Собака Баскервилей из села Кукуево

Александр Сергеевич Елисеев

Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения имен, названий, географических мест и дат случайны.

С благодарностью жене, уделившей столько внимания обсуждению сюжета, чтению и редактированию текста, а также моральной поддержке автора.

1

«Меня зовут Бонд… Джеймс Бонд», — сумел удержать я вертевшийся на языке ответ на незатейливый и очень предсказуемый вопрос, заданный прокурором.

— Значит так, Виноградов Сергей Егорович, — строгим и несколько отчужденным голосом сказал прокурор, — у нас тут места особенные. У вас в городе всё, конечно, не так, но придётся тебе учитывать! Ты здесь неизвестно на сколько, а мы здесь… понимаешь, живем всю жизнь.

Тавтологии его явно не пугали. Я внимательно и преданно смотрел в глаза прокурора, что давалось с большим трудом, поскольку тот постоянно отводил взгляд и смотрел куда-то мимо меня с таким упорным искусством, как будто прослужил лет тридцать при византийском дворе, или окончил школу-студию МХАТ.

— Комнату в общежитии получишь, — одобрительно кивнул прокурор.

— Не надо, спасибо, я сам устроюсь, — поспешно отказался я.

— Ну, дело хозяйское, — не стал настаивать мой новый начальник, однако и облегчения в его глазах не появилось, конечно, ему абсолютно по барабану мои жилищные проблемы.

Атмосфера незнакомого, впервые увиденного кабинета, с угрюмой пылью и коричневато-серого цвета казенной обстановкой ощущалась не то чтобы очень уж угнетающей, но весьма недружелюбной, по-чужому холодной и строгой. Хотелось скорее уйти, упасть на свое рабочее место, отгородиться от окружающих ворохом служебных бумаг, взять передышку, прийти в себя, оглядеться на новом месте. Не очень-то я адаптируюсь в непривычной обстановке. А тут еще, как назло, забыл имя-отчество прокурора. Не то Степан Валентинович, не то Валентин Степанович, а может, вообще Виктор Сергеевич? Да нет, вряд ли… Простой выход быстро пришел в голову: сидя лицом к прокурору, я скосил глаза на крышку стола и с облегчением увидел поверх пачки пыльных бумаг постановление с резолюцией в правом верхнем углу: «УТВЕРЖДАЮ» Прокурор Средневолжского района Бугаев В. С.»

— Семен Валентинович!! Разрешите приступать к исполнению обязанностей? — мой голос должен был звучать молодцевато и бодро, а прозвучал надрывно, по-детски, нет, совершенно по-идиотски. И, к тому же, О УЖАС!!!! Я перепутал. Конечно Валентин. И даже не Семенович, а Степанович! Но, как говорит избитая истина, слово — оно, конечно, не воробей.

К моему удивлению, Валентин Степанович Бугаев, младший советник юстиции, прокурор Средневолжского района, пропустил мою досадную непростительную ошибку мимо своих прокурорских ушей, и, очевидно, думая о чем-то своем, вяло махнул рукой:

— Топай, Сергей… Егорович, топай!

Моя «база», как модно было говорить среди следователей (нахватался на преддипломной практике) — двадцать третий кабинет. Удивительным было уже то, что он находился на первом этаже прокуратуры, и был тут вообще только один. Первый этаж общего для прокуратуры и отделения милиции здания имел два отдельных входа. Со стороны райотдела милиции на первом этаже располагалась дежурная часть, камера временно задержанных, кабинет дознавателей ГИБДД и многое другое; на втором этаже скромно сидел начальник милиции, а рядом ютился уголовный розыск. С обратной симметрией, в прокуратуре района на первом этаже помещался только кабинет следователей, а на втором — кабинеты прокурора и заместителя прокурора, канцелярия и еще неизвестно какие комнаты, которые были всегда заперты, вероятно, там предполагались камеры вещественных доказательств и архив, а на деле прокурор его знает, что там могло храниться.

Кабинет номер двадцать три произвел бы удручающее впечатление на любого любителя кабинетов. Он был очень пыльным, очень местечковым, очень некомфортабельным и очень глупым. Знаете, бывают такие кабинеты, в которых, даже ненадолго заглянув, ощущаешь себя ничтожным и бренным; кабинеты, которые мудро смотрят на тебя, снисходительно предлагая к пользованию потертый десятилетиями заслуженный-презаслуженный стул, и которые повидали уже многое, много больше того, чем являешься ты. А есть такие модерновые, агрессивные кабинеты, которые норовят потопить тебя в буднях, без тени чванства, но с расчетливостью дельцов усадят посетителя в кресло, что окажется уютным не более пятнадцати протокольных минут, а после выплюнет тебя и позабудет, как и те сотни людей, твоих предшественников, чьи отпечатки задов и гул голосов таяли в памяти прямо пропорционально ниспадающему коммерческому или политическому интересу. Кабинет номер двадцать три был совершенно другим.

Это был действительно глуповатый кабинет, ибо не удосужился даже обзавестись собственной аурой и неподражаемой атмосферой. Более всего он напоминал собой салат, но не прославленный в веках винегрет, и не почетный праздничный оливье, где пестрая палитра продуктов уложена в единый и гармоничный ряд, а тот народный салатик, рецепт которого начинается словами: «Если гости застали тебя неожиданно, берешь все, что у тебя оставалось в холодильнике, мелко нарезаешь и…».

Начнем с того, что кабинет имел светлые выцветшие обои в цветочек, более подходящие для мещанской спаленки, нежели для стен присутственного места. В углу на основательных ножках врос в пол приземистый сейф дореволюционной, ну, в крайнем случае, начала века, конструкции. На подоконнике стоял заплесневелый графин приблизительно такого же возраста. Два стола располагались в свободных углах кабинета, один из которых также был архаичен, или антикварен, если угодно. Обитый черной клеенкой по столешнице, с цельными деревянными массивными ножками, он явно подходил бы какому-нибудь полицмейстеру более, чем следователю прокуратуры начала двадцать первого века.

Второй стол словно выплыл из советских времен, похожий на ученический, полированный, с выдвижными ящиками и изрисованной ручкой и исчирканной ножом поверхностью. Верхний ящик стола не закрывался до упора, а нижний лучше было вовсе не трогать, потому что он выскакивал из пазов и рассыпался на четыре части, заклеить которые было нечем, а собирать и аккуратно засовывать обратно невыносимо. Надо ли говорить, что второй стол достался мне.

Помимо столов в кабинете имелся шкаф для верхней одежды, куда можно было не без труда пристроить куртку и шапку, несколько разнокалиберных стульев различного возраста и стиля, да пара тумбочек. Все предметы мебели, включая мой стол, были завалены вещественными доказательствами и папками с уголовными делами. Тут были какие-то старые тряпки, пустые банки, ножи, запечатанные в полиэтиленовые пакеты. На полу стояла кадка с засохшим цветком. У стены между шкафом и сейфом притулился стул, на котором дремала древнейшего вида старушка в шляпе, положив на колени высохшие тонкие кисти рук.

Следователь прокуратуры, юрист второго класса Денис Зосимович Алексеев, теперь мой сосед по кабинету, поднялся из-за полицмейстерского стола и протянул для пожатия руку. На вид было ему около сорока с небольшим лет, высокий, тощий, одет в потертый костюм фасона «в сельском клубе праздник» серо-коричневого цвета и светлую рубашку без галстука, на голове копна плохо расчесанных волос темно-русого цвета с чуть пробивающейся сединой, лицо украшали усы. В общем, эдакий типаж пятнадцати-двадцатилетней давности. Из-под расстегнутого ворота рубашки старшего следователя выглядывала тельняшка.

— Старшина морской авиации. В запасе, — проследил за моим взглядом новоприобретенный коллега и, надеюсь, в скором времени товарищ по работе, — теперь вот следователем служу. Старшим.

— Виноградов Сергей Егорович, можно просто Серега, назначен следователем, — я попытался покрепче пожать протянутую руку.

— Служил? — поинтересовался Денис Зосимович с интересом, но с явным сомнением оглядывая мою слегка полноватую фигуру и очки.

— Никак нет, — по возможности дружелюбным голосом постарался сказать я, — приступаю вот только.

— Ну, добро, Серега, приступай, — кивнул Денис Зосимович, вернулся на свой стул, выбил умелым щелчком из картонной пачки сигарету без фильтра и, закурив, углубился в чтение каких-то бумаг. Комната быстро наполнилась вонючим дымом.

— А-а-а-а… Денис Зосимович, э-э-э-э-э… а это? — протянул я нерешительно. Денис Зосимович поднял глаза и следом за мной посмотрел в сторону спавшей старушки.

— Посетитель, — скучным голосом ответил следователь и вернулся к своей дымящей сигаретине и бумагам.

Я уселся за свой школьниковский стол, вытащил из кармана пачку «Винстона» и тоже закурил. Сосед по кабинету вновь поднял на меня глаза и посмотрел уже теплее. Я протянул ему свои сигареты предлагающим жестом. Денис Зосимович совсем растаял, улыбнулся и отрицательно махнул рукой:

— Не накуриваюсь такими, привык вот к этим, — и, вынув из кармана пиджака, показал мне алую пачку жуткой «Примы», которую я сам отваживался курить последний раз, наверное, лет десять назад, когда, еще будучи школьником, баловался с приятелями и особо выбирать курево было не из чего. А ещё моя матушка рассыпáла такие сигареты в шкафу, чтобы избавится от моли.

— Старушка эта — потерпевшая по одному делу тут, — снизошел до объяснений, подобревший к новому сослуживцу Денис Зосимович. Впрочем, я не был на него в обиде, вряд ли такому, как он, мужичку, мог с первого взгляда понравиться назначенный из областного центра коллега, плотный, коротко стриженый, одетый в джинсы и толстовку, к тому же в очках с золочёной оправой и с модной моделью пейджера на ремне.

— Её тут бандиты из квартиры выселили, жилье продали, а она на дачах тут обреталась, — продолжал следователь. Я уже понял, что слово «тут» он употребляет в самом широком смысле.

— К ее счастью, бандитов тех нашли, квартиру вернули, но бабушка всё ходит тут, жалуется. Старенькая совсем. Маразм, видать, хватил. Приходит каждый день. И выставить ее неудобно, — вздохнул Денис Зосимович.

В это время старушка проснулась, оглядела кабинет осоловелым взглядом и строго спросила меня:

— А кош… шки мои где? Где кош… шки я спрашиваю у вас?! — с особым акцентом на «ш» прошамкал ее архаический рот.

Признаюсь, я не нашелся, что ответить.

— Аполлинария Захаровна-а-а, — ласковым голосом пропел мой сосед по кабинету, — нету давно уж ваших кошечек, забрали их чужие люди. Идите домой, пожалуйста.

— Да Вы ш… што? Это же кош… шмар! — сердито проскрипела старуха. — Они же не смогут без меня. Найдите их немедленно! Где мои кош. шки?

Денис Зосимович не ответил, минутой ранее зазвонил телефон и он, взяв трубку, теперь негромко и сердито отчитывал кого-то за неявку по повестке.

Я тем более не готов был вступать в полемику с настырной старушенцией и принялся разбирать вещи на своем новоприобретенном рабочем месте. Перетаскав со стола на шкаф папки закрытых и приостановленных уголовных дел, место которых было в архиве, но там, по словам все того же Дениса Зосимовича, «прокурор себе погреб устроил личный и картошку хранит с капустой в мешках тут». Сложив в какую-то коробку пакеты с ножами, лоскутами ткани, бутылками, перчатками и еще черте какими предметами, я протер стол мокрой тряпкой, позаимствованной из совсем уж древних и ненужных вещдоков, после чего сгонял в соседний магазин, где был отдел канцтоваров и прикупил себе пару ручек, карандаш и пачку бумаги, потому как ничем подобным, как выяснилось, нас снабжать не собирались, точнее, собирались, но неизвестно, когда точно.

Весь местный «офисный» инвентарь состоял из старой печатной машинки, к которой я поначалу и подходить-то не рискнул, станка для сшивания томов уголовных дел, огромного допотопного дырокола и калькулятора, который, как несложно было догадаться, тоже когда-то являлся вещдоком по уголовному делу. Два видавших виды телефона и мой собственный пейджер — вот и вся оргтехника, имевшаяся в нашем распоряжении. Ни о каких компьютерах, принтерах и факсах, конечно, даже речь не шла. Ну ничего, думал я, протоколы можно и от руки писать, обходились ведь когда-то люди без современных технологических средств.

Зато на шкафу мне удалось обнаружить чудесную настольную лампу коричневого цвета. Хоть она и была, как многое здесь, старинной, зато солидной, массивной и работала, а значит, потеря зрения в ближайшее время мне не грозила. Хотя я и надел очки в первый день новой службы больше для солидности, чем для улучшения зрения, кабинет был сумрачный и темный настолько, что глаза сильно напрягались без дополнительно освещения, к тому же свет настольной лампы создавал некоторый уют. И конечно я уж вовсе не собирался светить ею в глаза подследственным, как иногда показывают в пошлых полицейских кинофильмах, что можно было бы предположить, а так просто, создавал себе интерьер.

Приведя наконец в порядок рабочее место, я с сознанием дела закурил и приготовился расспрашивать Дениса Зосимовича об особенностях жизни и службы «тут», но вдруг у меня на столе, вызвав ассоциации с известным стихотворением Чуковского, зазвонил телефон, и говорил там вовсе не слон, а наш прокурор Степан Валенти… э-э-э… Валентин Степанович, повелевший мне срочно зайти.

2

Вернулся я минут через пятнадцать, озадаченный первым поручением. Прокурор все с тем же отстраненным лицом и убегающим взглядом отписал мне материал для проверки в порядке статьи сто девятой уголовно-процессуального кодекса РСФСР (новый кодекс уже семь лет находился в стадии активного обсуждения, но пока так и не принят), и принятия решения о возбуждении уголовного дела, либо отказе в таковом.

Бесцветным голосом Валентин Степанович сообщил, что вот, мол, опять жалуются на оперативников райотдела, дескать, применяли меры физического и психологического воздействия на задержанного, а мама евойная — в смысле, задержанного, а не Валентина Степановича — волею судеб есть адвокат.

Зайдя в кабинет, я с удивлением обнаружил, что на коленях нашей старушки уже сложены пачкой тома уголовных дел, что, впрочем, никак не мешает ей по-прежнему спать, слегка посапывая и всхрапывая. Денис Зосимович, будто бы и не подымавшись с места, продолжал изучать какие-то свои бумаги, только стеклянная банка на его столе, служившая пепельницей, пополнилась окурками и воздух в комнате нависал соответствующий.

Спросив разрешения у старшего товарища, я открыл форточку, уселся на рабочее место и принялся звонить по телефону в уголовный розыск по номеру, указанному на листе со списком телефонов, который мне удалось раздобыть в приемной прокурора. Хриплый, не слишком вежливый голос ответил мне, что старший оперуполномоченный Выхин и оперуполномоченный Мельников на оперативном задании и когда появятся в отделе, неизвестно. Не успел я положить трубку, как дверь оглушительно хлопнула, словно от сильного порыва сквозняка, и в помещение вплыла женщина весьма внушительных габаритов. Она была одета, нет, правильнее сказать — наряжена — в высокую норковую шапку, которую несла на гордо поднятой голове как корону, норковую же шубу, что развевалась подобно мантии, и сапоги, грохотавшие по полу будто и не каблуками, а кованой подошвой или шпорами.

Прошествовав на середину комнаты, дама остановилась и окинула нас долгим повелительным взглядом, глаза её не сразу привыкли к полумраку кабинета. От грохота двери наша старушка проснулась, открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду о «кош… шках», но, вероятно узрев в очертаниях гостьи признаки венценосной особы или как минимум губернаторши, быстро закрыла рот обратно и приготовилась внимательно слушать, напряженно прижимая к себе папки уголовных дел и даже немного выпучив от напряжения глаза.

— Вы должны немедленно разобраться с этим делом и наказать виновных! — громогласно потребовала визитерша от следователя Алексеева, безошибочно определив в нем старшего. — Пора уже прекратить этот милицейский произвол! Надеюсь, вы это понимаете?!

Денис Зосимович согласился с дамой, что давно пора с таким явлением кончать и указал на меня, как на делегированного от нашего учреждения драконоборца с произволом. Дама всем корпусом развернулась ко мне и предприняла новое наступление. Из многословной громогласной речи я понял, что именно она является мамашей физически и психически воздействованного объекта, а по совместительству адвокатом по фамилии Скрябина и по имени Людмила Васильевна.

Признаться, я даже несколько устал, когда спустя минут десять пыл говорившей нисколько не иссяк, густо накрашенные глаза смотрели все так же проникновенно, а из сочно напомаженного рта лилось непрекращаемое: «Ой, ну вы уж нам помогите, мальчики!», «Уж такая у меня просьба к вам!», «Отнеситесь по-человечески к людям». На мои слабые возражения, что материал получен полчаса назад и сперва надо вникнуть в фактические обстоятельства происшествия, мамаша-адвокат, повышая громкость и одновременно понижая тембр голоса, вопрошала:

— Ну чего тут больно уж разбираться-то? Преступники они самые настоящие и есть! Я пятнадцать лет адвокатом работаю и насмотрелось уже на таких!!

В конце концов, мне пришлось встать из-за стола и, употребив идиотские киношные фразы типа «Не волнуйтесь гражданочка, разберемся», «Ждите, вас вызовут повесткой», взять даму за внушительных размеров локоть, осторожно вывести из кабинета, сердечно распрощаться на пороге и аккуратно прикрыть за визитершей дверь. Из коридора еще некоторое время приглушенно раздавалось: «Уж такая просьба у меня к вам, к хорошим людям, по хорошему отнеситесь…», — затем все окончательно стихло.

— Штормило балла на три, не укачало тебя, Сережа? — поинтересовался следователь Алексеев, хитро прищурившись и потушив очередную истребительницу моли в своей настольной банке.

— Ох, не говорите, Денис Зосимович, всю каюту обрыгал, — печально подыграл я соседу.

Алексеев добродушно рассмеялся и предложил:

— Давай лучше на «ты», не такой уж я старый, и птица не слишком важная.

— Да неудобно как-то, — засомневался я.

— Нормально, — перечеркнул воздух рукой старший следователь, — тем более тебе предстоит еще проставляться с прибытием, это что ж ты за бутылкой на меня «выкать» будешь что ли?

— Хорошо, можно и на «ты». Тогда может, я буду звать тебя Зосимычем? А то Денис как-то слишком панибратски, по имени — отчеству — длинно, а по фамилии — жлобски, — продолжил я налаживать контакт с коллегой. — А проставляться думаю в пятницу, послезавтра. Обустроиться хотел для начала.

— Добро! — согласился новоиспеченный Зосимыч. — Только не зови Серафимычем и Симычем. В армии некоторые так дразнили. Не люблю, — и, подумав секунду, добавил, — ну в пятницу, так в пятницу. Хороший день, аура положительная.

Я снова набрал телефон уголовного розыска и тот же недружелюбный, глухой и хриплый голос сообщил, что интересующие меня персоны «на задании» и сегодня уже вряд ли появятся.

Более ничего особо интересного в мой первый рабочий день не произошло. Зосимыч передал мне пару безнадежных в расследовании уголовных дел, которые «давно пора уже прекратить, но тут прокурор упирается и дает указания о производстве дополнительных следственных действий, ну что тут сделаешь, етима!»

Также мне в производство достался еще один материал проверки на предмет возбуждения уголовного дела в порядке сто девятой статьи: «Тут на инженера по технике безопасности стройки тут одной местной, забодай его кальмар». «Кальмар» меня, конечно, очаровал своим неожиданным появлением вместо извечного «комара», хотя и не отвлек внимание от того обстоятельства, что срок производства по уголовным делам истекал уже в понедельник, а материалу в порядке сто девятой завтра исполняется десятый день. Вообще-то в кодексе указано, что такие материалы должны рассматриваться в трехдневный срок, а в особых случаях — в течение десяти дней, но я с преддипломной практики знал, что каждый случай — он особенный! Закончив с делами, я посмотрел на часы пейджера и, убедившись, что уже полтора часа, как наше рабочее время истекло, распрощался с Зосимычем и покинул кабинет.

3

Районная прокуратура, а также РОВД, городская администрация и всякие прочие государственные конторы располагались в так называемом «Старом городе» — центральном районе городка Средневолжска, в недалеком прошлом — поселка городского типа. Этот район, протянувшийся вдоль реки Волги, состоял в основном из деревянных одноэтажных домиков и каменных двухэтажных бараков, в беспорядке теснившихся внутри длинных прямоугольных кварталов. Однообразие архитектуры слегка нарушала центральная площадь, с трех сторон окруженная административными и жилыми зданиями сталинской постройки, а с четвертой подпираемая их монументальным современником — местным дворцом культуры.

Наособицу от «старого города» стоял новый район, называемый в народе «блочки», застроенный в основном панельными пяти— и изредка девятиэтажными домами архитектуры восьмидесятых годов двадцатого века. Районы разделял приличных размеров парк культуры и отдыха имени Горького, как назывались многие из парков советских времен, и небольшой пустырь, через которые мне предстоял путь домой. Приемлемую квартиру снять было возможно только в «блочках», если, конечно, клиент не питал особой любви к ветхости, коммунальному быту и удобствам во дворе. Лично я не питал.

Признаться, я вообще не особо отважный человек. Во всяком случае, ходьба одному по темному парку, даже по центральной, но все равно плохо освещенной аллее не доставила мне особого удовольствия. Снег поскрипывал под подошвами, нависали вокруг забеленные ветки деревьев, тускло горели редкие фонари. Наверное, при других обстоятельствах все это могло казаться романтичным, но не мне, одинокому в чужом незнакомом городе. Так я и шел один, кутаясь в не слишком теплую кожаную куртку и пряча руки без перчаток в карманы. Глаза с непроизвольным напряжением всматривались в темные участки аллеи впереди. М-да, не очень-то весело, а ведь так мне предстоит прогуливаться с работы ежедневно.

Световые дни зимой коротки, да и служба в прокуратуре не располагает к ранним возвращениям домой. Я пожалел, что оставил в Самаре свою машину. Любимую «девятку» негде было держать на новом месте, а можно ли снять тут гараж и сколько это будет стоить, я пока еще не вникал. Оставлять автомобиль во дворе нереально, здесь не Москва — мигом разуют, в Самаре-то машины во дворе ставили крайне редко. Бывало, идешь утром в институт, глядишь — чей-то автомобиль на кирпичах вместо колес стоит, или милицейская опергруппа осматривает вскрытый салон машины, лишенной магнитолы, колонок, чехлов, а то и лобового стекла. Я своей «тачкой» рисковать не хотел. Да и возвращаться поздно из гаража одному пешком, по сути, то же самое, что и с работы, поблизости от моего дома гаражей не было, автостоянок — тем более. Баллончик, что ли, купить газовый, раздумывал я. Служебное оружие следователь получить мог, но нужно было пройти дополнительную долгую процедуру оформления документов. К тому же таскать с собой служебный «ствол» — большая ответственность, вдруг потеряешь, или упрут, да и хранить его дома негде: в съемной, фактически чужой квартире, ключи от которой могли быть у кого угодно, дверь своей хлипкостью не выдерживала никакой критики, а сейфа у меня конечно не было.

Сразу за парком начинался пустырь, как ни странно, выглядевший намного более мирным и безопасным, возможно из-за света от многоквартирных домов «блочки», заливавшего открытое пространство пустыря, а может из-за десятка собачников, прогуливающих своих питомцев.

Несколько удивляло то, что собачники не кучковались компанией, отпустив псов на свободный выгул, как это часто можно было видеть в моем родном городе, а гуляли как-то особняком каждый, причем почти никто не спускал своего пса с поводка. Но в любом случае, освещенная местность и люди — это намного приятнее пустынных полутемных аллей.

Приободренный, я зашагал к ближайшему из павильончиков, местные жители называли такие давно устаревшим словом «комки», означавшим в восьмидесятые годы комиссионные магазины. Нужно было прикупить сигарет и, может быть, пару пива, дабы скоротать одинокий холостяцкий вечер, а заодно отметить новоселье, трудоустройство и традиционный «день граненого стакана» — народный русский праздник, наступающий всегда, когда случается возможность и желание хоть немного выпить.

«Комок» являл собой типичный для провинции торговый павильончик, где посетителям всегда тесно, а товарам просторно. На буквально десяти квадратных метрах продавались молочные и мясные продукты, хлеб и выпечка, спиртное всех видов, включая ставшие чрезвычайно дорогими после дефолта вермут мартини и импортное пиво (наверняка просроченное).

На прилавках соседствовали дешевая косметика, всякие товары бытового назначения — мыло, лампочки, порошки и тому подобное, а также детские игрушки, колготки, носки, некоторые канцелярские принадлежности и даже зачем-то настенные календари, как я успел заметить, за прошлый год.

Небольшая очередь у прилавка занимала все оставшееся от товаров пространство. Женщины брали хлеб, колбасу, сосиски, сахар, чай; мужчины — пиво, дешевую водку, портвейн с неизменными карамельками или печеньем в квадратных пачках в качестве нехитрой закуси. Очередь двигалась быстро и вскоре дошла до стоявшего передо мной мужчины в пыжиковой шапке и дубленке до пят — традиционной одежды местных, обеспеченных лучше, чем другие, людей. Мужик слегка покачивался, наверное, принял на работе, а теперь зашел за извинительными гостинцами для жены и ребенка, подумалось мне. Однако, оперевшись на прилавок, мужчина спросил удивительно трезвым голосом: «Нюра, у тебя случайно нет корвалола или валерьянки?»

Получив отрицательный ответ, мужчина купил пачку «Мальборо», бутылку недешевого коньяка и быстро вышел из магазина.

Я приобрел пару пачек «Винстона», две бутылки местного пива «Волужка», осталось купить что-нибудь на ужин. Попросил задумчивую Нюру порекомендовать пельмени «поприличнее», к ним выбрал кетчуп и соленых орешков к пиву, сложил покупки в пакет и вышел из магазина.

На улице возле павильона тарахтел только что подъехавший «бобик» ППС (патрульно-постовой службы), возле которого я увидел того самого мужика из магазина с бутылкой коньяка в кармане. Рядом с ним с включенной рацией в одной руке, а другой рукой придерживая мужчину за рукав, стоял невысокого роста милиционер в звании капитана. Забирают как пьяного, подумалось мне, а у него просто плохо с сердцем. И чего чудак не носит с собой нитроглицерин, или хотя бы валидол? Нащупав в кармане удостоверение, я, приготовившись вступиться за мужика, шагнул в сторону «бобика», но, не дойдя пары шагов, неожиданно понял, что никто мужика забирать не собирается, более того, мужик и капитан знакомы, капитан что-то твердо и жестко выговаривал мужику, а тот смотрел испуганно и виновато. Да уж, хорош я был бы сейчас со своим заступничеством. К счастью, говорившие не обратили на меня никакого внимания. В сердцах ругнув себя за бестолковость и поспешность в выводах, я развернулся и зашагал в сторону своего нового жилища.

Дома меня ожидали пустые стены с бледно-зелеными обоями в коридоре и розово-желтыми в комнате. На светло-синего цвета кухне имелась электроплита, которой мне еще предстояло обучиться пользоваться, видавший многое в жизни холодильник, оклеенный теми же обоями, что и стены, исправно и даже чересчур сильно морозивший, но имевший одну веселую особенность: если сильно хлопнуть дверью холодильной камеры, дверца морозильной, расположенной сверху, вываливалась прямо на хлопнувшего, а весила она, надо сказать, немало. Еще дома был маленький кубик телевизора с тридцать седьмой диагональю экрана, видавший виды раскладной диван, нераспакованный чемодан с вещами и унылое одиночество. А с утра меня снова ждала непривычная новая, пока еще чужая и непонятная, но долгожданная и, уж наверняка, интересная работа.

Пара бутылок пива — конечно, не доза для взрослого и не слишком худого мужчины, но, когда к ним добавляются полумрак пустой квартиры, пачка сигарет и окружающая тебя пустота, сами собой возникают размышления о том о сем. Вот и я пытался, глядя в окно, за которым повалил густой снег, скрывший дома, двор, деревья и редких прохожих, так что казалось, будто во всем мире остались только рама со стеклом и огромные белые хлопья, осмыслить события последнего времени, оглядеть и оценить себя как бы со стороны.

Мне двадцать пять лет, пусть и с небольшим опозданием, но прошлым летом я успешно окончил юридический факультет, прошел хорошую практику в районной и городской прокуратурах, оформил документы в кадровый резерв. Трудоустройство мое, конечно, несколько затянулось — в Самаре мест не было. Все мои приятели — практиканты уже работали, правда, в городе никто не остался, кого-то устроили близлежащие Новокуйбышевск и Красная Глинка, а кто-то с удовольствием уехал в отдаленные районы области за двести километров, лишь бы подальше от родительской опеки. Мне как-то особо ехать в глушь не хотелось, а областной центр и прилегающие районы не предлагали, вот и просидел до февраля в ожидании вакансии, пока от тоски и бесперспективности не согласился на место следователя в районной прокуратуре в «уездном городе» Средневолжске.

Вариант, конечно, ни то, ни се — ни город, ни деревня, от дома пятьдесят километров — вроде и недалеко, но каждый день не наездишься. В общем, так себе вариантик, но надо же было с чего-то начинать. Другие сферы деятельности, куда можно было пойти работать кроме прокуратуры особо не рассматривал, в милицию не очень хотел по ряду личных причин, о федеральной службе безопасности как-то не задумывался, а остальное не годилось, поскольку чревато было годом службы в вооруженных силах, в которые я, увы, не рвался в свои двадцать пять, да и видел мало общего между почетным долгом защиты Родины и унизительным, полуголодным положением солдата, тратящего целый год своей молодости на бесплатный и неквалифицированный труд по строительству дач и обслуживанию разного рода нужд золотопогонных чиновников.

Город Средневолжск (население около пятидесяти тысяч человек, пивобезалкогольный завод, крупная лесопилка с мебельным цехом, молокозавод, хлебокомбинат, недостроенный в советские времена неизвестный научно-промышленный комплекс) встретил меня совершенно равнодушно: жители спешили на работу, немногочисленные, по сравнению с областным центром, автомобили и совсем уж редкие автобусы неторопливо плыли по заснеженным дорогам, у дверей магазинов степенно общались пенсионеры. Чистый приятный воздух, провинциальность, патриархальная атмосфера деревянных одноэтажных домиков, смешанная с разнообразием советской архитектуры разных времен.

Обстоятельная неторопливость, вежливая доброжелательность, скромность в одежде и слегка растянутая речь местных жителей. Примерно что-то такое я и ожидал. Удивило лишь обилие в городке молодых мамаш с маленькими детьми — от совсем грудных младенцев до ясельников (это в наши-то времена серьезного демографического спада) и невероятное, просто поразительное количество собак — не уличных бродячих разносчиков инфекций и хранителей помоек, а нормальных домашних, тех, что гуляют с хозяевами, проживают и питаются в хозяйских домах и квартирах.

Собаки были весьма разнообразны: крупные и не очень, короткошерстные и лохматые, породистые и не то чтобы. Однако уверенно преобладали среди них собаки так называемых «бойцовых» пород — бультерьеры и американские стаффордширские терьеры. Я их сразу узнавал, потому что бультерьера, ушастого свиноподобного крепыша, ни с кем нельзя было перепутать, а амстафф жил у моего соседа в Самаре. Этот молодой кобель по кличке Бой был весьма добрым и общительным малым, однако впечатлял своим умением легко и быстро перегрызать ствол дерева толщиной в ножку обеденного стола, а также победами в случайных уличных поединках с разгуливавшими без поводка ротвейлерами и догами.

В общем, по первому впечатлению, город меня вполне устроил, работа обещала быть небезынтересной и давала надежду успешно проявить себя. На этой оптимистичной ноте я, затушив сигарету в пепельнице, организованной в лучших традициях Зосимыча из пустой стеклянной банки, отправился спать.

4

Утро окатило свежестью и бодростью, едва только я распахнул двери подъезда, покрытые облезшей краской десятилетней давности, и вырвался из затхлого, тяжелого смрада плохо убираемого, пыльного и сумрачного общественного, а значит, ничьего помещения. Улица встретила меня, унылого жителя города-миллионника, неожиданно чистым, тягучим и одновременно сказочно легким, какой бывает, наверное, только родниковая вода, воздухом, и резко бьющей в глаза, просто шокирующей с непривычки белизной выпавшего за ночь снега.

Я, с детства не особенно склонный к спорту, а потому манкировавший зарядками, пробежками и обтираниями на морозе, посмотрев на часы пейджера, ужаснулся и припустил на работу с такой скоростью, что аж дыхание перехватило. Подошвы хрустели по новенькому, еще не расчищенному и мало растоптанному снегу. Поминутно проваливаясь и черпая его ботинками, когда нога торопливо проскакивала мимо утоптанного пути, я добродушно матерился вполголоса и напевал что-то, как будто само хорошее моё настроение выплескивалось через край.

Вот и вчерашний пустырь, показавшийся спасительным в свете огней микрорайона и обилия собачников. Сегодня он был удручающе пуст и скучно белёс. А мрачный и жутковатый в вечернее время парк, с утра, наоборот, радовал красотой пушистых веток укрытых снегом деревьев, пробивающимся сквозь скопления облаков солнцем, отражающимся миллионами огоньков на солидных, как ватная борода школьного деда Мороза, сугробах и голосами молодых мамаш, прогуливающихся вдоль аллеи с колясками, или же неспешно волокущих за руку плотно укутанных во множество одежных слоев бутузов-малышей.

Кабинет выглядел так, будто я вчера никуда и не уходил: всё тот же пыльный сумрак, всё тот же Денис Зосимыч с резко пахнущей сигаретой, всё та же полная окурков банка на столе перед ним. Единственное новшество, которое я сумел разглядеть, когда глаза привыкли к полумраку, вместо старушки с «кош… шками» на давешнем стуле восседал маленький, увенчанный лохматой шевелюрой мужчина кавказского типа внешности, с которым Зосимыч перед моим появлением вёл оживленный разговор.

— … адцать штук целых, ты представляешь… — оборвал тираду кавказский мужчина.

Собеседники, замолчав, уставились на меня. Зосимыч, пользуясь моментом, вытащил и раскурил очередную ароматнейшую сигарету.

— Вот, Альберт Артурович, познакомься, следователь тут, новый наш, Виноградов Серёга, — радостно забубнил Зосимыч.

— Очень рад, будем знакомы! — Альберт Артурович поднялся со стула.

— С кем имею честь? — вежливо под стать собеседнику, но всё же слегка нагловато осведомился я, пожав руку.

— Баграмян, заместитель прокурора Средневолжского района Самарской области, — Альберт Артурович не обратил никакого внимания на моё нахальство, глаза его продолжали смотреть с доброжелательным интересом: — Откуда к нам? Что заканчивал?

— Самарский госуниверситет, — я тоже принялся без тени смущения разглядывать Баграмяна. На вид однофамильцу маршала, дважды Героя Советского Союза Ивана Христофоровича Баграмяна было лет тридцать — тридцать пять, очень невысокого роста, субтильный, на голове копна черных волос, аккуратно, впрочем, уложенных. Из-под густых бровей весело поблескивают умные глаза, подбородок и щеки выбриты до синевы. В отличие от всех остальных работников прокуратуры, включая меня, Альберт Артурович носил прокурорскую форму ярко-синего цвета.

— Раз недавно закончил, видимо, гражданское право хорошо знаешь? — поинтересовался Баграмян. — Поехали со мной, поможешь!

Я вопросительно посмотрел на Зосимыча, тот подмигнул и, как всегда, уставился в какие-то свои бумаги. Что ж там такого интересного пишут, подумалось мне.

— Хорошо, только один звонок сделаю.

Заместитель прокурора кивнул.

Вчерашний хриплый голос сообщил, что искомые оперативники уже опять убыли на задание, я подхватил со стола брошенную туда пять минут назад пачку сигарет и вышел вслед за Баграмяном из кабинета. Пару минут спустя Альберт Артурович, уже облаченный в длинное темное пальто, повязанное ярко выделяющимся на казенном фоне остальной одежды белым шарфом (отчего заместитель прокурора стал похож на участника занудной юмористической телепрограммы «Джентльмен-шоу»), вышел из подъезда и, махнув рукой мне, курившему в ожидании, направился к автостоянке.

Площадка для парковки была заставлена самым разнообразным транспортом — от милицейских «бобиков» и служебных «волг», до личных «девяносто девятых», новомодных «десяток», и даже пары не сильно подержанных иномарок. «Интересно, какая из них Баграмяна…» — едва успел подумать я, как к моему величайшему удивлению, заместитель прокурора направился к скромно стоявшему на краю стоянки красного цвета «запорожцу». На какой-то момент я даже подумал, что это шутка, но Баграмян развеял мои сомнения, изящно приоткрыв дверь комичного автомонстрика и, подобрав полы пальто, уселся за руль. Нет, я не в коем случае не сноб, мне это даже показалось забавным и, пряча улыбку, я водрузился на сидение рядом.

— Машина моего тестя, — улыбнулся в ответ Альберт Артурович, — я что-то никак на свою не накоплю, — Баграмян завёл мотор и с оглушающим округу тарахтением мы отправились в путь.

За окном быстро ставший привычным деревянно-серый пейзаж одноэтажных строений сменился промышленной зоной, а потом снова возобновили свой бег низко посаженные под большими крышами, и оттого похожие на грибы домики за заборами все того же унылого цвета некрашеной древесины. У калитки одного из таких сооружений остановил своего верного «ушастого» коня Баграмян. Мы вышли из машины, и заместитель прокурора постучал в калитку. Залаяла собака во дворе, ей моментально откликнулись товарки с соседних участков. Женщина средних лет, кутаясь в серый пуховый платок, вышла на крыльцо и, услышав, что мы из прокуратуры, загнала собаку в будку, после чего пригласила нас в дом. В комнате за небольшими сенями стоял тяжелый запах перегара, у стены на железной панцирной кровати, подперев тяжелую голову руками, восседал крупный мужик, явно страдающий с перепоя.

— Опанасенко! Почему вы не являетесь в прокуратуру по повесткам? — строго спросил Баграмян. — Хотите неприятностей? Мы вам их устроим!

— Не надо неприятностей, гражданин начальник, — прогудел мужик, — приду сегодня. Сейчас вот оклемаюсь малёхо и притопаю к вам на Ленина.

Адрес РОВД и прокуратуры был проспект Ленина, дом 113.

— Ну смотрите, Опанасенко, я предупредил. Лучше вам меня не подводить. Если не явитесь до часу дня, пришлю за вами наряд милиции и будем штраф административный оформлять. Распишитесь в получении повестки.

Баграмян явно покривил душой — у прокуратуры не было полномочий назначать штрафы. Он мог только возбудить административное производство и направить дело далее по подведомственности. Но, понятное дело, господин Опанасенко, и будучи трезвым, вряд ли разбирался в тонкостях закона, а уж сейчас ему и подавно было не до того. Забрав бумажку с невразумительной опанасенковой закорючкой, Баграмян посмотрел на печальную женщину, впустившую нас и теперь безмолвно присутствовавшую при разговоре, как бы призывая её в свидетели, и буркнув: «До свидания», направился к выходу. Я недоумённо последовал за ним.

На обратном пути я все же поинтересовался:

— А при чем здесь было гражданское право?

Взгляд Баграмяна опять стал хитрым. Он улыбнулся и ответил:

— Спасибо тебе, что помог, я один опасался ехать, видал, какой бугаище? В пьяном гневе вообще страшен, повезло нам, что он с бодуна. Я хотел Дениса позвать, но он предложил взамен твою кандидатуру, как более крепкого физически человека.

Я мысленно поблагодарил Зосимыча, надеюсь, ему икнулось, и спросил опять:

— А почему не дали поручение милиции?

— Ох, этих пока найдёшь, да пока допросишься. И ведь могут не поехать — напишут рапорт просто, что дома не было человека. Быстрее и надёжнее всё сделать самому, — вздохнул зампрокурора.

— Да уж, — согласился я, — тоже вот не могу второй день оперов застать на месте. Надо опросить по материалу одному, а они всё время на задании.

— Э-э-э! — улыбнулся Баграмян. — Ты неправильно делаешь… Надо тебе подняться к ним самому и тогда наверняка застанешь, но на их территории лучше не опрашивай, борзеть будут, ты молодой и пока для них не авторитет. Поднимись, пригласи к себе, а если не придут, начальнику РОВД позвони. Но придут наверняка.

— Спасибо, попробую, — я уже перестал злиться, что был без спроса задействован в качестве живой силы и тоже улыбнулся.

Уже подъехав к «базе» и выйдя из машины, Баграмян вдруг спохватился:

— Ах да, я же и правда хотел спросить у тебя насчёт гражданского права! Тут вот какая проблема. Вопрос по наследству…

5

— Зосимыч, ты из кабинета когда-нибудь вообще выходишь? — поинтересовался я, вернувшись на рабочее место и сняв куртку.

В коридоре меня уже ожидали посетители, вызванные накануне для допросов по безнадежным делам, принятым вчера к производству. Набрав по телефону номер уголовного розыска, я узнал у своего хриплого друга, что оперативники до сих пор не вернулись, и принялся за работу. После обеда, закончив со свидетелями, и вспомнив совет своего нового знакомого Баграмяна, я отравился в соседнее крыло, поднялся на второй этаж и, предварительно постучав для приличия в дверь, заглянул в кабинет, указанный мне дежурным. Вечно занятые срочными заданиями оперативники в этот раз на удивление были на месте.

Старший оперуполномоченный Выхин оказался высоченного роста мужчиной с широкими плечами и огромными руками, голова его была выбрита наголо, а крупные черты и суровое выражение лица, по-видимому, призваны были вселять ужас в криминальный элемент. Оперуполномоченный Мельников предстал эдаким сельским красавчиком, стройным брюнетом с вьющимися волосами, спадающими на лоб залихватской челкой, глубоко посаженные карие глаза словно сверкали удалью и бесшабашностью. Еще бы гармонь ему в руки, подумалось мне. Выхина звали Дмитрий, Мельникова — Николай. Мельников выглядел моим ровесником, возраст Выхина определить было невозможно, с равной долей вероятности ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять лет. В довершение ко всему, Выхин имел глухой хриплый голос точь-в-точь как тот, что отвечал мне по телефону.

Ну уж нет, этот номер со мной не пройдет.

— Послушайте, Дмитрий! — строго сказал я (свои отчества оперативники не назвали). — Зачем вы изволили валять дурака и два дня по телефону уверяли меня, что вас с Мельниковым нет на месте? Что это еще за детский сад?

Выхин насупился и отвернулся к окну, отчего стал похож на школьника, которому поставили незаслуженно низкую, по его мнению, оценку. Мельников подскочил и заговорил быстро, нараспев:

— Ну что вы, това-а-рищ следователь! Вы пройдите-ка во-он к тому столику и трубочку то сымите!

Я подошел к столу в углу комнаты и снял трубку телефона, Мельников же поднял трубку на ближайшем к нему столе. «Але, ал-ле! Слуша-ю ва-ас!» — пропел он в трубку, а моя, параллельная, повторила все то же самое глухим и хриплым голосом в точности таким, как у Выхина. Потом ту же процедуру вслед за Мельниковым проделал третий находящийся в кабинете оперативник по имени Гриша. Эффект был аналогичный.

— Это я вам отвечал, — потупившись, басом произнёс Гриша, — не было их. Правда!

— Ладно! — я почувствовал себя в глупом положении. — Извините меня, показалось. Жду вас у себя в кабинете сегодня в пять часов. И, пожалуйста, без опозданий.

Постаравшись не смутиться окончательно, я покинул кабинет на плохо гнувшихся ногах и поспешил к себе.

— Адвокатша тут звонила вчерашняя, спрашивала, что и как, — сообщил Зосимыч по моему возвращению, и тут же без всякого перехода поинтересовался. — Ну как тебе наш Баграмян?

— Нормально вроде, вежливый.

— Грамотный мужик. Во всех смыслах, етима. Следователем пятнадцать лет отпахал. Зампрокурора второй год работает. В уголовном праве, в квалификации, что наш зампотех армейский в гайках, а тот любой диаметр на глаз определял. И в русском языке тоже сильно грамотный, не раз мне ошибки в постановлениях находил, — Зосимыч призадумался о чём-то своем.

Я не стал отвечать. Пытался собраться с мыслями, через час предстояло опросить «сладкую парочку» оперативников (фраза из рекламы, а не то, о чём вы могли бы подумать). Чувствуется, мамаша-адвокат настроена серьёзно, а значит, материал надо отработать так хорошо, как это возможно: грамотно, качественно и в срок. Ах, твою мать! Я совсем забыл, сегодня же истекает срок по безнадежным уголовным делам и по материалу о возможном нарушении техники безопасности. По уголовным делам я хотя бы произвёл несколько допросов и мог вынести на скорую руку постановление о приостановлении производства, а вот с материалом ситуация обстояла хуже — не успел сделать совсем ничего. Я схватил нужную папку и помчался к прокурору.

— Плохо это, очень плохо. Плохо это. Очень, — отозвался Валентин Степанович на мои объяснения. — Что ж ты, Сергей, надо было всё бросать и заниматься этим вопросом.

— Да когда мне им было заниматься, Валентин Степанович? Я ведь вчера только принял дела.

— Ну, допустим так. Что предлагаешь? — тихо строгим голосом спросил прокурор.

— Вообще, есть одна мысль. У нас на практике так делали в Самаре.

— Закон нарушать не дам, — брови прокурора Бугаева сошлись на переносице.

— Что Вы, Валентин Степанович, кто же вам предлагает закон нарушать! — почти закричал я, с показавшимся самому себе несколько театральным возмущением. — Я вынесу постановление об отказе, вы отмените, а постановление о возбуждении уголовного дела выносить не станете. Закон о таком случае умалчивает, а у меня будет еще десять дней. Конечно, наша кафедра уголовного процесса такую практику не приветствует, но где мы, а где кафедра.

— Нет, так не годится, — в голосе прокурора, однако, прозвучало некоторое сомнение.

— Да почему, Валентин Степанович? В любом случае, я сегодня не успею вызвать для опроса людей, пока позвоню, пока они придут, а у меня Выхин с Мельниковым на пять часов вызваны по материалу о сыне адвоката.

— Ну, добро, Сережа, — вздохнул прокурор, — выноси, но чтобы сегодня до конца рабочего дня постановление было у меня на столе, вместе с материалом.

— Будет сделано, не сомневайтесь!

И я умчался в срочном порядке печатать постановление, впрочем, особо не переживая. Писать заведомо плохой документ всегда намного проще, чем нормальный.

В пять часов вечера, минута в минуту, пришли на опрос оперативники, но в связи с новыми обстоятельствами пришлось продержать их в коридоре двадцать минут. Думаю, они сочли меня за жлоба.

«Следователь прокуратуры Средневолжского района Самарской области Виноградов Сергей Егорович отобрал объяснение от старшего оперуполномоченного отдела уголовного розыска РОВД Средневолжского района Самарской области Выхина Дмитрия Алексеевича, 1967 года рождения, уроженца…

…По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее…»

По существу заданных ему вопросов Выхин отвечал односложно и сдержанно. На некоторые из них вообще молчал или неопределенно пожимал плечами. Содержательная часть его пояснений сводилась к тому, что подробностей он не помнит, физического или психического давления ни на кого не оказывал вообще никогда, а остальное он, как уже говорил ранее, не помнит. Все мои попытки разговорить оперуполномоченного, а также объяснить, что эта информация необходима не лично мне или прокурору, а для вынесения правильного и обоснованного решения, не возымели никакого эффекта. Выхин по-прежнему молчал, сурово глядя на меня из-под тяжелых надбровных дуг своего бритого черепа, зажав где-то между коленями огромные руки и опустив плечи. Вся его поза уверенно заявляла собой: «Хоть режьте, хоть бейте, больше ничего вам не скажу». Испытывая огромное желание плюнуть на эту партизанскую позицию, возбудить уголовное дело, и уже в рамках его разбираться, было ли действительно совершено преступление или нет, я отпустил старшего оперуполномоченного восвояси и закурил.

