Виталий Чижков

Каисса

Художественное оформление Василия Половцева

© Виталий Чижков, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Пролог

Аркат.

23 апреля 2034

Допотопный макбук хрипел так, словно ему перерезали горло. Надтреснутый, как голос шансонье, экран слабо освещал полумглу уснувшей кофейни. Сборка эксплоита[1] далась машинке нелегко, а генерация фейковой учетной записи заставила кулер работать на всю катушку. Того и гляди макбук поднимется в воздух и улетит со стайкой наблюдательных дронов – патрулировать ночную Тверь. Аркат Ли отставил чашку с чаем и положил руку на корпус. И тут же отдернул – ноутбук был раскаленным!

Консоль выплюнула серую надпись:

root@kaissa:~# _

Есть доступ к Каиссе! Аркат победно воскликнул. От волнения он ощущал себя шестью литрами бурлящей крови, переливающейся в воздухе тончайшими струйками, которые образовывали сутулую тощую фигуру.

Пальцы молодого человека быстро-быстро зашерудили по затертым добела клавишам. Нужно было подтвердить успех.

За окном завис дрон. Чем не нулевой пациент? Аркат молниеносно вогнал в консоль пару строк. Успех: наблюдатель № 376643 оказался под контролем. Хакер понажимал на макбуке стрелочки – дрон в ответ покачался туда-сюда. Аркат развернул гаубицу камеры на окно кофейни – на ноутбуке выплыло изображение сидящего в экранном освещении Ли.

«С ума сойти – вся Россия на кончиках пальцев!» – подумал Аркат.

Он пил чай в попытке унять нервы и наблюдал за картинкой. На ней-то он и заметил за своей спиной движение – три дюжих фигуры, бесшумно возникших из ниоткуда. Люди в черных куртках и черных балаклавах сливались с обстановкой кофейни. Лишь их люминесцентные нашивки «Бюро», отражавшие тусклое свечение экрана, будто парили в воздухе.

Через пять часов Аркат, облаченный в тюремную робу, шагал по длинному коридору колонии особого режима номер триста тридцать семь в камеру номер ноль: искусственный интеллект Каиссы сгенерировал приговор – двадцать пять лет.

До две тысячи тридцатого года Аркату пришлось бы сидеть под домашним арестом или в СИЗО, разговаривать со следователями, присутствовать на судебных заседаниях. Сегодня же от десяти тысяч судов и восьми тысяч следственных изоляторов в России осталось штук десять первых и не более двадцати – вторых. А путь от места преступления до тюремной камеры в большинстве случаев занимал ровно столько времени, сколько нужно на дорогу в вагонзаке или автозаке.

Мобильный телефон отобрали, только когда подъезжали к Сандовскому району. Поэтому у Арката было время на лихорадочный поиск в Интернете по запросам: «блатные понятия», «как вести себя на зоне чтобы не стать петухом» и «как правильно заходить в тюрьму».

– Мир вашему дому, – поздоровался Аркат, когда за спиной закрыли дверь камеры. – Кто смотрящий в хате?

В голове была каша из информации: не пожимать руку, не разговаривать про интимную жизнь, избегать работы на администрацию, выяснить, «черная» колония или «красная»…

«Хата» была больше похожа на гостиничный номер: широкое окно без решеток, много места, люстра, светлые обои, занавески, подоконник с кофемашиной на нем, настенные полки с книгами. Вдоль стен – четыре диванчика, обитых зеленой кожей. Возле каждого – небольшая тумбочка. На тумбочках – ноутбуки и смартфоны, несколько устаревшие. В углу камеры – комод с пыльным принтером.

Аркат мучительно вспоминал, как называются спальные места на жаргоне.

Вспомнил:

– На какую шконку вещи бросить можно?

Ответа не последовало. Посреди камеры за огромным круглым журнальным столом в бескаркасных креслах сидели три татуированных зэка в серых робах и увлеченно играли в карты, не замечая Арката. На столе стояла чабань[2], большой глиняный чайник, дымились пиалы. Разве что кальяна не хватало.

– Матушку Удачу, сто тузов по сдаче! – проявил вежливость Аркат поговоркой, прочитанной на сайте «Честный каторжанин».

Зэки продолжали громко общаться между собой, игнорируя первохода и метая карты на стол.

«После приветствия при заходе в хату может не последовать реакции; тогда нужно громко обозначиться – назвать имя, статью и срок», – вспомнились слова из поста на «ЧК».

– Ли Аркат Адильевич! Статья двести семьдесят четыре! Пункт один![3] Четвертной чалиться заехал к хозяину!

Зэки замолчали и уставились на Арката с изумлением. Наконец-то обратили внимание! Сердце так и выпрыгивало из груди. Статья вроде не зашкварная.

– Вечер в хату! Часик в радость! Чифир в сладость! – закрепил свой успех Ли.

– Да ладно! Правительственный сайт хакнул?! – спросил совсем молодой зэк, лысый и беззубый. – Никак Каиссу ломанул? А?

За столом все засмеялись.

– Ну… Да, я эксплойт залил на один из ее серверов, и меня сразу скрутили, – ответил Аркат.

Смех затих.

– Каиссу невозможно взломать: там ее Управление «К» охраняет, шифрование RSA-240, да и Каисса самомодифицироваться умеет, – хриплым голосом сказал второй зэк, высокий нордический блондин. – Надо быть безумным, чтобы пытаться ломануть правительство.

– Я тут главный, – сказал третий зэк, перекачанный мужчина лет сорока, и протянул руку. – Даю тебе погремуху Разноглазый – смотрю, у тебя гетерохромия. Но вообще у нас тут все блатное не принято. Видно, что ты гуглил всю дорогу досюда ауешные[4] понятия. Не стоило.

Аркат пожал всем руки. Его пригласили к столику. Дали пиалу. Зеленый чай.

Только сейчас он увидел, что карты на столе – это колода MTG[5]. Проступили и другие детали, которые Ли не заметил сначала из-за волнения: на полках стояли книги по программированию, настройке сетей, математике. Татуировки на зэках были не тюремные, а скорее хипстерские – треш полька, блекворк, биомеханика.

– Скажи-ка мне, Аркат, какие уровни у сетевой модели OSI? – спросил главный.

– Физический, канальный, сетевой, транспортный, сеансовый, представления и прикладной. Мнемоническое правило: «Футбольный клуб „Спартак“ только слабых привык побеждать». – На секунду Ли почувствовал себя на собеседовании.

– Молодец, – подмигнул главный. – Просто хотел убедиться, что ты тоже айтишник. Мы тут все по соответствующим статьям сидим. Меня зовут Иван Гремучкин, кличут Фармаколог, сижу по сто восемьдесят третьей[6]. Работал на фармацевтическую компанию и сливал базы данных конкурентам. Как только Каиссу запустили, все обнаружилось. И вот я здесь. Этот, – Иван указал на блондина, – Василий Кормуша, Кукловод, двести семьдесят третья[7]. Он написал вирус для умных домов и роботов-помощников. Запустил в систему безопасности на Рублевке. Роботы начали красть драгоценности у хозяев и выносить их из дома. Камеры наблюдения при этом отключались. Драгоценности роботы-помощники клали в роботов-курьеров из доставки. Те привозили их Ваське. Все вскрылось, когда начали патрулировать дронами – там Кукловода быстро спеленали.

– Я Андрей Пасечник. Сто тридцать первая, – сказал лысый парнишка.

– Это же «Изнасилование»? – переспросил Аркат.

– Ага. У Андрюши по этой статье, между прочим, больше восьмисот эпизодов, из них шестьдесят – с мужчинами. Кликуха Калигула, на пожизненном.

У Арката отвисла челюсть.

– Рот прикрой, Разноглазый, – ухмыльнулся Фармаколог. – Андрей просто скрипт-кидди[8]. На форуме скачал какой-то брутфорсер[9] и подобрал пароль к какой-то сетке, сам не разобрался, к какой именно. И запустил DDoS-атаку. А то была федеральная сеть секс-игрушек с удаленным управлением. По всей стране вибраторы с ума посходили. А между прочим, атака на секс-устройство квалифицируется как изнасилование.

Аркат сидел красный, пытаясь не захохотать.

– Забавного мало, на самом деле, – подытожил Фармаколог, давясь от смеха. – Андрея сначала на обычную зону отправили, ему там зубы выбили. Статья-то – сам понимаешь… Но вот теперь сюда привезли. На всю жизнь.

– Ничего не на всю жизнь! – воскликнул Калигула. – Я сейчас работаю над новой прошивкой для дорожных камер, чтобы их нельзя было обмануть. А еще они вообще все-все нарушения будут уметь фиксировать. Мне за это досрочное дадут сразу после релиза.

– Короче, Андрей опять хочет поиметь тысячи людей, – подытожил Кукловод.

Аркат.

Май 2034

В целом жилось Аркату в колонии неплохо. Как в санатории. Сама колония и была раньше туристическим санаторием – ИТК тут появилась в тридцать втором году, когда тюрьмы были переполнены под завязку и Партия Равенства взялась реформировать всю пенитенциарную систему. В ходе мозгового штурма пришли к плану создания особой колонии с мягким режимом, с упором на фермерское хозяйство. Чтобы можно было отлучаться из нее ненадолго, без ограничений принимать родственников. Чтобы труд оплачивался. Чтобы была работа с психологами, отсутствовали автоматчики и решетки, были возможности для получения образования. Такой режим позволил бы легче интегрировать заключенных в общество после отбывания наказания и, соответственно, снизить число рецидивов. Как следствие, разгрузить тюрьмы. В Норвегии до сих пор существовала подобная колония на острове Бастой, которая показывала отличную статистику – за счет работы на земле особо опасные преступники ресоциализировались лучше и процент рецидивов сократился. Модель была отличная еще и потому, что подобная тюрьма символизировала бы свободу, а это Партии было необходимо позарез.

Сначала, как и в Норвегии, в триста тридцать седьмую колонию перевезли осужденных по тяжким статьям. И тут эксперимент начал проваливаться: в окружающих деревнях резко подскочил уровень криминала – заключенные просто приходили туда и бесчинствовали, убивая, воруя и насилуя. Пришлось стянуть в этот район спецназ и организовать патрули. Затем обнаружилась другая проблема – после того как в СМИ появились новости о жизни колонии, горожане, находящиеся за чертой бедности, начали нарочно совершать преступления, чтобы попасть в инновационную ИТК.

Закончилось все тем, что местные собрали ополчение и, как в Средние века, пришли с факелами штурмовать тюрьму, чтобы линчевать заключенных. Потому что была некоторая несправедливость в том, что самые мерзкие преступники жили лучше, чем обычные граждане. Подтянулись спецназовцы, и все вылилось в кровавую баню.

С тех пор Партия расселила всех выживших по обычным тюрьмам, а триста тридцать седьмая стала колонией для киберпреступников, по укладу ничем не отличавшейся от любой компании-аутсорсера на воле – та же работа на банки, страховые и ретейлеры за мелкий прайс, много овертаймов и менеджеров, стремившихся выжать из сотрудников как можно больше кода за как можно меньшее время. Конфликты с местными прекратились: айтишники были контингентом, желанным в деревнях – миролюбивым, денежным, ценившим все фермерское и аутентичное, в том числе хозяйственных и ласковых женщин.

Аркат уже через три недели привык к заключению. Он начал ходить на массаж, заниматься в спортзале. А в качестве хобби записался на курс писательского мастерства, который вели в Центре Политинформации – лектории прямо в стенах триста тридцать седьмой. С большим удовольствием он занимался сочинительством, а однажды ему даже представилась возможность рассказать о своем творчестве сокамерникам из нулевой.

По вечерам все в «хате» Разноглазого занимались тем же, чем занимаются абсолютно все люди, хоть немного разбирающиеся в программировании, – мечтали создать крутую игру, которая принесла бы много-много денег. Пока остановились на этапе общей концепции.

– Аркат, может, у тебя есть какие-то идеи интересные? – спросил Фармаколог в один из вечеров. – Мы уже определились с движком. Калигула изучает курсы по моделированию и учится рисовать текстуры. Нужна идея сюжетки.

– Я тут написал синопсис к книге. Хочу, знаете ли, стать писателем и уйти из программирования, – ответил Аркат. – Крутой мистический сюжет. Возможно, подойдет…

– Излагай!

– В общем, там у меня следующие персонажи: Демон – это наш главный герой – и Ангел, его противник. У Ангела одна рука нормальная, а вторая покалеченная. Еще есть Блудница, наполовину девушка, наполовину змея. Ее предстоит спасти из плена религиозной секты. Нам должен помогать некий Защитник, я его представляю как двуглавого Цербера. Однажды прошел сильный дождь, с громом, шаровыми молниями и затянувшими небо фиолетовыми облаками. И Демон пробудился. В таком огромном столбе пламени. И начал, короче, искать Блудницу…

– Если это будет игрой, то получится «Марио»!

– Да, как «Марио» прям, – продолжил Аркат. – Ему противостоял Ангел, а защищал Демона… Защитник. Вот. Ангел тоже пробудился во время грозы с фиолетовыми облаками.

– Где ты вообще фиолетовые облака видел? – спросил Калигула.

– А Защитник, – сказал Фармацевт, – он откуда появился?

– Я думаю, он вообще как-то стал причиной этой грозы и с него все началось, – ответил Аркат.

– Что-то слабо. Прямо скажу, сюжет – говно, – заключил Фармацевт. – Такую книгу никто читать не будет. И в игру играть тоже. Избито. Какое-то боевое фэнтези, а Защитник твой – как попаданец. Не в обиду, Аркат.

– Да нормальный сюжет! – обиделся Ли.

– Я тут в шахматы играю с одним парнягой, – сказал Кукловод, который все это время сидел на своем диване в очках виртуальной реальности. – Пересказал ему.

– И?

– Он отключился.

Часть первая

Глава 1

Матвей.

10 августа 2035, ночь с четверга на пятницу

Матвей смотрел в окно и не верил своим глазам: грозовые тучи фантастического ярко-фиолетового цвета выворачивало таким мощным ливнем, что казалось – кто-то стоит снаружи и поливает стекла из шланга. Поросший бурьяном пустырь раскинулся до горизонта там, где вчера стояли новостройки элитного жилого комплекса. Темноту за окном озаряли неестественно частые вспышки молний. Как стробоскоп на той дискотеке, на которой Матвей упивался коктейлями и целовался с Настей еще несколько часов назад.

По пустырю то плавно летал, то начинал метаться десяток шаровых молний, переливающихся лиловым, разнося по округе глухое жужжание, словно гигантские пчелы.

Матвей обернулся – секунду назад он стоял в своей комнате, а теперь это была какая-то халупа с мусором на полу и клочьями пыльной паутины по углам. Темнота. Звуки радио. Запах табака, пота и мочи. Другая мебель, а стены как будто сузились. Куда-то подевалась роскошная кровать, на которой только что лежала обнаженная, уснувшая в алкогольном экстазе Настя. На этом месте стояла не то койка, не то раскладушка. На ней притаилось маленькое существо, забившееся в самый угол, в тень от иссохшего старого шкафа. Молниевый стробоскоп высветил худенькую девочку лет шести в замызганном платье. Она сидела, уткнув лицо в колени, плечи ее дрожали.

«Не оставляй меня здесь!» – донеслось из угла. Голос шепелявый и слишком низкий для ребенка, словно надтреснутый, сорвавшийся от недавней истерики.

«Не стоило бухать под антидепрессантами», – подумал Матвей. Он медленными шагами подошел к девочке. Она подняла голову, и на молодого человека уставились две пустых глазницы. Зияющие дыры на красивом детском лице, исчерченном дорожками слез; сальный локон серого цвета ниспадал куда-то вглубь черепа…

Матвей проснулся с немым криком. В своей кровати, в своей комнате. Он кричал и кричал от страха, но наружу не вырывалось ни звука. По-прежнему слышалось лишь посапывание Насти и тиканье часов. И сердце грохотало так, словно Ларс Ульрих молотит соло.

Сонный паралич – оставалось только лежать и стрелять глазами по темной комнате.

«Я не боюсь тебя, чертик, возьми меня с собой. Где ты там живешь. В аду?» – вдруг сказал шепелявый девчачий голос откуда-то сбоку почти в самое ухо.

Настя, не просыпаясь, подалась на Матвея, навалилась, рассыпав по его лицу свою ярко-рыжую гриву. Сонный паралич отпустил, голос из сна уполз в зазеркалье, и Матвей наконец-то смог проснуться. Собственный крик еще жил в голове. Хорошо, что никто не услышал.

Время было уже предрассветное. Сон и паралич так напугали Матвея, что было ясно – заснуть снова не получится.

Он побрел в ванную. Душ. Холодный. Горячий. Холодный. Мощный, как те струи дождя из сна.

Потом ядреный пуэр. Дорогой, из чайного бутика, но все равно воняет водорослями, как дешевый. Тяжелая пивная кружка чайной нефти, чтобы не умирать от сонливости сегодня в Редакции. Уже с утра было намечено несколько встреч, дню предстояло быть длинным и тяжелым. А с учетом непростой ночи, тревожного сна и раннего пробуждения – поистине невыносимым и тягучим, как слюна алкоголика.

Хорошо хоть, что сегодня пятница.

Когда Матвей сидел на кухне с кружкой чая и книжечкой Несбё, окно распахнуло ветром и на пол полился поток воды – на улице громыхнуло так, что отозвалось в кишках. Гроза! Кое-как справившись с оконной рамой и отгородив ею пространство между домашним уютом и ошалевшей стихией, Матвей увидел небо за окном. Оно было затянуто ярко-фиолетовыми тучами. Неприятный холодок прошел по телу: страшный сон словно опять вползал в реальность, и от этого становилось не по себе.

Матвей.

10 августа 2035, пятница

Девять тридцать четыре. Уже надо бежать.

До Редакции от дома пятнадцать минут через парк. Гроза и правда показала свою мощь – повсюду большие лужи, разметана листва по асфальту. Вырваны деревья. И десятки мертвых наблюдательных дронов – никакая металлическая защита не уберегла их от ночного шквального ветра. Они валялись в лужах или торчали в кронах деревьев, как елочные игрушки.

Матвей поежился.

Пару лет назад, после того как Партия Равенства ввела контроль за улицами при помощи мелких квадрокоптеров с камерами, преступность в районе снизилась еще на четырнадцать процентов. Матвей тогда работал простым журналистом и писал об этом. Прежнее глобальное видеонаблюдение, которое после принятия Закона о Прозрачности облепило городские стены, забралось в подъезды, каталось целый день в общественном транспорте, не обеспечивало должного уровня безопасности, сколько бы камер ни включало, хоть десятки тысяч. Люди жили небогато и не брезговали разбоем. Психопаты буднично резали и насиловали по темным углам. Горожане быстро сообразили, что у всех камер есть слепые зоны. Что камеры можно закрашивать, разбивать, завешивать. Что лица можно скрывать под капюшонами. Поэтому каждый десяток обычных камер снижал количество преступлений на ничтожные доли процента.

Дроны же были динамичны и неуловимы. Управляемые искусственным интеллектом, они формировали разум улья и активно обменивались данными о траекториях полета, чтобы транслировать бесшовную картинку всех улиц. Их нельзя было просто так сломать: они резко поднимались вверх в любой непонятной ситуации, а вокруг тут же собирался целый рой «рассерженных» квадрокоптеров. Ни одному жулику уже было не скрыться – дроны преследовали до тех пор, пока его не пеленал отряд ППС. Минут через десять этот неудачник сидел в обезьяннике с выкрученным в ноль социальным рейтингом. А без рейтинга жизнь его фактически обесценивалась.

Матвея раньше избивали на улице, поэтому вид рассыпанных по лужам дронов сигнализировал о потенциальной опасности: кто знает, во что мог превратиться чистый город добрых людей, даже на несколько часов пропавший из поля зрения правопорядка? Матвей смотрел на поверженные стихией дроны и чувствовал себя обнаженным.

Но время не терпело. К счастью, до работы удалось добраться без опоздания и приключений.

Глава 2

Десять лет назад из-за цепочки экономических кризисов разница между богатыми и бедными стала катастрофической. Повсюду начались погромы. Потом обедневшие обыватели, поняв бесполезность выступлений против власти, обратили свои кулаки против сограждан. Страну захлестнула волна криминала. Даже вылазка в продуктовый представляла собой настоящий рейд, в который лучше было собрать несколько надежных мужчин из числа соседей и выдвигаться за покупками вместе.

Партия Равенства образовалась стихийно и возникла будто из ниоткуда. Не как фаланга радикалов, не как полноценная официальная партия, не как революционный комитет. Прежняя власть как-то незаметно разбежалась по зарубежью, а оппозиции сроду не водилось; по сути, возглавить страну могла любая организованная сила, вот только смысла в этом никто не видел – поживиться было нечем. Партия Равенства беспрепятственно вползла в Совет Федерации и Госдуму и начала сыпать реформами и законами. То, что за границей делали только в качестве эксперимента, то, что какое-то время жило в странном Китае, то, о чем писали фантасты, теперь становилось действительностью, оглашаемой дикторами правительственного телевидения.

Партия пролоббировала социальный рейтинг и цифровой паспорт. Блокчейн[10], цифровой рубль, принудительный сбор биометрии. Все эти замысловатые слова значили одно – теперь у каждого гражданина будет индивидуальное количество баллов, которое определит его жизнь. В бюро кредитных историй и банковских системах быстро нашелся ответ, сколько кому баллов назначить. Система кредитных конвейеров уже давно умела оценивать благонадежность людей по их образованию, опыту работы, заработку, семейному положению и наличию задолженностей. Оставалось немного подкрутить коэффициенты, смешать их с данными судов, приставов, нотариусов – и вуаля, каждый получил свою циферку, которая обозначала, будет ли человек пользоваться общественным транспортом, будут ли ему продавать алкоголь, давать кредиты. Примут ли его в больнице, зачислят ли в учебное заведение, зарегистрируют ли брак. Будет ли он вообще на свободе.

Сначала казалось, что подобные выкрутасы еще сильнее обозлят людей. Но это подействовало как звонкая пощечина истерящей женщине – граждане вдруг остановились в своем запале и растерянно посмотрели вокруг. Потом на свои баллы. Потом в свой электронный кошелек – в недоумении.

Партия Равенства воспользовалась затишьем и залатала раны пылающей и уставшей страны пониженной ставкой по кредитам, единовременными выплатами, гуманитарной помощью, налоговыми льготами.

На короткое время, как дым от пожарища, появились на русской земле правозащитные организации из Европы. Самые разнообразные, они разнюхивали и пытались понять суть социального рейтинга, листали свои нормативно-правовые акты о личных свободах, связывались с юристами из Партии Равенства. Нашли горячую поддержку в лице озабоченных своей неприкасаемостью и интимностью местных граждан. Не всем нравилась новая система, кто-то видел в ней ограничения.

Но и тут у партийцев нашелся аргумент. Все люди уже десятки лет жили в Интернете, пользовались электронными сервисами и приложениями. Ставили галочки и цифровые подписи куда попало, не глядя вбивали коды эсэмэсок в какие-то окошки, подмахивали бумажки. Даже у самой дремучей старушки в век информационных технологий да нашлось какое-то согласие, дающее карт-бланш на владение всей ее подноготной.

Оставалось собрать это все вместе, зафиксировать с юристами и заткнуть всем недовольным пасть, оставив их шуршать своими шапочками из фольги в недрах конспирологических форумов. Сил сопротивляться уже не было ни у кого. Правозащитные организации откланялись и уехали туда же, куда парой лет ранее мигрировали прежние отечественные политики.

Так Партия Равенства решила еще одну проблему, залатала еще одну течь и половчее ухватила топор, прорубавший намеченное направление.

Это уже потом введут чипирование, отслеживание геолокации, камеры повсюду, системы распознавания лиц, полный отказ от наличных. Потом как явления исчезнут криминал с улиц, терроризм, эпидемии, кражи и теневой бизнес. Потом появится Бюро со своей Каиссой.

Каждому горожанину предстояло пройти свой путь, чтобы привыкнуть к тому, что нолик на дисплее страшнее тюремного срока. Или что жужжащие, почти игрушечные дроны легко унимают ярость от голода и нужды. Но прямо сейчас Партии Равенства предстояло решить несколько неотложных задач.

Матвей.

10 августа 2035, пятница

Говорят, что история иногда оправдывает принятые политические решения. Но нельзя было ждать историю, эту старуху, по лживости уступающую только статистике. Срочно нужно было создать такие СМИ, которые выполнили бы всю работу за нее. Которые со снайперской точностью расставили бы точки над «i» и которым люди верили бы как себе.

Так появилась Редакция. Открыли ее в Твери, чтобы придать налет «провинциальности», которой люди больше доверяли. Ее здание стояло в промышленной зоне. Раньше оно было ткацкой фабрикой, но теперь это четырехэтажное кирпичное строение превратилось в бизнес-центр. Дизайнеры смогли обыграть его индустриальный вид и придать эстетику лофта. Внутреннее рабочее пространство с высоченными потолками, светлое, со стеклянными перегородками, книжными стеллажами, большими зеркалами и эргономичной мебелью ярких цветов удачно контрастировало с оставленными на виду металлическими несущими конструкциями и большими вентиляционными трубами.

Матвей работал в Редакции уже семь лет, с самого основания. Кажется, еще вчера он, робкий студент журфака, пришел на практику. И вот сейчас он шагал по роскошному холлу заместителем главного редактора.

Обычно Матвей заходил в Редакцию вальяжно – в свои двадцать пять он командовал целым полком журналистов, операторов, маркетологов, фотографов и еще бог знает кого. Выглядел он значительно старше своего возраста. В пшеничном топ-ноте[11] пробивалась седина, лоб казался огромным из-за выпадавших волос. Десятка два лишних килограммов добавляли еще немного возраста и толику солидности. Завершала образ длинная борода, тоже с проблесками седины. В остальном Матвей также старался немного накинуть себе: классический строгий костюм, крупные часы, запонки с брильянтиками, зажим для галстука, маниклип с наличными, от которых уже давно отказались. И громоздкие, страшно дорогие и не идущие ему очки. При стопроцентном зрении.

Кабинет Матвея был строг и предельно лаконичен – три кожаных кресла и огромный стол с пресс-папье и лампой. При этом стол всегда пустовал, потому что во время работы на нем ничего не было, кроме ноутбука и телефона. Всю стену за спиной занимал застекленный стеллаж, заполненный книгами Достоевского, Ницше, Канта, Юнга, Хемингуэя и другой классикой в толстых переплетах. Их Матвей, несмотря на журналистское образование, не читал. Любимые детективы хранились дома.

Также дома, подальше от глаз коллег, хранились и кислотные мультяшные футболки, стопки комиксов, радиоуправляемые машинки и фигурки супергероев. Своей по-детски неформальной натуры Матвей стеснялся и думал, что никто из окружающих не стал бы считаться с ним, если бы не маска большого серьезного дядьки. Может, и не культовой пока личности, но уже явно человека с претензией. По этой же причине замглавреда никогда не приглашал на корпоративы Настю. Помолвка с татуированной вокалисткой панк-группы на пользу имиджу не пошла бы.

Демонстративная солидность Матвея и строгость его кабинета хорошо сочетались с холлом и переговорными для встреч гостей, но сильно выделялись на фоне остальной Редакции. Она больше напоминала хипстерский коворкинг огромных размеров. Стояли гам и суета, трещали клавиатуры, пахло кофе. Дресс-кода не было. Сотрудники Редакции, которым не нужно было появляться в кадре или разговаривать с гостями, предпочитали носить удобную и яркую одежду с оригинальными принтами. Каждый стремился подчеркнуть свою индивидуальность и отличаться от остальных. Но так как это делали все, то стили теквир или неряшливый субкультурный фэшн, казалось, превратились в униформу.

Сегодня же Матвей шмыгнул в дверь Редакции впопыхах. Ночной кошмар не шел из головы, тревожности добавило отсутствие Наблюдения на улице. Да и начинающаяся через пару минут встреча тет-а-тет с главным редактором подгоняла.

Вот главный редактор как раз соответствовал царящему вокруг духу бунтарства. Максим Леонидович Павлов, для коллег просто Макс, за глаза – Мэд Макс или, с уважением, Макмэн. На каждый день месяца у него была крутая цветастая футболка оверсайз и пара кроссовок – подлинный сникерхед[12], увешанный с ног до головы гаджетами. И неизменный клубный пиджак с вышитым на нагрудном кармане лого Редакции. Кабинет Макса напоминал магазинчик комиксов, набитый игрушками и всякими сувенирами, отсылавшими к поп-культуре и знакам времени.

Все бы ничего, вот только Максу было семьдесят восемь лет. Отлично сохранившийся, поджарый, с густой и хорошо прокрашенной шевелюрой только от барбера. Его чересчур молодежный стиль смотрелся неожиданно органично и совсем не странно. Главред не молодился – он и правда всегда соответствовал эпохе.

В его жаргоне был сленг нескольких поколений. Человек-китч, он мог прийти на важное собрание с инвесторами и политиками в маске Бэтмена. Или на потеху окружающим пранкануть какого-нибудь новичка раза в четыре младше. Но ни у кого и в мыслях не было навесить на Макса ярлык престарелого чудака. Ореол акулы пера и делового человека, с нуля поднявшего критически важный для нового правительства голос медиапространства, окружал Максима Леонидовича и недвусмысленно давал понять, персоной какого уровня тот является.

Ему довелось побывать и редактором старых газет, и ведущим прежнего телевидения, видеоблогером, инфлюенсером, а теперь вот и амбассадором бренда «Партия Равенства». Хайп, инфоповоды, сплетни и пиар были его стихией, в которой он жил уже полвека и знал о ней все. И ставку в работе Редакции делал не на журналистику и репортажи, а на тренды видеосообществ, лидеров мнений в соцсетях и многое другое. Он глубоко понимал клиповое мышление обывателей и манипулировал им из своего главредовского кресла.

А его подход… Однажды Партия запланировала законопроект, обязующий чипировать не только взрослых, но и детей. Чтобы с младых ногтей привыкали к Прозрачности. Но детишки – это же святое; вонь поднялась страшная. Тогда главред взял и отвез на дачу своего внука. И объявил его без вести пропавшим. Почти месяц все столбы в городе были оклеены его фотографиями, добровольцы прочесывали километры лесов круглыми сутками и уже сдались. Трагедия несусветная, главред утирал слезы на все камеры, которым это только было интересно. А потом «нашел» внука. Благодаря тому, что самолично его когда-то чипировал и наконец-то чип ожил и подал сигнал. Ну это Максим Леонидович, конечно, блогерам и журналистам сказал, на самом-то деле у его внука не было никакого чипа. Да и сам Макс не носил чип, у него был иммунитет от социального рейтинга и чипирования – Бюро имело вайт-лист элиты, которую нельзя отслеживать просто так. После этого и последовавшей информационной кампании горожане сами повели своих отпрысков зашивать чипы в руку. А законопроект, кстати, так и не появился.

Вот такой мэтр был у Матвея в начальниках. Под его руководством Редакция с самого начала реформ показывала людям светлую сторону новой политики: как видеонаблюдение и чипы помогают находить заблудившихся стариков в лесу. Как Каисса отслеживает сердечные приступы через датчики и присылает скорую одиноким людям. Как предотвращают теракты благодаря дронам. Как сократилось количество мелких хулиганств и правонарушений. Как классно живется добропорядочным гражданам с высоким рейтингом, какие у них низкие процентные ставки по кредитам. Как прозрачность цифрового рубля позволяет ловить за руку взяточников. Что ради личной безопасности и хороших условий жизни поступиться кусочком свобод – это, считай, взять по скидке.

Редакция включала в себя множество каналов, радиостанций, подкастов, сайтов, блогов на всех площадках, добивалась упоминаний от знаменитостей и даже пролезла в музыку и литературу. Имелся и иностранный сегмент, транслировавший те же идеи, но уже за рубеж, чтобы не считали, что в России варварская диктатура, как в Китае, а прочно связывали страну с либерализмом и расцветом информационных технологий. И работали над этим не сотни – тысячи людей под началом Максима Леонидовича. Их общий голос проре́зался и смог так гаркнуть на всю страну, что даже молодежь начинала день с новостей. Действительность менялась так стремительно, что непозволительно было пропускать их мимо ушей.

Отдельным направлением работы Редакции была утилизация неудобных вопросов к власти. Откуда вообще появилась Партия и кто все эти люди? Если она возникла стихийно и в духе времени, то почему использовала технологии, которые оттачивались годами, со времен пандемийных «умных городов»? Кто спонсирует всю эту инфраструктуру? Отвечать на эти вопросы предстояло Матвею, потому что он со временем возглавил Отдел Утилизации Сплетен. И он исправно на них отвечал посредством блогерских расследований и инфоповодов.

Сейчас у главреда была очередная парочка заданий для своего сына – Матвей скрывал свое родство с Мэд Максом так же тщательно, как помолвку с Настей и комиксы под кроватью. Сыновней любви, да и вообще теплых чувств Карпов не питал. Лишь снисходительную признательность за высокую зарплату и безупречное развитие карьеры, обеспечиваемые главредом младшему из восьми детей.

Матвей пришел без опоздания, минута в минуту. Максим Леонидович сидел и заполнял какие-то бумажки.

– Привет. Мне бежать уже надо, так что можешь не садиться. Буду краток – к концу месяца мне от тебя нужен репортаж с острова Бюро. И второе – развернутое эссе, посвященное свободе как понятию, для литературного журнала. Преподнесем как самиздат, у тебя же остался тот аккаунт, под которым ты всякую мишуру про сверхъестественное пишешь, да? Сколько там подписоты?

– Да, остался, веду. Почти тридцать тысяч.

– Отлично. Посыл эссе в том, как нам всем тут хорошо живется при Партии и какие мы все тут свободные. Осилишь, да?

– Осилю. А что писать надо?

– А ты вот сам как считаешь, ты свободный человек или нет?

– Ну… да, в целом. Ну типа работаю на любимой работе. Пишу вот рассказы свои в Сети, с читателями общаюсь.

– Не читал, извини, занят. Да и не мое это. Вообще, редакторы говорили, что неплохо у тебя там все. Говорю, давай за ниточки дерну и будешь издаваться, может, из тебя По новый выйдет али Лавкрафт, а?

– Не надо, спасибо.

– Так-так-так. Что там, значит, свобода для тебя – это заниматься чем-то любимым, да?

– Ну деньги вот есть, квартира нормальная, машина, в путешествия с Настюхой гоняем…

– Ты ж моя Мэри Сью! У тебя, как у всех в целом, менталитет. Такой, от идентификации себя, не от природы. Вроде если все хорошо, то и свободен. В глобальном смысле это не так, конечно, но для задания просто идеально! Сейчас все испытывают кризис самоидентификации, стремятся заклеиться ярлыками, и если ярлык приклеился – значит, свобода. Ферштейн?

– Ферштейн.

– Конечно, ферштейн. Смотри, наброшу мыслишку. Россия до сих пор пропитана коллективизмом, социализмом: брат-за-брата, что-люди-подумают – вот этим всем. И если ты на своем месте обретаешь роль для остальных, то вроде как и свободен. То есть самореализуется обыватель не через свободу как таковую, а через служение своей идентичности, коллективному. Да?

– Ну я понял: свести все к тому, что служение окружению выше служения себе. «Нужды большинства важнее нужд меньшинства… или одного»[13]. Такая же подача должна быть?

– Да, как вариант пойдет. Но можно немного постараться и выдать что-то получше.

Матвей, как обычно, испытал неприятное чувство от общения с отцом. Как будто это эссе ему поручают писать только потому, что оно предназначено для обывателей и что Матвей идеальный автор, потому как сам махровый обыватель. И вообще, мало у заместителя главного редактора дел, чтобы сочинения сочинять, как школьник! Наверное, Макс опять включил отца и долгими путями хочет какой-то важный урок преподать. Раньше надо было, когда бросил Матвея с мамой, а сейчас это опять китч в духе престарелого хипана.

А вот репортаж про Бюро виделся перспективным: еще никто не заглядывал под подол отечественной реализации Большого Брата в виде Каиссы – искусственного интеллекта, обрабатывающего в реальном времени зеттабайты[14] данных с чипов, видеокамер, дронов, турникетов, терминалов, банкоматов и всего-всего цифрового в стране. Каисса жила на озере данных[15] в огромном дата-центре на засекреченном острове.

Должно быть, даже мысли в голове Матвея сейчас попали в папку C://секретный_остров/секретный_НИИ/секретный_дата-центр/…/каисса/россия/тверь/горожане/чипированные/матвей_максимович_карпов/голова/мозг/мысли/мысль-10-авг-2035–10:05:45.

«Ну и ну, – заключила бы Каисса после обработки, – какое же дерьмо в голове у этого кожаного мешка».

– Ладно, с эссе разберусь. А что с репортажем? – спросил Матвей. – Там же секретка везде, да и я ничего не знаю, что там Бюро делает.

– Да-да, в Бюро надо будет поехать. Я выбил тебе проводника, вундеркинда из Сколково, он Каиссу с самого начала создавал. Платон Девонский. Ему всего двадцать два, а голова как Государственная Дума, умнейший паренек, айкью не влазит в шкалу – он там в бюрошном институте чем-то заведует или что-то возглавляет. Платон будет курировать тебя, на следующей неделе заберет с собой на остров. Проведет, расскажет, покажет. От него – ни шагу.

– Что нужно транслировать в репортаже?

– Надо минимум две линии донести. Первое – что над Каиссой работают обычные, хотя и мозговитые ребята. И второе – какие крутые у нас технологии. Возьмешь с собой Лешку-фотографа, эфэсбэшники сказали, что разрешат поснимать кусочек дата-центра, говорят, там очень атмосферно.

– Киберпанк, который мы заслужили.

– Не ерничай, да? Все-таки система, которая контролирует многое в нашей жизни. Ты первым журналистом будешь, который на остров ступит. Цени это, окей?

– Да ценю…

– Все тогда, будут вопросы – звони. У эйчаров подпишешь оставшиеся NDA[16], к середине недели тебя проверят на благонадежность. И назначим свидание с Платоном.

Глава 3

Платон Александрович.

8 августа 2065

Платон Александрович Девонский сидел в здании КПП Бюро на острове Котлин. Шел август две тысячи шестьдесят пятого года. Россияне совершили много прорывов за последние полвека, но победа над бюрократией в них не входила: Платона не пускали на территорию НИИ Бюро имени П. А. Девонского, потому что созданная им же система Каисса-2 не распознала его генотип, служивший пропуском. Платон торчал на КПП, пил кофе с молодым эфэсбэшником, который вежливо, за локоток, задержал его. Они ждали прибытия заместителя Платона, чтобы тот подписал нужные бумаги и руководителя НИИ наконец-то пустили внутрь.

Платон боролся с головной болью. Он мало что помнил; амнезия после аварии создавала постоянное и навязчивое ощущение дежавю. Например, эфэсбэшник был до боли знаком. Эта лопоухость, белая шевелюра, нос картошкой. Явно смущенный инцидентом, молодой человек не знал, как себя вести с Платоном, что говорить и говорить ли. Делал вид, что наслаждается кофе, и периодически пытался завести дежурную беседу: «Как добрались?», «Этот месяц, говорят, вообще без дождей будет…», «Столько молодых ученых прибыло…», «Аня передавала вам привет!», «А помните…»

Платон вежливо кивал, но желания поддерживать смол-ток у него не было. Он даже не помнил имени эфэсбэшника, а тот знал о Платоне больше, чем сам Платон. То есть эфэсбэшники и так знали обо всех очень много, но чтобы…

Мысль опять убежала из головы. Это случалось часто. Словно читаешь книгу и натыкаешься на место с вырванной страницей. Платон помнил все прочитанные в юности книги по психологии, физике, программированию, шахматам почти дословно. Но с трудом вспоминал свое имя и не сразу узнавал себя в зеркале.

В одной из книг приводили принцип «здесь и сейчас» для концентрации внимания, гиперфокуса, принцип абсолютной осознанности. Отвлечься ото всего, сосредоточиться на текущем моменте, обстановке, почувствовать только то, что происходит. Для пущей эффективности. И сегодняшний Платон жил в таком постоянном гиперфокусе просто потому, что почти не помнил прошлого и от этого не знал будущего. Здесь и сейчас – только это и оставалось. Экзистенциализм как он есть. Но эффективностью и не пахло, мысли ворочались в сознании, как ржавые жернова, в голове словно была дырка, через которую утекали остатки разумного.

Наконец приехал заместитель. Его имя крутилось в голове, как слово, которое знаешь, но никак не можешь вспомнить. Зайцев, Завьялов, За… ма… нов, что-то такое.

– Мазаев! Арсений! – представился заместитель. Черная рубашка, джинсы, спортивная стрижка. Лет пятьдесят, ровесник. – Саныч, ты правда не помнишь? А подкачался, помолодел!

Арсений в шутку ударил Девонского в плечо и пощупал бицепс. Девонский вздрогнул.

– Не помню, – признался Платон, – простите.

– Твой терапевт сказал, что когда-нибудь вспомнишь. Нагоним!

– Мне он сказал, что я могу умереть от инсульта со дня на день. С вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

– Тю! Сгущает.

– Мне сказали, что вы мой лучший друг.

– Уж смею надеяться.

– Сказали, сегодня будете сопровождать меня на какой-то важной встрече.

– Еще какой важной!

Арсений долго заполнял какие-то документы. Эфэсбэшник спросил у него:

– Почему пропуск-то не работает у Платона Александровича? Сбой?

– Какой сбой может быть у Каиссы?! Даже не говори вслух такое. Пропуска же по ДНК работают, – ответил Мазаев.

– Но не работает же…

– Это потому, что ДНК у Саныча слегка изменилась.

– Почему?

– Почему-почему… Много будешь знать!.. – Мазаев улыбнулся, отдал документы пареньку и пригласил Платона проследовать на территорию. Железная дверь КПП отъехала, открывая дивный новый мир. То, что находилось в Бюро, свело бы с ума любого техногика и приверженца конспирологических теорий.

– Сейчас экскурсия. Новое – это хорошо забытое старое, – ободряюще сострил Мазаев. – В твоем случае – очень хорошо забытое. Но мы будем вспоминать!

Две недели назад Платон попал в страшную дорожную аварию, хирурги собрали его по кусочкам. Тело представляло собой подключенную к аппаратам жизнеобеспечения мозаику, истекающую мочой, сукровицей и желчью. Состояние было тяжелым, врачи прогнозировали десятки месяцев восстановления.

Высшее звено Бюро не могло позволить себе потерять ведущего специалиста на такое время. С разрешения супруги, Клэр Девонской, применили экспериментальную генную терапию. Точнее, целую группу новых методов и препаратов – генные инженеры Бюро словно с цепи сорвались и извлекли из закромов лабораторий все свои проекты независимо от того, на какой стадии испытаний они находились. Карт-бланш на применение их на живом человеке так манил новыми грантами, что дышащий через ИВЛ кусок мяса, ранее бывший Девонским, превратился в полигон и биологическую выставку достижений.

Теломераза, модифицированные блокаторы миостатина от военных лабораторий, какие-то молекулярные шапероны, аденовирусы с новыми цепочками генов на борту. Заодно подшаманили микробиом, там-сям… И это дало результат: прошло две недели, а Платон был практически в добром здравии, в отличной физической форме. Сегодня он должен приступить к работе.

«Где здесь туалет?» – первым делом спросил Платон, оказавшись за воротами КПП. Амнезия, к ужасному разочарованию владельцев Бюро, делала стремительное выздоровление Девонского бесполезным. Его блестящий ум был затуманен провалами в памяти, постоянной мигренью и депрессивным настроением.

Сегодняшнюю встречу с главой совета Бюро посвятили выработке стратегии того, что же делать дальше. Платон из контекста понял, что до аварии на нем висела какая-то особая задача и ради ее выполнения руководство пойдет на все. Экспериментальная терапия была еще цветочками. Какие еще способы возрождения интеллектуальных способностей в голове Девонского припасены у технократов?..

Платон вздрогнул от холодной воды из умывальника. Он стоял в туалете и смотрел в зеркало – генная инженерия изменила его. Из отражения глазел нестарый мужчина, лет под сорок, хотя самому Девонскому исполнилось пятьдесят два. Цвет глаз изменился с зеленого на карий. Худосочное раньше тело бугрилось мышцами, как у атлета, из-за чего невысокий Платон казался тумбочкообразным. Из-за новой мышечной массы на Платона не налезала прежняя одежда. Сборы на остров вышли стремительными – пришлось взять завалявшиеся старые вещи. И вот Девонский стоял здесь в потертых джинсах, коричневом заношенном свитере, растянутом на локтях, и кожаной косухе из неформального студенческого прошлого. Косуха эта, как и многое другое тогда, донашивалась за тучным старшим братом и была размера на три больше. Но сейчас она сидела как влитая. Обритая врачами голова со шрамами от операций, сломанный подушкой безопасности нос. Интеллигентный ученый теперь больше напоминал вышибалу из провинциального ночного клуба. Даже взгляд из-за амнезии стал как будто телячьим: широко открытые глаза и вздернутые в каком-то удивлении брови. По сути, от прежнего Платона остались только сжатые в нитку тонкие губы, постоянно напряженная жилистая шея, стиснутая угловатая челюсть и белая, ни кровинки, кожа.

До встречи оставался час. Мазаев провел экскурсию по Бюро. Вся территория скрывалась в чаще леса, за могучей стеной древнего форта, сложенной из каменных глыб. Стену оставили в историческом виде, настолько капитальной была эта постройка. Из современного добавили только наблюдательные бронированные вышки и здание контрольно-пропускного пункта. По периметру форта лес вырубили на двести метров и забетонировали, чтобы прилегающая территория лучше просматривалась.

Бюро состояло из административной части, научно-исследовательского института, дата-центра, завода по производству дронов и общежития. Площадь бывшего форта была небольшой, в три-четыре футбольных поля. Поэтому все постройки в Бюро были многоэтажными, даже служебными, например, госпиталь или резервная подстанция. Издалека весь форт с высотками внутри напоминал стакан с карандашами.

Администрация занимала множество кабинетов: кабинет A, кабинет Б… и так до кабинета X. В них работали сотрудники ФСБ, небольшая команда контрразведчиков и хакерские группы. Хакеры защищали всю систему Каиссы и внутренние сети Бюро от кибератак. Эфэсбэшники разбирали инциденты, контрразведчики обрабатывали информацию об иностранных гражданах и съемки дронов с границ.

Работа велась так: на материке, то есть по всей России, видеокамеры, дроны, прослушивающие устройства, кассы, оборудование операторов связи и Интернета – все-все устройства, собирающие любую информацию, – транслировали данные в дата-центр. Эта информация поступала на серверы через сеть дронов, на борту которых были передатчики. Такие же передатчики стояли на всех устройствах в стране. Сеть квадрокоптеров была децентрализована, от одного к другому информация передавалась мгновенно. Туча из дронов висела в воздухе над Финским заливом, от материка до острова. Через нее потоком текла в дата-центр информация о том, что происходило с каждым гражданином.

На материке дроны сновали над улицами, лишь изредка залетая в станции на крышах домов для подзарядки. Как пчелки, они подлетали к уличным банкоматам и статичным камерам, получали от них пыльцу из байтов и по цепочке из других дронов передавали в свой улей на Котлин. Всю сеть страховал резервный спутниковый канал, который нагружался разве что в очень плохую погоду, когда дроны прятались от ненастья.

Дата-центр на Котлине был самым большим в Европе, двадцать этажей высотой. На каждом этаже стояли тысячи серверов, и на каждом сервере крутилась нейронная сеть, кирпичик глобального искусственного интеллекта «Каисса-2», названного в честь богини шахмат. Вся прибывающая информация растекалась по серверам и обрабатывалась. Каисса-2 искала в этих данных все подозрительное и незаконное и формировала сигналы, которые затем поступали в кабинеты администрации. Сотрудники разбирали отчеты от Каиссы-2 и реагировали. В основном это были сообщения об эпидемиях, действиях террористических групп, взяточниках и намечавшихся митингах. Данные о криминале и правонарушениях Каисса-2 распознавала сама и ретранслировала уже в органы правопорядка, ближайшие к инциденту. Также Каисса-2 сама управляла сетью дронов.

Научно-исследовательский институт совмещал в себе кафедры нескольких университетов, центры статистики, лаборатории, научно-производственные объединения и другие группы ученых и инженеров, а также медицинскую профессуру. Вообще, в России самые крупные исследования проводились в Сколково, Новосибирске, Дубне… Но ученые с Котлина имели доступ к озеру данных Каиссы-2 и ее возможностям.

Платон мало запомнил из того, что говорил Арсений. Но восхитился проектом Метавселенной Наблюдения: собираемая дронами видеоинформация поступала в удивительно подробную трехмерную модель. Можно было надеть шлем виртуальной реальности, оказаться в реальном времени в любой точке России и призраком бродить по улицам, заходить в подъезды, наблюдая и подслушивая. Арсений сказал, что совсем скоро Метавселенную введут в эксплуатацию и дружинники смогут работать полностью удаленно и еще лучше выявлять неблагонадежных элементов и плохие поступки, за которые можно понизить рейтинг.

Напоследок Мазаев – в очередной раз – напомнил Платону, пристально глядя в глаза и тщательно, как для ребенка, проговаривая каждое слово: его зовут Платон Александрович Девонский, он занимается Каиссой с самого начала проекта, с две тысячи тридцатого года, с семнадцати лет. Он вундеркинд, в пятнадцать лет уже имел степень доктора физико-математических наук и около десятка патентов в области искусственного интеллекта. С две тысячи тридцать четвертого года возглавляет НИИ Бюро. В две тысячи сорок восьмом году, незадолго до релиза Каиссы-2, НИИ присвоили его имя.

– За то, что придумал, как разместить огнестрел в дроне, – добавил Мазаев.

Платон и Арсений подошли к облицованному серой нержавейкой административному корпусу Бюро – узкому блочному пеналу двенадцати этажей высотой. Миновали рамку металлоискателя на входе под хмурый взгляд толстого человека в черной рубашке, сидящего в застекленной будке, – и тут же наткнулись на трех других. Ниишников отвели в закуток с узкой дверью, где их тщательно обыскали. Платона сфотографировали, отсканировали сетчатку, сняли отпечатки пальцев, взяли образцы ДНК и крови. Потом пришла строгая женщина в полицейской форме и заполнила пачку бумаг. Наконец вызывающий приступ клаустрофобии лифт, который спускался за ними целую вечность, отвез Девонского и Мазаева на шестой этаж.

Пройдя по слабо освещенному коридору с блеклыми стенами, они остановились у ощерившейся свежей монтажной пеной металлической двери с табличкой «Директор оперативно-распорядительной службы Департамента Наблюдения и Информирования Кронштадтского района Резник В. Р.». Мазаев потянул ручку на себя, и они оказались в провонявшем линолеумом офисном кабинете с портретом какого-то чиновника напротив входа. За большим раскладным столом расположились три человека.

Одного из них Платон узнал – это был его терапевт Борис.

Второй – невысокий, худощавый и безликий тип непонятного возраста – должно быть, Резник, раз сидит во главе стола в самом большом кресле и держит пульт от кондиционера. В шерстяном сером пиджаке и с такими же серо-стальными глазами, не моргающими, смотрящими в упор из-за стекол маленьких очков. Резник был Платону смутно знаком, значит, он с ним точно взаимодействовал раньше. Интересно, как?..

А вот третьего человека Девонский точно видел впервые. Жилистый и высокий казах с гетерохромией – один глаз карий, другой голубой, – чуть за пятьдесят, приятный, с острыми скулами, морщинками вокруг глаз и едва заметной ухмылкой.

Когда они вошли, предполагаемый Резник чересчур суетливо для высокого чина подскочил с кресла, стремительно подошел и начал трясти им руки и по-собачьи заглядывать в глаза. Неприятный тип, лезет слишком близко, нарушая личное пространство – от него отступаешь на шажок, а он снова подходит на тот же шажок. И голос высокий и дребезжащий, речь стремительная, настоящий тараторка:

– Платон, Сеня, приветствую. Наши блестящие умы, надежда и опора! «Яйцеголовые», как говорит… а вы все равно не помните. Меня зовут Резник Владимир Романович, я ваш огромный фанат, а в чем-то – духовный наставник и сенсей. Это Боря Вайнштейн, врачеватель Платона. А это – наш мистический Аркат Ли, заведующий кафедрой теологии и уфологии.

Платон стрельнул глазами в сторону Мазаева с немым вопросом: «Какой-какой кафедрой?!»

Арсений едва заметно пожал плечами, показывая, что впервые слышит о ней. Вообще, Мазаев, который всю экскурсию сыпал шутками и явно радовался обществу воскресшего Платона, в кабинете Резника как-то сдулся. А Резник словно не замечал Арсения и говорил только с Платоном:

– У нас тут большая проблема: горят сроки по разработке Маркетингового Шлюза Данных. Вы, наверное, не помните – что отдельная проблема, – но это проект для нашей правящей партии, для Союза Нерушимых. И лично для… – Резник указал пальцем на портрет на стене. – Вы, Платон Александрович, вели данный проект. А сейчас, к глубокому нашему прискорбию, не можете, несмотря на все наши старания. Проблему нужно решать. Если у вас есть свои варианты, то мы их с искренней радостью рассмотрим. Если нет, то нам есть что предложить.

Идей у Платона Девонского не было.

Резник говорил и говорил, тараторил и тараторил. Наверное, с полчаса. Лица всех присутствующих приобрели налет мученичества от перегрузки информацией. Но надо отдать должное, Владимир Романович кратко изложил огромный пласт истории последних месяцев. В голове Платона добавились недостающие кусочки пазла.

Выходило, что и правда на Девонском лежала большая задача: создать канал данных для Минпромторга. Серверы дата-центра содержали информацию о покупках, предпочтениях, финансовом благополучии и истории потребительских поисков всех жителей России. Маркетинговый Шлюз, модуль Каиссы-2, должен был структурировать эту информацию и отдавать наружу по подписке, вместе со сводными отчетами и системой рекомендаций по продвижению товаров и действиям на рынке. Так как ни одна внутренняя система ни одной торговой площадки не обладала такими мощностями и полнотой данных, какими обладала Каисса-2, любой магазин, ретейлер, маркетплейс – да любая коммерческая организация – отдали бы государству огромные деньги, только бы иметь к ней доступ.

Платон почти закончил этот проект, но вот беда – попал в ДТП. А работал над проектом Девонский практически в одиночку. Те немногие программисты и аналитики, которые ему в этом помогали, уже были опрошены людьми Резника, но их общие знания были фрагментарными и в единую картину не складывались. Наработок Платона нигде не было, их словно кто-то тщательно удалил. А нынешний восстановленный Девонский мучился от амнезии и ничего не помнил. Борис сказал, что восстановить память медицинскими способами не получится. Если она и восстановится, то сама по себе и непонятно когда.

Дальше Резник начал нести откровенный бред, хотя люди в комнате – а это, среди прочих, опытный ученый Мазаев и медик Вайнштейн, которые должны быть по природе своей скептиками, – относились к его словам, по-видимому, вполне серьезно. Или притворялись в угоду чину, кто знает.

В общем, Платону предстояло вернуться на тридцать лет в прошлое и отыскать записи о проекте, потому что идея и даже большая часть реализации Шлюза появились еще в тридцатых годах. Но тогда проект не был поддержан Партией Равенства, решающей более насущные задачи, связанные с созданием Наблюдения, проектом Декриминализации и борьбой за власть с образовавшимся в то время Союзом Нерушимых. Все силы тогдашнего Бюро были брошены на укрепление фундамента этой политической пирамиды Маслоу – выживание режима и поддержку его реформ.

Платон сначала в изумлении подумал, что уже изобрели машину времени, а может, и телепортацию. Или даже колонизировали какую-то планету, покорили космос. Сам Девонский этого не помнил. Но ведь могли – поставили же его как-то на ноги с помощью генной инженерии, а это тот еще вызов для науки. А Метавселенная Наблюдения? Технический шедевр! С другой стороны, вся эта бюрократия вокруг, все эти обшарпанные здания, благоговение перед портретами политиков на стенах, люди в разящих по́том черных рубашках… Ну никак это не вязалось с образом футуристической России, по которой люди перемещаются на летающих автомобилях.

И действительно, перемещение во времени предлагалось выполнить с помощью откровенной эзотерики – через аномальную зону, обнаруженную кафедрой Ли.

Кусочки мозаики снова начали выпадать из головы Девонского.

Дали слово Ли.

Это было нудно.

Даже тяжелее, чем монолог Резника.

Аркат был одет как какой-то экстрасенс, в обтягивающий черный халат до колен. Черные длинные волосы были заплетены в толстую косу, виски немного тронуты сединой. И бижутерия: кольца на каждом пальце, браслеты, ожерелья. Сверху халата был накинут бордовый жилет крупной вязки. Казах говорил низким замогильным голосом, растягивая слова и коверкая их акцентом. Словно мантру читал:

– Многомировая интерпретация Хью Эверетта дала нам вдохновение, и мы рассматриваем мультифрактальную модель окружающей Вселенной…

В голове Платона поднялась аура мигрени, большую часть смысла из речи казаха он потерял уже на первых фразах. А тот говорил и говорил. Про тропинки фрактальных миров, про деревья времени. Что Вселенная строится по модели фрактального самоподобия по принципу развивающейся сложности. Что мы тоже подобны Богу – если он есть – как тот же фрактал. «А что, если вся окружающая природа – это такой же искусственный интеллект, как и наша Каисса-2?» – вопрошал Ли, глядя сквозь присутствующих леденящим взором умалишенного. Словно прямо сейчас он видел те миры, про которые тут излагает. На секунду Платону показалось, что глаза казаха стали полностью белыми и даже начали светиться, но тот моргнул – и вернулись нормальные глаза, голубой и карий, и взгляд, мечущийся в поиске зависшего за глухими пластиковыми окнами кабинета НЛО.

Конченый мракобес.

Бюро уже скоро полвека, Каисса-2 и ее предшественница Каисса перемалывают данные уже не первого поколения россиян. Всех загнали под колпак, вложили нереальное количество денег. И все это для того, чтобы такой персонаж тут стоял и вещал о всякой ереси. Тут! В обители науки и здравого смысла. Кафедра уфологии? Серьезно?! Платон негодовал. Казалось, что его, без памяти, привели сюда поиздеваться. Надежда на то, что физики обуздали время и где-то за стенкой притаилась ТАРДИС или DeLorean, испарилась, и от этого болела голова и накатывала досада.

«Теория квантового сознания Пенроуза и Хамероффа…»

«Опыты показали, что квантовая материя на некотором уровне течет как в будущее, так и в прошлое…»

«Стрелу времени вот-вот опровергнут…»

«Вселенная состоит из бесконечного количества фракталов…»

«Еще в двадцатых годах физики под руководством Риккардо Комина обнаружили фрактальную природу квантового материала…»

Аркат Ли скороговоркой выдавал слова и термины из области физики, которые вместе подводили к следующему: в Тверской области, где проживал Платон в тридцатых годах и где он проделал львиную долю работы над Маркетинговым Шлюзом, есть аномальная зона. Сандовский треугольник[17] между тремя селами, где испокон веков люди пропадают. Он такой аномальный, потому что в нем есть лесной массив, являющийся фрактальным природным объектом. Поэтому там временная червоточина. Точных ее координат нет, но есть примерные. Платону нужно туда поехать, идти долго вдоль массива. И он попадет в прошлое, где сумеет поработать и восстановить свои труды, а может, и память. И таким же образом вернуться.

И все, легче легкого. Звучит как отличный план.

Платон ушам своим не верил. Но тем удивительнее было, что остальные воспринимали бесноватого завкафедрой всерьез. Правда, они уже вряд ли улавливали его сигналы из космоса. Сначала из кабинета ушел Вайнштейн, сославшись на срочный вызов из госпиталя. Потом Резник: «Вы тут погружайтесь, у меня параллельная встреча в переговорке». И Арсений туда же: «Ой, да, у меня тоже встреча, хорошего дня, коллеги».

Девонский остался с Ли наедине.

Аркат поменялся на глазах, когда все вышли. Его шаманское неистовство вдруг выключилось, как будто актер закончил играть свою роль. Вновь проявился приветливый мужчина. И совсем даже не шизанутый. Он с улыбкой поблагодарил за внимание, дежурно поинтересовался, есть ли вопросы, и вернулся в свое кресло. Повисла неловкая пауза. Платон не хотел говорить ни о чем, для него это было какое-то представление, настолько гротескное, что просто в голове не укладывалось.

– Платон Саныч, ты чего такой злой, а? Я что-то не то сказал? – спросил Ли.

– Аркат, верно? Напомните, пожалуйста, где вы учились, в какой вы сейчас должности? – спросил Платон.

– Доктор.

– Физмат?

– Теология.

Гнев Платона вдруг сменился на какой-то игривый сарказм, подсказывающий, что настоящему ученому на гуманитариев злиться несолидно. Поэтому он решил говорить максимально вежливо и узнать подробности, авось поднимет настроение:

– Могу я посмотреть на научное обоснование вашей теории? Вы ее проверяли экспериментально? Пожалуйста, я хочу увидеть хоть какие-то цифры, что-то, что можно «пощупать». Извините, но мой скепсис несложно понять, я надеюсь. Я не очень соображаю в текущем состоянии… Вы помогли бы, если показали бы формулы и методологию.

– Нет формул, нет методологии строгой, Платон Саныч.

– А что есть?

– В разработке все.

У Девонского было на лице написано: «Кто бы сомневался…»

– Платон Саныч, я понимаю, ты физик…

– Я больше по прикладной математике.

– Неважно. Я тоже когда-то давно по прикладной математике был. Ты, наверное, думаешь, что я бесноватый какой-то. Обскурант. Что представление тут устроил.

– И в мыслях не было.

– Ну по сути так и есть, если честно. Дотаций на нашу кафедру от аппарата никаких. Не дают, Платон Саныч. Нам как жить, а?

– Так а что вы в физику-то полезли? Исследовали бы свое… – Платон скорчил рожу и, пародируя бабок в церкви, размашисто перекрестился.

– Зря ты так, Платон Саныч. Я тебя знаешь как уважаю. Когда Владимир Романыч на совете вопрос поднял о том, как память тебе вернуть, я сразу подорвался. Вот сразу. Теория эта наша еще в разработке, слишком свежая.

– Благодарю, конечно, но…

– Я скажу, Платон Саныч. Вот физика не научилась за столько лет посылать людей назад во времени. Ну… и мы не научились, тоже согласен. Но шансы у нас, у паранаук, есть. И Каисса-2 помогла твоя в этом. Мы программу написали, на бигдате запускали, все пропажи людей за несколько сотен лет изучили, карты строили. А ведь за последние сорок лет данных вообще целое море!

– И что Каисса-2 сказала уфологам?

– А то и сказала, что невозможно ничего обсчитать. Если человек пропал тут, а возник где-то там, то это для нее баг какой-то или сбой. Никаких моделей и расчетов нет. Мы на кафедре вручную все данные сводили. И построили карты аномальных зон, где люди пропадают или появляются. И ездили разговаривали с некоторыми даже.

– Так, может, и правда сбои?

– Лично говорил с некоторыми ребятами, которые переместились. Рассказывали, как шли вдоль реки какой или по лесу и во времени проваливались натурально. Столько пришельцев из прошлого, с ними говоришь и веришь им, невозможно такое подделать, я честно говорю.

– Может, это тоже… уфологи? – ухмыльнулся Девонский. – Вы там с ними не в желтых домах общались?

– Ну… да, в психушках. Неважно! Мы вообще чего только не изучали. Выигрыши в лотереи, длинные серии побед у букмекеров. Даже фольклор подняли.

– Допустим. Но откуда вся ваша терминология, всякие квантовые материи? Это схоластика в чистом виде. Вы вообще понимаете, что такое фракталы, что такое мультифракталы? Почти все природные объекты самоподобны. Вы говорите, в треугольнике Сандовском «фрактальный» массив лесной – так любая лесная граница фрактальна. И береговая линия. Это биофракталы, их давно уже в играх используют для генерации. Зачем вы их за уши притягиваете-то?

– Платон Саныч, вот окажешься в прошлом, встретишь себя молодого и поверишь мне. Скептицизм – это узость мышления.

– То есть про парадокс Полчинского[18] и парадокс убитого дедушки[19] вы тоже не слышали?

– Слышал.

Аркат сидел покрасневший, расстроенный. Непонятно, чего он ожидал, когда пришел сюда разглагольствовать. Но козырь у него был. Пусть не научный, но чисто бюрократический:

– Платон Саныч, ты не обижайся, но Резнику идеи нашей кафедры нравятся. Так что в Тверскую область ты поедешь, уж извини. Ничего страшного в этом нет. Развеешься, командировку оплатят. Или у тебя есть другие идеи?

Идей у Платона Девонского не было.

Платон вышел из Администрации и в размышлениях направился в сторону НИИ.

Кафедра теологии и уфологии… Подумать только! Должно быть, там в сотрудниках – целый зоопарк мнимых нонконформистов. Да туда работать можно пойти только в двух случаях. Если до спазмов в кишках хочется быть модным и не таким, как все. Или если мозгов не хватает для нормальной науки. Вот и трудятся там трухлявые панки, вечнозеленые хипстеры да… такие, как Аркат… анимешники какие-нибудь. Наверное. Они думают, что кольцо в носу, шарф, вызывающий припадки у эпилептиков, или посещение художественных курсов возвышают их над серой массой и дарят оригинальность. А на самом деле это просто ханжество, лицемерие и позерство.

Студент, который корпел над книгами и не покупал экзамены. Служащий, получающий удовольствие от своей работы и делающий ее честно. Поэт, художник, музыкант, любящий творчество в себе, а не возможность громко назвать свое призвание при незнакомках. Да просто человек с искренней улыбкой, не обиженный на всех и вся, пусть собирающий марки, но делающий это со страстью. Вот подлинные неформалы нашего времени. Меньшинство, которое умирает. Все умирает. Да и Девонский сам вон тоже таблетки ест горстями – Боря говорит, что Платона хватит инсульт без разжижающих кровь препаратов и еще целого списка медикаментов.

Платон умрет, а такие, как Ли или Резник, будут жить. Несправедливо.

Девонский видел науку как безумного, но гениального композитора – нельзя разобрать, что он пишет в нотной тетради, трудно понять, как он настраивает инструмент; но вот он откидывает фалды фрака, садится за рояль и начинает играть музыку, рвущую сердце. А теология и уфология представлялись Платону разве что сельскими балалаечниками.

Платон пересек небольшой скверик – и ощутил дежавю.

Сегодняшний день подарил много августовского солнца, пробивающегося сквозь небольшие облачка и заливающего теплом уютный дворик НИИ. Наверное, в воздухе сейчас должно было пахнуть свежестью, прошедшим час назад дождиком. Но пахло сигаретным дымом – сотрудники высыпали во двор, чтобы насладиться курением.

Не похожее на обычное обиталище научных умов, здание института завораживало своей красотой. Все современные учебные заведения с начала тридцатых строились по типовому проекту – строгие панельки на манер советских хрущевок. Хотя как раз советские институты подчас имели очень оригинальные формы – монументальные сооружения, похожие на инопланетные корабли или храмы майя. Жаль, что они канули в Лету.

Тем удивительнее, что здание НИИ имени Девонского отличалось столь изысканной архитектурой, вобравшей в себя весь дух футуризма лучших советских архитекторов и их причудливых построек. Настоящий храм науки, пристанище, достойное гениев, похожих на человека, задумавшего эту безупречную конструкцию. В каком сне могут прийти такие плавные и выразительные линии фасада, в какой бригаде найдутся строители, способные так удачно воплотить задумку архитектора в жизнь, отшлифовав камень до идеально округлых форм, – кто бы знал. Большинство сотрудников и студентов, впервые увидев здание, тут же фотографировались во дворике на фоне удивительного фасада с резными образами великих математиков.

Несмотря на то, что съемка была строго запрещена.

Пожалуй, стоило стереть себе память, чтобы еще раз это увидеть.

С Платоном здоровались все – сначала присматривались, а потом узнавали и начинали сыпать приятными словами, протягивали руки. Настроение Девонского улучшалось с каждым шагом – через дворик с фонтанами, через мраморную входную группу с вращающейся вокруг своей оси пятиметровой дверью, по дубовой лестнице на второй этаж. Платон вошел в свой залитый солнцем кабинет, светлый и уютный.

На белом столе лежали хорошо зачитанные книги по физике и несколько ноутбуков разных годов выпуска, были разбросаны бумаги, пылилась кучка мобильных телефонов. На стеллажах валялись какие-то чипы, десятки разобранных дронов, кусочки магнитов, оптика, инструменты и снова телефоны. Даже печатная машинка затесалась. Тумбочка возле стола не закрывалась – вещи в нее были напиханы как попало. То ли это сам Платон не отличался аккуратностью, то ли люди Резника обыскивали кабинет в поисках наработок по Шлюзу. От этой мысли настроение сразу испортилось. Пожалуй, найди они что-то, Платон до сих пор гнил бы в больнице. Планка настроения опустилась еще сильнее.

Девонский голосом скомандовал включить рабочее место. На стол спроецировалась клавиатура, окна задернулись шторами блэкаут, кабинет погрузился во тьму. На стене скрытый проектор вывел изображение симпатичной, пусть и немолодой, светловолосой женщины. Клэр, любимая супруга, чья фотография служила фоном рабочего стола.

Платон не помнил, как всем этим пользоваться, но тело подсказывало. Открылся почтовый клиент. Сотни писем. Из них Платон выделил два: от Арката, недельной давности, когда Платон долеживал свое в больнице, и от Резника, пришедшее только что. В письме Резника был командировочный приказ отправляться в Тверскую область и проводить эксперимент. Послание вежливое, с ободряющими словами, но при этом само по себе ультимативное, словно резиновая киянка для плитки: вроде мягкое, а дашь – мало не покажется.

Сообщение от Арката было интереснее.

Глава 4

From: a.li@бюро. рф

To: p.devonsky@бюро. рф

Subject: Просьба помочь с исследованиями временных аномалий

Здравствуй, уважаемый Платон Александрович.

Не знаю, когда ты прочтешь это послание и прочтешь ли вообще, сейчас ты в госпитале и тебя лечат. Я верю в них и в тебя. Говорят, что твоя память не вернется в ближайшее время.

Знаешь, сейчас мне предстоит работать над новым исследованием. Мы долго собирали информацию о провалах людей во времени. Наверняка ты слышал, что иногда в населенных пунктах появляются странные бродяги, заявляющие, что они явились из будущего или прошлого. Некоторые горожане тоже иногда рассказывают о мистике, связанной со временем.

Например, только вчера я говорил с одним человеком, дальнобойщиком. Он сейчас в рейсе и остановился в Санкт-Петербурге. Клялся, что смог попасть в прошлое и видел там людей на лошадях и в странной одежде, а потом вернулся. Если честно, то я ему не верю – он сам нашел мои контакты и попросил денег за свою историю.

Мистификаторы часто так делают. Но мы – не они.

Кафедры теологии и уфологии открываются по всей стране. И все время приходится работать с неадекватными или просто очень хитрыми людьми, выслушивать их страшилки о призраках или пришельцах. Одних беременных от инопланетян наберется на два роддома. И нельзя их послать – существует предписание от Бюро терпеливо выслушивать всех визитеров, записывать их бред и заносить эту информацию в общую для всех теокафедр базу данных.

Я это озвучиваю, потому что когда ты придешь в себя, то я предстану перед тобой, я – Аркат Ли. И ты, наш руководитель, как яркий представитель официальной науки, дашь мне красный свет.

Многие тут, в НИИ, считают, что у нас совсем нет работы. Я уж не говорю о том, что наши ребята не сидят в лабораториях, а ездят по лесам, деревням, аномальным зонам, заброшенным кладбищам и другим местам, в которых можно найти хоть что-то необычное. Я, например, с коллегами-уфологами недавно получил письмо о странных звуках, доносящихся из леса около одной глухой деревушки. С видеозаписью страшного рокота и зеленых вспышек. Оказалось, что в том районе развернут полигон для военных испытаний. Секретных. Нас задержали, хотя могли и пристрелить, а нашему институту пришлось выплатить залог и штраф. Владимир Романович сказал, что это моя первая желтая карточка.

И работают у нас не чудаки и фокусники, а настоящие профессионалы. Психологи и психиатры, общающиеся с визитерами, эксперты по фото и видео, проверяющие подлинность присылаемых материалов (97 % фотографий НЛО оказываются подделкой или, например, снимками самолета или даже стаи летящих гусей). Программисты, имеющие дело с обработкой и хранением огромного объема данных от той же Каиссы-2. И даже гипнотизер-фармаколог – иногда жертва пришельцев только в трансе способна вспомнить подробности произошедшего с ней. Одно время мы даже давали таким визитерам особые вещества для пробуждения сознания, однако из-за этого к нам начали приходить наркоманы. Они выдумывали, что пришельцы похитили их и стерли память, рассказывали небылицы, чтобы наши сотрудники ввели их в состояние транса. Кафедра стала напоминать притон, поэтому я запретил применение веществ.

Тебе, наверное, кажется смешным, что такая большая группа людей вместо того, чтобы приносить пользу обществу, бегает за Несси? Хочу удивить – именно наша кафедра и наши науки могут в один прекрасный момент найти для человечества нечто очень полезное, до чего никогда не дойдут традиционные дисциплины. Хотя вся наша деятельность заключается в сборе, систематизации и анализе любой информации о необычных вещах и явлениях.

Вернусь к разговору о провалах во времени. Пусть дальнобойщик явно врал насчет своего путешествия, да и 99 % таких людей просто водят за нос общественность (в них играет желание стать знаменитым или чуть заработать на журналистах, а иногда – обычная шизофрения), за последние пять лет я накопал достаточно информации о действительно необъяснимых случаях.

Например, семь лет назад в Бремене полицейские нашли на улице беспризорную девочку. Она плакала, ничего не говорила и была облачена в платье старого фасона. А главное, в ее кармане лежала горсть старинных монет – сейчас такие остались только у нескольких нумизматов в мире, каждая монета стоит целое состояние. Странная девочка с миллионами долларов в кармашке совсем не похожа на мистификацию. Или один гость Лас-Вегаса – мужчина, который говорил всем, что он из будущего. Верить ему начали после того, как он ставками буквально за пару дней опустошил четыре букмекерских конторы и стал миллионером. Журналисты и представители паранаук так и не успели поговорить с ним. Он пропал без вести. Кто-то говорит, что он вернулся в будущее, кто-то – что скрылся и теперь растрачивает выигрыш. Но, скорее всего, с ним просто расправились букмекеры.

У нас в стране тоже наблюдаются такие случаи; например, в Приозерске несколько лет назад за кражу из супермаркета задержали мужчину. Следователи не могли понять, где он проживает, потому что задержанный указывал несуществующий адрес. Психиатрическая экспертиза выявила у воришки отклонения – на допросах он говорил странные вещи и воспринимал окружающую обстановку неадекватно. Я смог лично пообщаться с ним (тогда я только-только получил степень доктора теологии и уже начал собирать информацию о временны́х аномалиях).

Психиатр показал мне паспорт СССР, найденный у пациента. Согласно документу, его владелец родился в 1961 году. Но моему собеседнику на вид было не больше тридцати. Толком пообщаться с мужчиной мне не удалось: он находился в состоянии стресса, а санитары напичкали его лекарствами. По его словам, он пришел в город из своей деревни, чтобы купить еды. Но его деньги здесь почему-то отказались принимать, поэтому он украл несколько бутылок водки и немного продуктов. Я записал маршрут, по которому он пришел в город. На кафедре наши эксперты выяснили, что паспорт СССР – подлинный. Пообщавшись с ребятами с соседней кафедры истории, мы узнали, что названый пациентом адрес действительно существовал когда-то – сейчас там лес. В нем до 87-го года ютилась небольшая деревушка отшельников, которая позже сгорела. В хрониках мы нашли снимки этого поселения, датированные 84-м годом, и на одном из них я приметил задержанного.

За эту неделю, после того как узнал об аварии, я почти не спал и все время работал. Вместе с программистами мы привели к единому виду всю собранную мною и парой зарубежных коллег, согласившихся передать мне свои наработки, информацию о необъяснимых временны́х феноменах. Также мы написали программу, которая должна переварить весь этот объем данных и вывести какие-либо общие правила или принципы для такого класса явлений. Программа будет запущена на институтском кластере из мощных компьютеров, понадобится примерно неделя для получения финального результата. Я чувствую, что он произведет фурор в научном мире, хотя и не знаю, что вообще должно получиться в итоге. Сейчас мне нужно выспаться, но я не могу сомкнуть глаз, все происходящее так важно для меня. Я напишу тебе, когда все это закончится. Ты поймешь, как много паранаука может принести. И просто прошу тебя дать нашим исследованиям хотя бы шанс.

Спасибо заранее.

Искренне твой, Аркат

Платон Александрович.

9 августа 2065

На следующий день Платон ехал на заднем сиденье древнего «патриота» по тверской земле. До Сандовского треугольника оставалось минут двадцать.

Девонский не стал сопротивляться командировке, раз она была в угоду Резнику. Конечно, Платону эта идея казалась идиотской. Но хозяин – барин. С руководством вообще спорить не приходилось. Если подумать, то Аркат, несмотря на его фантасмагорию, молодец. Так выгораживать свою кафедру, так бороться за гранты!..

Платон вспомнил – а воспоминания были редкими гостями в его голове после аварии, – как он сам тяжело пробивался. С самой юности, когда всех его братьев и сестер родители пристроили в дорогие школы, потом – в частные университеты, потом – на хорошие места. Отец был торгашом, деньги водились, и вкладывал он их в свое потомство с остервенелостью и присущим средним умам благоговением перед образованием. Только Платону не помогали никак – считали, что раз он гений, то сам как-нибудь справится. Учился в обычной школе, потом на обычном физмате, начинал работать в обычном НИИ в Твери. Сегодня у его братьев и сестер было богатство и достойная жизнь таких же, по сути, торгашей. А Девонский был нищ, несмотря на статус одного из самых влиятельных ученых в Бюро. К своим пятидесяти двум он покорил все мыслимые вершины научной деятельности, но у него не было почти ничего, кроме таблички с именем на входе в НИИ и пожизненного статуса невыездного (из-за «секретки»).

Так что если простой прогулкой по лесу Платон подарит Ли и его команде фантазеров немного дотаций от руководства, то… почему бы и нет. Милостыня бедным уфологам.

Приехали. Полпятого. Августовское теплое солнышко на чистом небе, мягкий ветерок.

Водитель, хмурый эфэсбэшник с седыми густыми бровями, отдал Девонскому его рюкзак со всяким туристическим скарбом, провизией, лекарствами, ноутбуком и фотоаппаратом. Идти нужно было одному. Платон так и не успел раздобыть другую одежду и был облачен в те же джинсы и свитер; разве что ему выдали большие резиновые сапоги на смену ботинкам. Косуха была повязана вокруг бедер. Со лба Платона струился пот, но свитер он решил оставить, потому что ненавидел мошкару.

Треугольник представлял собой территорию между селами Сосновец, Тухани и Соболины. Платон нацепил очки дополненной реальности, чтобы видеть маршрут, составленный Ли: три километра вдоль линии соснового бора, затем свернуть вглубь – и еще два километра. Там располагался древний курган, в районе которого люди исчезали аж четырнадцать раз за последние пятьдесят лет. И два раза из этого бора выходили странные люди, утверждающие, что они из будущего. Доказательств, естественно, не было.

Всюду летали дроны, лавируя между деревьями. Это успокаивало. Вчера вечером Платон, еще на Котлине, несколько раз прошел этот маршрут в Метавселенной Наблюдения. Какая же крутая штука! Подробная, неотличимая от реальности виртуальная карта помогла убедиться, что по пути нет ни болот, ни оврагов, ни других опасностей.

Через полтора часа Девонский приблизился к кургану. Шагалось бодро, настроение – отличное. Физическая форма после мутаций улучшилась, и тяжелый рюкзак казался перышком. Платон то и дело останавливался и делал красивые фотографии – бор был густым, тенистым, повсюду весело жужжали дроны и пели птицы.

Сумерки рухнули на землю, как опустившийся занавес. Как будто кто-то выключил свет. В августе вообще-то в начале седьмого еще светло, но казалось, что наступила ночь. Ветви сосен сомкнулись в арку – может, они создали такой эффект? Подул холодный ветер, такой, что даже в свитере стало зябко.

Курган должен был быть здесь, очки показывали, что Платон уже на месте, но он все еще шагал по узкому сосновому коридору. Прошло еще минут десять. Девонский продвигался вперед, надев косуху и включив фонарик. Луч выхватывал земляную тропинку.

Раздался гром, по кронам деревьев зашумел дождь. Так вот почему так потемнело. Платон должен был докладывать эфэсбэшнику о своем состоянии каждые полчаса, но ни мобильник, ни рация не работали. Наконец очки отрапортовали о севшей батарее и выключились, хотя заряда обычно хватало недель на пять.

Видимо, дождь был сильный, потому что даже сквозь плотную крышу из крон пробивались редкие крупные капли. Платон расположился под увесистой лапой огромной сосны и проверил рюкзак. Ноутбук и фотоаппарат не включались. Механические часы на руке остановились, стрелка компаса же, наоборот, бешено раскачивалась из стороны в сторону.

Девонский сидел на мощном корне и невозмутимо распаковывал протеиновый батончик. То, что повергло бы в панику какого-нибудь уфолога, парапсихолога или иного охотника за привидениями, в разуме физика получило вполне будничное обоснование: это или магнитная аномалия, или сбой из-за вторичного влияния молний, всполохи которых иногда освещали бор. Резкое наступление мглы объяснялось тучей, которой не было видно из-за деревьев, но очевидно, что она нависла над головой, раз такой дождь. Дронов, кстати, тоже не было, но и это легко объяснить – алгоритмы Каиссы-2 загоняли их в укрытия во время ненастья, чтобы те не пострадали.

Платон доел, натянул припасенный на всякий случай дождевик – вдруг будет открытая местность. Двинулся дальше. Действительно, деревья стали редеть, из-за чего дождь стал ощущаться сильнее. Только сейчас стало понятно, что идет настоящий ливень, сплошным потоком. Небо со страшным треском прорезали две молнии и, свернувшись в два шара, тотчас же на высокой скорости улетели за деревья. Фонарик отключился, но и сень деревьев закончилась, так что в целом стало даже чуть светлее, несмотря на грозовое небо. Вот только видимость была очень плохой из-за пелены дождя.

Сплошная, до горизонта, туча была испещрена ярко-фиолетовыми прожилками, подчас кислотного цвета. Платон никогда не видел такого необычного оттенка, но это вполне объяснялось механизмами рассеивания света. Красиво, конечно.

Девонский вышел на опушку и увидел курган. С расстояния в сотню метров это было просто большое темное пятно, словно какой-то динозавр за ливневой стеной. Но по мере приближения динозавр превратился в крупный холм, обнесенный мощными валунами. Как те, что в стене, окружавшей территорию Бюро. Слева показались непонятные столбы – должно быть, там находился вход.

Платон подошел туда и убедился: это были вкопанные бревна, точнее, их верхние концы – курган был утоплен в землю на пару метров. Место входа было разрыто бульдозерами – на земле виднелись глубокие следы от гусениц и полосы от ковшей. Между двумя рядами бревен вниз уходили земляные ступени. Ближе к кургану над ними нависала пологая крыша из досок, обмазанная глиной и покрытая сосновыми ветками. Все это вместе выглядело как огромное крыльцо. Построили удачно – потоки ливня бежали по скатам в стороны и попадали в вырытые глубокие желобки, которые отводили воду. Поэтому располагавшийся между двумя валунами узкий проход внутрь кургана, который начинался под крышей и напоминал вход в пещеру, не был затоплен.

Платон обвел взглядом курган, приметил неподалеку от входа металлические колышки от палатки, а на самом кургане – археологическую разметку, уходящую на самый верх. Ливень лупил в лицо и стекал по нему под ворот дождевика, так что уже вся косуха промокла и стало совсем холодно. Нужно было укрыться от ненастья, и Платон, спустившись по ступеням, оказался под крышей, а затем прошел внутрь кургана. Там была кромешная тьма, только блики молний высвечивали матерные надписи краской из баллончиков на камнях. Через два метра вглубь проход оканчивался завалом, поэтому Девонский так и остался возле входа.

Снаружи гремело, полыхало, в пещеру вползали фиолетовые сумерки и останавливались перед мраком кургана. Платон сел на рюкзак, открыл еще один протеиновый батончик, достал термос с остывшим кофе и флягу с коньяком. Места комфортнее сейчас не было во всем мире.

Платон сидел во тьме кургана и гипнотизировал кислотно-фиолетовую дымку на входе. Времени прошло немного. Столько, сколько занял перекус батончиком, пара глотков коньяка, прием таблеток и опустошение термоса с кофе. И еще чуть-чуть. Когда Девонский нагнулся к рюкзаку, очки дополненной реальности упали. И пропали – Платон шарил по песчаному полу своего укрытия и никак не мог нащупать девайс, хотя все пространство было около четырех квадратных метров, не больше. Когда он поднял голову, то увидел, что от входа в курган тянутся лучи солнца и красиво рассеиваются в поднятой пыли. Дождь закончился.

Платон упаковал свои вещи. На очки решил махнуть рукой. Поднялся по ступеням. Снаружи был теплый летний вечер, свежий воздух, лужи. Клоунский нос предзакатного солнца над горизонтом. Вбитые колышки палатки недалеко от входа и ровная стежка геологических меток на травяном шатре кургана, ползущая к вершине.

Ничего не изменилось.

Часы пошли. Компас перестал биться в конвульсиях, но сломался – восток у него теперь был аккурат в стороне запада, где сейчас готовилось приземлиться солнце. Видимо, временное помешательство приборов действительно случилось из-за грозы.

