311

Повесть

Алекс Лоренц

Предисловие

В 2022 году я написал повесть «Щань», целиком замешанную на сельских страшных быличках. Это был необычный и увлекательный опыт сплетения множества сюжетов в один. Форма повести оказалась удобной: она богаче рассказа, но динамичнее романа – золотая середина. Хотелось и дальше разрабатывать это направление.

Так родилась вторая повесть – «311». На сей раз в основе не сельские байки (из них я, кажется, выжал всё что можно), а городские легенды.

Всё моё детство прошло в 311 квартале Брянска. Там я прожил с конца восьмидесятых до начала нулевых. Там я вырос. Там живут самые яркие мои детские воспоминания. В дремучие девяностые над детьми не было того тотального контроля со стороны «предков», который сейчас кажется нормальным. Нас с пяти лет отпускали одних играть во дворе, изредка поглядывая с балкона, чтоб не убежали шибко далеко. Конечно, в тесном дворе быстро становилось скучно, а неподалёку – огромный овраг Нижний Судок, гаражи, пустыри, много заброшенного. Детские сады, где можно воровать неспелые яблоки. Старая котельная. Да много чего. Всё это мы облазили вдоль и поперёк – иногда с риском для жизни.

Таинственные истории там рождались сами собой – даже придумывать не надо. И было их очень много. Мы плодили их сотнями, рассказывали друг другу, пересказывали чужие, меняя события и подробности. Вот я и решил увековечить хотя бы часть – пусть и в вольной перелицовке от взрослого писателя. Да, и здесь, в новой повести, я снова бессовестно ворошу и расталкиваю задремавшие под слоем пыли и плесени девяностые.

А 311 квартал… он до сих пор всё тот же, с очень малыми изменениями. Те же дома, заборы, деревья, гаражи. Даже здоровенная лужа у дома, где я жил, так и не высыхает бо́льшую часть года.

Заходите, не стесняйтесь.

311

Дождь не переставал вот уже несколько дней кряду. То нашёптывал моросью, то сёк плетьми косых струй, то плюхался грузными каплями. В тесных дворах пахло мокрой июльской зеленью, душной сыростью и дождевыми червяками.

Не доехав до Черметовского моста, «жигулёнок» -пятёрка свернул с проспекта Станке-Димитрова. По колдобинам протиснулся сквозь двор у дороги и остановился в следующем. Водитель заглушил двигатель, погасил фары.

Хрущёвская пятиэтажка. Бурый кирпич. Два подъезда, тёмно-бордовые двери на пружинах. У каждого подъезда по лавке. Покрашены в зелёный. Цветник. Буйный куст сирени на углу.

Напротив дома четыре берёзы в ряд. Все как одна наклонились в сторону хрущёвки, словно пытаясь тайком заглянуть в окна – что-то там людишки внутри поделывают? За берёзами – замшелый бетонный короб, сверху крышка люка ржавым блином. От неё подымается пар. Рядом – неопрятно размазанная песочница без бортов. Разлапистый американский клён – из кроны выглядывает кривой-косой дощатый шалаш. Чуть дальше, напротив пятиэтажки, за берёзами, детский сад. Их тут три, примыкают друг к дружке заборами.

– Ну, здравствуй, новый старый дом, – буркнул Илья. Вышел из машины, хлопнул дверцей, запер ключом. Взял из багажника сумку.

В доме сорок квартир, двор обычно оживлённый. Детишки снуют туда-сюда, старушки сплетничают на лавочках – у каждого подъезда своя стайка собирается. А сейчас – никого. На улице тепло, но долгий проливной дождь давно прогнал всех домой. И комары. Обычно в городе их не замечаешь, но в такую погоду они звереют. Стоит встать под деревья или под козырёк подъезда – тут как тут, пищат у самого уха.

Ржавая пружина издала свой ни на что не похожий звук – растянулась-сжалась. Хлопнула дверь.

В подъезде темно, хотя дело едва-едва к вечеру. Полумрак даже при горящих лампочках.

Затхло. Пахнет котами. Квашеной капустой. Готовкой.

Подъезд живой. Дышит. Размышляет о чём-то. Двадцать квартир, двадцать ячеек в улье. У каждой своя жизнь.

Дом больше тридцати лет назад построили – в начале шестидесятых. В шестьдесят первом или шестьдесят втором, кажется. Уходит потихоньку поколение тех, кому тут давали новенькие квартиры. Кого дети сменили, кого внуки. Кто-то продал жильё, кто-то обменял. Есть семьи, что живут в двухкомнатках тремя поколениями – селят стариков в глухих тёмных кладовках, переделанных под спаленки. А кто-то доживает свои последние годы в одиночестве – как доживала тётка Люба.

Четвёртый этаж. Зелёная деревянная дверь, неказистый жестяной ромбик с номером. Оба замка – и верхний и нижний – теперь сразу поддаются, оба ключа легко проворачиваются: достаточно было впрыснуть масла в скважины. И как только тётка Люба сама не додумалась? Или хоть бы попросила кого. Нет – всё мучилась, терпела…

Илья прошёл в прихожую, тихонько прикрыл за собой дверь – словно боялся кого-то разбудить.

Дышалось сильно легче, чем в первые дни после тёткиной смерти. Каких только запахов тут не было, когда племянник приехал наводить порядок. Лекарства (самый стойкий и резкий), нестираное спальное бельё, пыльные скатерти и шторы, прогорклое растительное масло, немытая сантехника…

Он выгреб из квартиры почти всё. Оставил холодильник, телевизор да мебель. Румынская стенка, табуретки, кухонный стол, неподъёмный стол-раскладушка в зале. Пропахший старухой диван без раздумий разобрал, отнёс на помойку. Перевёз из дома (оттуда, где раньше был его дом) раскладное кресло-кровать. Оставил ещё книги в румынской стенке. С детства его приучили уважать книги – вот и не поднялась рука выбросить. Их у тётки было немного. Собрания сочинений Дюма и Тургенева, несколько потрёпанных томиков «Школьной библиотеки» (Илья отметил тоненькие «Рассказы о животных» Сетон-Томпсона – у него в детстве были такие же, читал взахлёб) да маленькая подборка растрёпанных книжек о партизанском движении Брянского края – тёткин муж был партизаном, сгинул в лесах, сражаясь; детей нажить не успели, а больше замуж она так и не вышла.

Илья в который раз огляделся. Побитые временем обои в цветочек. Облезлый оргалитовый пол. Засаленные углы. Даже после генеральной уборки и выброса хлама однокомнатная конура угнетала. Сразу видно: жильё одинокой, больной пенсионерки.

– Ладно, привыкну, – пообещал себе вслух Илья. – А со временем можно и ремонтик косметический…

Он поставил сумку на кресло, открыл, стал разбирать.

Один он раньше никогда не жил. Детство и юность – с родителями. Потом, сразу после института, женился на Светке. Родился ребёнок – дочка Кристина. Поначалу жили гуртом, три поколения вместе. Благо квартира трёхкомнатная. Пару лет спустя в порядке очереди (не без помощи отцовского блата) получили малосемейку. Стало теснее и темнее, зато без «стариков» с их поучениями молодой паре задышалось свободнее.

Дочка взрослела, жизнь шла своим чередом. В восемьдесят седьмом родилась младшенькая – Полина. У Светы тем временем умер отец, и мать-пенсионерка перебралась к своим престарелым родителям в деревню. Освободилась двухкомнатная квартира, куда семья недолго думая переехала.

Мир вокруг менялся пугающе. Погоня за заработком и угроза неустроенности привели к разладу. После рождения Полины половая жизнь сошла на нет. Дети росли, а муж с женой стали жить как соседи по коммуналке. Раздражали друг друга, но внешне поддерживали сдержанный нейтралитет.

Илья менял места работы дважды, а то и трижды в год – крутился как мог. Светка пробовала устроиться, но раз за разом неудачно – и они решили, что пускай лучше остается домохозяйкой: готовит, стирает, детей воспитывает.

Илья всё чаще задерживался допоздна. То работы невпроворот, то руководство постановило закатить сабантуй – в честь праздника, жирный контракт отметить, а то и просто так, без повода.