Должен сказать, правовая концепция, утверждающая, что сначала надо возбудить уголовное дело, а разбираться уже в ходе его процессуальных действий, активно поддерживалась некоторыми профессорами правовых кафедр России, в том числе и моим научным руководителем диплома. В ней были свои определенные резоны, так, скажем, рассмотрение материалов по сто девятой статье для принятия решения о возбуждении уголовного дела, или отказе в таковом имело очень мало средств для сбора материала. Ну вызвал я, допустим, людей, ну опросил их, но они при этом не являются участниками процесса, а значит, откажись они давать объяснения, или наври мне, ответственности у них никакой. Кроме того, пока рассматривается этот материал, можно производить только отдельные следственные действия, то есть множество доказательств может быть безвозвратно утеряно. А если требуется запросить большое количество документов, привлечь специалиста для исследования узкопрофильного вопроса, провести ревизию, то как здесь уложиться в установленные процессуальные сроки: три дня, а в исключительных случаях десять?

Однако вынужден признаться, я эту позицию не разделял, ведь не секрет, что у нас в России отношение людей к человеку, который попал в поле зрения правоохранительных органов, далеко не объективно.

«Раз спрашивают, значит, виноват», «дыма без огня не бывает», «то ли он украл, то ли у него украли, но что-то неприятное там было», — вот далеко не полный перечень поговорок, которыми руководствуется народная молва. Следовательно, я должен, просто обязан приложить все усилия, чтобы если уж возбуждать уголовное дело, то по серьезным к тому основаниям, а не подвергать попусту человека нервотрёпке, процессуальным мерам пресечения, финансовым расходам на оплату услуг адвоката или ставить его репутацию под сомнение среди знакомых, коллег и даже соседей по дому. Поэтому с ещё большим усердием я приступил к опросу второго оперативника.

Николай Петрович Мельников, оперуполномоченный, двадцати трех лет, не женат, оказался куда более разговорчивым и свои объяснения давал в дружеско-панибратской манере. Наверное, сказывалась близость наших возрастов, а может быть, отсутствие в кабинете Зосимыча, который впервые за два дня куда-то волшебным образом подевался, бросив на произвол судьбы свои нескончаемые документы и банку с окурками.

— Понимаешь, этот Антон Скрябин нам давно известен. Кличка у него — Корявый. Живет в поселке Нефтяников за сто двадцать километров отсюда. Имеет условно два года за угон. Сюда они специально с подельником приехали на подельниковой «Ниве». Утром в семь часов подъехали к офису сбербанка, там этот Корявый машину директора филиала вскрыл, ну а мы с Выхиным в теме были, «десятка» — то новая, знали, кто навёл, и дату угона знали. Ну мы его прямо в тачке и хлопнули, ну, то есть, задержали, значит. Он там сидел, замок зажигания уже разобрал и ложкой машину пытался завести, есть у них, угонщиков, такой метод. Ну он, естественно, бежать, ну мы его мордой… то есть лицом на капот положили. Напарник его уехал, конечно, соскочит, понятное дело, доказательств никаких, мы и задерживать не стали, Скрябин не дурак на себя групповое преступление вешать, ну и одного его слова мало будет для суда-то. Ты сам посуди, на кой нам его бить-то, или пугать, когда его с поличным взяли прямо в тачке-то. Нету никакого смысла, ну! — Мельников немного нервно пригладил непослушный кудрявый чуб.

— Когда привезли в РОВД, что потом было?

— А что потом, оформили по всем правилам и поместили в камеру временно задержанных.

— Запись в журнале у помощника дежурного есть? Я ведь проверю.

— Проверяйте, ваше право, — от волнения Мельников в разговоре периодически переходил то на «вы», то на «ты». Вероятно, не мог взять в толк, как себя вести с новеньким и молодым прокурорским «следаком».

— Потом что было, допрашивали его?

— Нет, на фига он нам сдался, следователя ждали нашего.

Угоны относятся к подследственности милиции, и этими делами занимаются следователи органов внутренних дел.

— Что, неужели даже побеседовать с задержанным не хотели, информацией какой-нибудь разжиться, с пылу с жару, так сказать?

Мельников посмотрел на меня уже по-другому, если не с уважением, то, по крайней мере, как на человека понимающего, но отрицательно покачал головой:

— Ну, чего там было говорить с ним, мы ж его знаем как облупленного, и что мамаша его адвокатша, чуть что, такой хай ведь поднимет, ну! Связываться — себе дороже.

Это было больше похоже на правду, чем гуманность и мягкость нашей доблестной милиции и звучало вполне убедительно. Я дал прочитать листок с объяснением оперативнику, он расписался, указав, что с его слов записано верно и им прочитано, после чего мы распрощались, и я вызвал для дачи объяснений самого виновника торжества, любителя чужого автотранспорта, гражданина Антона Корявого Скрябина.

6

Антон Скрябин был неприятным пареньком. Длинные сальные волосы, бугристая кожа, обильная россыпь прыщей вдоль щёк, тонкие руки с грязными длинными ногтями, выражение лица довольно противное. Явно трусоватые повадки, мямлящий голос, в общем, типичный маменькин сынок, к тому же, возможно, наркоман, я в этом не особо разбирался, не смотря на повальную моду на «кислоту» среди моих ровесников всю вторую половину девяностых годов. Теперь вроде как эта мода уходит, ну и слава Богу! Было совершенно непонятно, как подобный тип мог заниматься таким рискованным и технически не самым простым делом, как воровство чужих автомобилей, да ещё, судя по судимости, не в первый раз, ну ладно бы магнитолы выдергивал, воистину, чужая жизнь, как и чужая душа — потёмки.

Хотя протоколы, содержащие показания и объяснения по правилам криминалистики требуется заполнять по возможности близко к словам опрашиваемого, мне пришлось существенно отредактировать убогую и невнятную речь задержанного по подозрению в автоугоне.

«По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее: 31 января этого года в 7 утра я вышел из дому и, остановив в посёлке автомобиль «Нива» с водителем, ранее мне не знакомым, отправился в Средневолжск, чтобы там погулять. Под словом «погулять» я подразумеваю провести время без определенных целей и занятий. С собой у меня был перочинный ножик на всякий случай и ложка, чтобы есть йогурт, который я намеревался купить в Средневолжске. Также с собой я имел пачку сигарет и ключи от дома. Никаких других предметов и денег у меня при себе не было. Приехав на улицу, названия которой я не знаю, потому что в Средневолжске был впервые, я распрощался с водителем и вышел. За услуги я водителю «Нивы» не платил, познакомился с ним пока ехали, и пообещал потом как-нибудь отблагодарить. Каким транспортом собирался возвращаться домой, не думал, мог бы, наверное, остановить попутку на трассе.

Проходя мимо здания сбербанка, я увидел стоящий на стоянке автомобиль ВАЗ 2110, фиолетового цвета. Замок на водительской двери был взломан, я решил залезть в машину, чтобы прикурить там сигарету от прикуривателя. Когда я находился в машине, меня задержали сотрудники милиции, как я узнал впоследствии, оперативники Выхин и Мельников. Во время задержания я не пытался убежать и говорил, что я не виноват, но ко мне всё равно применили физическую силу, выразившуюся в нанесении мне нескольких ударов по голове. Потом меня привезли в отделение милиции, где не помню в каком кабинете, Выхин и Мельников ещё раз избили меня руками, ногами и резиновыми дубинками по лицу, голове и спине. Также они мне угрожали, что убьют. Под физическим воздействием и угрозами, я подписал показания, что хотел совершить угон автомобиля. Через пару часов в отделение приехала моя мама — адвокат Скрябина, и, увидев мое состояние, вызвала скорую помощь. Врачи осмотрели меня и уехали, сделав укол. Следов от побоев на моем лице и теле никто не фиксировал, а сейчас они уже прошли.

Прошу наказать людей, заставивших меня признаться в том, чего я не делал».

Последнюю фразу Скрябин дописал собственноручно, после чего расписался и отправился обратно в камеру, где находился уже в статусе обвиняемого в покушении на угон автотранспортного средства. В целом ситуация мне стала мне вполне ясна. Но, чёрт возьми, теперь еще скорая помощь фигурирует в материале. Почему же менты ничего о ней не сказали, сейчас уже девять вечера, когда мне писать запрос, выяснять, кто из врачей дежурил, ловить их, опрашивать? Завтра уже третий день, когда проверка должна быть окончена, если случай «не исключительный», а мне очень хотелось закончить её в срок, который установлен законом как нормальный. В конце концов, не я же писал закон, мне его только исполнять. Маленькая надежда, что Скрябин врёт насчет вызова скорой помощи, рассеялась, когда я проверил журнал у дежурного. Вызов был зафиксирован. Ну что ж, будем, как говориться, искать. Вот только время было уже совсем позднее, меня ожидала невесёлая прогулочка по парку, пельмени, местное пиво и занудство будничных телепередач. Займусь докторами завтра, решил я и покинул слегка сиротливый без неизменного Зосимыча за столом, кабинет.

Мне повезло, смена, которую вызывали к Скрябину, отдежурила сутки накануне и сменялась в пятницу, вот почему уже в семь утра следующего дня я был на станции скорой помощи и мучил опросами утомлённый «экипаж». К общей радости, за ночь срочных вызовов по Средневолжску не было, что не очень удивительно, городок-то небольшой, и, соответственно, мои «клиенты» выглядели больше не выспавшимися, чем физически усталыми.

Врачи были как две капли воды похожи на тех, с которыми мне приходилось сталкиваться, проходя практику в Самаре: говорили неохотно, опасаясь, что их будут пытаться привлечь к ответственности по жалобам на некачественное лечение или неоказание медицинской помощи, потому в основном упирали на описание собственных действий и их соответствие врачебным инструкциям, а также предписаниям медицинской науки. Впрочем, они помнили прекрасно, как тридцать первого января ездили на вызов в РОВД, где какая-то полная женщина билась в истерике, крича, что у её сына сердечный приступ, и что его довели милиционеры. Врачи скорой измерили обоим давление и пульс, у парня всё было в порядке, у женщины по возрасту и весу давление немного увеличено. Для профилактики сделали им обоим инъекцию витаминов и лёгкого успокоительного, а женщине дали под язык валидол. Оснований для госпитализации не было, да и не могли они увезти задержанного по уголовному делу в обычную городскую больницу. Про избиения или какие — либо другие виды физического, а также психического воздействия никто при них разговоров не вёл. Последствий побоев на лице и теле пациента они не видели. Если бы таковые имелись, а тем более свежие, обязательно задали бы ему вопрос — откуда, и зафиксировали бы этот факт при осмотре.

Ну вот, теперь я мог с чистой совестью выносить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, уложившись, заметьте, в требуемые законом три дня. «Да что вы мне говорите! Нелюди! Хоть капля совести у Вас есть!!..» — примерно так будет вопить адвокатша Скрябина, э-э-эх, бедные мои нервы, надо бы ещё сигарет купить. Одолеваемый невесёлыми мыслями, шагал я вдоль ставшей уже привычной за три дня аллеи парка, направляясь на «базу» после утреннего посещения станции скорой помощи. С неба опять валил снег.

В нашем кабинете оказалось людно: Зосимыч восседал за своим антикварным произведением мебельного искусства, попыхивая очередной едкой сигаретой, напротив него на неведомо откуда взявшемся казенном советских времён кресле с рваным на спинке дерматином, заклеенном скотчем, сидел милицейский майор, а на пыльном стуле у стены устроилась давешняя знакомая старушка, на этот раз с сумочкой вместо стопки уголовных дел на коленях. Старушка как в прошлый раз дремала, в комнате дым стоял плотной стеной и шёл разговор на повышенных тонах.

— Етить-колотить! Я тебе что, салага? Карасик неразумный? — кипятился Денис Зосимович. — Не надо мне баки забивать, Юра! Если виноват, пусть отвечает! Вот и вся любовь!

— Денис, Дени-и-ис! Не гони лошадей, ну ты же знаешь Мерецкова, отличник милиции, на хорошем у нас счету, сколько рецидивистов задержал, сколько преступлений раскрыл.

— Он что, угрозыск, чтоб преступления рас-крыва-ать?!! — уже почти перешёл на медвежий рёв тщедушный Зосимыч. — Он у тебя где работает?! В Мо-О-оБ! Ми-ли-ции об-щест-вен-ной бе-зо-пас-нос-ти. По буквам тебе говорю, мэ, о, бэ! «Бэ» — это бе-зо-пас-нос-ти! А он чего устроил тут? В ногу человеку из автомата засадил! Это что тут, безопасность что ли?

— Он оборонялся, тот человек первым на него кинулся!

— Он у тебя милиционер или стрелок вольный, что-то я не врубаюсь! Кроме очереди автоматной других способов защиты не нашёл?!

— Ну ты же знаешь, Денис, он низенький у нас, а тот бугай был, а Мерецков при исполнении. А если бы тот бугай оружие служебное отнял, тот же автомат, что бы ты тогда говорил, тельняшка прокурорская? Имеет право сотрудник милиции защищаться от нападения, я тебя спрашиваю, или у нас права только за бандитами да ворами закреплены? — майор посмотрел на меня и, видимо, решил привлечь в разговор. — Вот вы как полагаете, молодой человек?

— Ну-у-у, в принципе, Закон «О милиции» и Кодекс Уголовный позволяют считать… — начал я неуверенно.

— Серега, ты не лезь! — строго перебил меня Зосимыч. — Не надо этого баклана, — тут очевидно подразумевалось «хулигана», — выгораживать. У него тут не первый случай уже.

Я пожал плечами, замолчал и принялся разбирать свои бумаги. Разговор в кабинете как-то затих сам собой. Зосимыч затушил свою вонючку и принялся наливать заварку из чайничка невесть как оказавшегося у него на тумбочке, демонстративно уставившись в окно. Майор встал и принялся подводить черту дискуссии:

— В общем, я тебе всё сказал, ещё разговаривать с тобой, Алексеев, будет конечно и Белозерский, — я уже знал, что это начальник районного отдела милиции, — и прокурор тебя вызовет, скорее всего. Белозерский сегодня уже у него был. Так что не надо лучше удила-то закусывать… До свидания!

Развернувшись, он быстро проследовал к выходу, подмигнул мне на ходу и хлопнул дверью.

— Ишь ты! — мрачно сказал Зосимыч, наливая в чашку кипятка. — Серега, ты как, чай будешь?

— У меня чашки нет, всё собираюсь прикупить, да не успеваю в магазин.

— Ничего, найдем какую-нибудь тут.

— Только не из вещдоков!

Зосимыч засмеялся, стало понятно, что тучи развеялись.

— Это Кондурин был, заместитель Белозерского, Юрий Ефимович. МОБ — его епархия. Вот и бегает, выгораживает своих. А они только борзеют от этого. Вон уже до огнестрела дело дошло, совсем нюх потеряли!

— А как это случилось то?

— Да как! Усиление у них тут было. Антитеррор. Ну и поставили этого Мерецкова в патруль к гаишникам, с автоматом. Он при проверке документов сцепился с водителем каким-то и в ногу ему очередь дал. Рембо, итима! Все одно не посадят. Белозерский не захочет сор из избы выносить, а он с прокурором нашим вась-вась, договорятся конечно. Но хоть нервы этому хмырю помотать, чтобы неповадно было другим разом на людей кидаться.

7

Зосимыч, отдуваясь, прихлёбывал крепкий чай и выглядел уже совершенно мирным старшим следователем. Опустив чашку на стол, он выразительно посмотрел на календарь.

— Сегодня пятница, между прочим, — сообщил он доверительным голосом и хитро прищурился.

— Так, я готов, — улыбнулся я, — позовём кого-нибудь?

— Кого? Прокурора? — съехидничал Зосимыч. — Баграмян не пьёт. А больше и нет никого. Ментов привечать не будем сегодня, провинились, два материала за неделю на них.

Хотя мне и доводилось видеть прокуроров, которые не чурались за столом общества подчинённых, но тут был явно не тот случай. Я пожал плечами — мне, мол, всё равно, и мы принялись собираться.

Зосимыч предлагал устроиться прямо у нас в кабинете, всё равно, мол, в пятницу вечером никого уже не принесёт, хотя и оговорился, что наш прокурор не любит пьянства на рабочем месте даже во внерабочее время. Вторым вариантом он, на правах аборигена, предложил «уютненький такой пивбарчик» в «Старом городе», оказавшийся жуткого вида забегаловкой «наливайкой», где в крохотном помещении за узкой стойкой теснилось человек пять работяг ханыжного вида, а у стены притулились три столика, за которыми можно было стоять, чудом избегая соприкосновений с не слишком чистоплотными посетителями. В общем, этот вариант я тоже забраковал и поинтересовался, нету ли в светлом граде Средневолжске мест поприличнее, где два благопристойных джентльмена могли бы отметить скромное событие.

— Дай-ка подумать… «Чайку» на ремонт закрыли, забодай их кальмар. В «Ландыше» тебе тоже не понравится. Лучше всего, конечно, в «Олимп», но там сильно дорого. Может, в парк пойдем?

В парке на морозе пить совсем уж не хотелось.

— Пошли в твой «Олимп», поглядим что почём, как богатые живут.

— А пошли, — согласился Зосимыч, которому тоже явно надоело выбирать, — но только водки возьмем с собой, а то разоришься тут. Что они нам сделают? На крайний случай, у нас «ксивы» есть!

Мы купили бутылку водки, пару пачек сигарет и направились в места обитания местного бомонда.

«Олимп» оказался сооружением, именуемым модным нынче понятием «спортивно-развлекательный центр», находящимся на окраине района «блочек». Исторически это был обыкновенный стадион советских времён, называвшийся в лучших традициях: «Ударник», помещения которого были отремонтированы, и в них разместились современные игровой и тренажерный залы, сауна, а также просторное уютное кафе-бар с высокими кабинками, обитыми дерматином, где посетители могли размещаться в комфорте и относительном уединении. Я купил пива, какой-то немудреной закуски, ещё триста грамм водки, чтобы не расстраивать бармена, и мы устроились в одной из кабинок.

— Ну как дела с избиенным адвокатским сынком? — поинтересовался Зосимыч, когда мы лихо махнули по рюмке и запили горькую янтарным душистым свежайшего разлива пивом из кружек. Зосимыч, смущаясь, попросил разрешения курить мои сигареты, «чтобы не вонять „Примой“ в приличном месте», я ехидно поинтересовался, почему он не считает таковым наш кабинет, на что получил ответ, что кабинет есть место рабочее и всё там должно быть устроено согласно комфорту. Сигарет мне, конечно, было не жалко, и Зосимыч принялся курить «Винстон», предварительно обламывая фильтр, дабы «не убавлять табаку крепкости».

— Дела у прокурора, — отмахнулся я, — у нас материал. Отказ написал сегодня.

— Орать будет женщина, — нахмурился мой сосед, коллега, а теперь и собутыльник.

— Будет. Пусть орет. Слушай, а зачем бабуся опять приходила? — я вспомнил, что совершенно упустил момент, когда же старушка покинула кабинет. Ну не оставили же мы её там в конце концов.

— Документ принесла на кошек, — вздохнул Денис Зосимович, и в голосе его послышалась безысходность.

— Техпаспорт? — пошутил я.

Зосимыч без тени улыбки вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок старой пожелтевшей бумаги, на котором каллиграфическим почерком крупными буквами было выведено следующее:

«Кошки. Количество 2 шт. Пропали приблизительно в конце августа — начале сентября 1999 г.

Рыжей с белым масти, не густа в шерсти, глаза желтые. Кличка: Клеопатра.

Пятнистой трехцветной масти, пушиста в шерсти, глаза зеленые. Кличка: Дина. НАШЕДШЕГО ЖДЕТ СЕРЬЕЗНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!»

Грех, конечно, было смеяться над пожилым человеком, но я, каюсь, расхохотался и чуть не опрокинул кружку с пивом. Хорошо, что кабинки высокие и меня в этот момент не видели другие посетители кафе. Зосимыч теперь тоже улыбался в усы.

— А ты что думаешь делать с материалом на ментов? — спросил я скорее из вежливости, чем из любопытства.

— А не знай, время ещё есть, поглядим тут. Может и возбудю уголовное дело, шоб их постращать малёхо. Толку, правда, особого нет. Замнёт прокурор, нутром чую, замнёт. Хорошо хоть у этого папы-адвоката нету, — Зосимыч опять улыбнулся и принялся рассказывать. — Работал тут у нас в городе с год назад один адвокат, забодай его кальмар. Что интересно, из судейских. Уж не знай, за что его попёрли тут, говорил, вроде как сам ушёл в адвокаты. Так вот, он, адвокат этот, тут не одного дела не выиграл, представляешь?

Я кивнул, затянулся сигаретой, а Зосимыч, неторопливо смакуя, отхлебнул пивка и продолжал:

— Не очень умный мужик, хотя и взрослый. На допросах вечно тут глупости какие-то спрашивал, замечания всегда на протокол писал бестолковые. Однажды совсем заколебал он меня и я, значит, его спрашиваю, мол, что же ты ни одного дела-то не выиграл, совесть, дескать, не мучает вас, мужчина? А он мне отвечает: «Зато никому по моим делам не вынесли смертный приговор!» Каково, а? Это при том, что на смертную казнь давно мораторий наложен!

Я засмеялся и опять чуть не опрокинул кружку, взмахнув руками.

— Не мораторий, Зосимыч, а запрет к применению.

— Да какая разница, — мой напарник налил рюмки и торжественно произнес: — Ну, за юриспруденцию! Кратко будем, как генерал в кино говорил.

— А может за морскую авиацию?

— За неё отдельно, стоя!

— Тогда и за юриспруденцию стоя!

Я встал и, пока Зосимыч поднимался, окинул взглядом полутёмный зал кафе. Некоторых посетителей, сидящих в кабинках, было хорошо видно, и я с удивлением отметил, что, хотя в Средневолжске нахожусь всего третий день, кое-какие лица мне уже знакомы. Вон сидит в кампании симпатичная светловолосая девица — продавщица из гастронома, что напротив нашей прокуратуры, а от барной стойки отходит с бокалами какого-то коктейля мужчина в дорогом кожаном пиджаке, мой сосед по подъезду. В кабинке напротив нашей я увидел знакомое лицо. Это был давешний партнер Зосимыча по дискуссионному спаррингу, майор, кажется заместитель начальника РОВД, одетый теперь в гражданскую черную куртку, которую он то ли не успел, то ли не хотел снимать, а лишь расстегнул молнию, чтобы не запариться в жарком прокуренном зале.

— Смотри, Зосимыч, тут твой приятель майор Бандурин.

— Кондурин. Ой, ну его, давай не будем к себе внимания привлекать, а то сейчас подойдет и начнется, етить-колотить, вторая серия марлезонского балета про невиновных и виновных.

Мы сели обратно за столик и шёпотом выпили за юриспруденцию, потом за морскую авиацию, потом за своевременную контрацепцию. Я понял, что мне срочно надо освежиться и, отпросившись на минуточку в туалет у своего приятеля, поднялся, собираясь выйти. В этот момент из-за столика майора поднялись двое его визави и тоже направились к выходу. Я с удивлением узнал в них мужчину, просившего в «комке» корвалол позавчера и капитана милиции, с которым он разговаривал позже. Капитан, так же, как и Кондурин-Бандурин одетый в гражданское, провожал мужчину к выходу, поддерживая его за плечо, для чего ему необходимо было поднимать руку, в силу своего не слишком высокого роста. Зосимыч, который зачем-то тоже приподнялся, пошатываясь, сощурился вслед парочке и мрачно сказал:

— А это знаешь, что тут за хрен? Тот самый капитан Мерецков и есть. Вольный стрелок, побери его шайтан.

Да и хрен с ним, подумал я и пошагал на улицу. Вернулся минут через десять, умывшийся и немного посвежевший. За столиком с майором сидел теперь крупный лысоватый мужчина с семитским носом в дорогом костюме и рубашке с золочеными запонками, а рядом с ним двое стрижено-небритых, круглоголовых, уже почти повсеместно отошедших в прошлое «братков», в коротких кожаных куртках.

— Знаешь, что написано в туалете у уголовного розыска на втором этаже?! — приветствовал мое возвращение Зосимыч. — Обязательно посмотри!

— Слушай, а твой майор популярен, — ответил я и махнул головой в сторону противоположной кабинки.

Зосимыч приподнялся и снова сощурился, вглядываясь в зал.

— Это Ракшин. Директор стадиона. Спортсмены, етима. Деловые все, — Зосимыч театрально перекосил лицо, потом глубокомысленно добавил. — Тьфу на них всех тут. У нас своя свадьба, у них — своя. Пусть идут левым галсом. Ты мне вот что лучше скажи…

8

«Ну как это — зачем я пошёл работать в прокуратуру? А я тебе сейчас объясню! — Зосимыч в ответ улыбался и выжидающе смотрел на меня. — А действительно, зачем? Вроде бы я не идейный борец с преступностью. Нет… Ну, то есть, я, конечно, не считаю, что мне нет до этого никакого дела… то есть, не то чтобы равнодушен… хотя… ну, короче, я не готов класть свою судьбу на алтарь этой борьбы, вот!» Зосимыч продолжал улыбаться. «Хватит улыбаться, Зосимыч! Ну не знаю я зачем, понимаешь? Это обычная работа, такая же, как любая другая… Кто-то кладет кирпичи, кто-то людей лечит, кто-то преступников изобля… изобла… изобличает, вот!»

Нет, ну должно же быть какое-то объяснение, которое устроит хитро улыбающегося усатого «подлеца».

— Понимаешь… я не люблю адвокатов… и учёный из меня не вышел… но, оказывается, люблю власть… даже такую маленькую, как у следователя, а все-таки власть! И наверное, еще, как бы тебе это сформулировать, в общем, я за справедливость, понимаешь? И хочу, чтобы закон был законом, а не просто словами… Да прекрати ты уже улыбаться! Вот лучше сам скажи, а ты зачем пошел работать сюда, авиатор ты морской, етить-колотить?!

Зосимыч прищурился, отчего стал выглядеть ещё хитрее, чем раньше, и растаял в воздухе.

Я открыл глаза. Было еще темно, я лежал дома на своем старом продавленном диване, вещи раскиданы по полу, ужасно хочется пить, голова кружится, кровь во всем организме как — будто чужая и её бег сильно подгоняется чем-то, пульс колотится в висках. Пришлось заставить себя встать, открыть настежь окно и доползти до кухни. К моей великой радости, в пустом холодильнике нашлась одинокая, наполовину полная двухлитровая бутылка с минеральной водой, я не стал заморачиваться с поиском стаканов и напился из горла. Посмотрел на часы — половина седьмого утра.

Вчерашний вечер вспоминался отдельными эпизодами как какое-то авторское психоделическое кино. Вот мы выпили на брудершафт, и Зосимыч по русскому обычаю троекратно расцеловал меня в щёки, пахнув даже сквозь плотную алкогольно-табачную атмосферу кафе-бара убийственной «Примой». Вот мы громко спорим о чём-то и бармен, подойдя к нашей кабинке, вежливо, но настойчиво просит вести себя тише. Вот Зосимыч пьёт с локтя, а потом задумчиво подперев подбородок рукой, рассказывает вполголоса о своей семье, о жене и дочке, о тесте с тёщей. Вот мы ведём задушевный разговор о смысле жизни, предназначении, судьбе, и Зосимыч всё расспрашивает, зачем я работать в прокуратуру пошёл. Так и не помню, что ему ответил.

Вот я провожаю Зосимыча домой, точнее, практически волоку на себе, что не мешает нам в два дурных голоса распевать: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Вот дверь его квартиры, слава богу, недалеко от моего дома, напуганное и расстроенное лицо зосимычевской жены, Ольга, кажется, её зовут. Вот я бреду домой тихой пустынной ночной улицей, а с неба валит снег и кажется, что я один, совсем-совсем один в целой Вселенной.

Я смотрел в окно. Снег перестал, и бывшее ещё минуту назад чёрным небо начинало наливаться чуть заметной утренней синевой. Ну и ладно. Стыд глаза не выест. Всё хорошо, что хорошо кончается. Какие там еще есть на этот счет поговорки? Что помогает с утра залечить похмельную голову и совесть, если нет рассола и аспирина? Правильно, пиво! Интересно, во сколько здесь открываются ларьки. Я сел на свой проваленный диван со смятыми, перекрученными тряпками — слабым подобием постели, дотянулся до пульта и включил телевизор.

Субботнее утро выдалось во всех отношениях «благостным», как было принято говорить в кругу моих самарских приятелей. Я купил в «комке» пару бутылок пива, одну из которых выпил залпом прямо на пороге магазинчика, к пиву немного соленых орешков, и отправился бесцельно шляться по городку. Стояла весьма приятная погода: выпавший вчера снег игриво отражал разноцветной россыпью лучи капризного зимнего солнца, деревья, сверху донизу усыпанные белым, склонили под тяжестью ветки, по очереди распрямляя те из них, снежный покров на которых подтаял на солнце и стекал вниз крупными каплями. Снег лип к подошвам и не давал кроссовкам скользить, что делало особенно приятной неторопливую прогулку, которую теперь можно было совершать растянутой, беззаботной походкой вместо привычных зимой суетливых коротких шажочков, какими ходим мы, чтобы только ни в коем случае не поскользнуться и не упасть.

Городок жил сонной жизнью выходного дня. Машин на дорогах не было вообще, редкие прохожие несли по домам пакеты с молоком, хлебом и колбасой к завтраку, у магазинчика, где продавали водку и портвейн на разлив, уже топталась стайка завсегдатаев помятого и немного сумрачного вида, одинокая мамаша с младенцем выползла на раннюю прогулку. Наслаждаясь погодой и чистым воздухом, который бальзамом вливался в организм, отравленный вчерашними никотином и спиртом, я бродил по улицам уже часа полтора, и даже не замерз. Решено было взять еще пару пива и, может, чипсов каких-нибудь, и отправиться дальше, куда глаза глядят. Возвращаться в пустую квартиру и готовить завтрак не хотелось.

Проходя неторопливо по одному из дворов панельных пятиэтажек, рядком выстроившихся в центре «блочки», я заметил странную «движуху», или, если хотите, «движняк», выражаясь опять же на сленге своих недавних сокурсников и приятелей. В середине двора располагалась старая, полурассыпавшаяся хоккейная «калда», которую почему-то не залили льдом, я как-то видел: вечером там играли в футбол совместно взрослые мужики и подростки. Сейчас по «калде» бегала девушка, далеко отставив от себя левую руку. Подойдя ближе к бортику, я разглядел, что в руке у девушки шнурочек, на котором как на поводке бегает небольшая собачка породы колли. Девушка пробегала в одну сторону, потом разворачивалась и бежала обратно, периодически отдавая тихим голосом какие-то команды собаке, следовавшей параллельным курсом. Потом парочка останавливалась, девушка присаживалась на корточки и заглядывала собаке в рот, ну то есть в пасть.

Зрелище это неожиданно захватило моё внимание, как, бывает, захватывает внимание разворачивающийся на тесной дороге огромный грузовик, дорожные рабочие, вскрывающие асфальт, или работающий на стройке кран. Так что через некоторое время, я обнаружил себя безотрывно наблюдающим за девушкой с собачкой, периодически на автомате забрасывающим в рот горсть чипсов и прихлебывающим пиво. Думаю, со стороны это смотрелось чрезвычайно глупо. Хуже всего было то, что девушка давно заметила мое навязчивое присутствие и теперь явно направлялась ко мне. Незаметно покинуть место действия стало уже решительно невозможно. Хорошо, раз по-тихому уйти не удастся, лучше уж тогда перехватить инициативу.

— Доброе утро! — чуть радостнее, чем было уместно, сказал я, неловко пытаясь сунуть бутылку с пивом в сугроб. — Что, готовитесь к параду собачьих стоматологов?

Девушка легко и непринужденно засмеялась. Одета она была в коротенькую виниловую курточку, необычную для местного засилья кожи и недорогих мехов, расклешённые по дурацкой моде последних лет черные брючки, на голове шапка с разлетающимися до плеч «ушами», отороченная мехом. Вся её фигура выражала лёгкость и изящество, удачно подчёркнутое качественной, и явно не дешёвой одеждой. Свободной рукой девушка поправляла выбивавшиеся из-под головного убора рыжевато-русые волосы.

— Привет, меня зовут Катя, а это Джесси. Мы готовимся к выставке. Вы не могли бы нам помочь?

— Меня зовут Сергей, я бездельничаю, помочь могу, — в тон ответил я, — а что требуется?

— Да ничего особенно сложного. Я буду говорить Джесси: «покажи зубы!», а вы подходить и заглядывать к ней в пасть, как будто вы эксперт. Нужно, чтобы это делал незнакомый ей человек.

— А насколько это опасно?! У меня нет страховки и четверо детей!

Катя смотрела на меня и смеялась. У неё были совершенно чудесные чуть раскосые, (а может быть, это называется «миндалевидные», в таких вопросах я не силён) зелёного цвета глаза, я даже засомневался, не линзы ли, длинные прямые ресницы, высокий лоб и красивые пухлые губы. Не могу сказать, что я с ходу влюбился, но очарован был до глубины души.

— Это, конечно, очень опасно! — подыграла мне Катя, а Джесси посмотрела снизу виноватыми глазами. — Но мне казалось, что мужчинам нравится рисковать!

— Вам правильно казалось! — я незаметно втоптал поглубже в сугроб недопитое пиво, вытащил из пачки сигарету и воскликнул: — Готов подойти к зверю!! Ведите!

Ближайшие полчаса мы были всецело поглощены процессом. Джесси оказалась совершенно не агрессивной, а даже, наоборот, какой-то застенчивой, при моих подходах она норовила закрыть рот и тихонько бочком отойти. Взгляд её при этом делался всё более виноватым и страдальческим. Катя вместо того, чтобы успокоить несчастную колли, упорно и молча возвращала её на место и требовала от меня то громко говорить, подходя к собаке, то размахивать руками или делать другие внезапные резкие движения. Наконец Катя объявила, что Джесси замёрзла, устала и её нужно покормить, в общем, им пора домой.

— В этом доме живешь? — поинтересовался я, в процессе совместных трудов мы как-то незаметно перешли на «ты».

— Ага. Но вообще то не я, а тётка моя. Я сама из Москвы, приехала погостить, заодно и Джесси поднатаскать к выставке. Это тёткина собака. Мои дома остались, — Катя поменяла Джесси хлипкую верёвочку на красивый кожаный поводок. — А ты? Я тебя тут раньше не видела.

— Да уж, городок, прямо скажем, невелик, все на виду, — я вспомнил вчерашние знакомые лица в баре. — А я приехал три дня назад только. Вот осваиваюсь.

— Надолго?

— Как пойдет, — решил я напустить туману и загадочности.

— Ну, надеюсь, на следующей неделе, мне тогда будет хоть с кем общаться! Скучновато здесь, — вздохнула девушка.

— Угу, не шибко весело, — я немного помедлил, — слушай, Кать, а зачем нам ждать следующей недели? Давай, может, завтра куда-нибудь сходим? В кино там, или в кафе…

Изумрудные глаза задорно глянули на меня из-под лохматой шапки.

— Поглядим! Звони: девять ноль, ноль, девять, ноль!

И Катя, потянув за поводок Джесси, быстрыми шагами засеменила в сторону подъезда.

— Номер какой у вас блатной! — крикнул я ей вслед.

— Это тётка моя работала на телефонной станции, вот ей такой красивый и дали! Пока! — Катя махнула мне рукой и скрылась в дверях.

Я засунул руки в карманы и зашагал в сторону ближайшего «комка», надо было купить уже какой-то еды, ещё вспомнил вдруг, что дома кончилась заварка, ну и может быть, возьму ещё парочку пивка, самую-самую последнюю!

На следующий день мы всё-таки пошли в кино. Кинотеатр в Средневолжске был очень старым и пыльным, никакого dolby digital surround, фильм был тоже так себе, про тяжелые будни жаждущих секса великовозрастных американских школьников, но нам это было совершенно всё равно. С каждой минутой Катя нравилась мне всё больше. Я испытывал искреннюю радость, когда мне удавалось рассмешить её, и на щёчках появлялись ямочки; улыбался, когда она, задумчиво рассуждая, накручивала на пальцы локон своих длинных густых и непослушных волос; получал удовольствие, когда она неотрывно смотрела на меня, внимательно, и даже как будто с восхищением. Я рассказывал про себя, про наш универ, про Самару, вспоминал забавные истории, которые случались со мной и моими друзьями, о новой работе я, конечно, тоже рассказал, а зачем скрывать, чего мне стесняться-то.

Катя тоже говорила про себя, про свою семью, жизнь в Москве. В общем, мы гуляли после кино по парку, ели какое-то странное мороженое в зелёной, псевдояблочной оболочке, смеялись, болтали, словом, всё выглядело совершенно так, как изображают свидание в самом банальном из всех банальных кинофильмов. Может быть, потому что так и должны вести себя двое, а может быть, потому что мы сами были частью культуры, где создавались и с успехом демонстрировались в прокате такие штампованные фильмы.

Всегда удивительно, как новый человек в твоей жизни постепенно раскрывается, и ты всё больше и лучше понимаешь, познаёшь его, словно читаешь сложную, но любопытную книгу. Узнавание Кати проходило легко и ненавязчиво. Она не зацикливалась на рассказах о себе, отягощенных нудными подробностями, с перечислением имён знакомых и родственников, а также дат, которые напрочь выматывают собеседника, ничего не давая взамен. Речь её была приятной и почти лишённой молодежного сленга, а также интонаций и словечек «истинного» москвича, но в тоже время ненарочито правильная, какая бывает иногда у филологов и учителей.

Катя жила в Москве, но не всегда. Её родители, мои земляки, переехали в столицу десять лет назад в поисках лучшей жизни. Катин отец, увы, погиб в криминальном водовороте девяностых, мать трудилась на двух работах и дома бывала только поздно вечерами. Катя, окончив школу, поступила в некий Современный Московский Экономический Университет на заочное отделение и подрабатывала дрессировкой собак, а также демонстрацией их на выставках.

— Это называется «хендлинг», а я — «хендлер», — Катя хитро посмотрела на меня, отчего стала похожа на лисичку из тех мультиков, где лисы — положительные персонажи. — Сейчас, правда, хендлинг в России не очень прибыльное дело. Люди неохотно тратят деньги после дефолта, и не понимают, насколько выигрывает собака, которую выставляет профессионал, по сравнению с теми, которых выводят на ринг хозяева. Но я думаю, у этой профессии большое будущее.

Она была погружена в свой мир, где собакам, курсам послушания и защиты, выставкам и экспертам отводилась львиная доля, а всему остальному — прожиточный минимум. Удивительным было то, что в отличие от многих таких «погруженных в своё» людей, которых мне доводилось встречать, Катя была красива, опрятна, хорошо одета, приятна и легка в общении. Она почти не курила, за весь день лишь один раз за компанию стрельнула у меня сигаретку, которую дотянула лишь до половины. Мне было приятно, что посещению кафе Катя предпочла сомнительный кинотеатр с последующей длительной прогулкой, значит, ей был интересен я, а не только развлечения, плюс мои финансы были всё же скромны, да и, честно говоря, кафе-бар «Олимп» после пятничного вечера вызывал у меня тоску, а есть ли здесь еще хоть какое-нибудь заведение без столиков для стояния и алкашей для общения, я не знал.

— А я очень люблю животных, — рассказывала Катя, — дома у меня две собаки: кокер-спаниель и американский стаффордшир, а ещё есть кошка и аквариум.

— Здорово, — рассеянно сказал я, — американский стаффордшир — это такой?

И показал на рыжего пса серьёзного вида, тянувшего за собой унылого мужичка в дубленке на противоположной стороне улицы.

— У меня полосатый. А так похож. Только мой Ричик постарше, представляешь, его хозяева для частного дома купили, а потом решили отдать. Он, бедный, сидел весь день в вольере и замерзал. Я пожалела и взяла его, хотя у меня уже был Дастин, который кокер.

— Ничего себе пожалела! Не побоялась такую серьёзную псину брать, бойцовую!? Да ещё и взрослую.

— Скажешь тоже, бойцовую! Он в вольере два месяца жил и грустил один. Стаффордам, между прочим, люди больше, чем многим другим породам нужны! — Катя задумалась и принялась в собственной, уже изученной мною манере, наматывать на палец выбившийся из-под шапки длинный локон. — А вообще, ты, наверное, прав. Я много кого жалею: в детстве, в кружке юннатов — попугайчиков, которых руководитель на продажу разводил; детей из Дома Ребенка, над которым мы в школе шефство брали; родителей своих, у которых жизнь так тяжело сложилась; бабушку, которая одна в Самаре осталась; тётку, которая меня сюда зазвала погостить и с собакой позаниматься; тебя, который у «калды» стоял мерз с пивом своим дурацким.

Катя улыбнулась и посмотрела мне в глаза, немного приблизив свое лицо к моему. По закону жанра, тут я должен был её поцеловать, но я стоял, как дурак, с открытым ртом, и смотрел на неё. Нет, у меня к двадцати пяти годам уже был солидный опыт общения с противоположным полом, как постоянных отношений, так и случайных мимолётных знакомств, непродолжительных романов. Я ни разу так ещё не терялся, даже во времена, когда подростком с глупыми усиками под носом делал свои первые шаги на сцене этого «вечного театра драмы и комедии под названием Любовь». А тут даже не то, чтобы растерялся, или как говорится «протормозил», нет. Скорее, не хотел торопить события, и, наверное, очень побаивался ошибиться, сделать неверный шаг. А может быть, я просто оправдываюсь перед самим собой. Я такой.

Катя, заметив моё замешательство, засмеялась, взяла меня под руку и увлекла вперед по аллее, на которой уже загорались редкие вечерние огни фонарей. С темнеющего неба повалил снег.

9

Мне хорошо и приятно рядом с ней. Эх, вот ведь здорово, что я её нашел, и что мы сегодня вечером опять встретимся! От мыслей о Кате грудь моя наполнялась теплом, дышалось легче, шагалось веселее. Я топал на службу через парк, предвкушая, как по окончании работы зайду за своей новой знакомой, она возьмет собаку Джесси, и мы отправимся бродить по дорожкам парка, засыпанным густым снегом вчерашней ночью, я буду рассказывать о чём-то малозначительном и лёгком, Катя — смеяться, собака Джесси — бегать за палочкой, или что там она любит делать… В самом прекрасном расположении духа я зашел в наш двадцать третий кабинет.

— Где тебя носит?! — Зосимыч был в мрачном настроении, неужели послепятничное похмелье до сих пор его терзает, а может обиделся на что?

— А что? — улыбнулся я. — До начала рабочего дня еще 15 минут, товарищ адмирал.

— Тут тебя уже пол часа ищут, итима! На пейджер сообщали, ты чего не перезвонил? — Зосимыч проигнорировал мой веселый тон и по-прежнему был серьёзен и сердит.

Я посмотрел на пейджер, о котором напрочь позабыл со вчерашнего дня и увидел, что он отключен — батарейка села, а новую я, конечно, не купил. Зосимыч позвонил по телефону и сказал тем же сердитым голосом, что дежурный следователь (ах ты, блин, я же дежурю с сегодняшнего дня всю неделю!) прибыл и скоро подойдет, положил трубку и повернулся ко мне:

— Топай в дежурку, Серега! Убийство у тебя.

В дежурке РОВД мне сообщили, что обнаружен труп мужчины у гаражей, недалеко от тридцать седьмого дома по улице Прокофьева и, что опергруппа и врач бюро судебно-медицинской экспертизы уже там. Я уточнил у дежурного место по карте города. Вот черт! Придётся обратно в «блочки» топать. Не забыть только бланки протоколов, бумагу и ручку захватить. Но немного всё-таки повезло, на пороге прокуратуры я столкнулся с Баграмяном, и тот, узнав о срочности моего дела, любезно подвёз меня на своем рычащем и выпускающем газы красном «ишачке».

Место происшествия, конечно, уже затоптали. Мало того, что снег завалил все следы вокруг, так ещё эта, с позволения сказать «опергруппа» плотно вытоптала вокруг полосу, шириной метра два. Коллективная пробежка у них тут была что ли. Криминалист обхаживал местность с фотоаппаратом, снимая тело убитого с разных ракурсов, судмедэксперт перевернул труп на спину и начал осмотр, кинолог с собакой курил в стороне вместе с уже знакомыми мне оперативниками Выхиным и Мельниковым. Я поздоровался, вынул протокол и, не теряя времени, принялся выводить быстро начавшими подмерзать на холодном воздухе руками:

«Местом происшествия является участок дороги, шириной около пяти метров, проходящей между гаражами № 16 и № 28 гаражного массива, расположенного по адресу…»

Писать протокол осмотра места происшествия — дело значительно более муторное, чем производить сам осмотр, который, как учит нас наука криминалистика, можно выполнить несколькими способами. Но какой бы способ мы не избрали, протокол, скорее всего, получится объёмным и содержательным. Поэтому законом и следственной практикой предусмотрена возможность изготовления протокола не сразу по окончанию осмотра и, соответственно, уже не на самом месте преступления, а на рабочем месте следователя. Это ещё может быть обусловлено недостаточной видимостью, плохими погодными условиями и тому подобному. Я сначала немного попыжился в желании написать протокол сразу на месте и не таскать с собой понятых, но, сделав десятую по счету помарку, окончательно заморозив руки и подпортив себе нервы, решил всё же, что это будет черновик, а на чистовик я уж всё качественно перепишу, или лучше даже перепечатаю в своём тёплом кабинете.

В процессе производства осмотра и параллельного общения с оперативной группой несколько прояснились обстоятельства происшествия. Погибший — была уже установлена его личность — Павел Олегович Герасимов, бизнесмен, тридцати лет, проживавший в новом, элитном по меркам Средневолжска квартале, вышел вечером из дома на прогулку с собакой, американским стаффордширским терьером (ну а кем же ещё) и не вернулся. Жена убитого, зная, что за мужем всю жизнь водится необязательность, без тревоги легла спать и только утром, уже проснувшись по обыкновению не слишком рано, узнала о случившемся от наших сотрудников. Герасимова обнаружили задушенным в гаражах неподалёку от собственного дома, а его собака пропала.

Судмедэксперт отметил, что по внешним признакам смерть наступила в промежуток времени приблизительно от одиннадцати вечера до четырёх утра (ничего себе интервальчик), и что положение тела указывает на то, что смерть, скорее, наступила здесь, чем тело было принесено уже мёртвым, и добавил, что странгуляционная борозда (след от удушения) замкнута, как полагается при удавлении, а при повешении была бы прервана. В руках у потерпевшего был поводок, в карманах небольшая, но всё же существенная сумма денег, сотовый телефон, на руке недешёвые часы. Понятно, значит, ограбление исключаем. Труп обнаружил сторож, он же дворник Борисыч. Сам Борисыч, вопреки милицейским традициям, вне подозрений: человек малограмотный, бедный, пожилой и сильно пьющий, физически справиться с не низеньким потерпевшим он точно не мог, а карманы бы уж с удовольствием обчистил, если бы не животный страх перед покойниками, а может быть, и редкая в наше время порядочность, если, конечно, таковая вообще бывает у пьяниц, вахтёров, дворников и сторожей.

Я закончил черновик описательной части протокола и подошел к курившим в сторонке операм. Узнал от них, что применение служебной собаки не дало буквально ничего, следы плотно замело.