Нужно было возвращаться к машине. Маршрут Платон помнил хорошо. Вряд ли на обратном пути притаилась кротовая нора в прошлое или будущее.

Эксперимент Арката Ли официально провалился.

Вот Платон пошел налево от входа, обогнул курган, оказался на краю опушки, нащупал тропинку в бор. По мере продвижения вглубь деревья начали расти гуще и образовали сень. Вот несколько потемнело под сплошными кронами деревьев. А вот – и это изрядно удивило Девонского – стали попадаться лежащие в лужах на тропинке дроны.

Это были дроны старой модели. С две тысячи сорокового года таких не производили. Величиной с ладонь, в то время как современные квадрокоптеры имели размер около трех сантиметров – немногим больше вложенной внутрь пули. Каисса тех годов, еще не Каисса-2, а первая версия, не прятала дронов в укрытия, поэтому они часто разбивались порывами шквального ветра или сталкивались с препятствиями из-за помех, вызванных молниями и плохой видимостью.

Должно быть, местное правительство использовало еще старые резервы техники Наблюдения и Информирования. Это было хорошим объяснением, но Платон все равно начал нервничать. Он сделал привал, чтобы проверить, не восстановилась ли работа ноутбука или мобильного. Не восстановилась. И тут из чащи послышался дикий вой, непохожий на вой ни одного животного. Не помня себя, Девонский побежал со всех ног по тропинке. Вой повторился, но уже тише.

Десять минут спустя Платон выдохся. Раскрасневшийся, он стоял и переводил дух, оперевшись на толстый сосновый пень. Кажется, его никто не преследовал. Рюкзак со всем содержимым остался на месте привала. Было очень досадно, но возвращаться Девонский не отважился бы ни за что. Вой – может, это вообще какое-нибудь дерево упало, мало ли в лесу звуков – больше не повторялся.

Платон прибавил шагу. Он совсем вымотался: промок под дождем, прошел почти десять километров, испугался странного воя, долго бежал, потерял очки, рюкзак. Еще и дроны эти дурацкие старые повсюду валяются, при этом новых наблюдалок после грозы не встретилось ни одной. Как будто и впрямь попал в прошлое. Понятно, что это все самовнушение. И вообще, затея изначально дурацкая была. Пошел на поводу у каких-то уфологов. А Аркат этот, вдруг всплыло воспоминание, вообще когда-то сидел в местах не столь отдаленных. Не удивило бы, если за мошенничество! Платон по приезде напишет на них жалобу, уж будьте добры. И лично проконтролирует поставку в Сандовский район большой партии новых дронов, а то старый парк наблюдательной техники – это же позор!

Платон вышел из бора и только сейчас заметил, что солнце как будто стало ярче. Оно больше не было закатным, оно поднималось! Странно… Часы показывали начало восьмого, но вряд ли они шли корректно: стрелки стояли как минимум все время, пока Девонский сидел в кургане. А может, они тоже сошли с ума, как компас.

Нужно было возвращаться к исходной точке. Успокоить эфэсбэшника, загрузиться в машину, узнать верное время. И – домой. Принять душ, поваляться. Платон старался сосредоточиться на шагах и на щедрых командировочных. Это помогало сдерживать необъяснимую тревогу до той поры, пока Девонский, спустя без малого час, не вернулся к исходной точке.

Ни «патриота». Ни эфэсбэшника с бровями.

Солнце, кажется, совсем передумало садиться и пропускать такое шоу: висело еще выше, слепило Платона зайчиками, щекотало нос и смеялось в лицо.

Подлетел чудом уцелевший дрон старой модели. Направил объективчик на Платона.

– Чтоб вас черти драли! – крикнул ему Девонский.

Глава 5

Платон Александрович.

[Данные о времени повреждены]

Девонский, когда ехал на точку старта, видел указатель на какой-то населенный пункт. Сейчас Платон брел вдоль кромки соснового бора в его поисках. Через пару сотен метров бор перешел в лесополосу, а еще через пару сотен Девонский нашел этот указатель: «д. Соболины, 2 км». Пешком легко дойти. От деревни Соболины было километра три до Сандова, административного центра, откуда автобусом можно добраться до Твери за пять часов.

Платон подумал, что зря Аркат так мучится с поиском аномальных зон, в которых время ведет себя странно. Ведь можно просто выбрать любой некрупный город и убедиться: время в нем замедляется. Из Сандова в Тверь ходили те же неторопливые и проржавевшие автобусы, с того же чуть ли не советского автовокзала, а может, даже с теми же водителями – Платону не раз доводилось встречать вековых старцев за баранкой трухлявых пазиков, – что и в далеком детстве Девонского, когда он с братьями приезжал сюда из Твери на ярмарку меда. Зато из Твери в Санкт-Петербург отправлялись маглевы[20] и сверхскоростные пассажирские катера по Волге.

За мыслями Девонский не заметил, что наступило утро – теперь это было очевидно. Платон прикинул: на маршрут он зашел в полпятого вечера, шел полтора часа, пока не начался дождь. Не сразу нашел курган, потом сидел в нем какое-то время. По расчетам сейчас должна быть ночь. Но солнце поднималось, а лес пробудился и распевал бодрые гимны голосами птиц.

Аркат говорил, что в аномальных зонах люди «мистическим образом» теряют ощущение времени. Но Платон сообразил, что его могло просто разморить в кургане от коньяка и таблеток. И никакой мистики – он просто проспал всю ночь. Поэтому и эфэсбэшник уехал, чего ему ночевать на точке старта.

До Соболин Платон добрался за полчаса – справа от лесополосы показался виток асфальтированного шоссе, на горбу которого расположилась кучка деревенских домов, будто с картин Сурикова, обрамленных песчаной дорогой. По пути в деревню встретилась пожарная машина, стоявшая у деревьев. Пожарные снимали с сосен застрявших дронов и складывали в автомобиль, чтобы отвезти на починку.

Нужно было добыть воды, найти телефон. Если удастся вызвонить эфэсбэшника, чей номер не полагающийся на свою память Платон записал на руке маркером, то есть шанс, что «патриот» заберет Девонского из Соболин. Если нет – придется добираться до Питера самостоятельно, начав свой путь с Сандова.

Местный «супермаркет» располагался в кирпичном кубе вроде трансформаторной будки с обшарпанными стенами и вырезанной на куске выцветшего линолеума надписью «Продукты» над входом. На прилавке был выложен рядок хлебных буханок, стоял алюминиевый тазик с заветренным мясом, на котором мухи с деловитостью древних ацтеков строили цивилизацию. Позади возвышался стеллаж с нехитрым товарным набором: консервы, бутылки воды и водки, посуда, веники и конфеты. За прилавком, оценивающе и недоверчиво глядя на чужака, стояла владычица сего заведения, продавщица бальзаковского возраста, в синем фартуке, с черной копной волос и огромным бюстом. Завершали этот не то натюрморт, не то портрет здоровенные советские треугольные весы.

– Здравствуйте, дайте, пожалуйста, две пол-литровых бутылки воды, «Сникерс» и пачку сигарет, самых дорогих, – сказал Платон. – И пакет, пожалуйста. И зажигалку, самую дешевую.

– С вас полторы тыщи, – продавщица поднесла к предплечью Платона терминал.

Невозможно выполнить оплату.

Чип с цифровыми рублями недоступен.

– У вас что-то с чипом, – сказала продавщица.

– Я не чипирован. А у вас разве нет оплаты по отпечатку пальца?

– Чего?

– Или по цепочке ДНК… По Face ID?

– Вы что выдумываете! Оплата по чипу, как везде! Вы из Обители, что ли, мужчина?

– Да. – Платон интуитивно понял, что нужно соврать. В таком медвежьем углу из-за отсутствия чипа могли сдать полиции. Если ты не из Обители, которая как раз находилась где-то неподалеку, в Сандовском районе.

Уже к вечеру можно было закончить весь этот цирк в горячей ванне в своей питерской квартире, поэтому явно не стоило попадать в КПЗ в Соболинах.

– Обительских кормят в часовне, она за углом. Идите туда, там бесплатно. Мы не обслуживаем без чипов, мужчина, меня оштрафуют, тут везде камеры!

Из часовен или церквей, при должной подозрительности настоятеля, тоже был риск уехать на машине ППС, но уже в Обитель.

– А я могу выменять эти продукты на часы или компас? Пожалуйста, – попросил Девонский.

– Компас хороший. Сразу видно – армейский. Возьму мужу, он охотник. Хотя нет! Часы вроде дороже – возьму их. «Победа». Ладно, берите продукты. – Часы исчезли в недрах фартука.

Платон взял пакет, развернулся. И тут его взгляд выхватил календарь, висевший на двери. Красный пластиковый квадратик стоял на «10». В заголовке календаря значилось «2035. Август».

Мурашки пошли по телу Девонского.

– Подскажите, пожалуйста, от вас можно позвонить? Я друга ищу, а телефон остался… в Обители.

Номер эфэсбэшника был недоступен: «Абонент с данным номером телефона не зарегистрирован». На календаре телефона тоже было десятое августа две тысячи тридцать пятого. Это вызвало у Платона волну паники. Попрощавшись с продавщицей, он вышел из «супермаркета» и запалил сигарету. Сколько раз он пытался бросить курить – и вот, сорвался опять, спустя полгода.

По деревне ходили полицейские и собирали павших дронов, запихивая их в пакеты. Квадрокоптеры отвезут в местное отделение Департамента Наблюдения и Информирования, где их восстановят и вернут на улицы.

На обшарпанной стене магазинчика был налеплен десяток одинаковых плакатов:

Только в это воскресенье, 12 августа, в Сандовском Доме Культуры.

Шансонье Аргинин Осипов с новым репертуаром и новой программой «Дожить бы до зимы».

Приходите!

В голове Платона вспыхнуло обрывочное воспоминание – в тридцать восьмом или тридцать девятом этот Осипов погнался за дроном, случайно залетевшим в номер отеля, и выпал из окна с седьмого этажа.

– Недолго тебе петь осталось, Аргинин. Не доживешь ты до зимы, – пробормотал Девонский и нервно рассмеялся.

Платон Александрович.

10 августа 2035, пятница

Платон стоял и курил у подъезда одного из зданий Морозовских Казарм в Твери.

До Сандова пришлось добираться пешком. До Твери – на попутках. Заплатить за проезд в автобусе не удалось: везде нужен был чип, который из руки Девонского выковыряли еще в сорок девятом, когда от чипирования отказались – наблюдение отлично велось и через сеть дронов, а платежи осуществлялись другими бесконтактными способами. Для мониторинга здоровья использовался индивидуальный генетический паспорт.

Любой дрон мог сесть на голову, защипнуть волос или забрать слюну, чтобы просканировать ДНК. Десятилетиями спецслужбы собирали генетические данные граждан, формируя огромный ген-банк. И Каисса-2 достигла таких мощностей, что смогла работать с этим банком. В режиме реального времени нейронная сеть пробегала по цепочкам ДНК целого генеалогического древа нескольких поколений и имитационным моделированием скрещиваний могла получить генотип, а фенотип определялся искусственным зрением дронов. Так что даже однояйцевым близнецам не нужно было носить чипы.

Платон воспринимал микросхемки в руках как какую-то дикость, ошейник цифрового концлагеря сороковых. Себя же он чувствовал кроманьонцем, вышедшим на охоту в бескрайние бетонные джунгли – в отсутствии чипа, документов и денег была какая-то первозданная свобода. Наверное, что-то подобное испытывают нудисты на пляже, сбрасывая одежду. Или жители Обители в своем хиппи-сообществе.

На подкорке иногда свербила мысль, что это все иллюзорно, ведь на деле чипы просто сменились технологиями поновее и у каждого по-прежнему осталась зависимость от материального и бюрократического. Между гражданином и властью канцелярии всегда есть связующая нить, так уж заведено. Когда она превращается в поводок – это несвобода. Когда она рвется – это тоже несвобода, как бы неолибералы ни утверждали обратное. Потому что нить удерживает гражданина от попадания в андеркласс. Подлинная свобода – это когда нить незаметна настолько, что мысль о ней можно отогнать глубоким вздохом. И Девонскому это удавалось – дышать полной грудью и таким образом держать хрупкий баланс свободной личности, не сваливаясь ни в контркультурщину, ни в протест, ни в ура-патриотизм, не быть ни палачом, ни жертвой, не поддерживать и не нуждаться в поддержке.

Точно так же, глубокими вздохами, Девонский отгонял мысль, что он вдруг скакнул из шестьдесят пятого в тридцать пятый, на тридцать лет назад. Все признаки казались косвенными – старые дроны, которые были и в Твери, календари, плакаты с мертвыми шансонье. Города в России с годами менялись не так сильно, чтобы распознать по ним разницу в жалкие тридцать и даже пятьдесят лет.

А просто подойти к прохожему и спросить, какой сейчас год на дворе, – так упекут в дурку, как товарищей, о которых говорит Аркат Ли. Только сейчас Девонский догадался, что завкафедрой теологии и уфологии сам изначально не верил в свою теорию, раз совершенно не предусмотрел, что она может сработать. В прошлом – если вокруг и впрямь было прошлое – действовать было решительно невозможно: попадись Платон полиции, он сразу бы оказался в обезьяннике, ведь без чипов ходить по улицам «в то время» запрещалось. Расплатиться без чипа тоже было никак. По сути, Платон оказался на дне общества. По щелчку невидимых пальцев голограмма свободы выключилась, сменившись злобной ухмылкой отчаяния, неведомого, как правило, современной цивилизованной личности.

Еще одной проблемой был поиск следов Маркетингового Шлюза Данных. Если это тридцать пятый, то работа над ним уже почти завершена: существует документация и прототип, где-то Шлюз даже внедрен экспериментально. Но найти данные о проекте не представлялось возможным: только дроны знали, где и что можно отыскать в городе.

«Платон Саныч, вот окажешься в прошлом, встретишь себя молодого и поверишь мне. Скептицизм – это узость мышления», – всплыли в голове слова Ли. Именно поэтому сейчас Девонский и набирался с каждой сигаретной затяжкой смелости, чтобы подняться на второй этаж, пройти налево, до конца длинного коридора и позвонить в ту самую квартиру.

В районе Морозовских Казарм время остановилось намертво. Этот комплекс домов из красного кирпича был построен в конце девятнадцатого века. Он служил исполинским общежитием для пролетариата, работавшего на местных мануфактурах. И до сих пор эти дома стояли и в них жили люди. Микрорайон, заточённый между рекой Тьмакой и железной дорогой, питал воображение местных журналистов. Его называли «фавелами», «гетто», писали, что он вот-вот разрушится, рассказывали о программах реновации жилья, окружали дома ореолом мистики, сплетенным из городских легенд. Но мистического тут ничего не было – Казармы стояли, наполненные нелегалами и неблагополучными жильцами, замусоренные, пропитанные миллионами запахов, плачущие дождевой водой из прогнивших крыш. Из современного тут были только граффити на стенах и – изредка – съемочные группы, гоняющиеся за тяжелым духом прошлого и желающие заточить его в свои киноленты. Один из домов комплекса был разрушен, и внутри росла целая роща. Во дворах ржавели машины и сушилось белье, звучали ругательства на разных языках, прерываемые стуком колес поездов.

Но Платон чувствовал, что здесь очень хорошее место и тут живут хорошие люди. Ему было спокойно, и Девонский, хотя и не помнил почему, пришел именно сюда, к этому подъезду, отключив все мысли и предоставив ногам самим нести его. Докуривая третью сигарету подряд, он отмечал, что даже разрушенный и антиутопичный Морозовский Городок с исполинскими неоготическими сооружениями выглядит намного эстетичнее, чем стоящие по соседству прямоугольные человейники из типовой серии, обшитые разноцветными панелями, будто кто-то сморкнулся на них краской, и входящие в какой-нибудь элитный ЖК с названием вроде «Перспектива» или «Достояние».

Платон забычковал сигарету, взбежал на второй этаж, дошел до смутно знакомой квартиры и, секунду помявшись, позвонил. Дверь открылась. На пороге стоял бледный молодой человек и вопросительно смотрел на Девонского.

– Здравствуйте, я ничего не покупаю, извините… – сказал юноша.

С его правого предплечья сбежала струйка крови и капнула вниз.

– Я – это ты из будущего. – Ничего лучше Платону в голову не пришло.

– Это вряд ли, – ответил юноша и захлопнул дверь.

Глава 6

Матвей.

10 августа 2035, пятница

Сразу после встречи с главредом Матвей разыскал Леху – фотографа и своего лучшего друга. Рубаха-парень, Леха со всеми находил общий язык и пользовался популярностью в Редакции, хотя сам по себе был замкнут и меланхоличен, предпочитал уединение и ни разу не появился ни на одном корпоративе.

Вечно заспанный, с кругами под глазами и бледной кожей. В черном худи, дырявых джинсах скинни, «конверсах» со звездочкой. С сережкой в ухе, кольцом в носу и темной подводкой. Непонятно, откуда он вылез: то ли из фильмов Тима Бертона, то ли из клипа обожаемой им My Chemical Romance, то ли из того далекого две тысячи седьмого, который многие мечтают вернуть по сей день и который Леха застал двухлетним.

Леха и Матвей были из одного теста: два дурачка.

Есть такие люди, вроде неглупые, но какие-то сказочно простые. Наивные, отчасти инфантильные, слишком добрые для этого мира. Не рефлексируют, книжек умных не читают. Не отстаивают в спорах свою точку зрения, для них все окружающие – авторитеты и старшие товарищи. А потом такой дурачок скажет что-то мимоходом – и в этом словно вся мудрость мира, словно последний щелчок собранного кубика Рубика. И делают они все просто, без премудростей. И выходит ведь! А как они людей чувствуют…

Воистину простота – самое сложное.

Матвей всегда завидовал самовыражению друга, какой-то внутренней расслабленности, ведь тому никогда не приходилось скрываться за ширмой напускной солидности. Матвей и сам себя несильно любил, а Леха был как кривое зеркало, показывающее нехватку взрослости и маскулинности. Уж слишком они были похожи – даже отношения с отцами не сложились у обоих.

Поэтому фотограф несильно нравился Матвею. Но выбирать не приходилось – свой своему поневоле брат. Познакомились они на факультете журналистики, на дне открытых дверей. Потом оказалось, что живут рядом и им по пути возвращаться после пар – хоть Леха и был старше Матвея на пять лет, учились они на одном потоке. В коллективе все разбились по группкам. И Матвею достался Леха. Так и началась эта дружба. На втором курсе они вместе пошли стажироваться в Редакцию.

Больше всего на свете Матвей ненавидел оставаться в одиночестве. Ему нужно было делиться с кем-то подробностями своей жизни, выносить собственные эмоции на блюде, озвучивать мысли, оглашать планы в поисках одобрения. Ведь человеку нужен человек, а дружба – это когда у тебя есть честный свидетель твоего бытия, а ты – свидетель его. Кому, как не другу, расскажешь, какой у тебя шеф дурак или о своем открытии, что если кофе заварить дистиллированной водой, то он будет «капец суперкрепкий, прикинь».

Матвей хорошо знал, насколько это вообще важно – беседовать с кем-то об обыденных вещах. Два года назад умерла его мама. И он, к своему стыду, ничего не почувствовал. На похоронах не проронил и слезинки. Как-то все равно было, умерла и умерла. Матвей забеспокоился и даже записался к психотерапевту, дескать, а почему эмоций-то нет, положено держать траур, а он… не держится. Нет ни тоски, ни чувства вины, ни сожаления. Может, это социопатия какая-то или депрессия?

А однажды Настя купила Матвею киндер-сюрприз – милая романтическая шутка. И в нем попалась игрушка из перевыпущенной серии. Они с мамой в его детстве собирали такие. И этой, динозаврика, как раз не хватало. А тут – он, с молоточком и в строительной каске! Как захотелось сказать: «Мама, смотри, вот динозаврик, которого мы так долго искали». И не скажешь. Именно в этот день Матвея прорвало, рыдал навзрыд с этой фигуркой в руке. Такую боль ощутил. С тех пор он и понял: самые маленькие вещи в общении – они же и самые важные.

Леха, никогда не осуждающий и искренне интересующийся самыми мелкими подробностями, стал отличным свидетелем жизни Матвея. Он единственный во всей Редакции знал, что Максим Леонидович Павлов приходится отцом Матвею Карпову. Так что да, это был лучший друг. И не было у Матвея мысли невыносимее, чем потерять возможность говорить с Лехой о комиксах, коллегах, чае, объективах, девушках, фильмах, My Chemical Romance, технологиях, Редакции, Макмэне, очередном запое Лехиного отца, количестве мегапикселей, фокусном расстоянии, инфляции, новой сережке и прочем и прочем.

С тем, кому не все равно.

Лехина фотостудия находилась на минус первом этаже Редакции, в небольшом служебном помещении, смежном с подземной парковкой. Вообще-то, все фотографы Редакции, человек двадцать, снимали и обрабатывали фото в отдельном «пентхаусе» – на верхнем этаже, где много естественного освещения, панорамные окна с красивым видом на Тьмаку, да и само помещение просторное, со всякими модными дизайнерскими решениями.

Фотоуголок Лехи больше напоминал суровый мужицкий гараж, даже пол был в каких-то разводах. Одну из стен из серого бетона Леха облицевал кирпичом, на вторую насверлил деревянных реек, а третью обшил фанерой. Стояли два кожаных черных дивана, висели репродукции Шагала. Сам Леха работал в углу, столом ему служил огромный деревянный верстак, над которым парили полки со всякими штуками в стиле стимпанк и киберпанк – от элементов доспехов до разобранных часов и миниатюрной копии парового двигателя. Рядом была отгорожена ширмами небольшая зона для переодевания и наведения грима, который, как правило, делал сам фотограф.

– Это бойлер-ститч-клок-дизель-маннерпанк-лофт, – шутил Леха.

– Это колхоз, – поддразнивал Матвей, – давай тут кинем шины, на них поставим фанеру, на фанеру – воблу с водкой, позовем кузьмичей, и будет у тебя тут фэшн-караоке-стейкхаус-бар.

Окон не было, но это компенсировал целый парк прожекторов, софитов, вспышек, софтбоксов, светодиодиков, светодиодов и светодиодищ разных видов, форм и расцветок. Все это валялось где ни попадя. Благо размер помещения – а по плану там было тридцать парковочных мест – позволял.

Работы у Лехи были соответствующие – для материалов о чем-то мрачном. Например, для репортажей о жизни Обители, мест лишения свободы, психушек и уголков России, нетронутых системой Наблюдения. Леха успел вместе с Матвеем побывать во всех этих местах и сделать там много снимков. Да и прямо в стенах своей фотостудии тоже создавал материал на раз-два: ставил стол, сажал за него любого сотрудника, чуть загримировав и переодев. Пара вспышек, несколько кликов в редакторе – и на фото лоснящийся хипстер из Редакции превращался в спившегося, опустившегося человека без радостей, будущего, чипа, надежды и веры, сидящего за столом где-то в населенной клопами коммуналке и борющегося с суицидальными мыслями.

С присущей его душе готичностью и экзистенциальной тоской Леха выдавал фотографии столь меланхолические, что обыватели поеживались и уже по-иному смотрели на натыканные всюду камеры, летающих дронов и собственные чипированные конечности.

Матвей зашел в фотостудию и окликнул Леху. Тот не отозвался – копошился за ширмой. Наверное, глаза подводил потемнее – гот он или не гот? Матвей развалился на кожаном диване и начал листать социальные сети. Сегодня лента пестрила снимками предрассветных грозовых туч необычного фиолетового оттенка, ярчайших электрических вспышек, непроглядной дождевой стены и убитых непогодой дронов, валяющихся в лужах. Синоптик Редакции опубликовал пост, в котором со свойственной ему занудностью и канцеляритом написал, что подобный грозовой шторм с такой уникальной расцветкой туч и шаровыми молниями последний раз зафиксирован аж двадцать один год назад, в марте две тысячи четырнадцатого.

Из-за ширмы вышла обнаженная девушка. У Матвея отвисла челюсть: худосочное, даже анорексичное тело, но при этом потрясающая большая грудь с пирсингом на нежных розовых сосках. Совсем молоденькая шатенка, облаченная лишь в готический макияж, головокружительный аромат корицы, табака и ванили и браслет на тонкой щиколотке. Невысокая, но с длиннющими ногами с черным педикюром, она стреляла озорными зелеными глазами и томно приоткрывала крохотные губки, накрашенные черной помадой.

– Привет! – сказала она Матвею и уселась на соседний диван. Одну ногу она поставила на сиденье, открывая вид на идеальную депиляцию зоны бикини.

– Как дела? – Матвей смог выдавить только это, потому что был одновременно поглощен пошлыми фантазиями, острым желанием ощутить тяжесть этих грудей в своей руке, сомнениями, натуральное это сокровище или нет, удивлением от того, как такой большой бюст может так идеально стоять и, наконец, как удобнее устроиться, чтобы стояк в тесных костюмных брюках перестал причинять неудобства.

– Шикарно. Сегодня важный день. С Лешей делаем фотосессию для порностудий. Если повезет, то меня пригласят на кастинг!

– Тебе восемнадцать-то есть?

– Конечно, неделю назад стукнуло! По закону раньше восемнадцати нельзя сниматься.

– А раньше вообще нельзя было.

– Эту Декриминализацию год назад провести бы – я бы год сэкономила, вместо того чтобы на юридическом гнить.

– Тебе год назад все равно никто не дал бы сниматься, не доросла же еще.

– А. Ну да, точно. Что-то я и не подумала.

Красотка уткнулась в телефон, а Матвей все не мог оторвать глаз от ее прелестей.

Вошел Леха. Девушка отвлеклась от гаджета и послала ему воздушный поцелуй. Леха никак не отреагировал, а Матвею бросил:

– Здорово. Как сам? Что такой красный?

– Здорово, Лех. Да пришел по поводу острова перетереть – поедем с тобой после выходных. А тут у тебя нимфа такая…

Девушка хихикнула.

– Я только что звонил этому Девонскому, он не отвечает. В Бюро его тоже нет, говорят, вообще пропал с радаров сегодня утром, – сказал Леха. – Не могут найти, выясняют сейчас.

– Нужно очень постараться, чтобы в наших реалиях пропасть с радаров. Он, наверное, очень умный или совсем на дно скатился, – встряла «нимфа».

– Машуля дело говорит. Может, его кто-то похитил? Ладно, плевать. Маш, я сейчас быстро анкету твою заведу, и отстрочим такие снимки, что студии за тобой в очередь выстроятся.

Леха сел за верстак, раскрыл ноутбук и начал заполнять анкету в Единой системе регистрации работников порнографической индустрии – ЕСРРПИ, – изредка прерывая молчание вопросами:

– Поручитель подписал согласие?

– Конечно, мама ставила цифровую подпись в ЕСРРПИ.

– Как вообще родители отнеслись к твоему… творческому порыву? – спросил Матвей.

– Сначала не принимали. Но у меня две сестры старших, они близняшки, уже пять лет в индустрии работают. Еще до Декриминализации начали, нелегально. Сейчас-то вообще спокойно стало. Немного заработок просел из-за налогов, но все равно до-фи-га! У меня батя риелтор, мамка бухгалтером работает – столько никогда не зарабатывали. Поэтому ворчали, конечно, для вида, но…

– И как уломала?

– Пришел мой агент, разъяснил все. Что у нас расширенные медицинские страховки, отличные условия, бесплатные поездки в Европу, регулярные медосмотры. Да и сниматься можно до пятидесяти легко – считай, полноценная карьера.

– Ну да, у нас в России «MILF» – один из самых популярных запросов, – поддакнул Леха.

– Можно даже декрет не брать, за съемки беременной оплачивают в двойном. Расти профессионально можно, у нас академии есть, учат всяким трюкам. Бонусы за групповушки, межрасовый… В общем, мамка подписала согласие. Теперь вот сама думает, не пойти ли, – хихикнула Маша.

– После Декриминализации у них же еще и зарплаты официальные, белые, работодатель – государство, напрямую. Налогов много от индустрии, она же покрупнее многих нефтегазовых будет, – уточнил Леха. – Пенсия больше, чем у айтишников, и наступает раньше – из-за вредных условий труда.

– Скинешь ссылочки-то свои? – спросил Матвей.

– Скину, конечно, только не сглазь! – ответила Машуля.

Но, кажется, Матвей все же сглазил: Леха заполнил анкету, нажал «Зарегистрировать в Реестре ЕСРРПИ». Сайт выдал:

Невозможно зарегистрировать порноактера: недостаточное значение социального рейтинга. Запрещаются фото и видеосъемки ню, кастинги в порностудии, участие в webcam-трансляциях и изготовление любого контента эротического содержания.

По щекам девушки потекли слезы, макияж поплыл.

– Леха, а какой у нее рейтинг? – спросил Матвей.

– 18 800 баллов, – сказал Леха.

– Такой высокий?! У меня 16 345, а я вообще-то Отдел Утилизации Сплетен возглавляю. Откуда?!

– Я волонтер в доме престарелых. В Австралии три года назад стала олимпийской бронзовой призеркой в киберспорте. Еще я на митинги в поддержку Партии Равенства хожу все время. И кровь сдаю раз в квартал, – всхлипывая, сказала Маша.

– Матвей, там у них порог для допуска к съемкам не ниже девятнадцати тысяч. Ладно, Машуль, не плачь, чуть-чуть дотянуть. И придешь ко мне вне очереди, – успокаивал Леха. – Как ни крути, чтобы сниматься в порно, нужно быть очень добропорядочной гражданкой, таковы требования Закона о Декриминализации…

– «…Чтобы укоренять нравственность и не формировать извращенных представлений о сексуальных отношениях», – процитировал Матвей на память.

Маша утерла слезы и поплелась за ширму.

Сзади она тоже была великолепна.

Вечером того же дня, после работы, Матвей отправился к Таисии, своему психотерапевту.

Тая была молоденькой, красивой и легкой, улыбчивой и в то же время серьезной. Всегда носила костюмы желтых оттенков и туфли на высоком каблуке. У нее была африканская копна густых и кудрявых волос, словно кто-то рассыпал мешочек с черными пружинками. Иногда эта копна заплеталась в дреды. Говорила Таисия с легким акцентом, точно таким же, как у папы-камерунца, с которым двадцать семь лет назад так удачно пересеклась на Олимпиаде в Пекине ее мама. Девушка выросла в солнечном Гаруа и, когда приехала в Россию писать диссертацию, словно забрала с собой кусочек его зноя: задушевные разговоры с мулаткой в ее кабинете заставляли разум плавиться, словно шоколад в кастрюльке, создавая на каждом приеме необычную атмосферу, располагающую рассказывать самые важные тайны.

В Таисию невозможно было не влюбиться.

То, что ее сегодня не будет, стало понятно с момента, как Матвей зашел в уютное помещение Центра Ментального Здоровья – в приемной не было волшебного аромата глинтвейновых специй, который источала любимый психотерапевт, заполняя им все пространство вокруг себя. Пахло буднично: кофе, хлоркой, полиэтиленом бахил, освежителем, аквариумом. И шипровыми духами безликой девочки на ресепшене.

Но не Таей. Наверное, она еще не вернулась из командировки в колонию-поселение для лиц с низким социальным рейтингом, еще не успевших совершить преступление.

Чтобы дать хоть какую-то возможность изолированным от общества люмпенам реабилитировать свое доброе имя, в таких колониях – а их были сотни по всей России – Партия разрешала проводить психологические и социальные эксперименты. А за участие заключенных награждали повышением рейтинга.

Таисия изобрела очень прогрессивный способ психотерапии: при помощи препаратов и сеансов гипноза у пациента создавалась четкая и постоянная галлюцинация, являвшая собой отражение бессознательного в образе некой личности, обладающей собственным сознанием, мыслями и действиями. Такой воображаемый друг назывался «тульпой». С ним можно было общаться, и через такое общение психологические проблемы решались быстрее, чем при обычной терапии.

Вообще, тульпофорсинг[21] появился в среде интеллигентной молодежи давно, в одно время с осознанными сновидениями, метафорическими ассоциативными картами, вондерлендом и прочей психонавтикой. Созданию тульпы предшествовали этапы проработки характера своего персонажа, его визуализация, построение системы сигиллов, то есть психологических триггеров вроде фото, звуков или запахов; потом галлюцинация рождалась в некоем воображаемом пространстве, чтобы на финальном этапе окончательно ожить усилием воли, «телепортировавшись» в осознанную реальность. Таисия тоже следовала этим этапам какое-то время, устраивая предварительные сеансы психотерапии и разговоров, но потом научилась экономить усилия и стала просто колоть пациентам препараты-галлюциногены. «Фармацевтические» тульпы не только появлялись намного быстрее, но и были более управляемы и лучше отражали бессознательное пациента, потому что «натуральные» обычно создавались усилием воли и самовнушением, то есть сознанием.

Слово «тульпа» Таисия считала неблагозвучным, поэтому свой метод называла «фантомным». Карманная шизофрения под управлением специалиста не только позволяла пациенту поверить в себя, преодолеть детские страхи, справиться с комплексами, но и раскрыть творческие способности, создавая в голове пациента настоящую музу. Или, что стало особенно популярным, реализовать самые потаенные сексуальные фантазии. Тульпа в этом случае являлась в образе… да в образе кого только не являлась – роскошной и на все готовой женщины, персонажа любимого аниме, знаменитости, а иногда даже родителя или, в особо запущенных случаях, ребенка.

Чаще всего фантом представлял собой двойника самого пациента – доппельгангера, болтающего о себе же любимом без умолку. Такие уж люди эгоисты.

Для полноценного ввода изобретенной Таисией терапии в клиническую практику нужна была лицензия. Для лицензии требовался эксперимент на большой выборке людей. Да и с самой терапией были проблемы – иногда фантом просто сводил с ума, когда воображаемая личность начинала беспокоить пациента, ругаться с ним, нашептывать на ухо деструктивные идеи. А то и вообще перехватывала сознание человека и действовала непредсказуемо. Тогда Таисия меняла препараты, делала особые сеансы гипноза – и фантом в сознании умирал.

Поэтому, когда местная консалтинговая компания выиграла большой правительственный грант на создание терапии для заключенных, которая помогла бы им быстрее адаптироваться на воле после освобождения, Таисия сразу смекнула, что разговор с фантомом для этого подойдет как нельзя кстати: двойник будет какое-то время подсказывать правильное поведение, контролировать приступы ярости, а также всегда будет рядом при любых трудностях интеграции в общество.

Воистину Таисия вытянула счастливый билет, когда в мае поехала проверять свою методику в места не столь отдаленные.

Первый раз Матвей посетил Таю пару лет назад, после смерти мамы. Раньше ему тоже доводилось бывать у таких врачей, но, скорее, из интереса. Он не считал, что у него «что-то этакое». Просто закрывал гештальты, рисовал картины, стоял на гвоздях.

Матвей всегда воспринимал сеансы точно так же, как и дизайнерские вещи, очки, серьезные книги на полках, – просто составляющая личного бренда, демонстрирующая, что он пребывает в духе времени и развивает свою сложную и многогранную личность. Посещения психотерапевтов в Редакции были популярны. Каждый уважающий себя сотрудник ходил, а детали активно обсуждались с коллегами возле кулеров.

Но по мере работы с Таей Карпов втянулся. Сначала «вытащили» на свет эмоции после ухода матери и проработали их. Затем вылезли наружу проблемы с отцом – девушка помогла Матвею разобраться с ними и научиться принимать помощь Макмэна. Затем они боролись с неуверенностью. Решили конфликты в отношениях с Настей, кроме одного – плохо скрываемой ревности невесты к психотерапевту.

Это Таисия в свое время подсказала Матвею путь к «терапии на бумаге», посредством которой он выпускал все свои страхи в виде рассказов и повестей. Так появилось новое хобби – написание ужасов и мистики.

Вот и сегодня Матвей сидел в лобби Центра Ментального Здоровья, смотрел по телевизору сюжет о присвоении Героя России какому-то полковнику полиции, в одиночку взорвавшему завод по производству паленой водки в день Генеральной Ликвидации, и ожидал приема.

– Матвей Максимович, мы закончили! – профессор Покровский, хозяин клиники, пузатый невысокий старик, седоволосый и в огромных очках, щелкал пальцами возле лица Матвея. – Сеанс направленной медитации прошел неоднозначно. Очень неоднозначно. Я дам вам видеозапись. Пожалуйста, посмотрите дома.

– Хорошо. Когда будет следующий сеанс, чтобы проговорить все? – спросил Матвей.

– Знаете, я… не знаю пока, что с моим графиком. Я хочу, чтобы вы дождались Таисии. Я… Я не готов к разбору вашей проблемы. Извините, что мы сегодня закончили раньше – на ресепшене вам дадут скидку на следующий сеанс. До свидания.

Направленная медитация, по сути, была гипнотерапией. Покровский специализировался на ней и владел в совершенстве. Сразу видно, кто был наставником Таисии, которая так же была фанаткой гипноза и всегда делала ставку на него. Но на Матвее никогда не практиковала, ограничиваясь беседами и рецептами на антидепрессанты.

А вот Покровский, который сегодня принимал за Таю ее пациентов, предложил Матвею попробовать направленную медитацию сразу, как только выслушал жалобы на ночной кошмар и тревогу. Чтобы, как выразился профессор, найти причину такого яркого сновидения, реструктурировать ее и выработать подходы.

Что случилось после – Матвей не помнил. Словно после мощного опьянения, когда моргаешь – и резко оказываешься в другом месте, уже наутро, и остается воссоздавать недостающий кусок памяти по чатам в телефоне и по разговорам с друзьями. Вот Покровский просит отключить все гаджеты, вот он гасит свет – кабинет погружается во мрак – и начинает спокойно говорить. Ничего особенного, какие-то дежурные вещи. Но тут он просит поднять руку и дотронуться до носа, что Матвей машинально выполняет… дальше провал. До самого момента, когда он вынырнул в реальность, повинуясь щелчкам пальцев психотерапевта. Казалось, и одной минуты не прошло, но часы говорили, что пролетело уже тридцать.

Когда Карпов уходил от профессора, тот был задумчив и бледен. Но Матвей не придал этому большого значения.

Насти дома не было. Матвей уютно устроился на пуфе у домашнего проектора и скачал из облака файл сегодняшнего сеанса у Покровского. Весь прием был снят откуда-то сбоку, кажется, из шкафа, на камеру наподобие видеоняни с ночной ИК-подсветкой. Изображение рябило, шло полосами и периодически зависало, звук шипел.

– Я ему плачу двадцать тысяч за сеанс – мог бы и получше наблюдение установить, – с досадой сказал Карпов, открывая попкорн.

Кабинет был погружен в темноту. Матвей-из-ролика спокойно сидел в кресле, но его глаза закатились и стали белыми. Напротив восседал Покровский, по-старомодному стенографируя весь ход беседы ручкой в блокнотик, подсвеченный фонариком в часах, повернутых дисплеем к записям.

Смотреть было занятно, интереснее любого блокбастера, потому что Матвей вообще не помнил этой беседы.

– Итак, Матвей Максимович. Расскажите, пожалуйста, про сегодняшний сон. Вы его помните. Просто верьте мне. Начинайте рассказывать, – приступил Покровский. – Излагайте, пожалуйста, максимально подробно, упоминая все детали. Любая из них нам важна.

– Я не Матвей, – ответил Матвей и ухмыльнулся.

– Даже так? А кто вы?

– Я, если по-вашему, демон.

– И как к вам обращаться тогда, товарищ демон?

– А как хотите. Вот назовите любое имя из демонологии, известное вам.

– Сатана?

– Как-то пошло.

– Вельзевул?

– Не звучит.

– Люцифер?

– Претенциозно.

Покровский был абсолютно спокоен и, по-видимому, легко принял игру Матвея.

– Хм. А ну-ка… Барон Самеди?

– Ха-ха. Нет. Это же Барон Суббота. А сегодня пятница! Да и, по поверьям вуду, он живет себе на перекрестке между мирами и умеет перемещаться. Туда-сюда. Умей я так – сидел бы тут с вами…

– У вас энциклопедические познания в мифологиях разных стран.

– Я просто многое видел. Ваши года – это миг по сравнению с тем, где обитаю я.

– Мамона?

– Мамона – это большая живота.

– У вас наконец-то хорошее настроение. Показательно, что под гипнозом тревога вас покинула. Вы – молодец. Асмодеус?

– Асмодеус… Асмодеус… Да, это подойдет, профессор. Вы тоже молодец. А настроение отличное: я наконец-то чувствую свободу. И да – я не под гипнозом.

– Ну да, Асмодеус, вы же у нас, говорите, одержимы демонами.

– Не совсем. Я и есть демон.

Покровский зачирикал в блокнотике так усердно, что стал слышен скрип ручки.

– Профессор, давайте я дам небольшую вводную, – предложил Матвей. – Пациент перед вами – это оболочка для меня. По-вашему, я что-то вроде демона или паранормального существа. На деле я странник из параллельного измерения. Меня двадцать пять лет назад сюда засосало кротовой норой. Я родился человеком, вашим пациентом. И теперь вот живу. Матвей меня подавляет сознанием, оно хорошо развито у смертных. Но сейчас вы его ослабили своим гипнозом, и я могу говорить. Пациент обо мне не знает.

– Интересная вводная. Давайте обсудим. Какой вам представляется кротовая нора?

– Если честно, почти ничего о них не знаю. Только то, что в вашем мире она проявляется сильным ненастьем и фиолетовым свечением или фиолетовыми шаровыми молниями в небе. Смотрите: мы существа, не антропоморфные. Про наше измерение не буду рассказывать, потому что вы его не сможете представить – в нем нет образов, звуков, речи, логики, морали, привычных вам.

– Но мы таки как-то с вами общаемся…

– И это стоит мне огромных усилий, профессор.

– Хоть что-то есть у вас в пространстве? Или оно совсем пустое?

– У нас есть только что-то подобное вашим эмоциям, причем мы, в отличие от людей, ими управляем в совершенстве и без усилий.

– А вы себе каким демоном видитесь? Опишите, пожалуйста. Это из какой-то конфессии? Есть ли рога? Какой ваш размер и цвет?

– Все образы из фольклора и религий, связанные с чем-либо демоническим или паранормальным, придуманы исключительно людьми, которые сталкивались с нами.

– А есть ли у вашего воображаемого демона какие-то особенные способности?

– Демонам в основном приписывают способности. На деле мы их почти не проявляем, разве что слабый пирокинез или телекинез – иногда просто за счет накопленной энергии, как у шаровых молний. Ну и так… по мелочам. Мы же бестелесные сущности из соседнего пространства, а не Люди Икс, – засмеялся Матвей. – Наша суперспособность – это особенно токсичное нытье и «душнота».

– Соседнего пространства, говорите… Насколько далеким оно вам вообще представляется?

– У него нет физического расположения как такового. Демоны бесконечно далеки или буквально хлопают по плечу. Зависит от вас.

– Интересно. Поясните детальнее, будьте добры.

– Вот представьте, что у вас и у всего мира над головой натянута ткань. Поверх этой ткани живем мы, некие существа. Иногда ткань истончается, и мы можем с вами взаимодействовать. Мы не злые, но такое взаимодействие всегда плохо для вас заканчивается. Может показаться, что мы пугаем или соблазняем. Искушаем, если хотите.

– То есть вы к нам, Матвей Макси… Асмодеус, просто пролезли сверху из пространства?

– Не совсем. Ткань эта натягивается, и вы нас ощущаете. Вы чувствуете это интуитивно. И именно люди придают своим ощущениям облик. Поэтому-то и существует так много историй с самого начала человечества. Разные демоны, сказочные существа, призраки, оборотни и всякое сверхъестественное. Образы разные, но суть одна – вы иногда чувствуете необыкновенную свободу, и это вас пугает.

– Когда ткань пространства натягивается? Хм. Какие у вас ощущения возникают, когда это происходит?

– Ткань обычно натягивается, когда человек впадает в экзистенциальную тоску и испытывает кризис свободы воли. Когда происходят плохие вещи в жизни. Они привлекают нас особой энергией, и мы вынуждены к ней стремиться. Она для нас как магнит.

– Как психотерапевт вам скажу, экзистенциальный кризис сковывает пациентов, лишая внутренней свободы.

– Не ваша правда, профессор. Люди в депрессии гораздо свободнее, чем, например, вы или Матвей. Вы несвободны совершенно. А убитые горем люди хотя бы немного прикасаются к свободе воли. Вам не понять.

– Я совершенно свободен, вообще-то.

– У людей нет свободы, люди слишком социальны для этого. У вас даже своих мыслей в голове нет. Все мысли составлены из мыслей других людей, с которыми вы когда-либо взаимодействовали. В ваших книгах нет новых идей: вы читаете и понимаете только то, что уже знаете и с чем согласны. Нет ни одной книги, которая на вас по-настоящему повлияла бы. И со свободой так же.

– Я свободен. Я могу сейчас встать и выйти, например.

– Встать и выйти – можете. А можете уйти в лес и жить там один? Или прямо сейчас оказаться там, где действительно хотите быть? Вы хотя бы знаете, где вообще хотите быть?

– Знаю. Очевидно, здесь и сейчас, в роли вашего психотерапевта.

– А откуда вы это знаете? Вы что, пробовали что-то другое? Ваша жизнь ограничена временем. Вы пробуете одну или максимум несколько профессий. Живете в одном месте или максимум нескольких. Общаетесь с ограниченным кругом людей, любите их, дружите с ними просто потому, что они находятся близко к вам в географическом плане. Не более.

– Да вы у нас, батенька, нигилист-ницшеанец? Может, из-за этого вы и кушаете антидепрессанты в ваши двадцать пять? – Покровский насупился и, кажется, разозлился. По крайней мере, он не записывал ничего уже минуты две.

– Даже в вашем понимании, на уровне «встать и выйти», вы несвободны. Вас могут отправить за решетку, – продолжил Матвей из кресла. – Или – на войну. Вами управляют бумажки с цифрами и чужое мнение. Управляют настолько сильно… Вы даже не осознаете насколько. А когда до вас доходит – ловите экзистенциальный кризис, лишаете себя равновесия и радости, привлекая к себе клевых чуваков вроде меня аж из другого пространства.

Повисла длительная пауза. Наконец Матвей бросил:

– В вашем мире только физики и писатели стараются немного понять суть свободы. Во всяком случае, именно с ними мы сталкиваемся чаще всего. Между прочим, именно теоретическая физика со своей теорией струн наиболее точно описывает реальность: существование множества параллельных пространств. Только ученые ваши все равно подразумевают миры смертных, до паранормальных для вас вселенных, в которых обитают лишь переплетенные энергетические сущности, они еще не дошли. Увы.

– Очень спорная сентенция. Ну пускай, имеет право быть. Хм. А как вы попали в наш мир? Вы с Матвеем Максимовичем, получается, взаимодействовали? Или, как вы раньше сказали, – Покровский перелистнул назад страницу, – вы и есть Матвей Максимович?

– Я и есть. Если коротко, иногда ткань эта рвется и в ней образуется «дырка» – кротовая нора, через которую демоны могут перемещаться между соседними пространствами и даже эпохами. Мы ею не управляем. Просто какая-то непонятная энергия с чем-то резонирует, и нас затягивает сюда к вам. Так было и со мной.

– Опишите, пожалуйста, при каких обстоятельствах все произошло? Об этом ведь и был ваш сон?

– Помимо физиков и писателей, наибольшая свобода воли – у вашего младшего поколения, ваших детей. И я был привлечен сгустком энергии откуда-то отсюда, из Твери. Меня притянуло к маленькой девочке. Я оказался прямо в ее спальне. И это был настолько надломленный ребенок, я вам скажу. Человечество вообще не имеет право на существование, раз может так поступать с детьми. Конечно, я тоже хотел ее напугать. Вы не подумайте плохо, мы не злые, просто такова наша природа. Но негативная волна в сознании ребенка, ее боль и страдания… Они оказались настолько мощными, что открыли кротовую нору. Из фиолетовых туч полился дождь. И я родился. С тех пор мало что помню.

– Вы прямо в тот же момент родились? – с сарказмом спросил Покровский. – Или таки через девять месяцев, как положено?

Матвей задумался. На лице профессора заиграла саркастичная ухмылка.

– Я думаю… Думаю, что я просто заменил своей сущностью душу того, кто должен был родиться в этот момент неподалеку. Прямо в утробе и заменил.

– Вот как. Вы верите в переселение душ?

– Конечно! А вы не верите? Поймите, «душа» – это не ангелочек с арфой. Это божественная природа, разумное-доброе-вечное, что мы, демоны, не в силах понять так же, как вы никогда не поймете, что у нас там за пространство. А «сознание» – вы же за него топите как психотерапевт? – это обычное человеческое сознание, как его представляют биологи и Бегбедер в «Любовь живет три года». – Матвей усмехнулся. – Мозг, биохимия, культурные ценности и воспитание. В каком-то смысле человек без души – социопат.

– То есть вы заменили душу. И?..

– И теперь ваш пациент просто социопат, а его подлинная энергия осталась сидеть внутри, заточенная в человеческой природе и сознании. Изредка как чертик из табакерки проявляясь и толкая Матвея на неблаговидные поступки. Нашептывая плохое.

– То есть человек-демон не знает, что он демон?

– Можно и так сказать.

– Это называется «одержимость», Матвей Максимович.

– Ах, идите к черту, профессор! Вы некомпетентны в душевных расстройствах!

Матвей перекинул ногу на ногу, резким движением головы потряс топ-нотом и издал громкое «пф-ф-ф». Покровский выдержал паузу и вкрадчиво начал:

– И все же у вас интересная интерпретация… всего. Асмодеус, скажите, пожалуйста, чего вы хотите прямо сейчас?

– Больше всего я хочу вернуться домой, в свое пространство. Раз уж вы мой мозгоправ, молю вас, убедите Матвея найти способ освободить меня. Без этого он никогда не найдет душевный покой.

– Вы прямо ощущаете какую-то несвободу. Что-то вас подавляет. Я думаю, это отношения с вашей невестой или отцом…

– Да меня все ваше бытие человеческое подавляет! Вы меня слушаете, но не слышите! Но тут и я виноват: некорректно выразился – не только я хочу попасть домой, но и мое пространство стремится забрать меня отсюда. Это мучит меня. И не только меня. Все люди-демоны так же страдают. Демонические сущности горят изнутри. А их человеческая составляющая лишь чувствует страх, тревогу и гнев.

– Вообще-то, любой взрослый человек страдает, такова уж наша природа. Советую почитать Джордана Питерсона, канадского психолога…

– Знаем, читали, – усмехнулся Матвей. – Но помимо страданий у людей-недемонов есть нечто большее – вера, добродетель, стремление к высокому, сострадание. Они видят Бога, чем бы он там ни был. А в нас есть только паранормальная сущность, которая, к сожалению или к счастью, не имеет ничего из этого. Это утраивает страдания вашего пациента.

– Предположим, что это так. Но где тогда вы видите выход?

– В возвращении домой.

– И как это сделать? Что для вас есть «возвращение»?

Матвей посмотрел в камеру. Его глаза сверкнули, как ксеноновые фары. Он шумно вздохнул, по изображению пошли наводки еще сильнее. Начал тереть лоб, словно его терзала головная боль. Наконец он заговорил:

– Сегодня редкий случай, когда я смог прорваться в сознание моего смертного альтер эго. И в этом основная проблема. Конечно, демонов достаточно вокруг. Конечно, мы связаны коллективным разумом и общаемся. Конечно, мы, даже когда человек в сознании, можем подавать ему слабые импульсы. Но этого недостаточно! Демон владеет телом слишком малое количество времени, чтобы освободить себя или другого демона, а человек и не знает о проблеме. А если и узнает, то не будет ничего делать: ему помешают страх и глупость. Нужно ведь либо убить себя, либо убить другого демона, либо найти соулмейта – «родственную душу», из-за которой мы попали в этот мир, человека, с которым резонировала наша энергия, – и что-то с ним сделать.

– А если убить другого демона, то вам станет легче? – уточнил профессор. – Вас тоже «усосет» из нашего пространства? Мне это важно, чтобы понять вашу мотивацию и то, нужно ли вас изолировать от общества в клинике?

– Нет, меня в этом случае точно не «усосет», как вы изволили выразиться, – ответил пациент. – Но существовать мне станет значительно легче – концентрация нашей энергии в мире смертных станет меньше и путы, которые вытягивают нас обратно, чуть-чуть ослабнут.

– Вы говорите очень опасные вещи. Я бы настаивал на вашей изоляции…

– То есть вы не хотите помочь?

– В убийстве людей я вам точно не помощник! – Покровский усиленно зачирикал в блокнотике, а затем незаметно для пациента провел по экрану часов, и на нем появилась красная кнопка SOS – очевидно, для вызова охраны.

– Может, вы хотя бы передадите Матвею, чтобы он нашел кого-нибудь с его… как там по-вашему… проблемой? Ему ведь не психотерапевт нужен. Есть демоны, которые древнее, чем я, которые осознали себя и могут стать менторами. Они призваны передавать знания другим демонам. Наше пространство хранит этих людей бережно, ходят слухи, что они бессмертны.

– И где же они живут?

– Они не живут. Они люди, – хмыкнул пациент. – Я чувствую одного такого на центральной улице этого города. Нужно его найти!

– Помогать с поиском людей – не моя прерогатива, тут я тоже бессилен.

– Ничего страшного. Я и не надеялся, что вы мне поможете. Но я чувствую, что со стороны моего дома сегодня ночью постучали. Что-то грядет. Была фиолетовая гроза. Это значит, что Аннушка уже разлила масло.

– Разлила – значит, разлила. Аннушка – молодец. Как и вы. На этом предлагаю завершить наш сеанс. Я доволен прогрессом. – Профессор начал зачитывать записи из блокнотика: – Описание демонов и прочего очень достоверны. Образ демонов у вас логичен, вымышленная вселенная глубоко проработана. Возможно скрытое истерическое расстройство личности. Но в целом мир вашего «пространства за тканью» лишен эмоций и явной риторики, нигилистичен. Это тревожит меня. Возможно, вы перешагнули грань клинической депрессии. Тема поиска свободы воли в беседе обозначена явно. Стремление «вернуться домой» может трактоваться как суицидальные мысли. Это плохо. Образы из сна, связанные с ребенком, указывают, что ваша проблема кроется в вашем детстве. Я хочу с вами работать и дальше. Сейчас я выведу вас из состояния гипноза. Вы начинаете медленно погружаться в дремоту. Слушайте только мой голос. Ваши веки тяжелеют…

– Профессор, напоследок загадка: что отличает успешный сеанс психотерапии шизофреника от свидания с паранормальным?

– И что же?

Матвей по ту сторону экрана сделал легкое движение рукой, будто что-то отшвыривает.

В тот же момент блокнотик вылетел из рук Покровского, как зонтик, вырванный ветром. И полетел прямо в объектив камеры!

От неожиданности Матвей отпрянул от экрана, опрокинул стакан с попкорном и свалился с пуфа, словно Шалтай-Болтай со стены.

Из учебно-методического пособия

для сотрудников Редакции по современной истории

под ред. Павлова М.Л.

§ 3.2. Деятельность Партии Равенства с момента вступления во власть и до наших дней

3 марта 2025 г. Партия Равенства пришла к власти. В этом же году, 5 апреля, вступила в силу первая редакция Закона о Прозрачности и был организован Департамент Наблюдения и Информирования. Этот федеральный орган реализовал Единый цифровой профиль гражданина, в рамках которого в 2025 г. было проведено:

1) массовое чипирование россиян;

2) перевод личных документов и подписей в цифровой формат;

3) отказ от наличных и разработка цифрового рубля на основе блокчейна как мера противостояния возможным внешним санкциям, связанным с отключением от международных платежных систем;

4) заполнение населением пакета соглашений, дающих право государственным ведомствам получать доступ к любой личной информации.

Также Департамент начал поэтапно вводить социальный рейтинг и глобальное видеонаблюдение, закончив процесс в январе 2026 г.

По словам главы департамента Романа Владимировича Резника:

Это [появление социального рейтинга и видеонаблюдения] продиктовано соображениями безопасности граждан, государственного строя и стратегических объектов в условиях высокого уровня криминала, активной деятельности террористических организаций и западной интервенции. Появление программного и аппаратного обеспечения для контроля за перемещениями людей и транспортных средств, а также ведения социального мониторинга – это прямое и естественное следствие научно-технического прогресса.

С начала века действия пользователей отслеживаются на большинстве сайтов, связанных с реализацией товаров, оказанием услуг, подписками на контент. Банки, операторы связи и телекоммуникаций тоже имеют свои инструменты сбора данных. Это прописывается в договорах. Так что мониторинг был всегда, причем, как показала практика в ходе реализации [проекта Единого Цифрового Профиля Гражданина], очень подробный и полный в условиях развития информационных технологий. Просто не было государственной политики, которая бы начала это регулировать на федеральном уровне, взяла бы под контроль компетентных органов и разработала бы соответствующую нормативно-правовую базу. В плане инфраструктуры мы проделали минимальную работу, сугубо организационную, и Партии Равенства хватило внутренних резервов, сформированных на основе частных инвестиций. Я считаю, что мы поступили в духе времени.

Опасения граждан в части какой-то слежки за ними, нарушения личных свобод или превышения полномочий, ограниченных подписанными соглашениями, беспочвенны – если вы не занимаетесь неуместной пропагандой, не ведете террористическую деятельность, не разжигаете рознь и не посещаете незаконных собраний, то вы даже не заметите присутствия социального мониторинга в вашей жизни. Зато получите гарантии безопасности. А это в наше непростое время дорогого стоит.

В 2028 г. была создана Редакция – независимая медиакорпорация, объединившая в себе средства массовой информации, включая крупные издательства, радиостанции и каналы телепередач. Возглавил ее Максим Леонидович Павлов. Редакция создана для того, чтобы доносить важные изменения в законодательстве и свежие новости до широких слоев населения в индивидуальном формате для каждой возрастной, гендерной или этнической категории (чего не было раньше, когда источником государственных новостей была пара каналов центрального телевидения, одна радиостанция и несколько газет от партий старой власти). Также Редакция следит за распространением незаконных материалов и регулирует цензурой все виды контента.

2030 г. ознаменовался появлением Каиссы – платформы обработки данных на основе искусственного интеллекта. Ее местоположение строго засекречено, а ее разработка ведется под патронажем специального органа, являющегося частью Федеральной службы безопасности. Разработка Каиссы стала технологическим прорывом, закономерным итогом Закона о Прозрачности, окончательно собрав в единую систему абсолютно всю информацию в стране. В 2033 г. основное городское видеонаблюдение дополнили дроны – небольшие квадрокоптеры с видеокамерами и тепловизорами, которые усилили меры автоматического патрулирования улиц и пригородных территорий.

§ 3.2.1. Расслоение структуры власти: образование Союза Нерушимых

В 2034 г. на фоне социальных противоречий в обществе и накопившихся внутри Партии Равенства конфликтов от нее откололась часть политического истеблишмента, образовав новую партию – Союз Нерушимых.

Одной из предпосылок расслоения правящей верхушки был финансовый вопрос – инфраструктура Наблюдения доказала свою эффективность, власть справилась с задачей донесения до населения необходимости Закона о Прозрачности. Но на закупки серверов, фонд оплаты труда высококвалифицированных сотрудников, обслуживание парка видеокамер и дронов, организацию постоянной научно-исследовательской и опытно-конструкторской активности уходила солидная часть государственного бюджета. Это привело в том числе к росту внешнего долга. Одним из приоритетов Союза Нерушимых стало проведение реформ в части изыскания средств и оптимизации расходов на деятельность Департамента Наблюдения и Информирования.

Второй конфликт касался растущей силовой структуры государства: после введения Наблюдения и Информирования в стране обнаружился масштабный теневой бизнес, ранее скрытый из-за ограничений традиционной оперативно-разыскной деятельности (а также потворства коррумпированных чиновников, чьи правонарушения были вскрыты и пресечены благодаря цифровому рублю и отслеживанию транзакций). Дроны непрерывно находили точки продаж запрещенных веществ, притоны, склады фальсификата, публичные дома, факты подделки денежных средств.

Террористическая деятельность, продажа оружия, производство наркотических веществ и контрафакта, центры работорговли были консолидированы и располагались в небольшом количестве мест. Поэтому соответствующие сигналы от Каиссы обрабатывались быстро и органы успешно ликвидировали эти очаги крупными, но все же точечными операциями.

Более децентрализованные и мелкие преступления, такие как проституция или продажа запрещенных веществ, носили характер шквальный, многочисленный, постоянно возобновляемый. Но реагировать на такие сигналы было необходимо, что перегружало систему правопорядка и правосудия. Партия Равенства взяла курс на увеличение штата полицейских и расширение их полномочий, а также на наращивание судебного аппарата, что в свою очередь привело к резкому повышению расходов на уголовно-исполнительную систему.

§ 3.2.2. Операция по Генеральной Ликвидации

Резко возросшее число операций силовых структур не могло не взволновать криминальную элиту. В ней тоже произошел раскол – большая часть глав теневого бизнеса сосредоточилась на противодействии силам правопорядка. Внедрялись способы симбиоза: например, запрещенные вещества и фальсификат начали реализовываться сотрудницами эскорта и интимного досуга. Было взято направление на децентрализацию: бордели распределили по постоянно меняющимся съемным квартирам, торговля оружием перешла на каналы сбыта наркотиков. Искались лазейки и в юридической системе, и в системе Наблюдения. Но видимого результата не было.

Вторая часть криминальной элиты начала диалог с политиками в поисках взаимной выгоды.

В конце 2034 г. состоялась встреча представителей Союза Нерушимых и делегации от криминального истеблишмента. В ходе встречи сторона криминалитета передала политикам полную информацию о членах преступной элиты, схемах ведения теневого бизнеса, расположении экономического ядра преступности и «общака», коды доступа к внутренним информационным системам и реквизиты крупнейших счетов мафии за границей. С девятого по одиннадцатое января 2035 г. на основе этих данных совместными усилиями полиции, регулярных войск и спецслужб был проведен ряд масштабных оперативно-разыскных мероприятий и силовых операций по устранению преступных сообществ, который получил название Генеральная Ликвидация. Все операции имели успех за счет внезапности («антикриминальный блицкриг») и параллельной финансовой блокировки – арестов крупнейших счетов и имущества ядра криминального мира, в т. ч. за рубежом. Считается, что за эти три дня криминал и коррупция в стране были полностью побеждены. По этому поводу введены государственные праздники.

§ 3.2.3. Закон о Декриминализации

В феврале 2035 г. вступил в силу Закон о Декриминализации. Он вызвал в обществе большой резонанс, т. к. признал легальными некоторые виды теневого бизнеса, которые ранее были под запретом. Закон о Декриминализации не является окончательным, потому что до сих пор находится на стадии разработки и активного обсуждения и вводится поэтапно. Каждый этап оформлен в отдельный пакет предложений, который затем должен получить статус законопроекта и только после его принятия вводиться в практику.

Пресс-центр Союза Нерушимых дал исчерпывающие разъяснения по поводу вступления Закона в силу. Была озвучена проблематика, появившаяся после Генеральной Ликвидации:

1) необходимость избежать перегрузки и последующего коллапса уголовно-исполнительной системы в условиях реальной невозможности ликвидировать или изолировать всех преступников;

2) недопущение повторного возникновения теневого бизнеса уже под началом других главарей;

3) компенсация огромных, ударивших по федеральному бюджету затрат на Ликвидацию.

В связи с этим Союзом Нерушимых предложено:

1) присвоить теневым видам бизнеса легальный статус, перевести их со всей оставшейся инфраструктурой под патронаж государства, обязать выплачивать налоги по повышенной ставке;

2) назначить руководителями теневой экономики лиц из числа криминальной элиты, оказавших помощь правоохранительным органам при планировании Ликвидации, исходя из их компетенций по организации и управлению в столь специфической области;

3) сформировать из всех вышеуказанных руководителей Кабинет развития теневой экономики, выделить квоту в Союзе Нерушимых для членов Кабинета, гарантировать им депутатскую неприкосновенность;

4) выработать нормативно-правовую базу для регулирования теневой экономики и всех ее процессов – она должна обеспечивать безопасность работников теневого бизнеса и конфиденциальность данных его клиентов.

Эти постулаты легли в основу Закона о Декриминализации.

Первыми, пилотными видами теневого бизнеса стали: проституция, изготовление порнографических материалов, продажа оружия и различные виды игорной деятельности – на данный момент все они получили легальный статус, а осужденные по соответствующим статьям освобождены по амнистии. За образец нормативно-правовой базы был взят аналог, действующий в странах, где подобная легализация стала уже традиционной.

В данный момент ведется активное обсуждение легализации производства и сбыта запрещенных психоактивных веществ. Эта инициатива пока под вопросом, т. к. Всенародный Референдум наложил вето на реализацию данного направления.

Партия Равенства поддержала Закон о Декриминализации и осуществляет помощь в доработке нормативно-правовой базы, а также организует конфигурацию систем Наблюдения и Информирования в целях конфиденциальности граждан, потребляющих товары и услуги, предлагаемые легализованными видами теневого бизнеса.

Примечание для работников средств массовой коммуникации: при подготовке материалов важно помнить, что, несмотря на либеральный по своей сути Закон о Декриминализации, партия Союз Нерушимых позиционируется как консервативная. Партия Равенства же позиционируется как центристская с упором на социальный либерализм, хотя Закон о Прозрачности исторически перенят с коммунистического режима.

Состав Союза Нерушимых: руководители силовых ведомств, высшие военные чины и, с 2035 г., члены мафиозных кланов и элита теневого бизнеса.

Состав Партии Равенства: руководители либеральных партий старого режима, предприниматели (традиционный бизнес), топ-менеджмент компаний в области наукоемких отраслей и высоких технологий.

Основными целями Союза Нерушимых является построение сильной внешней политики страны и увеличение товарно-материальных запасов. Партия Равенства ориентируется на меритократические и технократические принципы в управлении государством.

§ 3.2.4. Социальные инициативы Партии Равенства в тридцатые годы

§ 3.2.4.1. Образование Обителей

Закон о Прозрачности и Закон о Декриминализации были нейтрально встречены официальными религиями. Но вместе с тем нашлось некоторое число граждан, отказавшихся соблюдать новые законы из личных убеждений: чипирование и цифровой профиль в определенных конфессиях трактуются как метка дьявола, а легальный статус проституции или порнографии противоречит нормам морали.

Для таких граждан еще в 2025 г. была выделена территория в Тверской области, свободная от патрулирования дронами и видеонаблюдения, получившая название Первая Обитель. В ней допустимо находиться гражданам, не прошедшим чипирование. Государство на этой территории построило населенный пункт по типу военного городка с необходимой для жизни инфраструктурой, организован регулярный подвоз продовольствия и медикаментов.

За последние десять лет появились Вторая, Третья, Четвертая и Пятая Обители в Калининградской и Екатеринбургской областях, Приморском крае и Ямало-Ненецком автономном округе. Средняя численность населения такой общины составляет около десяти тысяч человек, однако эта цифра начала расти после введения Закона о Декриминализации.

Местность вокруг Обителей патрулируется силами регулярных войск, за общинами ведется наблюдение со стороны внутренней разведки. Детали жизни внутри городков засекречены. Жителям разрешается покидать территорию не более чем на сутки и только с разрешения Старейшины.

Обители в определенном смысле изолированы, как субъекты Российской Федерации признаны автономными округами. Уклад жизни в них в существенной степени регулируется местными законами. Экономическое взаимодействие с населением поселка в отсутствие у них электронных денег осуществляется посредством бартера. Обители производят фермерскую продукцию и ремесленные изделия, которые в дальнейшем используются при обмене. Образование и воспитание детей, а также лечение членов Обителей осуществляется самими сообществами, в чем проявляется сходство с некоторыми заграничными религиозными общинами консервативного толка, например, амишами.

§ 3.2.4.2. Появление Народной Дружины как инструмента дополнительного регулирования социального рейтинга

Социальный рейтинг – это динамически меняющееся количество баллов, которым измеряется добропорядочность, социальная интеграция и общественная польза каждого индивида, характеризуя его как личность и как гражданина. Рейтинг предназначен для оценки рисков взаимодействия с конкретным человеком со стороны социума, финансовых учреждений и государственных организаций.

Количество баллов уменьшается при нарушении норм общественной морали и законодательства и повышается за достойные честного гражданина проявления, связанные с укреплением образа Партии Равенства в обществе, полезными работами, благотворительностью, трудовой дисциплиной и добропорядочным исполнением финансовых обязательств. (С полным списком факторов, определяющих величину социального рейтинга, можно ознакомиться в Законе о Прозрачности, стр. 114–217.)

Чем выше рейтинг, тем больше различных возможностей получает гражданин, чем меньше – тем больше ограничений на него накладывается. Слишком низкие значения рейтинга могут стать веской причиной для изоляции гражданина в колонии-поселении.

Баллы рейтинга нельзя покупать или обменивать.

До 2030 г. рейтинг выводился программами, обрабатывающими большое количество информационных источников. Это было непродуктивно и не всегда точно. С 2030 г. единственным инструментом, который осуществляет управление величиной рейтинга всех граждан, является Каисса (см. § 3.2). Важной особенностью алгоритмов Каиссы стало построение матрицы социального взаимодействия гражданина – учет людей, с которыми общается индивид (его семья и окружение, коллеги, а также неформальные сообщества, в которых он состоит). Считается, что если человек контактирует с людьми с низким рейтингом, то его рейтинг тоже необходимо понижать ввиду негативного социального влияния («феномен плохой компании»). Обратный процесс не предусмотрен – при общении с людьми с большим количеством баллов рейтинг не растет.

Автоматически собранных данных, агрегируемых искусственным интеллектом, не всегда хватало для точности оценки. Поэтому в 2031 г. была основана федеральная некоммерческая организация Народная Дружина. Ее целью стало осуществление дополнительного ручного сбора данных о добропорядочности населения. В состав Дружины вошли волонтеры из числа граждан с рейтингом выше 15 000. Их задача состоит в наблюдении за другими гражданами и оповещении Департамента Наблюдения и Информирования о случаях неподобающего поведения и фактах правонарушений. Оповещение осуществляется любым удобным способом.

Работа Дружины ввиду особенностей ментальности российского общества носит скрытый характер – информация о дружинниках засекречена для гарантии конфиденциальности. Дружинникам оказывается поддержка органами правопорядка, все их сообщения немедленно обрабатываются специальными модулями Каиссы. Дружинник получает небольшую доплату и повышение своего рейтинга за каждое сообщение, а также некоторые социальные льготы. Предусмотрены крупные штрафы и исключение из Дружины за заведомо ложные сообщения со стороны дружинника.

Глава 7

Платон.

10 августа 2035, пятница

Ярко-оранжевый, будто сама осень, кленовый лист неторопливо спланировал в лужу, отражающую безупречное синее небо. По воде пошли круги, создав крошечный прилив, встречаемый металлическим волнорезом лопастей дрона, утопившего здесь все, что ему довелось увидеть на улицах. Круги шли и шли, искажая пространство и превращая лист в оранжевый родстер, на огромной скорости скользивший по длинной дамбе через лужу, обернувшуюся Финским заливом.

Платон находился на водительском сиденье, а модуль Каиссы вел автомобиль на Котлин. Солнце слепило, Платон был погружен в собственные мысли. На приборной панели возникла надпись: «Связь с сервером потеряна». На Платона плавно выдвинулось рулевое колесо, спинка кресла чуть поднялась, из пола выступили педали – родстер перешел на ручное управление. Платон взялся за руль и начал снижать скорость. Ничего трудного: прямая хорошая дорога, абсолютно пустая. Внезапно машину повело – на чистом дорожном полотне откуда-то взялась тонкая песчаная дорожка, скользнувшая под низкопрофильную резину родстера, увлекая его в немыслимый зигзаг, трагически заканчивающийся в отбойнике…

Волнами боли и жара прожгло с ног до головы так, что с губ слетел стон. Заныло предплечье.

Платон проснулся.

Одеяло и простыня были насквозь мокрыми, тело заледенело от сквозняка. Дуло из распахнутого окна, а на полу спальни блестела большая лужа – ночью шел дождь. Девонский судорожно, не замечая озноба, пробежал в ванную за тряпками, на обратном пути бросив взгляд в зеркало: сутулое тщедушное тело, бледное лицо, зеленые глаза, подернутые бурой сеткой капилляров и очерченные темными кругами, стиснутые челюсти, усики над тонкими губами и мокрые сосульки каштановой челки.

Платон закрыл окно, справился с лужей, укутался в махровый халат и теперь сидел на кухне, листая соцсети и держа в руках калебас[22] с пахнущей черносливом йербой[23], ожидающей шуршащий жаром чайник. Курить хотелось нестерпимо. Девонский честно держался пятнадцатый день, но по-прежнему тянуло щелкнуть паленой Zippo после любого законченного дела, как сейчас вот – после наведения порядка в спальне.

Сон с аварией то и дело всплывал в голове. Приснится же такое с четверга на пятницу!.. Девонский читал недавно, что сны снятся каждому человеку, даже слепому от рождения, каждую ночь, но большинство их просто не помнит. Все визуальные образы во сне проносятся очень быстро, за несколько секунд, даже если в голове происходящее воспринимается как многочасовой фильм. Человек не может запомнить больше трех снов в неделю. А еще сны лежат в области бессознательного, и все наши воспоминания о них – попытка реконструировать картинку в сознании. Поэтому кажется, будто все, что нам снилось, мы когда-то где-то видели наяву. Платон удивился, когда прочитал, потому что за жизнь не запомнил ни одного сновидения. Он всегда считал, что, засыпая, проваливается в черную бездну для того, чтобы вынырнуть из нее в прескверном расположении духа на следующее утро. Но сегодняшняя ночная сцена с ДТП, ярчайшая и пугающая, вопреки желанию Девонского пролезла в его голову и сидела там, напоминая о себе дрожью в теле и нервным тиком. Она отпечаталась в мозгу до мельчайших деталей. Платон даже ощущал ту непринужденную манеру вождения, вряд ли свойственную ему реальному, ни разу ни садившемуся за руль.

Поверх фиолетовых фотографий ночного ненастья в ленте возникла тревожная всплывашка:

Обнаружена неисправность чипа. Пожалуйста, срочно обратитесь в местное отделение Департамента Наблюдения и Информирования для диагностики. В противном случае с завтрашнего дня, 11 августа, будут арестованы счета и инициирован розыск.

Девонский открыл ноутбук и вошел в режим отладки на удаленном сервере Бюро. Достал с полки похожий на платежный терминал сканер чипов и навел на предплечье. Программа отладки сформировала отчет:

Замыкание чипа из-за сбоя, код ошибки 88477GDB76h,

TERMINATED: обнаружена дублирующая запись в реестре для личности ДЕВОНСКИЙ ПЛАТОН АЛЕКСАНДРОВИЧ,

время: 10 августа 2035 07:43,

локация: Соболинский район Тверской области.

В отчете висела фотография какого-то лысого мужика лет сорока в замызганных джинсах и накинутой поверх коричневого свитера косухе – должно быть, грибник, судя по окружающим его соснам. Наблюдательный дрон № 762998 заснял мужчину, и Каисса дала сбой, почему-то приняв его за Девонского. Платон был раздосадован: пять лет прошло, а искусственный интеллект до сих пор допускает грубые ошибки.

Особенно огорчал статус TERMINATED. Такой код означал, что чип просто-напросто сгорел и требовал замены. Видимо, из-за этого и ныло предплечье. Чип представлял собой устройство размером с небольшую пилюлю. Капсула из хирургической стали вставлялась под лидокаиновой анестезией через маленький разрез и крепилась на лучевую кость. Чипирование дополнялось внутривенной инъекцией нанороботов, которые начинали циркулировать по сердечно-сосудистой системе, осуществляя мониторинг здоровья. Они передавали импульсы в основной чип, сигнализируя, с какой скоростью и ритмом сердце качает кровь, есть ли помехи в сосудах, какова температура и давление в разных частях тела. Чип ежесекундно сводил всю информацию в отчет, дополнял ее данными о геолокации и денежных транзакциях, распознанными из окружающих звуков обрывками фраз, меткой социального рейтинга и еще десятками пунктов. И, заархивировав, отправлял куски байтов в воздух, где их съедала вездесущая и ненасытная Каисса.

Изящно была реализована система энергообеспечения всей этой кибернетической микрофауны: нанороботы, когда необходимо было подзарядиться, закреплялись на стенках сосудов и, обретя статичное положение, превращались в крошечные гидроэлектростанции, заряжающиеся от тока крови сквозь них. Был и второй тип нанороботов – они перерабатывали глюкозу в крови и таким образом получали энергию. Но такие вводили только диабетикам по квоте от Минздрава, потому что производить их было затратно. Нанороботы обоих типов заряжали и основной чип – они закреплялись небольшой группой на стенках сосудов как можно ближе к чипу и посредством электромагнитной индукции подпитывали его.

Утренний жар у Платона по всему телу, скорее всего, означал, что нанороботы тоже вышли из строя.

Проблему нельзя было оставлять нерешенной. Девонский взял ноутбук и телефон, собрался и вышел. Менять чип пока не следовало, иначе нельзя будет отладить его и отыскать дефект в системе. Нужно его вынуть и исследовать. Дозвониться до Бюро и зарегистрировать инцидент невозможно: мобильная связь заблокировалась из-за ошибки чипа.

Платон отправился в свою лабораторию, где у него были скальпель и лидокаин.

Лаборатория Платона располагалась в квартире его умершего дяди, на втором этаже старого кирпичного здания-исполина, в народе именуемого Парижем за вычурный внешний вид с аркбутанами и диагональными окнами. Изнутри «Париж» был обычным общежитием коридорного типа с облупившимися серо-зелеными стенами и двойными рядами рассохшихся бурых дверей. «Париж» завершал ансамбль Морозовских Казарм – неблагополучного городского микрорайона в сердце промзоны, наполовину съеденного развивающимся деловым кварталом «Тверь-Сити». Жильцов Казарм постепенно расселяли в хорошие квартиры, а сами дома реставрировали и превращали в современные бизнес-центры в лофтовом стиле и элитные ЖК для богатых.

«Париж» пустовал. Он уже попал под программу реновации. Владельцы комнат получили компенсации или квартиры в новостройках и разъехались. Платону, как всегда, не перепало ничего – он не был собственником. Поэтому Девонский остался единственным жильцом во всем подъезде, если не считать проституток, которые приезжали каждый день на работу в соседние комнаты. В качестве утешительного приза он отжал себе общую, располагавшуюся в противоположном конце коридора кухню, поставив железную дверь. На кухне он держал весь свой инженерный скарб.

Двухкомнатная квартира находилась слева по коридору, в самом конце. Точнее, это были две отдельные общажные комнаты – угловая и смежная с ней, – объединенные проходом в стене. В первой стоял иссохший старый шкаф с каким-то хламом, рядом – койка по типу больничной. Раньше там была детская. Вторая была пуста абсолютно – Платон начал делать в ней ремонт и бросил на полпути. Окна обеих комнат снаружи загораживали массивные ветви дуба, поэтому внутри царил полумрак.

На кухне нашли пристанище отряд умывальников и пять облезлых кухонных плит. На стенах, опоясанных покрытой плесенью светло-синей кафельной мозаикой, висели рассохшиеся шкафчики с воинственно торчащей облицовкой. Из утвари были только электрический чайник и кофеварка. Там, в единственном более-менее светлом месте квартиры, располагалась основная рабочая зона Девонского с большим белым столом и металлическими стеллажами.

На столе лежали хорошо зачитанные книги по физике и несколько ноутбуков разных годов выпуска, были разбросаны бумаги, пылилась кучка мобильных телефонов. На стеллажах валялись какие-то чипы, десятки разобранных дронов, кусочки магнитов, оптика, инструменты и снова телефоны. Даже печатная машинка затесалась. Тумбочка возле стола не закрывалась – вещи в нее были напиханы как попало.

Работалось тут не сказать чтобы комфортно. С улицы доносилась ругань на разных языках, крики дерущихся детей, лай бродячих собак. Тонкие стены пропускали непрекращающиеся сладострастные стоны соседок-путан, которые с каждой фрикцией увеличивали свой трудовой стаж и приближались к пенсии. Платон включал дядино старое радио, и квартира наполнялась белым шумом, помогающим до тех пор, пока дрожь от проезжающих поездов в очередной раз не устраивала шторм в калебасе с мате, игриво двигая на столе микросхемки и что-нибудь роняя в шкафу в детской.

Но выбирать не приходилось: Бюро располагалось на Котлине, филиалы в Твери еще не открылись. Аренду отдельного офиса Платон не потянул бы по деньгам, в коворкингах запрещалось работать протоколами секретности, а съемная квартира Девонского была такой крошечной, что все его железяки в нее попросту не влезали.

Так что Платону в каком-то смысле повезло, что дядя умер, тем более квартира располагалась неподалеку от Политеха, в котором молодой Девонский последние года два преподавал на четверть ставки философию искусственного интеллекта. Дяди Олега не стало в двадцать четвертом, в возрасте сорока лет. Он немного не застал социальный рейтинг. Но если бы застал, рейтинг у него был бы очень низким. Дядя много пил, постоянно боролся со своими пороками, страстями, искушениями. На исходе жизни они отобрали у Олега семью, средства к существованию, любимую работу. За год до смерти дядя смог одержать верх, бросил все вредные привычки, обрел какую-то гармонию – кажется, лишь для того, чтобы цирроз прикончил его. Как раз в кризис начала тридцатых, когда медицина была в упадке и никто даже не пытался помочь такому маленькому человеку, как Олег Девонский.

Но Платон вспоминал о дяде со светлой грустью. У Олега была дочка Клара – точнее, дочка его жены от первого брака, – которую забрали в приют для душевнобольных в шесть лет. Злые языки говорили, что она прошла через ад и Олег делал с ребенком ужасные вещи. Платон не знал всей правды и не верил слухам, а дядя старательно избегал разговоров о дочери. Но с племянником Олег был самым лучшим дядей на свете – именно он в легкой и увлекательной форме рассказывал Платону о физике, помогал ему с домашней работой. Только он видел, что, несмотря на всю гениальность, мальчишке не все дается легко. «Что, опять Шурик нагнетает?» – спрашивал дядя Олег, когда в очередной раз Платон, заплаканный, возникал на пороге его квартиры после ссоры с отцом.

Олегу тоже пришлось нелегко в этой жизни. Они оба чувствовали себя обделенными и отвергнутыми; подозревали, что окружающие должны им намного больше, чем дают. Это чувство всегда было основным в общении дяди и племянника, витая в воздухе, когда они рыбачили вместе, слушали любимый дядин панк-рок, говорили обо всем на свете, кроме Клары, паяли микросхемы, вслух читали Солженицына, пробовали мате или заваривали тегуаньинь с замороженной мандаринкой.

Тринадцать десять.

В квартире пахло ладаном. С запястья стекала кровь. По лицу бежали слезы.

Все потому, что могучего интеллекта Платона не хватило, чтобы сделать нормальную лидокаиновую блокаду предплечья. Он взвыл от боли, едва погрузив в руку скальпель в попытке извлечь чип, и, дернувшись, опрокинул разогретый паяльник в канифоль, на несколько мгновений превратив баночку с ней в маленькое кадило.

10.08.2035 13:12. Beeline: Пропущенный вызов от абонента Алексей Добряков (фотограф, Редакция).

Невовремя.

Стук в дверь.

Желания открывать у Платона не было. Никто и никогда не приходит без приглашения с хорошими новостями. Если звонит телефон, пришло письмо, электронное или бумажное, окликнули на улице, внезапно приглашает в кафе давно забытый знакомый, если «нам надо серьезно поговорить», если «зайди ко мне в кабинет, дело есть», если «у меня для тебя отличная новость!» – ни-ка-кой отличной новости не будет, а будет не-при-ят-ность. Поэтому за дверью вряд ли стояла пылкая красивая барышня или шустрила с чемоданчиком денег для Платона. Скорее всего, стучал какой-то торгаш, или свидетель Иеговы, или наркоман, коих тут водилось. С головой погруженному в решение проблемы сбойнувшего чипа Платону подумалось, что наркоман был бы не самым плохим вариантом – наверняка он умеет колоть лидокаин и мог бы помочь вынуть чип.

Отогнав эту мысль, Платон решил не открывать.

Но потом передумал: вдруг в Бюро хватились и прислали эфэсбэшников. Не открыть в такой ситуации – верный способ на ровном месте поднять себе статью.

Секунду помявшись, Девонский распахнул дверь. На пороге стоял какой-то бритоголовый орк со шрамами на голове и бессмысленным взглядом. Возможно, местный, потому что Девонский где-то его уже видел.

– Здравствуйте, я ничего не покупаю, извините… – сказал Платон.

И – закрыть. И не открывать больше, ибо тип стремный до ужаса.

С правого предплечья Платона сбежала струйка крови и капнула вниз.

– Я – это ты из будущего, – буркнул бритоголовый.

«Точно наркоман», – подумал Девонский. А вслух сказал:

– Это вряд ли.

И захлопнул дверь.

Спустя секунду Девонский вспомнил, где видел стремного мужика с той стороны двери – «грибник» с утренней фотографии, которого Каисса приняла за Платона. Тем удивительнее было, что этот «грибник» вдруг возник на пороге квартиры-лаборатории, которая, конечно, не Бюро, даже не засекреченный объект, но вообще говоря… в газетах ее адрес уж точно не писали.

Платону стало жутко.

Но спустя пару секунд раздумий внутренний инженер одержал верх над внутренним трусом, и Девонский снова открыл дверь. Бритоголовый тип все еще стоял на пороге. Теперь Платон смотрел на него как на новую порцию отладочной информации – если заснять «грибника» со всех ракурсов, можно будет воспроизвести сбой в работе модуля распознавания Каиссы, прикончившего чип, и приступить к починке.