Фирма ООО «Горстроймашснаб» (что бы это ни значило) стала для Ильи шестым местом работы с развала Союза. Молодым предприятиям трудно было удержаться на плаву. Свирепая конкуренция, рэкет, менты, налоговая… Первые две-три приличных выручки – и охотнички до чужого тут как тут. Потому с зарплатой везде туго.

В «Горстроймашснабе» Илье дали должность коммерческого директора. Казалось бы, солидно. Но цены росли как на дрожжах, денег едва хватало, а бывало и так, что получку два-три месяца задерживали. Вечерами после работы приходилось таксовать – если силы оставались.

У генерального была секретарша – Нинка. Двадцать шесть лет, самый сок. Миловидная, стройная шатенка. Незамужняя. Общительная, кокетливая. Илья ей сразу приглянулся. Попался на крючок. Дальше – бурный роман, тайные встречи.

Дома становилось всё противнее. Не первой свежести супруга, подростковые выкрутасы старшей дочки, капризы младшей, постылый быт. Илья всё чаще наведывался к Нинке, а Светка будто бы не замечала. Любящая женщина всегда за километр чует измену, а тут… полное безразличие.

Последней каплей стал поздний вечер сентября, когда четырнадцатилетняя Кристина, возвращаясь в подвыпившей компании сверстников со школьной дискотеки, расцарапала лицо патрульному и загремела в отделение.

Повезло, что пострадавший мент оказался мужик свойский, понимающий. Пошёл навстречу, как говорится. Постояли с Ильёй на крыльце, покурили, пожали друг другу руки. Разошлись с миром.

Домой Илья возвращался с твёрдым намерением назавтра съехать к Нинке. «Это не моя жизнь», – снова и снова прокручивалось в голове.

Нинка оказалась хороша для тайных встреч, но не для совместного быта. Вместе в четырёх стенах пара не протянула и полгода. Шарм улетучился, словно и не было его. Не срослось. Пришлось съехать к матери. А вскоре умерла её сестра, тётка Люба. Сама бездетная, она завещала приватизированную квартиру ближайшей родственнице, а та сразу отписала своему сыну.

Брянск город хоть и не густонаселенный, но сильно размазанный: районы-кварталы разбросаны, много частного сектора, жилые массивы прорежены оврагами, лесополосами, ветшающими дачными посёлками, пустырями, болотами. Триста одиннадцатого квартала Илья толком не знал – тётку навещал до неприличия редко, а больше ему тут появляться до сих пор было незачем.

– Надо бы как-нибудь осмотреться, – подумал он вслух, глядя в окно. Прислушался к мерной дроби дождя по отливу и добавил: – Когда посуше будет.

Разобрал вещи. Повесил в ванной полотенца на крючки, положил в шкафчик электробритву, под зеркало – разлохмаченную зубную щётку, на раковину – мыльницу с буроватым куском мыла. Отправился на кухню поставить чайник. По белой в царапинах поверхности стола побежал таракан. Крупный. Спинка поблёскивает.

С тараканами вообще беда. Пока Илья прибирался и выносил хлам, вымел целое кладбище сухих трупиков. Придётся принять меры – намазать в углах и под раковиной мелками или положить отраву в отверстие дымохода.

Чиркнул спичкой. Под пузатым зелёным чайником вспыхнуло синее пламя. Встал у окна, глядя в тесный, грязный, мокрый двор. Засосало под ложечкой.

– А вот пожрать мы и не купили, – посетовал он. – Ничего нету, кроме чая. Холодильник пустой, хлебница пустая… Надо бы в магазин.

Он выключил газ – зашумевший было чайник нехотя стих.

Взял зонт, сигареты и кошелёк, обулся. Запер дверь на верхний замок. Снизу хлопнула дверь подъезда, послышались неторопливые шаркающие шаги. Наверняка опять дядь Володя. Каждый день с утра пораньше куда-то уходит, причём явно не на работу, а возвращается под вечер сильно под мухой.

Впервые Илья встретил дядь Володю, когда был маленьким и они с матерью пришли к тётке в гости. Сосед запомнился высоким, статным милиционером, грудь колесом, форма с иголочки. Белозубо улыбался, говорил: «Привет, солдат». Подмигивал, трепал мальчугана по волосам.

Это же самое «Привет, солдат» Илья услышал, когда приехал прибраться в тёткиной квартире. Услышал от сгорбленного, небритого алкоголика в затрапезной одежде. Только благодаря этой фразе и сообразил, кто перед ним. Разглядел сильно покоробленные, но всё же отдалённо знакомые черты. Но как дядь Володя спустя столько лет сумел сходу узнать сорокалетнего Илью, которого видел лишь пару раз совсем ребёнком? Загадка. Может быть, профессиональная привычка – милиционер всё-таки. И явно не из низших чинов. Наверное, в лучшие свои годы был в «органах» на хорошем счету.

Перекинулись парой слов. Илья вскользь упомянул, что переезжает сюда. «О-о-о-о-о-о, так мы теперь сосе-е-е-е-еди!» – обрадовался дядь Володя. А Илья подумал: наверняка мелочь в долг клянчить будет.

– Оп-па! – улыбнулся редкими почернелыми зубами пожилой пьяница. – Привет, солдат. Переехал-таки?

– Здрасьте. Переехал, – сдержанно кивнул тот.

– Ну, поздравляю, поздравляю. – Дядь Володя схватил Илью за кисть правой руки, принялся яростно трясти. Его ладонь была мокрая от дождя, как и он весь. – Новый жилец в нашем, так сказать, дружном улье!

– Спасибо, – поблагодарил Илья, с трудом высвободившись.

– Когда новоселье-то справлять думаешь? Меня позовёшь, а?! – Бывший мент подмигнул мутным глазом.

– Не сегодня, – отрезал Илья, спускаясь по ступенькам.

– Ну ты заходи, не стесняйся, – говорил вслед дядь Володя, перегнувшись через перила. – Помогу чем смогу.

– Ага.

«Интересно, чем же это ты мне можешь помочь?» – подумал Илья. Лучше б, конечно, без таких приставучих соседей, но ничего не поделаешь.

К универсаму и шоссе вела узкая прямая улочка, на которую с обеих сторон напирали дворы, заборы, трансформаторные будки. Вдоль шоссе пьяной шеренгой выстроились разноцветные ларьки с вкусностями, газировками, китайскими игрушками, сигаретами, презервативами. Универсам «Заря» занимал почти весь первый этаж пятиподъездного дома напротив. Если б не ларьки, магазин смотрел бы своими широченными витринными окнами на одну из главных городских улиц, Красноармейскую. Маленький угол с отдельным входом отгрызло от «Зари» кафе «Астория», пришедшее на смену советскому детскому кафетерию. Судя по уродливой вывеске и обшарпанному крыльцу – местечко для клиентов вроде дядь Володи.

Илья побегал от разных отделов к кассе и обратно, потолкался в очередях. Купил соль, сахар, полбуханки чёрного, полбатона белого, триста граммов сливочного масла, четыреста докторской, пельмени, несколько неказистых огурцов да пачку чая со слоном про запас. Подумал-подумал и решил, что новоселье неплохо бы обмыть. Как-никак ещё два дня отгула в запасе, завтра никуда не надо. Взял в довесок бутылку «Столичной». Сначала опасался, что будет многовато на одного, но потом разумно рассудил: никто ж не заставляет выпивать всё до капли; что останется – в холодильнике постоит, не пропадёт.

Пока вернулся домой, пока сварил пельмени – дело к вечеру: в такую беспросветно-дождливую погоду сумерки даже в разгар лета приходят рано. Выложил дымящиеся пельмени в эмалированную миску, отрезал хороший ломоть масла, размазал вилкой. Поднялся аппетитный, густой сливочно-мясной дух. Отрезал кус хлеба потолще. Пристроил в ту же миску сбоку.

Перед креслом в комнате поставил табуретку, постелил сверху прошлогодний лист «Брянской правды», что нашёл на холодильнике. Поставил миску. Рядом – вспотевшую после морозилки бутылку и только что хорошо вымытую стопку. Положил вилку.

Полюбовался немного и сказал:

– Какой натюрморт-то, а! Благодать!

Включил телевизор. Уселся, набулькал с горкой в стопку.