«И вытоптало» хотелось добавить мне, но я смолчал и попросил оперативников заняться своими прямыми обязанностями — поквартирным обходом близлежащего дома и установлением лиц, которые пользуются гаражами в этом массиве с целью их последующего опроса. Опера кивнули и не сдвинулись с места. Не скажу, чтобы это обрадовало, но, в конце концов, у меня полно своих дел: нужно дописать уже этот проклятый протокол и отпустить понятых, вынести постановление о возбуждении уголовного дела и о принятии его к производству, набросать план следственных мероприятий и приступать скорее к допросам родственников и знакомых погибшего, чтобы возможно имевшаяся у них ценная информация не позабылась и не исказилась ошибочно подсказанными памятью деталями.

Вернувшись на «базу», я был вызван пред светлые очи прокурора Бугаева, который строго сказал мне, что убитый был известным в городе бизнесменом, поэтому расследование может вызвать общественный резонанс, значит, проводить его нужно с особой тщательностью и старанием. Нагруженный этой «ценной» информацией, я покинул кабинет ответственного лица, осуществляющего надзор за исполнением закона и соблюдением прав и свобод граждан и принялся за работу.

Ближе к вечеру, закончив допросы родственников, я располагал ненамного большей информацией, чем с утра. Погибший Павел Герасимов — «бизнес-воротила» местного разлива, имел в собственности несколько «комков», небольшую автостоянку в старом городе, продовольственный магазин и в довесок тот самый спортивно-развлекательный комплекс «Олимп», где мы с Зосимычем так удачно «зажигали» в пятницу. Комплекс этот был обустроен в арендованных у муниципального стадиона помещениях. В общем, прямо скажем, ничего особенного. Родственники покойного в один голос утверждали, что ему никто не угрожал, ничего необычного в поведении убитого последние дни не замечалось.

Жена Герасимова, конечно, рыдала, заверяя, что Павел Олегович никому не причинил зла, его любили все работники, он многим помогал, был отзывчив и добропорядочен. Я сочувствовал вдовьему горю, подавал воду, произносил какие-то невнятные слова, подобающие случаю, а сам мрачно думал, что даже эту несчастную молодую женщину пока нельзя вычёркивать из списка возможных подозреваемых, потому что наследство выходит солидное: огромная пятикомнатная квартира, соединенная из двух, два автомобиля — Жигули «Нива» и почти новенький, годовалый Фольксваген «Гольф», загородный дом с большим обустроенным участком, собственно бизнес, наверняка ещё какие то деньги на счетах в банках, и другие ценности, о которых нам — следствию — пока неизвестно.

В целом картина вырисовывалась довольно банальная, основные версии традиционны: убийство из личных или корыстных побуждений, совершенное кем — то из родственников, знакомых, друзей погибшего; устранение конкурента по бизнесу; убийство в ходе вымогательства рэкетиров; случайное убийство из хулиганских побуждений. Возможны были и иные, менее вероятные мотивы, такие как устранение нежелательного свидетеля, национально — религиозные побуждения и т. п. Это, конечно, не все версии, только основные. Странным казалось то, что куда-то пропала собака, с которой отправился на прогулку потерпевший — американский стаффордширский терьер Фред, палево-жёлтого окраса с чёрной масочкой и белым пятном на морде. Еще в руке у покойного был обнаружен поводок зеленого цвета, синтетическая лента, но криминалист с судмедэкспертом после осмотра сразу сказали, что удушение производилось шнуром круглого сечения с чёрными волокнами. Перерыв весь снег рядом с телом убитого, включая вытоптанную ногами дорожку, мы не нашли ничего похожего на такой шнурок, получается убийца предусмотрительно унёс его с собой. Это было плохо. Если мы бы нашли шнур, это могло существенно облегчить изобличение виновного, ведь на верёвке могли остаться микрочастицы кожи убийцы. Но, увы, мы пока были лишены этого весьма ценного доказательства.

Обо всём этом я поведал вечером любопытному Зосимычу, попыхивающему неизменной «Примой», услышал в ответ, что «Да, итима, тут то ещё дельце будет», а затем, сердечно распрощавшись с товарищем, отбывающим домой по случаю окончания уже больше часа назад рабочего дня, остался в одиночестве оформлять материалы уголовного дела, которые разношерстной стопкой листов громоздились на углу моего стола. Кое-что требовалось допечатать, затем сшить листы в папку, но на это сил уже не было, к тому же опера привели на допрос соседей погибшего, которые, как всегда, ничего не знали, но подлежали расспросу на предмет возможных семейных ссор и прочих бытовых обстоятельств жизни покойного.

Допросы — довольно изнурительная штука, если не подходить к их проведению поверхностно и небрежно. Человека, попавшего в обстановку казённого действия со всей атрибутикой в виде государственных людей, удручающих кабинетов, протоколирования, предупреждения об ответственности, разъяснения прав и обязанностей, надлежит сначала разговорить (что само по себе не всегда легко) с тем, чтобы он перестал осторожно подбирать каждое слово и экономить в изложении фактов. Затем следует тщательно просеять те обильные сведения, которые посыплются в прореху обороны и замкнутости свидетеля, когда тонкой струйкой ручейка, а когда и бурливым потоком информационной реки.

Одновременно нужно успевать, как я уже упоминал, протоколировать всё так, чтобы изложение было близко к тексту, но укладывалось в формат и стиль протокола. И это ещё не всё. В идеале нужно, вовремя сориентировавшись, ввернуть в допрос несколько проверочных вопросов с тем, чтобы убедиться, не врёт ли уважаемый, не попутал ли чего нечаянно, не позабыл ли. Итак, стало быть, пришлось потратить на допросы двоих свидетелей аж целых три часа.

Я положил последние протоколы в папку, закрыл её и сунул в ящик стола. Ключей от сейфа у меня всё равно не было, куда же мне её, с собой, что ли, брать. Туда же отправился бумажный пакет с доказательствами — вещами, обнаруженными на теле убитого, скреплённый бумажной печатью за моей личной подписью. Затем я закрыл кабинет ключом, который изготовил себе по совету всё того же Зосимыча. Кабинет наш не опечатывался — так уж было тут заведено. Я вышел на улицу, вдохнул морозный, но совсем не показавшийся мне холодным воздух и с наслаждением закурил.

Было довольно поздно, примерно половина одиннадцатого. О визите к Кате можно было уже забыть, не настолько мы хорошо знакомы, чтобы заявиться в чужой дом к полуночи. Предвкушая неприятную одинокую прогулку через парк, я сунул руки в карманы и — делать нечего, не ночевать же в кабинете на столе — отправился домой. Район «старого города», довольно людный в середине дня, насколько вообще может быть таковым маленький провинциальный городок, после девяти вечера словно вымирал. Светили редкие фонари и некоторые из окон одноэтажных деревянных домиков, если им при постройке вообще позволили выглянуть за забор, и их хозяева не экономили на электричестве. На улице ни души, нет даже бродячих кошек и собак, лишь тишина, я и скрип моих шагов по узеньким неудобным тропинкам, разрезающим наметенные за последние дни сугробы. Особо быстро идти не получалось из-за снега, но я бодро вышагивал, подгоняя себя мечтами о протёртом диване, тарелке горячих пельменей и, пожалуй, бутылочке крепкого пива как награды за трудный и суматошный день.

Вот и «любимая» ночная аллея парка. Сегодня как-то особенно темно и уныло. Может быть, вечер понедельника мрачен сам по себе, может быть, пасмурная погода скрыла луну и звезды, а может это из-за того, что весь день приходилось заниматься делом об убийстве. К слову, убитый вот также вечером шел по темным улицам, одинокий. От такой ассоциации холод в буквальном смысле пробрал мои позвонки. Тьфу-тьфу-тьфу на вас!.. А вообще нет, не совсем один. Он хоть был со своей собакой. Со стаффордом американским, стаффордширским. Глупенькая тавтология совсем не позабавила. Я дошёл уже почти до середины аллеи и скоро должен был выйти из темной её части на чуть более освещенную. Шаги по-прежнему одиноко скрипели, но я почему-то оглянулся, кажется, возникло дурацкое ощущение что за мною наблюдают. Нет, никого. Куда же делся этот пёс, не украли же его, в конце концов. Вряд ли он такой уж ценно-породистый, и куда его в любом случае девать похитителю? А если он нового хозяина не примет?

В любом случае, у этого Павла Олеговича, несмотря на довольно молодой возраст, были и значительно более ценные вещи. Куда же пропала эта соба… ка. Мне показалось, что я икнул. Из-за сугроба на меня смотрела горящими в темноте глазами совершенно чёрная морда пса — американского стаффтерьера. Я остановился, не рискуя сделать хоть шаг. Хозяев пса поблизости явно не было. Стаффорд поднялся над сугробом, он был чёрным, крупным и мускулистым, глаза пса безотрывно смотрели прямо в мои. Выглядел он мрачно и как-то даже нереально пустынной ночью на аллее парка в звенящей тишине.

Я замешкался и, прежде чем успел хотя бы оценить ситуацию и придумать, что предпринять, стафф открыл пасть, вывалил язык и тихим хриплым голосом попросил:

— Дай сигареточку! — после чего закашлялся и добавил. — Я же знаю, ты хорошие куришь!

Это было похоже на идиотский, несуразный, но очень реальный ночной кошмар. Я не знаю, как выглядел в тот момент со стороны, и даже описать своих чувств не в состоянии. Меня словно парализовало от неожиданности, дикости ситуации и страха, да, именно страха! Вот кто из вас окажется смелым на моём месте, если ему посчастливится встретить ночью на пустынной аллее жуткого вида собаку, и та собака заговорит с ним, пусть расскажет о своих ощущениях. Мне было очень, очень не по себе. Жутко мне было. С немалым трудом я нашел в себе силы и сделал шаг вперед. Стафф опять закашлялся и скрылся в кустах, как мне показалось, тихо бормоча что-то неразборчивое себе под нос. А я быстрыми шагами, почти перейдя на бег, рванул прочь из парка в сторону спасительного дома, «комка» с пивом, телевизора, постели, где мне впервые с глубокого детства захотелось накрыться с головой одеялом, зажмуриться и не открывать глаза до утра ни при каких обстоятельствах. Об этом случае я решил никому не рассказывать.

10

Утро было тяжелым после ночи, проведённой в нервном, прерывающемся сне, наполненном допросами, версиями и обсуждениями, граничащими с болезненным бредом. Кажется, я вчера изрядно переработал, тут не только говорящие собаки, но и поющие хомячки, голуби-футболисты или кошки-почтальоны привидятся. Я с большим трудом заставил себя встать, умылся и долго пытался очень крепким чаем и сигаретой хоть немного вернуть себе способность мыслить и воспринимать окружающий мир. В итоге на работу я чуть не опоздал, и пришлось бегом скакать по сугробам, прерывая дыхание и откашливаясь от проклятых сигарет.

Утренний мир человек воспринимает совсем другими глазами, мои вчерашние сумасшествия казались мне полной ерундой, усталость от тяжелого понедельника отступила, и я был вполне готов к новым процессуальным свершениям.

— Зосимыч, ты веришь в собаку Баскервилей? — спросил я старательно шутливым тоном, закурив и вытянув под столом ноги. Вызванный на девять свидетель запаздывал. Зосимыч прошивал уголовное дело, готовясь направлять его с обвинительным заключением прокурору. Я невольно позавидовал коллеге-следователю Алексееву — позади месяцы напряженного процессуального, криминалистического, психологического и бюрократического труда. Сам я стоял только в начале пути. Это ещё ничего, у меня в производстве лишь одно дело, а вот в крупных городах прокурорские следователи имеют в своем производстве от пяти до десяти уголовных дел, а милицейские — значительно больше, исключение составляли только следователи ФСБ, в чью подследственность входил наименьший круг преступлений, но это уравновешивалось жёсткими требованиями к работникам и грузом ответственности их непростого ведомства. Так что жизнь следователя там похожа на конвейер — одно дело передаешь прокурору для утверждения и направления в суд, три других в самом разгаре, а очередное в стадии возбуждения, плюс материалы проверок по сто девятой и прочие поручения прокурора.

— Конечно, верю, — серьёзно сказал Зосимыч, — у меня дома книжка такая есть.

— Да я не в этом смысле. Вот верят же люди в НЛО там, магию, привидений всяких.

— Ну… НЛО, бодай его кальмар, я, когда служил, сам видел. Нахальные такие. Частенько вокруг кружили. Может пришельцы, может НАТОвцы, это уж не знаю… А может, просто пары авиационного топлива! — Зосимыч в своей манере хитро подмигнул мне, улыбаясь в усы. — Из магии уважаю только водку — действует наповал, и тёщины пироги — тут уж точно не без колдовства. Привидений вроде не встречал. А собака та — литературный персонаж, ничего общего с необъяснимыми явлениями.

Мы помолчали.

— А чего это вдруг тебя заинтересовало это? — Зосимыч закончил прошивать том и тоже закурил.

— Да так, спрашиваю. Может тут у вас в Средневолжске есть легенды какие местные, мистические верования… Собак тут много… — пробубнил я под нос.

— Да, — согласился весомо мой сосед, — собаки имеются. Так домов частных много, а у живущих в квартирах тоже самосознание поселковое, етить — колотить. Заводят зверюшку, а убирать за ней не желают. Весь двор загадили!

Разговор начал переходить в совершенно иную от интересовавшей меня плоскости, и я поспешил свернуть его. Тем более что мой опоздавший свидетель уже робко стучался в дверь. В кабинет несмело заглянула голова с кислым лицом, обрамленным светло-пегой, реденькой бородёнкой. Следом за головой протиснулось и тельце в куцем пальтишке, неопределенного цвета штанах и валенках, постепенно напротив моего стола образовался дворник-сторож гаражного массива Борисыч. Глаза его смотрели печально и виновато, руки теребили знававшую лучшие времена пегую под цвет бороды шапку-ушанку.

Вообще то Борисыча, как обнаружившего труп, полагалось допросить ещё вчера, сразу по окончании осмотра места происшествия, но в суматохе, пока бегали за понятыми, Борисыч выудил откуда-то из-за гаражей заначенную бутылку неустановленной алкоголесодержащей жидкости и махом осушил её с устатку и переживаний, сразу после чего пришёл в невменяемое состояние. Ждать до обеда, пока Борисыч протрезвеет, не было ни времени, ни резона — дворника-сторожа могло так колотить с похмелья, что никакой допрос был бы невозможен. Я махнул рукой, выписал Борисычу повестку на сегодняшнее утро, передал участковому и попросил лично проконтролировать явку шельмеца под угрозой вытрезвителя, пятнадцати суток, штрафа с конфискацией спиртного и других страшных кар.

— Ну что, болезный, сознание вернулось? — хмуро спросил я дворника-сторожа.

— Ну так, эт… Вчера ещё… В обед уже как стекло… Эт… Работал я ещё… С обеда вчера… как стекло… — спотыкаясь о собственные слова забубнил Борисыч.

— Паспорт давай, присаживайся, — вообще-то я всегда взрослым незнакомым людям говорю «вы», но Борисыч был из той прослойки общества, которая легче воспринимает привычное для себя простое обращение. Я решил не путать дворника-сторожа в социальных ролях, отчего весь допрос сам себе казался хамоватым приказчиком.

«Свидетель Рябинкин Василий Борисович, 1941 года рождения, русский… По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее:

В ГСК № 15 работаю около трёх лет, в должности сторожа, по графику: сутки через двое, в мои обязанности входит осмотр территории ГСК, проверка целости замков на дверях гаражей, выявление посторонних предметов, автомобилей, странного поведения посторонних людей, вызов органов правопорядка в случае обнаружения попыток хищения или хулиганства на территории ГСК.

Территория ГСК не огорожена, через массив гаражей проходит дорога, с одной стороны ГСК расположен дом № 37 по ул. Прокофьева, с другой стороны детский сад, номер и точный адрес которого я не знаю.

Я заступил на дежурство в 6 утра, понедельник 7 февраля 2000 года, мой сменщик Федотов Виктор Анатольевич, был с бодуна, то есть в состоянии похмелья, после принятого накануне алкоголя. Он ничего не сказал мне о событиях прошлой ночи. Думаю, если бы он заметил что-то подозрительное, он бы мне обязательно сообщил. Предполагаю, что предыдущей ночью, скорее всего, он крепко спал.

Приняв смену, я отправился обходить территорию. Это было приблизительно в 7 ч. 30 мин. утра. Около гаража № 28 на обочине дороги, я увидел странную кучу, как мне сначала показалось, тряпок, покрытых снегом. Около кучи не было видно следов, потому что соседними гаражами зимой хозяева не пользуются, а ближайшие, из которых по утрам забирают машины, находятся от этого места на расстоянии около 30–50 метров. В это время года по утрам еще бывает темно, когда хозяева забирают машины, поэтому автовладельцы вряд ли заметили эту странную кучу.

Подойдя ближе, я увидел, что это тело человека. Он лежал, раскинув руки, головой от дороги в сторону гаража № 28. Сверху тело было присыпано снегом. Я ничего не стал трогать, а сразу побежал вызывать милицию».

Я окончил писать и откинулся на спинку стула:

— Рядом с телом точно ничего не было?

— Ну так эт… не было ничего…

— К телу подходил кто-нибудь?

— Так эт… как же… когда ваши приехали… они и подходили.

— А до их приезда никто?

— До них вроде никто… тока я же эт… звонить бегал… мог и не видать.

— Убитого знаешь?

— Нет, ваши сказали — коммерсант, что ль… Не из наших гаражей точно.

— Ладно, читай и расписывайся, на первой странице просто роспись ставь, на второй пиши: «С моих слов записано верно, мною прочитано», а потом роспись.

Борисыч расписался, не читая, вздохнул с явным облегчением и, вероятно желая польстить всемогущим правоохранительных органам добавил от себя:

— А ваши эт… молодцы, ну молодцы! Приехали утром быстро, поработали. А я эт… после обеда как проспался, эт… смотрю, опять работают. Один приехал, но шустрый такой, всё облазал.

— Кто шустрый? — не понял я.

— Так, эт… милиционер ваш.

— А откуда ты взял, что он милиционер? Опергруппа же с утра была, — я, кажется, набрёл на кое-что подозрительное.

— Так, а кто ж?.. Он же в форме был…

— Так, с этого места поподробнее! Как он выглядел, во сколько пришёл?

— Ой, да я не знаю… не… может, спутал чего, — сторож-дворник замахал на меня руками и как будто смутился.

На такие случаи, у меня в запасе был старый, как шапка Борисыча, следовательский приемчик. Строгим голосом, театрально сделав официальное лицо, я задал вопрос:

— Свидетель, то есть вы утверждаете, что на месте происшествия в понедельник после обеда точно никого не было?!

— Нет, я эт… говорю же, был милиционер.

— Как он выглядел?

— Не я эт… не помню. Говорю ж, эт… не помню совсем я.

— Ну, например, это мог быть негр с балалайкой на одной ноге?

— Не, — осторожно захихикал Борисыч, — эт… не… не негр!

— Ну вот видите, свидетель, — продолжал я строго, — что-то вы всё-таки помните! Значит, будем вспоминать дальше…

«Дополнение к протоколу. В понедельник утром, когда на место происшествия прибыла оперативная группа, я почувствовал себя плохо, прилёг в сторожке и уснул. Проснулся около полудня и узнал от дворничихи с дома № 37 Варвары Степановны, фамилию которой не знаю, что сотрудники милиции, приезжавшие на место преступления, уже уехали. После обеда, приблизительно в 13 ч 30 мин, я опять совершал обход территории и видел, что место преступления ещё раз тщательно осматривал милиционер в форме. Приметы милиционера: волосы черного цвета, рост средний, лицо славянское, особых примет не имеет. Во сколько он ушёл, я не видел».

Отпустив на волю в пампасы истомившегося в нашем пыльном помещении Борисыча, я набрал по телефону уголовный розыск, попросил знакомый хриплый глухой голос позвать Мельникова и выяснил у него, что из работающих по убийству Герасимова оперативников никто вчера на место происшествия не возвращался, да и незачем это было делать. И что подобных поручений они никому не давали. Я вроде тоже. М-да… Очень странно.

— Очень странно, етима! — подтвердил мои мысли Зосимыч, присутствовавший при допросе и беспрерывно отравлявший воздух в кабинете своей убойной «Примой». — Кто бы это тут мог быть и зачем? После путёвого осмотра места происшествия вряд ли там можно чего ценного найти. А под такое описание тут половина нашего РОВД подпадает.

— Может совпадение? — засомневался я. — Но уж больно оно странное, это совпадение. Пойду-ка сам погляжу ещё раз свежим взглядом на это место. Может, что натолкнет на мысль? Всё равно следующие допросы теперь только после обеда.

— Ага, валяй, слетай соколом, — одобрил Зосимыч, — а я в суд потопал, вызывают тут по делу одному, недавно расследовал.

11

Место происшествия после вчерашнего напоминало вытоптанную мамонтами поляну. Интересно, что тут можно найти. Искать в снегу — вообще кислая затея. Однажды в детстве я уронил в сугроб ключи от дома, и мы втроём с приятелями потратили больше часа на обшаривание заснеженного участка площадью всего два метра на метр. Искать то, неизвестно что на участке, протяженностью около десяти метров, казалось мне мало перспективным, особенно с учётом того, что вчера при производстве осмотра это что-то могли затоптать или отшвырнуть в сторону, а после обеда его мог найти и забрать неизвестный милиционер. Но я в кои-то веки решил проявить упрямство. Взяв у Борисычевого сменщика штыковую лопату, я принялся как заправский археолог набирать по пол штыка снега, относить в сторону и аккуратно ссыпать, просматривая, не затерялось ли там что-то интересное.

Расчистив почти до асфальта, во всяком случае, до слоя намёрзшего на асфальт льда, площадку почти в три четверти участка поисков, мне удалось обнаружить только две пустые пачки из-под сигарет, одну из которых выкинул вчера я сам, и мятую жестяную банку из-под пива. Мда, не густо. Я набрал очередную порцию снега, чиркнув об лед, и вдруг заметил кое-что. О! Это уже интереснее. Вдавленный одним уголком в ледяную корочку посреди снежной россыпи чернел небольшой полиэтиленовый пакет, аккуратно сложенный вчетверо. Я, намотав на руку завалявшийся в кармане носовой платок, осторожно отделил ото льда пакетик и, стараясь не касаться открытыми руками, развернул. Там лежали паспорт и водительское удостоверение на имя Нестеренко Максима Николаевича тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения, проживающего по адресу: город Средневолжск, проспект Коммунистов, дом девять, квартира три. Ну вот! Кто ищет, тот найдет.

Было два варианта действий. Первый — обратиться к операм и дать поручение произвести оперативно-следственные мероприятия, в ходе которых выяснить, что за гусь Нестеренко, знаком ли с потерпевшим, где находился с десяти вечера воскресенья до трех ночи понедельника. Этот вариант совсем для меня не напряжный, но долгий и скучный. Второй вариант был направиться по указанному адресу и попытаться выяснить что-то самому. Вариант рисковый, но зато быстрый и достойный настоящего мужчины. Желая взять реванш за страх перед «собакой Баскервилей», я направился по указанному в прописке адресу.

Кода на дверях в подъезд не было, сильно обшарпанную дверь квартиры мне открыла пожилая женщина в очках, на голове узелком стянуты сероватые от седины волосы, на плечах пуховый платок такого же серого цвета. Пригласив меня войти в прихожую, она спросила, кто я и чего мне угодно. Ох, эти нравы маленьких провинциальных городков! В Самаре бы час изучали удостоверение в глазок, потом звонили в прокуратуру и проверяли, работает ли там такой Виноградов.

Обстановка в прихожей была советской, унылой и скромной. Даже попахивало бедностью. Вряд ли человек, проживающий тут, водил дружбу с успешным бизнесменом, но в жизни, конечно, встречаются и не такие случаи. К тому же, чтобы убить человека, водить с ним дружбу вовсе не обязательно.

Я передал документы, без черного пакета, который предварительно аккуратно запаковал и упрятал в кармане.

— Ой! Нашлись! Надо же! Большое Вам спасибо! Жаль, что так поздно, сын уже восстановил все. Сколько мы вам должны за труды? — легко сменив настроение с радостного на грустное, поинтересовалась женщина. У нее были манеры и речь, весьма типичные для поселковой интеллигенции. Наверное, учительница или врач, подумалось мне.

— Ну что вы, какие пустяки! — в той же манере ответил я. — Не извольте беспокоится. А когда ваш сын дома будет? У меня к нему разговор.

— Да о чём вам с ним говорить? Он будет не скоро! — женщина вдруг разволновалась, перестала быть любезной, в голосе появились сердитые ноты. — Скажите мне, что хотите, я ему передам!

— Боюсь, что мне нужно поговорить именно с ним, — я показал женщине удостоверение. — Так во сколько он дома будет? И вас, простите, как зовут?

— Мария Антоновна, — женщина как-то даже успокоилась. — Знаете, это ошибка какая-то. Мой сын работает на севере, а документы потерял ещё перед Новым Годом, когда со снохой и внучкой в отпуск приезжали. Он ещё так волновался, боялся, что из-за праздников не успеет перед отлётом всё восстановить.

— А вы уверены, что он сейчас на севере, а не вернулся, например, по делам в город тайком от вас? — чувствуя, что тяну пустышку, не сдавался я.

— Конечно, уверена! Я в воскресенье звонила вечером им по межгороду, поздравляла внучку с именинами, говорила с ним, и со снохой, и с маленькой Леночкой, — гордо сообщила Мария Антоновна.

— Ладно, проверим, — уже совершенно безнадежно вздохнул я, — извините за беспокойство!

— Ну что вы, это вы меня извините, я-то подумала, что вы из его дружков бывших. Он хулиганистый у меня был, но уж пять лет как женился, остепенился, работает на севере. Тут-то у нас какие зарплаты… — женщина, как бы извиняясь за размер зарплат, развела руками.

Я попрощался и вышел. На ступенях подъезда закурил. М-да, похоже, я два часа просеивал снег напрасно.

Когда я вернулся в кабинет, меня уже ждали посетители. А точнее, посетительница. Женщина-валькирия. В миру — адвокат Скрябина Людмила Васильевна.

— Да что вы мне говорите! Хоть капля совести есть у вас!? Нелюди!! — голос адвокатши не просто звучал, он рокотал, он громыхал.

Всё понятно. Дама ознакомилась с моим постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела.

— Я двадцать пять лет работаю в адвокатуре и такой неслыханной наглости не видела!!! Вы, мальчик, ещё будете горько сожалеть! Человеку вызывают «скорую помощь» прямо в РОВД, и вы делаете вид, что это нормально!! — гнев клокотал в горле, сотрясал крупной дрожью огромное тело, вырывался наружу искромётным взглядом.

Я молчал. А что я мог сделать, возражать? Этот человек и раньше вряд ли был расположен слушать окружающих, а в гневе проявлять несогласие с ним — это реально осложнять ситуацию так, что она чёрт знает до чего может дойти. Причем дама крупнее даже меня, не слишком худенького. Раза в полтора. Шучу конечно, я не предполагал применения «последнего довода королей» — физической силы — со стороны Людмилы Васильевны, всё-таки здесь офис прокурора как-никак, а не базарный ряд. Но спорить и объяснять свою позицию я не видел никакого смысла. Адвокатша-воительница ещё пару раз смешала обитателей двадцать третьего кабинета с ничтожнейшей грязью (бедный Зосимыч), пригрозила нам областной прокуратурой, Генеральным прокурором, Президентом, Верховным и Страсбургским судами и, наконец, задохнувшись, потеряла ритм, после чего довольно мирно убралась восвояси.

— Если она к прокурору, то зря, он на коллегии, — лукавым тоном прокомментировал Зосимыч.

— Это сколько баллов сейчас было? Девять? — я закурил, чувствуя себя совсем несчастным, уставшим и оплёванным.

— Да нет, Серёга, полагаю, всего семь. Девять, это когда мебель разбивают, или хотя бы посуду.

Я вздохнул, затушил окурок и решил сходить до соседнего продуктового, надо было купить чаю и, может, печений ещё каких-нибудь, не всё же Зосимыча объедать, к тому же в кармане заканчивались сигареты.

Когда я вернулся, кабинет был полон народу. Зосимыч опрашивал какого-то милиционера, за моим столом по-хозяйски расположился заместитель прокурора Баграмян, а перед ним на стуле для посетителей сидел майор, с которым недавно общался Зосимыч, как же его… Кондурин, не сразу вспомнил я. Два заместителя вели оживленный разговор, резко стихший при моем появлении. Баграмян вскочил и поздоровался со мной за руку.

— Вот, гостя развлекал, пока хозяин отсутствует, — словно извиняясь, торопливо проговорил он и быстро ушёл из кабинета, что-то бормоча себе под нос.

Я включил чайник, сунул пакетик в стакан и опустился за стол.

— Чем обязан? — имя отчество майора никак не хотело вспоминаться.

— Да вот, Сергей Егорович, решил заглянуть к Вам, узнать, как по убийству Герасимова дело продвигается, — майор внимательно посмотрел на меня.

Блин, какое его дело, как продвигается, его же епархия вроде бы МОБ — милиция общественной безопасности, а тут — интерес уголовного розыска. Ругаться с заместителем начальника РОВД не хотелось, и я осторожно сказал:

— Идет помаленьку…

— Может быть, нужно чего? Участковых подключить, например, или ГИБДД? Вроде бы в гаражах труп нашли, можно «пробить» по базе данных хозяев гаражей этих.

Мне показалось, что майор не столько говорит со мной, сколько прислушивается к разговору за соседним столом. А там закипали нешуточные страсти.

— Да едрить твою медь! Да что так-то?! — допрашиваемый Зосимычем капитан обладал, оказывается, довольно неприятным визгливым голосом, не очень вяжущимся с его широченными плечами и чёрными как смоль усами, отпущенными, видимо, по моде правоохранительных органов Средневолжска. — Почему ты мне не веришь, Денис?!

Где-то я видел этого капитана. Чайник закипел. А точно, это в первый мой день в Средневолжске, когда он с мужиком-сердечником у «бобика» говорил, и потом с тем же мужиком и Кондуриным в «Олимпе» был в пятницу. Зосимыч мне тогда сказал, что это и есть Мерецков, его фигурант по материалу, стрелок вольный. Вдруг не к месту вспомнилось, что мне еще Зосимыч советовал посмотреть, что написано в туалете уголовного розыска, дрянь, поди, какая-нибудь, военно-морской, пардон, сухопутно-милицейский юмор.

Это было забавно. Если, как говорил мой профессор в универе, «в Самаре — десять человек», намекая на тесноту мира, то в Средневолжске их было всего четыре, и все они находились сейчас в моем кабинете. Нет, пять, я забыл посчитать Катю.

— Костя, етить-колотить, отвечай на вопросы заданные, а не устраивай мне тут «плач Ярославны»! — Зосимыч был сердит и взвинчен. Баллов пять по его шкале, наверное.

Я посмотрел на майора Кондурина, который совершенно уже отвернулся от меня и открыл рот, намереваясь встрять в Зосимычевский опрос. Всё ясно, помощь тут только официальный предлог, майор опять пришел коллегу и приятеля перед Зосимычем выгораживать.

— Э-э-э… Спасибо за предложение, товарищ майор! Пока ничего не нужно, но, если что, я обязательно сразу к вам обращусь! — громким голосом перебил я так ничего и не успевшего сказать Кондурина и встал, намекая на окончание разговора. Майор опешил от неожиданности, поднялся на автопилоте и вынужден был попрощаться. Проводив майора до дверей, я пригласил из коридора ожидавшего допроса свидетеля и залез в стол за папкой с уголовным делом.

Когда через полчаса Зосимыч закончил опрашивать своего робин гуда в погонах, мой свидетель, ничего особого не привнесший в расследование, уже дочитывал протокол, собираясь расписаться.

— Молодца ты, Серега, лихо Кондурина выпроводил, я уж думал, всю кровь мне выпьют менты эти оба, етима! Выйдет из тебя толк, чётко ощущаю выйдет, — Зосимыч посмеивался в усы и смотрел на меня одобрительно.

А мне было совершенно не до него, мысли путались, в висках колотило. В папке с уголовным делом документы лежали совершенно не в том порядке, в котором я сложил их накануне вечером — точно помню, крайними сверху я положил два протокола допроса соседей потерпевшего, а теперь один из них лежал в середине, а другой вообще был вложен в объёмный протокол осмотра места происшествия. Кто-то рылся в моих документах. Но кто, Зосимыч, Баграмян, прокурор? Посторонних не принято оставлять одних в служебном кабинете, это все знают. Я полез опять в ящик стола и вытащил пакет с вещественными доказательствами. Печать была сорвана. Я напрягся сильнее. Однако все вещдоки, как и все документы уголовного дела были на месте, ничего не пропало.

12

Чего-то я не понимаю. А как нормальный человек, я не люблю, когда чего-то не понимаю. Надо разобраться, не торопясь, вдумчиво. Тот, кто рылся в материалах дела и в предметах, найденных на месте происшествия, очевидно, что-то искал. И он не мог это что-то спросить у меня, значит, у него свой, совершенно отличный от следствия интерес, вполне вероятно, этот кто-то — сообщник преступника, а возможно, и сам преступник. Кто может быть этим человеком, сейчас прикинем. Кого я вспоминал минуту назад? Допустим, всё-таки Зосимыч, ему удобнее других, он много времени на законных основаниях находится в кабинете, плюс у него есть свой ключ, то есть он может прийти и во внеурочное время. Обычно он бывал осведомлен о моих планах, и я полностью ему доверял. Конечно, Зосимыч на преступника не похож, более того, мне было очень неприятно даже думать об этом, но ситуация обязывала.

Так, кто еще? Прокурор. Он может в любой момент зайти в любой кабинет своего офиса, но какой смысл ему шарить тайком, если он облечён правом, как только ему заблагорассудится, вызвать меня с докладом и истребовать для проверки все материалы уголовного дела. Нет, шарить по чужим столам для прокурора мелковато. Баграмян? Тот тоже мог получить любую информацию непосредственно у меня. Но вот его пристальный интерес, в отличие от прокурорского, уже способен вызвать моё подозрение. Его не исключаем. Кто еще? Менты сегодняшние? Надо бы как-то аккуратно выяснить, оставались ли они одни в кабинете, но как, если мой друг Зосимыч сам под колпаком моих же подозрений? Кто-то посторонний заходил сегодня? Очень маленькая вероятность, что, зайдя в кабинет следователей, получишь возможность одному порыться в столе. Преступник вряд ли на такое рассчитывал. У кого-то ещё мог быть ключ от кабинета, вряд ли здесь часто меняют замки. Но здание охраняют, сюда очень сложно пройти незамеченным ночью или рано утром. М-да, задачка, голова пухнет всё больше.

Так, зайдем с другого края. Почему этот человек рисковал, просматривая без спросу документы и вещи здесь, а не украл их, чтобы спокойно посмотреть в удобном месте? Не хотел привлекать внимание? Ну, допустим, я мог не заметить спутанный порядок документов в папке, но не мог же я не заметить разорванной бумаги с печатью на вещдоках! Значит, ему было всё равно, замечу я или нет. И он не захотел принять предосторожности и вскрыть пакет, аккуратно подрезав пломбу, а затем подклеив на место. Стоп. Почему сразу не захотел? А может быть, попросту не мог… не успел? А вот это запросто! Если преступник орудовал в рабочее время, то вынести документы было бы затруднительно. В коридоре всё время люди, на вахте дежурит милиционер. А вскрывать осторожно у него просто не было времени! Значит, так. Это не Зосимыч, ему просто нет смысла так рисковать, когда можно, имея сколь угодно времени, и не вызывая подозрений, спокойно изучить все документы, не торопясь аккуратно вскрыть пакет с вещами. Да нафиг его вообще вскрывать, я же вчера при нем пакет запаковывал, он мог запросто подойти и посмотреть, я бы уж не стал судорожно от него всё прятать, и он это прекрасно понимает. Нет, точно не Зосимыч. Тогда можно попробовать поговорить с ним.

— Зосимыч, извини если отвлекаю, а у нас сегодня в кабинете из чужих никто один не оставался?

— Чужие здесь не ходят, — процитировал Зосимыч что-то из советского кинематографа и выпустил в потолок струйку дыма. — Что стряслось? У тебя что-то пропало, Серёжа?

— Да нет, ничего особенного, с чего ты взял? — весьма фальшиво изобразил благополучие и оптимизм я. Самому стало неудобно. Подучиться актерскому мастерству, что ли?

— Да ладно, давай выкладывай, чего стряслось, забодай его кальмар! Я смотрю, ты уже десять минут цельных насупленный сидишь и в столе роешься, — мой старший товарищ хмурил брови, продолжая пускать дым в потолок.

— Да вот, понимаешь, у меня пломба вскрыта на пакете с вещдоками со вчерашнего убийства, и бумажки в деле в беспорядке лежат. Лазал кто-то, — проговорил я мрачно.

— Ой, да ладно тебе, Серёга, что за проблему ещё выдумал? Кому ты нужен тут со своими бумагами? У тебя ни обвиняемого, ни даже подозреваемого, да и те перед передачей дела в суд имеют право со всеми этими бумажками знакомиться официально. И заметь, без ограничения количества времени! — Зосимыч говорил спокойным, убедительным голосом. — А вещдоки ты, может, сам вскрыл нечаянно, вон у тебя сколько в столе понапихано тут!

Я в принципе понимал Зосимыча, в тех кабинетах, где мне трижды доводилось проходить практику за время обучения в универе, дела лежали пачками, кто куда приткнет, вещдоки тоже валялись по кабинетам, запиралось только оружие, наркотики, особо ценные вещи или деньги, фигурировавшие по уголовным делам. Там мог кто угодно рыться в любых материалах и этого никогда не заметили бы. Времена социализма со строгим учётом и контролем остались далеко позади.

— У тебя же ничего не пропало, правильно я разумею? Так чего переживать, мало ли что случается. Деньги и прочее, значит, целы, — продолжал успокаивать Зосимыч, — надеюсь, ты номерочки с сотового его переписал, там ничего не могли стереть?

— Нет, я еще вчера всё с памяти телефона и из встроенного справочника переписал и в сотовую компанию запрос направил.

— Ну, так и молодец, в любом случае, ты ничего не потерял, так и не забивай себе голову попутным грузом. Работай и в суть вопроса тщательнее вникай, — следователь Алексеев удовлетворенно хмыкнул, затушил свою вонючку и направился к чайнику, напевая что-то себе под нос.

Да, его логика была сильна, и он почти меня убедил. Но не убедил.

Следующий час прошёл в моих настойчивых увещеваниях Зосимыча поделиться со мной ключами от нашего допотопного сейфа, изготовленного еще знаменитой компанией «Адольф Фон Хрен-знает-кто и сыновья», в тысяча восемьсот надеюсь хоть девяносто каком-то, а не двенадцатом году. Зосимыч упирался и увиливал, невразумительно бубня, что сейф, мол, старый совсем, заедает, лучше его не трогать. Истинным его мотивом было очевидное: «Много тут вас ходит, а сейф один». В результате трудоёмких и поучительных дебатов под напором моих аргументов, что рано или поздно мне придется убирать особо ценный или опасный вещдок, а уже сейчас я не готов платить за герасимовский сотовый, который вот-вот упрут прямо из моего стола, Зосимыч сдался и вручил мне совершенно дурацкий тяжелый ключ зеленоватого металла. Если бы он был жёлтый, я ощущал бы себя практически Буратино, победившим Карабаса — Барабаса, и срывающим с потайной дверцы холст с котелком. Дверца сейфа открылась с надлежащим скрипом, и я не удивился, увидев внутри початую бутылку водки, пачку «Примы» и стакан. Зосимыч пробормотал что-то про срочное дело и быстренько смылся из кабинета.

Ладно, вещдоки я пристроил. Пора браться за дело, на вечер вызваны на допросы работники герасимовской фирмы. А нет ли среди них случайно «такого же, но без крыльев», в смысле, такого же, как все, но знающего что-то для нас важное? Будем искать…

Спустя два часа, закончив с показаниями пятерых (о, на рекорд идёте, товарищ следователь!) сотрудников ООО «Герасим», я выбился из сил, осознав, что название фирмы очень символично в контексте абсолютного минимума полученной мною сейчас ценной информации. Я совершенно устал, издёргался, на часах была уже половина девятого, даже Зосимыч так куда-то и запропал. Темнота за окном отзывалась эхом вчерашних сюрреалистических страхов. Чтобы совсем не закиснуть, я решил, что неплохо бы рискнуть и позвонить Кате, поболтать, извиниться за тотальную занятость и топать, наконец, уже домой. Кстати, пора бы уже придумать какую — нибудь альтернативу этим обрыднувшим за последнее время пельменям.

Катя была рада меня слышать, очень расстроилась, что я «такой занятой комиссар Мэгре», для неё, конечно, как и для большинства, не было ни малейшей разницы между прокуратурой и органами внутренних дел. Было приятно, что моя недавняя знакомая хоть немного по мне скучает, во всяком случае, можно было хотя бы тешить себя такой иллюзией, и я безответственно пообещал завтра забежать к ней в обед поболтать и уточнил адрес. Насколько реально для меня в обеденный перерыв (которого, кстати, по сути, у нас и не бывает) сгонять на другой конец городка, побыть там какое-то время и вернуться, я не думал. Да по фигу! Придумаю, в крайнем случае, себе какое-нибудь дело в «блочках», не велика проблема.

Настроение мое улучшилось, я запер кабинет и отправился домой. Закурил на ходу, что обычно для меня редкость, и попробовал собраться с мыслями. Значит, что мы имеем? Поздно вечером в воскресенье, примерно в одиннадцать часов, бизнесмен Герасимов выходит прогулять собаку. Через некоторое время неизвестный, либо неизвестные, убивают Герасимова, задушив шнуром. Почему его не защитила собака и вообще, куда она делась — это первое для нас неизвестное в «уравнении» расследуемого события. Второе — каков мотив убийцы? Вещи и ценности на месте, значит это не ограбление. Убийц, конечно, кто-то мог спугнуть, но тогда почему спугнувший не обнаружил труп? Или он обнаружил, но не сообщил в милицию, не пытался вызвать скорую, хотя бы позвать на помощь? Такое в принципе возможно, но в целом как-то многовато условностей, и опять же собака куда подевалась? Третье — кто и что искал на месте происшествия и в моем кабинете? Ну, допустим, дворник-сторож Борисыч чего-то перепутал, но печать-то на пакете сорвали. Совпадение? Слишком много тут получается случайностей и совпадений. Дворник видел милиционера, и у нас сегодня были милиционеры, опять совпадение? Но в кабинете, по словам Зосимыча, оставался Баграмян. Он тоже заодно со злоумышленниками? Многовато для убийства одного бизнесмена средней руки.

Все родственники и сотрудники фирмы в один голос утверждают, что Герасимов в последнее время серьёзно ни с кем не ссорился, вёл себя как обычно, не имел долгов и, наоборот, ни с кого не требовал крупных сумм. Исходя из чисто рациональных мотивов, не похоже, чтобы и жена, наследующая совместно с детьми имущество, бизнес и деньги Герасимова, наняла киллера. Ей, далекой от финансов, теперь придется разбираться одной с наследственной массой, бизнес наверняка растащат, разворуют ушлые вчерашние подчиненные покойного или скупят за бесценок конкуренты. Какой смысл женщине с двумя детьми, просидевшей дома много лет за мужем, как за каменной стеной, создавать себе такие проблемы. Месть? В деле нет никаких оснований заподозрить за вдовой бизнесмена, или ещё за кем-то из близких желание расквитаться с ним. Во всяком случае, пока что… Все допрошенные в один голос утверждают, что Герасимов был легкий, незлопамятный и не особо жадный человек. Прямо ангел от ларьков. Тогда какого ж рожна кому-то потребовалось накидывать удавку и душить такого приятного и милого во всех отношениях человека, причём гуляющего с опасного вида собакой породы американский стаффордширский терьер. Вот же глупое название! Известно, что графство Стаффордшир находится в Англии. При чем тут вообще «американский»? Собака эта пропала ещё…

Я остановился как вкопанный. Прямо поперек моей дороги стоял вчерашний чёрный амстафф и снова смотрел мне в глаза. Дыхание перехватило. Я оглянулся. Аллея опять словно вымерла, вокруг ни души. Я ощутил изнутри ужасающее чувство, словно повторяющийся ночной кошмар, даже волоски на руках встали дыбом.

Стаффорд смотрел на меня, его пасть была приоткрыта, поблескивала на морозе слюна. Вдруг он чуть наклонил на бок голову и заявил:

— Не надо его сейчас дожимать… Он сам дозреет, не торопись.

Голос звучал также глухо и зловеще, как в прошлый раз. Как будто выразив всё, что пожелал, стафф резко метнулся в сторону от освещенного фонарем пятна на снегу и скрылся вприпрыжку в тёмных елях, насажанных вдоль аллеи.

На ватных ногах я покинул замёрзший в тишине парк. Как только жуткая аллея осталась позади, ноги резко перестали быть ватными и сами понесли меня мимо дома с пельменями прямиком к Кате.

— Амстаффтерьер? — Катя была ошарашена моим поздним внезапным появлением и не менее неожиданным вопросом. Она стояла на пороге в домашнем халате, вязаных носках и тапочках и говорила шёпотом, опасаясь разбудить рано укладывающуюся почивать тётю, — ну, что тебе о них рассказать, третья группа по классификации Эф Си Ай, стандарт утверждён в тысяча девятьсот тридцать шестом году…

— Да нет! Погоди! Может быть, ты знаешь о них что-то… м-м-м… совсем необычное? — меня бил озноб.

— Совсем необычное? Ну не знаю… амстафф… — Катя задумчиво наморщила носик. — Его еще называют «говорящая собака»… Что с тобой, Серёжа?!

13

Мы сидели на кухне моей съёмной квартиры и пили крепко заваренный чай. Катя категорически отказалась отпускать меня одного, быстро натянула джинсы, свитер и куртку, написала тёте записку и пошла со мной. Теперь она сидит напротив, внимательно вглядывается в моё лицо и совершенно по-детски дует в свой большой белый керамический бокал. Я, не особо доверяя происходящему — ещё пару секунд и должен бы проснуться — мешаю ложечкой сахар в своем стакане и рассеянно слушаю Катю.

— «Говорящая собака», а ещё «собака, которая умеет улыбаться». Почему «говорящая», даже не знаю. Может быть, считают, что амстафф имеет много вариаций для голосового общения, а может быть, потому что он очень умный, настолько, что иногда кажется — ещё немного и заговорит. Мой балбес, например, знаешь, какие вещи вытворяет?! То газету принесёт, чему его никто не учил, то холодильник сам откроет, а иногда мне кажется, он словно и вправду телевизор смотрит. Когда я ещё только к подъезду подхожу, он меня по звуку шагов узнаёт, лает в окно и бежит встречать, представляешь? А говорить как люди, они, конечно, не могут. Тут нужны голосовые связки другие, да и собака, какая бы умная и даже уникальная не была, она всё равно собакой остаётся, разум у неё другой, не сможет она слова запомнить, а уж тем более фразы из них составлять.

— Почему не сможет слова запомнить? — тупо спросил я. — А как же команды, «фас», «фу», «ко мне» всякие?

— Считается, что собака не слова запоминает, а интонации голосовые. Слова команд, они больше для людей нужны, потому что так интонации легче воспроизводить. У каждого слова — своя звуковая и эмоциональная окраска. Поэтому собаки, которых дрессировали за границей, потом могут плохо понимать даже тот язык, к командам на котором их приучали. Интонаций чужих не понимают, даже если слово произнесли вроде бы и правильно.

