотрудница и двое охранников. Психолог стоял в коридоре у стены, скрестив руки, и смотрел, как с мальчика снимают наручники.

Ребенок в наручниках – просто сюрреалистическая картина.

Николин покорно подчинялся. Глаз не сводил с двери в комнату синьора Б., долгие годы закрытую, будто бы знал, что за нею – джунгли из папье-маше. Такое случалось со всеми детьми, впервые заходившими в мансарду: необъяснимым образом они останавливались перед этой дверью, будто их завораживал скрытый за тонкой преградой маленький фантастический мир, который давным-давно исключительно для них сотворил первый доктор Джербер.

– Вы точно не хотите, чтобы мы остались? – спросил один из охранников, располагающий к себе здоровяк.

– Спасибо, но я бы предпочел, чтобы вы подождали на улице. Я вас позову, когда мы закончим, – выпроводил их гипнотизер.

Охранники, которым было велено выполнять все его требования, без возражений направились к выходу.

Сотрудница в очках не сдвинулась с места. Она вела себя совсем не так, как в прошлый раз. В выражении лица, в манерах – никакой сердечности, чуть ли даже не открытая враждебность по отношению к Пьетро Джерберу. Но после выразительного обмена взглядами и она решила последовать за охранниками.

Улеститель детей ввел Николина в свой кабинет.

– Можешь устроиться здесь, – сказал, указывая на кресло-качалку. – Оно очень удобное.

Мальчик повиновался. Психолог не мог определить, какие именно действия он выполнял по собственной воле. Это казалось невероятным, но, заперев ребенка в затерянной комнате, некто вложил в него определенную программу поведения, позволив принимать самому лишь ограниченное количество решений.

Нико волен есть, спать, двигаться, следовать некоторым привычкам, совершать мелкие обыденные действия – например, чистить зубы или чесать нос, если чешется.

Делая эту запись, Джербер вспомнил о «секте дерева» на Филиппинах: там в лесу нашли около тридцати последователей некоего святоши, которые по команде синхронно выполняли одни и те же движения, словно в каком-то абсурдном балете. Потребовались месяцы, чтобы снять заклятие, но многим так и не удалось пробудиться, выйти из такого состояния.

Они как будто заблудились в собственном рассудке. Вынуждены были оставаться там и скитаться вечно.

Гипнотизер подошел к мальчику. Бережно обхватил ладонями его лицо, заглянул в глаза.

– Прежде чем мы начнем, я хочу сказать тебе одну вещь, Нико… Знаю, ты где-то есть и можешь меня слышать.

Мальчик не пошевелился, устремленные на Джербера немигающие глаза оставались пустыми.

Потерянный.

Так определила его владелица конюшни, рассказывая, как он ел хлеб с молоком, сидя перед печкой.

– Наверное, тебе страшно, ведь ты не знаешь, где находишься, – продолжал гипнотизер. – Все же наберись мужества и доверься мне. Потому что я найду тебя и выведу на волю. – И добавил под конец: – Мы вместе вернемся домой, обещаю.

Джербер надеялся, что эти слова достигли Николина, где бы он ни был.

Психолог полагался на то, что со временем получит ответы на все свои вопросы и дело мало-помалу прояснится. Теперь он был готов к следующему шагу.

Как и в игровой комнате, в его кабинете были скрытые камеры, спрятанные за картинами или вложенные в игрушки, расставленные на полках. Обычно гипнотизер записывал сеансы. Но чтобы не нарушать условий сказочника, в случае Нико пришлось сделать исключение.

Все, что произойдет, останется между ним и мальчиком.

Поэтому он всего лишь задернул шторы. Дневной свет померк, стал красноватым, вроде вечно длящегося заката. Потом психолог уселся в свое кресло, протянул руку к качалке, слегка ее толкнул. Мальчик весь напрягся, вцепившись в подлокотники. Джербер нагнулся, поднял что-то с красного ковра.

Желтый тюльпан. Положил его мальчику на колени.

Джербер догадался, что его коллега создал несколько уровней в сознании Николина. Чтобы добраться до каждого, требовалась особая отмычка. В первом случае – иголка с ниткой и пуговица. Во втором – видеоролик с голом, забитым во время давнего футбольного матча. Теперь он предполагал, что сработает любимый цветок Сильвии.

Ты выслушаешь все, что я имею сказать… до самого конца.

Джербер был готов услышать эту историю.

У тюльпана был резкий запах: стимул, связанный с обонянием, сработал, дыхание мальчика участилось. Потом гипнотизер увидел нечто новое во взгляде пациента: темный блеск. Понял, что настало время установить контакт. Объявил:

– Я здесь.

– Некоторые люди несут в себе невидимые раны, постоянно кровоточащие. Или зияющую пустоту, в которой эхом отдаются отчаянные вопли, – проговорил таинственный рассказчик. – То, что я пережил, привело меня сюда, ибо я должен кому-то это показать. И сейчас ты пойдешь со мной.

Последняя фраза прозвучала не то как приглашение, не то как угроза. В данный момент Николин был радиомостом, уловляющим сигналы из другого измерения, глубинного и незримого.

– Доктор, ты задавался вопросом, почему я выбрал ребенка, а не взрослого?

«Потому что детской психикой легче управлять», – подумал Джербер, но промолчал.

– Мне было столько же лет, когда это произошло…

Трансляция ведется из прошлого. Похоже, сказочник хотел поведать ему собственную историю, произошедшую в детстве.

– Когда ты маленький, тебе страшно засыпать одному. Но в двенадцать лет ты уже слишком взрослый, чтобы спасаться в постели родителей, и понимаешь, что никакие чудовища не прячутся в шкафу. Но чуть только ты перестаешь верить в монстра, как он появляется… – (Пауза.) – Ты, доктор, когда-нибудь встречал монстра? Из тех, какие, по-твоему, бывают только в сказках или в фильмах ужасов? Гнусную тварь, ошибку Бога? Прежде чем понять, что именно у тебя перед глазами, нужно убедить себя в том, что такое вообще возможно. И это самое трудное. Потому что никто никогда не учил тебя распознавать монстров. Никто не объяснил, что, когда ты увидишь одного из них, он тебе покажется во всем похожим на людей, каких ты встречаешь ежедневно. Голова, две руки, две ноги. Волосы, глаза, ногти, пальцы на руках и ногах – все как у всех.

Джербер был взволнован, это вступление походило на бред, но в нем, казалось, звучало подлинное страдание. Явившаяся издалека неотступная боль. Психолог не знал, следует ли ему что-то сказать, но, так или иначе, на ум ничего не приходило.

– Ты в самом деле готов слушать, доктор? – скорбным тоном осведомился собеседник, прерывая молчание.

– Начинай, – спокойно подтвердил гипнотизер. – Я готов…

– Хорошо, – заговорил сказочник голосом Николина. – Сейчас это покажется тебе невероятным, но, когда мне было двенадцать лет, я встретил орка.

16

Сегодня седьмое июня. Мне двенадцать лет, и начались школьные каникулы.

Утро свежее и жаркое одновременно. Солнце светит по-новому, больше золота в лучах. И воздух другой. Весна отступает, приходит лето, это чувствуешь по запаху. Уроки закончились, ты свободен. И счастлив.

В такой день с тобой ничего не может случиться.

В двадцать минут второго школьный автобус высаживает меня, как всегда, в сотне метров от усадьбы, у подножия холма. Только взобраться по склону – и я на месте. Рассеянно слежу за тем, как автобус удаляется по ленте асфальта, которая теряется за волнообразным горизонтом. Позже я буду часто вспоминать этот самый момент – момент, когда я еще мог спастись. Но сейчас даже представить себе не могу, что вижу, как удаляется последняя возможность избежать грядущего. Будь у меня предчувствие, я бы попросил товарищей и водителя не оставлять меня одного или поехал бы с ними дальше.

Как можно дальше от места, которое я люблю больше всего и в котором меня всегда любили. От моего дома.

Думаю, то же самое происходит с людьми на тонущем корабле или на падающем самолете. Уверен, что все они вспоминают тоненький, робкий голосок, который в момент посадки умолял развернуться и уйти восвояси. А они не послушали.

Но поскольку радость переполняет мне сердце, я не в состоянии предвидеть, что произойдет.

Как всегда, поднимаюсь по тропке и на полпути уже чувствую, что вспотел. Майка прилипла к спине, горячие капли стекают по лбу, мне щекотно. Облизывая губы, ощущаю соленый привкус. Школьный рюкзак сегодня не такой тяжелый, и очень хочется снять башмаки.

Мы живем недалеко от шоссе, но здание скрывается за холмом. Добравшись до вершины, вижу старый деревенский дом в небольшой лощине посреди густого векового леса: бурная речка пересекает ее, словно прозрачный шрам; речку переходят по каменному мосту. В былые времена все это принадлежало предкам моих предков, мама унаследовала усадьбу восемь лет назад. Остались практически развалины, как я помню, но мама с папой понемногу восстановили дом, потратив все свои сбережения. Восемь лет мы приезжали сюда из города каждые выходные, чтобы наблюдать, как продвигаются работы. Сначала мы жили в трейлере, «дукато» восемьдесят пятого года, который папа постоянно парковал у крыльца. Не бог весть что, особенно зимой. Но было весело тесниться всем вместе в жестяной коробке. Можно сказать, я вырос в этом доме еще до того, как мы в нем поселились. В прошлом году, примерно в такое же время, я покинул многоквартирный дом и стал жить на природе.

Но поскольку с четырехлетнего возраста я каждое лето проводил здесь, в усадьбе, после переезда мама решила, что в этом году мы поедем в путешествие.

Папа тут же одобрил это предложение и занялся трейлером: наладил мотор, который восемь лет не заводили. Мы совершим большой тур по Северной Европе. В последние недели мы каждый вечер отмечали на карте места, которые хотим посетить, где собираемся сделать стоянку; прокладывали маршруты. Вчера загрузили багаж и провизию. Сегодня утром папа собирался залить полный бак горючего. Во второй половине дня мы отправимся в путь.

Наскоро пообедаем, и – в дорогу, отмахивать километры. Я от нетерпения сам не свой.

Обычно «дукато» стоит позади дома, и с холма его не разглядеть. Приближаясь к дому, я представляю себе, как родители суетятся, укладывая последние вещи. Папа насвистывает песенки времен молодости, и я заранее знаю, что он всю дорогу будет ставить нам эти диски. Мне даже не кажется странным, что Белла, мой золотистый ретривер, не выбегает навстречу с заливистым лаем, виляя хвостом. Знаю: она занята тем, что выпрашивает подачку у мамы, пока та нарезает на мраморном столе тосканскую свиную колбасу для бутербродов.

Невероятно, как я могу воображать себе все эти картины, но только не то, что мне на самом деле уготовано.

Захожу в дом, вынимаю табель, бросаю в угол рюкзак, зная, что не прикоснусь к нему следующие три месяца. С листком в руке сразу бегу на кухню: не мешало бы тоже принять участие в приготовлениях, а еще я ужасно хочу пить. Интересно, какое лицо сделает папа, увидев, что у меня и по математике высший балл: алгебра мне никогда не давалась.

Они с мамой наверняка будут гордиться мною.

В доме тихо, но я говорю себе, что родители, наверное, вышли наружу. Минуя комнаты, проходя по коридору, я, однако, слышу звуки. Так и вижу, как мама воюет с Беллой у холодильника. Может быть, даже поцелую ее, ведь мама вечно жалуется, что с тех пор, как я подрос, всякий раз, когда она пытается меня приласкать, я отскакиваю в сторону, будто мне приставляют нож к горлу.

Но, переступив порог кухни, я замираю.

Там мужчина, которого я никогда не видел. Не могу определить, сколько ему лет, он не молодой, но и не старый. О последнем говорят жгуче-черная шевелюра, щетина, обрамляющая лицо, волосы, торчащие из выреза белой футболки, поддетой под синий комбинезон механика или рабочего; грубые башмаки. Он сидит на столе. Не знаю почему, мне в глаза бросаются его руки с грязными ногтями. Он ножом чистит яблоко.

Увидев меня, не смущается. Наоборот, складывается впечатление, будто он меня ждал.

– Здравствуйте, – сразу же говорю я: так меня учили поступать при встрече с взрослыми. Пока еще у меня в голове не вспыхивает красная лампочка, не воет сирена тревоги. Я даже вполне спокоен. Только все это очень странно.

– Здравствуй, – дружелюбно отвечает мужчина с набитым ртом.

Я озираюсь, ищу родителей, но с изумлением обнаруживаю, что мы одни. Пытаюсь выглянуть в открытое французское окно: никого не видно. Мужчина это замечает, но ничего не говорит, не считает нужным. Я задаюсь вопросом, как он сюда попал, ведь на площадке перед домом нет машины. Замечаю, что под его ногами – торба моряка. Логика подсказывает мне, что он только что сошел с сухогруза или нефтеналивного судна. Не знаю, правда, какое это сейчас имеет значение. Может быть, мой мозг просто хочет уйти от чего-то еще, от мысли, которая устрашает.

– Мама, – зову я, потому что меня раздражает то, как мужчина хрупает яблоком. На самом деле меня угнетает само его присутствие, но этого я пока не хочу признавать. – Мама, – повторяю я, направляясь к французскому окну.

– Они уехали, – заявляет незнакомец, заставляя меня застыть на полпути.

Такая ересь меня останавливает на пороге, но все-таки я выглядываю наружу.

– Это невоз… – Слова застревают в горле, потому что перед крыльцом действительно чего-то не хватает. Трейлера. Остался только старый «вольво», рядом с ним – пустое место, будто дырка в десне после того, как вырвали зуб. Я поворачиваюсь к чужаку. – Как это – уехали? – спрашиваю прерывающимся голосом, даже злюсь на них, как будто они и впрямь пустились в путь без меня.

Мне даже в голову не приходит, что родители никогда бы не поступили так со мной, смешно даже думать об этом. Но в ту долю секунды я верю, хочу в это верить. Поскольку все прочие варианты еще хуже.

– Час назад, – подтверждает мужчина, безмятежно пережевывая яблоко. – И собаку с собой прихватили.

И я впервые отдаю себе отчет, что так и не слышал, как лает Белла. Обычно псина к чужим относится настороженно, и, пока она не привыкнет к новому гостю, приходится держать ее на привязи.

– Я должен им позвонить, – выпаливаю я.

– Делай как знаешь, – отвечает мужчина с полным безразличием.

Потом я вспоминаю, что у нас нет стационарного телефона и, несмотря на мои увещевания, родители до сих пор не подарили мне сотовый.

– Можно одолжить у вас мобильник, пожалуйста? – говорю я, и просьба мне кажется такой же дикой, как и ситуация, в которой я оказался.

– В жизни не имел ничего такого, – отвечает незнакомец. – Ты уж прости, малец.

Теперь мне по-настоящему хочется плакать.

– И что же мне теперь делать? – спрашиваю я, как будто этот тип, которого я вижу впервые в жизни, может помочь разобраться в ситуации.

– Побудешь со мной, – заявляет тот, словно это само собой разумеется.

– С вами? – спрашиваю я. Руки и ноги у меня тяжелеют, весят, наверное, тонну; я весь обмяк, вот-вот упаду. – И как долго? – задаю второй вопрос, как будто мы в самом деле ведем осмысленный диалог.

– Пока твои родители не вернутся, – сообщает он как самую очевидную вещь.

Проходят минуты, и я убеждаюсь: надежда на то, что все это дурная шутка, самым жалким образом развеивается прахом. Но я еще не готов свыкнуться с новой реальностью. Вот почему осмеливаюсь спросить:

– Кто вы такой?

– Можешь называть меня… дядей.

Насколько мне известно, и мама, и папа были единственными детьми в семье. Тогда откуда взялся дядя?

– Но у вас ведь есть имя, правда?

– Зови меня дядей, и все дела, с меня довольно, – заявляет тот, отирая тыльной стороной ладони подбородок, с которого капает яблочный сок.

Я вдруг осознаю, что не видел раньше не только его, но и ножа, который он держит в руке. Это не наш. Покончив с яблоком, он кладет нож на стол, вытаскивает из кармана скомканный красный платок, вытирает физиономию и промокает вспотевшую шею. Потом протягивает руку ко мне, на что-то указывая:

– Можно?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: его интересует табель, который я все еще сжимаю в руках. Я колеблюсь, но, поскольку не знаю, как ему отказать, все-таки протягиваю листок.

Мужчина осторожно берет его, стараясь не запачкать, и подносит к глазам, чтобы разобрать получше. Долго всматривается в строчки.

– Ничего себе, – говорит он наконец, по-видимому искренне восхищенный. – Оценки отличные, спору нет, – заключает, отдавая мне табель.

– Я исправил оценку по математике, – сообщаю я, сам не знаю почему. Может, хоть это и безумие, потому что надеюсь заслужить награду: а вдруг дурной сон возьмет и кончится.

– Знаешь загадку о непарных носках? – спрашивает мужчина.

– Нет.

– Так вот… У тебя двадцать шесть белых носков, восемнадцать черных и шестнадцать красных, и все перемешаны в ящике, который стоит в темной комнате: сколько носков нужно вынести из комнаты, чтобы могла получиться пара одного цвета?

– Три, – тут же отвечаю я. – Если два первых носка – непарные, достаточно соединить какой-то из них с третьим.

Он как будто призадумался. Разумеется, он знает разгадку и, наверное, удивляется, что я так быстро нашел ответ. Мне показалось, что этот элементарный расчет меня словно от чего-то избавил. От этой мысли мне не по себе. Как будто алгебра спасла меня от более ужасной участи. И в самом деле, меня терзает вопрос.

Что бы случилось, если бы я ошибся с ответом?

– А ты смышленый, – хвалит меня мужчина. Но не выглядит довольным; может быть, то, что я не тупица, представляет для него проблему.

Я боюсь спросить, что теперь будет. Однако он сам рассеивает все мои сомнения.

– Я скажу тебе, что мы будем делать, – заявляет он решительно, ободряющим тоном. – Сейчас я пойду вздремну, твои родичи разрешили мне пользоваться их кроватью, пока они в отъезде. Пожалуй, просплю до ужина.

Насчет кровати – полный бред, но я задаюсь вопросом, что же мне тем временем делать. Не успеваю открыть рот, как он встает со стула и направляется к французскому окну.

– Ты будешь тихо сидеть тут, правда? – спрашивает, выглядывая наружу.

Я не отвечаю – пусть думает, что я могу попытаться сбежать.

– Там, снаружи, полно плохих людей, я бы не хотел, чтобы с тобой случилась беда, – терпеливо поясняет он. – Твои родичи попросили последить за тобой, пока их нет.

Теперь я понимаю, что опасность не снаружи, а здесь, в доме. И сбежать не получится.

– Но ты, конечно, никуда не уйдешь, – заявляет незнакомец, уверенный в себе и, кажется, во мне тоже. – Ты слишком хитрый малец.

В его взгляде скрывается что-то куда более опасное, чем лезвие ножа. Некий умысел. Не банально злой – гениальный. Что-то мне подсказывает: человек, стоящий передо мной, обладает особым талантом, он уникален. Бог специально создал его для кровавой, несущей страдания миссии. Какова бы ни была его цель, мои родители перешли ему дорогу случайно. Не знаю, что с ними сталось, но не верю, чтобы они уехали в Северную Европу, как утверждает чужак. Однако в данный миг меня мучает только один вопрос: зачем этот монстр, присвоивший себе человеческий облик и так непринужденно его носящий, хочет оставить меня при себе?

– Ты прав, дядя, – поддакиваю я, делая вид, будто ему окончательно доверился. – Я останусь в доме.

Я надеюсь на то, что, выказывая покорность, узнаю как можно позже, какова моя роль в его плане. Кроме того, мне нужно время – понять, что происходит, и принять какие-то встречные меры. Мне ясно одно: я к этому не готов, я никогда не переживал ничего подобного. Я только сейчас осознаю, что всегда был счастлив. Но благосклонное божество, до сих пор незримо опекавшее мое детство, вдруг покинуло меня.

Незнакомец кивает. Может быть, он поверил мне, а может быть, слишком хитер. Но к моему счастью, мой ответ его устраивает. Он уходит, поднимается наверх, я слышу на лестнице его тяжелые шаги. Я не знаю, что меня ждет, мне страшно, и в то же время, странное дело, я чувствую облегчение, ведь самое худшее, кажется, откладывается на неопределенный срок. Не знаю на какой, но пока хорошо и это. И тут он с верхней площадки бросает, совершенно непринужденно:

– Я бы на твоем месте не спускался в подвал.

17

Нико внезапно умолк.

Джербер не ожидал этого.

– Ты меня слышишь? – попробовал он спросить, надеясь снова привести рассказ в движение.

Но мальчик молча качался в кресле, будто все слова у него вдруг иссякли. Одно лишь кресло скрипело и скрипело. Навязчивый звук.

Психолог не знал, что делать, ничего не понимал. Что произошло? Он был уверен, что сказочник хотел рассказать всю историю.

Ты выслушаешь все, что я имею сказать… до самого конца.

Он встал с кресла, подошел к Нико посмотреть, что остановило его. Тот лишь поднял на доктора взгляд. Тогда Джербер вынул из кармана фонарик-карандаш, включил его и посветил мальчику в глаза, чтобы проверить рефлекс и понять, спит он или бодрствует. Мальчик не двинулся с места, даже под слепящим лучом не опустил век. Гипнотизер осознал, что пациент по-прежнему пребывает в состоянии легкой заторможенности. Глаза его видели, но не смотрели.

Он вернулся в затерянную комнату.

Джербер выключил фонарик и в смятении отступил на шаг. Все стало понятно. Николин вел себя как механическая игрушка, у которой кончился завод, или как некоторые автоматы в луна-парке, которые вдруг замирают и не приходят в движение, пока не опустишь в щель очередной жетон.

Ты выслушаешь все, что я имею сказать…

– …до самого конца, – шепотом закончил он фразу. Сказочник похоронил свою историю по частям, распределив ее на нескольких уровнях сознания, догадался психолог. Словно в аду, круг за кругом, на каждый кусок истории. И это очередное, высшее доказательство его виртуозного владения гипнозом. Никому не ведомо, в какую глубину должен проникнуть Пьетро Джербер, чтобы выяснить, чем все завершилось.

И что скрывается в конце этого спуска в бездну.

Улеститель детей сразу понял, что вновь активировать Николина будет непросто. Раньше были иголка и пуговица, футбольный матч, а потом цветок; на этот раз требуется новая отмычка, чтобы перейти на другой уровень. Он не видел никакой практической надобности в подобной системе, это скорее было похоже на вызов. На чертову охоту за сокровищем.

Но расплачивался за чье-то безумие Николин.

Снова нарушив правила, каких надо придерживаться с пациентами: соблюдать дистанцию и не вступать с ними в физический контакт, Джербер взял мальчика за руку.

– Очень хорошо, Нико, – сказал ободряющим тоном.

Никакой реакции: мальчик оставался безмятежным.

Тут психолог остановил кресло-качалку и раздернул шторы, позволив серому, тоскливому дню ворваться в комнату. Потом по сотовому сообщил сотруднице института и двум охранникам, что они могут забрать Николина и отвезти его обратно.

Снова стал свидетелем бессмысленного ритуала с наручниками.

Перед уходом подошел к мальчику.

– Завтра тебе станет лучше, – шепнул ему на ухо.

Но на самом деле не знал, сбудется ли его обещание. Нынешнего сеанса хватило, чтобы развеять первоначальный оптимизм. Потом Джербер обратился к сотруднице, повысив голос:

– Я бы не стал пока включать Николина в группу других ребят, – посоветовал он. – Думаю, он пока должен оставаться в изоляции, я бы даже поместил его под наблюдение.

– Не вижу на то причины, – возразила сотрудница раздраженно. – Наоборот, он мне кажется даже слишком спокойным, – добавила она, показывая на ребенка: ведь под наблюдение помещали беспокойных детей или таких, которые неожиданно впадали в буйство.

– Причина проста, – стал объяснять Джербер, стараясь не разозлить ее еще больше. – Там установлены камеры: путем постоянного наблюдения мы сможем определить, происходят ли какие-то существенные сдвиги в его состоянии.

Женщина молчала, будто обдумывая предложение. Джербер понимал, почему она злится: он подрывал ее авторитет, но было бы некрасиво напоминать, что не она принимает решения.

В конце концов женщина удрученно вздохнула.

– Ладно, – согласилась она.

Джербер смотрел, как мальчик удаляется вместе с конвоем. Когда все вышли, он взглянул на часы. Всего четыре, а он совсем вымотался после бессонной ночи, однако сдаваться не собирался. В этот момент запиликал мобильник. Сильвия. Он хотел сбросить звонок, не было настроения выслушивать очередное излияние чувств. Но все-таки ответил.

– Сегодня со мной связалась Бальди, – напустилась Сильвия, даже не поздоровавшись.

Джербер мог себе представить, в каком тоне беседовали бывшая жена и старая подруга семьи. Судья, конечно, поведала о его сумасбродном поступке.

– Бальди на меня злится, – тут же пояснил он. – Мы крупно поругались по поводу одного случая.

– Она не вдавалась в подробности, но сообщила, что ты рискуешь своей репутацией из-за необъяснимого упрямства. – И добавила: – Она просила вразумить тебя.

– В качестве консультанта по супружеским отношениям? – произнес Джербер со злобной насмешкой. – Кстати, что думают твои подопечные о советчице, которая не смогла спасти свой собственный брак? Неважная рекомендация, в твоей-то области. – Он тут же пожалел, что взорвался, но идти на попятную было поздно.

– Уж не впутался ли ты в очередной случай Холл, а? – поинтересовалась бывшая жена с такой же издевкой.

Хотя они с Марко теперь жили далеко, Сильвию можно было понять: она боялась, что бывший супруг вновь втянет их в такой же кошмар, как два года назад. И, вспоминая о желтых тюльпанах, которые послал Сильвии сказочник, Джербер не мог не признать: она права. Этим поступком таинственный гипнотизер открыто продемонстрировал, что не остановится ни перед чем. Он, что самое главное, стремится к какой-то неведомой цели. А Пьетро Джербер – всего лишь орудие, чтобы ее достигнуть. Любой ценой.

– Я… – начал он, но не смог закончить фразу. Как убедить Сильвию, что ситуация под контролем и в конечном итоге все придет в норму? Не найдя нужных слов, он прервал разговор. – Поцелуй за меня Марко.

Он хотел бы рассказать ей все, найти в ней опору, как в прежние времена. Но за годы разлуки уже привык обходиться без Сильвии. Это было непросто, но у него получилось. Джербер проклинал себя. За несколько часов весь его жизненный уклад снова рухнул. Даже та рутина, которой он упорно придерживался, чтобы не предаваться грустным мыслям, была опрокинута. Ведь, чтобы заняться Николином, он перенес сеансы с другими пациентами на следующую неделю. Пришлось придумывать какие-то предлоги в свое оправдание, надеясь, что времени, которое он выкроил, будет достаточно. Лгать оказалось нелегко, особенно матери Лавинии: визит под гипнозом на виллу в Форте-деи-Марми стал для ее дочери заметным шагом вперед, а теперь все могло пойти прахом. Лавиния дошла до порога двери, которую должна непременно открыть, и Джербер боялся, что момент будет упущен и девочка отдалится снова.

И все-таки сейчас первоочередной задачей было вывести Николина из затерянной комнаты.

Но прежде всего надо найти ключ к следующей главе истории сказочника. Психолог уже понял, что это будет предмет или стимул, связанный с ощущениями, как в случае с видеороликом или запахом тюльпана.

Может быть, ответ найдется в записях, которые он вел на протяжении этого необычайно долгого сеанса.

18

Джербер запасся листочками и клейкой лентой. Он стоял посреди комнаты, держа все это в руках, сдвинув очки на лоб и сунув авторучку за ухо. Иногда склонялся, перечитывая записи в блокноте, который лежал на столике. Как только находил что-нибудь значимое или нуждающееся в дальнейшем осмыслении, выписывал на листочек и прикреплял его где-нибудь в комнате, чтобы сложилась цельная картина. Такой метод помогал увидеть материал в трехмерной проекции.

12 лет

Он приклеил первый листочек над камином. От него не ускользнуло: сказочнику было именно двенадцать лет, когда произошли события, о которых он во что бы то ни стало пытался поведать, – ровно столько же, сколько сейчас Николину.

7 июня

Потому что последний школьный день, с которого началось повествование, а именно седьмое июня, совпадает с датой похищения Миры и ее сына на лесной дороге, хотя второе событие произошло много лет спустя. Сколько в точности? Ответ на этот вопрос, возможно, дает матч между «Фиорентиной» и «Барселоной», проходивший в 1999 году.

22 года назад

Основываясь на этих временны́х рамках, Джербер подсчитал примерный возраст сказочника.

34 года

Эту запись он поместил рядом с остальными тремя. Еще не признаваясь открыто самому себе, начал понемногу вырисовывать профиль противника. Хотя одним из условий и было не искать его, сказочник, возможно, осознавал, что психолог придет именно к таким выводам, и не исключено, что эта информация была специально вложена в историю, затверженную Нико, дабы сбить Джербера со следа. Он уже ни в чем не был уверен. Может быть, только в том, что зачин истории, случившейся двадцать два года назад, причинял боль.

Последний день школы для двенадцатилетнего мальчишки – особенный, сказал себе Джербер. Где-то скрыто обещание, надо только снять с него покров. Этот день – калитка во времени: проход закроется за тобой, стоит ступить на другую сторону. И когда в конце лета снова увидишь своих товарищей, ты будешь другим, да и они изменятся тоже. Но ты еще этого не знаешь. Как только прозвенел последний звонок, исчезают правила, стираются границы. Может случиться все, что угодно. Никто не говорил тебе, что, став взрослым, ты никогда уже не прочувствуешь до конца веселой анархии вот такого дня, безоглядной беспечности перед лицом неведомого. Но в случае безымянного мальчишки счастливое воспоминание похитил орк.

Я бы на твоем месте не спускался в подвал.

Снова совпадение с Николином. Оба в одном и том же возрасте стали пленниками. Тюрьмой для Нико был не институт, куда его только что увели. Он оказался заперт в собственном разуме.

Как долго он продержится в этом состоянии, даже не имея возможности моргнуть, когда чувствует такую потребность?

Пока день расточался в вечерних сумерках, а огонь в камине медленно затухал, Джербер позволял полутьме себя обволакивать. Ему хватало слабого света, сочащегося из окна, золотой дымкой скользящего по крышам Флоренции. Психолог не намеревался зажигать лампу под абажуром, стоявшую рядом с креслом, он сразу почувствовал – темнота не угнетает его, наоборот: это сфера покоя, в которой можно укрыться и размышлять.

Дабы сохранить беспристрастность, он силился забыть, что сказочник и маленький герой страшного рассказа Нико – один и тот же человек: было полезно навести мост эмпатии, чтобы до конца поверить в историю. Тот мальчишка был ошеломлен, вернувшись домой и найдя там чужого, которого никогда раньше не видел.

Дядя

Орк выбрал себе прозвание, в котором крылась внушающая тревогу двусмысленность. Записав слово и прикрепив листочек на книжный шкаф, Джербер набросал целый ряд вопросов, которые развесил по комнате.

Кто такой «дядя» на самом деле? Откуда он явился?

Куда подевались родители ребенка? Просто пропали или с ними что-то случилось? Стали жертвами несчастного случая или неизвестный заставил их «исчезнуть»?

В последнем случае, однако, следует поставить еще один вопрос:

Как сыну удалось спастись?

А главное, почему Джербер никогда не слышал и намека на эту историю? На данном вопросе психолог задержался. О ней должны были написать в газетах. И люди наверняка продолжали бы об этом говорить, как всегда, когда криминальная хроника в общем и целом похожа на фильм ужасов.

Он тут же отложил листочки и клейкую ленту и, освободив руки, стал шарить в карманах в поисках смартфона. Найдя его, сразу зашел в интернет. Прежде всего, набрал архив новостей. Добрался до лета 1999 года, обозначил период от 7 июня до сентября. Не нашлось ни одной статьи. Попробовал увеличить интервал – опять ничего.

Он никак не мог этого объяснить, но не пал духом, а стал вбивать в поисковик ключевые слова. Сначала попробовал «двенадцатилетний + старый дом + Тоскана + родители + исчезли + мужчина + неизвестный». Не сработало. Тогда он продолжил, все время добавляя какой-то новый элемент, например: «синий комбинезон», «трейлер», или «торба моряка», или заменяя одни слова другими и составляя разнообразные комбинации.

Но Сеть не сохранила ни единого следа событий, подобных тем, о которых Джербер услышал.

Странно, подумал он. Может быть, первоначальные сведения были слишком расплывчаты; наверное, потом появились более точные данные, ограничившие поле поиска. Хотя, естественно, полное отсутствие информации выглядит по меньшей мере подозрительным и вызывает сомнения в подлинности рассказа.

Никаких сведений о произошедшем.

Джербер добавил и эту деталь ко всем прочим, но решил пока не поддаваться минутному порыву. Следует выслушать историю целиком, в надежде освободить Николина от заклятия, наложенного сказочником.

– Кто ты такой? – спросил он у темноты.

Взглянул в потолок. В потемках мерцала красная лампочка, с помощью которой заявляли о себе пациенты. Психолог вспомнил, как она зажглась, сообщая о том, что кто-то воткнул иголку в яблоко. Все началось с того эпизода, а произошел он не далее как вчера.

Ты там, снаружи, и наверняка следишь за мной. И продолжаешь меня испытывать.

В этой связи ему пришла на ум загадка о непарных носках, которую дядя задал мальчишке, посмотрев его табель. Джербер записал ее.

У тебя двадцать шесть белых носков, восемнадцать черных и шестнадцать красных, и все перемешаны в ящике, который стоит в темной комнате: сколько носков нужно вынести из комнаты, чтобы могла получиться пара одного цвета?

Мальчик ответил «три», утверждая, что если два первых окажутся разного цвета, третий с каким-то из них составит пару. Хотя Джербер никогда не был силен в математике, он вдруг осознал, что обоснование ответа верное, но результат неточен. Правильно было бы «четыре носка»: согласно статистике, на один больше, чем три заданных цвета. Похоже, головоломки нравились не только орку. Ими развлекался и сказочник, ставший взрослым.

Он неспроста допустил ошибку, сказал себе Джербер, ощущая дрожь во всем теле. Не зря вложил в память Нико неверный ответ. Сделал это, чтобы привлечь мое внимание к загадке.

Тут психолог и решил сделать новую попытку, тем более что ему было нечего терять. Снова взял смартфон и к словам, которые уже вбил в поисковик, добавил деталь рассказа, на первый взгляд наименее существенную: «три непарных носка».

Набор ключевых слов сработал, экран гаджета, который Джербер держал в руках, внезапно потемнел. Увидев перед собой черную стену, Пьетро решил было, что смартфон сломался. Но, строя разные предположения, вдруг расслышал какие-то звуки. Смартфон прекрасно работал. Джербер попал на сайт, содержащий видеоролик, и теперь перед ним предстала попросту темнота.

Но в этой темноте что-то было.

19

Ему тут же пришла на память Лиза, которой едва исполнилось десять лет и которая, до того как он взялся лечить ее, несколько раз пыталась покончить с собой. И пришли на память видео, которые Лиза находила в интернете и которые влияли на ее поведение, доводя до такой крайности. Ролики были частью феномена под названием «крипипаста», они часто встречались в социальных сетях, популярных среди самых юных, например в «ТикТоке» или на «Форчане». Все начиналось весьма невинно: кто-то, обычно ровесник жертвы, советовал никогда не искать в Сети определенный набор слов или не заходить на определенный сайт, ибо последствия могут оказаться непредсказуемыми. Разумеется, любопытство всегда брало свое, и ребятишки бросались смотреть, что там такое. В большинстве случаев все упиралось в шутку или невинный розыгрыш. Часто перед ними возникали отвратительные, нарочито устрашающие вымышленные образы из фильмов ужасов: мемы, выбранные из историй о привидениях, монстрах, серийных убийцах, инопланетянах и тому подобных существах.

Но иногда городские легенды или банальные ужастики служили приманкой.

Искусными психологическими играми или преследованиями занимались садисты и педофилы. Умельцы могли быть взрослыми, но чаще этим занимались другие подростки, которых именно благодаря возрасту никто и не подозревал. Все происходило онлайн, стало быть, преследователь, находясь на безопасном расстоянии, мог ни о чем не беспокоиться. Если целью был секс, жертву принуждали отправлять фото или видео в эротических позах, что часто служило поводом для шантажа и заставляло подчиняться снова и снова.

Но в некоторых случаях цель была гораздо более извращенной.

Лиза, например, попалась в ловушку, расставленную четырьмя подростками, которые, пользуясь ее незрелостью, заставляли девочку верить в обстоятельства все более и более фантастические. Давили на нее, заставляли совершать определенные поступки, манипулировали ею и в конце концов убедили, что окружающая ее реальность – поддельная, хоть и кажется точно такой, как настоящая жизнь. Ей объяснили, что она невольно попала в параллельное измерение, зайдя на сайт, посещать который ей категорически не советовали. А главное, внушили, что единственный способ выбраться оттуда и снова обнять настоящих родителей и сестренку – это лишить себя жизни.

Джербер едва успел вытащить девочку из паранойи, хотя пришлось долгое время убеждать ее, что все это – чистая фантазия, искусно сконструированная кем-то, кто, по сути, желал ей только зла. Но часто задавался вопросом, что испытывала девочка, переживая такую диссоциацию, а главное, как она могла угодить в подобную ловушку.

Наш разум куда сильнее, чем наше сознание.

Так всегда говорил синьор Б., предостерегая сына. Разум завладевает нами незаметно, и помешать ему не в наших силах.

Поэтому, бродя по интернету, Пьетро Джербер всегда испытывал беспокойство. Перед видео, появившимся на смартфоне, ощущение усилилось, тем более с учетом всего, что беспрерывно происходило в последние сутки, даже чуть меньше. Такого короткого промежутка времени хватило, чтобы он, как по спирали, начал погружаться в водоворот мучительных сомнений.

Он не отрывал взгляда от темного экрана, пытаясь понять по звукам, где был снят видеоролик. Чье-то учащенное дыхание: конечно, того, кто снимает. Шелест шагов: сухие листья. Мы где-то на природе, подумал Джербер. Скорее всего, в лесу.

Человек, кем бы он ни был, шел и снимал на ходу.

Тем временем экран светлел. Несомненно, приближалась заря. Автор видеоролика остановился, выбрав определенное место. Направил камеру на сплетение ветвей. По мере того как изображение становилось четче, попадая в фокус, Джербер начинал различать за кустами металлическую конструкцию, похожую на опору линии электропередач. Потом вгляделся пристальней.

Пожарная вышка, под номером 68, написанным белой, местами облупившейся краской.

Когда снимавший подошел к конструкции, видео прервалось.

Джербер опустил руку, державшую смартфон, и, стоя в темной мансарде, попытался отыскать смысл в странном видеофильме, который только что просмотрел. Что там, в этом месте? Зачем сказочник его показал? И почему на заре?

Потом все понял, и у него перехватило дыхание. Это приглашение.

20

Благодаря пресс-конференции, которую устроила Бальди вместе с прокуратурой, новость о том, что Николин был найден в лесах Муджелло через восемь месяцев после исчезновения, распространилась уже до полудня предыдущего дня. Но только к вечеру заголовки национальной прессы стали допускать леденящую кровь возможность того, что мальчик мог убить свою мать Миру и спрятать труп. Как и следовало предполагать, отношение к Нико изменилось в течение нескольких часов. Облегчение оттого, что он все-таки нашелся, и сочувствие к ребенку, пережившему драму, тотчас же уступило место безоговорочному осуждению.

Ведя машину в ночи, Пьетро Джербер слушал повтор новостей по радио и думал, что такое отношение типично, тут нечему удивляться. Но психолог хотел доказать, что ребенок не виноват. Поэтому, после долгих колебаний, принимать или нет приглашение сказочника, он наконец решился поехать в лес.

Хотя не знал, что́ его там ожидает.

Он выкатил из гаража «дефендер», за которым синьор Б. любовно ухаживал большую часть своей жизни. Внедорожник оказался прекрасно приспособлен для такой поездки. Джербер пролагал себе путь в темноте, сквозь пелену дождя с мокрым снегом, который таял, соприкасаясь с ветровым стеклом, и дворники разбрызгивали оставшуюся влагу. Пьетро нависал над рулем, вглядываясь в дорогу перед собой, то и дело вытирая запотевающие стекла рукавом плаща.

Возвращался в район Муджелло.

В те места, где пропали Николин и его мать и где восемь месяцев спустя появился только мальчик. Здесь изобиловали старинные, вселяющие страх названия, такие как «Долина ада», «Ведьмина протока», «Луг повешенных». Но не это беспокоило Джербера, а то, что здесь не работал навигатор, дорог не было даже на Гугл-картах. На гаджетах зона выглядела как черная дыра посреди экрана, чем-то вроде проезда в никуда. А когда и радиосигнал начал пропадать, Пьетро Джербер понял, что именно в черную дыру он и направляется.

Конечно, то были одни фантазии, но они внушали тревогу.

Чтобы хоть как-то проложить маршрут, пришлось стряхнуть пыль со старой карты. Ориентиром служила пожарная вышка: вскоре Джербер обнаружил, что эти сооружения, принадлежащие лесному хозяйству, обозначены на карте цифрами в порядке возрастания.

Чуть позже пяти утра фары «дефендера» высветили будку наверху металлической конструкции и хорошо видные цифры «68».

Джербер остановил машину, включил мобильник вместо фонаря и пошел осмотреться. В салоне было уютно и тепло, но снаружи на него налетел порыв холодного, влажного ветра. Плащ «Burberry» оказался слишком тонкой преградой, и через несколько секунд психолог, сам того не замечая, промок до нитки. Но все-таки шел к вышке, проваливаясь в грязи. Его тяжелые, хлюпающие шаги смешивались с другими ночными звуками.

Бились друг о дружку голые ветви. Скрипели стволы. Ветер то свистел в кронах, то внезапно стихал.

Дойдя до свайной конструкции, устроившись под ней, Джербер посветил смартфоном вокруг себя и под вышкой, прочесывая лес, мало-помалу освобождая из узилища тьмы деревья и кусты. Словно исследовал тайный мир, не привыкший к присутствию человека. Потом поднял смартфон повыше, чтобы рассмотреть будку. Сооружение имело метров шесть в высоту, а то и больше, и Джербер снизу ничего не увидел. Значит, остается только забраться туда и посмотреть.

Наверх вела приставная лестница.

Сунув смартфон в карман, он начал карабкаться вверх. Гладкая подошва туфель фирмы «Кларкс» постоянно соскальзывала с перекладин, приходилось крепче цепляться руками. Время от времени Джербер поглядывал вниз: если упасть с такой высоты, можно сломать себе шею, и труп его сожрут кабаны, прежде чем кто-либо его обнаружит.

Взобраться было нелегко, но у него получилось. Наверху оказался люк, Джербер толкнул его ладонями: тот поддался, хотя с трудом. Крышка откинулась с глухим стуком. Психолог пролез в отверстие, подтянулся на руках и забрался внутрь. Встал на ноги, вынул смартфон из кармана плаща и включил его, оглядывая помещение в несколько жалких квадратных метров.

Пусто.

Дождь барабанил по волнообразному навесу без конца, неотвязно. За перилами, которые окружали будку со всех сторон, виднелись лишь густые заросли, освещенные первыми лучами зари: лес тянулся на километры, девственный, нетронутый. Джербер посмотрел на часы, было почти шесть утра, он явился примерно в то же время, когда снимался видеоролик, обнаруженный в интернете благодаря загадке про непарные носки. Почему же здесь для него ничего нет? Он полагал, что найдет какую-то вещь или, может быть, записку, письмо. Но нигде ничего не было. Какой смысл назначать встречу в этом месте и в это время? Он уже подумал, что неправильно истолковал послание, заключенное в ролике, как вдруг понял, что пейзаж, простирающийся перед ним, ему знаком.

Хотя раньше Джербер его никогда не видел.

Небольшая долина среди вековых лесов, речка, пересекающая ее, словно прозрачный шрам, каменный мост над ней: Джербер осознал, что побывал здесь благодаря рассказу Николина. Не хватало только одной детали.

Старого деревенского дома. На его месте – кучка развалин, скрытых буйной растительностью.

Психолог понял, что противник привел его сюда, чтобы показать место, где происходили события, случившиеся двадцать два года назад и переданные через албанского мальчика. Но зачем ему смотреть на заброшенную усадьбу? Что с ней сталось за это время? Может быть, именно таким вопросом должен был задаться гипнотизер, разрешить новую загадку, ответить на очередной вызов, брошенный таинственным коллегой. Размышляя над этим, он вдруг заметил в зарослях движущийся луч света.

Другой человек с фонарем. И шел он прямо к вышке.

21

Пьетро Джербер быстро выключил смартфон, надеясь, что его не заметят. Но поскольку он стоял на самом верху, это было практически невозможно. На несколько мгновений он растерялся. Сначала подумал добежать до «дефендера» и уехать восвояси. Но решил, что из-за проклятой скользкой лестницы рискует рухнуть в пустоту. В конце концов рассудил, что лучше будет спуститься и подождать, пока неизвестный обнаружит себя. Хотя встреча его до некоторой степени страшила.