Платон дипломатично пригласил мужика пройти на кухню в другом конце коридора и все обсудить. Они сидели и пили кофе. Молчали. Мужик вел себя адекватно – разулся, помыл руки, попросил не сластить. Было похоже, что он или забыл, зачем пришел, или мучительно подбирает слова для какого-то трудного разговора. Платон так же пытался сформулировать: «Привет, я Платон. Сегодня Наблюдение приняло тебя за меня. Из-за этого чип в руке сгорел. Мне нужно сделать фото и видео с тобой. Желательно много. Я еще раз скормлю твои фото Наблюдению и пойму, почему так произошло. И поправлю. А то меня уволят, потому что я программировал это Наблюдение, а оно вон как глючит. Еще я разрезал руку сам. Еще я удивлен, что ты пришел ко мне на мою, скажем так, конспиративную квартиру. Еще ты меня пугаешь, потому что я не знаю, зачем ты пришел. А еще ты мне кажешься недалеким, и я боюсь, что ты вообще не поймешь, о чем я говорю».

– Здравствуйте еще раз. Меня зовут Платон, – сказал Девонский.

Тут как прыжок веры: надо оттолкнуться, а потом беседа сама сложится.

– Я знаю, меня тоже зовут Платон Девонский. Платон Александрович, – ответил бритоголовый.

Видимо, «Платон Александрович» все же решил разыгрывать карту пришельца из будущего. И откуда-то знает полное имя Платона. Тут как со стуком в дверь и письмами: если незнакомец называет тебя по имени-отчеству – повод насторожиться.

Платон насторожился. Он читал недавно, что с шизофрениками нужно разговаривать спокойно, простыми фразами, поддерживая их «легенду» и не споря.

– Извините, но мой скепсис несложно понять, я надеюсь. Вы мне помогли бы, если бы как-то подробнее рассказали все, – подчеркнуто вежливо сказал Платон.

– Да я и сам не до конца понимаю… Какой сейчас год?

– Две тысячи тридцать пятый.

– Ну вот. А у меня еще вчера был две тысячи шестьдесят пятый. И, поверь, объяснить, как я сюда попал, мне трудно. Я даже сформулировать толком не могу, чтобы не звучать… чудаковато. Ты перед собой видишь себя из будущего, но я-то тоже вижу тебя – меня из прошлого! И шокирован не меньше.

– Я пока вижу перед собой незнакомца, уж не обижайтесь. Поэтому я был бы рад, если бы вы потрудились рассказать, хоть в крупную клетку, как вы попали в «прошлое».

– Ну в крупную клетку только и получится: я сюда прибыл через аномальную зону в Сандовском треугольнике. Прошел вдоль лесополосы, меня застала фиолетовая гроза со шквальным ветром, я отсиделся в кургане. А когда вышел, то понял, что попал в тридцать пятый.

– Вы правы, звучит чудаковато. Ну положим. А как вы докажете, что вы – это я-из-будущего? Вы на меня даже не похожи вроде. Глаза, например, другого цвета.

Платон взял со стола микрокамеру от разобранного дрона, присоединил к ноутбуку. Навел на незнакомца и включил ее. На экране возникла проекция головы «Платона Александровича», покрытая множеством красных линий с метрической разметкой и коэффициентами подобия:

Определена личность: ДЕВОНСКИЙ

ПЛАТОН АЛЕКСАНДРОВИЧ.

Платон открыл исходный код модуля краниометрии[24] и поставил в нем брейкпоинт[25]. Отладчик показал тысячи коэффициентов, и по ним выходило, что череп Девонского и череп незнакомца одинаковы по всем параметрам.

– Да и вам на вид не больше сорока, даже, пожалуй, тридцати восьми. А в шестьдесят пятом было бы пятьдесят два, – добавил Платон. – Если, конечно, не изобрели молодильных яблок.

– Я прошел курс генной терапии. Я разбился на машине. После этого мою цепочку ДНК модифицировали и внешность немного изменилась.

– А где я работаю? Где находится мое место работы? Кто мой руководитель?

– Работаешь в НИИ Бюро. Имени себя самого, между прочим, – будет тебе такая честь в будущем. На Котлине. Руководитель Резник Владимир Романович.

– Не-а, не Владимир Романович, а Роман Владимирович. Владимир Романович – это его отец.

– Не-а, как раз таки Владимир Романович, а Роман Владимирович – его отец!

– Тоже мне, семья Буэндиа. Ну допустим. А сможете назвать имя моей первой школьной любви? Я никому никогда это не рассказывал.

– Нет, у меня после аварии амнезия, я мало что помню из прошлого.

– Вот то-то и оно. Даже прибудь вы из будущего, как бы мы тут вдвоем сидели сейчас? Это невозможно теоретически. Вы слышали про парадокс Полчинского? Или про парадокс убитого дедушки?

«Платон Александрович» сидел покрасневший, расстроенный. Непонятно, чего он ожидал, когда пришел сюда разглагольствовать.

– Можно ваш чип? – Платон поднес к руке бритоголового сканер.

– Я не чипирован. У нас отменили чипирование и изъяли микросхемы из конечностей.

– Ну знаете! Вот в это я точно не поверю. Скажите, зачем вы пришли, или я вызову полицию прямо сейчас!

– Не вызовешь. У тебя же чип сгорел, а без него у тебя нет ни местоположения, ни связи. У меня тоже нет. А еще я в два раза больше тебя, и мы находимся в гетто, куда ППС даже не суется и где крики – регулярное явление. – Грибник хрустнул кулаками.

Платон побледнел и задрожал. Зачем он открыл эту чертову дверь?!

– Не бойся, это я так… Для проформы. Мне от тебя нужна вся информация по Маркетинговому Шлюзу Данных. Знаешь, о чем я?

Платон знал. Это была идея, о которой он никому не говорил, даже руководству в Бюро. Он самостоятельно писал код Шлюза в надежде, что заработает на проекте хорошие деньги. Но потом отказался от него по этическим причинам.

Мысли бегали в голове Девонского. Могла ли о его инициативе как-то прознать администрация Бюро с ее стремлением пролезть в жизнь сотрудников вопреки любым ограничениям? Интуитивно Платон понимал – да, могла. Устанавливать любые прослушки, шпионские программы, нанимать людей для шпионажа. Даже шлюшки за стеной могли оказаться агентами Бюро, следящими за ним. И это не было паранойей. Но какое отношение мог иметь бритоголовый мужик потрепанного вида ко всему этому? Может, это вообще какая-то иностранная разведка? Причем он явился сюда неспроста, сломал как-то чип Платона и сейчас сидел тут как король, хрустел пальцами, играл желваками.

Страх. Лютый страх пробрался в сознание Платона…

– Я не дам вам никакой информации, – дрожащим голосом сказал Платон. – Вы хоть знаете, почему я решил не развивать этот проект?

– И почему же ты его решил не развивать, м? Ведь явно отличная идея, раз мне аж тридцать лет спустя Бюро с этой технологией плешь проело? – «Грибник» многозначительно постучал пальцем по лысине.

– Потому что она приведет к краху экономики в будущем. Вы только представьте, если подписка на шлюз окажется у одной розничной сети или более-менее крупного бизнеса? Это будет искусственно взращённая монополия: сколь угодно высокие цены, ухудшение качества товаров, уничтожение целого слоя предпринимательства. Нельзя такое делать! Есть же ответственность инженеров перед обществом!

– Да уж, тебе ли говорить об ответственности. Это же мы – ты и я – придумали модуль для оценки добропорядочности гражданина на основе физиогномики. С реальным влиянием на социальный рейтинг, между прочим. Как это называется? «Рожей не вышел», да?

Платон покраснел. Удар был ниже пояса.

– Знал бы ты, что я еще придумал в сороковых, когда начали использовать идентификацию по генотипу… – продолжил «грибник». – Сайт знакомств. На основе евгеники! Там парочки матчились алгоритмом по их ДНК и перспективности их потомства.

Платон не верил своим ушам – у него была такая идея, но она казалась настолько вызывающей и вульгарной, что он ее не озвучивал вслух никогда. Да и продвинутой работы с генетической информацией не было.

В голове внезапно всплыл сегодняшний сон.

– А расскажите про аварию, – попросил Девонский, интуитивно понимая, что вот он – момент истины.

Бритоголовый как-то погрустнел и взял долгую паузу. Наконец тихо начал говорить:

– Я разбился на дамбе, когда ехал в НИИ. Меня вез оранжевый служебный родстер. Откуда-то на дорожном полотне взялся песок. Я не справился с управлением и влетел в отбойник. Больше ничего не помню. – Мужик посмотрел на Платона очень грустными глазами. – Платон, поверь мне, пожалуйста. Ты мне очень нужен сейчас.

Девонский достал из кофеварки использованный фильтр, выкинул. Начал насыпать зерна в кофемолку.

«Интересно, за что вообще НИИ могут присвоить мое имя?» – подумал Платон.

– За то, что придумал, как разместить огнестрел в дроне, – сказал бритоголовый.

Глава 8

Клара.

10 августа 2035, пятница

Пятничное утро ласкало лицо Клары теплыми лучиками солнышка, пляшущими в такт качающимся веткам кладбищенских берез. Девушка шла по брусчатой дорожке к флигелю Часовни Дружбы Конфессий, сердцу Первой Обители. Будто стражники, со всех сторон ощерились черными копьями могильные ограды, охраняющие мертвецов. Предутренний ливень превратил все кладбище в болото, среди которого вешками выступали могильные плиты с портретами – словно альбом с марками, уводящий в глубины времени и пространства. За каждой гравированной «маркой» скрывался человек, умерший не далее как десять лет назад – кладбище открылось в двадцать пятом и хоронили на нем только местных, обительских. Служки в черных рясах, заправленных в высокие резиновые сапоги, суетились на брусчатке, разметая лужи и убирая крупные ветки и листву. Вдалеке, прямо среди могил, стояла «шишига»[26] с краном, загружавшая в кузов сломанную березу.

На могилах запрещалось размещать религиозную символику, чтобы подчеркнуть единство всех вероисповеданий и не порождать конфликты. Зато все многообразие религий и наций жило в приветствиях служек, обращенных к Кларе: «Мир тебе, Клара», «Ас-саляму алейкум», «Бокер тов»…

– И духу вашему… С миром принимаем… Ва-алейкум ас-салам… Шалом алейхем, – отвечала Клара. За проведенные здесь пять месяцев она успела выучить традиции, вероисповедание, кухню и базовый словарный запас многих культур. Без необходимости – просто из интереса.

Здесь вообще жилось интересно.

Хотя Кларе не с чем было сравнивать толком.

С шести лет она обитала в интернате для душевнобольных детей, потом ее перевели в обычный детдом. В двенадцать ее удочерила семья из Германии и увезла в Дрезден, где жить пришлось в религиозной коммуне «Противостояние и Спасение», адептами которой были ее новые родители. Всех без исключения детей, включая Клару и ее пятнадцать братьев и сестер, тоже приемных, подвергали жестоким телесным наказаниям, чтобы «спасать от одержимости». В две тысячи двадцатом, когда Кларе было шестнадцать, Kommando Spezialkräfte[27] штурмовали поселок коммуны. Родителей ликвидировали. Детей распределили по приютам по всей Германии – Клара оказалась в интернате в Бремене.

Интернат находился под патронажем большого местного госпиталя. При госпитале был средней руки медицинский институт, в который девушку приняли по «сиротской» социальной программе.

С восемнадцати она уже не могла находиться в приюте, но и получить свое жилище и пособия – тоже, из-за отсутствия немецкого гражданства (удочерители-сектанты сожгли все документы маленькой Клары, считая юридические формальности игрушкой дьявола). Поэтому Клара стала Obdachlose[28]. В то время Германия впала в глубокий кризис, сопровождающийся голодом, криминалом и погромами. Клара жила в ночлежках, на улицах, в квартирах появившихся первых любовников. А иногда – в исправительных учреждениях: когда Клару ловили на воровстве в супермаркетах. Причем ночевки в полиции оказались самыми спокойными и уютными: у бюргеров считалось, что преступники до двадцати трех лет еще могут исправиться, поэтому отношение было хорошее, иногда даже подкармливали домашним.

В потертом рюкзаке у девушки всегда лежали книги по хирургии и конспекты – несмотря на бродяжничество, Клара изо всех сил пыталась продолжать обучение. Но в двадцать два ее отчислили за неуспеваемость. Прямо перед Staatsexamen[29]. Девушка была разбита, но собралась с силами и через год смогла поступить в бесплатный медицинский колледж. Через пару лет она получила диплом медсестры.

Тогдашних друзей одного за другим выдергивали из жизни наркомания, бандитские разборки, пули спецназа, тюремные сроки, болезни и холод. Кларе же повезло найти работу сиделкой в хосписе. С небольшим жалованием, кормежкой и проживанием на территории.

Три года. Три года усердного труда в консульстве смерти на земле. Больные задумчиво смотрели в стены и видели в них кто ад, кто рай. Для сотрудников тут было чистилище. Неудивительно, что именно здесь, впервые за свои двадцать восемь лет, Клара столкнулась с депрессией. Наверное, для рассудка было с рождения заложено какое-то количество смертей окружающих, после которого он сказал бы нечто вроде: «О! Пожалуй, пора» – и отправил бы свою хозяйку в болезнь. В клиническую, удушающую, с выпадением волос, попытками суицида, паническими атаками и новой волной ночных кошмаров. И в хосписе это количество перевалило «за».

Клару уволили. Местный главврач тогда вежливо предложил отличное место в берлинском Nervenheilanstalt[30], «по знакомству». Вежливо – в смысле, по-бюргерски вежливо, с нескрываемой ноткой ультимативности. Отказаться от добровольной госпитализации означало госпитализироваться принудительно силами полиции – давала о себе знать история мелких правонарушений и дружбы с околокриминальными элементами.

Но Клара, еще в детстве побывавшая в сумасшедшем доме, предпочла вернуться на родину. Там, правда, не задалось с самого начала – Россия Клару, как оказалось, не знала, потому что все данные о ее гражданстве были потеряны в эпоху введения Цифрового профиля гражданина. Поэтому Клара оказалась на правах иностранки. А иностранцам было запрещено трудоустраиваться в большинстве сфер, потому что они не подлежали чипированию. Наблюдение за гостями страны ограничивалось только съемкой с дронов, а на границе им выдавались временные чипы, которые не вживлялись в руку, а находились в электронном браслете. Значение рейтинга назначалось по умолчанию. Вся валюта принудительно обменивалась на цифровой рубль и зачислялась на временный чип.

Кларе были непривычны дроны вокруг, обилие камер, проверки эфэсбэшниками на улицах. Очень возмущал рейтинг сам по себе. А уж у Клары он и вовсе опустился до минимума после того, как она приняла участие в митинге против рейтинга. Когда кончились средства, привезенные из Германии, Клара чудом смогла встать на учет по безработице и получать пособие. Но через несколько месяцев Центр занятости населения предложил вакансию проститутки – единственную доступную для иностранцев с низким рейтингом, – а когда Клара отказалась, то лишил выплат. В Германии тоже такое случалось, но в России… Это была последняя капля, и Клара ушла в Обитель. Свою тридцать первую весну она встретила там.

Формально в Обители принимали абсолютно всех. Достаточно было подать заявление на Госуслугах, ставших основным сервисом. Через них можно было даже заказать еду или девочку, посмотреть трансляции новых webcam-моделей, поставить цифровые рубли на скачки.

Вот только открытость Обителей была мнимой, потому что существовало ограничение – принимать только нечипированных. Это означало, что Обители сформировали свое население уже в первые годы появления и оно пополнялось только детьми, рожденными в общине.

Кларе повезло – ей оказалось достаточно срезать браслет, чтобы стать полноценным членом Обители.

Для обычных чипированных был свой нелегальный способ попасть в Обитель. Лишь позже Кларе, которой дали должность медсестры в госпитале общины, пару раз довелось увидеть, в чем именно он заключался. Это была шокирующая и негуманная процедура, пойти на которую могла заставить только острая нужда. Лишь тогда Клара поняла, насколько ей повезло с временным чипом, который просто сняли вместе с браслетом.

Работа в госпитале занимала не больше пары часов в день – в общине не было зарплат, поэтому задачи просто распределялись между сотрудниками. А медсестер в общине было много, поэтому на каждую приходилась небольшая нагрузка.

В свободное время Клара читала книги, занималась спортом, болтала с местными, пробовала стряпню разных кухонь, гуляла по городку, каталась на велосипеде или лыжах, а по жаре купалась в Моло́ге.

В Обители жилось интересно.

Часовня Дружбы Конфессий стояла посреди кладбища на брусчатом пятаке, подсыхающем на солнышке. Небольшой, десять на десять метров, кубический бревенчатый сруб, венчаемый односкатной крышей из красной черепицы. Из сруба выступало широкое деревянное крыльцо, сверху которого была такая же односкатная крыша, чуть поменьше размером. Из середины постройки устремлялся вверх на десять метров узкий шатер, оканчивающийся небольшим позолоченным куполом со сверкающим острым шпилем. По периметру часовни стояли, уткнувшись лбами в стены, служки, вслух читающие молитвы.

Выглядело жутковато.

За часовней был флигель – похожее на конюшню низкое продолговатое строение с мелкими окошечками под двускатной крышей, которая, как и у Часовни, была покрыта красной черепицей. Отделанные зеркальными пластинами стены отражали деревья и кладбищенские ограды. Из-за этого казалось, что на месте флигеля постоянно стоит какое-то марево, а само здание прозрачно.

Флигель был разбит на три небольших смежных помещения. Клара сидела в первом – аванзале (именно так называли служки предбанник с иконами, напольной вешалкой и тремя деревянными стульями). На одном из стульев, прямо в резиновых сапогах, стоял долговязый прыщавый служка лет восемнадцати и менял лампочку в люстре с абажуром из бахромы. За аванзалом был кабинетик – приемная батюшки, а за ним – опочивальня, в которой Владыка проживал.

Владыка, в миру Лев Иванович Пистолетов, был неформальным лидером всей общины. До попадания в Обитель он был иеромонахом в монастыре. Поговаривали, что до пострига Лев Иванович был президентом байк-клуба, успел отбыть срок за разбой и поработать в ФСБ. Незадолго до двадцать пятого года его исключили из монастыря за какие-то очень неприличные вещи. После этого он ударился в протестное движение, причем протестовал вообще против всего. Сначала приковывал себя к деревьям во время вырубки парков. Потом, в разгар кризиса, сформировал народную дружину из крепких парней и ловил мародеров на улицах, обливал их краской и привязывал к столбам. Когда к власти пришла Партия Равенства, то начал организовывать митинги. Особенно яро он боролся против Наблюдения и Информирования, сколотив целую секту в даркнете. Он, используя бэкграунд священника, зачитывал отрывки из апокрифов и Священных Писаний, в которых проводил аналогии между чипированием и метками дьявола. Он настолько достал политиков, что, если верить слухам, его бывшие друзья из ФСБ специально создали Обители, лишь бы убрать с улиц Владыку.

В Обители Пистолетов обрел мир, найдя себя в менторстве, написании книг и решении почти всех вопросов в общине. Разве что до фанатичности зациклился на каком-то апокрифе. Он не являлся официальным главой Обители – должность старейшины, напрямую подотчетную истеблишменту, занимал епископ Святослав, известный меценат и филантроп из области информационных технологий, престарелый еврей. Божий одуванчик, постоянно путающий слова и забывающий факты, читающий с листочка, но тем не менее любящий внимание телекамер. Он был идеальным публичным лицом Обители – sprechender Kopf[31].

Редакция развернула в общине небольшой центр, в который регулярно приезжали студенты из Университета Редакции с кафедры управления общественным мнением и популярной культурой и их руководитель Матвей Карпов. Они делали серии репортажей о жизни Обителей. Нужно было показывать общину как ортодоксальную группу, практически секту, транслируя идею, что никаких интересных вещей внутри не происходит. Чтобы у обывателей формировалась правильная картина того, насколько непривлекательная альтернатива у современного технократического общества Наблюдения и Информирования. Поэтому харизматичный, языкастый и дерзкий Владыка, словно в чулан, был спрятан в свой флигель на кладбище.

– Уйди, педераст железный! Ты здесь не благословляешься!

Донесшийся с улицы злобный бас точно принадлежал Пистолетову. Вот-вот он, двухметровый, похожий на Керри Кинга, лысый и тучный здоровяк с окладистой черной бородой и плоским носом, в вечном свитере болотного цвета, камуфляжных штанах и берцах, должен был появиться в сенях-аванзале – об этом говорили тяжелые шаги за входной дверью, от которых задрожал паркетный пол флигеля, а голова служки сразу вжалась в плечи.

Клара никогда не была религиозной. Владыку видела вживую раза два – последние месяцы он лично присутствовал в госпитале на каждой операции, связанной с утилизацией вшитых чипов у людей, которые хотели вступить в Обитель. Сегодня ночью Кларе приснился ужасный кошмар. Он никак не шел из головы, пугал, щемил сердце тоской. А Владыка, если верить местным, был хорошим психологом, терпеливо относился к атеистам и всегда был рад просто поговорить по душам и успокоить.

Именно за успокоением пришла сюда Клара, потому что больше идти ей было некуда.

– Ты такая симпатяжка, сестра… Пойдешь со мной на свидание? – вдруг спросил долговязый со своего стула. – Хочу сегодня еды нехаляльной и некошерной, напитков алкогольных и утех плотских с мирянкой.

– Wenn die Hölle zufriert,[32] – ответила Клара.

Лев Иванович.

10 августа 2035, пятница

При помощи совпадений Бог сохраняет анонимность.

Альберт Эйнштейн

Владыка встретил пятничное утро, сидя у окна своего кирпичного коттеджа на окраине Первой Обители и наблюдая за аметистового цвета тучами, изрыгающими на общину потоки воды. Словно где-то наверху из сауны выбежал дюжий мужик, встал у подвесного ведра-перевертыша с ледяной водой и, дернув цепочку, опрокинул его на себя. «Ух!» – отзывался возглас небесного мужика оглушительным громом, от которого дрожали стекла.

Впервые в жизни Лев Иванович увидел шаровую молнию, она медленно пролетела вдалеке.

Выла учебная воздушная тревога, которую запускали ежедневно весь август, доносились пьяные голоса попавших под ливень соседей, шумел дождь по железной крыше. Сквозь это все невесть откуда прорывалась заунывная мелодия скрипки. Непонятно, кто мог столь искусно играть в такой час, ведь еще не было и пяти утра.

Тем более тут, в особом квартале Обители, где свои роскошные дома построили криминальные авторитеты, олигархи и опальные политики. Они воротили дела настолько серьезные, что при смене власти им пришлось скрыться в общине религиозных фанатиков, чтобы продолжать руководить из нее в обход Наблюдения и Информирования. Устроились они тут отлично: эфэсбэшники, в обмен на золотые слитки и отписанные доли в компаниях, привозили им лучшую еду, технику, любую санкционку, эскортниц, наркотики – чего душа пожелает. Владыку его друзья из спецслужб поставили курировать все доставки сюда, а заодно завербовали следить за жильцами и отчитываться. За это Владыка жил в том же квартале, у него был отличный дом, обставленный дорогой техникой, а также доступ ко всему, что захочется. Так что кладбищенский флигель был лишь запасным жилищем, построенным для взаимодействия с обычными обительскими.

Скрипка замолчала.

Дождь кончился, фиолетовый морок отступил, обнажив рассветное солнце.

Пистолетов, не доходя сотни метров до кладбищенского флигеля, свернул за кусты, прошел по тропинке к склепу в виде крохотной церквушки, сложенному из кирпичей. «Церковь гномиков» с надписью «Пистолетова Варвара Михайловна». Могила жены.

Владыка стоял. Курил.

– Ну и гроза же сегодня была, Варька, да? Облака фиолетовые, страсть какая. Я тут сам не свой с утра. Мне татуировщик один буквально месяц назад говорил, что бывают фиолетовые тучи, а когда они на небе, то открываются всякие порталы и из них однажды придет сам Антихрист. А уж если еще и молнии шаровые – пиши пропало! Татуировщик… как его… Евгений. Женька, значит. Он не от мира сего. Знаешь, Варя, каждому времени свои блаженные. Женек этот ипотеку брал в долларах перед кризисом. И с плечом на бирже[33] крупно проигрался потом. Наверное, это блаженный нашего времени. На серьезных щах мне рассказывал, что играл в шахматы с зэком и тот ему рассказал за партией всякое: что есть Ангел и Демон, Блудница-змея и Цербер, защитник Демона. И все начнется вот как сегодня – с буйства стихии и сиреневого неба, и пробудится в нашем городе нечистый и будет приближать конец света. Женя очень серьезно воспринял это все, в книгах разных сидел, читал и Библию, и Коран, и Тору, и апокрифы разные. Показывал символы, которыми отмечены эти персонажи.

Владыка стряхнул пепел в урну у стены склепа и потушил сигарету об язык.

– Бабу ему надо, этому Жене, Варька. А то даже я что-то в последнее время верю в его сказки, настолько убедительно он вещает. У него книжечка есть, он все время в нее пишет и пишет. Он когда сказал, что Ангел будет с одной рукой, я даже теперь посещаю наши… операции. Ну… ты знаешь.

Лев Иванович достал из склепа ветхий табурет, взгромоздился на него. И заговорил доверительно и тихо:

– Знаешь, а я ведь смог найти для Жени что-то похожее на его легенду. И не в религиозных трактатах, не в мифологии, а в байках кокни девятнадцатого века. Среди непристойных анекдотов и городских легенд, из уст в уста передающихся в лондонских пабах, есть поверье о летающих глазах с крыльями летучей мыши. При чем тут такая жуть, спросишь ты меня, Варь? А при том, что создал их сам Великий Архитектор, о котором говорят масоны. Забредали, видимо, они в бары-то к простолюдинам, да так и осело в фольклоре… Так вот, кокни говорят, что Великий Архитектор есть могущественный демон, который, будучи человеком, изучал алхимию, некромантию и темные науки, да так и продал свою душу, обратившись в нечистого.

Ветер скрутил воронку из листьев и мелких веток. Этот маленький смерч промчался мимо Пистолетова. Тот погрозил ему кулаком: говорят, так черти играют на кладбищах.

– А он тут при чем? Всему свое время, Варь. Великий Архитектор подарил огромную стаю глаз уличному скрипачу-скаузеру. Уж больно тот хорошо играл. Вся улица плясала под его скрипку. Наказал Архитектор скрипачу устроить в восточной части города представление для зевак. А глаза летали везде и указывали на людей, которых нужно взять…

В тишине раздалось навязчивое жужжание. Лев Иванович, опрокинув табурет, вскочил и стиснул кулаки. Несколько минут он всматривался в кроны кладбищенских берез. Затем продолжил стоя:

– И вот придуманная для постановки история была точь-в-точь как описывает Ульский! Была куртизанка, которая плясала с Дьяволом. У того был охранник – сиамские близнецы из заезжего цирка уродов, – и был сэр достопочтенный аристократ, который потерял руку на войне с зулусами. Он пытался убить Дьявола!

Настал день спектакля. Шатер на площади. Вечер. Играет скрипач, актеры кружатся в пляске, народ улюлюкает. Внезапно начинает идти дождь, а по земле прямо из-за сцены прокатываются светящиеся шары фиолетового цвета! Среди людей начинается давка. Многие погибли в ней тогда. Многих убили эти шары. Конечно, кокни отомстили: актеров забили до смерти, а куртизанку сожгли на костре на следующий же день! А вот бродягу, который играл Дьявола, не нашли нигде, как ни искали. Кто говорит, что он бежал, кто – что это был сам Джек-потрошитель. Как бы то ни было, с тех пор в этом районе Англии считают, что если ты увидел в небе летящий на крылах глаз – жди беды. Это Архитектор планирует новый спектакль. Вот так-то, Варьк.

Пистолетов осторожно убрал нанесенные ночным шквалом ветки с крыши склепа и вернул табурет на место. Помолился. Вздохнул.

– Ладно, пора мне работать, Варь. Сегодня буду держать ухо востро и все подмечать. Неспроста сегодня такая гроза была. Чем черт не шутит. И Ульскому за здравие поставлю.

– Уйди, педераст железный! Ты здесь не благословляешься!

Пистолетов, уже у входа во флигель, приметил висящего в воздухе наблюдательного дрона. Погрозил ему кулаком – на территории Обители не должно их вообще быть. Дрон покачался по тангажу, словно покивал, издал трель из щелчков камерой и улетел.

Из флигеля доносилась ругань и, кажется, немецкая речь.

Владыка отряхнул ноги и вошел в аванзал.

Высоченный Симеон, студент семинарии, стоял на стуле. На другом стуле сидела красивая девушка в красной бейсболке, надвинутой на глаза. Крупная, ростом не уступающая Симеону. Она кричала служке, чтобы он отвалил. Тот отпускал какие-то сальности. Мерзкий отрок.

Наконец девушка, сверкнув из-под козырька абсолютно черными глазами, высунула длинный раздвоенный язык, скорчила страшное лицо и поводила кончиками языка туда-сюда. Симеон от неожиданности отпрянул и сверзился со стула.

– Симка, а ну бр-р-рысь отседа! – гаркнул Лев Иванович так, что люстра замерцала.

Симеон испарился. Девушка встала и нервно улыбнулась. Во рту у нее были клыки, как у вампира. Взгляд был испуганный и, возможно, почтительный, не разобрать – глаза застилала чернота.

– Святые угодники! Ты из ада за мной или с концерта Black Sabbath, дочь моя? – спросил Владыка.

– Скорее второе, батюшка, – низким голосом, шепелявя, ответила девушка. – Простите за мой внешний вид.

– Ничего, мы здесь всем рады. Заходи в кабинет.

Они прошли в маленькую квадратную комнату, в которой стоял обтянутый кожей черный стол с брифинг-приставкой. Рядом – большая тумба и четыре кожаных кресла. Владыка грузно сел за стол и величавым жестом пригласил Клару сделать то же самое.

Девушка сняла бейсболку, и по широким плечам рассыпались шелковистые русые волосы. На гостье были бежевые капри, скейтерские салатовые кеды и длинная, почти до пола, песочная кофта, расстегнутая ровно настолько, чтобы можно было разглядеть белую футболку Pink Floyd и крупные деревянные бусы. При женственной фигуре девушка была напрочь лишена грации, движения были какими-то неловкими, мальчишескими. Как у Симки. И лицо несколько детское, со вздернутым носиком и тонкими бледными губами. Уши торчали даже из-под распущенных волос, в них были вдеты небольшие тоннели.

Хороша, чертовка. Владыке всегда нравились вот такие женщины, неформальные, естественные. Интуитивно читающий людей Пистолетов на что угодно мог спорить, что перед ним феминистка, веганка, сторонница инклюзивности и бодипозитива, зоо– и экозащитница. Ну или, может, просто поэтесса или дизайнер. Кто бы разобрал.

– Я сплита языка сто лет не видел, со времен байк-клуба. И зубы, я смотрю, модифицированы. Есть в тебе какая-то дьявольщинка. Не подобает мне таким восторгаться, но – очень! – отвесил комплимент Владыка. – Будь добра, вынь склеры, а то меня креститься тянет.

Девушка послушалась. Под мглой склеральных линз оказались лучистые глаза изумрудного цвета.

– Владыка, меня Клара зовут. Клара Олеговна.

– Без линз намного лучше, Клара Олеговна, – улыбнулся Владыка. – А я же тебя знаю – ты медсестричка из госпиталя? Еще помню, как ты в обморок грохнулась, когда мы тому мирянину руку того… оттяпали. Чего пришла?

– Не знаю… – ответила Клара. – Тяжело с мыслями собраться.

– Обычно ко мне приходят, чтобы попросить что-то достать. Реже ко мне забегает кто-то из паствы поговорить про веру или покаяться. Но ты не выглядишь как прихожанка. Достать чего?

– Нет-нет, батюшка. Я как раз исповедоваться пришла, хотя не думаю, что я верую.

– Да я и сам не верую уже давно, дочь моя.

– Мне не к кому идти. Я одна. Совсем.

– Ну-ну. Дядя Лева готов внимать. – Владыка достал из тумбочки бутылку дорогого коньяка и серебряный церковный кубок, начислил себе солидную порцию и откинулся в кресле, закинув ноги на стол.

– Сегодня мне снился сон, – начала Клара. – Необычный. Как будто посетило меня какое-то странное существо. Похожее на черта. И как будто оно хочет меня напугать. Я в своей квартире. В которой жила в детстве. Ну… до детдома. Радио играет. Темно. Существо стоит ко мне спиной возле подоконника. В окно смотрит. А потом разворачивается и скользит ко мне. Бесшумно. Близко. И за окном такая же гроза, как сегодня. И молнии освещают всю комнату, а существо все равно не разглядеть. И я ему говорю: «Возьми меня с собой, чертик, забери». И – просыпаюсь… И так мне не по себе сегодня. К чему бы это?

– Ну сон не грех, Клара. – Владыка, казалось, побледнел и сменил зычный бас на тихий говор. – Мало ли что приснится. Лично я не верю во всякие одержимости и прочие экзорцизмы. Тебе бы к психологу. Ты хорошая девка. Не надо тебе религии. Да и почему какой-то сон тебя так беспокоит?

– Да дело в том, что я уже видела такой же сон в детстве. И я уверена, что это не сон был, а взаправду…

Клара замялась, взяла паузу. Начала часто-часто моргать, отвернулась и поднесла ко рту кулак. И застыла. Потом начала обеими руками обмахивать лицо. Милостивый Боже, да она сейчас расплачется! Но нет – взяла себя в руки, встала и скинула с себя кофту, пробормотав: «Жарко что-то».

Из рукава футболки выползала, извиваясь по предплечью, змея – мастерская и о-о-очень натуралистичная татуировка. Владыка не мог отвести взгляд от нее. Не только из-за ошеломляющей визуальной безупречности, но и из-за крохотных, едва заметных, вписанных в чешую штрихов, образующих знакомые инициалы: «E. U.».

– Экая у тебя татуировка занятная, мирянка, – почти шепотом сказал Пистолетов. – Эт где такие бьют нынче?

– Это мой лучший друг нанес, – ответила Клара. – Женя Ульский, большой мастер. Мы с ним по переписке познакомились, еще когда я в Германии жила. А тут он меня приютил. Скучаю по нему. Я его звала с собой в Обитель, а он мне говорит: как я без руки-то буду людей татуировать… Чипированный он. И будто на прощание сделал мне эту змейку-талисман. Сказал, что я когда-нибудь пойму… Не выходит на связь. Надеюсь, у него все хорошо.

– Так что там, говоришь: сон, не сон… – Владыка, до этого смаковавший коньяк мелкими глотками, опрокинул в себя целый кубок и крякнул.

– Ах да. Не сон! Клянусь – не сон был! Детство у меня, батюшка, несладкое было. Не то чтобы родители прямо плохие или неблагополучные. Не совсем уж бедно жили, как все. Меня не били, ни чего похуже. Нет! Я детей-то насмотрелась в жизни, уж поверьте, есть такие случаи, что потом плачешь три дня. Но кто-то плачет от того, что есть нечего, а кто-то – что игрушка не того цвета. И видит Бог, обе беды этих по горечи-то одинаковы, такова уж природа человеческая. Субъективная и эмоциональная.

– Не знаю, а я люблю прихожан успокаивать на этом, подлавливать: придет ко мне человек, а я ему говорю, де, есть на свете люди без ног – и ничего, Олимпиады берут. А ты раскис как нюня. Помогает обычно. Но если подумать, то правда твоя, Клара Олеговна.

– Ну вот начали родители сильно ругаться, регулярно. Мне шесть было. И я просто сгорала от какого-то чувства вины. Мама ругала папу, а мне почему-то хотелось его защитить, а я не могла. И в одну из ночей я было заснула под их очередной скандал. В слезах вся, даже голова болела невыносимо. И проснулась среди ночи. За окном – фиолетовые тучи. Я села на кровати и… Дальше все было, как во сне этом. И когда я с тем существом заговорила – а я ведь совсем его не испугалась, правда была готова пойти с ним хоть куда, – оно тут же исчезло. Это наяву было. Я сейчас вот взрослая. Официально вменяемая. И я говорю – было наяву это!

– Ну, может, и было, не мне судить…

– Именно! А вокруг все, казалось, только и хотели судить: я родителям рассказала – а через день меня забрали в интернат для душевнобольных. Это его я детдомом называю, потому что стыдно. Потому что родители, которые с каким-то облегчением меня отдали туда, для меня перестали существовать. Да и, видимо, я для них тоже – домой я так и не вернулась. Никогда.

– Ты дома, – сказал Владыка. – Запомни, теперь у тебя есть братья, сестры, я.

Клара разрыдалась в голос.

Стало ли ей легче? Вряд ли. Было бы очень самоуверенно полагать, что человек, который всю жизнь держал это в себе, отпустит вдруг все в одном искупительном плаче или проникновенном разговоре. Владыке вспомнился почему-то недавний репортаж Матвея Карпова по телевизору. Про людей, которые взяли себе моду стоять на гвоздях. Они вставали на доску с гвоздями и спустя какое-то время начинали реветь, вопить. Вот к кому надо экзорцистов приглашать. Шарлатаны. И еще потом в интервью говорили, что они аж весь негатив и все плохое из себя выпустили, чувствуют себя обновленными, очищенными и просветленными. Враки – видели бы они негатив настоящий, что творится на улицах иногда, какие убогие люди бывают и раздавленные. Пистолетов столько всего повидал – гвоздем не выпустишь. Да и Клара тоже. Хотя Клара вот верит, что у этих чудиков горе и эмоции именно такие, как они сами считают. Но как же, черт возьми, трудно поверить этим холеным ребятам, у которых есть деньги на гуру с доской и гвоздями. Которые едут на машине, чтобы постоять на этом всем. Которые сегодня поели, а теперь стоят перед камерой, стриженные, в нормальной одежде. И говорят, как же им было трудно, а теперь вдруг стало легко. Ну хоть гвозди им вбивали бы в ладони, что ли, – чтобы они орали по-настоящему. И орали… И орали…

За мыслями Владыка не сразу понял, что и в самом деле из-за окна доносится ужасающий вопль. Очень громкий, прямо на всю общину. Будто зверь какой кричит.

Клара застыла.

– Из госпиталя, кажется! – наконец произнесла она.

– Да. Беги разузнай, что там стряслось.

– Так что мне делать с моим кошмаром?

– Я бы тебе на гвоздях порекомендовал постоять – знаешь, такое лечение модное нынче есть? А лучше – молитвы почитай. Любые, но долго. Полегчает, если поверишь. Что еще поп может посоветовать? – нервно хохотнул Владыка.

Клара умчалась.

Надо выяснить, что же случилось. Пистолетов взял телефон, чтобы набрать главу караула или, на худой конец, будочника, ближайшего к госпиталю – крик доносился явно оттуда.

Но не стоило забывать о более важном.

Владыка открыл заметки на телефоне, пролистал их и нашел ту самую, которую создал, когда Женя, чудаковатый татуировщик, впервые рассказал Льву Ивановичу о свой навязчивой идее с грядущим Апокалипсисом. Пистолетов подробно зафиксировал ее для того, чтобы по просьбе Жени поискать в церковных архивах любые упоминания о подобном сценарии.

Теперь же он смотрел на короткую заметку и размышлял.

Вычеркнул из текста: «Фиолетовый шторм, небо аметистового цвета, шаровые молнии, ужасный шквал и ливень».

Вычеркнул: «Блудница, змея».

Открыл чат с Симеоном. Конечно, отправлять семинаристу голосовое было неправославно, но тыкать в мелкие буковки после коньяка и волнения было невмоготу.

– Симка! Девка сегодня сидела дородная, с языком раздвоенным. Проследи за ней. Незаметно. До моих указаний. Чтобы как ниточка за иголочкой!

Глава 9

Большинство жизненных задач решаются как алгебраические выражения: приведением их к самому простому виду.

Л. Н. Толстой

Лев Иванович.

10 августа 2035, пятница

Владыка не был ни фанатиком, ни суеверным, ни поборником какой-либо идеи, ни даже верующим, несмотря на наличие сана и христианские обряды вроде крещения или венчания, проводимые им в общине. Ему больше нравилась статистика с ее законом больших чисел и цепями Маркова. Если взять огромное количество букв и хаотично переставлять их достаточное количество раз, то на очередном шаге получится «Гамлет» или «Преступление и наказание». Если прожить достаточно лет в Обители, населенной специфическими по своей натуре людьми – нужно быть очень оригинальным человеком, чтобы отринуть цивилизованное городское общество только из-за идеи, – и читать много книг о всяком паранормальном и религиозном, то на очередном шаге начнут сбываться события из пророчеств.

Конечно, Владыка был удивлен совпадениями сегодняшнего дня с байкой без морали, рассказанной талантливым татуировщиком с признаками душевной болезни. Но их число еще не перевалило за ту грань, когда в них стоило бы увидеть нечто, не поддающееся обыденной логике. Фиолетовые тучи бывают, объективно. И шаровые молнии тоже. В природе и сиамские близнецы бывают, и плотоядные растения, и рыбы с фонариками. Наверное, даже горящие терновые кусты где-то растут.

И девушки со сплитом языка, набивающие змей, тоже встречаются. В Обители, может, даже чаще обычного. Ничего странного, что одна из них заглянула сегодня во флигель. Тем более этот Ульский говорил, что от придуманной легенды с Апокалипсисом он «словил дикий инсайт» и начал штамповать образы из нее всем клиентам…

Но все равно Пистолетова не покидало какое-то странное возбуждение. Такое бывает иногда, когда в голове десятки мыслей, идей и планов. И они все играют в чехарду, перепрыгивая друг через друга. Дерутся ради внимания своего владельца, словно телепередачи за прайм-тайм. Мечутся, как пираньи, которым в аквариум кинули кусок мяса. В итоге это не приводит ни к чему: за прокручиванием своего внутричерепного богатства человек просто лежит в кровати без действия, в ожидании, когда нервное напряжение отпустит и можно будет хотя бы дойти на кухню за чашкой кофе.

Так и Лев Иванович сидел неподвижно в своем кресле с пустым кубком в руке, ментально мастурбируя на собственный образ спасителя человечества. Владыка представлял, как вклинивается в легенду Жени Ульского и помогает Ангелу победить, защищая его, как Цербер защищает Антихриста, пришедшего в Обитель забрать Клару. Было приятно. Очень. Кажется, вот почему рассказанная каким-то заключенным городская легенда сначала завладела вниманием Ульского, а теперь пробралась и в голову Пистолетова.

Через полчаса после того, как Клара впопыхах выбежала из приемной, к Владыке зашел следующий гость – заместитель главного врача госпиталя, дюжий хирург Иванов. В своих волосатых медвежьих руках он сжимал сверток из желтого полиэтилена.

– Иваныч, мы там процедурку сделали, – подмигнул Иванов, довольный. – Без вас. Товарищ просто ночью пришел в общину, а санитар вас не нашел во флигеле.

Иванов протянул Владыке сверток, и в этот момент он выскользнул из ручищ хирурга и плюхнулся прямо на стол. Полиэтилен развернулся, и из свертка вывалилась ампутированная рука с разводами засохшей крови, но все еще теплая и пульсирующая.

Владыка выпучил глаза и с минуту не моргая смотрел на умирающую конечность. Потом он покачал головой и, ссутулившись, закрыл было лицо ладонями. На лбу проступила испарина. Он не знал, куда деть руки – Владыка то обхватывал свой толстый живот, то теребил мочку уха, чесал лысину, тер веко.

– Что за товарищ? – спросил Пистолетов дрожащим голосом.

– Полицейский, полковник, – ответил Иванов. – Но молодой, тридцать лет. Дайте вашим особистам, пусть просканируют. Вдруг там что-то интересное есть. Может, доступы какие-то ихние.

Сама по себе ампутированная конечность не представляла ничего необычного. Она была частью «процедурки», о которой вслух никто в Обители не говорил, но многие знали. Придумал ее лично Владыка, который, несмотря на его простую речь и неопрятный внешний вид, был человеком интеллектуальным, математического склада ума и хорошим организатором. В другой жизни он мог бы стать топ-менеджером, руководящим программистами в какой-нибудь крупной организации: уж что-что, а умел он и команду хорошую подобрать, и процессы наладить, и с кем надо договориться.

Обитель в ее текущем виде была во многом заслугой Пистолетова. Именно он основал Федеральный фонд Обителей России. На этапе образования общин их будущее население перевело все свои активы в ФФОР. Это было одним из условий вступления. В Обителях-то финансы все равно смысла не имели. А вот Фонд должен был как-то взаимодействовать с внешним миром для разных нужд общины. Одного бартера не хватало. Все-таки маленькое поселение со своей внутренней экономикой было устроено чуть сложнее племени дикарей из джунглей, меняющих рыбу на бусы.

На подходах к границам Обители стояли многочисленные КПП спецслужб и блокпосты военных – комар не пролетит без проверки. Постоянно проживать в общине могли только нечипированные граждане. Они имели право выходить за кордон за продуктами или на прогулки – ненадолго, буквально на несколько часов, максимум на сутки. Если обительский – а их полный список с фотографиями имелся у Бюро, и за пределами общины за ними наблюдали дронами визуально – задерживался, то его принудительно доставляли обратно полицейские патрули.

Чипированные могли посещать Обитель на короткое время. Например, приходили туристы посмотреть на быт общины, репортеры, ремонтные бригады для обслуживания инфраструктуры. Но до полуночи их всех выдворяли из Обители местные будочники.

Полиция могла заходить на территорию общины только для задержания чипированных граждан, а нечипированных трогать было не по закону. Этим воспользовались некоторые преступники и крупные должники еще до массового чипирования. Они сейчас жили неплохо, могли даже безнаказанно выбираться в город. Конечно, дроны мгновенно определяли их как преступников. Но задерживать их было нельзя, поэтому в Управу Обители просто отправлялось требование подвергнуть данного индивида суду сразу, как он вернется в общину. Требование, как правило, игнорировалось. Так что членство в Обители, по сути, давало иммунитет от любого наказания.

Уже после чипирования многие люди, чаще всего криминального образа жизни, тоже захотели вступить в общину. Но было поздно. И тогда Владыка сел думать, крепко думать. Если Пистолетов что-то себе в голову втемяшит, то хоть треснет пополам, но придумает, как сделать.

В Обители можно было жить только без чипа, вне Обители – только с ним. За порчу чипа Партия наказывала большим сроком; даже если схемка сама ломалась, нужно было в течение суток прийти и заменить ее. Иначе – срок. Технически чип было невозможно извлечь из руки, чтобы он не сломался.

Владыка прикидывал разные варианты. Если прийти в Обитель и там вынуть чип, то полиция возьмет общину штурмом, перевернет все вверх дном, найдет и упечет виновника за решетку – порча чипа под юрисдикцией государства, а не Обителей. Сначала извлечь чип и потом идти в Обитель просить убежища – вообще невозможно, потому что задержат мгновенно и увезут в тюрьму. Аналогично и со сломанным чипом – тогда развернут на приобительских КПП, отправят заменять.

Нужно было сделать так, чтобы человек пришел в Обитель с чипом, а затем чип «ушел» бы из общины, но человек остался там, чип – в руке. На первый взгляд, задача нерешаемая, но не для Владыки.

Нужно было просто отделить руку от человека, ампутировать прямо с чипом – это было решением. Оставались технические трудности. Микросхема умела определять, находится она в живой конечности или нет. Как только кровоток останавливался, то чип сразу посылал в систему Информирования сигнал о смерти гражданина и блокировался, а на место выезжала полиция и скорая за телом. Кроме того, были же еще наноботы, которые циркулировали по всему организму и тоже передавали информацию. От них тоже нужно было избавляться. Для решения этих задач Владыка собрал всех инженеров и врачей, которые находились в Обители.

И они разработали алгоритм. Сначала на чип точечно воздействовали магнитом, чтобы тот быстро терял заряд. Нанороботы тут же собирались вокруг чипа, чтобы его зарядить. Но магнит продолжал свое дело, и требовалось все больше и больше роботов, чтобы обеспечить подзарядку. В итоге вся масса наноботов скапливалась у чипа, покидая остальное тело. С этого момента начинался отсчет времени до полной разрядки всей системы. Действовать нужно было быстро. Руку ампутировали, но мгновенно подсоединяли к портативному, размером не больше барсетки, насосу с питательными веществами, подогревом и колбой с кровью пациента – гаджету «Гидра-400», которым пользовались скорые и МЧС для того, чтобы сохранять оторванные конечности долгое время. Насосик образовывал с сосудами ампутированной конечности замкнутую кровеносную систему, толкал в ней кровь, имитируя работу человеческого сердца, прогревал руку, фильтруя кровь, насыщая ее кислородом и удаляя из нее углекислый газ. Рука жила отдельно от пациента, все наноботы циркулировали только по ней, а чип работал, как и прежде.

После этого конечность клали в отсек робота-курьера, подсоединяли «Гидру-400» к его аккумулятору, и робот просто уезжал из Обители и катался себе годами по ближайшему населенному пункту, заряжаясь на специальных точках, как и все остальные роботы, например доставляющие еду.

Владыка был доволен своим решением задачи. На «процедурку» люди шли, она даже набирала популярность. Граждане готовы были всю жизнь ходить однорукими, но не жить в обычных городах. Так как большинство перенесших процедуру в Обитель приходили скрываться от наказания, Владыка, довольно почесывая бороду, считал, что есть в этом какая-то карма.

Еще Пистолетов с не меньшим удовольствием отмечал, насколько вся система несовершенна. Наблюдение и Информирование были, по сути, двумя отдельными инфраструктурами, слабо синхронизированными между собой. Например, если камеры Наблюдения визуально фиксировали человека в одном месте, а Информирование получало сигналы чипа из другого, от руки в роботе-курьере, то это считалось нормальным явлением. Или, например, если дрон Наблюдения не видел человека, а Информирование получало с этого места сигналы чипа, то система делала вывод, что человек просто так идет и все в порядке – поэтому полиция особо не трогала роботов-курьеров с чипами внутри.

Исключение составляли случаи, когда человек, чип которого катался в роботах-курьерах по улицам, находился в розыске. Тогда робота полиция вскрывала почти сразу. Руку утилизировали в крематории вместе с чипом, а ее бывший владелец становился «юридическим призраком» – к нему не применялись законы РФ, потому что не было чипа. И он спокойно жил в Обители. Дроны даже видели его вылазки в город.

Но нет микросхемы – нет и человека.

Или вот блокпосты на границе с Обителью: их задачей было не пропускать на ее территорию людей со сломанными чипами. Но разыскиваемых полицией, находящихся под следствием или имеющих большие долги пускали без проблем – главное, чтобы чип работал, а арест в компетенцию блокпостов не входил. Поэтому в известном смысле лазейка с обительской «процедуркой» была попыткой добежать до канадской границы – если человек успевал прийти в Обитель и щедро заплатить до объявления в розыск или задержания, то он превращался в невидимку.

Удавалось это немногим, ведь совершивших преступление почти всегда задерживали по горячим следам. Убийцы и насильники не имели шанса найти прибежище в общине – они просто не добирались до нее. Зато был другой контингент «клиентов» Владыки, более денежный и желанный – финансовые мошенники и проворовавшиеся чиновники. Их не обвиняли сразу – в силу специфики преступлений в отношении них велось следствие. И на время следствия их отпускали, обычно под залог, чтобы не перегружать изоляторы. И они могли спокойно озаботиться вопросом, как избежать наказания. И когда по их делу выносился вердикт, их конечность уже успевала проделать сотни километров по городам и весям, обживая своего робота-курьера.

Остальным преступникам иногда, крайне редко, если поймать время между самим преступлением и объявлением их в розыск, перепадал шанс добраться до общины. У современного Родиона Раскольникова, убей он процентщицу в глухом подвале, было бы в запасе несколько часов, чтобы укрыться под рясой Владыки, пожертвовав рукой: пока приедут скорые, пока следователи изучат все записи Наблюдения, пока Каисса отследит чип героя Достоевского…

С таких «процедурок» Пистолетов получал деньги в свой Фонд. Перед операцией «пациент» переводил все свои цифровые рубли на счет ФФОР, а иногда даже специально брал крупный кредит, чтобы пожертвовать на развитие Обителей. А что? Отдавать-то было необязательно – когда в банке понимали, что их обманули, и принимали меры, организуя розыск должника, тот уже и знать не знал, где там его чип. Зато допивал уже не первый десяток литров знаменитого обительского лагера из личной пивоварни Владыки, заглушая фантомные боли.

Схема, придуманная Пистолетовым, по своей неустойчивости была похожа на дженгу на последнем ходу. Защищать ее было некому – хотя Владыка и имел крепкие связи везде, бюрократия давно исчезла в небытии, и оставалось надеяться только на неумолимость логики, с которой Лев Иванович изобрел схему. Сплетенная из правовых лазеек и дефектов в программном обеспечении, она, безусловно, вызывала негодование отдельных, особо рьяных представителей правопорядка. Но до тех пор, пока Партия отстаивала право Обителей на автономию – как символ того, что в меритократическом государстве уважают любые убеждения, – «процедурка» исправно выполняла свою задачу.

Любой свежий законопроект или обновление Каиссы могли привести к тому, что полиция приехала бы в Обитель и выловила бы всех одноруких на ее территории. Поэтому жили они тут как на пороховой бочке. Но за десять лет подобного ни разу не произошло.

В общем, сама по себе ампутированная конечность, лежащая сейчас на столе перед Владыкой, не представляла собой ничего необычного, что могло бы напугать его так, что он до сих пор сидел с выпученными глазами.

Но вот татуировка с ангелом на предплечье этого жужжащего насосами куска плоти – она пугала Пистолетова до чертиков. Искусное изображение могучего, больше похожего на бодибилдера человека с распростертыми крыльями, с гневным выражением лица занесшего над головой косу… В перьях крыльев незаметно были вписаны все те же «E. U.».

Татуировку пересекали по диагонали четыре глубокие царапины.

– Этот человек еще в госпитале? – спросил Владыка. – Мне нужно к нему. Немедленно.

Глава 10

Богдан.

9 августа 2035, четверг

Сегодня был запланирован четвертый сеанс психотерапии.

Ровно в шесть вечера звонок возвестил всей колонии особого режима номер триста тридцать семь, что заключенные могут завершить принудительные работы, залить коды на серверы ФСИН, выключить ноутбуки и разойтись по своим делам.

Богдан Морозов уже стоял в раздевалке для надзирателей, раздетый по пояс, в брюках из пиксельного серо-синего камуфляжа и черных летних берцах. Устало водил электробритвой по подбородку перед зеркалом. Военная выправка, ни грамма жира, бугристые мышцы, подбородок, опять же, волевой – результат ежедневных тренировок и правильного питания. Нельзя было уподобляться местным боровам-сослуживцам, коротающим вечера за пивом. Даже сейчас раздевалка была пуста, потому что уже за полчаса до звонка весь личный состав отправился в ближайшую деревню за самогоном. Будучи коренным москвичом и убежденным трезвенником, Богдан так и не научился без отвращения воспринимать провинциальные нравы коллег. Свои вечера он привык посвящать правильным вещам – походам в театр, чтению любимого Ницше, сочинительству и сборке-разборке оружия.

Или, как сегодня, психотерапии. Ее необходимость Богдан осознавал четко, разглядывая свое лицо: белое, как лист, с бьющейся на лбу жилкой, глаза навыкате, мешки под ними, складки у рта, морщинки на веках, вздувшиеся вены на шее, шрам на нижней губе, проросший седыми пеньками черный ежик на голове. Ничто из этого не портило природного обаяния тридцатилетнего надзирателя с гармоничными чертами лица и пронзительным взглядом хищника, но…

– Выглядишь не очень, – прозвучал голос от двери. – Устал, брат.

Богдан вздрогнул, но не обернулся.

– Да хорош, Беня, не игнорируй меня, – продолжил тот же голос. – Это невежливо.

Богдан нахмурился. Периферийным зрением он заметил, что человек у двери тоже раздет по пояс и смотрит в соседнее зеркало.

– Ты можешь просто не появляться? – спросил Богдан. – Ты мне не нужен. Совсем.

– Да мне плевать.

Жилка на лбу забилась сильнее. На щеках проступили красные пятна.

– Я от тебя сегодня избавлюсь! – пригрозил Богдан.

– Вот ты какой… Что, собрался к своей психологичке?

– Не твое дело.

– Красотка она. Я бы ей вдул. Люблю шоколадок, у них формы классные. Но я не пробовал никогда. А ты?

Богдан проигнорировал вопрос. Он тоже не пробовал.

– И ножки у нее шикарные. Каблучки, все дела… – Голос стал хриплым и вкрадчивым, послышалось жужжание электробритвы. – Молодец, брат, хороший вкус. Что наденешь?

Богдан медленно про себя досчитал до десяти, не отрываясь смотря в серые глаза собственного отражения в зеркале. Вот-вот хрустнут зубы, настолько сильно он сжал челюсть. Вот-вот исчезнут зрачки, настолько они сузились, будто кто-то направил фонарик в лицо.

– Китель надену, – сипло выдавил Богдан.

– Да пофигу ей на твои полковничьи погоны! И в кителе жарко будет, девятое августа на дворе, окстись, брат, – спокойно произнес голос. – У тебя в общаге рубашка есть и джинсы. Надень их. Ты на свидание идешь же, а не на парад.

– Это не свидание. Это сеанс психотерапии.

– И туалетная вода, помнишь? Только чуть-чуть, не лей на себя все.

– Нет у меня туалетной воды.

– Есть-есть. В рюкзаке сером, где дневник твой валяется.

– Точно. Не подлизывайся, я от тебя все равно избавлюсь.

– Тебе духу не хватит.

– Ты уже две недели ошиваешься здесь. Бесишь меня, гадости говоришь. – Богдан смотрел в зеркало и кусал щеки изнутри.

Ни разу с самого начала разговора он не решился перевести взгляд на собеседника.

– Во-первых, не гадости. Правду я говорю. – Голос прозвучал обиженно. – Во-вторых, чтобы Тайка меня прогнала, ты должен все-все ей рассказать. Как дело обстоит. Как мы с тобой общаемся. Только она тебе тогда вряд ли ответит взаимностью.

– Помощь Таисии мне не нужна, чтобы от тебя избавиться.

– Кому ты чешешь, брат! Ты уже неделю таблетки не пьешь. А я – вот он!

Богдан наконец-то развернулся. В нескольких метрах от него стоял молодой человек. Поджарый, симпатичный. Вертел в руках такую же, как и у Богдана, электробритву. Те же берцы. Те же штаны. Та же татуировка с ангелом на предплечье. Шрам на нижней губе. Черный ежик волос. Стоял грудь колесом, раскачиваясь на каблуках и высоко подняв подбородок. Смотрел прямо в глаза, испытующе, не моргая, едва заметно улыбаясь.

– Наверное, я это заслужил, – тихо произнес Богдан.

– Да ладно тебе, брат, – ответил двойник. – Все хорошо же. Ты вон красавчик какой. Полковник. Герой Российской Федерации. А тут только программисты, чахлые задроты, и коллеги твои, уродцы похмельные. А мы с тобой вон какие орлы! Помнишь, нас даже на календарь фотографировали? У Тайки по ляжкам потечет, вся твоя будет.

– Но…

– Презервативы-то возьмешь хоть?

– Думаешь, надо?.. То есть… Что ты вообще несешь! Уйди!

– Конечно! Вы сегодня будете трахаться, а я – наблюдать. – Парень у двери похотливо ухмыльнулся. – Попросишь – помогу.

Двойник подался вперед и начал делать возвратно-поступательные движения тазом.

Богдан вспыхнул и швырнул в него электробритвой. С резким звуком она стукнулась о дверь и разлетелась на куски.

Богдан вздрогнул.

Он стоял в раздевалке совсем один. Лишь он, зеркало и куски электробритвы на полу.

Богдан сидел у Таисии. Только что дали звонок к отбою.

Он успел восстановить нервы после склоки в раздевалке, дойти до общежития, подремать, переодеться в светлую рубашку, джинсы и кожаные мокасины, сбрызнуть себя туалетной водой и вернуться в здание тюрьмы.

Кабинет психотерапии был временно организован в Центре Политинформации, просторном помещении в восточном крыле колонии. Пол был сделан под наклоном: выше – вход, в самом низу – кафедра и проекционная панель. По серому ковролину сновала парочка роботов-уборщиков. На стену был нанесен большой логотип Партии Равенства. На полу лежали четыре десятка кресел-подушек, чтобы заключенные могли удобно устроиться на них и послушать известных журналистов и политических обозревателей Редакции, которые приезжали сюда читать лекции об истории государства. Также здесь проводились самодеятельные мероприятия заключенных: хакатоны[34], митапы[35] и конференции, на которых айтишники в робах обменивались опытом.

Богдан пришел первым. Он попросил умную систему лектория опустить жалюзи на больших окнах и включить один плафон освещения по центру аудитории. Зал погрузился в темноту, осталось только небольшое пятно света, в которое Богдан перетащил два кресла-подушки.

Вошла Таисия. Она была одета в короткую желтую юбку и легкую вязаную кофточку горчичного цвета. На руке красовался золотистый браслет с чипом – Тае как гражданке Камеруна не имплантировали схему. Доктор благоухала гвоздикой, имбирем и кардамоном. В них вливалась тончайшая нотка мускатного ореха. Эти волшебные запахи кружили голову и напрочь перебивали хвойный аромат туалетной воды Богдана.

– Богдан, вы создали чудную атмосферу. Спасибо вам. И привьет, – улыбнулась Таисия и пожала полковнику руку, задержав ее чуть дольше обычного. После этого плавно погрузилась в кресло-мешок, утонув в нем.

– Привет! То есть здравствуйте. – Богдан смутился.

– Как вашье настроенне? Мой фантом для вас хорошо себя ведьет? – спросила девушка.

– Да, – ответил Богдан. – Я чувствую себя более продуктивным.

– Вчьера как прошель ваш вечьер поэзии?

– Я получил огромное удовольствие.

– Я хочу усльишать рассказ. – Таисия подалась вперед.

– Мне очень понравились местные поэты. У вас чудесный город.

Богдан врал. И про вечер, и про город, и особенно про фантома.

Таисия приехала в колонию в конце июня. По какой-то государственной программе, разработанной для адаптации заключенных. По слухам, сначала Таисия поехала в колонию для горожан с низким рейтингом, но там что-то не пошло, и ее прислали сюда, к киберпреступникам, попробовать еще раз. Программисты ходили к ней толпами днем и ночью, жалуясь на выгорание. А вот сотрудники колонии, которым тоже можно было посещать сеансы, побаивались запятнать свой авторитет походами к «мозгоправу». Ходил только Богдан.

Он служил надзирателем недавно, с первого мая. Начало тридцать пятого года было фееричным – его, тогда еще майора ОМОНа, вместе со взводом прислали из столицы в Тверь участвовать в Генеральной Ликвидации. Богдан на очередной точечной операции уничтожил минометным выстрелом ветхое строение из кирпича, в котором, согласно наводке ФСБ, работал целый завод по производству фальсификата. На глазах здание бывшей фабрики разрушилось и сгорело вместе с преступниками. Богдана щедро наградили и отправили обратно в Москву.

Дальше все пошло под уклон: сослуживцы завидовали – за один выстрел медаль и два звания еще никому не перепадало – и строили козни. Потом, после Декриминализации, за пару месяцев государство сократило восемьдесят процентов сотрудников по стране. А Богдана отправили надзирателем в колонию, в Тверскую область.

Здесь он мучился. Общаться было не с кем. Его трезвость забавляла коллег, и Богдана никуда не приглашали. Программисты говорили на своем языке, на охранников смотрели как на обслугу, не более. Да и общение с заключенными не приветствовалось, а Богдан всю свою карьеру боялся малейших косяков и служил образцово, как и все его предки, начиная с прапрапрадедов.

– Удивительно… любов поэзии. Честно? Я совсем не понимаю. Папа понимает, а я – нет, – сказала Таисия, смущенно отведя взгляд. Румянец было видно даже на ее смуглой коже. Даже в полумраке помещения.

Поэтический вечер… Богдан его не понял. И театры не понимал. И Ницше. Устройство «Тульского Токарева» вот понимал, а философию – никак. Богдан осознавал, что плавно опустится на дно, сгинет тут, поэтому и взял курс на саморазвитие и интеллектуальность. Искал культурный досуг, культурные места, культурных людей в этой провинции. Работа в колонии как раз оставляла много свободного времени.

Надзиратель даже записался на курсы писательского мастерства, проводимые внутри тюрьмы. Их посещали только заключенные. Все как один они писали разномастный нон-фикшн о технологиях. Художественные произведения сочиняли только двое. Богдан повествовал в своих рассказах о полицейских буднях, развивая важные мысли о чести и добропорядочности. И еще программист-казах с глазами разного цвета писал фэнтези под названием «Легенда о Демоне и Ангеле» о противостоянии добра и зла, стилизованное под эпическое предание. Преподаватель, известнейший фантаст, которого привозили в наручниках из соседней триста тридцать восьмой колонии для писателей, не прошедших цензуру, при всех сначала разносил казаха за пространность и отсутствие сюжета, а потом брался за рассказы Богдана, пеняя на полное отсутствие стиля и морализаторство. Троекратного публичного унижения Морозову хватило, чтобы разочароваться в прозе, забросить литературную мастерскую и обратиться к поэзии.

– А поэты свои стихи читали или классику? Бродски читали? Маяковски? – спросила Таисия. У нее было очень заботливое выражение лица. – Мой папа говорит, учьил русски, только чтобы декламирова́ть маме Маяковски.

Вчера Богдан после выступления подошел к кучке молодых людей в клетчатых рубашках и ярких кедах. Вслух похвалил вечер. Видит бог, далось ему это нелегко. Парень в очках в роговой оправе спросил, как Богдану «Облако в штанах». Богдан рефлекторно посмотрел на свою ширинку и хлопнул по карманам. Ребята засмеялись и сказали, что у него отличное чувство юмора. Он тоже смеялся, а внутри ел себя поедом от стыда.

– Маяковского читали ребята. Мне очень понравилось «Облако в штанах», долго обсуждали его, – сказал Богдан. Уши полыхали, лицо зудело, будто кололи иголочками.

Вот как? Как можно рассказывать о неудачах такой девушке? Да Богдан сгорал от одного вида ее пухлого ротика, бархатистой кожи и стройных ног! Хотелось запустить пятерню в эти кудрявые волосы, притянуть Таисию к себе и целовать так, «чтобы были одни сплошные губы».

В девушку невозможно было не влюбиться.

Богдан как сейчас помнил тот день три недели назад, когда, решившись на первый сеанс, встретил ее. В то утро он проснулся и вдруг понял, что сам не вывезет. Все лето он после каждой смены мотался в город, в книжный. Долго бродил среди полок, листал страницы и наконец покупал что-то, от чего исходил недоступный ему дух мудрости – Макиавелли, Витгенштейна, Шопенгауэра, Платона… Возвращался в свою комнату и до ночи читал новую книгу. А потом запихивал ее на полку к остальным и больше не брал в руки. В то утро полка рухнула под грузом целлюлозной массы, оскалившейся закладками. И Богдан сидел на кровати, смотрел на ортопедическую подушку, на утяжеленное одеяло весом в десять килограммов, на шторы блэкаут, на световой будильник. На полу лежали Пруст и Стендаль в оригинале, хотя Богдан не учил французского, «Семь навыков высокоэффективных людей» и «Думай и богатей», планер с двумя исписанными листочками и даже «Алгоритмы для чайников». Лежала «Учимся рисовать за двадцать один день» – та самая, из-за которой на прикроватном столике появился набор для скетчинга и несколько убогих набросков, теперь служащих подставкой для чашки с какао.

«Сын, у тебя нет мозгов, ты из другого теста, твое оружие – дисциплина, строгость, доблесть и стремление» – так всегда говорил папа, полковник полиции в отставке.

И Богдан обратился к психотерапевту. Он еще сомневался – идти или нет. Но потом подумал, что программисты вот регулярно ходят, а они люди неглупые. И ему тоже стоит хотя бы попробовать. Он много раз про себя репетировал: «Вот, доктор, лечи меня, я живу среди быдла, я не умный, у меня рушится карьера, я ничего не могу ни закончить, ни начать. Я хочу туда, куда мне нельзя, а куда можно – не хочу. Всю жизнь я служил правопорядку. Будучи молодым, двадцатилетним, всегда смеялся над сверстниками, которые не знали, чего хотят, – я-то всегда знал, кто я. Полицейский. У меня даже пеленки были камуфляжные, а любимой игрушкой – пластмассовый макар с круглыми пульками. А теперь и я вдруг не знаю, чего хочу». Все это собирался сказать Богдан психотерапевту. Ведь это было его проблемой.

Но не смог. Как только увидел Таисию – сразу понял, что не сможет. Потому что было бы стыдно до одури. Она тогда спросила: «С какой проблемой вы пришел?» А он сглотнул комок и выпалил: «У меня вопросы по тайм-менеджменту и развитию творческого потенциала». Ведь первое впечатление нельзя произвести дважды. А хотелось сразу же завладеть вниманием этой куколки. Но изливание соплей от мужика в форме – вещь, которая ломает интимность любого момента, даже первого знакомства. Так на тренингах по пикапу рассказывали.

– Возьмите меня… – сказала Таисия почти шепотом. Придвинулась так, что их колени соприкоснулись. Богдана словно ток прошил насквозь, на лбу выступили капли пота. Он откашлялся.

– Что, простите? – спросил он.

– Возьмите меня с собой на поэзию. Пожалу́ста. Если у вас есть времья.

Богдан был готов взять Таисию хоть замуж.

Между двумя стоящими в пятне света мешками кресел разлилось томное марево, сквозь которое время текло медленно, как сгущенка, и так же сладко. У Богдана было мало опыта с женщинами. Папа всегда говорил, что «офицеру за юбками бегать не стоит, они отвлекают, привносят в жизнь ненужные страсти». Но все равно «глыбе многое хочется!» – и Богдан сейчас буквально плавился и растекался под пулеметную очередь своего сердца. Всей интуицией понимая, что Таисия явно проявляет симпатию к нему и чего-то ждет. И всем умом не понимая, что нужно сейчас сделать.

Такие моменты между двумя сродни падающей звезде: не успеешь загадать желание – жди годы. Богдан замешкался на доли секунды. Таисия понимающе кивнула, откинулась в кресле. Повисло неловкое молчание, а марево растворилось.

– Тук-тук! Можно к вам?

В дверном проеме лектория, в желтом прямоугольнике света из тюремного коридора, появилась тень. Опять это чмо пришло – фантом. Богдан устремил взгляд над головой Таисии, на плечистый силуэт, и проследил за ним, в то время как тот аккуратно проскользнул в темноте вниз и бесшумно уселся чуть выше парочки, в кресло-мешок в трех метрах от них.

– Вы рисовали щто-нибудь с момента последни нащей встречи? – спросила Таисия.

Богдан три дня кряду пытался нарисовать психотерапевта. Искал в Интернете обучающие ролики и даже смог построить что-то похожее на женскую фигуру. Но все свелось к фантазиям о нагой Таисии, закончившись мастурбацией и полной потерей интереса к творчеству.

– Д… да, я смог нарисовать, – в очередной раз соврал Богдан. – Пейзажи, там.

– О! С нетерпением бы посмотрела! – улыбнулась Таисия. – Рьисоват – это так сложно. Я как-то пыталась рьисоват животных, но у мьеня полушались какие-то мутанти.

Она звонко засмеялась. Двойник тоже загоготал из темноты. Их смех разнесся прекрасной акустикой аудитории и зазвенел колоколом в ушах Богдана. Он вытянул перед собой руку и посмотрел, как мелко трясутся пальцы.

– Чтобы продолшить развивать ваш творческий потенсиал, чтобы задуманные вами проекты реализовывались. Надо постоянно освобождать внутрьеннего мальчьишку. Скажите, пожалу́ста, вы редко говорите о моем фантоме. Разве он не похож на мальчьишку?

Нет, двойник в голове не был похож на мальчишку. Это Таисия хотела, проектируя образ фантома для гипноза, чтобы он получился милым ребенком, который возвращал бы Богдана в самые светлые моменты детства и мотивировал к творчеству. Чтобы можно было с ним разговаривать о сказочных фантазиях и переносить их в реальность в виде зарисовок или, например, стихов. Таисия говорила, что Богдан слишком зажат, формален и ему важно подружиться с внутренним ребенком, который есть у каждого, чтобы научиться проявлять эмоции.

И это работало бы, будь у него действительно проблема с творческим блоком, как он расписывал Таисии. Богдан на сеансах пускал пыль в глаза: говорил, что хочет развиваться вне полиции, хочет завоевать весь мир, реализуя смелые творческие проекты. Наверное, рядом с такой девушкой он и правда способен был – хоть на секундочку – поверить, что и впрямь сможет когда-нибудь стать именитым мастером, устраивать свои выставки. Или декламировать собственные стихи со сцены, чтобы им восторгалась молодежь в клетчатых рубашках и ярких кедах…

– Ну что, упустил свой шанс потрахаться, бездарь? – донесся ехидный голос из темноты. – Как там: «Звон свой спрятать в мягкое, в женское»?

Богдан закрыл рот ладонью и ссутулился. Нужно игнорировать двойника. Таисия-то его все равно не видит.

Будь фантом мальчиком, все было бы не так плохо. Но тот был точной внешней копией Богдана, зеркальным отражением. А еще – отвратительным типом. Две недели назад Таисия сделала какой-то укол и прописала регулярный прием таблеток, а также провела сеанс гипноза. Уже на следующее утро, за завтраком, Богдан услышал голос, пожелавший приятного аппетита и хорошего рабочего дня. Это казалось странным. Но психотерапевт сказала, что любые необычные проявления нормальны для ее методики. Нужно просто расслабиться и подыгрывать. К вечеру Богдан уже видел его. То есть себя. То есть двойника.

Сначала тот был даже любезен. Иногда появлялся рядом, ходил возле заново повешенной книжной полки, выбирал какую-нибудь книгу оттуда и читал ее вслух. Считал подходы и повторения, когда Богдан занимался в зале. Напоминал принять таблетки вовремя. Они вместе пили чай, и двойник говорил, какие они с Богданом классные, какое вокруг неотесанное быдло, дурацкое начальство, а эти программисты вообще неприспособленные к жизни и высокомерные, как же хорошо, что их согнали за решетку, где им самое место.

Но однажды фантом задал неудобный вопрос.

В первый раз это было вечером, на кухне: «Как думаешь, кто там был, на том заводе? Не просто же так нас наградили за обычный склад с паленой водкой». После этого двойник стал задумчивым. Начал часто задавать вопросы, по каждому поводу, как обычно делают маленькие дети: «Интересно, что подумали тогда те парни с поэтического вечера про нас?», «Как вообще полковника вот так посадили на цепь сторожить бездарей в глухомани?», «Ты знал, что зэки получают четыре твоих зарплаты?», «Зачем ты читаешь, раз ничего не понимаешь?»

Потом, не дождавшись ответов от Богдана, начал выдавать тезисы: «Ты ничего не можешь закончить – не стоит и начинать», «А вот наш старший брат Градислав уже в Партии Равенства работает, его из ФСБ взяли в личную охрану самого…», «Эти рисунки твои – просто убожество».

– Да. Фантом похож на меня в десять лет, – ответил Богдан. – Он помогает мне очень. Ваша терапия дарит мне вдохновение, и я верю, что смогу в обозримом будущем уволиться из органов и посвятить себя творчеству. Ну и денег заработать.

– У вас обязательно все полушьится! Вы – прекрасный, – щебетала Таисия. – Хотьите откровенность? Я сама пробовала свою терапию. И мой фантом был тошно как я! Сначала она была очень вредная, пару раз мы ругались в голос даже! Но в конце мы стали льутшими подругами. Я научилась ладить даже с неприятными людьми. После этого я утилизировала любимую Таечку. Скучаю иногда.

Богдан развернулся боком к Таисии, чуть сполз назад, укрывшись за образовавшейся складкой бескаркасного кресла. Таисия вопросительно вздернула брови и наклонила голову в попытке восстановить зрительный контакт.

По своему двойнику Богдан точно скучать бы не стал.

«Забудь про Таисию, такая девушка не твоего уровня, ты ничего не сможешь ей дать» – помнится, после этих слов Богдан решил избавиться от доппельгангера и перестал принимать таблетки. Но фантом не исчез. Зато стал агрессивнее. В нем проснулось какое-то похабство и вульгарность. Почти половину своего эфирного времени в голове Богдана фантом сыпал пошлостями по поводу Таисии, травил матерные анекдоты, рассказывал всякие интимные подробности из своей жизни. То есть из их жизни. То есть из жизни Богдана. Пару раз Богдан прямо при сослуживцах вслух срывался на своего «мистера Хайда», чем заслужил репутацию крайне странного персонажа и едкие шепотки за спиной.

Таисия увлеченно что-то рассказывала, жестикулируя и иногда хихикая.

– Тая! – Богдан неожиданно для себя резко прервал психотерапевта, повысив голос. – Как вы убираете фантомов?!

Таисия нахмурила бровки и раскрыла рот.

– Ничего себе ты быдло! Ты напугал ее, брат. – Тень из темноты скользнула к Таисии. В свете лампы возник двойник, одетый в рубашку и джинсы. Он обнял растерянную Таисию, посмотрел на настоящего Богдана презрительно и сморщил нос.

– Извините, – пробормотал Богдан, – ради бога, извините, Таисия.

Начало дергаться веко.

– Нишьего страшного, – попыталась улыбнуться девушка. – Вы што, видьите сейчас фантома? С ним што-то не так?

Богдан расставил ноги и отвернул голову от Таисии и двойника, поглаживающего ее по груди и проводящего языком по шее.

– Эй! Ты от меня хочешь избавиться, брат? – прошипел тот. – Если ты мямля, которая даже телку не может соблазнить, то я-то в чем виноват? А?

– Заткнись! – закричал Богдан и вскочил.

Таисия отпрянула и посмотрела испуганно, часто-часто моргая.

– Богдан, што с вами? Присашивайтьесь в кресло, давайте погрузимся в гипноз? – предложила она дрожащим голосом.

– Да! Успокойся уже, Беня. Найдем другую соску, эту ты уже профукал, – осклабился двойник. – Ты как твой батя, злобный токсик. Помнишь, как ты с ним в прятки играл? Кто не спрятался – в того из травмата…

Богдан обожал своего отца, но тот случай из детства полыхнул в памяти ярким огнем, застилая глаза. Он уже и не вспоминал даже тот вечер, а это чмо… вот так, за живое!

Пинком отшвырнув свою подушку, Богдан ринулся на двойника. Таисия вскрикнула. Подсечкой опрокинув фантома на ее кресло и навалившись всем весом, он начал душить. Тот отчаянно сопротивлялся: Богдан чувствовал его хватку на своих предплечьях – слабые и легкие касания, так не соответствующие тренированному бойцу спецназа, которым фантом всегда прикидывался.

– Какой же ты у нас слабенький, оказывается, да? Чмо! – орал Богдан.

Серые глаза двойника застилала кровь из лопнувших капилляров, он хрипел, его тело вытянулось в струнку. Наконец что-то хрустнуло под пальцами Богдана, и двойник резко обмяк. Его тело мягко сползло с подушки.

Богдан вздрогнул.

Он стоял в лектории совсем один. Только он и две подушки в пучке света.

И задушенная Таисия.

Прошла целая вечность. Ничего не изменилось. Лекторий утонул в гробовой тишине.

Богдан стоял, сжимая и разжимая кулаки. Глаза его были зажмурены до пульсирующей боли. Наконец он их открыл. Всхлипнул. И начал ходить по аудитории кругами, избегая смотреть на мертвую Таю, распластавшуюся на кресле головой вниз. В итоге он сел на свою подушку спиной к трупу и начал раскачиваться.

Взад. Вперед. Взад. Вперед.

Изредка он издавал звуки, похожие то на утробное рычание, то на скулеж побитого пса. И каждый раз прикусывал свой кулак, оставляя на нем кровавый след от зубов.

Вены на шее пульсировали, подкатывала тошнота, перед глазами плясали яркие пятна.

– Успокойся, Богдан, успокойся, – хриплым голосом говорил он себе. – Успокойся, успокойся. Успокойся.

– И правда, Беня, успокойся уже! – раздался голос совсем рядом.

Богдан от неожиданности взвился со своего кресла будто ужаленный. Сердце пропустило очередной удар…

Рядом, в темноте лектория, стоял двойник.

Гневно оскалившись, Богдан бросился на него и за шкирку втащил в пятно света. Занес кулак для сокрушительного удара, но вдруг взглянул в лицо фантома. Абсолютно белое, в капельках пота, изможденное и страдальческое, будто с полотен Тициана. Впервые без лисьей ухмылки и пронзительного взгляда прищуренных глаз.

– Какого черта ты опять здесь! – что есть силы закричал в это лицо Богдан.

– Потому что ты не хочешь, чтобы меня сейчас не было, – равнодушным тоном ответил двойник.

– Из-за тебя я убил Таю!

– Меня физически даже не существует. Ты знаешь.

Богдан отпустил воротник фантома и со стоном осел на ковролин.

Опять вечность и тишина.

– Давай посмотрим, что там. Вставай, – наконец произнес доппельгангер. – Я рядом. Прости меня. Нам надо спасаться, не время киснуть.

Богдан медленно поднялся.

– Ты знаешь, что делают в тюрьме с такими, как мы, – продолжил фантом. – Долбят в задницу!

К нему опять вернулся прищур, ухмылка и ехидный тон.

Они подошли к телу. Богдан, потянув за одну руку, привел труп в сидячее положение и откинул прядь волос с лица Таисии. Язык ее вывалился наружу, губы потрескались и до сих пор кровили, шея была перекошена, один глаз закрыт, а другой едва держался в глазнице. В такую девушку уже не хотелось влюбляться.

Богдан стоял и смотрел, застывший и неподвижный, словно каменная горгулья. Изначально он не мог заставить себя взглянуть на Таю, а сейчас точно так же не находил сил оторвать взгляд от нее. Фантом подошел к нему и положил руку на плечо.

Богдан заметил, что сквозь рукав рубашки двойника проступают пятнышки крови. Он закатал свой рукав и увидел на предплечье четыре глубоких царапины поперек татуировки с ангелом – след от длинных желтых ноготков со смайликами.

– Сними с нее браслет с чипом, – пробормотал доппельгангер. Ухмыльнулся: – И… лифчик.

– Ты можешь хотя бы сейчас не быть таким пошлым? – спросил Богдан.

– Ты знаешь ответ. – Фантом нашептывал в ухо. – Может, напоследок разденем Тайку: хотя бы посмотрим, какие у нее сиськи?

Богдан стряхнул с себя руку доппельгангера и отпихнул его.

– Ладно, ладно, – примирительным тоном сказал тот, – давай подумаем здраво. Ночная смена караула сейчас спит в подсобке в состоянии алкогольной комы. У тебя труп. Под ногтями у нее наша ДНК, а тут еще и камеры.

– Надо звонить начальнику колонии и в полицию – сдаваться.

– Беня, ты идиот! Я не хочу с тобой на зону! Мы спрячем тело и свалим.

– Как?

– Для начала нам нужно взять какого-нибудь гика из заключенных, чтобы он отключил камеры.

– Я могу попросить Арката Ли, мы с ним на писательство ходили вместе…

– Нет-нет. Помнишь красивого блондина, который с этим казахом в камере сидит? – шипел двойник. – Вспоминай. Его Кукловодом кличут.

– Кормуша?

– Да-да. Сейчас мы метнемся в серверную, и ты войдешь в Систему Улик. Скачаешь оттуда вирус из досье Кормуши, который тот на Рублевке запускал. И самого Кукловода сюда притащишь. Отключим камеры по всей тюрьме – и уже полдела сделано!

– Не получится. Сюда сейчас уже скорая и полиция едут – чип-то уже подал сигнал о смерти.

– Беня-Беня… Ты устав колонии шоколадным глазом читал? На территории колонии сигналы о смерти чипы транслируют только на внутренние ресурсы – на пульт караула и дежурному врачу санчасти. Никто сюда не едет! А если бы и ехали – час минимум у нас был бы.

– Все равно… Я пропал.

– Заткнись! Возьмешь пару задротов, и вытащите труп. У нас тут, хвала небесам, лес густой вокруг, если ты забыл. Выйдете через служебный вход…

– Я в пакет какой-нибудь ее положу. Или в робота-курьера из Улик.

– Именно. Дальше сообразишь.

– А потом куда?

– Сам знаешь…

Богдан и фантом встретились взглядами и хором сказали:

– В Обитель!

Глава 11

Компании тратят миллионы долларов на брандмауэры, шифрование и устройства безопасного доступа. Но эти деньги тратятся впустую, потому что ни одна из мер не затрагивает самое слабое звено в цепи безопасности – людей, которые используют и администрируют эти компьютерные системы, управляют ими и ведут в них вычисления.

Кевин Митник,

специалист по компьютерной безопасности

Богдан.

10 августа 2035, утро пятницы

«Надо постоянно освобождать внутрьеннего мальчьишку», – произнес знакомый голос сквозь пелену.

Он вспомнил себя десятилетнего. Как с другом разводили костер прямо во дворе, плавили свинец и делали кастеты, заливая серую массу в лунку в песке на детской площадке. Как пробирались через забор на московский ипподром и взрывали петарды – лошади от испуга сбрасывали наездников, а детвора смеялась и убегала от охранников. Как поджаривали жуков и муравьев лупой.

Проснулся. Бесконечность он провел в горячечном полузабытьи и мало что помнил.

Солнце било в лицо, словно он и сам лежал под лупой в помещении, похожем на больничную палату, примотанный кожаными жгутами к ложу, похожему на больничную койку. Пахло хлоркой, спиртом и железом. Он был обнажен и накрыт простыней. Инстинктивно попытался опереться и встать – и вывалился бы из койки, если бы не удержали жгуты. Правого предплечья не было. Кто-то отрезал руку от локтя на три четверти и замотал серо-желтой марлей в густой белой мази.