– Ну, с успешным переселением народов!

Опрокинул, удовлетворённо крякнул. Поморщился, занюхал хлебом. Положил в рот пельмень, стал не спеша пережёвывать, смакуя.

– Переселение уродов…

По ящику крутили местные новости. Вторая программа. Антенна ловила всего две – первую и вторую. Надо исправить, отметил он про себя. Давно уже привык и к НТВ, и к «Культуре»…

В новостях рассказывали о банде рецидивистов, что окопалась в лесах одного из отдалённых областных районов и кошмарила тамошних фермеров. Потом – про когда-то крупный приграничный посёлок Святск, где из-за чернобыльской радиации и отселения осталось три калеки жителей. Потом заиграла попсовая песня, стилизованная под народную. Её сопровождал видеоряд, снятый где-то под Брянском, на берегах Десны: упитанная тётка в свободной холщовой рубахе, с венком из зелени на голове вальяжно расхаживает по летнему лугу, оглаживает пухлыми ладонями то свои крутые бёдра, то колосящиеся дикие травы. Следом – вечерние городские пейзажи под долгую томную «Lily Was Here» – звуковое соитие гитары Дэйва Стюарта с саксофоном Кэнди Далфер.

– За благополучие семейного быта!

Илья сидел, смотрел в экран, поглощал свой холостяцкий ужин, опрокидывал стопку за стопкой. Тело налилось приятной истомой, на щеках проступил румянец. Желтоватое жидкое масло на пельменях жирно поблёскивало в тёплом свете пыльной люстры. Когда-то Илья услышал от знакомого историю, как тот сварил себе пачку пельменей и, выкладывая на тарелку, заметил торчащий из теста крысиный хвост. Есть, конечно, не стал – вывалил всё в мусорное ведро. Каждый раз, отваривая пельмени, Илья вспоминал ту жуткую историю, но это его не останавливало. Пельмени – пища богов, пусть из них и торчат порой крысиные хвостики. Тоже мясо ведь, как ни крути. Деликатес, можно сказать. А если не заметить хвоста и съесть – разницу вряд ли почувствуешь. Ну, может быть, самую капельку. Но это можно списать на… на случайные вкрапления в пределах статистической погрешности.

Он налил себе новую стопку. Почти полбутылки оприходовал. Шибко резво. Надо бы притормозить. От напитка нужно получать удовольствие. Не выжирать сразу всё, чтобы отключиться, а на следующий день лезть на стены от колокольного перезвона в башке.

После этой – перерыв.

Он опрокинул стопку и…

…поперхнулся.

Звонок в дверь, похожий на звук вращающихся лопастей вертолёта. Слишком громко. Придётся или привыкнуть, или поменять.

Кого там черти принесли?

Откашлялся, пошёл к двери. Кнопку звонка нажали ещё раз. Настырные.

Открыл.

Дядь Володя.

Тьфу! Надо было в глазок посмотреть, прежде чем открывать.

– Здоровеньки булы, солдат! – ухмыльнулся сосед.

– Здрасьте.

– Ты это… – Он приподнялся на носках и заглянул Илье через плечо. – Ты это… один? Гостей на новоселье не звал?

– Как видите.

– Понимаю. Беспорядок, чемоданы, ремонт. Сам не напрашиваюсь.

«И слава богу», – подумал Илья.

– Но зато приглашаю к себе! Я человек хлебосольный, выпить дома завсегда найдётся. Пошли по рюмашке дерябнем, а?! – Глаза старого мента влажно заблестели в предвкушении, что будет с кем поболтать за вечерними возлияниями. Он почему-то не сомневался, что Илья согласится.

– Ладно, – неожиданно для себя сказал Илья.

Пока возвращался в комнату выключить телевизор, думал: «Приди ты, старый чёрт, на полчаса раньше, когда бутылка лежала непочатая в морозилке, хренушки чего бы тебе тут перепало. Ну а теперь… почему нет? Вечер длинный. Туда-сюда под мухой одному скучно станет. А так будет с кем побухтеть за жизнь. Главное не давать этому пропойце денег в долг. Раз-другой одолжишь – всё, не отвяжется».

Он выключил телевизор. Бросил прощальный взгляд на пельмени, вздохнул. Сходил на кухню, принёс крышку от кастрюли, накрыл миску. Взял початую бутылку «Столичной».

Дядь Володя ждал у порога, хитро улыбаясь.

– Ты, я смотрю, стенку-то не выкинул, – сказал он.

– А? – переспросил захмелевший Илья.

– Гарнитур тёткин, говорю, так и стои́т. Выкидывать не стал.

– Ну да.

– Эт правильно.

Илья молча запер дверь на верхний.

Пока спускались по лестнице, дядь Володя на всякий случай напомнил Илье, как его зовут. Только сказал не «дядя Володя», а «Владимир Сергеич». Жил он этажом ниже в квартире напротив – двухкомнатной. На дверном дерматине длинный ровный разрез – будто ножом полоснули. Серая вата лезет клочьями. Когда-то, в бытность Владимира Сергеевича уважаемым человеком, дверь, наверное, солидно смотрелась. А теперь, когда многие стали менять старые деревянные на новые железные с навороченной отделкой, – убого. Да и тем, чтоб её хоть раз в год помыть, дядь Володя не утруждался.

Он отпер дверь. Изнутри пахнуло терпким, даже едким, застоялым теплом. Смесь перегара, пота и нестираных носков. Как в логове почти любого старого алкаша.

– Ты не разувайся, у меня тут не то чтоб чисто, – предупредил хозяин.

– Вижу, – буркнул Илья. – Я в тапках.

Подметать полы дядь Володя явно не любил. Илью передёрнуло, когда он невольно вообразил, как в пятки впиваются сухие крошки, на ткань носков налипают клочья пыли…

– Холостяцкая берлога! – не без гордости пояснил Владимир Сергеич. – Жена от меня ушла, дай бог памяти, в девяносто первом. Были у нас кой-какие накопления в долларах…

«Интересно, откуда в девяносто первом-то году? – подумал Илья. – Не такой уж простой мент ты был, дядь Володь».

– … Меня из ментовки-то попёрли, под стражу взяли. Потом, правда, отпустили под подписку. И дело моё туда-сюда заглохло, когда развал грянул. Вернулся я, значит, домой, а этой пизды след простыл. Вместе с валютой съебнула, само собой. Ну, тогда я и запил. А потом мать парализовало, я её сюда перевёз. Ухаживать больше некому. Померла недавно, царство небесное. – Он перекрестился. – Была видный инженер, патенты мне кой-какие после себя оставила. Наследство, так сказать. Плюс квартиру материну сдаю. Плюс у меня у самого пенсия. Могу себе позволить не работать, хе-хе! – Он подмигнул слезящимся глазом.

Свет горел только на кухне. Мебель перекошенная, битая. От одного шкафчика дверца оторвана – петли с мясом выкорчеваны. На столе липкие пятна, хлебные крошки. И подпалины – словно раскалённым утюгом.

Илья огляделся. Подпалины были везде. Где бежевые, где коричневые, где и вовсе чёрные. Те, что на линолеуме, – с пузырями. Чем старый хер тут занимается, пока никто не видит?

«Зря я пришёл, – подумал Илья. – Собственно, а чего я ожидал? Что опустившийся алкаш живёт в приличной обстановке, поддерживает порядок? Да он сам на бомжа похож!»

– Ты присаживайся, присаживайся, не стесняйся. – Дядь Володя выдвинул из-под стола табуретку. Илья поставил на стол свою водку, сел. На табуретке сидеть неудобно – хотел пристроить локоть на столешницу, но раздумал: рубашку потом не отстираешь. Прислонился спиной к стене. Пока ёрзал, усаживался поудобнее, ткань с глухим щелчком отлипла от обоев. В конце концов так и остался сидеть прямо, как школьница за фортепиано.

Дядь Володя достал из холодильника свою непочатую бутылку. «Азарт», самая дешёвая из магазинных. Дрянь редкостная. Следом – банку солёных огурцов. Захлопнул холодильник. «Надо было колбасу и хлеб принести», – удручённо подумал Илья. Солёный огурец хоть и аппетитный, но водочка просит закуски поосновательнее.