Джербер не знал, кто движется по лесу, а главное, с какими намерениями.

Он еще держался за металлическую перекладину и едва успел встать одной ногой на землю, когда ветви раздвинулись и кто-то направил ослепительно-белый луч прямо ему в лицо. Джербер прикрыл глаза рукой, не двигаясь с места: он запросто мог оказаться также и под прицелом.

– Кто идет? – спросил властный мужской голос.

Военная манера насторожила психолога.

– Я уже ухожу, – поспешил он заверить незнакомца, надеясь, что этого будет достаточно.

Мужчина ничего не сказал, но сделал несколько шагов вперед. Слепящий луч и назойливая морось, попадавшая в глаза, не давали Джерберу хорошенько его рассмотреть. Потом незнакомец посветил фонарем сверху вниз, чтобы как следует разглядеть Джербера. Тот попробовал представить, что можно подумать, увидев ночью в лесу странного типа в замшевых туфлях и плаще.

– У вас ведь с собой нет оружия, так? – спросил незнакомец.

– Нет-нет, – заверил его Джербер.

После короткой паузы тот протянул руку:

– Вы за этим пришли?

Сначала Джербер не понял, о чем он. Потом незнакомец что-то бросил к его ногам. Посмотрев вниз, психолог в ужасе отпрянул и чуть не упал.

В окровавленной нейлоновой сетке – трупики маленьких птичек.

Неизвестный направился к нему, и Джербер наконец-то разглядел его: лет шестидесяти, не слишком рослый, зеленый берет, зеленая униформа, сапоги, портупея для пистолета. Егерь из лесничества.

– Я не браконьер, – стал оправдываться Джербер, догадавшись, за кого его приняли.

Лесник призадумался.

– Вижу, – кивнул он наконец. – Вы можете объяснить, зачем мы тут?

Психолог не понял, почему он употребил множественное число.

– Простите?

Егерь не стал повторять вопрос, просто огляделся вокруг. Джербер уже начал думать, какое оправдание изобрести, но тут лесник заговорил снова.

– Так или иначе, я должен выписать вам штраф, – сказал он, указывая на припаркованный поблизости внедорожник. – Вы не имели права добираться сюда на этом, зона закрыта для автомобилей.

Тон изменился, стал уважительнее. Джербер не стал возражать.

– Хорошо.

– Вы должны проследовать со мной в контору и подписать протокол, – заявил лесник. – Поедем на вашей машине.

Тут Джербер заметил, что куртка на егере застегнула криво, какие-то петли пропущены. Оттого вся его фигура казалась несуразной, перекошенной вправо. Но указывать на это психолог счел неуместным и просто повел его к «дефендеру».

22

Они вернулись вместе по той же размытой дороге, по которой пришел Джербер. Егерь оказался немногословным; сев в машину, он просто указывал, как ехать до лесничества. Прежде чем они тронулись в путь, попросил разрешения положить в багажник ловушки с птицами, которые нашел в лесу. Психолог на максимум включил отопление, чтобы немного обсохнуть, но вскоре в салоне резко запахло убитой дичью.

– Вы журналист, верно? – вдруг ни с того ни с сего спросил егерь.

Джербер на секунду обернулся к нему:

– Что, простите?

– Если вы не журналист, тогда что здесь делаете?

– Я психолог, – сказал Джербер.

Лесничий принял это к сведению без комментариев. Но вдруг произнес:

– Они тут крутились целый день, до самого вечера.

Джербер догадался, что речь идет о полицейских с собаками и судмедэкспертах, которые искали тело матери Николина.

– И ничего не нашли, – уточнил егерь.

Для Джербера это была хорошая новость: пока труп Миры не обнаружат, Бальди позволит продолжать сеансы с мальчиком. Однако времени в их распоряжении оставалось все меньше и меньше, Джербер это осознавал, к тому же его ночная вылазка в лес провалилась: то, что он обнаружил руины деревенского дома, никак не помогало завершить начатую работу.

– Говорят, останки бедной женщины теперь будут искать дальше к северу, – добавил егерь.

В самом деле, направляясь сюда, гипнотизер не наткнулся на полицейские блокпосты и проехал свободно.

– Вы верите в то, что рассказывают в новостях? – спросил лесничий, вдруг разговорившись. – Не думаю, что мальчуган мог в одиночку выжить в этих дебрях несколько месяцев, – заявил он, поводя рукой вокруг. – Положим, он укрылся в каком-нибудь заброшенном доме, но ему нелегко было бы найти пропитание, даже подворовывая по соседству.

– Не знаю, что вам сказать, – признался Джербер, который сам уже об этом думал. – Но уверен, скоро выяснится, как все было.

Егерь, казалось, удовлетворился ответом, но потом спросил:

– Какой сегодня день?

Психолог переключился не сразу:

– Четверг.

– Месяц февраль, верно?

– Да, двадцать пятое, – подтвердил Джербер, хотя все это уже выходило за рамки реальности. Как и чуть раньше, в лесу, когда лесничий спросил, почему они оба здесь, и не стал дожидаться ответа, у Джербера сложилось впечатление, что тот немного не в себе.

Егерь больше ничего не сказал и продолжал молчать, пока, проехав по меньшей мере километров пять, они не добрались до сторожки.

Маленькая лесная сторожка располагалась в поросшей деревьями лощине. Джербер припарковался перед самым входом. Над лесом уже разгоралась заря.

– Идите внутрь, там хорошо, тепло, – пригласил егерь, открывая багажник «дефендера», чтобы извлечь оттуда ловушки браконьеров. – Я вам кофе сварю.

Джербер не заставил просить себя дважды. Входная дверь была открыта, и он вошел в некое подобие конторы, где вокруг чугунной печки, расположенной посередине комнаты, стояли письменный стол и раскладушка. Джербера тотчас же обволокло благодатным теплом, будто этот скромный приют только его и дожидался. Он огляделся: в сторожке была только одна комната и крохотный туалет без окон за застекленной дверью. На стенах висели карты района Муджелло и старые плакаты с изображениями местной флоры и фауны. Они казались странно перекошенными: рамы, в которые были вставлены картинки, как и фигура лесничего, немного кренились вправо. Но не оттого, что плакаты долго висели: кто-то сделал это нарочно, иначе никак не объяснить столь гармоничную асимметрию.

«Любопытно», – подумал Джербер.

Потом заметил, что рядом с бронзовыми гербами Управления лесами прикреплен календарь. Нынешний день, который чуть раньше, в машине, егерь никак не мог припомнить, был помечен красным. Рядом запись: «Вышка 68». Странно, подумал психолог. Почерк корявый и тоже с наклоном вправо. Вероятно, лесничий страдает легкой формой деменции, сказал он себе.

Что-то упало. Джербер, застигнутый врасплох, обернулся. Егерь вошел и швырнул ловушки с птицами на письменный стол, не заботясь о том, что кровь может испачкать столешницу и протечь на бумаги в ящиках. Хотя и пол был весь в следах от изгвазданных в грязи туфель Джербера.

– Простите, – засмущался психолог, только сейчас заметив это.

– Не беспокойтесь, я потом подотру… Так вы кофе хотите?

– Конечно.

Лесничий снял берет, и обнаружилось, что у него полностью отсутствует правая ушная раковина. Вместо нее виднелась маленькая дырка в черепе с кромкой хряща вокруг. Джербер решил, что такое уродство наверняка врожденное. Лесничий заметил, куда он смотрит, и гипнотизер сразу отвел взгляд.

Егерь прошел в туалет, где также стоял шкафчик с кофе и другими припасами, открыл кран над раковиной и налил воды в кофеварку.

Психолог тем временем подошел ближе к печке, его все еще била дрожь. Он уже думал о том, как заедет домой, переоденется и сразу же вернется в кабинет, чтобы перечитать записи, снова посмотреть видео в интернете и понять, в чем его ошибка. Он полагал, будто нашел новую зацепку, очередную отмычку для продолжения истории сказочника, а на самом деле не выяснил ничего. В голову закралась мысль, что противник сыграл с ним жестокую шутку.

– Вы здесь один, да? – нарушил он молчание, чтобы отогнать от себя эту навязчивую мысль.

– Зимой – один, – отозвался егерь из туалета. – Летом и в охотничий сезон добавляется еще коллега, потому что работы больше.

– И вам нравится жить одному в лесу? – По правде говоря, Джербер хотел спросить, не страшно ли ему тут, в глуши, вдали от мира.

– Я бы уже не смог ужиться с людьми, привык к одиночеству. У меня есть домик в городе, я там даже выспаться не могу как следует: просыпаюсь от малейшего шума.

Джербер подумал, что он предпочел такое существование еще и по причине физического уродства.

– И как вышло, что вы решили жить здесь?

– Думаю, это наследственное, – отвечал хозяин сторожки. – Мой отец тоже был егерем.

В прошлом Джербер похвастался бы тем, что унаследовал от отца способность убаюкивать детей. Но теперь он никому не рассказывал, кем был синьор Б. Может, и ему уготована та же судьба, и его сын Марко, став взрослым, возненавидит отца, кто знает? Хотя эта мысль, ни на чем не основанная, едва промелькнула в голове, ему все равно стало больно.

– А теперь поставим кофеварку на печь, – объявил безухий, поворачиваясь к Джерберу. – Пока кофе варится, я составлю протокол: штраф совсем небольшой. – Он как будто извинялся.

Психолог повернулся к егерю и, чтобы не уставиться снова на дырку в его черепе, потупил взгляд. Во-первых, заметил, что егерь непонятно зачем разулся.

Во-вторых, остолбенев, увидел, что на нем непарные носки.

23

Психолог тотчас же подумал о старой владелице конюшни. Она говорила, что несколько недель просыпалась в одно и то же время, в 3:47. И ощущала, что так или иначе вынуждена приезжать с собаками в одно и то же место, в Долину ада. А главное, вспомнил о предчувствии, которое охватило женщину тем утром, когда ее сеттеры нашли Николина: мысль о том, что мальчик в лесу, материализовалась в ее сознании на секунду раньше, чем собаки залаяли.

Джербер отмахнулся от ее признаний, счел, что такие явления связаны с фазой быстрого сна или с эмоциональным состоянием, нередким у людей пожилого возраста. Все это показалось ему чуть ли не бредом, галлюцинациями. Суждение несправедливое, к тому же безответственное, ведь полученные от женщины сведения, наоборот, должны были его насторожить. Но может быть, он попросту оробел, не так-то легко лицом к лицу столкнуться с тем, что из этого следует. Но теперь наконец настал момент признать истину и задать вопрос.

– Почему вы разулись?

Егерь в недоумении уставился на свои ноги.

– Сам не знаю, – признался он, не в силах найти объяснение. Потом взглянул на Джербера. – Почему я разулся? – повторил в смятении.

То, что он показал непарные носки, не было чистой случайностью. И неуверенность егеря подтверждала то, чего улеститель детей больше всего боялся. Видеоролик, который сказочник снял в лесу, должен был указать не только место, но и человека. И этот человек теперь стоял перед ним.

Возможно, сам не зная того, лесничий располагал следующей зацепкой.

– Недавно, в машине, вы спросили у меня, какой сегодня день… Вы часто забываете такие вещи?

Егерь казался смущенным.

– Как я вам уже говорил, я психолог, – проговорил Джербер мягко, чтобы человек ему доверился.

– Да, часто, – сконфуженно признался тот.

– Вы только дни недели забываете? – спросил Джербер, стараясь не слишком его пугать.

Лесничий поставил кофеварку и провел рукой по лбу, словно снимая несуществующий жар.

– Нет.

– Давно ли вы страдаете забывчивостью?

Лесничий призадумался.

– Где-то с месяц; может, чуть больше, – быстро прикинул он.

– Когда мы встретились в лесу, вы спросили, зачем мы здесь, – напомнил Джербер.

– В самом деле? – Егерь, казалось, снова растерялся. Немного подумав, сказал: – На заре у нас была назначена встреча.

Джербер покачал головой:

– Мы с вами никогда не виделись до нынешней ночи.

– Да, верно, – в изумлении согласился егерь. – Но как такое возможно? Я знал, что вы там…

Дата, обведенная в календаре, и заметка «Вышка 68» подтверждали его слова. Как и рамки, клонящиеся вправо, и криво застегнутая куртка, то был знак, который специалист по гипнозу должен был суметь распознать. Здесь не простая деменция, а что-то совсем другое.

– Я сейчас задам вам немного необычный вопрос, – начал Джербер. – Не спрашивайте зачем и, пожалуйста, хорошенько подумайте, прежде чем отвечать.

Егерь взглянул на него с беспокойством:

– Ладно.

– Не замечали ли вы в последнее время, что предметы, которыми вы обыкновенно пользуетесь, лежат не на своих местах? – Психолог знал, что ступает на зыбкую почву, но так было нужно.

– Что вы имеете в виду?

– Связка ключей или очки лежат не там, где должны, стул отодвинут, или дверь открыта, хотя вы ее закрывали…

– Вы хотите сказать, что я сам все это делал, но ничего не помню? – возмутился егерь.

Его реакция была понятна. Но Джерберу нужно было убедить его в том, что у него проблемы со здоровьем, ведь настоящее объяснение еще страшнее.

Безухий задумался.

– Да, – выдавил он наконец. – В последние недели все как-то ускользает, помнится смутно… Мелочи, ничего серьезного, – попытался он утешить себя.

– Например, вы надели носки разного цвета? – подхватил психолог, показывая вниз.

Лесничий снова оглядел свои ноги.

– Со мной такое в первый раз, честное слово. – Он оправдывался, будто ребенок, которому простая небрежность кажется непоправимой ошибкой. – Но вчера я нашел щетку в холодильнике, – признался бедняга.

– А не случалось ли вам очутиться где-то, понятия не имея, каким образом вы туда попали?

Егерь ответил не задумываясь:

– Несколько дней назад я вечером курил трубку здесь, перед домом, а через секунду уже был в лесу, посреди белого дня, – проговорил он, внезапно бледнея. – По-вашему, со мной что-то не так? У меня такая болезнь, из-за которой я скоро забуду все на свете, даже как меня зовут? – спросил он с тревогой.

– Не думаю, что дело в этом, – успокоил его Джербер.

Вообще-то, успокаиваться рано. Но у Джербера был только один способ проверить, не ошибается ли он, а пугать егеря еще сильнее ему не хотелось.

– Пройдем маленький тест, ладно? – Психолог сделал вид, будто хочет оценить его мыслительные способности. Но в действительности он преследовал иную цель. – Вы любите загадки?

Егерь кивнул.

– У вас двадцать шесть белых носков, восемнадцать черных и шестнадцать красных, они лежат вперемешку, в ящике, в темной комнате: сколько носков вы должны вынести из комнаты, чтобы могла получиться пара одного цвета?

Лесничий замер. Ответа не последовало, но его взгляд внезапно затуманился. Только специалист мог опознать этот симптом, вслед за которым явились и другие: резко расслабились плечи и руки.

Джербер понял, что лесничий впал в транс. И что это устроил сказочник.

Загадка позволяла проделать брешь в его сознании. Нечто вроде намеренного дефекта алгоритма, то, что в информационных системах называется «бэкдор». В практике гипноза для этого приема тоже есть определение, хотя терминология довольно условна.

Портал в подсознание.

Нечто вроде потайного хода: иногда терапевт создавал его, чтобы быстрей добраться до глубин подсознания пациента, не прибегая к ритуалу усыпления. Стоило произнести определенное, часто необычное сочетание слов или воспроизвести жест, например хлопнуть в ладоши установленное количество раз, в особенном ритме, и проход открывался. То была крайняя мера, и только гипнотизеру, по очевидным причинам, связанным с безопасностью пациента, была известна процедура. Лишить человеческое существо контроля над собой – серьезная этическая проблема, поэтому такие методы применяют только в самых тяжелых случаях, когда есть конкретная опасность, что пациент в пограничном состоянии причинит вред себе или окружающим.

Сказочник подверг гипнозу владелицу конюшни, запрограммировав ее так, чтобы она точно в назначенное время встретила ребенка в лесу. И проделал то же с лесничим, создав проход в его ум специально для Джербера, если только тот угадает комбинацию, его открывающую. И сдается, психолог нашел верную комбинацию. Спутанное сознание – побочный эффект такой процедуры, но также и признак, благодаря которому другой гипнотизер может уловить аномалию.

Теперь, однако, оставалось посмотреть, что появится из этого портала.

Улеститель детей молча ждал. Лесничий сделал шаг, потом другой. По направлению к чугунной печке. Джербер двигался за ним, на расстоянии, чтобы не нарушить последовательности действий. Увидел, как егерь открыл дверцу, сунул руку внутрь, схватил уголек. Помешать ему Джербер не успел, но егерь, казалось, не испытывал боли. Потом он направился к стене, на которой висели в рамках плакаты с изображениями растений и животных. Егерь резко взмахнул рукой и сбросил их на пол, очистив стену.

И немедленно принялся что-то рисовать угольком.

Джербер не сводил с него глаз, пытаясь постигнуть смысл происходящего. Лесничим, казалось, овладел какой-то неудержимый порыв. Через пару минут он кончил рисовать и застыл, будто любуясь своим творением. На самом деле он просто стоял, отупевший. Психолог по-прежнему не вмешивался. Через несколько секунд егерь выронил на пол то, что осталось от уголька.

Повернулся, посмотрел на Джербера. И вдруг пошел к нему.

Гипнотизер испугался, но не двинулся с места. Егерь остановился в нескольких сантиметрах от него, поднял руку, испачканную углем, и молниеносно оставил на нем три отметины.

На левом плече. На лбу. На правом плече.

Как только странный ритуал был завершен, ноги у егеря подкосились и он начал падать. Джербер едва успел его подхватить. Положил на пол. Приподнял ему голову, осмотрел, пытаясь понять, все ли с ним в порядке.

Туманная пелена, застилавшая глаза, рассеялась.

– Боже правый!.. – воскликнул лесничий. Боль в руке сразу привела его в чувство. – Но что… – Вопрос замер у него на губах.

– Все хорошо, – сказал гипнотизер, помогая ему сесть.

– Голова кружится, – пожаловался егерь.

– Дышите глубже, это скоро пройдет.

Лесничий ошеломленно смотрел на свою обожженную руку.

– Я и был, и не был здесь… Не знаю, как объяснить… Я себя чувствовал…

– В чьей-то власти, – закончил за него психолог, давая понять, что может в точности определить все его ощущения.

– Вот именно: кто-то направлял мое тело, а я лишь присутствовал. Это ужасно.

Джербер осмотрел ожог: как ни странно, ничего серьезного. Но слова егеря отвлекли его.

– Он был здесь… – начал тот припоминать. – Был здесь, – повторил с натугой, пытаясь сглотнуть застрявший в горле ком.

Джербер понял, что речь идет о сказочнике.

– Вы помните, как он выглядел?

Безухий в задумчивости покачал головой:

– Вижу, как он ходит по комнате, но помню только черную тень… – Потом указал на стену и спросил недоверчиво: – Это правда я нарисовал?

Тогда и Джербер взглянул на рисунок. И ему тоже не верилось, что это правда. На стене был изображен кошмар. Дом без дверей, с единственным окном. За этим окном – две фигуры без лиц. Одна повыше, другая пониже.

Орк и мальчик.

24

Отец Джербера был первым, истинным улестителем детей. И только детям было позволено называть его синьор Балу или синьор Б. Именно для них он превратил свой кабинет в «Книгу джунглей» и гипнотизировал их, давая послушать «Простые радости» на старой виниловой пластинке, которую заедало на втором припеве. Но в этом и заключался трюк: шорох иглы, которая постоянно попадала в одну и ту же бороздку, становился провожатым в темноте, – следуя за ним, маленькие пациенты соскальзывали в транс, даже не замечая этого.

Отец передал сыну свои знания.

Но чтобы понять, каким образом Пьетро избрал профессию отца, что его сподвигло на это, необходимо оговориться: существовало два различных синьора Б. Одного – худого как щепка, немного неловкого, симпатичного – помнила вся Флоренция. Все знали, что зимой он носит потрепанный плащ фирмы «Burberry», а летом ужасные коричневые сандалии. Каждого встречного зовет по имени и приветствует широким жестом руки, словно рисуя в небе невидимую радугу. Вечно беспечный и растрепанный, держит в карманах разноцветные воздушные шарики и леденцы «Роксана», чтобы одаривать и угощать всех подряд. Вдовец с вечной улыбкой на устах, растящий в одиночку маленького сына, который вряд ли сохранил какие-либо воспоминания о матери. Все его обожали, особенно пациенты, и Пьетро никогда это не удивляло, отец вполне этого заслуживал.

Но они не знали другого синьора Б.: того, каким он являлся исключительно сыну.

Человека, который у себя дома замыкался в необъяснимом, нескончаемом молчании. Неспособного на какое-либо проявление чувств. Ни поцелуев, ни ласки. Того, кто заставлял маленького Пьетро чувствовать себя скорее сиротой без матери, чем сыном своего отца. Того самого синьора Б., душу которого до самой кончины раздирала печальная тайна; того, кто освободился от нее с последним вздохом, омрачив сыну все дальнейшее существование. Пьетро так и не простил его. Тем не менее был благодарен за перенятые у него умения. Ибо все дело было в этом.

В даре.

Он поступил на факультет психологии без особого призвания, просто чтобы отец не ополчался на него, как делал всегда, что бы Пьетро ни выбрал. Уверенный, что тут отцу будет нечего возразить, Пьетро намеревался главным образом выиграть время, осознать, не торопясь, чего он на самом деле хочет добиться в жизни. Он не собирался продолжать семейную традицию, поэтому учился спустя рукава.

В конце третьего курса, однако, произошло событие, которое все изменило.

До тех пор Пьетро и слыхом не слыхивал о гипнозе. Насколько он знал, синьор Б. был просто детским психологом, иногда сотрудничал с судом по делам несовершеннолетних и принимал пациентов в фантастическом мире из папье-маше. Его специальностью было притворство. И правда, лишь мистификатор мог убедить всех, будто способен излечить хрупкую психику страдающих детей, в то время как не был в состоянии проникнуть в душу своего единственного наследника. Притворством была любовь к сыну, притворством – все его методы: Пьетро Джербер не испытывал к отцу ни малейшего уважения. Изучая психологию, он никогда не интересовался специализацией отца, поэтому даже не подозревал, чем тот занимается на самом деле.

Это открылось ему одной летней ночью.

Чья-то рука растолкала его, вырвав из сна.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал синьор Б., выбивая у сына почву из-под ног. И правда, каждое произнесенное слово ошеломляло: и то, что отцу требовалась поддержка, и то, что он просит помощи именно у Пьетро. Но суровый тон, каким отец произнес эту фразу, исключал любые возражения или замечания. Так что, не требуя дальнейших разъяснений, Пьетро вскочил с кровати и поспешно оделся.

Чуть позже оба сели в машину и выехали из Флоренции. Синьор Б. вел автомобиль, не говоря ни слова, но это для сына уже не было новостью. Однако его поразила фраза, которую отец произнес перед тем, как умолкнуть:

– Меня вызвала Бальди.

Если речь шла об официальном поручении, зачем нужно его присутствие? У него нет никакого опыта, к тому же он не сдал и половины экзаменов по курсу и мог остаться на второй год.

И все-таки отец пожелал взять его с собой.

К часу ночи они приехали на старинную виллу, затерянную в полях Гарфаньяны, окруженную скульптурами в неоклассическом стиле. Перед домом стояли полицейские машины. Голубой бант, гордо красовавшийся на воротах, показывал, что в доме новорожденный. Молодые родители принадлежали к луккской аристократии: люди высокой культуры, владельцы несметного состояния. Они пребывали в отчаянии: днем их маленький сын исчез из колыбельки, в которой спал; кто-то унес его непонятно куда, по неведомой причине. С течением времени, однако, зародилось и окрепло ужасное подозрение, что за произошедшим стоит его шестилетняя сестренка. Вот зачем судье Бальди понадобилось вмешательство синьора Б.

Пьетро никогда не забудет сцену, при которой ему довелось присутствовать той ночью.

Он видел, как отец сел рядом с девочкой и ввел ее в транс, включив на проигрывателе старую песенку из мультфильма Уолта Диснея. Когда девочка погрузилась в себя, дал ей лист бумаги и пастельные карандаши. Потом ласковыми словами, выверенными фразами убедил показать, где сейчас находится маленький братик. И малышка нарисовала дом, сад и нечто вроде колодца, который оказался цистерной для сбора дождевой воды: ею давно не пользовались, и она была полностью скрыта разросшимися кустами.

Так Пьетро в первый раз присутствовал при сеансе «автоматического письма», когда подсознание вырывается из-под контроля, берет верх над разумом. Он думал, что подобными делами занимаются так называемые медиумы либо мошенники, утверждающие, будто вступают в контакт с потусторонним миром, и не подозревал, что даже сам Фрейд пользовался этим удивительным методом исследования психики.

Но для него, молодого парня, студента, изучающего психологию, самым поразительным было то, что синьор Б., выяснив все, что хотел, не спросил девочку, зачем она это сделала и понимает ли, что совершила ужасный поступок. Вместо этого гипнотизер с неиссякаемой человечностью и полной любви заботой закрыл портал, через который на время проник в ее ум, проговорив:

– Теперь ничего не бойся.

Потом, в машине, возвращаясь вместе с отцом домой, Пьетро долго раздумывал над этой фразой. Не похоже на совет – скорее команда, отданная психике девочки, которая совершила поступок, выходивший за границы ее понимания.

– Почему ты сказал ей именно эти слова? – осмелился он спросить.

Казалось, синьор Б. ждал этого вопроса.

– Повзрослев, она поймет всю тяжесть преступления, которое совершила, и ей придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. Я немного помог ей справиться с неизбежным.

Ответ затверженный, причем отчасти уклончивый: у Пьетро сложилось четкое впечатление, что отец мог бы сделать для девочки гораздо больше и, если бы судья Бальди и прочие не наблюдали за ним, он не преминул бы так и поступить. Создавалось ощущение, что отец обладает властью изъять произошедшее из памяти девочки, избавить ее от будущего чувства вины, обнулить ее судьбу. И вероятно, синьор Б. считал также, что это было бы справедливо. Его умения как гипнотизера далеко превосходили те, которые он использовал той ночью. И, попросив сына сопровождать его, он хотел продемонстрировать их на практике, дав одновременно понять, что, если Пьетро захочет, отец предоставит в его распоряжение все знания, какими владеет.

Через много лет, поднявшись в мансарду старинного дворца в историческом центре Флоренции и проходя мимо запертой двери в кабинет синьора Б., Джербер вспомнил ту ночную поездку. Он и вообразить не мог, какие возможности открывает дар, который сулил ему тогда отец. А главное, не думал, что найдется кто-то еще – допустим, сказочник – с таким блеском применяющий те же способности.

То, что случилось с лесничим, этот невероятный опыт автоматического письма выходил за рамки компетенции Джербера, даже за пределы его воображения. Истина, хотя и трудно было в этом признаться, заключалась в следующем: только синьор Б. смог бы понять смысл происходящего и, уж наверное, знал бы, как реагировать на события, сбившие его сына с толку.

И вот другой гипнотизер бросил ему вызов, вступил в состязание, и Пьетро Джербер явно терял очки.

Только сейчас психолог осознал, что выбился из сил. Кроме того, блуждать по лесу в старом плаще было непростительным легкомыслием. В самом деле, Пьетро до сих пор чувствовал, что промок до костей. Нужно было заехать домой, переодеться, может, принять горячий душ, но он и так уже опаздывал. Зашел в туалет, подержал руки под теплой водой. Поглядев в зеркало, заметил, что посреди лба виднеется след от угля, оставленный рукой лесничего, пока тот был в трансе.

Левое плечо. Лоб. Правое плечо.

Последовательность движений он записал в блокнот.

Умывшись, заварил чай и выпил пару таблеток аспирина, но его продолжало знобить: температура поднималась. Нельзя позволить себе заболеть: он должен быть в хорошей форме, владеть всеми своими способностями. На сотовом мелькнуло имя Сильвии, пропущенный звонок. Он не был доволен тем, как закончилась их последняя беседа, но в конечном счете они поссорились исключительно из-за Бальди. Судья, хоть и действовала из лучших побуждений, не должна была просить бывшую жену вмешаться, заставить его изменить позицию относительно экспертного заключения.

Уж не впутался ли ты в очередной случай Холл, а?

Джербер хотел было позвонить Сильвии, чтобы прояснить ситуацию, но передумал. Сунул мобильник обратно в карман, вернулся к себе в кабинет с чашкой горячего чая и разжег камин.

То, как безухий вытащил из печки пылающий уголек, не издав ни звука, произвело сильное впечатление. Будто бы разум и тело вдруг разъединились, и последнее превратилось в простой придаток. Нечто, чем можно пожертвовать.

…Наш разум куда сильнее, чем наше сознание…

Лесничий тоже никак не мог постичь, что же с ним произошло. Но с другой стороны, никто никогда не думает, что так легко оказаться во власти гипноза, сказал себе Джербер, кладя на столик перед креслом листок с копией рисунка, нанесенного на стену маленькой лесной сторожки.

Дом без двери. Окно. Орк и мальчик.

Люди убеждены, что полностью владеют собой и своими действиями. Многие полагают, что гипноз – не более чем шарлатанство. Обычно именно таким людям легче всего залезть в голову. Хороший гипнотизер позволяет пациенту пребывать в иллюзии, будто он способен управлять тем, что происходит вокруг. Но тем временем завладевает тем, что происходит внутри.

Это правило с детьми не срабатывает.

Срывая листочки с записями, которые он расклеил по кабинету после предыдущего сеанса с Николином, и ожидая, когда охранники из института снова приведут его, Джербер вспомнил некоторые советы синьора Б.

Отец всегда повторял, что, вопреки общему мнению, ум ребенка или подростка не так-то легко постичь. В действительности он предстает глазам терапевта чем-то вроде запутанного лабиринта. Легко проникнуть туда, но трудно выбраться обратно. И хуже всего то, что там можно заблудиться. Если гипнотизер не находил дороги назад и оставался в голове у маленького пациента, тому не было спасения: он рос бы с чужим присутствием в подсознании, что значительно затруднило бы развитие его психики.

И это означало бы самый крупный провал для любого из коллег Пьетро Джербера.

Он привык очищать ум от накипи, оставшейся после полученных травм, заживлять невидимые раны, нанесенные психологическим насилием: как царапины от ржавого гвоздя, они со временем могли воспалиться. Но никогда ему не доводилось освобождать кого-то от чужого присутствия, от паразита.

Тем не менее, используя Нико, сказочник хотел заставить его испытать то, что сам пережил в детстве, когда оказался в плену у орка, который вдобавок велел называть себя дядей. И Джерберу любопытно было услышать историю до конца.

Я бы на твоем месте не спускался в подвал.

Красная лампочка на потолке трижды загорелась и погасла. Его юный гость прибыл. Чуть погодя психолог впустил в мансарду охранников и хмурую сотрудницу. На Николине был тот же белый комбинезон, выданный в институте, но на этот раз наручники с него заранее сняли. Он по-прежнему двигался так, будто им управляли с пульта или он ступал по линиям на полу, ему одному видимым.

– Вы держали его отдельно, как я просил? – осведомился Джербер. Он говорил в нос: все-таки простудился.

– Да, – неохотно подтвердила сотрудница.

– Следили за его поведением? Заметили что-то интересное?

– Ничего: ребенок совершает обычные действия, остальное время сидит и смотрит в окно.

Джербер принял это к сведению, хотел было что-то сказать, но вместо этого чихнул.

Женщина отступила на шаг.

– Вы здоровы, доктор? – спросила она скорее раздраженно, нежели в самом деле беспокоясь о его самочувствии.

– Спасибо, вполне, – поспешно ответил Джербер.

Потом наблюдал, как сопровождающие выходят: они, как всегда, будут дожидаться конца сеанса на улице. Оставшись с мальчиком наедине, Джербер положил ему руки на плечи и подвел к креслу-качалке.

– У нас сегодня много работы, – объявил он, пока задергивал шторы, создавая искусственный полумрак. Изображал жизнерадостность, но на самом деле был озабочен. – Многие думают, будто гипнотизеры в основном используют визуальные стимулы, чтобы погрузить человека в транс, – продолжал он, хоть и не был уверен, что ребенок способен постигнуть смысл его речей. – Маятник, качающийся перед глазами, быстро вращающаяся спираль… – Он немного подтолкнул кресло, потом Нико стал раскачиваться самостоятельно. – Есть такие, кто использует звуки; например, я включаю метроном, а мой отец ставил старую пластинку. Но самые умелые гипнотизеры прибегают к прикосновениям… – Психолог трижды быстро коснулся мальчика – точно так, как это испачканной углем рукой проделал лесничий.

Левое плечо. Лоб. Правое плечо.

Дыхание Николина участилось, открылась другая дверца в его ум. Отмычка сработала.

Джербер устроился в кресле. С прошлого сеанса ему не давал покоя один вопрос, и теперь психолог задал его:

– Что там, в подвале?

25

Ничего. В подвале нет ничего.

Я твержу это и твержу, пытаясь убедить себя. Но не получается. Лежу в своей постели и не могу спать, тревога сковывает тело, глаза не отрываются от запертой двери. Дальше по коридору – спальня мамы и папы. В их постели – чужой, до сих пор не могу в это поверить. Не верю и ни единому слову в той истории, которую он рассказал. Мои родители не уехали, не увезли с собой нашу собаку, оставив меня здесь, с человеком, которого я ни разу в жизни не видел. Не отправились в отпуск без меня.

«Они в подвале».

Эту фразу произнес не я, а кто-то другой у меня в голове. Взял взаймы мой голос и говорит со мной, оглашая то, чего я сам сказать не осмеливаюсь. Когда я пытаюсь возражать, он настаивает. Я уже не знаю, кого больше бояться: дяди или себя самого, так ведь недолго и сойти с ума.

Перед рассветом, обессиленный, я не выдерживаю и погружаюсь в неглубокий сон, мне все время снится одно и то же, раз за разом, и мне никак не проснуться. Так бывает при высокой температуре, ты весь горишь, хочешь стряхнуть сонную одурь, но остаешься в ней, запертый, плененный. Мне снится, что рядом со мной Белла. Я бросаю ее любимую игрушку, резинового буратино, им еще папа играл, когда был маленький: если его стиснуть, раздается долгий, душераздирающий вопль. Белла бежит за ним и приносит мне обратно. Я далеко бросаю буратино, а моя собака возвращает его. И так до бесконечности. Я устал, Белла – ничуть. И приходится продолжать. Но потом я замечаю, что с Беллой не все в порядке, на бегу у нее из живота струится кровь. Да, кто-то вспорол ей брюхо ножом вроде того, которым незнакомец чистил яблоко в кухне, когда я увидел его в первый раз. Моя собака умирает, говорю я себе. Но вроде бы ей не больно, она не мучается от того, что с ней сделали. Очевидно, она уже мертва, рассуждаю я про себя. Умерла, а сама не заметила.

И вскоре очутится в подвале.

Я хочу выйти из этого сна, не хочу больше подкидывать в воздух проклятого резинового буратино. Может, если кинуть еще дальше, псина не захочет бежать за ним? Стараюсь изо всех сил, но, как бы далеко я его ни закинул, собака не сдается. Потому что Белла никогда не расстается со своей любимой игрушкой. И прячет ее так, чтобы мы не могли найти.

Никогда.

Когда я наконец просыпаюсь, перед тем как открыть глаза, проходит целая благословенная секунда пустоты и покоя, в течение которой я ничего не помню. Но потом правда обрушивается на меня, горло сжимает тоска. Оглядываю себя. На мне та же одежда, в которой я накануне пришел со школы, у меня даже не было сил переодеться в пижаму. Какая от этого польза, спросил я себя. Все равно незнакомец убьет меня, пока я сплю. В итоге я весь пропотел, от меня воняет.

Но я с изумлением обнаруживаю, что еще жив.

Встаю, осторожно открываю дверь моей комнаты, выглядываю наружу, прислушиваюсь. День уже в разгаре, но в доме все еще тихо. На мгновение мелькает мысль, что орк ушел, это было бы чудесно, просто фантастика. Но потом слышу, как он храпит. И тогда что-то содрогается в животе, невидимая рука стискивает кишки, и я скорей бегу в туалет, чтобы не обделаться.

Потом спускаюсь вниз. Я мог бы воспользоваться тем, что бугай спит, и сбежать. Я и вчера об этом думал; может быть, сегодня хватит смелости пойти до конца. Но когда я попытался намекнуть незнакомцу на такую возможность, тот не дрогнул. Даже дал понять, что знает: я этого не сделаю.

Ты слишком хитрый малец.

Почему я его слушаюсь? С ума сойти! Надо хотя бы попробовать. Но потом веду себя точно так, как он предрекал: отказываюсь от своего намерения, нахожу отговорки, выдумываю тысячу причин, чтобы смириться, даже оправдываю его. Потом, не зная, что дальше делать, сажусь в гостиной и жду. Час, другой, третий. Взгляд мой перебегает от кухни, где есть дверь, ведущая в подвал, к лестнице, по которой я только что спустился.

Около двух часов дня слышу, как открывается дверь из спальни родителей и приближаются по ступенькам шаги, мерно, неотвратимо. Бугай появляется: потягивается, зевает, не прикрывая рта. Он в одних трусах и носках, непричесанный.

– Добрый день, – приветствует он меня как ни в чем не бывало. – Хорошо спал? – спрашивает, как будто это его в самом деле интересует.

– Да, – говорю я неправду.

В отличие от меня, его ни капли не удивляет, что я не сбежал. Осознаю, что боюсь не столько его, сколько положения, в котором я оказался. Все настолько нелепо, что я уже не знаю, как правильно поступить. Все вокруг внушает ужас, приводит в смятение, вот почему я ни на что не могу решиться. Я как ящерица, пойманная и помещенная в стеклянную банку: хотя крышки нет, она боится вылезти, потому что не знает, что ее ждет снаружи, и предпочитает оставаться внутри и медленно жариться на солнце.

– Умираю с голода, – заявляет орк, потом умолкает.

Он смотрит на меня, я – на него, пытаясь понять, чего он от меня ждет. Потом догадываюсь, и это мне кажется абсурдным.

– Я должен приготовить завтрак? – спрашиваю я, оторопев.

– Сойдет яичница из двух яиц и кофе, – подтверждает он, поглаживая себя по животу. – А я пока пойду отолью, – торжественно заявляет он и громогласно хохочет.

Я никогда в жизни ничего не готовил. Не знаю, с чего начинать. Но если в этом признаться, ему от меня не будет никакой пользы. И он от меня избавится в единый миг. Значит, придется импровизировать: попробую вспомнить, как это делала мама на кухне или папа в походе. Не так-то трудно поджарить два яйца, уговариваю себя. Захожу в кухню, миную закрытую дверь в подвал, стараясь туда не смотреть. Открываю шкаф, беру оливковое масло. Ставлю на газ сковороду. Шарю в холодильнике, ищу яйца, вот они, шесть штук: радует мысль, что если с первого раза не получится, ничего страшного. А когда закрываю дверцу, взгляд мой падает на пол. И сердце буквально рвется на части. Стучит глухо. Так бывает, когда из жалости бросаешь в пруд рыбку, которую только что поймал, а она уже мертвая. То, что я вижу, переворачивает мне душу, убивает меня.

За холодильником лежит буратинка Беллы.

Не знаю, хотел бы я обнаружить место, где моя собака спрятала свою любимую игрушку в последний раз. Наверное, нет, ведь это означает, что голос в моей голове прав. Если кому-то удалось разлучить Беллу с этой проклятой игрушкой, значит для всего остального существует единственное объяснение.

Я подбираю резинового буратино и кладу его на стол.

Нахожу и кофеварку тоже. Когда слышу, как скворчит масло, разбиваю яйца, но рука у меня дрожит, желток растекается по сковородке. Может, ему и так сойдет, а может, и нет. Мне все равно. Пока я размазываю белок по краям и жду, когда образуется золотистая корочка, бугай возвращается из туалета и садится за стол, где я уже поставил один прибор, только для него.

– Ты не хочешь есть? – удивляется он, видя на столе только одну тарелку.

– Нет, – отвечаю я, потому что в животе у меня дыра, такая же как у Беллы в недавнем сне: кровь не течет, но все равно больно. Если меня стиснуть, я издам такой же долгий душераздирающий вопль, как резиновый буратино. Хочется плакать, кричать, стукнуть его раскаленной сковородой.

– Все-таки нужно хоть немножко подкрепиться, – наставляет он, делая вид, будто беспокоится.

Но меня не проведешь, я больше не верю ни единому слову ублюдка, убившего мою собаку.

– Я не голоден, – твердо заявляю я, уже в таком бешенстве, что не боюсь ему перечить.

Он пристально вглядывается в меня:

– В чем дело, малец? Что на тебя нашло?

– Ничего, – огрызаюсь я, зная, что на лице у меня написано обратное. Потом накладываю ему яичницу.

Он молча смотрит в тарелку. Потом, не поднимая головы, заявляет:

– Неправда, что-то не так.

– Все хорошо, – заверяю я, крепясь из последних сил, и наливаю ему кофе в чашку. Но голос срывается на крик, это выдает меня.

Бугай хватает вилку, но потом передумывает: кладет ее снова на стол и поднимает на меня взгляд:

– Не морочь мне голову, пожалуйста.

Он не сквернословит. Этот амбал не сквернословит, размышляю я. Он ведь не сказал: «Не води меня за нос, ушлепок» – или что-нибудь в этом роде. Нет, ничего подобного! Он даже сказал пожалуйста! И я потихоньку схожу с ума: ему не нужна ругань, чтобы угрожать. У него и так это получается. Хватает тона. Он полон злобы, в нем вежливая свирепость, только орки могут вкладывать такую во все слова. Они не вопят, не бесятся. Сам тон голоса говорит обо всем. Ясно и доходчиво. Он проникает к тебе в уши и достигает того места, которого должен достичь. Местечка между желудком и сердцем, куда проваливаются слова, превращаясь в черный, вскипающий страх.

– Ты сделал что-то плохое с моей собакой. – Это не вопрос, а ясно выраженное обвинение, и на этот раз оно слетает с уст без запинки.

– Я бы никогда не навредил твоей собаке, – заверяет орк. – Я же тебе объяснял: твои родители взяли пса с собой, когда уехали в трейлере.

– Я тебе не верю.

Это рискованно, я знаю, но мне уже все равно. Ведь рано или поздно меня ждет та же участь. И если уж мне суждено закончить жизнь в подвале, зачем терпеть этот страх, эту бесполезную муку.

– Почему ты так уверен, что я говорю неправду? – снисходит до меня чужак, немного откладывая неизбежное.

– Об этом мне сказал резиновый буратино, – выпаливаю я, бросая взгляд на стол, где лежит игрушка.

Бугай смотрит так, будто видит ее в первый раз.

– Ты прав, – говорит он.

Этого я не ожидал. Какие-то два слова точно вычерпали из меня все силы. Некуда деваться от такого признания, разве можно спастись от орка, который наконец признается, что он орк. Он может позволить себе говорить от чистого сердца, ведь, по сути, он ничего не потеряет. Ведь это твоя жизнь сейчас прервется. И хотя, положив конец фарсу, я мнил себя смелым, последнее слово все равно осталось за ним. Так кот играет с мышью, загнав ее в угол: то прижимает ее, то отпускает, пока не надоест.

Цель у него все та же, просто он больше не играет со мной.

– Твой пес не с родителями, – подтверждает он как ни в чем не бывало. – И я должен извиниться перед тобой за то, что сразу не сказал правду.

Что еще за новая игра? Я уже знаю правду, говнюкублюдокподонок.

Амбал переводит взгляд с игрушки на меня и даже как будто раскаивается:

– Твои родители меня попросили позаботиться и о вашем псе тоже, но, как только машина отъехала, он удрал.

– Она, – поправляю я, не скрывая гнева. – Ее зовут Белла, – уточняю я, будто достаточно произнести кличку собаки, чтобы дать ему понять, насколько бесполезно и дальше морочить мне голову. Мне двенадцать лет, но я не идиот.

– Белла убежала, скрылась в лесу, и я не смог ее поймать, – пробует он оправдаться. Но потом сам понимает, что это бесполезно.

Зачем он врет? Наверное, я ему нужен, другого объяснения нет. Для чего-то я могу ему пригодиться. Эта мысль меня ужасает, ведь я не знаю, что именно он для меня уготовил. Может, ему просто нравится видеть мое бессилие. Когда ему надоест, он припомнит мне и этот наглый выпад. И поскольку я ничего не говорю в ответ на его последнюю ложь, он берет тарелку с яичницей, чашку с кофе и вилку и, опустив плечи, с обиженным видом уходит завтракать в гостиную. Плюхается задницей на диван и включает телевизор. Нужно спросить у него насчет подвала.

Что там, в подвале, говнюкублюдокподонок?

Самый подходящий момент спросить, ведь больше никогда я не смогу так расхрабриться, – я это чувствую. Но не спрашиваю.