– Где я? – слабо просипел Богдан.

Голоса тоже не было: горло болело, неслышный свист поднимался откуда-то из живота, так что, по сути, Богдан просто шлепал губами, словно актер в немом кино.

Глаза наполнились влагой. Сейчас казалось, что вся вселенная, все прошлое, настоящее и, скорее всего, будущее – это залитый солнцем больничный потолок и больше ничего. Богдан растворялся в нем, гипнотизируя каждую трещинку застланным туманом взглядом.

Дверь палаты открылась.

Вошел какой-то дядька лет сорока, похожий на охотника, в камуфляже, с густой черной бородой. Сел на стул возле койки и уставился на Богдана. Богдан закрыл глаза. Услышал, что дядька начал читать какую-то молитву себе под нос.

«Изряднее же да оградит нас святых Ангел Своих ополчением, во еже избавитися нам, по исходе нашем из жития сего, от козней лукаваго…»

Богдан открыл глаза и повернул голову к дядьке. Тот прервал молитву и протянул Богдану руку.

– Здравствуй, сын мой. Тяжело тебе пришлось. – Голос у мужика был тяжелым, басовитым. – Меня зовут Лев Иванович. Я священник местный…

– Серьезно? Он тянет тебе руку, ха-ха! – прозвучал насмешливый голос. – Не знаю, кто это, но я его уже обожаю! Чем ты ее жать-то собрался? Ха-ха-ха!

Кто-то бесцеремонно плюхнулся в ногах койки. Богдан знал, кто именно. Он снова закрыл глаза.

Лев Иванович продолжил: «…и моли за ны непрестанно триипостасного Владыку всех Бога, да благодатию Его и человеколюбием…»

– Слышь-слышь, зацени шутку: ты хотел уйти из органов, но органы начинают уходить от тебя! – хихикал двойник в ногах. – Ты теперь возглавишь отдел по ловле… одноруких бандитов! Ха-ха-ха!

– Заткни. Свой. Поганый. Рот! – Богдан хотел прокричать эти слова, но даже не смог их выдавить, просто шевелил губами, как будто читал книгу про себя.

Молитва продолжилась.

– Да ладно тебе, не обижайся, Беня. Ты вообще должен быть мне благодарен.

– Из-за тебя я убил Таисию.

– Да. И что? Зато я тебя спас, прояви уважение!

– Я ничего не помню. Это Обитель?

– Зато я все помню. Да, ты в Первой Обители.

– Как я сюда попал?

– Как черт в рукомойник! На такси приехал.

Богдан издал стон.

– Ну ладно-ладно. Расскажу тебе, как дело было. Чтобы ты опять все не испортил. Ты когда с Тайкой в Отелло и Дездемону-то поиграл, то сразу хотел сдаваться. Но я тебя убедил спастись. Мы с тобой пошли в оружейку. Ты забрал в ней табельный макаров и второй ствол, наградной, как его… не шарю…

– Пистолет Ярыгина.

– Вот-вот. Еще четыре обоймы. И рацию. Еще мы взяли в хозчасти большой пластиковый пакет для мусора. А из улик – как я тебе подсказал – флешку с вирусом и робота-курьера, здорового такого…

– Контрабандиста.

– Че?

– Робот этот пять лет контрабанду переправлял через границу.

– Не знаю. Может быть, я не полицейский, не разбираюсь.

Двойник замолчал. Богдан лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в размеренный голос Льва Ивановича.

– Чего молчишь? Ты тут? – забеспокоился Богдан.

– Тут-тут. Да думаю, как все-таки поэтично, – ответил доппельгангер, – безответную любовь сложил в мешок для мусора. Мужик! И китель свой надел полковничий, как изначально планировал, помнишь?

– Помню.

– Тело Таисии мы положили в пакет, пакет – в робота. Разбудили Кукловода. Сказали ему выключить все камеры в восточном крыле и потереть все записи за сутки. Что типа нам надо вывезти кое-что из провизии и передать деревенским. Да-да, среди ночи. И тут начали суетиться дневальные, из-за камер. Но тревогу, к счастью, не подняли. Зачем-то побежали в подвал проверять, не выбило ли пробки.

– Это не по регламенту безопасности, надо было сообщить начальнику.

– Сообщи они начальнику, ты бы уже у параши сидел где-нибудь. Оно тебе надо?

– Нет… наверное…

– Еще врача встретили из санчасти, труп пришел осматривать. Сонный, на ногах не стоит. Мы сказали, что чип гражданки Мгвамбэ просто дал сбой и завтра его заменят. Что ложная тревога. Врач сделал пометку в системе и обратно пошел в санчасть досыпать.

Богдан как-то читал, что хакер взломал систему Пентагона, просто позвонив в их ИТ-отдел и представившись высокопоставленным генералом. Столько лет прошло, а по-прежнему все навороченные технические штучки терпели поражение от обыкновенной человеческой халатности.

– В общем, мы с тобой и Кукловодом под шумок вышли и вывезли робота, – продолжил двойник. – Через столовский подъезд для разгрузки машин со жратвой.

– Неплохо…

– Это ты придумал. А еще ты завел нас в лес, густую чащу, куда дроны не залетают. К болоту. Утопил в нем робота, а Кукловоду прострелил башню из… как его…

– Ярыгина.

– Точно-точно. И потом мы по рации дали сигнал тревоги. Сказали, что заключенный Кормуша, угрожая пистолетом, похитил тебя и обчистил склад улик. И что у вас случилась перестрелка, ты ранен и нужна подмога.

– Думаешь, кто-то на это купится?

– Конечно нет! Но это будет пока их единственной рабочей гипотезой. С макара мы наши пальчики стерли, а отпечатки Кукловода оставили. Пистолет на видном месте бросили. А труп Кукловода и рацию мы тоже утопили. По чипу следаки место-то быстро найдут. Но пока выловят тело. Пока робота этого тяжелого достанут. Пока то да се. Сраный детектив, блин!

– Да, это все займет время. А время нам и нужно было.

– Именно!

– Может, зря я тревогу-то дал? Уехали бы по-тихому.

– Да по-любому нас какой-нибудь дрон засек ночью. А так хоть ложный след им дали. Все равно тревожный сигнал ты догадался отправить на пульт в западном крыле. Помнишь, там обычно дежурит тот краснощекий, который в деревню на всю ночь убегает, к бабе своей. Ух у нее сиськи! А задница! Присядьте на мое лицо, как говорится.

Двойник засмеялся, подавился и начал кашлять.

– На пульт Миши Климченко? – уточнил Богдан. – Его всю ночь не бывает на месте.

– Да-да. Потом приехали сюда на беспилотном такси.

– Мы без приключений добрались?

– Мы проехали два КПП, ты просто посветил погонами и сослался на очень важное дело. Пришлось потом немного через лес переться в эту глухомань. В грозу попали сильную. И нельзя было останавливаться, чтобы не терять время. Но в остальном проблем не было – мы добрались до Обители. Прошли через кордон с автоматчиками… Не знаю, помнишь ты или нет, но Обитель снаружи куда больше похожа на колонию, чем наша триста тридцать седьмая.

Молчание. Звуки молитвы.

Богдан только сейчас почувствовал, что все его тело покрыто мелкими царапинами. Видимо, пришлось продираться через лес во время ливня.

Он открыл глаза и приподнял голову: двойник, тоже обнаженный, сидел на койке, смотрел ему прямо в глаза и широко улыбался.

– Не думал, что когда-нибудь скажу это, но… Спасибо, что ты был со мной, – прошевелил губами Богдан и почувствовал, как к нему понемногу возвращается возможность говорить шепотом.

Двойник делано махнул рукой.

– Так что было дальше, почему я без руки и голоса нет?

– Тут я уже не помню. Мы когда добрались сюда, нас встретили будочники – это что-то вроде местной охраны. Ты начал говорить им, что нужно срочно вынуть чип. Грозился, что сюда сейчас приедет ОМОН и разнесет все. Я на этом моменте отключился. Спроси вон у попа.

– Святой отец, расскажите, что со мной случилось? – громко прошептал Богдан.

– Святые отцы в Ватикане, зови меня батюшкой, – ответил Лев Иванович. – Тебе провели процедуру дечипизации. Что с тобой приключилось – ты сам видишь. Твоя конечность уже далеко, за ней никто следить особо не будет. А если и отследит, то просто утилизирует. Ты же теперь под защитой Первой Обители и будешь жить тут. Никто тебя не тронет, ты в безопасности.

– А голос ко мне вернется?

– Не знаю. Наверное. Голос мы твой не трогали. Ты просто так орал, что хоть святых выноси. Иванов, твой врач, говорит, что наркоз почему-то не подействовал и ты от болевого шока отключился. Наверное, и голос сорвал просто от крика. Вой был как в аду.

– Тайка тебе психотропные колола. Наверное, из-за них наркоз не сработал, – влез двойник, который встал и расхаживал перед батюшкой в чем мать родила.

– Спасибо, Лев Иванович, за протекцию. Я все что угодно делать буду. Я общественный порядок умею охранять, телохранителем могу быть, личным водителем, руки у меня откуда надо растут. Спасибо, – шептал Богдан.

– Свои люди – сочтемся, – ответил батюшка. – Скажи мне лучше, что тебя побудило прийти в наше скромное убежище? На идейного ты не похож. Не от хорошей жизни сюда пожаловал.

– А вы никому не расскажете? Я точно в безопасности?

– Тайна исповеди, сын мой. Выскажись – и полегчает.

– Я человека убил, батюшка, нет мне прощения.

Богдан вдруг почувствовал: все то, что могло быть простым кошмаром сегодняшней ночи – и инцидент с Таисией, и побег, и ликвидация Кормуши, и лес, и гроза, и сорванный голос, и ампутированная рука, и этот душеспасительный разговор с непонятным попом-браконьером из мутной секты, – это все взаправду. Разочарование, горе, усталость и обида смешались в голове в какой-то невообразимый коктейль. Богдан разрыдался. Из носа текли сопли, соленые слезы закатывались обратно в глаза, застилая их туманом. Не было в теле ни одной клеточки, которая бы не отзывалась болью.

– Почему именно я? – гнусаво хрипел Богдан, давясь слюной. – Как дальше жить?

– Господь всех простит, – успокаивающим тоном сказал Лев Иванович. – Ты дома. С тобой братья и сестры здесь.

Батюшка сделал паузу, дав Богдану выплеснуть эмоции. И заговорил о Боге.

– Веруешь? – спросил он.

– Нет.

– А что так?

– Я в полиции работал. Мы такие преступления видели. После этого и вы, батюшка, потеряли бы веру.

– Знаешь, сын мой, я как-то уже давно потерял веру. Но кое во что я тут недавно стал верить истово. А посему у меня к тебе будет важное задание. Оно будет полезно для твоей души.

– Что нужно делать?

– Тебе предначертано стать Ангелом. Найди в городе Демона и приведи его ко мне.

– Батюшка, я же сказал, что не верю во все это.

– Церковник насмотрелся фильмов про экзорцизм, – вставил фантом. – Совсем у дяди колпак потек.

– В мире часто бывает такое, во что поверить трудно. Например, что в стране, где глаз правопорядка денно и нощно следит за каждым гражданином, а полиция ловит преступников за считанные минуты, убийца может просто скрыться от закона.

– Ну тут вопрос плана, – прошептал Богдан. – Расчет, как в детективе, и немного юридических лазеек.

– Да сектант угрожает тебе! Ты что, не понимаешь?! – сердито воскликнул двойник. – Дай ответочку, не будь терпилой!

– Я думаю, что глаз правопорядка видит очень многое, – продолжил Богдан. – И если кто-то будет скрывать преступников, то в это место могут наведаться силовые структуры. И устроить большую бучу. Особенно если кто-то даст наводку.

– Красава! Поп явно больше рискует, у них тут наверняка целая ОПГ, – усмехнулся фантом. – А ты… Подумаешь, шкуре какой-то шею свернул.

– Заткнись! Таисия – не шкура! – прикрикнул на фантом Богдан.

Наконец-то голосовые связки начали оживать и исторгли из себя резкий надтреснутый возглас, похожий на скрип двери.

– Ты чего кричишь как юродивый? – недоуменно спросил батюшка. – Таисия? Что за Таисия?

– Извините, батюшка… Таисией звали ту девушку, которую я по неосторожности лишил жизни.

– По неосторожности? Да ты ей как утке шею свернул за то, что ноги не раздвинула вовремя, – подзуживал двойник.

– Я любил ее!

– Успокойся, сын мой. По́лно.

– Да, успокойся, Беня! Выгуляешь еще своего малыша – тут женский монастырь есть. Рассказать анекдот про монахинь и железный фаллос в стене? Короче, слушай, приходят два…

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! Я Таю хочу. Таю…

Богдан мотал головой и твердил это как заведенный. Наконец он выдохся. Повернул голову к Льву Ивановичу, глядя на того безумными выпученными глазами.

– Какие еще монахини… – просипел Богдан. – Ну какие…

– Монахини у нас, кстати, сын мой, отменные, – поглаживая бороду, произнес Лев Иванович. – Мастерицы свального греха. Сделай для батюшки то, что он просит, – батюшка в долгу не останется. Я тут человек уважаемый. Будешь жить хорошо. Дом справим большой, кушать омары будешь, жену подыщем. Али несколько. А захочешь – так и мужа, мы тут никого не осуждаем. Наша община не относится к официальным конфессиям.

Богдан не верил своим ушам. Куда делся тот Лев Иванович, который тихонько читал молитву совсем недавно? Сейчас его выражение лица было точь-в-точь как у двойника – та же саркастическая ухмылочка, та же сталь во взгляде и презрительный прищур.

– А неплохо батя задвигает! – присвистнул фантом. – За такие ништяки и я постригся бы куда скажут.

– А коли ослушаешься – Обитель не распахнет перед тобой свои врата, – продолжил Лев Иванович, глядя в глаза. – Одно заявление, и ты из идейного и религиозного гражданина окажешься в статусе беглого преступника. Выбирай.

– Но я тщательно все исполнил, не докажете, – сквозь зубы огрызнулся Богдан.

Страх мерзкой змейкой пополз вдоль позвоночника. Бедра начали дрожать. Богдан знал, что блефует: он не пришел бы сюда, если бы был уверен в безнаказанности. Его по пути видели дроны, а пропажу Таисии следователи раскроют в два счета.

– Мне и не надо, сын мой. Ты испортил чип. За это взыщется.

– Да не выеживайся сейчас, соглашайся! – Двойник выглядел взволнованным. – Мы не в том положении, чтобы жалом вертеть.

– В конце концов ты должен, – напомнил Лев Иванович. – Дечипизация стоит денег, а на твоем чипе их было недостаточно. А у нас тут не богадельня: нет денег – отработай свободу!

– Хорошо. Где ваш «демон» обитает? – спросил Богдан.

– Не знаю, сын мой. Он пробудится со дня на день в огромном столпе пламени. Просто иди в город и наблюдай. Бог перстом должен указать тебе. У меня нет таких компетенций.

Богдан лежал и пытался найти точку равновесия – чувствовал он себя совсем разбитым.

– Не знаю, как ты, а я уже фантазирую о монахинях, – сказал двойник.

– Заткнись, урод! Это из-за тебя все! Во всем ты виноват! – воскликнул Богдан.

– С кем ты все время разговариваешь? – спросил Лев Иванович.

– Батюшка, не обращайте внимания. Мне недавно провели странную психотерапию, и я сейчас мучаюсь галлюцинациями, как Билли Миллиган.

– Ну тогда тебе бонус от нашей общины – одержишь победу над Антихристом, а я тебя избавлю от твоей бесноватости.

– Вашими молитвами, батюшка? – язвительно спросил Богдан.

– Есть у меня в городе великолепный профессор. Исполнишь волю мою – пособит.

– Эй! – возмущенно воскликнул двойник.

– Я согласен, батюшка! – впервые за все время улыбнулся Богдан.

– Зови меня Владыка.

Лев Иванович.

10 августа 2035, пятница

Вечером того же дня Владыка сидел у себя в коттедже, курил кальян и вертел в руках телефон.

Часом ранее он сделал звонок в Администрацию Обители, лично епископу Святославу, и сказал, что мирянин Морозов теперь будет в списке обительских. «Но пока только карандашом». Богдан сможет без проблем путешествовать в город на личном автомобиле Владыки. Если Морозова поймают, то просто привезут обратно – и все.

Позвонил главе караула. Попросил от души, чтобы мирянина Морозова не наказывали, если будут какие-то сигналы от эфэсбэшников или уголовного розыска. И чтобы вернули наградное и патроны.

Потом набрал Иванова. Тот сегодня дежурил в госпитале. Посулив ящик элитного коньяка, договорился, что Богдану обработают лазером рану и вколют витамины и экспериментальные препараты – уже в воскресенье он должен быть в состоянии начать свою миссию.

Потом Владыка перечитал записку, составленную по словам Ульского.

Вычеркнул: «Ангел, покалеченная рука».

В чек-листе в конце заметки, которую Владыка уже окрестил «Пророческим Апокрифом Блаженного Ульского», остались два пункта: «Антихрист, столп пламени» и «Защитник, двуглавый Цербер».

Пистолетов хмурил лоб. Еще утром он во все это не верил.

Но три из пяти есть три из пяти. Будто какой-то гроссмейстер пожертвовал ферзя и сейчас ход за ходом приближал партию к финалу.

Найдет ли Ангел своего Демона в воскресенье?

От бессилия Владыка сжал кулаки так, что погнул стилус. Он снова ощущал свое величие. Избранность. Но понятия не имел, где искать Демона и существует ли он вообще. Владыка прочел сотни религиозных книг. Ангелы в них были что надо: облаченные в ослепительный свет, непостижимые для воображения, наделенные невиданной мощью, внушающие ужас. А сегодня перед Пистолетовым было что-то голое, безрукое, сиплое и хнычущее. Еще и разговаривающее само с собой.

Веры в него не было.

– Дай знак мне! – в сердцах воскликнул Владыка.

Телефон в руке зазвонил. Рингтон разливался звучанием церковных колоколов, на дисплее светилась надпись: «Яков Абрамович Покровский» – профессор, которого сегодня упоминал Владыка в разговоре с Богданом.

С Яковом Абрамовичем они познакомились год назад. Тот через контакт в обительской синагоге вышел на Пистолетова, чтобы обсудить процесс попадания в общину. Дело в том, что Покровскому, истинному гению психотерапии и неутомимому экспериментатору, предстояло пожать плоды своей новой задумки. А она была перспективной для когнитивной психотерапии лиц с суицидальным поведением: пациентам, как разведчикам, в зуб вставлялась капсула с ядом, которую те могли раскусить в любое время и реализовать свои наклонности. Покровский все просчитал. Если человек действительно хочет уйти из жизни, то успокоится, так как у него теперь будет все для этого в любое время, а значит, и спешить не стоит. Подумает, остынет. Если же пациент просто привлекает к себе внимание, то тем более, почувствовав явный шаг к настоящей смерти, испугается. И тоже задумается.

Первый же пациент, на котором опробовали методику, прямо в кабинете психотерапии с ликующим выражением лица раскусил свою капсулу, будто карамельку. И отправился в мир иной. А Покровский начал наводить мосты. Впоследствии его как-то оправдали, и заселение в Обитель отложилось до следующих смелых экспериментов. И вот Покровский зачем-то звонил опять…

– Лев Иванович! – Голос Покровского был взволнованным. – Ко мне сегодня приходил очень странный пациент. И, кажется, он владел чем-то вроде телекинеза. Он говорил странные вещи. Я решился позвонить вам, потому что в городской синагоге в это просто не поверят!..

Глава 12

Матвей.

12 августа 2035, воскресенье

Матвей всегда любил воскресенья. Сегодня он проснулся в пол-одиннадцатого, сладко потянулся в кровати, прислушался к звукам душа из ванной и скомандовал умному дому под управлением бытового модуля Каиссы открыть шторы и включить кондиционер и легкую музыку.

Солнце осветило дизайнерский ремонт их с Настей спальни, огромную круглую кровать, белые кожаные кресла. Зайчики залетали в панорамное окно и игрались друг с другом – спальня была настоящим зазеркальем. У стены стоял туалетный столик с гримерным зеркалом, усыпанным лампочками по периметру. Потолок тоже был зеркальным – Матвей лежал и смотрел в глаза своему отражению. В изогнутую волею французского архитектора соседнюю стену был встроен такой же изогнутый большой телевизор. Зайчики скатывались с него на круглый журнальный столик из ударопрочного стекла и имитации кости, пробегали по страничкам разбросанных на нем комиксов и перепрыгивали на вешалки с концертной одеждой Насти, пускаясь в пляс по начищенной металлической фурнитуре косух, кожаных корсетов и готических кружевных платьев.

«Доброе утро, Матвей, пусть сегодняшний день будет лучше некуда».

Виртуальный помощник разговаривал голосом Насти – высоким, томным, с придыханием. Невесте Матвея достаточно было сказать несколько предложений вслух, и теперь Каисса всегда звучала так, что у Матвея шли приятные мурашки по телу. Даже если это был просто запрос на запуск стирки.

Заиграл тихий лаунж.

Матвей сел и попросил включить третий канал Редакции. Шла социальная реклама про рейтинг. На экране главный герой, Гражданин Петров, высокий знойный красавец, вытирал пот со лба после посадки деревьев в парке и белозубо улыбался зрителю.

Спокойное и светлое утро, ничего не значащий домашний ленивый день – достойная награда за трудную рабочую неделю, которая в конце еще и преподнесла чувство тревоги, кошмарные сны и неоднозначный прием у психотерапевта в пятницу вечером.

Звуки воды в ванной затихли.

Вошла Настя, обнаженная, в капельках воды, и начала промокать полотенцем волосы.

– Проснулся? Что-то ты рано сегодня, – съязвила девушка. – Отвернись, пожалуйста.

Матвей послушно развернулся к Насте спиной так, что мог видеть ее отражение в гримерном зеркале. Он сидел и любовался. Казалось, вот-вот появятся пухлые купидончики и летающие сердечки. У Насти была шикарная фигура: попа полочкой, грудь – стоячая тройка с маленькими сосками и чуточкой силикона. Кубики пресса, мускулистые руки, подтянутые ноги и широкие плечи – Настя всю юность занималась прыжками с шестом и стрип-пластикой. Несмотря на свой эпатажный имидж местечковой панк-звезды, дома Настя всегда выглядела как классическая домохозяйка, вынимала весь пирсинг из бровей, носа и губ, делала легкий макияж, просто чтобы подчеркнуть свои милые щечки, большие пухлые губы и идеальный носик. Смывала лак с волос, и ирокез или «шипы свободы» превращались в мягкие локоны, которые она собирала в высокий хвост.

Настя опустила полотенце, и ее длинные рыжие волосы разметались по спине, скрыв от Матвея оголенные ягодицы невесты, основной предмет его любования. Как же ему повезло с Настей! Это определенно была судьба. Столько совпадений нарочно не придумаешь: рожденные в одну дату, они имели одинаковый цвет глаз – редкий янтарный, – а их рост совпадал сантиметр в сантиметр! После свадьбы, запланированной на сентябрь, Насте даже не пришлось бы менять фамилию – она тоже была Карпова, однофамилица…

Гражданин Петров на экране сидел в какой-то клинике со жгутом на плече, бодро сжимая в руке резиновый мячик и рассказывая о пользе донорства.

– Эй! Я же сказала, не подсматривай! – воскликнула Настя. – Лучше встал бы и завтрак приготовил!

– Кисуль, а я уже местами встал, – игриво сказал Матвей. – Может, займемся утренней зарядкой?..

Настя фыркнула:

– Я с утра уже съездила на фитнес. У меня новый тренер, Вадим, раскачан как бык. Загонял меня сегодня. Тебе тоже не помешало бы позаниматься. Ты располнел.

– Кисуль, я всю неделю на работе упахиваюсь. Вот, к психотерапевту сходил еще позавчера.

– Карпов, это шахтеры в забое упахиваются. А у тебя работа офисная с редкими выездами на репортажи и лекции. Надо ходить в качалку, надо.

Настя накинула белый банный халат и села за туалетный столик.

«Участвуйте в общественных работах, регулярно сдавайте кровь, озеленяйте дворы, занимайтесь благотворительностью! Вместе мы сделаем наши города комфортнее и безопаснее. Присоединяйтесь к федеральным и региональным программам каучсерфинга и экологичного образа жизни. Давайте кров беженцам, берите попутчиков в дальние поездки на автомобиле. И помните: не курить, не пить, возвращать долги вовремя и поддерживать Партию Равенства – это норма жизни!» – Петров валялся на шезлонге на пляже в Сочи и сверкал накачанным телом, попивая коктейль – очевидно, безалкогольный.

– А классная все-таки реклама получилась, кисуль? Это, между прочим, моя редакционная команда трудилась и придумывала и ролик, и героя.

– Ну реклама так себе. Но актера вы клевого подобрали: он горяч! Настоящая мечта, – вздохнула Настя.

Матвей взял смартфон и заказал букет из тринадцати роз.

«Поддержи отечественного производителя!»

Интересно, а Гражданка Петрова дает своему мужчине по утрам?

Матвей принимал душ. Холодный. Горячий. Холодный. Мощный, как те струи дождя из позавчерашнего сна. Из головы все не шел ролик от Покровского, оканчивающийся в стиле бюджетных ужастиков про полтергейста. Что за чушь нес Матвей под гипнозом? Прогноз профессора звучал неутешительно: «…скрытое истерическое расстройство личности… вы перешагнули грань клинической депрессии… суицидальные мысли… ваша проблема кроется в вашем детстве».

Непонятно, что делать дальше с этим всем. Причем ничего из перечисленного Матвей внутри себя не чувствовал. Ладно. Таисия вернется, уж она-то точно скажет, что делать. Нужно будет записаться к ней на прием.

Наверное, просто устал. Да и с Настей вроде все хорошо, а секса нет уже три месяца. «Запишись на фитнес». Может, и правда стоит? Может, если выложиться на тренировке, то не будут сниться кошмары… Ведь вчера тоже снилось странное… И этой ночью…

Но ничего не должно мешать сегодняшнему дню! Он выходной и солнечный – две характеристики, которые должны быть у каждого дня, чтобы жизнь человека была счастливой! Гражданин Петров-то вряд ли мучится кошмарами.

Матвей облачился в банный халат с супергероями, расчесал волосы с гелем и вышел на кухню. Пахло блинчиками, любимым лакомством. Мама всегда готовила Матвею блинчики на завтрак. Конечно, у Насти не так вкусно получалось, потому что она использовала безглютеновую муку для теста, добавляла две порции протеина, а сами блины поливала низкокалорийным топингом. Словно еда из ролика про фитнес – пресная и сухая, зато полезная.

Иногда Матвей ощущал себя, словно он попал в домик к Барби, сам при этом не будучи Кеном.

Просторная кухня, отделанная панелями из натурального дерева, с теплым полом и войском бытовой техники под командованием голосового помощника. Босоногая Настя в короткой фланелевой рубашке в клеточку. Рубашка подчеркивала шикарные ножки и маняще обнажала попу без трусиков, когда девушка тянулась к верхним полкам. На большой барной стойке из белого мрамора, служившей обеденным столом, стояла пол-литровая кружка с кофе в виде хэллоуинской тыквы, сланцевое блюдо с ровной стопкой блинов, склянка с антидепрессантами, маленькая керамическая сковородка с шакшукой на деревянной доске, стакан с гранатовым соком, черная ваза в форме головы Дарта Вейдера с чертовой дюжиной роз и лиловая ароматическая свеча. Матвей зажег свечу, и по кухне распространился приятный цветочный аромат.

Матвей и Настя сели на барные стулья друг напротив друга и принялись трапезничать. Настя задула свечу со словами: «Мы не в церкви, Карпов».

Он с аппетитом уплетал блины, измазанные кроваво-красным вишневым топингом так, что тарелка больше напоминала место преступления.

– Как твой вчерашний концерт? – спросил Матвей с набитым ртом.

– Неплохо! Весь день репетировали и настраивали оборудование. Ночью выступили. Ярославская публика встретила тепло. Наш басист Афанасий, правда, не попадал в ритм и лажал. Продюсер говорит, надо его заменять. И еще хочет название другое.

– Чем его не устраивает ваш «Гнойный понос Мефистофеля»?

– «Погост», Карпов, «погост»!

– Прости, кисуль.

Настя поджала губы и приступила к шакшуке.

– Ну а ты? Зачем к психотерапевту ходил? – спросила девушка.

– Да сны странные снились, тревога началась, хотя антидепрессанты принимаю по-прежнему, – ответил Матвей. – Может, это две ночи подряд без тебя сказались?

– И что твоя мумба-юмба тебе сказала?

– Меня ее босс принимал. А Тая – классная. Ты что, кисуль, ревнуешь?

– Тебя? Нет, Карпов, тебя у меня никто не уведет.

– Потому что я верен только тебе!

– Ну… да, именно поэтому. – Губы Насти раздвинулись в саркастической улыбке.

Матвей почувствовал странное покалывание по всему лицу.

– Нет, конечно, я не ревную, – продолжила она, – просто не понимаю, зачем зря тратить деньги на терапию. Я думаю, ты просто слишком впечатлительный. А еще у тебя слишком много свободного времени. Ни разу не видела, чтобы мой папа ходил к психотерапевту. А он военный и в горячих точках был.

– Кстати, об отцах: мне Макмэн дал задачки новые. На следующей неделе поеду на остров Бюро! Своими глазами увижу, как работает Каисса. Я так взволнован. Я первый представитель СМИ, который там побывает!

Настя составила пустую посуду в раковину и начала мыть, пробурчав: «Когда ты уже займешься посудомойкой?»

– А еще мне задали написать эссе про свободу, – добавил Матвей. – Я его размещу в своем блоге с произведениями.

– Произведения на бумаге издаются, а у тебя просто страшилки, – не оборачиваясь, бросила Настя. – Тебе нужно поговорить с Максимом Леонидовичем и начать издаваться. Денег будет побольше.

– Как ты думаешь, кисуль, что можно написать про свободу?

– Свобода – это панк-рок! – воскликнула Настя, показав козу. – Не быть такой, как все. Не плыть по течению. Не быть зомби. Не поддаваться рабству денег, которое следит за нами из лент успешных друзей или глазами улыбчивых семей с картинок в Интернете. Или подкрадывается в виде сорокачасовой рабочей недели. Пропаганда и реклама затуманивают нам мозги. Уметь отметать все это, отделять зерна от плевел – это и есть свобода! Вся моя музыка об этом!

Матвей провел языком по губам – они, кажется, припухли. На кухне явно стало душновато: приходилось делать глубокие вдохи. Щеки онемели.

– Как много всяких «не»… – произнес он.

– Ну ты знаешь, я же эта… как их…

– Анархо-индивидуалистка.

– Да! И я вообще за анархию и отсутствие догм. Я против политики и контроля. Не приемлю проявления расизма, сексизма, фобий. Свобода – она, прежде всего, индивидуальная свобода. Каждый должен сам выбирать, как ему жить. И чтобы ни окружение, ни родственники, ни тем более правительство не навязывали ему конструктов, изобретенных для того, чтобы продавать больше товаров и превращать людей в послушное и безмозглое стадо, которым легко управлять! Нонконформизм – наше все!

Настя яростно терла тарелку моющим средством.

Матвей подошел сзади. Дышать было совсем трудно, приходилось делать усилия на вдохе и выдохе. Голова кружилась. Он запустил руки под клетчатую рубашку и начал нежно тискать грудь Насти.

– Я так тебя люблю, – нашептывал он. – Спасибо за вкусный завтрак. Тебе нуфно было тофе попробовать блины. Они выфли чудефные.

– Мне нельзя их, – сказала Настя, отжимая губку.

– Кисуля берефет сфою фигурку…

– Нет. Я добавила в муку молотый арахис. А у меня ужасная аллергия на него.

«Внимание! Чип зафиксировал ангионевротический отек у Матвея Карпова. Скорая помощь приедет в течение четырех минут», – донесся голос Насти уже из динамиков умного дома.

– У меня тофе! – захрипел Матвей.

Настя обернулась и наконец-то посмотрела на своего жениха. Глаза ее округлились, но она тут же их зажмурила, губы приоткрылись со стоном, а затем вытянулись в линию.

– Боже, Карпов, твое лицо! Оно распухло!

Кружка-тыква выпала из ее рук и разлетелась на осколки.

Следом упал Матвей.

Как же ему повезло с Настей!

Это определенно была судьба, раз даже аллергии у них были одинаковые.

Матвей сидел в коридоре городской клинической больницы и выжидал положенные двадцать минут после второго укола эпинефрина – первый вкололи врачи скорой, вбежавшие на кухню, когда он уже почти потерял сознание. Лицо пришло в норму, самочувствие значительно улучшилось. Немного болела голова от удара об пол, но зато дышалось легко. Если упрощать понятие свободы до какого-то минимального определения, то свобода – это дышать полной грудью.

В коридоре сегодня было много народу, несмотря на выходной. Рядом находился кабинет, на двери которого был прикреплен белый листик:

Сдача крови для госпиталя силовых структур, коэффициент поощрения 4.

Это означало, что за донорство в этом кабинете начислят в четыре раза больше баллов социального рейтинга, чем обычно.

Матвей купил большой стакан латте в автомате и занял очередь в кабинет – это была выгодная акция, да и все равно он уже оказался в больнице, а тут хотя бы в чем-то повезло. На стульях сидели в основном старики. По неведомой причине самую большую пенсионную скидку государство давало на услуги барбершопов, косметических кабинетов, бутиков модной одежды, студий имиджмейкеров, фитнес-клубов и тату-салонов. Поэтому собравшиеся пенсионеры словно сошли со страниц глянцевых журналов. Старики были одеты в джинсовые рубашки, легкие клубные пиджаки и дизайнерские футболки, могли похвастаться идеально подстриженными бородами, стильными прическами и аксессуарами. Старушки не отставали. Они сидели, словно радужный сад, потому что их волосы были окрашены во всевозможные цвета. Во рту у них стояли виниры, а какой-то стилист облачил их в вычурные боа и блузки с кислотным орнаментом. Всем своим видом они доказывали, что к старости ничего не обвиснет и с татуировками тоже ничего не случится.

Матвей насчитал двенадцать пенсионеров и одного мужчину брутального вида в самом начале очереди. Мужчина вскоре скрылся за дверью, а Матвей тут же пролез вперед. Даже в выходной его время не стоило того, чтобы ждать жалкую кучку старперов.

– Сынок, встань в очередь, – пробормотал в спину тощий дедок в белой рубашке и полосатом жилете.

Матвей проигнорировал. Вот-вот позовут следующего.

– Молодежь совсем совесть потеряла, – воскликнула пережаренная в солярии бабка с фиолетовыми волосами, – старость надо уважать!

Старость Матвей не уважал. Эти очереди из бабок – бич российского общества и подлинное стихийное бедствие! Почему старики считают, что все им должны просто потому, что они прожили большее количество лет?

– Если человек говнюк, он и в старости говнюк, – неожиданно для себя огрызнулся Матвей.

Началась подлинная вакханалия. Бабки кинулись наперебой крыть Матвея отборным матом. Деды грозно обступали его, беря в кольцо. Все как один пенсионеры достали смартфоны и начали снимать Матвея. Краем глаза он увидел, что попал в поле зрения больничного наблюдения: камеры на стенах грозно зыркнули своими огоньками в его сторону и, держась высоко у потолка, медленно подлетел дрон и начал издавать треск записи. Наверное, что-то подобное чувствует Настя на концертах, когда публика смотрит только в экраны своих гаджетов, а вокруг мечутся операторы с местного телевидения.

Матвей неуверенно попятился к двери кабинета. Она резко распахнулась – вышел брутальный мужик, а из кабинета раздалось: «Следующий!» Дверь ударила по руке, стакан с латте вылетел и упал на пол, изрыгнув плотный столб горячего напитка на все старичье. На секунду повисла пауза: молочно-коричневая пена стекала по разноцветным боа, белоснежным бородам и бородкам, по стеклам модных очков, разливалась большой некрасивой лужей по полу, омывая рыжие кожаные лоферы, броги, дерби, топсайдеры и оксфорды. А еще стильные женские туфли бабулек.

Матвей не был бы журналистом, если не умел бы пользоваться такими паузами. Он ящерицей скользнул в кабинет, захлопнув дверь прямо перед морщинистыми лицами.

К сожалению, свою порцию рейтинга он так и не получил – врач сказал, что нельзя сдавать кровь после отека Квинке и уколов эпинефрина. Матвей был страшно расстроен – и упущенной возможностью получить пару сотен рейтинга, и тем, что ему сейчас придется вновь столкнуться с гневом почтенной публики за дверью кабинета.

Матвей выглядел так жалко, что врач в качестве утешительной награды начислил ему пять пунктов рейтинга, поручив разложить в почтовые ящики своего дома рекламные листовки больницы.

Ягодичные имплантаты от государства за полцены. Только с 1 по 10 сентября!

Помощь наркозависимым.

Лечение угрей лазером.

Матвей перебирал ворох листовок. Тут взгляд его упал на совсем странную:

Хиромант, астролог, оракул, потомственный целитель, экзорцист, маг, предсказатель, ясновидящий и экстрасенс Борис. Снимаю порчу, ворожу, гадаю на Таро и древнеславянских рунах, толкую сновидения, разговариваю с демонами. Обереги, чай, травы, книги. Предъявителю скидка 50 %.

– Скажите, пожалуйста, доктор, – спросил Матвей, – можно я выйду через процедурную?

Глава 13

Человек есть нечто, что следует преодолеть.

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»

Матвей.

12 августа 2035, воскресенье

Матвей пошел сюда, скорее, по профессиональной привычке.

Макмэн всегда говорил, что хороший журналист должен делать три вещи: получать альтернативное мнение, проверять факты и искать новый опыт. И поход к медиуму – по пути домой, да еще за полцены по листовке – соответствовал всем критериям.

Конечно, Матвей не верил ни в демонов, ни в одержимость. Мир, описанный им под гипнозом у Покровского, взялся в голове непонятно откуда. Но это был просто мир в голове. Живое воображение, не более. Ощущать себя просто тушкой homo sapiens с темной энергией на борту было неприятно. Матвей сразу решил, что идет к медиуму не на прием, а как журналист – пообщаться с интересным человеком, порасспрашивать о демонологии, пересказать свою историю и выяснить, встречается ли где-то подобное описание.

Если привидевшееся Матвею окажется свежей концепцией, то можно будет даже засесть за фэнтезийную книгу! Несколько раз сходить на сеансы гипноза, записать на видео, перегнать их в текст – и потом наслаждаться лаврами успешного писателя. Настя права, нужно начинать пробовать себя в литературе по-серьезному и зарабатывать на этом деньги.

Настроение поднялось. Матвей шел и фантазировал, как он получает литературные премии, дает интервью популярным блогерам, а коллеги приносят его книги, клянча автографы. Как Настя с обожанием смотрит на него, ласково называет «мой Хемингуэй», а в спальне они предаются страстям, как Конни и Оливер из «Любовника леди Чаттерлей».

Он купил кофе навынос неподалеку от салона медиума, осушил его одним глотком и вскоре добрался до места. Это была дощатая пристройка к старому зданию на центральной улице города. По виду она напоминала баню с маленькими окнами. На ней все еще висела табличка прежнего заведения, чайного бутика. Чуть ниже была прибита двухсотками новая вывеска, деревянная, с выжженной надписью «Лавка магии Бориса Фадеева».

Матвей вошел не сразу. Пару минут он просто стоял и смотрел на вывеску. Зачем он тут? Какая книга? Какое интервью? Он ведь уже не журналист, а замглавреда. Матвей ощущал острое желание поговорить с оракулом, но все же мотивация прийти сюда не казалась достаточно веской, словно чего-то не хватало. Наверное, подобные чувства испытывает барбер, когда к нему в кресло садится клиент с тремя волосинками. Или повар, готовящий для аллергика или вегана.

Наконец Матвей решился.

Скрипучая дверь взъерошила ворох металлических трубочек и оповестила о прибытии гостя. В нос сразу ударили терпкие запахи трав и древесины. Пристройка оказалась неожиданно просторной внутри. Это было помещение пять на пять метров, с большой продольной балкой у потолка. На ней висели какие-то обереги, а поперек простиралась надпись древнеславянскими рунами. С балки за всем происходящим наблюдало чучело совы с краснеющими огоньками камер в глазах. Посередине комнаты стоял круглый деревянный стол с четырьмя резными стульями, а на нем – хрустальный шар и пластмассовые светильники в виде свеч. По потолку раскинулась новогодняя гирлянда, которой едва ли удавалось полноценно освещать лавочку. На стенах были прибиты полки. На них стояли колбы с «зельями» разных цветов, толстенные книги в кожаных переплетах и странного вида каменные и деревянные фигурки языческих божков. Стена, которая примыкала к дому, была кирпичной, на ней висели деревянные щиты, тоже испещренные рунами. Вдоль нее тянулась стеклянная витрина с магическими сувенирами и пакетиками с травами. В этой же стене была металлическая дверь внутрь дома, к которой вели ступеньки.

Дверь открылась, и по ступенькам тяжелой поступью сошел хозяин лавки – грузный мужчина лет пятидесяти, лысый, в очках с подклеенной скотчем толстой оправой. Матвей ожидал увидеть кого-то более впечатляющего, в вычурной мантии или, на худой конец, в черной рясе. Но Борис Фадеев был одет в заношенную бежевую футболку с растянутым воротником, шорты из плащевки с десятком карманов и видавшие виды резиновые сланцы. Он него пахло потом и алкоголем.

Даже Матвей в своей черной рубашке и черных брюках больше походил на специалиста по эзотерике, чем этот кабанчик.

– Кого я виж… жу! – воскликнул медиум. – Никак это мой брат-тишка пжаловал!

Голос его был невнятным и скрипучим, как у Бабы-яги.

Оракул был пьян в дугу.

– Здравствуйте. Меня зовут Матвей Карпов, я из Редакции. Хочу позадавать вопросы про вашу работу. Оплачу как полноценный сеанс.

Мужчина молча стоял возле стола и улыбался самой широкой улыбкой, пристально разглядывая гостя. Лицо его было отечным, взгляд блуждал. Но при этом он пребывал в странном возбуждении – в глазах горела озорная искра, а волосы были залихватски взъерошены.

– Вы же Борис Фадеев? Может, присядем? – предложил Матвей.

– Не, братишка. Я – не Брис Фад-деев. Да и ты – не Матвей… как там тебя.

– А кто же вы?

– Я – тож демн!

– В каком смысле «тоже»? – изумился Матвей.

В другом случае он бы уже развернулся и ушел, но это «тоже» зацепило его – все было сказано резко и безапелляционно, точно так же, как и сам Карпов выпалил подобное на приеме у Покровского.

– Ты зна-а-а-ешь.

Конечно, это был трюк Фадеева. Ведь, по сути, всякие экстрасенсы и ясновидящие собаку съели в деле манипулирования. Он просто выбивает Матвея из зоны комфорта. Сейчас будет применять всякие техники НЛП и эриксоновского гипноза. Нужно быть начеку! Может быть, он даже нарочно изображает опьянение.

– Не знаю.

– Зна-а-а-ешь, – хитро подмигнул медиум.

Нет, нужно уходить.

– Я передумал. Я пойду, пожалуй. До свидания, – пробормотал Матвей.

Он развернулся и пошел к двери. Ну его, такой опыт и проверку фактов. Макмэн хорошего-то никогда и не советовал…

– Если уйдешь, то про демона своего не узнайш… не узнаешь. Котрый внутри тебя с-с-сидит и с проф-ф-фессрами про наш мир болтает.

Матвей застыл, не в силах сдвинуться с места. Как?! Как он это делает?!

– Садись, братишка. Потлковать надо.

Матвей сидел за столом и рассматривал хрустальный шар. Фадеев принес две чашки с каким-то бурым отваром и грузно плюхнулся напротив.

– Откуда вы узнали про мою историю? – спросил Матвей. – И про то, как я ходил к Покровскому…

– У нас, демонов, разум улья. Hive mind, во! Ха! Как с-с-сциальная сеть, ни дать ни взять! Даже в спрятанном за разумом чловека с-с-стоянии мы чтаем друг друга как книгу. Знаем… у кого что прсходит. Все ведаем. У нас на всех одни глаза. Одни уши. Одни мсли. Ну… в вашм мирском пнимании. Людском.

– У «нас»?

– Да, братишк! Только у нас в Тверкс… Тверской области я еще пятерых чу-у-утвую… Таких, как мы с тобой. Ну… ты, йа. И ищо пятеро. Семь! Ну ты понл… Но! Один… Хто-то освободилса сеня ночю. Но! Хто-то еще пришл… новенький… А по всему миру нас о-о-о!.. Десятки! Мжет, даже сотни. Это тольк щчас… А ведь мы с-с-сществуем всю человеческую исторю. Да и раньше, нверное, су-существали.

– Не верю.

– Не верыш… зна-а-аю… Но вот пришел же сюда?

– Я сюда пришел интервью взять интересное. За полцены. Да по пути домой. Считайте, мимо проходил, дай, думаю, загляну. Ну в голове, конечно, тоже всякое крутится, этого не отнять.

– На смом деле ты сюда пришел потому, что должн… был прийти именно суда. Потому что тебя суда тнуло. Потому что э-нер-гетика у нас одна. Больша-а-ая. Общая. Даж когда ямы-то эти открываюса, то все фиолетовым заливает… Видел? Это как раз наша энергья разливается, образуит… сгустки круглые и летайт. Такая она. Царит в нашем прыстранстве.

– Это в том пространстве, где нет языка, образов, мыслей и прочего, понятного человеку?

– Ага.

– Ну так если у вас там речи нету, слов нету… ничего такого, что нам привычно, то почему ты сидишь передо мной? Болтаешь тут, пьяный вдрабадан. А, медиум херов? Как это происходит-то? «Мы» же типа спим в сознании?

Матвей поймал себя на мысли, что уже второй раз за сегодня он откровенно хамит и чувствует злобу. Первый раз произошел в больнице, когда он наехал на пенсионеров. Это было несвойственно его мягкому характеру. Да, Матвей терпеть не мог пьяных, они всегда вызывали у него смесь отвращения и страха. Но обычно он избегал даже разговаривать с ними. А тут вдруг ни с того ни с сего пошел в атаку. Пока только вербальную, но внутри клокотала такая залихватская уверенность, что Матвей разглядывал лицо медиума и размышлял, куда будет бить, если придется.

– Ну пвезло так сёня, – невозмутимо ответил Борис. Он растер руками лицо, фыркнул, и тут его речь стала куда стройнее. – Правда, в последнее время все чаще так везет. Что хозяин мой допился до чертиков. Вот «допился до чертиков»-то почему говорят? Во-о-от. Сознание затуманилось, и я могу себя проявлять. У тебя подобное с гипнозом было. Маленько вдохнуть свободы дали.

Борис отхлебнул бурой жижи и поморщился. Заметно погрустнел.

– Спивается, конечно, в последнее время мой Борис, – наконец произнес медиум. – Поэтому все чаще я сюда, в сознание, выглядываю, как мышка из норки. А сегодня вот братишку своего увидел. Ты-то, братишка, не со мной? Нет?

У Матвея резко заболела голова, в ушах зазвенело, к горлу подкатил ком. Он едва сдержал рвотный позыв.

Отпустило.

– Зацени, что умею! – воскликнул Борис.

Он простер руку к хрустальному шару, и от того повалил белый дым. Словно водопад, дым медленно скатывался с шара. Красиво освещенный, он бежал по столу, вниз и окутывал ноги Матвея.

– Во че у меня Бориска умеет! Сухой лед называется. Вещь!

– А реальные-то способности есть у нас какие-то, у демонов? Может, мы кастовать что-то можем, как в RPG?

Матвей старался, чтобы его тон звучал иронично, а голос – насмешливо. Но себя было не обмануть – то, что говорил пьяный медиум, то, как он это говорил, начинало вызывать неподдельный интерес.

– Ну что-то умеем, конечно. У нас энергии-то дофигища. Но придется поднатужиться… Потому что большую часть времени она скована человеческим разумом. Да и мантия нашего, демонячьего, пространства постоянно взаимодействует с нами. Ворует у нас эту энергию. Настолько оно хочет вернуть нас всех в себя! Загнать! Ты, наверное, особенно сильно должен ощущать это. Потому что я вижу в тебе энергию. И она самая-самая большая.

– Так а зачем мы там нужны? Ты же говоришь, что там ничего нет. Соответственно, нет и эмоций, планов, стремлений. Кто нас назад тянет? Какой-то отец демонов сидит и по сыновьям скучает? – Матвей опять попытался добавить своему тону ощутимую долю сарказма, но получился какой-то истерический взвизг. – Или, может, там в пространстве начальник всея негатива живет, а мы как работники в отпуске, и он хочет нас к работе вернуть?

– Фигурально выражаясь, «отец демонов» – это лишь сгусток энергии. Невообразимого размера и мощи. Он просто стремится к равновесию. Нас из него вырвали – когда яма открылась, отщипнули кусочек. Вот он и хочет, чтобы мы обратно попали. Что-то близкое по принципу к человеческим законам сохранения энергии.

Фадеев встал и начал расхаживать по салону. Матвей исподлобья следил за ним, нахмурив брови.

Медиум возбужденно продолжил:

– Даже когда мы спим в подсознании, этот сгусток энергии влияет на нас. Вот что я подметил: наши человеческие сущности рано или поздно стремятся к изучению эзотерики и паранормального. Вот Борис мой, например, он же раньше сеошником был, веб-мастером. Видел листовку-то, наверное? Это он по старой памяти до сих пор ключевики вписывает везде.

– То есть ты не всегда медиумом был?

– До тридцати Боря работал в SEO. Потом – край. Сейчас запил. Все у него плохо, друзья все отвернулись. Человек трагической судьбы. Чувствует он, что внутри несвободен. И увлекся вот всякими магическими явлениями. В общем, ищем мы подсознательно способы попасть обратно.

– Ну так ты разобрался, как открывать эту кротовую нору? У вас же… или у нас же тут что-то вроде клуба по интересам. И все изучают мистику. Почему вы обратно не попадете?

– Во-первых, большинство из наших даже не знают про свою природу. Это ты случайно узнал, кто ты есть. Пойми, это не одержимость, мы, демоны, не вселяемся в какого-то смертного. Мы им рождаемся. Ты, я – мы паранормальные сущности в теле человека. Ты паришь в эфемерном пространстве, но тебя в один момент привлекает к смертному, ваши энергии резонируют, как камертон, и – пуф! – ты уже орущий младенец в мире людей и теперь тебе с этим жить. Долго-долго жить!

– То есть Борис твой не знает о тебе?

– Мне кажется, он лишь догадывается… По сути, я и есть этот «мой Борис». В первую очередь мы люди! И это отдельная проблема – ни один из нас, будучи в сознании, не пойдет на то, чтобы освободиться, потому что это страшит. Я больше скажу – нам легче, используя разум улья, помогать другим демонам освобождаться, но не самим себе. Чем больше демонов вернутся в пространство, тем меньше оно будет тяготеть над остальными и тем легче им будет жить в мире смертных, в облике смертных. Такая вот круговая порука: открой нору для другого – облегчи свою людскую участь. Но даже тут затык: люди, во-первых, не хотят убивать других людей-демонов, а во-вторых, даже если решатся, то не могут их найти. Наша же паранормальная составляющая задавлена сознанием, а когда прорывается наружу, то у нее очень мало времени, чтобы освободить себя или других. Это так удручает!

Борис горестно покачал головой и опять начал интенсивно тереть лицо.

– Я-то вообще эти норы ямами называю… Не знаю, – продолжил медиум. – Я много чего изучил. Ну… Борис в смысле. И я с ним. По факту, чтобы открыть яму, есть два способа. Первый – помереть. Человек умирает – телесная оболочка исчезает – энергия освобождается и возвращается в наше пространство. Всякие полтергейсты, души там, вся мишура мистическая отсюда и происходят. Потому что реально встречается такое освобождение демонической сущности. Оно проявляется, и люди его видят, причем все человеческое существование это длится. И уже обросло легендами, мифами. Даже киношки всякие снимают про нас.

– Зачем мне умирать? Я как бы… не хочу.

– Ну тогда есть другой способ. Я в этом тоже шибко-то не секу. Но если подумать… Энергия у нас негативная? Негативная. Мы так-то во многом виноваты перед людьми, много бед в человеческой истории натворили. Свойство есть у нас такое – толкать людей не на тот путь. А сколько всяких опасных вещей изобрели! Мы же еще себя проявляем, когда способы возвращения ищем – от массовой культуры для шифрования в ней наших знаний до оружия, способного отправить по разным мирам кучу народа! Создатель Интернета – наш! Масоны – наши. Оппенгеймер… ну ты понял.

Медиум задумался, шумно сглотнул и продолжил:

– А вот если про подлинную человеческую сущность говорить, то все люди в глубине души очень хорошие. Очень! Вот смотри: они даже когда все штуки-то придумывают свои – мифы, легенды, фольклоры и прочее, – в них есть один важнейший элемент. Что-то хорошее. Что добро побеждает зло.

– Да, это основа всех историй. Путешествие героя, в ходе которого он побеждает все плохое ради всего хорошего.

– Именно. Ты только подумай, какая у людей вера, не только религиозная… Как истово они, зачастую не имея ничего позитивного в своей жизни, идут к Богу, делают правильные поступки. И как им это помогает. И волонтерство, донорство, благотворительность – все сюда. Это же непостижимо для нас точно так же, как и для людей непостижимо наше пространство за мантией…

– Слушал бы и слушал. Только какое отношение это имеет к кротовым норам?

– Прямое. Ты выводы делай! Если мы попадаем в этот мир, когда негатив сталкивается с негативом, то, по идее, тебе нужно позитив столкнуть с позитивом. И все!

– Как это – «позитив с позитивом»?

– Ну вот найди эту девчоночку, которая тебя сюда затянула. И сделай какой-нибудь make love, not war. Не знаю… Проблему ее реши какую-нибудь. Женись на ней, там. Любовь постройте. Я не знаю, что у людей может быть такого самого позитивного. Подумай. Покумекай. Может, спасешь ее откуда-нибудь. Может, она в беду в какую попала… И главное – сам при этом попробуй хоть немного проникнуться. Человеческим добрым нравом, так сказать. Породишь в себе душу – вернешься домой.

– Если ты такой умный, чего сам-то отсюда не свалишь?

– Ну… второй способ мне уже не попробовать. Я в мире людей оказался так же, как и ты, – столкнулся с человеком одним и наши энергии переплелись. Меня выкинуло сюда в восемьдесят шестом году… Но человека того нету уже в живых. Поэтому не могу я свою методику опробовать.

– Помереть не пробовал? – язвительно спросил Матвей.

– Тут такое дело… Борис у меня не дохнет вообще. Он пытался. Правда пытался. Не получается. Отталкивает меня наш мир. – Медиум показал пальцем наверх. – Зачем-то я здесь нужен. Может, как раз для того, чтобы тебя подтолкнуть с твоей могучей энергией. Моя-то малюсенькая – у-у-у. А у тебя – У-У-У!

Борис замолчал и остановился у полки с книгами, сосредоточенно рассматривая их. Матвей наконец сделал первый глоток бурды, поднесенной Фадеевым. Оказалось невероятно вкусно. Дым от шара рассеялся. На улице снаружи все замолкло, словно она опустела. Только вдалеке слышался гул машин.

– В общем, не берет меня ничего, – наконец сказал Борис. – Может, тебя возьмет…

– Это, конечно, клево все. Честно, тебе бы книги писать с такой фантазией. Но суть в том, что не верю я тебе вообще! Дохнуть вот, прикинь, не хочу, не тянет совсем. Что бы там Покровский ни говорил про суицидальные мысли. Не хочу! – Матвей жадными глотками осушил чашку. – И девчонку какую-то мифическую искать тоже не хочу! Я даже не знаю, что за девчонка, где она, что там с ней. Да и знал бы – не пошел. У меня вообще-то невеста есть. И – не верю я тебе!

Матвей сидел и сжимал чашку так, что пальцы побелели. Взгляд его был тяжелым, ноздри раздувались, на лбу проступил пот.

– Это легко все поправимо. – Фадеев вернулся на свой стул и пристально посмотрел в глаза Матвею. – В нашем деле главное, чтобы человеческая сущность осознала. И ты это сделал – ты знаешь, кто ты на самом деле. Если не хочешь убивать себя или искать и убивать других людей нашей природы, то попытай счастья хотя бы с поиском соулмейта! Тебе станет легче, найдешь ответы на все вопросы! Девчонку-то я, конечно, тоже не чувствую. Не из наших она, да и со мной энергией никакой не связана. Но зато у меня есть разум улья. И я хорошо помню момент, когда ты сюда попал в десятом году. Я так-то подольше твоего тут живу, поэтому застал. И место это могу указать. А дальше сам… Именно ты будешь чувствовать девчонку, потому что при твоем рождении соулмейту достался солидный кусок демонической энергии. Этот же кусок, по сути своей, заряд для детонации – придет время, когда вокруг соулмейта окажется не один, а несколько демонов. Он рванет – что бы это ни значило – и отправит тебя домой.

Борис извлек из карманов шорт листок и ручку. Начал что-то записывать.

– Ты втираешь мне какую-то дичь! – воскликнул Матвей.

– Соулмейты и демоны похожи на полюса магнита: соулмейтов тянет к демонам, за свою жизнь они частенько встречают нас на своем пути. – Медиум игнорировал гостя и усердно вспоминал что-то, выписывая на бумагу.

– А что, слабо меня сейчас убить? – истерично взвизгнул Матвей. – Освободишь меня!

– Нет, я с удовольствием свернул бы тебе шею, – ответил Борис. – Вот только это глупо! Так я освобожу лишь тебя. А потом что? Меня в тюрьму посадят. – Фадеев усмехнулся и посмотрел белыми глазами сквозь Карпова. – Зато в салоне я могу встречать десятки других демонов и передавать им знания. Ты, конечно, самый мощный из нас. Но я-то уникален! Оптимальная стратегия – слышал про такое?

Медиум закончил чиркать трясущимися руками и протянул записку:

– На вот. Адрес. Если надумаешь, то пойдешь и отыщешь.

– Ага, ща! Метнулся прямо.

– Теперь про твое «не верю». Что мне сделать, чтобы доказать, что наша беседа – не обман?

– Да ничего! Я сижу и слушаю пьяного шарлатана. – Матвей сжал кулаки. – Как там я у Покровского говорил: мы же не икс-мэны, чтобы кому-то способности демонстрировать?

– Ну… немножко-то можно, наверное, – подмигнул Фадеев. – Смотри! Это тебе не трюк с сухим льдом…

Борис растопырил пальцы и прикоснулся к столу. Стол начал дымиться и потрескивать. Матвей почувствовал резкий запах жженого дерева.

– Ты, главное, за меня не переживай. Это просто доказательство. За Бориску тоже не переживай. Он живучий, как таракан. Даст бог – свидимся! Бывай, братишка!

Борис рухнул в обморок.

От его тела по полу побежали мелкие язычки пламени, словно блуждающие огоньки на болотах затеяли стометровку. Пожар грибницей распространялся от лежащего медиума, заползал на стены. Его очаги гроздьями рассредоточились по щитам, лавке, балке и полкам. Полыхнула рыжим облаком какая-то склянка, осыпав Матвея осколками. На столе тоже распустились дышащие жаром цветы огня. Едкий бурый дым мгновенно заполонил лавочку. Кашляющий Матвей бросился на пол в попытке поймать хоть малейшую частичку воздуха, но это не помогало. Глаза резало, как от лука, ничего не было видно, дым скребся в носу и хватал за горло.

Матвей почувствовал, как деревянный пол задрожал и пошел волной.

Сверху раздался оглушающий треск.

Затылок обожгло могучим ударом.

Глава 14

Богдан.

12 августа 2035, воскресенье

Личный водитель Владыки доставил Богдана в Тверь к трем часам дня. Обительский гелик без номеров доехал до центральной улицы, Трехсвятской, и, словно десантника, высадил «Ангела» на его миссию. И умчался прочь.

Гигантская скамейка-змейка возле уличного светодиодного экрана дышала жаром августовского дня. Богдан сразу плюхнулся на нее, закрыл глаза и прислушался. Из динамиков экрана диктор бубнил что-то социально значимое про благоустройство набережной и высадку деревьев в ландшафтном парке, про восстановленное здание речного вокзала и новую систему трамваев на магнитной подушке. То и дело в воздухе разносились велосипедные звонки и жужжание проносящихся электросамокатов, наблюдательных дронов и сегвеев. Бренчала гитара что-то из репертуара десятилетней давности, кажется, «Три дня дождя». Звонили колокола где-то вдалеке, у вокзала. Раздавался смех молодежи. Визжали мотоциклы по проспекту Чайковского. Пахло шашлыком и кальянами.

Пару раз пролязгали траками по асфальту гусеницы роботов-курьеров – в одном из таких где-то сейчас жила собственной жизнью рука Богдана. Когда-нибудь полицейские извлекут ее оттуда, деактивируют чип, а конечность отправят в крематорий. И тогда Морозов станет для системы призраком.

Богдан растворился в уличной атмосфере. В голове не было ни одной мысли. Все звуки вместе складывались в торжественный гимн новому витку жизни.

Сегодня было воскресенье.

Весь вчерашний день сложился в один таймлапс из снов и отдельных событий. То и дело приходил могучий Иванов и что-то колол в плечо. Медсестры подкатывали какие-то аппараты и крепили на тело датчики. В полузабытьи Богдану показалось, что одна из медсестер высунула раздвоенный язык, будто змея, и облизнулась в полуулыбке. Потом пришли следователи. Они уже выудили из болота тела Таи и Кормуши. Они пытались допрашивать Богдана «пока как свидетеля». Тут же пришел Лев Иванович. Сначала он разговаривал с ними на повышенных тонах, утверждал, что Морозов является членом Обители и ни в каком виде не может быть фигурантом каких бы то ни было дел. Они долго препирались, но Владыка вдруг начал дико вращать глазами, кричать что-то на латыни и брызгаться водой из бутылки с минералкой. Следователи спешно ретировались, а Владыка долго смеялся и говорил Богдану, что никто его не тронет. Под вечер пришел какой-то священник, назвал номер дома, в котором будет жить Богдан, и его место работы в Обители – стражником темницы. Это вроде надзирателя в местном обезьяннике, куда обительских сажали за всякие провинности внутри общины.

Двойник появлялся несколько раз. Он вел себя тише обычного, если не считать анекдоты про одноруких, частушки про одноруких, постоянные просьбы «похлопать в ладоши», «ты почему мне руку не жмешь? Не уважаешь?», «увидишь в городе секонд-хенд – не радуйся, там просто старая одежда». Он сидел на краешке кровати и выдумывал каламбуры, очень сосредоточенно. Иногда они получались откровенно неудачными: «как называется животное с четырьмя ногами и одной рукой? Это собака, которая вскрыла обительского бота!», «нам придется нанять специального мужика, чтобы зажимал shift, когда ты печатаешь», – в этом случае он злился, плевался и уходил на несколько часов.

– Рик Аллен! – воодушевленно воскликнули прямо над ухом.

Богдан вздрогнул. Чья-то голова легла к нему на колени. Он знал, чья. Открыл глаза и увидел фантома, разлегшегося на скамейке и сложившего руки – а у двойника, везучего гаденыша, остались обе – на животе.

– Кто? Ты про кого это? – растерянно спросил Богдан.

– Про барабанщика Def Leppard. Он потерял руку в аварии и все равно играл в группе до окончания карьеры. Много тренировался, для него сделали адаптированную барабанную установку. Мужик – красавчик! Так что и ты, брат, справишься со всем.

– Ты сегодня какой-то добрый…

– Посмотри, какое солнце, какая улица красивая! Никуда идти не надо. Гуляй, отдыхай, девчонок клей. Я просто так радуюсь, что разрешился наш инцидент с убийством!

– Ну у меня, вообще-то, есть дела: мне надо найти столб огня, а в нем – некоего демона. И доставить его в общину. Так что я не просто тут прохлаждаюсь.

– Серьезно? Почему именно ты, именно в этом городе, именно сегодня?

– Не знаю. Не положено знать, наверное. Лев Иванович поставил задачу, мое дело – исполнять. А то из Обители выпишут. Ты этого вряд ли хочешь. Так что слушаю твои советы, не стесняйся.

– Я-то откуда знаю. Поп твой с реек съехал. В следующий раз за золотым руном пошлет. Что я могу сказать… Иди ищи.

Богдан встал и размял затекшие ноги.

– И то дело. Пойду в книжный загляну. Книгу куплю, – сказал он.

– На что ты купишь? У нас денег-то нет, брат. Все в чипе осталось. Ты в городе максимум поесть можешь в какой-нибудь часовне.

– Тогда просто полистаю постою. Я хоть прилично выгляжу?

– Нормально тебя принарядили. Рубашка яркая, шортики джинсовые, кеды… Рука одна, правда, ну да кому какая разница.

– Не знаешь, что делать, – делай шаг вперед, – нравоучительно сказал Богдан. – Составишь компанию?

Богдан стоял возле книжной полки с религиозной литературой и листал Евангелие от Матфея. Двойник ошивался подальше, у панорамной витрины, выходящей на улицу, возле полок с «Камасутрой» и книжками по техникам секса, с жадным интересом разглядывая вульгарные обложки.

– Слушай, а может, поищем что-то вроде оккультных книг? – спросил фантом. – Или вон – по ту сторону улицы какая-то лавочка мага стоит. Может, он скажет, где наш демон обитает?

– Я не верю в эту чепуху. Сейчас еще пять минут почитаю, пойду часик прогуляюсь да в Обитель вернусь. Машина приедет на то же место. Мне же нельзя в городе надолго задерживаться. А так, что могу – делаю.

– Знаю-знаю. Просто хочется побыстрее разобраться с этим и обживать общину спокойно.

На улице началась какая-то суета.

– Гляди! А лавка-то горит. Пойдем смотреть?

Богдан вышел на улицу. Ветхое деревянное строение сбоку здания через дорогу дымило черным. Из окон начали вырываться языки пламени. Пожар!

Вокруг лавки собралась толпа зевак, снимающих происшествие на телефоны, и слетелся целый рой стрекочущих квадрокоптеров.

Богдан пересек улицу, подбежал к двери и с одного удара ноги снес ее с петель. Из недр лавки дыхнуло жаром, вылетело облачко пепла.

– Зачем ты лезешь? – заверещал запыхавшийся двойник.

– Надо спасать же!

– Зачем? Тебе же уже не нужны баллы рейтинга. Расслабься!

– Я – полицейский! Это мой долг! – ответил Богдан и ринулся в огонь.

Внутри все полыхало, дым застилал глаза.

Посередине лавки лежал догорающий круглый стол, на него наискосок навалилась сломанная пополам тлеющая балка с какими-то рунами. На полу лежали два тела – парень лет тридцати в черной рубашке и брюках, очевидно, медиум, и какой-то пузатый мужик. Нога медиума была зажата балкой. Богдан рывком сдернул с себя рубашку, оторвав несколько пуговиц, зубами намотал ее на руку и ухватил с полки длинную каменную статуэтку в форме языческого истукана. Подбежав к чадящей балке, он подсунул истукана под нее как рычаг и что есть силы надавил подошвой прямо в лицо божка. Балка поддалась, обсыпав все вокруг пеплом и искрами. Теперь можно было вытащить лежащего без сознания медиума – Богдан скинул свою намотку, что есть силы дернул рукой за ворот рубашки и волоком потащил тело к двери.

На улице стало в два раза больше зевак. Все снимали, ни один из них не пытался ничего сделать, ни один не звонил в службу спасения. Вдалеке послышались сирены пожарных машин. Значит, дроны уже дали сигнал тревоги, ведь не прошло и нескольких минут, как пожар начался. Богдан изловчился и, взвалив медиума на плечо, отнес его к ближайшей скамейке.

– Кто-нибудь, сделайте искусственное дыхание! Расстегните рубашку! Нашатырь! – скомандовал Богдан толпе. Закашлялся. И ринулся обратно. Но как только он добежал до двери, вся постройка с треском сложилась внутрь, последний раз полыхнув мощным пламенем.

– Ох и жирный шашлык из того чувака, должно быть, вышел! Шашлык из сала! – послышался смех двойника.

Богдан вытер лицо. Вернулся к скамейке. Толпа, разложив телефоны по карманам, рассасывалась. Никто не подошел к лежащему парню.

Богдан силился вспомнить все, чему его учили на курсах первой медицинской помощи в академии МВД. Он прощупал пульс на сонной артерии медиума. Пульса не было. Дыхания тоже не было. Тогда Богдан сильно врезал кулаком по грудине, затем начал энергично нажимать на нее. Двойник подошел и начал напевать «Stayin’ alive», задавая темп. Рука ужасно устала.

Приехали пожарные. Огонь перекинулся на само здание. Они приступили к тушению.

Пульс медиума начал прощупываться, но дыхания еще не было. Богдан культей зафиксировал подбородок в поднятом положении, зажал нос реанимируемого и начал делать искусственное дыхание.

– Фу! Ну ты и пидор. Ты хоть без языка-то? – воскликнул двойник.

Через пару минут медиум задышал. Богдан расстегнул на нем рубашку – наверное, это нужно было сделать в самом начале – и увидел на груди несколько татуировок: надписи «do not intubate», «penicillin allergy», «A(II)Rh+», а еще страшное демоническое лицо. Последнее было стилизовано под японскую маску Хання, красного цвета, с густой черной копной волос. Из-под маски и из огромного зубастого рта вылезали кисти рук с черными когтями. В одной из них была зажата дымящаяся сигарета, в другой – игральные кости, в третьей – чашка кофе. На очередной вытатуированной руке, сжимающей перьевую ручку, красовалась татуировка с инициалами «E. U.».

Раздался вой сирен с Чайковского. Вдалеке на пешеходную улицу медленно заползала карета скорой, разгоняя прохожих кряканьем служебного гудка.

– Надо валить! – сказал двойник.

– Зачем?

– Затем, что сейчас еще полиция приедет. А в первый же день вернуться в общину в буханке – это не благословляется, как говорит твой поп. Да и вдруг нас вообще загребут…

– Но я не закончил с ним!

– Быстро взваливай его на себя – и вон иди в подворотню! Мне кажется, это и есть наш демон!

– С чего ты взял?

– Ничего-ничего не понимаешь, да? Татуировка с демоном! И только что он был в столбе пламени!

– Это ни о чем не гово…

– Заткнись! Пока пожарные не смотрят. Быстро!

Богдан закинул медиума на плечо и спешно зашел в подворотню. Они пересекли двор, потом еще один. Дошли до забора детского садика.

– Давай в садик! Шевелись! – скомандовал фантом.

Богдан перекинул тело через невысокий забор – медиум плюхнулся по ту сторону как мешок. Следом перемахнул сам Богдан, затем – двойник. Они затащили парня внутрь большой кирпичной беседки и расположили его на широкой скамье.

За домами по-прежнему выли сирены, в небе парили облака черного дыма. Над детским садиком пронеслось несколько дронов.

Медиум начал приходить в себя. Он неловко дернулся, открыл глаза – они были полностью белыми, закатившимися – и сел, издавая громкие хрипы.

– Я пробудился. Какое же это наслаждение! – прорычал медиум.

– Вы попали в пожар, я вас вытащил в безопасное место. Меня зовут Богдан.

– Меня можешь называть как пожелаешь. Спасибо тебе, смертный.

– В смысле «смертный»? Можете расслабиться, для меня вы не медиум или вроде того…

– А я и не медиум. Я, если по-вашему, демон, – ухмыльнулся парень.

Он прищурил свои белые глаза и втянул воздух, будто принюхиваясь.

– Бинго! Смотри, сам признался, – воскликнул двойник. – Вот мы его и нашли.

– Да что за чушь, – ответил Богдан, – таких совпадений не бывает. Он просто не в себе.

– О, я-то как раз в себе, – прохрипел медиум.

– Нет-нет, брат, я тебе говорю: столб пламени, тату с демоном, вот теперь он и сам говорит, что демон. Верняк! Нужно теперь его за яйца – и в Обитель.

– Как, по-твоему, я это сделаю? Похитить его средь бела дня, когда рядом полиция и дроны повсюду? – прошептал Богдан.

– С кем ты там шепчешься, смертный?

– Ни с кем.

– Со мной!

– Я не знаю, что делать! – Богдан закусил пальцы на руке.

– Давай его вырубим?

– Я его только оживил. Да и что потом? Как я, по-твоему, его вынесу отсюда?

– Ты не в себе, смертный? Кого ты там выносить собрался?

– Ух-ух, смотри, какие бельма у него, во выкатил, образина!

Внезапно медиум схватил Богдана за предплечье с такой силой, что стало страшно – оставшаяся рука того и гляди сломается, как ветка.

– Ты не смертный, не-е-ет, – зашипел спасенный. – Найди моего соулмейта, помоги нам аккумулировать достаточно энергии, чтобы вознести меня! Я прозрел: ее душа – катализатор! Она вспыхнет, и мы все перенесемся в другое измерение, альтернативную реальность, где моей смертной ипостаси никогда не бы-ы-ыло… Собери их всех!

– Ты про покемонов, болезный? – протянул фантом, шокированно отпрянув.

Медиум вдруг закачался, схватился за лицо и начал быстро моргать. Он застонал и крепко зажмурился. Когда парень открыл глаза, выражение его лица стало растерянным, радужка вернулась на место, она оказалась необычного желто-коричневого оттенка. Открыв рот, медиум смотрел на Богдана. Внезапно он зашелся в сильном кашле.

– Где я? Что со мной случилось? – выдавил из себя спасенный.

– Я же говорю – вы попали в пожар, ваша лавка, к сожалению, сгорела. Я отнес вас подальше от огня, – ответил Богдан, удивленно подняв брови.

– Я не медиум…

– Да, вы – демон, мы слышали.

– Кто – «вы»? И я не демон… Меня зовут Матвей.

– Богдан.

– И я Богдан, – представился двойник. Он выглядел возбужденным. То вставал, то садился, постоянно потирал руки и шмыгал носом.

– Да он тебя не может слышать.

– Кого слышать? Вы мне?

– Нет, он мне.

– Не тебе.

– С кем вы разговариваете? – спросил Матвей, оглядываясь.

– Да ни с кем, не обращайте внимания.

– Сам ты никто! – обиделся фантом.

– У меня сегодня был очень неудачный день. Спасибо вам за спасение. – Матвей протянул Богдану руку, на секунду замешкался и, извернувшись, с неловкой улыбкой пожал левую.

– Это мой долг. Там скорые – вам не стоит съездить в больницу? – спросил Богдан.

– Ни в коем случае! Я сегодня там уже был, – ответил Матвей. – Я нормально себя чувствую, насколько это возможно после пожара. Я подышу немного и пойду домой. Как мне вас отблагодарить за спасение?

– Поехали с нами в Обитель? Мы тебе монашек покажем, – вкрадчиво сказал двойник.

– Не стоит благодарности. Так вы, получается, не медиум?

– Нет, я пришел сюда… В общем, рассказать – не поверите! Может, за бокалом пива?

– Я не пью.

– Тогда за кофе? Тут на Радищева классная кофейня. Я очень хочу кофе.

– Слушай, а ведь это идея, – сказал двойник, – давай с ним договоримся на завтра встретиться? А сегодня расскажем все попу, а он пусть сам решает: демон это или не демон, и если демон, то что с ним делать?

– Знаете, я сегодня уже спешу, – сказал Богдан. – Как насчет завтра? В полдень?

– Давайте! Обменяемся контактами?

– У меня нет контактов… Долгая история…

– Понимаю. Вы, наверное, из Обители? Я там бываю иногда, когда мои студенты из Университета Редакции репортажи делают.

– Да, я оттуда как раз.

– Тогда эта кофейня не подойдет – в нее не пускают без чипов. Давайте в «Толкающихся уродцах»? Единственный бар в городе, где не смотрят ни на рейтинг, ни на наличие чипа. Я угощаю! Пообщаемся, поедим, там безалкогольные коктейли вкусные.

– Договорились.

– По рукам! – воскликнул двойник. – Точнее, по руке.

Он мерзко захихикал.

– Несмешно! – произнес Богдан.

– Можно спросить? С кем вы разговариваете все время?

– Не обращайте внимания. Это небольшое мозговое явление, галлюцинация.

– Я дам вам контакты одной прекрасной девушки, которая как раз таким занимается!

– Будет здорово, – улыбнулся Богдан, вдруг вспомнив о Таисии. – Тогда завтра, в полдень, в баре «Толкающиеся уродцы».

Глава 15

Матвей.

12 августа 2035, воскресенье

– Здравствуйте. Ничего страшного, что я в таком виде? – спросил Матвей.

– Да без проблем, друг, – улыбнулся полный конопатый парень с кудрявой рыжей шевелюрой. – У тебя отличный рейтинг, а значит – все дороги открыты.

Парень лежал в гамаке на широкой деревянной веранде кофейни «Coffee libRRRa!» и курил кальян. Он с неприкрытым интересом рассматривал оборванного и чумазого Матвея, решившего, что после всего пережитого будет здорово пропустить чашечку кофе в самом модном и неформальном заведении в городе. Поэтому он спустя двадцать минут после прощания с Богданом перемахнул забор детского сада и дошел до бульвара Радищева, где неподалеку от памятника Михаилу Кругу и расположилась «либра».

Кофейня занимала точку на широкой круглой площадке бульвара, покрытой разноцветной тротуарной плиткой. Все здание было выполнено из дерева. На квадратном фундаменте, представляющем собой плоский постамент с металлическими столбиками по периметру, было установлено цилиндрическое сооружение, похожее на гигантскую перевернутую бочку. Идеально круглый фасад кофейни смотрел на бульвар панорамным остеклением, в которое были врезаны раздвижные двери трех метров высотой. Причудливым вензелем венчала строение сводчатая крыша, от которой наискосок шли столбы из толстого бруса, будто перечеркивающие фасад. На площадке фундамента была сколочена из реек веранда с гамаками. И вот в одном из них, самом близком ко входу, и развалился сейчас метрдотель данного заведения, облаченный в клетчатую бежевую рубашку, дырявые джинсовые шорты и соломенную шляпу.

– Обязательно зацени наш кофе дня, два по цене одного, – посоветовал парень и широким жестом указал на разъехавшиеся в стороны двери.

Внутри помещение было просторным и светлым. Из округлых боковых стен здания выступали вырезанные из массива ступени. На них лежали плоские подушки для сидения и уютные шерстяные пледы. Повсюду висели графитные доски с написанным мелом меню и абстрактная живопись. Поодаль возвышался металлический стеллаж с книгами, возле которого стояли плюшевые коричневые кресла и торшеры в форме деревьев.

Матвей сел за пятиметровую полукруглую стойку, ощетинившуюся четырьмя белыми руками роботов-барист. Стойку освещала круглая люстра со множеством лампочек, каждая из которых была сделана в виде гриба, растущего вниз. Посетителей почти не было, только молодая парочка на ступенях о чем-то живо общалась. Матвей попросил голосового помощника сделать ему кофе дня, и механическая рука тут же поставила перед ним два больших стакана, взбив пену встроенным в палец капучинатором. Матвей сделал несколько глотков – в кофе добавили солидную порцию перца, рот жгло огнем.

Над стойкой висело табло с рейтингом гостей. Не прошло и месяца, как правительство сделало социальные баллы публичной информацией. Раньше полагали, что это приватные данные. Считывать их умели только дроны и сканеры полицейских, а также банки, гостиницы и некоторые другие организации – по предварительно заключенному соглашению. Но теперь чипы транслировали значение рейтинга без шифрования, и через специальный интерфейс кто угодно мог его получать. Владельцы кофейни подсуетились и внедрили табло, на котором было видно, какой и у кого рейтинг. Это стало еще одной фишкой заведения – мол, посетители должны понимать, в какой компании они находятся.

Сейчас на табло было выведено: «Матвей – 16 350, Марина – 12 230, Эльдар – 11 000». Парочка напротив была благополучной. Это не удивило Матвея – в подобное заведение не пускали никого с рейтингом ниже десяти тысяч, что считалось намного «выше среднего». Именно это вносило больше всего в приятную атмосферу кафе. Гораздо больше, чем все остальные фишки – робобаристы, панибратски ведущий себя метрдотель, уникальный кофе, умное табло и эко-дизайн – вместе взятые.

Матвей достал телефон. Девайс был расцарапан и не включался. С утра в нем оставалось мало заряда, возможно, он просто сел. Матвей положил гаджет на стойку, и на экране появилась иконка зарядки, пошла загрузка. Цел – хоть какая-то хорошая новость за сегодня!

Пока телефон заряжался, пиликнула эсэмэска:

12.08.2035 12:08. MTS:

Пропущенный вызов от абонента

Настенька Любимая.

Потом еще одна:

12.08.2035 13:15. Настенька Любимая:

Матюша, ты как там? Перезвони как сможешь, я волнуюсь.

И совсем свежая:

12.08.2035 16:08. Госуслуги:

Обработана заявка № 66577837 от 12.08.2035 11:51 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: асоциальное поведение. Заявитель: народный дружинник № 4711. Решение:

штраф 280 баллов. Старое значение: 16 350. Новое значение: 16 070.

На табло над стойкой отобразился обновленный рейтинг Матвея. Парочка замолчала и с интересом посмотрела на Карпова – нечасто увидишь понижение рейтинга вот так, в прямом эфире.

Матвей был удивлен, и удивлен неприятно. Он застыл, по лицу разлился румянец. В голове прокручивались события сегодняшнего дня – он нигде не мог себя вести «как-то не так», он же образцовый гражданин! Настроение, и без того невеселое, было испорчено окончательно: это какая-то ошибка, сомнений не было. Но теперь придется лично идти в МФЦ. Выяснять, обжаловать. Что всегда могло превратиться в многомесячное испытание.

Матвей горько хмыкнул и сделал жадный глоток перечного кофе.

Подошел метрдотель с бинтом и тюбиком крема.

– Заметил тут, что у тебя ожог на ноге. Давай-ка мы его починим, – подмигнул он, бесцеремонно закатал надорванную пыльную штанину и выдавил крем прямо на широкий красный след от балки. После этого он закинул ногу Матвея себе на колено и мастерски забинтовал.

– Другое дело! Ожог – штука неприятная, – улыбнулся паренек. – Где хоть угораздило?

– Тут недалеко лавка медиума сгорела, – ответил Матвей.

Ногу холодило под повязкой.

– Наверное, демона кастовал-кастовал и накастовал, – пошутил метрдотель и сам же засмеялся над своей остротой.

Матвей поежился и скорчил вежливую улыбку.

Метрдотель присел рядом, попросил эспрессо. Роборука организовала чашечку. Парень залпом осушил ее.

– Ой, что-то я так устал. Последнее время выгораю сильно, – доверительно сказал он Матвею. – Проходил тут опросник и понял, что у меня куча признаков, почти по всем пунктам. Скука? Чек! Подверженность несчастным случаям? Вчера кальян на себя опрокинул – чек! Употребление психоактивных веществ… Ну… Сам понимаешь. Чек!..

Он сидел и загибал пальцы. Матвей слушал вполуха.

– Так а чего у тебя с рейтингом? – спросил метрдотель.

– Скорее всего, какая-то ошибка… – промямлил Матвей.

– Понимаю. У моего свояка так было – сняли почти тысячу рейтинга! Просто из-за того, что перепутали с полным тезкой. Но он отвоевал, почти полгода ходил везде, даже в суд обращался.

Метрдотель вынул электронную сигарету и начал активно курить, выпуская душистые облака пара. Он говорил и говорил… Про то, как удобно теперь проверять рейтинг на входе – вот раньше нужно было орудовать полицейским сканером, а сейчас баллы просто отображаются на телефоне, когда посетитель только приближается. Про то, что на Радищева много деревьев и большинство из них посадила одна женщина в Первую мировую, которая оплакивала таким образом каждого погибшего воина. Про то, как…

Матвей опустил голову на руки и громко вздохнул.

– Понимаю, друг. Тяжелый денек выдался, да? Не грусти, все будет хорошо. Пойду я работать. Эй! Бариста жестяная! Другу моему плесни нашего фирменного арахисового рафа. За счет заведения!

Перед Матвеем тут же выросла солидная кружка с ароматным кофе.

Метрдотель похлопал Карпова по плечу и удалился.

Матвей постучал по стойке, и из нее выехала двадцатидюймовая тач-панель. «Покажи сайт ближайшего бутика, только чтобы самый модный». Стойка подгрузила с чипа данные об антропометрии гостя и отфильтровала товары, оставив только вещи нужного размера. Матвей выбрал яркую оранжевую рубашку, стилизованную под робу американских заключенных, джинсовые шорты в цвет и спортивные кроссовки. Указал адрес кофейни для робота-курьера.

Пиликнула эсэмэска:

12.08.2035 16:13. СБЕРБАНК: CHIP***4813 Покупка 189099.60 эл. руб. MODNIY_BUTIQUE_LA_FRAN.

Баланс: 81009563.80 эл. руб.

Потом еще одна:

12.08.2035 16:14. Госуслуги:

Обработана заявка № 66577910 от 12.08.2035 11:52 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: асоциальное поведение. Заявитель: народный дружинник № 3122. Решение: штраф 350 баллов. Старое значение: 16 070.

Новое значение: 15 720.

И тут же – еще две таких же, с понижением рейтинга на 438 и 548 баллов! Штрафы росли: нарушение было заявлено одно и то же, а по закону при повторных проступках штраф увеличивался каждый раз на четверть. Чтобы неповадно было.

Рейтинг стал 14 734.

Пилик!