– Давай-ка твой пузырь покамест охлаждаться отправим, – по-хозяйски распорядился Владимир Сергеич и споро убрал «Столичную» в ле́дник под окном, за двумя толстыми деревянными створками на шпингалете. – Тут-то она побыстрей до кондиции дойдёт, хе-хе. – Илья заметил несколько банок с буроватым кашеобразным содержимым и ржавеющими жестяными крышками – всё, что было на полках, просилось на выброс.

Хозяин взял одну рюмку из раковины, другую достал из шкафчика. Расставил, наплескал «Азарта».

– Ну, солдат, за встречу! За близкое, как грится, знакомство! Вздрогнули! – провозгласил дядь Володя. Они чокнулись, выпили. Владимир Сергеич шумно занюхал огурцом, целиком отправил его в рот.

– Мы когда молодые были, – прочавкал он, – жрать было нечего, так друг дружкиной головой занюхавали…

На стол по ножке заполз маленький таракан. Осмотрелся, шевельнул усиками. Подбежал к липкому пятну, припал к нему головкой, бодро зашевелил жвальцами.

– Вот они, сука! Тварюши! Ишь, жратво учуял! – Дядь Володя схватил с подоконника горелку с баллоном. Поднёс почти вплотную к насекомому, включил. Таракан превратился в уголёк, даже вздрогнуть не успел.

Хозяин отставил орудие казни обратно на подоконник. Грязной тряпкой смахнул горелого таракана на пол. Трупик сухо стукнулся о линолеум. На столешнице осталось тёмное пятнышко.

– Беда тут у нас с тараканами, – пояснил Владимир Сергеевич. – Во всём доме так. Лезут и лезут, блядюги. Откуда – не поймёшь. Ни черта не помогает. Чего ни пробовали – бесполезно. – Он махнул рукой. – Я с ними по-свойски разделываюсь. Элегантно, да?

– Угу, – промычал Илья. Откусил от огурца. Огурец был мягкий, не хрустел. Наверное, банка года три закатанной простояла.

– Тебя не сильно допекают? – спросил сосед.

– Кто? – не понял захмелевший Илья.

– Конь в пальто! – рявкнул бывший мент. Благодушие его вмиг испарилось. Улыбка сошла с лица. Теперь он глядел на гостя исподлобья – красные глаза навыкате, слюнявая синюшная губа отвисла. Напрягся, словно сжатая пружина. – Ты что, меня не слушаешь?! Тараканы – вот кто!

Так же внезапно, словно бы по щелчку, настроение сменилось обратно на миролюбивое.

– Ну так как – видал у себя тараканов? – переспросил он.

– Да, захаживают. Сегодня вот тоже. Буду, наверное, травить.

– Ты, главное, стенку румынскую не отодвигай.

– Это ещё почему?

– А ты разве не знаешь, что там?

– А что там? – тупо лупал глазами Илья. – Стена?

– Ну да, стена. А в стене знаешь что?

– ?

– Окно там.

– Окно?

– Окно. Обычное окно. Рама, стёкла, четыре створки, форточка. Окно.

Илья задумался. Стал вспоминать, что видел снаружи на той стене, к которой прислонился тёткин мебельный гарнитур. Долго вспоминал. Наверное, да – там о́кна. Если б сплошная глухая стена, он бы запомнил: слишком необычно такое для хрущёвок.

– По твоему стояку в каждой квартире то окно стенкой загорожено. Квартиры однокомнатные, маленькие, тесные. А зачем в маленькой комнате к здоровенному балконному окну ещё и обычное? Правильно, лишнее оно совсем – можно его мебелью загородить. И вот, стои́т так гарнитур годами, десятилетиями. И никто в то окно не глядит. А знаешь, что бывает тогда с окном? – Он подался вперёд, уставился на Илью, словно заговорщик-диверсант. Дохнул тяжёлым водочным перегаром.

Илье в голову полезла всякая банальщина: покрываются пылью, рассыхаются… что ещё может произойти с окном, когда к нему годами не подобраться? Но он ничего не сказал – кивком пригласил дядь Володю объяснить, что к чему.

– Не зна-а-а-аешь?! А вот я тебе щас расскажу!

Окошко за румынской стенкой

В девяностом году это было. Стояло лето. И вот такие же дни, как сейчас. Тёплые, но дождливые, раскисшие. Мальчик Алёша во втором доме жил… или в четвёртом – не помню уже… Нет, всё-таки во втором… Странное дело: наш дом – восьмой, а второй к нему почти примыкает. Причём он не просто второй, а два-бэ. Дома два-а тут нету, чтоб ты понимал. И просто второго тоже нету. Чудно́, ей-богу.

Вот в такой вот угловой квартире, как твоя, он и жил, наш Алёша. С родителями – втроём в однушке. Перешёл тогда Алёша в шестой… нет, в седьмой класс. Точно, в седьмой.

Что дети летом обычно делают? Правильно, кто на море, кто по лагерям, кто к бабушкам-дедушкам в деревню. Кто никуда не уезжает, те днями по улицам да подворотням валандаются. А вот Алёша и не поехал никуда, и по округе не слонялся.

Алёша страх как любил читать книжки. И не было для него на всём свете большего удовольствия, чем когда мама и папа уходили на работу, дом затихал, а он на весь день оставался один. Садился в любимое глубокое кресло, накрывался по грудь старым шерстяным пледом (даже в летнюю жару) – воображал себя английском аристократом девятнадцатого века перед камином. Пил без остановки чай из маленькой чашечки, что тайком брал из парадного сервиза в буфете за стеклом. Старался всё делать так, как в редкие свободные дни делали (или, по его представлению, должны были) любимые книжные герои – бесстрашные путешественники, проницательные сыщики и просто сорви-головы.

Алёша сидел и читал. Целыми днями. Лишь иногда делал короткие перерывы. Если смаковал каждый абзац, каждое предложение, выходило за день страниц сто. А если взахлёб – все двести, а то и триста.

Восемь томов Жюля Верна, восемь – Майн Рида, восемь – Вальтера Скотта, семь – Фенимора Купера, сборник рассказов Конан Дойля… Все книжки о приключениях, что стояли на полках в румынской стенке, Алёша уже прочёл от корки до корки, некоторые даже по два, по три раза.

В шестом доме у нас половину первого этажа занимает детская библиотека, две минуты добежать. Там Алёше попался как-то роман французского писателя Луи Жаколио «Грабители морей». Книжка новая, только из типографии – писателя этого у нас при Советах долго запрещали. Когда мальчик дочитал роман, у него потом весь день отчаянно колотилось сердце. Он кружил по комнате, представляя себя в стане бесстрашных героев, что бьются с пиратским отребьем, не щадя ни вражьих, ни своих жизней.

На следующий день с утра пораньше Алёша побежал в библиотеку. Явился до открытия, пришлось ждать под дверью. Десять минут показались Алёше вечностью. «Уже прочитал?! – удивилась пожилая библиотекарша. Она вся была словно одна большая, толстая, сдобная улыбка. – Или не понравилось?» Алёша объяснил: мол, роман такой интересный, что проглотил залпом. И попросил ещё чего-нибудь из Жаколио. Женщина сразу принесла ему из пахнущих старой бумагой лабиринтов другую книжку, что недавно напечатали и завезли в библиотеку, – «В трущобах Индии».

Читать он сел в тот же день. Роман был увлекательный, но не такой захватывающий, как «Грабители морей». Не так уж много Алёша осилил – всего-то четверть.

Солнечная безветренная погода к полудню испортилась. Небо набрякло тучами. Сначала заморосило, потом обильно, крепко полило. По-прежнему стояло безветрие, но тучи всё набегали и набегали незнамо откуда.

Так и на следующий день. Алёша проснулся под дробь ка́пель о жестяной отлив. Родители уже собрались на работу и завтракали. Мальчик подкрепился бутербродом с чаем, когда они ушли. Уселся в любимое кресло, укрылся пледом. Взял книжку. Какое-то время не раскрывал: смотрел в окно, на старую берёзу – как дождь бьёт по листве.