То, что я могу услышать в ответ, внушает больше страха, чем сам орк.

Тогда я сажусь за кухонный стол и наблюдаю за гостиной через открытую дверь. Вижу затылок бугая, неподвижный перед экраном. И спрашиваю себя: о чем он думает, когда смотрит сериал или рекламу нового моющего средства или когда переключает каналы? Чего он добивается на самом деле? Что делает здесь? Чего хочет от меня? Проходит час за часом, а он не делает ничего. Встает только затем, чтобы взять чего-нибудь поесть или сходить в туалет. Потом возвращается на то же место. На меня ноль внимания. Амбал не курит, не пьет спиртного, не колется наркотой. Не подвержен ни одному из пороков, обыкновенно присущих злодеям.

Он просто ленив.

От этого страх мой возрастает, набирает силу. Я никак не могу определить чужака, он ускользает. Не предусмотреть, какой он сделает ход, не понять заранее, чего ожидать от него. От такого человека защититься нельзя. В одном я уверен: когда гнев его прорвется наружу, он сделает со мной что-то очень, очень плохое.

Чуть позже, к концу дня, когда начинает темнеть, я подмечаю, что голова у него клонится на сторону. Понимаю, что он задремал на диване. В самом деле, вскоре и храпеть начинает. Не знаю откуда, но в этот момент мне в голову приходит светлая мысль. Кажется, есть способ что-то узнать о чужаке.

Моряцкая торба, которую он принес с собой.

Я уверен, что эта торба в спальне родителей. Встаю со стула и крадучись, чтобы не разбудить его, поднимаюсь наверх. Открываю дверь, и вид разобранной кровати мамы и папы, да и весь беспорядок наполняет меня бесконечной печалью. Их вещи лежат не на месте, их личное пространство осквернено незнакомцем. Папина пижама валяется на полу. Тапочки, всегда аккуратно поставленные на коврик, теперь раскиданы по комнате. Открытый тюбик маминого крема для рук лежит на тумбочке, крышка от него неизвестно где. Так крем высохнет, возмущаюсь я, вспоминая изящные движения, какими она каждый вечер наносит крем на ладони и тщательно их растирает; помню и запах от ее рук, когда она гладит меня по щеке, желая спокойной ночи. Знаю, что это не повторится, что все осталось в прошлом. Будто какой-то катаклизм смел с лица земли прежний мир. Куда подевался этот мир, я еще не знаю, но знаю, что он не вернется. Однако сожалеть не время. Орк может проснуться.

Моряцкий мешок стоит на полу, в углу.

Я подхожу, опускаюсь на колени. В последний раз оборачиваюсь к двери – так, на всякий случай. Потом хватаю мешок, развязываю тесемки, раскрываю его. Вещей мало, в основном одежда. Я все вытряхиваю на пол, хочу проверить, нет ли там бумажника, документов, чего-то такого, что может подсказать, с кем я имею дело. Носки, трусы, белая футболка, голубая майка, пара мятых джинсов, еще одна майка, грязная, бермуды, старая кепка с козырьком. Большущий нож, которым он чистил яблоко. Беру его в руки, разглядываю: не прихватить ли с собой, не напасть ли с ним на орка. Вопрос в том, хватит ли у меня сил. Ответ: не хватит. А еще я обескуражен: нет ни бумажника, ни одного документа, ни даже какой-нибудь бумаги, по которой можно установить его личность. В одном только он не соврал: среди вещей нет мобильника. Но что-то все-таки есть.

Фотография. Поляроидная, если точнее.

Гляжу на нее и вижу молодую женщину, она изображена по пояс, позирует у барной стойки. Рыжая, но волосы, остриженные по плечи, кажутся неухоженными, как будто она сама себе делает прическу. На ней белая майка. Длинные ногти покрыты блестящим зеленым лаком, кое-где облупившимся: она поднимает кружку пива, словно хочет чокнуться со мной, и улыбается в объектив. Не очень-то красивая улыбка, немного кривая, и зубы испорченные.

Кто эта женщина? Как она связана с орком?

Пока я задаюсь этим вопросом, мой чуткий слух улавливает какой-то звук, и это меня настораживает. Это не в доме, а где-то снаружи. Но далеко. Очень далеко. Хотя звук приближается. Я вновь засовываю все в торбу – кое-как, торопливо. Не знаю, заметит ли амбал, что я рылся в его вещах, но нет времени беспокоиться. Сложив все на место, я поднимаюсь и выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз, бегу к входной двери. Распахиваю ее. Закат догорает, почти всю долину покрыла тьма. Я иду по лужайке, пытаясь снова уловить этот звук. Молюсь: вот бы я не ошибся, вот бы мне не почудилось. Потом, в вечерней тишине, полной стрекотания сверчков, слышу его снова. Звук исходит из леса и разносится по нашей долине.

Лает моя собака.

Потом узнаю побежку Беллы, она поднимается по склону, стремится ко мне, ликуя. Да, это правда моя собака. Я бегу навстречу, она прыгает на меня, мы вместе падаем на свежую, душистую траву: никогда в жизни я не был так счастлив. Белла лижет мне лицо, она тоже рада. Она вся в пыли и в грязи, но это ничего, я ее вымою, вычищу.

– Где же ты пропадала? – спрашиваю со слезами на глазах. Она снова заливается лаем.

Потом сзади к нам приближается тень. Улыбка на моих губах гаснет. Белла отходит от меня, обнюхивает руку орка, который тем временем вышел из дома.

– Ну что я тебе говорил? – произносит он с отсутствующим выражением лица.

Глаза безумца, говорю я себе. Я никогда не видел сумасшедших, но знаю, что это так. Лучше бы он меня ненавидел, чем пялился таким тупым взглядом. Он не способен испытывать чувства. А я рядом с ним испытываю не страх, но холод. Таким я себя ощущаю: похолодевшим. И только сейчас отдаю себе в этом отчет.

Амбал гладит Беллу по голове, потом поворачивается и направляется к дому.

– Рад, что ты нашел свою собаку, – говорит на ходу. – Правда рад.

Идет не спеша, вразвалочку. Его мирная повадка не обманывает меня. «Рано или поздно ты покажешь себя таким, каков ты есть», – говорю я себе.

Рано или поздно.

Так или иначе, мне нехорошо. Ведь я знаю, что в конце концов выяснится, что я прав.

26

Николин оборвал рассказ и снова удалился в затерянную комнату, но на этот раз гипнотизер был готов к внезапной остановке. Развернувшись в кресле, мальчик все с тем же безмятежным выражением на лице устремил на него томный взгляд.

– Отличная работа, – похвалил психолог и, протянув руку, похлопал его по колену. Но в глубине души Пьетро Джербер испытывал почти невыносимую горечь. Слова маленького героя той истории, что случилась двадцать два года назад, все еще звучали в комнате.

Вежливый психопат.

Психолог не мог вообразить более жуткого монстра. В отличие от животных, человеческим существам не требуется опыт или инстинкт: каждый индивидуум способен просчитать риски в незнакомых ситуациях и, следовательно, принять соответствующие меры. Но невозможно распознать опасность, когда она прячется за двусмысленной маской, понимал Джербер. Потом прибавил еще одну запись к своей коллекции:

Таинственная рыжеволосая женщина.

Кто эта женщина с фотографии? В данный момент мысль о том, что надо искать очередную зацепку, не так заботила его: по правде говоря, ему уже не хотелось слушать дальше. Хотя он знал, что, нарушив условия сказочника, бросит Нико на произвол судьбы и мальчик так и останется пленником в собственном уме.

Ты выслушаешь все, что я имею сказать… до самого конца.

Он налил мальчику воды из графина, смотрел, как тот жадно пьет, и задавался вопросом, где Нико сейчас, в каком уголке своей психики прячется, скованный страхом. Джербер раздернул шторы, снова впуская дневной свет. Потом послал эсэмэс несимпатичной сотруднице и охранникам из института и проводил Николина в приемную. Вместе с сопровождающими мальчика обнаружил там нежданную гостью.

– Мы можем поговорить? – спросила Анита Бальди, царственная в своем лиловом пальто, с черной сумочкой, свисающей с правого запястья, и бумажным пакетом в другой руке.

– Конечно, располагайтесь. – Джербер пропустил ее в кабинет. От него не укрылась довольная улыбочка на губах сотрудницы, которой он недавно чихнул в лицо и которая теперь предвкушала, что психолог получит нагоняй.

– Чему обязан честью? – попытался Джербер снять напряжение, когда они вошли в комнату.

– Неужели ты думал от меня отделаться? – буркнула старая знакомая, ставя на пол пакет, который принесла с собой. – Разумеется, я пришла узнать, как проходит терапия.

– Не стоило утруждаться: вы могли позвонить или вызвать меня к себе, я бы тотчас же примчался и сообщил, что пока нет существенных сдвигов, – соврал Джербер, стараясь не смотреть ей в глаза.

Бальди сделала шаг вперед.

– Что с тобой творится, Пьетро? Ты в самом деле готов рисковать карьерой?

Он охотно признался бы, что у него нет выбора. Что, если бы только мог, повернул бы время вспять. Но не сказал ничего, просто вытащил из кармана брюк истрепанный бумажный платок и высморкался.

– Посмотри на себя: у тебя жалкий вид, – заметила судья, оглядев его с головы до ног, особенно задержавшись на замшевых туфлях, облепленных грязью во время ночной прогулки по лесам. – Как давно ты не спишь и не ешь как следует?

Видимо, он выглядит еще хуже, чем себе представлял. Да, он различал в зеркале мешки под глазами, чувствовал тяжесть грязной одежды и несвежий запашок. Но глазам Бальди представала куда более удручающая картина, если судить по выражению ее лица. Джербер скомкал бумажный платок и бросил его в горящий камин.

– Я всего лишь немного простужен, – признался психолог, хотя его знобило и он весь горел.

Судья приняла отговорку за чистую монету и снова пошла в наступление:

– Стало быть, ты ничего не хочешь мне сказать?

– Вас устроит, если я скажу, что не верю, будто Николин причинил вред своей матери?

Бальди покачала головой:

– Этого недостаточно, если только ты не объяснишь, как пришел к такому выводу.

Не могу, хотел бы он сказать. Психолог отдавал себе отчет, что, пойдя на шантаж ради продолжения сеансов с мальчиком, он глубоко разочаровал судью. Но также был убежден, что в конечном итоге сможет перед ней оправдаться. Глупый оптимизм, ведь он до сих пор не знает, какую цель преследует сказочник. Если свести Джербера с ума, это у него отлично получается.

– Я хочу показать тебе вещи, которые мы нашли в машине, где Николин жил вместе с матерью. – Судья нагнулась, вытащила несколько листков бумаги из пакета, который принесла с собой, и вручила их Джерберу.

То были рисунки.

– Непохоже, чтобы это нарисовал двенадцатилетний; скорее ребенок гораздо младше, верно? – сказала Бальди, не дожидаясь заключения психолога, потом вынула из конверта игрушечный мобильник: экран загорелся, раздалась веселая музыка. – Любимая игрушка Нико.

Психолог понял, к чему она клонит, показывая все это.

– Его умственное развитие не соответствует возрасту, и что?

– Ты минуту назад сказал, что сомневаешься в его виновности, хотя и не захотел объяснить почему. Но даже если ты подтвердишь свое первоначальное заключение, к ребенку проявят снисхождение из-за того, что он отстает в развитии.

Она пришла, чтобы убедить его отступиться. Доводы действительно были убедительными, и Джербер прислушался бы к ним, не будь он вынужден продолжать.

– Мальчик невиновен, и я это докажу, пойти на компромисс было бы неправильно. – Он вернул судье игрушечный телефон. – У моего сына Марко такой же, – добавил Джербер, давая понять, что, по крайней мере, с его стороны тема закрыта.

Он явно застиг Бальди врасплох.

– Это имеет отношение к случаю, который разрушил твой брак? – спросила она, забыв на мгновение свой официальный статус. Она имела в виду случай Ханны Холл, историю о детях и призраках.

Джербер вытаращил глаза.

– Разумеется нет, – возмутился он. – Что вы все привязались к этой истории? Вы внушили Сильвии такие мысли или, наоборот, она вам?

– Мне нет нужды советоваться с ней, – отрезала Бальди.

Он хотел было бросить ей в лицо, что это неправда: Сильвия прямо сказала, что Бальди звонила ей и просила вмешаться, заставить Пьетро передумать относительно заключения. Но сдержался, поскольку не хотел подливать масла в огонь.

– Напрасно я вызвала тебя той ночью, – посетовала женщина, подхватив сумочку. – Я думала, ты еще в состоянии выполнять свою работу, но ошибалась.

Выйдя в коридор, она огляделась и посмотрела на запертую дверь кабинета синьора Б.

Джербер подумал, что этим взглядом, безмолвным, но выразительным, она вновь пытается сравнить старшего и младшего Джербера, и не в пользу последнего. Возможно, судья тосковала по первому, истинному улестителю детей. Как не согласиться с ней. Попытка унизить психолога, однако, была пресечена в зародыше визгом мобильного телефона. Даже не извинившись, Джербер порылся в кармане, вынул смартфон и ответил на звонок.

– Доктор Джербер, извините, что беспокою.

Звонила мать Лавинии: на экране высветился ее номер. Судя по тону, она была обеспокоена.

– Что случилось? У вас все хорошо?

– Звонили из школы, сегодня утром Лавиния не пришла.

Такое случилось не в первый раз, время от времени девочка вытворяла нечто подобное, когда ей что-то взбредало в голову. С тех пор как проявились симптомы, из-за которых она попала к Джерберу, у нее часто случались срывы, поведенческие скачки. Не раз мать, давно уже бывшая в разводе, прибегала к его помощи, чтобы найти пропавшую дочь. Эти ее эскапады обычно длились несколько часов, максимум полдня. Не сегодня, мысленно взмолился психолог. Он разваливался на куски, к тому же нужно было искать новую зацепку в деле Нико.

– Вот увидите, все будет как всегда, – пытался он успокоить женщину.

Бальди не спускала с него глаз, изнывая от нетерпения. Джербер сделал ей знак минутку подождать, но она не вытерпела и секунды.

– Ты все еще намерен отозвать свое заключение относительно Николина, если я больше не позволю тебе видеться с мальчиком?

– Простите, одну секунду, – сказал он маме Лавинии, прикрыл смартфон рукой и резким тоном заговорил с Бальди: – Вы сами это сказали, верно? Если обнаружится труп матери, вы сможете обвинить ребенка в убийстве и без моего экспертного заключения. До тех пор пусть меня клеймят прокуратура, пресса и общественное мнение, но то, как повернется дело, зависит только от меня.

До судьи дошло, что ей незачем больше задерживаться. Но прежде чем уйти, она напоследок сообщила, что хотела:

– Час назад ищейки взяли след, обнюхав старую одежду Миры.

Пьетро Джербер вдруг почувствовал, что его загнали в угол. С одной стороны, мать пропавшей девочки-подростка ждала на линии, надеялась на его помощь, одновременно напоминая, что он забросил всех своих пациентов ради Николина. С другой стороны, суровое предупреждение судьи. Вот зачем она приходила, сказал он себе, наконец-то поняв причину.

Его время истекало.

27

В двадцать три года Пьетро готовился к защите диплома. После ночного визита в Гарфаньяну, на виллу в неоклассическом стиле, когда синьор Б. показал ему, какие возможности таит в себе лечение гипнозом, он взялся за учебу и наверстал упущенное.

Он уже не пренебрегал возможностью пойти по отцовским стопам и стать детским психологом.

Вот только после того, как он увидел отца в работе, они больше не говорили о произошедшем. Пьетро знал, что следует дождаться подходящего момента. Возможно, отец тоже это понимал. Наконец в один прекрасный день Пьетро почувствовал, что готов, и явился в кабинет в мансарде, рядом с площадью Синьории. Он не был там с детских лет. Вел себя так то ли из духа противоречия, то ли желая подчеркнуть, что они с синьором Б. разные люди и это непреложно. А в тот день Пьетро переступил через собственную гордость, уповая на то, что отец не поставит ему в вину столь резкую перемену. Но, приняв сына в джунглях из папье-маше, синьор Б. всего лишь выслушал его просьбу.

– Ты меня научишь? – спросил Пьетро без обиняков, имея в виду технику гипноза.

Отец, которому было тогда чуть за пятьдесят, подошел ближе, пытаясь прочесть что-то в выражении его лица или во взгляде. Может быть, отблеск чистого, незамутненного любопытства, необходимого для того, чтобы приобщиться к таинству.

– Сначала я должен представить тебя Братству гипнотизеров Флоренции, а они решат, стоит ли принять тебя в наши ряды.

Услышав столь звучное название, наводившее на мысль об обрядах инициации, Пьетро сразу представил себе некую секту, тайное общество, как у магов или масонов. Они собирались каждую пятницу, по вечерам. Встречались в каком-то секретном месте. Отец велел не задавать вопросов, пока они не придут туда.

Привел его на площадь Гольдони, где располагалась аптека Мюнстерманна: она была основана в 1897 году и славилась некоторыми лекарственными препаратами, но особенно косметикой, которая изготавливалась по рецептам, не менявшимся на протяжении десятилетий. Синьор Б. всегда покупал там особое фиалковое мыло для жены и продолжал это делать, даже овдовев, может быть, чтобы не изменять традиции.

Пьетро и не представлял себе, что это место может служить для другой цели.

Они пришли вскоре после закрытия аптеки, пробравшись под наполовину опущенной рольставней, которую тотчас же закрыл до конца человечек в белом халате, сказавший им вполголоса:

– Остальные уже собрались.

От старинных шкафов исходил запах эссенций, пропитавших древесину за сто с лишним лет. В самой дальней комнате, пройдя между разноцветными колбами, испускавшими всякого рода ароматы, Пьетро и его отец отыскали дверцу, за которой скрывалась выбитая в стене лесенка, ведущая на верхний этаж дворца. Они протиснулись в эту вертикальную штольню, и, пока поднимались, Пьетро слышал мужские голоса и взрывы смеха. Слов было не разобрать, даже непонятно, сколько человек там собралось. Наконец они оказались в низком мезонине.

Пьетро ожидал увидеть маленький эзотерический храм и был несколько разочарован, когда перед ним предстал обычный маленький столик, за которым двое мужчин средних лет играли в карты.

– Ну что, раскололся? – спросил у синьора Б. один из них. Было ясно, кого он имеет в виду.

– Познакомься: вот Братство гипнотизеров Флоренции, – провозгласил отец, сделав широкий жест рукой.

Все трое расхохотались. Кроме Пьетро: он весь напрягся, настолько ему было неловко, настолько взбесила его отцовская шутка.

– Выпей вина, – предложил один из присутствующих. И налил ему бокал превосходного «Сассикайя».

Минуты шли, Пьетро расслабился и узнал, что это место встреч им любезно предоставил старый владелец аптеки и что они трое знакомы с университетских времен. Они встречались раз в неделю – перекинуться в картишки, распить бутылочку доброго красного винца, поддержать старую дружбу.

– Вообще-то, сегодня один из наших не пришел, – сообщил отец. – Мы пригласили тебя, чтобы ты занял его место.

Эти собрания были особенными по двум причинам.

Первая заключалась в том, что все игроки были гипнотизерами. Синьор Ф. был штатным профессором клинической психиатрии и лечебного гипноза, а синьор Р. – специалистом по регрессивному гипнозу. Отсутствовавший в тот вечер синьор З. был экспертом по парасомнии, практиковал гипноз во время сна: вскоре Пьетро доведется узнать его очень хорошо. Второй особенностью было то, что играли они не в покер и не в тресетте, а в игру, появившуюся в шестнадцатом столетии.

Для игры в «Обливио» требовалась колода флорентийских карт «тарокки».

Пьетро не знал этой игры, но его все равно усадили на место синьора З., чтобы он учился, глядя на остальных. По мере того как продолжалась партия, он постигал некоторые правила, а главное, видел своего отца таким, каким никогда в жизни не видел: не только веселым и общительным – таким он всегда бывал с посторонними, а с сыном – никогда, – но и невероятно раскованным и развязным. Ведь в этом маленьком мужском кружке соблюдались ритуалы и привычки, выработанные за годы веселых похождений, праздношатания и грандиозных попоек.

– Ну как, Пьетро, начинаешь что-то понимать в игре? – спросил в какой-то момент синьор Ф.

Пьетро попытался ответить:

– Играть обязательно вчетвером: банкомет, принимающий, партнер и снимающий колоду. Каждый занимает определенное место за столом. Кроме обычных мастей, то есть треф, червей, пик и бубен, есть еще триумфы, или старшие арканы, которые содержат символы, к примеру знаки зодиака, или аллегории, такие как «колесо Фортуны» либо «дом дьявола». Нужно составлять комбинации или последовательности. Карта «шут» нарушает игру.

– И все? – подстрекнул его синьор Ф.

Пьетро пролистнул колоду, вынул карту:

– Я пока не понял, как работает эта…

На карте был изображен странный безглазый человечек с широким, совершенно гладким лбом. Он поднимал голову к небосводу, усеянному звездами и планетами.

– Хорошо, что ты отметил именно эту фигуру, – похвалил его синьор Р. – Возможно, через несколько лет мы тебе расскажем, как она работает.

– Через несколько лет? – дерзко сощурился Пьетро, бросая карту на стол. – Уверен, в какой-нибудь замшелой флорентийской библиотеке хранится пособие по этой игре, там я и найду ответ.

Ему казалось, что он пошутил остроумно, в духе вечеринки. Но присутствующие молча обменялись взглядами.

Ответил ему синьор Ф.:

– Я убежден, что все обстоит именно так, как ты сказал, но эта игра, одно время крайне популярная, была практически запрещена во Флоренции и во всей Тоскане – и на то есть причина…

Пьетро был ошарашен.

Синьор Р. продолжил:

– Говорят, что «Обливио» так вовлекала в себя игроков, что они теряли чувство реальности. Многих настолько затягивала, что они забывали пить и есть, играли дни и ночи напролет, пока не падали, обессилев.

– Как это возможно? – спросил Пьетро. Он изучал одержимость играми – игроманию, – но не мог уразуметь, как простая карточная игра может оказаться смертельной.

– Не знаю, правильно ли ты все понял, – начал объяснять синьор Б. – Но в этой игре есть рудименты искусства гипноза.

Однако Пьетро по-прежнему был настроен скептически.

Синьор Ф. снова взял карту со слепым человечком под звездным небом.

– Взгляни еще раз на эту фигуру.

Пьетро нагнулся над столом и прочитал надпись на латыни:

– «Malleus Animi». – И перевел: – «Молот разума».

– Взгляни хорошенько на его лицо… – подтолкнул его синьор Р.

Человечек стоял, разинув рот.

– Он застыл в изумлении перед красотой небес, – отметил Пьетро. – Но как это возможно, если он слепой?

– Эта карта – самая сильная в «Обливио», – сообщил ему синьор Ф. – Она изображает того, кто видит умом: когда из колоды выходит эта фигура, один из игроков объявляет: «Habemus Malleum Animi»[2], и игра обнуляется.

«Habemus Malleum Animi», – повторил про себя Пьетро.

– Будто эту партию никогда и не играли, – добавил синьор Б., видя, что до сына не доходит. – «Malleus Animi» – единственный, кто знает правду, и только он может разрушить иллюзию, заставить закончить игру. Пока не выйдет эта карта, игра продолжается. А если она не выйдет никогда, игрокам конец.

– Они остаются в плену ненастоящего мира, – кивнул Пьетро.

– А вдруг мы уже попали в него? – задался вопросом синьор Ф.

– Наши пять чувств служат для того, чтобы считывать все, что нас окружает. Тем не менее и они могут обманывать нас, – пришел ему на помощь синьор Р. – «Я знаю одного бога – себя», – процитировал он. – Все остальное: люди и все, что меня окружает, может быть простой проекцией моего подсознания. Точно так же можешь рассуждать и ты, и любой другой.

– И то, что я зову «реальностью», может быть попросту игрой… Как «Обливио», – непринужденно подхватил Пьетро.

Все умолкли.

– Единственный способ проверить – это… умереть, – заключил он, сам удивляясь такой своей логике. – После смерти память должна вернуться, ведь Бог не может умереть, правда?

Все трое переглянулись, на сей раз с довольным видом.

– Вообще-то, твой отец привел тебя сюда, чтобы мы тебя загипнотизировали нашей игрой в карты, – проговорил синьор Ф. – Ты думаешь, будто сидишь в низенькой комнатенке над аптекой, а на самом деле находишься в точном ее подобии, которое сам воссоздал у себя в уме.

Фраза повисла в воздухе.

– Но чтобы выяснить, так ли это, я должен обнулить игру, – заметил Пьетро, повертел в руках карту со слепым человечком, вгляделся в нее. – «Habemus Malleum Animi», – объявил он и уже собирался бросить ее на стол.

– Умирать не всегда обязательно, – вмешался синьор Б., удерживая его руку. – Иногда достаточно нарушить правила, согласно которым устроен мир, где ты находишься.

– Например, можешь попробовать полетать, – заметил синьор Ф. на полном серьезе.

– Видишь то окно? – показал синьор Р. – Открой его и прыгни вниз. Если то, что тебя окружает, нереально, ты проснешься. Если реально, в худшем случае сломаешь ногу.

Пьетро оглядел их одного за другим, пытаясь уловить их реакцию или ожидая, что кто-нибудь выдаст себя. Потом оставил эти попытки, положил на стол карту со слепым и поднял бокал вина:

– К черту «Malleus Animi», ни к чему мне прыгать из окна! Завтра вечером у меня свидание с голландской туристкой, которую я подцепил в Галерее Академии: вот посмотрю, придет она или нет, и сделаю вывод.

Все снова оглушительно расхохотались.

Через много лет после того случая и того урока Пьетро Джербер так до конца и не понял механизма, управляющего тайной «Malleus Animi».

Могущество разума, который обманывает сам себя.

Во время последнего сеанса с Лавинией он использовал не вполне традиционную технику. Он убедил девочку, будто они находятся у моря, на бабушкиной вилле в Форте-деи-Марми, в то время как они не покидали кабинета в мансарде. Все затем, чтобы сподвигнуть ее, заставить открыть одну слишком долго запертую дверь в том доме, а главное, в ее разуме. Обычно пациент осознает, что находится в трансе: отрывать его от реальности неправильно, даже опасно, ведь он может совсем потерять ориентацию и, считая, что все еще находится под гипнозом, в самом деле прыгнет в окно, чтобы попробовать проснуться.

Так что Пьетро вел с девочкой нечестную игру и теперь чувствовал себя виноватым.

Кто знает, куда она направилась, решив прогулять школу. Джербер надеялся, что с ней не случилась беда, она не наткнулась на негодяя, готового воспользоваться ее слабостью. В последний раз, когда Лавиния ускользнула из-под контроля, ее нашли в стельку пьяной в лесочке неподалеку от города, в компании сверстников, с которыми девочка случайно познакомилась.

Поэтому психолог места себе не находил от беспокойства.

В конце долгого дня, после безуспешных поисков, он все еще ездил туда-сюда на автомобиле, надеясь встретить Лавинию в закоулках вокруг железнодорожного вокзала, где обычно собирались неприкаянные подростки, стремящиеся уйти из-под надзора взрослых.

Завизжал мобильник. Снова Сильвия.

Он хотел сказать, как ему жаль, что вчерашний спор выродился в неприличную склоку.

– Слушай, прости меня за вчерашнее, – неожиданно опередила его бывшая жена. – Нельзя поддаваться гневу, я всегда говорю это парам, которые приходят ко мне за консультацией: ярость не всегда негативна, но она должна преследовать цель, какую мы сами перед собой ставим.

Фразы, конечно, заученные, но Сильвия в целом права. И Пьетро изумился тому, как мирно бывшая жена с ним общается.

– Мне тоже очень жаль, – сказал он и добавил, чтобы разрядить обстановку: – Но мне, по крайней мере, не придется оплачивать половину судебных издержек.

У Сильвии вырвался смешок. Когда Пьетро слышал в последний раз, как она смеется? Даже и не припомнить.

– Может, пора начать по-другому общаться, использовать другие слова?

– И исключить некоторые темы, – подхватил он, осознавая, что в последнее время они только и делали, что обвиняли друг друга. – Ради Марко.

– Ради него, да, – согласилась она. – Как ты? – спросила вдруг. И этого тоже уже давно не случалось, Сильвию уже давно не волновало, хорошо ему или плохо, здоров он или болен.

– Хорошо, – соврал Пьетро.

– Мне сказали, ты плохо выглядишь.

– Снова Бальди? – Он закатил глаза.

– Знакомые, которые видели тебя мельком во Флоренции, – поправила Сильвия. – Говорят, ты постарел.

– Спасибо на добром слове, – ответил Джербер, сделав вид, будто обиделся. В другое время он бы сказал, что это не ее дело, больше не ее. Но сейчас забота бывшей жены его порадовала. – Я полностью погружен в работу.

– Снова случай с тем мальчиком?

– В данный момент я ищу четырнадцатилетнюю девочку, которая тайком от матери прогуливает школу.

– Понимаю, – отозвалась Сильвия.

Последовало неловкое молчание.

Джербера огорчило, что им больше не о чем говорить; возможно, и она ощущала то же самое.

Действительно, Сильвия сказала:

– Возможно, в следующий раз получится лучше.

– Главное – все прояснить, – подыграл ей Пьетро.

И она, прежде чем прервать связь, заботливо посоветовала:

– Будь осторожен, береги себя.

Ему это было приятно, что тут отрицать. Может, в самом деле новое начало, кто знает? Он положил мобильник на сиденье и заметил впереди, в сотне метров, хрупкую фигурку.

Узнал ее по школьному рюкзаку, слишком громоздкому для девочки-былинки.

– Тебя подвезти? – спросил Джербер, улыбаясь ей из открытого окошка, и подъехал к тротуару. – Угощаю горячим шоколадом в кафе «Ривуар».

Никто из его пациентов не мог устоять перед приглашением в историческое заведение на площади Синьории, где делали горячий шоколад на пару.

– Что скажешь? Могу добавить взбитые сливки и пирожные с кокосовой стружкой.

Лавиния, обиженная, продолжала идти, не оборачиваясь.

– Вы отменили сегодняшний сеанс.

– Мне пришлось, – попытался он извиниться. – Прости меня.

Некоторых пациентов даже мельчайшее нарушение рутины могло вывести из равновесия.

Девочка не остановилась.

– Почему мама посылает меня к вам, доктор Джербер?

– Потому что ты ешь мало шоколада, – пошутил тот.

Отчасти так оно и было, но анорексия Лавинии – лишь следствие. Причина заключалась в другом.

– Ведь не только из-за еды, правда? – тут же вывела она психолога на чистую воду.

Джербер не знал, что ответить.

– Садись в машину, и поговорим, – предложил он.

– Нет, – упрямилась девочка. – Скажите сейчас.

– Ты помнишь уговор… – напомнил Джербер.

– Начать все сначала, – послушно повторила девочка.

– Стало быть, если хочешь знать, почему мама посылает тебя ко мне, ты должна сама это выяснить.

Лавиния наконец остановилась и повернулась лицом к нему.

– За той дверью что-то такое, что меня напугает, да, доктор Джербер? – робко осведомилась она.

Гипнотизер сочувствовал этой беззащитной девочке: так и есть, чтобы исцелиться, ей предстоит столкнуться с чем-то ужасным.

– Что бы там ни было, я всегда останусь с тобой, – пообещал он.

Лавиния на минуту задумалась, потом кивнула.

– Ладно, – сказала она, набравшись отваги. – Тогда покажите мне, что там…

28

Последняя запись в блокноте Николина касалась таинственной рыжей женщины с фотографии на поляроид. Собираясь заняться Лавинией, Джербер закрыл его и отложил в сторону.

Привел в действие электронный метроном, стоявший на столике возле кресла, и тотчас же гулкий, металлический стук распространился по комнате. Девочка уже раскачивалась в кресле, где несколько часов назад сидел Нико. В отличие от албанского мальчика, глаза ее были закрыты.

Джербер стал дожидаться, когда мускулы Лавинии расслабятся, а тем временем открыл черный блокнот, посвященный ей, чтобы записывать все, что вскорости будет происходить. Случай сказочника в этот день он совершенно забросил, нарушив соглашение с ним. Неизвестно еще, во что выльется такая потеря интереса, но в данный момент Лавинии следовало отдать предпочтение. Удостоверившись, что девочка совершенно погрузилась в состояние покоя, гипнотизер вышел с ней на связь.

– Где мы сейчас? – спросил он.

– На бабушкиной вилле в Форте, – проговорила Лавиния.

Она вернулась туда самостоятельно. Отличное начало.

– Тебе там нравится?

– Да, – прозвучал ответ. – День солнечный, очень жарко, но мне хорошо… Я бы искупалась.

– Чуть позже, – пообещал психолог. – Еще рано, ты должна показать мне весь дом, помнишь?

– Эту комнату занимала мама, когда ей было столько лет, сколько мне, – вспоминала она сказанное в прошлый раз. – А теперь она моя, – снова уточнила девочка. – С той стороны – комната бабушки.

– А дальше – запертая, – напомнил ей Джербер. Но заметил, что Лавиния еще не готова: она волновалась, делала резкие движения. Психолог попробовал другой подход: – Расскажи мне что-нибудь об этом доме, ладно?

– Значит, так… Когда папа с мамой еще жили вместе, мы приезжали сюда на выходные, а потом на все лето… По правде говоря, летом здесь жили я, мама и бабушка: папа приезжал в пятницу и уезжал к вечеру в воскресенье, чтобы вовремя вернуться во Флоренцию, на работу… Мой папа адвокат, он важный человек, знаете? – с гордостью сообщила она.

– Да, знаю. – (Отец Лавинии занимался гражданскими исками и был известен в городе.) – А больше с вами никого не было? – сделал Джербер попытку.

Лавиния промолчала.

– В самом деле, очень жарко, я бы съела мороженое, можно? – Девочка старалась его отвлечь.

Джербер ей подыграл:

– Конечно, тебе какое?

– Один шарик ванильного и один шоколадного.

– Вот, пожалуйста: ванильное и шоколадное, – проговорил гипнотизер и увидел, как девочка поднимает руку, подносит к губам невидимый рожок с мороженым и с наслаждением начинает его облизывать. – Вкусно?

– Очень вкусно, спасибо, – подтвердила Лавиния, совершенно довольная.

– На чем мы остановились?

– Я говорила, что папа приезжал к нам на выходные. По субботам мы пили аперитив в баре «Альмароза», а по воскресеньям ели рыбу в ресторане. Потом еще раз купались в море, а около четырех папа садился в машину и уезжал.

– Ты скучаешь по тому времени?

Лавиния немного подумала.

– Кажется, да.

– Но ты не уверена?

– Столько всего изменилось…

Джербер снова сделал попытку:

– Почему твои родители расстались, они когда-нибудь объясняли тебе, в чем дело?

– Нет, но… думаю, вина отчасти моя.

Она заговорила об этом спокойно, что не удивило психолога.

– В каком смысле? Пожалуйста, растолкуй получше, сможешь?

– Папа никогда мне об этом не говорил, но он больше не мог находиться в комнате, если там была я.

То, что она сделала такой вывод, было хорошим знаком.

– И ты знаешь почему?

– Наверное, дело в том, как я выгляжу.

– Ты отказывалась есть и сильно похудела?

Лавиния на мгновение задумалась.

– Нет, не поэтому.

– Тогда почему?

Опять короткая пауза.

– Наверное, я все-таки должна открыть эту дверь, доктор Джербер…

Гипнотизер положил блокнот для записей на колени. Сплел пальцы в ожидании. Может быть, в самом деле настал момент, который они готовили вместе так упорно и терпеливо.

– Хорошо: я держу тебя за руку, помни, я всегда рядом.

Лавиния кивнула и перевела дыхание. Теперь грудь ее вздымалась и опускалась быстрее, пульс участился.

– Я вхожу, – сообщила она. – Все так, как вы говорили: дверь не заперта на ключ.

Подождав несколько секунд, Джербер спросил:

– Что ты видишь?

На лице девочки появилась недовольная гримаса.

– Темно, – сказала она. – И это очень странно: ведь снаружи день.

– Кто-то закрыл ставни.

– Нет, не поэтому… – Потом она добавила: – И плохо пахнет.

Джербер не хотел, чтобы дело принимало неприятный оборот, все должно было пройти иначе.

– Забудь о запахе, пусть твои глаза привыкнут к темноте, а потом скажи, что там…

– В комнате кто-то есть, – уверенно заявила она.

– Где?

– В постели. – Потом уточнила. – Спит.

– Может, подойдешь к постели?

Несколько секунд молчания.

– Быть не может… – проговорила она еле слышно.

– Чего не может быть?

– Там, в постели, другая девочка, но…

– Но?

– Эта девочка – я! – заволновалась Лавиния. – Именно я!

– Все хорошо, – успокоил ее гипнотизер. – Этому есть объяснение, поверь мне.

– Что происходит, доктор Джербер? Не понимаю… – Она волновалась все сильнее. – Почему девочка не просыпается?

Психолог ничего не сказал: она должна сама до всего дойти. Ведь Лавиния знала правду, хотя и вытеснила ее из сознания.

– Она не спит, она не дышит, – проговорила девочка. – Это я, и я не дышу! – вскричала она в тревоге. – Помогите мне, прошу вас…

Вот оно, сказал себе Джербер.

– Что, по-твоему, случилось?

– Думаю, она умерла… Это я, и я умерла… – Ее охватила паника, она почти перешла на крик. – Это значит, что я мертва?

Гипнотизер понял, что настал момент вмешаться:

– Лавиния, кто эта девочка? Посмотри хорошенько…

Лавиния как будто впала в ступор.

– Эмма… – наконец проговорила она.

– И кто такая Эмма? – спросил Джербер, стараясь ей помочь.

– Моя сестра, мы близнецы, – сдалась девочка в конце концов. И продолжила уже самостоятельно: – Эмма умерла два года назад. Взяла таблетки из бабушкиной тумбочки, легла спать и не проснулась.

Психолог испытал острую жалость к своей юной пациентке, ведь именно она первой узнала правду, на следующее утро, в той самой комнате.

– Мы с ней всегда были единым целым. Что-то изнутри нас связывало, мы это называли невидимой нитью… Однажды зимой мы с родителями отправились в горы. Там у Эммы поднялась температура, мама осталась с ней в шале, а я пошла с папой кататься на лыжах. На спуске я упала и сломала лодыжку. Папа не сообщил маме и Эмме, чтобы они не волновались. Но пока мы ехали в больницу, мама сама позвонила папе и сказала, что у Эммы вдруг сильно разболелась лодыжка… Сестра знала, что я покалечилась. И это не единственный случай, когда одна из нас чувствовала то, что чувствовала другая… – Лавиния умолкла. – Почему она это сделала, доктор Джербер? Она казалась счастливой. Почему Эмма покончила с собой?

Вот в чем заключалась трагедия Лавинии и причина ее анорексии. Она не смогла внутри себя прочувствовать, распознать то, что должно было произойти с сестрой. Невидимая нить в этот раз утратила силу.

– К сожалению, только Эмма могла бы об этом рассказать, – признал психолог, надеясь, что это прозвучит как утешение.

Потом Лавиния поняла еще одно.

– Папа не может находиться со мной в одной комнате оттого, что по-прежнему видит Эмму, правда? Поэтому он ушел от мамы.

– Ты бы хотела, чтобы он вернулся?

– Нет, – тотчас же ответила Лавиния. – Ему слишком больно, я это вижу… А я не хочу причинять моему папочке такую сильную боль.

У нее на глазах выступили слезы, но Джербер знал, что это слезы облегчения. Она еще не вылечилась, нынешний сеанс можно было считать началом нового этапа терапии. Предстоял еще долгий путь. Но на сегодня достаточно.

– Хорошо, теперь ты можешь выйти из комнаты и закрыть за собой дверь.

– Я должна буду вернуться сюда, правда?

– Боюсь, что да, – признался Джербер. – Но об этом мы подумаем в следующий раз… А теперь давай вместе посчитаем от десяти до нуля, и потом я, может быть, поведу тебя поесть настоящего мороженого, согласна?

– Погодите, – остановила его девочка. – Эмма что-то говорит…

Странно, подумал Джербер. Вероятно, Лавиния не хочет снова расставаться с сестрой, это можно понять. Но в любом случае необходимо их разлучить.

– Мне жаль, Лавиния, но Эмма не может говорить с тобой: она умерла, а мертвые не говорят.

– Она говорит не со мной, а с вами.

Гипнотизер окаменел.

– Этого не может быть, – спокойно возразил он. – Мы с Эммой даже не знакомы.

– Нет, знакомы: Эмма знает, кто вы такой. У нее для вас послание.

При этих словах Джербер вдруг почувствовал, что силы покидают его.

– Она говорит, что вы должны поехать в наш домик на море, – продолжала Лавиния. – Там вас ждет женщина с рыжими волосами.

29

Он попытался расспросить Лавинию, не встречала ли она в последнее время какого-нибудь незнакомца, не подходил ли к ней кто-то, под любым предлогом. Разумеется, девочка ничего подобного не помнила. Пьетро Джербер не мог понять, как сказочнику удалось вторгнуться и в ее сознание тоже, но он уже полностью оказался во власти чувства, будто он в осаде, его окружили и вынуждают двигаться по заранее намеченному пути, гнаться за призрачными наградами, пытаясь найти несуществующий выход.

Как крыса в лабиринте, подумал он. Которая сейчас направляется к старой вилле в Форте-деи-Марми.

Он приехал на машине ближе к вечеру, когда зимние сумерки уже завладели приморским городком. Редкие фонари зажигались над пустыми улицами. Доехав до нужного места, гипнотизер вышел из автомобиля. Слышался лишь отдаленный шум прибоя. Соленый морской ветер бросал в лицо мелкую морось, было холодно.

Трехэтажную виллу в стиле «либерти» окружал сад, где росли пальмы и кусты олеандра, зеленоватые скелеты, ждущие прихода весны. На черной ограде переплетались чугунные стебли и цветы нимфей. Джербер взобрался там, где пониже, и спрыгнул в сад. Приземлившись, заметил, что порвал плащ – наверное, зацепился за какой-нибудь острый зубец. Не важно.

Он направился к дому с темными окнами.

Ходил вокруг здания, пока не обнаружил стеклянную дверь, которая хлопала на ветру. Если кто-то еще побывал тут, он мог проникнуть внутрь только этим путем. В самом деле, замок оказался взломан.

Войдя, Джербер огляделся. Мебель слишком вычурная для дома у моря. Убранство чересчур пышное: ковры, позолоченные светильники, мраморный камин. Паркет, натертый до блеска, отражал проникавший с улицы свет. Джербер пошел дальше по коридору, погруженному в полумрак. На первом этаже было несколько комнат. Джербер припомнил их расположение, опираясь на то, что Лавиния рассказывала под гипнозом.

Комната Эммы находилась справа.

Он медленно отворил дверь, не зная, кто или что ожидает его за порогом. Посередине, придвинутая к стене изголовьем, стояла узкая кровать. И, точно как говорила сестра-близнец, там была молодая женщина с рыжими волосами.

Заключенная в старый поляроидный снимок.

Пьетро Джербер подошел. Взял фотографию с подушки, где она лежала, и рассмотрел при свете, который просачивался сквозь жалюзи. Вот она, позирует перед стойкой бара, изображенная по пояс. Как ее и описывал Николин, передавая детские воспоминания сказочника, нашедшего фотографию в вещевом мешке орка. Волосы по плечи, неухоженные. Белая майка. Длинные ногти покрыты блестящим зеленым лаком, облупившимся. Она поднимала кружку пива, собираясь выпить непонятно за что непонятно с кем, и улыбалась в объектив. Не так чтобы красивая улыбка, кривая, и зубы испорченные. Но целиком лицо рассмотреть было невозможно, ибо верхняя часть фотографии обгорела.

Будто кто-то в последний момент вытащил ее из огня.

Гипнотизер понял, что у него в руках очередная зацепка для истории, вложенной в сознание Нико. Но зачем противник захотел показать психологу снимок? Как эта женщина связана с событиями, о которых он пожелал поведать? Предполагалось, что Джербер знает, кто она такая? Или, возможно, должен выяснить? Но тогда зачем уничтожать лицо на фотографии? Очередная издевка? Джербер вспомнил руины деревенского дома, которые прошлой ночью разглядел среди леса с пожарной вышки. Что бы ни случилось в тех местах в начале лета двадцать два года назад, все следы тех событий уничтожены.

Кем? И почему?

Вопросы множились, роились в голове, а накопившаяся усталость мешала думать. Единственное, чего он сейчас хотел, – это уйти поскорее из дома, полного теней.

Положив фотографию в карман, Джербер покинул виллу.

30

Он вернулся к себе в квартиру около девяти. Тут же бросил поляроидную фотографию на столик в прихожей, намереваясь забыть о ней хотя бы на сегодняшний вечер.

В своем безмолвном доме скинул одежду и чуть ли не полчаса стоял под горячим душем. Завернувшись в халат, пошел на кухню, принял пару таблеток аспирина, вынул из шкафчика пачку печенья, уже початую, а из холодильника – бутылку молока: оно, хоть и просроченное, пахло вполне прилично.