— Кать, а может, я просто псих, и у меня видения? — чай в стакане остыл, и я глотнул крепкую сладкую жидкость, стараясь не прихлебывать, чтоб не позориться перед благовоспитанной московской гостьей. — Или, думаешь, я выдумал про собаку? Шутка такая идиотская?

Катя улыбнулась, чуть прищурив глаза и сотворив на щеках милые ямочки.

— Это уже не знаю, я не врач, — и, не удержавшись, прыснула. Потом погладила меня по голове ладонью и добавила уже серьёзно: — Не переживай, я тебе верю! Твоей загадке наверняка найдётся простое научное объяснение. Надо только успокоиться и всё обдумать.

Мы сидели вдвоём на полутёмной кухне — свет был зажжён только в прихожей. За окном опять стеной валил снег. Стояла звенящая заполночная тишина. Мне опять казалось, что в мире только эта кухня и мы, и больше ничего-ничего, совсем ничего нет. Но теперь я был с Катей, а это в корне меняло дело. Мне было наплевать, кто я для неё — провинциальное развлечение, занимательный объект чужого и малопонятного мира, благодарный слушатель, поклонник для коллекции, главное, что она была рядом. Здесь и сейчас.

Наши лица были рядом, наши губы встретились. Катя осталась у меня до утра. Никогда, даже самым близким друзьям, я не рассказывал подробностей того, что у меня с кем было. Поэтому просто — осталась до утра — и всё.

14

Утро приняло нас в свои объятья сонным, медленно затекающим в комнату рассветом. Я ощущал, что обязан насладиться этой особой мягкой и светлой атмосферой раннего начала дня, неторопливо и со вкусом выцедив до последней капли подаренный судьбой волшебный эликсир внезапного и такого нужного счастья, даже если это будет стоить мне опоздания на работу, с последствиями в виде дисциплинарных кар, испорченной репутации, да чего угодно!

Мы опять сидели за кухонным столом, как вчера. Катино лицо дышало умытой свежестью, отсутствие малейшего макияжа делало его немного детским. По традиции все той же примитивной массовой культуры, а может быть, просто из удобства, Катя надела мою футболку, которая подобно мешковатому платью свободно свисала с плеч, открывая книзу длинные голые ноги, которые хозяйка пыталась удобно пристроить под себя на табурете — от покрытого дешевым линолеумом пола тянуло холодом. Мы опять пили чай — кофе, круассанов с джемом и сливочного сыра, увы, не водилось в моей холостяцкой обители. Я не стал включать телевизор, чтобы не разрушать тишину утреннего волшебства дурацкими бодрыми советами утренних развлекательных передач и отрывисто-официальными сообщениями о бесконечной череде назначений в рядах чиновников из новостей. Даже погода не интересовала, я и так знал — идёт снег. Мы молчали. Я смотрел на Катю, она немного смущалась, улыбалась и прятала глаза, но, видимо, тоже не рискнула разбивать хрусталь утреннего воздуха дежурной шуткой или приличествующей бытовой фразой. Цифры на часах моего пейджера менялись неторопливо, казалось, само Время относится к нам с пониманием и на короткий срок замедлило свой бег. Но через час, на пороге подъезда мы коротко и просто распрощались, Катя отправилась тренировать тётушкину псину, а я, поругивая сугробы, почти проглотившие и без того узенькие тропки, поспешил на работу.

Как ни странно, я не опоздал, даже пришел словно старательный, исполненный служебного рвения работник, за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Мой напарник по кабинету, уже был на месте, как, впрочем, почти всегда. Он, задумчиво насвистывая, поливал невесть откуда взявшийся в углу фикус.

— Тебя Баграмян искал, — сообщил мой друг Зосимыч печальным и исполненным доброй заботы голосом, — зайди к нему.

У Баграмяна оказался очень маленький кабинет. Даже не знаю, что в этом помещении было раньше, может быть, кладовка или сортир, хотя нет, в кабинете имелось довольно большое окно. Спрашивать я из вежливости не стал. Впрочем, кабинет был уютный, у окна небольшой и не слишком подержанный стол, на столе ровными стопками документы и, о ну надо же, компьютер, хотя и с монитором, корпус которого некрасивыми пятнами пожелтел от возраста, но всё-таки это редкость в государственном учреждении глубокой периферии. На подоконнике пристроился уже почти повсеместно вымерший мамонт оргтехники — огромный матричный принтер. Небольшой шкаф с одеждой, аккуратные самодельные полки с правовой литературой и папками документов, названия которых аккуратно выведены на самоклеящихся ярлычках, тумба с новеньким чайником и перевёрнутыми вверх дном чашками на блюдцах, удобное кресло для посетителей, а кресло самого хозяина кабинета было огромным, шикарно-офисным, с высокой спинкой, возможно, даже сделанное из натуральной кожи, на стене карта России (скорее пижонство, чем необходимость, а может, дырку какую загораживала) и, что удивляло контрастом с нашей комнатой номер двадцать три, тут не было никакой пыли. В общем, интерьер выдавал во владельце кабинета человека опрятного, хозяйственного, внимательного к мелочам и не лишенного любви к комфорту.

Баграмян привстал, поздоровался, по своему обыкновению, крепко пожав руку, и, наклонившись к тумбочке, щёлкнул кнопкой электрочайника. Потом перевернул две чашки на блюдцах в нормальное положение, и спросил, что я буду, чай, или кофе, отмахнувшись на мой категорический отказ, бросил в чашки по паре ложек растворимого, но ещё из банки хорошо пахнувшего кофе, налил кипятку и, убрав пачку бумаг в шкаф, внутри которого оказался маленький современный сейф, поставил на свободный край стола сахарницу и мисочку с какими-то галетами или печеньем.

— Сливок нет, — сообщил зампрокурора, протягивая мне чашку, а вторую, ухватив за блюдце, в два шага донес до противоположного угла кабинета и опустился в свое чудесное кресло, — сахар клади!

Я помешивал ложкой горячий напиток, обычно кофе не пью, давление с детства высокое, но обижать отказом гостеприимного хозяина не хотелось, пришлось отхлебнуть. Кофе был неплох, ну да я мало что в нём понимал.

— Сергей, — начал разговор Баграмян, — ты у нас почти неделю уже… Как тебе тут вообще?

— Сегодня ровно неделя, — улыбнулся я и снова глотнул кофе, — да нормально вроде.

— Просто я подумал, человеку из большого города, где жизнь кипит событиями, у нас работать скучно, наверное, нет?

Интересно, к чему это он? Я пожал плечами:

— У меня выбора особого не было. В городе нет вакансий, а в области другие варианты — ещё большая глушь, — и спохватился, не обидится ли на меня Баграмян. На всякий случай решил извиниться.

Зампрокурора улыбнулся:

— Не извиняйся. Я понимаю. Сам, когда сюда приехал, первый год от тоски шакалом выл. Потом женился, ребенок родился, пообвыкся как-то. К месту привык, к людям, к темпу жизни.

Я смотрел на Баграмяна и пытался понять, к чему весь этот разговор.

— А работа как продвигается? По убийству Герасимова накопал что-нибудь? — равнодушным голосом спросил Баграмян.

Ага, вот оно! Проявился интерес. Может, это всё-таки Баграмян рылся в моем столе?

— Да ничего особенного пока, стандартный набор версий, пока ни одна не подтверждается, — стараясь говорить будничным голосом, ответил я, и немного рискнул. — А что это вас вдруг дело по убийству Герасимова так заинтересовало?

Баграмян немного растерялся и стал объяснять:

— Да, понимаешь, думал, может, помочь чем нужно? Всё-таки ты молодой, работаешь недавно, у нас новичок. А ещё милиционеры вчера спрашивали, почему их не подключаешь. Я подумал, может, тебе посодействовать, подсказать…

— А чего их подключать? Они ж не электроприборы. Сами должны знать свои оперативно — розыскные обязанности, — ответ у меня вышел немного резковат.

Однако Баграмян дружелюбно засмеялся и сказал, что раз я такой боевой, то наверняка и сам справлюсь, но если что, пусть не стесняюсь и сразу обращаюсь к нему, и вообще, чтобы держал его в курсе, всё-таки дело такое для их города громкое и значительное, как гласит закон, «имеющее общественный резонанс», а прокурор у нас человек крайне занятой и не всегда располагает временем, поэтому можно и нужно обращаться к нему, Баграмяну. Я понял, что аудиенция закончена, поблагодарил за кофе, попрощался и вышел. Нет, ну прямо все хотят мне помочь, сначала Кондурин, теперь Баграмян. Лучше подскажите мне, кто вещдоки вскрывал, а главное, зачем? Не снимать же теперь отпечатки пальцев со всех сотрудников. А вот насчёт оперативников Баграмян прав, за три дня, я их видел только один раз на осмотре места происшествия, надо будет их озадачить, если найдем зацепку. А попусту чего с ними разговоры разговаривать, если бы чего накопали, давно бы объявились, чай, не мальчики, понимают, что нужно любую улику в процессуальную форму облечь, а сделать это могу только я — следователь, ведущий дело.

Вернувшись к себе в кабинет, я вытащил из сейфа папку с материалами дела, пересмотрел их и в очередной раз попытался проанализировать факты. С очень большой вероятностью можно было утверждать, что убийство Герасимова совершено не с целью ограбления: тому свидетельствовали оставшиеся нетронутыми деньги и ценности; не типичный для грабителя способ лишения жизни (скорее бы ударили ножом, или оглушили тяжелым предметом); к тому же, человек, поздно вечером выгуливающий собаку, не самая удачная цель для грабителя — вряд ли с собой у такой жертвы много денег, сотовые телефоны тут большая редкость, пейджер дорогой модели тоже. Убийство с целью похищения собаки — вообще чушь, собака не такой ценности, чтобы серьёзно рисковать и куда её девать потом, подпольно производить щенков что ли? Нет, это — не вариант. Версия, что убийство связано с бизнесом потерпевшего пока не подтверждена ничем, одни домыслы. К тому же, откуда убийца знал, во сколько этот Герасимов пойдет пса выгуливать? Судя по показаниям родственников и сослуживцев, он особой пунктуальностью не отличался.

Вообще, вполне логично было бы копать отсюда. Кто мог знать, во сколько потерпевший соберётся на прогулку? Допустим, жена, это раз. Вероятно, кто-то ещё… Как узнать об этом? Он мог сказать кому-нибудь по телефону, что вот, мол, собираюсь с собакой. Мог? Мог. В квартире телефона нет, недавно переехали, не успели ещё поставить. Номера, сохранившиеся в его сотовом, проверяли — ничего особенного, звонил в свой комплекс «Олимп» и в магазины, узнавал, как дела обстоят. А больше и никаких звонков, воскресенье, все отдыхают, чего попусту дорогостоящие минуты тратить… Ладно, это пока оставим на первое. На второе мы имеем подозрительный пристальный интерес к расследованию со стороны некоторых должностных лиц, а также попытки неизвестного лица найти неизвестный же предмет, сначала на месте происшествия, потом в моём столе. Какой-то предмет, который, возможно, был у покойного, а я не нашел? Возможно…

Дверь распахнулась с громким хлопком. В кабинет быстро вошел Зосимыч, на ходу препираясь с каким-то мужиком в дубленке и дурацкой шапочке-петушке. Разговор шёл на повышенных тонах, где-то около шести баллов по штормовой шкале старшего следователя Зосимыча. Мужик размахивал руками. И без того собранные с трудом «в кучу» мысли, окончательно улетучились. Не в силах сдержать раздражение, я с силой швырнул на стол ручку, отчего колпачок упал, отскочил от столешницы и, срикошетив о стену, улетел в неизвестном направлении. Я с чувством выматерился. Зосимыч осадил разговор, вытолкал мужика в петушке за дверь и виновато пояснил:

— Директор базы. Я ему тут сдал в холодильник на хранение вещдоки — мороженое, четырнадцать тон. Вот он теперь недоволен тут. Забрать требует. А я куда дену, забодай его кальмар!

От неожиданной анекдотичности ситуации я, не сдержавшись, в голос захохотал. Зосимыч обрадовался моей непосредственной реакции и добавил:

— Тут тебе ответ на запрос пришёл из сотовой компании. Я к себе в бумаги спрятал на всяк, а то у тебя, говоришь, чехарда в столе происходит.

— Спасиб огромный! — я взял протянутые листы и углубился в чтение.

Первый лист содержал список входящих и исходящих номеров за пятницу, субботу и воскресенье, второй — фамилии владельцев тех из номеров первого списка, которые были абонентами запрошенной компании. Начал я с конца, то есть с воскресенья и стал сравнивать номера и время звонков из документа с теми, которые были у меня выписаны на листок из памяти герасимовского сотового. Через минуту я едва не заорал: «Бинго!» на весь кабинет — один из номеров, на который звонил погибший в воскресенье за три часа до предполагаемой смерти, не имелся в телефоне, а значит, был стёрт либо кем-то ещё до обнаружения трупа, либо самим Герасимовым. Я глянул на второй лист. Двойной джек-пот! Владелец телефона — Зятченко Станислав Петрович, председатель совета директоров Средневолжского пивзавода был мне известен по списку приятелей и деловых контактов Герасимова, я даже собирался вызвать его на допрос, правда, где-то в последнюю, или предпоследнюю очередь. Что ж, придется эту очередность перекроить.

Сотовый Станислава Петровича ответил сразу, как будто Зятченко ожидал звонка.

— Алло, слушаю, говорите, алло! — быстрым и как будто испуганным голосом проговорил абонент.

— Добрый день, мне нужен Зятченко Станислав Петрович.

— Я слушаю. Кто это? — голос вмиг сделался раздраженным и грубоватым.

— Это вас из прокуратуры беспокоят. Следователь Виноградов Сергей Егорович.

Трубка молчала.

— Я бы попросил вас явиться ко мне на допрос, сегодня, или хотя бы завтра. Когда вам удобно? Это касается убийства Герасимова.

Трубка ожила:

— На какой ещё допрос? Я тут при чем? Вы что ещё выдумали?! — голос балансировал на гране крика. — Никуда я не пойду, я занят, у меня срочное совещание.

— Я понимаю, Станислав Петрович, но, увы, закон предписывает допросить вас, и я вынужден попросить вас прибыть в прокуратуру. Учтите, если попытаетесь уклоняться, вынужден буду оформить ваш привод, в соответствии с…

— Да вы что, охренели там, что ли?!!! — заревела, наконец, начальственным ором трубка. — Я к вашему Бугаеву завтра приду. Я такой скандал устрою! Приводом меня!! Да я областного прокурора лично знаю! Соображать надо! И больше мне не звоните!

Вопли сменились короткими гудками. Больше не звонить? Ну ладно, не будем, я — парень понятливый. Через минуту, сходив наверх и взяв в прокурорской приемной пустые бланки повесток с печатью прокуратуры, я выяснил адрес Зятченко в адресном бюро, и заполнил повестку на завтра, на двенадцать часов. Пусть только попробует не явиться. Оформлю ему привод, и пусть его с позором милиционеры на допрос доставляют под белы ручки, хоть бы он и с самим Генеральным прокурором был в приятелях. Нет, он меня конкретно разозлил.

Повестку я решил отнести сам, пока поручишь участковому, пока тот вручит, или постесняется, а может, и не пойдет вовсе, просто напишет рапорт, что не было никого дома. Можно было отправить на работу, но кто знает, где рабочее место у Председателя совета директоров, и как часто он его посещает. Короче, я сообщил Зосимычу, что пойду по служебной надобности, убрал, наученный горьким опытом, все документы в сейф и выбрался из полутьмы кабинета на свежий воздух.

Путь мой лежал в «блочки», значит, опять через парк. Может, собачку встречу, подумалось мне, сейчас, среди бела дня, мысль о подобном нисколько не пугала. Снег уже пару часов как перестал, стояла чудесная погода, робкое солнышко пробивалась сквозь плотную ткань облаков, ощущался минимальный, приятный морозец, которого достаточно, чтобы под ногами не хлюпало, но, в то же время он не дерёт щёки и не подгоняет вперёд прохожих, заставляя поднимать воротники и втягивать головы в плечи. Вдобавок, было совершенно безветренно. Я шёл аллеей парка по уже немного растоптанной, в сравнении с утренней, тропинке и любовался одетыми в снег ветками деревьев. За неделю пребывания в Средневолжске, этот постоянный пейзаж пока не сумел мне надоесть. Вдруг словно что-то кольнуло в левом боку. Я узнал тот самый фонарь, под которым вчера встретил своего черного пса. Запомнить фонарь было несложно, он один горел поздним вечером на пять ближайших и, видимо, чья-то халатная рука не спешила выключать его сегодня днем. Я посмотрел в сторону кустов, куда вчера удалилась псина и… да, да… именно… увидел там следы. Конечно, я не лесник, не охотник и мало разбираюсь в следах, но это точно были следы не кошки и тем более не мышки. Причём, вчера ночью и сегодня утром валил густой снег, значит следы оставлены здесь совсем недавно. Во мне боролись два чувства: любопытство в самом жгучем состоянии и, нет, не чувство долга, направленное на доставку повестки, а страх, липкий, тягучий, болезненный. Всё-таки я — не герой. Победило чувство долга, сказал я себе, а обрадованному страху пообещал, что осмотрю следы на обратном пути.

Станислав свет Петрович жил в так называемом «элитном» доме. Ну не знаю, можно ли называть таким эпитетом дом, построенный в городке Средневолжске, Самарской области, в районе под названием «блочки», на краю пустыря, с видом на автотрассу, помойку и автозаправочную станцию. Но во всяком случае, дом был новый, кирпичный, двухподъездный, и тут имелся редкий пока даже в областном центре консьерж — мужчина-пенсионер, гордо носивший красную повязку с надписью «Дежурный». Этот самый «Дежурный», не хотел ни под каким видом пропускать меня в подъезд, даже при виде прокурорского удостоверения и после долгих увещеваний о нарушении норм законодательства о прокуратуре. Вредный дед держал меня за рукав куртки, был счастлив и суров, просто классика вахтерского жанра воплоти. Я не стал вырываться и посоветовал ему позвонить участковому, дабы выяснить мои полномочия, «Дежурный» дед на миг утерял бдительность и отпустил меня, взявшись за телефон. Этого хватило, чтобы проскользнуть внутрь подъезда и двинуться вверх по лестнице. Дед пару раз крикнул: «Стой! Куда?», — но видимо, трезво оценив свои шансы в беге по лестницам, за мной не погнался. Наверняка затаился паразит в засаде, думая отыграться при моем выходе. Ладно, придумаем что-нибудь, выйти обыкновенно бывает проще, чем войти, хотя и не во всех случаях.

Квартира Станислава ибн Петровича располагалась на последнем, пятом этаже и была одна на лестничной площадке, что, впрочем, могло ни о чём и не говорить в наше-то время многоярусной индивидуальной планировки. Звонок прозвенел модными распевами какой-то дурацкой попсовой песенки, дверь мне открыла женщина среднего возраста, с опухшим лицом и красными глазами. Она смотрела на меня удивлённо и испуганно. Видимо трусливый халтурщик — консьерж постеснялся по телефону доложить о моем визите. Я предъявил удостоверение, стараясь держаться вежливо и официально, поинтересовался, дома ли милейший Станислав Петрович и, получив отрицательный ответ, спросил, кем ему является гражданка, а заодно попросил принести паспорт. Как ни странно, женщина не возражала, не принялась расспрашивать меня, а сомнамбулической походкой удалилась вглубь квартиры, оставив меня стоять на пороге, и не удостоив ответом. Из принесённого ею паспорта следовало, что зовут её Зятченко Вера Вадимовна и является она Станиславу Петровичу законной супругой. Я вручил повестку, получил её роспись на корешке, сухо извинился за беспокойство и отправился восвояси. Странностям в поведении женщины особого внимания я не уделил, сейчас так много своих проблем, что нет ни времени, ни особого желания вникать в чужие. Просто вспомнилась банальность, что богатые тоже плачут, но сознание быстро охватила паника по поводу предстоящего приключения в парке, и я выкинул супругу Станислав Петровича из головы.

Дед «дежурный» даже не высунулся из своей каморки, может, его участковый по телефону вразумил, а может, углубившись в какую-нибудь коммунистическую газетку, поглощал принесенные из дому в баночке щи с кислой капустой, которыми уже пахла вся площадка первого этажа.

15

Следы были на месте, их не занесло, не завалило снегом, не затоптали люди. Значит, отлынить не удастся. Я присел на корточки и принялся их разглядывать. Следы как следы. Скорее всего, собачьи, хотя я не был уверен. Вообще-то следы изучает раздел криминалистики трасология, в ней я был не особо силен, знал лишь совсем немного, и то в общих чертах, но не вызывать же сюда эксперта-криминалиста для борьбы с ночными страхами и персональным привидением, собакой Баскервилей, точнее, собакой Виноградова.

Направление и локализация следов, как говорится в учебнике, позволяет нам предположительно определить направление и даже, в некоторых случаях, скорость движения того, что их оставил. Скорость меня мало волновала, к тому же я не знал, как выглядит рисунок следа характерного для собаки шага. По размеру отдельных следов лап было похоже, что собака, ну если, конечно, это не было какое-то другое существо, была одна. След выходил из кустов, петлял по краю аллеи и снова уходил в кусты, причём там, где намело большие сугробы, вместо следа были провалы и ямы, видимо собака увязала глубоко в снегу и передвигалась скачками. Проклиная себя за то, что не люблю зимнюю обувь и вечно ношу вместо сапог кроссовки, либо ботиночки, тогда как сейчас лучше всего подошли бы валенки, я полез в сугроб. Ноги сразу провалились по колено, а затем и выше. Пройдя кусты, я обнаружил, что ямы от собачьего движения ведут далеко по снежной целине парка почти под прямым углом к аллее, по которой хожу домой я. Ботинки и носки засыпало снегом, но я решил во что бы то ни стало, дойти по следам до того места, до которого они меня вообще смогут довести и разобраться, наконец, со странностями местной фауны, а заодно и со своими страхами.

Продвигаясь, как партизан, уже почти по пояс в снегу, я всё надеялся, что след вот-вот потеряется, но он, как назло, не терялся, а раз уж дал себе слово, надо его держать и идти вперед. Пробурив парк поперёк главной аллеи, я вышел к зарослям, за которыми, вот чёрт, сетчатый забор, огораживающий прогулочную часть парка от какого-то комплекса технических построек, то ли каких-то складов, то ли подстанций. Собачий путь пролегал далее, через дырку внизу плетёной сетки секции забора, а я туда по габаритам явно не проходил. Забор был выше моего роста, а подтягивался я и в лучшие годы весьма посредственно. Сейчас, стоя по пояс в снегу, запыхавшийся от перехода по глубокому снегу, без перчаток, шансы мои влезть на забор были равны нулю. Я двинулся вдоль забора в надежде, что сумею обнаружить более подходящую прореху, забрёл в какие-то немыслимо колючие заросли, чуть не порвал куртку и нашел-таки место, где перемычка, которой сетчатые секции крепились к бетонным столбам, проржавела и отломилась. Осталось только подналечь на край секции, отогнув его наружу, и сразу удалось вылезти, всё-таки порвав рукав куртки, что обидно, прямо на самом видном месте. Я выбрался к глухой стене какого-то ржавого сарая или гаража, у которой проходила тропка, одним концом своим упиравшаяся в жёлтое пятно на снегу, а другим, стало быть, она должна вывести на дорогу, где я отряхнусь, закурю и прикину, как пробраться к тому месту забора, где вынужденно прервалось следование собачьим путем. О том, что это может быть след какого-то другого пса, а не моего, я старался даже не думать. Вот куртку было действительно жаль, надо будет аккуратно заклеить, когда ещё купишь себе новую, на государственном-то довольствии. Тропинка и правда вывела меня на дорогу, а точнее, на расположенную вдоль дороги помойку из трёх грязных, заваленных через край мусором, контейнеров. Пахла она соответствующим образом. Я задержал дыхание, вытащил из кармана сигарету, чтобы как можно скорее перебить запах и вдруг… вау, а вот и он! Недалеко от помойки бегал, весело помахивая хвостиком, мой пёс Баскервилей, чёрный, с белым носочком на лапе.

— Пёсик! Фьюить-фью-фью!! — свистел я чуть лучше, чем подтягивался, а как ещё подзывают собак, не знал. Вот котов зовут: «кис-кис-кис», а собак?

— Иди сюда! Пёса! Ну или хоть скажи чего-нибудь!!

Пёс явно веселился. Бешено колотя хвостом, он то подбегал и прыгал вокруг меня, то отбегал на некоторое расстояние, припадая на передние лапы, грациозно поднимал попу и бросался вприпрыжку ко мне. Это его поведение выглядело совершенно не агрессивным, играл шельмец, наверное. Но совсем близко не подходил. И молчал!

Я чувствовал себя в совершенно глупом положении. Ну да, вот он, тот самый стаффорд, не страшный, милый даже, ишь как уши прижимает и подмигивает. Ну а дальше-то что? В атмосфере яркого дневного света, стало очевидно, что говорить он не умеет. Но мне же не показалось! Не могло показаться, два-то раза подряд. И я не спятил — вот вам следы, а вот собака. В задумчивости я присел на корточки. Пёс осмелел вконец и подошел ко мне на расстояние вытянутой руки. Я разглядел на шее чёрный под цвет шерсти нейлоновый ошейник с модным, часто встречаемым на американских изделиях пластмассовым креплением. Так, этот пес оказывается чей-то, потерялся или убежал, но явно не герасимовский, тот по описанию другой масти: жёлтый с чёрным, а жаль. Я резко вскинул руку и почти схватил негодного пса за ошейник, но негодный собак извернулся и драпанул от меня в щель между техническими сооружениями. Ну нет, я тебя так просто не отпущу! Мгновенно вскочив на ноги, я припустил следом. Мы недолго бежали через какие-то постройки и контейнеры, потом мимо электрической подстанции, наконец, пёс юркнул в овраг и пока я осторожно спускался через бурелом и всякий разный технический мусор, совсем потерял его из виду. На дне оврага тёк незамерзающий ручей, вероятно, где-то прохудилась канализация, а может быть, это стоки начинающегося на противоположной стороне оврага пивзавода. Снег по одному откосу оврага стаял ровной полосой, видимо там проходила теплотрасса, в паре десятков метров над головой мостик нависал через овраг, опиравшийся одним своим краем на огромную бетонную трубу. Туда, по нетронутому теплом снежному участку оврага вели собачьи следы.

Внутри трубы было сухо и сумрачно, но, когда я, зажмурившись на пару секунд, открыл глаза, стало вполне возможно оглядеться. В нос шибанул концентрированный запах долго находившихся в одном месте животных, похожий на тот, какой бывает в зоопарках и цирках. Я не поверил своим глазам и с трудом удержался, чтобы не протереть их грязными от лазанья по оврагу руками. Штук пять кошек рядком сидели на каком-то старом деревянно-тряпичном хламе, невесть когда попавшем в трубу. Тут были и чёрная мохнатая, и полосатая короткошерстная, и белая пушистая, и… о-о-о! Кажется, описание этих двух мне знакомо и выглядит так: «Рыжая с белым масть, не густа в шерсти, глаза желтые. Кличка: Клеопатра. Пятнистая, трёхцветной масти, пушиста в шерсти, глаза зелёные. Кличка: Дина». Ага, нашлось старушкино сокровище. Внизу, на земле, покрытой редкой жухлой травой и мелким мусором, дремали, свернувшись калачиком и уткнувшись головами друг в друга, две собаки. Одна из них — большая бело-желтая дворняжка, похожая то ли на овчарку, то ли на лайку, пушистая, шерсть по бокам свернулась колтунами. А вторая… Вторая подняла голову, я вытащил из кармана зажигалку и щелкнув колесиком осветил собаку, чтобы получше рассмотреть. Да, да, всё правильно, это был желтоватый стаффорд с черной мордой и белым пятнышком на носу. Тот самый, чьё исчезновение не укладывалось ни в одну из моих версий, Фред, собака убитого Герасимова.

Десять минут у меня ушло, чтобы выбраться из оврага, добраться до одной из проходных пивзавода и набрать заветный телефон из девяток и нулей. Я попросил Катю срочно прийти на пивзавод в рабочей одежде, с перчатками, большой сумкой, и поводком.

Катя подошла только через час, я успел оттаять на заводской проходной и докурить оставшиеся в пачке сигареты. Ноги теперь по колено были мокрые, в ботинках хлюпало, зато удалось помыть руки и умыться — встречаются среди вахтеров и хорошие люди.

— Ну и видок у тебя, товарищ комиссар Мегрэ! — хихикнула Катя.

— Чего это вдруг он стал товарищем, он — господин, или, точнее, месье, — я печально оглядывал измявшиеся в погоне по сугробам брюки, набухающие ботинки и пытался приладить на место оторванный углом клок куртки. Хорошо бы хоть не простыть. Нужно было не тут дожидаться, а домой зайти переодеться — не сообразил. Ну да ладно. Я подхватил Катю за руку и увлёк за собой по направлению к бетонной трубе, по пути рассказывая о своих приключениях. Катя выслушала и серьёзно сказала:

— Видишь, я же тебе говорила, что всё должно проясниться. Вот и сумел разобраться в ситуации!

Я с детства был не силен в женской логике, поэтому абсолютно не понял, что именно прояснилось, но решил не уточнять. Наверное, то, что моя собака Баскервилей — самый обычный стаффорд и не умеет говорить. Или просто не желает. Шучу, шучу, не умеет.

В бетонном убежище потерянных животных слегка изменился контингент: появилась кошка серо-белая с короткой гладкой шерстью и маленькая рыжая собачка на коротких лапах, с хвостом-бубликом, которая при виде нас подскочила с лаем и унеслась куда-то вдаль по оврагу. Чёрного стаффа в обозримом пространстве не наблюдалось. Мы погрузили старушкиных кошек в сумку, Катя подманила герасимовского пса куском колбасы, волшебным образом оказавшимся в полиэтиленовом пакетике в кармане её куртки, потом я узнал, что это — заведомо припасенное лакомство для дрессировки тётушкиной Джесси. Соорудив из свободного конца поводка подобие петли вместо ошейника, моя подружка ловко изловила пса и повела за собой. Бело-желтая дворняжка потопала за нами, мы в общем не возражали. Катя уверяла меня, что приятельница ее тёти, живущая в «старом городе», в частном доме, давно искала непритязательную крупную собаку во двор, но сначала надо показать зверюгу ветеринару. Кошки разбежались, пока мы ловили старушкино сокровище, и хоть как-то поучаствовать в их судьбе нам не удалось.

Ветеринар практиковал в «старом городе», на улице, круто спускающейся к берегу Волги, в деревянном одноэтажном домике. Из его двора просматривался замёрзшим белым полем кусочек реки, через который тянулась тропинка на ту сторону, да еще небольшая россыпь черных точек — рыбаков оживляла пейзаж. На противоположном берегу, в белом мареве, виднелись темными бесформенными кучами Жигулевские горы.

Обстановка в ветлечебнице была весьма бедной, можно сказать, нищей, но помещение при этом выглядело чистым и аккуратным. Меня даже не смутил присутствующий здесь специфический запах, после недавно испытанного тяжелого духа обитателей бетонной трубы. Оптом изучив весь наш зверинец, ветеринар — молодой парень с чёрной кудрявой бородкой, недавний выпускник сельскохозяйственного института, уверил нас, что опасных болезней и инфекций у животных не просматривается, но он не исключает возможного наличия ушных клещей, гельминтов и ещё какой-то мелкой гадости, поэтому лучше сдать комплекс анализов, а сделать это можно только в областном центре, на ветеринарной станции. Мы поблагодарили молодого доктора, который растрогался нашими многочисленными зверюшками и всё предлагал испить с ним, то спирту, то чаю с пряниками. Увы, от чая пришлось отказаться, нужно было еще доставить животных хозяевам, а уже начинало смеркаться.

Знакомая Катиной тётки жила через два квартала от ветеринарной клиники и бело-желтого барбоса мы пристроили быстро. Теперь пора было навестить доисторическую любительницу кошек. Аполлинария Захаровна, чей адрес я уточнил по телефону у невозмутимого Зосимыча, проживала недалеко, в одном из нескольких зданий сталинской постройки в историческом центре городка. Нам с проходившим по уголовному делу псом — Фредом пришлось торчать на улице битых полчаса, пока Катя поднимется на второй этаж и передаст находку из рук в руки не слишком торопливой хозяйке. Вырваться к нам Кате удалось не сразу и только под клятвенными обещаниями, что завтра она обязательно навестит Аполлинарию, и подробно расскажет, при каких обстоятельствах совершена находка, а также какими геройскими подвигами сопровождалась. Потом я проводил Катю домой через ставший нестрашным парк и уже в одиночку отправился возвращать хозяевам беглеца Фреда.

Однако, в квартире покойного Герасимова мне вежливо, но непреклонно заявили, что собака вовсе не их. То есть, да, это та самая собака, которая жила у них в последнее время и с которой отправился на прогулку трагическим воскресным вечером Павел, но собака ему вовсе не принадлежала. Её попросил временно подержать у них знакомый, точнее, партнер по бизнесу. Дело в том, что у этого партнера маленький ребенок, так у этого ребенка внезапно началась аллергия, врачи подозревали, что на собаку, и посоветовали временно исключить раздражитель. А Павел, он же добрый был, никому не отказывал, вот и взялся помочь, подержать пса, тем более, сам давно мечтал о собаке, да всё времени не было заниматься маленьким щенком, а тут сразу взрослый, воспитанный пес. Нет, Фред совсем не страшный, с детьми очень хорошо ладил, дрессированный и вообще душка, но сейчас им некому стало заниматься, тем более, когда такое горе в семье, понимаете? Да, конечно, его надо вернуть владельцу. Как зовут владельца? Зятченко Станислав Петрович. Сейчас и адрес найдут…

— Нет, спасибо, адрес мне не нужен. До свидания, извините за беспокойство, — я вышел из подъезда, удерживая на поводке стремившегося в ближайшие кусты Фреда, и задумался. Странно как складывается всё. Похлопал себя свободной рукой по пустому карману. Вот блин, ещё и сигареты забыл купить!

Уже знакомый подъезд, я нажал кнопку вызова консьержа, внутренне готовясь к очередной серии пререканий, но выбора не было, не вести же домой чужую собаку. Ба! «Дежурный» впустил нас молча и вернулся к своей газете, старательно не глядя на меня. Значит, звонил-таки участковому. Ну и молодец, бдительность надо проявлять! Я тоже промолчал и потопал наверх по лестнице, лифта в пятиэтажном доме не было предусмотрено. Фред высунул язык и всё норовил пойти с левой стороны, хотя я держал поводок справа, а левой рукой хватался за перила — сегодняшние похождения уже утомили меня, непривычного к физическим нагрузкам. На втором этаже, Фред вдруг с уверенностью направился к двери и уселся у неё, вот ведь балбес, а ещё «умнейшая собака», «кажется, что ещё немного и заговорит». Я с раздражением потянул поводок, Фред упирался, я дернул, жёлтый пес с чёрной мордой неохотно поплёлся за мной на пятый этаж. Если бы в доме было шесть этажей, Зятченко по закону подлости, жил бы на шестом.

Дверь мне открыла пожилая женщина, пришлось опять показывать удостоверение и объяснять кто я такой. На этот раз меня удостоили приглашения в прихожую. Современная отделка, подвесные потолки с точечным светом — здравствуй, недавно вышедшее из моды понятие «евроремонт», — внушительные габариты помещения, Станислав Петрович жил на широкую ногу. В доме странная мрачная тишина. Не слышно ни обитателей, ни упомянутого герасимовскими родственниками ребенка, даже когда Фред залаял, едва переступив порог, низкий голос его гулко и тоскливо отозвался в пустоте одиноким эхом. Звукоизоляция у них, что ли такая странная, у буржуев, а может, куда ушли все. Женщина, назвавшаяся экономкой, на деле, видимо, тривиальная домработница, была, казалось, тоже тиха и подавлена. Уж не по покойному ли Герасимову они все тут убиваются? Да нет, конечно, быть не может, не настолько он им дорогой человек, я два дня тщательнейшим образом допрашивал многочисленных родственников и знакомых покойного, поэтому был достаточно подробно осведомлен о его «ближнем круге».

Вообще всё это странно и очень подозрительно. Ну, то, что господин председатель совета директоров не рванулся ко мне на допрос, это, допустим, может к делу и не относиться. Предположим, характер у него заносчивый и склочный, или боится правоохранительных органов просто по определению, мало ли какие грешки за ним могли водиться. Но вот стёртый вызов на сотовом телефоне убитого — это да! К тому же его собака была у Герасимова, и нашел я её недалеко от пивзавода, где председательствовал его величество Станислав Петрович.

Но при чём тут вообще эта собака, пока не понятно. А вот телефон! Это уже реальная улика. Из университетского курса я вспомнил, что по науке уликой назывались доказательства, которые хоть сами и не указывают однозначно на совершение преступления, но позволяют сделать такое предположение. То есть в деле могут быть прямые доказательства, такие, которые однозначно указывают на криминальное деяние, например, свидетели видели, как обвиняемый совершал преступные действия и дали об этом показания. А могут быть косвенные, скажем, видели, как человек покидал место происшествия, или обнаружили на его одежде следы крови жертвы. Сами по себе такие доказательства не так уж и много дают, ну, подтверждают факт, что человек там был, что находился достаточно близко в момент, когда шла кровь. Это ещё не скажет нам, что преступник — именно он. А вот когда таких косвенных доказательств вины наберется много, вполне достаточно для того, чтобы исключить вероятность их случайного совпадения, скажем: следы на месте происшествия, на одежде — кровь жертвы, на оружии — отпечатки пальцев, дома — похищенные предметы и так далее, то тут уже можно утверждать вину доказанной и выносить обвинительное заключение. Безусловно, конечный вывод о виновности лица может сделать только суд, моя задача гораздо скромнее, собрать достаточно улик для того, чтобы дело могло быть передано в суд, и там уже прокурор — государственный обвинитель имел бы достаточно аргументов для убеждения судей в нашей правоте. Только не думайте, что я, как цепная собака, бросаюсь на любого встречного и пытаюсь его затянуть в уголовное производство, чтобы там обвинять. В отличие от оперативников уголовного розыска, меня, как следователя, совершенно не волнуют показатели раскрываемости. Моя задача сделать всё, чтобы преступление было раскрыто, и преступник изобличён, но работа моя оценивается не количеством раскрытых дел, а их качеством. То есть, если дело вернется из суда на доследование, мне не поздоровится, поэтому я буду обвинять кого-либо, только если сам абсолютно уверен в его виновности.

В виновности Зятченко я, конечно, не мог быть убеждён — слишком мало пока ещё оснований для столь серьёзного утверждения, но подозрения в его причастности к этому делу имелись и укреплялись. Как бы мне их проверить… Эх, надо было вчера сразу до вызова на допрос, изъять у него сотовый и посмотреть, имеется ли там воскресный звонок от убитого Герасимова. А вдруг по недомыслию или незнанию, Станислав Петрович его не стёр, тогда бы уж он не отвертелся. Не смог бы говорить, например, что сотовый оператор ошибся, и никакого звонка не было. А я, как дурак, вызвал его на допрос, и теперь он может сообразить потереть данные, или даже телефон испортить, потерять. Дорогая, конечно, вещь, но чего стоят деньги по сравнению с обвинением в убийстве. Хотя чего это я распереживался?! За собаками, что ли, сегодня перебегал? Я могу послать второй запрос в сотовую компанию на распечатку теперь уже зятченковских воскресных звонков. Правда, это будет не так быстро и красиво, как с телефоном, зато без лишнего шума. А вот с Зятченко этим, Станиславом Петровичем, великим и ужасным другом прокуроров мы еще завтра поговорим, как следует поговорим.

Было уже семь вечера, я позвонил из телефона-автомата на работу, выяснил у Зосимыча, что никто меня не искал, всё тихо и спокойно, сказал, что сегодня на работу не приду, купил в «комке» бутылку водки, баночку мёда, немного чесноку и направился домой осуществлять профилактические противопростудные мероприятия.

Уже дома, разомлевший после ванной и профилактики, закутанный в одеяло перед мерцающим телевизором, я вспомнил, что так и не купил сигарет. Вот же блин!

16

Утро четверга я встретил с приятной мыслью, что профилактика прошла успешно и признаков простуды не наблюдается. Начисто выбрившись, решил одеться поофициальней и выкопал из шкафа пиджак, рубашку и галстук вместо привычной толстовки. Потом разыскал среди вещей лежавшие невостребованными с моего первого рабочего дня, очки, дополняющие демонстрации образ необходимой строгости и серьёзности намерений. Утюг у меня был старинный, советских времен, весь перебинтованный изолентой. Провозившись с глажкой полчаса, я был готов к «труду и обороне» и потопал на работу.

— Чего-й это ты у нас сегодня как на Маланьину свадьбу нарядился?! — весело приветствовал меня Зосимыч, постепенно становившийся для меня неизменным атрибутом кабинета, таким же, как шкаф, древний сейф и антикварный стол. В общем, Зосимыч проассоциировался то ли с джинном, рабом лампы, то ли с говорящим попугаем, волею хозяев скучно проживающим жизнь на одном месте и оттого не в меру задорно приветствующим любого проходящего мимо. Я удержал на языке злую шутку, а то еще как начнет кричать: «Сер-рёжка дур-рак! Сер-рёжка дур-рак!!»

— Здорова, Зосимыч! Молодец, что куришь! Теперь моему костюму никакая моль не страшна.

Едва успели мы обменяться любезностями и включить чайник, как дверь открылась, и к нам заявился незваный гость — товарищ майор Кондурин, заместитель начальника Средневолжского РОВД.

— Ну как вы тут живете-можете?! — приветствие майора прозвучало ненатурально свойским.

— Вашими молитвами, — буркнул Зосимыч, углубляясь в чтение очередной бумажки.

— Спасибо, нормально, — это ответил я, вежливый.

Майор прошёлся в центр комнаты и теперь стоял там, то поднимаясь на носки, то опускаясь на пятки, поглядывая на нас гоголем. Пауза неприлично затягивалась.

— Вы к кому, Юрий Ефимович? — я украдкой подсмотрел имя отчество в списке телефонов, лежащем на столе (ну плохо я запоминаю имена, пардон муа). — Ко мне, или к Алексееву?

— Да я, собственно, к обоим… вам, — голос майора стал задумчивым.

Зосимыч вдруг закипел вместо долгожданного чайника и подскочил.

— Юра, ну что ты ходишь тут?!! Я ж тебе сказал, етима, будет дело! Всех достал тут твой Мерецков, и прокурора, и меня, и даже Белозерского вашего! Я всё понимаю, это твой приятель, но ты тоже пойми, есть же предел какой-то, грань, етить-колотить! Он что думает, форму надел и можно по людям из автомата палить?! А если бы убил невзначай!

— Денис, спокойнее! Ты же знаешь, он оборонялся! — Кондурин говорил почти без эмоций, но глаза его зло сощурились.

Зосимыч лютовал:

— Юра, в порт пароход! Хватит мне баки забивать на пару с дружком своим. Я вчера в больнице опрашивал мужика того, никакой он не бугай, не качок и не боксер. Обычный мужичок, в очках, — тут Зосимыч почему-то указал на меня.

Кондурин глянул по направлению руки и усмехнулся. Да, я действительно был в очках, но внушительных габаритов, пиджак добавил ширины к моим и без того от природы не узким плечам, на пальце блестел золотой перстенек — давний подарок мамы. Короче говоря, образец больше смахивал на бандита, чем на его жертву. М-да, неудачный пример.

— Ша, закрыли тему! Я завтра вынесу решение и вечером вас извещу, а сейчас отстаньте все, мне работать надо, — Зосимыч налил чаю себе и в мой стакан. Кондурину не предложил. Достал сигаретку-вонючку, закурил и сел обратно за стол, демонстративно уткнувшись в бумаги.

— Ла-а-ад-но, — проговорил майор и подошел к моему столу, — Сергей, у меня к тебе два вопроса. Первый, я могу дать задание своим участковым, пусть поработают с дворниками, может кто-то видал собаку герасимовскую, найдешь её, глядишь, дело сдвинется.

Твою мать! Опять они ко мне со своей помощью.

— Спасибо, не нужно. Собаку я уже нашел, — сообщил я с гордостью и легким злорадством.

— Что, правда? — удивленно поднял брови Кондурин. — Ну и что?

— В смысле? — переспросил я.

— Помогло в расследовании? — интересовался майор.

— Да ну так… — неопределенно махнул рукой я.

— Понятно, — сказал майор. Интересно, что ему было понятно, если мне самому еще не понятно ничего.

— И где она, собачка — то? — продолжал интересоваться он.

— Там, где и должна быть, — меня начинал раздражать его интерес. Ох не нравятся мне расспросы. Вчера Баграмян. Сегодня Кондурин этот уже вторично подкатывает. Чего им надо всем?

— Ладно, хорошо, — задумчиво сказал майор, — пойду я, пожалуй… — и направился к двери.

— Юрий Ефимович! — окликнул я удалявшуюся фигуру.

— Да?

— А второй вопрос какой был?

— Ах да! Ты вчера вызвал Зятченко на допрос.

— Ну, допустим.

— Ты, Сергей, поаккуратней с ним, повежливей. Уважаемый у нас в городе человек.

Я сдерживался с трудом, но грубить замначальника райотдела не хотелось:

— Хорошо, Юрий Ефимович, я учту.

Майор немного повеселел и обнаглел окончательно:

— Серёжа, а можно я тоже на допросе посижу? Послушаю, может, чем помогу. И говорить при мне Станислав Петрович свободнее будет, не замкнется.

— Нет, Юрий Ефимович, это исключено. У нас новые инструкции Генерального прокурора о методиках производства допросов. Там с этим очень строго! — я помахал перед майором какими-то бумажками.

Кондурин, видимо, не любил и не хотел читать инструкции. Поэтому он пожал плечами, попрощался и ушёл.

— Совсем совесть потеряли, — прокомментировал ситуацию Зосимыч, — может, это телесериал «Менты» на них дурно влияет?

А через пятнадцать минут меня вызвал прокурор. В дверях его кабинета я столкнулся с выходившим посетителем, лицо которого показалось смутно знакомым.

— Посиди пять минут, Станислав Петрович, сейчас мы поговорим, и Сергей займется тобой, — вид у прокурора Бугаева был весьма серьёзный и озабоченный. Все ясно, это Зятченко, и он уже нажаловался. Ну-ну… Поглядим ещё, кто из нас дурак. Дверь закрылась, прокурор с мрачной тоской впервые с момента нашего знакомства посмотрел мне в глаза. Я, не отводя взгляд, присел напротив без приглашения, внутренне подготавливая себя к отражению предстоящей атаки.

— Сергей, ты у нас недавно, — начал прокурор, неторопливо и тщательно подбирая слова, — а здесь у нас свой уклад есть, понимаешь? Здесь у нас люди привыкли жить уже… нет, я понимаю, ты пока не в курсе, но у нас тут по-другому. Не так, как в центре областном. Понимаешь, о чём говорю?

— Честно говоря, не очень, Валентин Степанович. Ко мне есть какие-то претензии? — я старался говорить твёрдо и не отводить взгляд.

— Да нет, ну что ты, никаких претензий нету… Пока нету, — уточнил прокурор, — но так вот не надо.

— Как, Валентин Степанович?

— Вот как ты, в лоб, повесткой, приводом грозить… Станислав Петрович, он, понимаешь, уважаемый человек! У него проблемы серьёзные в работе, и… ну в общем, понимаешь, так не надо. Ссориться не надо с людьми, портить не надо отношения… понимаешь?