В такие дни дома с утра до вечера царил полумрак – квартирка тесная, а одно окно загораживает мебельная стенка. Мама, если замечала, как сын читает в потёмках, включала свет: мол, не порти глаза. Мальчик сердился – почему-то не любил горящие средь бела дня лампочки. Оставаясь дома один, никогда не включал раньше, чем наступал вечер.

Вот и теперь. Тёмное ненастье и тишина, сотканная из вкрадчивого шума дождя за окном, тёплого шуршания пледа да шёпота перелистываемых страниц. Больше ничего. Остальное вокруг словно умерло.

Алёша добрался до места в книге, где главный герой по имени Сердар – авантюрист и бесстрашный борец за права угнетаемых англичанами индусов – проваливается в яму-ловушку. А там, внизу, поджидают ядовитые змеи – целый клубок гадов! И отважный Сердар вынужден день напролёт стоять без движения на дне ямы, пока твари заползают под одежду, елозят, греются на лихорадочно-горячем теле. Положение незавидное: шевельнёшься – пиши пропало. Ни почесаться, ни вздохнуть полной грудью.

Даже в самых остросюжетных романах Алёше такой мерзости читать ещё не доводилось. Впервые мальчика от прочитанного пробрала дрожь. Его крупно затрясло. Он отложил книгу на подлокотник, забрался с ногами на кресло, натянул плед по самый нос. Долго так просидел.

И вот ему стало мерещиться, будто румынский гарнитур покачивается, поскрипывает, а вместе с ним скрипит, продавливается оргалитовый пол. Что мог подумать мальчонка, только что прочитавший про яму со змеями? Конечно – что за стенкой елозят ядовитые гады. Блестящие чешуйчатые тела скользят, вьются кольцами. Им там скоро станет скучно и тесно – захочется выползти да кого-нибудь покусать. Ну или хотя бы погреться на Алёшином теле под одеждой.

Он подхватился с кресла, сбросил на пол плед. Туда же упала и книга – ударилась корешком, раскрылась на том самом месте. Несколько страниц перевернулись с шелестом – словно змеи зашипели. Алёша сломя голову ворвался в ванную, хлопнул ладонью по выключателю, кое-как натянул брюки. В прихожей накинул куртку, обулся, схватил зонт. Вылетел на площадку, скатился по лестнице на первый этаж. С разбега ударил ногой в подъездную дверь. Взвыла пружина, железная ручка стукнулась о кирпич: оставила вертикальную бороздку – она там и сейчас есть.

Крупные капли дождя ударили в лицо, шею, покатились за шиворот. Он раскрыл зонт – не с первого раза, кнопка заедала. И пошёл куда глаза глядят. Ноги промокли, но он всё брёл и брёл по лужам на безлюдных разбитых улицах, в переулках, дворах. Ничто не заставило бы его вернуться. В голове то и дело как живые возникали картины – ползающие по телу ядовитые змеи и дрожащая мебельная стенка. Не-е-е-ет, он ни за что не пошёл бы домой, зная, что там может ждать.

Вечером он, усталый, мокрый как мышь, синий от холода, вернулся к подъезду. Дождался под козырьком маму с работы. Как только она показалась из-за угла соседнего дома, Алёшины страхи вмиг рассеялись. Змеи и подрагивание шкафов теперь вспоминались как что-то ненастоящее, выдуманное. А когда с работы вернулся папа и они поужинали семьёй, мальчик вовсе думать забыл о дневном происшествии.

Следующий день, как и предыдущий, выдался дождливым. Когда родители ушли на работу, Алёша как ни в чём не бывало устроился в любимом кресле. Смятый плед, раскрытая книга так и лежали на полу. Мальчик вспомнил произошедшее – и даже не вздрогнул. Надо ж быть таким глупым! Хорошо, что никто не видел. Стыдобище. Он бросил косой взгляд на гарнитур и усмехнулся.

Алёша взял книжку. Прервался он как раз на том месте, где к яме подходит слон и распугивает змей, а Сердар под шумок улепётывает.

Только мальчик прочёл первый абзац следующей главы, ему почудилось… покашливание. Тихое-претихое. «Кхе-кхе». Насторожился. Потом решил, что это старушка – соседка снизу. Ты ведь знаешь, звукоизоляция в хрущёвках никудышная.

Он стал читать дальше, но покашливание повторилось громче – будто бы здесь, в Алёшиной квартире.

«Кхе-кхе-кхе».

Голос показался очень знакомым.

«Бабушка?» – пролепетал Алёша вслух.

Бабуля умерла с год назад. Нежданно-негаданно. Он её очень любил и скучал.

«Эх Алёша-Алёша», – отчётливо произнёс знакомый с младенчества голос. Он напомнил о морщинистых руках, тёплой улыбке, сладком чае и поджаренной до золотистой корочки картошке.

Зовя бабушку, Алёша вскочил с кресла, бросил книгу, стал метаться по квартире. Заглянул в кухню, ванную, стенной шкаф в прихожей. Никого.

«Алёшенька, да тут я», – сказала бабушка громко. Вот теперь мальчик уловил, откуда шёл звук. Из-за румынской стенки. «Бабуш, ты как туда попала?» – спросил он, глаза по пять копеек. Он и верил, и не верил. «Да вот как-то так», – уклончиво ответила старушка.

«Выпусти, – говорит, – меня из-за стенки. А то тесно мне тут, аж дух спёрло. У самой сил нету отодвинуть». Алёша, понятное дело, даже не раздумывал. Навалился на стенку, кряхтя. Ещё. Ещё. Ничего не получалось. Оно и понятно – шкафы-то стяжкой сцеплены, сдвинуть их не так просто. Алёша старался-старался – и всё никак. А бабушка звала, звала, поторапливала: мол, чего копаешься. Алёше стало до слёз обидно, что никак не выходило освободить бабушку.

А потом его осенило. Он побежал в ванную, достал из-под ванны длиннющий папин лом. Приладив его как рычаг, он наконец добился своего: крайний шкаф натужно заскрипел, накренился и, падая, увлёк за собой все остальные. Грохот, звон. Побились стёкла, расколотился сервиз.

Алёша отскочил. Никогда ещё сердце у него не трепыхалось так отчаянно.

Никакой бабушки там не оказалось. И змей тоже. Было только окно. Серое от пыли, с намертво вколоченными в дерево шпингалетами. За окном густая мгла слоисто проплывала мимо. Ни деревьев, ни песочницы, ни турников, ни соседнего дома, ни дождя – ничего, что должен бы видеть Алёша. Только дрейфующая клочковатыми слоями серая мгла.

В стекло что-то стукнулось раз, другой, третий – и вновь растворилось в тумане. Мальчик не успел разглядеть. «Я тут, за окошечком, – сказал бабушкин голос. – Ты форточку отопри – я уж как-нибудь…»

Крошечная защёлка встряла намертво – никак не хотела поворачиваться. О шпингалетах и думать нечего – сидели в своих гнёздах как влитые. На сей раз помог молоток. Мальчик аккуратно стукнул пару раз по кончику ручки – и защёлка повернулась.

Алёша дёрнул. Затрещала, полетела хлопьями белая краска.

С внешней створкой форточки оказалось проще – легко открылась…

– А давай-ка выпьем, – прервал свой рассказ дядь Володя. Хлопнул в ладоши, задорно потёр лапки.

Илья не возражал. Сам потянулся за бутылкой.

И тут же получил звонкий шлепок по кисти.

– Руку не меняют! – одёрнул Владимир Сергеич.

Набулькал в рюмки. Выпили. Закусили.

– Так чего дальше-то было? – спросил порядком осоловевший гость.

– Что-что, – чавкал огурцом хозяин. – Не видал Алёшу больше никто.

– Совсем?