Захватив эту немудрящую еду, занял свое обычное место на диване в гостиной. Он был совершенно разбит.

Сделав над собой усилие, вытянул руку с пультом и включил видеомагнитофон, запуская театр призраков, которым терзал себя каждый вечер.

На экране сменяли друг друга образы из его прошлой жизни. Пьетро с женой и сыном, когда они еще составляли семью. В который раз он питал безумную надежду, что его счастливый двойник из прошлого обернется, посмотрит на него, заметит его присутствие. И увидит, до чего может дойти человек, лишившись близких, оставшись один в доме, зараженном воспоминаниями.

Фильм, снятый на старую видеокамеру, сохранил десятки деталей, смысл которых был ведом лишь ему, Сильвии и Марко: от каждой из них брали начало другие истории, словно ручейки, растекавшиеся от единой реки памяти. Пластырь на руке Джербера, попавший в кадры первого дня рождения Марко, связан с предпринятым за пару дней до того опытом что-то смастерить своими руками, когда он неуклюже пытался сделать клетку для птиц. Золотые блестки в волосах сына рождественским утром: родители так и не узнали, откуда они там взялись, а избавиться от них удалось лишь через несколько недель, с помощью разных шампуней. Сильвия в сапогах «Прада»: Пьетро подарил их жене, заметив, с каким вожделением она смотрит на шикарную обувь, выставленную в витрине где-то в центре города: в тот же вечер, в знак благодарности, Сильвия легла в постель в одних только этих сапогах, и супруги занимались любовью, забыв, что они женаты и у них есть маленький сын.

Сапоги фирмы «Прада» оказали свое действие: Джербер ощутил под халатом эрекцию. Его охватило неодолимое желание снова услышать голос Сильвии. Живой, не записанный на видеокассету. Он схватил смартфон, лежавший рядом, и указательным пальцем пролистнул список контактов. Уставился на экран, собираясь с духом, чтобы нажать на зеленую иконку. Сколько раз он раньше сидел вот так, а потом откладывал сотовый.

Но в этот вечер нет.

Вскоре послышались гудки. Надо надеяться, что Сильвия не рассердится, не сочтет это вторжением в ее личную жизнь. Он даже не знает, что ей сказать, вдруг понял Джербер. Не важно, что-нибудь придумает. Уже поздно нажимать отбой.

– Пьетро, у тебя все в порядке?

– Разумеется, – заторопился он с ответом, все-таки довольный, что бывшая жена за него переживает. Убрал звук у телевизора, чтобы Сильвия не поняла, что он смотрит ту старую видеокассету. – Прости за поздний звонок, я просто хотел узнать, как вы там. – Он употребил множественное число и тут же об этом пожалел.

– Марко спит, – сказала Сильвия, исправляя погрешность. Но, кажется, не разгневалась. – Если хочешь, утром, когда он проснется, мы вместе тебе позвоним.

– Было бы чудесно, спасибо.

Снова молчание. Чувство неловкости встало между ними, будто невидимая волна прибоя.

Потом Сильвия спросила:

– Ты чем-то обеспокоен?

– Немного, – признался Пьетро и невольно вздохнул.

– Так что же это за мальчик, ради которого ты рискуешь карьерой? И почему ты так держишься за это дело? – осведомилась бывшая жена.

Джербер понял, что Анита Бальди ничего конкретного не рассказала, когда звонила Сильвии и просила вмешаться.

– Николина обвиняют в том, что он убил свою мать и спрятал тело.

Сильвию это потрясло.

– Мать и сын, которые пропали в июне в лесах Муджелло?

– Именно они, – подтвердил Пьетро.

– И ты бьешься за то, чтобы оправдать его?

– Нет, я бьюсь за то, чтобы узнать правду, – уточнил психолог.

– Этот мальчик признался, – заявила Сильвия.

– Этот мальчик не умеет сам завязывать шнурки, – моментально возразил Джербер. – Видела бы ты его: брошенный на произвол судьбы, он даже не способен до конца понять, что с ним происходит, а главное, никто, похоже, не испытывает к нему ни капли сочувствия, никто даже не усомнился в его виновности. – Джербер умолк, чтобы перевести дух: как всегда, слишком разгорячился. – Он еще совсем ребенок, его любимая игрушка – телефончик, который светится и играет веселую музыку. У Марко такой же.

– Твой подарок, Марко он очень нравился. Но он куда-то подевался, мы не можем его найти, – стала рассказывать Сильвия и вдруг осеклась. – Есть что-то еще, правда?

Джербер запрокинул голову и уставился в потолок: как она, черт побери, умудряется читать его мысли? Что это – сверхспособности? Развод положил конец многому, но только не этой власти.

– Очередной вызов памяти отца? – обрушилась на него Сильвия. – Тебе обязательно мериться с ним силами? Не понимаю, зачем ты это делаешь: то ли уверен, что так надо, то ли до сих пор не можешь преодолеть смехотворный комплекс неполноценности. – И добавила яду: – Он не вернется с того света, чтобы сказать, какой ты молодец и как он гордится тобой.

Они перешли на повышенные тона, как всегда случалось после мирной передышки.

– Отец тут ни при чем, – ответил Джербер, стараясь сохранять спокойствие.

– Тогда в чем дело?

Джербер заговорил примирительным тоном, ему не хотелось ссориться:

– Все бы ничего, если бы опасность угрожала только мне. Но ты бы лучше держалась в стороне, поверь.

– Поверить тебе? О какой опасности ты говоришь? От чего пытаешься предостеречь? – Сильвия все-таки разозлилась.

– Я пытаюсь тебя защитить, – уточнил Пьетро.

– Я больше не нуждаюсь в твоей защите.

Спокойствие, с каким Сильвия это произнесла, его задело. Он предпочел бы, чтобы она это выкрикнула ему в лицо, а так куда хуже. Гораздо хуже. Потому что в этих словах заключается самая простая и необратимая истина. Джербер не нашелся, что ответить. Спор завел их слишком далеко.

Надеясь, наверное, уладить все миром, Сильвия попыталась сменить тему:

– Сегодня воспитательницы водили детишек в океанариум Ливорно.

– Марко там понравилось? – спросил Джербер, силясь скрыть свое истинное расположение духа.

– С тех пор как я забрала его из садика, он только об этом и говорил, ни на секунду не умолкая. Лука пообещал купить ему круглый аквариум с золотой рыбкой.

Так вот как зовут нового друга бывшей жены. Джербера вдруг охватила ярость. Джербер знал, что в крушении их брака виноват только он, и все-таки не мог спокойно слышать о стервятнике, укравшем его жизнь. Такие люди, казалось ему, прячутся за каждым углом, всегда готовые улучить подходящий момент, чтобы внедриться в гнездо, не ими построенное. Этот ублюдок общался с Марко так, словно был ему отцом.

– Золотые рыбки недолго живут в круглых аквариумах, – холодно заметил он.

– Что ты хочешь сказать? – Тон Сильвии тоже изменился.

– Что это может причинить Марко ненужные страдания, – ответил Джербер.

Сильвия фыркнула в нос, что должно было означать сардонический смешок.

– Ты в своем репертуаре, – заявила она.

– В каком? – не сдержался Джербер.

– Тебе бы все на свете облить дерьмом, – не замедлила уточнить Сильвия. Она особенно любила оскорблять его этими словами с тех пор, как они разошлись. – У тебя особый талант превращать прекрасные вещи в какую-то тошнотворную дрянь.

Ее голос, ее слова шли вразрез со сценами, которые продолжали мелькать перед глазами Джербера на экране телевизора.

– По правде говоря, я не припомню никаких прекрасных вещей, – соврал он, чтобы уязвить больнее.

Сильвия помолчала.

– Доброй ночи, – произнесла чуть позже.

Оба прервали звонок, больше ничего не сказав.

Джербер швырнул смартфон на диванные подушки. Нужно было его зарядить, аккумулятор почти на нуле. Нужно было снять влажный халат, иначе простуда вернется и поднимется температура. Нужно было поставить молоко в холодильник, поискать ответы, смириться, попытаться жить дальше, изменить свою жизнь. Но в данный момент он понял, что ничего подобного не желает делать.

Облить дерьмом. Наверное, Сильвия права.

Расслабившись, опустив руки, он погрузился в созерцание того, что еще оставалось от видеокассеты. Стал проваливаться в сон, и Сильвия на телеэкране преобразилась в рыжеволосую женщину с поляроидной фотографии: безликая, она поднимала пивную кружку за его здоровье и смеялась над ним. Начинался кошмар с открытыми глазами, изображения на экране распадались на части, застывали, искаженные, и человек, умеющий усыплять детей, сам наконец заснул.

31

Пока они были в браке, одной из самых частых причин трений с Сильвией было его решение посвятить себя исключительно страдающим детям и подросткам, чьи проблемы, если бы речь шла о взрослых, требовали бы длительного лечения и тяжелых доз психотропных препаратов. Для жены не имело никакого значения то, что Джербер перенял эстафету у отца, поскольку с годами он вовлекался в истории маленьких пациентов все больше. Хотя гипнотизер и утверждал, будто четко разграничивает работу и личную жизнь, со временем он стал вести себя так же, как синьор Б., манеры которого так часто ему претили.

Сам того не замечая, он замыкался в своем мире, безмолвном и непроницаемом.

С тех пор как они с Сильвией поженились, между ними был заключен своего рода молчаливый компромисс: во время ссор этой темы разрешалось слегка коснуться, но она никогда не обсуждалась открыто. То была граната под тлеющими углями. Как и следовало ожидать, после развода все изменилось, и бывшая жена не упускала случая попрекнуть его выбором жизненного, а главное, профессионального пути, считая, что именно это в одночасье подорвало их брак.

В самом деле, Пьетро Джербер мог последовать примеру многих коллег, которые, оставив так называемый «лечебный» гипноз, обратились к более прибыльному, «паллиативному»: помогали множеству платных пациентов бросить курить, не испытывать страха перед полетами или преодолевать некоторые сексуальные дисфункции. Хотя Сильвия настаивала, он не поддался искушению сменить профиль, главным образом памятуя фразу, сказанную синьором Б. В период, когда они с отцом очень сблизились, после того как Пьетро решил избрать ту же профессию, он однажды спросил, почему старший Джербер решил посвятить себя исключительно несовершеннолетним. Ответ отца был простым и обескураживающим, как любая простая истина, которая только и ждет, когда ты на нее наткнешься.

Никто не верит тому, что говорят дети.

Синьор Б., по сути, подразумевал только то, что все мы в детстве переживали моменты, когда взрослые отмахивались от нас, все мы испытали унижение, когда нам не верили только потому, что мы еще маленькие.

– На самом деле дети – хранители абсолютной истины существования, – говорил он. – Вот только взрослые отворачиваются от нее, не желают слышать. Потому что взрослые потеряли невинность и уже не воспринимают таких тривиальных вещей, как смерть, или то, что не всегда легко отличить добро от зла.

Добро и зло часто неразличимы в уме ребенка. Например, то, что для других зло, для него может быть добром. Вот почему синьор Б. так снисходительно отнесся к сестренке, которая бросила в цистерну для сбора дождевой воды недавно родившегося братика. Ведь, по сути, она всего-навсего устранила причину ревности, снедавшей ее изнутри и причинявшей боль.

Поэтому Пьетро Джербер, даже до того как окончательно убедился, что Николин не убивал свою мать, засомневался, можно ли сразу поставить на нем клеймо убийцы. Для всех прочих такое решение выглядело наиболее приемлемым, но он не смирился и обнаружил, что есть иное объяснение: нечто неизведанное и ужасное, человек, способный манипулировать чужим сознанием, скрывающийся в тени и готовый вторгнуться в чей угодно ум.

Если бы Джербер ограничился поверхностным взглядом, от Нико бы уже отделались, осудив его и заставив расплачиваться за преступление, которого он не совершал.

Именно этого Сильвия не хотела или была не в состоянии понять. Он не мог в мгновение ока перестать задаваться вопросами, от которых все прочие отмахивались, иначе ему было бы слишком трудно уживаться с собственной совестью.

Проведя ночь на диване, в лихорадочном сне, он пришел в кабинет на мансарде немного раньше, чем туда прибыл Николин с охраной. Джербер сразу заметил, что прежнюю сотрудницу заменила другая, моложе и, судя по виду, сговорчивее.

– Что случилось с вашей коллегой? – спросил он.

– Лежит дома с простудой, – ответила девушка.

Психолог сделал вид, будто огорчен, но заподозрил, что сам явился причиной болезни, чихнув ей прямо в лицо. Стал объяснять новенькой, что на время сеанса останется с ребенком наедине, а им даст знать, когда закончит.

– Мне уже изложили процедуру, но все равно спасибо, – улыбнулась она.

Ему понравилось иметь дело с кем-то элементарно вежливым. И с Николином новая сотрудница обращалась человечнее. Джербер надеялся, что та, другая, больше не вернется.

Когда сопровождающие ушли, психолог взял мальчика за руку и подвел к креслу, в котором сидели, сменяя друг друга, маленькие пациенты и которое накануне занимала Лавиния. Интересно, хранит ли кресло-качалка следы тех путешествий, в которые, не вставая с него, пускались дети. Путешествий во времени, в прошлое или в настоящее. Но главное, путешествий в бездны собственного разума. В места недоступные, часто неведомые. Иногда волшебные, фантастические. А иногда воистину проклятые. Пьетро Джербер служил проводником, его единственной задачей было не оставлять детей одних.

Но никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с чужеродным вторжением в разум ребенка.

– Все хорошо? – спросил психолог.

Было ясно, что Нико не ответит, но все равно он хотел, чтобы мальчик знал: кто-то печется о нем. По всей видимости, его психика была поставлена на паузу. А вместе с ней – личность, разум и самосознание. Оставались только доведенные до автоматизма поведенческие навыки, рудименты, закрепленные привычкой.

И возможно, где-то еще – его душа.

Развивая эту мысль, Пьетро Джербер и вообразить не мог, что рассказ, который ему предстоит услышать, как раз и касается участи многих душ. Включая его собственную. И что путешествие, которое он собирается предпринять, приведет его к порогу ада.

Ни о чем не ведая, он задернул шторы, как всегда, легонько толкнул кресло Николина, и оно пришло в движение. Тогда Джербер показал мальчику поляроидный снимок с рыжеволосой женщиной, лицо которой поглотило пламя.

– Ты хотел, чтобы я нашел это, и я нашел, – заявил гипнотизер. – Теперь ты должен рассказать, кто эта женщина и почему она столько значит для тебя…

Визуального стимула оказалось достаточно, чтобы включить добавленную память.

– Вы верите в дьявола, доктор? – ответил сказочник голосом Нико. – Верите вы или нет, но существуют только две фотографии демона. Эта – одна из двух… Настоящее имя вам ничего не скажет. Но когда дьявол принимает обличье этой женщины, ты должен называть ее «мама».

32

Мама говорит все время, что и рай, и ад – прекрасные места. Единственная между ними разница – та, что в аду ты совершенно один. Там нет никого, даже дьявола, потому что дьявол остается на земле и уловляет души. И какой смысл находиться в великолепном месте, если не с кем его разделить?

В этом и заключается наказание.

Самым прекрасным местом в мироздании для меня всегда был деревенский дом среди лесов, в маленькой долине. Но теперь я хотел бы оказаться где угодно, только не здесь. И я говорю себе, что, может быть, с мамой и папой ничего не случилось, это я умер и попал в ад. Только сам об этом не знаю, ведь мне никто ничего не сказал.

Если не считать того, что я не думаю, будто заслужил такое наказание, возвращение Беллы ставит под вопрос такое понимание случившегося. Ведь, если мама права, моей собаки не должно быть здесь со мной. Да и орка тоже.

Вот уже пять дней, как мы вместе, и сосуществование дается все тяжелее. По правде говоря, мы не так уж и часто видимся. Я почти все время провожу на лужайке с Беллой, а с ним пересекаюсь, только когда готовлю ему еду. Простые блюда, которые не всегда получаются вкусными: макароны, куда я просто выливаю банку томатного соуса; мясо с фасолью в желе и бесконечные консервы из тунца. Но орк, похоже, не замечает, что́ я ставлю перед ним, пожирает все подряд и не жалуется.

Распорядок дня у него не меняется: он встает поздно и перемещается с дивана на кровать, с кровати на диван. Иногда заходит в туалет или на кухню – взять чего-нибудь из холодильника или из буфета. Я подсчитал, что провизии нам хватит еще на неделю. Потом, если никто не съездит за покупками, начнутся серьезные проблемы с завтраком, обедом и ужином. Что до меня, то свой рацион я уже начал сокращать, с ужасом представляя себе, что случится, когда мой гость обнаружит, что запасы кончились. Мне кажется, он тут только для того, чтобы обжираться и дрыхнуть.

И гадить.

Он всюду оставляет мусор. Обертки, объедки. На диванных подушках жирные пятна, постель вечно не убрана, в ней полно крошек. Он мочится, не поднимая сиденья унитаза, и, конечно, не смотрит, куда льет. Вчера обстриг ногти на ногах прямо в гостиной. Я только и делаю, что подтираю за ним, все время думая о маме, о том, как она радела за чистоту и порядок в доме. И потом, от бугая воняет, поскольку он никогда не моется. Чешет голову или подбородок, и сыплется перхоть. И конечно, рыгает и пускает ветры.

Совершенное воплощение орка в человеческом образе.

Иногда Белла подходит к нему, позволяет себя приласкать, сама ластится, клянчит еду. Я стараюсь держать собаку от него подальше. Но задаюсь вопросом, как Белла, приближаясь к нему, не ощущает того же, что и я. Что перед ней – захватчик. Иногда мне кажется, что она смирилась с ситуацией, притерпелась лучше меня. Даже подружилась с ублюдком.

Ночами Белла спит в моей комнате. Но сегодняшним утром ее поведение меня беспокоит. Собака то и дело подходит к запертой двери в подвал и скребется в нее. Будто учуяла что-то. Я оттаскиваю ее, но она упорно возвращается и скребется.

Я надеюсь, что орк не заметит, но он замечает.

– Ты должен что-то сделать с бедной животинкой, – говорит он, внезапно появляясь у меня за спиной.

Я оттаскивал Беллу от двери и не слышал, как он подошел.

– Почему «бедной»? – спрашиваю я.

– Разве ты не видишь, что она взбесилась?

Я смотрю на Беллу.

– Вроде нет, – отвечаю.

Он кивает с серьезным видом:

– Поверь мне, уж я-то знаю: взбесилась.

– И что я должен сделать? – спрашиваю я. – Может, к ветеринару отвезти? – предлагаю несмело.

– Это уже бесполезно, – спокойно сообщает он. – Болезнь зашла слишком далеко. В таких случаях лучше всего прекратить страдания. – Он протягивает руку и показывает, что у него на ладони.

Упаковка синих таблеток. Я узнаю их, это мамино успокоительное.

Он поясняет:

– Раствори это в водичке и дай ей попить. Она уснет и ничего не почувствует.

Я смотрю на него во все глаза, не в силах произнести ни слова.

Он кладет мне руку на плечо:

– Ты должен сделать это для нее, малец. Я на твоем месте отвел бы ее в лес и положил конец мучениям.

Я что-то бормочу, все это мне кажется бредом. Первая мысль: я никогда не смогу сделать ничего подобного. Даже представить себе невозможно.

– Я бы сам этим занялся, но это неправильно, ведь собака твоя, – продолжает он. – И если ты правда ее любишь, сделай то, что должен.

Дает мне таблетки и, ободряюще похлопав по плечу, возвращается на диван. Я глаз не свожу с Беллы, а та смотрит на меня весело и беспечно, склоняет голову набок, лижет мне руку.

Нужно решиться. Решиться быстро, завтра уже будет поздно. Собраться с духом, найти в себе смелость. Уйти из дома, сбежать. Дождусь вечера. Когда он уляжется спать, выйду из дома вместе с Беллой. Сначала говорю себе, что направлюсь к шоссе, а там попытаюсь остановить машину. Потом отказываюсь от этой мысли, ведь по ночам здесь почти никто не ездит, а орк быстренько вычислит, куда я скрылся, и настигнет меня. Я даже вообразить себе не могу, какая будет реакция, как он накажет меня за непослушание. Нет, я буду пробираться лесом. Там есть тропинки, ведущие в одну из окрестных деревень. Мой побег укроет темнота.

Решено.

Пока орк увлеченно смотрит телевизор, я наполняю две бутылки водой и кладу их в школьный рюкзак. Вынув книжки и тетрадки, кладу также немного съестного, фонарик, стеганую куртку и толстовку, чтобы уберечься от холода, а еще резиновую буратинку Беллы. Не хочу брать с собой слишком много, чтобы не было тяжело. Хорошо бы иметь при себе какое-нибудь оружие. Например, старый папин молоток, но потом говорю себе, что все равно не смогу ударить им кого бы то ни было, и оставляю его лежать там, где он лежит. Закончив приготовления, прячу рюкзак под крыльцом.

И жду.

Жду целый день, притворяясь, будто все как обычно. Орк, похоже, не замечает моего нетерпения, но что-то, говорит мне мой внутренний голос, он все-таки чувствует. Иногда меня охватывает страх: вдруг он читает мои мысли, видит меня насквозь? А иногда он мне кажется попросту жалким кретином. Так или иначе, я стараюсь изгнать из головы лишние мысли, вообще ни о чем не думать. Если он туда проникнет, то найдет пустоту, чистое пространство.

День проходит, и солнце наконец садится. За ужином орк поглощает невероятное количество макарон: я положил ему тройную порцию и раскрошил туда пару таблеток из тех, что он мне дал. Надеюсь, что с обильной едой лекарство подействует быстрее. Налопавшись, он, как всегда, плюхается на диван. По моим расчетам, часам к десяти он должен потащиться в спальню родителей.

И тогда настанет время уходить.

Но ничего подобного. Этим вечером он торчит и торчит в гостиной, клюет носом перед экраном. Я мысленно шлю ему проклятия. Кой черт его тут держит? Почему он не идет спать? И почему успокоительное не подействовало? Я в отчаянии. Неужели он что-то почуял? Когда он окончательно засыпает, я не знаю, что делать. Уйди он наверх, все было бы проще. А вдруг таблеток недостаточно? С включенным телевизором он может проснуться в любой момент и заметить, что я сбежал.

Но у меня нет выбора.

Если я не уйду сейчас, то не уйду уже никогда. А завтра ублюдок опять заговорит о том, что нужно убить Беллу.

Тогда я иду в комнату, одеваюсь потеплее, обуваю самые крепкие башмаки, какие у меня есть: хотя уже почти наступило лето, ночью в лесу очень холодно. Застегиваю на запястье часы с компасом, папа подарил мне их, чтобы, когда мы ходим за грибами, я мог ориентироваться. Потом кладу под простыни пару подушек, надеясь, что их можно будет принять за очертания спящего. Подделка не кажется мне очень убедительной, но что еще я могу придумать?

Снова спускаюсь на первый этаж, осторожно ступая по ступенькам. Потом на цыпочках выхожу в кухню. Беллу я заранее привязал у крыльца. Открываю заднюю дверь, стараясь не наделать шума. Легкий скрип, которого я раньше не замечал, кажется мне оглушительным. Жестом отдаю Белле команду «лежать». А она прыгает, скачет в радостном возбуждении.

– Глупая псина, нас из-за тебя заметут, – шепчу, стараюсь ее унять, а сам старательно запираю дверь.

Но она в ответ заливается лаем.

Я застываю, все еще держусь за дверную ручку, оглядываю темный дом, пока не замечаю бугая на диване: он вроде бы сидит неподвижно, свесив голову на правое плечо. С облегчением вздохнув, я медленно тяну дверь на себя, пока не щелкает замок.

Быстро вынимаю рюкзак, который спрятал заранее, и надеваю на плечи. Беру Беллу на поводок, и мы вместе направляемся к деревьям. Моя собака бежит рядом, смотрит на меня, пытаясь понять, что мы такое затеяли. Время от времени я оборачиваюсь к дому: не выбежал ли оттуда орк, не бросился ли, разгневанный, в погоню. Где-то в глубине души я этого жду.

Но он не выходит.

Путь до опушки, кажется, длится вечность. Добравшись, бросаю взгляд на компас: запомнив направление, углубляюсь в чащу. Теперь деревья и темнота меня укроют. Местность пересеченная, но, хоть и рискуя споткнуться о корень или упасть в яму, все равно не включаю фонарик, это было бы неосмотрительно: орк мог бы заметить. Время от времени приходится придерживать Беллу, она бежит слишком быстро. Чтобы собака шла рядом, укорачиваю поводок, намотав его на запястье. Напрягаю слух, чтобы уловить любой посторонний шум вокруг нас, но слышу, похоже, только звуки природы.

Призрачные голоса ночного леса.

Как будто целая армия невидимых теней гонится за мной. Борюсь с искушением включить фонарик. Хочется плакать, но поддаваться страху нельзя. И я перестаю думать о существах, которые следуют за мной на расстоянии, сказав себе, что настоящее чудовище храпит на диване в моем доме.

К счастью, Белла со мной.

Через два часа мы взбираемся на гребень горы. Останавливаемся передохнуть: я, обессиленный, валюсь на землю. Оглядываюсь назад. С вершины свет в доме все еще виден. Мы шли так долго, а дом кажется таким близким, что до него, протянув руку, можно дотронуться.

Белла вся в земле и немного хромает: наверное, занозила лапу. Я включаю фонарик, прикрывая рукою луч, и пытаюсь вытащить занозу, но та засела глубоко. Нужен пинцет или что-то в этом роде, но у меня ничего такого нет. Да и я выгляжу не лучше: штаны разодраны во многих местах, и сквозь дыры, оставленные колючим кустарником, видны царапины ярко-красного цвета. Немного жжет, но мышцы болят сильнее, особенно икры.

Однако останавливаться нельзя.

Что, если орк проснулся? Вдруг таблетки не подействовали и он обнаружил, что я сбежал? Заглянул в мою комнату и заметил, что под простынями подушки. Пустился по моим следам и теперь стремительно настигает.

Отгоняю дурные предчувствия, снова смотрю на компас и на часы: мы не сбились с курса, но уже десять минут второго. На самом деле к этому времени я надеялся уже дойти до хутора или села. Но плохо рассчитал расстояние. Остается двигаться вперед, вдруг получится добраться до безопасного места раньше восхода солнца. Я открываю бутылку, даю Белле попить и сам делаю пару глотков.

– Вперед, – командую я, вставая на ноги.

Короткий привал не пошел на пользу. Ноги сводит судорогой, икры невыносимо болят. Через каких-то двадцать минут приходится остановиться снова. Проклятая молочная кислота, о которой вечно твердит учитель физкультуры, поступает в ткани, отравляет мускулы, размягчая их. Белле тоже пришлось туго: она тяжело дышит, на языке полно сухих былинок, одно ухо кровоточит. Я вытираю ей морду, намочив тряпку водой, пытаюсь съесть что-то сладкое, в надежде, что сахар придаст мне сил, но в горле так пересохло, что не проглотить ни куска, даже запивая.

И тут слышу, как кто-то окликает меня по имени.

Один-единственный раз, и так быстро, что через секунду я уже не знаю, верно ли расслышал.

Надо снова включить фонарик.

Шарю лучом среди деревьев. Он совершает полный круг и на мгновение высвечивает что-то.

Между двумя стволами виднеется чья-то неподвижная фигура. Это орк, он смотрит прямо на меня.

Я вглядываюсь, еще немного – и из горла вырвется вопль. Но в этом месте уже никого нет. То была галлюцинация, говорю я себе, точно так же, как и недавно прозвучавший голос. Но сердце рвется из груди, и те немногие силы, которые еще оставались, покидают меня, будто их высасывает земля у меня под ногами. Мне холодно. Я достаю из рюкзака пуховик, накрываюсь им, как одеялом. Белла легла под боком, она тоже устала и греет меня своим телом. Я говорю себе, что спать нельзя. Не выключаю фонарик, чтобы не задремать ненароком. Но потом как-то незаметно батарейки садятся, и я проваливаюсь в глубокий сон.

Кто-то меня толкает. Носком ботинка.

Я резко просыпаюсь. Вскакиваю. Солнце уже высоко, лучи его просачиваются сквозь ветви и ослепляют меня, так что я не могу разглядеть лицо мужчины, который стоит передо мной.

– Что ты тут делаешь, малец? – спрашивает он грубо. И называет меня не по имени, а вот этим словцом. Тем же, что и орк.

Но Белла его облаивает, и я понимаю, что это не орк, даже не различая лица.

– Молчишь? – На нем что-то вроде зеленой униформы. Егерь из лесного ведомства.

– Спасибо, – вдруг произношу я и разражаюсь слезами.

– Спасибо? За что? – спрашивает тот в недоумении.

И тогда я, рыдая, выкладываю ему все. О том, что мы с мамой и папой должны были отправиться в путешествие по Северной Европе. О чужаке, которого я обнаружил в доме, когда вернулся из школы. О том, что мои родители пропали вместе с трейлером. О том, что незнакомец, расположившийся у нас, хочет, чтобы я называл его дядей. О его абсурдной идее, чтобы я с ним проводил лето. А я знаю о нем только то, что у него есть нож и он хранит в рюкзаке поляроидную фотографию рыжеволосой женщины, сделанную в баре. И он предложил мне убить мою собаку, потому что решил, будто она взбесилась. А Белла скребется в запертую дверь, ведущую в подвал, а тот человек настаивает, чтобы я туда не спускался.

Лесничий смотрит на меня, не произнося ни слова. Интересно, спрашиваю я себя, слышит ли он мой рассказ, ведь у него нет одного уха.

– Стало быть, ты сбежал, – заключает он в конце, будто в чем-то меня упрекая.

– Что мне еще было делать? – вскидываюсь я.

Он размышляет. Вид у меня, должно быть, жалкий, потому что в итоге он, кажется, поверил мне.

– Идти можешь?

– Да, – киваю я.

– Тогда пошли, сообщим кому надо.

Я испытываю такое облегчение, что забываю о боли в ногах и послушно иду следом. Мы подходим к зеленому «ситроену» с эмблемой лесного ведомства, припаркованному у тропинки. Садимся в машину, едем. Приезжаем в сторожку посреди поросшей деревьями низины.

– Можешь позавтракать, если хочешь, – предлагает безухий по приезде. – Молоко с печеньем сойдет?

– Мы отсюда позвоним в полицию? – спрашиваю я, поскольку ожидал, что он меня отвезет в ближайшее селение.

– Телефона здесь нет, только рация, – сообщает тот. – Привяжи свою собаку где-нибудь снаружи.

Я обматываю поводок Беллы вокруг ствола какого-то дерева, и егерь открывает передо мной дверь. Я переступаю порог, и у меня перехватывает дыхание.

Орк дожидается меня там, сидя на стуле.

– Нашел его в паре километров отсюда, – сообщает лесничий.

– Слава богу! – восклицает ублюдок, вскакивает и бросается ко мне. Встает на колени, берет меня за плечи, вглядывается, делая вид, будто проверяет, все ли со мной в порядке. – Как ты? – спрашивает в тревоге. – Заставил меня поволноваться, – добавляет с добродушным упреком.

– К счастью, твой дядя сообщил мне, – говорит лесничий. – Иначе ты так и блуждал бы по лесам, и неизвестно еще, что бы с тобой приключилось.

– Он мне не дядя, – возмущаюсь я. Пытаюсь собраться с мыслями. Почему лесничий верит ему, а не мне? Потом понимаю.

– Вы были правы, – заявляет безухий, обращаясь к орку. – Ваш племянник повторил слово в слово историю, которую вы мне рассказали. – Потом поворачивается ко мне. – Наплел небылиц с три короба, удивительно, что у тебя еще не вырос длинный нос.

Что ты несешь, кретин? Ты должен быть на моей стороне! Что происходит – весь мир сошел с ума?

– Вы должны сообщить в полицию, – требую я, и голос у меня дрожит от отчаяния. – Это ваш долг, – добавляю с вызовом.

Последнее ему не нравится, он это воспринимает как личный выпад.

– Мой долг, малец, оставить тебя здесь и преподать хороший урок. Но на этот раз ты легко отделаешься.

– Да-да, оставьте меня здесь, накажите меня, – радостно подхватываю я. – Я хочу остаться здесь, с вами, – пытаюсь его уговорить.

Но он смеется.

– Забирайте его домой, – говорит орку.

Тот обхватывает меня своей мощной ручищей и поднимает с пола. Я сопротивляюсь, пинаю его ногами, цепляюсь за стены, за дверной косяк.

– Нет! – продолжаю вопить во все горло.

Бесполезно: орк гораздо сильнее.

Хватает поводок Беллы и тащит меня к папиному «вольво»: хитрец припарковал машину на шоссе, поодаль от лесной сторожки, чтобы я сразу не увидел. Все предусмотрел, чтобы я не удрал снова. Заталкивает меня в машину, заставляет собаку запрыгнуть на заднее сиденье, а сам садится за руль.

Я больше не произношу ни слова. Надо было дать ему все те чертовы таблетки, думаю. Тогда, наверное, он бы уже умер. Я ожидаю вспышки гнева, но он говорит со мной все тем же примирительным тоном.

– Сегодня с утра пришло письмо от твоего папы, – сообщает он, протягивая мне заклеенный конверт, весь измятый.

Я беру его в руки и замечаю, что на нем нет никаких адресов: ни отправителя, ни получателя, да и марка не наклеена. С ума он, что ли, сошел, неужели думает, что я куплюсь на такую липу, еще и наспех сработанную? Но решаю ему подыграть. Открываю конверт, вынимаю листок, вырванный из моей школьной тетрадки. На нем корявым детским почерком, печатными буквами выведено послание в три строки.

МЫ С МАМОЙ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВЕРНЕМСЯ. ТЫ ДОЛЖЕН НАВСЕГДА ОСТАТЬСЯ С ЭТИМ СИНЬОРОМ. БУДЬ МОЛОДЦОМ.

ПАПА

Я не могу сдержать слез, как ни пытаюсь. Не хочу доставлять ему удовольствие, но остановиться не могу.

– Ну и что там написано? – спрашивает он, прикидываясь простачком.

Я протягиваю ему письмо, а он, не переставая вести машину, делает вид, будто читает его в первый раз.

– Знаешь, малец, тебе сильно подфартило, – заявляет он, возвращая мне листок.

Я представить себе не могу, как это мне «подфартило». Но молчу.

– Я тут недавно познакомился с классной женщиной, – сообщает он. – Сразу меня зацепила, черт ее дери! – И смеется, выставляя гнилые зубы.

Я тут же соображаю, что он говорит о той рыжей с поляроидного снимка.

– Мы еще не встречались, но у нас много общего, – распинается он. – Мы оба хотим создать семью. – Он мрачнеет. – Вот только жаль, что она не может детишек народить. – И добавляет: – Проблемы с нижним этажом, с яичниками и прочим.

Я начинаю догадываться, что у него на уме.

– А я не слишком взрослый? Может, вам стоит поискать ребеночка помладше? – предлагаю я. То, что я говорю, ужасно, хотя сейчас это мне кажется единственным выходом.

Орк поворачивается, оглядывает меня.

– Ты – как раз то, что надо, – уверенно заявляет он, думая, наверное, этим меня утешить.

Сам не знаю почему, я вытираю слезы и задаю вопрос:

– Как же вы познакомились, если еще не встречались? – Может, я хочу его подколоть, указав на противоречие в рассказе.

Он снова щерит зубы.

– Мы переписывались, – заявляет. – Иногда этого достаточно, правда?

– Так получилось с той рыжей с поляроидного снимка?

Он оборачивается, пялится на меня: понял, что я рылся в его вещах. Но я нарочно сказал это, хотел, чтобы он узнал.

– Да, так получилось именно с ней, – подтверждает он. – В последнем письме она прислала мне фотографию, и мы договорились встретиться в этом доме, – объявляет он мне.

Значит, все верно, думаю я, имея в виду безумный проект этой парочки.

– И я должен буду называть ее тетей? – спрашиваю, в попытке узнать хотя бы, как эту женщину зовут.

Орк делает паузу – наверное, пытается понять, стоит ли довериться мне.

– Ты уже можешь называть ее мамой.

33

Джербер был озадачен. Самое подходящее слово для того, чтобы описать его состояние к концу длинного рассказа Николина: психолог был именно «озадачен». Фигура безухого егеря возвращалась на сцену, мощно заявляя о себе. После их встречи психолог походя задался вопросом, почему сказочник выбрал этого печального, одинокого человека, чтобы передать послание. Теперь ясно. И Джербер записал в тетрадке:

Месть.

Сеанс с Нико продлился почти четыре часа. Обычно неведомый гипнотизер прерывал их гораздо раньше, и ребенок на этот раз выглядел неважно. Склонившись к нему, Джербер заметил, что Нико не только весь напряжен, как бывало после прошлых сеансов: нижняя губа у него заметно дрожала, и мелкие капельки пота стекали по щекам. «Что же ты с ним сделал?» – в бешенстве вопросил Пьетро сказочника, одновременно спрашивая себя, сколько еще должны продлиться мучения несчастного мальчика.

– Я хочу, чтобы ты на мгновение закрыл глаза, – сказал он, и Николин послушался. – Теперь дыши так, как я, хорошо?

Он принялся ритмично вдыхать и выдыхать, мальчик стал выполнять это простое упражнение по релаксации следом за ним, а потом продолжил самостоятельно. Психолог решил больше ничего не делать, просто ждать, наблюдая.

Определенно, был способ его освободить: секретное слово, звук, прикосновение, предмет, запах. Но Пьетро Джербер подозревал, что эту награду он получит в конце, выслушав всю историю. Во всяком случае, на это надеялся. Ведь он даже не был уверен, что для противника существуют хоть какие-то препоны: выбрал же он невинного ребенка для достижения своей цели. Какова бы она ни была.

Никто не хочет верить тому, что говорят дети.

Синьор Б. оказался прав: егерь счел само собой разумеющимся, что рассказ взрослого похитителя более достоин доверия, нежели версия юной жертвы. Может, потому, что орк оказался хитер и предварил все, о чем двенадцатилетний парнишка мог поведать, заранее опровергая его слова, выдавая их за выдумки непослушного ребенка, сбежавшего из дома, из-под опеки «дяди», которому родители его препоручили. Джербер рассудил, что бесполезно будет возвращаться к безухому и спрашивать, не помнит ли он эпизод, имевший место двадцать два года назад, когда он, не задавая вопросов, по сути, вручил похищенного ребенка его мучителю. Ведь так оно все и было, сомнений нет. А лесничий, наверное, уже ничего и не помнит.

Джербер увидел, что Николин успокоился и готов вернуться в институт. Он позвонил сопровождающим, налил мальчику стакан воды, как обычно, и раздвинул шторы, открывая серый день, нависавший над Флоренцией.

Любезная сотрудница вошла в кабинет, помогла мальчику подняться с кресла-качалки. У Нико заурчало в животе.

– Тут ты прав, – заулыбалась женщина. – Ты пропустил обед, но мы соберем тебе чего-нибудь поесть, вот увидишь.

Джерберу было приятно видеть, что кто-то наконец заботится о потребностях мальчика.

– Может, вам удалось что-то обнаружить во время видеонаблюдения? Или он ведет себя по-прежнему? – осведомился доктор, имея в виду постоянный мониторинг поведения Николина, помещенного в отдельную палату. И ожидал обычного отрицательного ответа.

– Видеонаблюдения? – переспросила сотрудница.

Психолог сразу понял, что ее коллега врала.

– Нико по-прежнему держат отдельно от других детей, так?

– Сначала его отделили, да, но теперь он вместе со всеми, – ответила женщина. – Простите, доктор, но мы не получили распоряжений на этот счет, – стала оправдываться она.

Джербер почувствовал, как ярость поднимается в нем. Как могла эта гарпия так бессовестно врать? Ясно, что она действовала из личной неприязни, хотела выказать пренебрежение доктору, а навредила только Николину.

– Как же так?! – воскликнул он, вне себя. – Я распорядился постоянно за ним наблюдать: в таких случаях, как этот, малейшее изменение статуса-кво может оказать огромную помощь.

– В чем? – спросила сотрудница.

Джербер взял Николина за плечо и слегка встряхнул.

– Верите вы или нет, но внутри этого непроницаемого скафандра из плоти живая, трепетная душа ребенка молит, чтобы ее освободили.

Николин, разумеется, никак не отреагировал. Дернулся, как тряпичная кукла, а когда доктор его отпустил, снова застыл почти неподвижно.

Но сотрудница смотрела ребенку в глаза – может, искала в них какую-то искру духа, дабы убедиться, что Джербер прав.

– Кое-что все-таки есть, – неожиданно проговорила она.

Гипнотизер застыл на месте, весь обратившись в слух.

– Может быть, это и не важно, однако… – Она приумолкла – наверное, не хотела умничать, а потом попасть пальцем в небо. – Мальчики, которые спят с ним в одной палате, рассказывают, что он разговаривает во сне.

Разговаривает во сне. Три слова запечатлелись в голове Пьетро Джербера как неожиданное откровение. Он не знал, понимает ли женщина всю важность своего сообщения, ведь до сих пор Николин вообще не «разговаривал», а предоставлял свой голос сказочнику.

– Ребята, случайно, не рассказали, что именно он говорит? – робко осведомился психолог.

Женщина покачала головой:

– Произносит какие-то фразы на непонятном языке.

Джербер сразу подумал, что это албанский, родной язык Нико. И раз мальчик к нему прибегает, значит во сне говорит не сказочник. А настоящий Николин.

Психолог снова посмотрел на ребенка: он впервые получил доказательство, что не ошибся и что-то внутри у Николина осталось и борется, чтобы выбраться из трясины безмолвия, в которую мальчика погрузили. Гипнотизер давно задавался вопросом, как войти в контакт с духом Нико, запертым в затерянной комнате.

Теперь он нашел ответ, который так долго искал. Сны. Теперь Пьетро Джербер знал, что делать.

34

Заккария Ашер был человеком кротким – может быть, самым кротким из людей. Он никогда не выходил из себя, был до чрезвычайности сдержан в манерах и речах, то есть всегда и со всеми любезен.

Ему недавно исполнилось семьдесят лет, он жил на четвертом этаже в доме на улице Риказоли, неподалеку от Академии, в квартире, которую обставил с большим вкусом, украсив многочисленными антикварными вещами: их он отыскивал в лавках и на базарчиках вместе с супругом Филипом, шотландцем на двадцать лет его моложе, – пара познакомилась, когда Заккария уже потерял надежду встретить кого-то, с кем провести остаток жизни.

На первый взгляд они казались вполне обычной парой, с устоявшимися привычками. Филип выбрал для себя работу на дому и вел хозяйство, закупал продукты и готовил. Заккария же занимался научными исследованиями и питал безрассудную страсть к реставрации старых часов, что также указывало на его спокойный, мирный нрав. Жизнь их протекала безмятежно, без эксцессов и, если не считать отдыха на острове Эльба да концертов классической музыки по воскресеньям, совсем не была светской. Они не ходили на праздники, даже не посещали кафе и рестораны. Гордились тем, что ложатся рано, самое позднее в девять вечера.

Но именно в этот момент и проявлялась единственная из ряда вон выходящая странность в их бытии.

Перед тем как ложиться в постель, Заккария надевал поверх пижамы смирительную рубашку, доходившую до лодыжек. Супруг, поправив у него под головой подушку, чтобы было удобно спать, хорошенько застегивал один за другим кожаные ремни, принуждавшие партнера лежать неподвижно, лицом вверх. Поцеловав его на ночь, Филип гасил ночник, стоявший на тумбочке, и Заккария оставался так до пробуждения, которое неизменно наступало в шесть часов следующего утра. Причина подобной предосторожности была проста и в то же время удивительна.

Заккария Ашер был ликантропом.

Этот термин, коим злоупотребляют в литературе определенного толка и в фильмах ужасов, в науке имеет совершенно определенное значение.

Пьетро Джербер был об этом поставлен в известность вскоре после того, как узнал, что Ашер и был пресловутым синьором З., чье место за карточным столом, где играли в «Обливио», он, двадцатилетний, занял однажды в четверг, зимним вечером.

Четвертый член Братства гипнотизеров считался самым видным экспертом по парасомнии в Италии, а может, и во всей Европе.

Парасомнии – расстройства сна, довольно часто встречающиеся, начиная со случаев, когда человек издает отдельные звуки, произносит связные фразы или речи, лишенные смысла, до настоящего сомнамбулизма. Многие сомнамбулы просто бродят по дому без цели, но некоторые встают среди ночи и занимаются повседневными делами, – например, моют ванну или стирают белье. Других поднимает с постели неодолимый голод, и они опустошают холодильник, не различая, чем набивают желудок. Сюда же входят такие явления, как ночные кошмары: страдающий ими, как правило, не в состоянии проснуться. Или сонный паралич, когда человек внезапно просыпается и уже наяву замечает, что не может пошевелить ни единым мускулом, не способен произнести ни слова.