12.08.2035 16:15. Спа-отель Завидово:

Уважаемый Матвей Максимович! Ваша бронь на отдых с 20 по 31 августа отменена. Членство в гольф-клубе заморожено. Отель не обслуживает гостей с рейтингом ниже 15 000. Приносим свои извинения. Ждем скорейшего возвращения!

Вот и отпуск накрылся. Что скажет Настя? Матвей схватился за голову. Губы его дрожали.

Пилик!

12.08.2035 16:15. Госуслуги:

Обработана заявка № 66597001 от 12.08.2035 11:55 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: асоциальное поведение. Заявитель: народный дружинник № 1001. Решение: штраф 685 баллов. Старое значение: 14 734.

Новое значение: 14 049.

Все заявители-дружинники были разные. Не мог же Матвей сегодня в полдень вдруг разозлить целую толп… Гребаные старики! Неужели это среди них нашлось целых пять членов Народной Дружины? Это они накляузничали за утренний неловкий инцидент. Дружно, все как один! Сволочи!

Пилик! 13 193 балла…

Матвей обессиленно уронил голову на стойку. Стойка вздрогнула, три чашки кофе подпрыгнули. По столешнице потек тонкий ручеек перечной жижи, пахнущей арахисом.

Карпов почувствовал, как его голову обхватывает плотный обруч головной боли. Он вспомнил, что пропустил обеденный прием антидепрессантов. Оставив на стойке смартфон, он, сделав усилие, поднялся и медленно, под неотрывный взгляд парочки, проковылял к стеллажу с книгами, возле которого стоял желтый автомат с таблетками. Он поднес чип к сканеру автомата, тот считал рецепты и выдал горсть нужных препаратов. Матвей засунул всю горсть в рот и начал с хрустом жевать их, как карамель, скорчив лицо от горечи, затем поперхнулся, и на глаза его навернулись слезы.

Вернулся за стойку. Собрался с силами и посмотрел на телефон. Четыре уведомления:

12.08.2035 16:18. СБЕРБАНК: CHIP***4813 Покупка 2000.00 эл. руб.

MISTER_TABLETOCHKA_N41.

Баланс: 81007563.80 эл. руб.

12.08.2035 16:18. Госуслуги:

Обработана заявка № 66597087 от 12.08.2035 11:56 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: асоциальное поведение. Заявитель: народный дружинник № 7811. Решение: штраф 1070 баллов. Старое значение: 13 193.

Новое значение: 12 123.

12.08.2035 16:19. Госуслуги:

Обработана заявка № 66598061 от 12.08.2035 11:55 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: асоциальное поведение. Заявитель: народный дружинник № 3105. Решение: штраф 1338 баллов. Старое значение: 12 123.

Новое значение: 10 785.

12.08.2035 16:19. Каршеринг ВИВА:

Уважаемый Матвей Максимович! С сожалением сообщаем Вам, что Вы больше не можете использовать автомобиль Infiniti QX80 (2035 года выпуска). Ваш профиль ВИВА заблокирован: значение социального рейтинга ниже 12 000. Сожалеем и надеемся на дальнейшее сотрудничество. Вива!

Матвей начал закипать. Он стукнул кулаком по стойке. Роборука баристы сделала грозный жест, погрозив ему пальцем. Карпов нервно рассмеялся.

Парочка достала мобильные и начала снимать табло и Матвея. Парень, очевидно, Эльдар, направил свой телефон на девушку, очевидно, Мариночку. Она что-то тихо говорила. До Матвея донеслись только обрывки фраз: «Прикиньте, мы с Эльдаром пришли в „Либру“…», «рейтинг при нас…», «чувак на глазах потерял почти шесть тысяч рейтинга…», «посмотрите, какой оборванный и чумазый, откуда у него было целых шестнадцать тысяч…»

– Эй! А ну, камеру убери! Я тебе сейчас ноги переломаю! – прикрикнул Матвей срывающимся голосом. Он старательно попробовал растянуть губы в подобии улыбки, но вышел какой-то сердитый полуоскал.

Телефоны исчезли в сумках. У Матвея сейчас не было ни одного места на теле, которое бы не дрожало, вены на висках бились, как пойманные птицы, по грязной рубашке расползалось мокрое пятно пота.

Через десять минут в кофейню вполз бот с заказанной одеждой. Матвей к тому времени расправился с перечным кофе. Арахисовый раф остался нетронутым – все еще зудели места, куда кололи эпинефрин.

Матвей прошел в просторную уборную, умылся и переоделся в новое, выбросив старую одежду в урну для бумажных полотенец. Таблетки начали действовать. Гнев ушел, наступило расслабление. Дрожь унялась.

Рот жгло перцем, нужно было заказать бутылочку минералки.

Пилик! Штраф в 1673 балл. Рейтинг рухнул до 9112.

Парочка было потянулась за телефонами, но осеклась под тяжелым взглядом Матвея.

Подошел охранник в черной футболке с надписью «SecuRRRity!», похожий на гомункула – низкорослый, сбитый крепко и неказисто, бритоголовый, с лицом статуи моаи с островов Пасхи.

– Пожалуйста, покиньте помещение, – уверенным тоном сказал он. – Мы не обслуживаем гостей с рейтингом ниже десяти тысяч. Таковы правила. Оплатите кофе дня.

Охранник отошел за терминалом. А в это время…

Пилик!

Пилик!

Пилик!

У Матвея что-то оборвалось внутри.

Это были еще три эсэмэски от Госуслуг – десятая, одиннадцатая и двенадцатая по счету. Все чертовы старики в очереди были дружинниками! И все они заявили об «асоциальном поведении» Матвея, слив его рейтинг до 1139 – значения, которое было ниже двух тысяч. Что значило…

Невозможно выполнить оплату.

Счет с цифровыми рублями заблокирован.

Охранник недоумевающе смотрел на надпись на терминале. Глаза его медленно округлялись, а челюсть сжималась. Карпов был готов на что угодно поспорить, что в «либре» это был первый случай, когда посетитель не мог заплатить за чашку кофе.

Отвиснув, гомункул грубо схватил Матвея за локоть и потащил к выходу. Карпову даже не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться – парочка опять достала телефоны и пилит во все соцсети свежий контент.

Двери кофейни закрылись за спиной. Метрдотель удивленно буравил его глазами из своего гамака.

– Тяжелый денек. Да, – смущенно пробормотал ему Матвей. – Спасибо за отличный кофе…

Метрдотель издал полный презрения хрюкающий звук, выпустил густое ароматное облако пара из электронной сигареты и перелег на другой бок, повернувшись к Матвею спиной.

До дома Матвей добрался в полвосьмого. Пришлось идти пешком. Его любимый беспилотный «финик» отказался приезжать из-за блокировки ВИВА. Приложения с такси заблокировались, даже в общественном транспорте нельзя было оплатить проезд. Пока Матвей шел, он вспомнил, откуда ему знакомо лицо его однорукого спасителя – это был тот герой России, полковник полиции, которого показывали по телевизору в приемной Покровского. Также Карпов решил для себя, что навсегда закрыл вопрос про своего демона – смысла продвигаться дальше в этом направлении не было. Потому что, во-первых, непонятный дальнейший порядок действий мог привести к непредсказуемым последствиям, что продемонстрировал весь сегодняшний день. Во-вторых, у Матвея было много планов, связанных со свадьбой и карьерой. Теперь вот еще добавилась проблема с рейтингом, которую предстояло решать, с завтрашнего дня начиная забег по МФЦ, отделам МВД, паспортным столам и, скорее всего, судам.

Карпов переступил порог квартиры.

Его встретила Настя, которая продефилировала из комнаты в необычном наряде стимпанк-доминатрикс. На ней были коричневые кожаные штаны в обтяжку, заправленные в такие же коричневые кожаные ботфорты на высоком каблуке, застегнутые на множество ремешков. И болотного цвета корсет из джинсы, отороченный кружевом, украшенный шестеренками и перетянутый на талии широким ремнем с большой золотистой пряжкой. Настя всегда надевала его поверх платьев на концерты. Но сейчас платья не было, поэтому обнаженная грудь, подчеркнутая портупеей, ремни от которой шли к высокому чокеру с подвеской в виде ключа, соблазнительно вздымалась над корсетом. Соски украшали накладки с вызывающе торчащими металлическими шипами. На голове была кожаная коричневая шляпа и очки гогглы, на плечах красовались эполеты со стальными заклепками, на руках – длинные перчатки, на боку висел короткий черный хлыст.

Настя стояла в проеме и наблюдала за произведенным эффектом – Матвей прислонился к входной двери, широко открыв рот, и смотрел на это великолепие.

– Матюша, я хочу извиниться за утренний инцидент, – сказала Настя. – Я позволю тебе удовлетворить свою королеву!

Матвей подошел к ней и начал возиться с ремнем на корсете, жадно вонзившись поцелуем между грудей. Настя положила ладонь на лицо Матвея и мягко оттолкнула его.

– Карпов! От тебя пахнет дымом, как от люля-кебаба. Иди в душ, а я буду ждать тебя в спальне. Сначала я затрахаю тебя до полусмерти, а потом расскажешь, что с тобой произошло. Если, конечно, будешь в состоянии.

Она подмигнула, сама расстегнула корсет и сняла его, оставшись обнаженной по пояс. И игриво поддела подбородок Карпова кончиком хлыста.

Матвей побежал в душ.

Пока он приводил себя в порядок, пришли еще два уведомления:

12.08.2035 19:35. Госуслуги:

Понижение рейтинга М. М. Карпова за административное правонарушение № 128877466. Причина: незаконный проход на закрытую территорию. Объект: МДОУ[36] № 87783. Решение: штраф 500 баллов. Старое значение: 1139.

Новое значение: 639.

12.08.2035 19:35. Госуслуги:

Обработана заявка № 66598873 от 12.08.2035 17:01 на понижение рейтинга М. М. Карпова. Причина: мелкое хищение. Заявитель: Кофейня «Coffee libRRRa!». Решение: штраф

300 баллов и 100000 эл. руб. Старое значение: 639 баллов рейтинга, 81007563.80 эл. руб. Новое значение: 339 баллов рейтинга, 80907563.80 эл. руб.

Матвей выругался. И тут же застыл в ужасе: домашний помощник для удобства был настроен озвучивать голосом все приходящие уведомления. Это значит, что и Настя сейчас…

– Карпов! ЧЕРТОВ КАРПОВ! А ну, иди сюда! – Крик невесты был слышен даже через шум мощных струй душа.

Матвей выскочил из ванной прямо как был, голым, в несмытой пене, даже не выключив воду.

Настя стояла посреди спальни, сжимая в руке хлыст. На ее лице застыла гримаса отвращения и злобы. Ее напряженная поза, разложенные на кровати секс-игрушки, лиловое освещение спальни, в котором флюоресцентной рефлексией играло шелковое постельное белье, толстая цепь, перекинутая через кровать, с закрепленными на ней кандалами… Все это в моменте приобрело завершенную выразительность строгой композиции какого-то порноролика, поставленного на паузу. И Матвей поплыл – голова начала кружиться, уши заложило, все схлопнулось в глазах в один уходящий вдаль тоннель, куда Карпов летел с гиперзвуковой скоростью. Как в немом кино, Настя что-то кричала, активно жестикулировала и грозно покачивала хлыстом, ее сиськи смешно тряслись. В сердцах она ударила Матвея хлыстом по плечу. На плече тут же возникла красная линия. Тоннель выплюнул Матвея обратно в реальность.

– Какого черта случилось с твоим рейтингом? Где наши деньги? – орала Настя.

Еще один удар хлыстом, и красная отметина змеей поползла по груди. Матвей скрючился.

– Настенька, сегодня у меня просто день такой, – простонал он.

– Какой, к черту, день! Сколько у тебя сейчас рейтинг? Говори!

Еще удар.

– Триста с небольшим. Я все исправлю. Обещаю. Завтра же в МФЦ пойду!

– Я отдаю тебе лучшие моменты своей жизни! Трачу эмоции! И на что? Чтобы ты слил все?

– Это всего лишь рейтинг! Мы же так друг друга любим…

Настя бросила хлыст, рывком достала из-под кровати свой розовый дорожный чемодан, подошла к шкафу и начала вынимать из него одежду и складывать.

– Что хоть ты натворил?

– Ничего в сущности! Просто недоразумение.

– Это ты, Карпов, недоразумение сплошное.

– Я сегодня в больнице нахамил толпе стариков, и они все подали на меня заявления разом.

Настя остановилась.

– Настенька, я сегодня чуть не умер. Мне два укола эпинефрина сделали, – стенал Матвей. – Я в пожар попал. Меня охранник в кафе грубо вышвырнул на улицу, толкался. Я сюда шел пешком полтора часа. У меня ожог! И ты меня больно стукнула!

Карпов обхватил голову и осел на пол. Зарыдал. Все события этого дня всплывали в голове, закручиваясь в воронку, образуя торнадо. И каждое, казалось, размахивалось хлыстом, чтобы ударить побольнее.

– Мне так нужна сейчас поддержка! Я пришел, увидел тебя голенькую, кисуля, и впервые за день меня отпустило. Хоть что-то хорошее у нас – это любовь наша, это свадьба наша! Ведь вместе мы все преодолеем. Для этого и нужен дом, чтобы приходить в него и укрываться от любых невзгод.

Настя присела на краешек кровати.

– Когда ты решишь эту проблему? – спросила она тихим, но все еще сердитым и срывающимся голосом.

– Я не знаю.

– Мы же поедем в Завидово? А в сентябре нас же выпустят из страны на Гоа? Твоей машиной можно пользоваться?

Матвей медленно поднялся и отрицательно покачал головой.

– А квартиру эту? Мы же еще можем платить ипотеку? – продолжала Настя.

– За ипотеку заплатим с твоего счета, я же тебе давал деньги, – промямлил Матвей, покраснев от стыда и прикрывая руками причинное место.

– Что со свадьбой, Карпов?

– Свадьбу подвинем – нам не снять ресторан сейчас.

– Ты сука, Карпов! – крикнула Настя.

Она встала и продолжила собирать вещи.

– Кисуля…

– Заткнись! Я ухожу от тебя!

– Как же наша любовь? Рейтинг, деньги – неужели ты только на это ведешься?

Настя остановилась и тихо начала говорить:

– Что ты знаешь, Карпов… Такие, как ты, только и могут дать, что рейтинг да деньги. Я с тобой осталась бы. Осталась бы, без шуток! Если бы ты мужиком нормальным был. Чтобы трахал меня хорошо, чтобы аж ноги тряслись и потом ходить три дня враскорячку. Чтобы любого мог заткнуть и на место поставить. Есть! Есть такие мужики. Вадим вот, Афанасий. Знаешь, как мы с ними… Не знаешь, откуда тебе! Они любому могут морду набить, если придется. Не то что ты. И в постели…

Матвей держался за голову, по лицу текли слезы. Он не злился, даже не расстроился, просто ощущал какое-то бессилие и томительную, почти осязаемую скорбь.

– Настя… Я же прощу тебя. Исправлюсь. Нет ничего, что мы вместе не преодолели бы. Не нужно уходить. Как я здесь один буду?

– О Карпов. Ты что, думаешь, это я ухожу?! Это твои паршивые вещи! Это ты выметайся отсюда! Это общая квартира, на три месяца кредита оплачено вперед. И виноват во всем ты, и только ты! Чемодан потом вернешь.

Матвей протер глаза: действительно, невеста все это время собирала его вещи.

С потолка донесся другой голос Насти. Не разъяренный, дрожащий, срывающийся, а тихий и монотонный – от бытовой Каиссы. Как же Матвей соскучился именно по такому голосу возлюбленной!

– Уведомление для Анастасии Карповой. От Госуслуг. Уважаемая Анастасия, в вашей матрице социального взаимодействия обнаружен человек с низким рейтингом. В соответствии с правилами коллективной ответственности и дисциплины межличностных отношений ваш рейтинг снижен на двести пунктов и теперь составляет четырнадцать тысяч восемьсот. Пересмотрите свой круг общения во избежание дальнейших корректировок.

– Карпов, это все из-за тебя! – закричала Настя.

В сердцах она схватила в руки наполненный одеждой чемодан и что есть силы швырнула в голого жениха. Матвей не ожидал подобного – чемодан был брошен с такой свирепой силой, что Карпов потерял равновесие и упал, больно ударившись головой об угол туалетного столика.

Висок засаднило.

Матвей поднял ладони к лицу и увидел, как на них капает кровь.

В глазах потемнело. Сепия проглотила изображение – испуганное и бледное лицо невесты.

Последним ощущением стал глухой удар полом по затылку.

Настя.

12 августа 2035, воскресенье

Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!

Фридрих Ницше,

«Так говорил Заратустра»

Он поднялся и выпрямился в полный рост. Из разбитого виска сочилась кровь и тонкими струйками текла по обнаженному телу.

Ее Карпов.

Должно было произойти что-то страшное. Сильно ли он пострадал? Почему его глаза абсолютно белые? Такое кровотечение опасно для жизни? Почему молчит чип? Едет ли уже скорая? И главное – что Насте будет за это? Мысли сначала выстроились в голове, словно косяк рыб, а потом начали резко уходить куда-то на задворки разума, оставляя тоннель для вплывающего хищника.

Сердце стучало сильно и ровно, задавая темп всему происходящему. Прочие звуки слились в затихающее шипение, а дыхание сперло от какого-то восторженного предвкушения, что это имеет шанс закончиться благополучно.

Все было замедленно, ритмично и рвано, как брейкдауны в ее треках…

Он только делает движение в ее сторону – и вот уже вырастает совсем рядом. Теперь хлыст в его руке. На ее щеку ложится тяжелая пощечина. В глазах вспыхивают звездочки. Шляпа с гогглами целую вечность падает на пол. Мощный толчок – и в ее спину врастает кровать. Карпов рывком переворачивает на живот – и кровать уже прижимается к груди, отклеивая от сосков нашлепки с шипами.

Он принял правила игры. Теперь он похож на мужчину. Она этого хотела.

Ее руки резко оказываются за спиной под неприятный хруст суставов. На них змеей заползает что-то скребущее и стягивает их. Оно дает о себе знать кожаным скрипом, и Настя понимает, что это хлыст. Пальцы Карпова скользят под пояс ее штанов и царапают бедра. Рывок вниз – она открыта. Затем пальцы пауком ползут по ее голове и цепко сгребают пучок волос. Его рука вращается, как тяжелые шестерни, наматывая рыжую гриву.

Матрас скрипит, как первый снег, и давит на лицо – Карпов вжимает ее голову в кровать. Наваливается. Она чувствует спиной мокроту мыльной пены и прохладу его тела. Видит крупные капли крови, сорвавшиеся с его головы, падающие на постельное белье. Пачкающие.

Он готов. Настя только сейчас понимает, что трепещет от возбуждения. Мысли возвращаются в ее голову ливневым селем – а вместе с ними и дикое желание сделать момент таким похабным и брутальным, чтобы он навсегда изменил Карпова.

Она подтягивает колени и подается навстречу его бесцеремонным и гневным движениям.

В любом другом случае она бы ощущала страх. Но, черт возьми, это же был лишь Карпов. Все тот же плюшевый Карпов. Просто немного трансформировавшийся от отчаяния и злости. Невозможно его бояться. Сейчас это была композиция, а он – музыкальный инструмент. Даже будучи вдавленной в кровать его натиском, Настя ощущала себя хозяйкой положения.

– Давай! Давай, Карпов!.. Должен ты хоть что-то получить сегодня! – Она услышала свой хриплый возглас откуда-то издалека.

Она любила, когда грубо. Как делал Афанасий, неотесанный болван, не попадающий в ритм не только на гитаре. Или Вадим с его медвежьей хваткой.

Жар разливался внутри нее. Фантазии расцветали фейерверками. В голову лезли ассоциации. Если партнер не наматывает твои волосы на кулак – значит, ты его просто не возбуждаешь. Если у тебя никогда не было секса на кровати, заляпанной кровью, – даже не смей говорить, что ты лишился девственности.

Он запихнул ей в рот уголок от одеяла.

Глухие шлепки стали чаще. Это были аплодисменты ее сексуальности.

– Ударь меня, Карпов!

К глухим шлепкам добавились звонкие от его рук. Обжигающие, как лавка в сауне, окрашивающие ее кожу в багровый, высекающие из голосовых связок стоны.

В чем-то Карпов совсем не изменился: экзекуция закончилась за мгновения до того, как до Насти добралась томящая дрожь, сначала обстреливающая снизу доверху тоннами иголочек, а затем связывающая тело канатом и обдающая блаженной истомой. Это мог бы быть момент такой бритвенной остроты, который позволил бы Матвею пройти квалификацию и закрепиться на призовых местах турнирной таблицы всех ее любовников.

Но Карпов опять не добежал.

Его ярость исчезла. Вулканическая лава остывала и превращалась в серую коросту. Карпов откинулся, как борцовский манекен, грузно и безжизненно. Лежал рядом и смотрел в потолок своими белесыми глазами. Это вообще нормально?

Вернулась обида. Затем – стыд. Затем – злость.

Она обнаружила себя лежащей лицом в матрас, раздавленной и жалкой, с вырванным клоком волос. Хлыст развязался, свалился с рук в запале их схватки в партере и лежал на полу. Рядом лежали слетевшие эполеты – навряд ли она теперь заслуживала их носить.

– Карпов… – едва слышно сказала она. – Ты урод, я тебя ненавижу. Считай, это твой утешительный приз за арахис и мой прощальный подарок.

Он даже не смотрел на нее.

– Я… Стыдно сказать, я почти финишировала.

Молчание.

Она медленно и несмело протянула руку и начала водить по его груди.

– Такого Матвея я бы могла полюбить. Животного… Первобытного.

Она медленно поднялась и села на краешек кровати, скрючившись и закрывая себя одеялом.

– Но это ничего не меняет. Даже если ты будешь таким чаще… Даже если ты действительно станешь таким, а не будешь играть того, кем не являешься. Мужчиной. Все равно… У меня есть планы на жизнь. И ты их перечеркнул. Я молодая, мне нужно развиваться, заниматься творчеством…

Она легла рядом и положила голову ему на грудь.

– Это все было здорово. Но сейчас тебе нужно уйти. Я хочу прийти в себя. Все обдумать. Наша помолвка разорвана. Этого не вернуть… Не поправить… Матвей? Карпов, я с тобой разговариваю!

На ее шею легла рука, чуть сжала, поползла вверх к волосам и резко схватила!

Рывком он встал с кровати, увлекая ее за собой. По пути подхватил какое-то платье с концертной вешалки. Протащив через прихожую, открыл входную дверь и грубо вытолкал, со спущенными до колена штанами, обнаженную по пояс, в подъезд. Швырнул в лицо платье и прорычал громко:

– Тебя больше нет! Придешь – убью. Я тебя насквозь вижу, ты его недостойна. И завтра мы найдем ту, которая нам нужна!

– Кому «вам»? Матвей!

Он захлопнул дверь с такой силой, что металлические наличники задрожали.

Часть вторая

Глава 16

Платон.

13 августа 2035, понедельник, утро

– Я тебе так скажу, неолиберальные ценности – зло, – сказал Платон Александрович, сплевывая кусочки йербы, просочившиеся через бомбилью[37]. – Отломи еще шоколадки, пожалуйста.

Платон передал шоколад.

Он уже не помнил, когда в последний раз у него был такой загруженный и неприятный понедельник. Еще в пятницу вечером он понял, что не разберется с чипом самостоятельно. Поэтому обратился в местное управление ФСБ и попросил отсрочки на несколько дней. Сотрудники управления соединили Платона с Бюро, и он получил мощный втык лично от Резника, потому что допускать в таком программном обеспечении, как Каисса, критические уязвимости – недопустимо! Как следует прокричавшись в трубку, Роман Владимирович написал какое-то секретное заявление, чтобы Платон до среды мог походить с поломанным чипом без последствий. Также приказал явиться в начале недели на Котлин, в лабораторию, чтобы хирург извлек чип из руки и подключил схему к отладочному кластеру.

– И незнакомца своего приведи. Скажи, если не приедет, то за госизмену посадим! Я пропуск закажу. Как звать?

– Платон Девонский…

– Да не тебя! Его!

– Говорит, что это его так зовут. Сам ничего не понимаю, – смущенно пробормотал Платон в трубку.

– Идиотизм. Ладно, выпишу универсальный пропуск, на месте разберемся.

И бросил трубку.

«Платон Александрович», пришелец из будущего, коротал вместе с Платоном все выходные. Субботу они провели на его съемной квартире. Но вечером пришла хозяйка, дама бальзаковского возраста, с которой Платона связывали договор аренды и редкие половые акты «для здоровья». Она выгнала их со скандалом, потому что в договоре явно было указано, что гостей приводить запрещено.

– Чего вы смеетесь? – спросил тогда Платон своего спутника.

– Да просто: если с женщиной свяжешься, то она не даст тебе побыть наедине с самим собой. В нашем случае это имеет самый прямой смысл.

В том, что молодой человек общался с «самим собой», оставалось все меньше и меньше сомнений. Конечно, Саныч, как его называл Платон, не располагал никакими неоспоримыми доказательствами своего перемещения во времени. Была робкая попытка сверить татуировки – у Платона недавно под правой ключицей появился Цербер размером с пачку сигарет. Двуглавый, потому что на третью голову не хватило денег и татуировщик Евгений не захотел утруждать себя бесплатно. У Саныча под ключицей был только перешитый лоскут кожи после аварии. С краешка которого выглядывал, впрочем, хвостик от Цербера. Что было очень слабым доказательством возможности путешествий во времени. В остальном все тоже было слабо – Саныч мало что помнил из подробностей «их» жизни, а также не мог назвать никаких событий из «прошлого» будущего:

– Саныч, ну раз вы из шестьдесят пятого, скажите: «Спартак» будет в этом сезоне чемпионом? Идут хорошо вроде. Я букмекеру зарядил бы ставку и с вами не забыл бы поделиться.

– Не помню я, Платон. Уж извини. Как там: в голове моей опилки, да-да-да…

И все равно после двухдневного общения Платон проникся каким-то ощущением чуда. Интуитивным, таким, которое бывает в детстве в преддверии Нового года. Все воскресенье, уже в квартире дяди Олега, они разбирали текущие проекты. Саныч охотно помогал, схватывал все на лету, демонстрируя удивительный интеллект и въедливость. За плотной работой они словно ловили связь, заканчивали друг за другом предложения. Иногда вообще говорили хором. Буквально читали мысли друг друга. Лишь проект Маркетингового Шлюза Данных Платон оставил в тени для подстраховки, чтобы Саныч точно добрался с ним до Бюро для отладки сбоя чипа.

Сегодня с утра, в понедельник, они одновременно потянулись за йербой. Их руки встретились, как в романтических фильмах, среди лабиринта баночек с кофе, чаем и цикорием. Сейчас оба Девонских сидели и завтракали, наслаждаясь мате с шоколадом вприкуску. И болтали, болтали, болтали…

– Чем вас не устраивают неолиберальные ценности? – спросил Платон. – Партия Равенства не просто так их продвигает. Это – свобода. Это – равенство. Торжество научной мысли и прогресса. Разве нет?

– Ну смотри, пример: у нас, в шестьдесят пятом, культура в упадок пришла. Живых концертов почти нет, везде выступают голограммы давно умерших артистов. А молодые совсем деградировали – нейросети работают за них, создают им лабиринты из штампов, соблюдая нормы закона. Ведь нельзя слова сказать, чтобы что-то не разжечь, кого-то не оскорбить. Почти все сюжеты песен и книг, музыкальные мелодии и изображения теперь в огромном банке авторских прав Каиссы. Для любого свежего произведения она тут же находит с десяток старых, плагиатом которых оно является. Да что культура… В обществе кризис даже в простом человеческом общении. Знаешь, какая самая популярная профессия? Друг! Собеседник, жена на час, муж на час, бабушка на час. Реально: люди общаются между собой, и один из них всегда платит сколько-то в час. По таксе. А ведь это даже не психотерапия.

– А институт семьи?

– А нет семьи. Семья – это то, что нужно хранить и оберегать. А ни у кого нет времени. В семье нужно уметь уступить. Но никто не желает. Зато есть клиники репродуктивные. Есть банки спермы. Женщины эмансипированы, мужчины – наоборот… Поэтому дети есть, а семей – нет.

– В смысле мужчины «наоборот»?

– Я говорю про мужественность – тут тоже кризис. У меня научный сотрудник открыл контору по ломанию ушей. Подумал бы о таком?

– А зачем?

– Чтобы клиент был похож на борца, выглядел брутальнее. Еще сечки ставят на переносице лазером, шрамы всякие.

Саныч отхлебнул мате и нахмурился:

– Я к тому, Платон, что должны быть традиции. Мораль какая-то. Порядок. Без этого и общество не общество.

– Саныч, вы не обижайтесь. Не обидитесь? Я до сих пор думаю, что вы какой-то шизофреник с богатым воображением, пересказывающий Замятина и Стругацких. То есть я слушаю вас… И вроде верю. А потом думаю: «Ну какой еще путешественник из будущего?!»

– Я не осуждаю. Я сам до сих пор не верю. А еще думаю вот о чем – как мне обратно вернуться? Ты же мне передашь проект Шлюза? Я и тебя с собой прихватил бы, чтобы доказать. Враз все поймешь!

– Что-то мне не очень хочется с вами. Судя по тому, что вы описали, проклятые неолибералы сделали будущее невыносимым, – сыронизировал Платон.

– Ну тебе и тут не лучше. Я, конечно, тоже нищ как церковная мышь. Но какой-никакой авторитет в будущем имею, по карьерной лестнице продвинулся. Я тебя с собой поселил бы, с женой познакомил. Неужели неинтересно, какая она?

– Интересно. А какая она?

– Она великолепная, моя Клэр. Да я ее каждый день заново открываю со своей амнезией! О, ради этого стоило потерять память. Опять переживаю влюбленность. Когда, знаешь, не лень делать романтичные сюрпризы, рвать цветы, сочинять стихи. Кстати, идея стартапа: придумать какую-нибудь процедуру, чтобы стирать память, но только в части отношений. Можно было бы всех семейных психологов без работы оставить. Потому что это просто волшебно!

– Да вы просто посвежели там, в будущем, от генной инженерии, вот у вас и бушует вторая молодость, – рассмеялся Платон.

Он чувствовал себя невероятно спокойно, просто сидя и болтая с этим бритоголовым мужчиной, грея руки о калебас. С легкостью подхватывал любые идеи, подыгрывая безудержной фантазии гостя, пребывая в каком-то состоянии потока. Странным было вот так пригревать бомжа, да еще и терять из-за него жилье. Но Саныч подкупал интересным общением и живым умом. Платон ни с кем в жизни так душевно не беседовал, разве что с дядей Олегом. Несколько раз за эти дни Саныч жаловался на головную боль. Он активно опустошал имеющуюся в квартире аптечку, принимая сосудорасширяющие, болеутоляющие и аспирин. Иногда во сне он тихонько плакал. И это трогало Платона. Наконец, пришельца нельзя было отпускать от себя до тех пор, пока не отлажен сбой в Каиссе.

– Я с тобой ловлю состояние потока какое-то, – сказал Саныч. – Это ты – моя вторая молодость. Поэтому я и хотел бы тебя забрать с собой. Тут win-win: у тебя есть энергия, амбиции и интеллект, у меня – тоже интеллект, а еще связи и опыт. Буду честен: я прожил жизнь не самым оптимальным образом. Что-то всегда делал не так. С тобой я чувствую в себе силы это исправить. А ты мог бы избежать подобной ямы. Ведь без меня ты никогда не узнаешь, как не надо делать.

– Даже если я соглашусь… С чего вы решили, что мы просто перенесемся в будущее? Вдруг, например, я постарею? Или какой-то коллапс произойдет, временной феномен с катастрофическими последствиями?

– Я думал об этом. Мне кажется, теория струн вполне себя оправдывает в нашем случае. У меня гипотеза, что я не совсем из будущего сюда попал, а, скорее, из параллельного измерения. Так что и обратно мы прыгнули бы, переместившись в пространстве, но не во времени.

– Только неясно, как это сделать…

– Ну сюда я просто пришел через аномальную зону. Грубо говоря, переночевал в волшебном кургане. Надо еще раз попробовать. Я уже во все готов поверить.

– В каком кургане?

– В Сандовском треугольнике, недалеко от Соболин.

– Невозможно: в районе Соболин все курганы разрыли пять лет назад и настроили там военных баз. В этом районе только несколько сел и община Первой Обители. И еще какая-то тюрьма. Там повсюду блокпосты. Не знаю, как вы вообще там ходили!

– Значит, надо что-то придумать. Мне тут оставаться нельзя. Жить мне тут негде, по Клэр скучаю неимоверно, чипа нет у меня – будут проблемы.

– Давайте вы только побудете со мной еще немного? Мне нужно с вами приехать в Бюро, на Котлин, и со своим чипом разобраться. Без вас не справлюсь – мне нужна персона, на которой программа сбоит. А потом я сразу передам вам все наработки по Маркетинговому Шлюзу Данных!

– Хорошо, без проблем. Заодно посмотрю, как там Бюро.

– Да и выбора у вас нет, если вы по щелчку пальцев не перемещаетесь сквозь пространство. Просто так ходить и искать проходы между мирами у вас не получится без чипа. Так что, пожалуйста, держитесь меня.

– Я же сказал – хорошо!

– Спасибо. Я сейчас пойду и раздобуду продуктов. Потом надо будет зайти в МВД. Мне должны нацепить браслет с временной микросхемой по заявлению Резника. А еще я разузнаю – только надо как-то аккуратно, – что с вашим чипом, точнее его отсутствием, делать. Вы ведь не обительский и на свободе только потому, что система путает нас с вами.

– Но потом ты поможешь мне с поиском обратного пути?

– Помогу! Обещаю. Возьму отгул, и мы поищем аномальные зоны, покопаемся в Интернете, устроим брейншторм. А пока посидите тут. Никому не открывайте. Про эту квартиру никто не знает – беспокоить не будут.

В дверь позвонили.

Потом начали стучать.

Матвей.

13 августа 2035, понедельник, утро

Тревога – разрыв, напряжение между «сейчас» и «тогда». Неспособность людей принять это напряжение заставляет их планировать, репетировать, пытаться обеспечить свое будущее.

Фредерик Перлз, немецкий психиатр, основоположник гештальт-терапии

В понедельник Матвей проснулся уже уставшим. И по мере пробуждения, сопровождающегося клокотанием капельной кофеварки и жужжанием зубной щетки, одну за другой обнаруживал неприятные для себя вещи.

У него была разбита голова у виска – он, помнится, упал и стукнулся о туалетный столик. Собственно, на этом моменте воскресенье заканчивалось одной большой черной дырой в памяти. Которую он никак не мог заполнить. Матвей даже воспроизвел запись с домашнего видеонаблюдения. Но она из-за технического сбоя прерывалась аккурат на моменте падения и возобновлялась только глубокой ночью.

Ожог на ноге воспалился и болел. Пришлось как следует обработать его антисептиком и перевязать. Полегчало. Горсть антидепрессантов и обезболивающих. Полегчало еще. Три чашки подряд крепкого кофе. Жизнь начинала возвращаться, а с ней – и обрывочные воспоминания, выстраивающиеся в голове, как кадры в любимых комиксах.

Он вспомнил про падение рейтинга.

Потом – про события вчерашнего дня, вплоть до ссоры с Настей.

Невесты дома не было. Но ее вещи были на месте. Его – тоже.

Возможно, еще не все потеряно?

Матвей взял телефон, чтобы позвонить Насте. Вспомнил, что связь заблокирована из-за низкого рейтинга. Зато на входящие она работала: с утра было несколько пропущенных звонков из Редакции, два из них – от Лехи.

Телефон зазвонил прямо в руках. Макмэн.

– Привет. У меня не так много времени, поэтому в крупную клетку: какого черта творится с твоим рейтингом? – Голос отца заглушался редакционным шумом.

– Долгая история. Я это… кажется, с Настей расстался.

– Прискорбная новость. У меня для тебя еще одна – ты уволен. Ферштейн?

– Я догадался. – Матвей пытался унять дрожь в голосе.

– И что с этим намерен делать? Есть план?

– Нет. – У Карпова не было не то что плана, но даже мыслей в голове.

– Почему я не удивлен? Ладно. Есть у меня для тебя выход один. Слушаешь, да?

– Да.

– Со следующей недели беру тебя на работу оппозиционером.

Матвей прошел на кухню, положил телефон на стойку и включил громкую связь.

– Короче, мне не все равно на твой статус. Но раз уж ты его потерял, мы это сможем подать под правильным углом, – гремела трубка. – Это не телефонный разговор, приходи в Редакцию.

– Я никуда не хочу идти. Какой еще оппозиционер?

– Ладно, слушай. Тут в начале года темка одна появилась. Когда проводили Генеральную Ликвидацию, то накрыли один заводик неподалеку от тебя. Ну паленая водка, сигареты. Десятки таких ликвидировали. Но именно этот был особенным. Когда завалы разгребли, то обнаружили штаб-квартиру подпольной оппозиции. Десятки трупов и огромный банк данных, стянутых прямо из Каиссы! У этих чухонцев были и бэкдоры, и эксплойты, и своя политическая программа. Даже своя машина пропаганды!

– Я думал, это мы – машина пропаганды.

– Опять ерничаешь? Мы – информационный гегемон. А эти все делали через даркнет, снимали всякую дрянь про нашу Партию. Фальсифицировали не только спирт, но и компромат. И много чего еще.

– Мы-то никогда так не делали, – съязвил Матвей, наливая кофе.

– Да при чем тут мы! Там реально государственный переворот готовили буквально в этом году! И никто ни сном ни духом. Нам чертовски повезло, что их из миномета расстреляли практически по случайности.

– Но я, если что, не причастен.

– Отрадно слышать. Мы начали копаться, провели журналистское расследование. С начала года мы шерстили даркнет совместно с Бюро и ФСБ. И сейчас готовы перехватить всю их аудиторию – тысячи человек! Свято место пусто не бывает, поэтому гидра может ожить в любой момент, как только новые головы отрастут. Оно нам надо? Почему бы нам самим их не возглавить?

– Ты хочешь создать карманную оппозицию?

– Да. И ты тоже войдешь в нее. У тебя рейтинг как раз кстати снизился, к такому отщепенцу доверия-то побольше будет у людей, да?

Вот же Макмэн жук! Любую ситуацию вывернет, как ему нужно.

– Там соберутся ребята из Редакции, разведчики, бюрошники, аппаратчики, эфэсбэшники, – вещала трубка. – Типа под прикрытием. Будете работать спокойно, качать себе лодку, но так, чтобы без последствий. Понял? Искусство в чистом виде! Спецслужбы тебя трогать не станут. Мы сделаем тебе преференции такие, что своего обрубленного рейтинга даже не заметишь.

– Проблема в том, что я никогда лодку-то не качал и не хочу. Я вообще конформист по натуре.

– Слушай… Ты денег хочешь заработать?

– Да.

– А популярности хочешь? Широкой, в узких кругах?

– Звучит классно.

– Ну вот! Значит, ты вполне себе оппозиционер, да? – Трубка зашлась в хохоте. – Ну а если серьезно, то я не понимаю обструкционистов. Они же опасны. Ну хочешь ты поменять что-то в обществе – иди и меняй. Вступай в партии, избирайся, предлагай инициативы в правовом поле. Нет! Им нужно идти на площадях скакать. Или того хуже – экстремизмом заниматься, как те, с фабрики паленки. Ломать не строить, отвергая – предлагай. А что-то альтернатив никаких не предлагают все хающие власть. Поэтому важно – в целях государственной безопасности – взять под контроль всю их инфраструктуру. И кто, как не мы – Редакция, – сделает лучше?

Странная трактовка у Макмэна. С другой стороны, сил сопротивления, построенных не на жажде богатства и популярности, в стране никогда и не водилось. Уж на веку Макмэна-то точно. Ну, кроме этих несчастных фанатиков из-под завалов фабрики фальсификата.

– Хорошо, – сказал Матвей. – Я приду в Редакцию.

– И подпишешь NDA, да?

– Да. А что делать в ближайшее время?

– Мы еще на стадии формирования группы. Пока ты официально безработный. Воспользуйся моментом. Походи, с людьми пообщайся. Составь план-проспект. Попробуй найти источники и выходы на всякие клоаки типа Обители или тюрем. Жди дальнейших указаний.

Повисли короткие гудки.

Матвей воспрял духом. Все мрачные мысли тут же уступили место потоку идей и мечтам о новой роли. Наверное, антидепрессанты подействовали… Как бы то ни было, даже с Настей не все потеряно – что может быть более мужественным, чем работать бунтарем? Такая яркая анархо-индивидуалистка, как Настя, обязательно оценит!

В голове, словно всплывашка от соцсетей, возникло еще одно воспоминание – сегодня в полдень нужно встретиться с тем одноруким, спасшим Матвея из пожара. Он как раз из обительских. Чем не построение связей внутри «клоак»?

Карпов допил кофе уже из носика кофеварки и довольно зажмурился – кажется, настало время удачных совпадений.

– Где я сейчас? Где я скоро буду? – Матвей несколько раз повторил вопросы вслух. Это был отличный способ справиться с тревогой. Ему Карпова научил один гештальт-психотерапевт, который был еще до Таисии.

Слова разлетелись по коридору с двойными рядами рассохшихся бурых дверей и облупившимися стенами цвета хаки – после Великой Отечественной на оборонных заводах оставалось много краски, поэтому во времена Хрущева все красили в синий и зеленый.

Как этот дом вообще столько простоял?

До встречи с Богданом в «Толкающихся уродцах» оставался еще час. Матвей пришел к Морозовским Казармам, зашел в «Париж» и сейчас стоял на втором этаже возле квартиры, адрес которой дал ему Борис Фадеев.

Хоть Карпов уже не работал в Редакции, про эссе о свободе он помнил. И еще вчера утром точно знал, что свобода для него – это гедонизм и стабильность, основанные на обычных человеческих возможностях и уверенном потреблении. Когда все ясно и понятно. Когда ты играешь по правилам и вся жизнь расписана до мелочей на многие годы.

А сегодня что? Он идет в какой-то непонятный бар, чтобы встретиться с одноруким городовым из Обители. А еще сейчас будет выяснять про какую-то девушку, связанную с фэнтезийным миром демонических сущностей. При том что он зарекся это делать – от греха подальше.

Все было туманно. С одной стороны, оставалась надежда на возобновление отношений с Настей. Да и Макмэн предложил хороший вариант продолжить карьеру в роли «оппозиционера». Собственно, предстоящий поход в бар как раз объяснялся стремлением навести мосты с Обителью, найти в ней свой источник и разузнать множество деталей. Для будущей суррогатной оппозиции это стало бы важной информацией.

Но почему Матвей пошел на квартиру, указанную медиумом? Рационального довода не было. Возможно, это был поиск альтернативы. Внутри себя Карпов сомневался в предложении Макмэна – шатать систему, даже понарошку, было опасным занятием. А жизнь с низким рейтингом накладывала слишком много ограничений. Например, перемещаться теперь приходилось пешком. И кофе был взят из дома, в маленьком термосе.

Ограничения… Вот! Матвей вдруг осознал, что существует масса разных правил и установок. С одной стороны, они дарят возможности людям, придерживающимся дисциплины и морали. Со второй – приносят неудобства хаотичной по своей природе части человеческой натуры. И когда чаша с очередными ограничениями перевешивает и неудобств становится больше, чем возможностей, тогда добропорядочные люди и теряют чувство свободы.

Ровно то, что пережил Матвей с падением рейтинга.

Он настолько поразился своей догадке, что тут же зафиксировал ее в телефоне для эссе.

В каком-то смысле вся чертовщина, которую посулил Фадеев – или его демон, кто разберет, – была отдохновением для хаотичной стороны Карпова. Потому Матвею и важно было найти девушку. Ведь девушка – уже неплохо. Особенно если красивая. Сколько ей? Чуть за тридцать? С ней предлагалось освободить своего демона, чем бы он ни являлся. Наверное, это станет хорошим приключением. Матвей получит мистический опыт, разбавит гнетущий формализм текущих жизненных обстоятельств. Мистики-то тут достаточно, со всеми летающими блокнотами и саморазгорающимися пожарами. Ну и «проникнуться добрым нравом» не помешает – иногда этого действительно не хватает в череде дней. И только безработный человек в понедельник утром способен прочувствовать подобное всей душой.

В конце концов это рационально – рассмотреть все варианты.

– Что со мной будет? – спросил себя Матвей.

Да вряд ли что-то страшное случится, если он сейчас нажмет кнопку дверного звонка. Скорее всего, девушки тут никакой и нет. Или ее уже не найти – как-никак, прошло уже двадцать пять лет, и пески времени наверняка сделали свое дело. Если так – тем лучше. Карпов закроет свой гештальт с демонами и мистикой, сможет погрузиться в проект оппозиции и прикладывать усилия по восстановлению помолвки.

Матвей осознавал, что в нем живет и проявляется некое неведомое чувство. Он испытал его вчера дважды. Первый раз – со стариками, когда обругал их, в этом, если задуматься, ведь тоже была свобода воли. И второй – когда неведомое притяжение привело его на порог лавки медиума, вопреки всему разумному, неожиданно для самого себя. То же чувство разгоралось и сейчас.

Чтобы не захлебнуться в потоке мыслей, нужно было сделать прыжок веры.

И Матвей позвонил в дверь.

Потом начал стучать.

Глава 17

Богдан.

13 августа 2035, понедельник

На часах уже было начало первого. Карпов опаздывал. Богдан сидел за стойкой уже двадцать минут, наблюдая за барменом, начищающим бокалы.

– Этот бармен выглядит как лесбиянка, – сказал двойник.

Стриженный под горшок розовощекий парень за стойкой относился к той категории людей, которым в любом возрасте дашь не больше семнадцати. У него были мягкие черты лица, пухлые розовые губы, большущие глаза с длинными ресницами. Образ «лесбиянки» дополняли серьги в ушах и мелированные волосы.

– Надумали, что будете заказывать? – высоким голосом спросил бармен. – У нас сегодня завоз темного лагера. «Обительский», из пивоварен Льва Пистолетова. Восторг, а не пиво!

– Я пока осмотрюсь, спасибо, – ответил Богдан. – Сейчас подойдет мой знакомый и мы что-нибудь закажем.

– Так и скажи, что ты с пустыми руками пришел, – засмеялся двойник.

– Если вы из Обители, то еда и напитки за счет заведения. Не стесняйтесь. – Бармен подмигнул.

– Это какая-то акция у вас?

– «Толкающиеся уродцы» свободен от стереотипов и рейтинговой дискриминации. – Парень посмотрел на свет свеженатертую пивную кружку. – Это во-первых. Во-вторых, бар финансируется из Фонда Обителей и у нас в правилах прописано бесплатно поить всех, кто не может оплатить свою кружку пива.

– У вас прямо алкогольная благотворительность, – усмехнулся Богдан.

– Да просто крутые мужики из общины постоянно здесь бывают. – Бармен перешел на заговорщицкий шепот. – А что? Им деловые встречи проводить нужно? Нужно. В том числе и с не самыми благопристойными людьми. В другие заведения их не пускают, снять помещение в городе никак. Вот и приезжают к нам. А в благодарность щедро спонсируют, чтобы мы могли поддерживать нашу концепцию.

Послышался нарастающий шум самолета, и помещение заходило ходуном. В бокалах, рюмках и кружках посетителей заплескались волны-тягуны, а в баре зазвенели сотни бутылок.

– Поэтому обительских обслуживаем бесплатно, а людей с арестованными счетами – в бессрочный кредит, – продолжил бармен, когда самолет пролетел, и указал на толстенную тетрадь на стойке. – Точно не надумали заказать что-нибудь?

– Пожалуй, я возьму какао, – улыбнулся Богдан.

– Ну раз тут наливают, то мне абсента начисли! – воскликнул фантом.

– И абсент, пожалуйста, – добавил Богдан.

Получив напитки, он пошел в отдельную комнату, к стоящему в углу возле зарешеченного окна большому овальному столу из дерева, окруженному шестью резными стульями. Опять пролетел самолет, и Богдан едва не потерял равновесие, балансируя на шатающемся полу и удерживая в руке чашку какао и стопку абсента.

«Толкающиеся уродцы» вырос из обычной наливайки на первом этаже единственной оставшейся в городе хрущевки. Она стояла в глубине еловой рощи на окраине Твери, возле Мигаловского аэродрома, в нескольких сотнях метров от взлетно-посадочной полосы. Здание расселили по программе реновации: оно было аварийное, все вокруг заросло деревьями – толстенные лапы елей кое-где даже проломили окна и пролезли внутрь помещений. Наливайка тоже должна была съехать, но задержалась – после введения социального рейтинга в нее стали приезжать пропойцы со всего города. Непрекращающийся поток из сотен человек, неумолимый и рьяный. Наливайка начала расширяться и присоединять опустевшие соседние квартиры, прорубая себе просторные дыры в стенах.

На данный момент бар полностью занимал два этажа пятиподъездной панельной пятиэтажки и в любое время суток гудел как улей. А весь третий этаж отвели под «нумера» – многокомнатную гостиницу, в которую, словно мешки, сваливали гостей бара, уже не способных передвигаться. Ветхость дома и несущие стены, как сыр, зияющие дырками, через которые сновали текильщицы, официанты и разномастные пьяницы, делали свое дело – когда над хрущевкой пролетал очередной Ил-76, «Толкающиеся уродцы» колыхался, будто желе, с инфернальным скрежетом перекрытий укачивая посетителей. Как будто им и так не хватало качки в глазах.

Иногда казалось, что все здание держится на парах алкоголя и дыме кальянов, который плотными клубами вырывался наружу и создавал в роще эффект постоянного тумана, пахнущего бананом и клубникой. Заведение на километр разило этим сочетанием.

Бар со странным названием. Бар без рейтинга. Бар на отшибе. Он не мог не обрасти городскими легендами. Рядовые горожане считали, что те, о ком обычно не принято думать, денно и нощно, зимой и летом ночуют лицом в огромных сугробах, рассыпанных по пластиковым столам, ощетинившись шприцами, как дикобразы. Что девки с лиловыми лицами при всей честной, источающей тревожный аромат уксуса публике прямо на полу делают ремейки порнофильмов из подросткового периода все тех же рядовых горожан. Что бармен выходит в центр танцпола и, как из минигана, расстреливает цветастыми шотами всех этих девок, оставляя их умирать под гул вертолетов в голове, полицейских сирен и нездорового смеха. А поутру зомби-женщины оживают и умывают лицо грязью. Потом надевают очки из темно-зеленого бутылочного стекла и начинают искать того, кто оплатит им счет. Взамен они будут тереть его морковку, а потом, возможно, позволят вскрыть их в туалете…

– …в туалете, как пивную банку. И потом забросить им двухочковый в корзину с таким мастерством, какое живет лишь в месседжах хвастунов с сайтов знакомств, – подытожил двойник.

Богдан потягивал какао. На другом конце стола сидел фантом и смаковал свой абсент.

– Абсент тут шикарен! – сказал двойник. – Зря ты не взял себе. Торчишь тут с детским напитком. Смотреть противно!

– Папа всегда говорил: «Трезвость – твое главное оружие. Разум должен быть острым, как бритва. Никогда не обманывай его ни алкоголем, ни табаком, ни наркотиками».

В коридорном проеме возникли трое крепких мужчин в полицейской форме.

– А где пациент? – спросил Богдана один из них.

– Опаздывает, – ответил Морозов.

– Ты сказал, что в полпервого ровно приходить нам. Уже полпервого. Он точно придет?

– Я-то откуда знаю? Я ему что, мамка? Наше дело малое – сидеть и ждать.

– Мы там в гелике уже сорок минут в этой форме преем.

– Ты хочешь сказать, Владыка плохой план придумал? И ты типа отказываешься выполнять его? – с вызовом огрызнулся Богдан.

– Нет! Чего ты начинаешь-то? – пошел на попятный «полицейский».

– Тогда валите в машину, не отсвечивайте. Через час ровно придете. Там решим все. Мне кажется, он придет. Я его задержу до вашего появления.

– Добро. Ты до общины как будешь добираться, Богдан?

– Меня тоже «задержите», как обительского. Типа для проверки. И с вами уеду. Заодно Матвея контролировать буду, если что.

Псевдополицейские удалились.

Через квартирку, где сидели Богдан с двойником, ходили посетители, источающие ароматы алкоголя.

– Что-то тут на редкость приличная публика для такого формата, – тихо сказал Богдан.

Одеты гости были в большинстве своем неказисто. Но достаточно опрятно. Некоторые бомжеватого вида чудаки нацепили поверх застиранных футболок вполне приличные галстуки или бабочки. На иных гостях были шляпы. А на одном – в шортах и майке – даже настоящий черный цилиндр.

– Маскарад какой-то… Прислушайся, – произнес Богдан.

Из хора голосов выделялись обрывки фраз: «Покорнейше прошу прощения…», «Соблаговолите плеснуть шнапса…», «Нет, только после вас…», «Сударыня, как вы смотрите на то, чтобы скрасить мой досуг в нумерах?..»

– Ничего удивительного, Беня. Представь, что ты грязное обоссанное животное, у которого из радостей в жизни – только выпивка. И лишь одно место во всем мире, где тебе нальют, причем бесплатно! Я думаю, ты бы на их месте тоже ходил как цирковая болонка, лишь бы не лишиться такого источника.

– Этикет, который мы заслужили.

– Не тебе осуждать, Бень. Ты-то тут тоже не от хорошей жизни оказался. Сначала Таю убил, потом программиста несчастного. Тебя ищут…

– Опять ты начинаешь, мразь! – Богдан заткнул левое ухо пальцем, а к правому приложил культю.

Гомон бара затих, ничего не было слышно…

– Ты совсем дурак? Я в твоей голове, меня не заткнуть, – вещал двойник в полной тишине. – Тебя ищут следователи, над тобой дурацкий поп какой-то стоит. И ты сюда приехал, чтобы еще одному человеку сломать жизнь. Этот Карпов – нормальный чувак, а в Обители ему точно руку отрежут. Как минимум. А то и на костре сожгут.

– Я не хочу тебя слушать! Владыка сказал, что Карпов точно Демон. Что он проснулся и будет искать Блудницу.

– Ты сам-то когда рехнуться успел?

– Вот вчера тебя не было, а Владыка мне видео показал, где этот Карпов телекинезом блокнот из рук врача выбивает. Я и не поверил бы, но своими глазами видел! Да и ты говорил, что он и есть Демон, а Владыка просто подтвердил. Слишком много совпадений!

– Ну пусть он и вправду демон. Посмотри на этот бар: тут кого только нет. И никто никого не осуждает. Кроме люмпенов и городских сумасшедших, я заметил вполне приличных представителей интеллигенции: пару писателей местных, поэтов, художников…

– Да, я тоже заметил. Сидят, конспирологические теории обсуждают и в шахматы рубятся, бездельники.

– Я к тому, что дерьмо случается у всех. Зря ты Матюху подставляешь.

– У меня выбора нет. Обительских будочников видел? Они уже тут, назад дороги нет.

– Зачем мы их вообще взяли с собой?

– Как, по-твоему, Демона в общину доставить? Владыка все придумал. Карпов придет в бар, чтобы со мной встретиться. Я его тут буду держать, забалтывать, наблюдать, подпою, может. Потом придут будочники, переодетые в полицейских. И по обвинению в поджоге салона задержат Карпова, не вызвав ни у кого подозрений. В том числе и у него самого. Посадят его в машину и увезут в Обитель. Дальше – уже не мое дело. Владыка сказал, что моя роль на этом, скорее всего, закончится.

Богдан так и сидел с закрытыми ушами.

– Пф! Смотри – мамкин ультрас нарисовался! – осклабился двойник.

Сзади на плечо Морозова легла ладонь.

Богдан вздрогнул.

Отнял руки от головы – и в уши полил звон бокалов, пьяные разговоры и гогот.

Пришел Матвей Карпов. В беговых New Balance, одетый в черные джоггеры Stone Island и черную футболку Fred Perry с капюшоном, трансформирующимся в маску. Не то чтобы Богдан разбирался в брендах, но эти были особенные – их часто носили скинхеды, футбольные хулиганы и молодежь, настроенная против Партии. Список таких брендов изучали в академии МВД и на курсах повышения квалификации.

– Богдан, привет! – улыбнулся Карпов. – Насилу вас нашел тут: такие лабиринты… Хорошо, что бармен подсказал, в какой вы комнате. Ради бога, извините за опоздание! Надеюсь, вы тут хорошо время проводите. Я просто ребят с утра одних встретил, новых знакомых. Они что-то долго собирались, и мне пришлось их ждать. Секундочку.

Матвей повернулся к коридору и кого-то позвал.

Вошли двое: крепкий мужчина лет сорока, лысый, устрашающего вида, в обносках, видимо завсегдатай заведения, и молодой парень, похожий на обычного студента, тщедушный, бледный и с кругами под глазами, как у енота.

– Богдан, это мои знакомые. Оба Платоны, – засмеялся Матвей. – Не возражаете, они составят нам компанию? Не могли бы вы заказать выпить всем? Тут, оказывается, обительским наливают бесплатно.

Все начали рассаживаться за столом.

– Это ваш абсент или кто-то оставил? – спросил крепкий мужик.

– Это мой! Ты, лысая задница! – Двойник на минуту куда-то исчез после их появления, а теперь приперся.

Снова.

– Что за дурацкое название – «Толкающиеся уродцы»? – проворчал лысый.

– Это от английского эвфемизма «bump uglies», они так обозначают половой акт. Типа «толкаться уродцами», – пояснил Матвей.

– Вульгарно называть гениталии уродцами, – заметил молодой Платон.

– А мне нравится! – встрял двойник.

– Еле продрались к бару – повсюду ветки срубленные валяются, – продолжил возмущаться старший Платон.

– Это горадминистрация обязала сотрудников бара спилить все нижние ветви в округе, чтобы дроны могли свободно летать и наблюдать. А то слишком густая роща была, – сказал Матвей.

– Я заметил, что тут дроны новой модели летают, с тепловизорами и радиолокаторами, – отметил молодой. – Наверное, в таком дыму обычным наблюдением даже с ночным зрением ничего не распознать.

– Короче, рыгаловка та еще, – заключил старший. – Здоровенная, конечно.

– А по-моему, уютное место вполне. Вы пить что будете? – спросил Богдан.

– Бехеровку! – хором сказали оба Платона.

Богдан окинул их взглядом. Странная парочка. Они двигались синхронно, словно матрица дала сбой и породила дубли. Оба одновременно взялись за пепельницу на столе, несколько секунд каждый тянул ее на себя. Затем одновременно убрали руки, переглянулись, достали свои пачки сигарет, щелкнули зажигалками, затянулись, шумно выдохнули дым и хором зашлись в кашле.

– Братья, что ли? – спросил фантом. – Вроде и разные, а похожи – прям двое из ларца. Мне не по себе.

Богдан посмотрел на двойника и едва заметно кивнул.

– С другой стороны, имена одинаковые. Может, двоюродные… Может, вообще отец и сын? – продолжил двойник.

– А вы родственники? – спросил Богдан.

Платоны опять переглянулись.

– А вы же в МВД работали, Богдан? Подскажите, пожалуйста, вот если у гражданина – исключительно добропорядочного! – вдруг нет чипа, а сам он не из Обители, то что будет делать полиция? – перевел тему лысый.

– А я кофе с коньяком буду, пожалуй, – сказал Карпов.

Раскат грома заставил задрожать стекла в оконных рамах. Послышалось шуршание капель по деревьям. По стенам бара расползались пятна, в соседней комнате по полу побежал ручеек с еловой ветки, вторгнувшейся внутрь здания. За столом сгустилось тревожное молчание. Матвей с опаской посмотрел в окно, пытаясь разглядеть сквозь густые сомкнувшиеся кроны хотя бы крохотный кусочек неба. Пробормотал: «Вроде серое». И вернулся к беседе:

– Хочу дать небольшой контекст, чтобы было понятно, зачем мы собрались здесь. Ребята, – обратился он к Платонам, – Богдан вчера спас мне жизнь! Он проявил гражданское мужество и бросился в огонь. И это при отсутствии у него рейтинга, что делает подвиг особенно ценным. – Матвей повернулся к Богдану: – А ребят я встретил по удивительному совпадению сегодня утром. Представьте себе, я искал одну девушку и пришел в квартиру, где она когда-то жила. Не имея, впрочем, надежды ее найти – слишком много воды утекло с тех пор. А встретил товарища, с которым должен был делать следующий репортаж!

– Ну… да, много, конечно, совпадений стало, – сказал молодой Платон. – Я открываю дверь – вижу Матвея. Я еще подумал: какая же настырная эта Редакция – из-под земли достанет со своими репортажами. Даже вспылил немного. Ну а потом познакомились.

– Еще к совпадениям, – оживленно сказал Матвей. – Ребята такие говорят: «Нам нужно в МВД идти и выяснять кучу бюрократических формальностей», а я отвечаю: «Есть у меня один полковник знакомый, уж он-то точно все знает». И подтянул их сюда. Мне кажется, надо выпить за это. Тем более я хотел угостить всех в благодарность. Богдана – за спасение, Платона – за то, что вызвался сопровождать меня в Бюро. А второго Платона – просто за знакомство…

– Ага-ага, только что-то ты не торопишься угощать. А за наш счет тут наказывал, – съязвил двойник.

Матвей как-то сник, будто услышал фантома, и сказал грустным голосом:

– Хотел бы угостить… но не могу: вчера мне сильно понизили рейтинг и заблокировали счета. По нелепой случайности! Так что даже не знаю, как теперь благодарить…

– Слушайте, я полицейский, пусть и бывший, – сказал Богдан. – Я просто делал то, что должен.

– Кстати, ты заметил, что все время делаешь то, что должен? Даже сейчас выполняешь инструкции, уже от попа, – сказал двойник, потягивая абсент, который не кончался, сколько бы его ни пили.

– Заканчивай уже! – воскликнул Богдан.

– А-а-а, это ваше «мозговое явление»? – догадался Матвей. И пояснил Платонам: – У Богдана какая-то редкая форма галлюцинаций… Кстати! Я понял, как вас отблагодарить! У меня есть контакт замечательного психотерапевта Таисии Мгвамбэ. И я с вами поделюсь. Она вам точно поможет!

С протянутой Карповым визитки смотрела она. Собранные в пышный пучок кудрявые волосы, обнажающая крупные белые зубы улыбка, лимонный воротник рубашки…

– Вот что называется совпадением! – воскликнул двойник.

Богдан побледнел и выронил из руки чашку с остывшим какао. Она разлетелась на осколки.

– Незадача… – пробормотал Карпов.

Оба Платона напряженно всматривались в свои стопки с бехеровкой. Было видно, что им неловко. Подошла текильщица в бикини и поставила на стол стопки текилы всем, а перед Богданом выросла новая дымящаяся чашка с какао. Двойник пустился в пошлые рассуждения о фигурке девушки. Подъехал робот-уборщик и замел клешней осколки с пола в свое чрево. Богдан вспомнил, как недавно в таком же чреве, только большем по размеру, исчезла единственная девушка на Земле, имевшая хоть какой-то шанс разобраться с его тараканами и защитить от назойливого доппельгангера, который был не то совестью, не то сублимацией его, Морозова, собственной извращенности, скрывающейся где-то в глубинах подсознания. Богдан погрустнел и опустил голову.

– Спасибо, – сказал он, дрожащими пальцами подтягивая визитку со стола. – Я запишусь.

– Извините меня, Богдан, – сказал Матвей. – Я тут распинаюсь о том, как мне плохо из-за рейтинга. Что-то прошу у вас. Ребят привел с вопросами… А вам, наверное, тоже очень непросто. Бывают такие моменты, что хочется поддержать человека. Сказать: «Я вас понимаю» – будет верхом цинизма, а кроме этого вряд ли что стоит говорить… Ведь люди обычно делятся наболевшим в надежде, что кто-то встанет рядом с ними в их горе, плечом к плечу. Только такое невозможно: для этого нужно быть в их шкуре, жить их жизнью. Без этого получается то, что получается: у каждого своя беда. Кому-то яхты не хватает, кому-то – куска хлеба. И все мы несчастны вроде по-разному, а по силе переживаний – одинаково.

– Красиво сказали, – произнес Платон-старший. – Вы владеете словом.

Он поднял свою стопку в жесте уважения.

– Да, я пишу немного, мистику и ужасы в основном, – ответил Карпов.

– Я вот никогда не понимал, как вообще люди пишут, – натянул улыбку Богдан.

– Потому что ты тупой, Беня.

– Это совсем несложно, – сказал Матвей. – Все строится на сюжете. Надо заложить необычную ситуацию, желательно драматичную. Вот представьте: человек, самый обычный – любой из окружающих, – приходит домой и рыдает навзрыд часами. Что у него за трагедия? Потом представьте, что есть другой человек. Пусть это будет писатель. Каждый день он приходит в парк, садится на лавочку и думает, наблюдает, представляет каждого встречного приходящим домой и рыдающим. И записывает мысли в тетрадочку. Однажды он умирает прямо на этой лавочке, совсем одинокий. И кто-то из зевак забирает домой эту тетрадку, читает и узнает среди персонажей себя…

– Ага-ага, а потом садится и рыдает два часа. Поздравляем, вы написали тупую слезодавилку для девочек, – засмеялся фантом. – Такую книгу с руками оторвут. Ой, прости, Бень.

– Ну, сюжет – это скелет, не более, – сказал лысый. – Но ведь надо еще все сформулировать, облечь в слова.

– Дело техники, – ответил Матвей. – Мой отец всегда говорит: «Если ты не можешь выразить что-то вербально – значит, ты это просто не до конца понимаешь». Так что ключ тут, скорее, в понимании, а не в писательских навыках.

– Бывают такие чувства, что в словах им попросту тесно, – сказал Платон-младший. – Давайте за писателей поднимем, чтобы не быть банальными.

Зазвенели сосуды.

На столе одна за одной начали возникать крупные лужицы от бурых капель крови. Лысый схватился за нос, извинился и пошел плутать по лабиринту комнат в поисках уборной.

– С ним так бывает, ничего страшного, – невозмутимо сказал Платон-младший.

– Я так и не понял, кем он вам приходится? – спросил Матвей.

– Долгая история. И тоже про совпадения, наверное, – ответил паренек. – Я его встретил, точнее, он меня нашел, в пятницу. Мы незнакомы, но система Наблюдения принимает его за меня. Он живет со мной три дня. Он нездоров: подтупливает иногда, страдает от провалов в памяти и головных болей, в общем… сами видите. И еще у него нет чипа. Сначала я думал, что он из Обители.

– Обительским нельзя так долго находиться в городе, – сказал Морозов.

– Именно. Но факт есть факт. Его никто не ищет – наверное, потому что система его определяет как меня. Он говорит, что переместился из будущего и является мной. В остальном он вроде адекватен и согласился со мной съездить в Бюро и принять участие в отладке инцидента с глюком Наблюдения. Так что я спокойно с ним взаимодействую.

– Вообще, вы и правда чем-то похожи, – заметил Матвей. – В меньшей степени внешне, но куда больше – мимикой, эмоциями, дикцией и движениями.

– Да, вы все делаете синхронно. У вас определенно есть какая-то связь, – поддержал Богдан.

– И это капец как жутко! Он словно твой уродливый близнец! – воскликнул фантом.

– Да. Я тоже заметил. Но вы же не хотите сказать, что он и вправду пришелец из будущего? Вы только вдумайтесь! – горячился Платон. – Я ученый, инженер, а это просто какая-то дичь.

– Возможно. Но я столкнулся с еще большей дичью, – сказал Матвей.

Карпов поведал всю свою историю с демоном. И про страшный сон, и про странное видео от Покровского, и про сеанс с медиумом.

– Бень, а я тут за столом самый нормальный, оказывается, – изумленно сказал двойник.

На середине рассказа вернулся лысый с заткнутыми красной туалетной бумагой ноздрями.

– …Поэтому лично я тоже умерил свой скепсис. И даже готов поверить, что Платон прибыл из будущего! – закончил Матвей.

– Зачем ты рассказал им про нас? – начал выговаривать лысый Платону-младшему. – У нас могут быть проблемы.

– Не будет у нас проблем, – ответил паренек. – Мы в любом случае под защитой Резника. А вдруг эти ребята нам помогут? Матвей, например, нам верит.

– Как они могут нам помочь? Нам надо открыть временной портал или вроде того. А Хронос тут за столом не сидит.

– Матвей говорит, что он демон, – сказал Платон-младший. – И тоже имел дело с некими «кротовыми норами». Мне кажется, что можно рассмотреть такой вариант. Тем более что это связано с фиолетовой грозой, а вы, Саныч, если сопоставить по времени, прибыли сюда как раз в такую грозу.

– Неужели ты веришь во всяких демонов? – удивился старший.

– А чем это хуже перемещений во времени?

– Тем, что перемещения во времени худо-бедно объясняет наука!

– Может, она и демонов объясняет. Просто не добралась еще.

– Не ссорьтесь, пожалуйста, – сказал Матвей. – Я все равно не умею управлять этими норами. Я как раз ищу девушку, которая поможет мне разобраться в себе. И, может быть, впоследствии я научусь ими управлять и даже отправлю вас в будущее обоих. Но шанс на это мизерный – должно произойти какое-то невероятное совпадение, чтобы я нашел ту девочку из десятого года.

– Он ищет Блудницу, – заключил двойник. – Надо этим воспользоваться.

– Возможно, это Клара. Она жила в нашей квартире как раз в это время, – сказал Платон-младший. – Но мне о ней вообще ничего не известно.

– Знаете, Матвей, кажется, некая Клара живет в Обители, – сказал Богдан. – И я слышал, что у нее был такой же кошмар, который вы описали. Если уж совпадения так совпадают, может, доедем до общины? Я сведу вас с ней. Вы все равно ничего не теряете.

Богдан врал. Ни про какую Клару он не знал. Но отец всегда учил, что нужно иметь запасной план. Скоро должны были явиться будочники и силовыми методами доставить Карпова в Обитель. Но эти два недоблизнеца изрядно напрягали и ставили под угрозу все мероприятие: они определенно походили на людей – их Богдан повидал немало за свою службу, – которые на ровном месте начнут качать права, снимать на телефон и сыпать номерами статей, вычитанных в Интернете. Если Карпов согласится поехать искать свою Блудницу добровольно, это все облегчит.

– Пожалуй. Тем более я сейчас собираю информацию про Обитель для одного нового проекта… – сказал Карпов.

Бар опять заходил волнами – пролетал самолет. Лысый неловко дернулся и опрокинул стопку с абсентом.

– Ты! Шар говорящий! – выругался фантом. – Ты опрокинул мое пойло. Ого! Бень, смотри – будочники твои пришли.

Богдан посмотрел в коридор. Там снова возникли трое крепких мужчин в полицейской форме.

– Это не обительские… – пробормотал Богдан.

– Так-так. Вечер перестал быть томным. Я в этом участвовать не желаю. Мне не с руки.

Двойник встал и просочился в коридор, аккуратно обойдя полицейских.

В комнату «Толкающихся уродцев» зашел человек в штатском, высокий и смуглый. Показал корочку – с цифровизации прошло десять лет, все документы и пропуски хранились в чипе, но без ксивы правоохранительные органы не ходили.

– Старший следователь Лавров Эдуард Антонович. Вы Карпов Матвей Максимович?

Матвей робко кивнул. Глаза его расширились в изумлении, он слегка привстал со своего стула.

– Вы подозреваетесь по статье сто тридцать первой в совершении насильственных действий сексуального характера с потерпевшей Карповой Анастасией Максимовной.

– Я никого не насиловал! Настя – моя невеста!

– От нее в систему поступило заявление с цифровой подписью. Она проходит медицинское освидетельствование. Пока Каиссе недоступны записи с домашнего Наблюдения, поэтому приговор еще не сгенерирован. Мы заключим вас под стражу на время следственных мероприятий. Задержите товарища Карпова!

Из коридора, из-за спин полицейских внезапно вынырнули три омоновца в бронежилетах и шлемах, с автоматами наперевес. Матвей свалился со стула и начал отползать. Один из омоновцев схватил его за руки и попытался перевернуть на живот. Карпов в панике оттолкнул его ногой, и тот упал, а сам Матвей вскочил и застыл в ужасе.

Абсолютно непрофессиональное задержание – у Богдана он уже лежал бы лицом в линолеум.

Второй омоновец выхватил резиновую дубинку и сильно ударил Матвея по голове. Карпов рухнул, как тюфяк, плашмя, задев головой стол. Но быстро поднялся и зарычал. Его глаза стали абсолютно белыми! Он ринулся на омоновца, вырвал дубинку и ударил по голове с такой силой, что шлем треснул пополам.

Лицо Богдана вытянулось. Жаль, что двойник опять пропускает все доказательства правоты Владыки. Вот что значило – Демон! Как его теперь вообще доставить в Обитель?

Третий омоновец вытащил какой-то электрошокер – Богдан не разобрал модель: стреляющий, по типу тазера, но не тазер – и отправил в спину Карпова два маленьких зонда. Электроды загудели, тело Матвея задрожало. Но Карпов и не думал сдаваться: он через плечо посмотрел на омоновца – и электрошокер с глухим хлопком взорвался прямо у того в руке. Помещение начало наполняться дымом от горящего пластика. Следователь мышью юркнул обратно в коридор, а из коридора выбежали еще три омоновца.

Между тем Матвей занимался вторым бойцом, совсем пацаном, который остался с неприкрытой головой: половинки шлема болтались на лямках на шее. Одним ударом Карпов вырубил молодого полицейского. Кровь хлынула из разбитой головы парня, и он осел на пол.

Один из свежеприбывших омоновцев передернул затвор калашникова и вскинул его, прицеливаясь.

Богдан, стоящий рядом, быстро сообразил и блокировал автомат, ловко перещелкнув предохранитель. Омоновец попробовал ударить Морозова прикладом, но Богдан ушел с траектории и дернул бойца на себя за лямку бронежилета. И тот завалился вперед, стукнувшись шлемом об пол. Стоящие рядом омоновцы начали паниковать – победившая криминал система совсем отучила их от чужого сопротивления. Они отступили к стенам и лихорадочно зашарили по своей экипировке в поисках хоть чего-то, что могло бы их защитить.

– Идиоты! Не стрелять! Будет рикошет! Газ не распылять! Перед вами полковник полиции Морозов Богдан Андреевич! Это прямой приказ!

– Ты нам тут не указывай, однорукий, – донесся глухой бас из-под одного из шлемов, – из тебя полковник как из козьей задницы труба. Мордой в пол лег!

Послышался гул пролетающего самолета.

В помещении опять началось маленькое землетрясение.

Матвей ринулся на омоновцев и начал их кошмарить, обрушивая ливень ударов в открытые части тела, как будто бойцом спецназа тут был именно он. Состояние аффекта не мешало ему методично разрывать на омоновцах лямки бронежилетов и шлемов с ловкостью ловеласа, расстегивающего лифчик красавицы. Матвей, сверкая белизной глаз, деловито сдирал броню с полицейских и одной затрещиной отправлял их спать. Одному бойцу Карпов умудрился развернуть шлем задом наперед прямо на голове.

Весь линолеум уже был залит кровью. Настоящая расправа.

Промедление могло обернуться трагедией.

Богдан заметил, что бойцы все прибывали и прибывали в помещение. И что на разбушевавшегося дьявола не действовали ни шокеры, ни удары любой силы.

Внезапное озарение пришло в голову Морозова: демон пробудился, когда Карпова вырубили. Поэтому бесполезно было вырубать его еще раз – зато можно попробовать вернуть самого Матвея, чем бы он там ни был, в сознание.

Богдан рванул к висящему в коридоре шкафчику с аптечкой, оттолкнул полицейского в обычной форме, опешившего от всего происходящего, и нашарил на полке нашатырь. Аккуратно двигаясь к Матвею, заходя ему за спину, Богдан зубами открыл пахнущую аммиаком бутылочку. И вылил весь пузырек на свою футболку. В лицо ударила едкая вонь. Богдан подхватил футболку за нижний край, подбежал сзади и нацепил ее, как мешок, на голову Карпова. Футболка затрещала, Карпов заревел. Он развел руки в стороны и, пятясь, впечатал Богдана в стену, царапая свое лицо через ткань, задыхаясь и хрипя. Затем начал приседать, подныривать под Морозова, пытаясь освободить голову от сочащейся нашатырем ловушки.

Богдан резко взял шею парня в захват и запрыгнул ему на бедра, сцепив ноги на его животе. Матвей с повисшим на нем Богданом заметался по помещению. Омоновец, которому до этого Карпов развернул шлем задом наперед, вслепую маша палкой во все стороны, огрел вцепившегося Богдана по голове. В глазах потемнело, висок защекотала теплая струйка. Держать удушающий одной рукой было невыносимо тяжело. Рука ныла, и Богдан понял, что сползает с Демона.

Но тут Матвей стал обмякать и наконец рухнул на спину, придавив всем своим весом Морозова. И начал… плакать. Хныкать. Вяло шевелиться.

Его боевой запал иссяк.

Богдан снял футболку с лица Матвея. И отметил, что глаза его перестали быть белыми, как тогда, сразу после пожара. Они подернулись краснотой воспаления от нашатыря, зато теперь в них снова вплыли янтарные радужки с расширенными и подергивающимися от шока зрачками.

Дальше все было непонятно. Бойцы медленно вставали с пола и, шатаясь, уходили в коридор. Полицейские, обычные, не омоновцы, заполонили всю комнату. Они выводили в наручниках Платонов, одного и второго, которые прятались под столом всю разборку. Матвея тоже скрутили. Он что-то кричал, по лицу размазались сопли. Его били ногами, просто от злости, и заламывали руки. В итоге его, взявши за все конечности, просто вынесли четверо полицейских.

Наконец кто-то грубо схватил Богдана за ворот и прижал лицом к полу. На спине он ощутил тяжесть чьего-то колена. Руку начали заводить за спину, на запястье лег холод железа…

Дышать стало тяжело, голова болела и сочилась красным.

Последним, что увидел Богдан, прежде чем его закинули в клетку автозака, стала бесконечная череда встревоженных, улыбающихся, смеющихся, удивленных, пьяных лиц мужчин, плачущих и прячущихся за их спинами девушек в откровенных нарядах и двойника с грустным лицом, стоящего в толпе. Где-то снаружи огни мигалок судорожными вспышками освещали кроны деревьев и неубранные спиленные ветки, валяющиеся под мерзко моросящим дождем. И не добивали до стоящего в глубине рощи «гелика», будочники из которого так и не успели.

– Я обительский, обительский, обительский… – в полубреду твердил Богдан, пока его сознание подергивалось инеем.

Глава 18

Клара.

13 августа 2035, понедельник

– Так непривычно – вновь видеть кресты на кладбищах, Жень.

Клара стояла у свежей могилы в Лебедево, в десяти километрах от центра Твери. С прикрепленной к широкой дощечке фотографии на нее смотрел молодой парень, щерился крупными белыми зубами, словно был рад ее приходу. Ниже на дощечке была надпись:

Ульский Евгений Сергеевич

06.06.2006–10.08.2035

– Прости, что не приехала на похороны вчера. Я хотела. Веришь, я ведь прямо чувствовала что-то в пятницу. Ночью сон приснился странный. Страшный. Всю пятницу сама не своя была, даже к священнику пошла. Первый раз в жизни! Вот какая тоска накатила. А вечером служка пришел и сказал, что тебя не стало…

Клара смахнула слезы. Облаченная в черное платье-майку до колен, кутаясь в легкую черную кофточку, связанную крючком, она присела на свежевкопанную скамейку, еще не покрашенную, пахнущую деревом. Поправила черную бандану над солнцезащитными очками. Бандана на послеобеденном солнце нагрелась и пекла голову.

– Никак не могла вчера из общины уехать. Только в полдень увязалась с личным водителем батюшки. Он в город нашего новенького подвозил, однорукого. Странный он, этот новенький. И неотесанный: я три часа почти ехала с ними, а он ни одним словом не перекинулся со мной. А я ведь его выхаживала в госпитале! Тут у меня еще от батюшки есть с собой… в дорогу дал. Сказал, что первое дело…

Клара вынула из сумки металлическую тяжелую флягу с коньяком. Сделала глоток, а потом еще семь. Или восемь. Горло обожгло, в глазах появилось легкое убаюкивающее покачивание. Пришло четкое осознание, что она, Клара, стоит сейчас на пороге жизни и смерти, обозначенном кусочком взрыхленной земли под ногами полтора на два метра размером. И за порогом остался ее лучший друг…

– Ну вот. А в городе я поймала попутку – молодой человек на беспилотнике ехал в твою сторону. Но автомобиль не остановился вовремя. Проехал мимо. Завис и просто ехал и ехал. Мы с этим парнем возились с настройками, щелкали все на приборной панели. Возились, возились… В общем, вышла я где-то в чистом поле уже вечером. И только коровы вокруг. И стога сена. Я у тебя всегда была недотепой. Только ближе к ночи поймала вторую попутку. Обратную. И уснула в ней. Почти до Москвы доехала. И потом вот снова обратно добиралась. Голодная, уставшая. Слава Богу, что я наконец до тебя доехала, пусть и поздно.

Еще глоток. Несмотря на будний день, на кладбище было много народа. Все сновали, то и дело проходили мимо, смотрели с интересом на фигуристую девушку на лавочке с флягой в руке.

– Ты бы посмеялся, наверное, сейчас. У тебя такое чувство юмора. Было. Помнишь, как мы с тобой ходили покупать для меня ошейник? Я тогда еще встречалась с тем любителем садомазо-приколов. Не вспомню уже его имени. Мы тогда зашли в секс-шоп, а ты: «Что-то тут дорого все, давай в зоомагазин?» А в зоомагазине нам говорят, типа: «У вас крупная собака?» – а ты такой посмотрел на меня оценивающе и отвечаешь: «Килограммов восемьдесят, крупная сука». Ха-ха-ха. А продавец такой еще спрашивает: «Кавказская овчарка, что ли?» А ты: «Немецкая!»

Клара горько улыбнулась, и то ли прямой луч солнца, то ли скорбь выжали из ее глаз ручеек слез, выбежавший из-под темных стекол очков.

– Я ведь как чувствовала, что тебя скоро не станет. Еще тогда, когда ты мне сделал татушку с полозом. Еще сказал мне, что я пойму когда-нибудь – у меня сразу какой-то холодок по телу пробежал. Не так много времени прошло. И вот я здесь.

Медленно пролетели клином семь дронов, распугав местное воронье.

– Я знаю, что нравилась тебе. Ты мне тоже нравился. Да что там – я безумно любила тебя! Как друга. Даже как брата. Жила у тебя, ты заботился обо мне. А я встречалась с какими-то уродами. С одним, вторым, третьим. Не сосчитать, сколько их было. Извращенцев, маменькиных сынков, неудачников, озлобленных абьюзеров. И вроде ты и был тем самым, идеальным. И рядом всегда. Но не разгоралось пламя. Зато всегда потрескивали угольки уютного камина в моем сердце, обогревая меня, когда мне было горько и плохо. Таким ты был для меня. Таким я тебя и запомню, Женек. Ich liebe dich![38]

Она послала надгробию воздушный поцелуй и сделала еще один глоток дурманящей маслянистой жидкости с дубовым вкусом и запахом ванили, орехов и дождя цветущей весны.

– Хотя иногда ты меня пугал, конечно. Особенно когда надевал эти белые склеры и становился какой-то… диковатый, сам не свой. А меня ведь отчитывал всегда, что склеры вредны для глаз… Или когда оживленно рассказывал в сотый раз ту историю про Демонов и Ангелов. Ты это так убедительно делал, что я верила. В эти моменты ты, обычно серьезный и флегматичный, превращался в оратора или даже оракула. Волосы твои взъерошивались, взгляд становился чужим, в глазах появлялся блеск. Ты говорил про Апокалипсис… А я представляла набрякшие фиолетовым тучи. Молнии, растущие на небе варикозными венами. Яркие шары, с жутким треском летающие повсюду. Гром, заставляющий завывать сигнализации всех машин в городе. И боялась. Я не говорила тебе, но меня от этой легенды почему-то пронзал какой-то первобытный ужас. И каждый раз во время ненастья я подбегала к окнам и всматривалась в небо. Оно всегда-всегда было серым… Но я продолжала подбегать. И сейчас тоже делаю это каждый раз при первых раскатах грома.

Неподалеку послышался гул двигателя. Возле Friedhofstor[39] остановился КамАЗ, похожий на гигантского броненосца, если бы на броненосцах писали «УФСИН». От машины отделился высокий смуглый мужчина с папочкой в руке и подошел к сторожке у входа. Вдалеке, возле съезда с шоссе, из-за деревьев высунул черную морду затонированный гелик без номеров, с погашенными фарами. Через пару минут к нему подъехал мотоцикл с коляской, на котором восседала высоченная и тощая, будто Слендермен, фигура в сером комбинезоне и желтоватом шлеме.

– Только перед моим отъездом в Обитель ты признался, что это был лишь рекламный ход, чтобы клиентов привлекать этой легендой и бить им татуировки с этой символикой. И работало же ведь! Четверть города ходит с предплечьями в фиолетовых грозовых тучах, с демонами, ангелами, блудницами, змеями, Церберами твоими. Мне кажется, в наше время технологий и логики не осталось в жизни места даже мыслям о чем-то… волшебном, сказочном, паранормальном. И людям этого так не хватает. Поэтому твоя идея и выстрелила! Подумать только, ты так искал ее все время! Долгие годы. А осенило тебя после байки, рассказанной каким-то зэком в Сети. Бывает же. Наверное, круто быть творческим человеком – в любой момент тебя может посетить что-то неожиданное вот так.

– Готтгебен Клара Олеговна?