– Никто не видал. Всё, нету мальчика. Был – и нету. Тю-тю. Нетути. Меня тогда его мамка с папкой помочь попросили. Весь квартал меня знал и уважал. Если чего – сразу ко мне на поклон бежали. Ну, а я-то что? Я человек добрый, отзывчивый. Была возможность – помогал, не было – не помогал. Это щас про меня будто бы забыли, даже не здороваются… твари неблагодарные, бля… Так вот, я тогда на место происшествия прибыл, жалом поводил. Мальчонка, конечно, дал жару. Стенку здоровенную на пол увалить – это ж надо! Окно то и вправду было какое-то дымчатое. Не то стекло порченое, не то ещё что. Первый и последний раз в жизни я такое видал. Форточка, правда, была запертая. Но на полу и подоконнике поверх слоя пыли куски белой краски валялись – как раз те, что Алёшка ободрал, пока отпирал. Так что тут сомнений никаких. А вот кто её обратно замкнул – это большой-пребольшой вопрос. Может, сам мальчик. А может, и другой кто…

– Стоп! – запротестовал Илья. – А не мог пацан уйти из дома через дверь? Испугался, что предки наругают, – и по тапкам. А там уж чёрт знает, что с ним могло приключиться на наших-то улицах. Может, турки на органы похитили.

– Исключено, – покачал головой дядь Володя. – Дверь изнутри на предохранителе.

– А родители не могли подстроить?

– Хе-хе! Садовая твоя голова. Да ты сам-то покумекай – как?! Они домой вечером пришли – глядь, а дверь на предохранителе. Снаружи-то предохранитель не запрёшь и не отопрёшь. Только изнутри. Звонили-звонили, стучали-стучали – а ребёнок не открывает и признаков жизни не подаёт. Естественно, соседей на помощь позвали – взломать. Да и на работах они весь день пробыли – свидетелей куча.

– Ну тогда да, ваша правда… – нехотя согласился Илья. – А остальные подробности вы откуда знаете? Про змей, про бабушку. Никто ведь этого не видел.

Сосед помедлил с ответом. Сидел жевал губами, теребил грязными пальцами вылезшую из кальсон нитку.

– Ну, как тебе сказать… Просто знаю. У меня глаз-то намётанный. Стаж в ментовке – будь здоров, с самых низов. Я как место происшествия вижу – сразу картинка в голове складывается. Штришок к штришку. То сюда, это туда. Не зря я на хорошем счету был, пока не это самое…

– Так а что там было-то, за тем окном? Что-то же было, раз утащило пацана.

– Да х-х-х-х-хер его знает, – махнул рукой дядь Володя. – Давай-ка ещё по маленькой хряпнем.

Выпили, закусили.

– Мало ли чего там может быть… Это ж я не просто так, не для красного словца тебе рассказал. Во-первых – чтоб ты за румынскую стенку зазря не сувался. А во-вторых… – замялся он.

– Что во-вторых?

– У нас тут на квартале много такого бывало на моей памяти, чему объяснение ищи-свищи, хоть обыщись-обдрищись – а не найдёшь. Вот приключилось ещё такое – и тоже совсем рядом, возле школы.

Зелёный фургон

До школы нашей отсюда два шага. Вот садик напротив, а за ним школа. Между ними – дорога, проезжая часть. Ну как проезжая… ездят там редко. Больно узкая, разъехаться трудновато. Дети постоянно бегают – потому водители гнать побаиваются.

Зимой дорогу не чистят. Колёса снежок накатывают, накатывают – сверху ледок образуется. Подошвы хорошо скользят.

Вторая смена в школе после обеда начинается, в час с копейками. Ясное дело, многие дети раньше приходят. Но их не впускают, пока не прозвенит звонок с последнего урока первой смены. Чтоб не безобразничали без присмотра в коридорах. Вот они и отираются у запертых дверей – целая толпа. Скучно. Кто болтает, кто на щелбаны спорит, кто девок за косички тягает, кто дерётся.

Самые хулиганистые, бывает, цепляются сзади за бампер проезжающей мимо машины и едут, как на лыжах. Водитель – особенно грузовика – замечает не сразу, а только метров через пять-десять, а то и все пятнадцать. Как только тормозит, хулиганы тут же отцепляются, бросаются врассыпную и растворяются в толпе у крыльца. Что остаётся водителю? Только уехать восвояси порезвее да сказать спасибо, что бампер не оторвали.

Но не всегда и не всем хулиганам удаётся вовремя дать дёру.

Как щас помню, семьдесят девятый год на дворе. Почти двадцать лет назад… во времечко летит! Зима, февраль. Мороз лютый, скрипучий. Та дорога у школы заледенела – сплошной каток. Кучка архаровцев в шапках набекрень удумала цепляться за задние бампера. То двое прицепятся, а то трое, четверо. Ни одной машины не пропускали.

Прибился случайно к той компании Петя Власов. Обычный, непритязательный семиклассник-пионер. Крепкий ударник. Звёзд с неба не хватал, на фоне коллектива не выделялся, в сомнительных проделках ни разу замечен не был. И тут чёрт дёрнул его, дурака, за компанию с теми засранцами за бампер уцепиться.

Проезжал мимо зелёный фургон… о, фильм такой есть – «Зелёный фургон», недавно по телевизору повторяли!.. Ну, «буханка» обычная. Не то чтоб зелёная. Болотного цвета – ну, ты знаешь. Знаешь ведь?! Во-о-о-о-от. Петька портфель в сугроб швырнул да и потрюхал следом за двумя дуболомами, радости полные штаны.

Уцепились, значит. Петька посерёдке. На корточки присели. Едут гогочут. «Буханка» резко тормозит. Шины об лёд визжат. Два дуболома, что с боков, отлетели, как бильярдные шары, да стрекача задали. А Петька об бампер мордой – стук! Тело по инерции под самое днище фургона – хуяк.

Дверца водительская открылась. Наружу вальяжным шариком выкатился толстячок-коротышка в рабочей одежде. Широко улыбался – по-доброму, снисходительно. Но – с ехидцей.

Обошёл мужичок машину. Встал, ручонки короткие в бока упёр. Стал смотреть, как Петька из-под днища выкарабкивается, словно вялый таракан, которого тапкой оглушили. Нос сломанный набок своротило. Кровь не лилась, но сразу видно: худо дело. При переломе носового хряща как раз редко когда кровь идёт… Досталось пацану, в общем, за его дурость.

Школьнички у крыльца попритихли, резвиться перестали. Смотрели, чего дальше будет.

Толстячок наклонился, помог малому из-под днища выкарабкаться.

А дальше…

Дальше как-то чертовски быстро всё произошло. Он ему одной ручонкой подниматься помогал, а другой в то же самое время открывал заднюю дверцу фургона. Как только малец худо-бедно на ноги встал, фургонный его за шиворот хвать да и швырнул, как котёнка, внутрь. И дверку захлопнул. Не спеша вернулся вразвалочку на водительское место. Мотор рыкнул. Машина тронулась, чуть пробуксовала на ледяной корке да и уехала.

Никто ничего не успел сделать. Да никто и не пытался…

Дядь Володя прервал рассказ, увидев бегущего по стене таракана. Схватил горелку. ВУХ-Х-Х-Х-Х. На обоях осталась неопрятная коричневая отметина. Обугленный трупик брякнулся о пол, лёг кверху брюшком. Передняя лапка ещё какое-то время дрыгалась, словно в знак приветствия. Хозяин и гость наблюдали. Когда насекомое испустило дух, вернулись к разговору.

– Закурим? – предложил дядь Володя. На столе откуда ни возьмись нарисовалась грязная хрустальная пепельница.

Владимир Сергеич достал было из нагрудного кармана рубашки, засаленного больше, чем сама рубашка, початую красную пачку «Примы ностальгии». Илья жестом остановил его, извлёк из кармана джинсов синий «Соверен», раскрыл и протянул собеседнику – угощайся, мол. Хозяин одобрительно крякнул, вытянул из пачки сигарету.

Закурили. Помолчали. Кухню заполнили вязкие косматые волны сизого дыма.

– Скажи, первые затяжки самые кайфовые? – произнес дядь Володя.

– Умгу, – подтвердил Илья, глубоко затягиваясь. – Так что в итоге с мальчиком тем?

– С Алёшкой?

– Да нет же! Вы ж только что про… про… про Петьку рассказывали. Который под колёса попал. Тьфу! Не под колёса, а…

– А-а-а-а-а-а, Петька-то! Власов! Да, точно-точно. Про него я и рассказывал. В общем, забрал его с собой тот мужичонка-коротышка.

– И всё? – разочарованно поднял брови Илья.