Иногда сомнамбулизм сопровождается галлюцинациями. Среди проявлений парасомнии именно они влекут за собой самые печальные последствия. Их объединяют под аббревиатурой РПБС, что означает расстройство поведения в фазе быстрого сна, они проявляются в том, что человек видит во сне некую опасную ситуацию, в которую он вовлечен, и, чувствуя серьезную угрозу, бурно реагирует. От последствий страдают те, кто делит с ним постель: они получают царапины, удары, пинки. Это продолжается недолго, обычно несколько секунд, но иногда их бывает достаточно, чтобы причинить серьезный вред.

Синьор З. понял, что с ним не все в порядке в возрасте девяти лет, когда однажды ночью попытался, не отдавая себе в этом отчета, задушить спавшую рядом сестренку. Родители не могли объяснить причину припадка, доктора его приписывали какой-то форме шизофрении, и все они не нашли ничего лучшего, чем отправить ребенка в Сан-Сальви, флорентийскую психиатрическую больницу. Именно там, к своему счастью, Заккария встретил молодую женщину-психиатра, которая, несмотря на противодействие большинства коллег-мужчин, третировавших ее только потому, что она женщина, не побоялась поставить диагноз, по тем временам довольно смелый.

Ликантропия.

В общих чертах это означало, что субъект, по причине сомнамбулизма, не способен отличать сны от яви. Не обязательно дожидаться полнолуния для подобных проявлений, хотя в такие ночи они случаются чаще. Отсюда и целый ряд народных поверий, иногда доходящих до самых настоящих фобий. Но, по сути, ничего сверхъестественного тут нет.

Человек, подверженный такому расстройству, видит сны наяву.

Синьор З., понимая, что без догадки женщины-психиатра он мог весь свой век провести под замком, как только вышел из Сан-Сальви, полностью посвятил себя изучению парасомнии, главным образом затем, чтобы помогать гипнозом таким же, как он, несчастным, которых могли признать сумасшедшими, или, что еще хуже, они сами могли причинить вред любимому человеку просто потому, что тот спит рядом.

Джербер позвонил в квартиру Заккарии около пяти часов вечера. Ему открыл старина Филип; на нем был передник в красную и белую клетку, а руки подняты, будто он собирался торжественно благословить пришедшего; хотя на самом деле они попросту были в муке, и дверь пришлось открывать, надавив на ручку локтем.

– Пьетро, сколько лет, сколько зим! – воскликнул он, как всегда сердечно улыбаясь и делая вид, будто не замечает, какой у гостя изможденный вид. – Извини, что не могу тебя обнять, но я замесил тесто и боюсь испачкать твой плащ, – тут же затараторил он с ярко выраженным шотландским акцентом.

– Я пришел повидать синьора З.

Филип улыбнулся:

– Один только ты его так называешь!

Такие шутливые прозвища были в ходу у отцовских друзей, да и его самого юные пациенты называли синьор Балу или синьор Б. Однако Джербер после смерти родителя стал именовать его так уже с презрением.

– Да, разумеется, ты найдешь его в часовой комнате, – проговорил Филип и мотнул головой, указывая направление.

Джербер прошел по роскошной квартире, где с картин прерафаэлитов его приветствовали ангелоподобные женщины. Сама мысль о том, что он оказался здесь, его воодушевляла. До сих пор сказочник все время опережал его на шаг, а он был вынужден влачиться позади, не имея ни малейшей возможности предвидеть следующий ход. Но сейчас впервые почувствовал, что обрел некоторое, пусть небольшое, преимущество.

Дошел до закрытой двери. Постучался.

– Войдите, – отозвался самый кроткий человек на земле.

Он сидел в кресле, обитом красным бархатом, перед витражом с цветами, склонившись над столиком, на котором были разложены детали нескольких разобранных наручных часов. То был странный человечек, похожий на старого мудрого эльфа. Волосы, сохранившиеся только по бокам, были зачесаны назад, открывая уши, слишком большие для его черепа. Он оторвался от своей скрупулезной работы и уставился на Джербера через монокль часовщика.

– Пьетро Джербер, – раздельно произнес он, откладывая крошечную отвертку. Старая такса дремала, свернувшись на его ногах, обутых в тапочки.

Всюду – полки, битком набитые часами, требующими починки. Шли только старинные, настольные, с золотыми стрелками: одно лишь их тиканье слышалось в абсолютной тишине.

– Полагаю, ты пришел просить прощения, – тут же обрушился на него синьор З., закуривая бамбуковую трубку: сизый туман поплыл по комнате вместе с запахом балканского табака.

– За что? – наигранно удивился Джербер.

– За то, что забросил четверги в аптеке Мюнстерманна: с тех пор как умер твой отец, нас осталось трое, а, как ты знаешь, втроем невозможно играть в «Обливио».

– По правде говоря, я пришел по более важному делу…

Заккария пронзил его взглядом:

– Что может быть важнее, чем способствовать подпольному существованию карточной игры, запрещенной несколько веков назад?

– «Habemus Malleum Animi», – объявил Джербер.

35

Объявив о том, что выпала карта со слепым человечком, кладущая конец игре в «Обливио», Пьетро Джербер подхватил стоящий у стены стул и уселся перед синьором З.

– Ты должен мне помочь, – сказал он серьезно.

Старый друг склонил голову набок, сначала на одну сторону, потом на другую, словно желая как следует рассмотреть блудного сына, прежде чем даровать ему прощение.

– Раз уж ты пришел ко мне, дело наверняка серьезное, – заключил он.

Психолог знал, что достиг черты и теперь должен решить, идти ли ему до конца, поделиться ли информацией, какая у него имеется, с кем-то еще, нарушив первое условие сказочника.

Ты не должен ни с кем говорить обо мне.

Джербер не знал, какая ему грозит кара, если он переступит эту тонкую черту, но сказал себе, что противник вряд ли мог предусмотреть такой его ход. И потом, есть ли у него выбор? И вот он впервые принялся рассказывать историю Николина, ребенка, запертого в затерянной комнате. Выложил все, не пропуская ни мельчайшей детали. Он захватил с собой черный блокнот с записями и в должный момент передал его Заккарии Ашеру, который тут же принялся лихорадочно переворачивать листы.

Под мерное тиканье настольных часов установилась тяжелая тишина, поток слов замер, сменившись ожиданием.

– Невероятно, – произнес наконец синьор З., подняв взгляд от блокнота Джербера.

– Ты никому об этом не расскажешь, правда? – попросил Джербер.

– Даже если расскажу, кто мне поверит? – ответил сомнолог. – Сомневаюсь, чтобы за пределами нашего узкого кружка нашелся человек, которого убедила бы подобная история.

– Ты прав, – согласился гипнотизер: он впервые осознал всю абсурдность ситуации, в которую оказался вовлечен. – Это дело изнуряет меня, – признался он, вдруг ощутив весь груз усталости. Как и Филип, Заккария милосердно сделал вид, будто не замечает, до какого состояния Джербер дошел.

Друг беспокоился лишь об одном:

– Тебе ведь не грозит опасность?

– Сам не знаю, – признался Джербер: по правде говоря, ему было все равно. – Главное, чтобы с Сильвией и Марко ничего не случилось.

– Думаешь, тебе достаточно отречься от них, чтобы оградить от возможных последствий?

– Да, – подтвердил Джербер, скорее, чтобы убедить себя самого. – Если речь обо мне, то что еще можно у меня отнять? Все, что можно было утратить, я уже утратил за эти годы, – с горечью заключил он.

– Но Сильвия и Марко могут утратить тебя, – заметил старый друг.

Это уже произошло, мог бы сказать он. И последний звонок бывшей жены – тому подтверждение.

Синьору З. хватило его молчания.

– Теперь ты можешь выложить остальное… – подбодрил он Джербера.

Наконец они добрались до сути вопроса. Ибо одного психолог так и не сказал: по какой причине он сюда явился.

– Нико говорит во сне. На своем родном языке, албанском.

– Стало быть, состояние постоянного транса, созданное сказочником, прекращается, когда ребенок засыпает, – размышлял Заккария.

– Да, это брешь, – согласился Джербер.

Сомнолог отодвинул столик с деталями часов, который стоял перед ним, вытащил ноги в тапочках из-под таксы и встал с кресла. Принялся в задумчивости ходить по комнате, заодно набивая трубку новой порцией табака.

– Когда мы говорим во сне, в нашем подсознании как будто открывается щель. Наружу выходят вещи, о которых мы бы никогда не заговорили, будучи в здравом уме, – объяснил он. – Был у меня в пациентах один неверный муж, который каждую ночь признавался жене в своих грешках.

Сильвия тоже говорила во сне, вспоминал Джербер. Один из тех милых секретов, только ему известных. Может быть, и жених Лука уже оценил маленькие несовершенства его бывшей жены.

– Наверное, можно попробовать добраться до разума ребенка в то время, когда он спит, – сказал синьор З., прерывая ход его мучительных размышлений.

Именно это Джербер и надеялся услышать.

– То есть ты считаешь, что можно создать контакт?

– Не факт, что это сработает, – тут же предостерег его сомнолог. – Любой внешний стимул, например заданный тобой вопрос, может вернуть мальчика в созданное сказочником подвешенное состояние, в каком Николин пребывает, когда кажется бодрствующим.

– Что же мне делать?

Заккария остановился, устремил взгляд на настольные часы с золотыми стрелками, положил на них руку.

– Ответ – время, – изрек он.

Джербер ждал дальнейших объяснений.

– Видишь эти часы? Я добыл их у одного антиквара много лет назад. Не так-то много заплатил, ведь они никогда не показывают точное время… То и дело останавливаются, потом опять начинают идти.

Джербер вопросительно взглянул на него. Заккария показал на циферблат:

– Они уже несколько минут стоят.

Как только он это сказал, психолог перестал слышать тиканье.

Синьор З. улыбнулся.

– Ты не заметил, правда?

– Мой разум автоматически воспринимал звук, эхом отдававшийся в памяти. – Однако Джербер до сих пор не понимал, зачем сомнолог привел ему такой пример.

– Тебе не случалось видеть во сне, что стакан падает, а потом внезапно просыпаться потому, что где-то в доме упал стакан?

– Случалось, – признался он. – Однажды мне приснилось, что Марко плачет в кроватке, а потом он в самом деле заплакал.

– В действительности ты, разумеется, не стал ясновидящим, произошло нечто противоположное: Марко заплакал раньше, чем ты проснулся, но твой спящий разум на долю секунды опередил восприятие, позволив тебе вовремя отреагировать. – Затем он добавил: – В сновидениях не бывает «прежде» и «потом». Во сне времени не существует.

– Время – проекция бодрствующего разума, вроде тиканья твоих часов, – заключил Джербер, начиная понимать, что таится под словами сомнолога. – Во сне можно путешествовать во времени.

– Выбрав нужный стимул, ты мог бы вернуть Николина, пока он спит, на много лет назад и таким образом вывести из гипнотического транса, наложенного сказочником, – подтвердил его догадку Заккария Ашер. – Но тебе понадобится что-то, связанное с прошлым мальчика: например, колыбельная, которую ему пела мама, или что-нибудь в этом роде.

Энтузиазм Джербера угас: он практически ничего не знал о прошлом Нико.

Друг заметил внезапно наступившее разочарование.

– Никто не говорит, что это просто, – ободрил он психолога. – Но это единственный способ.

Гипнотизер задумался. Может быть, решение и найдется, но сейчас он чувствовал, что вступает на зыбкую почву.

36

Пьетро Джербер никогда не смог бы забыть девочку в зеркале.

Вообще-то, ее звали Амбра. Но воспоминание было слишком мучительным. Только так, вызывая в памяти отражение в зеркале, получалось восстановить то, что случилось ноябрьским вечером много лет назад.

Закончив университет, Пьетро поступил в обучение к синьору Б. Каждый день он приходил в кабинет на мансарде и, укрывшись в зарослях из папье-маше, присутствовал при ритуале, с помощью которого отец погружал своих маленьких пациентов в бездны их собственной психики, куда и сам спускался вместе с ними, чтобы исследовать неведомый мир, скрытый под спудом, словно в романе Жюля Верна. Пьетро всегда нравилось это сравнение, напоминавшее детство и домик у моря в Арджентарио, – тогда он запирался в библиотеке матери: из книг, которые она читала в юности, мальчик пытался что-то узнать о той, что ушла слишком рано.

Так или иначе, молодому доктору Пьетро Джерберу строго-настрого запрещалось вмешиваться в сеансы гипноза, которые проводил отец; задавать вопросы и, естественно, как-либо взаимодействовать с детьми. В его обязанности входило проверять, работают ли скрытые микрофоны, включать проигрыватель с «Простыми радостями» и одновременно записывать на магнитофон все, что происходит в кабинете. Сам он должен был сидеть за баобабом, затаив дыхание. Его основная деятельность в первый год практики ограничивалась, можно сказать, технической поддержкой; главной его заботой было хранить и поддерживать в рабочем состоянии пластинку, дававшую начало иллюзии ментального путешествия.

Но тем знаменательным ноябрьским вечером все внезапно изменилось.

В середине дня синьор Б. ответил на телефонный звонок. Звонила знакомая, анестезиолог из больницы Кареджи. Пьетро был в курсе, что отец работает на добровольных началах в педиатрических отделениях нескольких больниц, но не знал, в чем конкретно заключается его работа. Полагал, что он с помощью гипноза избавляет от боли маленьких пациентов, которым иногда приходится терпеть мучительные процедуры. Что-то вроде альтернативы опиатам.

Никогда, никогда не мог он вообразить, что синьор Б. помогает им пройти еще более трудный путь. Путь за пределы жизни.

Он выяснил это, познакомившись с Амброй.

Еще несколько часов назад перед восьмилетней девочкой открывалось потенциально счастливое будущее. Все случилось очень быстро: мать забрала ее из школы классического танца, и они вдвоем ехали на скутере. Путь до дома, который они проделывали почти ежедневно, составлял пару километров. Вот только в тот день разразился ливень, за несколько секунд затопивший улицы Флоренции. Мама Амбры предусмотрительно затормозила, увидев, какой размах принимает гроза. Они укрылись под навесом и стали ждать, пока буря стихнет. Но в этот момент водитель проезжавшего мимо городского автобуса из-за плотной пелены дождя потерял управление, автобус вылетел на тротуар и всей своей громадой обрушился на злополучных жертв.

Мать Амбры умерла на месте. Сама Амбра чудом уцелела: когда приехала «скорая», у нее обнаружили только перелом правой локтевой кости. Но уже в больнице, когда ей накладывали гипс, у девочки начались сильные боли в животе.

Результаты УЗИ оказались неутешительными. Неостановимое внутреннее кровотечение.

Когда синьор Б. и Пьетро приехали в больницу Кареджи, девочке оставалось жить совсем недолго. Но Амбра не переставала звать своего папу. Он работал за границей, но ему сообщили, и он уже находился на борту самолета, летевшего во Флоренцию. Он знал, что жена умерла, но утешением служило то, что дочка всего лишь сломала руку. Он и представить себе не мог дальнейший поворот событий, да и в любом случае не успел бы в последний раз обнять девочку.

– Мы даже не можем дать ей услышать его голос по телефону, ведь мобильники на время полета отключают, – объяснила знакомая синьора Б., анестезиолог.

Она подумала, что отец Джербера поможет устроить это последнее свидание.

Пьетро понятия не имел, как можно устроить практически невозможную вещь, а спросив у отца, получил простой ответ:

– Телепатия: мы поможем ей мысленно связаться с папой. – Видя изумление Пьетро, он растолковал подробнее: – Отец, с которым мы установим контакт, – не тот, что летит в самолете, а тот, что всегда живет в ее воспоминаниях. – Потом уточнил: – Ты введешь девочку в транс и возьмешь на себя роль отца.

– Я? – поразился Пьетро; он не чувствовал, что способен справиться с такой сложной задачей.

– Ты будешь следовать моим указаниям, – настаивал синьор Б.

– Мне не кажется, что момент подходящий для экспериментов, – решительно возразил сын. – Если такое вообще возможно, – а Пьетро сильно в этом сомневался, – у девочки только один шанс, и я не хочу, чтобы из-за меня он был упущен.

Синьор Б. положил руки ему на плечи, заглянул в лицо:

– Если бы в данный момент ты один мог это сделать, пошел бы ты на попятную?

– В том-то и дело: я не один, – отвечал Пьетро, пытаясь урезонить отца. – Ты тоже здесь.

– Но я этого делать не стану, – наотрез отказался синьор Б. – Поэтому, если у тебя не получится, можешь возложить вину на меня.

Пьетро умолк, поняв, что спорить бесполезно.

– Итак, ты уже выбрал свой наводящий предмет?

С помощью наводящего предмета гипнотизер устанавливает тесный контакт с пациентом. Пластинка синьора Б., маятник, спираль, маленький электрический фонарик: выбрать можно все, что угодно. Отец объяснял, что некоторые из его коллег предпочитают прикосновения или голос. Но более практично использовать «случайный артефакт» или «постоянный фетиш».

Вопрос отца не застал Пьетро врасплох: на самом деле он уже давно об этом думал.

– Я буду использовать метроном, – заявил он.

В дальнейшем разные экземпляры сменяли друг друга на столике в его кабинете: обычный механический, затем цифровой и, наконец, электронная модель семидесятых годов, которой он пользовался в последнее время. Пьетро выбирал их тщательно, вслушивался в звук, который издавал механизм, различал тончайшие его оттенки. Но в тот день у него был метроном со стрелкой, в металлическом корпусе. Вообще-то, он уже какое-то время всегда носил прибор при себе.

– Очень хорошо, – похвалил синьор Б. – Еще нам понадобится зеркало.

Санитары сняли его со стены одного из больничных туалетов, принесли в палату Амбры и поставили прямо перед ее кроватью.

– Ты встанешь у нее за спиной, – объяснял синьор Б. – Так, чтобы она видела твое отражение и свое тоже. Едва ты погрузишь ее в транс, твой образ заменится образом отца.

Глаза девочки все время будут открыты.

Дозу морфина, которым врачи снимали физическую боль, снизили, чтобы девочка пришла в сознание настолько, чтобы процедура стала возможной. С напряженными нервами, с сильно бьющимся от волнения сердцем Пьетро приступил к своему первому опыту детского гипноза. Поразительно, однако: по мере того как Амбра впадала в забытье, он сам расслаблялся. Вначале синьор Б. шептал ему на ухо указания, потом перестал.

По-прежнему стоя позади нее, Пьетро взял ее за руку и крепко сжал. Потом, используя воспоминания, накопленные Амброй за восемь лет жизни, вызвал в ее воображении фигуру отца, в надежде, что она материализуется в зеркале.

Когда девочка улыбнулась, он понял, что папа явился и дочка видит его.

Пьетро заговорил с ней от лица родителя, с нежностью, но общими фразами, поскольку ничего не знал ни о человеке, которого представлял, ни об отношениях, какие сложились у него с дочерью. Поразительным было то, что она не почувствовала разницы.

Амбра в самом деле слышала голос отца.

Он сказал, чтобы девочка держалась и не отчаивалась, пообещал, что скоро боль исчезнет навсегда. Пьетро не верил в загробную жизнь и не мог гарантировать, что ее там ждет встреча с чем-то или с кем-то – например, с мамой. Но осознал, что Амбра не искала утешений такого рода. Она хотела увидеть отца по совершенно определенной причине.

У девочки было для него сообщение.

– Гвендалина осталась на дне зеленого шкафа. И если она плачет, мне тоже больно.

Пьетро записал эти странные слова, чтобы передать их тому, кому они были адресованы, убежденный в том, что отцу Амбры будет понятен их смысл.

Потом заметил, что дыхание девочки становится все слабее. Выражение ее лица в зеркале подсказало ему, что Амбра, умиротворенная, уже не испытывает боли. Пришло время расстаться навсегда.

Он велел ей закрыть глаза и отпустил.

Видел в зеркале, как она удаляется, словно уплывает по неведомым волнам серебристого моря. Когда Амбра перестала сжимать его руку, Пьетро понял, что девочки уже с ними нет.

Много раз он слышал от синьора Б., что «наш разум куда сильнее, чем наше сознание», и что «разум в своем могуществе обманывает сам себя», но никогда не понимал до конца смысла этих высказываний. Теперь убедился на опыте, насколько все это реально. И узнал, что обладает действенным инструментом, позволяющим вторгаться в жизнь других людей, чтобы улучшить ее.

Последний акт дарения со стороны синьора Б. совершился у постели умирающей девочки. Все, что можно было передать, было передано.

Поэтому, когда Пьетро Джербер встретился с отцом Амбры, который, как все и предвидели, явился к изголовью дочери слишком поздно, он уже был в полной мере улестителем детей, мастером наводить на них сон. Хотя сон, в который он погрузил свою первую пациентку, оказался непробудным.

Когда он сообщил отцу последние слова его девочки, тот впал в полное недоумение. Бедняга, за короткое время потерявший всю свою семью, совершенно уничтоженный болью, понятия не имел, кто такая Гвендалина, и уверял, что в их доме никогда не было зеленого шкафа. Поскольку он должен был спешно принять решение, позволить ли изъять органы Амбры, чтобы смерть ее не была совсем уж напрасной, Пьетро счел за лучшее не настаивать и больше не морочить ему голову этой историей, объяснив себе странные фразы предсмертным бредом.

Через несколько лет, когда синьор Б. уже скончался, а Пьетро стал его достойным преемником, отец Амбры явился в мансардный кабинет. Вначале Джербер не узнал его; но когда понял, кто перед ним, прошлое мгновенно вернулось.

– Я знаю, кто такая Гвендалина, – проговорил он победно. – Я немало потрудился, чтобы выяснить это, а теперь знаю. Но боюсь, то, что я вам сейчас расскажу, потрясет вас, доктор.

Психолог мог бы сказать, что предупреждать не стоило, ведь при его работе он не раз имел случай убедиться, насколько ошеломляющей бывает реальность. Но он промолчал и дал посетителю выговориться.

Так он узнал, что Гвендалина – кукла. И плачет не она, а девочка, ее хозяйка, которая живет в Бергамо и не находит себе места, поскольку потеряла свою любимицу.

– Я позвонил той семье и сказал родителям, чтобы поискали в зеленом шкафу, – рассказывал отец Амбры. – Я даже не знал, есть ли у них в доме мебель такого цвета, но кукла и правда нашлась там, под грудой старых одеял.

Амбра и девочка из Бергамо никогда не встречались. Девочка из Бергамо стала искать куклу, когда родители привезли ее домой из больницы, где ей пересадили новое сердце, потому что ее собственное не работало как должно.

Сердце Амбры.

И если она плачет, мне тоже больно.

Именно это сказала девочка в зеркале, перед тем как умереть. Предчувствие будущей боли, боли, которую испытает другая. Боли, которая ее самой никогда не коснется. Но может быть, коснется ее сердечка.

Вот почему ее отец считал, что Амбра, где бы она ни была, по-прежнему сохраняла связь с миром, из которого ушла навсегда.

Пьетро Джербер, хоть и не мог объяснить такие совпадения рационально, все-таки не верил в существование моста, соединяющего нас с невидимой реальностью. Но не хотел разрушать иллюзию отца: пусть утешается, думая, будто смерть восьмилетней девочки имела какой-то смысл, являлась частью сложного, необъяснимого замысла Вселенной.

Но с тех пор как Сильвия покинула их дом во Флоренции и увезла с собой Марко, всякий раз, когда Пьетро входил в комнатку сына, ему становилось не по себе. Каждый предмет еще хранил отпечаток какого-то грустного счастья.

Так было и тем вечером, когда он вернулся домой после встречи с Заккарией Ашером.

Дети говорят с нами через посредство своих игрушек, сказал он себе. С ними, не с нами, делятся своими секретами. Поэтому игрушки знают такие вещи, какие взрослым недоступны.

Кукла Гвендалина тому пример.

Включив лампу в форме клоуна, Джербер стал рыться в вещах сына, уверенный, что найдет какой-то предмет, который поможет ему войти в сны Николина и вступить с ним в контакт.

В коробку, полную машинок и экскаваторов всех цветов и размеров – Марко их обожал, – попал и игрушечный телефон, который играл веселую музыку и светился. Такой же точно показала ему Анита Бальди, вытащив из бумажного пакета вместе с детскими рисунками Нико.

Джербер взял его и уселся на палас, вытянув ноги и прислонившись спиной к стене.

Держал в руках телефон и смотрел на него не отрываясь.

Представлял себе албанского мальчика, запертого в затерянной комнате. Как он вопит в отчаянии, стучит кулаками в стену, надеясь, что кто-нибудь ему поможет. Но никто не в силах услышать его.

Пока эти немые крики звучали в его воображении, на ум гипнотизеру пришла мысль, которую он целый день гнал от себя: он и не думал искать зацепку, чтобы высвободить очередную порцию повествования сказочника. У него другая цель. Не только создать канал для общения с Николином.

На самом деле он надеялся пробудить мальчика с помощью любимой игрушки, проводить назад во времени, к годам раннего детства, как советовал Заккария Ашер.

Но какими будут последствия, если Джербер ошибется? В этом и заключался риск. Еще несколько часов – и психолог узнает, сделал ли он правильный выбор.

37

Едва увидев, как Николин в своем белом комбинезоне проходит в мансарду и направляется к креслу-качалке, Джербер вдруг раскаялся в том, что́ решил предпринять. Ведь, снова нарушая предписания сказочника, он на этот раз подвергал риску здоровье ребенка, как телесное, так и душевное.

Наверное, следовало хорошенько подумать, прежде чем действовать. Но, пожалуй, уже слишком поздно идти на попятную.

Отправив вниз новую сотрудницу и охранников, он закрыл дверь. Потом взял графин и налил Нико стакан воды, не дожидаясь конца сеанса, как это бывало прежде. Но перед тем как вручить его мальчику, вынул пузырек, наклонил его и влил в стакан несколько капель валиума, которые мигом растворились в прозрачной воде, не оставив следа.

Нико, как всегда, принял протянутый ему стакан и залпом выпил воду. Только тогда психолог толкнул кресло-качалку, молча уселся на свое место и стал ждать. Когда мальчик закрыл глаза, Джербер понял, что тот заснул.

Можно было начинать эксперимент.

Он вынул из кармана игрушечный телефон Марко, точно такой же, как тот, что нашли в машине, где Николин жил вместе с матерью, и нажал на красную кнопку, расположенную под ненастоящим дисплеем. Экран засветился, раздалась веселая мелодия, как из музыкальной шкатулки. Музыка звучала несколько секунд, потом стихла.

Песенка на ребенка никак не подействовала.

Джербер попробовал еще раз, снова нажал на кнопку, подождал. Опять ничего. Решил не торопиться, выждать какое-то время, ничего не предпринимая. Не существовало никаких правил, никакого протокола, которому нужно было следовать, все его действия основывались на чистой импровизации. Психолог даже не знал, правильно ли он поступает. Он мог только надеяться.

Тем временем он взял черный блокнот с записями, касающимися данного случая, принялся рассеянно листать его и остановился на последней странице. После неудавшегося побега рассказ двенадцатилетнего сказочника прервался на том, что дядя изложил ему безумный план создать семью с изображенной на поляроидном снимке рыжеволосой женщиной, которая не могла иметь детей. Орк даже оповестил его о скором прибытии «новой мамы».

Кто эта женщина? Возможно, Джербер так никогда этого и не узнает.

Но одна деталь в истории поразила его: дядя сказал мальчику, что они с женщиной познакомились по переписке. Пусть события, о которых шла речь, происходили двадцать с лишним лет назад, в то время уже существовал интернет, существовала сотовая связь, более быстрые и эффективные способы установить отношения и общаться. Почта уже отчасти казалась пережитком. Анахронизм явно бросался в глаза, но не он один: было немало абсурдных деталей в этой истории, все больше походившей на страшноватую сказку. Все-таки Джербер решил записать эту подробность.

Познакомились по переписке.

Подняв взгляд от блокнота, он заметил, что глазные яблоки Николина начинают шевелиться под веками: верный знак, что мальчик видит сны. Психолог подумал, что настал момент сделать новую попытку.

Он закрыл блокнот и включил игрушечный телефон.

На этот раз мальчик отреагировал на стимул: выпрямился, замотал головой, будто музыка его раздражала. Или, сказал себе Джербер, будто он тонул и прилагал все усилия, чтобы вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха.

Губы Нико зашевелились. Невероятно. Но психолог не разобрал, сказал ли мальчик что-нибудь или попросту вскрикнул. Джербер вскочил с кресла, подошел ближе, напрягая слух. Николин что-то повторял вполголоса. Какое-то слово, но Джерберу было никак не расслышать.

– Мамаи… – услышал он наконец. Отчаянный призыв, обращенный к матери.

Джерберу стало жаль мальчика, но слово прозвучало как-то необычно.

– Мамаи… мамаи… мамаи… – все звал и звал ребенок. Но выговор был мягкий, певучий, не похожий на гортанный албанский.

Психолог решил пока не думать об этой аномалии: нужно было воспользоваться наладившимся контактом. Чтобы вытащить мальчика из затерянной комнаты, следовало спокойно, не торопясь, привлечь его к себе. Сначала сделать так, чтобы он доверился, потом последовать за ним во тьму, которая наверняка его окружала, и, наконец, вернуть на поверхность, к свету.

– Николин, – позвал Джербер, начиная процедуру возвращения. – Ты слышишь меня?

Мальчик продолжал метаться в кресле-качалке, будто в приступе непонятной горячки или во власти кошмара, от которого не мог пробудиться.

– Нико, – снова попробовал Джербер. – Нико, если ты меня слышишь, надо ответить.

Еще несколько минут он продолжал настаивать, но безуспешно. Мальчик стонал, вскрикивал, но больше не произнес ни слова.

Джербер обдумывал другой подход, который позволил бы одолеть сопротивление, а может быть, и страх Николина, когда красная лампочка на потолке кабинета на мгновение зажглась и привлекла его взгляд. Подумав, что ему показалось, психолог поднял голову. Лампочка вспыхнула снова.

Кто же нажимает на кнопку, предназначенную для пациентов, пришедших на прием?

Он встал с кресла, сделал несколько шагов к лампочке, которая упорно требовала его внимания. Джербер смотрел на нее как завороженный, не зная, что предпринять. Он вспомнил, как сказочник явился сюда в первый раз, а потом в яблоке, лежавшем в корзинке у входа, обнаружилась иголка с ниткой. Вдруг и сейчас зажженная лампочка – упрек, напоминание о том, что он нарушил наложенные на него условия?

Он меня подловил, подумал Джербер. И теперь пришел сюда, чтобы забрать ребенка.

Идея была бредовая, но психологу ничего другого не приходило на ум. Он даже не знал, как реагировать. Но тут кто-то постучал в дверь кабинета.

– Доктор, – послышался женский голос. Сотрудница института.

Сердце Джербера уже не стучало так бешено, однако понадобилось время, чтобы он окончательно успокоился. Что стряслось? Женщина должна была ждать внизу вместе с охранниками; почему она поднялась в мансарду раньше?

– Мы пришли забрать ребенка, – проговорила она спокойно, но твердо. – Пожалуйста, впустите нас.

Новость застала его врасплох. Он оглянулся на Николина, который так и пребывал в своем беспокойном сне, потом подошел ближе к двери.

– Мы еще не закончили, – сказал он, понизив голос.

– Нам позвонила судья Бальди, велела срочно прервать сеанс и увести Николина.

Психолог застыл в замешательстве. Не стал пока думать о причине изменений в программе и прикинул, какие средства остались в его распоряжении.

– Вы должны дать мне еще несколько минут, – заявил он. – Нужно вывести мальчика из транса, – солгал психолог, скрывая тот факт, что на этот раз он попросту усыпил Николина валиумом, вопреки всем правилам медицинской этики.

По другую сторону двери установилось короткое молчание.

– Хорошо, но поторопитесь: мы подождем в коридоре.

Он выгадал немного времени. На самом деле маловато, но должно хватить. Джербер повернулся к мальчику и решил, что теперь уже не получится действовать постепенно, как он предполагал вначале. Нужно воспользоваться тем счастливым обстоятельством, что Николин частично вышел из транса, в который его погрузил сказочник, и сделать попытку сразу, без подготовки, пробудить ребенка.

– Я хочу, чтобы ты следовал за моим голосом, – сказал Джербер. – Цеплялся за него, как будто это канат.

Никакого ответа. Джербер попробовал снова, но движения пациента стали более плавными: Нико уже не бился в судорогах, а возвращался в прежнее состояние покоя.

Джербер понял, что окно в его сознание понемногу закрывается.

– Николин, я отведу тебя к твоей маме, – пообещал он, хотя знал, что это невозможно, ведь женщина наверняка мертва. Но психолог отчаялся, он не знал, за что еще зацепиться, чтобы мальчик ему доверился. И продолжал настаивать на своей лжи. – Слышишь? Ты снова обнимешь Миру. – Он назвал женщину уменьшительным, ласкательным именем, под которым ее все знали.

Услышав его, Нико вышел из кататонии, в которую заново погружался. Психолог уже решил, что у него получилось, но, вопреки его ожиданиям, мальчик отреагировал бурно.

Разразился воплями.

Он кричал, не открывая глаз, и крики разносились по всей мансарде. Джербер, застигнутый врасплох, отпрянул. Еще Николин в настоящей истерике стал колотить себя кулаками по голове. Доктор попытался схватить мальчика за руки, но тот сопротивлялся.

Пронзительные вопли привлекли внимание охранников, они без стука вломились в кабинет, следом вбежала сотрудница, которая сразу кинулась к креслу-качалке и тоже попыталась унять Нико, но тот продолжал колотить себя по лбу.

– Не трогайте его, – воспротивился Пьетро Джербер.

– Надо же что-то сделать, – резко возразила сотрудница. Потом раскрыла маленькую поясную сумку на молнии, которую имела при себе, вынула ампулу с транквилизатором и шприц. Быстро подготовила лекарство, крепко ухватила ребенка за руку, натянула кожу и мгновенно сделала укол в вену.

Через несколько секунд все было кончено.

Николин как ни в чем не бывало открыл глаза. Но глаза были опять стеклянные, похожие на окна пустого дома.

Джербер взял маленький фонарик, посветил в зрачки, поняв, что потерпел поражение. В ярости обернулся к сотруднице:

– Зачем вы прервали сеанс? Что еще, черт подери, нужно судье Бальди? Чего она хочет от мальчика?

Женщина, прежде любезная, строго посмотрела на него.

– Нашли мать, – объявила она.

Новость ошеломила Пьетро Джербера. Ну разумеется, сказал он себе: вот в чем причина, можно было сразу догадаться. Но этим дело не кончилось, следующих слов доктор никак не ожидал.

– Она жива.

38

Именно собаки, натасканные на поиски трупов, нашли ее, когда она блуждала, потерянная, по лесам Муджелло, за несколько километров от того места, где владелица конюшни обнаружила ее сына парой дней раньше. Мирбана Шульета Лачи, по прозванию Мира, выглядела опрятно, одежда на ней была чистая, и, если не считать того, что она замерзла, проведя ночь под открытым небом, ее здоровье не пострадало.

Сотрудники службы спасения нашли, что она пребывает в состоянии спутанного сознания. Женщина знала, кто она такая, но не помнила ничего с того момента, как проколола шину, пока ехала в машине вместе с Николином по автостраде номер 477.

Члены следственной группы сочли амнезию результатом шока, но были уверены, что вскоре добьются от нее ответа на вопрос, где они с сыном находились последние восемь месяцев. Но Джербер сразу предположил, что сказочник стер ее память с помощью гипноза.

Возвращаясь домой пешком, по Флоренции, темной и пустынной уже в самом начале дождливого предвечерья, кутаясь в плащ, давно промокший, психолог пытался выявить вероятную причину, по которой похититель отпустил женщину.

То, что она убежала, исключено, ведь Мира не помнила, как оказалась на воле.

Можно было придумать тысячу причин и столько же объяснений. С другой стороны, вплоть до сегодняшнего дня карабинеры не сомневались, что Николин убил свою мать, поэтому искали только труп.

Никто не пытался поймать похитителя. Только Пьетро Джербер знал о его существовании.

Но может быть, тюремщик почуял, что его выследили; понял, что кольцо вокруг него сжимается, или же силы правопорядка и впрямь оказались недалеко от места, где была расположена тюрьма. И тогда, чтобы его не разоблачили, он предпочел избавиться от заложницы, прекрасно сознавая, что Мира не сможет предоставить никакой полезной для следствия информации. Он не добился бы такого результата, если бы убил ее: обнаружив труп, следствие выяснило бы точное время смерти, и Нико невозможно было бы обвинить в убийстве, ведь мальчик тогда уже находился под наблюдением. И следователи бросились бы на поиски не просто похитителя, а убийцы. Решение, которое он принял, выглядело максимально простым, но также и наиболее хитроумным.

Так он оставался невидимым.

Но одну вещь Пьетро никак не мог осмыслить. Зачем сказочник забрал Миру изначально, ведь для всех его целей ему был нужен только Нико? Содержание второй узницы определенно увеличивало риск, да и влекло за собой дополнительные трудности.

В этом не было смысла.

Вот именно, сказал себе Джербер. Но в чем состояла истинная цель таинственного гипнотизера, этого поразительного манипулятора? И здесь тоже загадка. Зачем он измыслил такой сложный план? Только затем, чтобы Николин рассказал Джерберу старую историю, поведал о событиях, произошедших двадцать два года назад? И почему он выбрал слушателем именно его?

До сих пор улеститель детей лишь изредка задавался такими вопросами, сосредоточившись на том, что должен спасти Николина, ведь только он мог вывести мальчика из затерянной комнаты.

Но теперь пришло время многое для себя прояснить.

История, которой владел Николин, погребенная в его сознании, осталась незавершенной. И в этом заключалась проблема. Может быть, по ходу рассказа всплыли бы и скрытые мотивы преступных действий сказочника.

Он не останется в тени, когда все вокруг рушится, предположил психолог. Сделает все, чтобы достичь цели, если таковая у него есть. Или же, перед тем как исчезнуть навсегда, захочет отомстить.

Ты не должен искать меня там, снаружи.

А может, как раз и следовало приступить к поискам. Но Джербер знал о противнике только одно: кто бы ни был этот человек, он нарушил все правила, лежащие в основе кодекса любого гипнотизера, те самые, на соблюдении которых так настаивал синьор Б., передавая сыну свой дар.

Не манипулировать пациентом. Не управлять его поведением. Не создавать ложных воспоминаний. Не искажать его видение реальности. Не вводить в заблуждение. Не заимствовать его мысли. Не внушать своих. Не развращать. Не вводить в соблазн. Соблазн заключался в создании ложной уверенности в том, что все твои поступки будут совершенно правильными. Так можно убедить любого причинить вред себе или окружающим.

Психолог остановился в нескольких метрах от своего подъезда. Дождь припустил сильнее, хлестал со всех сторон, от него было не укрыться. Тонкие струйки не давали покоя, назойливо, нагло затекали за воротник, проникали в мысли. Пьетро Джербер обернулся, посмотрел в ту сторону, откуда пришел.

За пеленой воды обозначилась какая-то тень.

– Кто ты такой? – громко спросил психолог, стараясь не показать, насколько боится ответа. – Знаю: ты за мной следишь, тебе известно обо мне все, до мельчайших подробностей, и ни одно мое действие не ускользает от тебя. Чего же ты от меня хочешь?

Тень не была реальной. Она возникла у Джербера в голове.

Если я отступлюсь сейчас, он будет вечно преследовать меня. Нельзя позволить противнику оставаться на свободе и вытворять все, что ему заблагорассудится. Но в одиночку его не остановить. Джербер развернулся и направился к воображаемой тени, будто бросая ей вызов. Нет, он не вернется домой. Не станет прятаться.

Отыщет антагониста, выведет его на чистую воду.

Тем более он уже нарушил первое условие сказочника, которым предусматривалось, что он выслушает историю «до конца». Второе и третье были некоторым образом между собою связаны.

Ты не должен ни с кем говорить обо мне.

Но Пьетро Джербер уже принял решение пойти к судье Бальди и рассказать ей обо всем, что знает. Так сказочник утратит незримость, до сих пор его защищавшую.

Направляясь быстрым шагом к суду по делам несовершеннолетних, он ощутил, как вибрирует мобильник в кармане плаща. Вынул его. Звонила Сильвия. Он замедлил шаг: не ожидал звонка от бывшей жены после недавней ссоры.

– Я все знаю, – сразу выпалила Сильвия.

Тон был неподдельно огорченным. Наверное, позвонила, чтобы извиниться.

– Ты не должна расстраиваться, – ответил Джербер несколько отчужденно: психолог все еще обижался на Сильвию, которая упрекнула его в том, что он попусту ставит под удар свою карьеру. – Как я тебе и говорил: мальчик невиновен, но никто не хотел верить мне. – Бальди следовало бы поблагодарить его, а не прерывать встречи с Николином так резко, будто психолог с самого начала был не прав.

– Я не о том, – отозвалась Сильвия.

Джербер заметил в ее голосе беспокойство.

– Тогда о чем?

– Как? Ты ничего не знаешь? – поразилась она.

– О чем? Что случилось? – торопливо спросил Джербер, предчувствуя неладное.

– Заккария Ашер во сне напал на своего супруга Филипа.

Ноги Джербера будто вросли в брусчатую мостовую исторического центра. Новость потрясла его, он закачался под порывами ветра.

– Филип в тяжелом состоянии, – добавила Сильвия. – А Заккарию отвезли в лечебницу.

– Как такое могло случиться? – отважился он спросить еле слышно, хоть и боялся, что сам стал всему причиной.

– Ночью соседка позвонила в полицию, потому что из квартиры раздавались дикие вопли, а до этого она слышала, как там звонил телефон.

Как у всех сомнамбул, у Заккарии крепкий сон, припомнил Джербер. Он не слышал звонка. К тому же только Филип мог ответить, ведь в тот момент синьор З. был в смирительной рубашке, рассуждал про себя психолог.

– По заключению полицейских, после звонка Филип вернулся в спальню с ножом и перерезал удерживавшие Заккарию ремни.

Неожиданное действие вызвало ответную реакцию: от стресса, вызванного испугом, с ним случился бурный приступ РПБС, подумал психолог. Он защищался, только и всего.

Вот наказание Джерберу за то, что он нарушил правила, рассказал синьору З. историю, которую должен был держать в тайне. И вместо него поплатился Филип. Гипнотизер отдал ему команду по телефону, в этом психолог был совершенно уверен.

– Представляю, каково тебе, ведь вы были близкими друзьями, – сказала Сильвия.

– Точно, – только и смог проговорить Джербер; ему даже дышать было трудно.

– Я не хотела сообщать тебе такую скверную новость, – продолжала Сильвия. – Но боялась, что тебе никто ничего не сказал.

– Все нормально, – вымолвил Джербер. – Не переживай.

– Если тебе надо выговориться, излить душу, то я здесь, – объявила бывшая жена.

Такая неожиданная готовность удивила Джербера. После недавней ссоры он не думал, что между ними могут сохраниться хоть какие-то отношения. А главное, Сильвия никогда никому не шла навстречу, это не в ее духе. Но может быть, она изменилась, а он как бывший муж об этом не знал.

– Спасибо, – только и сказал он, собираясь уже прервать связь.

– Сегодня вечером я встречаюсь с друзьями в баре «Four Seasons»[3], – успела вставить бывшая жена. – Может, ты не в настроении, – добавила она. – Но если захочешь присоединиться к нам, я буду рада.

Огромный отель, расположенный в палаццо делла Герардеска. Ритуал повторялся с тех пор, как Сильвия, получив диплом по психологии, впервые отправилась туда совсем одна, выпить бокал шампанского. И никому ничего об этом не говорила. Держала традицию в тайне, пока не познакомилась с Джербером и не разделила эти визиты с ним. А после развода стала ходить туда с кем-то другим.

– С днем рождения, – огорченно проговорил Джербер: в самом деле забыл.

– Это ничего, – промолвила Сильвия великодушно, без тени обиды. – Пока, Пьетро, – попрощалась она и прервала связь.

Он на мгновение забыл о Заккарии и вернулся в прошлое. Приглашение Сильвии звучало абсурдно, однако ему захотелось хотя бы один вечер провести весело и беспечно. По сути, то, что произошло с синьором З., – предупреждение; слава богу, бывшая жена позвонила прежде, чем он поговорил с Анитой Бальди и снова нарушил приказ сказочника. Самым разумным было бы развернуться и направиться домой, куда он и шел до недавнего времени. А может, и приготовиться к походу в «Four Seasons». Но нет, это не лучшая мысль. Потому что ему надоело терпеть сложившееся положение. А главное, чувствовать постоянную угрозу.

Он по собственной воле не уймется, сказал себе Джербер, стоя под проливным дождем: само Небо, похоже, над ним глумилось. Я должен заставить его уняться.

Но он устал бороться один на один с неведомым, безжалостным врагом. И, выбросив из головы оркестр, играющий в шикарном отеле, звонкий смех, образ веселого праздника и Сильвии в вечернем платье, принял решение продолжить под дождем путь к суду.

39

– Похититель?

В реакции Бальди изумление граничило с недоверием. Пьетро Джербера это не устраивало, он должен был ее убедить.