Клара обернулась: возле ограды стоял тот мужчина с папочкой, из автозака. В руке у него была корочка следователя.

– Я вынужден вас задержать, – сказал он спокойным тоном.

– Но я ни в чем не виновата. И вообще – я проживаю в Первой Обители. Просто доставьте меня туда.

– Вы обвиняетесь в том, что нарушили устав взаимодействия с Обителями. Вы превысили время нахождения вне общин. Дается не более суток…

– Я же на три часа всего задержалась! Просто такое дело… – Клара показала на могилу. – Сами понимаете. Я немедленно возвращаюсь в общину и больше не буду нарушать. Простите!

– Не в моей компетенции. Пройдемте.

Клара вылила остатки коньяка на могилу Ульского.

– Sei mir nicht böse[40], Женек. За все прости!

В автозаке уже были люди. Неопрятный мужчина лет сорока в коричневом свитере и потертых джинсах. Худенький паренек с очаровательными усиками, этакий «юноша бледный со взором горящим». Однорукий – в нем Клара узнала своего вчерашнего попутчика, того новенького, вроде бывшего полицейского, – что-то бормочущий себе под нос и напряженно всматривающийся в бронированный бок автозака то с вопросительным выражением лица, то с каким-то… осуждающим, что ли. И полноватый парень с петушиным хохолком из свалявшихся пшеничных волос, одетый по-спортивному и в облегающее, что делало его похожим на жирного ниндзя. Смутно знакомый, но точно не обительский.

Ее новых попутчиков разместили в трех из четырех клеток внутри автозака. Следователь приложил палец к сканеру клетки, находящейся между «ниндзя» и одноруким. Решетчатая дверь отъехала, и следователь вежливым, наполненным почти рыцарским пиететом жестом пригласил ее зайти в комнатушку.

– Каисса уже сформировала приговор по вам, – сказал он, аккуратно закрывая дверь. – Так как вы гражданка другого государства, то вас просто депортируют в Германию. Беспокоиться не о чем: вам дадут достаточное количество марок или евро за счет электронных рублей из штрафа, который мы наложим на Фонд Обителей. А в Германии вас сразу же выпустят, потому что там нет наказания за покидание религиозных общин. Сейчас мы отвезем ваших попутчиков в тюрьму и СИЗО, а вас – в Управление. Оттуда вас отправят уже в аэропорт.

Следователь улыбнулся, вышел из спецкузова. Спросил на прощание:

– Жалобы, претензии к караулу по конвоированию, наряженному от УФСИН по Тверской области, есть?

– Нет, что вы… – растерянно протянула Клара и выдавила улыбку.

– Сделаю, пожалуй, вам кондиционер попрохладнее. Счастливого пути! – весело сказал следователь и закрыл тяжелую металлическую дверь кузова.

Машина задрожала и, переваливаясь на ухабах, поехала.

Кондиционер и правда оказался бы кстати: в кузове была настоящая Backen[41]!

Клара присела на лавку и стянула с себя бандану и очки, затем – кофточку. Глубокий вырез и узкие лямки платья открыли вид на пышную грудь и широкие плечи.

Однорукий прошипел себе под нос:

– Заткнись, остряк. Можешь скромнее быть?

– Вы мне? – спросила Клара.

– Нет, – тихо сказал однорукий и отвел глаза.

Клара огляделась.

Из четырех клеток одна была большая, видимо, общая, во весь левый борт. В ней на длинной лавке сидели мужчина в свитере и юноша. По правому борту – три изолированные клетки поменьше, видимо, одиночные. В одной из них томился однорукий, его приковали наручниками к прутьям за единственную руку. Во второй – «ниндзя», которого упаковали по полной: руки были разведены в стороны и пристегнуты, приваренные к полу кандалы обхватывали щиколотки массивными браслетами. Узник сидел на лавке, а вокруг его груди и живота были перекинуты стальные ленты, прикрепленные к стене болтами.

Клара закинула ногу на ногу, открыв могучие бедра. Она перехватила взгляд однорукого – у него разве что слюна не текла, он пожирал ее взглядом. Мужчина в свитере и юноша перешептывались между собой, и первый украдкой кивал на девушку.

Конечно, ни обстановка, ни повод для задержания не располагали к таким мыслям, но Клара поймала себя на том, что оценивает сидящих мужчин как… мужчин. Однорукий симпатичный, конечно, но однорукий. Мужик в свитере неопрятный и пугающий. Эти двое – точно мимо. Бледный паренек был чем-то похож на Женю – такой же худощавый, с диковатым взглядом, флегматичный. В целом ее типаж. В другой ситуации у него были бы шансы.

Но вот к кому девушку тянуло просто нереально – так это к пухляшу, обернутому как подарок на Новый год. Это было странно, но этот absoluter Antisex, истекающий по́том, залипший взглядом в потолок, вытаращив глаза, притягивал так, словно своим присутствием обращался напрямую к какой-то сидящей внутри Клары животной сущности.

Хотелось выломать решетку и изнасиловать его.

Она не без усилий отогнала неуместные мысли. Почувствовала жар на щеках – должно быть, она сейчас красная как рак. Что не могла отогнать Клара – так это жрущий ее вопрос, где она могла видеть «ниндзя»?

Чтобы отвлечь себя, девушка начала присматриваться и пытаться угадать: что могло произойти и как все эти люди сюда попали? Она вообще любила так… поиграть в детектива, увидеть детали. Скорее всего, была какая-то драка. Пухляш грязноватый, с синяками на руках и лице, на виске – рана. Похожая рана на виске была у однорукого, а его шею и руку усеивали мелкие царапины. У мужчины в свитере шрамы покрывали всю голову, а самый большой, будто застежка на мягкой игрушке, красовался тоже на виске. И хотя уже рассасывались, явно были получены давно и вообще больше походили на послеоперационные, совпадение казалось странным.

– Что теперь со мной будет? – спросила вслух Клара.

– Тебе же сказали – в Германию отправят, – ответил однорукий.

– Я не хочу!

– А по-моему, очень даже хороший вариант, – сказал юноша напротив.

– Ты же из Обители. Далась она тебе, – вторил однорукий.

– В общине я нашла покой.

– Как вообще можно найти покой в таком месте? Никогда не понимал. Люди там даже в город нормально выйти не могут, живут коммуной, денег нет ни у кого, – произнес мужчина в свитере.

– Я не знаю. Покой – это ощущение. Трудно объяснить. Я жила в Дрездене, Бремене, Твери. Вечером подходила к окну и просто слушала звуки. Они меня тревожили: лай собак, пьяная речь, ругань, сигнализации, бьющиеся стекла. Теперь, когда я подхожу к окну в своем обительском доме, слышу шелест деревьев и пение птиц, смех, спокойную речь на разных языках, колокола. Витает запах свежескошенной травы. И шашлыка. Если это не покой, то что?

– Ну не знаю. Мне вот руку отрезали там, например. Может, ты, когда пение птичек слушаешь, крики людей не замечаешь?

Клара хотела было сказать, что сам виноват и что хорошим людям там просто так конечности не ампутируют. Но решила не обострять.

– Богдан, а с нами что будет? Вы же в МВД работали, наверняка уже знаете? – спросил юноша. Было видно, что он напуган: его руки мелко тряслись, шея напряглась, а губы сжались до белизны.

– Смотрите, как нас рассадили: вы двое в общей камере едете, – ответил однорукий. – Девчонку отдельно посадили, это правильно, так положено, чтобы женщины с мужчинами не содержались. Мало ли что у вас на уме… Этого – тоже отдельно, и всего заковали. Значит, как особо опасный числится. Он уже этапируется, считай. Вот что со мной будет – не знаю. Возможно, меня отдельно посадили как бывшего сотрудника: так тоже положено. Если по другой причине – дело куда хуже.

– А что нас в общей везут, это же… хорошо, да? – уточнил лысый.

– За решеткой хорошо не бывает. Но да: конкретно с вами двумя ничего не будет, наверное. Вас просто за компанию задержали. Лишь допросят в Управлении. В драке вы участия не принимали. У вас же все в порядке с чипами?

Значит, Клара угадала – была какая-то драка. И как минимум трое из присутствующих были знакомы между собой.

– Ну вообще-то, у нас как раз проблема с чипами, – ответил юноша. – У меня он сломан несколько дней, а у моего товарища его вообще нет. Причем он не состоит в Обители.

– Ну, значит, поедете после Управления в тюрьму оба.

– Я думаю, что Владимир Романович окажет нам протекцию, – сказал мужчина в свитере.

– Роман Владимирович, – поправил юноша. – Да, какое-то заявление имеется от него, занесено в Каиссу. Я думаю, в Управлении разберутся.

– Остается надеяться, – процедил мужчина. – Из этого автозака дороги назад нет. Бронированный. Полицейские с оружием в кабине сидят. В такой карете мне ездить не доводилось.

– Я тоже первый раз в подобной… ситуации, – соврала Клара, вспомнив свои ночевки в Gefängniszelle[42] по молодости.

– Это еще он не по регламенту сейчас охраняется, – сказал однорукий. – Положено большее сопровождение – дополнительная машина с конвоем. Еще с нами должен ехать кинолог с собакой.

– Чего это они нас так слабо охраняют? – язвительно спросил юноша.

– Формально мы еще не заключенные, – ответил однорукий. – Последнее время штат полицейских сократили – все равно от Наблюдения никуда не сныкаешься. Наверное, не ожидали сопротивления. Мы-то ни в чем не виноваты. А этот вот, – кивнул он на «ниндзя», – был просто подозреваемым. Кто же знал, что он в бешенство впадет. Эй! Как там тебя? Режиссер? Ты же понимаешь, что подставил всех? Ты-то точно на пожизненное уедешь теперь. Еще и я ввязался в эту потасовку, чтобы нас пулями там не изрешетили. Эх… За сопротивление теперь нас всех кошмарить будут, полицейские явно обиделись. Чего? – спросил однорукий, посмотрев на стенку. – Себя на бутылку посади, урод!

Не отводя взгляда от потолка, закованный пухляш поджал губы и шмыгнул носом.

– Не режиссер он – репортер из Редакции, – поправил паренек. – Матвей Карпов. Не ожидали мы такой прыти от вас, Матвей.

Точно! Это же тот руководитель из Университета Редакции, вот откуда Клара его знает. Она помнила его, такого интеллигентного, тихого. А сейчас его этапировали, словно Ганнибала Лектера. Das ist doch verrückt![43]

– А я говорил – не стоит с ним никуда идти, – сказал мужчина в свитере. – А ты типа: «Чего нам в Управление добираться? Попробуем через человека, раз такое дело». И вот – все равно едем в Управление. Такой весь вежливый пришел… «Простите-извините, спасибо-пожалуйста, какой у вас тут сорт кофе интересный». Про свободу рассуждал, эссе какое-то у него… Вот свобода твоя – в автозаке едешь. Свобода – она как пирамида Маслоу: на верхних уровнях сплошная философия – свобода познания, свобода слова, свобода творчества. А на самом низком-то уровне одна свобода – не ехать непонятно куда в наручниках! Черт!

Из носа мужчины побежала кровь.

– Товарищ следователь! Тут медицинская помощь нужна! – крикнул однорукий.

КамАЗ остановился. Через минуту лязгнула дверь, и в кузов зашел полицейский с аптечкой.

Внезапно что-то мощно ударило. Сначала сзади и через мгновение такой же удар спереди. Все, кто был в кузове, кроме зафиксированного Карпова, кубарем полетели на пол. Сначала их бросило в одну сторону, затем – в другую.

Полицейский с аптечкой медленно поднялся с пола. В спецкузов зашли еще двое полицейских.

– Вы вообще сумасшедшие?! – воскликнул однорукий.

Один из вошедших приблизился к тому, что с аптечкой, и приставил к его шее какую-то палку. Раздалось жужжание, и конвоир, вскрикнув, дернулся и упал.

Клара закричала.

– Тихо! Замолчи, слышишь? Никто тебя не тронет! – сказал Кларе однорукий.

В кузов вошел высокий человек в желтоватом шлеме и с рюкзаком – тот байкер с кладбища. На руке у него была нацеплена железяка. Он поднес ее к замку клетки, в которой сидел однорукий.

Это был паверфист – силовой кулак, которым пользовались спасатели.

Звонкий щелчок оглушил Клару. В животе что-то дернулось от громкого звука.

Дверь клетки отскочила. Мотоциклист зашел внутрь, достал из рюкзака увесистые гидравлические кусачки и начал возиться с наручниками. Через несколько секунд однорукий вышел из клетки.

– Вы понимаете, что натворили? Вы же на автозак напали! – выговаривал он полицейским и мотоциклисту.

– Ничто не сравнится с гневом Владыки, – донеслось из байкерского шлема. – Мне нужна миряночка.

Он подошел к клетке Клары. Было страшно. Девушка вжалась в стенку.

Щелчок. В ушах повис тонкий звон.

Дверь отворилась. Мотоциклист поднял черное забрало шлема, и Клара узнала долговязого служку. Симка, или как его там.

– Я никуда с тобой не пойду! – закричала Клара.

– Так! Меня слушать! Никого не добивать! – взял бразды правления однорукий. – Огонь не открывать! Что в кабине?

– В отключке или умерли, – ответил один из «полицейских». – Не разобрать.

– Все быстро эвакуируемся в Обитель. Вы что, геликом на таран взяли?

– Ага. Впечатали их в дерево.

– Гелик на ходу?

– Да, бампер смят, но ехать можем.

– С минуты на минуту объявят план «Вулкан», – продолжил однорукий. – Скорее всего, второй, на задержание банды и особо опасного.

– Ничего, – сказал второй «полицейский», – нам, главное, до блокпостов обительских добраться успеть. Тут полтора часа езды и прямая дорога через лес, мост и две деревни. К ним нет других подъездов. Вся полиция сзади будет, вертолетам в лесу сесть негде. В общину они за нами не сунутся. Вывезем, если не будем останавливаться!

– Тогда ты, – однорукий показал на Симку, – бери девушку и поезжайте на мотоцикле. Но сначала распакуй Демона. Живо!

Долговязая фигура метнулась к клетке Карпова и начала примериваться паверфистом для удара.

– Я не пойду с ним! – воскликнула Клара.

– Тише, тише, – спокойным и дружелюбным тоном заговорил с ней однорукий. – Меня Богдан звать. Мы же с тобой оба из общины, верно? Свои люди. Я тебе гарантирую – с тобой все будет хорошо.

– Я ничего тебе не сделаю, мирянка, – поддакнул Симка.

Щелчок. Он скользнул к Матвею и начал отдирать кусачками железную ленту с груди узника.

– Я тоже не хочу ехать… – первый раз за все время Карпов сдавленно подал голос. – Просто оставьте меня тут. Я ничего не делал, в чем меня обвиняют. Разберутся.

– Да что ж вас уговаривать-то всех надо! – завелся Богдан. – Ты хотела в Обители остаться? Вот – останешься. Владыка все утрясет с твоей депортацией, только доберись до общины. А ты… – Однорукий обратился к Матвею, с которого уже слетели обе ленты и наручники. – Никто с тобой возиться не будет. В Управлении тебе такой ад устроят за то, что ты бойцов покалечил, – ты себе не представляешь. У тебя нет выбора – только в Обитель теперь. Мне что, силу применять к вам, чтобы вы соизволили спастись? А?

– Хорошо, – захныкала Клара. – Я поеду.

– Я тоже, наверное, – пробормотал Карпов, выходя из клетки.

– Мы точно никуда не едем! – подал голос лысый из общей клетки.

– Я вас и не зову, – осклабился Богдан. – Не обессудьте, что при таких обстоятельствах познакомились. Братик, щелкани парням замок, а дальше сами разберутся.

Щелчок. Дверь общей камеры отворилась.

Симка взял Клару за руку и повел из кузова. Девушка послушно поплелась за ним.

Кабина автозака была съедена вековым дубом возле дороги, сзади стоял гелик, всмятку. Чуть поодаль тарахтел мотоцикл. В небе собралась стайка дронов. Где-то вдали звенели сирены. Симка водрузил на голову Клары мотоциклетный шлем, и вся страшная картина обрезалась до окошка мотоочков и окрасилась в их оранжевый цвет. Сирены и жужжание дронов притихли. Клара словно уменьшилась до размера этого пахнущего куревом шлема, спряталась в нем. Она послушно плюхнулась в коляску. Симка оседлал байк, и весь окружающий мир начал отъезжать куда-то направо, набирая скорость.

В гелик загружались Богдан, Матвей, «полицейские». Из кузова вышли юноша и мужчина в свитере. Они с тревогой осматривались по сторонам и провожали взглядами удаляющуюся Клару.

– Я хочу домой, – сказала она внутрь шлема.

– Считай, что ты уже дома, – ответил Симка и свернул на дорогу, ведущую в лес.

Глава 19

Платон.

13 августа 2035, понедельник

– Курить хочу – сил нет! – сказал Саныч, когда они выбрались из автозака.

Разбитые машины, их ошметки на дороге… Все происходящее наваливалось. Словно Платона засунули в ком грязного белья и отправили в стиральную машину. Сплошное кружение, шум и мутные потоки, из которых хотелось вынырнуть.

Он тоже почувствовал непреодолимое желание затянуться.

– Парни, а есть пара сигарет? – обратился Саныч к нападавшим.

– Держи. – Один из них бросил ему целую пачку. – Вы нас не видели, мы вас – тоже! Если что – у нас длинные руки.

Мимо проехал мотоцикл. В коляске сидела барышня, про которую Саныч сказал, что, возможно, это его жена в будущем. По крайней мере, она была очень похожа на некую Клэр и вызвала волну воспоминаний в воспаленном разуме «пришельца из будущего».

Сейчас Саныч стоял и жадно терзал пачку, щедро подаренную псевдополицейским, который сел в машину и уже трогался, увозя Карпова и Богдана.

– Платон, мы тут, я думаю, подождем. Полиция сейчас подъедет.

Кровь из носа Саныча капнула на тлеющий кончик сигареты, зажатой в руке. Раздалось шипение. Мужчина выругался.

Протянул пачку Платону. «Обительские», табачная фабрика Льва Пистолетова. Неплохие на вкус, отдающие махоркой.

– Видели? Местное производство. Если мы выберемся из этой передряги, давайте съездим в Обитель и купим несколько блоков? – попробовал разрядить обстановку Платон.

– Что-то страшновато туда ехать. Вон там какие головорезы. Возможно, и моя будущая супруга с ними…

– Почему вы вообще решили, что это она?

– Не знаю.

– Неужели такое сходство прямо?

– Да кто разберет. Женщины свой облик меняют, как хамелеоны, а уж за тридцать-то лет и подавно. Я себя-то не узнаю, хотя ты рядом стоишь. И непохожи мы с тобой. А Клэр я заново узнал, считай, пару недель назад – не помню, когда мы с ней познакомились и какой она тогда была.

– А татуировка? У вашей… ну и моей Клэр есть змея на руке?

– Нет. Но она могла свести ее.

– А сплит языка?

– А что это?

– Если бы был, то вы не спрашивали бы… Короче, не она это! Обознались вы.

– А я говорю – она! Голос вроде ее. Да и ощущение у меня, понимаешь? Это моя Клэр Девонская.

– А как ее девичья была фамилия?

– Готтгебен.

– Опять же, я ее первый раз вижу. А еще она из Обители – как бы я ее нашел, чтобы жениться-то? Шанс нам пересечься – мизерный.

– Ну вон пересеклись же! – засмеялся Саныч.

Из кузова вылез полицейский. Настоящий, тот, который с аптечкой приходил.

– Вы должны быть в камере, – хмуро сказал он при виде Платонов.

– Так нет клетки! – сказали они хором. – Мы не убегаем!

– Не оказываем сопротивления, не принимали участие в потасовке в баре. И всех, кто с нами был задержан, не знаем, – добавил Платон.

– Черт с вами. Разберемся, – махнул рукой полицейский. Он подошел к кабине, оглядел ее. Девонские старались не смотреть в ту сторону. Уж больно тихо там было. Полицейский достал рацию из кабины и подошел к ним с Санычем.

– Живы еще, – пробормотал конвоир. И уже в рацию: – Нужна реанимация, конвой тридцать-четыре-тридцать-семь запрашивает реанимационную бригаду. Срочно. Также запрашиваю МЧС. Двое раненых. Оба полицейские. Зажаты в кабине КамАЗа. Табельные номера…

Вдалеке кроны деревьев замерцали красным и голубым – приближались машины с проблесковыми маячками.

– Мужики, дайте закурить и полезайте в кузов, в камеру свою, а то засчитают побег, – сказал полицейский. – Что за?.. «Обительские»? Ладно. А откуда у вас зажигалки вообще? Сюда, быстро! Не положено!

Платон и Саныч юркнули в автозак. Уже из клетки Платон крикнул:

– Товарищ полицейский! Товарищ! А как девушку звали, которая с нами была?

В кузов заглянул конвоир:

– А че, познакомиться хочешь? Зря – у нее теперь крупные проблемы будут… Клара ее зовут. И фамилия немецкая – то ли Гебен, то ли Геббельс… короче, Гегебен какая-то.

– Знаете, Саныч, я считаю, что нам все-таки стоит заглянуть за «Обительскими», – задумчиво сказал Платон, вертя сигаретную пачку в руках.

Они сидели в камере предварительного заключения в Управлении МВД по Тверской области. За час они вернулись в город на полицейском «патриоте», прямо с места штурма автозака. Кто же знал, что такой солнечный понедельник уже к пяти вечера превратится в хаотичную кашу с попойками, перестрелками, заключением и встречей с будущей женой?

– Я всегда говорю: стучат – не открывай, – процедил Саныч. – Будут только не-при-ят-но-сти.

Платон примял полупустую пачку и положил в карман серых слаксов. Отметил с горестью, что его бежевая льняная рубашка с коротким рукавом приобрела неприглядный вид, покрывшись пятнами крови из носа товарища, разводами от пролитой бехеровки и графитными мазками сигаретного пепла.

– В смысле – «заглянуть за „Обительскими“»? – переспросил Саныч.

– Я к тому, что нас, скорее всего, сегодня отпустят. Нужно добраться до Обители, она примерно в трех часах отсюда. И найти там Клару и Матвея. Их надо спасать.

– Зачем нам это делать?

– Я вам поверил, что вы прибыли из будущего. Теперь верю, что Клара – моя будущая супруга и вторая половинка. Так почему мы должны оставлять такого родного нам человека в руках этих типов, которые ничтоже сумняшеся берут на таран полицию?

– Я смотрю, тебе понравилась девчонка? – хитро улыбаясь, спросил Саныч.

– Ну… она интересная, да. Хотя постарше меня. Ей, наверное, за тридцать.

– У нас с Клэр разница в девять лет. Еще один балл в пользу версии с будущей госпожой Девонской.

– Вообще прикольно. Парни моего возраста иногда фантазируют, представляют, какой будет их будущая жена. А мне вот довелось точно узнать – какой. У меня смешанные чувства.

Платон замолчал и попробовал посмаковать, что там за чувства у него такие. Было как-то томительно. Болезненно. Захватывающе. Горько. Это одновременно заряжало его на полную, вдохновляло, дарило какую-то смелость и дерзость. Но в то же время оно высасывало его силы без остатка и вгоняло в слабость и траурную грусть. Волнами, будто в Платоне заряжался сломанный аккумулятор.

Парень перебирал картотеку чувств, которые испытал за жизнь. Картотека была совсем небольшой – не такую богатую палитру эмоций, оказывается, переживает вундеркинд, круглыми сутками не отрывающий взгляд от монитора.

Но нужное отыскалось.

В восемнадцать Платон влюбился в одногруппницу. Он тогда уже оканчивал университет. В группе все были на несколько лет старше. И одна из девушек, Инга, заставляла его сердце и дыхание замирать. Он трепетал, когда просто подходил к ней, вдыхал аромат ее духов, рассматривал украдкой. Писал стихи, романтическую мишуру – в стол. Редкой удачей было поговорить с Ингой – переброситься парой-тройкой дежурных фраз по учебе. Но и этого хватило Платону, чтобы построить воздушные замки, в которых они стояли у алтаря. А уж когда им дали один вариант лабораторной на двоих и они сидели наедине после занятий и работали, Платон вдруг осознал, что она – его девушка. На следующий день он увидел, как парень с соседнего потока забирает Ингу на своем автомобиле, как они целуются и он грязно лапает ее за практически обещанный, принадлежащий Платону зад. Ту ночь и следующую юный Девонский не спал. Ворочался до утра. Даже температурил.

Вот! Именно такие чувства он испытал, когда обительские увезли Клару с собой. Один в один!

– Слушай, Платон, ни одна девушка не должна лишать тебя рационализма и логики. Ну куда мы поедем? Такое чувство, что ты влюбился в тень и теперь готов бросаться на баррикады. Попробуй… разнообразить свое общение с женщинами, что ли. Влюбленность губит, знаешь ли.

– Вы сами же говорите, как вам хорошо с вашей Клэр там, в шестьдесят пятом!

– Это другое.

– Да и потом: разве вам не хочется приключений? Сама судьба бросает вам – не только мне – вызов.

– Не хочется. Зачем?

– Вы там говорили что-то про свободу, про пирамиду Маслоу. Почему не забраться повыше? Свобода – это, прежде всего, смелость!

– Да, я согласен. Свобода – это умение называть вещи своими именами, не оглядываясь на чужое мнение. Не бояться сказать, что ты, например, слушаешь определенную музыку, если ты и вправду наслаждаешься ею. Или не стыдиться того, что ты русский. Несмотря на то что спортсмены твоей страны выступают под нейтральным флагом, а неолибералы с извращенной парадигмой с пеленок навязали тебе чувство вины за то, что, по сути, делают они сами. Нужно уметь, глядя в глаза, сказать, что ты не поддерживаешь, например, ЛГБТ, феминисток, бог знает кого еще, если ты им не сочувствуешь и считаешь, что они разрушают общество, а высмеиваемые многими «скрепы», наоборот, делают его здоровым.

– Вот! Вы меня насквозь видите! И вы меня этому должны научить, потому что я… боюсь.

– Я и сам не научился. Тем более то, что ты предлагаешь, – это не смелость, а безрассудство. – Саныч начал загибать пальцы: – Начнем с того, что мы даже не доедем до Обители: у нас из-за катавасии с чипами даже транспорта нет. О! Начать даже раньше надо – нас вообще могут не выпустить отсюда! Еще: что мы вдвоем сделаем против вооруженных отморозков, которыми кишит община? И если мы попадем – а тебя, кстати, даже не пропустят на КПП из-за сбоев в чипе, – как мы найдем там внутри Клару?

– Саныч, ну это же просто религиозная община. Типа монастыря. А не Алькатрас!

– Карпову вообще там самое место. Ты же видел, что он творил в баре? Настоящее чудовище! Зачем такого спасать?

– Он может нас отправить в будущее через портал. Вы же сами предлагали.

– Платон, порталов не существует, – мягким и добрым голосом произнес Саныч. – Это все выдумка. Демоны – схоластический манифест, не более. Ты же ученый, тебе ли верить в такое?

Платон хмыкнул. Было ощущение, что теперь уже неопрятный «гость из будущего», с головными болями и безумными фантазиями, принимает его за поплывшего шизофреника. Поддерживает его рассуждения, но при этом отзеркаливает логику, осторожно переубеждает, говорит подчеркнуто медленно и дружелюбно.

Между тем Саныч продолжил смотреть в глаза и загибать пальцы.

– В-седьмых, допустим, в качестве бреда, что мы их все же спасем, – вкрадчиво говорил он, – пойдет ли с тобой Клара? Вдруг ей в Обители хорошо? И она там в безопасности. С чего ты вообще взял, что ей кто-то угрожает? А если пойдет – куда ей идти? Ее же в Германию депортируют сразу.

– Может быть, я с ней в Германию поеду? Может, стоит?

– Угомонись, Девонский. Ты же невыездной, у тебя секретка. Бюро тебя не выпустит. Если свяжешься с ней – с иностранной гражданкой, между прочим, – то тебя попрут с работы. При этом выезд из страны все равно останется запрещен.

– Скажите, Саныч, вы счастливый человек?

– При чем тут это?

– Вы – это я в будущем. И я не хочу такого будущего!

Саныч застыл, лицо его то бледнело, то краснело, буквально переливалось на глазах. Челюсть отвисла. Он ловил ртом воздух, как карпы в аквариуме супермаркета. Потом шмыгнул носом и отвернулся. «Не был бы ты молодым-неопытным мною, в морду бы получил», «Молоко на губах не обсохло», «Поживи с мое», «Яйца курицу не учат», «Неужели я был таким токсиком в молодости? Ясно, почему мне девки не давали», – то и дело доносилось тихое ворчание.

Обиделся.

Платон покраснел.

– Саныч… Саныч, извините. Я на нервах просто.

– Платон Александрович.

– Да хорош вам! Дуетесь тут… Мы должны вместе держаться. Я к тому это сказал, что вы же наверняка, как и я, всю жизнь работали в НИИ да проекты делали. Мне кажется, в вашей жизни не нашлось места приключениям. Прям настоящим! Может, стоит рискнуть? У меня… и у вас еще не все потеряно. Просто начнем, а там само сложится как-нибудь. Ну ведь никто не ждет, что мы туда приедем. А мы возьмем – и приедем!

– В мое время уже нет ни одной свежей и неожиданной идеи. Если идея стоящая – ее уже реализовали давно. А если нет, то она или нереализуема вообще, или, как говорил Преображенский у Булгакова, является «советом космического масштаба и космической же глупости»! И твоя «неожиданная» идея одновременно и глупа, и невыполнима.

– Полноте, Саныч… Платон Александрович. От вас такое слышать… Это не слова ученого! Мы должны идти и действовать, чтобы… изменить расклад.

– Я сказал – никуда мы не поедем. И тебя я тоже не пущу. Точка.

– Вы мне не отец!

В КПЗ они пробыли недолго, полчаса. Саныч уломал следователя Лаврова позвонить в Администрацию Бюро. После короткого разговора с кем-то высокопоставленным Эдуард Антонович открыл камеру и пригласил задержанных в свой кабинет. Сказал, что нужно просто написать объяснительные на имя главы Управления и они могут быть свободны.

– Вы что, полные тезки? – недоверчиво спросил Лавров, рассматривая написанные корявым почерком объяснительные, в которых говорилось, что оба Платона своевременно сигнализировали о проблемах с чипом лично Резнику, что с Карповым, Морозовым и Готтгебен ранее знакомы не были и никакие криминальные дела не обсуждали, что не принимали участия ни в драке в баре, ни в нападении на конвой.

– Ага! – хором сказали Платон с Санычем.

– Странно это все… – пробормотал следователь.

Дверь в его кабинет распахнулась. Вошел пожилой мужчина в накинутом на алую майку пиджаке, рваных джинсах и высоких белых кроссовках. В ухе у него торчала массивная металлическая гарнитура, в каждой руке он вращал по дорогущему телефону.

– Лавров, какого черта?! – поприветствовал старик следователя.

– Максим Леонидович? Что случилось? – Эдуард Антонович привстал с кресла. В глазах его читался ужас и непонимание.

– Эдик, вы опять щемите свободную прессу? Почему я узнаю, что моего заместителя, Матвея Карпова, объявили в розыск?

– Потому что он изнасиловал гражданку Карпову, избил до реанимации нескольких полицейских, а затем сбежал из-под стражи. Ах да, еще на него только что подал заявление за поджог некий товарищ Фадеев, сейчас мои сотрудники собирают доказательства. А еще есть сигнал, что Карпов принимает участие в экстремистской деятельности.

– Это кто вам все эти сигналы дает? А? – вопрошал старик.

– Инсайдер. А вы что думали – только у вас такие есть? – язвительно ответил Лавров.

Пожилой обвел глазами Саныча и младшего Платона. Остановил взгляд на младшем.

– Так! А этого за что задержали, а? Ты хоть в курсе, что это Девонский – самый талантливый инженер в стране, практически отец Каиссы? Любишь ходить по тонкому льду, Эдя, да?

– Максим Леонидович… – Лавров закипал. Его лицо как-то почернело – наверное, именно так оно наливается кровью у смуглых людей. Глаза буравили старика. Следователь насупился так сильно, что брови сошлись на переносице и, казалось, сейчас поползут к кончику носа.

– Девонского – освободить! – скомандовал старик. – Где Карпов сейчас?

– По последним данным, он двигался в сторону Обители.

– Что ему там делать?

– Его освободили люди товарища Пистолетова. Предполагаю, он с ними.

– Ну Матвей! Только утром задание получил, а уже связался с самой большой обительской занозой, – с какой-то гордостью произнес старик.

Он что-то пощелкал в одном из телефонов и начал кричать в него:

– Але! Отец Святослав? Павлов беспокоит! Ты не в курсе, зачем ребята Льва Ивановича похитили моего заместителя? Не в курсе, да? Ну ты разузнай там, разузнай, родной.

Повесил трубку и выругался.

– Старый дятел! Седьмой десяток идет, а он все сидит рожей светит. Дал бы дорогу молодежи, а сам на пенсии отдыхал бы, да? – обратился Павлов к Санычу.

Тот мелко кивнул.

– Карпов ваш в перестрелке участвует прямо сейчас! – воскликнул Лавров, посмотрев в монитор на столе. – Их перехватили недалеко от Обители, согласно плану «Вулкан-2». Подъехали другие обительские, и сейчас там настоящий бой идет!

– Так погнали на место! Снаряжай там всех своих.

– Пишут, что Карпов и другие отходят в сторону КПП.

– Значит, надо штурмовать Обитель! Спасать представителя СМИ!

– Максим Леонидович! Не положено в Обитель вводить полицию.

– Ты же в курсе, что такое Редакция, да? Свободы журналистские нарушаешь, Эдичка?! Я твое Управление живьем съем!

– Ну а там – Обитель! Там свобода вероисповедания.

– А мы аккуратненько. Зайдем и выйдем. Просто Матвея освободим.

– Ладно. Нашим нужна подмога, – сказал Лавров. И уже в рацию: – Взвод подготовьте и спецтехнику. Выдвигаемся в район инцидента, а затем – в Первую Обитель, оповестите КПП.

– Мы тоже едем, – сказал Павлов.

– В смысле – «мы»? – спросил Платон.

– У меня к вам будет личная просьба, считайте, партийное задание важное. С Романом Владимировичем я все согласую. – Похоже, что Павлов даже не допускал мысли, что ему могут отказать.

Лавров засмеялся.

– Чего, Эдик, а?

– Да я просто подумал: Редакция же не СМИ, а инструмент пропаганды. И Обитель – не религия, а секта. Вот столкнулись жаба с гадюкой! – У следователя начиналась какая-то истерика.

– Эдичка, будешь так думать – закончишь охранником в супермаркете.

Глава 20

Богдан.

13 августа 2035, понедельник

– Бень, запомни: этому Карпову руку резать нужно БЕЗ АНЕСТЕЗИИ! А то он взбесится опять и дел натворит!

– Да ты четвертый раз уже это говоришь! – воскликнул Богдан.

Все в салоне гелика посмотрели на него недоумевающе.

Он, Карпов, двое псевдополицейских и водитель уже почти полтора часа мчали по грунтовой заросшей дороге посреди леса. Автомобиль ехал с безумной скоростью, его трясло и водило из стороны в сторону. Солнце то скрывалось за кронами деревьев, то бегало по черному металлу машины и слепило бликами даже сквозь тонированные стекла.

Богдан был зажат на заднем сиденье между толстозадым Карповым и широкоплечим «полицейским». Двойник примостился на коленях Матвея, приобняв его, то отрешенно смотрящего в боковое окно, то – вопросительно – на Морозова, и безвольно дергающегося вслед за качением машины, будто студень.

– Извините, нервничаю, – произнес Богдан.

Все отвернулись.

– А мне тоже руку отрежут? – безразличным тоном спросил Матвей.

– Конечно отрежут! Будете с Беней в ладушки играть, – засмеялся двойник. – Или – в «Угадай, в какой руке?».

Фантом игриво щелкнул Матвея по носу.

– Конечно нет, – соврал Богдан. – У нас уже давно руки не ампутируют, научились чип доставать через небольшой разрез. Крохотная процедурка – и будем с вами земляками! Никто вас не достанет в нашей Первой.

– Но я же не насиловал никого, не бил. Почему все так?

– А вы думаете, я что-то плохое сделал? – парировал Богдан. – Просто иногда хорошим людям не везет и приходится находить пристанище в общине. Ничего страшного, просто держитесь меня, я все расскажу, покажу. Ну же, веселее!

Матвей слабо улыбнулся. Это здорово, значит, у него подходящий настрой.

Гелик резко затормозил.

– Пресвятые угодники! – воскликнул водитель.

Впереди дорогу преградило толстенное поваленное дерево.

– Надо разворачиваться, – сказал «полицейский» сзади. – Слева объезд есть.

– Тогда придется на шоссе выехать, а там уже спецназ может перехватить. Опасно! – сказал «полицейский» спереди.

– У нас нет выбора. До Обители, конечно, несколько километров, но пешком не дойдем – повсюду топи. Да и собак пустят. Дроны вон летают еще…

– Разворачиваемся! – скомандовал Богдан. – Шмыгнем по шоссе, тут ехать минут десять.

Машина начала аккуратно отъезжать назад.

– У нас вообще есть оружие? – спросил Богдан.

– Да, в багажнике два калашникова, M16, «Узи», несколько макаровых, старенькая мосинка…

– А эта девушка, она тоже из Обители? – спросил Карпов.

– …штурмовая винтовка M4, «Сайга»…

– Да. Она медсестра, насколько я помню.

– А как ее зовут? Она такая неформальная, необычная, – мечтательно спросил Матвей.

– Наверное, с такой сосаться круто, с раздвоенным-то языком, – добавил двойник.

– …пулемет «Печенег». «Тигренок» охотничий есть. Еще какой-то миномет – не помню марку, немецкий вроде. Светошумовые гранаты…

– Я не знаю, как ее зовут. Мельком только видел, – ответил Богдан.

– …Ах да! Ярыгин твой, кстати. Вот – возвращаю. – «Полицейский» извлек из-под сиденья наградное Морозова и протянул его. Карпов боязливо покосился на короткоствол.

– Откуда все это? – спросил он.

– В основном прихожане жертвуют кто что может.

– Слушайте, зачем вам такой арсенал? Им можно маленькую армию вооружить, – спросил Богдан.

– Владыка нам всегда говорит: за веру нужно уметь постоять.

Все в салоне кивнули и зашептали молитвы.

Через пять минут гелик свернул на шоссе и начал набирать скорость.

– Кордон впереди! – воскликнул водитель.

Раздались выстрелы. Где-то недалеко послышался звук летящего вертолета.

Платон.

13 августа 2035, понедельник

Полдевятого. Солнце уже закатывалось за горизонт. Оловянного оттенка, обрамленное деревьями, шоссе приобрело сначала цвет стали, затем – угля, а теперь стало будто железным.

Платон ехал на переднем сиденье джипа с надписью «Редакция» на крыле. Водитель, молодой человек, похожий на восставшего мертвеца, только очень гламурного – с подведенными глазами и бледностью, созданной пудрой, – аккуратно вел машину, держась метрах в пятидесяти от колонны из шести полицейских БТР, утюжащих дорогу перед джипом.

Максим Леонидович и Саныч сидели сзади и договаривались. Саныч торговался, как базарная бабка, громко и нагло.

– Я туда один иду, – загибал он пальцы. – Хотя не собирался. Я знаю Карпова вашего в лицо. Он меня знает. Доверяет. Я его найду и выведу, если что, за… скажем, двадцать.

– Ты туда не один же идешь, да? Вон Девонский с тобой будет. И Алеша с вами пойдет, он фотограф, у него есть удостоверение журналиста, в Обители был несколько раз. И с Матвеем они дружат, есть доверие взаимное. Ты там – чисто для страховки. Даю десять.

– Платона туда не пустят, он снаружи останется, у него чип сломан. А у меня чипа вообще нет. Я за обительского сойду. Плюс меня не так легко отследить будет, если вдруг что. Дайте хотя бы пятнадцать – восемнадцать.

– А Клару выведете, Саныч? – спросил Платон.

– Если она с Карповым, то, конечно, выведу!

Колонна остановилась. Бойцы начали вылезать и идти вперед, вскинув автоматы, перебежками, цепочкой, скрываясь за корпусами БТР, хлопая друг друга по плечу и обмениваясь условными знаками.

Алексей аккуратно подъехал к замыкающему бронетранспортеру, спрятав кузов автомобиля за его массивными колесами. Павлов вышел из машины и, пригнувшись, отправился вслед за полицейскими. Следом, достав фотоаппарат, скользнул водитель. Платон тоже вышел, оглядываясь по сторонам, и пристроился в хвост группы.

Первым, что он увидел, был гелик без номеров. Тот, на котором уехали обительские. Он был изрешечен пулями. По толщине железа Платон догадался, что гелик был бронирован. Большинство пуль оказалось бесполезно. Но потом, видимо, полиция пустила в ход бронебойные патроны. И подобралась совсем близко. Покрытая пулевыми стежками поверхность обительского автомобиля напоминала пчелиные соты. Под ним были подтеки запекшейся крови.

– Чисто! – послышалось издалека.

Неподалеку от гелика стояли квадроциклы. Штук восемь, тоже расстрелянные, пахнущие гарью, мазутом и порохом. Около них лежали накрытые простынями тела. Чем дальше продвигался Платон по шоссе, тем больше таких «мумий» он видел – из-под белой ткани торчали черные мотоциклетные боты и козырьки шлемов. Закончились квадроциклисты – видимо, это и было подкрепление обительских, – начались тела омоновцев. Судя по количеству – пять или шесть, под простынями не разберешь, – полиция одержала верх в этой перестрелке. По крайней мере, квадроциклистов на асфальте, обочине и в зарослях у леса было с пару десятков. Ну и людям в гелике явно не поздоровилось.

Платона стошнило прямо на шоссе. Максим Леонидович с отвращением посмотрел на него, пробормотав:

– Какие мы нежные, да?

Совсем впереди, метров через тридцать, перекрывали шоссе три полицейских «патриота» в ряд, тоже пострадавшие от выстрелов. За ними была бронированная машина «Патруль», на которой передвигаются омоновцы. Возле нее, на обочине, стоял… мотоцикл с коляской! А за ним лежало накрытое простыней тело…

В висках застучали молотки, живот свело судорогой.

Клара?!

Платон кинулся к мотоциклу, расталкивая полицейских. По дороге он дважды спотыкался об раскиданные противоавтомобильные ежи. Падал. Поднимался. И снова бежал, несмотря на предостерегающие окрики.

Он кубарем скатился по уклону обочины, подняв облако пыли. Забежал за мотоцикл и сдернул простыню с трупа.

Это был высокий молодой парень. Его желтоватый шлем с тремя пулевыми отверстиями напоминал шар для боулинга.

Платон ошарашенно осмотрелся вокруг. За «Патрулем» на земле сидели раненые омоновцы и полицейские, а другие омоновцы и полицейские оказывали им первую помощь.

Клары нигде не было.

Платон опять почувствовал рвотный позыв.

– Эдя, если хоть волос с головы Карпова упал – можешь на биржу труда вставать уже сегодня!

– Бойцы с места инцидента сказали, что ушел ваш Карпов в лес. И Морозов ушел. А ранее – Готтгебен ушла, еще до перестрелки, – сказал Лавров, облокачиваясь на броню «Патруля».

Вокруг сновали десятки людей в форме, что-то кричали в рации. Успели подъехать реанимационные машины и стояли, оглашая окрестности переливистым воем.

– Мне плевать на обительских. Нужен Карпов! Это представитель Редакции, – кричал Павлов.

Следователь сжал кулаки.

– Пока оперативно-разыскные мероприятия ничего не дали. Ищем. Они в самую чащу сбежали, там густо растут деревья, – цедил он сквозь зубы. – Лесным хозяйствам, поселковым администрациям, дорожным службам давно дана команда на спил нижних веток в лесах. Но в этом районе никто ничего не делает. Ну и еще тут Обитель, а возле таких общин количество дронов вообще уменьшено, согласно законодательн…

– Собаками ищите, значит! – перебил старик ворчливо. – Тебя всему учить нужно, да?

– Кинологи выезжают сейчас из Твери, через два с половиной часа доберутся…

– А по чипу? По чипу отследи Карпова!

– Сигнал с чипа Карпова отсутствует, обрывается где-то в лесу. У остальных чипов нет. Дроны в том районе какие-то помехи ловят и пролететь не могут.

– За что мы только налоги платим?! Пошли бойцов туда!

– Не положено. Я не буду людьми рисковать, беглецы опасны.

Павлов рвал и метал. Бесился бы так Резник, попади Девонский в заварушку?

Вряд ли…

– Короче, Эдик, делай что хочешь, но чтоб заместитель мой был! В целости и сохранности!

Следователь взорвался. Он грубо схватил Павлова за грудки:

– Слушай, ты! Мне плевать и на тебя, и на твоего преступника, которого ты тут выгораживаешь! Мы сейчас выдвинемся в Обитель и будем там всех нагибать. Абсолютно всех. Но не потому, что ваше превосходительство так изволило. А потому, что мне лично уже надоело, что Пистолетов творит всякую фигню. И что такие, как твой заместитель, могут безнаказанно насиловать и убивать, а затем бежать поджав хвост в Первую, прикрываясь моральными принципами!

Лавров грубо отпихнул побледневшего старика, и тот навзничь упал на землю. Мобильные телефоны посыпались из него, как конфеты из пиньяты. Из уха вывалилась гарнитура, и Лавров с ехидным выражением лица раздавил ее подошвой берца.

– Так! Ориентировка на Матвея Карпова у всех есть? – громко командовал Эдуард Антонович. – Эта сволочь перегнула палку, уже когда дралась с нашими ребятами и калечила их. Вам не обидно?! Приказываю найти его. Разрешаю открывать огонь на поражение. Под мою ответственность. Всех остальных разыскиваемых это тоже касается. Им некуда идти, кроме Обители. Всех сегодня повыковыриваем!

Он повернулся к лежащему редактору, которого пытался поднять Алексей, и усмехнулся:

– Нравится освещать события, журналюги? Завтра некролог готовьте!

Бойцы начали рассаживаться по бронетранспортерам.

Они вернулись в джип.

– Что там за скандал был? – спросил Саныч.

– Даю двадцать пять. И срочно выдвигаемся, – сказал Павлов.

– Я согласен! – обрадовался лысый.

– Лешенька, разворачивай автомобиль. Обогнем общину и заедем с северной стороны, да? – скомандовал Павлов. Он был красным как рак, разве что пар из ушей не шел. Голос его был лающим, хриплым. Платочком он вытирал губы снова и снова. – У нас мало времени. У тебя, – обратился он к Санычу, – его тоже мало будет. Сейчас этот урод, Эдичка Лавров, будет готовить план и перегруппировывать своих. Я этого сыскана… ссыкуна знаю – по-любому еще согласовывать будет с Управлением своим. Это он только в показуху может орать, что-де «под мою ответственность». Мы-то плавали уже… Знаем, где его ответственность! По штанам стекла!

Пока джип ехал, Максим Леонидович изложил свой план.

Полицейские начнут штурм с южной стороны Первой Обители. Если беглецы успели добраться до нее – а за три неполных часа наверняка успели, – то их точно найдут и в лучшем случае осудят. Или пристрелят.

С севера от Обители текла река, через которую была понтонная переправа. А за рекой было шоссе на северное направление – к Санкт-Петербургу. Павлов, как представитель крупнейшего федерального СМИ, имел что-то вроде депутатской неприкосновенности – Платон не разобрал. Поэтому если Матвея удастся посадить в джип, то часов через семь они смогут доехать до Бюро на Котлине, проскочить в сопровождении Платона внутрь. А там Павлов сделает то, что у него получается лучше всего, – договорится.

– Win-win получится! – скороговоркой тарахтел старик. – У вас и деньги будут, да и с Резником я поговорю, чтобы он изыскал способ вас поощрить. Заодно подбросим – вам же туда?

Платон и Саныч переглянулись и кивнули. У Саныча был вид возбужденный, глаза его блестели, как у персонажа аниме. Неужели Платон такой алчный в будущем? Потому что сейчас он вообще не думал о благах. Образ Клары, пережившей сегодня то, от чего лично Платона вырвало два раза, откликался в глубине души, пуская волны дрожи по всему телу. Девушку нужно было найти. Для нее Бюро тоже стало бы шансом. Наверное. По крайней мере, Девонский понимал, что если сможет увезти ее с собой, то никогда в жизни уже не отпустит.

– Видел бы ты свою влюбленную физиономию, – сказал Саныч. – Ты, поди, уже размечтался о Кларе? Ну это даже хорошо. Значит, в одну лямку впряжемся с тобой.

Он хитро подмигнул. Платон зарделся и отвернулся к окну, смотря, как проносятся верстовые столбы, приближая его к Обители.

– Мы или раньше полиции будем внутри, или одновременно с ними зайдем, но с разных сторон. И тут уже будет челлендж: кто быстрее найдет Матвея, – излагал задумку редактор. – Через КПП пройдут Леша и Платон Александрович. Я высажу вас, – Максим Леонидович вежливо тронул за плечо Платона, – чуть подальше. В общину вас не пустят, но зато вы сможете поискать тропинку поближе к понтонам. Она должна быть максимально скрытой от глаз, и чтобы дроны там не крутились. Местные наверняка знают пешие лазейки. Я же до переправы доеду по гравийной дороге и буду вас всех там ожидать. Этот понтонный мост заброшен, раньше военными использовался. У меня есть сведения, что через него возят контрабанду, поэтому Наблюдение там на минимуме. Так что мы свои шансы повышаем при любом раскладе, да?

Саныч поморщился. Вынул три пузырька, купленных Павловым по дороге, извлек и проглотил несколько таблеток. Потом протянул пузырьки Платону.

– Я могу их потерять в Обители. Мало ли что… Пусть у тебя побудут, они мне очень нужны. Плохеет что-то совсем… – грустно сказал Саныч. – Ты мне сигареты лучше дай.

– Как вообще мы в лесу найдемся? – спросил Платон.

– А мы с Алешей тут кое-что из гелика прихватили, – хихикнул старик. – Надеюсь, это все уже успели описать и наш Педуард Гандонович Лавров еще и за утерю улик отхватит.

Платон обернулся: в рюкзаке старика лежали сигнальные ракетницы, какие-то патроны, армейский фонарь, пистолеты и даже пара лимонок.

– Я тоже набрал себе кучу таких девайсов, – кивнул на свой рюкзак водитель.

– Откуда вообще у обительских такой арсенал? – изумился Саныч.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – ответил Павлов.

Глава 21

Богдан.

13 августа 2035, понедельник, несколькими часами ранее

– Как этот жирдяй умудряется так бегать? – запыхавшись, прокричал двойник откуда-то сбоку.

Богдан, продираясь через кусты, держался в десяти метрах от несущегося Карпова. Глаза Матвея было не разглядеть, но, кажется, у того опять началось… его наваждение.

Как только полиция начала обстреливать гелик – огонь открыли в лоб, – Богдан понял, что в машине лучше не оставаться. Он открыл дверь, бесцеремонно выпихнул ногой Карпова наружу. Следом буквально выпал сам. Взявшись рукой за капюшон Матвея, Богдан утянул парня за собой – они спрятались сзади автомобиля, за запаской.

Пули рикошетили от кузова, стучали в пуленепробиваемые стекла, жужжали совсем рядом. Из гелика начали отстреливаться – не покидая салон, открыли двери и использовали их как щит. Ветер отбрасывал на притаившихся сзади белые облачка, пахнущие порохом; после очередного выстрела прилетал рой жалящих мелких осколков стекла. Карпов был на грани потери сознания, бросился на землю, отклячив зад, и трясся как осиновый лист. Морозов пихнул его ногой в бок, чтобы тот хотя бы заполз за колесо.

Богдан слушал. Пули начали вонзаться в гелик со звоном, будто монеты падают в наполненный автомат. Выстрелы прошивали стекла, издавая глухие щелчки. Огонь вели мелкими очередями. Богдан на секунду словно попал в прошлую жизнь, до Обители, когда он мечтал писать музыку, но репетиторы говорили, что слуха у него нет. Но вот определить оружие по звуку Богдан мог на раз: полиция пустила в ход штурмовой автоматный комплекс калибра двенадцать и семь с бронебойными патронами.

Оставшиеся в салоне трое были уже мертвы.

Богдан понял, что прямо сейчас бойцы отделяются от кордона и осторожно обходят их с Матвеем по бокам. Подлетели три дрона с мерцающими камерами. Вынюхивают тут. Высоко над автомобилем завис вертолет.

Три выстрела из ярыгина – три квадрокоптера упали на землю. Конечно, неудобно стрелять левой, но ситуация обязывает…

В любом случае им с Карповым конец. Вертолет начал снижаться. К гадалке не ходи – внутри него уже расчехлялись снайперы.

Богдан стал молиться.

И тут со всех сторон затарахтело. С дорожек, ведущих в лес, вылетали квадроциклы с людьми в черном, сидящими по двое. Седоки тут же скатывались с четырехколесников, укрывались за ними и открывали стрельбу по полицейскому кордону.

В ответ тоже начали палить.

В сотнях метров позади гелика прямо на Богдана с Матвеем мчались несколько полицейских машин, с другой стороны шоссе, замыкая «Вулкан», окружая.

Карпов в панике ломанулся в лес прямо под пулями. И скрылся в зарослях.

Богдану ничего не оставалось делать, как последовать за ним, – кто знает, на сколько хватит неожиданной подмоги на квадроциклах. Несколько пуль прошелестели у ног Морозова, одна прошла вскользь и укусила культю. Богдан рыбкой нырнул в какой-то куст и покатился вниз по склону…

И вот они мчались по лесу сломя голову. Уже почти двадцать минут. Вертолет сначала последовал за ними, но сейчас его не было в пределах видимости, лишь едва слышимый шум винта раздавался где-то далеко.

Карпов петлял как заяц. Но, судя по всему, куда-то стремился целенаправленно – иногда он сворачивал с тропинки, иногда на несколько секунд застывал и начинал бежать в обратную сторону.

Наконец Богдан почти догнал Матвея. И вместе они выскочили к заросшему деревьями холму. Они взбежали на вершину. Там перед ними раскинулась округлая впадина метров десяти диаметром. Будто какой-то великан оставил свою миску посреди чащи. В центре «миски» зияла какая-то нора.

– Курган! – воскликнул Карпов и грузно повалился на мшистый дерн.

Карпов лежал на дерне, не в силах встать. Он был пунцовым, смотрел с испуганным выражением лица, выпучив глаза. Когда он поворачивался, то складки на испачканной землей Fred Perry сочились влагой. Волосы спутались в мокрый комок и напоминали мех свежевымытого котенка.

– Вроде оторвались, – сказал двойник.

Он подбежал к ним спустя минуту, запыхавшийся и красный.

– Вроде оторвались, – сказал Богдан. – Странно, что не видать дронов Наблюдения. Нужно решить, где укроемся. Может, внутри кургана?

Матвей пытался что-то сказать, но ему не хватало воздуха. Он лишь махал руками в отрицательном жесте.

– Я тоже не хочу идти. Дыра здоровая, как у твоей мамаши. Стремно что-то.

– Тут нас рано или поздно найдут, – возразил Богдан. – У нас считанные минуты. Матвей! Ты вообще знаешь, что это за место? Зачем ты привел нас сюда?

– Н… не имею… м… – Матвей взял паузу и начал приходить в себя, – ни малейшего понятия. Просто бежал куда-то, и все. Даже не помню, как бежал вообще. Так перепугался, что сознание на секунду померкло.

– Не-е-ет. Бежал ты именно сюда.

– Просто бежал, говорю.

– Тут все курганы разрушили пару лет назад. Непонятно, как этот уцелел. Шанс найти его в чаще леса – нулевой. Какую цель ты преследуешь, Карпов? – задумчиво спросил Богдан. – Ладно. Сейчас нужно постоянно двигаться. Вставай! Тебя вычислят по чипу, нужно от него избавиться. Ты только не пугайся…

Богдан направил в предплечье Матвея пистолет. Прицелился. Карпов начал отползать, спрятав руку за спину.

– Не надо! Пожалуйста! Нет!

– Хватит-хватит! Бень, ты совсем животное?!

– Стой, der Schächer[44]! Никто его не вычислит здесь! – раздался женский голос.

Все повернули головы на звук: он шел из норы. Через секунду из нее показалась голова девушки, которая ехала с ними в автозаке.

– Ах вот оно что! – воскликнул двойник. – А жирненький-то шел на запах телочки! Селедку почувствовал, ты смотри. Наверное, она тоже вспотела будь здоров… Я бы понюхал!

– Как ты тут оказалась? – спросил Богдан.

– Потом расскажу. Залезайте!

– Уф! Надеюсь, внутри есть вода? А лучше – кофе! – воскликнул Матвей. Было видно, как он обрадовался, что не пришлось ловить пулю рукой.

– Ты совсем дурак? Откуда кофе внутри кургана? – хмыкнул Богдан.

Они сидели на кухне и пили кофе. Богдан, Матвей, девушка – она представилась Кларой – и это чмо – двойник.

Кухня внутри кургана – ну кто бы поверил? Причем кухня вполне приличная: чистая, пахнущая деревом – столы и стулья были сделаны из массива темно-коричневого цвета. Стояла вся необходимая техника. Кофеварка, в которой клокотала вторая порция кофе. Соковыжималка, тостер, несколько кухонных комбайнов. Это не была домашняя кухня. Все, кроме обеденных групп, было сделано из металла, а пол покрыт серой плиткой. Поэтому помещение больше походило на казарменный пищеблок или заводскую столовую. Метров сто, не меньше. Низкие потолки с коммуникациями и вентиляционными люками. Линия раздачи, стопка подносов в самом ее начале, стеллаж с кухонной утварью, колбы с десятками ложек, вилок и ножей. Вход в смежное помещение с горящей неоном табличкой «Для персонала».

На стене красовался плакат в стилистике СССР, на котором бабка в платочке за косу тащила в церковь пионерку. Надпись гласила:

Религия – яд! Береги ребят!

– Откуда столовка в кургане? – недоуменно спросил двойник, рассматривая ровные ряды замороженного мяса, рыбы, креветок, овощей и грибов в гудящей и подернутой инеем витрине прилавка.

Клара щеголяла в толстом махровом халате. На ее голове было накручено полотенце. Вид она имела беззаботный, даже радостный. Она стреляла глазами в Карпова, и щеки ее рдели.

Богдан посмотрел на висящие над витриной часы. Их стрелки шли то по часовой, то против. Морозов, полностью погрузившись в мыслительный процесс, пробовал найти какую-то закономерность. И не находил.

– Пять часов показывают… – пробормотал он под нос.

– Да не смотри на эти часы. Тут все часы и приборы неправильно показывают, – сказала Клара. – В соседней комнате есть табло. На нем точное время. Сейчас начало седьмого.

– Откуда столовка в кургане? – спросил Богдан.

– Тут не только столовка, – ответила Клара. – Еще душевые. Восемь спален. Санитарный пункт. Еще несколько технических комнат. Похожи на лаборатории. Склад есть. Ну и остальное – то, что вы уже видели.

Пока они пробирались за Кларой на кухню, Богдан успел заметить тяжелые металлические заслонки норы, могучие свинцовые перекрытия везде. Грузовой лифт. На нем они спускались два или три этажа. Сразу после лифта прошли по коридору. Тут экономилось электричество: свет их преследовал – включался в том месте, где они были, и выключался автоматически, когда они удалялись. В коридоре этот блуждающий свет вспышками последовательно выхватил надписи «Подстанция», «Бойлерная», «Молебенная», «Операционная» и «Электрощитовая».

Кажется, это был бункер.

– Странно, что ты так просто сюда попала, – сказал Богдан с подозрением. – Место явно не для всех.

– Как раз для всех, – парировала Клара. – Это обительский бункер. И сюда часто приходят из общины. Он доступен всем жителям Первой. По отпечатку.

– Я – обительский, но первый раз слышу о таких бункерах.

– Ты новенький еще. Ну и вообще, надо же интересоваться местом, в котором живешь! Сюда в основном наши диггеры приходят. Полазить. Ниже есть подземелье – в нем мы в пейнтбол играем. Еще ниже – подземное озеро с пресной водой. Тут ребята дайвингом занимаются. Классное место. Немногие про него знают. Но я тут все изучила как свои пять пальцев. Лес тоже. И остальную местность. Как только Симеон увидел, что впереди баррикада – или как это называется? – ссадил меня у обочины. Говорит: «Беги в чащу, к кургану». Ну я и убежала.

– У вас тут прямо парк развлечений, – съязвил Матвей, выпивая четвертую чашку кофе.

– Поживи без Интернета и города – не то придумаешь, – звонко рассмеялась Клара. – А вообще, тут весело. Грибы я собираю вот. Рыбалка тут – закачаешься!

– Ты смотри, как интересно! – Карпов подбоченился и подмигнул.

Клара опять залилась смехом.

Смешно им.

– А ничего, что нас сейчас полиция ищет? – спросил Богдан.

– Полиция не найдет. Это курган-бункер. Особый. Таких еще три штуки есть. Самый дальний – у Соболин, в паре часов отсюда. И еще неподалеку от усадьбы Тухани. Построены курганы на каких-то магнетитных – можно же так сказать?.. Залежах, в общем, магнитной то ли руды, то ли известняка.

– Магнетит, – сказал Карпов. – Магнитный железняк.

– Во ты умный! – восхитилась Клара. – Древнерусские-то курганы посносили. Базы военные построили. Но обительские, когда нашли залежи вот этого магнитного железняка, отстроили на деньги Фонда бункеры. И замаскировали под курганы.

– Зачем? – спросил Карпов.

– Это покрыто городскими легендами. Слышал про Сандовский треугольник? – прошипела Клара, сделав страшное лицо и вскинув руки. Ее халат распахнулся. Богдан прикрыл ладонью глаза, а двойник застыл, открыв рот и генерируя очередной поток похабщины.

– Извините… – Клара запахнула халат и посмотрела на Карпова с вызовом. – Или «городские» тут тоже неуместно сказать?

– Ну… Обительские – корректнее, – ответил Карпов. – Все, что я тут обительского увидел, мне о-о-очень понравилось.

Он подмигнул. Она засмеялась. Богдан почувствовал себя третьим лишним. Двойник изрыгал эпитеты, посвященные грудям, сиськам, буферам, персям. И не мог никак остановиться. Его поток сознания нагнал головную боль, сдавливающую виски. Богдан поморщился и решил сфокусироваться на плане действий.

– Так что за легенды? – спросил он. – И что мы будем делать дальше?

– Ходят слухи, – ответила Клара, – что лично Пистолетов приказал создать бункеры. Чтобы прятать людей с чипами. Ну, до того, как изобрел процедуру… ну ты знаешь.

– Так тут не отслеживаются чипы?

– Не отслеживаются. Мы сейчас глубоко под землей. В толще магнитной руды. Ну и инженеры Первой что-то усилили. Какие-то помехи делают электроникой. Я в этом не разбираюсь. Но если заметили – ни одного дрона в радиусе сотен метров. Планировалось, что люди тут будут жить длительное время. Поэтому здесь все круто оборудовано. Я даже душ принять успела. Еще джакузи и инфракрасная сауна есть!

– То есть ты предлагаешь тут жить? – спросил Богдан.

– Я не против. Но, чур, жить буду с тобой, – подмигнул Матвей Кларе.

Клара покраснела и игриво ударила его. Идиллия.

Богдану стало тошно.

– Нет, что ты, Богдан, – сказала Клара. – Дождемся вечера и вернемся в Обитель через катакомбы. Я знаю путь. Подземный ход выведет нас прямо к южному КПП. Конечно, риски есть, но минимальные – до КПП будет метров двадцать, не больше.

– А полиция может, если что, штурмовать бункер? – спросил Богдан.

– Нет. Тут все защищено. Заходить могут только жители Первой.

– И как мы скоротаем пару часиков? – спросил Карпов, теребя подол халата Клары.

Та показала язык и поводила кончиками туда-сюда.

– О! О! Можно я скажу?! – воскликнул фантом.

Богдан отправился бродить по лабиринтам подземных помещений. Было невыносимо смотреть на эту приторную парочку. Клара все время смеялась, Карпов отпускал какие-то плоские шутки и явные намеки. Морозову все это не нравилось. Ситуация, когда задание Владыки еще не выполнено, на хвосте полиция, а двойник тараторит без умолку, не располагала к веселью и легкости. С другой стороны, если все так, как расписала Клара, то беспокоиться не о чем – курган был самым безопасным местом, в котором Богдану довелось побывать за последние несколько дней.

Отчасти Богдан завидовал Матвею: дурно пахнущий, обезумевший от погонь и перестрелок мажор сумел выбраться из передряги, да еще и найти Блудницу, с которой мило ворковал сейчас на кухне. Даже кофе запрошенный получил по щелчку! Если подумать, то Демон сейчас был куда ближе к своей цели, чем Ангел. Хотя и Ангел подобрался вплотную к своей.

Как этому Карпову вообще удается все?

– Да ладно тебе, Бень. Мне тоже не по себе от этой парочки. Просто отпусти ситуацию, настройся на то, что Владыка наградит тебя совсем скоро. Может быть, даже сегодня вечером.

– Уж больно легко все у Демона получается.

– В плане общения с девушкой? Ты что, ревнуешь?

– Нет, тут другое. Почему у меня так не выходит? Почему таким, как Матвей, все так легко достается? Вот у меня с Таей не срослось.

– Что-что? Теперь это так называется? «Не срослось»?

– Не передергивай! Ты понял, о чем я.

– Понимаешь, между двумя людьми противоположного пола всегда есть момент, когда надо подсечь. Это как рыбалка. И клюет у всех. Даже у такого хмурого типа, как ты, Бень. Просто нужно распознать это мгновение, и все. Ты же ходил на тренинги по пикапу? Там есть кинестетика – как и когда правильно телку щупать, там, тискать. Но это фигня полная! Лишь техника, которая помогает делать нужные шаги вовремя. А вот понять, когда момент настал, – это талант. Либо есть, либо нет.

– Так как распознать этот момент? – задумчиво спросил Богдан.

– Кто бы знал… Но именно умение распознать и отличает успешного у баб мужчину от такого, как ты. Я думаю, нужен настрой. Ловить волну, что ли… Ну знаешь, когда ты покупаешь себе галстук-бабочку и начинаешь замечать в городе других в таком же галстуке. Магия.

По подземелью разнеслись недвусмысленные женские стоны.

Двойник многозначительно покивал.

– Ладно, Бень, – сказал он. – Опять весь секс достался не тебе. Ну хоть рука у тебя осталась… Ладно-ладно. Шучу. Сегодня все равно обоих сдадим попу. В руки. А там я, так и быть, дойду с тобой до монашек.

– Я не могу уже это слушать. Пойду прерву их!

– Да ладно, Бень, чего ты! Это могли быть мы с тобой. Ну не прям ты и я… того. А мы с кем-то, кто тебе подошел бы. Вроде Таисии. Когда ты уже научишься жить дальше? Эта ампутация руки – символ твоей новой жизни. И ты начинаешь ее вполне достойно – выполнив задание главного местного воротилы.

– Меня смущает то, что Карпов прямо чувствует эту Клару. Умудрился ее найти в лесу – наверняка опять Демон перехватил управление, ха-ха-ха. Между ними просто есть химия. А свою теорию с моментами можешь на свалку нести!

– Бень, вся «химия» – это вещь для дамских романчиков. Не существует ни страсти, ни «химии» – только нужное поведение, чуть-чуть везения и правильный момент.

– Именно что химия!

– Ага-ага. То-то они сейчас смешивают эту химию с физикой. А ты тут втихаря грустишь и завидуешь, вуайерист увечный.

– Как бы то ни было, они прошли все базы и сделали хоум-ран. Лев Иванович говорил, что Демон ищет Блудницу, чтобы соединиться с ней. Что дальше будет? Чего ожидать теперь?

– Ну… секс – еще не полноценное «единение», я думаю. Но за развитием их отношений нужно бы проследить. С другой стороны, я не думаю, что они успеют дойти до какой-то действительно важной вехи. Просто дай Матюхе ее спокойно дотрахать и стартуйте уже в Обитель.

Глава 22

И в воздушный покров улетела на зов

Навсегда… О, Влюбленность!

Ты строже Судьбы!

Александр Блок,

«Королевна жила на высокой горе»

Клара.

13 августа 2035, понедельник

Кларе уже доводилось заниматься сексом в полевых условиях при первом знакомстве. Необходимое и достаточное условие было соблюдено: она недавно приняла душ. Мужчины заводятся быстро, с пол-оборота. Вспыхивают как спичка. В то время как женское желание разгорается медленно. Подобно дровам в камине или углю в мангале. Эта стремительность противоположного пола всегда завораживала Клару. Она читала где-то, что так устроено природой. Самец должен всегда с ходу ловить нужный настрой, чтобы быть готовым размножиться.

Матвей нужный настрой поймал. Он неистово брал ее прямо на обеденном столе. Не сказать, что парень был хорош как мужчина. Но он старался. Движения его были какие-то дерганными, нервными, тревожными. Как у девственника в первый раз. Но оно и понятно: то, что они все пережили сегодня, ставило под вопрос не только качество der Geschlechtsverkehr[45], но и сам его факт.

Поразмыслив, Клара вытряхнула из себя Матвея, спрыгнула со стола и почти дзюдоистским движением раскатала обалдевшего увальня на столе, как тесто. Затем вскарабкалась на его бедра сверху и произвела повторную стыковку. Стало если не лучше, то точно ловчее. Вид перед парнем, должно быть, открылся невероятный.

Воистину, секс – лучшее лекарство от стресса. Это стоило того – запустить тяжелый маховик плотских удовольствий, чтобы он достиг момента инерции, снимая тревогу и подпитывая тем самым следующий заход. Они запустили его дважды, прежде чем вернулся Богдан и приказал собираться.

На Клару навалилась сладкая истома, граничащая с абсолютной ленью. Когда не хочется вообще ничего. Мысль о том, что нужно куда-то идти и день еще не закончился, внушала почти ужас. Клара медленно слезла с Матвея. Даже не удосужилась надеть обратно халат. Пошла в душевую, как Ева по райскому саду. Оставила своего то ли Адама, то ли Змия-искусителя лежащим на столе практически бездыханным. Со спущенными штанами и блаженно-придурковатым выражением физиономии.

Клара подмигнула Морозову, тот покраснел и отвернулся. Какой скромный.

Душ. Холодный. Горячий. Холодный. Мощный, как те струи дождя из сна. Потоки пены стекали и уносились по желобу вдоль ряда душевых кабинок. Клара во весь голос напевала «Spielmannsfluch»[46], пританцовывая.

В общем, в случившемся для Клары не было ничего необычного. Необычным было глубокое послевкусие. Непохожее ни на что из испытанного ранее. После таких схваток Клара всегда ощущала небывалый подъем настроения, стремительно рвущиеся наружу откуда-то снизу живота улыбки и смех. Взрыв гормонов и эмоций. Стремительно переполняющий, словно пена из как следует встряхнутой банки с газированным напитком. И столь же стремительно заканчивающийся. Клара обожала это ощущение. Оно всегда перерастало во влюбленность. А влюбленность, говорила девушка, намного вкуснее и лучше любви. Говорить-то она говорила, но, положа руку на сердце, Клара ничего про любовь не знала. Потому что к ней нужно привыкать с детства. Но не было ни детства… ни любви.

То ли от грустной, выхваченной из череды других мысли, то ли от избытка эмоций, то ли от событий этого понедельника, то ли от осознания самого факта очередного бесполезного дня с его нуарной Existentialität[47] из глаз Клары побежали ручейки. Слезы принято прятать в дожде, но она спрятала свои в горячем душе.

Новое чувство пугало. Пугало тем, что его невозможно было выразить словами и осмыслить. Пугало новизной. Пугало так, как пугает мысль о том, что забыла выключить утюг или газ, когда уже отъехала на приличное расстояние от дома. Пугало иррациональностью. Пугало рациональностью: если это слово на Л, то дальше все равно пути нет – с Матвеем ее не связывало ничего, кроме животного притяжения, химии. С одной стороны, он не в ее вкусе. Полноват. Потный и не очень мужественный. Вредный, потерявший свои очки по дороге, но все равно остающийся в них, разглядывая окружающее через искажающие линзы. Карпов привык к лучшей жизни. Ее любимая Первая, ее товарищи, нравы и увлечения были для него, скорее экзотикой, нежели бытием. И сама Клара была для него, наверное, охотничьим трофеем. Утешительным призом на сафари для богатеев. Что она могла дать ему, интеллектуальному, успешному, богатому – видно, что богатому, – кроме своей души, которой грош цена? Это с другой стороны.

– Клара! Выходи давай! Время! Выдвигаться нужно! – крикнул Богдан.

Она вышла из душевой. Чтобы не смущать его, Клара обмоталась полотенцем. И все равно поймала на себе хищный, раздевающий взгляд. Так вот оно что: не от смущения и скромности он прятался от наготы Клары. Все это время он прикрывал рукой собственную наготу – этот взгляд. Наполненный злобой. Пугающий и голодный. Пронизывающий, как стылый осенний ветер. Клара видела раньше такой взгляд в глазах самых отчаянных детей в приютах.

– Богдан, я быстро переоденусь. Который час? – спросила она.

– Восемь десять. Наступают сумерки. Как быстро мы доберемся до КПП?

– За двадцать минут максимум. Богдан, прости меня за то, что смутила тебя своим поведением сегодня. И Матвея прости тоже. Ты нас спасаешь. С нами в одной лодке. С тобой спокойнее. Я благодарна тебе. Батюшка говорил, что в Обители у меня дом, сестры. И братья. И, глядя на тебя, я понимаю это теперь.

Она обняла его. Он смутился, на щеках появился очаровательный румянец.

– Люди помогают друг другу жить, Клара, – сказал Богдан. – Все в порядке. Замяли.

За двадцать минут мужчины успели переодеться в камуфляжные футболки и шорты, обуться в легкие кеды болотного цвета – все это нашлось на складе. Богдан долго возился с одеждой и шнурками. Не привык еще к отсутствию ведущей руки. Клара потянулась было пособить, но тот отогнал ее беззлобно: «Папа говорил, никогда не стоит привыкать к помощи, всегда отрабатывать самому».

Из подходящего по размеру облачения для себя Клара нашла только форму медсестры – бирюзовую рубашку и хлопковые брюки. Ее и надела.

Они спустились еще на один этаж, в катакомбы. Прошли по хорошо знакомому ей скальному проему, украшенному сотней разноцветных выстрелов из пейнтбольных маркеров. Как будто Джексон Поллок гостил в Обители и оставил свой след. Наверное, ему бы тут понравилось.

Как Клара и обещала, путь до выхода из кургана занял ровно двадцать минут. За это время они промчали несколько километров на дрезине на магнитной подушке. Вдоль покрытых граффити камней. Вдоль нескольких просторных вестибюлей, похожих на станции метрополитена, – с толстыми кирпичными колоннами, мозаиками, крупными плафонами.

На одной из таких «станций» стоял бронзовый памятник Льву Ивановичу, в натуральную величину, без постамента. Цельнометаллический Пистолетов тыкал пальцем прямо в проезжающих, как дядя Сэм: «I want you!» Смотрел по-отечески строго. Борода его вздымалась. Лысина была отполирована добела десятками рук – люди в общине хоть и были религиозны, но в приметы тоже верили. Считалось, что если потереть лысину Владыки, как его называли в Первой, то это принесет удачу.

Путь наверх был разломан. Или не достроен. Лифт не работал. Эскалатор стоял. По его железным рифленым ступеням пришлось идти пешком. Матвей запыхался и ощутимо хромал – видимо, агрессивная сексуальная схватка далась ему нелегко. Весь путь он был отрешен и задумчив. Пару раз он робко брал Клару за руку, и девушка чувствовала, что его рука холодна и слаба.

Пройдя по эскалатору наверх и взобравшись по вертикальной лестнице, они оказались в небольшом помещении перед массивным железным люком. Настало время выходить.

Богдан заметил проход в смежную комнату с надписью «Дозорная». Зашел туда. Вход закрывала металлическая дверь со сканером отпечатков. Богдан боязливо поднес руку к сканеру. И дверь отворилась. Внутри мерцали десятки экранов, как у охранников в супермаркетах. На всех экранах транслировалась однообразная картинка – кусок гравийной дороги и лес, лес, лес. При этом изображение двигалось постоянно, аж в глазах рябило.

– Кстати, тут можно оценить обстановку. Молодец, что догадался! – похвалила Клара.

– Тут камеры развешены везде, выходит? – изумился Матвей.

– Судя по тому, что изображение меняется, – это что-то другое, – сказал Богдан.

– Батюшка попросил инженеров перепрошить пару десятков квадрокоптеров, – пояснила Клара. – Так что некоторые дроны в лесу – наши. Не городские.

Богдан несколько минут наблюдал за происходящим на экранах.

– Смотрите! – показал он пальцем на один из них. – Полиция! Они группируются. Видите фигуру с мегафоном? Это командир сейчас инструктаж делает. Жаль, звука нет. Но суть одна: они готовятся к операции. Может, они бункер штурмуют?

– Бункер укреплен, – ответила Клара. – Они его даже открыть не смогут. Die Feste![48]

– Ну и Обитель им штурмовать нельзя, – сказал Матвей. – У них строгий запрет. И никто не пойдет на подобное.

– Они совсем близко. Но при этом не двигаются. Нужно срочно идти! – сказал Богдан.

– Давайте тут останемся? – предложила Клара. Она только сейчас поняла, что Матвея за стенами Первой не ждет ничего хорошего. Девушка аккуратно отвела Богдана в сторонку и зашептала ему:

– А Матвею в Обители тоже руку отнимут?

– Тебе лучше знать – ты же в этом регулярно участвуешь.

– Я не хочу туда идти теперь. Мне жалко Карпова.

– Не дури, Клара! – зашипел Богдан. – Если сегодня полиция поймает твоего мальчика нового, то завтра его поджарят на электрическом стуле. У него нет выбора. Зато с тобой будет в Обители жить. Круто же?

Клара вздохнула:

– Ладно, ребята, нужно двигаться в Первую. Батюшка всех нас спасет.

– Почему вы так надеетесь на вашего «батюшку»? – спросил Матвей. – Что в нем такого особенного, что ваши люди не стесняются нападать на полицейских и вступать с ними в перестрелки? Вы вроде несильно религиозны, не фанатики. Но волю этого человека выполняете беспрекословно!

– Матвей, тебе просто нужно с ним пообщаться, – сказала Клара и поцеловала парня.

Клара.

13 августа 2035, понедельник, вечер

– Клара Олеговна, дочка, неси инструмент, – скомандовал батюшка.

Будочники на южной КПП предупредили, что у Матвея есть ровно сутки, чтобы решить вопрос с чипом. То есть до девяти вечера завтрашнего дня.

Кларе это было несвойственно, но она уже примеряла на себя фамилию Карпова. Воображала, что уже с завтрашнего дня ее жизнь – и его тоже – изменится. Они будут жить вместе. Гулять. Купаться. Она наконец-то не будет одинока. Оставалось пережить эту «процедурку».

Глупость, конечно, но… Ums Denken kann man keinen henken![49]

– Все будет хорошо, Матвей! – подбодрила она.

Его уже переодели в голубой больничный халат. Парень явно волновался и не подозревал, что ему предстоит. А может, наоборот, подозревал.

Когда подошли санитары и начали его закреплять на операционном столе ремнями-фиксаторами, Матвей сжал челюсть и кулаки. Из глаз покатились слезы. Но он молчал. Лишь то и дело обращал к Кларе взгляд, полный мольбы и отчаяния, смешанных с ужасом. Янтарь в его глазах возбуждал и манил, несмотря на ситуацию. Наверное, такой цвет будет у их детей… когда-нибудь.

– Покрепче мотайте! Еще! – командовал Богдан, который пришел в госпиталь вместе с ними. Батюшка тоже был тут. Иванов попросил его надеть халат вместо привычного камуфляжа. Пара служек дежурила у входа, но вскоре была прогнана зычным голосом Льва Ивановича. Из немедицинского персонала остался лишь Морозов. Он и продолжал командовать санитарам:

– Да! Точно! – Богдан посмотрел в пустой угол операционной и кивнул. – Ни в коем случае не делайте анестезию. Лев Иванович! Скажите, чтобы не делали анестезию!

– Хорошо, сын мой. Я прослежу, – степенно ответил батюшка. – Я думаю, что твоя миссия окончена. Ангел победил! Завтра можешь прийти ко мне во флигель. Тебе будут даны значительнейшие преференции и блага, о которых побеседуем отдельно. Обещаю: тебе вернут пожертвованную десницу!

– Да это парням спасибо, я-то что, – покраснел Богдан. – Они храбро вступили в схватку с полицией и отбили нас. Благодаря вашему авторитету. Матвей как раз спрашивал сегодня – чего это вас так люди слушаются?

Богдан посмотрел опять в сторону, буркнул тихо, Клара едва расслышала: «Я не знаю, что такое десница».

– Матвей Максимович, нарекаю тебя сыном своим, – обратился батюшка к Карпову. – Нет в том никакой загадки. Я просто всегда держу слово мое. И слово мое увесисто, как пушечное ядро. И сильно, как оно же, но выпущенное из Царь-пушки! Кстати, про обещания: Богдан, держи таблеточки от мирянина Покровского. Светило психотерапии. Даст Бог – окажется когда-нибудь с нами тут. Как только примешь, то юродивость твоя умственная пропадет в течение суток.

Батюшка извлек из халата пакетик с двумя ярко-фиолетовыми пилюлями. Морозов взял их дрожащими руками, пробурчал под нос: «Пока, сучонок!» И тут же проглотил.

– Вот это стремление! – похвалил Пистолетов. – Что, Клара Олеговна, сосватаем тебе Богдана? Смотри, какой мужчина. Боец!

Лев Иванович рассмеялся так, что задрожали инструменты на столе, хирургическая пила под столом, сам стол. Матвей, примотанный к нему, тоже задрожал, но, кажется, сам по себе. От страха.

Иванов взял тонкий металлический щуп, похожий на термометр для мяса, – магнитный излучатель – и приложил к предплечью Матвея. Тот вздрогнул. Щуп запищал. Рука Матвея начала краснеть – внутрь нее набирались нанороботы.

Богдан подошел к батюшке и поцеловал его руку.

– Лев Иванович, разрешите мне приступить к отдыху. – Богдан показал на культю: – Я в ампутации уже участвовал.

На этих словах Матвей начал дергаться и кричать. Он оглушительно ревел и требовал его немедленно отпустить. Иванов запихнул ему в рот комок марли и прижал ручищей.

– Ступай с Богом, сын мой, – сказал Пистолетов Богдану.

– Лев Иванович, точно без анестезии? – спросил Иванов, напрягшись от криков.

– Точно.

– Если честно, батюшка, мы с мирянином Карповым уже имели блуд сегодня, – призналась Клара. – Можно нам отмолить наш грех? И, может… вы нас обвенчаете?

Она закусила губу и поежилась. Что она вообще несет? Должно быть, сейчас Матвей думает, какая она тупая и сколько всего навоображала себе… Она украдкой взглянула на Карпова. Он перестал дергаться. Изумленно смотрел на нее. Его мычание из-под лапищи Иванова оборвалось. Эта внезапная тишина – вот что было самое тяжелое!

– Ну правильно! – повысил голос Лев Иванович. На секунду Кларе привиделось, что его зрачки закатились и глаза стали белыми. Но он моргнул, и все оказалось на месте. – Ты же Блудница! Как ты собралась отмолить Апокалипсис? А этот Карпов, – батюшка схватил с операционного стола моток кислородной трубки, – самый настоящий Антихрист!

Владыка подошел к столу, оттолкнул Иванова и ловкими движениями начал наматывать трубку вокруг головы Матвея, перекрывая ему рот. Карпов сначала опешил, а потом вновь попробовал было закричать. Но опоздал – оставляя красные следы, тонкий шланг из ПВХ врезался в губы Карпова, и парень был способен лишь мычать. И судорожно дергаться.

Клара обвела всех взглядом. Все в операционной застыли. На их лицах читался страх. Богдан на секунду остановился в дверях. Улыбнулся во весь рот. Он прямо торжествовал! И затем растворился в проходе.

– Тише-тише, демон, – злобно говорил Пистолетов. – Сейчас мы решим вопрос с твоим чипом. А как только робот увезет твою нечестивую длань за порог нашей Обители, мы устроим тебе веселую ночку. Уже готовы кресты, святая вода, колья и факелы. Помнишь про мое слово? Так вот, мое слово таково: ты эту ночь не переживешь!

Батюшка сделал еще два размашистых движения, примотав голову Матвея к операционному столу. Иванов отмер, поднес широкую панель с дисплеем к предплечью пациента.

– Лев Иванович! Все нанороботы в сборе. Можем начинать.

Ассистент Иванова Петров, тощий и мелкий старикашка, кошачьим движением нырнул под стол и достал хирургическую пилу. Нажал кнопку. Раздалось жужжание.

Клара кинулась на колени:

– Батюшка! Помилуйте нас! Это же просто Матвей! Он безобидный! Не берите греха и простите наши!

Пистолетов взял Клару за горло и рывком поднял ее в воздух. Сдавил шею, словно клешней. В носу что-то пискнуло, и Клара почувствовала на губах теплую змейку солоноватой жидкости.

– Помилуйте… – хрипела девушка. – Wo ist Ihre Barmherzigkeit?[50]

– Никто тебя не помилует. Блудница! Ты у меня вообще можешь забыть о свободе. Посажу тебя на цепь в подвал монастыря.

Размашистым ударом по лицу Владыка отшвырнул от себя Клару, словно куклу.