– Ну, как тебе сказать… – Дядь Володя поднялся с табуретки, смачно харкнул в раковину. Вернулся на место, положил ногу на ногу. Затянулся и объявил громогласно: – И всё – да!

Илья хотел возразить, но слов не нашлось – только руками развёл.

– Ну, как всё. Всё, да не всё. Дети, что у крыльца школьного отирались, номер-то запомнили. И сообщили кому надо. Но… видишь ли… не было такого зарегистрированного номера. Он даже, сука, стандартам тогдашним не соответствовал ни хрена.

– Но ведь у автомобиля могут быть какие-то… как это у вас называется… – Илья щёлкнул пару раз пальцами. – … особые приметы – вот!

– Хе-хе, – усмехнулся хозяин. – А ты смышлёный! Да, были особые приметы. Была. Одна. С того боку, что на школьное крыльцо смотрел, хорошая такая длинная отметина красовалась – почти во всю длину кузова. На саблю похожа.

– И что, неужто не сумели найти ту машину?

– Не, не сумели.

– ?

– Зря смеёшься. Проработку основательную организовали. И по городу, и по области, и по соседним. Никто – НИКТО! – такой машины не видал. И номеров таких не видал. И как она въезжала в триста одиннадцатый квартал. И как она хоть где-нибудь из него выезжала.

– Да не может такого быть…

– Знаю, знаю, что не может. Но мы тогда на совесть работали. И сработали тоже на совесть – хоть оно и принято говорить, что менты козлы. Всё проверили. Всё, что только можно. Единственное место, где ту «буханку» видали, – школьное крыльцо. Больше нигде.

– Так может, она из квартала и не выезжала…

– Может. Но на квартале мы тогда основательней всего шерстили. – Дядь Володя затянулся, выпустил дым Илье в лицо и вкрадчиво отчеканил: – Никто. Никогда. Больше. Не видел. Ту. Машину.

С самодовольным видом он откинулся на табуретке – будто бы в кресле перед камином.

– В общем, мораль сей басни такова: не надо хулиганить, – резюмировал заплетающимся языком Илья.

– Твоя правда, – согласился Владимир Сергеич и ткнул в нового таракана тлеющим окурком.

Зашипело. Насекомое затрепыхалось.

Тык. Сгорели усики.

Тык. Подпалило лапки.

Тык. Почернела хитиновая спинка.

– А ещё нужно слушаться взрослых, когда они тебе говорят дверь никому не открывать, – сказал он, задумчиво глядя на покалеченного таракана – тот на единственной уцелевшей лапке всё ещё пытался уползти.

– Ну-ка? – Илья предвкушал новую увлекательную небылицу.

– Вот тебе мама в детстве говорила, что нельзя незнакомцам дверь открывать, когда дома один?

Илья задумался, почесал подбородок.

– Не помню такого. У нас двор дружный был, мы даже двери не всегда запирали. И ключ запасной под коврик прятали.

– А тут не так. Квартал тридцать с гаком лет назад построили – и уже с тех пор родители детям говорили: остаёшься, мол, дома один – никогда не открывай дверь; у нас ключи есть – мы сами откроем; будут звонить-стучать – даже не подходи, сиди тихо. Откуда оно пошло – никто не знает. Вот, к примеру, какая история приключилась что-то лет пять-шесть назад.

Никому не открывай!

Стояла снежная, трескучая зима. Крыши, деревья, тротуары – всё покрылось хрустящей голубоватой корочкой. Румяное морозное солнце било в глаза. Детишки ходили в школу, а после смены и по выходным резвились на горке в овраге под мостом – скатывались на санках, покрышках, играли в снежки, лепили крепости.

Кроме Витеньки.

Первоклассник Витенька часто болел.

Был он, справедливости ради сказать, не совсем первоклассник. В «нулёвке». Это что-то вроде самой старшей группы детсада, но уже с полной учебной программой первого класса школы.

Жил Витенька в нашем доме, в соседнем подъезде. Ходил в «нулёвку» вот в этот самый садик, что напротив. Болел он, как я уже говорил, часто и сильно. То острое отравление, то краснуха с температурой под сорок, то ещё какая напасть.

Так и в тот раз приключилось. Отец на работу ушёл, братика в ясельную группу отвели, мама на кухне да по хозяйству занималась. А Витенька температурил, сидел укутанный в сорок одёжек у окошка. Смотрел в окна напротив, как его класс учится письму, чтению, арифметике. Как Галина Игоревна по-птичьи размахивает руками у доски, бойко строчит мелом, что-то объясняет, ходит вдоль рядов. Витенька даже будто бы интонации её улавливал.

В полдень мама сказала Витеньке: «Сынок, я в аптеку. Бегом, туда и обратно, – и добавила, как всегда: – Никому не открывай!» Сын, хоть уже по статусу и школьник, дома один оставаться побаивался. Если мамы дольше часа не было, его одолевали мысли, что с ней случилось плохое.

Ох уж эта чернуха, что по ящику крутят день и ночь! Вся эта «Криминальная Россия» и прочее. Конечно, ребёнок насмотрится – будет бояться. Да и что у нас щас везде обсуждают? Убийства, изнасилования, грабежи, наркотики, продажу людей на органы… Ельцина пьяного опять же. Демократов.

Мерзость, кругом мерзость! Раньше хоть свободы и не было, зато порядок. А на кой чёрт она нужна эта свобода, если народ ею распорядиться толком не может, а?..

Ну ладно, эт я в лирику ударился.

Вернёмся к Витеньке.

Остался мальчик дома один. Сел было за уроки. Мама когда младшенького из ясельной группы забирала, забегала в «нулёвку» взять у Галины Игоревны домашнее задание. Чтоб Витенька не филонил. Болезнь болезнью, а учёбу никто не отменял.

Делал-делал.

Делал.

Так увлёкся, решая задачки по арифметике, что совсем потерял счёт времени.

На окошко уселся толстощёкий-толстобокий красногрудый снегирь. Стал мальчика разглядывать. Клюнул пару раз в стекло. Витенька отвлёкся от циферок в тетрадке, засмотрелся, как птичка с круглым красным брюшком уморительно вертит головкой.

Ему стало чуть-чуть грустно. Снегирь, наверное, кушать хотел. Галина Игоревна как-то раз говорила, что птичкам даже в мороз тепло, если они сытые. И пообещала, что совсем скоро ребята все вместе на уроке труда будут мастерить кормушки. Наверное, тот урок уже прошёл. А Витя заболел и не смастерил для птичек кормушку, не повесил её за окном.

Снегирь вспорхнул и улетел.

И тут Витя подумал: что-то мамы долго нету; уже целый час, наверное.

На самом деле мамы не было всего полчаса, но за временем-то мальчуган не следил. В детстве время воспринимаешь совсем не так, как взрослый. Порой час пролетает как десять минут, а иной раз тянется как целый день, особенно когда ждёшь любимые мультики по телевизору, а там какую-нибудь скучную «Играй, гармонь» передают… А ещё именно в тот день в той самой аптеке перерыв передвинули на час раньше, и маме пришлось какое-то время ждать на улице.

Витя забеспокоился. В голову мысли нехорошие полезли. Пытался вновь погрузиться в арифметику, но не сумел сосредоточиться. Бросил ручку. Уставился в окошко. Небо чуть потемнело, солнце спряталось за серыми перистыми облачками. Бодрый ветерок швырнул мимо россыпь сверкающих снежных блёсток. Классная комната напротив опустела – детей повели на прогулку.

Витенька никак не мог сосредоточить взгляд на чём-нибудь одном. Глаза сами по себе блуждали от голого куста во дворе к пролому в детсадовском заборе, к турнику, к деревянному столику, к кошке, что грелась клубочком на тёплой крышке люка…

А мама всё никак не возвращалась.

Внутри у Витеньки нарастала тревога. К горлу подкатили слёзы, стало тяжко дышать. Он вскочил из-за стола, стал ходить кругами по комнате…

…как вдруг звонок в дверь.

Бз-з-з-з-з-з-з-з!

Витенька обрадовался. «Это точно мама!» – решил он и помчался к двери, только красные колготки мелькнули через комнату.

«Ключи забыла – вот и звонит», – думал он. Его не смутило, что он сам слышал, как мама, уходя, заперла дверь на верхний замок, на два оборота. Не смутила его и кромешная чернота в отверстии глазка. Пока глядел, пальцы уже поворачивали вертушку.