– Да, – подтвердил он, настолько вымокший под дождем, что вода стекала на пол с его одежды. Потом рассказал ей все, начиная с трех условий, которые были ему поставлены и из-за которых он до сих пор молчал.

Они стояли в коридоре старинного дворца, где располагался суд по делам несовершеннолетних. Психолог перехватил ее у двери одного из залов заседаний, и судья, которая все еще на него злилась, согласилась выслушать то, что он хотел сказать, но предоставила ему всего несколько минут.

– И какую цель преследует этот сказочник? – Судья напирала на термин, явно с подозрением отнесясь к рассказу.

– Не имею понятия, – признался Джербер.

– Дьявольский план, которому не хватает такой же… дьявольской цели, – усмехнулась Бальди.

– Понимаю, это может показаться абсурдным, но если вы дадите мне возможность провести еще ряд сеансов с Николином, мы узнаем конец истории орка и мальчика.

– Допустим, твоя история правдива: тогда мальчик сбежал от орка, чтобы рассказать ее… Ты не думаешь, что, если бы нечто подобное действительно произошло двадцать два года назад, я бы давно была в курсе? – спросила она, имея в виду прошлое сказочника.

– Это в самом деле странно, ведь и я не нашел ни малейшего следа ни в тогдашней прессе, ни в интернете, – охотно признал Джербер. – Но я убежден, что и этому есть объяснение. Нужно просто найти очередную зацепку, и мы обо всем узнаем.

– Зацепку? – переспросила Бальди, насмешливо поднимая бровь.

– Я ведь объяснил вам, как это работает, правда? – настаивал психолог, стараясь не поддаваться пораженческим настроениям. – Зацепкой может быть звук, запах, даже какое-то слово или предмет. Вроде иголки с ниткой, к которой я прибег в игровой комнате в тот, первый раз: лишь тогда мальчик заговорил. Помните?

Однако скептицизм Бальди оставался несокрушимым.

– Значит, вот чем ты занимался до сих пор, – заметила она. – Из-за этого угрожал отозвать экспертное заключение?

– Это не было угрозой, меня вынудили, – поправил ее Джербер, впадая в отчаяние.

– Возможно, ты убедишь меня, если покажешь видеозаписи сеансов с Николином. – Старая знакомая вроде бы снизошла к нему.

– Я их не вел, – смущенно признался Джербер. – Сказочник выразился ясно: все сказанное должно оставаться между нами.

Бальди, казалось, это ничуть не трогало.

– Похоже, у нас есть две версии, – спокойно начала излагать она. – Твоя, с похитителем-гипнотизером и прочим. И карабинеров, которые, напротив, считают, что мать и сын, после того как прокололи шину, бросили автомобиль и вернулись к прежнему образу жизни, только еще более неблагополучному: блуждали по лесам Муджелло, останавливаясь то здесь, то там; крали еду и одежду или же находили все, что им нужно, непосредственно на помойке; все это они проделывали и раньше, до того как исчезли. Это длилось, пока их случайно не обнаружили, сначала мальчика, а потом женщину, с интервалом почти в неделю. – Бальди сделала паузу. – Будь ты на моем месте, в какую реконструкцию событий ты бы больше поверил?

В ее речах явно звучал сарказм. Но Джербер не имел ни малейшего намерения сдаваться.

– Почему бы не выслушать владелицу конюшни, которая чувствовала, будто ее «заставляют» ездить в Долину ада, где она в конце концов нашла Нико? Почему не спросить егеря о рисунке, который он сделал на стене горящим угольком, не испытывая при этом боли? И, раз уж на то пошло, поговорите с Заккарией Ашером – пусть объяснит, с чего это его супруг Филип высвободил его среди ночи из смирительной рубашки, прекрасно зная, какую бурную реакцию это может вызвать. – Он помолчал, потом добавил: – Сказочнику даже удалось манипулировать сознанием Лавинии, четырнадцатилетней девочки, которая лечится у меня.

При словах, что и юная пациентка оказалась в это дело вовлечена, во взгляде Бальди появилась серьезная озабоченность.

– Надеюсь, ты не поставил под угрозу здоровье девочки, – произнесла она.

– Разумеется нет, – вспыхнул тот.

– Хорошо бы это было правдой, иначе мне придется принять меры. – Женщина оглядела его с ног до головы, и губы ее скривились: виной тому, как и в первый раз, когда она вошла к доктору в кабинет, явно был его жалкий облик. – Посмотри на себя, Пьетро, я тебя просто не узнаю. – На этот раз суждения ее были куда безжалостнее: она обращалась с ним, как с человеком, дошедшим до нервного срыва. – Ты весь мокрый, на тебе лица нет. Почему бы тебе не оставить это дело и не вернуться домой?

– А вы почему не хотите поверить мне? – спросил Джербер; от ярости у него на глазах выступили слезы. Никогда он не чувствовал себя настолько бессильным. – Не хотите искать сказочника – ладно. Но только я могу вывести Николина из затерянной комнаты. Умоляю, позвольте мне продолжить лечение. Иначе вы приговорите мальчика к тому, что он останется запертым в себе самом до конца своих дней…

Несколько мгновений Бальди молча смотрела на него.

– Пойдем со мной, я хочу тебе кое-что показать.

40

Пьетро Джербер и Анита Бальди прошли по длинному коридору под немыми взглядами присутствующих, которые оборачивались им вслед. Психолог чувствовал себя выставленным напоказ, уязвимым. Раньше, бывая в суде, он имел достойный или, по крайней мере, презентабельный вид. Сейчас он стал тенью самого себя и немного этого стыдился.

Судья привела его к себе в кабинет, не промолвив ни слова. Джербер задавался вопросом, что такого важного в помещении, где он бывал десятки раз.

Они вошли, судья закрыла дверь и сразу направилась к письменному столу; даже не присев, начала шевелить компьютерной мышью. Фреска, изображавшая круг ада, вздымалась за ее спиной и, казалось, нависала над Джербером, который стоял перед столом в ожидании. Хотя фреску частично покрывал коллаж из рисунков, подаренных судье детишками, психолог отвел взгляд, не в силах вынести адских видений.

– Вот, можешь убедиться воочию, – сказала старая знакомая, разворачивая монитор в его сторону.

Джербер сделал шаг вперед и увидел, как по экрану скользят кадры, снятые скрытой камерой. Показался Николин рядом с щуплой, неухоженной, опустившейся женщиной лет пятидесяти, стриженой, преждевременно поседевшей. Его мать, сразу догадался Джербер. Мира, по-видимому, была счастлива снова увидеть сына: она плакала, то и дело целовала и обнимала его. И Нико, окруженный такой любовью, тоже казался довольным. Но психолога поразило то, что мальчик, хотя и ошеломленный внезапным появлением матери, уже не казался потерянным.

Николин говорил.

Они разговаривали на албанском, своем родном языке. Тем не менее в смысл их речей было нетрудно проникнуть. Наверное, оба думали, что потеряли друг друга навсегда, и вот соединились снова. Страшное приключение завершилось счастливым концом.

– Что-то мне не кажется, будто он в кататонии, – заметила Бальди, имея в виду ребенка.

Последнее, что помнил психолог, были вопли, которыми разразился Николин в конце их последнего сеанса, когда Джербер его обманул. Пообещал, что он скоро увидит Миру. Но теперь гипнотизер понял, что вид матери разрушил чары сказочника.

Нико вышел из затерянной комнаты. И теперь регулярно моргал.

Мира стала ключом от его темницы.

Психолог не мог решить, был ли это спонтанный эффект или театральный трюк, предусмотренный сказочником, этим искуснейшим иллюзионистом. Но понял, что с данного момента он сам уже не нужен.

– Что с ними будет теперь? – спросил Джербер.

– Препоручим их социальным службам, – может быть, кто-то по-настоящему займется ими, найдет им дом, предоставит постоянную работу матери, а для Нико подберет подходящую школу, обеспечит ему будущее.

Джербер пожалел другого ребенка, того, что остался с орком: будто бы, раз история осталась без конца, тот двенадцатилетний так и застрял в старом кошмаре более чем двадцатилетней давности.

Тем временем на экране мать Николина обхватила руками лицо сына и заглянула ему в глаза. Что-то спросила у него, и он ответил: «По мами».

Заговорил о чем-то еще, все время называя женщину мами.

– Странно, – заметил Джербер. – Я думал, что на их языке «мама» звучит как «мамаи».

Именно это слово лепетал Нико, когда психолог пытался пробудить его с помощью игрушечного телефончика Марко.

Бальди кинула на него недоумевающий взгляд: неужели он считает, что такая подробность заслуживает внимания? Конечно нет, но они дошли уже до такой черты, что вряд ли стоило обвинять судью, даже если она и считала Пьетро параноиком.

– Мне жаль, – сказал он совершенно искренне. – Хоть я никак не могу доказать правоту моих слов, прошу поверить, что я действительно хотел помочь Николину.

– Не знаю, насколько нужна была ему твоя помощь, даже не думаю, что ему пошла на пользу гипнотерапия, если учесть состояние, в котором он находился, – ответила судья. – Но мы успели вовремя, чтобы предотвратить худшее.

– И перед Сильвией я должен извиниться.

Да, просто должен, и все. Может быть, есть еще надежда наладить цивилизованные отношения. Он должен превратить ярость и тоску во что-то более позитивное. Но сначала должен окончательно отказаться от Сильвии. На этот раз навсегда. Это нелегко.

– Береги себя, – проговорила Бальди. – А теперь – не обижайся, но у меня много дел, – попрощалась она.

Джербер, понурив голову, уже собрался уходить, как вдруг в глаза ему бросилось нечто такое, от чего перехватило дыхание.

– Давно это здесь? – спросил он, поднимая руку и показывая пальцем.

– Что? – не поняла судья.

– Этот рисунок… – Джербер сглотнул горькую слюну.

Женщина обернулась к коллажу, покрывавшему фреску.

– Который? О чем ты говоришь? – спросила она раздраженно.

– Третий справа, – уточнил Джербер дрожащим голосом.

Но Бальди все никак не могла определить который, и Джербер, обойдя стол, сорвал листок со стены. Вгляделся пристальней, потом показал судье:

– Вот, посмотрите…

Несколько человечков выстроились в ряд, словно актеры, сыгравшие спектакль и ожидающие аплодисментов.

Но Бальди по-прежнему не понимала, в чем дело.

– Ну и что?

– Откуда это? Давно это висит на стене? – допытывался психолог, не решаясь пускаться в объяснения.

– Откуда мне знать! – воскликнула судья в нетерпении. – Рисунок тут висел годами.

– Годами? – Джербер не верил своим ушам. – Как это – годами? Быть не может…

– Ну, не знаю, может быть, меньше… – замялась Бальди. – Но какая разница? Что на тебя нашло? – вспылила она.

– Вы хотя бы помните, кто это нарисовал? – не отступался Джербер.

– Ребенок, – бросила Бальди уже в полном бешенстве: зачем спрашивать о том, что само собой разумеется?

Джербер, будто не слыша, перевернул листок, посмотреть, нет ли там подписи или чего-то еще, что поможет установить имя или дату. Только три буквы в уголке:

«А. Д. В.».

– Если ты немедленно не скажешь мне, что происходит, клянусь, я велю карабинерам вышвырнуть тебя вон, – пригрозила судья.

– Как же вы сами не видите? – возопил Пьетро Джербер в тревоге, махая листком перед ее глазами. Ведь все так очевидно. Неужели только он отдает себе в этом отчет?

Хоть персонажи и были поданы в упрощенной манере, типичной для детей, на рисунке можно было узнать владелицу конюшни, егеря, Лавинию, Заккарию Ашера и Филипа, затем Нико и его мать. И десятого персонажа, который до настоящего момента никак не входил в историю.

– Тебе лучше уйти, Пьетро, – велела Бальди, указывая ему на дверь.

Резкий, властный тон не оставлял выбора.

– Могу я хотя бы забрать это? – попросил он униженно, словно сумасшедший, которому до зарезу нужно, чтобы ему подыграли.

– Убирайся, – только и сказала судья.

Джербер с опущенной головой направился к выходу, сжимая листок в руке. Переступив через порог, закрыл за собой дверь. Постоял в коридоре, стараясь унять волнение, взять себя в руки.

Что за дьявольская шутка?

Вряд ли предупреждение о будущем, оставленное много лет назад. Кто-то недавно входил в кабинет Бальди и прикрепил рисунок к стене, чтобы Джербер увидел его: это послание.

От того, кто реально пытается свести его с ума.

Однако гипнотизер понял: если он не хочет совсем утратить рассудок, выбора у него нет. Возможно, имеется объяснение. Но искать его следует в мансарде. Забыть обиду. Войти в комнату, так давно запертую.

Потому что на листке был изображен синьор Б.

41

Стоило открыть дверь, как в ноздри ему ударил сладковатый запах клея, скреплявшего джунгли из папье-маше. Этот запах безумно нравился детишкам. И самому Пьетро, когда он был маленьким, но мальчик никогда в этом не признавался отцу, ибо в глубине души ревновал к сверстникам, с которыми отец устанавливал особые отношения, и относился с презрением ко всему, что касалось синьора Б.

Но сейчас Джербера вдруг охватила ностальгия. Пусть даже он был до смерти обижен на отца и эта ярость казалась неизбывной.

Он потянулся к выключателю на стене и зажег звездное небо, под которым отец гипнотизировал своих пациентов, укладывая их на палас-лужайку и растягиваясь рядом: глядя на вселенную мерцающих огоньков, дети засыпали под веселую мелодию «Простых радостей».

Все они попадались, попадались всегда.

Не было ни поэзии, ни романтики в такой задумке. Всего лишь трюк, избранный магом, чтобы залезть к ним в голову. Такая постановочность смущала Пьетро Джербера, поэтому для своего кабинета он выбрал простое кресло-качалку.

Отрешившись от воспоминаний, изгнав сменявшие друг друга противоречивые чувства, он сразу направился к баобабу, где хранился архив синьора Б. Схватился за ручки, утопленные в коре, потянул на себя и распахнул створки скрытого в стволе просторного шкафа.

На многочисленных полках стояли приведенные в порядок, строго классифицированные личные дела пациентов.

Они были разложены по годам, и психолог сразу стал искать тысяча девятьсот девяносто девятый. Ради сохранения врачебной тайны на корешках были указаны только инициалы.

«А. Д. В.», – повторил про себя Джербер, вспомнив подпись под рисунком, снятым со стены в кабинете Бальди.

Он нашел то, что искал. Судя по всему, автор внушающего тревогу рисунка в детстве лечился у отца. Внутри папки находились четыре кассеты с аудиозаписями сеансов.

Джербер решил их прослушать.

Нашел старый плеер синьора Б. и, прихватив его, направился на синтетическую лужайку. Сел, надел наушники и поставил первую кассету. Когда почувствовал, что готов, нажал на пуск.

Пьетро узнал голос отца, ведущий маленького пациента в глубины его психики, и это производило впечатление. А главное, он впервые слышал настоящий голос сказочника, пусть даже в то время, когда делалась запись, тому было всего двенадцать лет.

На магнитной ленте запечатлелась история орка и мальчика.

Но без посредства Николина рассказ представал более реалистичным, откровенно шокирующим. Вся череда событий заново прошла перед Джербером, через живые воспоминания их главного участника: повествование немногим отличалось от того, что психолог уже услышал.

Начало кошмара, которое пришлось на последний школьный день перед каникулами. Присутствие в доме чужака, претендовавшего на то, чтобы его называли «дядей». Небылица насчет того, что родители уехали в трейлере, оставив сына. Запертая дверь в подвал. Исчезнувшая, потом появившаяся собака. Побег, не удавшийся по вине егеря. Нелепая записка отца, в которой объявлялось, что они с матерью больше никогда не вернутся, а стало быть, с этого момента препоручают его заботам чужого «дяди». Поляроидный снимок рыжей из бара. Безымянная женщина, которая познакомилась с орком по переписке. Их намерение создать семью. Невозможность для нее иметь детей. Безумный план забрать себе двенадцатилетнего мальчика и стать для него родителями.

Ты уже можешь называть ее мамой.

Добравшись до конца третьей кассеты, Джербер взял в руки последнюю, вгляделся в нее: здесь заключался конец истории, а главное, выяснялось, каким образом мальчик одолел орка и его сообщницу, как ему удалось сбежать, спастись.

Прежде чем вставить кассету в плеер, психолог на мгновение замялся. В нем окончательно созрело убеждение, что он пришел именно туда, куда вел его сказочник. После того как мать албанского мальчика нашлась и Николин выбрался из затерянной комнаты, могло показаться, что Джерберу уже никогда не узнать всей правды о произошедшем, а главное, не постигнуть причин, которые сподвигли таинственного гипнотизера измыслить этакий хитросплетенный план. Но, оставив рисунок в кабинете Бальди, антагонист самым неожиданным образом снова ввел доктора в игру.

Не исключено, что с самого начала был предусмотрен именно такой ход событий. Джербер ничему бы уже не удивился.

Он начал слушать четвертую кассету.

«Как ты сегодня, Манг?» Синьор Балу обращался к пациентам, используя имена из «Книги джунглей», и это нравилось детям, а еще помогало сохранять анонимность в ходе записи. Манг был летучей мышью.

«Хорошо», – отозвался он тоном воспитанного ребенка.

«Ты уже подружился с кем-нибудь в институте?» Джербер впервые услышал упоминание об этом заведении: на других кассетах о нем речь не заходила. То самое место, куда отправили Николина, подумал он.

«Еще нет», – ответил мальчик, немного задетый.

«Ничего: ты скоро привыкнешь и наладишь отношения с товарищами». Почему его туда поместили? Психолог не мог избежать этого вопроса. То же самое случилось с албанским мальчиком двадцать два года спустя: подозрительное совпадение. Что натворил двенадцатилетний в девяносто девятом году, чтобы его определили в исправительное заведение?

«Если ты готов, можно начинать. Что скажешь?»

«Я согласен».

Синьор Б. поставил пластинку с «Простыми радостями», и Джербер стал ждать момента, когда игла зацепится за бороздку. Когда это случилось, ему показалось даже, будто он слышит размеренное дыхание мальчика. Тот впал в транс.

«Итак, Манг, в прошлый раз ты закончил на том, что женщина с фотографии должна приехать, чтобы жить вместе с тобой и с незнакомцем…»

«Да, – подтвердил мальчик. – Орк именно так сказал, а еще сказал, что я должен называть ее мамой».

«И это случилось? Женщина с поляроидного снимка приехала, чтобы поселиться с вами в доме среди лесов?»

Маленький пациент, похоже, разволновался.

«Не торопись, – успокаивал его синьор Б. – У нас полно времени».

«Дверь в подвал», – проговорил мальчик в волнении. Но запнулся и не стал продолжать.

«Что там, в подвале?»

Они уже касались этой темы во время предыдущих сеансов – точно так же, как получилось у Джербера с Нико. Но и в записях, сделанных двадцать два года назад, вопрос пока оставался без ответа. Может быть, как раз сейчас загадка должна разрешиться.

«В подвале… – подхватил мальчик и снова запнулся. – В подвале…» Несмотря на все усилия, он не мог продолжать. Очевидно, что мальчик страдал.

«Ты спускался в подвал?»

Молчание.

«Если не хочешь говорить об этом сейчас, не страшно, – улещал его синьор Б. – Мы спустимся туда постепенно, согласен?»

Но мальчик повторил еще раз: «В подвале…»

«Хорошо, Манг, так что там, внизу?»

«Керосин».

42

Папа скопил чуть ли не тысячу литров топлива у нас в подвале. Запасся на зиму. Воспользовался моментом, когда горючее подешевело, как сам мне сказал: приехала автоцистерна, чтобы залить керосин в чан, который был вделан в фундамент: там в прежние времена бродило вино.

Вспоминаю тот день, когда длинный красный шланг, вставленный в цистерну, разматывался и с бульканьем уходил под землю. Запах шибал в ноздри, от него болела голова. Вообще-то, он тошнотворный, но бывает, что и приятный. Дело привычки.

Не знаю почему, но эта сцена то и дело приходит мне на ум, пока я возвращаюсь домой с орком, сидящим за рулем папиного «вольво». За весь путь он ни разу не упомянул мой побег, даже не упрекнул ни разу. Когда мы приехали, я ждал, что орк меня накажет, а он говорит:

– Ты ведь устал, наверняка сегодня ночью не выспался.

Так и есть, но я не понимаю, почему он так обо мне заботится.

– Я, пожалуй, пойду прилягу, спасибо, – отвечаю.

Непонятно, почему я стараюсь быть с бугаем вежливым. Может, свыкаюсь с ним, как в тот день свыкся с запахом керосина.

Надо бы вымыться, но я совсем разбит. Валюсь на постель в одежде. Тем более что некому делать мне замечания.

– Понятно, мама?! – ору я, упрятав лицо в подушку. – Твой сын весь в грязи и не станет мыться! Я зарос грязью, и никому нет дела.

Никому нет дела.

Эта простая истина переворачивает мне душу. До сих пор всегда кому-то да было до меня дело. И тогда я начинаю плакать. Наволочка пропитывается горячими слезами. Сопли текут из носа, я их вытираю тыльной стороной ладони. Белла подходит, лижет руку. У меня нет даже сил отогнать ее. Но эта щекотка по-своему утешает.

Так я забываю обо всем и засыпаю.

Когда просыпаюсь, еще светло. Мне кажется, будто я проспал месяц. Сколько же времени прошло? Я лежу в той же позе, в какой заснул; когда поднимаюсь, все болит: руки, ноги, шея, спина. Наверно, от долгих блужданий по лесу. Смотрю на часы: даже девяти еще нет. Я впал в глубокое забытье, но в итоге проспал всего три часа.

В горле пересохло. Я встаю, иду попить.

Спускаюсь вниз, нахожу там орка, он тоже встал рано, сидит за столом на кухне в своем замызганном джинсовом комбинезоне. От меня самого уже воняет не меньше, но сегодня хотя бы не приходится видеть его в трусах, как обычно. Странно, что он листает старый мамин журнал, в котором пишут о платьях, туфлях и прочих таких вещах. Мама не особо следит за модой, обычно предпочитает читать романы, но иногда листает такие журналы, чтобы развлечься. Я всегда думал, что, заглядывая в них, она воображает другую жизнь, не такую, какую ведет со мной и с папой. Другой жизни, я уверен, она никогда для себя не хотела. Но ведь порой бывает прекрасно немного пофантазировать. А сейчас я задаюсь вопросом, с какой стати орк углубился в журнал для женщин.

– Я вот подумал, что мы можем сделать ей подарок, ты как на это смотришь?

Я, как всегда, не сразу улавливаю ход его мыслей.

– В честь нашей встречи, чтобы показать, с каким нетерпением мы ее ждали, – продолжает он, не обращая внимания на мой вопросительный взгляд. И добавляет, улыбаясь: – Твоя новая мама будет счастлива.

Рыжая с поляроидного снимка. Какой же я дурак, что раньше не догадался!

– И когда она приедет? – спрашиваю, будто походя.

– Завтра, – объявляет орк.

Боженька милый, ни минуты покоя. Когда закончится эта проклятая история? Никакой передышки, все хуже и хуже. Теперь еще и это. Незнакомка приезжает, и неизвестно, чего она потребует от меня!

– Вот, смотрю журнал, вдруг что-то придет в голову, – объясняет орк.

Все, что изображено на этих страницах, слишком дорого для него; и хотя я уверен, что орк забрал деньги родителей, трудно себе представить, чтобы он поехал во Флоренцию, зашел в бутик и купил сумочку или роскошные туфли. Но лучше будет ему подыграть.

– Отличная мысль, дядя, – заверяю я, хотя на самом деле мне плевать, я всего лишь хочу обвести его вокруг пальца.

Орк просиял:

– Правда?

– Конечно; женщины обожают подарки, – говорю я, изо всех сил стараясь оставаться серьезным. – Ты уже выбрал что-то, что ей может понравиться? – спрашиваю, делая вид, будто меня в самом деле это интересует.

Он вскакивает со стула, глаза у него блестят.

– Пойдем, покажу тебе, что я нашел.

Я недоумеваю. Что это значит? Но мне и любопытно тоже. Я следую за ним.

Мы поднимаемся по лестнице, он приводит меня в комнату родителей, теперь его комнату. Я переступаю порог и не верю своим глазам.

Шкаф распахнут настежь, и мамины платья раскиданы повсюду.

Он хватает вешалку с платьем в цветочек и показывает мне.

– Я подумывал об этом: что скажешь?

Я сказал бы, что это платье – папин подарок. Что мама надевала его летом и к нему бабушкины серьги с бирюзой, по случаю сельского праздника. И пока она одевалась, мы с папой ждали у лестницы, чтобы увидеть, как она спускается. И хотя платье всегда было то же самое, каждый раз, когда она показывалась на верхней ступеньке, это было чудесное зрелище. Мама улыбалась нам, чуть изгибала шею, будто в поклоне. И говорила, как ей повезло: у нее целых два кавалера! И мы, сопровождая такую красавицу, чувствовали себя важными персонами. Орк не мог ничего этого знать. И какая ему разница? Поэтому я промолчал.

– Ну что? – допытывается он.

У меня в голове не укладывается, что этот ублюдок хочет подарить женщине, которую я в глаза не видел, платье моей матери.

– Это точно ее размер? – произношу я через силу, хотя в горле стоит ком: есть надежда, что, засомневавшись, он эту мысль оставит.

– А-а-а, – задумывается он, будто спохватившись. – По фотографии, которую она прислала, не разобрать.

– Да, так, на глаз, не определить, – поддакиваю я. Помнится, орк говорил, что они познакомились по переписке – стало быть, ни разу не виделись. – У мамы широкие бедра, – продолжаю. – А женщина обычно сердится, если ей дают понять, что она слишком толстая, особенно когда жених на это намекает.

– Да, некрасиво, – соглашается он.

Он поддается, это видно. Иногда мне кажется, что у этого великана мозг ребенка. Но тут на него снисходит озарение. Он сует руку в широкий карман комбинезона и вынимает стопку мятых конвертов, это письма, общим числом шесть.

– Давай посмотрим, не сказано ли где-нибудь, сколько она весит, – предлагает он, протягивая мне три штуки.

Я стою разинув рот: значит, он настолько мне доверяет? Не ожидал, что смогу прочесть такую личную переписку, а главное, узнать его настоящее имя, вряд ли рыжая зовет его «дядей». Но на каждом конверте только две буквы и номер.

П. Я. 9001.

Может, это его инициалы, говорю я себе, но не понимаю, при чем здесь номер. Потом вытаскиваю листок из конверта, читаю обращение.

Милый Медвежонок. А женщина подписывается: Кисонька.

От этаких нежностей меня тошнит. Остальное – набор слащавых фраз, корявых, с грамматическими ошибками. Моя учительница исчеркала бы эти листки синим карандашом. Рыжая клянется орку в вечной любви, и все такое прочее. Пишет, что по нему скучает, и я спрашиваю себя, как это может быть, если они не встречались ни разу. Назойливо твердит, что ждет не дождется минуты, когда обнимет его, расцелует и они вместе начнут новую жизнь. Нет и намека на секс; кажется, будто это писала девочка из начальной школы: мы, в средней, гораздо яснее выражаемся на такие темы. Но одна деталь поражает меня больше всего: женщина настаивает на том, чтобы завести ребенка. И поскольку Боженька не захотел, чтобы она могла зачать сама, а двоим бродягам вроде них ни за что не дадут ребенка усыновить, она советует просто забрать какого-нибудь, ведь вокруг столько несчастных детишек. Не важно, если это не младенец, пусть он уже подрос, главное, чтобы ей было кого любить и в ответ получать любовь. Это ей не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Наоборот, она убеждена, что делает доброе дело. Ведь я могу подарить столько любви, уверяет она. И даже не думает, как это отвратительно – оторвать ребенка от его настоящих родителей и, вероятнее всего, сделать несчастным. Полагает, что со временем он привыкнет. Ведь я буду хорошей матерью, повторяет без конца. Просто зациклилась на этом. Но в последнем письме нахожу фразу, от которой кровь стынет в жилах.

Жду не дождусь, когда увижу сыночка, которого ты для нас нашел.

Так и написано, черным по белому. Я читаю и перечитываю, не в силах поверить. Орк изложил мне их безумный план, но теперь передо мной доказательство, что именно я – причина всего. Все дело во мне. Мама с папой были ни при чем с самого начала, и кто знает, что с ними теперь сталось. Я чувствую, что виноват, но в чем я ошибся? Я не сделал ничего плохого, разве что не успел стать взрослым. Я ребенок, и они меня выбрали. Вот почему амбал не избавился от меня, как, вероятнее всего, избавился от моих родителей.

– Жаль, но никакого описания нет, – говорю я орку, возвращая письма.

Похоже, у него то же самое. Он дуется, как ребенок, которому не дают то, чего он просит.

– Но, думаю, платье в цветочек все-таки подойдет, – говорю я: теперь мне уже все равно.

Он загорается:

– Поможешь подобрать к нему красивые туфли?

Через несколько минут ансамбль готов. Платье в цветочек, белые туфли на небольшом каблуке, черная лакированная сумочка. Одно к другому не очень подходит, но орк не замечает. Сумочку он выбрал только потому, что она «блестит». Принес все на кухню, повесил плечики с платьем на колышек, прибитый над дверью в подвал, а внизу поставил туфли. Весь остаток утра у меня перед глазами это опустевшее платье. Время от времени ветер задувает в открытое окно, и платье колышется.

Похоже на привидение.

Я думаю о той, которая облачалась в это платье, и о той, которая вскоре в него облачится. Что я почувствую, увидев мамино платье на той, другой? И думаю, что именно за дверью, на которой оно висит, я, спустившись по лестнице, ведущей в подвал, найду ответы на все вопросы.

В этой двери никогда не было замочной скважины, не было и ключа. Только дверная ручка. Но я слишком робею, чтобы пойти и проверить.

Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать, смотрю в потолок и задаюсь вопросом: почему из подвала не воняет? Но самой постановкой вопроса пытаюсь себя утешить. Если бы мама и папа были там, мы бы ощущали трупный запах. Но Белла все время возвращается туда и скребется в дверь, будто что-то учуяла. Я по-прежнему ее оттаскиваю, чтобы орк не заметил и снова не предложил мне накормить собаку маминым снотворным. Может, лучше опять их подсыпать ему, эти таблетки? Все, сколько есть. Смешать с едой и отравить его. Но боюсь, что на этот раз он заметит. Не потому, что хитрый. Я сначала думал так, но потом понял, что он просто глуп. «Ум глупцов – в недоверчивости», – всегда повторяла мама. Когда глупцы чего-то не понимают, они сразу становятся подозрительными. Поэтому их можно облапошивать до определенного предела. Потом их все настораживает, они перестают доверять, и переубедить их никак нельзя. Самое скверное то, что с такими типами никогда не знаешь, на что они способны, какой реакции ждать от них. Поэтому из всех людей глупцы наиболее опасны.

– Ты не должна больше подходить к двери в подвал, – приказываю я Белле, а та сидит у моей постели и смотрит на меня, склонив голову, с самым невинным видом.

У собак особый нюх, все это знают. Особенно у золотистых ретриверов. Что притягивает Беллу? Там, внизу, одно горючее, твержу я себе. Но тела, возможно, плавают в чане. И запах перебивается вонью от керосина. Я должен спуститься вниз, поднять крышку и посмотреть. Но папа не разрешал мне. Говорил, что от запаха может закружиться голова, я могу потерять сознание. И тогда задохнусь или упаду в чан. Может, мысль и неплохая. Так я положу конец страху, грызущему меня изнутри. Я не хочу больше это терпеть. Прошу тебя, Боженька, пусть это прекратится. Но, возможно, скоро все станет еще хуже.

Платье в цветочек колышется, подвешенное над дверью. Рыжая с поляроидного снимка вот-вот приедет.

С завтрашнего дня их будет двое против одного. Ничего хорошего это не сулит. Если сейчас у меня мало шансов выпутаться из сложившегося положения, через несколько часов их станет еще меньше. Когда мама с папой вдвоем обрушивались на меня, я не мог сопротивляться; что говорить о сумасшедшем и подружке ему под стать?

Надежды нет.

Может быть, правда спуститься в подвал, открыть крышку чана с горючим, лечь на пол и уснуть навсегда? То-то огорчится ублюдок, когда найдет мой труп. Медвежонок должен будет придумать, что сказать Кисоньке, после всех своих обещаний.

И тут до меня доходит. Почему я раньше об этом не подумал? Подарок – вовсе не платье, тем более не туфли и не сумочка. Дар – это я. Поэтому он не может причинить мне вред.

Не может.

Я не силен в стратегии, но это дает мне какое-то перед ним преимущество, разве нет?

Если подытожить: он не может причинить мне вред, а я себе – могу. И если я причиню себе вред, он утратит любовь женщины, которая едет сюда.

Чем больше я над этим думаю, тем сильней убеждаюсь, что так будет лучше всего.

Жду у себя в комнате, когда наступит вечер. Около семи спускаюсь и готовлю ужин. Яичница на сале, с томатным соусом. Мама объясняла, что, если жарить на сале, получится вкуснее, даже папин башмак можно приготовить и съесть с аппетитом. И я смешиваю ингредиенты на сковородке, не выверяя пропорции, от щедрого сердца. Тем временем мама наблюдает за мной от двери в подвал. Потому что, если посмотреть краешком глаза, кажется, будто она одета в платье, которое там висит.

Уверен, она одобряет то, что я делаю.

Когда орк показывается на пороге, тарелка с яичницей уже на столе. Он предстает передо мной совсем другим. Улыбка, обнажающая гнилые, искривленные зубы, сияет на гладко выбритом лице.

– Ну как я тебе? – спрашивает орк, проводя рукой по щекам. Он даже вымылся, мокрые волосы причесаны на косой пробор. Прихорашивается перед приездом рыжей с поляроидного снимка. – Принял классную ванну, – заявляет он, потом таращится на ужин, выкатывая глаза. – Вот здорово!

Садится, поглощает яйца и сало. Орудует вилкой, будто лопатой, заталкивает еду в рот, давится. Хоть бы подавился совсем. Но знаю, что этого не случится, – таким, как я, никогда не везет. Все сожрав, орк откидывается на спинку стула, поднимает голову, хлопает себя по животу и громко рыгает, обращаясь к небесам.

– Вкуснятина! – хвалит меня.

Я молчу.

Потом орк встает и тащится к дивану, на свое обычное место. Пока он смотрит телевизор, я ставлю тарелки в раковину, тщательно их мою. Закончив, драю конфорки и мраморную доску. Все вытираю досуха. Привожу Беллу под крыльцо, даю ей поесть. Обнимаю, целую, оставляю ее там и возвращаюсь в кухню. Гашу свет и сажусь за стол. Жду. Под аккомпанемент какого-то мультика наблюдаю за амбалом, прилипшим к экрану, и спрашиваю себя, что творится у него в голове. К тому времени я уже принял решение.

Знаю: он снова захочет есть. И тогда придет в кухню, станет рыться в холодильнике, ища, чем перекусить.

Но прежде чем это случится, у меня полно времени.

Когда я чувствую, что готов, встаю и подхожу к двери в подвал. Зарываюсь лицом в мамино цветастое платье и делаю глубокий вдох, во всю силу легких, надеясь ощутить ее аромат. Где-то глубоко остался неясный след. Это изумляет меня и трогает.

Потом я берусь за ручку и наконец открываю проклятую дверь.

Подвал как будто делает выдох навстречу мне. Пахнет скорее сыростью, чем керосином. Света внизу нет, ни единой лампочки. Но я все равно спускаюсь по лестнице. Насколько помнится, там двадцать ступенек. Трупный запах, вопреки моим ожиданиям, не ощущается. Я мог бы взять папин фонарик, но предпочитаю спускаться в темноте, чтобы не видеть того, что меня окружает. Не желаю этого знать. Осторожно ступая, нахожу крышку чана. Наклоняюсь, нащупываю вентиль, вроде маленького руля, который ее закрывает. Пытаюсь повернуть. Сначала нужно приложить силу, потом система срабатывает. Поднять крышку не так-то легко. Опираясь на пятки, я даже откидываю ее в сторону, аккуратно, чтобы металл не зазвенел от удара о каменный пол. Любой шум может привлечь орка, но этого допустить нельзя.

Запах керосина вылетает из чана, словно дух, столетия пребывавший в заточении. Тут же пропитывает атмосферу, завивается спиралью, ищет выход наружу. Хорошо, говорю я себе. Так и должно быть.

Через несколько минут орк появляется на верхней ступеньке.

– Малец, ты там, внизу? – зовет он, и в голосе звучит отчаяние.

Вонь керосина достигла дивана, шибанула ему в нос.

Никто не отвечает ему.

– Я говорил тебе не спускаться в подвал, – бесится он. – Малец, ты меня слышишь? – Надсадно кашляя, он начинает спускаться. – Вылезай оттуда, пошли наверх! – кричит в темноту.

Я тебя больше не боюсь, мысленно отвечаю я, стоя в темноте с закрытыми глазами.

Он спускается и кашляет, горючее дерет ему горло, забирается в легкие.

– Что ты натворил, малец! – скулит он, ищет меня в темноте. Но не находит.

Хочешь узнать правду – пойди и посмотри собственными глазами.

– Твоя новая мама будет недовольна, – уговаривает он, как будто это может как-то тронуть меня. – Ты ее огорчаешь, понял?

Нет, прежде всего я огорчаю тебя. И очень этому рад.

Теперь, кажется, он набрался храбрости и спустился, слышу его шаги по каменному полу, он направляется к крышке чана.

Я открываю глаза. Знаю: момент настал. Выбираюсь из-за холодильника, где спрятался, снова поднявшись в кухню. Ловушка сработала. Я направляюсь к двери в подвал и захлопываю ее со всех сил. Здесь нет замочной скважины, и ключа тоже нет, твержу про себя.

Но темноты достаточно, чтобы он задержался внизу. Орк начинает вопить.

Тогда я выскакиваю наружу и растягиваюсь на земле, рядом с Беллой. Обнимаю собаку и наблюдаю за домом. Бежать бесполезно, он уже доказал мне это, и я хорошо усвоил урок. Если орк выберется, мне конец. Хоть он не тронет и волоска на моей голове, чтобы не испортить подарок своей Кисоньке, мне придется остаток дней провести с этими двумя. Что равносильно смерти.

Но дверь в подвал по-прежнему закрыта.

Орк в ярости, он истошно орет. Вот он наконец и взбесился, говорю я себе, воображая, как он блуждает в темноте, ищет лестницу, чтобы выбраться наверх.

Чем громче он будет кричать, тем скорей его легкие наполнятся испарениями. Наверное.

Сомнения терзают меня, но, если мой план сработает, «дядя» скоро потеряет сознание. Потом придет сон, крепкий сон, от которого он никогда не проснется.

Я прячусь за Беллу, крепко прижимаю ее к себе.

Секунды проходят, я стараюсь больше не думать об орке, а думаю о маме с папой, которые плавают в чане. После того как полицейские найдут орка, надо сказать им, чтобы еще поискали там. Я так ненавижу его, что даже страх отступает.

Все мысли мгновенно улетучиваются. Я чувствую, как мы с Беллой отрываемся от земли. Взрыва не слышу, звук слишком громкий. Понимаю лишь одно: я лечу.

Я лечу!

Мне совсем не больно. Но когда я с глухим шлепком снова падаю на землю, все кости в моем теле разбиваются вдребезги, будто я стеклянный внутри. Силюсь выпрямить спину, а голова свисает. И я вижу. На месте дома – дыра, похожая на маленький вулкан, он извергает пламя и густой дым, и все это поднимается к прекрасному звездному небу.

Я жив? Мертв? Сам не знаю. Но у меня в руках голова моей собаки. Тела больше нет. Хочу закричать, но воздух не проходит в легкие. Мозг отключился. Осознаю только, что во время взрыва Белла лежала передо мной.

И приняла на себя удар.

Она все еще смотрит на меня, я отбрасываю собачью голову прочь. В ушах непрерывный свист. Руки и лицо горят. Оглядываю себя. Я совсем голый, обрывки одежды вплавились в кожу, черную и багровую, покрытую волдырями.

Не могу закрыть глаза. Крикнуть не могу тоже. Могу только проливать слезы.

Рыжая с поляроидного снимка, говорю себе. Приедет и ничего не найдет.

43

Как только синьор Б. начал процедуру пробуждения А. Д. В., или же Манга, Пьетро Джербер прервал прослушивание записи.

Он услышал достаточно и был взволнован. Взрыв привел ему на память руины дома, которые он разглядел посреди леса с пожарной вышки, куда взобрался на рассвете.

Это случилось там, сказал он себе.

Оттого, что он видел место, где произошли события, история вселяла больше тревоги, и психолог еще сильнее вовлекался в нее. Джербер вдруг отдал себе отчет в том, что до сих пор задерживает дыхание. И наконец выдохнул, чтобы снять напряжение.

У него получилось, сказал он себе. Мальчику удалось уйти от орка, мальчик орка убил.

Прямо как в сказке. Только это случилось на самом деле. Описание последних событий вышло таким реалистичным, что Джербер на миг поверил, будто сам при этом присутствовал. «Что же в точности там приключилось?» – задавался он вопросом. В подвале, пропитанном парами горючего, хватило бы искры, чтобы произошел взрыв. Шаркнувшая по каменному полу подошва, статическое электричество на одежде.

Так все и произошло, заключил он, мысленно прокручивая события в обратном порядке, чтобы ничего не упустить. Вначале он делал записи в черном блокноте, но сам не заметил, как перестал, слишком захваченный рассказом погруженного в гипноз двенадцатилетнего мальчика. Последняя запись гласила:

П. Я. 9001.

Мальчик, живший в 1999 году, думал, что на конвертах писем, посланных рыжей женщиной с поляроидного снимка, значились инициалы орка. Он ошибался.

«Почтовый ящик», – повторил про себя Джербер, вспоминая ушедшие в прошлое времена, когда люди писали друг другу письма, клали их в конверты и наклеивали марки, ведать не ведая об электронной почте. Письма без адреса направлялись в один из многочисленных металлических ящиков: пронумерованные в порядке возрастания, они располагались в почтовых отделениях каждого из городов. Любой мог абонировать такой ящик. Ими пользовались люди, не имевшие постоянного адреса, или не желавшие, чтобы их обнаружили, или заинтересованные в том, чтобы оставаться анонимными. Периодически адресаты или же кто-то вместо них приходил забирать почту. Никто, кроме обладателей ключа, не имел к ней доступа.

Джербер порылся в кармане и вынул поврежденную огнем фотографию, на которой нельзя было различить лица таинственной женщины. «Кто арендовал ячейку номер 9001, чтобы сообщаться с ней?» – задал себе вопрос улеститель детей. «Дядя» определенно погиб, так и оставшись безымянным. Однако еще одна непроясненная деталь тревожила психолога.

Почему А. Д. В проходил лечение у синьора Б.?

Он снова припомнил, что не нашел никаких отсылок к этой истории ни на сайтах интернета, ни в оцифрованных архивах местных газет. Почему это дело держали в секрете? Джербер был убежден, что какую-то роль в этом сыграл его отец, только не понимал какую. Он уже закрывал папку, собираясь положить ее обратно в баобаб, когда заметил листок, приклеенный с обратной стороны. Оторвал его, увидел короткую надпись. И застыл, ошеломленный.

«Он лжет», – прочел Джербер вполголоса, узнавая почерк синьора Б.

44

План орка и рыжей с поляроидного снимка похитить ребенка и присвоить его себе как сына хоть и казался безумным, мог увенчаться успехом по совершенно конкретным причинам.

Многие сочли бы такую возможность невероятной и привели бы свои доводы: даже если бы похитители держали А. Д. В. в заточении, в полной изоляции от мира, все равно существовал риск, что кто-то посторонний заметит нечто аномальное или пленник убежит и их выдаст. По мере того как мальчик взрослел, такая возможность становилась все более и более вероятной.

Джербер, однако, знал, что все не так просто. Имелась переменная величина, называемая «синдром аффективного подчинения», с учетом которой план преступников мог сработать. Поэтому психолог не осуждал двенадцатилетнего мальчика, стремившегося любой ценой избежать ужасной судьбы.

А главное, в отличие от синьора Б., верил в рассказанную им историю.

Разновидность синдрома аффективного подчинения – так называемый «стокгольмский синдром», который получил свое имя от первого случая, зафиксированного в Швеции в 1973 году, когда беглый преступник попытался ограбить банк, взяв в заложники трех женщин и одного мужчину. Полиция осаждала здание сто тридцать часов, и за это время заложники в некотором смысле солидаризировались с преступником, хотя и знали, что тот не раздумывая расправится с ними, чтобы уцелеть самому. Такая эмпатическая связь подтвердилась и в дальнейшем, после освобождения заложников, когда все четверо практически защищали преступника, по большей части оправдывая его действия.