— Валентин Степанович, а как мне надо было поступить? Он свидетель, подлежит допросу, тем более, у меня в деле есть данные, что убитый разговаривал с ним по телефону… как мне его допрашивать, если он отказывался являться? — я был совершенно спокоен и рассчитывал на понимание руководителя, но тот, казалось, меня не слышал.

— Нужно было ко мне подойти, я бы созвонился, ты бы подъехал к нему и отработал бы! — тоска в глазах прокурора усилилась.

М-да, это прикол, конечно. «Отработал бы». Одно выражение чего стоит. Да он у меня уже почти подозреваемый. Как я его буду крутить на откровенность, в его родном кабинете, что ли, где он полноправный хозяин, а я гость, где ему привычно и уютно, а я на чужой территории, «играю матч в гостях»? Что, прокурор наш с ним повязан делами какими-то? Чего это он вдруг разнервничался?

— Валентин Степанович, есть закон, по закону он свидетель и обязан дать показания! Я что, должен по поводу каждого свидетеля к вам подходить?

— Ну, ты палку то не перегибай, понимаешь! — прокурор начал выходить из себя. В голосе его появились булатные нотки праведного гнева, характерные для профессиональных борцов за соблюдение закона. — Что ты вообще хочешь от него, он не имеет к убийству никакого отношения! Допроси формально и занимайся более правдоподобными версиями.

— Имеет, или нет — это расследование покажет, — я решил тоже проявить твёрдость.

— Это я тебе говорю! Достаточно должно быть тебе! Что непонятного?!! Проверяй другие версии: наркоманы, шпана всякая, судимые — вот твой круг свидетелей и подозреваемых. А Зятченко оставь в покое, допроси и отстань! Всё, иди работай!

Я покинул кабинет прокурора, пригласил Зятченко следовать за собой и направился в наш двадцать третий кабинет. Нет, не скажу, что прокурор своими распоряжениями выбил меня из колеи, но уж энтузиазму не прибавил, это точно.

Вообще-то, с одной стороны, я как следователь, являюсь лицом процессуально самостоятельным и сам решаю, в каком направлении вести расследование, какие следственные действия производить и с чьим участием. С другой стороны, прокурор, как осуществляющий надзор за предварительным следствием, вправе дать руководящие указания, которые для меня обязательны к исполнению. С третьей стороны, эти указания должны быть письменными и, что самое главное, уголовно-процессуальный кодекс дает гарантии моей самостоятельности: если я категорически не согласен с позицией прокурора, имею право указания не исполнять, но должен обратиться к вышестоящему прокурору, который, изучив вопрос, либо отменит указания нижестоящего, либо передаст дело другому следователю, дабы не принуждать меня действовать против собственного внутреннего убеждения. Собственно, лишь этим своим внутренним убеждением, основанным на полученных законным путём доказательствах, я и обязан руководствоваться при принятии любого процессуального решения.

Так что, если придётся, буду оспаривать указания Бугаева в областной прокуратуре, но думаю, до такого не дойдет. Большинство следователей предпочитают безропотно исполнять пожелания и указания своего прокурора, и, наверное, это правильно. Но я с детства имел одну дурацкую черту характера, если меня кто-то принуждал к чему-либо, я с упрямством ослика упирался и поступал наоборот, ни угрозы, ни наказания не могли повлиять на ситуацию и часто лишь озлобляли молодого бунтаря. Конечно, к двадцати пяти годам мистер Виноградов вольно-невольно вынужден был научиться уступать, идти на компромисс, подчиняться, но только не тогда, когда был совершенно уверен в собственной правоте. А сейчас я был уверен, ну, точнее, почти уверен. Возможно, допрос еще многое прояснит, если я сумею правильно его провести. А уж я постараюсь!

Увлеченный мыслями, я неуклюже взгромоздился за стол, предложив Зятченко стул напротив. Зосимыч, сообразив о серьёзности и ответственности для меня предстоящего мероприятия, сославшись на какие-то дела, ушёл. Я достал бланк протокола и принялся неторопливо, основательными движениями заполнять его графы, давая себе время собраться с мыслями и настроиться на нужную эмоциональную волну.

Вопреки моим ожиданиям, Зятченко вёл себя очень тихо, даже скромно, не грубил, не возмущался, не проявлял заносчивости, говорил мало, по существу, был какой-то грустный, что ли. Может, и ему тоже от прокурора досталось? Есть такая методика разрешения споров — взгреть обе стороны. Я закончил заполнять анкетные данные первого листа протокола и приступил к изложению прав и обязанностей свидетеля.

Строго говоря, Станислав Петрович являлся в моих глазах не простым свидетелем, а таким, который в любой момент мог превратиться в подозреваемого. Толкование закона и постулаты уголовно-процессуальной науки единодушно осуждали имевшую место в советские времена практику, когда заподозренного человека допрашивали в качестве свидетеля, принуждая, по сути, давать показания под угрозой ответственности и лишая права на защиту. Однако у меня был тот самый пограничный случай, когда оснований для допроса в качестве подозреваемого ещё практически нет — не мог же быть таковым лишь зафиксированный технической службой телефонный звонок. При этом Зятченко является свидетелем, потому что, вероятно, обладает информацией о телефонном разговоре с потерпевшим незадолго до убийства. Ситуация осложнялась тем, что в ходе допроса его как свидетеля могут появиться основания считать Станислава Петровича уже подозреваемым. Но, вообще-то говоря, хотя свидетель и обязан дать правдивые показания, статья 51 Конституции РФ гарантирует ему право не свидетельствовать против себя, своих близких и родственников, так что определённую защиту закон в подобном случае гарантирует. Поэтому я решил не заморачиваться и спокойно допросить Зятченко в качестве свидетеля, а уж если в ходе допроса возникнут соответствующие основания, допрос закончить, вызвать адвоката и допросить по-новому уже как подозреваемого.

— Станислав Петрович, с какого времени вы были знакомы с Герасимовым?

— С тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.

— При каких обстоятельствах познакомились?

— Он тогда учился в политехническом институте, пришёл ко мне на практику, я работал на пивзаводе инженером-технологом.

— С тех пор регулярно общались?

— Нет, конечно, он после института, это уже в девяностые было, торговал шмотками какими-то, в Турцию вроде мотался. А я этим не интересовался.

— Но в последнее время вы Герасимова хорошо знали? Общались с ним?

— Ну да. У нас в городе все друг друга знают и многие общаются.

— Понятно… Но собаку вы свою любому бы доверили?

— Да нет, вы меня не поняли, я хотел сказать, что тут городок маленький и все знают обо всех. А с Пашей мы приятельствовали, отдыхали вместе, по делам пересекались.

— У вас был совместный бизнес?

— Не то, чтобы совместный бизнес. У меня есть фирмочка, торгует пивом местным. С тех пор, как он раскрутился, года с девяносто пятого, я Паше давал на реализацию пиво, он на своих точках продавал. В магазине, в «комках», в баре.

— У него были финансовые задолженности перед вами?

— Меня об этом уже спрашивали ваши оперативники.

— Сейчас вас допрашивают официально, отвечайте, пожалуйста.

— Ну, конечно, были. Это обычная практика. Он рассчитывался через месяц после поставки товара, по условиям договора.

— Какой объём составляет сейчас эта задолженность?

— Вот этого не знаю. Я в той фирме учредитель. А занимаются там всем директор, бухгалтер, менеджер. Вам нужно у них спросить.

Блин, придется ещё их допрашивать, делать выемку документов. Фронт работ всё расширялся.

— А Герасимов вообще своевременно возвращал деньги?

— Да, никогда не слышал, чтобы у него бывали с этим проблемы. Паша был честный и аккуратный человек.

— Ясно. Вам известно, были ли у него в последнее время какие-нибудь неприятности, конфликты с кем-либо?

— Нет, он ничего такого не говорил.

— Когда вы последний раз общались с Герасимовым?

— Мы виделись тринадцатого января. Отмечали Старый Новый Год.

— Может быть, по телефону говорили?

— Возможно, но давно. Он спрашивал, кажется, можно ли собаку сырым мясом кормить.

— «Давно» — это примерно сколько времени назад?

— Ну, я его попросил взять собаку как раз на Старый Новый Год, он звонил дня через два-три. Соответственно, числа пятнадцатого-шестнадцатого, может быть, семнадцатого.

— А вы сами не звонили ему потом? Ну, к примеру, спросить, как там собака ваша поживает.

— Нет, понимаете, у меня ребенок болеет, аллергия, дела еще, бизнес. Если бы что-то случилось с собакой, Паша бы мне сам позвонил.

— А он не звонил?

— С тех пор нет, я же говорю.

Зятченко смотрел на меня твёрдо и уверенно. Я уже сталкивался с таким, когда проходил практику: когда дело касается вопросов жизни и смерти, или обвинений в преступлении, самые обыкновенные люди могут неожиданно превращаться в великолепных актеров. Хотя, возможно, сам свидетель и не знал об этом звонке. По его сотовому мог ответить кто-то другой, либо, возможно, имелась еще какая-то причина, которую просто невозможно было заранее предположить.

— Это совершенно точно?

— Ну да.

— Понятно. Охарактеризуйте, пожалуйста, Герасимова.

— Ну, я уже говорил, честный, аккуратный, надёжный партнёр.

— Ещё!

— А что ещё?

— Характер, взаимоотношения с людьми, склонности, привычки.

— Он спокойный так вообще… был. Отзывчивый… Выпивал, но в меру. Пошутить мог. В семье всё в порядке было, с женой хорошо они жили, детишек двое… Технику любил еще.

— Технику?

— Ну да. Магнитолы всё время в машине менял. Последние годы уже Си-Ди ставил, хотя люди у нас еще с кассетами ездят по старинке. Сотовые знал все модели, в компьютерах, кажется, разбирался неплохо. Дома музыкальный центр у него навороченный.

— У вас нет предположений, кто мог его убить?

— Нет, ни малейших подозрений.

— Хорошо, спасибо, читайте, и, если всё верно, подписывайте вот здесь.

Я ожидал, что Станислав Петрович спросит о ходе следствия, или хотя бы поблагодарит меня за найденную собаку, но ему видимо было наплевать. Он внимательно изучил текст и подписал, что с его слов записано верно, а им, соответственно, прочитано. Ну ладно. Пора было приступать ко второй части нашего концерта по заявкам тружеников села. Нужно только выбрать правильный тон.

— Ну что, Зятченко, создали вы себе серьёзные проблемы. Дача ложных показаний свидетелем — это уголовно наказуемое преступление. Будем дело возбуждать. А ведь я в начале допроса предупреждал вас об ответственности, причем под роспись. М-да… — я старался говорить серьёзным и немного отрешенным голосом, не называя допрашиваемого по имени-отчеству и, тем более, входящим в моду обращением «господин». Да, это была старая как мир игра «добрый и злой следователь», причем в обеих ролях вынужден был выступать я сам.

— Что вы имеете в виду? — голос бизнесмена, председателя совета директоров, а теперь еще и уличенного лжесвидетеля дрожал. Глаза Зятченко отвел в сторону, а потом и вовсе прикрыл их ладонью руки, подпиравшей голову.

— А что имею, то и… продемонстрирую, — всё-таки не удержался и ввернул в тему фразу из бородатого анекдота. Хорошо, что Зятченко его не знал, или не уловил смысла. Глупо было, конечно, но тормоза меня порою подводили. Ладно, вернемся к нашему дорогому Станиславу «Подловленному» Петровичу. Я достал из папки с делом приготовленный заранее листок с распечатками звонков с мобильного телефона погибшего Герасимова.

— Вот полюбуйтесь. Здесь стоит ваш номер. В воскресенье в семь вечера с сотового Герасимова на ваш мобильный поступил звонок. Разговор продолжался четыре минуты.

Станислав Петрович уставился на листок, глаза его забегали из стороны в сторону. Так, сейчас главное не дать ему собраться с мыслями, чтобы сочинить подходящую версию.

— Это ещё не всё, Зятченко! Завтра будет готова расшифровка разговоров, и мы спокойно, уже без вашего участия выясним ещё и содержание этой беседы. А Вы разве не знали, что все разговоры сотовые операторы фиксируют? — вдохновенно врал я, сохраняя скучающе безучастное лицо. — Так что, если завтра выяснится, что говорили именно вы, будем возбуждать дело. И еще посмотрим, о чём там шел сам разговор…

Вернувшийся в кабинет Зосимыч, удивлённо смотрел на моего «клиента». Лицо Зятченко было, наверное, самым белым из всего имевшегося вокруг, белее бумаги на столе, белее снега за окном. Я закурил и прикрыл глаза. Тишина продлилась минуты три. Ничего, переведём дух, рекламная пауза.

И тут допрашиваемый наконец заговорил:

— Я вам сейчас расскажу. Очень надеюсь, что вы меня поймёте и не будете возбуждать дело, — голос Зятченко вновь обрёл твёрдость. Кажется, он сумел совладать с собой.

«Дополнение к протоколу допроса. Дополнительно сообщаю, что в воскресенье 6 февраля 2000 года вечером около 19 часов мне на сотовый позвонил Герасимов и сказал, что у него есть для меня какая-то важная информация, предложив встретиться вечером. Точно его слов я не помню. Мы договорились встретиться в 23 часа в гаражном массиве на улице Прокофьева, это место предложил он, наверное, потому, что оно расположено приблизительно на половине дороги между нашими домами и вечерами там безлюдно, а он собирался заодно прогулять собаку. На встречу я не пришел, задержался по делам на работе и забыл о договоренности. Герасимову не перезванивал, что задержусь. Мои слова подтвердить никто не может, когда я около 23:30 выходил через проходную пивзавода, охранник спал.

Обо всём этом я не сообщил в ходе допроса, потому что забыл и вспомнил только сейчас. С моих слов записано верно, мною прочитано. С. П. Зятченко».

Подпись у него была размашистая и с инициалами, как подобает руководителю истинно большого масштаба.

— Понимаете, я не забыл, конечно, об этом, но не хотел говорить, чтобы не впутываться в эту историю. Поверьте, я не имею к ней никакого отношения! Мы с Герасимовым не были близкими друзьями, скорее, партнёрами, и то делить нам было нечего! — Станислав «Соврамши» Петрович говорил теперь очень убедительно, эмоционально, с напором.

— Не сомневайтесь, мы разберёмся, — а что тут еще скажешь, кроме штампованной казенной фразы, — Вы, Станислав Петрович, подождите пока в коридоре, мне нужно оформить документы и потом закончим с вами.

— Ну что, сломался наш Скумбриевич, не выдержал очной ставки? — ехидным голосом процитировал Зосимыч бессмертное произведение Ильфа и Петрова, когда за Зятченко закрылась дверь.

— Ага! Подкачал! — подыграл я коллеге с цитатой и добавил уже серьёзно, — Денис Зосимович, ох, не верю я ему.

— Это правильно, — задумчиво кивнул Зосимыч, — Финтифлюшка какая-то: «не пришел», «не верю», «забыл», «никто не видел». Темнит, забодай его кальмар.

— Думаю вот арестовать его. Надоело слушать сказки, — на самом деле я очень сомневался. Всё-таки арестовывать самому мне ещё никого не приходилось.

— Да, пожалуй, тут ты прав. Только смотри, чтобы он не удрал тут из коридора. Бывали у нас такие случáи! — Зосимыч сделал шутливое ударение на предпоследний слог, выпустил струю отравляющего атмосферу дыма и погрузился в свои дела. Я вызвонил по телефону оперуполномоченного Мельникова и попросил его побыть в нашем коридоре с Зятченко и проследить, чтобы тот не смылся потихоньку, а сам бодро отстучал на допотопной машинке постановление о применении к подозреваемому меры пресечения в виде содержания под стражей и отправился к прокурору получать санкцию.

17

— Нет, Сергей, я это санкционировать не буду, — слова прокурора будто хватили меня обухом по голове.

— Но почему, Валентин Степанович? У нас есть все основания подозревать Зятченко. Ложные показания, неубедительные оправдания, и алиби нет, это тоже косвенно подтверждает…

— Косвенно, Сергей, вот именно, что косвенно! А где орудие преступления? А где мотив? Зачем вообще ему убивать-то было?

— Ну-у-у… — голос мой потерял уверенность, — можно будет обыск у него произвести. Допросить семью, знакомых. Просто, если сейчас его отпустить, и вдруг какие-то улики у него есть, он их мигом уничтожит!

— И что ты мне предлагаешь? Ради каких-то мифических улик и домыслов всяких этих, человека без оснований отправить в изолятор? Да ты знаешь, что мне завтра за это устроят? Был бы алкаш какой, или уголовник-рецедивист, мы бы его сейчас на пятнадцать суток махом отправили, протокол бы в РОВД настрочили, что был нетрезв и матерился — и вперед, две недели ищи основания для обвинений, а тут Зятченко, уважаемый человек, один из руководителей пивзавода нашего, люди знаешь что будут говорить?!

По-моему, прокурор боялся никакой не людской молвы, а, скорее, мифических связей Станислава Великого Петровича в областной прокуратуре, или где там ещё. В общем, мне он категорически отказал. Зятченко придётся отпускать. Вот так фокус. Ну, ничего, у меня ещё есть право обжаловать решение прокурора Бугаева в областной прокуратуре, посмотрю, глядишь, и воспользуюсь. Не хочется, конечно, отношения с ним портить, но, как говорится, истина дороже.

От прокурора я вернулся очень недовольным, что называется «обломанным» и вдобавок нагруженным новым материалом по сто девятой статье УПК, основанием там было заявление в отношении каких-то врачей частной клиники. Вроде бы лекарство неправильное или просроченное вкололи пациенту. Отдельно радовало то, что больница располагалась в десяти километрах от Средневолжска, а свободного транспорта не было. На единственной служебной машине прокурор после разговора со мной укатил в суд, располагавшийся через квартал от нас. Я отпустил восвояси Зятченко, уныло развел руками перед удивленным Мельниковым и вошёл в кабинет, с ходу бросив неутверждённое постановление на стол:

— Отказал в санкции, блин!

За моим столом сидел Баграмян и пил чай в компании Зосимыча и его неизменных сигарет без фильтра. Что за дурацкая манера, усаживаться по-хозяйски за чужие столы. Я промолчал, сдерживая раздражение. Не хватало ещё со всеми переругаться. Заместитель поднял мои листы, пробежал глазами и заявил:

— Правильно отказали!

— Почему же?

— Потому что после слова «постановление» не надо точку ставить, это — заголовок. Слово «применить» пишется через «и», а не «пременить» как у тебя, а подпись надо ставить, отступая от текста хотя бы на три-четыре строчки, а то у тебя текст визуально похож на машинку с колесиками. — Баграмян явно подшучивал надо мной, но мне почему-то вдруг стало всё равно. Я сел на стул посетителей у зосимычевского стола и закурил, усиленно пытаясь стряхивать пока ещё не существующий пепел в банку.

— Это всё мелочи, опечатки, а мне отказано по существу. Оснований мало якобы, — я сделал вид, что оправдываюсь.

— В уголовном деле, Сережа, не бывает мелочей! — назидательно сказал Баграмян то ли в шутку, то ли всерьёз. — Надо проявить внимание, тогда и основания появятся. Крепкие и веские.

— Ага, найдешь тут основания, вон материал опять повесили, на врачей клиники «Ультра-медика», а я даже не знаю, на чём туда добираться. Убью время теперь, а герасимовское дело так и будет стоять.

— А правда, что ты собаку нашёл? — проявил неожиданное любопытство зампрокурора. — Менты сегодня говорили, я слышал. И как, дало это тебе что-нибудь?

Так. Опять собака. И всё тот же странный интерес. Это и в самом деле стало мне сильно надоедать.

— Альберт Артурович, я вот вас всё хотел спросить, — невинным голосом начал я, — а вы сами с Герасимовым не были знакомы?

— Да нет, не довелось как-то… — в голосе Баграмяна прозвучало неподдельное удивление.

— А с Зятченко? — спросил я быстро.

— Вон ты куда клонишь! — улыбнулся зампрокурора. — Нет, ты не на того думаешь. Я ко всяким этим бизнесам-шмизнесам ровно дышу. Деньги меня не интересуют, видал, какая у меня машина?

Я вспомнил трясущийся и издающий оглушительные звуки баграмяновский «Запор» и, пожалуй, готов был согласиться.

— Если уж на кого и надо думать, — продолжал смеяться Баграмян, — так это на Зосимыча, вот на какие такие шиши он с тестем дачу строит!?

Зосимыч картинно потупился. Я, заразившись весельем Баграмяна, тоже хохотнул. Нет, он всё-таки нормальный мужик. Как будто подтверждая мои слова, зампрокурора сказал:

— Кстати о машинах, мне надо тоже в эту клинику бы попасть. Хочешь, подвезу тебя? Как говорят: «Пятнадцать минут позора, и ты на месте». Хотя я «Запорожец» позором не считаю, наоборот, горжусь. Он — громкий и мощный, как танк!

Лечебный центр «Ультра-медика» был новеньким, чистым, недёшево оборудованным и отделанным современными стройматериалами. В окнах стояли стеклопакеты, на входе — автоматические стеклянные двери. В общем, клиника больше походила на дорогую загородную столичную больницу, чем на провинциальное медицинское учреждение. На ресепшне со мной вежливо поздоровались и спросили, к какому врачу и на какое время мне назначено. После того, как я предъявил удостоверение и объяснил цели своего визита, девушка в коротком халатике, открывавшем красивые стройные ноги и красивую стройную грудь… (шучу) округлую грудь, отвела меня в кабинет заведующего.

— Добрый день, если он, конечно, добрый, — встретила меня фразой в стиле ослика Иа заведующая клиникой, немолодая, но тщательно следящая за собой женщина — доктор Изольда Иосифовна Беркович. Я представился, пояснил, что привело меня в их элитно-стерильную обитель и, вытащив бумагу и ручку из папки, приготовился записывать объяснение.

— Понимаете, эти больные вечно жалуются, особенно наш контингент — обеспеченные люди, привыкшие, что их носят на руках и всячески обхаживают. Нет, конечно, когда выздоровление проходит быстро и почти безболезненно, пациентов всё устраивает, но стоит случиться какому-то казусу, скандалов потом не оберёшься. Особенно мне жаль наших лечащих врачей, я-то дама взрослая, привыкла к разным ситуациям, а они — талантливые, горящие, любящие медицину ребята, и потому каждый такой случай им серпом по горлу. И их можно понять, столько старания, сил, столько времени отдают больному, а в ответ приходит жалоба… — Изольда Иосифовна театрально закатила глаза.

— Скажите, а у вас в клинике сейчас много больных? — попытался как-то перевести разговор из чувственных сфер в конструктивное русло я.

— Понимаете, мой друг, у нас, конечно, больных не очень много, особенно, если сравнивать с муниципальными лечебными учреждениями, но ведь здесь не только стационар. Ежедневно обращаются люди за консультацией, вызывают специалистов в другие клиники, а ещё действует первая в районе коммерческая скорая помощь.

— Это как, платная, что ли?

— Да, разумеется, вызов оплачивает клиент, а не его страховая компания. Ох, вы знаете, какая это бестолковая система — обязательное медицинское страхование… — похоже, заведующая приготовилась прочитать мне небольшую лекцию. Я решил «убить благую идею в зародыше» и перебил:

— А что, неужели здесь в Средневолжске народ пользуется платной скорой помощью, наверняка это ведь дорого?

— Да, конечно, — слегка надулась Изольда Иосифовна, — это не всем по карману, но не стоит думать, что здесь живут одни малоимущие, вызовы случаются, иногда реже, иногда чаще.

Заведующая клиникой порылась в столе и достала распечатку, по — видимому, содержащую статистику вызовов, водрузила на нос очки и принялась цитировать:

— Вот за последнюю неделю выезжали даже к мэру, к начальнику налоговой, к директору местного сбербанка, когда его машину хотели угнать, к Шредову — главному энергетику — вчера выезжали, к Зятченко — пивному бизнесмену три раза за неделю аж ездили.

— Сколько раз? — тупо переспросил я.

— Три, мой дорогой, три раза! — гордо подтвердила Изольда Иосифовна. — Один раз к жене, один раз к матери, один — к нему самому. Время сейчас такое нервное, что же вы, мой милый, хотите?

Вопрос конечно риторический. Что я хочу? Обычно я всегда отвечаю, что, мол, хочу много денег и не работать. Но сейчас в голове звучала вовсе не собственная фраза, а другая, услышанная только сегодня от зампрокурора, армянина невысокого роста, любителя русского языка и шутника Баграмяна: «В уголовном деле, Сережа, не бывает мелочей! Надо проявить внимание…» А я то, блин, его не проявлял и не придал значения целой куче странных фактов: у Зятченко дома странная, нереальная тишина; его жена плачет, а домработница подавлена; он сам словно весь на нервах… стоп! А это же я его видел в свой первый в Средневолжске день, спрашивающим корвалол в «комке» и потом в пятницу в «Олимпе». Все это что-то должно было означать. Но что, я пока не знал.

18

Утром в пятницу я решил, наконец, пообщаться с нашими оперативниками и озадачить их версией о причастности к убийству Станислава Петровича Зятченко, которой сам теперь особо заниматься не мог. По дороге я вспомнил-таки про то, что Зосимыч велел посетить с экскурсией милицейский сортир. В одной из кабинок над унитазом была прикреплена явно унесённая из паспортного стола табличка: «прописка / выписка». Очень смешно. Я плюнул и пошёл в кабинет, где обретался уголовный розыск.

На месте был только оперуполномоченный Мельников, что было мне на руку, поскольку общий язык с ним удаётся найти быстрее и много легче, чем с угрюмым Выхиным. Мельников выслушал мою историю с неудавшимся арестом, а также о странностях в семье Зятченко и признал всё это весьма подозрительным.

— То, что прокурор в аресте отказал, это ты не удивляйся. Зятченко этот с майором Кондуриным друганы, а тот начальника РОВД правая рука. Бугаев ваш с Белозерским ссориться не станет. На одной земле работают, да и живут в одном подъезде. Кондурин, кстати, у нас уж раз пять спрашивал, что по этому убийству нарыли, собаку ещё всё предлагал искать. Я тогда ещё подумал, чего ему неймётся-то, дело же не в его подведомственности, а теперь понял, он Зятченко опекает, да и собака тоже зятченковская. А вот от чего тот корвалол пьёт и врачей всей семье вызывает, это вообще непонятно. Может, конечно, и совпадение. Но что-то много тут совпадений. Звонок на сотовый, собака, нервы… — Мельников ерошил свой казацкий чуб.

— Николай, а можете вы с Выхиным, так сказать, взять в разработку этого Станислава Петровича. Ну, то есть, покрутиться вокруг, с людьми потолковать, может чего разузнаете и дело яснее станет. Понимаешь, я могу, конечно, поручение о проведении оперативно-розыскных мероприятий вам официально написать, но об этом будет знать ваше начальство, и, конечно, прокурор. А он меня и так уже отругал, что к уважаемым людям прикапываюсь вместо того, чтобы наркоманов и судимых вместе с вами шерстить.

Мельников вздохнул:

— Да я-то что, я не против помочь, но у нас с этим сейчас совсем строго стало. Надо бумаги оформлять, в дело оперативного учета подшивать, если начальство прознает про самодеятельность, выстирают и высушат нас.

— А давай мы так сделаем: вы копнёте в направлении Зятченко и, если обнаружится что-то стоящее, я напишу поручение, и оформим любой подходящей датой информацию? Надо же делать что-то, уверен, что, не разобравшись с ролью Зятченко в этом деле, нам убийства не раскрыть, — я намеренно сказал «нам» вместо «вам», чтобы укрепить опера в ощущении, что мы — одна команда и делаем одно дело. Как уже объяснял, сам фактор раскрываемости не особо меня трогал, но разгадать загадку, и самому вычислить преступника было чрезвычайно интересно и льстило самолюбию.

Мельников подумал и кивнул:

— Ладно, Сергей, сейчас Димка вернётся, мы с ним сядем, обмозгуем, что и как, если он согласится, тогда, считай, и я в теме. Ближе к вечеру зайду к тебе, расскажу, чего решили.

Попрощавшись с оперативником, я заторопился в кабинет, нужно было ещё опросить заявителей — пострадавших по «делу врачей», вчерашнему материалу. Едва открыв дверь, я услышал, как Зосимыч, заорал в телефонную трубку:

— Погодите-ка!! Вот он только что вошел… Серега, тебя доктор какой-то спрашивает.

Ну вот, началось, сейчас мне только ещё не хватало врачей, грудью вставших на защиту своих сотоварищей из клиники «Ультра-медика». Я ещё не разобрался до конца с этой историей, но, судя по всему, оснований для возбуждения уголовного дела там нет, так зачем меня отвлекать и нервы мотать. Ещё по институтской практике я помнил, как крепка корпоративная солидарность медиков, и как иногда тяжело бывает с ними общаться. К удивлению, это оказался не влиятельный заступник коммерческой медицины, а всего-навсего ветеринар, на приём к которому мы с Катей позавчера водили найденный зоопарк. Несмотря на плохую связь, шумы и хрипы в трубке, было слышно, что товарищ ветеринар сильно взволнован:

— Сергей Егорович, здравствуйте! Это из ветклиники вас беспокоят. Я звоню по поводу вашей собаки, амстаффтерьера.

— Добрый день, что случилось, у него обнаружились редкого вида глисты? — я пребывал в мрачном расположении духа и шутил соответственно.

— Что?!.. Глисты? Какие глисты… Нет! Подождите! Вы меня простите, я, наверное, вас от дела отвлекаю, просто подумал, что это важно. У меня в журнале ваша должность и место работы… я по справочнику нашёл телефон… Если что, могу позже перезвонить, или вы мне.

— Нет, это вы меня извините, я пошутил так. Неудачно. Говорите, что у вас за проблема.

— Проблем нет никаких, просто странно, я подумал, случилось что-то. Ваша собака, она у вас сейчас? Дело в том, что сегодня утром ко мне приводили её на прием два каких — то… даже не знаю, такие, знаете, типы в кожаных куртках, бритые наголо, рэкетиры что ли…

— Да? А чего они хотели?

— Так я сам не понял, они хотели сначала сделать собаке рентген желудка, я спросил, а какие симптомы, в чём причина, но они путались и ничего не могли объяснить. Сказали — хозяин велел. А когда узнали, что рентген можно только в областном центре сделать, позвонили куда-то, а потом вынудили-таки меня сделать псу промывание желудка. Я согласился, спорить не мог с ними, но это, в принципе, не то, чтобы сильно вредно… Вот я подумал — может вы мне объясните, зачем здоровой собаке делать рентген, или вы и сами не в курсе что с псом?

— Спасибо большое, что позвонили… — сказал я ошарашенно, — я разберусь… дело в том, что собака не у меня сейчас,… но я разберусь. Спасибо! Если что, звоните.

Доктор в ответ пролепетал ещё что-то и отключился, но я, погруженный в свои мысли, уже его не слушал. Фред, собака Зятченко явно имеет к делу самое непосредственное отношение. Преступники, видимо, считали, что пёс что-то проглотил, иначе зачем желудок промывать. А может, вовсе и не преступники, мало ли лысых в коже до сих пор встречается, а особенно тут, в глубокой провинции. Просто Фред вчера что-то проглотил, и это — совпадение? Нет, совпадений становится уже неприлично много.

Следующие три часа я провел в бешеном темпе. Для дачи объяснений прибыл подавший заявление пациент лечебного центра «Ультра-медика» в сопровождении скандально настроенной супруги (я вспомнил мамашу-адвоката и поёжился), потом явились дежурный врач и медсестра, которых обвиняли в нарушении врачебных правил, затем уже по собственной инициативе прибыл какой-то чиновник от здравоохранения — представитель контролирующего государственного органа, а после, как я и боялся, пришли ещё два доктора из коммерческой клиники и принялись убеждать меня в полной невиновности медработников. Голова от них всех пошла кругом, и я начисто забыл не только об амстаффах, но и вообще обо всех остальных делах. Поэтому, когда дверь кабинета приоткрылась и заглянул посетитель, я раздраженно сказал:

— Послушайте, я буду работать только с теми, кому сегодня назначено. Вы врач, наверное? Вот идите и лечите своих пациентов, а с материалом на ваших коллег, я как-нибудь сам разберусь.

— Уважаемый Сергей Егорович, здравствуйте! Вы ошиблись, я вовсе не врач, я м-м-м-м… директор стадиона «Ударник», если угодно, фамилия моя Ракшин, Леонид Борисович. — Мужчина прошел в кабинет и теперь стоял напротив, ожидая приглашения присесть. Я указал рукой на стул. Ракшин, я его тоже видел неделю назад в «Олимпе» в компании Кондурина. Похоже, мне решил уделить внимание весь местный «бомонд».

— Чем обязан, Леонид Борисович? — повторяя за ним имя-отчество, чтобы был хоть какой-то шанс их запомнить с моей-то дырявой памятью.

— Даже не знаю, как начать… Дело в том, что здесь я не как официальное лицо.

— То есть, как частное? — кивнул головой я.

— М-м-м-м… нет, не совсем. Дело в том, что вы у нас в городе человек новый и меня совсем не знаете, а тем не менее, мне здесь часто приходится выступать в роли то посредника, то представителя интересов, — визитер пригладил рукой редкие черные волосы, обрамлявшие высокий лысый лоб. Лицом он напоминал мне самого известного в нашей стране олигарха. Что-то было в его выражении хищное и возможно, даже отталкивающее. Однако голос обладал приятным тембром и мягкими, дружескими интонациями сразу располагал к себе собеседника. Ракшин вытащил из кармана пачку недешёвого «Парламента» и поинтересовался, можно ли ему закурить. Я кивнул, достал приобретенную накануне одноцветную офисную пепельницу и, отказавшись от предложенной гостем пачки, вытащил свой «Винстон».

— Вообще то, понимаете ли, должность директора стадиона — для меня лишь временная необходимость. Приходится держать под контролем муниципальную собственность, а то ведь у нас как — глазом моргнуть не успеешь, всё разворуют недобросовестные коммерсанты, — продолжал Ракшин, картинно затягиваясь и элегантно стряхивая пепел кончиком вытянутого указательного пальца, на котором поблескивал изящный золотой перстень с довольно крупным прозрачным камнем, уж наверняка не фианитом. Я знал, что уже пару лет то ли федеральная, то ли муниципальная программа запрещала использовать стадионы не по прямому назначению. В Самаре позакрывались многочисленные рынки, стихийно выросшие на спортивных полях в первой половине девяностых.

— Покойный Герасимов, значит, у вас арендовал помещения под свой «Олимп»? — заинтересовался я.

— Да, конечно, я даже готов дать свидетельские показания, но, боюсь, от них будет мало толку. Он исправно вносил арендную плату, были, правда, какие-то у него проблемы с милицией, потому что в кафе при спортивном учреждении торговали спиртным, но вроде бы они давно улажены. Знаете же, как у нас — нельзя, но если очень хочется, то можно. Так вот, про его убийство я почти ничего не знаю, хотя, как ни странно, пришёл поговорить именно по этому поводу.

Уж кто бы сомневался, думал я, не в спортивную секцию же записаться ты пришёл меня агитировать. Ладно, послушаем, что вам надо, милейший Леонид Борисович. О, надо же, запомнил!

— Сергей Егорович, я сейчас представляю интересы, как бы это выразиться получше… скажем так, местной бизнес-элиты, что ли. Сам я на муниципальной работе, но у меня был небольшой бизнес, торговля строительными материалами, в настоящее время им руководит жена. Короче говоря, я вхож, некоторым образом, в круг местных деловых людей, которые поддерживают друг друга и помогают решать проблемы в случае, если таковые возникают. Нет, вы не подумайте ничего такого, это не то, чтобы мафия какая-то, скорее землячество, соседство, компания друзей.

Я молча курил и смотрел в окно. Пока было не очень понятно, к чему весь этот разговор. Плавно накатила усталость последних дней. Голос визитера усыплял. Даже Зосимыч куда-то запропастился, а жаль, глядишь, разогнал бы сонную пятничную тоску остреньким словцом. Ракшин меж тем неспешно продолжал:

— Вот этот самый круг деловых людей, землячество, очень обеспокоено ситуацией с убийством Герасимова, понимаете?

— Вообще-то пока не очень. Герасимов входил в это ваше «землячество»?

Ракшин досадливо махнул рукой:

— Вы, наверное, не очень поняли меня. Это не организация, там нет списков, членских взносов, просто люди общаются, оказывают услуги друг другу. Герасимов молодой был, бизнес его стал успешен всего лишь пару лет назад, до этого он ведь шмотками торговал. Конечно, он общался со многими, с Зятченко ездил на Канары, с Федоровым — директором пивзавода и с ребятами из районной администрации на охоту ездили и на рыбалку, в «Олимпе» его, конечно, многие из нас часто бывали: поужинать приезжали, в биллиард поиграть, в баньке попариться, в тренажерный зал ходили. Но серьёзных дел не имел ни с кем вроде бы, он не настолько финансово состоятелен был, даже дома не было загородного, не успел построить. С ларьков да магазинов большие миллионы не заработаешь, так, на пропитание, да на насущные нужды. А «Олимп» вообще убыточный, это, скорее, для статуса, у нас на развлечение немного тратят, тут не Москва. Что там у него ещё в активах? Автостоянка маленькая? Нет, он был птица не очень высокого полета, хотя жалко парня всё равно, молодой совсем. Детей двое осталось… Вот ведь как в жизни бывает.

— Леонид Борисович, извините, у меня времени не очень много, скажите прямо, чего вы от меня хотите? — мне стал надоедать этот неопределенный разговор.

Ракшин поморщился:

— Да я, то есть те люди, которых я сейчас представляю, не то, чтобы чего-то конкретного от вас, Сергей Егорович хотели. Скорее, предлагают вам дружбу, которая откроет новые возможности. От вас ничего такого особого-то и не требуется. Ну, разве что не придираться к Зятченко, он, хоть и сглупил, про звонок телефонный сразу не рассказал, но вообще неплохой человек, и уж к убийству точно не имеет отношения. Поверьте нам, мы давно его знаем.

— Это всё? — коротко поинтересовался я.

— Не совсем… Мы бы ещё хотели… Было бы неплохо, чтобы любая ценная информация, которую вы в дальнейшем получите в ходе расследования, была бы в нашем распоряжении раньше даже, чем вы доведете её до сведения прокурора. Конечно, мы заинтересованы в раскрытии убийства и наказании виновного, но!.. — Ракшин сделал многозначительную паузу. — Но… информация в наше время — это то же оружие. И если в рамках следствия вдруг всплывет что-то, что может нанести ущерб бизнесу, деловой репутации, мы должны вовремя принять меры. Виновных можно, в конце-то концов и самим покарать, а для отчёта всегда найдется человек, готовый вину признать, понимаете меня?

Я похолодел. Конечно, в себе самом я полностью уверен, в жизни не стал бы обвинять подставное лицо, лишь бы дело закрыть, но за прокурора, оперативников уголовного розыска, милицейское начальство ручаться не мог, пока ещё не настолько хорошо с ними знаком. Интересно, они уже предлагали это кому-то кроме меня? Надо будет все получаемые впредь доказательства проверять с особой тщательностью. А этот Ракшин, вполне вероятно, может оказаться опасным человеком, ишь как мягко стелет, мафия, блин.

— И в чем будет состоять мой интерес? — нет уж, продаваться я совсем не собирался, но решил подыграть собеседнику, а заодно удовлетворить собственное любопытство, почём нынче начинающие следователи идут.

— Интерес ваш, Сергей Егорович, состоять будет в новых разнообразных возможностях. Очень немалых, кстати…

— А к чему мне эти ваши «возможности»? Я тут человек временный, появится вакансия в Самаре, сразу переведусь, а не появится, через три года заберут в областную прокуратуру. Это для молодых сотрудников — стандартный вариант, — я вытащил новую сигарету и закурил, не отводя взгляда от Ракшина.

Визитёр тоже щёлкнул своей добротной бензиновой зажигалкой и выпустил струю дыма.

— Врачи давно велят ограничиваться в сигаретах, а всё никак не могу себя заставить. Две пачки в день выкуриваю, — покачал головой Ракшин. — Возможности, Сергей Егорович, для вас самые разнообразные, в зависимости от той пользы, которую вы сумеете принести. Например, ремонт в квартире, доля в бизнесе для ваших родственников, отдых за границей, машина есть у вас?

Сам не знаю почему, я отрицательно покачал головой. Наверное, подсознательно не хотелось привлекать внимание к своему материальному положению, а тем более вдаваться в объяснения о проблемах с гаражами всякими.

— А уже скоро могла бы быть. В долгосрочный беспроцентный кредит, — Ракшин заговорщицки подмигнул. — Вам нравится «десятая модель»?

Да, блин, мне нравились «десятки». Уже года два, как на них пересели те из моих приятелей, кто занимался коммерцией, а я всё катался на «девятке». Конечно, мне тоже хотелось «десятку». Но стоило ли это того, чтобы связать себя не очень законными отношениями с сомнительной местечковой бизнесменской компанией? Жизненный опыт подсказывал, что сегодняшний хозяин жизни, богач и вершитель судеб, назавтра легко мог оказаться под прессом государства, проиграть конкурентам, или стать жертвой невероятных экономических кульбитов, в одну секунду превращавших в шелуху денежные знаки, ценные бумаги и даже некоторые виды товаров. А вот репутация — это то, что не дешевеет, не устаревает и не портится. «Береги честь смолоду!» — наставлял нас еще со времен школьной программы товарищ классик русской литературы Александр Сергеевич Пушкин. И я был совсем не против поберечь.

— Ладно, Леонид Борисович, я Вас понял. А сейчас, извините, мне необходимо продолжить работу, — я встал, провожая гостя до двери.

Ракшин тоже встал и откланялся.

— Рад был познакомиться, вижу, вы поняли меня. И надеюсь, поняли правильно! — обернувшись уже в дверях, заметил господин посредник.

— Можете не сомневаться, — проявив старание, широко улыбнулся я и прикрыл за Ракшиным дверь.

Где ж этот Зосимыч ходит? Мне жутко хотелось выпить. Тем более что близился пятничный вечер.

На моем пейдежере было уже семнадцать часов тридцать минут, когда, выполняя данное утром обещание, появился Коля Мельников, получил чашку крепкого сладкого чая — Зосимыча всё не было, а пить чай в одиночестве мне не хотелось — и поведал о своих успехах в оперативно-розыскной деятельности. Их, собственно, было немного. Первое — они с Выхиным обсудили ситуацию и решили меня поддержать, во всяком случае, до первых подзатыльников от собственного начальства. Второе — прямо сегодня, чтобы не откладывать в долгий ящик, они принялись за разработку Зятченко. Третье — Зятченко со вчерашнего вечера нет в городе, он отбыл в областной центр и лёг в больницу то ли с сердцем, то ли ещё с чем, установить точно не удалось. Четвёртое — ничего особо интересного в отношении Станислава Петровича не выявлено, с Герасимовым был в отличных отношениях, с другими партнерами по бизнесу тоже, с законом конфликтов не имеет, разве что последнюю неделю ходит понурый и редко появляется на работе, но это, как известно, к делу не пришьёшь. Возникает вопрос — что делать дальше?

— Ну что делать, Коль, за Зятченко мчаться в Самару смысла нет — предъявлять ему пока что нечего, санкцию на арест прокурор не даёт. Подумайте, может быть ещё какие-то источники информации найдутся здесь, в Средневолжске, — ответил я Мельникову, хотя сам уже понимал, что ничего нового мы тут, скорее всего, не разузнаем. Однако очень уж не хотелось опускать руки.

— Ладно, Сергей Егорыч, — оперативник опять не мог определиться, на «ты», или на «вы» ко мне обращаться, — ну, вы тоже пораскиньте мозгами, хоть какую-то версию соорудите нам, придумайте, какую ниточку тянуть.

— Коля, давай, может, будем на «ты»? Всё-таки мы ровесники с тобой, — я улыбнулся и поднял стакан с чаем, как будто произносил тост. Ага, вот и пятничный рефлекс, где же мой Зосимыч?

В школе, где мне довелось учиться, любили говорить: «Вспомни дурака, и он появится». Я вовсе не считал своего соседа по кабинету дураком, но вспомнил вот его, и он появился, это факт. Хотя, если уж подходить строго, я постоянно вспоминал его уже последние два часа, поэтому, пришлось как следует порыться в памяти и отыскать куда более подходящую, традиционную поговорку: «легок на помине». Зосимыч тяжело плюхнул на стол большой полиэтиленовый пакет с ручками, поздоровался с Мельниковым и выразительно посмотрел на меня:

— Пора заканчивать с делами, Серёжа, пятница же, забодай её кальмар!

— Да, мне тоже пора, товарищи. Пока! — поднялся Мельников, пожал нам руки и отбыл из кабинета широким размашистым шагом. Его черные широкие штаны развевались подобно флагу на корме корабля в струе вымпельного ветра, а залихватский чубчик покачивался в такт.

Зосимыч проводил гостя взглядом, потом, бормоча под нос что-то про «ходят тут всякие», принялся разгружать пакет. В пакете оказалось две бутылки портвейна «три семерки», пяток плавленых сырков, шоколадка, большая бутыль минеральной воды, обезжиренная вареная колбаса и буханка хлеба. Мой коллега любовно выложил яства на расстеленную по столу газету, потом открыл сейф, вытащил два пыльных граненых стакана, подул в них и торжественно объявил:

— Прошу к столу, дорогие гости!

— Зосимыч, ты же говорил, что прокурор не приветствует застолья на работе!

— А мы ему не скажем! — по своему обыкновению хитро сощурился мой приятель. — Надо только дверь запереть, чтобы не шлялись тут разные незваные гости. Да ты не напрягайся, наш прокурор давно домой уехал, будет он тебе на работе до шести торчать в пятницу. Он коттедж строит, у него дела!

Я подошел к столу и с сомнением поднял бутылку дешевого вина, пытаясь разглядеть этикетку:

— Это вообще пьют? Может, я схожу, водки куплю нормальной, или пива?

— Пьют, пьют. Ещё как пьют! В холод нету лучше средства, чем портвейн — напиток детства!

Зосимыч налил, мы чокнулись выпили и закурили. Напряженная усталость недели медленно отступала, перетекая в приятную истому, тёплой волной разливающуюся по телу. Портвейн на вкус был конечно, прямо скажем, ниже среднего, но эффект и правда имел позитивный. Интересно, во что этот эффект трансформируется завтра с утра?

— Как у тебя дела обстоят? — задумчиво поинтересовался Зосимыч.

— По работе, или так вообще?

— И по работе и так вообще.

— Так вообще нормально, с девушкой вот познакомился хорошей.

— Это правильно, — одобрил Зосимыч, попыхивая своей одиозной цигаркой.

— А по работе — весьма посредственно.

— А чего так? Проблемы, что ль, какие? Выкладывай, поможем! — Зосимыч в момент преобразился в величественного, мудрого и степенного патриарха житейских неприятностей, при этом не забывавшего пополнять наши стаканы. И я, сам того не ожидая, рассказал ему в подробностях проблемы, подозрения и сложности, накопившиеся в герасимовском деле. Может быть, в глубине души я рассчитывал, что Зосимыч и правда поможет, даст хотя бы дельный совет, а возможно, просто испытывал насущную потребность поделиться своими проблемами хоть с кем-то, кто бы мог их понять и оценить. А Зосимыч был в моем рабочем окружении единственным, кому я более или менее доверял.

— Я тебе одну умную вещь скажу, только ты не обижайся уж, — подал голос Зосимыч после некоторого раздумья над моей историей.

— Окей. Мой грузовик в соседнем дворе? — я тоже помнил этот забавный фильм.

— Нет. Твой прокурор немножечко прав.

— Типа, как «немножко беременный»?

— Типа да. Тут вот что. Я тоже думаю, Зятченко не совершал этого убийства.

— И почему же, Денис Зосимович, ты так решил?