Она сидела на кафеле операционной. Холод от пола и сквозняка заползал под рубашку. Клара посмотрела в сторону. Там лежал поднос для инструментов, упавший во время возни. Из отполированного железа на нее взглянула несчастная девушка. Не Блудница. Мученица! По ее щекам было размазано красное, словно помада. Кровь.

– Выбесила меня эта грешница. Замените медсестру. И начать процедуру! – Голос Пистолетова гремел со всех сторон.

От подноса до Клары по полу протянулась дорожка из хирургических инструментов.

Зажим Кохера изогнутый.

Зажим Бильрота прямой.

Парочка из сцепленных прямого и изогнутого «москитов».

Крючок Фарабефа.

Зонд желобоватый.

Иглодержатель.

Скальпель лежал ближе всех. Рукой можно дотянуться…

Глава 23

Платон Александрович.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Платон всегда побаивался сумеречного леса. А сейчас они с Алексеем шли через него. Было без малого десять, когда они наконец-то протопали по узким тропинкам до длиннющей стены, окружающей Первую Обитель.

На освещенной белыми фонарями забетонированной площадке у стены, рядом с пожарным щитом, торчала колонка, под которой натекла приличная лужа. С пунцовым, как грудка снегиря, лицом Леша жадно хлебал воду из пригоршней и издавал тихое, почти плачущее «уф-ф-ф» после каждого глотка.

– Алексей, у вас что-то лицо покраснело, – сказал Платон, сменяя его у водопоя.

– Это я обгорел, – неприветливо буркнул фотограф. – Мы же кучу времени провели на солнцепеке на месте штурма автозака.

Они провели там от силы двадцать минут, а «солнцепеком» фотограф назвал лучи закатного солнца. Какой чувствительный этот Леша. Он что, совсем из студии не вылезает? Девонский окинул взглядом сначала спутника – в черных джинсах и черном худи в вечерние плюс двадцать пять, – потом себя, со стороны, в колыхающемся отражении в луже. Платон не обгорел. Все такой же белый, как сальный свечной огарок. Ничего не меняется… Он провел рукой по лысине. И почувствовал пеньки отрастающих волос. С момента аварии Платон каждый день брил голову, исчерченную шрамами. Он боялся, что волосы отрастут очагами и скальп с островками каштановых волос и бледными участками кожи будет напоминать футбольный мяч. Но с тех пор как Девонский шагнул в прошлое, бритье головы стало менее приоритетным. И Платон скучал по тому недавнему времени – дня четыре назад? – когда бритье было важным делом.

Вдалеке заухала сова.

– К добру или к худу? – громко спросил Платон.

– Угу, – ответила сова.

Они двинулись искать северный пропускной пункт.

– Почему никто не прищучил эту Обитель за соро… за десять лет? – спросил Платон Девонский Леху, пока они пробирались по вырубленной полосе с исполинскими соснами с густыми кронами по одну руку и бетонной стеной пяти метров высотой, с колючей проволокой и вышками с автоматчиками – по другую. За стеной общины громоздилось что-то огромное и отсвечивающее фиолетовым.

Вышки стояли каждые пятьдесят метров. С них за Платоном и Алексеем наблюдали пристально. Нет, не через прицелы. Но достаточно красноречиво, чтобы сразу понять – шутить тут не будут.

– А за что? – удивленно спросил Леха.

– Ну, секта… и все такое.

Фотограф засмеялся.

– У нас в стране как положено: если некое комьюнити не нарушает прав других граждан и не эксплуатирует чье-то беспомощное положение – инвалидность, там, или малый возраст, – то пускай самоорганизовывается как угодно. А сюда люди сами пришли, сообразно личностному миропониманию. Голодовки и аскезы не устраивают, за медицинской помощью в критических случаях обращаются, даже санавиация своя есть. Преступлений внутри нет вообще! Проводятся регулярные проверки детей соцслужбами. Детей тут почти треть населения.

– Тут очень вольно трактуют религиозную догматику, как мне показалось. Неужели это никого не оскорбляет?

– Не-а. Обычно общины берут за основу какую-нибудь дичь вроде уфологии, парапсихологии, экстрасенсорики. И вообще, в любой момент все ее члены могут просто сигануть со скалы. Или отравиться. По приколу или если разглядят приближающийся конец света. Но Обители вроде Первой, наоборот, стараются или строго придерживаться официальных позиций церкви, или не транслировать конфессиональные взгляды вообще.

Платону вспомнился диковатый Аркат Ли с кафедры теологии и уфологии.

– Но я по телевизору видел…

– Это все ширма. Просто чтобы закрыть общину от притока людей. И немного попугать обывателей, чтобы были более послушными. Я в Редакции работаю – я знаю.

Мрачный Леша как-то повеселел. Видимо, ему просто нравилось что-то кому-то рассказывать, вести репортаж. Наверняка в Редакции-то он только щелкает кадры.

Платон Девонский за свои пятьдесят два года еще ни разу не был в Обители. А может, был, просто амнезия все стерла… Все, что он знал про Первую, – она связана с религией, почти секта. Здесь странные люди, которые предпочли остаться без чипа и цифрового следа, пожертвовав комфортом цивилизованной среды обитания. Платон считал Обитель одним из видов трудовой колонии, не более. Почему? Потому что люди тут бесплатно работали и были ограничены – в покупках, в приеме гостей извне, в посещении городов, в телекоммуникациях. Чем не ИТК?

Клэр, его супруга, была не согласна – не далее недели назад они как раз обсуждали Обители. Она говорила, что вот-де обительские-то отказались от чипирования еще сорок лет назад. А из нас, городских-продвинутых, капсулы извлекли только в конце пятидесятых. Говорила, что люди в общинах имеют волю, нравственность и самоорганизацию. Что они могут сами что-то делать, а не тащиться, куда перст политиков Союза укажет. Что поддерживают исторические корни, возрождают ремесло, культуру, искусство. В то время как современные горожане без доставки, такси и маркетплейсов и дня не протянут.

«Обезьяны тоже не чипированы. И в условиях дикой природы себя хорошо чувствуют!» – парировал тогда Девонский и победно удалился.

– В общем, там сложная идеология у них, – продолжал Леша. – В Обители есть приходы, а есть – община. Приходы – это отдельные комьюнити, разбитые по вероисповеданию. Православные, католики, мусульмане, иудеи. Ну и более мелкие. Они строят внутри свои церкви, обряды проводят, молятся. А вот община – это все население Обители, которое активно коммуницирует между собой на принципах взаимопомощи. Уставом Обителей запрещена религиозная тематика и символика вне приходов, чтобы не провоцировать рознь. Это работает. Все уживаются мирно. Захотел пообщаться про религию – иди в приход, территориально они как микрорайоны в городах. Вроде несложно.

– Какая-то утопия. Почему тогда в стране такая междоусобица? Все друг друга оскорбляют, сами оскорбляются, враждуют.

– Потому, что наша страна многоконфессиональна и разрешены любые религиозные проявления. Создание Обителей тому пример. Сами Обители тоже многоконфессиональны, зато любые религиозные проявления запрещены за пределами церквей. Вот и вся разница.

– Я все равно не понял…

– Я тоже – это Матвей говорил. Короче, обычно общины строятся на том, что содержится в Священных Писаниях. А тут построили на основе аджайла[51], перенятого у программистов. Там ведь тоже разные команды как-то должны взаимодействовать между собой эффективно. Это Пистолетов как раз придумал заимствовать. Все его психом считали, а глядите – работает!

– Действительно, звучит бредово. К религии приплести технические спецификации…

– А Пистолетов и обратное делал! Он как-то возглавлял отдел кадров, еще до пострига. И набрал эйчаров в Свидетелях Иеговы. Они три полных штата программистов захантили, самых талантливых выцепили. По своим методикам.

Леха опять рассмеялся.

Они прошли через КПП, где их тщательно обыскали люди в полицейской форме. Вместо нашивок «Полиция» на груди у них были металлические жетоны «Обитель № 1». Погоны будочники не носили.

– Держитесь меня, – сказал фотограф. – Я тут сто раз был с Матвеем.

За воротами КПП раскинулся поселок. Платон удивился. Он ожидал, что община похожа на русскую деревню века так девятнадцатого – с покосившимися деревянными избами, часовнями, колодцами. Жителями с блаженным выражением лица. Ну максимум – на военный городок с рядами одинаковых, зияющих малюсенькими окнами-бойницами серых бетонных параллелепипедов, окруженных бетонными же серыми стенами, закатанных по периметру серым асфальтом, под серым небом и с проглядывающей кое-где ржавчиной пожухлой травы.

Ну максимум!

Однако перед Девонским простирался вверх холм. Снизу он казался по меньшей мере Олимпом, Асгардом, Синаем. Крутой, почти вертикальный косогор террасировали, так что он напоминал длинную, уходящую в небеса лестницу, окруженную мерцающей лиловой дымкой. Но на самом деле холм был не таким высоким, если сравнивать его с гигантскими соснами, окружающими Обитель. Не больше девятиэтажки.

Ступени выдавались из склона на десять метров, нависая друг над другом. Их поверхность дробилась на одинаковые небольшие участки, огороженные низенькими каменными заборчиками. На каждом участке росли двухэтажные дома, жмущиеся друг к другу, как грибы в грибнице. Они имели шестигранную форму и издали напоминали здоровенные соты. Крыши упирались в верхнюю ступень. Дома послушно окрашивались в фиолетовый оттенок от идущего откуда-то из-под земли освещения, что означало, что их собственный цвет – светлый и нейтральный. Скорее всего, бежевый. Их украшали веранды, балкончики с растениями, широкие окна.

– Тут плотная застройка, – пояснил Леша. – Большие семьи. В одном доме обычно живут несколько поколений одновременно, по десять – пятнадцать человек.

Платон только сейчас прислушался и понял, что за холмом раздается приглушенный стрекот вертолетов.

– Почему холм подсвечивают фиолетовым? – спросил Платон.

– Это ультрафиолетовые лампы. Причем самих источников совсем немного, и они находятся где-то за холмом.

На горизонте тянулась сплошная кромка из свечения.

Леша продолжал рассказывать, впадая в раж:

– Хоть местные власти и стараются, чтобы община была полностью автономна, из собственного производства тут только фермы, ремесленные лавочки, пошив одежды да пиво с сигаретами. Вот для ферм и придумали такую архитектуру. Все, что вы видите, – по сути, гигантский колхоз. Земли муниципалитет выделил немного. Поэтому построили искусственный холм и разместили на нем – и в нем – частные хозяйства для жителей. А огороды с теплицами – внутри ступеней, в основном вертикальные, и их необходимо освещать. Для этого построили систему особых зеркал, которые отражают ультрафиолетовое излучение, не поглощая его, как обычные. Система управляется искусственным интеллектом, не Каиссой, который регулярно поворачивает эти зеркала, чтобы ни один участок, вертикальный или горизонтальный, не оставался без света. А еще есть искусственный дождь, агрономы распыляют его прямо с вершины холма. Также построили сложную систему водостоков, чтобы влага попадала даже на закрытые от дождя участки.

– Неужели вчерашние горожане так шарят в фермерстве, что сделали холм и обжили его? Сколько времени на это вообще ушло?

– Всего полгода. Вы правы, никто не смог бы обжить эту землю, потому что сюда далеко не фермеры бежали от Цифровизации. Но деньги решают. Власти просто взяли средства из Фонда и возвели поселок. Например, все домики тут просто распечатаны на принтере. Постройка каждого – дело нескольких часов. А потом их просто привезли и рассадили по ступенькам. Дома сделаны из смеси шлака, глины и специального жидкого материала. Вышло что-то вроде пластилина, а принтеры просто придали ему нужную форму – на воздухе эти конструкции высохли и затвердели. Неплохо, кстати, держат тепло. Я тут был зимой.

Алексей подошел к припаркованному возле КПП квадроциклу, сел на него и жестом позвал Платона присоединиться.

– Тут все общее, – продолжил фотограф. – Поедем в основную часть поселения и поищем Матвея. Осмотримся как следует.

Леша завел мотовездеход с кнопки на руле, и они поехали наверх.

– Здоровенный холм отгрохали, конечно, – сказал Платон, увлеченно глядя на уплывающие за крутой подъем шеренги домов, похожие не то на перевернутый яичный лоток, не то на зубы в деснах. Он присмотрелся: зеркала у самой земли больше походили на снежные сугробы, поворачивающиеся время от времени на пластинах, переливающиеся, как блестки на стриптизершах.

– Это что! Они еще и реку сделали искусственную, – через плечо вещал Леша. – Мы, если повезет, поедем через нее по понтонам. Река Обительская.

– Ну холм понятно – земельные площади экономят. А реку-то зачем?

– Они ее выкопали под большим углом, чтобы она получилась бурной. Где мы переправляться будем, там еще нормально, но ниже по течению – хлещет, как из брандспойта, почти водопадами идет. Для этого порогов нарезали и дамб наставили.

– Зачем? Сплавляться на байдарках от скуки? – хохотнул Девонский.

– Они там две ГЭС построили небольших. Вырабатываемой ими энергией всю общину питают.

– Вот жуки!

– А то! Обитель вообще очень технологичный эко-поселок. Хотя сами жители уже деградировали в плане электроники. Тут особенно нет Интернета и связи. Власти считают, что цифровизация очерствляет и приводит к нервным заболеваниям.

– А ультрафиолет-то, наверное, тоже не очень полезен?

– Зато все загорелые. Да и из дома тут мало кто выходит. Ну и повреждения ДНК – спасибо постоянному излучению от зеркал – как бонус!

Леха загоготал. Платон же помрачнел – вспомнил про трюки с генами, устроенные его организму в Бюро.

Это было несмешно.

– Короче, главы Первой Обители решили повторить своего непосредственного руководителя. За шесть дней не справились, чуть подольше вышло. Ну да и община – все-таки не весь мир. Хотя… для жителей, может, и весь.

Через несколько минут они выехали на вершину холма.

Характерный стрекот стал громким: над другим, куда более похожим на обычный, коттеджным поселком, лежащем на пологом склоне, зависли три вертолета ФСБ. Они высвечивали прожекторами десятки двухэтажных, больших по площади загородных домов из кирпича, стоявших бок о бок, как воины в фаланге. Поселок смотрел на Платона своими черепичными квадратными крышами.

Весь городок исчерчивала белая песчаная дорога. Она была тут самая большая, но едва ли ее ширины хватило бы для проезда двух автомобилей. Еле втиснувшись на эту дорожку, стояли в разных местах бронетранспортеры. Шесть штук. Большие и жирные жуки, заползшие в муравейник. Чуть выше горизонта небо заливало красно-синим светом. Сирены были едва слышны за шумом вертолетов, зато несколько раз воздух прорезали отчетливые автоматные очереди. Скорее всего, предупредительные.

Из летающих машин по веревочным лестницам спускались люди в камуфляже. Поселок был хорошо освещен уличными фонарями, но сновавшие по нему тени с автоматами были едва различимы, словно привидения.

– Ну вот, как заказывали, – сказал Леша, несколько растерявшись. – Прищучивают. Довольны?

– Я не думал, что Обитель такая большая! – воскликнул Платон. – Где мы найдем Карпова? Да и как его тут искать, если полиция штурмует?! Пошли назад.

– Нет, – спокойно ответил Леша. – Если уйдем сейчас, то уже никогда его не найдем. Предлагаю пойти в гости к моему знакомому. Там отсидимся, подумаем, составим план. Он через два дома живет. Полиция пока сюда не добралась. Они снизу вверх будут идти, каждый дом обыскивать. Да и нет тут Матвея нигде.

– Где он вообще, по-твоему?

– Неправильный вопрос, сразу видно – первый раз в Первой. Надо искать Пистолетова. Он тут вроде местного Информирования – вмиг скажет, где Матвей.

– А где этот Пистолетов?

– Не здесь. Скорее всего, в коттеджном поселке.

– А разве Обитель – не коттеджный поселок?

– Есть еще один, за пределами стен, глубоко в лесу. Там искусственный пруд отвели от Обительской. И огромные дома стоят, в современном стиле, отделанные мрамором. Чуть ли не виллы. Пистолетов в одном их них живет.

Леха быстрым шагом устремился вниз по улице. Поселок, который был как на ладони секунду назад, скрылся за широкими крышами ближайших таунхаусов. Платон едва поспевал за фотографом. Тот прошел между домами и вывел Платона на задний дворик.

Перед Девонским открылась пасторальная картина: на сложенной из круглых бревен веранде стоял журнальный столик и плетеное кресло-качалка. В кресле сидел мужчина неопределенного возраста. Лицо его было словно вырезано из дерева, с четкими линиями, греческим профилем. Седые космы были заплетены в дреды, седая борода – схвачена серебристым кольцом с рунами. Из-за крайней худобы одежда – белые майка и шорты – казалась мешковатой. Из нее торчали палками загоревшие, шоколадного цвета руки и ноги, тонкие и жилистые.

Мужчина чаевничал и читал Кинга.

На стеклянной столешнице громоздился самовар, в который наверняка влезало не одно ведро воды. На нижней полке столика стояли десятки глиняных чашек явно ручной работы: некоторые были столь нелепыми и неаккуратными, будто их делали дети. Платону почему-то сразу пришел на ум образ больничной столовой с хаотичным нагромождением посуды.

Одна из чашек, самая большая, была в руках мужчины. Он прихлебывал из нее какой-то коричневый отвар и умиротворенно смотрел на «пейзаж» – кирпичную стену соседнего дома в паре метров от веранды.

– Это Варфоломей Панин, – представил Леша. Мужчина обернулся. Улыбнулся, встал с кресла, подошел и заключил в объятия фотографа, как лучшего друга, которого не видел много лет. – А это Платон Девонский, мой товарищ. Мы ищем одного человека.

Платона тоже сцепили в слабые объятия. От хозяина пахло корой дуба.

– Сначала будем пить зверобой с медом. Нет ни одного мига на свете, когда это было бы не к месту, – проскрипел Варфоломей. Он нацедил из самовара две кружки, раздал «чай» путникам и пригласил присесть на теплое от августа крыльцо. Сам он с инфернальным скрипом развернул в их сторону свою качалку и плюхнулся в нее со стоном.

– Варф, ну ты и мастер расслабона! – похвалил Леша. – Свой вайб и атмосфера. У нас-то в городе не почитаешь так книгу на веранде за самоваром, да, Платон?

– Да не чувствую я спокойствия хорошего, Алексий, – сказал Панин. – Сижу, зверобой пью. Он дарит, конечно, спокойствие. Либидо нормализует. Да и Кинг дополняет картину сумеречного леса и стрекотания кузнечиков.

– Это вертолеты, – поправил Платон нервно.

У Девонского то тряслись поджилки, то прихватывало живот, то мокрели руки, то какой-то ледяной ветер проходил по пенькам волос. «Варф» же был непроницаем. Да и Леша пребывал в каком-то восторженном настроении. Словно на приключение пришли, а не на дело.

Начался приступ панической атаки. Все тело дрожало, сердце даже не стучало, а вибрировало, бешено и отчаянно. Девонский почувствовал вкус смерти, ею запахло в воздухе. Пронеслись мысли про реинкарнацию. Платон не знал, каково это – умирать. Но было ощущение, будто знал, будто это уже случалось раньше. Он верил, что это происходит именно так. Заломило спину, силы покинули совсем, мышцы будто сдувались, испуская слабое шипение, как проткнутый мяч. Платон сидел, вытаращив глаза и обливаясь потом, ощущая холод. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы просто отхлебнуть из чашки, дышащей ароматом свежескошенной травы, и почувствовать горечь напитка с ниточкой медовой сладости.

Глубоко вдохнул. Выдохнул.

Не помогло.

Такие приступы случались все чаще. Платон понял, что в будущее уже не вернется. Не хотелось, не стоило. Сейчас он отдавал все свои силы, чтобы отыскать Карпова и заработать деньги, двадцать пять миллионов. Самому Девонскому они уже не понадобятся, но пусть хоть молодой, еще не растративший все ресурсы Платон образца тридцать пятого поживет. Пусть проведет жизнь иначе.

– Я же надкусанный жизнью человек, – неотрывно глядя в глаза Девонского своим затуманенным взором, произнес Варфоломей. – Я всегда нервничаю. Я вообще за лето сюда первый раз вышел. Вторая супружница моя буквально силой выставила. Говорит: «Кеша, чего ты за своими бумажками сидишь – посмотри, какой чудесный теплый летний день. Иди гуляй». Только по мирскому имени называет. Иннокентий… Вычурное имя, вы не находите? К счастью, оно осталось только на страницах паспорта, которому не нашлось места в моей новой жизни.

– У Варфа две жены, – пояснил Леша. – И детей… Сколько?

– Восемь. Наше продолжение в этом бренном мире. По каким бы обычаям нас ни хоронили, подлинное упокоение наше – в нейронах их разума.

Раздалась автоматная очередь, совсем близко. Платон вздрогнул. Варфоломей с чавкающим звуком впился в глиняный край своей кружки.

– В общем, тревожит меня что-то. Гложет. Вот веришь, Платон, вышел на крыльцо – и делать нечего. Не может тишина приносить покой! В работе, в состоянии потока – вот где покой настоящий. Согласен?

– А кем вы работаете? – спросил Девонский.

– Варф – крутой юрист! – ответил за мужчину фотограф. – Такие тут дела мутит – мое почтение.

– Это первая супружница, тогда еще единственная, настояла перебраться в Обитель. Говорила: «Кеша, уедем. Нервный ты стал со своей работой. Нужен островок спокойствия в этом мире. В Обителях люди целину осваивают. Уходи из профессии! Будем хлебушек выпекать. Природа, естественность». Очень не хотела всего этого – с чипами, цифровизацией. А я так любил культуру яппи. Там все понятно, регламентировано, прозрачно. И мошек нет. Ну вы понимаете…

Платон вежливо кивнул. Хотя ничего не понимал.

– Забавно, конечно, что из профессии-то ты в итоге не ушел, – сказал Леша.

– Мы как из Хабаровска сюда перебрались, оказалось, что востребовано мое предназначение здесь.

– А зачем Обители юристы? – спросил Платон.

– Ну как – зачем… Школы местные должны быть аккредитованы. Больницы должны иметь государственную лицензию. Вся фермерская продукция – по СанПиНу. Живем мы в лесу – это значит, пожарные проверки пройди. Мы же не захолустная коммуна. Не амиши какие-нибудь, которые женятся на сестрах. Не реднеки американские. Все цивилизованно здесь. Так что трудиться приходится в два раза больше, чем за стенами Обители трудился.

Платону вспомнилась байка про юношу, который всю университетскую жизнь сидел на стуле с гвоздем и страдал от этого. А когда пошел работать, то вбил такой же гвоздь в рабочее кресло…

В воздухе разнесся колокольный звон. Варфоломей блаженно улыбнулся и подошел к краю крыльца. Как будто смотрел куда-то вдаль, хотя на деле пялился в кирпичную стену соседей.

– По ком звонят? – спросил шепотом Платон у Алексея.

– Не знаю, тут целый язык колокольного звона у них. Наверное, что сейчас десять вечера.

– А ты говорил, тут сексуальных девиаций нет. Вон – многоженство процветает! – продолжил Платон гневным шипением. – А еще смотри, какой тощий, – наверняка голодают тут!

– Нет, у меня глисты просто, – ответил Варфоломей.

Платон покраснел от стыда. И с отвращением поставил чашку на стол.

– Да. Тут все не то, чем кажется, – добавил Панин, улыбнувшись.

Повисло неловкое молчание. Ветер принес облачко теплоты с едва заметной ноткой порохового аромата.

– Варфоломей, а какова вероятность, что ваша тревога сейчас связана с тем фактом, что Обитель в данный момент штурмуют силы правопорядка? – спросил Платон.

Панин погрузился в задумчивость. Он стоял, подняв голову, и причмокивал, будто пытался попробовать на вкус свою тревожность, которая внешне никак не проявлялась.

– Точно нет, – наконец ответил Варфоломей. – Такое уже было не раз и не два. Никто из них нам ничего не сделает. Нас, юристов, тут сорок человек проживает. И мы трудимся денно и нощно, чтобы не пропустить ни одного хвостика, который бы привел к задержанию.

Колокола затрезвонили по всей Обители. Варфоломей фыркнул.

– Ловко же они! – сказал он, давясь от смеха.

Платон и Алексей смотрели на мужчину недоумевающе.

– Это благовест звонари запустили, – пояснил он. – Они так делают при штурмах. С издевкой. Потому что все штурмы – это мера устрашения от государства, не более. А веселый звон символизирует нашу уверенность в собственной правоте. Вам не понять.

Варфоломей вернулся в кресло и налил еще зверобоя.

– Если кого-то арестуют, то я лично докажу, что это недемократично, нелиберально, непрофессионально, негуманно, незаконно… И еще много всяких «не» придумаем. И ни одно из них не будет желанным новостным заголовком для Партии. Они же так трясутся над своим авторитетом! А у общин есть голос в этой жизни. И он такой же громкий, как и колокола.

Вид у Варфоломея был победный, сияющий.

– А если кого-то из глав арестуют? – спросил Леша.

– Вы поймите: Обители – это такой причал в бурной реке мирского. Он стоит спокойно. Но под ним плещется глубоко религиозная ипостась. Если покусятся на наших старейшин, то разбудят лихо. Арестованный тотчас станет героем. Великомучеником. Борцом. Почти святым. Какие последствия это будет иметь? Кому это нужно?

– Неужели все прямо впрягутся за кого-то из местных властей? Община же разнородная вся. Какое дело кому-то до священников другой паствы?

– Обитель имеет религиозный контекст. Но основное у нас – обмениваться знаниями и отстаивать каждого, дружить, несмотря на различия. Только так мы сможем протянуть. Вам не понять – за стенами Обители вопрос выживания не стоит так остро, как здесь.

Колокольный перезвон вдруг трансформировался. Зазвучали отдельные мощные удары с большой задержкой. Варфоломей выронил чашку из рук и, ринувшись к перилам веранды, застыл, будто борзая, взявшая след. Открылась дверь дома, и из него выглянули встревоженные лица двух симпатичных женщин.

– Набат! – воскликнул Варфоломей.

– Вы будете удивлены, но полиция сегодня пришла за товарищем Пистолетовым! – торжествующе сказал Платон. В этот момент ему так хотелось, чтобы этот блаженный чудак умылся собственной высокомерностью.

– Владыка! – зашептала одна из женщин. Из глаз ее покатились слезы, и она скрыла лицо, прижавшись к плечу второй женщины.

– Сегодня это неуместно: Васька-санитарка сейчас мимо шла – говорит, какая-то чокнутая медсестра не далее часа назад порезала Владыку в госпитале. И сбежала. Ее ищут по всей Обители. Ей не поздоровится. А Пистолетова оперируют. И набат говорит о…

– Он что, умер? – воскликнул Леша.

– Пока нет. Это не траурный звон. Скорее всего, Лев Иванович при смерти, – сказал Варфоломей. И крикнул женщинам: – Жены! Собирайтесь – мы идем на площадь. Отстоим отца Леву!

– А медсестра одна сбежала? – Платону пришла в голову догадка, что где-то тут кроется нить, которая приведет к Карпову.

– Нет, – ответил Варфоломей. – С ней был какой-то мирянин. А сейчас вот не к добру набат звонит. Не так много событий у нас здесь. Но это событие – важное. Идете с нами, братцы?

– Мы попозже подойдем, – сказал Девонский. – Не нужно сейчас идти туда, где много полиции и взволнованных обительских. Будут не-при-ят-но-сти.

– И Карпов ваш – бандит! Стоило тряхнуть этот поселок хотя бы из-за него! – не унимался Девонский, пока они закоулками подбирались к госпиталю – месту, где последний раз видели Матвея и девушку, которая ехала с ними в автозаке. Не оставалось сомнений, что виновниками переполоха были именно они.

– Матвей – мой лучший друг! И нет на свете человека спокойнее, чем он, – возразил Леша. И насупился. – И не забывайте – это вы подрядились за деньги помочь его найти.

– Старик сказал, что последний раз их видели в госпитале.

– Старик? Варф – мой одноклассник! Ему двадцать девять.

Платон на секунду остановился и недоверчиво посмотрел на фотографа.

– Мир тесен, да? – ухмыльнулся Леша.

– Если Пистолетов выбыл, то как мы найдем Карпова?

– Не знаю. Надо подумать. Если тут не успели вынуть чип, то полиция Матвея уже арестовала и мы зря теряем время. Но обительские хитрые – наверняка уже отрезали руку ему, и он где-то прячется с этой девушкой. Непонятно…

Они вышли на площадь. Точнее, к месту, которое местные именовали площадью – на деле это была гравийная площадка десяти метров в диаметре между несколькими домами. У одного из домов, отличающегося от остальных клонов лишь надписью «Госпиталь» над деревянной дверью, собралась толпа людей. Они были одеты или в белое, как Варфоломей, или в церковные рясы. Женщины стенали. Мужчины молились. Дети жались то к тем, то к другим в присущем только им умиротворенном любопытстве.

Открылась дверь. Оттуда вышел мужчина в крапчатом от брызг крови больничном халате. Мощный, будто медведь в человеческом обличии.

– Братья и сестры! Лев Иванович сейчас находится в критическом состоянии. Мы ввели его в искусственную кому. Делаем все возможное! Пожалуйста, помолитесь каждый своим богам – Владыка помогал нам всем, независимо от веры…

Доктор хотел что-то еще сказать, но осекся. Развернулся и ушел обратно в госпиталь. Плач, ропот и стенания громом раскатились по толпе. И тут же Платон услышал отдаленный раскат настоящего грома где-то за холмом. Он поднял глаза на вершину и увидел фиолетовую полоску. Небольшую, едва заметную. Она шла по небу и точно не была частью местного ультрафиолетового освещения. Девонский вспомнил удивительное лиловое небо в ту ночь, когда пережидал разгул стихии в кургане…

– Братья и сестры! Предлагаю линчевать ту мразь, которая покусилась на святое для нас! – воскликнул высокий юношеский голос в толпе. Люди закричали каждый на свой лад.

На площади появились полицейские. Разные. В обычной форме. Бойцы спецназа. Следователи в гражданском, которых можно было опознать только по стали в глазах. Сотрудники ФСБ в балаклавах и камуфляжном обмундировании болотного цвета. И их клоны, но в синем – Росгвардия.

Они смешались с толпой. Но ничего не произошло. Ни криков, ни потасовки. Правоохранители ходили от одного жителя к другому, поднося к руке полицейский сканер, а затем, не найдя чипа, фотографировали человека и шли дальше. Нескольких увели. Обительские послушно плелись за полицейскими, и на лице каждого была тревожная мина с натянутой поверх нее блаженной улыбкой.

Толпа начала расходиться. Нет, не по домам. Люди пошли искать девушку.

Послышались выстрелы из здания неподалеку – да тут вообще все здания были неподалеку!

Платон застыл.

– Там библиотека, – сказал Леша тихо.

Грузный мужчина в белом балахоне совсем рядом с ними встрепенулся. В руке он держал бутылку из-под «Обительского». Но внутри было не пиво. Мужчина проворно затолкал в горлышко промасленную тряпку и, достав зажигалку, устремился на звук выстрелов.

– Там поймали эту девку! Новенький однорукий нашел! – прокричал все тот же юношеский голос со злобой.

Мужчины вокруг начали вырывать из декоративных изгородей прутья. Некоторые держали в руке такие же пивные бутылки, на глазах превратившиеся в коктейли Молотова.

Прозвучало еще три выстрела. Затем – звон разбитого стекла. Небо окрасилось языками пламени в оранжевый. Только сейчас Платон увидел, что здание, которое Леша назвал библиотекой, горит.

Толпа хлынула к зданию, унося с собой фотографа и Девонского, как весенний ручеек уносит кораблики из пенопласта и спичек. Полиция не мешала потоку разъяренных людей. Бойцы отступали в стороны, укрываясь на верандах.

Девонский бросил взгляд вниз – от подножия холма к ним поднималась толпа в белом, раза в четыре больше, чем та, в которой они сейчас находились.

Вдруг Платона схватили за ворот и потащили в сторону. Девонский зажмурился. Его грубо пихали в спину, кто-то постоянно орал молитвы прямо в ухо, по голове прилетел хлесткий удар – по ощущениям это была полицейская дубинка.

Платон вдруг расслабился. Может быть, это чудесный зверобой Панина так подействовал. Но скорее всего, Девонскому просто захотелось хоть как-то закончить этот день. Пусть в КПЗ. Пусть без двадцати пяти миллионов. Только бы это все прекратилось. Он обмяк и послушно перебирал ногами в сторону, куда его тянула властная рука.

Свет и блики пламени вдруг исчезли. Стало значительно тише. Давка прекратилась.

Платон робко открыл глаза и увидел фотографа, держащего его за шкирку, как котенка. Леша просто завел Девонского подальше от толпы, за угол дома.

Да тут везде сплошные углы домов, бога ради!

– Я видел, как они выскользнули из здания, Платон! Сначала девушка в черной футболке, а следом – Матвей! Идем за ними!

Раздался мощный взрыв.

Глава 24

Клара.

13 августа 2035, вечер понедельника, полутора часами ранее

Клара мечтала стать хирургом. Она тренировалась делать надрезы скальпелем. Что только не попадало ей под руку, когда она училась в медицинском. От кухонных губок до грейпфрутов. Однажды в Бремен завезли специальных роботов для тренировки, анатомически подробных. Она тогда как раз сдавала экзамен. Сделала разрез – инструмент раздвинул силиконовую плоть манекена легко, как руки раздвигают речную гладь, когда купаешься. Из манекена брызнул подогретый физраствор, окрашенный в свекольный. Залил Кларе лицо. На вкус он был терпким, вонял химией.

Экзамен она тогда не сдала и через какое-то время ушла в медсестры…

Но речь не об этом.

Кровь, которая хлестала из Пистолетова, имела металлический запах. А на вкус почему-то напоминала яблочный сок. Сладковатый привкус свидетельствовал о возможном диабете. В иной ситуации девушка посоветовала бы Льву Ивановичу сдать анализы.

Но сейчас было не до этого. Потому что Клара убивала человека, к которому несколько дней назад пришла в поисках понимания.

Скальпель ходил, как лапка швейной машины, выстегивая алыми нитями бирюзовую ткань Клариной рубашки. Сталь согрелась теплом рук, стала скользкой и липкой.

При первых ударах Пистолетов как будто удивился. И стоял как вкопанный какое-то время. За весь процесс он не издал ни звука, просто смотрел в глаза удивленно. Только потом он будет изредка выдавливать хрипы и скоблить пальцами по кафелю операционной.

Когда все закончилось, Пистолетов словно обнял Клару, завалившись вперед. Она стряхнула этот грузный дырявый матрас, и он сполз на пол, окрасив ее рубашку в бурый.

Перед Кларой возникли испуганные лица врачей. Почему-то они насмешили ее.

И она засмеялась. Как дирижерской палочкой, она взмахнула своим оружием в сторону Иванова, который дернулся было в ее направлении. Он примирительно воздел руки и сделал шаг назад.

Клара подошла к Матвею. Он пучил глаза и мычал не переставая, извивался, как гусеница, отодвигаясь от своей суженой, насколько позволяли фиксаторы. Клара представила себя: вся в крови, ощерившаяся вампирскими челюстями, между которыми играл раздвоенный язык, будто живший собственной жизнью. Растрепанная, на адреналине, развеселая, с рассеченной губой. Было чего испугаться.

Mein armer, armer Junge…[52]

Скальпелем она перерезала фиксаторы под вопли Карпова. Под лезвием плотное плетение ремней расползалось медленно, приходилось резать и резать вновь, косясь на коллег, чтобы те чего не выкинули. Но они стояли по струнке, держа руки на виду – навык, приобретенный после нескольких полицейских облав. Наконец путы были побеждены, и Матвей, неловко дернувшись, мешком упал вниз. Такой смешной…

– Матвей, нам нужно спасаться, – сказала Клара и услышала, как дрожит ее голос. Хотя волнения или страха она совсем не чувствовала. Парень неловко нацепил кроссовки. Она протянула ему руку. Он послушно вцепился в нее. Безвольное холодное пожатие.

Ей казалось, что они спокойно вышли из госпиталя. Только потом до нее дойдет, что они неслись со всех ног. Лишь выбравшись на улицу, она заметила, что рот Карпова еще перетянут кислородной трубкой. Ухмыльнувшись, она игриво поддела скальпелем и перерезала ее, оставив маленькую царапину на щеке Матвея. И тут же поцеловала эту царапину. Матвей осторожно попятился.

– Мы что-нибудь придумаем. У нас еще почти сутки, – сказала Клара, чтобы успокоить парня. Позже она поймет, что успокаивала себя.

Подул ветерок. Площадь перед госпиталем была пуста. Не то чтобы полдесятого было таким уж поздним временем. Но в Обители вообще мало кто вылезал на улицу без надобности. И к лучшему – Клара была не в форме.

Только сейчас в ее голову – или в сердце, или куда там обычно – вползали чувства, эмоции и мысли. Сначала появился страх. Она осознала, что подняла руку на самого главного человека в Обители. В ее Обители, единственном пристанище, по-настоящему ставшем ей родным за всю ее жизнь. Теперь его придется покинуть. Как покинуть и людей, которые стали ей братьями и сестрами, – они теперь были ей не рады. Это уже вползало сожаление. Паника была на подступе, толкалась где-то у входа.

Клара бросила взгляд на Карпова, и чувства начали спешить. Сначала дикое, ничем не продиктованное желание, граничащее с похотью, разогревающее живот. Потом – переполняющая и окрыляющая влюбленность. Она расположилась в груди, перехватив дыхание. Затем что-то неизведанное – то самое, на Л, – оно забиралось прямо в мозг, оставляя после себя следы из восклицательных и вопросительных знаков.

Зато ушел, откланявшись, шок, заполнявший всю Клару полностью, – и без его легкости, энергии и восторженности тело резко ослабло, затопилось водой, стало гнуться к земле. Грусть покатилась слезами из глаз.

Как никогда прежде Кларе хотелось, чтобы кто-то сильный защитил ее, взял под крыло. Украдкой посмотрев на Карпова, едва держащегося на ногах, Клара поняла – не он.

«С ним придется расстаться», – заговорила логика, как всегда опоздавшая на вечеринку. У Матвея оставался хороший шанс: он никого не трогал в Обители. Ни в чем не виноват. За пределами общины его ждет страшная участь, казнь. А вот внутри остается еще время, чтобы довести процедуру до конца и остаться тут жить. Люди с радостью примут его: он интеллигентный, умный, имеет связи в Редакции. Он будет полезен, батюшка таких любит… Любил.

Как мог Лев Иванович стать таким?.. Злым. Клара ничего не понимала.

У нее, в противовес Матвею, не было времени. Как только оторопь отпустит врачей, они организуют ополчение. Клару поймают и линчуют. План пришел мгновенно: она сбежит в ближайшую деревню, благо знает, в отличие от многих жителей, как быстро добраться до нее тропами. Поднимется прямо сейчас к фиолетовым огородам, выскользнет через северный КПП – и в лес. После этого останется сдаться полиции. Ее отправят в Германию. Так она сохранит жизнь.

Клара в очередной раз бросила взгляд на Карпова. Он неотрывно смотрел вниз по склону, в сторону южного КПП. Пришла боль. От того, что их пути-дороги расходились. Боль расставания была разрывающей. При том, что никаких отношений-то и не было! Страшно представить, что чувствуют любящие сердца, которые любят уже долго и по-настоящему.

Клара поежилась от озноба. И наконец посмотрела в точку, куда устремил взгляд Матвей.

Километр вниз по склону. Южный КПП. Через него вползала, разнося в воздухе лязганье, уже вторая бронированная машина. Из первой, успевшей чуть углубиться в общину, вылезали люди в черных касках и синем камуфляже.

Штурм!

Силовики размеренно выстраивались в цепочку. Спешить им было некуда. В сравнении с теми, кого они тут искали, у них было полно времени.

Это меняло расклад. С одной стороны, теперь ей не нужно было устраивать лихорадочный побег – она пойдет и сдастся прямо сейчас! С другой – теперь Матвею грозила опасность. Поиск по чипу был делом десятка-другого минут для полиции даже в отсутствие дронов.

Нужно было что-то придумать, и быстро.

Клара разрывалась между собственным спасением и спасением Карпова. Но выбор пришел сам собой – плевать на этого Матвея. Любовь, влюбленность и похоть робко уступили место инстинкту самосохранения. Рациональность восторжествовала, и Клара решила, что теперь другому человеку предстоит возиться с Матвеем.

Она взяла парня за руку – он почему-то показался ей ребенком, потерявшимся в большом городе, – и, таща его за собой, устремилась к стоящему неподалеку дому того самого человека.

Богдан.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Богдан плюхнулся на кровать с небывалым удовольствием. Но был столь взволнован, что тут же вскочил с нее. Прошелся вдоль небольшой полки, гладя рукой корешки книг. Обительский дом был прогрет, уютен, наполнен ароматом свежезаваренной ромашки.

Наконец-то Богдан выполнил свою миссию и, вернувшись из госпиталя, позволил себе насладиться отдыхом. На его памяти это был второй раз, когда можно было ни о чем не думать. Первый был позавчера, когда Владыка взял его с собой по грибы в Соболины. Они ехали на мотоцикле. Морозов, еще не восстановившийся после ампутации, трясся в коляске, периодически пытаясь ухватиться правой рукой, которой не было, за борт, когда потряхивало на ухабах. Потом он бродил по лесу. Владыка деловито срезал грибы – они словно вырастали у него под ногами, повинуясь воле батюшки. А Богдан просто шаркал ногами по траве, задирал голову, смотря на верхушки сосен, и слушал кукушку. На обратном пути они зашли в захолустный магазинчик «Продукты», где Лев Иванович, довольный удачной тихой охотой, великодушно обменял у продавщицы золотую монету на часы «Победа», которые тут же подарил Богдану «на удачу».

– Помнишь, какие здоровенные сиськи были у той продавщицы? – сказал Богдан вслух. И осекся: – Ах да, ты больше не придешь.

Почему-то стало грустно. Морозов открыл прикроватную тумбочку. В ящике лежал ярыгин, пара обойм к нему, фигурный ключ, часы «Победа» и старенький армейский компас – подарок папы. Богдан, ориентируясь на электронный циферблат на здании библиотеки за окном, попробовал завести «Победу», прижав ремешок культей к столу и левой рукой поворачивая головку. Получилось.

Без двадцати десять.

В дверь дома начали настойчиво стучать. Что за люди – всех соседей перебудят…

Богдан открыл.

Клара, таща за руку Матвея, вихрем ворвалась в длинный коридор. Они пронеслись на свет из комнаты Богдана и скрылись в ней. Морозов запер дверь и тоже побрел в комнату. Только при включенной лампе он разглядел, что Клара вся в крови, а Матвей – в полуобморочном состоянии и с двумя руками.

– Богдан! У меня к тебе дело всей жизни! – с нервным задором начала Клара. – Нам нужно спасти Матвея. Точнее, тебе. А мне пора бежать.

Она бесцеремонно содрала с себя рубашку через голову и потянулась за висящей на стуле футболкой Богдана. Он не отрываясь смотрел на ее груди. Груди покачивались, спелые и тяжелые, идеальной каплевидной формы. Нежного кремового оттенка, контрастирующего с загорелой кожей остального тела, с крупными ареолами цвета какао с молоком. Морозов с возбуждением исследовал глазами маленькие растяжки, морщинки, родинки и венки, пока Клара рывком не скрыла свои снаряды под футболкой – лишь пуговки сосков нагло торчат под черной тканью.

Богдан сглотнул. Несколько секунд подождал пошлой реплики двойника. И, не дождавшись, спросил хриплым голосом:

– Что случилось?

– В госпитале произошла неприятность, leider[53], – ответила Клара. – Сейчас полиция зашла на территорию общины. Наверняка из-за нападения на автозак. Ищут Матвея. И тебя. Вам обоим нужно уходить.

– А тебе?

– А что – мне? Ко мне у полиции претензий быть не может. Я на них не нападала. А из автозака… Так меня похитили, – подмигнула Клара.

Богдан почувствовал, что в комнате стало душно. Ему начало не хватать воздуха.

Клара продолжала тараторить:

– Они зашли с южного КПП, он ближе к городу. До северного они, скорее всего, не добрались еще. Потому что нужно огибать стену с востока. Вам лучше выйти через северный пункт. Обязательно возьмите мотоцикл. Без коляски, а то не проедете. Там – до пожарного щита и заворачивайте в лес. И двигайтесь постоянно на север и чуть западнее. Увидите «коридор Святослава». Это огромные деревья, которые смыкаются кронами и образуют нору. Вы не пропустите, она хорошо заметна. – Девушка была натянута как струна, взволнована, голос ее дрожал, кончиками языка она постоянно облизывала губы и периодически бросала встревоженный взгляд в окно. – Проедете по коридору минут за десять. Увидите тропу к кургану. Там будет сосна с огромным корнем вдоль дороги. Богдан, откроешь курган и пересидите там. Сам он почти такой же, в котором мы были сегодня, но на севере, недалеко от Соболин. Ах да – основной вход в него завален. Нужно взобраться наверх, следуя по колышкам. Разберетесь. Gott möge dich schützen![54]

Едва Богдан сообразил, что к чему, девушка упорхнула в коридор.

Хлопнула входная дверь.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Богдан Матвея.

Тот покачал головой.

– Что там случилось вообще? Куда она убежала?

Вопросы остались без ответа. Карпов стоял насупившись.

– Она вам доверяет. Братом назвала, – произнес он наконец, глядя исподлобья. – Но я вам не верю. Вы обманули меня. Вы заодно с этим Пистолетовым! Вы говорили, что руку не будут отнимать, а они там с пилой были. Я вам не доверяю.

Богдан разозлился и попробовал сконцентрироваться. Двойник раньше подсказывал неплохие идейки. Но сейчас его не было.

– Доверяешь или нет, – медленно сказал Богдан, – но мы с тобой в одной лодке сейчас. Полицейские ищут и тебя, и меня. Я тебя освободил из тюрьмы. Если бы не я – ты бы сейчас на стуле запекался уже. Запомни это. Я за тебя отвечаю перед общиной лично. Но если не веришь… Пока-пока! – Богдан указал рукой на коридор.

Матвей поежился.

– Хорошо. Хорошо! – сказал Карпов. – Давайте попробуем добраться до кургана. Время поджимает.

– Ты прав… – задумчиво сказал Богдан.

Курган – это, конечно, хороший план. План-курган! Даже странно, что он пришел в голову Кларе. Эта особа не была похожа на умную девушку. Но Богдан хорошо понимал риски: Клара явно ориентировалась на местности как партизан. А Богдан провел тут четыре дня. И то неполных. С этим Карповым они точно заблудятся в лесу. Или попадут в оцепление: уж Морозов-то знал, что полицейские действовать будут решительно и на такие штурмы привлекают кучу подразделений. Несколько овчарок по следу – и Матвей будет плавиться на электрическом стуле. Сегодня и не один.

Да и рисковать было чем: раз Матвей прямо сейчас не у Владыки, тот может лишить Богдана всех привилегий, посчитав операцию проваленной. Может, даже часы отберет!

Эта мысль напугала Богдана. Зато подтолкнула к ответственному решению: просто привести Карпова к Льву Ивановичу и сдать повторно. Это было куда лучшим решением. Оставалась единственная загвоздка – чип в руке Карпова, по которому его быстро найдут. И эту проблему нужно было решать незамедлительно. Раз полиция штурмует Обитель, то терять уже нечего…

Богдан достал из ящика ярыгина и выстрелил в Матвея.

В ушах зазвенело, ноздри втянули пороховой след.

Матвей взвыл, упал на пол. Начал отползать к стене, окропляя паркет кровью.

Богдан ругнулся на себя за то, что побеспокоил соседей.

Клара.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Клара успела проделать полпути вниз по холму, к полицейским бронемашинам, когда услышала выстрел. Было предельно ясно, откуда он раздался. Из дома Морозова. И, пусть и чуть «мутнее», – кому предназначалась пуля.

Клара встала как вкопанная. Она сжала кулаки, зажмурила глаза и опустила голову. Только сейчас она осознала, что подала Матвея на блюдечке псу режима товарища Пистолетова. Да, она доверяла Богдану, величала его братом названным. Помнила про спасение, которое он организовал им, рискуя жизнью (в частности, он же вернул ее в Обитель). С другой стороны, точно так же она возвела Льва в статус отца и наставника. «Тебе нужно пообщаться с ним», – говорила она Карпову. А Пистолетов? Ударил ее, грозил приковать в подвале, оскорблял. Ни с того ни с сего.

И вот как вышло все.

Чего она тогда могла ждать от Богдана? Он был готов пустить пулю в Матвея еще тогда, на вершине кургана, и если бы она не вмешалась… А как он улыбался тогда, в операционной, когда события накалялись!..

Кларе стало дико, страшно стыдно. Она было сделала несколько быстрых шагов к дому Богдана. Но потом вдруг осознала: да гори оно огнем! Что она предпримет, если Карпова убили? Против вооруженного бывшего силовика с нездоровой психикой – чего только стоят эти его разговоры с пустым местом?

Она ускорила шаг, и две минуты спустя ей встретились трое полицейских. Они стояли метрах в пятидесяти. Клара подняла руки и сбавила шаг. Ее заметили. Один, в шлеме с зеркальным забралом, отражающим огни обительских фонарей, что-то оживленно начал говорить соседу – молодому и смешному пареньку, чье лицо было открыто, а балаклава задрана и напоминала чепчик. Он выглядел напуганным.

Паренек вскинул оружие. Was zur Hölle?![55]

В уши задувал ветер, пригоняющий фиолетовые тучи. Знакомый цвет неба. Как знакомы люди, которых бы лучше не знать. Вроде Богдана. Били воздух лопасти вертолетов, устремивших вниз лучи прожекторов.

Гремели колокола. Им-то было весело. Смотреть сверху вниз с часовен на возню людишек… У колоколов железное сердце.

Клара не услышала щелчок затвора. Зато увидела движение: потянул… отпустил.

Паренек направил ствол прямо на нее!

Сердце упало куда-то вниз. Клара почувствовала его быстрые толчки где-то внизу живота. Оно звенело, как пятый по счету будильник утром заведомо тяжелого дня, купалось и бурлило во внутренностях, погруженное в ледяную газировку, которую Клара выпила незадолго до… Да она буквально ощущала на своем сердце щекочущие пузырьки – вот как ей было жутко!

Все замедлилось. Сначала она увидела столп пламени из ствола. Затем, как будто через десять минут, услышала оглушительный рокот. А еще через час – щелчок пули в метре от себя, словно удар хлыста, поднявший с дорожки столбик песка. Хотя все это не заняло и секунды.

Мальчик сосредоточился, нахмурился. Начал целиться тщательнее.

Течение времени вернуло свою скорость. Более того, стало еще быстрее. Клара метнулась за угол дома – тут везде были углы домов – и скрылась дворами.

Страха не было. Она понимала, что никто ее не догонит, не отследит без дронов. Но было обидно. Дико, страшно обидно. Как должно быть обидно неизлечимому, который находится на смертном одре и слышит новость, что завтра в продажу поступит лекарство от его болезни. Полиция была единственным спасением. Зачем они стреляли?

Времени раздумывать не было. Клара на автопилоте донеслась до дома Богдана. Потому что, как бы опасно там ни было, безопаснее точно не будет нигде.

Богдан.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Богдан услышал за окном выстрел из АК-103. Вздрогнул.

Матвей, сидящий в перепачканном больничном халате в углу комнаты, тоже вздрогнул.

Богдан успел дать ему горсть обезболивающих и сейчас перевязывал правую руку бинтами, обработав предварительно зеленкой. Выстрел был филигранным. Пройдя по касательной, он вспорол мышцу. Половинка чипа торчала из раны – Богдан не решился извлечь ее и просто залил той же зеленкой, – а вторая половинка ускакала вместе с гильзой куда-то под кровать.

В дверь дома начали барабанить.

Богдан прошел по коридору. Он увидел лицо соседа, выглядывающего из смежной комнаты. Но тот, сделав испуганную гримасу, тотчас же юркнул в свое обиталище. Богдан уловил звуки закрываемого на все возможные обороты замка.

– Ты что, убил его?! Зачем?!

Опять Клара. Опять ворвалась в дом и забежала в комнату. Богдан вздохнул и поплелся следом. Эта девушка до добра не доведет. Шлепнуть бы ее прямо здесь – так греха не оберешься. Непонятно, как Владыка отнесется к такой самодеятельности. Но руки чесались. Пистолет, заткнутый за пояс пижамных брюк, холодил поясницу.

А ведь Богдан планировал поспать. Ромашка в кружке на прикроватной тумбочке уже остыла и подернулась радужной пленкой.

– Фуф! Господи, Богдан, я думала, ты его убил! – Взмыленная Клара смотрела на почти целого Матвея и не могла отдышаться, на ее лице читалось явное облегчение. – Теперь чипа нет?

– Отстрелил, – процедил Богдан. – Все с Карповым в порядке. Напуган немного только.

– Мальчики, я пойду с вами в курган, – сказала девушка, успокоившись. – Пока ничего не понимаю, но – пойду.

Карпов сидел, морщился и теребил повязку.

– Да ладно тебе, вон у меня вообще руки нет, – продемонстрировал культю Богдан. – И что мне с вами теперь делать? Клара, я думаю, нужно идти к Льву Ивановичу. Он милостив. Он разберется. Полиция в общине – не к добру.

– Тут такое дело… – произнес Матвей. – Она… мы… напали на Пистолетова. Это была самооборона! Я не знаю, что с ним, но у нас реальные проблемы. В курган нужно уходить.

Клара замотала головой и зашикала на Карпова. Потом посмотрела на Богдана в ужасе. Молитвенно сложила руки.

– Богдан, ты всегда нас выручал! – затараторила Клара. – Не губи нас. Это правда защита была. Пойдем в курган! Bitte![56]

Богдан кусал губы. Новость о нападении на Владыку ошарашила его. За эти четыре дня в Обители он уже привык к тому, что Лев Иванович – непоколебимая глыба, колосс. А тут какая-то Блудница и Демон самим фактом нападения – Богдан даже боялся представить, что там случилось, в каком состоянии сейчас батюшка, жив ли он вообще и если жив, то какой силы гнев может обрушить, – осквернили все в этом месте! Рука сама потянулась за спину…

Не здесь. Не при соседях. Пока вокруг полиция – шум ни к чему. Да и данные о местоположении чипа Карпова обрываются в этой комнате. Это значит, вот-вот пожалуют бывшие коллеги. Удивительно, что их до сих пор нет.

Богдан полез в ящик и достал ключ. Красивый, тяжелый, фигурный.

– Мы идем в библиотеку, – сказал Богдан.

– В библиотеку? – переспросили Матвей и Клара хором.

– Да, черт побери! В библиотеку! – рявкнул Богдан неожиданно для себя самого. – В это кладбище мыслей.

– Но зачем? Как же курган? – спросила Клара.

Богдан зажмурил глаза и досчитал до пяти, успокаиваясь. После попробовал максимально доходчиво и медленно объяснить:

– Через северный пропускной сейчас идти опасно. Насколько я понял, тут намечается штурм, большая буча. А вас не ждут ни по одну, ни по другую сторону. Вообще, выставить бы вас на улицу – и крутитесь сами. Но могут же приплести и меня! – Богдан ткнул в свою грудь стволом ярыгина, как-то оказавшимся в руке. И Матвей, и Клара были напуганы, смотрели на пистолет не отрываясь. Особенно Карпов, успевший познакомиться с оружием поближе. – А я просто делаю свою работу. И ни в чем, ни в чем не виноват! Знать не хочу, что вы натворили. Но последним указанием батюшки было следить за вами. Это я и продолжу делать… Вы мне не нравитесь, оба. Но спасение даже тех, кто не нравится, – не это ли подлинная человеческая добродетель?

Богдан указал оружием на выход. Матвей и Клара послушно попятились к двери.

– Библиотека – место глухое, тихое. На двери сломан сканер отпечатков, поэтому повесили замок. Ключ от него Владыка подарил мне в знак признательности. Какого человека огорчили! – выкрикнул последнюю фразу Богдан, на миг повысив голос. – В библиотеке можно укрыться, запремся изнутри, зайдем в подвал… Ни жители, ни полиция нас не найдут. Чипа-то нет больше. Дроны не летают тут. И рядом она – здание напротив. Поспешим же!

Пока они шли по коридору, любопытный сосед опять приоткрыл дверь.

– Доброй ночи, брат, – сказал ему Богдан, ехидно улыбнувшись.

Сосед опять в панике скрылся в комнате.

Оказавшись в библиотеке, Богдан выглянул в окно и убедился, что полиции рядом нет. На площади неподалеку собиралась толпа. Врач, оттяпавший руку Богдану, разглагольствовал с крыльца. Колокольный перезвон утих до редких ударов. Вертолеты летали туда и сюда, освещая непроницаемую черепицу крыш. Толку-то…

Матвей и Клара взялись за руки и переглядывались. Бонни и Клайд, загнанные в угол. Точнее – между новеньких шкафов из массива дерева, уставленных надгробиями книг. Под иными обложками еще теплились современные авторы, но большинство имен сейчас только и жило что в этих книгах – самоуверенных посланиях тех, кто уже сгнил в земле или стал пеплом в крематории, тем, кому это еще предстоит.

Стараясь не издавать ни звука, Богдан снял ярыгина с предохранителя. На улице порыкивали автоматные очереди. На выстрел в доме внимания тоже особо никто не обратил. Не очень-то тут пеклись о стрельбе, словно это было данностью, как крики петухов поутру.

Тем лучше – можно убить обоих сейчас. Не пачкая свой дом. А потом ускользнуть, спрятав трупы в подвале, куда не суется даже смотритель библиотеки. Он придет завтра не раньше обеда – чтение непопулярно в общине. Богдан успеет на свежую голову разобраться и сделать правильные выводы.

Дальше варианты разные. Если беглецов не нужно было убивать, то пусть обительские сами обнаружат тела. А с него – как с гуся вода. Если же жители будут жаждать крови, то Морозов с гордостью продемонстрирует трофеи и получит-таки свои преференции. Победа без проигравших. Фантом бы оценил.

Богдан глубоко вдохнул и выдохнул.

– Смотрите, какая книга красивая, – показал он пальцем на нижнюю полку стеллажа. Там стоял подарочный «Гарри Поттер».

Матвей и Клара устремили взгляды на книгу, даже чуть согнулись. Интерес их был понятен: под колоссальным стрессом любая мелочь – отдохновение для воспаленного рассудка. Так на курсах переговорщиков учили.

Богдан прицелился в спины. Матвей или Клара… Интересно, а Демона вообще можно убить так, обычной пулей? По спине Богдана пошли мурашки, когда он вспомнил белые глаза парня, срывающего броню со здоровяков из ОМОНа. Морозов подвинул ствол в сторону Клары. Сиськи у нее классные, но вот с головой совсем беда…

Палец медленно прожимал спусковой крючок. Богдан инстинктивно втянул голову в плечи и прищурился. Выстрелы в помещении он просто терпеть не мог.

– Беня, ты больной ублюдок! – крикнул кто-то ему в ухо.

Богдан вздрогнул, и прогремел выстрел. Пуля ушла вниз, пробив «Гарри Поттера» аккурат между Матвеем и Кларой, которые, как зайцы, метнулись в разные стороны и скрылись за стеллажами.

Морозов в ужасе смотрел на двойника. Тот выглядел иначе, чем обычно. Болезненно, грустно. Его лицо было перекошено, как после неудачной пластики. Голова поросла клочками волос и была покрыта уродливыми шрамами.

– Ты… – пролепетал Богдан и замолчал, не в силах найти слов.

– Я, – грустно ухмыльнулся фантом. – Не узнал?

Он стоял совсем рядом. Богдан вскинул пистолет и выстрелил в двойника. Пуля выжала из его груди черную струю. В дыре запузырилась какая-то мазутная гадость. Фантом все так же улыбался.

– На минуту тебя нельзя оставить одного, Бень. Гражданских убиваешь? А-та-та! – погрозил он пальцем.

– Волею Владыки!

– Знаем-знаем. Как только себе не соврешь, лишь бы не признаваться, что ты – вот такой, – фантом показал на свое обезображенное лицо. – Что ты маньяк и садист. Что получаешь удовольствие и убиваешь из любви к искусству. Но меня-то не обманешь…

Богдан отпихнул двойника.

– Ты – воображаемый! Тебя не существует! – закричал он, срывая голос. – У меня дело есть…

Богдан несколько раз в панике выстрелил в разные стороны.

– Десять патронов в твоем «Граче» осталось. Потрать с пользой. – Двойник приставил пальцы к уродливой голове и несколько раз цокнул языком.

Морозов не планировал терять самообладание. Он пробирался вперед между стеллажей с книгами и стрелял на каждый шорох. С улицы донеслись голоса. Богдан увидел возле стены кафедру выдачи, массивную, полукруглую. Если где и можно было укрыться, то только за ней.

Он выпустил туда пять пуль. Они пробили кафедру. Раздался какой-то навязчивый свист.

– Знаешь, Бень. Я пришел попрощаться с тобой, – сказал двойник из-за спины.

– Скатертью дорога! – рявкнул Богдан.

– Почему ты меня не любишь?

Богдан развернулся лицом к двойнику, поморщился от неприглядного вида, от дыры в груди.

– Ты постоянно меня обзываешь, – буркнул Богдан.

– Детство, детство, брат… Ты меня называешь чмом, уродом, похабником и многими другими словами. А я ведь тебе спасал жизнь и свободу. Был рядом. Кто еще с тобой был рядом?

Богдан не знал, что ответить. Что теперь – руки ему лобызать за это?

– Самое обидное, когда ты меня назвал воображаемым. В самое сердце, знаешь ли. – Двойник засунул палец в дырку и выковырял оттуда черный сгусток. Богдан почувствовал рвотный позыв. – Да. Пусть мой облик тебя не смущает. Это кусок твоего лица, нашитый на мой череп неровными стежками. Но я – не воображаемый! Я всегда был более реальным, чем ты. Я не ненавижу тебя. Не ненавижу себя. Принимаю нас такими, какие мы есть.

Чтобы как-то себя отвлечь, Богдан выстрелил еще раз в кафедру. Свист перешел в глухое шипение.

В воздухе запахло серой. Без сомнений, это смердило от двойника. Да он просто разлагался! Лицо его пошло рябью, как колеблется изображение над костром или над асфальтом в жаркий день.

Сзади раздался звук разбитого стекла. Нагромождения книг обагрились языками пламени.

– Местные пришли с факелами жечь ведьм, – протянул двойник. – Бень, бывай. Просто… просто будь счастлив. Если ты выберешься живым из этой передряги…

– Выберусь! – заорал Богдан. – Выберусь, выберусь, выберусь!

Еще выстрел в никуда.

– То полюби себя. Или найди того, кто это сделает за тебя.

Фантом зашел в центр разгорающегося пламени. Дым ел глаза, и Богдан из-за слез видел только угольный силуэт.

– Только тебе не выжить, Бень. Ты слышишь запах газа? Это баллон за кафедрой отсчитывает мгновения твоей жизни. Я бы предупредил тебя раньше. Но… я же воображаемый.

Окно возле кафедры разбилось, в кафедру врезалась бутылка.

Из нее выпрыгнул ифрит и раскинул свои пламенные объятия…

Глава 25

Платон Александрович.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

– Я никого не вижу, – сказал Девонский.

– Да присмотритесь же! – Алексей показал пальцем в закоулок, если таковым можно было назвать слабо освещенный проем между домами, заросший травой.

Действительно, в сорока метрах от них копошилась какая-то фигура в длинном голубом халате, грузная и неуклюже перебирающая ногами. Едва Платон разглядел ее, как она скрылась за углом. Леша метнулся туда, и Девонскому не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Быстрым шагом они добрались до этого самого угла, за которым их ждал – сюрприз-сюрприз! – еще один закоулок, перпендикулярно уходящий в направлении северного КПП. Более узкий и длинный, с высокой травой. Он располагался между двух рядов кирпичных стен, сплошных, без окон. Разбитый светлыми прямоугольниками желтого света, просачивающегося между домами, он напоминал бесконечную вертикаль шахматной доски.

– Интересно, такие переулки патрулирует полиция? – спросил Платон боязливо. Он уже мысленно простился с деньгами и просто хотел домой, что бы это слово ни означало в прошлом тридцатилетней давности. Изредка в его голове проскакивала мысль, что он в достаточной степени чист перед законом и во всем происходящем, скорее, свидетель. От этого становилось легче, поэтому мысль возникала все чаще и чаще.

– Полиция сейчас вся на площади и в районе южного КПП, – ответил фотограф. – Контингент небольшой пригнали. Дождутся кинологов и будут уже каждый уголок обследовать. Сейчас – это чисто панику навести, оружием побряцать. Поверьте, никто сейчас никого не ищет толком. Они своего все равно не упустят.

– Тут вообще много людей живет?

– Давайте посчитаем, – терпеливо говорил Леша. – На этом склоне, который пологий, всего сорок гектар на застройку, остальное – на технические сооружения. Дома́ метров по сто пятьдесят жилых. Натыканы плотно – сотки по четыре на двор приходится, не больше. Сколько это?

– Тысяча дворов. Если по десять человек на двор, то десять тысяч.

– Ну побольше, чем десять. Плюс северный крутой склон. Тысяч под двадцать жителей точно будет. Первая – самая населенная из Обителей. Все-таки между Москвой и Питером находится.

– В Сандово меньше двух тысяч живет, а тут – деревня размером с два парка!

– Все от плотности зависит. Стадион Лужники вообще вон восемьдесят тысяч вмещает. А Первая – всего-то двадцать.

– Кучкой БТР такую блошиную ферму не возьмешь.

– Ничего, подгонят. Сколько нужно подгонят.

– Ага. Сейчас с севера еще зайдут – и все, поедет Карпов в места не столь отдаленные.

– Да, надо торопиться. Наверняка полиция через восточную сторону уже загоняет дополнительные силы. Там большой крюк, конечно, нужно сделать через озеро… Но и мы ведь этот крюк сделали. И почти полчаса возимся. Могут и успеть.

Все это время они преследовали Матвея, спешащего вперевалку. Пару раз Леша тихонько пытался его окликнуть. Было страшно, что их кто-то обнаружит: потоки людей в белом с факелами шли по соседней улочке – чуть более просторной и светлой – к горящей библиотеке.

Карпов впереди полез через хилую изгородь. Зацепился. Расстояние до него немного сократилось, и фотограф перешел на трусцу. Но не успел настигнуть Карпова – тот с изяществом соломенного пугала перевалился за изгородь. И исчез: Платон одолел препятствие почти сразу за Матвеем, одним ловким движением, будто за плечами не было небольшого, но увесистого рюкзака с пистолетом и тройкой сигнальных ракет, но дальше переулок был пуст до самой северной стены в конце.

Леша перелезал долго, даже дольше, чем Матвей. Физическая форма его была ни к черту.

Над ними возник вертолет, оглушая и соря песком в глаза. Леша оттащил Платона – опять за ворот – в колючие кусты за водосточной трубой. Вертолет метнул в землю столп света и завис над двориком по соседству.

Неужели все? Полиция нашла Карпова?

Но нет: чудище улетело, не выпустив ни одной пули и ни одного эфэсбэшника.

А Платон и Леша вышли на освещенную площадку этого дворика. Там стояли маленькие качели, турник, бочка, скамейка, мусорный бак…

– Кажется, мы упустили его, – расстроенно сказал фотограф. – Среди лабиринта одинаковых домов нам его не отыскать.

Он расстроенно пнул бочку.

В бочке кто-то чихнул.

Они стояли под увесистой лапой сосны в том же самом дворе. Платон курил и кашлял красным в руку, обтирая ее потом о джинсы.

– …Он когда пальбу начал – я убежал в самый конец помещения. И за кафедру библиотекаря укрылся. И – ни звука! Вижу – баллон с газом прямо передо мной. И тут – выстрелы! Штук пять или шесть. И одна из пуль – бэм! – пробивает баллон. Я думал, сейчас рванет!

Матвей оживленно жестикулировал, рассказывая события последнего часа. То, забываясь, почти кричал, то снижал голос до едва слышного шепота. Для пущей выразительности округлял глаза. Платон заметил, что рука Матвея перевязана.

– Во ты заливаешь! – Леша так обрадовался, что они нашли Карпова, сидящего в бочке, что повис на нем. Лицо фотографа светилось, как урановый стержень. Как будто ему двадцать пять миллионов отстегнут за этого Диогена. Впрочем, Платон тоже повеселел – ему-то их и правда отстегнут.

– Да, Лех, я сам бы не поверил! Этот псих заговорился сам с собой, отвернулся – я сквозь дырку разглядел, – и я переполз за стеллажи… И – шасть оттуда!

– Да, мы заметили вас с Кларой, – сказал Платон.

– Она первая ушла, наверное. Она после выстрела-то сразу в нужную сторону побежала. Как же хорошо, что он не запер дверь! И повезло еще, что толпа не успела подойти к библиотеке.

– Горела она, как факел, Матвей, – сказал фотограф.

– А потом вообще взрыв был, – добавил Платон.

– Не взрыв, а хлопок, – машинально поправил Карпов.

– А что за Клара такая? – спросил Леша.

– Лех, не поверишь! Я – влюбился! Это такая девушка! – Матвей хитро прищурился. – И у меня уже есть зачет.

– Да ладно! – изумился Леша. – Когда успел?

– Прикинь, у них тут, оказывается, бункеров понастроено везде. Внутри прямо общага полноценная. Как на нашем филфаке, только больше и под землей! И вот там я дал ей это!

– Ты дал ей это?

– Да! Я дал ей это – самый лучший секс в ее жизни!

– Наське изменяешь, – пожурил Леша, отбив пятюню.

– Мы с ней разбежались. Ой, Лех, я тебе такое расскажу…

– Расскажешь, как только мы будем в безопасности, – перебил Платон. – Нужно срочно на КПП идти. Если с севера зайдут силовики, то окажемся в западне. Мне-то ничего, а тебя батя ждет, беспокоится.

– Макмэн?! – посерьезнел Матвей. – Он-то тут что делает?

– Вот сам и спросишь. Идемте, молодые люди.

– Не пойду, – сказал Матвей. – Пока Клару не выручим – не пойду! Разделимся и будем…

– Нет! У тебя не остается времени! Ты ничего не понимаешь? Нам выбираться нужно.

– Без Клары – никуда! – Карпов скрестил руки и расставил ноги. Как капризный ребенок, честное слово.

– Слушай, далась она тебе! Ты с ней сегодня днем познакомился. Ну потрахались вы, что теперь? Пропадать из-за этого? А я тебя выведу сейчас, и папка тебя через Бюро отмажет.

– Да, Матвей, мне кажется, Платон Александрович прав, – сказал Леша.

– Не пойду! – Матвей прижал кулак к бедру и топнул ногой.

– Хорошо, – сдался Платон. – Давай так договоримся: мы тебя выведем сейчас. А после вернемся за Кларой. Нам-то тут ничего не грозит – время будет, чтобы ее найти.

– Но у нее нет времени. Она, наверное, уже бежала из Обители.

– Без тебя? – с сарказмом спросил Платон.

– Ну… я не знаю… – Матвей помрачнел. – Думаете, не осталась ради меня?

– Ну в библиотеке вот не осталась. – Девонский подбоченился.

– Да! Зато вернулась за мной к этому Морозову-отморозку! – Матвей тер лоб. – Значит, и сейчас где-нибудь укрылась от всех и ждет, что я буду ее искать.

– Какая-то детская логика. Нам некогда ее развивать.

– Не пойду никуда. Вам надо – вы и идите. Я не маленький!

Девонский запрокинул голову и какое-то время рассматривал сосновую лапу над головой. Заметил фиолетовые прожилки неба, проглядывающие сквозь иголки. Воздух пах надвигающимся дождем. Подуло прохладой.

– Я твоему отцу обещал. Слово даю: лично вернусь за Кларой, раз для тебя это так важно.

– Да, Матвей, иди, – поддержал Леша. – Я тут останусь, похожу, посмотрю. Редакционных-то никто не тронет.

– Ты же не знаешь, как она выглядит!

– А ты мне опишешь ее, – не унимался фотограф.

Платон понял, что разговор заходит в тупик. Нужно было врать.

– Так. Молодые люди! Мне кажется логичным, что Клара сбежала из Обители в курган. Там она в относительной безопасности. Так? – Платон начал загибать пальцы. – Тебе она сказала об этом? Сказала, даже дорогу объяснила подробно. Полиция туда не сунется? Не сунется. А обительские если сунутся, то не за тобой. Так что там безопасно. Клара умная баба, уж я ее знаю… – Девонский осекся.

– Откуда?

– Ну… в смысле, таких девушек знаю. Не придирайся! Пойдем в курган возле Соболин. Я там, кстати, был, проведу. А оттуда тебя отец и заберет. Уже со зазнобой твоей, – подмигнул Платон.

– Да чего вы врете? Когда вы там были? – Нерешительная улыбка тронула губы Матвея.

Девонский вдруг поймал себя на том, что не соврал: он же и правда был в этом кургане, когда провалился во времени. Имело ли сейчас смысл попробовать добраться до него и сделать попытку вернуться обратно? Он же не знал до этого момента, что курган существует, ведь молодой Платон сказал, что ни одного кургана не уцелело после строительства военных баз. А сейчас перед глазами возникла картина: он доберется до этого кургана и уже наутро окажется в шестьдесят пятом, пусть и без Маркетингового Шлюза Данных. Там Клэр. Там его подштопают – Платон ощутил во рту привкус крови, стекающей по гортани, и закашлялся. Пожалуй, нужно решать проблемы по мере поступления и сначала найти «себя из настоящего» в лесу, принять таблетки, прощупать его на предмет быстрой передачи наработок по Шлюзу. А там уже думать…

– Там вход завален. И стежка геологическая наверх, – сказал Девонский. – Был-был. Неужели Платон не рассказывал? Я через этот курган прибыл из будущего-то.

– Откуда? – переспросил Леша.

– Потом расскажу, – хором сказали Матвей и Платон.

Матвей задумался. Вид у него был жалкий.

– Если в кургане ее не найдем, то я вернусь за ней, – дожимал Девонский. – Ну хочешь – Леша останется тут? Он ее даже краем глаза видел сегодня. Чтобы, так сказать, удвоить шансы.

Матвей почесывал щеки и часто сглатывал. Платон расстегнул рюкзак, извлек оттуда бутылочку воды и протянул ему. Тот начал жадно пить.

Платон.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Платон ни разу за двадцать два года жизни не оставался один в лесу. Как он сейчас был напуган и раздражен – словами не передать. Его ела мошкара, пугали шорохи. За воротник рубашки набралось столько иголок, что, казалось, легко склеить из них сосну. Он подумал, что здесь могут быть змеи, энцефалитные клещи, собаки кинологов или, того хуже, дикие собаки, да и вообще – дикие звери. Осиные гнезда. Безумные местные жители, бандиты, маньяки. Топи. Наконец, можно просто заблудиться и умереть от голода. Платон почувствовал приступ паники.

Послышался раскат грома. Горизонт подернулся лиловым.

Девонский уже пятнадцать минут стоял на полянке среди молодых сосен – отсюда неплохо было видно небо. Он уже три раза ходил и проверял, светятся ли на деревьях метки, оставленные неоновой краской. Они светились. Указывали путь к понтонному мосту через Обительскую. Платон похвалил себя: ему удалось найти отличную тропинку, которая уходила на юго-запад от места, где ждал Максим Леонидович. Местные протоптали много дорожек, но эта была самой неприметной – с едва примятой травой, почти нехоженая, она петлей вела между самыми крупными деревьями, стыдливо прикрывающими себя и тропу огромными мохнатыми лапами. По пути не встретилось ни одного дрона – они бы тут даже не пролетели. Высвечивая путь фонариком, Девонский шел полчаса, нанося метки баллончиком, прежде чем набрел на эту полянку. Несколько раз встречались густые кустарники, и тропа тянулась сквозь них – кто-то заботливо прорубил для этого «норы», через которые можно было пройти пригнувшись.

Полянка пугала молодого человека. Она была вполне обжита: в ее центре стоял пень, огромный, метра полтора в диаметре, не меньше. В нем было углубление, выложенное камешками и присыпанное золой – кострище. Вокруг большого пня торчали маленькие – видимо, для сидения. Тринадцать штук, расположенных идеальным, будто по циркулю, кругом, на равном расстоянии друг от друга. Платон соображал: это же надо было срубить вековое дерево, а потом высадить молодые по кругу, дождаться, когда они укоренятся, – и срубить тоже. От такой скрупулезности создателей этой экспозиции становилось жутко: обычные рыбаки, охотники или случайные путники так не заморачивались бы. Подозрение неумолимо падало на какой-нибудь культ. Это дополняло и подстегивало остальные страхи Платона.

Но дальше идти он не решился, хотя тропинка продолжалась. В чаще невозможно было бы разглядеть сигналы Саныча, если бы он их послал. На этом мысли Платона прервал свист, разнесшийся в воздухе, будто вой банши. Девонскому стало не по себе, по коже пошли мурашки, голова закружилась, сердце начало стучать без ритма, сбивая дыхание.

В небе, совсем недалеко от полянки, он разглядел четыре красных шара – сигнальные ракеты. Значит, Саныч с Лешей вышли из Обители и идут к мосту. На всякий случай Девонский нарисовал на кострище стрелку, указывающую направление первого сигнала.

Настал черед Платона дать о себе знать. Он вынул из рюкзака патрон. Какое-то время ушло на то, чтобы разобраться, как его запустить. Наконец Девонский, приложив всю мощь своего гения, догадался снять металлический колпачок, размотал нить и, направив патрон вверх, дернул ее. Парня обдало воздухом. Раздался хлопок. Сначала Платон подумал, что у него не вышло, но через несколько секунд над его головой распустились четыре красные розы и издали холодящий спину свист.

Он вздохнул с облегчением. Оставалось ждать.

Следующие двадцать минут Саныч палил то тут, то там. Платон отвечал тем же и фиксировал стрелками направления. Его радовало, что сигналы товарищей были все ближе – значит, совсем скоро он будет не один.

– Ну наконец-то! – воскликнул Платон, когда на полянку вслед за движущимся по земле лучом армейского фонарика вошел Саныч в сопровождении изрядно помятого, с перевязанной рукой Матвея. Карпов шел прихрамывая, в кроссовках на босу ногу, неимоверного размера белых шортах, которые на нем были похожи на юбку, в белой майке, которая, наоборот, была явно мала – из-под нее выглядывали складки живота. Он обливался по́том и постоянно взъерошивал взмокший пучок волос и торчащую набок свалявшуюся бороду. В руках у него был ворох белой одежды. Едва оказавшись на полянке, Матвей оторвал полоску от какой-то женской блузки и повязал на ветку ближайшей сосны.

– Какой вы… белый, – сказал Платон.

– Да что успел надергать с веревок по дворам, то и нацепил, – вежливо улыбнулся Матвей. – Оставляю меточки, если вдруг Леха, или Клара, или они вместе смогут выбраться из Обители и отправятся за нами. Мы идем к кургану с Платоном Александровичем.

– Саныч! Мы же планировали к Павлову, он нас ждет! Когда план поменялся? – воскликнул Платон. Наморщив лоб, он переводил испытующий взгляд то на Саныча, то на Карпова. Перспектива идти куда-то, кроме Бюро, изрядно взволновала его.

Саныч замешкался. Застыл. Закусил губу и что-то соображал.

– Давайте перекусим? – предложил он. – У меня тут были протеиновые батончики… Знаете, какие они полезные? Я вот что скажу: в любой командировке, ну или, как сейчас, походе – так это назовем? – поесть и поспать – первое дело!..

– Так! Не виляйте! – сказал Матвей, угрожающе надвигаясь на Саныча. – Куда вы меня завели? Где курган?

Саныч отступил на пару шагов и отвел взгляд.

– Да откуда я знаю, где твой курган?! – внезапно взорвался он. – Мы сейчас дойдем до Леонидыча, а там – сами разбирайтесь! Я не обманул! Курган где-то тут есть, недалеко. А с папой твоим я договорился – какое право я имею его подводить?!

– Со мной вы тоже договаривались вообще-то. – Матвей покручивал свою повязку и буравил Саныча злым взглядом. К Платону же он обращал взгляд тревожный и какой-то просящий.

– Так куда мы идем? – совсем запутался Платон. – Я тут метки нарисовал, по ним пройдем до понтонов незамеченными. Путь чист – я проверил.

Саныч гордо выпятил грудь, вздернул подбородок и смерил Карпова презрительным взглядом.

– Идем к понтонам, – отрезал Саныч ровным голосом. – Привал десять минут. И – в путь.

Матвей сжал кулаки, воздел глаза к небу и громко вздохнул. Но послушно присел на пенек и взял протеиновый батончик. Платон сел рядом. Матвей ел громко, насупившись, бросая взгляды исподлобья.

Стоящий на большом пне фонарь высвечивал напряженные лица.

– Слушай, Матвей, – начал Саныч. – Ну сам подумай: куда тебе еще идти? К кургану? Мы дороги не знаем. Можем нарваться на кинологов, полицию. А до бати твоего путь готовый и безопасный как на ладони, спасибо нашему другу Платону. Сегодня заночуешь в теплой постельке. Твой батя не промах, точно придумает, как вызволить Клару. Но потом.

– Что случилось с Кларой? – спросил Платон. – Вы же говорили, что и ее тоже спасете. Она же моя будущая супруга!

– Да ты что? – удивленно вскинул брови Матвей. – Эвона как. Впрочем… Платон Александрович, давайте тогда мы с Платоном пойдем к Макмэну, а вы вернетесь за Кларой? Договорились?

– Уверен, ее кто-нибудь спасет, – процедил Саныч, внимательно исследуя надпись на своем батончике.

– Кроме вас – некому! Леха ее не знает. Платона не пустят. Мне опасно возвращаться.

– Всем опасно. Не пойду никуда. – Саныч был спокоен и не отрывал взгляд от батончика.

– Вы обманули! – хором сказали Платон и Матвей.

– Да! Да, черт возьми! Я – обманул. И что? Я же для тебя стараюсь. – Саныч показал пальцем на Матвея. – И для тебя тоже! – показал на Платона. – Вы же дети!.. Несмышленые. Все какой-то романтизм в вас играет. А в чем смысл?..

Он громко засопел и опять уставился на этикетку. Сжимал кулаки и разжимал их, дергал бровью. Буркнул под нос: «Всему вас учить надо…» Достал пачку сигарет и стал вертеть ее в руках.

– А как же Леха? – спросил Карпов.

– Никак! – злобно ответил Саныч. – У него даже сигнальных ракет нет. Ну ничего! Выберется как-нибудь – вы же, смишники, всегда лазейку найдете.

Повисло молчание. Матвей размышлял над чем-то, сосредоточенно жуя. Бросил фантик на землю. Встал. Потом сел. Начал снимать кроссовку.

– Вы поймите – я-то пожил уже, кто ж вас еще научит, – главное, чтобы задница была в тепле! – нарушил молчание Саныч, встревоженно наблюдая за Матвеем. – У каждой женщины свой номинал имеется. Но ни одна не стоит того, чтобы рисковать шкурой. Мир вокруг – он не из фильмов про героев. Мир вокруг – это постоянная бойня, которая питается человеческими жизнями. Надо быть идиотом, чтобы ему в этом помогать. Мальчишки… Будьте благоразумны, мой вам совет.

Матвей не слушал. Платон слушал внимательно, но ему это не нравилось.

Не импонировало.

Карпов ковырялся в кроссовке с задумчивым и решительным видом. Он вынул стельку и кинул ее на землю. Достал из кроссовки многократно сложенный лист бумаги. Потом – еще один. Еще и еще. Вот почему он хромал!

– Платон, я ухожу, – сказал он юноше. – Я могу не вернуться. Но если не попробую, то после не смогу смотреть в зеркало всю жизнь. Я знаю, что трусоват. Но сейчас чувствую, что все в моих руках. У меня к тебе просьба. – Он протянул Платону мятые листки, влажные от пота. Платон брезгливо поморщился. Но взял. – Передай, пожалуйста, моему отцу. Это эссе о свободе. Долгая история. Я ни разу за сегодня не забывал о его задании.

Платон кончиками пальцев развернул листки – четыре штуки, исписанные мелким, хорошо читаемым почерком.

– Скажи ему, что… не знаю, – опустил голову Матвей. – Скажи от себя что-нибудь. А я – за Кларой.

– Я с тобой, – тихо сказал Платон.

– Тебя не пустят, а времени нет. Просто положись на меня. И передай эссе. Пусть прочтет. Не прощаюсь!

Матвей надел кроссовку, подхватил фонарь и тяжелой трусцой, свойственной полным людям, решившим с понедельника привести себя в форму, убежал в чащу.

– Мы тебя тут ждать не станем! – крикнул ему вслед Саныч.

Глава 26

Матвей.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Матвей бежал, подсвечивая себе дорогу фонарем, выискивая лучом белые повязки на деревьях. Он спотыкался, падал, делал какие-то звериные броски на четвереньках, перекатывался через голову, как дети-дзюдоисты на татами. Он выдохся, отбежав едва ли сотню метров от полянки.

– Какого… ты делаешь это со мной?! – закричал Карпов. Осекся и замолчал: мало ли, услышат на полянке – что про него подумают? Дальше пошел спокойно, размахивая руками и рассуждая: – Это ведь не я. Это ты – демон. Шатаешь мои мозги сидишь. Я же чувствую, как ты скребешься изнутри. Зачем тебе это все? Это ты лишил меня рейтинга. Рассорил с Настей… Почему я? Я! Я! Иду сейчас по лесу, когда мог бы оставить среднюю зарплату обывателя в баре – и не в «Уродцах», – а потом оттрахать Наську и лечь спать! А утром пойти на работу переписывать историю страны? Что ты хочешь до меня донести? Урок? Так это Макмэна прикол! А что? Тебе-то ништяк: сидишь внутри, флюиды ловишь, связь с космосом, как сраный хиппи под кайфом. Это ты корячился, чтобы добиться достойной жизни? Не-а. Это ты рос то под гиперопекой, а потом, наоборот, как беспризорник? Нет. Это твоя любимая прыгает с члена на член, как макака по деревьям? Не думаю!