Психиатры считают, что поведение этих людей можно объяснить последовательным прохождением психики через три фазы. Отрицание опасности: раз человек не в силах ее избежать, он вытесняет ее. Привыкание к страху: поскольку психика не в состоянии долго выдерживать непрекращающуюся тревогу, мы начинаем испытывать позитивные чувства, совершенно иллюзорные. Действительно, заложники часто даже влюбляются в похитителей. Эта вторая стадия ведет к последней и окончательной – смирению перед новым статус-кво или его приятием, что может быть выражено следующим изречением: «Я превращаю моего мучителя в моего спасителя».

Синдром аффективного подчинения действует более коварными методами, для достижения цели даже не требуется применять насилие или угрозы.

Жертву приводят к покорности любовью.

Очевидно, что перед нами нездоровое чувство, исключительно одностороннее, но со временем возникает нечто вроде взаимности. Самый известный пример – Наташа Кампуш, которая исчезла, будучи еще девочкой, и появилась из ниоткуда восемь лет спустя. Она рассказала, что ее держал в заточении мужчина; но также поведала, что за это время ей не раз представлялась возможность бежать, а она это сделала только после ссоры с похитителем. Оказавшись на свободе, Наташа не захотела поддерживать общение со своей родной семьей и в конце концов купила дом, где находилась ее тюрьма, когда его выставили на продажу, после того как тюремщик покончил с собой.

Джербер знал, что подобное поведение не выходит за пределы нормы. Еще и потому, что, проведя сколько-то лет в плену, жертвы похищения начинают так или иначе отвергать мир, который, по всей видимости, о них забыл. Чтобы выжить, они бессознательно тянутся к тому, кто вырвал их из прежней жизни, хотя бы и силой.

Вслед за тем может проявиться новое запечатление.

Жертва аффективного подчинения стремится всегда и во всем быть похожей на того, кто имеет над нею власть. Многие из наблюдавших за Наташей Кампуш заметили, что она переняла некоторые повадки маньяка, ее похитившего, даже его манеру говорить, растягивая гласные в конце слов.

Столь сложной совокупности результатов можно порой добиться и без принуждения. Джербер часто наблюдал, как приемные дети, вырастая, забывали своих настоящих родителей.

Если принять за основу то, что события, о которых поведал сказочник, вполне могли произойти в действительности, запись на листке, прикрепленном к папке, где хранилось дело двенадцатилетнего мальчика, сообразившего, как избавиться от орка и рыжей с поляроидного снимка, вызывала много вопросов.

Он лжет.

В какие события из истории А. Д. В. синьор Б. не поверил?

Чтобы разобраться в этом, улеститель детей сделал пару телефонных звонков, около семи вечера вышел из кабинета в мансарде и поспешил на встречу.

45

В тот зловещий вечер в конце февраля погруженная в туман Флоренция казалась призрачнее обычного. Фасады старинных зданий, лишенные крыш, походили на недостроенные соборы, фонари мерцали неясными миражами, а отзвук шагов по влажной брусчатке терялся в белесой пелене: было не понять, откуда он исходит и в самом ли деле это идет человек.

Мрачные подмостки театра теней.

Среди них бродила по улицам тень человека, способного извратить любую волю, кого угодно заставить действовать в своих целях. Сказочник циничен и коварен по природе своей. Пусть его и окружает почти романтический ореол, Джербер не должен забывать, что имеет дело с монстром, который гордится своей способностью вторгаться в психику других людей; а главное, узурпатор считает, будто травматический опыт, пережитый двадцать два года назад, дает ему на это право.

На пустынных улицах исторического центра единственным утешением служил запах пылающих в каминах дров. Аромат, знакомый Джерберу с детства, и сейчас сопровождал его до наполовину опущенной рольставни, которая прикрывала вход в аптеку Мюнстерманна.

Все, что осталось от Братства гипнотизеров Флоренции, сейчас собралось в том же неизменном мезонине.

Синьор Ф. расхаживал взад-вперед по тесной комнатушке, заложив руки за спину.

– Ну и что стряслось? – спросил он в тревоге, увидев Джербера на верхней ступеньке каменной лестницы.

Он в курсе того, что случилось с синьором З., поэтому беспокоится, тут нет ничего удивительного, подумал Джербер.

– Как я уже отчасти намекнул по телефону, перед нами враг, который нам угрожает, вооружившись нашими же умениями, – объявил он. – Поэтому то, что я сейчас расскажу, может вас подвергнуть серьезной опасности.

– Продолжай, – невозмутимо проговорил синьор Р.; он сидел за столиком, закутавшись в пальто цвета верблюжьей шерсти, с сигарой в зубах, и тасовал колоду карт для игры в «Обливио».

В течение следующего часа психолог пытался в общих чертах представить двоим гипнотизерам этот случай, начиная с исчезновения восемь месяцев назад матери и сына, албанцев по национальности, и заканчивая рассказом о том, что произошло со сказочником, когда ему было двенадцать лет. Он вроде бы не упустил ничего. Хотя часть истории, касающаяся Николина и Миры, благополучно завершилась и Джербера больше интересовала история орка, он счел необходимым сообщить коллегам все факты.

– Значит, из-за всего этого Заккария Ашер под замком, а Филип в больнице? – в замешательстве спросил синьор Ф.

– Да, – подтвердил психолог. – И вина лежит на мне, – добавил он. – Поэтому, перед тем как излагать факты, я счел нужным вас предостеречь.

– И что именно ты хочешь узнать от нас? – спросил синьор Р.

– Бальди не поверила мне, когда я рассказал ей о том, что обнаружил, но запись отца на папке с делом А. Д. В. меня изумила.

– Думаю, тебя поразил сам факт, что кому-то вообще удается лгать под гипнозом, – предположил синьор Ф.

– Да, я не верил, что такое возможно, – признался Джербер. – Мне известны пациенты, которые, симулируя состояние транса, рассказывают врачу небылицы: ими движет либо жажда саморекламы, либо эгоцентризм. Обычно мы, гипнотизеры, способны распознать обман и вывести таких на чистую воду. Но в подобные манипуляции пускаются взрослые, мне ни разу не попадались дети, ведущие себя так.

– Ты и представить себе не можешь, на что способны дети, – тут же возразил синьор Р.

Другу отца что-то известно, догадался Джербер.

– Он обсуждал с тобой тот случай?

– Да, – подтвердил он. – Но твой отец так и не раскрыл мне имя пациента, – сразу предупредил гипнотизер, понимая, что Пьетро станет допытываться, что означают инициалы А. Д. В.

– А мне он ничего не сказал, – посетовал синьор Ф.

– Полагаю, отец обратился к единственному специалисту по регрессивному гипнозу, – успокоил его Джербер. Ведь и синьор З. пребывал в неведении относительно этого случая. – И что ты знаешь?

– Бальди не поверила тебе потому, что ей, по всей вероятности, известна другая история. Ни в прессе, ни в интернете нет ни следа того происшествия по вполне понятной причине: на основании неопровержимых фактов выстраивается совсем другая история, разительно отличающаяся от той, которую рассказал мальчик, – поведал синьор Р. – Следствие не обнаружило ничего, что подтверждало бы его рассказ: когда полицейские прибыли на место взрыва, они увидели разрушенный дом и услышали, как ребенок двенадцати лет с ожогами по всему телу твердит о каких-то орках.

– Накануне лесничий видел мужчину с мальчиком и должен был подтвердить, по крайней мере, что к нему явился незнакомец, назвавшийся дядей, – заметил психолог.

– Но лесничий все отрицал, – продолжал синьор Р. свой рассказ.

– А если он просто не хотел признавать свою ошибку? По сути, он отдал похищенного в руки похитителя, – возразил Джербер.

– Попробуй на минуту представить себя на месте следователя, – стоял на своем синьор Р. – В доме ни намека на трупы: не только родителей мальчика, но и орка тоже.

– Вероятно, вспыхнувший керосин уничтожил малейшие следы ДНК, – предположил Джербер.

– Но через несколько дней обнаружили трейлер, в котором семья должна была отправиться в путешествие по Северной Европе: он находился в заброшенном карьере, куда просочились подземные воды.

Дядя избавился от машины, подумал психолог. При необходимости такая находка развенчала бы выдумку о родителях, которые уехали, не взяв с собой сына.

– В трейлере нашли отпечатки пальцев, принадлежавшие трем разным людям: отцу, матери и сыну, – педантично перечислял синьор Р. – То же самое – в семейном автомобиле; если не ошибаюсь, это был старый «вольво», лишь слегка поврежденный при взрыве… Если бы там был кто-то еще, осталось бы четыре серии отпечатков, не так ли?

Джербер не мог уразуметь, как такое возможно.

– Действительно, факты явно противоречат тому, что рассказал мальчик, – заметил и синьор Ф., который тоже внимательно слушал. – Твоего отца пригласили, чтобы выяснить, изложит ли ребенок под гипнозом ту же версию событий: поскольку все другие попытки провалились, прокурор надеялся таким образом наконец узнать правду.

– Мальчик рассказал то же самое, но отец все равно ему не поверил…

– У него была на то причина, – посуровел синьор Р. – Почему ребенок с самого начала был настолько уверен, что в подвале лежат трупы родителей? Он не говорит об этом открытым текстом, но дает понять, после того как похититель посоветовал не спускаться вниз. И повторяет на протяжении всего рассказа.

И правда: Джербер не придал этому значения.

– Почему, например, ему ни разу не пришло в голову, что родители находятся в подвале связанные, с кляпом во рту? В таком случае сын мог бы им помочь, но он сидит сложа руки, – продолжал синьор Р. – Единственный ответ – мальчик знал наверняка. С самого начала знал, что там, внизу, два трупа.

Психолог ужаснулся. Но синьор Р. еще не закончил.

– Возможно, взрыв и правда произошел случайно; возможно, он хотел, чтобы родители задохнулись от испарений, исходивших из чана с горючим. Однако вероятнее всего, что мальчик завлек их в подвал тем же способом, какой, по его словам, применил по отношению к дяде. Более того, ребенок утверждает без обиняков, будто понял, что «настоящий подарок» для женщины – он сам, а вовсе не платье. Это может относиться и к его родителям: он их единственный сын, дар, преподнесенный жизнью. Думая, что он в опасности, мать с отцом бросились в подвал спасать его, а сын их запер внутри.

От такой реконструкции событий мороз подирал по коже.

– Твой отец говорил мне, что вплоть до того момента у А. Д. В. не наблюдалось ни признаков умственного расстройства, ни странностей в поведении, ни тяги к насилию. Он не был ни стеснительным, ни замкнутым, ни интровертом, пребывающим в собственном мире. Родственники, друзья и преподаватели описывали его как воспитанного, вежливого мальчика, способного поддерживать общение с кем угодно.

– Тогда как такое возможно? – спросил Пьетро Джербер, все еще не веря. – Чтобы сотворить подобное с собственными родителями, нужно питать к ним давнюю, глубокую ненависть.

– Не обязательно, – вмешался синьор Ф. – Я, как специалист по лечебному гипнозу, могу сказать тебе, что не раз наблюдал случаи, когда несовершеннолетний несоразмерно реагирует на ситуации, которые взрослому показались бы едва достойными внимания. Разжечь ненависть может все, что угодно: упрек, вставший поперек горла, скандал из-за плохой оценки или несправедливое, по его мнению, наказание.

– Сам подумай, Пьетро: что более правдоподобно – то, что пришел злой орк, или то, что ребенок мог совершить ужасное деяние, убийство тех, кто даровал ему жизнь? – Задав этот вопрос, синьор Р. вынул из колоды для игры в «Обливио» карту «Malleus Animi» и показал ему.

«Молот разума».

Слепой человечек – единственный, кто видит реальность и кладет конец игре, сказал себе Джербер. До сих пор он сам был жертвой обмана, иллюзии. Он сунул руку в карман плаща и вынул обгоревший поляроидный снимок женщины с рыжими волосами. Понял, что таким образом ему должны были внушить мысль, что фотография уцелела при взрыве, который уничтожил дом. И это вполне удалось. Однако, исходя из простейшей логики, если она лежала в матросской торбе вместе с другими пожитками орка, от нее бы ничего не осталось.

Каким я был дураком, посетовал гипнотизер, ведь его в очередной раз провели. Трюк был обескураживающе прост, но он попался. Кто знает, кем была женщина в белой майке, которая, ни о чем не ведая, позировала перед стойкой бара, подняв кружку пива.

Верите вы или нет, но существуют только две фотографии демона. Эта – одна из двух… Настоящее имя вам ничего не скажет. Но когда дьявол принимает обличье этой женщины, ты должен называть ее «мама».

Джербер порвал фотографию и выбросил клочки.

46

Никто не хочет верить тому, что говорят дети.

Разве не это всегда твердил синьор Б., ставя взрослым в вину недоверие, часто необоснованное, вызванное предрассудками в отношении несовершеннолетних? Но вероятно, существуют исключения.

Ибо временами дети скрывают правду, леденящую душу.

И Пьетро Джербер был теперь убежден, как и его отец, что история об орке – всего лишь выдумка. Хорошо продуманное вранье, за которым ребенок пытался скрыть поступок вопиющий, ужасающий для его двенадцати лет. Но очевидно, даже став взрослым, сказочник так и не смирился с тем, что его разоблачили.

Вот, значит, в чем состояла его цель с самого начала. Сделать так, чтобы и Джербер испытал то же, что довелось пережить ему.

Психолог на своем опыте познал тяжкий груз унижения, когда Анита Бальди не поверила в его теорию о существовании похитителя, который восемь месяцев держал в заточении Миру и Нико, загипнотизировав мальчика, чтобы тот рассказал его историю. Судью было трудно убедить, а когда в конце его постигла неудача, Джербер ощутил свое бессилие.

Выйдя из аптеки Мюнстерманна с намерением пешком отправиться домой и завершить этот невероятно длинный день, Пьетро Джербер пытался представить, как сложилась судьба А. Д. В. после того, как синьор Б. ему не поверил и все обвинили его в смерти родителей. У следствия не было доказательств, но, скорее всего, родня отреклась от него. Так или иначе, учитывая его возраст, мальчика нельзя было отдать под суд. Наверняка он долго оставался в учреждении, куда на несколько дней попал и Николин – скорее всего, до совершеннолетия.

Через двадцать два года все повторилось, словно в зеркальном отражении.

Нико тоже заподозрили в том, что он убил свою мать. Но потом сказочник освободил женщину, дабы показать следователям, что они ошибались, подозревая мальчика. Вот зачем он с самого начала забрал и ее тоже, рассудил психолог. Хотел показать Джерберу, насколько ущербны методы расследования, применяемые карабинерами, а главное, насколько произвольны и уязвимы выводы, к которым они приходят.

Таинственный гипнотизер был одержим памятью о том, как ему не поверили в детстве.

Ты не должен ни с кем говорить обо мне. Ты выслушаешь все, что я имею сказать, до самого конца. Ты не должен искать меня там, снаружи.

Он поставил эти три условия не для того, чтобы обеспечить себе безнаказанность или анонимность. Цель была другая: сделать так, чтобы психологу было труднее вызвать доверие, в случае если он решится раскрыть все обстоятельства дела. И еще он хотел, чтобы Джербер оставался без поддержки, один на один с этой историей.

Единственный зритель. Единственный судья.

Сотовый завибрировал в кармане плаща. Пьетро его вытащил. Эсэмэс:

Я тебя жду…

Многоточие в конце фразы подразумевало не только интимную близость, но и скрытый призыв. Будто эти слова ему прошептали на ухо. Джербера охватило сладостное чувство, нечто среднее между неловкостью и приятным удивлением, вроде тайной щекотки. Ведь послание пришло от бывшей жены.

День рождения, вспомнил он. Сильвия уже приглашала его в «Four Seasons», когда звонила, чтобы сообщить о несчастье, постигшем Филипа и синьора З.

Джербер взглянул на часы. Почти одиннадцать: наверное, вечеринка с друзьями уже подходит к концу. Бокал шампанского, который Сильвия вначале выпивала в одиночку, а потом, когда они познакомились, приобщила к ритуалу и Пьетро, после развода утратил свое магическое значение, став просто частью светской жизни. Повод встретиться с друзьями, которые со времени развода покинули его, дружно встав на сторону Сильвии. С другой стороны, стоит ли их винить, если он так обошелся с женой. Интересно, что они подумают, если он появится без всякого предупреждения.

Нет, лучше не ходить.

Он прибавил шагу, предвкушая впереди только горячий душ и долгий, крепкий сон. Вышел к Санта-Мария дель Фьоре. Обойдя баптистерий и собор, свернул на улицу Ориуоло. Навстречу двигалась группа монахинь и священников, они болтали и смеялись, как обычные туристы, которые возвращаются в гостиницу после прекрасно проведенного вечера. Пробиваясь сквозь толпу, Пьетро увидел ее.

Ханна Холл отразилась в погашенной витрине магазина одежды на противоположной стороне улицы. И она глаз не сводила с Пьетро.

Джербер замедлил шаг, обходя монахинь и клириков, чтобы лучше ее разглядеть, обуреваемый вдруг нахлынувшим нетерпением. Но когда путь наконец расчистился, ее уже не было там.

Куда она подевалась?

Пьетро огляделся, прикидывая, где она могла стоять, чтобы отразиться в стекле. Но не смог определить.

Это была она, совершенно точно. Черный бесформенный свитер, светлые волосы, собранные в хвост, прозрачная кожа и грустное лицо. Пронзительной красоты взгляд.

Ханна предстала такой же, как полтора года назад, когда они виделись в последний раз, и Джербер понял, что обознался: такого не может быть.

Джербер понял, что с ним сейчас произошло. Никакой тайны, никакой игры воображения. Просто мираж, видение, вызванное ностальгией.

Пьетро осознал, что есть всего один способ избавиться от него. И захотел снова увидеть Сильвию.

47

Роскошный дворец в Борго Пинти был построен в конце пятнадцатого века. Его окружало четыре с половиной гектара зелени, поэтому его относили к «обителям радостей земных», городским зданиям, выстроенным посреди огромных парков, что создавало впечатление, будто хозяева их живут в сельской местности. Прежде чем перейти в собственность семьи делла Герардеска, чье имя он носит по сей день, дворец принадлежал роду Медичи.

Пьетро Джербер вошел туда с главного входа, и все великолепие Ренессанса обрушилось на него. Среди мраморных статуй и элегантной мебели его поношенный плащ выглядел неуместно. Но Джербера это не заботило, он направился в «Атриум-бар», где когда-то они с Сильвией назначали друг другу свидания, отмечали памятные даты или особенные события, либо просто ходили туда по любому радостному поводу. На самом деле это она выбрала место. Джербер не мог бы себе такого позволить, если бы не работа бывшей жены, консультанта по вопросам семьи и брака. Сильвия была более амбициозна и, когда, получив диплом, зашла сюда в первый раз, чтобы выпить в одиночку за будущие успехи, уже отчетливо представляла себе, чего хочет добиться в жизни. И впрямь, ее пациенты принадлежали к высшим кругам и были готовы щедро оплачивать время, которое она тратила на то, чтобы выслушивать всякого рода жалобы, рассказы об изменах, разочарованиях и скуке супружеской жизни.

Пьетро Джербер вошел в просторное помещение, где были расставлены диваны и кресла и располагалась стойка из корневой древесины, за которой сверкали десятки дорогущих бутылок с элитным алкоголем. Пьетро сразу узнал лица нескольких старых знакомых. Людей, с которыми он делил трапезу, ездил в отпуск и которые после развода исчезли из его жизни, предпочтя Сильвию. Они тотчас обернулись к нему, глядели вопросительно. Да-да, это я, хотелось ему со всей дерзостью крикнуть с порога. Но он ограничился вежливой улыбкой.

Совсем недавно он думал, что опоздает и приглашенные разойдутся по домам. Однако же все они были здесь.

Джербер разглядел виновницу торжества: она с кем-то беседовала, повернувшись спиной, в открытом вечернем платье. Джербер узнал ее непринужденную позу: в одной руке бокал шампанского, другая теребит длинную нитку жемчуга. Но лишь изгиб шеи уверил его, что это именно Сильвия: наклон, неотразимо прелестный, хотя женщина, некогда любимая, редко его показывала: только когда решалась убрать волосы наверх.

Рядом с ней сидел мужчина. По тому, как он смотрел на Сильвию, Джербер понял, что это и есть пресловутый Лука, новый друг или жених. Он направился к паре, намереваясь поздороваться, поблагодарить за приглашение и распрощаться. Именно так он с самого начала собирался поступить.

Пока он шел, лучшая подруга Сильвии ненавязчиво пододвинулась к ней и что-то сказала: видимо, заметила Пьетро и сообщила Сильвии, что он здесь. Та обернулась, и Джербер уловил выражение ее лица. Удивленное, как ему показалось.

Чудесно, сказал он себе, мне удалось произвести впечатление.

Сильвия извинилась перед гостями и пошла ему навстречу прежде, чем он успел присоединиться к их тесному кружку.

– Пьетро, – проговорила она с запинкой.

Очевидно, не предупредила никого о том, что пригласила бывшего мужа или что он, возможно, придет. В самом деле, все внимание присутствующих было обращено на них. Как в старые времена, подумал Джербер.

– Я пришел с пустыми руками, – повинился он. – Хотел принести тебе желтых тюльпанов, но не знал, где их раздобыть в такой поздний час.

– Пьетро… – повторила она, не зная с чего начать. Даже потупила взгляд, будто на полу искала нужные слова. – Что происходит? – спросила наконец, не найдя ничего лучшего.

Он не понял, оглядел себя.

– Конечно, костюм неподобающий, но я решил, что для тебя важно мое присутствие, и пришел в чем был.

– Для меня важно?

– Я подумал, что это хороший случай показать всем, что мы цивилизованные люди.

Сильвия уставилась на него, потом подошла ближе и заговорила вполголоса:

– Ума не приложу, зачем ты ставишь в неловкое положение нас всех, да и себя самого. – И под конец спросила: – Что ты хочешь этим доказать?

Джербер в ту же секунду понял, что чуть раньше, за столом, она не удивилась. Испугалась. А он не произвел впечатление, а ранил, попал в больное место.

– Эсэмэс, – заикнулся он в свое оправдание.

– Какая эсэмэс? – недоуменно спросила она.

– И все твои звонки… – лепетал Пьетро.

– О чем ты говоришь? Мы не созванивались как минимум две недели, – отрезала Сильвия. – Да и при чем здесь это?

Две недели? Что значит – они не созванивались две недели? Джербер никак не мог собраться с мыслями, приспособиться к новой версии реальности. Он заметил, что Лука наблюдает за сценой, готовый вмешаться, если нужно. Но Сильвия сделала ему знак, давая понять, что все под контролем. Когда-то и они так же тонко чувствовали друг друга, подумал психолог, на миг забыв о том, что все происходящее не имеет никакого смысла. Он молчал, не зная, что сказать в свое оправдание. У него кружилась голова.

Бывшая жена положила ему руку на плечо.

– Пьетро, с тобой все хорошо? – спросила с беспокойством.

Ее снисходительное сочувствие причиняло больше боли, чем устремленные на него колючие взгляды гостей. Сильвия обращалась с ним как с несчастным безумцем, которому нужно подыгрывать, и это было ужасно.

– Все хорошо, – заверил ее Пьетро, хотя сам не был в этом убежден. – Извини, – сказал он. – Извините, – повторил громче, обращаясь к онемевшим гостям, в том числе к Луке.

Потом, положив конец жалкому зрелищу, быстро зашагал к выходу. Но успел заметить сострадание во взгляде той, которая в прошлой жизни была его супругой. И подумал, что нет ничего хуже, чем разочарование в глазах тех, кто когда-то тебя любил.

48

С кем он говорил по телефону все это время?

Вопрос преследовал его, но ответ был прост. Прост, как самый простой из обманов. В его уме голос сказочника превращался в голос Сильвии. Куда уж проще.

Придя домой, Джербер даже не снял плащ, уселся на диван, на свое привычное место перед выключенным телевизором.

И с мобильником в руке.

Десять раз сличив номер бывшей жены в списке контактов, вынужден был смириться с очевидностью и больше до мобильника не дотрагивался.

Звонили с другого номера.

Когда он занес новый номер в список контактов вместо первоначального? Ведь он сам проделал это, нет никакого сомнения. Но его волю обратали, вытеснили, исключили.

Улестителя детей самого улестили.

Когда это случилось? Как? Он и сейчас во власти этой темной силы? Что еще он натворил, сам того не замечая? И какие еще команды вложены в его мозг и ждут, когда сработает спусковой механизм, велящий их исполнить? Вопросы следовали один за другим, и ни на одном он не мог сосредоточиться.

Начнем с начала, сказал он себе, как всегда говорил своим самым юным пациентам.

Девочка в зеркале.

Пьетро Джербер впервые приобщился к практике гипноза много лет назад, когда помог умирающей девочке, которая отчаянно хотела в последний раз поговорить с отцом. Синьор Б. объяснил, как подменить его собой в воображении маленькой Амбры. И нечто вроде чуда произошло: в сознании девочки гипнотизер совершенно слился с родителем. Она смогла поговорить с человеком, который в тот момент находился на высоте в несколько тысяч метров, в самолете. И ни за что бы не успел явиться вовремя.

Иллюзия, доведенная до совершенства.

Тогда Джербер на практике убедился, насколько верен постулат, который внушают каждому, кто учится искусству гипноза: «Наш разум куда сильнее, чем наше сознание». А главное, он соприкоснулся с «могуществом разума, который обманывает сам себя».

Каждый раз, когда имя Сильвии появлялось на дисплее мобильника, психика Джербера автоматически подменяла голос звонящего голосом бывшей жены. Подмена совершалась без его ведома. Была простой реакцией на определенную команду.

Сказочнику это удалось лишь потому, что после случая Ханны Холл Сильвия стала для Пьетро Джербера слабым местом. Незащищенным лазом, который позволил нарушить границы его сознания. Через этот ход противник подсадил ему в голову мысль-паразита, и она свила там уютное гнездышко, мало-помалу устанавливая свой контроль.

Я тебя жду…

Хорошо ли ты позабавился, прикидываясь ею?

Ссоры во все эти дни. Столкновения и примирения. Но также и надежда, что получится наконец восстановить отношения, которые развеялись прахом полтора года назад, когда Джербер увлекся странной пациенткой, явившейся из ниоткуда. Все – подделка. И что самое скверное, представление для вящего правдоподобия было сдобрено воспоминаниями, взятыми из прошлой жизни.

Много ли ты украл из моего разума?

Но, отрешившись на минуту от Сильвии и проанализировав случай, которым он занимался, – с самого начала, с иголки с ниткой, воткнутой в яблоко, и первой встречи с Николином в игровой комнате, – Джербер осознал, что некоторые его поступки совершались интуитивно.

Были подсказаны.

Как будто некоторые ответы, некоторые решения находились внутри его, прописанные тайным шифром. Он действовал по сценарию, в этом нет сомнений. Извращенный кукольник направлял его и, может, до сих пор направляет.

Как он получал инструкции?

Джербер сжал виски, в надежде остановить мигрень, которая надвигалась лавиной, будто атакующая кавалерия. Как бы хотелось прилечь на диван, свернуться клубком, прижимая к себе подушку, призывая сон без сновидений. Но нельзя.

Во всяком случае, пока он не отгадает последнюю загадку, самую важную.

Он лично встречался со сказочником, не узнав его, и тот, воспользовавшись случаем, его загипнотизировал? Невозможно: он бы сразу распознал технику и приемы своего ремесла. Телефонный звонок вроде того, на который ответил бедняга Филип? Исключено: разум Джербера слишком натренирован, чтобы угодить в такую ловушку.

И на этот раз решение подсказала маленькая Амбра. Но, напомнил себе Джербер, для того чтобы волшебство свершилось, было необходимо зеркало. У себя дома, в темноте, он обнаружил то, чем воспользовался противник, навевая на него чары.

Черное зеркало.

Глядя на свое отражение, Джербер понял, как антагонисту удалось взломать его разум. Экран телевизора как нельзя лучше подходит для этой цели. Взгляд психолога упал на старую видеокассету.

Каким я был глупцом! Инструкции прописаны в видеозаписи о прежней жизни, которую я смотрел каждый вечер.

Сказочнику достаточно было войти в квартиру и заменить подлинную кассету на контрафактную, где изображения Сильвии, Марко и их с Джербером совместной жизни перемежались сублиминальными посланиями.

Несложная процедура, особенно если субъект предрасположен. И Джербер, каждое утро перед выходом из дома практиковавший самогипноз, чтобы уйти от реальности полного своего одиночества, был идеальным подопытным кроликом.

Он встал с дивана, подошел к видеомагнитофону. Наклонился, нажал на кнопку, чтобы вытащить кассету. Взял ее в руки, рассмотрел. Надо бы еще раз прокрутить ее, чтобы проверить теорию.

Но ему стало страшно.

Неизвестно, что еще скрывается в этой записи. Он не может рисковать. И Джербер сделал единственно разумную вещь: сломал корпус и начал методично разматывать пленку. Закончив, взглянул на бесформенную кучу у своих ног. Подобрал ее с пола, прошел в гостиную, швырнул в камин. Взял с полки спичечный коробок, чиркнул спичкой, бросил ее в середину мотка, и тот сразу же загорелся.

Джербер отвернулся от танцующих языков пламени, снова подошел к дивану, где оставил сотовый. Стал искать подложный номер Сильвии.

Пришла пора поговорить, сказал он себе. Теперь, когда его разум свободен и он наверняка узнает истинный голос сказочника, Джерберу не терпелось столкнуться с ним, вступить в поединок.

Он нажал на иконку вызова.

Вот, провозгласил он мысленно, я готов познакомиться с врагом, вступившим со мной в схватку и, если честно, побившим меня.

Гудки следовали один за другим, без ответа. Через какое-то время прекратились, но принявший вызов не произнес ни слова. Лишь какая-то мелодия слышалась в отдалении. Последняя насмешка. Заезженная пластинка играла «Простые радости».

– Очень забавно, – отметил улеститель детей. – Но я в привидения не верю.

Потом тот, кто ответил на звонок, прервал связь.

49

Всадники показались из леса, и Джербер помахал им рукой.

– Мальчонка очень способный, – крикнула издалека владелица конюшни. – Хорошо покатались, правда, Марко?

Мальчик кивнул, довольный. Психолог заметил, что сынишка все еще слишком сильно натягивает поводья пони. А женщина ехала на старом жеребце маремманской породы: на нем она всегда, как объяснила Джерберу, сопровождала туристов или учила детишек ездить верхом.

Джербер ждал их почти два часа, слоняясь по манежу и наслаждаясь покоем здешних мест: надо пользоваться последними погожими деньками в преддверии долгой дождливой осени. С недавних пор он стал чаще навещать Марко, ездил к нему в Ливорно и договорился с Сильвией, что будет забирать его по крайней мере два раза в месяц на выходные к себе во Флоренцию, в свой старый дом. Отец и сын все еще притирались друг к другу, но уже завели маленькие общие привычки. Джербер решил время от времени предлагать что-то новое – например, уроки верховой езды. Ритуалы, доступные только им двоим, на которых можно выстроить новые отношения. Хотя торопиться не следует. Однако в данный момент, как казалось Джерберу, дела шли неплохо.

– Ну как, тебе понравилось? – спросил он мальчика, помогая ему слезть с пони.

– Офигенно! – воскликнул Марко в полном восторге.

Джерберу не нравилось, что ребенок, которому и четырех лет не исполнилось, выражается на подростковом жаргоне. С другой стороны, он сам виноват, что не следил за его воспитанием. И все-таки психолог был доволен, что ему в голову пришла такая мысль и что сын хорошо провел время: можно повесить себе на грудь еще одну медаль «хороший папа».

– Теперь давай отведем Рока и Польдино в их стойла, – сказала владелица конюшни. – Напоим их, накормим и немного почистим: они тоже устали и заслужили немного ласки.

– Давай, – сразу согласился Марко, гордый тем, что ему доверили такое важное дело.

– Я покажу, как пользоваться щеткой, и Польдино тебя узнает в следующий раз.

– Правда? – не поверил малыш.

– Лошади всегда узнают тех, кто за ними ухаживает, – объяснила женщина. – А когда закончим, устроим полдник: пшеничная лепешка, свежая вода из колодца, – предложила она.

Марко был вне себя от восторга.

– Мне тоже полагается? – спросил Джербер.

– Это мы еще поглядим, – подняла бровь владелица конюшни.

Через полчаса, закончив дела в стойлах, женщина приготовила им обещанный полдник, и они расположились под открытым небом, вокруг стола, который, наверное, больше века простоял под раскидистым горным вязом.

Марко схватил кусок лепешки, но, вместо того чтобы отправить его в рот, спросил отца:

– Можно я позвоню маме и Луке, расскажу, что сегодня делал?

– Конечно, – сказал Джербер, протягивая ему свой телефон. Смотрел, как мальчик, счастливый, бежит на площадку, с масленой лепешкой в одной руке и телефоном в другой.

Джербер почти смирился с тем, что другой мужчина берет на себя роль отца в его отсутствие. Мало того: хотя Джербер вначале и относился к нему с недоверием и даже немного ревновал, со временем понял, что этот Лука – совсем не плохой человек и, наверное, хорошо, что они с Марко нашли общий язык, раз уж живут под одной крышей с тех пор, как Сильвия объявила о своих отношениях с новым другом или женихом. Джербер все еще не знал, как его определить.

– Слышно что-нибудь о Нико? – спросила владелица конюшни, когда они остались одни.

Психолог помнил, как близко к сердцу приняла она судьбу мальчика, которого нашла, когда ночью бродила по лесу.

– К сожалению, нет, – признался он.

– Я тут порасспрашивала немного, и мне сказали, что социальные службы нашли им с матерью квартирку над баром, в округе Луко, а ее в том же баре устроили на работу.

– Уже неплохо, – заметил Джербер. – Ведь раньше они жили в старой «панде» и перебивались кое-как, день за днем.

– Главное, что мать и сын снова вместе, – убежденно заявила женщина. – Надеюсь только, что мальчик поправился.

– А что с упражнениями для концентрации внимания, которые я вам назначил? – Джербер сменил тему: хотелось узнать, как она сама справляется.

Женщина вздохнула:

– Я их делаю, но мало что изменилось.

– Пожалуйста, поподробнее.

– Ну, я уже не просыпаюсь ровно в три сорок семь и не «вынуждена» каждую ночь кататься в Долину ада выгуливать собак, но бессонница никуда не делась, а иногда у меня провалы в памяти: вот я на кухне мою стакан или в ванной чищу зубы, а в следующий миг стою за конюшней и сама не знаю, как туда попала.

Несколько месяцев он пытался избавить ее от последствий программы, внедренной в ее подсознание сказочником, – приказа, отданного под гипнозом и нацеленного на то, чтобы 23 февраля она якобы случайно встретила Николина посреди леса в Долине ада.

– За конюшней ничего особого нет, и я не знаю, почему все время оказываюсь там, – уточнила женщина, и в голосе ее послышалась тревога. – Вы уверены, что это не возрастное?

– Физически вы в прекрасной форме, – успокоил ее Джербер. – Проведем еще пару сеансов гипноза, – заявил он уверенно, силясь обнадежить женщину, уверить ее, что проблему можно решить.

Но уверенности не было.

Джербер и сам страдал от расстройств, связанных с просмотрами проклятой видеокассеты. Мигрени, небольшие «провалы в памяти», как это определила лошадница, типичные последствия любого транса, даже легкого. К счастью, он не телепортировался из одного места в другое. Просто застывал, будто пораженный какой-то мыслью. Это случалось, пока он заводил ручные часы, или перед открытым шкафом, или под душем, или на лестничной площадке, когда вставлял ключ в замочную скважину. Потом, отдав себе отчет в своем состоянии, приходил в себя. Его беспокоило, что такие зависания длились все дольше. Сначала несколько секунд, теперь уже почти минуту. Случалось это не так уж часто и всегда вечерами. Он уже после заката не садился за руль. Если не найти способ полностью стряхнуть с себя гипнотическое состояние, навеянное сказочником, неизвестно, что может случиться. Промежутки, когда время, казалось, останавливается, могут распространиться на целые часы, а по прошествии лет – и на дни.

Джербер даже себе в этом не признавался, но ему было страшно.

Чтобы разбить чары, требовалась очередная команда. Фраза, слово, звук, образ, прикосновение или даже запах, чтобы раз и навсегда выбраться из ментальной ловушки. Разумеется, сказочник хотел отыграться на нем за подозрительность синьора Б., за то, что двадцать два года назад отец не поверил в историю с орком. Поэтому, возможно, и не существовало никакой формулы, чтобы расколдовать его.

Пьетро Джербер, хоть и боялся, что мало шансов выяснить, кто скрывается под инициалами А. Д. В., все-таки с самого февраля не переставал его искать. Вовлек в расследование коллег со всего мира, разослав меморандум с описанием способностей человека, за которым охотился. Надежду вселяло то, что такой талантливый гипнотизер вряд ли остался бы незамеченным в их тесном кругу. Однако поиски пока не принесли ожидаемых результатов.

Марко закончил говорить по телефону и теперь подобрал веточку и что-то рисовал в пыли, напевая.

– Пора возвращаться во Флоренцию, – сказал Джербер владелице конюшни; бросив взгляд на сына, он заметил, что свет изменился, солнце в это сентябрьское воскресенье стало клониться к закату.

– Буду ждать вас на следующей неделе, – кивнула женщина.

– Через две недели, – уточнил Джербер.

– Можете даже переночевать у меня или остановиться на пару дней, есть свободная комната с туалетом: муж устроил ее для наших детей, чтобы наезжали к нам с внуками. Но они не любят сюда возвращаться. Так что с тех пор, как муж умер, я подумываю, не устроить ли здесь гостевой дом, но все откладываю… По правде говоря, у меня нет желания пускать в дом посторонних, но вы – другое дело.

Психолог улыбнулся:

– Спасибо за приглашение, мы им обязательно воспользуемся.

– Вот и славно, – обрадовалась старая лошадница.

Джербер сделал последний глоток воды из стакана и встал из-за стола: надо сказать Марко, чтобы собирался. Подходя к сыну, слышал, как тот напевает. Издалека рассмотрел, что мальчик концом веточки нарисовал в пыли человечков. Ребенка, женщину и двух мужчин. Наверное, его и Луку. «По крайней мере, я все еще вхожу в семью», – утешил себя Пьетро. За пару шагов до Марко расслышал, что тот произносит нараспев одно-единственное слово.

– Мамаи… мамаи… мамаи… – повторял ребенок, четко выговаривая каждую букву.

Джербер застыл как вкопанный. Так Николин звал свою мать во сне. Это случилось во время их последнего сеанса, когда он попытался вступить с мальчиком в контакт в затерянной комнате, последовав совету синьора З. и дав ребенку валиум в надежде, что тот заговорит во сне.

Джербер схватил Марко за плечи и развернул к себе.

– Где ты услышал это слово? – спросил требовательно, даже чересчур сурово.

Мальчик отпрянул в страхе. Уставился на отца, пытаясь понять, в чем он провинился.

Не время для нежностей и хороших манер: Джербера ужасала сама мысль о том, что сказочник мог причинить вред его сыну, забраться к нему в голову без спроса и вложить туда какие-то враждебные чувства, чтобы еще больнее уязвить психолога.

– Отвечай, – настаивал он. – Где ты его услышал?

Малыш вытаращил глазенки, которые уже наполнялись слезами. Поднял руку, указал пальцем:

– Оно написано на стене, за конюшней…

Джербер обернулся туда, куда указывал Марко.

– Ладно, хорошо, – сказал он, успокаиваясь и гладя малыша по головке. – Я сейчас.

Чувствуя, как сильно бьется сердце, но с облегчением осознавая, что Марко не причинили вреда, он обошел строение с черепичной крышей и деревянными перекрытиями, где содержались лошади. Как и говорил сын, на задней стене просторной конюшни, именно там, где, как недавно поведала лошадница, она, сама не зная почему, часто оказывалась, красовалась крупная надпись печатными буквами. Ее нацарапали на камне; действительно, Джербер заметил в траве у себя под ногами что-то вроде сильно затупившегося шила. Буквы процарапывались раз за разом, неоднократно, чтобы начертать одно-единственное слово.

Мамаи.

Джербер сразу подумал, что Николин произнес его в кабинете на мансарде, когда они там были одни. И тогда говорил ребенок из Албании, не двенадцатилетний мальчик, похищенный орком двадцать два года назад.

Откуда же сказочник узнал это слово?

50

Они вернулись во Флоренцию, и Джербер, как договаривались, отвел Марко в кабинет Сильвии. Мальчик до сих пор был немного обижен на то, как отец обошелся с ним перед отъездом. По дороге Джербер пробовал помириться, но скоро понял, что это бесполезно: сын рос таким же гордым, как и его мать. Пьетро не считал это недостатком; хотел бы он и сам быть таким, как жена и сын.

– Мы еще вернемся туда, в манеж, – пообещал он, прощаясь с Марко на глазах бывшей жены.

Малыш неожиданно бросился ему на шею.

– Ты хорошо выглядишь, – заметила Сильвия, имея в виду его внешний вид.

В самом деле, после февральских событий он старался питаться регулярно, надевал чистую одежду и рано ложился спать. Впрочем, все это было лишь видимостью: последствия того, что сделал с ним сказочник, таились внутри. Но Джербер не мог в этом признаться женщине, которую любил и которая его больше не любила: того гляди, снова явятся старые призраки, а главное, всплывет на поверхность случай Холл.

– Спасибо, – только и сказал он, потом распрощался.

Уже наступил вечер, но, вместо того чтобы вернуться домой, Джербер решил зайти в мансарду. У него из головы не выходило слово, вырезанное на стене, и психолог хотел проверить, не упустил ли он чего-нибудь несколько месяцев назад.

Надпись на задней стене конюшни появилась не вчера. Четкие контуры букв и затупленное шило указывали на то, что ее подновляли раз за разом на протяжении какого-то времени. Вместе с пробуждением ровно в три сорок семь и непреодолимым стремлением ехать именно в Долину ада это также было компульсивным поведением, которое сказочник навязал владелице конюшни.

Вот только до настоящего момента никто этой надписи не замечал.

По всей видимости, таинственный гипнотизер знал слово, произнесенное Николином в присутствии Джербера, когда с ними не было больше никого. Мало того, считал его значимым элементом. Иначе зачем приказывать старухе все время подновлять надпись? Может, это и впрямь новая зацепка.

Почему это слово так важно?

Улеститель детей снова ощутил некое неопределенное чувство, с недавних пор терзающее его. Ощущение незавершенности. Складывалось впечатление, будто истории с орком чего-то недостает, хотя рассказ и завершился взрывом, уничтожившим дом. В частности, Джербера преследовал один вопрос.

Почему сейчас? По какой причине сказочник ждал двадцать два года, прежде чем отомстить всем, кто причинил ему зло, начиная с синьора Б.? Разве не мог он раньше похитить мальчика и обучить его, как он это проделал с Нико?

На возникающие вопросы можно было найти тысячу ответов. Например, таинственный гипнотизер не чувствовал себя готовым, не был уверен, что достиг уровня, необходимого для осуществления столь сложного плана. А может быть, он уже пробовал, забирая других детей, но предыдущие попытки оказывались неудачными.

Но у Джербера складывалось ощущение, что Нико и его мать представляли для него особенный интерес.

Зайдя в кабинет, он даже не потрудился включить лампу: хватало смартфона. Усевшись в кресло, стал искать в интернете, как будет «мама» по-албански. Убедился, что и в самом деле албанские дети говорят «мами». На видео, которое ему показала Бальди и на котором Николин воссоединялся с Мирой, мальчик обращался к своей матери именно так.

Тогда что же такое «мамаи»?

Такого слова не нашлось в словаре албанского языка. Джербер забил его в поисковик Гугла, но не вышло ничего подходящего. Единственным похожим и тоже относящимся к матери было португальское слово, хотя и со странной диакритикой: «mamãe».

Зачем албанскому мальчику обращаться к матери по-португальски? В этом нет никакого смысла.

Психолог встал, чтобы взять черный блокнот с записями по делу Нико, который он уже давно положил в архив. Принес на столик, зажег лампу рядом с креслом и стал пролистывать записи в поисках какой-то подсказки или идеи. Но в глаза ничего не бросилось: он, похоже, не упустил ни одной детали. Лишь последняя строка на последней странице привлекла его внимание.

П. Я. 9001.

Для следователей и даже для синьора Б. орк и таинственная женщина с рыжими волосами являлись плодами фантазии А. Д. В.: два персонажа, нарочно выдуманные, чтобы скрыть ужасное преступление, убийство родителей, совершенное двенадцатилетним подростком. Согласно его рассказу, пара познакомилась по переписке и с помощью писем продолжала общаться. В частности, дядя получал послания от невесты, жаждущей материнства, через почтовый ящик.

Этот почтовый ящик, сказал себе Джербер.

Деталь слишком точная, чтобы быть выдуманной, а он до сих пор данный факт до конца не осмыслил. Двадцать два года назад полицейские или карабинеры наверняка установили, кому этот ящик принадлежит или кто его забронировал, подумал психолог. И определенно не обнаружили ни имен, ни какой-либо связи с версией А. Д. В.

А если они этого не делали? Если никто ничего не проверял?

Сомнение не давало покоя. Джербер был убежден, что существует какое-то объяснение, что такое конкретное указание не могло ускользнуть от тех, кто был призван установить подлинность фактов, и уж никак не от синьора Б.