— Смотри сам, он — человек не бедный, зачем тут ему мараться?..

— Ну, мало ли…

— Погоди! Это — тут самое главное, но ещё не всё. Ещё надо учесть тут другие обстоятельства. Зятченко не стал бы душить, проще по голове ударить, ножом пырнуть или из пистолета пальнуть. Зачем ему душить, он что, маньяк?

— А кто бы стал душить?

— Не знаю, тот, кто хотел все сделать бесшумно, но там, в гаражах поздно вечером кто на шум прибежит, пьяный сторож? Либо это был низкорослый человек, которому бить по голове неудобно, либо под руками не было ничего другого подходящего, кроме верёвки. Но тут Зятченко из дома шел, мог нож прихватить, например…

— Может быть, не хотел в крови испачкаться!

— Может и не хотел, но ты пойми, задушить человека не такое простое дело, етить-колотить. Это надо момент улучить, накинуть на шею верёвку, жертва сопротивляться будет. Лучше всего это делать неожиданно, сзади.

— Он мог подкрасться, пока Герасимов его ждал.

— Да, а собака? Что, собака при виде хозяина будет молча сидеть тут тихонько, что ли, ядрен батон? На трупе как странгуляционная линия шла?

— Странгуляционная борозда была замкнута. Кажется, патологоанатом говорил, что, судя по направлению, душили сзади, снизу.

— Вот, Серега, видишь! Снизу! А Зятченко твой — лось под два метра.

— Ну мало ли, как там дело было… Может, он присел.

— Ага. По нужде, что ли, етима?

— Зосимыч, хорош ёрничать! И так уже ум за разум заходит в этой, казалось бы, простой истории. Давай по делу думать!

— Ну ладно, ладно, погоди сейчас налью и продолжим, — старший следователь откупорил вторую бутылку «семерок» и умело булькнул по стаканам, — опять же, этот покойный Герасимов сам звонил Зятченко, значит, инициатором встречи был он. Даже если допустить, что у Зятченко тут были мотивы для убийства…

— Конечно, у него могли быть мотивы. То, что мы о них не знаем, так это только пока! Например, Герасимов мог его шантажировать. Довольно распространенный в практике случай. Узнать про такой мотив сходу довольно сложно, ведь если о предмете шантажа знают многие, он становится невозможен. А прокурор слышать ничего не желает!! — не удержался от комментария я.

Зосимыч воспользовался моим выступлением, чтобы чокнуться с оставленным мною на столе стаканом, опрокинуть в себя вино и зажевать кусочком плавленого сырка. Теперь он отёр тыльной стороной ладони усы и продолжил:

— Да, допустим. Но если ты, друг, будешь меня тут всё время перебивать, я потеряю мысль.

— Хорошо, извини, Зосимыч, продолжай, пожалуйста!

— Так вот, Серёжа, Зятченко твой, он коммерсант и большая шишка на пивзаводе, а там знаешь, какие зубры сидят в правлении? Любого затопчут. Он тут кто угодно, но не глупец — это уж точно. Не стал бы он Герасимова убивать на встрече, о которой тот сам же с ним договаривался. Мало ли, кому мог погибший успеть об этой договоренности рассказать. Я думаю, при желании совершить убийство, он бы все очень и очень тщательно спланировал, обеспечил бы себе алиби, но, скажу тебе опять то, с чего начал — не стал бы он мараться сам, нанял бы человека, с его деньгами и связями.

— Кстати о связях, сегодня по его поводу ко мне Ракшин приходил, — вспомнил я ни к селу, ни к городу, видимо, портвейн уже вовсю действовал на мой усталый мозг.

— Фу, гадость какая!! Не люблю этого барыгу скользкого… Хотя сейчас уже и не поймешь, кто там у них барыга дойный, а кто пацан правильный. Этот вечно вон в компании бритоголовых братков ошивается. Бизнесмены-нувориши, етима. Надеюсь, ты кабинет после него хорошо проветрил? Вот уж кто точно может любое дельце обтяпать.

— Слушай, Денис Зосимович, если этот Зятченко, как ты говоришь, шибко умный дядька, и в убийстве не при чём, чего же он так глупо вляпался, про телефонный звонок на допросе умолчал?

— Обстоятельства, мой друг Серёжа… его могли вынудить к тому неизвестные нам с тобой обстоятельства… А что он тут не при чём, этого я не говорил. Я говорил, что, скорее всего, он не убивал. А что он что-то знает и молчит — это факт. Вот только достать его тебе теперь ох как сложно, поторопился ты с допросом, надо было дать время операм поработать, а ты его спугнул. Теперь только локти кусать.

— Да уж, это ты прав.

Мы закурили и помолчали несколько минут. Я подумал, что не красиво все время говорить о моих проблемах и поинтересовался:

— А у тебя, Зосимыч, как дела идут по работе?

Зосимыч размашисто стряхнул пепел в банку, секунду подумал и ответил:

— А у меня дела идут — не разгреби-пойми как. Сегодня вот потерпевший подарил бутылку коньяка — это плюс. Я коньячок в сейф заныкал, как раскроешь первое преступление, отметим с тобой по-барски.

— Это гуд! А минус? — полюбопытствовал я.

— А минус… а минус… Зосимыч залез в сейф и выудил недавно виденную мной початую бутылку водки. Портвейн у нас уже закончился.

— А минус такой. Помнишь капитана Мерецкова, ну, того вольного стрелка, на которого у меня материал?

— Ну да. Конечно.

— Так вот… я сегодня думал с утра, то ли отказать по нему, то ли всё-таки возбудить дело. Решил вызвать его ещё раз для беседы, но, скорее всего я бы, конечно, отказал тут, — старший следователь глотнул из стакана, выдохнул и поморщился.

— Ну и что он? — я даже позабыл про свою порцию горячительного.

— А ничего он. Пропал он. На работе нет, дома нет. Как будто в бега тут ударился. И из-за чего? Из-за материала какого-то! Даже не уголовное дело, а простой материал по сто девятой. Как это называется, а, ядрен батон?!

— А почему ты думаешь, что он исчез из-за твоего материала?

— А из-за чего же ещё. Я с начальством говорил милицейским. Других «косяков» за ним нет.

Причин, конечно, у капитана могло быть много, от внезапно возникших семейных обстоятельств, до несчастного случая, но я не стал разубеждать Зосимыча в момент его устрашающего профессионального величия. Вместо этого мною было предложено допить налитое и отправиться по домам. Мой приятель был не против. В сравнении с прошлой пятницей, он держался просто молодцом и даже почти не шатался. Прибрав со стола и покинув до понедельника рабочий кабинет, мы вместе прошли через аллею пустынного по обыкновению парка. Никаких говорящих собак по дороге не встретилось. Большую часть пути мы молчали. Я усилием воли выкинул из головы проблемы и думал о Кате, с которой договорился встретиться завтра в обед и куда-нибудь вместе сходить. О чем думал Зосимыч, неизвестно.

19

В субботу я спал долго, часов до одиннадцати. Вероятно, зосимычевский портвейн обладал волшебным седативным свойством, а может, избавится от волнений и нервного напряжения мне помог вчерашний разговор, который хоть и не прояснил в расследовании ничего конкретного, всё же о многом заставил задуматься и позволил взглянуть со стороны на обстоятельства дела, уже почти протёршие дырку в моём мозге от их постоянного обыгрывания и обмусоливания. В общем, как это ни странно, но встал я с совершенно свежей головой, сбегал в ближайший магазин за творогом и кефиром, попутно купил ещё кассету яиц, немного сыра, мягкий белый батон и баночку джема. Устрою себе сегодня царский завтрак — долой пельмени и сосиски! Ещё почему — то хотелось жареной картошки, надо будет выяснить, где здесь находится овощной рынок, забежать туда, да почему бы и нет, порадовать себя, а может и Катю добротной домашней кухней на ужин. Хотя, Катю, скорее всего это и не удивит, наверняка её тётка неплохо готовит, но мы — то уж придумаем, как угодить девушке! Эх, впереди аж целых два выходных дня — да это почти целая вечность! Настроение моё было просто чудесным.

Вот, наконец, яичница с расплавленным сыром готова, в пачку творога нальём пол стакана кефира, на ломтик батона намажем джем. Нагруженный тарелками с едой и прихватив ещё стакан свежего крепко заваренного чая, я пришлёпал в комнату и включил телевизор. Традиционно для выходного дня показывали полную лабуду. Меня давно удивляло упорное размещение в сетке вещания тупого около-развлекательного мусора, при современном-то, финансово, технически и интеллектуально обеспеченном телевидении. Это что, затянувшаяся на годы, коварная диверсия? Шучу.

Среди моих приятелей, соседей, многочисленных товарищей и их знакомых всегда были люди самых разных социальных слоев, в том числе и простые работяги, мелкая уголовная шпана, спортсмены, охранники, водители, которые бы точно не стали смотреть телепрограммы про живопись, архитектуру и классическую музыку, но ведь и то убожество, которое предлагается всем нам подавляющую часть эфирного времени, отнюдь, кстати, не дешёвого, им тоже на фиг не нужно. Многие мои знакомые нашли для себя выход — телевизор они просто не смотрят, кроме разве что новостей, да пары передач, которые считали «так, ничего себе, можно посмотреть». Я обычно тоже смотрел телек по такому принципу, но сегодня не было выбора, либо смотреть что дают, либо сидеть и скучать. Видеомагнитофоном мне тут пока ещё не удалось обзавестись. С тупым упорством я всё переключал и переключал каналы, подобно человеку, регулярно заглядывающему в пустой холодильник, словно надеющемуся, что там что-то само собой появится, либо в расчете, что он ранее упустил из внимания некую вполне сносную еду.

Наконец, было решено остановиться на очередном, не знаю каком по счету, повторе американской комедии «Один дома», которая по частоте показов скоро заменит нам эпохальную «Иронию судьбы». Странно вообще, что этот явно рождественский семейный фильм показывают сейчас в феврале, но неисповедимы пути телевизионного проката. Я принялся за еду.

Когда с завтраком было покончено, чай допит, утренняя сигарета выкурена, настала пора потихоньку собираться на встречу с Катей. Я смотрел на юного воинственного Маколея Калкина, скачущего вприпрыжку в экране телевизора и подумал, что американцы на моём месте сказали бы «на свидание», дурацкая формулировочка, м-да… Что же мне надеть? Собственно, выбор не так уж и богат, толстовку и черные джинсы, или другую толстовку и синие. Не идти же в костюме «на свидание», тогда придется ещё для довершения образа купить цветы и конфеты, буду выглядеть совсем банальным дурачком. Нет уж, к черту костюмы, где же мой доисторический утюг… Обернувшись на радостный вопль, я тупо смотрел, как в телевизоре обласканный голливудской мечтой ребенок с размаху запустил тяжёлым предметом в парочку недотёп — грабителей, повалившихся, как кегли. Неужели это когда — то казалось смешным? Чего они вообще старьё такое показывают… была же ещё там вторая часть, там ещё был такой забавный момент… Стоп! Стоп!! Офигеть! А это мысль! Я моментально оделся, схватил куртку, кепку, кое-как засунул ноги в ботинки и выбежал на улицу. Блин! А утюг-то оставил включенным. Придётся вернуться, хорошо, что недалеко ушел. Вроде считается, что возвращаться — плохая примета… А плевать! Забывать включенными утюги — вот это действительно плохая примета, а я хоть вспомнил!

Катя открыла дверь с явным удивлением на лице — я пришел на час раньше оговоренного времени. Ее густые рыжеватые волосы были влажными после ванной, в руках фен.

— Кать, привет! Меня посетила идея, надо одну вещь срочно проверить. Одевайся попроще, захвати поводок и колбасы там кусок, если нет, купим по дороге, — я, оказывается, так торопился, что даже задохнулся на бегу.

— Привет, привет! Чего у тебя случилось? «Хватай мешки — вокзал уходит»? — на щеках Кати появились неизменные спутники улыбки — красивые ямочки.

Только сейчас я сообразил, что спешить, в общем-то, особой необходимости нет. Однако возбуждение, наполнявшее кровь адреналином, подгоняло нетерпеливую натуру охотника.

— Пойдем, собирайся скорее, я тебе по дороге все объясню.

— Опять нашёл что-то, господин-товарищ комиссар Мегрэ?

— Нет, пока нет. Но, возможно, вместе найдем, мисс Марпл.

— Почему это я — мисс Марпл?

— Ладно, не хочешь мисс Марпл, будешь тогда миссис Хадсон…

— Ах ты, балбесина! Ладно, жди, я быстро.

С завтрашнего утра обещали похолодание, а сегодня была настоящая оттепель, с крыш капало, солнце слепило глаза, выросшие за последние недели сугробы существенно просели. Ставший мокрым и плотным снег немного облегчил нам проход до собачье-кошачьего убежища, обнаруженного мной в среду. Я был уверен, что мой недавний приятель — черный американский стаффордшир бродит где-то неподалеку, это ведь он сам практически привел меня туда.

Ожидания полностью оправдались. В сухом и остро пахнущем зверьём полумраке бетонной трубы, на обрывках ветоши и сухой травы, устилавших землю, лежал тот самый стаффордширский Баскервиль, дважды так мило пытавшийся побеседовать со мной, и чуть не пойманный за хвост в нашу третью встречу. Сейчас он выглядел совершенно худым, понурым и измученным. Катя, стоявшая снаружи трубы на свету, пыталась вглядываться в темноту «убежища». Я, всё-таки немного опасаясь незнакомой собаки, отступил на пару шагов и сообщил, что он здесь. Тогда моя спутница вытащила из кармана кусок сыра, присела на корточки и, держа сыр в вытянутой руке, а другой рукой сжимая поводок с петлей, принялась ласково подзывать пса. Псина вытянула шею, хвостик мелко завилял, а уши прижались к скуластой голове. Чуть согнув лапы и припадая головой к земле, пёс потихоньку вышел к Кате на свет.

— Иди сюда, моя лапочка! Кто тут у нас такой славный?! Ты моя радость такая! Серёжа, а ты был прав! Это, похоже, или питбуль, или действительно американский стаффордширский терьер. Девочка!

— Ядрен батон!! — надеюсь, Зосимыч не обидится на меня за плагиат.

Да уж. Оказывается, я три дня панически боялся некрупной и ласковой сучонки. Ладно, ничего особенного, бывает. У страха, как известно, глаза велики. Не тот герой, кто не боялся, а тот, кто сумел преодолеть свой страх. Кстати, интересно, кто — нибудь знает, собака Баскервилей была мальчиком или девочкой?

Отловленная собака была вымыта, накормлена, и тщательно осмотрена. Я предлагал назвать ее Найдой, или Жучкой, но Катя воспротивилась, указав на наличие у собаки заводского клейма — татуировки с буквами и цифрами на пузе. Это, оказывается, означало, что собака зарегистрирована в какой-то там кинологической федерации, и по клейму можно установить хозяев, которые наверняка потеряли несчастное животное и страдают. Я не был так оптимистично настроен, но решил, что Кате, как собачнице виднее, и мы втроём направились к ветеринару.

Нас встретил тот же бородатый доктор, наверное, он вообще работал здесь один, и казалось, был нисколько не удивлен нашему визиту.

— Осматриваем собачку, как обычно? — весело спросил врач.

— Да, — улыбнулся я, — но это ещё не все. Мне нужно, чтобы вы сделали вот что…

Через пол часа, я наконец получил то, что искал. Догадка моя оправдалась полностью.

— Куда теперь мы денем собачину несчастную? — мрачно поинтересовался я. Ветеринар категорически отказался оставить стаффордшириху у себя до того, как найдутся хозяева.

Мы шли по старому городу, Катя вела собаку на поводке, а я то и дело шугал местных шавок, периодически выныривавших из-под покосившихся облезлых заборов с бешенным, оглушительным лаем.

— Не знаю, Серёж. К тёте тоже нельзя, она женщина со сложным характером. И очень боится чужих собак.

— Вряд ли в этом городке есть собачий приют.

— Да уж, ты прав… Слушай, придется на время взять ее тебе. Другого выхода нет… — Катя умоляюще посмотрела на меня.

— Катя, ты что! Куда мне собака! Тем более, чужая! Да я обращаться с ними не умею, и некогда мне, работа. А потом, не забывай, я на съемной квартире живу, вдруг хозяйка будет против? — идея собаколюбивой подружки была мне совсем не по нраву.

— Ой, да ладно тебе, что хозяйка каждый день к тебе ходит? Это ненадолго, всего пару дней. Я позвоню в свой клуб, они свяжутся с РКФ и там хозяев сразу найдут по компьютеру.

— Нет, Кать, это нереально, я пропадаю на работе с утра до ночи, а ты сама говорила, собаке требуется внимание, кормить там, гулять вовремя. Я же не разорвусь!

Катя на минутку остановилась и посмотрела на меня очень серьёзными глазами:

— Ладно! Тётка меня, конечно, убьёт… Но что же делать. Давай так. Я эти пару дней поживу у тебя. Но только до тех пор, пока собаку не заберут! Я с ней буду сама гулять, кормить и заниматься. Как тебе такой вариант?

Как мне такой вариант?! Да это в корне меняет дело!! Подумаешь, хозяйка… Да, мы с ней про животных ничего при найме квартиры не обговаривали. Скажу, невеста приехала с собачкой ненадолго, не выселит же меня — денег-то сколько потеряет, пока новых клиентов найдет. Ну а выселит, так и чёрт с ней, подумаешь! Найду другое жилье. Даже два дня вместе с Катей того стоили, а поиски хозяев могли ведь и затянуться! Я набрал в лёгкие воздух, и, стараясь говорить максимально безразличным голосом, спросил:

— А как же твоя Джесси? Кто ей будет заниматься, гулять, тренировать?

— Это не моя Джесси, а тётина. Сама завела, вот пусть и гуляет, а потренировать я её могу и днём прийти… Постой, ты что, не рад моему предложению? — Катя снова остановилась.

— Ну… не знаю, не знаю… — задумчиво тянул я, за что получил от девушки такой взгляд, от которого, казалось, даже оттепель прекратилась. Однако моя противоречивая натура упрямо продолжала валять дурака:

— Ну… смотря как ты будешь себя вести!

Тут, наконец, Катя разгадала мою нехитрую игру, бросила на снег поводок, наступив на него ногой, чтобы собака не удрала, обняла меня обеими руками за шею, притянула к себе лицо и поцеловала, прошептав:

— Обещаю, я буду вести себя отвратительно…

Катя отправилась домой — предупредить тётку и прихватить кое — какие необходимые вещи, а я отправился на поиски картошки и ещё чего-нибудь к ужину, а заодно мне нужно было сделать звонок другу.

— Привет, Чу! — я дождался, когда в трубке раздалось недовольное «алло», и постарался вложить в свой голос максимум оптимизма. — Не разбудил?

Ваня Чушкин — мой одноклассник и давний приятель (увы, эти два понятия не так уж часто совпадают в нашей жизни). С такой фамилией ему кем не приходилось быть: и Чушкой, и Чушком, и Чушью, и Хрюшкой. Чтобы не оскорблять товарища, мы использовали более нейтральное «Чу», или «Чуи» — имя лохматого героя «Звездных войн».

— Серго, ты что ли? Слышно плохо.

— Йа, йа, Чуи, натюрлих, гуттен таг, майне кляйне! Как поживаешь, что слышно в шоу — бизнесе? — про шоу — бизнес это была наша старая расхожая шутка. Чу служил в банке системным администратором и про шоу-бизнес читал только в Интернете, телевизор никогда не смотрел принципиально. Кажется, его у Чуи даже не было.

— Живем, как можем. Серж, нефига деньги тратить на моем мобильнике, ты по делу, или как? — видимо не так много наш Ваня и зашибал в своем банке.

— Да ладно тебе, мы ещё и минуты не говорили. Наших видишь? Как там Слава, Бэтмен, Панкрат?

— Слава нормально, женится, заявление подали в загс с Ленкой. На двадцать шестое марта.

— О! Круть! Передавай им мои поздравления.

— Сам передашь, как приедешь. Он, кстати про тебя спрашивал, скинет, короче, тебе на пейджер, когда там у него мальчишник и всё такое.

— Отлично.

— Бэтмен всё в ментухе своей пашет, ко мне не заходил, у них там сейчас усиления всякие, антитеррор. Панкрат уехал куда-то, то ли на север на заработки, то ли ещё куда. Никто толком не знает. Серёга, давай по делу, у меня времени мало, и монетки — то тикают.

— Ладно, Чу, слушай, ты не мог бы мне помочь, попалась тут недавно штука одна интересная…

20

О, Блаженная Нега Воскресения! Как много даёшь ты сил и как успокаиваешь нервы после тяжёлой трудовой недели, а также извечной субботней суеты, перемешенной с нередкими алкогольными возлияниями. В детстве я не особенно любил воскресенья, гораздо приятнее было ощущать свободу и независимость субботнего вечера, когда можно припоздниться за увлекательными играми, позабыв про уроки, и предвкушая завтрашний праздный день. Со временем, когда я окончил школу, ненависть к понедельнику как-то понемногу затерлась — в университете, при очень большом желании, можно было и наплевать на учебу практически в любой день недели, поэтому предстоящая шестидневка не казалась такой уж мрачной. А режим теперешней работы в прокуратуре был настолько напряжён и интересен, что я предполагал в скором времени, по необходимости, некоторые воскресенья вообще проводить на работе — например, когда подходит срок окончания предварительного расследования и надо срочно дооформить процессуальные документы, или я дежурю по графику, и меня срочно вызвали на место преступления. Кстати, и в это воскресенье дежурил я, но, слава Богу, обошлось без происшествий, так что ничего не смогло испортить ещё утреннее решение посвятить чудеснейший день абсолютному ничегонеделанью.

Знаю, многие обозвали бы меня лентяем. Наверное, лентяем я и был, но, во-первых, не видел такого уж страшного греха в том, чтобы хотя бы изредка потакать некоторым своим слабостям, во-вторых, не знаю как у других, а у себя я давно заметил свойство, что, когда постоянно приходится себя к чему-либо принуждать, заметно снижается ясность и оригинальность мысли. Загруженный рутиной мозг перестаёт чётко и быстро реагировать на поступающую из окружающего мира информацию, а мне было о чём подумать, и подумать напряжённо. Конечно, можно было затеять генеральную уборку, перестирать вещи, пройтись по магазинам за продуктами и приготовить еды на неделю. Но всем этим замечательным и важным делам я предпочёл простое лежание на диване, за исключением трёх получасовых прогулок с собакой, которую мы за незнанием клички с моей легкой руки называли: Бася (уменьшительное от собаки Баскервилей). Самым замечательным было то, что Катя охотно приняла мою идею — может быть она тоже лодырь, а может просто не хотела в первый же день устанавливать свои порядки.

На улице заметно похолодало, начинались обещанные синоптиками морозы, а дома было тепло и приятно, особенно, если плотно укутаться шерстяным, клетчатым пледом и вылезать наружу лишь изредка, по необходимости. Мы валялись на диване, Бася храпела на полу, чайник свистел на кухне, телевизор бормотал свою невнятную белиберду. Мягкие сумерки неторопливо окутывали комнату, и не хотелось включать свет.

Катя дремала рядом, уткнувшись лицом в подушку, и прижавшись ко мне. Я осторожно гладил её по голове, чуть перебирая пальцами пряди волос, и размышлял. Увы, грустно думалось мне, мы из разных миров. Совсем скоро, может быть, через неделю-две Катя вернется в свою Москву, многолюдную, вечно спешащую и крикливую, где её ждут выставки, клиенты, может быть успех и слава. Я останусь тут в сонной глубинке трудиться следователем, в лучшем случае на ближайшие три года. Меня ждёт ежедневная нервная работа и звенящая, тоскливая пустота по вечерам и выходным дням. Возможно, нет, даже наверняка Катя ещё приедет навестить свою одинокую тетушку, но только это будет не скоро: через год, полтора, два… И скорее всего, она будет уже совсем другой, заведёт себе в Москве бойфренда, если у неё уже сейчас его нет, а может быть и замуж выйдет. Или женюсь я, чтобы любой ценой извести постылую тоску и одиночество. И буду затюканным семейными и производственными проблемами мужичонкой, с потухшими глазами, проживающим жизнь в обязательствах и исполнении долга. Почему-то я был уверен, что невесту по любви в Средневолжске мне не найти.

Хотелось ухватить руками и задержать этот чудесный, уютный, мягкий, такой дивный вечер, а ещё лучше — закатать бы его по трёхлитровым банкам, чтобы потом, когда моя Катя уедет, пройдёт время, и я, совершенно устав одиноко маяться у окна с сигаретой, или глушить тоску спиртным, мог бы открыть вечером такую баночку и хоть на полчаса ощутить тепло и спокойствие, нежное, бархатистое прикосновение кожи, мерный ритм дыхания, так быстро ставшего мне близким и совершенно своим, человека. Люблю ли я её? Даже задать этот вопрос самому себе мне не удавалось. Глупо и напрасно было влюбляться в человека, с которым ваши линии жизни странной волею судеб, а скорее капризной случайностью, сошлись в одной точке — здесь и сейчас, но очень скоро вновь разбегутся под большим углом направлений, унося вас далеко друг от друга, с весьма сомнительной перспективой новой встречи. Теоретически, я мог бросить всё и уехать за ней в Москву, но где мне там жить, кем работать, на какие деньги просуществовать хоть какое-то время? Могла и Катя переехать ко мне в Средневолжск, это не мешало её учебе на заочном, но, как же её мать, работа, клиенты? Здесь в провинциальном городке о работе хендлером не могло быть и речи, а я уже знал, что Катя просто обожает мир собак со всеми этими клубами, выставками, дрессировками и всем прочим, неведомым мне. И что она тут будет делать, одиноко дожидаться меня, пока я приду с работы поздно вечером утомленный и мрачный, или устроится продавщицей в какой-нибудь «комок»? Нет, это исключено. Поэтому я строго-настрого запрещал себе думать о любви.

Единственным, что я ощущал и понимал совершенно точно, была огромная радость просто от пребывания рядом с этой девушкой, ощущение счастья и покоя от её прикосновений, потребность и нужда в её внимании. И я вдруг осознал, что нисколько не злился на судьбу за мимолетность нашей встречи и вероятную обречённость, безнадежность этих едва зародившихся отношений. Наоборот, я был очень благодарен за то, что Катя есть хотя бы сейчас в моей жизни, и, с наслаждением хотел испить каждый момент, каждую минуточку этого короткого, но такого счастливого времени. Я очень крепко прижал Катю к себе, она, проснувшись, потянулась, и с нежной улыбкой обняла меня. Сумерки совсем сгустились, и в комнате стало совсем темно, если не считать вялых всполохов мерцавшего в углу маленького экрана телевизора.

21

Понедельник начался с бодрой пробежки до работы по морозным утренним улицам и крепкого сладкого чая, заглушающего неприятную горечь первой сигареты. Зосимыч, надевший под свой неизменный советского покроя костюм пушистый полосатый свитер, допрашивал взъерошенную тётку неопределенного возраста, сжимавшую в руках набитую какими-то свертками натуральную «авоську», таких мне не доводилось видеть с тех самых времён, когда был изготовлен зосимычевский костюм. Прокурор, раздав на планёрке пряники и подзатыльники, собирался уехать на коллегию. А я намеревался привести в порядок свои многочисленные бумаги, тем более что, о ужас, вспомнил, что опять истёк срок по некоторым материалам, и нужно было срочно выносить решение, причём желательно оформить это как-то задним числом. Я дал себе слово завести специальный календарь, на котором отмечать даты истечения сроков по всем делам и материалам и принялся разбирать документы, как вдруг запищал пейджер. «У меня зазвонил телефон. Вызывает меня Пентагон» — вспомнилась недавно где-то услышанная совершенно дурацкая фраза. Я вытащил из кармана пластмассовую коробочку и ткнул в кнопку, на экране высветилась надпись:

«Сергей, по интересующему тебя вопросу имеется информация. Есть знающий человек, постараюсь организовать встречу. Позвони мне. Иван».

Чу, ну ты и конспиратор-позёр! Написал бы сразу, что к чему. Я перезвонил Чушкину, но уже не на сотовый, а на работу, дабы поберечь его нервы, и выяснил всё, что мне было нужно, а заодно договорился о встрече завтра. Теперь бы надо как-то умудриться во вторник в Самару улизнуть, придётся прокурора в известность ставить, тут быстро не обернёшься. От размышлений меня отвлёк стук в дверь. В кабинет заглянул, вот уж кого я никак не ожидал увидеть, дворник — сторож гаражного массива, горький пьяница Борисыч.

— Какими судьбами, мистер Борисыч?

— Да я, эт… к вам я, — Борисыч быстро просеменил к моему столу.

— Ну слушаю, раз ко мне! — я был даже рад этой внезапной отсрочке от предстоящей долгой и нудной бумажной работы.

— Я тут, эт… — за неделю, пока мы не виделись, Борисыч не прибавил в красноречии, — в милицию попал вчера, эт… по пьянке. Сутки продержали, вот тока иду…

— Это безобразие, — заметил я неопределенно, — а мы тут при чем?

Борисыч заметно сконфузился, но продолжал:

— Так, эт… я иду, смотрю, а он, эт… висит там!

— Кто висит?! — от удивления голос мой прозвучал очень громко, зосимычевская тётя испуганно замолчала, а сам Зосимыч уставился на нас.

— Так, эт… милиционер тот висит… самый…

В воздухе повисла пауза. Мы с Зосимычем изумленно переглянулись, тётка вытаращила глаза, а Борисыч совсем потупился и уставился в пол.

— Борисыч, — мне удалось первым обрести дар речи, — в каком смысле «висит»? И где «там»?

— Ну так, эт… там висит… в милиции, эт, на доске… фотография его.

Кабинет снова ожил. Зосимыч задал вопрос, тётка негромко затараторила ему что-то.

— Так. Где висит, я понял. Что висит — тоже. Теперь объясни, что за милиционер? — ласковым голосом медленно задал очередной вопрос я.

Борисыч задумался на минуту и сумел-таки выстроить фразу:

— Ну, вы меня тогда, эт… спрашивали еще… А потом записали, какой милиционер ещё потом приезжал, эт… в день убийства. А я, эт… выходил щас, а он там, эт… на стенде. Я и подумал, эт… может надо вам сказать.

Вау! Борисыч-то у нас просто молодец — опознал того самого милиционера, искавшего в день убийства непонятный предмет на месте преступления многим позже отъезда опергруппы. Я поблагодарил за проявленную бдительность сторожа-дворника, и попросил сейчас же показать мне, где висит фото. Мы вышли из подъезда прокуратуры, повернули за угол и вошли в двери райотдела милиции. Там, напротив проходной с дежурным сержантом висела огромная доска почета, на одну из фотографий которой уверенно ткнул грязным пальцем Борисыч. С крупной цветной фотографии на нас строго и укоризненно смотрел капитан Мерецков.

— Ты же на допросе говорил «среднего роста»? — удивленно спросил я сторожа-дворника.

— Так, эт… среднего и есть, — важно кивнул Борисыч, едва достававший мне до плеча, — эт… командир, меня ж тока выпустили, трубы горят. Дай на пиво, а?

Может это и неправильно, но я протянул корыстному дворнику-сторожу мятую купюру.

С одной стороны, то, что это оказался капитан Мерецков, меня как-то особо и не удивило, он входил в круг теоретических подозреваемых. С другой стороны, это мало что мне проясняло и самое скверное было то, что, по словам Зосимыча, он еще в пятницу исчез. Как будто предвидел. А объявить розыск милиционера на основании только того, что он во внеурочное время осматривал место происшествия, хоть и не по своему делу, это просто смешно, понятно и без прокурора.

В задумчивости я вернулся в кабинет и обнаружил сидящую перед своим столом старушку Аполлинарию, ту самую, которой мы с Катей недавно вернули её зверьё.

— Мои кош… ш… шки! — радостно приветствовала меня посетительница.

И кто её только из дома выпустил в такой мороз? Хотя, она, наверное, одна живет, раз умудрилась влипнуть в квартирную аферу. На старушке было надето старое вылезшее пальто с меховым воротником и немыслимой формы меховая же в прошлом шапка. Вид меха идентифицировать не представлялось возможным. Старушка сидела прямо, опираясь на палку-клюку и сжимая в руках древнюю, под стать гардеробу, сумку. Смотрела она на меня, казалось, не мигая, и больше напоминала манекен или музейный экспонат, чем реального живого человека.

— Бабуля, — я уже, как всегда, забыл её отчество, — мы же вам вернули ваших кошечек. Они что, опять пропали?

Последняя фраза напугала меня самого. Если это так, старушка будет до скончания века ходить за мной как за единственно возможным спасителем кошек, и в таком случае, неизвестно, чей век у нас с ней окажется короче. Типун мне, дураку, на язык, конечно.

— Кош… ш… шки в порядке. У них все хор-рош… шо! — успокоила меня Аполлинария. — Я приш… ш… шла вас поблагодарить.

— Что вы, не стоило, — от удивления я вспомнил старушкино отчество, — не надо бы вам ходить одной в такой холод, Аполлинария Захаровна.

У самой Аполлинарии Захаровны было на этот счет другое мнение:

— Ну ш…ш…што вы! Вы ш…ш…ше их наш… ш… шли. Теперь они со мной, мои кош… ш… шки! Я пришла подарить вам вот ш…ш…то! — старушка дрожащими руками раскрыла сумочку и, выудив оттуда два предмета, положила на стол передо мной.

— Девуш… ш… шка Катя приходила ко мне и рассказала, ш…ш…што вы наш… ш… шли моих кош… ш… шек. У меня сохранились кое-какие вещ… щ… щи, мне они уш… ш… ше не нуж… ш… шны. Примите на долгую память вам с Катей обо мне и моих кош… ш… ках.

Передо мной лежали две старинные вещицы — антикварного вида изрядно потёртые портсигар и женская брошь. Очевидно, первый подарок предназначался для меня, а второй для Кати. Пока я бормотал какие-то вежливые слова, одновременно пытаясь отказаться от неожиданного подарка и не обидеть трогательную Аполлинарию, старушка довольно бодро для своего возраста поднялась на ноги и театрально откланялась. Мне показалось правильным проводить её и попытаться по дороге деликатно вернуть подарки, но, как назло, меня вызвал прокурор. Его голос в телефонной трубке не предвещал ничего хорошего.

Лицо Валентина Степановича тоже не очень-то светилось дружелюбием, и вообще был он вполне унылый и мрачный, под стать своему кабинету. Я получил заслуженную выволочку за просроченные решения по материалам теперь уже индивидуально и в полном объёме, в отличие от утренних незначительных замечаний. Потом прокурор расспрашивал меня про дело по убийству Герасимова, я отвечал в общих чертах, умолчав о последних открытиях, поскольку не был уверен в нашем взаимопонимании, и всерьёз опасался, что сам прокурор мог оказаться причастным к этой истории. «…У нас тут места особенные, придется тебе учитывать! Ты здесь неизвестно на сколько, а мы живём здесь», — вспомнились мне слова прокурора, сказанные при первом нашем знакомстве полторы недели назад. Вот я учитывал и молчал. А на моё скромное пожелание поехать завтра в Самару, которое я обосновал необходимостью поручить исследование вещей Герасимова хорошему эксперту, что можно было сделать, только используя личные знакомства, прокурор неожиданно взорвался:

— Тебе что, делать, что ли, нечего?!! Знаю я твои контакты. Помчишься в областной центр, чтобы там Зятченко опять доставать?! Чего ты привязался к человеку! Работай, я тебе дал версии. Что по ним сделано?.. Молчишь? Вот сиди и работай! И поручения напиши уголовному розыску!

— Валентин Степанович, вы меня не так поняли, — стараясь говорить спокойно, возразил я, — я еду не к Зятченко, а в экспертизу. Обещаю, к Зятченко — ни ногой, пусть себе болеет. Я быстро туда и обратно! Дежурит на этой неделе Алексеев…

— Я сказал нет, значит, нет! А на нет и суда нет! Всё, Сергей, давай… иди, работы полно! И не доставай меня, раз нет, то — нет, и всё!

Я вышел от прокурора, как у нас говорили, «обтекая». Чего он взбеленился? Дался ему этот Зятченко! Нет, что-то тут не чисто. И вообще, есть пока ещё процессуальная самостоятельность следователя. Чего бы там прокурор не говорил, я в Самару всё равно поеду, а заодно обжалую там его отказ в выдаче санкции на арест любезного Станислава Петровича. Ох уж это моё упрямство! Осторожность подсказывала мне сделать всё втихаря от прокурора и не лезть на рожон, но куда ему до упрямства!

Через четыре часа, закончив с просроченными материалами, я плюнул на работу и ушёл домой в кои-то веки вовремя. Никакого настроения гореть на службе после разговора с прокурором не было, а дома меня ждали Катя и Бася, одну из которых предстояло обрадовать старушкиным сувениром, главное только не перепутать какую. Шутка.

22

Слово с делом у нас не расходится. С утра во вторник я укатил в Самару. Ну и натерпелся же в дурацком вонючем автобусе, полном разномастными гражданами, страждущими попасть в региональный центр цивилизации, и утрамбовавшими и без того не слишком просторный автобус тюками, корзинами, кошёлками и ещё бог весть чем. Интересно, что они такого все везут и много ли вещей попрут обратно? Я сидел у окошка, придавленный к стеклу грузной женщиной в необъятном пальто с клетчатой сумкой «мечта челнока» на коленях, и грустно думал о том, что с местом для стоянки надо уже что-то решать и перегонять в Средневолжск свою машину. Жаль, сегодня не успею забрать «Девятку», надо гараж откапывать, а времени в обрез. А то бы покатал Катю по окрестностям и сам бы заодно ознакомился с достопримечательностями городка. Расстояние в пятьдесят километров автобус преодолел почти за полтора часа.

Самара встретила грязью, выхлопной гарью и ставшим уже непривычным за неполных две недели обилием людей и машин. Я отправился в областную прокуратуру, оттуда в бюро экспертиз, где трудился мой давний знакомый, которому в числе других экспертов я на самом деле поручил исследование вещей убитого Герасимова, изъятых с места происшествия. Честно говоря, я не верил, что экспертное исследование вдруг обнаружит на одежде и вещах что-то, что поможет мне в расследовании, и мог бы вполне обойтись без этих экспертиз, но хотел использовать по максимуму любую из имевшихся возможностей для зацепки, перестраховываясь и действуя по принципу «ну, а вдруг?».

Исколесив на общественном транспорте добрую половину города, я, наконец, мог приступить к основной цели своего визита — посещению книжного рынка, который в моём городе неизменно кочевал с места на место, и последние два года располагался рядом с ипподромом. Мне пришлось пешочком спуститься по ул. Революционной к Московскому Шоссе, где с трудом удалось втиснуться в автобус нужного маршрута. Обидно было то, что автовокзал, с которого мне предстояло возвращаться в Средневолжск, находился примерно на середине моего теперешнего маршрута, а значит, придётся возвращаться, и опять в переполненном автобусе. Теоретически, в Самаре уже десять лет существовало метро, но практически им мало кто пользовался. Проект метро и закладка единственной пока в городе линии осуществлялись в ещё советские времена, основной пассажирский поток предполагался от жилых кварталов центра города до многочисленных заводов на краю построенного во времена эвакуации в Великую Отечественную Войну производственного района «Безымянка». За то время, пока строили метро, основными жилыми районами стали совсем другие места, а после развала Союза, одни заводы закрылись, другие сократили производство и, соответственно, рабочие места, но метро продолжало строиться по старой схеме, и до сих пор так и не доползло до исторического центра, а веток в «спальные районы», обильно выросшие в восьмидесятые годы, ещё даже и не начинали строить. Поэтому основными видами транспорта в нашем городе-миллионнике до сих пор оставались трамвай, троллейбус и автобус. Такси выходило слишком дорого для молодого следователя прокуратуры.

На книжном рынке мне приходилось бывать неоднократно, таков уж наш век нелицензионных кассет и дисков, а также пиратских компьютерных программ, поэтому я без особого труда разыскал нужный мне лоток под навесом, где торговали видео— и аудиотехникой, а также компьютерными платами сомнительного производства. «Знающий человек» оказался мужиком лет сорока пяти, довольно крупным, с пышными усами и длинной нечёсаной шевелюрой, одетый в джинсовый костюм, расстёгнутую, несмотря на мороз, джинсовую же куртку и вязаную шапочку. Чу уверял меня, что этот дядька работал раньше в отделе «Р», секретном подразделении, занимающемся преступлениями с использованием радиоэлектронной техники и компьютеров. По внешнему виду чуйского знакомого в это верилось с трудом, однако мужик довольно быстро и грамотно ответил на все заданные вопросы и за небольшую мзду снабдил меня необходимой вещью. Я поблагодарил джинсового мужика, перекусил в какой-то сомнительной чебуречной, не столько, чтобы приглушить голод, сколько чтобы согреться, и поплёлся на свою остановку.

В суете областного центра я даже не заметил, как сумерки опустились на город. Помаявшись полтора часа по тёмному, вечно находящемуся в процессе ремонта автовокзалу, я втиснулся, наконец, в автобус до Средневолжска, приятно поразивший меня своим полупустым салоном, пригрелся на мягком заднем сидении и дремал всю обратную дорогу.

Подходящая мне остановка автобуса была в «старом городе», поэтому я решил забежать на работу, хотя было уже семь вечера. Зосимыч, сонно отстукивающий на машинке какой-то свой процессуальный документ, сообщил, что меня никто не спрашивал, прокурора весь день не было, так что я могу особо не переживать. Ну и отлично, подумал я и отправился домой.

Дома меня встретила удивленная Катя и весело скачущая вокруг неё Бася. Катя поинтересовалась, как прошла моя поездка, и едва выслушав, взволнованно затараторила:

— Представляешь, сегодня что было! Я всё разглядывала брошку, которую Аполлинария мне передала, да думаю, зачем мне брошка, я ж не буду её носить — подарю-ка её лучше тётушке. А у брошки этой заколка немного сломана, держится плохо. Так я отнесла к ювелиру, а тот глянул, так глаза выпучил, говорит, вещь старинная и очень ценная. Он мне адрес дал одного старичка-коллекционера. Я домой зашла, взяла твой портсигар и старичку этому показала обе вещи. Так ты знаешь, они действительно редкие, старинные и очень дорогие. Сергей, ты меня слушаешь?

— Слушаю, Кать, я устал, хочу есть, ещё у меня тут одно маленькое дельце — надо со штукой одной разобраться. Потом послушаю с удовольствием, — я зевнул, разоспался в автобусе и никак не мог стряхнуть оцепенение дремоты.

— Серёжа, ты что! Надо сейчас пойти и вернуть старушке вещи. Она в возрасте и не очень понимает, что делает. Если их продать, ей на жизнь денег хватит очень надолго, с её-то маленькими запросами! — волновалась Катя.

— Откуда ты знаешь про её запросы? Может она на завтрак пьёт шампанское «Кристалл»? — надеялся отшутиться я.

— Ага, а закусывает чёрной икрой! — подхватила Катя, и уже серьёзно потребовала. — Давай собирайся, надо занести, пока ещё не очень поздно, заодно Басю прогуляем.

Я пытался отговорить свою девушку, и клялся, что мы сделаем это завтра, если хочет, можно и прямо с утра — очень уж не хотелось по морозу переться обратно в «старый город», но Катя была непреклонна.

Через полчаса мы с Катей в компании Баси стояли на площадке второго этажа «сталинского дома», где проживала «подпольная миллионерша» Аполлинария Захаровна. Я нажал на кнопку звонка уже в пятый раз — бесполезно, никто не отвечал.

— Может быть, она спит, или просто звонка не слышит? — вяло предположил я.

— А вдруг с ней что-то случилось? Пожилой ведь человек! — заволновалась Катя и без малейшего колебания принялась звонить в соседнюю дверь.

Через пару минут, на пороге появилась соседка Аполлинарии — немолодая женщина в махровом халате и шерстяных носках.

— Здравствуйте, мы пришли к вашей соседке, она нас должна была ждать, — слегка исказила действительность Катя, — но почему-то дверь не открывает. Вдруг случилась какая-то неприятность с ней, надо бы проверить! У Вас случайно нет от её квартиры ключа? Знаете, пожилые люди оставляют соседям иногда, на всякий случай…

Женщина удивленно вытаращила глаза, а через секунду засмеялась:

— Ох уж эта Аполлинария! Видимо, склероз её тоже достал, как не крепилась. Нет её дома, ребятки. Родственники её объявились после той неприятности с квартирой, да вы, наверное, в курсе, раз знакомые её? Она же в наш город во время войны приехала в эвакуацию, а до того в Ленинграде жила. Вот там у неё и нашлись, в смысле, в Петербурге, родственники дальние. Ну, то бишь, они были и раньше, просто я не знала о них ничего. А теперь старушку забрали они насовсем, ну и правильно, куда ей без присмотра? А квартиру сказали, что будут пытаться на Петербург поменять, только глупо это, не найдут они желающих. Так что нету Аполлинарии вашей.

— А кош… ш… шки куда делись? — тупо спросил я.

— А кошки уехали вместе с ней. Это было её непременное условие, — улыбнулась женщина, — думаю, если бы те негодяи, когда Аполлинарию выселяли, оставили бы ей кошек, никто бы ничего не узнал, и квартира бы ушла по-тихому.

— Понятно. А адрес её питерский есть у вас? — поинтересовалась Катя.

— А вот адреса я вам не дам. Нету у меня его. Да и не знаю я вас. Был бы — не дала бы, после той истории с квартирой.

Мы отправились восвояси ни с чем. Я предложил Кате, как вариант, сделать прокурорский запрос в питерский адресный стол. Но только когда время будет свободное время. Если Аполлинария там зарегистрировалась, значит, есть шанс найти адрес и подумать, как вернуть подарки. Катя кивнула. Честно говоря, возиться со всем этим мне вообще не хотелось. Ну, подарила и подарила, а вдруг обиделась бы, что мы вернули. Мы наконец пришли домой, я плюнул на все запланированные дела, поужинал и завалился спать. Завтра разберусь.

23

Утром в среду, едва позавтракав, я, наконец, закончил то, ради чего мотался вчера в областной центр. Результат даже превзошёл мои ожидания, мозаика сложилась практически полностью, в итоге вместо работы я отправился на квартиру к Зятченко.

Проход в подъезд мне преградил очередной «дежурный», на этот раз сухенький старичок с лысой головой, в огромных очках. Странно, я думал, большинство консьержей — консьержки, в смысле женщины.

— Равняйсь, смирна! — гаркнул я, сунув удостоверение прямо под нос очередному борцу с посетителями, и продекламировав: «Командовать парадом буду я!», аккуратно обошёл обалдевшего вахтёра, после чего гордо прошествовал к лестнице.

Звонок издал уже знакомую попсовую мелодию, идентифицировать которую, впрочем, я так и не смог. Дверь открыла супруга Зятченко, Вера Вадимовна, сегодня не заплаканная, а просто немного грустная и выглядевшая значительно моложе, чем мне показалось в прошлый раз. Ранее упомянутые Ильф и Петров могли бы охарактеризовать её, как женщину «с персидскими глазами», теперь смотревшими на меня строго и внимательно.

— Здравствуйте, я Виноградов Сергей Егорович — следователь прокуратуры, — на всякий случай снова представился я, держа удостоверение в руках.

— Да, я вас помню, — кивнула Вера Вадимовна, — что Вам угодно?

— У меня очень важное дело. Насколько я понимаю, Станислав Петрович всё ещё находится в Самаре?

— Да, — опустила глаза супруга Зятченко, — лечится в стационаре. У него случился приступ.

— Тогда мне придётся разговаривать с вами. Дело серьёзное и не терпит отлагательства.