Матвей сошел с тропинки, сел на траву между двух сосен и схватился за голову.

– Ну ладно. Допустим, хочешь мне что-то рассказать. Ладно! Так написал бы мне на электронку! Или записку оставил. Явился бы, в конце концов, во сне, посидели бы по-человечески. Вы, товарищ демон, дикарь. Нереспектово так подставлять своего соседа по туловищу. – Матвей обращал свои слова к толстому стволу сосны. – Куда ты меня сейчас тащишь? Это я сам сейчас иду к Кларе? Или это ты волочишь меня к соулмейту? Может, вообще демонов нет никаких, а только искалеченные души людей? Ты хочешь в свое пространство, окей! А спросил – чего хочу я? А может, я хочу к Макмэну. Есть же шанс еще. Всегда есть. Но нет, надо же «освободить демонятку несчастную»! А для меня свобода знаешь что? Ща я…

Матвей снял с ноги кроссовку, остервенело выдрал оттуда стельку, начал вытряхивать и, наконец, отбросил ее со злостью в кусты: «Ща… Ща, я зачитаю». Снял вторую. Копошился в ней с минуту. Потом тяжело поднялся и босиком побрел к следующей отметке, не выпуская кроссовку из рук.

– Ну ладно. Допустим, в гробу я видел этого Макмэна с его оппозицией. – Он примирительно выбрасывал слова изо рта в смолистую мглу леса. – Но пойми – у тебя тоже предложения так себе. Мне покончить с собой? А у тебя не треснет? Убить других демонов? Да я их даже не знаю, это же твои кореша. Ну, да – на соулмейта ты меня уломал. Тут win-win, я хоть потрахался. Но сейчас-то где ее искать? Тогда, у кургана, ты ее быстро разнюхал и привел меня. Надеюсь, и сейчас ты ведешь в нужном направлении? Или это мои же метки на деревьях меня ведут? Кто бы разобрал… Черт!

Матвей смотрел на освещенную тропинку перед собой. Вот только фонаря в руках не было – должно быть, оставил у той сосны, с которой «общался». Карпов недоуменно покрутил головой – луч света все время был перед ним. Он поднес руки к глазам, чтобы убедиться: свет лился прямо из них, как из галогенной лампы.

Прогремело. Пара капель попала на взъерошенный топ-нот.

Ветер сделал затяжку.

В воздухе повисло мерное жужжание. Это дрон с любопытством уставился красным огоньком на Матвея.

– Чтоб вас черти драли! – заорал ему Карпов.

И запустил в него кроссовкой.

Платон.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Саныч невозмутимо водрузил свой фонарь на место унесенного Матвеем.

Платон аккуратно сложил листочки с эссе и запихнул в нагрудный карман.

– Вы же не пойдете за ним? – спросил он Саныча.

Тот помотал головой и отрешенно махнул рукой. Что и требовалось доказать.

– А ты? Ты – пойдешь за ним? – спросил Саныч.

– Не знаю…

– И правильно. Не стоит.

Десять минут они молча сидели на пнях. Потом Саныч открыл измятую пачку «Обительских». Там оставалось две штучки. Он вынул себе и Платону. Протянул.

Платон отрицательно замотал головой.

– Надо уже бросать, – сказал он. – Курение ни к чему хорошему не приводит. Это грязь и дрянь.

– Как знаешь, – буркнул Саныч.

Было видно, что он не в настроении. Еще бы. Для него Матвей был не парень, а «двадцать пять», оговоренные с Павловым.

– И чего это он туда ринулся… – протянул Платон. – Хотя можно понять.

– Это просто гормоны, влюбленность, – горячо сказал Саныч. – Держи совет: ученому за юбками бегать не стоит – они отвлекают, привносят в жизнь ненужные страсти.

– А я думаю, что Карпов этот – настоящий герой.

– Все мы герои, когда думаем не той головой.

Лицо Саныча стало ехидным, лисьим. На лице расползлась ухмылка.

– Да нет, серьезно. Неужели вы не видите, как его поменяли события, которые с ним происходят прямо сейчас? Я тоже хотел ехать сюда, спасать Клару. А он – делает!

Саныч хмыкнул. Платон заметил, что его зрачки начали подрагивать.

– Я к тому, что Матвей покинул зону комфорта. Это то, о чем я говорил, вот и все.

– Для большинства людей зона комфорта – это естественная среда обитания. – Саныч щелкал зажигалкой и никак не мог добыть из нее язычок пламени. – Откуда в тебе вообще стремление выгонять все и вся, особенно себя, из этой среды? Пойми: без разницы, кто я. Спроси себя – кто ты? Прямо сейчас. Сколько тебе? Двадцать два? Ты всю жизнь идешь по пути, который через тридцать лет приведет в единственную точку – в меня. Тебе уже не остановить это движение по инерции.

Платону стало обидно. В голове крутилось слово, обозначающее людей, которые верят в абсолютную предопределенность.

– Саныч… – задумчиво сказал он. – Я вот ни разу не спросил вас про родителей. Вы что-нибудь помните о них?

– О них? Да. Помню.

– Они живы еще? Ну… в вашем времени.

– Не будем об этом.

Прошло еще минут десять. Платон сгреб сухие ветки возле пня, стал поджигать одну за одной и кидать в кострище, где они гасли.

Саныч вдруг начал задыхаться. Сигарета – вторая по счету, последняя – выпала изо рта. Он начал кашлять и, отхаркивая, сплевывать какую-то серую жижу.

– Дай… Дай таблетки. Они у тебя? – пробормотал он.

– Нет. Не дам я вам ничего.

Саныч на пару секунд завис, даже кашлять перестал и обратил на Платона взгляд, полный недоумения и страдания.

– Понимаете, Саныч. Когда вы отказались пойти со мной в Обитель, сразу после нашего злоключения, я вас понял, – сказал Платон. – Это было рационально. Вы товарищ состоявшийся – в каком-то своем, очень своеобразном плане… И с надеждой вернуться в будущее, а может – зацепить и меня. Но когда вы начали торговаться с Павловым, я вдруг в вас разочаровался. И я убеждал себя, что я бы так никогда не сделал. Что вы – это просто какой-то другой человек, которого подкинула мне судьба. Но чем больше я размышлял, тем больше понимал, что все-таки вы – это в гораздо большей степени я, чем я сам. И вы меня ничему не сможете научить.

– Да и ладно, – ответил Саныч, покачиваясь и шаря по воздуху руками. – Я же тебе не преподаватель. Просто дай мои таблетки. И разойдемся. Сам уж там решишь, кем тебе быть. В конце концов, я тебе… я тебе не няня.

Он опустился на траву. То ли чихнул, то ли рыгнул. Из его носа полилась какая-то гнусная слизь. Платону стало невероятно мерзко.

– Как ты думаешь… – севшим голосом сказал Саныч. – Для кого… я выторговывал эти двадцать пять миллионов?.. Для себя?.. Но… у меня даже чипа… нет… Для тебя. Чтобы ты… пожил иначе…

Юноша отвел взгляд.

– Насчет таблеток… – начал он. – Когда вы привели Матвея и не привели Клару, я сразу все понял. Обиделся. И выкинул их в чащу, как только вас двоих увидел. Сейчас я понимаю, что это было неправильным решением. От злости. И не знаю, что делать. Я сожалею…

Платон закусил кулак. Он сделался еще бледнее, чем всегда. Бледные люди, когда бледнеют, становятся иссиня-белыми, кристально-белыми. Как чистый нетронутый снег в пасмурную погоду. Вот и сейчас лицо парня, словно луна, выделялось на фоне погружающейся во мрак полянки. Очень грустное. И очень безжизненное.

Фаталисты! Вот какое слово не мог вспомнить Платон.

– Знаешь… Я… Прощаю тебя. – Саныч уже не мог нормально говорить, у него началась одышка, он выталкивал из себя каждое слово, будто лаял. – Все люди… живут ностальгией. По тем местам… куда они не могут вернуться… Никогда. Прошлое – это общечеловеческое место ностальгии… И я вернулся!.. И сейчас думаю, что оно – мое чистилище…

Изо рта его хлынула грязная пена. Тело скрутили судороги. Он с силой прижался к земле и начал завывать.

– Уходи… Я не хочу, чтобы ты смотрел…

Платон вскочил. Выключил фонарь, чтобы не видеть происходящего. На ощупь смел его в рюкзак. Кинул взгляд влево, где светились неоновые метки на деревьях. И вправо – где белесым пятном в темноте развевалась на ветру тряпка, повязанная Матвеем.

Пара капель дождя попала на лоб… Справа вдалеке сверкнула фиолетовая молния, осветив Саныча, лежащего на боку возле пня. Она свернулась в клубок и рухнула куда-то вниз, будто НЛО сбили ракетой.

Через секунду-другую прилетел мощный раскат грома. Лес испуганно замер.

Матвей.

13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Преследуемый шестью дронами, Матвей ломился сквозь лес, как неуклюжий лось. Было не до меток. Подсветка демонических глаз не помогала, лес был такой нехоженый, что ничего не было понятно. Мозг – или демон внутри – просто изо всех сил дергал ногами.

Левая. Правая. Левая. Правая. Было очень больно, босые ноги сбивались о корни, в пятки впивались сухие ветки и сосновые иголки, как будто он снова попал на ту психотерапию, где нужно было стоять на гвоздях. Он тогда выл, кричал, обнимал методиста и плакал. Так и сейчас он вскрикивал от очередной иглы, кусавшей ступню, а на глаза наворачивались слезы.

Матвей пролетел сквозь кустарник. С разгона ухнул в овражек, раззявивший Карпову навстречу свою мглистую пасть. Встал. Пробежал десять метров, споткнулся о толстый корень и приземлился лицом в оставленный кем-то посреди леса рюкзак, откуда вывалилась жестяная фляга, протеиновые батончики, фотоаппарат, термос, блистеры с таблетками…

Дроны не отставали. Грозно жужжа, они окружали. Это было страшно, как нападение собак или столкновение с роем злых шершней.

Матвей закрыл голову руками…

Порыв ветра – будто быстрый зверь пробежал – раскидал ненавистные квадрокоптеры. Фиолетовый всполох – шаровая молния пронеслась со свистом и ударила в сосну рядом. Ствол треснул с макушки и до корней в один миг, обнажив вспыхнувшую сердцевину, из которой вихрь вырывал тысячи искр. Прогорающее дерево было похоже на открывающиеся врата в геенну огненную, а разносимые ветром частички – на танец тысяч светлячков.

В панике Матвей опять побежал. Кроны деревьев над головой сомкнулись. Он услышал лай, увидел лучи света сзади. Кто это? Привлеченный сигнальными ракетами патруль? Леха? Клара?

Карпов выскочил из сени деревьев на опушку и увидел высокую каменную стену Обители. Отвлекшись на сторожевые вышки, Матвей налетел на колонку, ударившись о нее коленом, пошатнулся и наступил в глубокую лужу. Дергающееся отражение в ней исказило лицо Матвея, скорчив страшную рожу со светящимися белыми глазами.

Над головой закручивались спиралью фиолетовые тучи, на горизонте дрожала зарница.

Он вдруг услышал тишину.

Ни дронов, ни людей.

– Нет тут никого, – прошептал Матвей. – И тебя нет. Тут только… я.

Вдруг всплыли слова Фадеева: «В нашем деле главное, чтобы человеческая сущность осознала». И Матвей понял, что осознал: не было ведь никакого «ты» и «я», «изнутри» и «снаружи», не было «души», «тела», «одержимости», «проклятия» – весь Матвей, целиком, и был демоном. И только он был виноват в том, что случилось с ним и окружающими.

Демон. И всегда им был.

Матвей шел по улочкам общины в женских солнцезащитных очках с толстой желтой оправой. Еще и ночью. Из-за этого он чувствовал себя по-идиотски. Казалось, что все в толпе смотрят на него и посмеиваются. Он стянул эти очки с садового столика в одном из огородов северного склона, когда добирался от КПП. Черные линзы хорошо скрывали его глаза без радужки, сочащиеся светом.

– Что таращишься, гражданин начальник? – ехидно спросил Матвей у полицейского, проходя мимо. На самом деле лица сотрудника и лиц его товарищей, которые сгруппировались в тугой узел, со всех сторон стиснутый толпой, не было видно из-под балаклав и шлемов. Но было очевидно, что они узнали Карпова – дернулись было к нему, но так и не решились нарушить защитное построение. Матвей внаглую потрепал одного-другого по щиту и как ни в чем ни бывало двинулся дальше, уносимый толпой обительских, как бурной рекой.

Не зря он сюда пришел.

Может быть, Обитель манила Матвея наличием Клары. А может быть, просто отсутствовала альтернатива: как бы опасно в общине ни было, безопаснее точно не будет нигде. До кургана не добраться – парень не запомнил даже половины из напутствий Клары. Лес таил страшное и неизведанное, в лесу его никто не ждал, а Макмэн на своем джипе был так далеко, словно на другом конце Млечного Пути. Словно в другой жизни…

Давным-давно, когда Матвей был еще ребенком и все было хорошо, когда была жива мама, а Макмэн еще звался папой, они втроем отправились в музей восковых фигур, приезжавший в Тверь ненадолго. Там проходила выставка уродцев. Разных – от сиамских близнецов до Очень Толстого Человека. Парнишка тогда затерялся в толпе зевак и какое-то время протискивался, видя перед собой лишь спины. А потом его вытолкнуло на ужасную фигуру карлика с тремя глазами и двумя носами, уродливого до жути. И вот они смотрели глаза в глаза – Матвей и этот восковый карлик. На следующий день мальчик впервые отправился к психотерапевту.

Вот и сейчас толпа обительских, в которую он затесался – в белой одежде среди белых одежд, – текла себе куда-то. По ней разносились то молитвы, то брань. Пару раз звенело, тут же убегая от Матвея, слово «Клара». Он проталкивался-проталкивался – и вдруг его вынесло на Леху.

Лучший друг лежал под ногами, на земле, подведенные глаза бездвижно смотрели в небо. Рот приоткрылся, из него текла тончайшая струйка крови. Худи был разорван в клочья, грудь сплющена. Люди переступали через тело и шли дальше.

Матвей не почувствовал ничего, даже удивления. Может, лишь немного досаду.

– Что, брат, устал? – Он присел на корточки рядом с другом. – Лицо-то как обгорело… Сколько там у тебя отпуска набралось? Двести тридцать четыре дня. Я помню. Эх. Теперь пропадут.

Матвей опустил Лехе веки, чтобы тот не таращился, и оттащил его на ближайшее крыльцо. Прислонил тело к перилам и присел рядом, приобнял.

– Зацени, Лех, какие я очки пригрел. Не поверишь – под ними у меня прям свет из глаз, как у Циклопа из «Людей Икс»! Я бы показал тебе, да толпа вокруг. Сожгут еще. Как демона.

Дальше по улице раздались аплодисменты и улюлюкание. Дети и взрослые, как на День города, стягивались куда-то вниз.

– Клару-то не видел? – спросил Матвей. – Пойду поищу. Никуда не уходи, Лех.

Глава 27

Клара.

14 августа 2035, вторник, полночь

Из-за слез вся толпа перед ней слепилась в одну большую белую массу, как снежный наст, протянувшийся от площади на сотни метров.

Пришли все ее друзья. Все братья. Все сестры. Почтили своим присутствием, несмотря на поздний час.

Интересно: гореть – больно?

Клара проморгалась. На секунду ее взгляд выхватил из белоснежной толпы маленькую точку – странного худощавого парня. Он был как соринка в своей черной толстовке. Кричал что-то. Проталкивался к ней. Звал по имени.

Толпа съела его. Раскусила с отвращением, как раскусываешь горошину перца, случайно попавшуюся в супе. Раскусила – и выплюнула.

Конечно, надежда получить прощение была бы слишком наивной. Но если бы ей дали последнее желание, то Клара, пожалуй, почесала бы нос. Она и так мотала головой из стороны в сторону, пытаясь дотянуться до плеча или до столба, к которому была привязана. Но тщетно – гибкости не хватало. Она попробовала достать кончиками языка до кончика носа. И смогла! Но зря – она лишь пощекотала и стало еще хуже. От этого на глаза опять навернулись слезы.

Когда она выбралась из библиотеки, подумала, что ей сегодня повезло хоть в чем-то. Взрыв этого заведения она наблюдала из толпы, юркнув в нее сзади. Хочешь что-то спрятать – прячь на самом видном месте. Вряд ли кто-то уже знал, что она напала на Владыку. Но для верности Клара накинула на голову белую простыню, стащенную с чьей-то веревки.

Закутавшись в нее по самый нос, она аккуратно покидала толпу, после того как шепот, прокатившийся по губам окружающих от крыльца госпиталя и вновь вышедшего на него Иванова, возвестил о кончине Владыки. У народа началась истерика. Женщины падали и выли. Одни мужчины, брызжа слюной, грозились убить Клару – некоторые проклятия сыпались в считанных метрах от нее, – другие говорили, что она наверняка уже бежала за стены общины. Смотря строго вниз, Клара брела в сторону северного КПП, изо всех сил стараясь не перейти на бег и вообще не выдавать спешности. Но плотность толпы лишь увеличивалась. Люди стали толкаться. Сквозь них стало невозможно пройти.

Тогда Клара развернулась и позволила потокам встревоженных и разъяренных жителей донести ее до часовни. Она скрылась в ней. И услышала, как наверху начали бить в колокола – медленный погребальный звон.

Именно в часовне ее и нашли. Не сразу. Может, через полчаса или час. Все это время она просто сидела на лавке и слушала колокола, опустошенная. Будочники просто зашли, схватили… И вот она стояла тут, примотанная к столбу на второй площади, которая называлась Обетованной. На Масленицу Клара была тут и смотрела, как раздетые по пояс мужчины штурмовали этот столб, намазанный маслом, в попытке добраться до подарков, висящих наверху. Они соскальзывали вниз, а Клара смеялась и улюлюкала вместе со всеми. Казалось, это было в другой жизни, когда-то очень-очень давно и даже, возможно, не с ней…

Но она стояла здесь. Вокруг лежали охапки дров, хворост и ветки сосен, спиленные для свободного пролета дронов по лесу. Полицейских не было ни одного. Если где в скоплении людей и мелькала форма – то были будочники. Все сотрудники официальных ведомств, как только увидели разъяренную толпу, скрылись в своих бронированных машинах, посадили вертолеты. Кое-где они скучковались небольшими группами-черепахами, отгородившись щитами ото всего происходящего. А толпа обтекала их, омывая, как морской прибой, весь в белых барашках пены, омывает черные прибрежные валуны.

Auf Wiedersehen![57]

Огонь занялся, вихрясь рудоватыми кудрями. Клара смотрела на него и только на него, завороженная. Огонь прогонял страх. Охватывал пучки хвороста вокруг нее. А вскоре начал щекотать горло едким хвойным дымом. Пламя обдавало жаром и, казалось, вот-вот проглотит целиком.

Уже ничего не было видно, когда из графитовой пелены выскочил Матвей.

Клара издала возглас. Не радостный, не испуганный. Никакой. Просто эмоции вырвались изо рта не то стоном, не то воем, не то криком. Матвей размахивал каким-то дрыном, отгоняя от себя будочников и нескольких мужчин в белом. Они быстро отняли у него этот дрын. И тогда Карпов шагнул в огонь, к ней. И обнял. Обительские остановились и смотрели, никто не решился последовать за ним.

– Я не оставлю тебя здесь, – крикнул он ей в ухо.

И впился в губы поцелуем. Клара ему даже не отвечала – просто ее челюсть от удивления отвисла, а Матвей воспринял это как призыв проникнуть в ее рот языком.

Громыхнул гром. Над головой сверкнуло ярко-фиолетовым. Тут же, как будто кто-то открыл душ, на землю полились потоки воды. Матвей отстранился. Клара засмеялась. Сплошное белое полотно из людей начало разрываться и расползаться под крыши. Самые отчаянные подбегали к Кларе и Матвею и брызгали на них из бутылочек со смешными этикетками со значками огня. Это не работало, ведь дождь был таким сильным!

Молнии сверкали, как огни дискотеки. Тут и там они врезались в крыши домов, оглушая щелчками, похожими на удары хлыста. Словно фиалковая луна, над общиной завис потрескивающий сгусток электричества. В толпе началась давка. Клара смеялась и смеялась, рассматривая тела затоптанных людей в белом, оставшиеся на земле.

Дождь усилился. Водная пелена словно вынырнула из-под земли, скрыв все вокруг, оставив лишь небольшой купол в пару метров, где было видно хоть что-то. Свет играл в нитях ливня, переливаясь лиловым, розовым, фиолетовым, сиреневым, аметистовым, баклажановым.

Клара посмотрела в глаза Матвея и ойкнула: они тоже светились этими цветами, ослепляя. Это был тот самый взгляд существа из ее детских снов.

Карпов улыбался торжествующе. Открыл рот, и изо рта тоже полилось фиолетовое свечение. Голова парня напоминала хэллоуинскую тыкву, в которую засунули фонарик цвета фуксии.

Клара почувствовала, что на ней больше нет пут. Теперь она и сама в каком-то восторге потянулась, чтобы поцеловать Матвея. Интуитивно она поняла, что он сейчас уйдет, как тогда, в ее сне. Как и тогда, она хотела уйти вместе с ним – где он там живет?

Но он нежно приобнял ее – и затем вытолкнул за водную завесу.

Все заволокло дождем, мокрые волосы залепили глаза. Клара осторожно, на ощупь, сделала несколько шагов и вдруг поняла, что стоит за стеной Обители, недалеко от северного пропускного пункта.

Дождь перемежился и через минуту совсем стих, оставив после себя лишь редкие капли с неба, пахнущие свежестью, и черные лужи, в которых отражалось звездное небо.

В недоумении Клара шла вдоль стены, пока не увидела белую ленту, развевающуюся на сосновой ветке. Присмотревшись, она разглядела тропинку, ведущую в лес. Как зазомбированная, девушка двинулась в чащу. Шла какое-то время, ориентируясь на белые тряпки, повязанные тут и там. Не помнила себя. Не помнила ничего.

Внезапно на нее кто-то выскочил, ослепив фонариком и едва не сбив с ног.

– Клара! – воскликнул этот неведомый зверь. Поднес фонарик под подбородок, как обычно делают дети, рассказывающие страшилку у костра.

Клара открыла рот, чтобы тоже выкрикнуть его – того юного бледного паренька из автозака – имя, но поняла, что не знает или не помнит, как его зовут.

И просто обняла.

Платон.

14 августа 2035, ночь с понедельника на вторник

Они шли минут сорок. Платон украдкой смотрел на босоногую девушку, одетую в мокрую черную футболку и прилипающие к ногам бирюзовые брюки в бурых разводах.

Сначала они ориентировались на белые тряпки, повязанные кем-то на деревьях. Не доходя до поляны, Платон предложил обойти это место, и они продирались какое-то время сквозь заросли, пока не наткнулись на оставленные Платоном неоновые метки. По ним дошли до переправы через Обительскую.

– Ты не поверишь, какое же это удовольствие – идти босиком! – Клара произносила эту фразу уже раз седьмой. На ее лице было блаженство.

«Клара, ты не поверишь, какое же это удовольствие – идти рядом с тобой», – подумал он. Не будь она его женой-в-будущем, они все равно поженились бы. Вне всяких сомнений.

Максим Леонидович ждал их. Его джип был загнан на понтонный мост, представляющий собой большую подушку из пластика, покрытую сверху металлическими листами земляного цвета.

– Наконец-то! Я уж думал, вы не придете, – сказал Павлов. – А где Леша?

– Он остался в Обители, – сказал Платон, а Клара, потупив глаза, кивнула, подтверждая сама не зная что.

– Надеюсь, с ним все в порядке, – пробормотал Максим Леонидович, с подозрением посмотрев на девушку. – Ну а твой товарищ где?

– Он… тоже решил остаться жить в Обители, – теперь уж точно соврал Платон.

– Ну ладно. Доберутся как-нибудь сами, да? – ворчливо спросил главред. – Прыгайте в машину, я вас довезу.

– Знаете… Поезжайте без нас… – сказал Девонский.

– Ты чего? Ночь на дворе, лес вокруг! – запротестовал старик.

– Нет-нет, тут деревня недалеко. Дойдем, – успокоила его Клара.

– А у меня тут для вас какая-то статья, – сказал Платон и протянул Максиму Леонидовичу замызганные листки, которые извлек из нагрудного кармана.

– Что за статья? – удивленно спросил тот.

– Не знаю… То есть не помню, как она оказалась у меня. Может, кто-то сунул в карман где-нибудь. День длинный был. Но подписано: «В Редакцию, лично М. Л. Павлову».

– Хм. «Автор: Матвей Карпов»… Не знаю такого. Внештатный кто, а? «О свободе». – Главред крутил листки в попытках разобраться в почерке. Затем вернул их Платону. – Не интересует. Олдскулен я для свободы. – Старик зашелся сначала смехом, потом кашлем. – А вы, молодежь, почитайте на досуге. Читать вообще полезно. Точно не поедете?

Нет, не поедут.

Они перешли через мост.

Пошли по гравийной дороге куда глаза глядят. Она робко взяла его за руку, и дальше они шли именно так. В какой-то момент он остановился и разулся. Неловко, чуть не упав. Она звонко рассмеялась и прильнула ближе.

Некоторое время Девонский еще сжимал листки в другой руке. Но потом просто отпустил, и ветер заиграл их где-то.

Ведь Платон и так знал, что такое свобода…

Свобода – это просто идти вперед в темном лесу. Идти, держась за руки. Посматривая украдкой друг на друга. Улыбаясь смущенно.

Не зная, куда и зачем. Не зная, что будет дальше.

Босиком.

Эпилог

Аркат. Июнь 2065

Он сделал глоток Дахунпао[58].

Закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ощутил, как время закрутилось воронкой.

Года проносились, меняя облик мироздания. Проступали стежки окопов и тут же зарастали уродливыми шрамами. Ледники таяли. Небоскребы вырастали и щекотали облака, а старые дома лопались, испуская пыль, как растоптанные грибы-дождевики. Пылал вечным огнем кратер Дарваза́. Озеро Киву все так же таило внутри себя огромный пузырь метана, способный устроить экологическую катастрофу. Зияли пулевыми отверстиями в теле планеты карстовые воронки в Лэе, на их дне росли первобытные леса. Сгорали звезды и появлялись новые. Аркат Ли сидел в тверской кофейне, в которой его задержали тридцать один год назад, и пил Дахунпао облепихового цвета.

Тверь стилизовали под начало двадцатых, чтобы привлекать туристов и реконструкторов. Горожане одевались как хипстеры той эпохи. На каждом углу были барбершопы и магазинчики вейпов; кальянные соседствовали с прилавками фермерской продукции, а электросамокаты – со старыми иномарками на платных парковках. Роботов-доставщиков не было, зато повсюду сновали люди с желтыми или зелеными коробами за плечами. На дверях многих заведений висели таблички с напоминанием про масочный режим: отсылка к пандемии коронавируса сорокапятилетней давности. Вместо шустрых современных дронов размером чуть больше пули, которые летали целыми тучами, будто гнус в тундре, город патрулировался старинными квадрокоптерами с массивными камерами. Наблюдалки вяло летали, а за ними бегали аниматоры с бутафорскими пультами управления, ряженные под молодежь того времени, – изображали видеосъемку для блогов.

Именно в Твери Аркат особенно ощущал, что время издевается над ним. Он сел в тридцать четвертом. Освободился в пятьдесят девятом. В Тверь вернулся только в этом году, в шестьдесят пятом. И словно попал в двадцатые… Часами он ходил по городу и рассматривал то, что видел последний раз еще до ареста: салоны сотовой связи, банки и банкоматы, терминалы оплаты, кассы с наличными в магазинах. Сейчас-то остались только федеральный Банк да Оператор.

За такие трюки Аркат время-то и не любил. Ничего личного. Просто когда тебе пятьдесят один и четверть века ты провел в тюрьме, отношения с этим хитрецом, бегущим сломя голову к закату твоей жизни, как-то… не складываются.

Хотя его сокамерники время уважали. Из триста тридцать седьмой они выходили на волю очень состоятельными: за исправительные работы заключенным айтишникам платили так же, как и их вольным коллегам. Зато расходов было куда меньше. Да и избыток средств можно было откладывать на депозиты – с повышенной ставкой по тарифу «Тюремный», – предусмотренные для облегчения адаптации за пределами колонии. Время отсчитывало секунды и минуты, дни и недели, года и десятилетия. Оно приближало момент освобождения и накидывало проценты на вклады. За это его и любили.

Аркат иногда думал, что, может, время тут ни при чем. Что все дело в самом Ли – беспечном, увлекающемся, импульсивном, непутевом… Он проигрывал всю зарплату у букмекеров, вкладывал в подозрительные паевые фонды, крутил рулетки. В какое-то время он взялся за ум и начал инвестировать. По-серьезному. Но все, к чему прикасалась его рука, словно сгорало: независимые издательства, студии разработки игр… Все! Ближе к концу срока Ли увлекся религией и пожертвовал последние деньги на благотворительность. Потом испытал кризис веры и отрекся ото всего. Погрузился в депрессию, но преодолел ее с помощью тюремных психотерапевтов.

Когда тяжелая дверь открылась, из триста тридцать седьмой вышел сорокапятилетний мужчина, похожий на хиппи, с грустными разноцветными глазами и без единого электронного рубля, ассоциированного с личностью. Идти было некуда и незачем. Аркат несколько месяцев проработал смотрителем виртуального кладбища – модерировал аккаунты умерших людей в соцсетях и чистил их от рекламы и оскорблений, – а потом его позвали в НИИ Бюро. В такую организацию не брали бывших заключенных, но для него сделали исключение – правительственный аппарат старался держать врагов поближе. Поэтому человека, который создал первый рабочий эксплойт для Каиссы, наняли пентестером[59] – следить за ее безопасностью.

Пять лет Ли проработал в дата-центре. А потом увлекся эзотерикой. На киче Аркат только и видел, что математические книги да код. И когда вышел, то не узнал мир вокруг. Другой транспорт, другие развлечения, другие люди. Все – другое. Каисса стала старше и приобрела индекс «2», а из рук россиян вынули чипы.

В общем, это была очередная издевка от времени: до тюрьмы Ли всегда держал руку на пульсе технологического прогресса, но вот споткнулся – и теперь новые разработки, внедренные за последние десятилетия, вгоняли в стресс, пугали и навевали депрессивные мысли.

При чем тут эзотерика? Аркат не думал об этом – ведь дичь же в двадцать первом веке гоняться за Несси? – когда первый раз сел вечером за ноутбук и написал скрипт запросов в Каиссу-2, в модуль Наблюдения, чтобы нарыть фотографии неопознанных летающих объектов. Нужно было для одного прикола над коллегами.

Запустил скрипт на исполнение.

Оказалось, что пришельцы существуют – реальные инопланетяне с зеленой кожей, с серой кожей, светящиеся и нет, похожие на людей и не очень. В небе летают тарелки, сигарообразные сияющие аппараты, похищающие скот и людей, огненные шары, выжигающие круги на полях. В реках плавают кошмарные чудища. На кладбищах ходят привидения и зомби. В лесах воют оборотни и бродят лешие. Существуют и вампиры, и мутанты, и йети. Еще много-много кого. Даже временны́е аномалии случаются. Об этом всем рассказала Каисса-2. Ведь ее дроны были повсюду, как Всевидящее Око. Просто раньше ее никто не спрашивал: все аппаратчики интересовались только взяточниками, внутренними и внешними шпионами, оппозиционерами да неправильной парковкой. А Аркат наткнулся на целый пласт паранормального. Он сидел, ошеломленный, смотрел ролики и фотографии, слушал звуки, читал отчеты искусственного интеллекта. Это не были фантастические фильмы или ужастики – это был подлинный документальный материал с мельчайшими подробностями и математическими характеристиками!

В тот момент Аркат ликовал. Он словно заглянул за кулисы бытия. Увидел, услышал и даже походил там в Метавселенной Наблюдения. Выкуси, время со своим технологическим прогрессом и неумолимым ходом! Вещи, которые Ли открывал здесь и сейчас, всегда, в любую секунду и минуту, день и неделю, год, десятилетие и даже век – с самого начала человеческой цивилизации, – не поддавались ни одному высоколобому ученому. Неведомое было на уровень выше, чем наука.

В общем, Аркату казалось, что своими шуточными скриптами поиска сверхъестественного он отвоевал у времени один балл. Эйфория усилилась, когда он показал свои открытия начальству: вместо того чтобы покрутить пальцем у виска, научный совет НИИ подумал-подумал – и организовал кафедру теологии и уфологии. Ученые мужи назначили Арката Ли ее заведующим. Задачу поставили простую: выжать из обнаруженной паранормальной активности всю возможную пользу для общества и Союза Нерушимых. Первым же распоряжением Ли поручил своим сотрудникам провести исследование временны́х аномалий и найти порталы в прошлое и будущее, чтобы закрепить свою победу над тикающим ублюдком.

Он открыл глаза и выдохнул. Втянул аромат дыма и жареных орехов, идущий от чашки. Радио «Ретро» наполнило кофейню звуками старых треков Скриптонита.

– Оно над нами не властно, земляк, – сказал Ли, качая головой в такт.

– Не-е-е, братишка. Я – не Брис Фад-деев. Да и ты – не Каркат… как там тебя…

«Лавка магии Бориса Фадеева» располагалась в историческом центре города, недалеко от памятника Градиславу Андреевичу Морозову, директору ФСО. Деревянное строение, похожее на будку. Внутри – магазинчик со всякими травами, амулетами и книгами. Жутковатое, с обугленными перьями чучело совы, сидящее на продольной балке и подмигивающее объективом камеры. На стенах – бутафорское оружие и надписи древнеславянскими рунами. Будто в дурно написанном фэнтезийном романе.

Ли сидел за колченогим деревянным столом. Напротив него развалился – насколько это возможно сделать на обычном кухонном стуле – хозяин сей конторы, восьмидесятилетний старик Фадеев, одетый в поношенный спортивный костюм. Он был тучен, страдал от одышки, с него градом катился пот. Всю кожу медиума покрывали старые рубцы от ожогов. Он шмыгал носом и смотрел на Арката Ли сквозь хрустальный шар, щурясь абсолютно белыми глазами: видимо, оракул ослеп после того же пожара, что покрыл шрамами его тело, – в подтверждение к столу была прислонена трость с набалдашником в виде головы черта.

Фадеев то и дело со свистом выдыхал, обдавая Арката тошнотворным запахом квашеной капусты и перегара. Медиум явно был в подпитии и еле ворочал языком.

– А кто же вы? – уточнил Ли.

– Я – тож демн!

– В каком смысле «тоже»? – спросил Аркат.

– Так ты – тож демн! – ткнул пальцем Фадеев и пьяно засмеялся.

Аркат Ли вздохнул, встал и направился к выходу.

Салоны ясновидящих набрали популярность и приносили много налогов. Помимо ясновидящих пользовались спросом хироманты, астрологи, оракулы, потомственные целители, экзорцисты, маги, предсказатели и экстрасенсы. На рынке были даже шаманы, восстанавливающие упавшие сервера продакшена наложением рук – к этим в очереди чуть не дрались. Поэтому кафедре Ли сверху поставили задачу: найти перспективных медиумов и выдать им гранты от государства на развитие бизнеса.

Кластерный анализ по Реестру работников сферы экстрасенсорного восприятия выявил группу ясновидящих, которым требовались вливания в маркетинг, чтобы стать коммерчески успешными. И Фадеев был среди них главным кандидатом: точность его предсказаний держалась в районе ста процентов, но заработок едва покрывал аренду.

Поэтому Ли приехал лично, чтобы оценить эффективность и выработать стратегию. И был разочарован: Борис стал бы золотой жилой, не бухай он до белой горячки. «Лавку» можно было вычеркивать из соискателей на гранты.

– Если уйдешь, то про демона своего не узнайш… не узнаешь. Котрый внутри тебя с-с-сидит и… ненвидит время.

– Да не существует демонов! – воскликнул Аркат. – Уж я-то знаю. Много чего существует, но конкретно они – нет. Будь они в природе, то камеры, – Ли кивнул на тушку совы сверху, – их уловили бы. А так – нет!

– Да не отлавл… не отлавливает техника демнов, – пробормотал старик. – Ломаеса, зашумляет картинку. Я из-за эт-того старх… старховку даже в-выбить не смог. После порж… пожара.

Аркат застыл в дверях, недоверчиво глядя на медиума.

– Садись, братишка. Потлковать надо, – продолжил Фадеев. – Гля-адиш, подскажу, г-где ребятам твоим с карф… кар-фед-ры временные портлы искть.

Ли покорно приземлился на стул. Старик вещал, Аркат сначала слушал, а потом стал записывать. Фадеев говорил, что существуют демоны. Но не прямо демоны, а просто некие сущности из параллельного измерения. Между собой имеют связь. Аркату показалось это занятной наметкой для будущих исследований – за демонами его сотрудники еще не охотились.

– Да, братишк! Только у нас в Тверкс… Тверской области я еще четверых чу-у-утвую… Таких, как мы с тобой. Ну… ты, йа. И ищо четверо. Шесть! Ну ты понл…

Далее шел пространный рассказ про то, как демоны соблазняют людей. Как попадают в мир смертных через порталы. Фадеев в какой-то момент словно протрезвел, прокашлялся и начал говорить абсолютно четким голосом, чем удивил Ли.

– Ты-то, братишка, не со мной? Нет? – спросил вдруг Борис. И у Арката заболело в висках, появилась тошнота и пошли судороги в мышцах. Было похоже на паническую атаку. Аркат взял себя в руки, зафиксировал в тетради свои ощущения – и они тут же отступили.

– В общем, ты сюда не напрасно пришел сегодня, – продолжил медиум. – Ты здесь, потому что должен был прийти.

Конечно должен, раз Союз Нерушимых приказал.

– Тебе предстоит найти и вернуть в наше пространство сразу двух демонов, – возбужденно вещал оракул. – Только после этого будет тебе такое счастье, которого ты никогда не испытывал. Я вижу, что ты полжизни провел в тюрьме. Вижу, что настроение у тебя никогда не было хорошим. И сейчас открываю перед тобой завесу, секрет твоего состояния. Пусть поиск наших товарищей станет твоей основной миссией. Тебе не отделаться от этого и…

– Вы извините, конечно, но моя миссия – поиск кандидатов для грантов. И, к сожалению, я все равно вынужден отказать вашему салону в…

– Есть один демон. Очень могущественный, он приходил ко мне лет тридцать назад. Я уже говорил ему тогда – и повторю тебе, – как возвращать нас домой. Во-первых, ты можешь убить человеческую сущность. Тогда энергия освободится. Во-вторых, ты можешь свести демона и человека, из-за которого тот попал в мир смертных…

– Я зафиксировал, спасибо. Мы изучим ваши наблюдения и дадим им научное обоснование…

– И помни: когда открывается яма и выдергивает нас из нашего мира сюда, в мир людей, то всегда – слышишь, абсолютно всегда! – идет сильный дождь из фиолетовых туч, летают шаровые молнии. То же самое происходит, когда демон возвращается обратно. Пусть это будет тебе подсказкой…

Аркат ощутил дежавю: десятилетия назад он придумывал историю для книги или игры и в ней тоже была фиолетовая гроза. Наверное, это просто совпадение. Но Ли все равно записал.

– В общем, я вижу, что у тебя есть средства и навыки, чтобы сделать то, о чем я прошу, – заключил Фадеев. – Что еще могу тебе в помощь подсказать… Одного демона я чувствую в районе Первой Обители. Знаешь, где это? А второго – того, который приходил, мощного – в Селигере.

– Что, прямо в озере? – поднял бровь Ли, помечая в тетради.

– Трудно разобрать… Вижу, что он под толщей воды. Никак не сфокусируюсь, – Борис схватился за голову.

Какое-то время он сидел и кряхтел, сильно задумавшись. Потом махнул рукой.

– Напоследок, Каркат, я тебе покажу кое-что. Просто для того, чтобы ты мне поверил.

Борис растопырил пальцы и прикоснулся к столу. Стол начал дымиться и потрескивать. Аркат почувствовал резкий запах жженого дерева.

– Стойте-стойте! – всполошился Ли. – Не нужно. Я вам верю. Правда. Верю. Я все записал и изучу ваш вопрос. Всего доброго!

– Удачи! И помни: награда будет велика. Ты потерял много времени, но теперь имеешь шанс сделать свою жизнь не такой бессмысленной, получив все то, что заслужил.

– Кто вообще сказал, что я буду что-то делать? У меня так-то свои дела.

Фадеев щелкнул пальцами. Аркат почувствовал, что веко правого глаза, который карий, заболело, будто в него воткнули иголку. Завкафедрой потрогал веко и нащупал на нем пульсирующий прыщ, который рос, наливался и наконец полностью закрыл глаз, превратившись в ячмень, как показалось Аркату, размером с мяч для пинг-понга.

– Тогда пойдем от противного, – многозначительно изрек медиум.

Аркат бросился прочь из лавки.

Вечером Аркат Ли засел за анализ собранной информации. По совету врача он сделал спиртовой компресс на шишку у глаза, уютно расположился в кресле-мешке на веранде своего номера в отеле «Волга» и достал бархатную коробочку, похожую на те, в которые ювелиры кладут кольца. Открыл ее и вынул пять бусинок – это была его новая рабочая машина с нейроинтерфейсом, недавно выданная в Бюро.

Две бусинки, поменьше, Аркат закрепил на затылке. Он зарыл их в волосы и почувствовал легкое покалывание – бусинки (так называемые нейроюниты) обнаружили попытку соединения, выпустили маленькие щупальца толщиной в волос и вкололи их под кожу. Терпимо. Они выполняли роль «монитора», воздействуя импульсами на зрительную кору в затылочной доле. Третья и четвертая бусинка, покрупнее, пустили корни в виски, чуть выше мочек уха. Эти нейроюниты сканировали лицевые нервы, считывали движения глазных яблок и эмоции. Они также были «колонками»: подавали вибрации в височную кость, через которую звук распознавался внутренним ухом. Пятый нейроюнит крепился на лоб и смотрелся как бинди у индианок. Его проникновение было болезненным, на месте входа щупалец даже выступила капелька крови. Аркат поморщился. Это была основная бусинка, и ее назначения никто не знал. Но ходили слухи, что она читает мысли.

Он надел две перчатки, связанные из тонких синтетических нитей с датчиками. Перчатки заменяли клавиатуру и мышку.

В голове возникли образы загружаемой системы. Зрительной галлюцинацией раскинулись просторы соснового леса. Аркат ощутил запах хвои, услышал пение птиц, шелест травы и дуновение ветра. Завкафедрой сидел на ступеньках ветхого домика. Повинуясь мыслям пользователя, пошел дождик. Пахну́ло свежестью. Аркат решил, что солнце придется кстати – и оно засияло сквозь пасмурные облака. Показалась радуга.

Он листал тетрадку и пробовал сопоставлять факты. Первое, что бросилось в глаза, – это утверждение про фиолетовые облака. Аркат вслух попросил Каиссу-2 подбить метеосводку за последние сто лет и отобрать все даты, когда в Тверской области были грозы с фиолетовым небом и шаровыми молниями. В воздухе возник список. Какие же молодцы советские метеорологи, что кропотливо собирали данные!

Дат было восемь.

Аркат попросил отобрать карточки всех людей, которые родились в эти даты. Двести шесть человек… Тогда Ли уточнил, что нужно пересечь списки и вывести только рожденных в часы грозы. Возникли семь строчек:

1. Фадеев Борис Васильевич, род. 19 сентября 1984 года, 13:46

2. Пистолетов Лев Иванович, род. 3 мая 1993 года, 01:21

3. [ДАННЫЕ НЕ УДАЛОСЬ ЗАГРУЗИТЬ], род. 4 мая 2005 года, 08:49

4. Ульский Евгений Сергеевич, род. 6 июня 2006 года, 03:15

5. Карпов Матвей Максимович, род. 17 июля 2010 года, 04:13

6. [ДАННЫЕ НЕ УДАЛОСЬ ЗАГРУЗИТЬ], род. 1 октября 2012 года, 14:36

7. [ДАННЫЕ НЕ УДАЛОСЬ ЗАГРУЗИТЬ], род. 29 марта 2014 года, 22:58

Потоком ругательств на казахском Аркат выразил свое недовольство битыми данными. Подумав, он запросил у системы добавить и умерших в часы ненастья. Появилась восьмая строчка:

8. Ульский Евгений Сергеевич, ум. 10 августа 2035 года, 04:32

Аркат изумился: слова оракула совпадали с действительностью. Если те, кто родился в фиолетовую грозу, демоны, то их в Тверской области и правда сейчас шесть человек. Среди них есть и сам Ли – седьмая строчка совпадала с временем его рождения, – и медиум. На секунду Аркат усомнился: ведь Борис Васильевич мог как-то получить данные, которые сейчас висели на фоне леса и дождя. Но такие совпадения подделать невозможно. Да и некий Ульский умер тоже в фиолетовую грозу.

Странно, что после Арката не рождались другие демоны. Да и список дат обрывался на тридцать пятом году. Ли занес это в тетрадь. Про себя посетовал, что пара кандидатов в демоны осталась инкогнито из-за глюков данных. Но Ли решил, что будет работать с тем, что есть.

Аркат почувствовал приступ раздражения. Он снял с себя нейроинтерфейс и вернулся в реальность, на веранду отеля.

Из-за ячменя глаз ничего не видел, да и второй рефлекторно прижмуривался. Пришлось вернуть на затылок один из нейроюнитов визуализации, а на сам прыщ закрепить камеру размером со спичечную головку. Искусственный интеллект быстро откалибровал эту систему, начал транслировать изображение с камеры в нейроюнит – и нормальное зрение вернулось. «Киберпанк как он есть», – пробормотал Ли.

Он достал из сумки старенький ноутбук, включил его и зашел в терминал Каиссы-2.

Аркат твердо решил докопаться до истины и провел еще полчаса, посылая запросы в озеро данных. Оказалось, что Ульский – татуировщик, Пистолетов – член Первой Обители и основатель Фонда Обителей, а Карпов – заместитель главного редактора в Редакции.

Ульского Аркат убрал из рассмотрения.

Попробовал отследить, где сейчас Карпов. Наблюдение нигде не видело Матвея. Но его чип работал – по какой-то причине схему не извлекли. Метка геолокации перемещалась где-то возле реки Лазурь. Аркат зашел в Метавселенную, переместился в это место, на пешеходную дорожку в парке Победы – и обнаружил там… робота-курьера устаревшей модели, едва ли не единственного во всем городе. Чип Карпова был внутри робота, судя по перемещениям метки. В общем, следы Карпова терялись. Хотя данные, начиная с десятого августа тридцать пятого, по нему копились. Но попадали под гриф «Совершенно секретно».

Ли записал себе: «Пробить информацию по Карпову».

Перешел к Пистолетову. Про него в системе сведений было мало: какие-то данные собирались, но обрывались в две тысячи двадцать пятом. Видимо, Лев Иванович ушел в Обитель и «потерялся» для системы. Зато было понятно, где его искать. Бонусом был шанс найти там и Карпова – по слухам, которые ходили в Бюро, трюк с катающимся в роботе-курьере чипом в тридцатые использовался, чтобы прописать в Обитель очередного бедолагу. Наверное, и Матвей Максимович прошел эту странную процедуру. Аркат отметил, что Фадеев точно угадал – как минимум один демон живет в общине.

– Каисса, купи билеты на автобус до Первой Обители на завтра. И закажи Дахунпао в номер.

Аркат Ли был в Обители один раз, еще до заключения: ездил в гости к одногруппнику, чья семья там жила. Ему понравилось это место. Он всегда думал, что религиозная община – просто большая деревня со странными людьми. Но если отмести, что жители этой деревни носили белую одежду и много молились, а сама она постоянно гремела колоколами на разный манер и походила на Алькатрас, обнесенный стеной с автоматчиками, то община была обычным современным эко-поселком. Арката тут накормили фермерскими продуктами, расспросили о жизни в городе и пообещали поставить свечку за здоровье. У одногруппника был крутейший компьютер, а сам дом, кирпичный и большой, в котором жили четыре семьи, был обставлен богато, да и дизайнеры к нему явно руку приложили.

Сегодня же община куда больше напоминала деревню, старую и заброшенную. Жители ходили по Обители пьяные. Женщин и детей почти не встречалось. Узкие улочки общины заволакивал смог, пахнущий жженой резиной. Красивые церкви, мечети и синагоги за тридцать лет куда-то испарились, как будто их и не было. На каждом углу были вкопаны резные деревянные столбы – языческие божки в виде фаллосов. К своему ужасу, Ли увидел, как один из местных, бомжеватого вида, отрубил голову петуху и обрызгивает кровью одну из таких скульптур.

– Чего пялишься, узкоглазый? – с вызовом обратился он к Ли. Аркат стушевался и ускорил шаг. Нужно было найти Пистолетова и Карпова. Но местные выглядели неадекватными. Гость никак не решался обратиться к ним с вопросом, хотя это был единственный способ кого-то тут отыскать. Наконец Аркат все же спросил у попавшейся старушки, где живет Лев Иванович. Она молча показала на тропу, ведущую в лес.

Понадобилось полчаса, чтобы пробраться через чащу и выйти на поляну, к некогда элитному поселку. На поляне были десятки домов, огромных, отделанных мрамором, в прошлом шикарных, но сейчас запущенных. Их дворы с разломанными детскими качелями, поваленными горками и ржавыми турниками заросли кустарником. В центре поселка был искусственный пруд с гнилой, затянутой тиной водой. Тут явно никто не жил: ветер трепал полиэтилен, завешивающий черные глазницы разбитых окон. Лишь в одном доме были целые стеклопакеты, слабо подсвеченные изнутри. Здесь обитал Пистолетов.

Лев Иванович открыл лишь после нескольких минут стука в дверь, когда Ли уже отчаялся и собрался уходить. Это был крепкий мужчина в рясе молочного цвета, с белой бородой до пояса, копной седых волос и сплющенным, как у боксера, носом. Говорил он резко, громко и басисто.

Пистолетов подозрительно покосился на гостя, но затем даже как-то радушно пригласил войти. Внутри его жилища все было заставлено свечами, а стены испещрены надписями на латыни и причудливыми символами.

– Ну и блямба у тебя на глазу, сын мой… – сказал Лев Иванович. – Где ж ты так нагрешил? Ты же не местный? Что привело тебя?

Согласно отчетам дата-центра, Пистолетову было семьдесят два года. Он выглядел на шестьдесят, несмотря на обильную седую растительность – как будто Зелибоба с улицы Сезам вышел на пенсию. Достаточно опрятный, сбитый, высокий, с испытующим взглядом, несколько напряженный. Он поставил перед Ли стопку коньяка. Недешевого. А сам запалил сигару и уселся в большое массажное кресло, которое тут же зажужжало. Аркат притулился на краешке белого кожаного дивана, стоящего перед большим телевизором десятилетней давности.

– Лев Иванович… – начал Аркат.

– Зови меня Владыка. Так меня раньше звали все, – перебил Пистолетов.

– Владыка, меня зовут Аркат. Я приехал из Бюро, с кафедры теологии. – Ли решил, что уфологию упоминать неуместно.

– «В светлом будущем нет места секретам», – с усмешкой процитировал Лев Иванович девиз Бюро. – Хорошо. И чем сельский поп заинтересовал столь могущественную и почтенную организацию?

На этой фразе Аркат вдруг потерялся: а действительно – зачем он сюда приехал? Зачем ищет демонов? А когда найдет, то что будет делать? Фадеев сулил много счастья Аркату, если тому удастся вернуть их в некое пространство. Но из предложенных медиумом способов не было ни одного приемлемого: убивать кандидатов в демоны Ли не стал бы, а поиск людей, связанных с ними кротовыми норами, не поддавался анализу.

– Лев Иванович, я собираю материал по демонологии, – начал Ли. Это было в целом правдой. – Я провел изыскание и смею предположить, что вы с ними сталкивались. Можете рассказать подробнее?

– Да. Я сталкивался с ними, клянусь! – Владыка оживился. – Более того, я лично чуть было не уничтожил одного из самых могущественных – настоящего Антихриста!

Аркат Ли из-за специфики кафедры давно потерял навык признавать людей сумасшедшими. Но заявление Пистолетова пробудило сомнения даже при атрофированном критическом мышлении. Пока Ли думал, как бы мягко выразить скепсис, чтобы не задеть пожилого человека, Владыка, казалось, все понял сам и поспешил объясниться:

– Знаю, что не веришь, сын мой. Право твое. Но историю я тебе поведаю. Просто потому, что мне скучно – немногие, знаешь ли, меня тут навещают с тех пор, как община скатилась в язычество и погрязла в том, что ты наблюдал, идя сюда. Отчасти моя охота за демонами тоже сыграла роль, в чем я каюсь. Случилось это в тридцать пятом году. Я не веровал тогда. Но некоторые эзотерические вещи меня захватывали. Одной из них стала городская легенда про борьбу Ангелов и Демонов. Байка, которую поведал мне ныне покойный татуировщик…

– Евгений Ульский? – догадался Ли.

– Он самый, – подтвердил Владыка, наполняя ароматным табачным дымом богато убранную залу, заросшую пылью.

Аркат Ли извлек из уха аудиомодуль, голосом переключил его в режим диктофона и поставил на латунный столик. Владыка покосился на чудо техники и продолжил свой рассказ. Удивительным образом легенда Ульского дословно повторяла книжный сюжет, придуманный Аркатом давным-давно.

– …Ну так вот, представь себе: в один из дней я вижу фиолетовую грозу. Потом ко мне приходит девушка со сделанной Ульским татуировкой змеи. И в тот же день в общину заявляется парень с татуировкой Ангела. И тоже за авторством Ульского. Ну я решил, что таких совпадений не бывает. И послал Ангела искать Демона. И тот его нашел в первый же день! Им оказался…

– Матвей Карпов? – опять ввернул догадку Ли.

– Он самый! – сказал Владыка, ничуть не удивившись. – Мы его пленили и доставили в Обитель. Я не знал, что нужно делать. Ну то есть… нужен был какой-то обряд экзорцизма. А я успел почитать нужные книги от католиков, от ветхозаветных до современных. И кое-какие наметки сделал. Но понятия не имел, что из этого сработает.

– А что, Карпов этот как вел себя в Обители? Он знал, что он демон?

– Нет, он не знал. Да и мы сомневались. У нас хитро было все задумано: Ангел заманил Карпова в бар. Потом туда пришли будочники и обманом увезли его сюда. Сказали, дай Бог памяти, что Карпов поджег салон какого-то медиума – у нас был пожар большой в городе днем ранее…

– Удалось изгнать демона? – поинтересовался Аркат.

– Если коротко, то нет. Перво-наперво, мы решили отрубить руку с чипом – чтобы Матвея не нашли. Но когда мы это начали делать, сразу, как только мы ввели анестезию, началось страшное: Карпов обратился. У него были абсолютно белые глаза, в нем проснулась бесовская сила. Он разорвал медицинские… как их… ну, фиксаторы. И бросился на наших хирургов. Я наблюдал, как он забивает их до смерти… Я стоял. И их кровь стекала по мне…

Пистолетов трясущимися руками махнул стопку коньяка и расплакался. Голос его дрожал, а лицо посерело от ужаса. Он словно переживал все то сейчас. Словно видел демона.

– Он подошел ко мне тогда. Страшнее в моей жизни не было момента. Он втянул воздух, будто нюхал. Смотрел мне в глаза. Я читал молитвы – все, которые только знал, изо всех религий. А он прорычал: «Я освобожу тебя!» – и начал душить. Мой разум уже мутнел, когда на шум прибежали пациенты, начали его тыкать скальпелями и смогли отбить меня… Истекая кровью, он выбежал из госпиталя на улицу. А я тотчас же позвонил будочникам.

– Он, получается, смог сбежать?

– Нет, сбежать ему не удалось. Будочники быстро нашли его. Веришь или нет, но демон рвал мужиков в два раза больше его самого голыми руками. Он выдавливал им глаза, перегрызал глотки. Но с Божьей помощью мы смогли. Его подстрелили разрывным патроном в ногу, ее почти оторвало. На него навалились пятнадцать человек, дюжих богатырей! Они скрутили его мотками проволоки и вернули в госпиталь. Резервный состав хирургов смог ампутировать руку… Дело было вечером. А наутро Карпов снова стал вроде как обычным человеком. У него начался сильнейший жар, он молил нас о пощаде.

– А где Карпов сейчас?

– Не знаю. Не суди меня, но я смалодушничал. На следующий день я позвонил друзьям в ФСБ и рассказал ситуацию. Я не нашел в себе сил и воли, чтобы проводить обряды над демоном, который убивал моих людей. Приехали силовые структуры, и я позволил им забрать Карпова. С тех пор я не сплю ночами. Когда он смотрел на меня в упор, я почувствовал, как меня кольнуло зло… откуда-то изнутри. Я отошел от дел с того дня. И до сего момента я веду отшельнический образ жизни. Молюсь и истово верую. И тебе советую. Не играй с демонами, ибо они существуют. Аркат, а ты веруешь?

– Я атеист.

– Тогда начинай веровать. Истово и прилежно. В любого Бога. Ибо то, что видел я, говорит о том, что грядет. Посмотри, что стало с общиной без веры: образ языческой коммуны, транслируемый Редакцией все эти годы, пробрался наконец в наши умы и стал неотделимой маской. Первое поколение детей, которое выросло здесь, не нашло места за пределами Обители, как не нашло и социализации, и образования… Их души помертвели, а мир демонов победил…

Владыка воздел руки к небу и затараторил на латыни. Он был взволнован и напуган, руки его ходили ходуном. Он встал и начал зажигать лампадки, повернувшись спиной к Ли. Аркат подумал, что демоны вряд ли ставили цель побеждать местную пьянь – они, скорее, хотели вернуться к себе домой и восстановить баланс энергии, только и всего. Но вслух сказал:

– А где сейчас Ангел, Блудница и Церберы? Что с ними стало?

– Блудница, Кларка, за день до этого поехала на похороны Ульского, он был ее другом. Тоже странное совпадение, не находишь? Она просрочила возвращение на территорию общины. И ее выгнали из страны. Она улетела в Германию, и я ничего больше о ней не слышал. Ангел живет здесь. Он не будет говорить с тобой, у него обет молчания. Он исполнил свое предназначение, а в награду я избавил его от одной неприятной одержимости. Сейчас он служит на охранных вышках.

– А Церберы? Кто-то, согласно легенде, должен был защищать Карпова.

– Никто не защищал. Церберов не было никаких. Да и стоило ли защищать его? Он был нечеловечески могуч!

Аркат бросил взгляд на залу и заметил тяжелый золотой подсвечник. Ли почувствовал острое желание ударить сзади Владыку этим подсвечником. Желание было столь сильное, что Аркат медленно встал и подошел к полке, протянул руку к подсвечнику. Но совладал с собой. И сел обратно. Владыка производил впечатление физически сильного человека. И волевого, сохранившего бритвенную остроту разума даже в свои семьдесят два. Легко было представить, каким важным человеком он был здесь тридцать лет назад. Аркат не сомневался, что Обитель пришла в упадок именно после того, как Пистолетов выбрал путь затворничества.

– Если ты хочешь убить меня, то дерзай, сын мой, – сказал Владыка, не оборачиваясь. – Дай мне покой. Сослужишь службу.

Он развернулся и посмотрел на Ли. Глаза Владыки стали белыми.

Аркат в ужасе бросился прочь.

Лишь на следующий день Аркат нашел в себе силы вновь усесться за старенький ноутбук. Записи на диктофоне не было – какие-то помехи ее испортили. Но по памяти Ли смог найти зацепки.

Во-первых, Аркат осознал, что придуманная им когда-то идея причудливым образом материализовалась. Может, демоны внутри имели куда большее влияние на разум своей человеческой составляющей, чем это описывал Фадеев? И эту идею придумал не Ли, а его демоническая сущность, чтобы транслировать ее, завязывать вокруг других пришельцев из его пространства настоящий узел из метафорических ангелов, Церберов и блудниц, чтобы организовать возвращение паранормальный энергии домой?

«Легенда о Демоне и Ангеле», словно программный продукт, один за одним проходила этапы жизненного цикла. Сначала Ли, когда посещал курс писательского мастерства в ИТК, разработал синопсис и прописал сценарий. Затем идея по сарафанному радио распространилась за пределы стен колонии и осела в разуме Ульского. Говоря языком топ-менеджмента, кольщик провел маркетинговое исследование, да еще сделал концепт-дизайн в виде сотен персонажей, которые гуляли по Тверской области, набитые на руки, ноги, спины и другие части тел горожан. Евгений, по сути, успел реализовать рекламную кампанию, пока наконец идея не дошла до Владыки. Деятельный Лев Иванович с его фанатичностью и падкостью на религиозную тематику выступил архитектором и приступил к proof of concept[60]. Нашел и организовал исполнителей, расставил их, как фигуры на шахматной доске. И попытался воплотить в жизнь. До Арката Ли собственная идея сейчас докатывалась как часть реальной истории. Он четко увидел цепочку, по которой легенда передавалась от одного демона к другому, а в этом сомневаться не приходилось. Наверняка это было проявлением разума улья, о котором рассказывал Фадеев.

Во-вторых, Ли позвонил Резнику и запросил информацию о Карпове. Оказалось, что Матвея Карпова осудили за убийства в Обители, порчу чипа, изнасилование собственной невесты и поджог… «Лавки магии Бориса Фадеева»! Сейчас он коротал третий десяток лет в особо защищенной тюрьме, расположенной… под озером Селигер! Естественно, о том, чтобы добраться до Матвея, речи быть не могло – никто не пустил бы Ли в секретную тюрьму, даже если бы сам Резник попросил об этом.

В-третьих, Ли, чем черт не шутит, решил пробить своего собственного соулмейта – должен же быть кто-то, из-за кого Аркат попал в «мир смертных». Долго думал, гипнотизируя мигающую каретку ввода в консоли Каиссы-2. Решил начать с диагностики сбоев Наблюдения, которые произошли ровно в момент рождения Арката на свет – очевидно, раз при демонах техника барахлит, то эти следы должны остаться в системе. На двадцать два пятьдесят восемь шестого июня две тысячи четырнадцатого (плюс-минус пять минут) по Тверской области произошло без малого восемь тысяч сбоев. Оно и понятно: шедшая в тот момент гроза трепала дронов, как хулиган – отличников. Тогда Аркат отфильтровал результаты, оставив только перебои Наблюдения со статичных камер: двенадцать инцидентов. Десять из них пришлись на уличные камеры – им тоже досталось от шторма. Ни до, ни после поломки рядом с ними людей не было, если верить модулям Информирования. Один случай произошел в десятой палате роддома номер два в Пролетарском районе – это орущий младенец Ли впервые увидел свет. Последний кейс зафиксировала камера № 4477362, находящаяся в квартире некоего гражданина Норбекова, двадцатилетнего риелтора, проживающего на улице Коминтерна.

Аркат изучил досье Норбекова. После той ночи риелтор начал активно посещать психотерапевтов, одного за одним. Ли перешел в Реестр граждан с психическими расстройствами: Норбеков жаловался на галлюцинации – ему привиделась демоническая сущность. В своем описании он подмечал, что у демона глаза разного цвета – карего и зеленого, а иногда – и вовсе белые и светящиеся.

Череда совпадений сводила с ума Арката Ли и будоражила его сознание.

Психотерапия Норбекову не помогла: посещения врачей продолжались на протяжении двадцати лет, фиксировались регулярные попытки самоубийства. В тридцать четвертом году риелтор обратился за помощью к профессору Покровскому, что стоило ему жизни – часть данных была затерта, но общая суть сводилась к тому, что Норбеков отравился ядом на одном из приемов у профессора в ходе экспериментальной терапии.

Аркат Ли выругался вслух и пошел мазать ячмень йодом.

Вернувшись, он решил посмотреть в Реестре особых примет граждан список клиентов и выполненных работ Ульского. Оказалось, что кольщик лепил образы, придуманные Ли, налево и направо. Аркат нашел десятки людей, которым Евгений набил ангелов, демонов, Церберов и змей.

В списке клиентов был и Карпов с изображением китайской маски Дьявола на груди. Среди заказчиков с ангелами нашелся только один Богдан – Богдан Андреевич Морозов, который, если верить картотеке Бюро, стал членом Обители за пару дней до бойни, учиненной Карповым. После десятого августа тридцать пятого никаких записей про Богдана в картотеке не было.

Ли с содроганием узнал в Морозове странного надзирателя из триста тридцать седьмой, который частенько разговаривал сам с собой. Они вместе посещали писательский кружок. Вертухай был бездарным графоманом: преподаватель при всех поносил опусы Морозова, который старался неимоверно, но выдавливал из себя лишь памфлеты о чести и долге защитников правопорядка. Трех таких разносов хватило Богдану, чтобы отказаться от писательства. Слабак. Ну а потом случилось страшное: как раз в ту ночь – на десятое августа – охранник пришел к ним в камеру и увел Кукловода, которого вскоре нашли мертвым в болоте неподалеку. Зэки шептались тогда, что хакера застрелили.

Татуировка Ангела на предплечье Богдана деталь в деталь повторяла один из рисунков, который Ли сделал в тетради еще тридцать лет назад, чтобы проиллюстрировать свое произведение. Аркат сидел, ошеломленный сходством. Наконец он сообразил, что надзиратель мог просто подсмотреть набросок Ли и заказать себе такой же у Ульского. Эта мысль была как дверная ручка, которую нашариваешь в темноте. После нее градус мистики несколько поубавился, и Ли успокоился.

Среди потенциальных Блудниц с татуировкой змеи нашлась лишь одна с именем Клара – Клара Олеговна Готтгебен. Тоже из Обители. В день расправы над Карповым она вылетела рейсом Москва – Гамбург, и с тех пор ее следы в системе Информирования также терялись.

Пазл начинал складываться. В ту ночь умер Ульский. И пространство демонов смогло разверзнуть кротовую нору – как положено, с ливнем из фиолетовых туч, – чтобы вернуть в себя его энергию. В этот момент удивительным образом начали претворяться в жизнь события из легенды, придуманной Ли.

Не хватало важнейшего элемента – двуглавого Цербера.

Аркат Ли, стараясь не расчесывать нарыв на глазу, просматривал коллаж из десятков Церберов, выполненных Ульским в разных техниках. Кто из этих клиентов должен был защищать демона, родственничка Ли, в тридцать пятом и вдруг не стал? Идей не было. Аркат рассматривал картинки битый час. И наконец его осенило: им был Платон Александрович Девонский – только на его татуировке было две головы, а не три, как на всех остальных. Уставший разум заставил Арката остановиться на его кандидатуре, сочтя количество голов у набитой под ключицей собачки достаточным признаком подлинного Цербера.

Тем более что Девонского Аркат знал, пусть и заочно, – это был начальник НИИ Бюро. Напрямую они не сталкивались никогда, потому что Аркат большую часть времени гнил среди серверов. А жизнью кафедры теологии и уфологии глава НИИ не интересовался, будучи типичным скептиком от мира науки.

Короче, Цербер работал с Ли на одном острове. Но Аркат даже не удивился очередному совпадению.

Напоследок он посмотрел в карточке Девонского графу «Семейное положение».

Клэр Олеговна Девонская.

Клэр… Олеговна…

Осененный Аркат щелкнул по карточке Клэр. Данных было мало. Но достаточно: запись о смене фамилии в электронном паспорте – с Готтгебен на Девонскую – в шестидесятом году. И годом ранее – постановка Клэр Олеговны на учет как иностранной гражданки, релоцировавшей из Германии в Россию.

Аркат торжествовал: круг замкнулся. Но что нужно делать, по-прежнему не было ясно. Всех убить, как предрекал Фадеев? Продолжать расследование?

Непонятно.

На почту упало письмо от ведущего сотрудника кафедры:

Аркат Адильевич! Мы пьем шампанское и вам советуем: мы обнаружили в Сандовском треугольнике временной разлом! Прилагаю результаты исследований.

Аркат физически почувствовал, как гигантская часть пазла в его голове встает на свое место, завершая картину и вызывая радостную дрожь по телу.

Эврика!

– Каисса! – закричал Аркат торжествующе. – Шампанского в номер!

Аркат. Июль 2065

После возвращения на Котлин Ли изучил материалы своей кафедры по временной аномалии. Они были безупречны. Аркат взял пару недель отпуска на раздумья. Параллельно он решил познакомиться с Девонским поближе.

Но быстро пожалел – тот оказался жутко нудным типом. Как мог этот брюзга вдохновлять Ли тридцать лет назад? Молодой Аркат отдавал должное вундеркинду, который создал Каиссу, читал все его статьи в технических журналах, изучал коды, которые тот выкладывал в публичный репозиторий. Даже взлом Каиссы был не столько актом протеста против системы, сколько вызовом себе и попыткой прикоснуться к кумиру.

Их первая очная встреча произошла в столовой НИИ. Платон Саныч громогласно вещал, какие же дураки там, за границей. В ту неделю китайцы завершили работу над квантовым компьютером, работающим на троичной логике. И запустили его в массовое производство. Пару дней спустя известная хакерская группировка похитила первую партию и собрала кластер. Этой вычислительной системе хватило суток, чтобы подобрать пароли ко всем международным банковским системам, к военным серверам, личным данным знаменитостей и всему-всему цифровому в мире.

Не пострадала только Россия. Потому что Каисса-2 использовала для доступа только расширенную биометрию – составной ключ для защиты информации, получаемый из данных ДНК, отпечатков, сканов сетчатки и многого другого. Личная цифровая подпись на основе биометрии была уникальна и сложна настолько, что не поддалась расшифровке кластера. Девонский пригласил всех на вечеринку по этому поводу: выпить за криптоустойчивость Родины и погружение остального мира в хаос.

После своей речи, закончившейся овациями, Девонский присел за столик к Аркату. Платон Саныч говорил без умолку, то и дело брезгливо посматривая на опухший глаз Ли, который никак не проходил, несмотря на старания врачей. Про то, как все эти годы западные взгляды подтачивали Россию изнутри своими ложными ценностями. Про то, что нужно ориентироваться на традиции, на уважение старшего поколения, на науку. Аркат потерял нить примерно после пятого предложения. Оставалось лишь улыбаться и кивать.

Девонский привел в пример Девонскую, жену: как ей плохо жилось в Германии и как сейчас хорошо живется в России. Как они познакомились в музее. Как оказались родственными душами. Как они поженились через неделю после первого свидания, а недавно отметили пятую годовщину. А пятилетие – это, оказывается, деревянная свадьба! Жаль, нет тещи и тестя, так бы они могли подарить что-то деревянное…

– Платон Саныч! – прервал поток сознания Ли. – Ты вот умный мужик, скажи: хотел бы ты попасть в прошлое и что-то там изменить?

– Никогда! – Девонский аж стукнул по столу. – Не потому, что моя жизнь так уж устраивает меня. Но я считаю, что абсолютно ничего изменить невозможно в этом мире. Судьба есть судьба.

– Я так и понял, – ответил Ли и натянул улыбку.

– …Я напишу тебе, когда все это закончится. Ты поймешь, как много паранаука может принести. И просто прошу тебя дать нашим исследованиям хотя бы шанс. Спасибо заранее. Искренне твой Аркат, – закончил диктовать письмо Ли. – Каисса, сохрани пока в черновик.

Как много допущений было в плане. Если не сработает хотя бы одно, то вся стратегия псу под хвост. Не погибнет ли Девонский в аварии? А если не погибнет, то будет ли у него амнезия? Аркат прикинул вероятность, и она была пятьдесят на пятьдесят. А если и будет, то как быстро медики поставят Платона на ноги? Согласится ли он отправиться в прошлое? А если согласится – сработает ли теория с Сандовским треугольником? А если сработает, то попадет ли Цербер точно в прошлое, в период, когда он должен был защитить Матвея Карпова? Да и будет ли он защищать? А защитит ли? А стоит ли вообще вся затея награды, которую Аркат получит от пространства демонов?

От вопросов пухла голова. С планом Аркат провозился весь отпуск. За это время он выяснил маршруты служебного родстера Девонского. Получил доступ к разработкам Маркетингового Шлюза Данных, чтобы вовремя удалить их. Продумал, как будет убеждать сначала Резника, а потом и самого Девонского, что нужно попытать счастья в прошлом. Наконец, рассчитал, как подстроить ДТП, – зря он хаял физику в политехе.

Иногда план казался гениальным. Иногда – бесполезным. И почти всегда – безумным.

– Каисса, запланируй удаление данных по Маркетинговому Шлюзу на послезавтра.

Послезавтра Платон должен будет лежать в реанимации без памяти, а Ли начнет подкатывать к Владимиру Романовичу с исследованием временных порталов…

Почти полдень. Оранжевый родстер вот-вот появится.

Дошагав до середины дамбы через Финский залив, Аркат достал из кармана горсть песка…

К тому времени, как он дошел до острова, нарыв на глазу исчез.

Постэпилог

Аркат. Август 2065

Прошло две недели после того, как Аркат отправил Девонского в прошлое. И… стало лучше! Настроение было отличным. Больше не приходилось после пробуждения сидеть в кровати несколько минут и уговаривать себя с нее встать и хотя бы пойти умыться. Мир словно улыбался Ли.

Сегодня утром Аркат проверял старую, еще времен пентестинга Каиссы, рабочую почту. В ворохе отчетов по дефектам системы он выцепил один:

Исправлен инцидент KAISS-37746:

Ошибка интеграции модуля метеонаблюдения и реестра физлиц.

Описание: при запросах данных от модуля метеонаблюдения к реестру физлиц не подгружаются сведения о сотрудниках Бюро и жителях Обителей.

Статус: Исправлено. Протестировано.

Внедрено.

Дата исправления: 25.08.2065

Аркат Ли сообразил, что эта ошибка системы могла стать причиной битых записей о демонах, которые он видел, когда начинал свое исследование. Он нацепил нейроюниты, открыл свой скрипт трехнедельной давности и запустил его. Через полминуты перед ним возник обновленный список.

Ошибки загрузки исчезли:

1. Фадеев Борис Васильевич, род. 19 сентября 1984 года, 13:46

2. Пистолетов Лев Иванович, род. 3 мая 1993 года, 01:21

3. Морозов Богдан Андреевич, род. 4 мая 2005 года, 08:49

4. Ульский Евгений Сергеевич, род. 6 июня 2006 года, 03:15

5. Карпов Матвей Максимович, род. 17 июля 2010 года, 04:13

6. Девонский Платон Александрович, род. 1 октября 2012 года, 14:36

7. Ли Аркат Адильевич, род. 29 марта 2014 года, 22:58

Пока Аркат соображал, что делать с новыми вводными, в дверь зазвонили. Каисса вывела в нейроюнит изображение с камеры у входа: у дверей таунхауса Ли стоял мужчина лет тридцати, в полицейском кителе старого образца с тремя звездочками на погонах. Его лицо было серым и покрыто не то угрями, не то ожогами, глаза прятались под черными очками. Правое предплечье у полицейского отсутствовало – его обрубок, с наверченным на него странным механизмом, гость держал в левой руке и настойчиво тыкал посиневшими пальцами обрубка в дверной звонок…

Аркат Ли узнал посетителя.

Примечания

1

Эксплойт – приложение, последовательность команд или программный код для кибератаки, основывающийся на уязвимости в атакуемом программном обеспечении или системе. – Здесь и далее примечания автора.

2

Чабань – чайная доска, небольшой деревянный столик или поднос с поддоном для проведения чайной церемонии.

3

Статья 274.1. Неправомерное воздействие на критическую информационную структуру Российской Федерации (УК РФ от 13.06.1996 N 63-ФЗ, ред. от 25.03.2034).

4

АУЕ («Арестантское уголовное единство», запрещено в РФ) – субкультура, связанная с распространением норм поведения и системы ценностей, тождественных по смыслу криминальной идеологии российской организованной преступности.

5

Magic The Gathering – настольная коллекционная карточная игра.

6

Статья 183. Незаконные получение и разглашение сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну (УК РФ от 13.06.1996 N 63-ФЗ, ред. от 25.03.2034).

7

Статья 273. Создание, использование и распространение вредоносных компьютерных программ (УК РФ от 13.06.1996 N 63-ФЗ, ред. от 25.03.2034).

8

Скрипт-кидди (англ. Script kiddie) – низкоквалифицированный хакер.

9

Брутфорсер – программа для взлома информационной системы, основанная на прямом переборе всех комбинаций паролей или ключей шифрования.

10

Блокчейн – децентрализованная технология хранения данных на основе криптографии. В прикладном смысле позволяет сохранять любые данные, например персональные, идентификационные, финансовые, геолокационные. Их нельзя изменять и удалять, подделывать. Это обеспечивает прозрачность их учета и отслеживания.

11

Топ-нот (top knot) – мужская прическа-«узел». Виски и затылок коротко стригутся, оставшиеся на верхней части головы длинные волосы забираются в хвост или пучок.

12

Сникерхед – представитель популярной субкультуры, связанной с коллекционированием кроссовок.

13

Цитирует Спока из фильма «Звездный путь 2: Гнев Хана».

14

Зеттабайт – единица измерения количества информации, эквивалентная миллиону миллионов гигабайт. Если взять смартфон с памятью 32 гигабайта, то это примерно 34,4 миллиарда смартфонов.

15

Озеро данных (англ. data lake) – способ хранения большого объема данных произвольного формата в «сыром» виде из множества источников для любых целей. Отличается масштабируемостью, гибкостью и высокой производительностью.

16

NDA (англ. non-disclosure agreement) – соглашение о неразглашении данных.

17

Сандовский треугольник – предполагаемая аномальная зона в северной части Тверской области, в Сандовском районе, между селами Тухани, Соболины и Сосновец. Свидетельства очевидцев говорят о том, что в этом районе останавливаются часы, наблюдаются сбои приборов, появляются неопознанные летающие объекты, а люди теряют ориентацию в пространстве и времени.

18

Парадокс Полчинского – парадокс, предложенный американским физиком-теоретиком Джозефом Полчинским, использующий предположение о возможности путешествий во времени из теории относительности Эйнштейна. Парадокс описывает причинно-следственную петлю на примере бильярдного шара, который посылается во временную червоточину и затем попадает на полсекунды назад, сталкиваясь со своей версией из прошлого и препятствуя ее вхождению в червоточину. Интересно, что в парадоксе используется физическое взаимодействие двух версий одного объекта, что не позволяет строить контргипотезы о мультивселенных.

19

Парадокс убитого дедушки – логический парадокс, связанный с путешествиями во времени, описанный в 1933 г. Натаниэлем Шахтером в рассказе «Неосторожный путешественник». Если человек вернется в прошлое и убьет своего дедушку, то не родятся ни его родители, ни он сам. Но тогда некому будет возвращаться в прошлое и убивать дедушку. Парадокс используется как доказательство невозможности путешествия во времени. Но существует квантовое решение этого парадокса, согласно которому все события прошлого находятся в состоянии суперпозиции, так что действия путешественника во времени в прошлом не коснутся его настоящего. Также есть гипотеза, что факт путешествия в прошлое создает альтернативную линию времени.

20

Маглев (от «магнитная левитация») – сверхскоростной поезд на магнитной подушке, развивающий скорость до 600 км/ч.

21

Тульпофорсинг – психологическая практика, по принципам схожая с медитацией, призванная создать и поддерживать взаимодействие с тульпой.

22

Калебас (исп. calabaza – тыква) – традиционный сосуд для приготовления и питья мате.

23

Йерба, ерба (исп. yerba – трава) – высушенные и измельченные листья падуба парагвайского, из которых готовят мате.

24

Краниометрия – методика измерения черепа, используемая в целях изучения изменчивости его строения.

25

Брейкпоинт (англ. breakpoint, «точка останова») – в программировании: искусственное прерывание работы приложения во время отладки для анализа его текущего состояния.

26

Шишига – народное прозвище среднетоннажного грузового автомобиля ГАЗ-66, широко применяемого в хозяйстве и армии.

27

Kommando Spezialkräfte (нем.) – спецподразделение военного спецназа в Германии.

28

Obdachlose (нем.) – бездомный.

29

Staatsexamen (нем.) – государственный экзамен на получение лицензии врача.

30

Nervenheilanstalt (нем.) – психиатрический госпиталь.

31

Sprechender Kopf (нем.) – говорящая голова.

32

Wenn die Hölle zufriert (нем.) – Когда ад замерзнет.

33

Маржинальная торговля, или торговля с кредитным плечом – способ совершения сделок на бирже, когда часть ценных бумаг или денег берется в займ у брокера. Считается инструментом для опытных инвесторов, потому что даже малейшее колебание цены может разорить.

34

Хакатон – мероприятие для специалистов в области информационных технологий, построенное по системе соревнования, где за отведенное время необходимо решить какую-то проблему, реализовав соответствующее программное обеспечение или его концепт.

35

Митап – некоммерческая встреча специалистов в неформальной обстановке для общения и обмена опытом.

36

МДОУ – муниципальное дошкольное образовательное учреждение.

37

Бомбилья – металлическая или деревянная трубочка с фильтром, через которую пьется мате.

38

Ich liebe dich (нем.) – Я тебя люблю.

39

Friedhofstor (нем.) – кладбищенские ворота.

40

Sie mir nicht böse (нем.) – Не злись на меня.

41

Backen (нем.) – печь.

42

Gefängniszelle (нем.) – тюремная камера.

43

Das ist doch verrückt! (нем.) – Это какое-то безумие!

44

Der Schächer (нем.) – злодей, разбойник.

45

Der Geschlechtsverkehr (нем.) – половой акт.

46

«Spielmannsfluch» (нем.) – «Проклятье шпильмана», народная песня, в современной интерпретации известна в исполнении In Extremo.

47

Existentialität (нем.) – экзестенциальность.

48

Die Feste (нем.) – крепость, форт.

49

Ums Denken kann man keinen henken (нем. поговорка) – За мысли нельзя казнить.

50

Wo ist Ihre Barmherzigkeit? (нем.) – Где ваше милосердие?

51

Agile – гибкая методология разработки программного обеспечения.

52

Mein armer, armer Junge (нем.) – Мой бедный, бедный мальчик.

53

Leider (нем.) – увы, к сожалению, жаль.

54

Gott möge dich schützen (нем.) – Да хранит вас Господь.

55

Was zur Hölle? (нем.) – Какого черта?

56

Bitte (нем.) – пожалуйста.

57

Auf Wierdersehen (нем.) – прощайте, до свидания.

58

Дахунпао – «большой красный халат», популярный вид китайского чая.

59

Пентестер – инженер или разработчик, который тестирует систему на уязвимости, пробуя ее взламывать.

60

Proof of concept (англ. «Проверка концепта») – демонстрация практической осуществимости какого-либо метода, идеи, технологии, реализуемости с целью доказать, что метод, идея или технология работают.

Content

Виталий Чижков
Каисса

Пролог

Аркат. 23 апреля 2034

Аркат. Май 2034

Часть первая

Глава 1

Матвей. 10 августа 2035, ночь с четверга на пятницу

Матвей. 10 августа 2035, пятница

Глава 2

Матвей. 10 августа 2035, пятница

Глава 3

Платон Александрович. 8 августа 2065

Глава 4

Платон Александрович. 9 августа 2065

Глава 5

Платон Александрович.

Платон Александрович. 10 августа 2035, пятница

Глава 6

Матвей. 10 августа 2035, пятница

Из учебно-методического пособия для сотрудников Редакции по современной истории под ред. Павлова М.Л.

Глава 7

Платон. 10 августа 2035, пятница

Глава 8

Клара. 10 августа 2035, пятница

Лев Иванович. 10 августа 2035, пятница

Глава 9

Лев Иванович. 10 августа 2035, пятница

Глава 10

Богдан. 9 августа 2035, четверг

Глава 11

Богдан. 10 августа 2035, утро пятницы

Лев Иванович. 10 августа 2035, пятница

Глава 12

Матвей. 12 августа 2035, воскресенье

Глава 13

Матвей. 12 августа 2035, воскресенье

Глава 14

Богдан. 12 августа 2035, воскресенье

Глава 15

Матвей. 12 августа 2035, воскресенье

Настя. 12 августа 2035, воскресенье

Часть вторая

Глава 16

Платон. 13 августа 2035, понедельник, утро

Матвей. 13 августа 2035, понедельник, утро

Глава 17

Богдан. 13 августа 2035, понедельник

Глава 18

Клара. 13 августа 2035, понедельник

Глава 19

Платон. 13 августа 2035, понедельник

Глава 20

Богдан. 13 августа 2035, понедельник

Платон. 13 августа 2035, понедельник

Глава 21

Богдан. 13 августа 2035, понедельник, несколькими часами ранее

Глава 22

Клара. 13 августа 2035, понедельник

Клара. 13 августа 2035, понедельник, вечер

Глава 23

Платон Александрович. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Глава 24

Клара. 13 августа 2035, вечер понедельника, полутора часами ранее

Богдан. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Клара. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Богдан. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Глава 25

Платон Александрович. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Платон. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Глава 26

Матвей. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Платон. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Матвей. 13 августа 2035, понедельник, поздний вечер

Глава 27

Клара. 14 августа 2035, вторник, полночь

Платон. 14 августа 2035, ночь с понедельника на вторник

Эпилог

Аркат. Июнь 2065

Аркат. Июль 2065

Постэпилог

Аркат. Август 2065

Примечания