И все-таки что-то подсказывало Джерберу, что не мешало бы самому проверить.

51

Почтовые ящики, которые можно было арендовать на время, нумеровались по возрастающей и во Флоренции были собраны в одном месте.

Внушительное историческое здание Почтовой службы расположено в той части города, которая застраивалась в девятнадцатом веке и занимает целый квартал, между улицей Пелличчерия, улицей Порта-Росса и площадью Даванцати. Пьетро Джерберу, однако, пришлось дожидаться понедельника, половины восьмого утра, чтобы отправиться туда в надежде найти кого-нибудь, кто помог бы отыскать владельца ящика под номером 9001 в далеком 1999 году. Психолог не имел официального права запрашивать подобную информацию, поэтому рассчитывал на личное обаяние или на щедрую мзду.

Войдя через главный вход восьмиугольного здания, он очутился в вестибюле, под украшенным майоликой куполом, а оттуда попал в пронизанную светом галерею нижнего этажа. Шаги Джербера по мраморному полу гулко отдавались в пустоте, достигая потолка, покрытого лепниной. Чуть позже он вышел в просторный зал, похожий на внутренний двор ренессансного палаццо, окруженный портиками и увенчанный стальной конструкцией с вставками разноцветных витражей, через которые проникал, озаряя все вокруг своим мягким сиянием, яркий утренний свет одного из последних погожих дней.

Там располагались окошки, к которым подходили посетители. Но в данный момент, если не считать сотрудников, Джербер был в зале один.

Ему всегда нравились почтовые отделения. Они содержали в себе идею порядка и опрятности. Из этого места, на первый взгляд неподвижного, лучами распространялись тысячи связей со всем миром. Через него проходили миллионы житейских историй в виде писем, или посылок, или телеграмм, а также путем денежных переводов и ежемесячной ренты. Не говоря уже о почтовых открытках – их миллионы туристов до сих пор посылали, желая показать друзьям и знакомым, что они на самом деле посетили один из самых прекрасных городов, какие только задумало человечество.

В этом здании вдобавок сохранилась аура старины, полная очарования.

Джербер огляделся, заметив, что им овладевает странное ощущение, будто он явился сюда, влекомый какой-то темной силой. Будто за ним пристально наблюдают чьи-то невидимые глаза. Человек, которому принадлежал этот взгляд, находился далеко. И все-таки даже на расстоянии он узнавал, что происходит, в тот самый момент, когда это происходило. Видел, как служащая уронила скрепки и те рассыпались по полу. Слышал, как шуршат формуляры, перелистываемые другим служащим, который, облегчая себе задачу, то и дело слюнявил большой палец. Как стучит клавиатура компьютера. Как с глухим размеренным стуком падает на бланки печать.

Психолог остановился перед указателем, где были расписаны разные службы и вопросы, по которым следовало в ту или иную обращаться. Запомнив, куда надо идти, направился прямо по коридору. Пройдя мимо ряда коринфских колонн, очутился в зале, где высилась стена из металла.

Улей из тысяч ячеек.

Многие были открыты, то есть, их не использовали, отчего это место напоминало чудом сохранившиеся остатки, археологические свидетельства эпохи, уже прекратившей существование. К самым высоким ящикам приходилось подбираться по приставной лестнице, и на каждом была табличка с номером. Джербер тотчас же принялся искать ту, которая его интересовала. Переводил взгляд слева направо и незаметно для себя шевелил губами, подсчитывая. Но, добравшись до конца стены, с великим разочарованием обнаружил, что последний номер – 9000.

– Быть того не может, – невольно воскликнул он. Фраза и удивление, прозвучавшее в ней, эхом раскатились по обширному залу.

Очередная насмешка. Все надежды лопнули, как и его терпение. Оглядевшись, Джербер заметил служащего средних лет, тот сидел за письменным столом и заполнял журнал учета.

– Извините, – окликнул его психолог и подошел поближе.

– Да, слушаю вас, – отозвался тот, поднимая взгляд от журнала и снимая очки для чтения.

– Все ли почтовые ящики собраны в этом зале, или есть и другие, в других почтовых отделениях?

– Насколько мне известно, все они здесь.

– Я ищу номер девяносто ноль один, – проговорил Джербер, решившись раскрыть карты. – Но не могу найти.

– Такого действительно нет, – подтвердил служащий.

– Его куда-то убрали?

– Такого никогда не существовало, – сказал служащий. Потом обвел авторучкой ряды ячеек. – Здесь всегда были только те, которые вы видите перед собой.

Джербер вновь повернулся к стене из металла. Вздохнул. Опять он попал пальцем в небо. Невероятная наивность. Разумеется, двадцать два года назад тот, кто расследовал дело А. Д. В., приходил сюда, чтобы проверить слова мальчика о страшном орке, и наткнулся на тот же самый ответ. Поскольку ящика под номером 9001 не существовало, личность человека, который якобы арендовал его, было невозможно установить. Следовательно, двенадцатилетний парнишка врал, именно так и считал синьор Б.

– Спасибо и на том, – на прощание сказал Джербер служителю. Потом направился к выходу.

Оставалось вернуться в свой кабинет на мансарде, постараться забыть об этом эпизоде и сосредоточиться на маленьких пациентах.

– Но в девяностые годы было брачное агентство с таким названием, – вдруг выпалил служитель ему вслед.

Джербер развернулся, пристально на него взглянул:

– Что, простите?

Служащий начал припоминать:

– Тогда во Флоренции почтовые ящики были очень востребованы, а поскольку люди знали, что их всего девять тысяч, брачное агентство сделало себе рекламу, назвавшись «Почтовым ящиком номер 9001», давая понять, что есть другой способ обмениваться сообщениями… особенно излияниями чувств.

Психолог не верил своим ушам.

– Спасибо огромное, – сказал он и поспешил прочь.

52

– Как так вышло, что собственники брачного агентства прекратили его деятельность в две тысячи третьем году, а помещение до сих пор не сдано в аренду? – спросил Джербер у женщины с сиамским котом на руках, пока они поднимались по лестнице серого многоквартирного дома на улице делле Порте-Нуове.

Шестидесятилетняя консьержка, в розовом цветастом халате, с сигаретой во рту и накрученными на бигуди редкими рыжеватыми волосами, шагала по ступенькам, держась за чугунные перила.

– Квартира принадлежала одному графу, умершему несколько лет назад; наследники судятся, и пока дело не разрешится, никто не может распоряжаться имуществом.

Женщина с сиамцем обитала на нижнем этаже, и Джербер за какие-то двадцать евро склонил ее к тому, чтобы она разрешила посетить брошенную квартиру. Психолог нашел адрес агентства «П. Я. 9001» в старом томе «Желтых страниц», относящемся к девяностым годам: он все еще валялся в кабинете. Несмотря на интернет и смартфоны, синьор Б. не думал отказываться от телефонных справочников, и Пьетро не захотел их выбрасывать после его смерти: в отличие от наследников графа, он не желал даже прикасаться к вещам отца. По правде говоря, направляясь на улицу делле Порте-Нуове, Джербер надеялся собрать хоть какую-то информацию о деятельности агентства, но не мог предположить, что найдет помещение в целости и сохранности.

– Вы что-нибудь знаете о владельцах? – спросил он, шагая рядом с консьержкой.

– Ничего, только то, что они исчезли внезапно, оставив кучу долгов, включая арендную плату за несколько месяцев, – отвечала женщина.

– Но вы говорили, что все их имущество осталось на месте…

– Да, – подтвердила консьержка, ступая на площадку четвертого этажа. – Они ничего не забрали с собой, все осталось так, как они это бросили двадцать лет назад.

На двери все еще висела табличка с названием агентства, окруженным красными сердечками.

Порывшись в кармане шелкового халата, консьержка вынула тяжелую связку ключей.

– Подержите Лилло, – велела она, вкладывая сиамца в руки Джерберу.

Тот взял кота, чтобы консьержка смогла открыть дверь. Ключ с лязгом провернулся в замке, петли заело, дверь не поддавалась, царапала пол. Джербер подналег плечом. Наконец им удалось отвоевать пространство, достаточное, чтобы проникнуть внутрь.

На них дохнуло застарелой пылью и слежавшимся мусором. С порога почти ничего было не разглядеть, все тонуло в темноте.

Отдав консьержке кота, Джербер стал протискиваться в дверь.

– Ничего, если я не пойду с вами? – остановила его старуха. – У меня воск на огне плавится.

– Без проблем, – заверил ее Джербер. Так даже лучше: никто не будет путаться под ногами.

Консьержка вручила ему ключи:

– Когда закончите, закройте как следует и положите ключи ко мне на коврик.

– Хорошо, – сказал Джербер. – Спасибо за помощь.

Он подождал, пока женщина одолеет первый пролет, и вошел в темную квартиру.

53

Психолог пошарил по стене в поисках выключателя. Нашел, щелкнул – никакого результата. Еще бы, ведь столько лет никто не платил за электричество. Жалюзи были опущены, но не до конца, сквозь щели пробивался мутный свет.

Джербер подождал, пока глаза привыкнут к такой разреженной атмосфере.

В квартиру вел длинный коридор, от которого в обе стороны отходили комнаты. Психолог двинулся по нему, с порога заглядывая в каждую. Большей частью то были кабинеты, с письменными столами, телефонами, канцелярскими принадлежностями. Старые компьютеры, факсы и принтеры: технологии девяностых годов, уже вышедшие из употребления. Будто время застыло в ожидании: вдруг другие люди придут исследовать эту зависшую вселенную.

Всюду сердечки и амурчики, бурным потоком: постеры, наклейки на окнах и на стенах, разделяющих отсеки; разные безделушки. Изделия с названием и логотипом агентства: блокноты, ежедневники, брелки для ключей. Из любопытства Джербер задержался у одного из столов и взял авторучку с надписью «П. Я. 9001», рассмотрел ее и увидел, что верхняя часть, прозрачная, содержит густую жидкость, в которой плавают серебристые блестки; если ручку наклонить, то они составят слово «love»[4].

Куда его занесло? Все эти вещи – следы исчезнувшей цивилизации, основанной на любви и на китче.

Он постоял у порога маленькой звуконепроницаемой комнаты, с видеокамерой на штативе, направленной на табурет, стоящий перед зеленым экраном. Джербер предположил, что здесь записывались видеопослания виртуальных женихов и невест, которые таким образом пытались завязать знакомство с идеальным партнером, пригласить его на встречу, в надежде, что свидание со временем выльется в настоящую любовную связь.

У стены теснились полные мешки неотправленных писем. Одно из последствий внезапного прекращения деятельности агентства, подумал Джербер. Появление интернета, словно ядерный взрыв, смело брачное агентство, а также и чаяния десятков мужчин и женщин, ищущих подругу или друга, чтобы провести вместе остаток жизни. Глядя на груды конвертов, Джербер представлял себе полные романтических излияний письма, которые никто никогда не открыл, а потому одинокие сердца продолжали изнывать в тщетном ожидании. Все это ему казалось каким-то гротеском. Но если начистоту, он, подсмеиваясь, пытался отогнать от себя зловещее предчувствие, охватившее его с самого начала, едва он переступил порог.

Что-то недоброе обитало в этих комнатах, вытеснив все надежды, весь трепет любви и заняв их место. Какое-то существо, таящееся в тишине, живущее злобой на весь мир, который ему не поверил.

И это существо дожидалось именно его.

Наконец Джербер дошел до комнаты, которая его интересовала. Чуланчик без окон, стальные стеллажи для документов.

Архив, где хранились имена клиентов брачного агентства.

Джербер вытащил из кармана смартфон и включил фонарик. Выдвинул наугад один из ящиков картотеки. Ему повезло: личные дела клиентов были расположены в хронологическом порядке.

Он тут же принялся искать 1999 год.

Влюбленных, подавших заявку в том году, было около сотни, их дела распределились по двум отсекам. Джербер вытащил все папки, разложил их на полу, сам уселся по-турецки и начал просматривать. По правде говоря, не зная имен, не имея точного описания внешности орка, так и не увидев лица рыжей с поляроидного снимка, он плохо представлял себе, что ищет. Действовал наугад.

Копаясь в бумажках, думал, что если здесь есть доказательство того, что «дядя» на самом деле существовал, а не был выдумкой двенадцатилетнего мальчика, убившего своих родителей, то оно спрятано на славу.

Одну за другой Джербер открывал папки и отбрасывал. Обычно на первой странице красовалась фотография заинтересованного или заинтересованной, рядом указывались возраст, рост, вес, род занятий и знак зодиака, затем следовала короткая справка о себе, составленная обратившимся. На второй странице – заполненная анкета: вкусы, привычки, интересы. Психолог пришел к выводу, что на основании этих тестов агентство сочетало пары, следуя критерию, на первый взгляд непостижимому.

Если пары знакомились и поддерживали отношения, на четвертой и последней странице появлялась фотография партнера.

Не все, однако, находили пару, и последняя страница часто оставалась пустой. Психолог обнаружил также, что мужчин, обратившихся в агентство, было гораздо больше, чем женщин, поэтому для некоторых попытка была изначально обречена на неудачу.

Где-то через полчаса, открыв очередную папку, Джербер обнаружил знакомое лицо и пристально в него вгляделся.

Здоровяк с бычьей шеей. Гладко выбритый, иссиня-черные волосы расчесаны на косой пробор, желтая рубашка расстегнута, и видна густая поросль на груди. Позируя перед фотографом, он гордо выставлял напоказ два ряда кривых зубов, кое-где сломанных или почерневших. Судя по широкой улыбке, его это не смущало. Как и все прочие, он прихорошился перед объективом, стараясь показать себя с лучшей стороны.

«Родольфо Перрини», – прочитал Джербер. Тридцать девять лет. Рост – метр восемьдесят два, вес – девяносто килограммов. Безработный. Козерог. Это он, сказал себе психолог, даже не зная, откуда возникла такая уверенность.

Словно кто-то вложил это ему в голову.

Это не доказательство, сразу одернул он себя. Просто результат влияния извне. Как голос Сильвии по телефону: сказочник вложил мне в разум это лицо, а теперь хочет заставить поверить, что это и есть пресловутый «дядя». Нет, во второй раз я не попадусь.

В самом деле, здесь нет никакой связи ни с историей, которую он выслушал из уст Николина, ни с расследованием по поводу взрыва в загородном доме, проводившимся двадцать два года назад.

Очередной обман.

Этот «Родольфо» мог быть кем угодно, и даже, наверное, не знал, что некто воспользовался его лицом и его данными, желая подкрепить фактами ложь повзрослевшего ребенка-убийцы.

Джербер собирался уже закрыть папку, но его одолело любопытство: хотелось посмотреть, что там, на последней странице, какую партнершу предложило этому клиенту брачное агентство. Он быстро пролистнул странички, и перед ним предстал второй поляроидный снимок рыжеволосой женщины. Она тоже показывала себя во всей красе, желая заполучить мужа. В том же самом баре, с кружкой пива в руке, одетая в белую майку, подчеркивающую формы. Фотографию сделали на секунду раньше, или на секунду позже той, которую Джербер порвал на клочки и выбросил, потому что на этом снимке женщина не поднимала кружку, а держала ее в опущенной руке.

Вы верите в дьявола, доктор? – молвил сказочник голосом Нико во время одного из сеансов. Верите вы или нет, но существуют только две фотографии демона. Эта – одна из двух… Настоящее имя вам ничего не скажет. Но когда дьявол принимает обличье этой женщины, ты должен называть ее «мама».

Вот она, вторая фотография демона, первым делом подумал Пьетро, едва бросив взгляд на снимок, обнаруженный в папке.

Но на этот раз лицо женщины не было сожжено.

Сердце психолога на мгновение остановилось. Вторая мысль промелькнула в мозгу: ребенок из девяносто девятого года не врал – вот оно, доказательство. И третья: рыжая воплотила в жизнь свое стремление к материнству, хотя ей пришлось прождать много лет, прежде чем она смогла заполучить ребеночка только для себя. Четвертая мысль уложилась в одно слово:

Мамаи.

У Мирбаны Шульеты Лачи, по прозвищу Мира, волосы были теперь седые и стриженые, но когда-то она была рыжей. Орк говорил сказочнику-ребенку, что она бесплодна, но хочет завести семью.

Проблемы с нижним этажом, с яичниками и всем прочим.

Дядя заверил А. Д. В., что со временем тот привыкнет к новым родителям, позабудет о настоящих, ведь они уехали и оставили мальчика одного с чужаком. И что женщина, которая вот-вот приедет и поселится с ними в деревенском доме, готова подарить ему всю любовь, какая требуется ребенку в его возрасте.

Можешь уже называть ее мамой.

Джербер задавался вопросом, почему сказочник ждал двадцать два года, чтобы отомстить. Теперь он нашел ответ. Все это время он искал рыжую с поляроидного снимка.

И наконец нашел.

Судьба, которой избежал таинственный гипнотизер в возрасте двенадцати лет, постигла Николина. Или как там его звали изначально, напомнил себе психолог. Нет даже уверенности в том, что он албанец, как женщина, называющая себя его матерью. Напротив, есть вероятность, что он португалец. Но во власти аффективного подчинения мальчик забыл, кто он и откуда: свои истинные корни, настоящую идентичность. Только во сне всплыл след того существования, из которого его вырвали силой.

– Мамаи, – повторил Джербер, осознавая, что сам, своими усилиями способствовал тому, чтобы ребенок вернулся к похитительнице. Точно так же поступил лесничий со сказочником, когда тот пытался спастись бегством: вернул его орку.

Никто не хочет верить тому, что говорят дети.

Восемь месяцев назад сказочник похитил мальчика не затем, чтобы тот рассказал мне его историю. Он это сделал, чтобы я смог спасти ребенка, подумал Пьетро Джербер, уяснив себе наконец весь замысел. И мать он забрал, чтобы наказать ее по заслугам, но мы ее отпустили. Не заметили, что в маленькой семье, которую постигло несчастье, хранится страшная тайна. Никто не догадался: ни суд по делам несовершеннолетних, ни социальные службы, ни карабинеры. Я тоже не понял. А сказочник – да.

Для всех эти двое – несчастные бродяжки, живущие одним днем. Но в свете истины на глазах у всех совершалось ужасное преступление. И повторялось каждый день, год за годом.

Джербер вскочил с холодного пола. Может, еще есть способ исправить ошибку.

54

Владелица конюшни говорила, что социальные службы устроили мать и сына в Луко. Джербер выжимал из «дефендера» предельную скорость, чтобы поскорей добраться до района Муджелло.

Доехав до места, тут же бросился искать бар, где Мире нашли работу. Сколько может быть баров в таком маленьком городке? Пьетро спросил у прохожего, не знает ли он албанку, тот вспомнил ее и указал заведение в конце главной улицы.

Прибыв туда, Джербер наткнулся на опущенную рольставню и объявление о том, что в этот день недели бар не работает.

Но владелица конюшни говорила, что мать с сыном живут над баром, вспомнил он. И обогнул трехэтажный домишко в поисках входа. Нашел небольшую дверцу. На домофоне ничье имя не значилось, но он все равно нажал на кнопку и долго звонил.

Ему никто не открыл.

Одержимый настоятельной, может быть, даже безумной необходимостью выяснить все до конца, Пьетро Джербер забарабанил в дверь. На улице не было ни души, и тогда он решил вышибить дверь пинками.

После пары попыток дверь поддалась, распахнулась на лестничный пролет.

Психолог побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и истошно крича:

– Нико! Нико! Где ты?!

Только эхо отвечало ему, а наверху перед Джербером предстало удручающее зрелище: кухонные табуретки валяются на полу или сдвинуты в угол, к столу, где громоздятся бутылки и грязные тарелки. Из открытого, отключенного холодильника пахнет плесенью, несмотря на то что он пустой. Конфорки заросли грязью, из крана в раковину сочится вода. Он прошел в следующую комнату, гостиную, где вытертый диван стоял перед телевизором с покрытым пылью экраном. В туалете без окон журчал неисправный унитаз. Наконец, в спальне – шкаф, где остались одни только разнородные плечики. И две железные кровати с голыми матрасами.

Они уехали, только сейчас дошло до Пьетро; пришлось смириться с очевидным фактом. Хотя вернее было сказать – это он не успел их остановить.

Джербер прислонился к стене, голова у него кружилась. Он сполз на пол. Какое-то время сидел неподвижно, стараясь отдышаться. Ему явился синьор Б. Пьетро обвинял отца в том, что отец не поверил в версию событий, представленную мальчиком двадцать два года назад. Не оказал помощь, а, наоборот, заставил всю жизнь страдать от последствий того, что с ним приключилось и в чем не было его вины.

Но я поступил еще хуже, подумал Пьетро. Хотел любой ценой освободить Николина только затем, чтобы доказать свое превосходство над сказочником.

Истина всегда была у него перед глазами. Но увидеть ее помешало самомнение.

Улеститель детей снова услышал вопль, который Нико издал, услышав, что его опять вернут Мире. Этот крик будет вечно преследовать гипнотизера. Цена, которую он заплатит за ошибку в суждениях.

Затерянная комната, в которой заперт Нико, не в его уме. Такая комната для него – весь мир.

55

Тем воскресным августовским утром Элиза Мартиньш проснулась рано во влажных объятиях удушающего зноя, окутавшего Лиссабон. Ночная рубашка прилипла к спине, волосы, черные как вороново крыло, пропитались потом. Она повернулась к окну: сквозь жалюзи просачивался бледный солнечный свет; стало быть, небо покрыто легкой матовой дымкой.

Рядом с ней, животиком кверху, с открытым ртом, крепко спал Дариу, вцепившись в одну из ее грудей, выскользнувшую из выреза. Хотя сыну уже исполнилось три года, он по привычке насыщался материнским молоком, особенно по ночам. И тело Элизы продолжало снабжать его пищей. Она сама в глубине души эгоистично надеялась, что их особенная, неразрывная связь продлится еще немного. К тому же у маленького Дариу не было никого, кроме нее, в этом мире. И у нее самой не было никого, кроме сына. Хотя они казались такими разными.

У мальчика были светлые волосы и почти прозрачные глаза.

Поднявшись не спеша, чтобы не разбудить его, Элиза пощупала трусики, надетые на мальчика, и простыню под ним: сухо. По крайней мере, ей удалось приучить его не писаться в постель, и не придется без конца тратиться на подгузники.

Прежде чем выйти из комнаты, она обложила сына подушками: боялась, что он станет тянуться к маме во сне и свалится на пол. Такого никогда не случалось, но сама мысль пугала.

Хотелось поцеловать малыша, но он так сладко спал. Элиза сдержала порыв, хотя и с болью в сердце. Смешно, ничего не скажешь. Только мать знает, как трудно удержаться, чтобы хоть чуточку не приласкать ребенка.

Прикрыв за собой дверь, она прошла в туалет и, чтобы не шуметь, не стала спускать воду. Вымыла руки, сполоснула лицо и босиком направилась в кухню. Завязав волосы в хвост, приготовила чашку растворимого кофе и открыла окно, чтобы немного проветрить комнату. Вспомнила, что нужно снять белье, которое вечером развесила на балконе сушиться, иначе голуби, а их, как всегда, полно во дворе многоквартирного дома, нагадят на выстиранные вещи.

Но сначала присела к столу выпить кофе. Пока пила, глядела в окно.

С детства она мечтала жить в мансарде, откуда открывается красивый вид. Вместо того ей достались выщербленные фасады соседних домов. Они с Дариу поселились в маленькой квартирке в районе Моурария еще до его рождения, после того как родители Элизы выгнали дочь из дому и порвали с ней всякие отношения, не приняв ее связи с отцом невинного создания, которое она носила в чреве. Такой квартал – не лучшее место для того, чтобы растить ребенка, но мужчина, который клялся любить ее и заботиться о ней и о малыше, испарился. Или она сама заблуждалась, полагая, будто он в пятьдесят лет бросит жену и троих уже подросших детей, чтобы уйти к новой семье.

Беременная, без гроша в кармане, Элиза Мартиньш вынуждена была придумать себе новый способ существования.

Не так она представляла себе свою жизнь в двадцать два года. Но старалась изо всех сил. Сделала достойной убогую квартиру, где раньше жил торговец наркотиками, попавший в тюрьму, и нашла работу: устроилась к одному адвокату секретаршей на неполный рабочий день. Пока она трудилась, с Дариу сидела соседка. Но в остальное время сын принадлежал только ей. Хотя порой и бывало нелегко, ребенок был всем, чего она хотела от жизни, больше ей ничего не требовалось.

Она убеждалась в этом каждый раз, когда Дариу протягивал к ней ручонки и звал: «Мамаи».

Выпив кофе, Элиза поставила пустую чашку в раковину, вышла на балкон и стала снимать белье. На окнах близлежащих домов были опущены жалюзи или задернуты шторы. Если не считать птиц, которые с криками парили в небе, всюду царила тишина. Едва пробило семь, но в другие дни в такое время уже слышались голоса, люди просыпались, шумели. Элиза подумала, что в жаркий воскресный день середины лета все, воспользовавшись случаем, поехали на море. Она не могла себе этого позволить. Но, разумеется, что-нибудь придумает, где-нибудь погуляет с Дариу. Например, в парке. Они сядут на трамвай, проедут по проспекту Бразилии мимо порта и доберутся до парка Эштрела, прихватив бутерброды, чтобы перекусить у озерца, где плавают лебеди и утки, которые так нравятся Дариу. Можно себе представить, в каком восторге будет мальчик, услышав об этом. К счастью, сын научился радоваться мелочам. Но пока она снимала прищепки с розовой блузки, мысли о счастье исчезли и внимание Элизы привлекла необычная картина. По пустынному двору протянулись длинные тени от колоннады, окружавшей его.

И Элиза готова была поклясться, что за одной из колонн мелькнул чей-то силуэт.

Эта тень, гуще остальных, не двигалась с места, и на мгновение Элизе показалось, что она ошиблась. Но потом тень пошевелилась. И, будто уловив направленный на нее взгляд, исчезла.

Элиза разволновалась, хотя вроде и не было особой причины. Но беспокойство быстро прошло, Элиза скоро забыла о странном видении: нужно было переделать все дела до того, как мальчик проснется.

Как она и предвидела, Дариу, услышав о прогулке, был вне себя от радости. За несколько минут расправился с завтраком, и к десяти они уже были готовы. Элиза надела оранжевое платье и сандалии на пробковой подошве, Дариу был в красных штанишках, кожаных сандаликах и майке в белую и голубую полоску. Прежде чем уходить, мать спросила, не хочет ли он взять с собой какую-нибудь игрушку.

Сын выбрал телефончик, который светился и играл музыку.

– Ты точно хочешь эту? – спросила Элиза.

Телефончик купили, чтобы, когда Элиза уходила на работу, а мальчик оставался с соседкой, Дариу звонил понарошку и был уверен, что мама всегда рядом.

– Да, – отвечал мальчик.

Мама не стала возражать, усадила ребенка в коляску, пристегнула, взяла холщовую сумку, куда уложила полотенце, чтобы расстелить на лужайке, и они вышли из квартиры, закрыв за собой дверь. Прежде чем сесть на трамвай, нужно было зайти в мини-маркет на углу, купить все, что нужно для бутербродов. К счастью, магазин работал. Элиза на это почти не надеялась. В самом деле, они с сыном оказались единственными покупателями в этот час.

Пожилой, лет семидесяти, владелец магазина сидел за кассой, старый радиоприемник, стоявший рядом, был, как всегда, настроен на волну станции, передававшей народные песни. Старик бывал неизменно ласков с Дариу, порой даже угощал его леденцом. Но Элизе не нравилось, как он обращается к мальчику: в его тоне всегда ощущалась нотка сочувствия. Она знала, что Дариу немного отстает в развитии от своих сверстников, но это никому не давало права так к нему относиться. Дариу наверстает, вырастет здоровым, крепким, красивым: в этом Элиза была уверена.

За несколько минут Элиза набрала булочек, а также жареной колбасы и плавленого сыра листочками, чтобы сделать начинку. У входа она не прихватила тележку, так что сложила все в холщовую сумку. Направляясь к кассе, вспомнила про майонез: Дариу терпеть не мог сухой хлеб. Приправы были выставлены чуть поодаль, где-то за пару рядов. Чтобы обернуться быстрее, она оставила Дариу одного в коляске и пошла за майонезом.

– Я скоро, – сказала мальчику, чтобы он не волновался.

Нужную полку она обнаружила сразу. Рассматривая цены на баночках, чтобы купить подешевле, услышала, под звуки старого фаду Амалии Родригеш, смех Дариу. В растерянности замерла.

Кто рассмешил ее сына?

Наверное, хозяин мини-маркета, но, присмотревшись, увидела, что тот сидит на своем месте. Тогда Элиза схватила первый попавшийся майонез и быстро вернулась к ребенку, полагая, что рядом с ним какой-то покупатель, который тем временем вошел.

Но Дариу был один.

Она огляделась, не зная, что и думать.

– Солнышко, тут с тобой кто-нибудь был? – спросила она, улыбаясь, чтобы вопрос не прозвучал упреком.

– Мой телефончик упал, а тетенька его подняла, – объяснил мальчик, предъявляя как доказательство игрушку, снова очутившуюся у него в руках. – Ты не возвращалась, мне было немножечко грустно, и она пощекотала меня. А теперь ушла, – заключил он, показывая, куда удалилась незнакомка.

Элиза прошла по этому ряду до конца, намереваясь поблагодарить женщину, а также посмотреть, кто подходил к сыну, пока ее не было. Но, завернув за угол, так и не обнаружила никакой «тетеньки». Осмотрела другие ряды, но всюду было пусто.

Вернувшись к Дариу, заметила, что служебная дверь, выходившая на задний двор маленького магазинчика, была не заперта, а лишь притворена.

Элиза Мартиньш решила, что женщина, о которой говорил сын, была воровкой и проникла в магазин через служебный вход, по неосторожности оставленный открытым. Она была добра к Дариу, подняла с пола его любимую игрушку, а к тому же, как и этой бедняге, самой Элизе не всегда хватало денег на еду, и она решила ничего не говорить хозяину магазина.

Когда мать и сын наконец добрались до парка Эштрела, было уже почти одиннадцать, жара стала сильнее. Всякий раз, приходя в этот обширный городской парк, Элиза вспоминала, как в детстве дедушка водил ее сюда посмотреть на старого льва Пайвы Рапозу: зверя держали в клетке у входа с проспекта Педру Алвареша Кабрала. Если хорошенько постараться, даже через столько лет можно было чуть ли не наяву ощутить, как сжимал ее ручонку добрый старик, шедший рядом. От деда пахло одеколоном и бриллиантином. Но он умер раньше, чем смог увидеть Дариу, так же как и старый лев.

В парке было мало людей. Наверняка все они съехались с разных концов города, ища прохлады в этот душный день. Элиза катила коляску по обсаженным деревьями аллеям, время от времени останавливаясь, чтобы поправить сумку, которая все время сползала с плеча. Они миновали «музыкальную беседку», старинную конструкцию из литого чугуна, где в летние вечера выступали с концертами небольшие оркестры, и конный манеж, в данный момент закрытый.

Мать с сыном направлялись к небольшому озерцу.

Проходя мимо фонтанчика, Элиза набрала воды в пустую бутылку, которую захватила из дома, смочила руку и приложила к затылку Дариу, чтобы тот не перегрелся: мальчик возмущенно вскрикнул, ощутив эту ледяную ласку.

Они выбрали место в тени столетнего платана, Элиза вынула ребенка из коляски и наблюдала, как он, счастливый, бегает среди деревьев. Тем временем она разложила полотенце на траве и стала готовить бутерброды с колбасой, сыром и майонезом: пора перекусить.

Они съели все, что принесли с собой, и выпили почти всю воду. Крошки приберегли для уток и лебедей, которые подплыли к берегу, привлеченные угощением.

Утро промелькнуло быстро, а после обеда они, обнявшись, заснули на лужайке. Проснулись уже в пятом часу. Вокруг не было ни души, воздух застыл неподвижно; и если бы не пение цикад, Элиза подумала бы даже, что время застыло в единственном, бесконечно длящемся миге безмолвия.

– Смотри, мама! – Дариу увидел что-то в траве, метрах в десяти от них.

То был дешевенький синий мячик. Кто-то его забыл.

– Можно я поиграю? – спросил мальчик.

Элиза огляделась: вдруг тот, кто потерял мяч, все еще поблизости – тогда надо вернуть находку. Но никого не было.

– Поиграем вместе, – объявила она, вставая с травы и снимая сандалии. – Давай – кто кого.

У нее не было друга, который мог бы заменить Дариу отца, и время от времени ей приходилось брать на себя такую роль, заниматься тем, чем обычно мужчины занимаются с сыновьями. Например, играть в мяч, изображая того или иного знаменитого футболиста.

Элиза Мартиньш считала, что она ничем не хуже любого мужчины, даже лучше того труса, который удрал, оставив ее беременной, и теперь, наверное, наслаждается солнечным деньком у бассейна своей роскошной виллы в Сетубале. Но она понимала, что в некоторые игры мальчик предпочел бы играть с отцом.

К счастью, Дариу был еще слишком мал, чтобы осознать разницу. Хотя однажды она слышала, как он, говоря по своему игрушечному телефону, называл собеседника папой.

– Ну что, готов? – спросила она сына, заняв позицию между двумя деревьями. – Я буду великий вратарь Витор Баия, а ты кем хочешь быть?

– Криштиану Роналду, – как всегда, ответил Дариу и сунул игрушечный телефончик в задний карман красных штанишек.

Элиза хотела сказать, чтобы он отложил игрушку хотя бы на время матча, но, решив не выходить из роли, не стала настаивать.

У мальчика была неважная координация, и мяч чаще всего оказывался далеко за рамкой воображаемых ворот. Но он вкладывал в игру всю душу. Пряди светлых волос слиплись от пота, щеки раскраснелись, стали похожи на спелые яблоки: мальчик выбился из сил, но, судя по сияющей улыбке, вовсе не хотел прекращать игру.

Элиза Мартиньш благословила про себя того, кто оставил на лужайке грошовый мячик: давно она не видела сына таким счастливым.

Так называемый «Криштиану Роналду» приготовился пробить пенальти, закрепив тем самым победу в решающем матче на кубок парка Эштрела, и Элиза глядела, как Дариу устанавливает мяч и берет длинный разбег. Очевидно, что, куда бы мяч ни полетел, Витор Баия его пропустит.

Дариу бросился бежать к синему мячу. Поднял правую ногу и ударил с носка. Мяч взвился в воздух и пролетел слева от Элизы по изящной, точной параболе. Она вытянула руки, чтобы, по крайней мере, сделать вид, будто пытается отразить удар, но даже если бы она пыталась по-настоящему, у нее бы ничего не вышло, и это ее наполнило гордостью: сын точно пробил по воротам.

– Го-о-ол! – закричал Дариу и запрыгал по траве. Элиза тоже закричала и захлопала в ладоши.

Когда они закончили ликовать, молодая женщина обернулась и заметила, что мяч откатился на пять или шесть метров, к самому берегу озерца. Она туда направилась. Пока шла, думала, какой славный выдался день: наверное, он навсегда запомнится, и они с Дариу будут еще долго обсуждать этот матч – быть может, даже тогда, когда сын вырастет, а мать постареет. Подобрав синий мячик, Элиза обернулась, чтобы спросить у сына:

– Что скажешь, если…

Но слова замерли у нее на губах, и она тотчас забыла, о чем хотела спросить.

Дариу нигде не было.

– Дариу! – громко позвала она. Никакого ответа. – Дариу! – повторила мать. Но и на этот раз никто не отозвался.

Куда же он запропастился?

Она вернулась назад, стала искать сына, но ее окружал неоглядный зеленый простор, лишь кое-где перемежаемый деревьями. Не может быть, чтобы за столь короткое время мальчик успел уйти за пределы видимости, это просто нелепо. Как долго шла она, повернувшись к нему спиной? Секунд десять?

– Ладно, ты выиграл, – сказала она, думая, что ребенок спрятался за каким-нибудь стволом, хотя отчаяние подспудно поднималось в ней.

Никто не вышел из-за ствола.

– Если это шутка, то мне не смешно, – проговорила Элиза, но голос, вместо того чтобы звучать сурово, стал пронзительным от тревоги, которая вот-вот обернется страхом.

Он никогда так не поступал, думала Элиза, прочесывая окрестности. Мой Дариу никогда так себя не вел. Он послушный мальчик.

Единственное объяснение – земля разверзлась и каким-то образом поглотила его. Тогда, воображая несчастный случай, она пригнулась к траве, высматривая открытый люк или водосток. Но ничего такого не обнаружила.

– Дариу! – крикнула она во всю силу легких и, охваченная страхом, побежала к озеру: вдруг мальчик свалился в воду.

Тем временем слезы подступали к глазам, и Элиза чувствовала, как силы оставляют ее.

Это неправда, этого не может быть, твердила она про себя. Главное, этого не может быть со мной.

На мгновение Элиза подумала, что все это время только воображала, будто она мать очень красивого белокурого мальчика трех лет, по имени Дариу. Ибо реальность, представавшая перед ней, была куда хуже любой безумной галлюцинации. Но Элиза Мартиньш прекрасно знала, что не найдет столь легкого утешения. И хотя предвидеть будущее ей было не под силу, она сразу поняла, что ее нынешняя боль – это только начало.

Паника, не дававшая дышать и отнимавшая волю к жизни, охватила ее, и тут она припомнила и тень во дворе сегодняшним утром, и таинственную женщину в мини-маркете. Взгляд ее упал на синий мяч, который она до сих пор бессмысленно сжимала в руках.

Кто-то оставил его на лужайке нарочно. И принес в парк Эштрела специально для Дариу.

В единый миг она постарела на все те годы, какие ей предстояло прожить; Элиза Мартиньш поняла со всей ясностью, кто забрал ее сына вместе с игрушечным телефончиком.

Потому что этот синий мячик был подарком дьявола.

Молодая женщина еще не понимала, но должна была очень скоро усвоить, что пропавший сын – это куда хуже, нежели сын умерший. Ведь мертвым уж точно никто больше не причинит вреда.

Она еще не осознавала, что самым трудным сейчас будет одной вернуться в маленькую квартирку в квартале Моурария, толкая перед собой пустую коляску. Сын, растворившийся в пустоте, – это приговор: весь остаток жизни ей суждено провести в доме без воспоминаний.

Вспоминать прошлое невыносимо больно. Думать о будущем бессмысленно.

* * *

Через витрину кафе Джилли девушка видела, как он идет по улице. Все как обычно: встрепанные волосы, торопливый шаг, заношенный плащ «Burberry». Погружен в свои мысли. До того рассеян, что почти не замечает окружающего мира.

И ее в том числе.

Ханна Холл знала, что с минуты на минуту Пьетро Джербер появится в поле ее зрения. Она заказала капучино и ждала, сидя за столиком. Ханна вернулась во Флоренцию в феврале, но так и не набралась смелости, чтобы явиться перед ним. Слишком многое осталось непроясненным полтора года назад, слишком многим чувствам они не дали волю. Все это время она спрашивала себя: что же это за чувства? А главное, чувствует ли Пьетро то же самое?

Она исчезла в тот момент, когда психолог больше всего в ней нуждался. Нуждался в ответах.

Но ей не хотелось продолжать в том же духе, без конца задаваясь вопросом, хорошо ли будет дать волю тому, что они испытывали друг к другу. Особенно после той истины, что ему открылась.

После дома голосов…

Она осознавала, что перевернула всю его жизнь, разрушила брак, вдребезги разбила семью. Но что она могла поделать? Может, и дальше хранить секрет, но у него и так были счеты к синьору Б. за всю ту ложь, которой отец пичкал его с самого детства.

Истории не должны оставаться непроясненными, твердила себе Ханна Холл. Иначе их тени будут вечно скользить у нас под ногами. И впитывать яд. Недосказанные истории со временем становятся токсичными. И отравляют все вокруг.

Но Ханна не предвидела, что, после того как она расскажет историю их общего прошлого, они могут влюбиться друг в друга. Об этом она совсем не подумала.

Итак, она вернулась, чтобы понять и вместе с Пьетро выяснить все до конца. Сняла номер в отеле и решила не спешить, дождаться подходящего момента. Если такового не представится, она уедет, а он так ничего и не узнает.

Что она почувствует, снова увидев его?

Вначале было достаточно смотреть на него издали. Увидев в первый раз, как Пьетро идет по улице к себе в кабинет, она совсем растерялась. Будто вся ее сила внезапно испарилась. Не отдавая себе отчета, девушка расплакалась. От счастья. Но когда робкий внутренний голосок затвердил, что пора бы себя обнаружить, случилось нечто. Она заметила в Пьетро перемену. Все произошло внезапно – в тот миг, когда прибыл новый пациент.

В белом комбинезоне, в наручниках, в сопровождении охранников в форме. И это был ребенок.

С того момента Пьетро Джербер стал понемногу преображаться: с каждым днем проявлял все больше беспокойства, тревоги и озабоченности. Ханна пыталась понять, что происходит. Думала подойти к нему, спросить, что не так. Но, тысячу раз решаясь и все откладывая, отказалась от своего намерения и снова затаилась в тени. Хотя однажды вечером, рядом с собором Санта-Мария дель Фьоре, он ее заметил.

Ее лицо отразилось в витрине, и взгляды пересеклись.

Судьбе было угодно, чтобы группа священников и монахинь помешала их встрече, и Ханна исчезла, прежде чем он мог понять, что сейчас могло произойти благодаря ее оплошности.

Истории не должны оставаться непроясненными, вновь повторила Ханна Холл. Но была и другая причина, по которой она скрывала свое присутствие.

Не она одна следила за Пьетро Джербером. То же самое делал какой-то мужчина.

Ханна обнаружила это ненароком. Наткнувшись на него по меньшей мере три раза подряд, сказала себе, что вряд ли это случайность. Между ней и незнакомцем имеется какая-то связь.

Улеститель детей.

Таинственный преследователь носил элегантные костюмы и выглядел безупречно. Может быть, чтобы люди обращали меньше внимания на старые шрамы, покрывавшие руки, шею и часть лица. Следы ожогов, сразу догадалась Ханна. Как будто он давно пострадал при пожаре или при взрыве.

По правде говоря, и Джербер видел его десятки раз – на улице или в других местах. То и дело сталкивался с ним, не узнавая и не задаваясь вопросом, почему этот тип вечно маячит поблизости. Позже Ханна поняла, что не рассеянность тому виной.

Казалось, будто человек, покрытый шрамами, изыскал способ всегда выпадать из поля зрения психолога.

Зато Ханна замечала его.

Даже сейчас наблюдала за ним без его ведома. Пока он, в паре столиков от девушки, наблюдал за Джербером, проходившим по улице мимо кафе Джилли.

Ханна решила выяснить, кто он такой, используя преимущество своей незаметности, точно так, как поступал незнакомец по отношению к Пьетро Джерберу. К настоящему времени единственной информацией, которой она располагала, были инициалы, вышитые на безупречно отглаженной рубашке.

А. Д. В.

И у него была привычка в задумчивости с ловкостью фокусника вертеть в пальцах странную игральную карту.

Безглазый человечек любуется усыпанным звездами небосводом.

Джербер завернул за угол, как всегда, ни о чем не подозревая. Спектакль завершился, незнакомец встал, бросил на столик банкноту в двадцать евро, расплачиваясь за все, что заказывал, пока наблюдал. Направляясь к выходу, прошел мимо Ханны Холл. Та опустила взгляд в пустую чашку из-под капучино, которую держала в руках, и сделала вид, что пьет.

Незнакомец даже не взглянул на нее.

Она понятия не имела, что происходит и что конкретно ей следовало предпринять. Она знала только одно.

Истории не должны оставаться незавершенными, сказала она себе в последний раз.

От автора

Приемы гипноза, о которых говорится в книге, действительно применяются при терапии и производят описанный эффект. При сборе материалов для романа меня любезно, не жалея времени, консультировали докторесса Р. В. и доктор Дж. Ф. (по настоятельной просьбе этих лиц я обозначаю их имена инициалами); благодаря их рассказам и моим длительным изысканиям в данной области улеститель детей превратился в реального персонажа.

Благодарности

Стефано Маури, издателю – другу. И вместе с ним – всем издателям, публикующим мои книги во всем мире.

Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти, Алессии Уголотти, Патриции Спинато, Эрнесто Фанфани, Диане Волонте, Джулии Тонелли, Джакомо Ланаро, Джулии Фоссати и моей дорогой Кристине Фоскини.

Вы – моя команда.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери и изумительным сотрудницам лондонского агентства.

Тиффани Гассук, Анаис Бакобца.

Вито. Оттавио. Акилле. Антонио Падовано.

Джанни Антонанджели.

Секте Семерых.

Антонио и Фиеттине, моим родителям.

Кьяре, моей сестре.

Саре, которая «вечно со мной».

Примечания

1

Обетное подношение (лат.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

У нас Молот разума (лат.).

3

«Четыре сезона» (англ.).

4

«Любовь» (англ.).

Content

Донато Карризи
Дом без воспоминаний

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

От автора

Благодарности

Примечания