— Ну, что же. Проходите, раз дело серьёзное, не знаю только, смогу ли быть вам полезной, — Зятченко неопределенно махнула рукой и отступила от порога, пропуская меня внутрь.

Я прошёл в комнату, по-видимому, являвшуюся гостиной, и осмотрелся. Пресловутый «евроремонт» царил и здесь. Правда, дурацкие подвесные потолки прихожей сменились симпатичными натяжными, а в остальном обстановка выглядела не очень-то изысканно, скорее уж, что называется, «по-богатому». Многочисленные арки, обои с золотым тиснением, на полу — ламинат, недавно прочно вошедший в моду. В углу комнаты — огромной диагонали телевизор, видео и, кажется, активно набирающее обороты популярности DVD. Диван, два кресла, пуфик, низенький стеклянный журнальный столик, гигантская ваза — вот, пожалуй, и вся обстановка в комнате. Никаких вам тут книжных шкафов или полок, забитых литературой. Правильно, зачем плодить пыль. А вообще, наверное, в квартире, занимающей как минимум целый этаж подъезда, уж нашлось место для кабинета хозяина, где есть и книги, и письменный стол, и, наверное, уютная лампа с зелёным абажуром. Во всяком случае, при желании хозяин может себе это позволить, с лёгкой завистью думал я. Впрочем, завидовать Зятченко не стоило — пожалуй, не пожелал бы и врагу оказаться на его месте.

Я без особых церемоний плюхнулся на диван и подхватил со столика журнал — какую — то глянцевую чушь. Через пару минут появилась Вера Вадимовна с подносом, на котором ароматно дымились две маленькие кофейные чашки, а рядом приткнулись вазочка с сахаром и крошечный кувшинчик сливок. В дневном свете комнаты, хозяйка выглядела даже красиво: огромные чёрные глаза, тонкие правильные черты лица, шикарный шёлковый халат, затянутый широким поясом на тонкой талии. Когда женщина присаживалась в кресло, полы халата нечаянно распахнулись, обнажив длинную стройную ногу, оканчивающуюся белым кружевом белья. Поймав мой взгляд, Зятченко, смутилась и, запахнувшись, неловко поставила на стол поднос, от чего кофе расплескался. Извинившись, хозяйка дома принялась промокать столик большой бумажной салфеткой. Пожалуй, ей никак не больше тридцати пяти лет, подумалось мне.

— Что ж, прейдём прямо к делу, — начал я, когда инцидент с подносом был исчерпан, и сделан протокольный глоток кофе, оказавшегося изумительным на вкус, а также стряхнут первый сигаретный пепел в любезно поставленную хозяйкой пепельницу, и мне удалось-таки овладеть вниманием собеседницы. Зятченко тоже вытащила длинную и тонкую дамскую сигарету, я вежливо поднес зажигалку.

— Слушаю вас, Сергей Егорович.

— Вера Вадимовна, я знаю, что вашего ребенка похитили. И даже знаю, кто это сделал.

Чашка дрогнула в руках женщины и коричневые кофейные пятна вновь образовались на только что протёртом столике. На секунду я испугался, что с хозяйкой сделается обморок, но женщина удивительно быстро сумела овладеть собой и вновь выжидающе смотрела на меня.

— Я сейчас не обвиняю и даже отчасти понимаю вашего мужа, но прошло уже много времени, а он продолжает воздерживаться от подачи заявления в милицию. Чтобы обезвредить преступников и вернуть ребенка, нам необходимо действовать сообща и очень быстро.

— Да, я понимаю. Но, сегодня Стася должен выполнить требования похитителей, и тогда есть надежда, что всё образуется… — голос дамы дрогнул и как-то неожиданно скрипнул.

— Скажите, кто этот человек? Кто украл нашего малыша?! — по лицу Веры Вадимовны покатились крупные слезы. Я вынул из кармана и протянул хозяйке относительно чистый платок.

— У меня имеются доказательства, что к похищению причастен капитан милиции Мерецков, но я знаю, что в этом принимали участие ещё несколько человек, среди которых, возможно, и другие работники правоохранительных органов, — я заметно волновался, но старался говорить по возможности спокойно. — Вера Вадимовна, расскажите мне все. Я постараюсь вам помочь и обещаю не причинить вреда!

— Ну что ж, раз вы уже и так знаете основное, я расскажу всё, — Зятченко прикурила вторую сигарету от дотлевающей первой и, затушив окурок, начала рассказывать:

— У нас со Стасей, — не к месту подумалось, как смешно и глуповато звучит домашнее имя её супруга, — очень долго не было детей. Сначала мешал бизнес мужа, в котором я одно время принимала активное участие, потом не позволяло здоровье. В результате наш брак начал давать трещину, в общем, не буду утомлять вас пересказом всех наших мытарств. В конце концов, бог смилостивился над нами, и в позапрошлом году я родила Петеньку. Стася настоял, чтобы ребёнка назвали в честь дедушки, мне имя не очень нравилось, но в общем-то, какая разница… Я хотела лишь, чтобы ребёнок рос счастливым и здоровым, ведь мы его так долго ждали. Когда я родила, мне было уже сорок, да, не удивляйтесь, я знаю, что выгляжу неплохо, но муж всего лишь на три года меня старше. А все думают, что на десять, — грустно улыбнулась моя собеседница (про себя я уже называл ее просто Вера).

— Мы в ребёнке души не чаяли, Стася стал дома бывать намного чаще, благо, его положение в бизнесе это позволяло. Мальчик рос болезненным, но мы справлялись и были совершенно счастливы. До той самой страшной среды на позапрошлой неделе. Наша экономка отправилась на прогулку с Петенькой. Знаете, я всегда была против того, чтобы отпускать Маргариту Михайловну гулять с нашим малышом, однако в тот день у меня разболелась голова, я приняла таблетку и лежала в постели, ждала, пока подействует лекарство. Маргарита Михайловна женщина довольно рассеянная, но Стася ей доверяет и потому мы вынуждены терпеть некоторые её недостатки. Так вот, экономка собралась и вышла с ребёнком из квартиры. В это время зазвонил телефон. Бестолковая Маргарита оставила ребёнка на лестничной клетке и возвратилась поднять трубку. Когда она снова покинула квартиру, как говорит, через минуту, хотя кто знает, сколько времени она отпирала дверь, разувалась и говорила по телефону, ребёнка нигде не было. Маргарита Михайловна обежала весь подъезд, потом прибежала ко мне, мы снова обошли все этажи, но Петенька как в воду канул. Консьерж уверял нас, что никто не выходил, но на его слова нельзя положиться — эти старички вечно или дремлют на рабочем месте или читают газеты.

Я, вспомнив местных «дежурных», два раза грудью преграждавших мне вход, сильно засомневался в последних словах Веры, но промолчал, стараясь не прерывать рассказ.

— Мы, конечно, выбежали на улицу, искали, но всё напрасно. Потом я позвонила мужу, но он уже всё знал. Похитители успели с ним связаться и предъявили требования, предупредив, чтобы мы ни в коем случае не обращались в милицию. Муж велел нам сидеть тихо и вскоре приехал сам. Консьержу мы сказали, что ребенок нашёлся дома, и он, поворчав немного, наверняка позабыл об этой истории. Во всяком случае, меня он ни разу с тех пор не спрашивал, где Петя и почему не выходит гулять. Знаете, люди в последнее время стали такими равнодушными. Потом Стася потихоньку связался со своими друзьями из милиции, они встречались с ним, запретили что-либо предпринимать и пообещали помочь по своим каналам. На прошлой неделе нам сообщили, что ребёнок жив, и что его обязательно вернут, как только Стас выполнит все требования похитителей. Стася сразу согласился, и в тот же день уехал в Самару, где занимается этим вопросом, а мы теперь всем говорим, что он находится в стационаре на лечении.

Во время рассказа Вера беспрерывно курила с отрешенным лицом, глядя куда-то в окно. Халатик её окончательно сполз, являя на свет точёные колени и гладкие холёные бёдра, на что хозяйка уже не обращала никакого внимания. В другое время я бы не упустил возможности полюбоваться неожиданной эротичной красотой своей собеседницы, но сейчас, лишь мельком отметив картинку, тоже уставился в окно, сильно призадумавшись. Вся эта история с похищением представлялась мне более чем странной.

— Так вот, как раз сегодня, — продолжала Вера, неловко стряхивая пепел, — Стася должен всё закончить и, помоги нам, Господи, Петеньку вернут… О, Боже!! Я только сейчас поняла, ведь Стасу помогал как раз тот самый капитан Мерецков! Стася с ним неоднократно встречался по этому делу и говорил мне о нём. Его посылал друг Стаси майор Кондурин.

— Вера Вадимовна, вы только не волнуйтесь! — я старался говорить спокойно и убедительно. — Наверняка ещё ничего не потеряно. Давайте вместе сейчас обратимся в Управление по борьбе с организованной преступностью в Самаре, я найду там знакомых. Здесь в органах кто угодно мог работать на бандитов, но в Самаре вряд ли окажутся люди, замешанные в этой истории. Вам надо сейчас быстро собраться и поехать со мной.

— А это не опасно? Вдруг преступники за мной следят? — заволновалась женщина.

— Вряд ли преступников так уж много, что они следят сразу за вами, за вашим мужем и за ребёнком. Но, в любом случае, я — следователь, ведущий уголовное дело по убийству, где ваш муж является свидетелем, и вы, вероятно тоже. Да мало ли для каких целей я вас мог привлечь к своему расследованию.

Вера практически смогла взять себя в руки, и, похоже, готова была довериться мне. В это время в гостиную, интенсивно виляя хвостом, забрёл мой старый знакомый — амстаффтерьер Фред. Я наклонился почесать пса. Собака с готовность подставила спину, распахнула пасть, вывалила огромный розовый язык и громко запыхтела.

— В туалет просится. Так не вовремя… — вздохнула Вера, — еще Маргарита Михайловна задерживается где-то! А у меня просто сил никаких нет с ним идти.

— Давайте, я быстро выведу его погулять, а вы пока собирайтесь, — с лёгкостью предложил я. Нужно было закрепить психологический контакт с женщиной, к тому же за несколько дней проживания у меня Баси, хоть и переставшей говорить, но сохранившей большую общительность и энтузиазм, её бесшабашный и весёлый нрав, заставил меня проникнуться самыми позитивными чувствами к этой, на первый взгляд, суровой породе.

— Даже не знаю, насколько это удобно! — в очередной раз смутилась Зятченко.

— Удобно, удобно! Собирайтесь, через пятнадцать минут поедем. Как раз успеем на автобус, если поторопимся, — оптимистично уверил я женщину, в тот момент ещё не зная, что поездке не суждено будет состояться.

Прицепив на ошейник поводок, я помчался вниз по лестнице, вслед за бойким псом, обрадовано рвущимся на свободу. Пролетев два этажа, пес внезапно остановился и уставился на дверь квартиры. Я легонько потянул поводок, Фред чуть подался назад, я потянул сильнее, и стафф, по-видимому, махнув воображаемой рукой на помеху, вздохнул и ринулся вниз, ещё сильнее увлекая меня к выходу из подъезда, за которым ожидали мороз, снежные газоны, свобода и долгожданный сортир.

Десять минут мы бродили по дорожкам возле дома, Фред решал свои проблемы, а я обдумывал, кому позвонить и что сказать перед нашим отъездом, чтобы по прибытии в Самару нас уже ждали, и делу был быстро дан ход. Воздух был довольно холодным и псина, закончив с делами, не изъявила никакого желания поиграть-побегать, а, наоборот, низко опустив голову и поджимая замерзшие лапы, торопливо заковыляла к подъезду. Мы прошмыгнули мимо удивленного консьерже-образного вахтёра и энергично потопали по лестнице вверх.

На втором этаже Фред опять остановился у той же двери и принялся интенсивно тыкать в неё чёрным носом. Я, ругнувшись вполголоса, попытался утащить собаку вверх по лестнице, но не тут-то было. Гадкая псина упиралась всеми четырьмя лапами и усиленно тянула меня к двери единственной на этаже квартиры. Что ему тут, мёдом намазано что ли, или там собака-девочка живет? Кажется, он уже третий раз обращает внимание на эту дурацкую дверь. Я устал тянуть крупного пса, и, пытаясь перехватить руки, чуть отпустил поводок. Фред встал на задние лапы и широко шагнул вперёд. Я дёрнул, собака, не удержавшись, шарахнулась и передними лапами проехалась по двери. Я испугался, не хватало ещё нам испортить чужую собственность, сейчас в элитных домах такие двери, на какую я смогу накопить, только целиком откладывая зарплату в течение трёх месяцев. К счастью, эта дверь была, по-видимому, временной, поставленной на период ремонта, хотя и железной, но глухой, даже без дверного глазка и явно дешёвой, небрежно окрашенной в чёрный цвет. К тому же, она была явно из тонкого металла, потому что через секунду я отчетливо услышал длинную нецензурную тираду, а затем неприятный визгливый мужской голос завопил:

— Какого хрена там ещё происходит? Вы, остолопы, почему вторую дверь не закрыли?!!

Меня моментально бросило в жар, это был ни с кем не сравнимый, очень хорошо узнаваемый голос, однажды услышав который, уже ни с чем и ни с кем не перепутаешь — голос капитана милиции Мерецкова. А через долю секунды, жар, плотно охвативший желудок и лёгкие, резко сменился холодом. Вслед за истеричным воплем Мерецкова раздался негромкий, но отчётливо слышный детский плач.

24

Буквально мгновения, пока скрежетали замки и с тяжёлым скрипом открывалась дверь, хватило мне, чтобы поднять на руки не слишком лёгкую тушу амстаффа и взмыть с неожиданной прытью, пролетев два пролёта лестницы, на этаж выше. Я задержал дыхание, молясь, чтобы Фред не принялся вдруг лаять или чихать. Умный пес как будто понял меня, а скорее всего, просто принял новую игру, поэтому обвис сарделькой на моих руках и совершенно затих. Пару секунд Мерецков, или кто-то другой из квартиры на втором этаже, вероятно, оглядывался, потом дверь торопливо закрылась. Я помчался в квартиру Зятченко, вручил обалдевшей хозяйке Фреда и выпихнул её из прихожей, бормоча что-то невразумительное, после чего схватился за телефон.

Что же делать, кому звонить? В Самару в РУБОП бесполезно, пока они доберутся сюда, преступник успеет улизнуть. В Средневолжское РОВД — там любой может быть замешан в этой истории, включая самые высокопоставленные чины. Ну, придется, наверное, рискнуть, другого-то выхода не было. Я набрал телефон уголовного розыска и попросил к телефону Мельникова, которому более-менее доверял. На моё счастье, Николай оказался на месте и выслушал меня, не перебивая, после чего сообщил, что они приедут так быстро, как только смогут. На всякий случай — доверяй, но проверяй, что в моём случае означало — подстраховывайся, я позвонил на единый областной дежурный номер 02 и продублировал информацию, о чем предупредил заранее Мельникова, если вдруг я ошибся, и опер тоже замешан в этой истории, чтобы у того не оставалось даже тени сомнения, что информации можно будет не давать ход. Третий звонок я сделал Зосимычу, так просто, на всякий случай, чтобы знали, где я нахожусь, если, не дай бог, что-то случится. Так, теперь надо успокоиться. Что я мог не предусмотреть? А, конечно, если информация дойдёт до приятелей Мерецкова, его смогут предупредить звонком. Хочешь — не хочешь, надо спускаться на второй этаж и, в крайнем случае, попытаться задержать преступника, или преступников, как говорили в советских фильмах, любой ценой.

Я быстро спустился на площадку второго этажа, встал под дверью и принялся ждать. Очень хотелось курить, но не стоило раньше времени выдавать себя, а табачный дым вполне могли учуять в квартире. Сколько придется ждать оперативников, двадцать минут, полчаса? Полчаса — это если бежать сюда из райотдела сразу, как только Коля повесил трубку, правда, на машине быстрее. Но, в любом случае, ему придётся ещё обращаться за подмогой, вводить кого-то в курс дела, а это неумолимо означало ещё потерянные минуты. Ладно, будем ждать, всё равно больше мне ничего не остается. Плохо, что теперь, видимо, прикрыта внутренняя деревянная дверь — голосов снаружи не слышно. Интересно, бандит, или бандиты ещё там, или слиняли, пока я отлучался звонить? Я подошёл к двери и плотно прислонил к железной поверхности ухо, а другое плотно зажал рукой. Хорошо ещё, что дом элитный и соответственно малонаселенный, представляю, как бы отреагировали соседи, увидев незнакомого мужчину, беспардонно подслушивающего у чужой квартиры.

Я с детства обладаю хорошим слухом. Нет, не музыкальным, а самым обыкновенным — простым восприятием окружающих звуков. Из-за этого часто не могу уснуть, то мешает гул холодильника, больше напоминающий грохот ракеты в небе над космодромом, то часы, равномерно маршируя, подобно роте солдат, впечатывают шаги вместо армейского плаца в мой мозг. Но сегодня эта моя способность пригодилась как нельзя лучше. Сначала я мог только расслышать отдельные слова, потом ухо как будто приспособилось, и стали слышны уже фразы целиком. Говоривших было трое. Визгливый капитан Мерецков убеждал своих собеседников, что нельзя рисковать и пора уже сваливать отсюда, потому что «голимое палево». Двое других отбрехивались и нехотя уверяли, что какому-то «Раку» лучше видно и, пока от него не будет команды, с места никто не тронется. Перепалка продолжалась и продолжалась, я смотрел на часы пейджера — прошло всего пять минут. Время тянулось ужасно, отвратительно медленно. Ребёнка больше не было слышно, надеюсь, с ним всё в порядке. Потом на какое-то время за дверью замолкли — надоело им спорить что ли, или ушли в дальний угол квартиры, откуда мне ничего не было слышно. Я провёл в тишине ещё пять минут, после чего пришлось сесть прямо на бетонный пол лестничной клетки, стоять, согнувшись, было уже невозможно — спина затекла, а на корточках долго не высидишь с моим не очень маленьким то весом и равнодушным к спорту организмом. Я пообещал себе, когда всё закончится, записаться в спортивный зал, если тут такой вообще есть, кроме «Олимпа», где мне больше появляться категорически не хотелось. Прошло ещё три минуты. Ну, где вы ходите там, ребята, невольно злился я. На какое-то мгновение я даже испугался, что на помощь мне вообще никто не приедет, но сразу отогнал эту мрачную мысль — людям надо всё-таки доверять. К тому же я, как мог, подстраховался.

Всё время, пока сидел на площадке второго этажа, я не отрывал ухо от двери, внимательно вслушиваясь в тишину, и, как оказалось, не зря. За дверью прямо возле меня раздались быстрые шаги и отчетливый шорох — кто-то явно одевался. Затем послышались ещё шаги и грубый голос окликнул первого:

— Эй, ты! Ты куда это намылился, Костик, божий человек?

— Вы как хотите, а я сваливаю. Если вам надо, сами тут сидите и ждите, пока ваш Рак на горе свистнет! — визгливо ответил знакомый голос.

— Ну ты, ментяра, ты чё, совсем нюх потерял? Язык контролируй свой гнилостный!

— Погодь, Архип, охлынь, не надо нам тут ща ссориться, слышь! — появился третий голос.

— Я ска — ал, никто не уйдет отсюда. Понял, ты, мусор, ты проштрафился! Сымай своё пальто, иди на кухню и сиди тихо! Мы тут будем ждать, когда Рак позвонит.

Интересно, подумал я, кто такой этот «Рак»? Довольно часто кликухи дают не за особенности, или заслуги, а просто и примитивно — по фамилии. О, кажется, я догадываюсь, о ком речь, есть тут у нас один любитель «представлять интересы бизнеса» с вполне подходящей фамилией. Однако, обстановка за дверью продолжала накаляться.

— А ну отойдите… Руки оба убрали! Это моя служебная волына, шмальну щас в пузо, заколебётесь зашиваться!

— Ла-ан, чё ты, успокойся, у нас тоже стволы имеются! — в голосах оппонентов Мерецкова резко пропали нотки агрессии и исчез повелительный тон.

— Да? А ты попробуй достань ствол свой! Если успеешь! Мне побоку, я пальну, не глядя, не впервой людей валить, рука не дрогнет. А ну, проверим?! — всё противнее и противнее визжал капитан.

— Ла-ан, я понял тебя, — заговорил голос того, которого назвали Архипом, — чего ты хочешь, Костя?

— Вот это — другой базар, — немного успокоился за дверью Мерецков, — значит, так. Или я ухожу отсюда один, или мы сваливаем вместе, но только прямо сейчас, не дожидаясь ничьих звонков.

— Ты пойми, Рак — это же босс, «папа» наш. Если мы сделаем не так, как он велел, нам же кранты! — убеждал Мерецкова третий голос.

— Это ты пойми, Круглый, тебя сейчас натурально подставят, дождутся пока Пивник всё сделает, и потом тихо шлёпнут, типа, при оказании сопротивления. Надо же будет на кого-то эту делюгу боссам спихнуть! Меня уже тоже ищут — завалят всех тут разом и копец.

— Архип… слышь, а Костя, по ходу, дело говорит! Сваливать нам надо, а если чё, потом Раку нагреем уши, что спалились тут с соседями, или с водопроводчиком.

— Да каким… водопроводчиком? — Архип извилисто матернулся. — Рак тебе что, лошина дешёвый? Он эту туфту за секунду расколет.

— Вот… попали, — согласился Круглый, — что делать-то будем, а, пацаны?

— Давайте парни, решайте, — торопил Мерецков, голос которого наконец-то хоть перестал визжать, — мне уходить пора.

— Лады, Архип, я чё предлагаю, давай щас ноги делать, а разруливать уж потом будем. Жизнь, она по-любому дороже, чё тут рамсить! — взволнованным голосом предположил Круглый.

— Ну, пусть так. Уговорил. Давайте сваливать отсюда, — согласился после секундной паузы Архип.

— Вот и хорошо. Одевайтесь и уходим по-быстрому.

— Погодь, пацаны, — глухо сказал Архип, — Рак меня предупредил, что щегла пивниковского надо будет замочить. У меня пёрышко приготовлено тут в ящике. Только я резать один не буду. Давай каждый по удару, шоб никто друг друга не вкозлил ментам, в случае чего!

— Да ты чего, Архип, крышу у тя, никак, снесло? Он же мелкий совсем, кого он запомнит, этот трендюк?

— Мне всё равно, решайте быстрее! Время не терпит, — продолжал торопить подельников Мерецков.

У меня перехватило дыхание. Похоже, совсем обезумевшие отморозки и правда собираются убить несчастного ребёнка. Я очень пожалел, что не захватил у Зятченко какого-нибудь предмета, который мог сойти за оружие. С топором, или хотя бы с молотком, у меня был бы крошечный шанс задержать бандитов, пусть ничтожный: одному против троих вооруженных мужчин, но всё-таки шанс. А сейчас шансов не было совсем.

— Поймите, пацаны, Рак говорил, что даже годовалый пацанёнок уже может опознать человека, а он туфту гнать не будет! Этому щеглу уже больше года. Не вариант нам рисковать!

— Ладно, Архип, — подал голос Круглый, — давай валить его и сматываться, но смотри, ты бьёшь первым! Доставай перо и пошли.

Раздался шорох и деревянный скрип.

Всё, время на раздумье вышло, надо было действовать. Я поднялся на ватных негнущихся ногах, глубоко вздохнул, помедлив четверть секунды, собираясь с духом и со всей силы несколько раз подубасил в дверь кулаком. Шорохи за дверью замерли. Я постарался придать голосу твёрдую солидность и, вспомнив Глеба Жеглова, сложил руки рупором, и проорал:

— ГРАЖДАНЕ БАНДИТЫ! ВЫ ОКРУЖЕНЫ! СОПРОТИВЛЕНИЕ НЕ ПОЛЕЗНО! ПРЕДЛАГАЮ ВАМ СДАТЬСЯ! НЕ ТРОГАЙТЕ РЕБЕНКА, И МЫ СОХРАНИМ ВАМ ЖИЗНЬ!

Глупее, чем сказать «сопротивление не полезно» я, наверное, ничего не мог. Однако стрессовый ступор, вызвавший мою идиотскую фразу, очевидно, перекочевал и на бандитов, потому что за дверью прозвучала изумленная матерная тирада, после которой повисла долгая напряженная тишина. Что дальше было делать, я совершенно не представлял. Если сейчас бандиты выйдут, увидят, что я тут один, и тогда не поздоровится ни мне, ни ребёнку. Единственное, что пришло в голову: я ступней под прямым углом подпёр железную дверь, уперев пятку в пол, как мы это делали, балуясь в детстве. Одному открыть дверь, удерживаемую таким образом чрезвычайно трудно, но троим, наверное, запросто. Могут ведь и ногу мне сломать. Но других идей все равно не было, и я принялся ждать. За дверью молчали. Это продолжалось несколько минут. Я тоже молчал, держал дверь и молился, чтобы быстрее прибыли Мельников с коллегами. За ребёнка я не беспокоился, пока бандиты думают, что окружены, они убивать никого не будут — незачем им брать на себя ещё преступление, когда их вот-вот могут взять с поличным.

Была ещё вероятность, что они покинут квартиру через окно, но что я тут мог поделать? Оставалось надеяться, что в квартире уже установлены ставшие в последние годы непременным атрибутом двух первых этажей, решётки, которые к тому же в целях экономии ставили глухими, а не открывающимися, как требовали нормы противопожарной безопасности. Ну, в крайнем случае, убегут они, так хоть мы с юным Петей Зятченко (а ещё кого бандиты могли называть сыном «Пивника») останемся целы и невредимы. Тоже ведь неплохо.

Затянувшаяся с обеих противоборствующих сторон пауза внезапно прекратилась — в дверь толкнули. Я намертво упёрся, и она не поддалась ни на миллиметр.

— Твою медь, заклинило что ли?! — раздался с той стороны голос Мерецкова, снова ставший истеричным и визгливым.

Толкнули сильнее, потом ещё сильнее и ещё. В какой-то момент дверь на секунду приоткрылась, и снова захлопнулось под моим нечеловеческим усилием.

— Прикиньте, её там держат! — завопил кто-то, чей голос я уже не разбирал. — Эй, вы чё там, охренели что ли? Выпустите нас!!!

Снова на мгновение повисла пауза и опять взорвалась криком:

— Пацаны, чё-то это туфта какая-то! Не похоже на ментов!

— Да побоку, кто там! Я им ща прям через дверь шмальну!

— Ты чё, полудурок, рикошетом щас сами пулю схлопочем!!

— А — а-а-а-а!!!

Тут силы мои не выдержали, я давно уже встал по-другому и теперь прижимал дверь спиной, упираясь одной ногой в лестничные перила и, создавая, таким образом, распорку. Нога от напряжения неимоверно затекла, и я решил по-быстрому переменить её, но только лишь опустил на пол, как в спину раздался невероятной силы толчок, дверь распахнулась, и я отлетел к стене, больно ударившись обо что-то локтем.

Силясь подняться, я видел, как из дверей выскочил Мерецков, одетый в гражданское, сжимающий в руке пистолет «Макарова» и помчался вприпрыжку к лестнице. Через секунду, оказавшись на ней, капитан столкнулся нос к носу со словно выросшим из-под ног, огромным, почти в полтора раза выше его, старшим оперуполномоченным Выхиным, лысым, со страшным выражением на лице, и поднимающим огромный, словно гиря, кулак. Преступник открыл рот, пытаясь что-то сказать, рука его повела пистолетом и тут Мерецкову, что называется «прилетело». Чудовищной силы удар Выхина буквально сбил капитана с ног, тот рухнул, как подкошенный, не успев издать ни звука. Интересно, уцелела ли челюсть, успел подумать я. А по подъезду уже гремел голос:

— Это милиция! Всем бросить оружие и лечь на пол!! При малейшем сопротивлении открываю огонь на поражение!

Я сидел на полу, ощущая одновременно дикую боль в локте и радость, что всё самое опасное миновало, впрочем, на всякий случай, предпочитая резко не вставать.

Через несколько минут всё было кончено. В кинофильмах про милиционеров, конечно, подобное мероприятие выглядит красиво — приезжает взвод бойцов с надписью «ОМОН» во всю спину, иногда прихватив ещё зачем-то пару кинологов с собаками, оцепляют здание, проводят молниеносный штурм. В нашем случае, прибыли Мельников с Выхиным и ещё один милиционер в форме, бронежилете и с коротким автоматом наперевес. Втроём они спокойно обезоружили Мерецкова и ещё двоих бритоголовых его подельников, чьи лица я не видел — когда зашёл в квартиру, они лежали, уткнувшись в грязный бетонный пол. В квартире был форменный свинарник на фоне недоделанного ремонта, повсюду валялись пустые бутылки из-под спиртного, сигаретные бычки, какие-то грязные банки и тарелки. В одной из комнат на топчане тихонько спал маленький, худой и немытый ребенок, укутанный каким-то немыслимым тряпьём. Вид у него был не очень здоровый, к тому же малыш выглядел как накачанный какими-то транквилизаторами, но он был жив, а это — самое главное!

Когда я, держа дите на руках, в компании Мельникова поднялся на пятый этаж и шагнул навстречу открывшей дверь Вере, то опять испугался, что она упадет в обморок. Но та просто разрыдалась, подхватила малыша, потом долго обнимала и целовала, то его, то нас с Мельниковым, совершенно не представлявших, что делают в такой ситуации, как успокоить неслабо спятившую от счастья мамашу. Когда, спустя десять минут, нам кое-как удалось напоить Веру Зятченко водой прямо из-под крана, что немного привело её в чувство, я предложил:

— Вера, вы позвоните мужу, пусть не выполняет теперь никаких требований и возвращается домой. И как только приедет, сразу явится ко мне на допрос! Это очень важно и срочно.

— Да, спасибо, я сейчас же позвоню и обрадую Стаса! — благодарно кивнула утиравшая с лица слезы большим мокрым полотенцем женщина.

— А кстати, я так и не успел у вас спросить, что от вашего супруга требовали преступники? — поинтересовался я.

— Акции. Они хотели перевести на себя его акции, — прозвучало в ответ.

25

Зосимыч, как всегда хитро прищурившись, протянул мне бокал коньяка, а второй поднял сам и провозгласил:

— Ну, за успех!

Коньяк хоть и был налит в обычные, а вовсе не специальные пузатые, как полагалось бокалы, был всё-таки настоящим армянским, а совсем не ожидаемая мною, привычная в нашей глухой провинции подделка. Аромат виноградных спиртов витал по комнате, кружа голову куда сильнее, чем их жидкая консистенция, которую мы маленькими глоточками пропускали внутрь, ощущая как от горла вниз и далее по телу расходится приятное и терпкое тепло.

Уютный воскресный вечер позволил мне, наконец-то, сделать небольшую передышку — закончилась круговерть неотложных следственных действий. За последние четыре дня моё внимание целиком заняли многочисленные допросы, запросы, постановления, обыски и несколько очных ставок. С обеда среды до позднего вечера субботы я напряженно работал, отрываясь лишь на сон и короткий отдых. Даже воскресное утро потребовало от меня присутствия на службе, а к обеду, когда стало понятно, что всё основное, что можно было сделать, для получения доказательной базы, сделано, а второстепенное может и должно подождать, потому что голова уже совсем ничего не воспринимала, отдельные мысли словно просачивались сквозь вату, а рука зачастила допускать в протоколах опечатки. Я, махнув на всё рукой, отправился домой, с трудом передвигая ноги и даже совершенно не ощущая довольно крепкого мороза.

Дома мы пообедали с Катей, которая сегодня собиралась возвращаться к скучающей без неё тётке. Веселушку Басю вчера забрали настоящие хозяева, формального повода оставаться дальше здесь у девушки не было, а фактически Катя видела, что последнее время я был очень занят и мне немного не до неё, что, вероятно, расстраивало мою подружку, хотя виду она совершенно не подавала. Потом я проводил Катю, с трудом волоча её не особо-то и тяжелую сумку, видимо, сказывалась дикая усталость последних дней. Возвращаясь, я расстраивался, что дом мой опять пуст, и что теперь придется вечерами как-то умудряться забегать ещё и в гости к Кате, несмотря на напряженный график работы, поскольку я успел привязаться к девушке так сильно, что уже с трудом представлял своё одинокое существование, когда она вернётся в Москву.

Вернувшись, я завалился спать прямо в одежде, хорошо, хоть ботинки снял, и проспал до вечера тяжёлым пустым сном, а когда проснулся, понял, что усталость и отупение не прошли. Бесцельно слоняясь по квартире, я размышлял, пойти ли к Кате, но не хотелось навязываться; или выбраться в магазин — купить пива, но не хотелось мерзнуть. Оставалась альтернатива — пить пустой крепкий чай и пялиться в экран телевизора на дурацкие воскресные программы. Поэтому я был несказанно рад, когда раздался звонок в дверь, и в квартиру ко мне завалился безо всякого предупреждения румяный с мороза Зосимыч с заиндевевшими усами, крепко и аккуратно прижимавший к себе двумя руками, опасаясь, как бы не порвался раздувшийся от содержимого, полиэтиленовый пакет.

Мы уселись на кухне. В пакете оказалась обещанная в своё время бутылка коньяка, шоколад, сыр, апельсиновый сок, минеральная вода, багет хлеба и копчёная колбаса. Запас сигарет я теперь всегда держал дома, а значит, меня сегодня не будут травить ядовитой примой, в общем, у нас имелось всё для приятного времяпрепровождения.

Мой приятель сделал глоток коньяка, заложил в рот тоненький ломтик сыра и блаженно зажмурился.

— Зосимыч, а ты, оказывается, гурман! — похвалил я.

— Ну так! А ты думал, я тут, етима, только портвейн глушить умею? — хохотнул Зосимыч. — Нет, брат, мы в приличных застольях тоже немного толк знаем.

Напиток волшебным образом одновременно расслаблял организм и бодрил разум. Я капнул еще немного магического зелья в наши бокалы и принялся греть свой двумя руками, вдыхая чудесный аромат. Да, это совершенно точно, коньяк настоящий и очень неплохого качества.

— Ну что, Пуаро, прочистил малёхо свои серые клеточки? — балагурил Зосимыч. — Теперь давай рассказывай про свои подвиги. Народ в нетерпении!

— Почему это я вдруг — Пуаро? У меня усов нет, в отличие от некоторых, — поддел я в ответ приятеля, — и вообще, я тогда, скорее уж, разгадал тайну собаки Баскервилей.

Я улыбнулся, вообразив себе, как мы неторопливо и обстоятельно обсуждаем запутанное таинственное дело, вполне в духе персонажей рассказов Конан Дойля, причём в роли Шерлока Холмса я, а многоопытный в следственной работе Зосимыч — доктор Ватсон. А что, не скрою, ситуация мне нравилась.

— Вам как, в подробностях, или самую суть изложить? — многозначительным голосом поинтересовался я.

— Давай в подробностях, чего уж там. Мы никуда не торопимся, — Зосимыч оторвал фильтр от сигареты и, прикурив, со вкусом затянулся.

— Ну хорошо, тогда слушайте, дорогой доктор Ватсон… — я тоже закурил и начал рассказывать.

26

Жил да был в славном городе Средневолжске один успешный бизнесмен — Станислав Петрович Зятченко. Бизнесменом он, конечно, стал не сразу, сначала окончил институт, потом пришёл работать на местный пивзавод инженером-технологом, потом главным технологом, а затем и замом директора по производству. В конце восьмидесятых — начале девяностых годов была жуткая неразбериха на этом самом производстве — собрания трудовых коллективов, стихийные профсоюзы и прочая около демократическая круговерть позволяли многим предприимчивым быстро сделать неплохую карьеру. А последующая приватизация принесла им ещё и крупный капитал. Станислав Петрович вовремя оказался у кормушки и получил при акционировании пивзавода солидный куш. Однако свои немалые деньги в родной завод Зятченко вкладывать не спешил — полагал, что отечественное производство пива не выдержит конкуренции с импортом, поэтому он уступил свою долю в производстве пива соратникам из руководства завода, а взамен, правдами и неправдами приобрел солидный пакет акций Акционерного общества «Тольяттихимпрома», наряду с ВАЗом и «Тольятти Азотом» одного из крупнейших предприятий Самарской области. Уж на что рассчитывал Станислав Петрович — на крупные дивиденды, на огромную долю в недвижимости и производственных ресурсах гигантского предприятия, или на последующую успешную перепродажу акций — неизвестно. Но почти все свои деньги он держал в этих акциях, на свои и семейные нужды тратя только те небольшие доходы, которые имел с побочного бизнеса — перепродажи пива, уверенно вести который ему позволяла должность Председателя совета директоров Средневолжского пивзавода.

В общем, жил он поживал, да добра наживал совершенно себе спокойно. Но вот в конце прошлого года, одна московская бизнес — структура положила глаз на «Тольяттихимпром» и решила подчистую это предприятие скупить. Так или иначе, а не хватало им процентов для формирования контрольного пакета, и камнем преткновения стали акции, принадлежавшие Зятченко. Однако, когда через тольяттинских посредников москвичи обратились к Станиславу Петровичу, последовал отказ. То ли в деньгах не сошлись, то ли Зятченко почуял какие-то дополнительные свои возможные выгоды, точно не знаю. По-видимому, с другими оставшимися держателями акций договориться было вообще не реально, и бизнес-структура эта обратилась к нашему дорогому мэру, которого активно поддержала в своё время в предвыборной компании, и, вероятно, финансировала.

Мэр города, в миру Глава администрации Средневолжского района Тимофей Иванович Малинин, недолго думая, поручил добыть зятченковские акции небезызвестному в районе Леониду Борисовичу Ракшину, для чужих — скромному директору стадиона «Ударник», для своих — бизнесмену, посреднику, специалисту по решению щекотливых вопросов и выходящих за пределы рамок законодательства проблем. За услугу Ракшину обещано было небывалых размеров вознаграждение, что неудивительно — ориентировочная стоимость пакета акций, принадлежащего Зятченко, исчисляется семью нулями зелёных американских кредитных билетов.

Ракшин знает Станислава Петровича достаточно хорошо, городок ведь маленький, знает, в каких условиях и в компании каких зубров тот заработал свой основной капитал, а значит, на уступки ни за что не пойдёт по доброй воле, поэтому не видит иного выхода, кроме как обратиться к неуступчивому коммерсанту другой своей стороной: не той, где Ракшин — респектабельный коммерсант, а той, где он — криминальный деятель, хищная акула, не останавливающаяся в своих действиях ни перед чем.

— Кстати, ты знал, что у него в криминальных кругах кличка «Рак»? — попыхивая сигаретой, поинтересовался я у Зосимыча.

— Не-а, а на кой мне это? Пусть в такие вещи тут вон опера вникают, — мой приятель задумчиво теребил ус, — давай дальше, Серёга, так интересно говоришь!

— А я вот это сам выяснил, причём при не очень приятных обстоятельствах, — я затушил окурок, глотнул сока, смачивая горло, и продолжил повествование.

Ракшин — далеко не дурак, он прекрасно понимал, что «наехать» на Зятченко, как в старые добрые времена начала девяностых, не получится — на пивзаводе имеется своя достаточно сильная служба безопасности, которая мигом перекроет им все контакты, а криминальная война, которая непременно началась бы, примени Ракшин силу в открытую, была ему совершенно не нужна, да и не допустили бы её отцы города: плотно повязанные между собой мэр, прокурор, начальник милиции, начальник налоговой службы, председатель районного суда и другие их сотоварищи. Тогда в голове криминального бизнесмена созрел хитрый план. Решено было ударить внезапно и по самому больному месту Станислава Петровича — поздно рождённому, долгожданному, буквально выстраданному сыну годовалого возраста, над которым Зятченко трясся, и с которого сдувал пылинки. При таком раскладе сам Ракшин оставался вне подозрений и мог спокойно диктовать свои условия продажи акций.

Помехой в данном деле служили только приятельские отношения Зятченко с местными правоохранительными органами, но в этом вопросе Ракшин нашёл простое и надёжное решение, он просто взял себе в компаньоны ближайшего зятченковского приятеля — заместителя начальника РОВД майора Кондурина Юрия Ефимовича. Ракшин был уверен, и как оказалось в последствии, не ошибался, что майору Кондурину Зятченко доверяет, и к нему обратится в случае возникновения неприятностей. А куда, собственно, ему было ещё идти? С Белозёрским сам Станислав Петрович знаком шапочно, начальника уголовного розыска вообще не знал, к своим компаньонам по пивзаводу обращаться было не очень желательно — Зятченко не особо афишировал обладание крупным пакетом акций огромного тольяттинского предприятия, чтобы не вызывать у окружающих зависть и раздражение.

Подход к майору Кондурину Ракшин нашёл легко — они были давно знакомы по многим малозаконным и некоторым совсем незаконным операциям этого не чуравшегося криминала бизнесмена. Ракшин предложил Кондурину огромную сумму, позволявшую последнему, при желании, оставить службу и жить в своё удовольствие, и майор, увы, недолго думая, согласился подставить приятеля. Не уверен, что Ракшин посвящал Кондурина в подробности плана, в частности, в предполагаемое устранение малыша для подстраховки, но, вероятно, считал, что Кондурин, влипнув в это дело, повяжет себя с остальными преступниками, и уже тогда пойдёт до конца. В принципе, и тут Ракшин не ошибся.

Кондурин же, сам не собираясь активно участвовать в этом деле, привлекает в качестве простого исполнителя своего давнего товарища, который ему всем обязан — продвижениями по службе, побочными заработками, прикрытием от руководства — капитана милиции общественной безопасности Мерецкова. Этот озлобленный, не очень далёкий и не отягощённый моралью человек давно уже привык выполнять любые поручения Кондурина, особо не задумываясь о последствиях, и нарушать закон ему, как теперь уже всем известно, было не впервой.

Ракшин разрабатывает план. Элитный дом, где проживает семья Зятченко, охраняется иногда бывающими излишне бдительными консьержами. На улице украсть ребёнка слишком рискованно — любой случайный срыв операции, вдруг, например, помешают прохожие, или не вовремя появится случайный милиционер, приведёт к тому, что Зятченко запрёт ребенка под охраной службы безопасности, и тогда пиши пропало дело. Придётся искать несиловой способ, а с Кондуриным и остальными соучастниками всё равно надо делиться, чтобы те держали язык за зубами. Нужно было искать другой путь, и он его нашёл, не зря же славился в этом городе непревзойденным умением улаживать любой конфликт и решать проблемы любой сложности.

Через подставное лицо, Ракшин снимает в подъезде Зятченко единственную свободную квартиру, в которой на много лет затянулся ремонт, в связи с ухудшившимся после недавнего дефолта материальным состоянием владельцев. Хозяева помещения были весьма удивлены неожиданным щедрым предложением, а жильцы подъезда и консьержи восприняли безо всякого удивления появление «нового владельца» и «жильца» недостроенной квартиры, который якобы поселился там и возобновил ремонт, Попкова Алексея, по кличке «Круглый» — одного из криминальных подручных Ракшина. Быстро привыкли окружающие и к постоянным визитам в квартиру на втором этаже то ли родственника, то ли приятеля нового жильца, помогавшего ему с ремонтом Виталия Архипкина, по прозвищу «Архип», тоже, как нетрудно догадаться, из ракшинской команды.

Круглый и Архип частенько курили на площадке между этажами, усердно создавая видимость неторопливой беседы, а на деле стараясь, чтобы жильцы подъезда перестали обращать на них внимание, и потихоньку присматривали за квартирой Зятченко на пятом этаже.

Однажды похитителям выдался удачный момент, с ребёнком отправилась гулять недалёкая домработница, не блещущая умом. Пока женщина закрывала дверь, бандиты прямо из подъезда набрали телефон квартиры Зятченко по мобильнику. Они ничем не рисковали, если бы домработница не вернулась, стали бы ждать другого случая, но она вернулась, ребёнок был похищен и укрыт в подготовленной квартире. Чтобы ребёнок не выдал злоумышленников криком, его постоянно кололи транквилизаторами, а если он неожиданно просыпался во внеурочное время, заглушали его плач звуками заранее припасенной дрели, которая легко укладывалась в легенду производимого ремонта. Они, кстати, слегка прокололись, позвонив после похищения слишком поспешно с требованиями к Зятченко, но этого, увы, никто не заметил.

Как и ожидалось, перепуганный Зятченко обратился за помощью к Кондурину, который сразу запретил что-либо предпринимать и прислал на встречу с бизнесменом Мерецкова. Последний старательно успокаивал несчастного родителя и пообещал разыскать ребёнка в самые ближайшие дни.

— Любопытно, что я был невольным свидетелем этого разговора вечером в день своего приезда в Средневолжск. Зятченко пытался купить в «комке» корвалол, а потом на улице разговаривал с Мерецковым, когда я с пивом и пельменями домой шёл, — я поболтал на ладони бокал с коньяком на самом донышке.

— Да ну, серьёзно, что ли? — искренне удивился Зосимыч.

— Серьёзно. Ничего, кстати, удивительного, город-то совсем маленький. Это даже ещё не всё, мы с тобой тоже были свидетелями контактов между фигурантами этого дела. Помнишь тот вечер пятницы, когда мы ходили в «Олимп»?

Следующую встречу Кондурин и Мерецков назначили Зятченко через день, вечером в кафе «Олимп». Станислав Петрович за два дня уже прилично измотал свои нервы и выглядел не лучшим образом. «Друзья» сообщили ему, что плотно занимались его «проблемой», и в итоге им удалось выйти аж через две ступени посредников на людей, похитивших его ребёнка. Эти люди очень серьёзно настроены, но в принципе с ними можно договориться, только нужно время. Лучше будет их не злить и, наверное, придётся выполнить все их требования. Важно добиться гарантий, чтобы ребёнка вернули целым и невредимым. Зятченко уже был согласен на всё и подтвердил это, после чего Мерецков проводил его до дома.

Анекдотичность ситуации, если, конечно, такие слова вообще уместны в этой истории, состоит в том, что сразу после встречи с убитым горем Зятченко, Кондурин и Мерецков встречались с Ракшиным и его бандитами в том же месте и за тем же столом. А куда ещё идти, «Олимп» — единственное более-менее приличное место в маленьком Средневолжске.

— Да, — энергично подтвердил Зосимыч, — я ведь помню, етима, мы с тобой видели их в «Олимпе». А «Олимп», кстати, принадлежал ведь покойному Герасимову. Он-то при чём в этой истории?

— А вот тут-то как раз и появляется наш потерпевший — честный, добрый и немного бесшабашный человек. Увы, его больше всех жаль в этой истории, кроме разве что ни в чём не повинного заложника — маленького Пети Зятченко.

Павел Герасимов, бизнесмен, тридцати лет от роду, как выяснилось нами на следствии, очень любил всякую сложную радиотехнику, особенно всевозможные технические новинки и прибамбасы. Где-то, неведомо для нас точно где, раздобыл он недавно себе новую «бирюльку» — портативный цифровой диктофон. Обычно спецслужбы для прослушки помещений используют проводные микрофоны или маленькие жучки с встроенным радиопередатчиком, транслирующим разговор в FM диапазоне на заданной частоте в небольшом радиусе. Такой разговор можно слушать на обычном или специальном радиоприемнике, в зависимости от кодировки сигнала, в пределах действия передатчика. Но, если по условиям прослушивания невозможно использовать проводной микрофон в связи со сложностью его установки, и нельзя подобраться к объекту на расстояние приёма радиопередачи, или объект вообще плохо пропускает радиоволны, либо фонит, тогда специалисты используют портативный диктофон. Это устройство размером в половину обыкновенной газовой зажигалки, которое легко спрятать почти в любом помещении. Такая штука способна записывать звук примерно в течение двух-трёх суток, благодаря новейшим литиево-ионным батареям особой мощности. Информация сохраняется во встроенную память диктофона, и им же потом может быть воспроизведена, или перекачана в память компьютера, либо записана на любой другой магнитный носитель и т. п.

Можно ещё добавить к этому, что знающие люди утверждают, будто корпус этого устройства, специально сделанного для спецслужб, изготовлен из титанового сплава, а сам диктофон способен работать при высоких и низких температурах, во многих агрессивных средах, в повышенной влажности, и, якобы, даже в воде.

Вот такую игрушку приобрёл себе Герасимов и долго баловался с ней, не придумав толком, где и как её можно было бы использовать для дела. В ту злополучную пятницу его всё-таки посетила идея, и он решил установить диктофон на запись в сауне «Олимпа», где, как он подозревал, банщики вечерами вместо того, чтобы обслуживать клиентов, парятся сами и водят своих приятелей и всяких местных девчонок. Диктофон был установлен, запись включена. Удивительно то, что Герасимов, в общем-то, угадал, и банщики действительно намеревались посвятить пятничный вечер халявным развлечениям, но их планы были нарушены.

В пятницу вечером кафе было переполнено, и спокойно поговорить там было просто невозможно, поэтому Ракшин, Кондурин и Мерецков, оставив «братков» скучать за столиком, решили посетить сауну, совместить, так сказать, приятное с полезным. Оттуда были немедленно изгнаны обнаглевшие банщики, и в единственном номере сауны состоялся разговор о ходе их совместной «операции». Преступники должны были обсудить сложившееся положение и решить, «дозрел» ли уже клиент до финала, или пусть ещё немного «промаринуется». Этот разговор и был зафиксирован диктофоном. В записи чётко слышны три голоса. Один из них, вероятно, Кондурина, поторапливает подельников и настаивает на том, что продажу, а по сути, бесплатный перевод акций, необходимо начать уже в понедельник, пока клиент окончательно не распсиховался и не наломал дров. Другой голос, судя по тембру, почти наверняка принадлежащий Ракшину, возражает, утверждая, что клиент должен как следует «дозреть», потому что перевод акций — дело долгое и хлопотное, и как бы он не передумал на полпути оформления. Этот голос явно руководит, умеет настоять на своём, и в итоге принимается его предложение подождать ещё несколько дней. Третий голос звучит изредка и своего мнения вообще не высказывает. Зато другие два в ходе беседы называют его по фамилии: впервые, когда первый и второй участники разговора просят третьего проверить, хорошо ли закрыта дверь в парную; второй раз, когда его же отправляют за пивом, а потом окликают, чтобы он принес ещё и сигарет. Фамилия, которая звучит на записи диктофона — Мерецков.

— Что интересно, — в очередной раз прокомментировал я свой рассказ, — более никак они друг к другу не обращались, и даже Зятченко по фамилии не называли, в их разговоре он звучал как «Пивник» и единожды назвали его «Стас». Но догадаться, о ком речь, мне казалось, в общем-то не сложно — городок-то не большой.

Зосимыч одобрительно кивнул и сделал мне бутерброд с колбасой.

Герасимов забрал диктофон в субботу, но, видимо, прослушал его не сразу. То ли занят был, то ли загулял, а может, просто позабыл, но включил кнопку воспроизведения на своей хитроумной игрушке он, скорее всего, только в воскресенье вечером. Надо думать, прослушав запись, любитель электроники обалдел. Будучи не глупее других, Герасимов сразу понял, о чём и о ком шла речь. Не исключено, что он сначала хотел отнести диктофон в милицию, но, сообразив, кто такой Мерецков, которого он немного знал, как знает друг друга большинство населения Средневолжска, Герасимов мог предположить, что в этом деле замешаны и другие работники правоохранительных органов. Теоретически, он вполне мог узнать голос Кондурина, с которым как раз был хорошо знаком.

Так или иначе, но отзывчивый Павел Герасимов посчитал себя обязанным помочь попавшему в беду Зятченко, с которым поддерживал приятельские отношения, много общался, даже собаку по его просьбе к себе забрал. Немного подумав, он принимает, как ему кажется, единственно верное решение — звонит Станиславу Петровичу и сообщает, что имеет очень важную запись на диктофоне, касающуюся его, Зятченко, недавних семейных неприятностей. И назначает Станиславу Петровичу встречу поздно вечером в безлюдном месте — в расположенном на полдороги между их домами массиве гаражей, куда планирует дойти, заодно прогуляв собаку. Герасимов не опасался Зятченко, наоборот, стремился помочь ему, поэтому место и время он выбрал так, чтобы избежать случайных свидетелей. Этот поступок для благородного, но несколько наивного Павла Олеговича Герасимова стал роковым.

Зятченко, уже давно пребывающий в нервном стрессе, после разговора с Герасимовом приходит просто в ужас. Он почему-то решает, что его приятель Павел как-то связан с похитителями ребёнка, и звонит майору Кондурину, которому пересказывает слова Герасимова и спрашивает, что ему делать. Кондурин моментально анализирует информацию и догадывается, что именно зафиксировано на диктофоне: самый вероятный для записи разговор ведь происходил в сауне центра «Олимп», который, как всем известно, принадлежал Герасимову. Майор успокаивает Зятченко и говорит, что тот должен, как и договаривались, прийти на встречу один и выяснить, чего хочет Герасимов. Преступники не станут убивать Зятченко, это неразумно, он же ещё должен будет оформить множество документов по уступке акций, уверяет трясущегося бизнесмена Кондурин. Зятченко соглашается, что сходить и выяснить, в чём дело, всё-таки надо и собирается отправиться на встречу с Герасимовым.

Кондурин сразу после этого звонит Мерецкову и даёт поручение любой ценой перехватить Герасимова, навсегда заткнуть ему рот и забрать диктофон. Ракшина он почему-то пока не ставит в известность о случившимся, можно предположить лишь, что майор решил получить запись сам и использовать её в дальнейшем как дополнительную гарантию, что его не подставит каким-либо образом или не кинет с оплатой хитроватый Ракшин.

— Серёг, а зачем он велел этому Зятченко на встречу-то идти? — с сомнением спросил Зосимыч. — Они же знали время и место, сами бы пришли туда и по-тихому убрали Герасимова.

— Точно не знаю, — признался я, — Думаю, Кондурин опасался, что Герасимов может изменить время и место встречи, или издерганный Зятченко спутает им все карты каким-нибудь спонтанным поступком. Например, передумает, и сам явится к Герасимову, не дожидаясь вечера. А так он вроде бы и под контролем, и Кондурин особо вне подозрений — сам же уговаривал пойти.

У Мерецкова не очень много времени для приготовлений. Табельный пистолет использовать нельзя, другого оружия под руками нет. Герасимов высокий и крепкий, а Мерецков, хоть и широк в плечах, но маленького роста — значит, ударить жертву по голове каким-нибудь подвернувшимся на улице тяжёлым предметом не так-то просто. Удар ножа вызовет много крови и, скорее всего, запачкает одежду убийцы, что очень непрофессионально и рискованно. Мерецков, поразмыслив, выдергивает шнурок из тренировочных штанов, надевает черную одежду, прямо как в американских боевиках, прихватывает с собой имевшуюся у него спецназовскую шапочку-маску с прорезями для глаз и рта и выходит из дома. Купив в ближайшем «комке» и выпив прямо на улице бутылку водки для храбрости, Мерецков приходит к дому Герасимова и, затаившись неподалеку, ждет, когда последний выйдет из подъезда и направится на встречу с Зятченко. И этим убийца допускает ошибку. Герасимов идёт на встречу не из дома. У него были в воскресенье какие-то дела, и он брал машину, поэтому в то же самое время, он действительно отправился на встречу, но не из дома, а из находящегося неподалеку гаража.

Мерецков нервничает — объект всё не выходит из подъезда и, когда до условленного времени остаётся пять минут, бегом направляется к месту встречи. Там он действительно застаёт только что подошедшего Герасимова, прохаживающегося в ожидании Зятченко, но сразу не решается напасть — около Герасимова на поводке здоровенный амстаффтерьер. Пока Мерецков в замешательстве прячется в темноте у гаражей, на сцене действия появляется и сам Зятченко. Герасимов отпускает пса с поводка. Собака радостно бросается обниматься с хозяином, потом отбегает куда-то в сторону по своим делам. Герасимов после короткого приветствия, без лишних слов достает из кармана диктофон и включает воспроизведение. Мерецков понимает, что другого выхода у него нет: стремительно бросившись из укрытия, он накидывает шнурок на шею Герасимова и резко стягивает его концы руками. Зятченко, увидев нападение, в панике бросается прочь. Он запуган, издёрган событиями последних дней, и не может рисковать жизнью ребёнка. По крайней мере, сам он свой поступок объясняет именно так.

— А почему собака не бросилась защищать своего хоть и временного, но всё-таки хозяина? — удивился Зосимыч, наливая нам ещё по капле коньяку.

— Этим вопросом ты попал прямо в точку, тем более что Фред одно время ходил на курсы защитно — караульной службы. Но, понимаешь ли, дело в том, что даже очень хорошо обученная защите собака не всегда способна сама отождествить события, происходящие на дрессировочной площадке и реальное нападение. Для того чтобы собака могла сама разобраться в ситуации и начать работать без команды, но при этом в остальное время не кусала подряд всех людей в пределах досягаемости, нужны специальные упражнения, которые отрабатывают только очень квалифицированные дрессировщики. Вряд ли такие есть в Средневолжске, да и не так уж серьёзно Зятченко занимался своей собакой. А, кроме того, была ещё одна причина, по которой Фред не проявил интереса к происходящему. Как раз тут в нашей истории и появляется еще один неожиданный участник, а точнее, участница — амстаффтерьер-девочка, которую ты знаешь под именем Бася. На самом деле зовут её Ванесса, домашняя кличка Вася, так что с именем я почти угадал.

Ванесса живёт в Тольятти, состоит в собачьем клубе и является весьма перспективной сукой, в смысле, производительницей. А в Средневолжске, куда мода на американских стаффордширских терьеров пришла довольно поздно и до сих пор ещё сохраняется, среди обилия собак этой замечательной породы, проживает, соответственно, кобель-производитель многократный призер выставок и обладатель весьма впечатляющей родословной. Басю или, точнее, Васю, хозяева недавно привезли в наш городок на вязку к этому самому расчудесному псу.

А надо сказать, вязка собак штука довольно сложная. Сука может зачать щенков только в период так называемой собачниками «течки», да и то лишь в определенные природой два-три дня. Если хозяин ошибется в определении сроков, вынужден будет ожидать полгода до следующего раза. Обычно собак как-то не спрашивают, нравятся им или нет партнёры, а просто сводят выбранные пары. Естественно, собаки часто бывают от этого не в восторге, а надо сказать, что у собак в брачный период частенько «сносит крышу», что не удивительно, ведь такое явление встречается часто, в том числе и у людей. Вот наша знакомая Бася-Вася и взбрыкнула, вырвалась из цепких объятий хозяев и унеслась, что есть мочи, в быстро сгущающиеся сумерки зимнего вечера.

Несколько дней собачка плутала по посёлку, хозяева искали её, но тщетно, в итоге, расстроенные неудачными поисками, опустили руки и ни с чем вернулись домой в свой Тольятти. Бася в это время разгуливала вольной собакой по Средневолжску, обнаружив недалеко от парка великолепное пристанище, где было тепло и сухо. Правда, это место облюбовали еще и многочисленные бродячие кошки, но Бася, как воспитанная и умная псина, предпочитала с ними не связываться. А промёрзшие на зимнем воздухе кошки тоже спокойно относились к соседствующей собаке, и даже не одной. Тепло бывает дороже гордости.

Бася жила впроголодь, подбирая случайные куски и шатаясь по помойкам, не решаясь приближаться к незнакомым людям, но с каждым днём есть хотелось всё сильнее. И вот однажды поздним вечером собака набралась смелости, и подошла к двоим незнакомцам, встреченным ею в совершенно пустынном месте, в гаражах. Возможно, она отважилась на это, потому что рядом с ними крутился её замечательный сородич — крупный кобель жёлтого цвета, с чёрной масочкой.

— Ты, Серёжка, прямо так излагаешь, словно она тебе сама рассказывала, — улыбнулся в усы Зосимыч.

— А может, она сама и рассказывала, — подмигнул в ответ я, — во всяком случае, это первая в моей жизни собака, говорившая человеческим голосом.

— Да знаю я ту историю про говорящую собаку, ты ж рассказывал, — кивнул Зосимыч, в очередной раз отломав фильтр от сигареты и закуривая, — ты вот лучше мне скажи, как оно у тебя в голове, етима, так ладно, здорово сложилось?

— Не знаю даже, — слегка смутился я, — то, что я тебе сейчас рассказываю, основано в основном на показаниях Мерецкова и Зятченко, отчасти на материалах уголовного дела, и самую малость на некоторых моих домыслах.

В тот момент, когда на шее Павла Герасимова замкнулся шнур, бедняга рефлекторно взмахнул руками и диктофон вылетел в направлении подскочившей Баси. Собака моментально среагировала и разом заглотнула падающий предмет. Попавший в желудок собаки диктофон, стойко продолжал воспроизводить звуки, и собака в ужасе от собственных ощущений унеслась, куда глаза глядят. Следом за ней бодро трусил подгоняемый инстинктом размножения кобель Фред.

Мерецков мельком видел вроде бы, как в темноте выпрыгнул вверх силуэт собаки, но убийце было не до того. Довершив начатое, он обыскал труп и осмотрел, насколько было возможно окрестности, но диктофона не обнаружил. Валил густой снег, заметая следы и тело погибшего, в любую минуту могли появиться сторожа гаражей, или вдруг потерявший самообладание Зятченко, прибежав домой, с перепугу позвонит 02. Мерецков решил, что пора уходить. Дома он выпил еще бутылку водки. Переживания длились не очень долго — Мерецков решил, что не будет «грузиться» темой убийства, главное, что он выполнил то, что ожидали от него товарищи, и спокойно набрал номер Кондурина.

Кондурин внимательно выслушал, а потом серьёзно отругал Мерецкова за то, что диктофон не найден, и велел утром идти на место убийства и как угодно, но разыскать злополучное электронное устройство.

Планы преступников спутал дворник-сторож Борисыч, наткнувшийся прямо с утра на тело Герасимова. Мерецков опоздал, прибыв на место, он увидел там оперативную группу и вынужден был уйти. Однако капитан очень серьёзно относился к поручениям Кондурина, поэтому, вернувшись на место происшествия после обеда, он ещё раз тщательно обыскал уже изрядно вытоптанный оперативниками и криминалистами участок, а заодно и заснеженные окрестности. Мерецков вынужден был вернуться ни с чем, о чём и было доложено майору Кондурину.

— Кондурин каким-то образом умудрился обыскать в моём столе папку с уголовным делом и вскрыть пакет с вещдоками, — сообщил я Зосимычу, глотнув чудесного, ароматного коньяку.

— А я тебе сейчас скажу как! — с энтузиазмом отозвался мой собеседник. — В тот день я оставил Кондурина в нашем кабинете в компании с Баграмяном. Ну неприлично же было заместителя прокурора из кабинета выгонять. Кондурин сказал, что тебя по делу ждет, а Баграмян за компанию у нас торчал, етить-колотить. Так вот, Баграмян вышел, как говорится, «лошадь привязать», то бишь по нужде. Буквально на минуточку. Да я и сам не больше десяти минут отлучался, так ты представляешь, этому подлецу, видать, хватило! Пошуровал в столе в момент, и сидит опять тут как ни в чём не бывало, лицо только кирпичом сделал, и всё.

Узнав об убийстве Герасимова, Зятченко окончательно впадает в панику. Ослепленный страхом, он, тем не менее, продолжает верить майору Кондурину, считая, что его телефон прослушивался, поэтому преступники знали о месте и времени его встречи с убитым Герасимовым. Но, что интересно, Станислав Петрович совершенно не принимал во внимание, что свои звонки Кондурину он осуществлял с того же самого аппарата, а значит, похитители по логике вещей должны быть в курсе также и его обращения к правоохранителям.

Кондурин подливает масла в огонь, настаивая на прекращении телефонной связи и общении исключительно при личных встречах. В случае необходимости, он будет с информацией присылать Мерецкова, переодетого в штатское. Также майор запугивает Зятченко, утверждая, что если только следствие узнает о запланированной встрече с Герасимовым, Станислав Петрович сразу попадёт под подозрение, будет арестован, не сможет выполнить условия похитителей, и тогда последствия могут быть самыми ужасными.

В то же время Кондурин разными путями пытается получить информацию, обнаружило ли следствие диктофон, активно предлагает свою «помощь», но всё безрезультатно.

Зятченко действительно вызывают на допрос. Он в ужасе бежит к прокурору, с которым знаком, но не рискует рассказать о похищении, а жалуется, что его достают повестками, в то время как он должен отправиться в областной центр и заняться срочной продажей некоего пакета принадлежащих ему акций, и это чрезвычайно важный для него вопрос. Будучи в приятельских отношениях с мэром, прокурор Бугаев быстро соображает, о каких акциях идёт речь, хотя не знает, каким серьёзным преступлением отягощена комбинация с их покупкой. Он успокаивает Зятченко, уверяя, что допрос необходим, это, по сути, формальность и надолго его не задержит, а следователю даёт указание про Станислава Петровича забыть и заниматься другими версиями. В тот же день Бугаев отказывает в выдаче санкции на арест Зятченко, несмотря на то, что в протоколе зафиксированы данные, свидетельствующие о даче Станиславом Петровичем ложных показаний, а также позволяющие предполагать его причастность к убийству Герасимова. Но, то ли приятель мэр Бугаеву дороже справедливости, то ли он действительно в силу многолетнего опыта и хорошей интуиции был уверен, что Зятченко не убивал, впрочем, для нашей истории это уже не имеет значения, просто Бугаев не дал санкции на арест, и точка.

Счастливо избежавший суровой меры пресечения Зятченко возвращается домой, где его уже ожидает Мерецков. От имени Кондурина он сообщает, что пора продавать акции, все договоренности достигнуты и ребёнку гарантированно будет сохранена жизнь. На самом же деле, бандиты, узнав, что Зятченко попал в орбиту следствия, решают форсировать проведение операции, пока ситуация окончательно не осложнилась. Зятченко уезжает в Самару, сообщив сотрудникам и знакомым, что отправился на лечение, а на самом деле он целую неделю занимается оформлением необходимых документов, включающих в себя получение разрешения на продажу активов от антимонопольного комитета, согласия других контролирующих органов и тому подобные формальности.

Одновременно Кондурин узнаёт, что найдена собака Зятченко. Он уже вынужден поставить в известность об истории с Герасимовым своего «компаньона» Ракшина. Совместно они пытаются предпринять все возможные меры по поиску записи, но безрезультатно: ничего выяснить про диктофон им не удается.

— Слушай, а Ракшин ведь хотел тебя подкупить, когда припёрся к нам в кабинет? — спросил удивительно догадливый Зосимыч.

— Ну, что-то типа того, — кивнул я.

— И почём это нынче стоит, ядрён батон?

— Да я сам не понял. Одни туманные обещания. Никакой, понимаешь, конкретной суммы, — старательно изображая невинный вид, развёл я руками.

— Коммерсанты, етима… у них всегда так.

Планам бандитов не суждено было осуществиться, в этом Зятченко очень повезло. После того, как акции были бы переоформлены, Ракшин не собирался возвращать ребёнка, ведь тот мог всё-таки что-то запомнить и рассказать следователю, или даже опознать кого-нибудь из преступников. Вероятно, следующим шагом в плане криминального бизнесмена стало бы убийство самого Зятченко, вряд ли тот оставил бы без последствий исход событий, при котором ребёнок не вернулся бы домой.

Мерецков считает, что устранение Зятченко было бы непременно поручено ему, после чего его тоже по-тихому убрали бы, по традиции свалив на исполнителя все эти преступления. Неизвестно, конечно, допустил бы это Кондурин, всегда покровительствовавший приятелю капитану и покрывавший его. Как планировал окончательно замять всю эту историю Ракшин, осталось непонятным, сам он в настоящее время утверждает о своей полной непричастности, и что Мерецков в своих показаниях его оговорил.

Когда преступникам не удалось найти диктофон и стало ясно, что он, вероятно, уже в руках следствия, у Мерецкова не выдерживают нервы, и он решает удариться в бега. Майор Кондурин, в отличие от него, обладает более крепким характером, и кроме того, отлично понимает, что на своём рабочем месте ему удобнее получать информацию, и даже в какой-то момент может представиться возможность оказать влияние на ход событий. Он велит Мерецкову затаиться на квартире, где держат ребёнка и вместе с дежурящими там бандитами ожидать звонка Ракшина. Когда акции будут переведены, можно будет получить деньги и спокойно уехать на некоторое время из города. Заодно майор просит Мерецкова следить там за развитием ситуации, и в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, немедленно его информировать.

Наконец наступает день, когда фиктивный договор купли-продажи акций должен быть заключен, ценные бумаги переведены на подставные фирмы-однодневки, через которые потом по цепочке перепродаж поступят на лицевые счета московской бизнес-структуры. В самый последний момент у Мерецкова окончательно сдают нервы, тут-то он понимает, что знает слишком много и осознает, как удобно Ракшину сделать его козлом отпущения. Мерецков уговаривает ракшиновских приспешников Круглого и Архипа не дожидаться окончания комбинации, а бросить всё и бежать. Бандиты, посомневавшись немного, соглашаются, но решают сначала всё-таки устранить ребёнка. Однако осуществить замысел преступники не успевают, потому что в эту самую минуту их задерживают доблестные оперативники отдела уголовного розыска Средневолжского РОВД Выхин и Мельников. Ребёнок возвращён счастливой матери. Зятченко успевает дать задний ход сделке и сохраняет свои акции. Во всяком случае, до той поры, пока москвичи снова не доберутся до него, или он не найдёт себе в столице серьёзных покровителей. Вот, пожалуй, и вся история.

Мой приятель затянулся очередной сигаретой с предварительно оторванным фильтром.

— Очень прелюбопытная история, — доброжелательно произнес он, — ну а теперь хотелось бы уже нам узнать, как ты додумался до её разгадки?

— В этом деле мне немного помогли советы двух моих старших товарищей по работе: старшего следователя Алексеева и заместителя прокурора Баграмяна, которого я одно время подозревал в причастности к этой темной истории, о чём сейчас, конечно, сожалею…

27

Зосимыч сказал мне как-то, что действия человека могут быть вызваны не его интересами, а определенными обстоятельствами. Это психологически позволило мне «слезть» с версии о соучастии Зятченко в убийстве, и предположить, что у его обмана насчёт телефонного звонка есть какая — то другая, вероятно скрытая, причина.

Баграмян напомнил мне, что в уголовном деле не бывает мелочей, и я стал думать, чего же ищут преступники на месте преступления, в материалах дела и в вещдоках. Разгадка этого забрезжила в тумане, когда в пятницу мне позвонил ветврач и сообщил, что какие-то люди бандитской наружности привозили к нему зятчиновского пса Фреда и пытались сделать собаке рентгеновское обследование, а узнав, что это невозможно произвести на месте, заставили доктора промыть псу желудок. Так вот почему меня всё время расспрашивали про собаку. Я догадался, что бандиты предполагали обнаружить в желудке у собаки некий искомый ими предмет. Но я по-прежнему не знал, что это за штуковина и кто конкретно из нашего окружения связан с преступниками.

Неожиданное озарение, расставившее всё по местам, пришло ко мне в субботнее утро. Я смотрел по телевизору небезызвестный фильм под названием «Один дома» и вспомнил, что у этого кино есть ещё вторая часть — фильм-продолжение, где мальчик записывает на диктофон голос взрослого родственника, а потом, воспроизводя запись, пугает администратора гостиницы, пришедшего с проверкой номера. Таким образом, в фильме, если я не ошибаюсь, надувная кукла говорила человеческим голосом, а на самом деле это звучал диктофон.

Вот и моя «собака Баскервилей» в парке тоже говорила человеческим голосом. А бандиты искали что-то, что могло оказаться в желудке у собаки.

Части головоломки сложились, ответ был найден.

Мы с Катей поймали Басю, отвели её к ветеринару и тот, выслушав мои предположения, извлек из желудка собаки металлический предмет. Вообще надо сказать, что доктор был сильно удивлен, и уверял нас, что инородные предметы не могут так долго находиться внутри псины — обычно они выходят «верхом, или низом» в течение первых же суток после того, как животное проглотит такую штуку. Но факт остаётся фактом — диктофон не только пробыл в желудке Баси, но и работал там как минимум два дня. Интересно, за это время собака успела повергнуть в шок только меня, или ей подвернулся ещё и кто-то из местного населения? Воображаю тогда, какие легенды и предания сложатся в средневолжском городском фольклоре о говорящем псе-призраке.

Извлечённый из желудка собаки-проглота диктофон не работал, и я позвонил своему приятелю, специалисту в компьютерах и прочей электронике, который обещал мне помочь. Во вторник по его рекомендации, мне пришлось посетить областной центр, где специалист, скромно торгующий на рынке радиоаппаратурой, но на самом деле способный сделать намного больше, дал мне подробную информацию об этой модели диктофона и снабдил новой батарейкой. К этому времени я уже знал о причастности к убийству Герасимова капитана Мерецкова, на фотографию которого мне указал дворник-сторож Борисыч, и рассчитывал обнаружить в диктофоне хоть какие-то подтверждающие эту версию доказательства. Когда на следующее утро я прослушал запись, то заимел уже перед собой практически полную картину преступления, а точнее, нескольких связанных между собой преступлений.

В первый момент я даже не мог сообразить, что с этим делать, никого кроме Мерецкова на диктофонной записи мне узнать не удалось, но в то же время было понятно, что в деле, возможно, замешаны и другие сотрудники милиции, ранг которых может оказаться и повыше. Тогда я решил обратиться с этими материалами прямиком в Самару, в РУБОП, но сначала должен был убедиться в правоте своей догадки насчёт объекта вымогательства. Поэтому мне было нужно, не теряя времени, посетить супругу Зятченко. Вера Вадимовна, продемонстрировав мне шикарные голые ноги, подтвердила правильность выстроенной версии и согласилась подать заявление правоохранителям областного центра.

И тут в ход событий опять вмешалась собака — замечательнейший пес, зятченковский амстаффтерьер Фред, который сначала так своевременно попросился на улицу, а потом, учуяв ребёнка, привёл меня прямо в логово преступников. Я в связи с непредвиденными обстоятельствами, вынужден был рискнуть, вызвав на помощь местных сотрудников милиции, а не областных, и в итоге не прогадал. Наверное, во многом в этой истории мне просто повезло.

— А ты как думаешь, Зосимыч, это случайное везение, или как раз тот случай, когда находит всё-таки тот, кто старательно и упорно ищет? — гордо поинтересовался я у своего пытливого слушателя.

Ответа не последовало. Подперев рукой голову, крепко уткнув локоть в стол и прислонившись спиной к стене, Зосимыч спал.

28

— Никто не спит, — сообщил Зосимыч, открывая глаза, — задумался просто.

Я поставил чайник на плиту, вечер плавно переливался в тёмную и глухую морозную ночь. Назавтра обещали потепление, но пока столбик термометра спрятался внизу шкалы где-то у отметки минус двадцать и грозился опуститься ещё. Ополоснув заварочный чайничек, я высыпал туда остатки чая из коробки и принялся ждать, когда вода закипит.

— А как у тебя с доказательственной базой дела обстоят? — поинтересовался мой собеседник, слегка нахмурив лоб.

— Старик, так мы же с тобой в одном кабинете сидим! — удивился я. — Уверен был, что ты в курсе всех дел.

— В курсе… как же. Я к тебе тут последние дни даже за сигареткой подходить не рискнул бы. Вон, бегал тут весь как зачумлённый. Глаза красные такие были! Прямо демон уголовного процесса, етима! — Зосимыч, посмеиваясь, дорезал остатки снеди и сформировал их в четыре больших универсальных бутерброда, уложив слоями сыр и колбасу и обильно помазав всё это обнаруженным в холодильнике майонезом.

С доказательственной базой дела, если честно, у нас так себе. Прямо скажем — посредственно дела у нас с доказательственной базой. Правда, Мерецков со товарищами задержан на месте преступления с поличным, и им не отвертеться. Господа Круглый и Архип молчат на допросах, как воды в рот набрали. А вот капитан, теперь уже, очевидно, бывший, Мерецков стал давать показания сразу после задержания и наговорил очень много. То ли надавили на него менты по — своему, то ли нервное это у него, а может совесть пытается облегчить, если она у него, конечно, вообще есть.

Ракшин и Кондурин в несознанку ушли, говорят хором известное всем: «я — не я, и лошадь не моя». Не помогли ни дополнительные допросы, ни очные ставки с Мерецковым. Плёнку с образцами голосов мы направили на экспертизу. Теперь ждём результат — или привлечём к ответственности по полной, или придётся снимать с них все обвинения. Причём Кондурин ожидает своей участи в изоляторе, а Ракшина наш любезный прокурор каким-то образом отпустил под подписку о невыезде, так что не исключен вариант, что при его деньгах и связях, больше мы криминального бизнесмена не увидим никогда. Розыск, конечно, в этом случае объявим, но не факт, что его сумеют задержать. Очень уж хитёр и предусмотрителен этот «специалист по решению деликатных проблем».

— А ты обжалуй решение прокурора в областную! — предложил Зосимыч.

— Не-а, не получится. Я там пытался недавно обжаловать его отказ в санкции на арест Зятченко, и что вышло? Формально прокурор оказался прав: Зятченко — не убийца. Теперь мне туда с жалобами дорога надолго закрыта, — вздохнул я, — можно было, в принципе, доказывая свою правоту, дойти и до Генеральной прокуратуры, но мне совершенно некогда и неохота этим заниматься. Да, собственно, и время всё равно уже упущено. При желании, Ракшин уже сейчас может скрыться в любой момент.

Ещё мы сделали запросы телефонным операторам, чтобы отследить все звонки обвиняемых за последний месяц. Не очень понятно было, правда, как оформлять выуженный из собаки диктофон, в итоге решено было просто составить протокол осмотра. Ситуация, конечно, крайне необычная, но будем надеяться, суд войдет в наше положение.

Короче говоря, по факту похищения малолетнего Пети Зятченко доказательства у нас имеются. Сложнее ситуация обстоит, собственно, с нашим первоначальным расследованием — с делом об убийстве Герасимова.

Проблема в том, что на Мерецкова, как на убийцу, у нас практически ничего нет. Свидетелей не было; снегом замело следы; шнур, которым задушен Герасимов, не найден; отпечатков пальцев на вещах погибшего преступник не оставил. В активе имеются только показания самого Мерецкова.

Никто не знает, каким образом Выхин и Мельников убедили его показания дать, но они подробно запротоколированы, обстоятельства убийства изложены там полностью и исчерпывающе. Однако если у Мерецкова появится грамотный адвокат, то он вполне может убедить обвиняемого отказаться от этих показаний и неизвестно, как к такому повороту дела отнесется суд. К тому же, Уголовно-процессуальный кодекс чётко устанавливает, что обвинение по делу не может строиться лишь на признании вины самим обвиняемым, оно всегда и в обязательном порядке должно быть подкреплено другими доказательствами.

Мы, конечно, изъяли из квартиры Мерецкова тренировочный костюм, откуда им был выдернут шнур, использовавшийся в качестве орудия убийства, и отправили на экспертизу, надеясь получить заключение, что волокна шнуров этого костюма идентичны нитяным волокнам на шее убитого. Ещё в ближайшие дни запланирована проверка показаний на месте, где Мерецков покажет, где и каким образом он совершал убийство, где оставил тело, откуда он подошёл и в каком направлении ушёл с места преступления. Ход этого следственного действия обязательно будет сниматься на видеокамеру. Точное совпадение малейших деталей рассказа обвиняемого с деталями, зафиксированными в протоколе осмотра места происшествия сразу после обнаружения трупа, укажет суду на правдивость признаний обвиняемого. Но это всё в планах, а пока что судебная перспектива обвинения Мерецкова в убийстве Герасимова остаётся весьма туманной. В общем, чем закончится следствие, покажет время.

— Эх, Серёга, ну и историю ты раскрутил! Молодец! — Зосимыч, кажется, остался в целом мною доволен.

— Да уж. Натуральнейший детектив! — согласился я.

— Вот бы кто написать взялся, забавно бы, наверное, было…

— Угу, кстати, детективам сейчас модно давать совершенно дурацкие, но броские названия типа: «Миллион для белочки», или там «Кощей Бессмертный в кожаных штанах», а тут что… Разве что упомянуть собаку Баскервилей, но «Собака Баскервилей из Средневолжска» как-то не звучит.

— Не звучит, да… Хе-хе! А ты знаешь, как называлось село, на месте которого построен Средневолжск? Некоторые дома этого села, говорят, до сих пор стоят в «старом городе», вот так вот!

— Ну и как же называлось это ваше село? — спросил я, вообще-то без особого интереса.

— Ку-ку-е-во! — торжественно по слогам проговорил Зосимыч.

— «Собака Баскервилей из села Кукуево» — вот это уже намного лучше! — от души посмеявшись, признал я.

29

Понедельник резко и бесцеремонно, прямо с головою окунул меня в рабочие будни. Предстояло выяснить судьбу диктофона: где и при каких обстоятельствах погибший Герасимов приобрёл это специализированное устройство. Важно было увязать в материалах дела прочной капроновой нитью доказательств погибшего человека и металлический предмет, извлечённый из желудка собаки. Для этого нужно направить запросы в десяток организаций, дать поручение органам милиции на производство оперативно-розыскных мероприятий, ведь Герасимов вполне мог приобрести диктофон у кого-то с рук. Также необходимо было подробно допросить близких родственников и знакомых, всех, кто знал о покупке новой игрушки, видел её, а лучше, если даже держал в руках. Потом следовало провести опознание диктофона, а для этого, в соответствии с требованиями закона, нужно раздобыть где-то ещё, как минимум, два похожих устройства, из которых свидетель будет выбирать опознаваемую вещь.

Перед обедом явились на допрос перепуганные хозяева квартиры, которую арендовал для своей преступной комбинации Ракшин, и на пороге которой были задержаны с поличным похитители ребёнка. А своей очереди в наш кабинет уже ожидали домработница семьи Зятченко; дежурившие в день похищения ребёнка и в день задержания бандитов консьержи; продавщица соседнего магазина, у которой бандиты покупали молоко, детское питание и подгузники (Ракшин велел подельникам содержать ребёнка в хоть сколько-нибудь нормальном виде до последнего, мало ли как по ситуации могли перемениться планы криминального бизнесмена). А ещё надо было не забыть официально признать супругов Зятченко потерпевшими по делу о похищении ребёнка, о чём вынести соответствующие постановления, которые объявить им под роспись.

Хорошо хоть новых расследований и материалов мне пока не поручали, своих дел было просто невпроворот. Вообще говоря, если строго следовать букве закона, меня, как присутствовавшего и определенным образом участвовавшего в задержании преступников человека, должны были допросить в качестве свидетеля. Уголовно процессуальный кодекс в случае конкуренции между участием лица в деле как следователя или как свидетеля, требует всегда выбирать второе, потому что каждый свидетель — фигура уникальная, ведь он воспринимает и запоминает информацию всегда по-своему, а каждый следователь, по мнению закона, легко может быть заменён другим, не менее компетентным работником. В моём случае это означало, что вместо меня дело должен был принимать к производству Зосимыч, и без того заваленный по уши работой. Подложить такую свинью приятелю я не мог. К тому же, на это требование закона часто смотрели сквозь пальцы в тех районных прокуратурах, где работал один единственный следователь, ведь тогда пришлось бы передавать дело самому прокурору, а у того, как известно, всегда своих дел по горло: помимо расследования преступлений, прокурор осуществляет еще надзорную деятельность за всеми органами и организациями на вверенной ему территории, а также участвует в судебных разбирательствах, координирует деятельность по борьбе с преступностью и тому подобное. Так что, в своём решении оставить расследование за собой, я не был особо оригинален.

Ближе к вечеру, едва я собрался перевести дух и выпить впервые за весь день стаканчик чаю, меня неожиданно срочно вызвали к прокурору. Настроение сразу испортилось, всё последнее время посещения начальства ничего хорошего мне не приносили. Через несколько минут предчувствия мои оправдались в полной мере.

В приёмной прокурора находилось несколько человек, по виду какие-то чиновники, и с ними вроде бы журналисты. Когда я зашёл в кабинет, помимо самого прокурора Бугаева там находились ещё начальник районного отдела милиции подполковник Белозерский и, ну надо же, сам его светлость мэр — Глава Средневолжской городской администрации Тимофей Иванович Малинин. Сразу стало понятно, чья свита пасётся за дверью. Прокурор сидел на своём месте, Белозерский — сбоку у стола, а Тимофей Иванович развалился в кресле в углу.

Хмуро поздоровавшись в ответ на моё вежливое приветствие, мне предложили присесть к другому краю стола. Прокурор, отводя глаза, со скорбным лицом сообщил:

— Надо признать, в целом ты, Сергей Егорович, с расследованием справился. Такую, понимаешь, нечисть преступную вскрыл в районе, даже в милицию щупальца она запустила, понимаешь ли. В этом плане ты, конечно, молодец. Но…

Повисла пауза, во время которой прокурор, казалось, собирался с мыслями, глядя куда — то себе под ноги, начальник милиции смотрел в окно, а мэр со скучающим видом разглядывал унылое убранство кабинета.

— Но имеется ряд замечаний к тебе, и замечаний существенных, — продолжил, наконец, прокурор, — парень ты вроде и ничего, грамотный, да уж больно какой-то шебутной да непослушный. Указания мои не исполняешь совсем, лезешь, где надо и не надо, на всё у тебя имеется своё мнение. Сроки пропустил процессуальные уже не один раз даже.

Интересно, к чему это он клонит, изумился я.

— Вещдоки у тебя в беспорядке, дела не подшиты, листы не пронумерованы, люди жалуются на тебя, — перечислял Бугаев мои прегрешения.

Я готов был возразить, что загружен до предела всё последнее время, и что просто физически не мог всё успеть, но постараюсь исправиться, однако странное присутствие при разговоре посторонних меня смутило, и я промолчал.

— В общем, — подвел итог прокурор, — у тебя скоро должна быть аттестация на должность, так вот положительной характеристики, уж извини, я тебе дать не могу.

По сути, это означало, что меня не утвердят в должности следователя, в которой я пребывал пока только условно, и, что я не получу классный чин, как не прошедший испытательный срок. Можно было, конечно, обжаловать такое решение — опять обжаловать — нет уж, с меня хватит!

— Это ещё не всё, — снова заговорил Бугаев, — ты в городе навёл шороху, понимаешь, лишнего. Тебе надо было сразу мне сообщить, мы бы тут сами разобрались по-тихому, глядишь, не опозорились бы на всю область.

Да уж, пока бы они разбирались, представить страшно, что бы с ребёнком несчастным стало, но я опять промолчал. А какой смысл был им возражать и что-то доказывать? Они явно уже всё решили.

— Понимаешь, — подал голос начальник милиции Белозерский, — в какое ты положение всех нас поставил? Выходит, прозевали мы тут преступников прямо у себя под носом, практически мафию прозевали! Думаешь, для тебя это останется без последствий? Думаешь, мы сможем дальше, как ни в чём ни бывало бок о бок работать?!

— Сергей, — вновь обратившись ко мне, прервал его тираду прокурор, — есть ведь ещё момент неприятный, у обвиняемых здесь очень много знакомых, и не все они законопослушны. Кое-кто может захотеть отомстить тебе, если ты будешь дальше тут… всем глаза мозолить тут… И тогда даже мы, как представители власти, не можем гарантировать твою безопасность.

Прокурор обернулся к мэру, ища подтверждения своим словам, мэр величаво кивнул. Начальник милиции барабанил пальцами по столу. Прокурор помассировал виски и заговорил снова:

— Лучше всего тебе будет написать заявление по собственному желанию, я завизирую, дела передашь сразу, без двухнедельной отработки и поедешь в отдел кадров, в областную. Я там договорюсь, тебе подпишут всё без проблем и обходных листов. А через годик снова подашь документы в резерв, ничего страшного, я тебе тогда и положительную характеристику дам, но только не в наш район. В общем, думай, но недолго — времени у тебя мало.

— До среды, — неприятным скрипучим голосом весомо произнес мэр.

— То есть, сегодня у нас что, так… понедельник. Значит, завтра ты должен с утра дать мне ответ, — утвердил мне сроки прокурор.

В этот момент дверь приоткрылась и какой-то лысоватый мужичонка, видимо, из свиты мэра, протиснувшись бочком в щелку, взволнованно зашептал:

— Тимофей Иванович, телевизионщики приехали!

Градоначальники приосанились, кабинет быстро стал наполняться людьми. В комнате начались приготовления к съёмке, расставляли софиты, установили на трёхногий штатив видеокамеру, мэра даже причесали, к моему удивлению, меня тоже поставили в кадр, прибыли ещё какие-то журналисты, фоторепортеры, оператор, они начали съёмку.

Сначала выступал мэр с сообщением, что общими усилиями руководителей правоохранительных органов города Средневолжска была выявлена и ликвидирована организованная преступная группировка, куда входили опасные рецидивисты, отпетые бандиты и даже некоторые сотрудники милиции, предавшие идеалы борьбы за закон и правопорядок. Но благодаря усилиям и бдительности других, честных работников Средневолжской милиции (в этот момент я подумал, что на съёмку даже не пригласили ни одного из оперативников, производивших задержание и рисковавших собой), под чутким руководством начальника районного отдела подполковника Белозерского Андрея Ивановича, бандиты в погонах были своевременно выявлены и обезврежены. Теперь их всех ожидает следствие, руководит которым сам прокурор района Валентин Степанович Бугаев, а в скором будущем — справедливый и строгий суд.

Потом слово дали Бугаеву, который заявил, что не потерпит преступности в родном городе, и будет продолжать бороться за законность и неуклонное соблюдение прав и свобод граждан. Он лично, как прокурор, сделает всё, чтобы каждый участник преступлений, совершенных этой группировкой, понёс заслуженное наказание, но строго в рамках закона и только в соответствии с содеянным. Окончательную виновность и размер наказания сможет установить только суд, закончил свою речь Бугаев.

— А вот наш лучший следователь, Сергей Егорович Виноградов, который сумел докопаться до истины в этом непростом деле! — отечески приобнял меня за плечо прокурор, кивнув журналистам. — Он ответит на ваши вопросы по существу дела и о ходе расследования, но только учтите, не выходя за рамки тайны следствия!

Объектив видеокамеры повернулся ко мне. Журналисты задали какой-то вопрос, но я их уже не слушал. Кивком головы поблагодарив прокурора, я встал, помахал рукой удивленным операторам, растерянным журналистам, величавым «отцам города» и молча вышел из кабинета.

Я никогда не любил стучаться в закрытую дверь, и для себя уже всё решил. Наверное, по характеру я не боец.

30

Вот и наступила среда. Прошло всего три недели, как я приехал сюда, в Средневолжск, исполненный надежды на успешное начало карьеры, новую жизнь, перспективное будущее, и вот сегодня возвращался домой ни с чем, без работы, без денег, без определенных планов на завтрашний день.

Вчера я написал заявление об увольнении по собственному желанию и подал его прокурору, потом передал все дела Зосимычу, видимо, заканчивать запутанное следствие по убийству Герасимова и похищению ребёнка Зятченко, сопряжённому с вымогательством имущества в особо крупных размерах, моему приятелю старшему следователю Алексееву всё-таки выпала судьба. Большинство остальных своих безнадежных к производству дел и материалов я в тот же день успешно закрыл, напечатав постановления на скорую руку — пусть Бугаев их отменяет, если захочет.

Потом мы выпили в компании Зосимыча и Баграмяна, который пригубил немного собственноручно принесенного к столу хорошего красного вина. В разговоре старались особо не касаться моего увольнения, говорили больше на отвлечённые темы. Заместитель прокурора рассказывал про своё детство в маленькой горной деревушке в Армении. Зосимыч вспоминал службу в армии и всякие забавные истории, случавшиеся там. Я больше молчал и пил, но спиртное меня не брало, и настроение не слишком улучшалось. Приходили попрощаться со мной и оперативники Выхин с Мельниковым. Они уверили присутствующих, что я — нормальный мужик, что всё у меня будет хорошо и подарили мне на память сувенир — немного помятый набор открыток с видами Средневолжска. Я тупо полистал открытки, некоторые летние волжские виды и правда были очень живописны. В общем, спасибо, конечно, всем этим людям, что нашли время и желание меня поддержать! Несмотря на мерзкое моё настроение, их участие, честно говоря, было очень даже приятно.

Сейчас мы сидим за столом на кухне с Катей, я курю, она держит меня за руку и смотрит в глаза.

— Неприятно, конечно, уезжать вот так, ни с чем. Как ты считаешь, я должен был остаться и бороться?

— Я не знаю, — Катя сжала мою руку, как бы выказывая поддержку, — сама не очень люблю плыть против течения. Думаю, ты поступил так, как посчитал нужным, и это — самое правильное.

Я смотрел в окно, там снова валил плотный снег, морозы отступили, и город опять укутало сплошное белое покрывало. На миг вспомнилось то ощущение вселенского одиночества, которое я испытывал когда-то, словно в прошлой жизни, а на самом деле всего-то пару недель назад.

— Да, я совсем забыла, тебе хозяева Баси передали вознаграждение за её находку, — Катя протянула мне конверт, из которого выглядывали денежные купюры.

— Спасибо, но не стоило, наверное, это брать. И в любом случае, половина суммы по праву принадлежит тебе, — возразил я и не взял деньги.

— Дурачок, я в Москве заработаю без проблем, а тебе нужно будет сейчас работу искать и на это уйдет какое-то время, — Катя всунула мне конверт в руку, — а хочешь, купи на них себе мобильный телефон, тогда я тебе буду на него звонить!

— Да уж, всё, что сумел здесь заработать — это старушкин портсигар, набор открыток, да вот вознаграждение за случайно найденную собаку, — улыбнулся я, — от четы подпольных миллионеров Зятченко я не услышал даже простого человеческого «спасибо», а от прокурора вообще мог выговор за процессуальные нарушения схлопотать, если бы не написал заявление.

— Всё равно, это не так уж мало! — с энтузиазмом заявила Катя. — Видишь, собаки и кошки способны приносить деньги. Может тебе стать дрессировщиком? Хотя нет, надо что-то близкое к специальности. Например, детективом по розыску домашних животных!

— Ага, отращу себе дурацкий чубчик, как у Джима Керри, и буду сводить с ума окружающих невероятными ужимками и весёлым придуриванием! — улыбнулся я.

Катя весело и звонко рассмеялась, я, заразившись её непосредственностью, тоже захохотал. М-да уж, перспектива та ещё!

— Не переживай, Серёж, работа — это ещё не самое главное. Её всегда можно найти при большом желании. Гораздо труднее найти близкого человека, того самого, который так нужен тебе, а мы с тобой тут это сумели.

— Найти только для того, чтобы сразу расстаться, — мрачно сказал я. Катя в пятницу возвращалась в Москву.

Неожиданно Катя встала, обошла стол, обняла меня сзади и прямо в ухо, слегка волнуясь, прошептала:

— Ну и что! Зато я знаю, что у меня есть ты, а я — у тебя. И я обязательно приеду, потому что я тебя люблю!

— Я тебя тоже люблю, — машинально ответил я, и тут меня словно ударило током. Вы слышали?! Она меня любит! И сама сказала это только что!

— И я! И я тебя тоже люблю! Очень-очень люблю! — выпалил я, повернувшись к Кате, прижав её к себе и глядя прямо в глаза.

Это полностью меняло дело.

Content

Собака Баскервилей из села Кукуево
Александр Сергеевич Елисеев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30