Один оборот, другой.

Затхлый бетонный холод лестничных клеток хлынул в прихожую.

За дверью была не мама.

То была бабка-кошатница из соседнего подъезда, с первого этажа. Тощая, закутанная в какое-то тряпьё. Того и гляди развалится. На голове вылинявший платок. Звали её все Бирючихой. Наверное, от слова «бирюк». Если кто и знал её имя, то не Витенька. Бирючиха и Бирючиха. Вся дворовая детвора её так звала. Да и взрослые тоже. Но только за глаза! И только шёпотом!

Почему? Да потому, что глаз у ней был недобрый. Один. Другой был белый – можно сказать, никакой. Сплошное мутное бельмо. А тот, зрячий, – злой. Ходили слухи, будто если она зрячую половину лица к тебе повернёт и уставится пристально, не моргая, то падёт на тебя порча. Какая – сказать трудно. У всех по-разному. Кто в ямку угодит да ногу сломает, у кого родственник близкий помрёт, а кто и сам под колёсами случайно погибнет… Хотя не случайно, конечно.

Ведьма, в общем. Недобрая женщина. И никто её не любил. Разве что её кошки, коих жило в тесной однокомнатке десятка с полтора, а то и побольше…

Как и лестничные клетки подъезда, пахла Бирючиха затхлостью. Но то была другая затхлость. С душком тухлых яиц. Или кишечных газов. Лицо ещё больше осунулось, чем обычно, а сквозь морщинистую кожу проглядывала местами мертвенная прозелень.

И всё б ничего, только Бирючиха месяца два назад померла. Квартира теперь пустовала, а кошки старухины по местным подвалам расселились.

Витя знал, что её похоронили. Но вот же она! Глядит одним глазом, скосив сморщенную рожицу. Значит, не похоронили-таки? Значит, всё-таки живая? Значит, Витенька что-то не так услышал, не так понял?

У него не было времени над этим подумать, всё сопоставить.

Старуха заговорила скрипуче – так старое дерево скрипит на сухом морозном ветру. «Ну, здравствуй, Витенька! – говорит. – Думал, я забуду?»

Витя недоумевал, мямлил несвязные слова. Что старуха должна была забыть?

«Где мои пять рубликов, а?» – лукаво сощурилась бабка и подалась вперёд. Изо рта её шёл противный гнилостный дух.

И вот тут-то Витенька вспомнил.

Как-то раз прошедшим летом вышел он с утра пораньше во двор погулять. Было ему всего-то пять лет, но папа с мамой уже отпускали его одного. У нас тут так почти все родители делают, потому что дети дружные, далеко и поодиночке от дома не ходят.

Только он из подъезда – а его уже Бирючиха из окна кличет. «Витенька-Витенька, – мол, – сходи мне за хлебушком. У меня, – мол, – ножки старенькие, ходют плоховато».

Ну, Витенька-то мальчик воспитанный, его родители-бабушки-дедушки с малых ногтей научили, что старым и больным помогать надо. Она ему с первого этажа бумажку сторублёвую и полтинник монеткой бросила, сказала четвертинку чёрного купить. Четвертинка тогда сто сорок пять стоила. Соответственно, пять рублей сдачи он должен был принести вместе с хлебом.

Сбегал Витенька до магазина – одна нога здесь, другая там. Мелюзге – им-то только в радость по летней улице поутру вихрем промчаться.

Возвращается Витенька, забегает в бабкин подъезд, взбегает по пролёту на первый этаж, стучит в дверь – звонка у бабки сроду не водилось. Внутри какая-то возня, но старуха не открывает, го́лоса не подаёт.

Мальчик стучит ещё. Потом ещё, ещё.

Открывать хозяйка явно не собирается.

Ну, Витя четвертинку хлебную в пакетик получше завернул да и положил у дверки – там, где у людей обычно коврик. (Коврика у Бирючихи тоже отродясь не лежало.) Витенька хлебушек, значит, у притолоки пристроил да и убежал. А про тот пятачок, что ему сдачей дали, позабыл. Так он у него в кармане шорт и остался…

Так вот, стоит, значит, якобы помершая Бирючиха у него на пороге (это ж надо как подгадала, что мама Витина в аптеку отлучилась!) да припоминает ему те злосчастные пять рублей. «Пенсия маленькая, – объясняет. – Да и задерживают часто. Денюжек мало, каждый рублик берегу».

Витина рука потянулась к трюмо. Там под зеркалом всегда лежало несколько мелких монеток. Он взял пятак, протянул кошатнице.

Ледяными своими пальцами она приняла монетку, поднесла поближе к единственному зрячему глазу. Придирчиво осмотрела с каждой стороны. Разве что не принюхалась. «Нет, – говорит, – не моя это монетка», – и отщёлкивает пальцем в прихожую. Металлический кругляш просвистел мимо Витиной щеки, едва не задев.

Пятак упал, покатился и затих под шкафом. А старуха продолжала: «Мне моя нужна! Та, что тебе на сдачу в магазине дали!» А Витя такой руками разводит и отвечает: «Где ж я её возьму? Столько времени прошло…» А сам никак в толк взять не может, отчего бабка к тому пятаку прицепилась – да ещё и через полгода. Да ещё и после того, как померла.

Старуха нахмурилась, голову наклонила да и говорит низким таким, страшным голосом, как у Бармалея из детских страшилок: «Я думала, Витенька, ты хороший мальчик. А ты о-о-о-о-очень плохой! Паршивец негодный! Не нужна мне другая монетка, я хочу ту!»

Старуха принялась корчиться и извиваться, как юродивая. Да и юродивые, пожалуй, так не умеют. Кочевряжилась, словно скелет у ней внутри из мягкой резины, а не из костей.

И вот, извиваясь так, говорит она: «За это я тебя самого, Витенька, заберу!»

А Витя от увиденного-услышанного не в силах даже пальцем пошевелить, не то что дверь захлопнуть. Он даже не заметил – так шустро Бирючиха выхватила не то из-за спины, не то из-за пазухи большой холщовый мешок, от которого пахло землёй и гнилой картохой. Раскрыла его, ловко так на пацанёнка набросила, перевернула, встряхнула, закинула за спину. И унесла.

Милиция недолго искала. Нашли в одном из окрестных подвалов, в самой глубине. В темноте под тёплыми трубами Витеньку доедали кошки. Мно-о-о-о-ого кошек. С котятами. Почти одни кости остались. Родители сумели опознать мальчика только по обрывкам домашней одежды.

На трубе сидела самая старая, самая злобная. Она у Бирючихи ещё чёрт знает с каких времён жила. Ведьма в доме самая первая поселилась, когда квартиры раздавали, и кошка та вместе с ней – и уже была древняя, как сама хозяйка.

Наблюдала она за пиром лениво, величаво – как царица. А рядом на трубе лежал пыльный холщовый мешок с завязками.

– Рыбки не желаете, сударь? – без паузы спросил дядь Володя. – Лично я проголодался малёхость.

Илья увлечённо слушал. Только теперь почувствовал, как сосёт под ложечкой. За историями да разговорами время пролетело незаметно. Сумерки за окном сгустились до непроглядного мрака.

Который час?

Ночь?

Дядь Володя вынул из холодильника жестяную банку с надписью «Шпроты» на фоне тощей, длинной, лупоглазой рыбьей туши. Ловко вскрыл открывалкой. Извлёк из каких-то неведомых недр подсохшую четвертинку хлеба.

– О! – сказал, стоя к Илье спиной и орудуя ножом. – Вот такую четвертинку маленький Витенька как раз и купил тогда для Бирючихи. И знать не знал, чем этот его добрый поступок в конечном итоге обернётся.

– И опять у меня вопрос, – сказал Илья.

– Дай угадаю. – Хозяин направил на него остриём грязный нож. – Откуда я взял, что это именно мёртвая бабка-кошатница мальчишку похитила?

– Ну да.

– Очень просто. Другая старушка – вполне себе, кстати, вменяемая, я с ней лично беседовал – видела в окно, как Бирючиха с мешком за спиной кралась вдоль дома по стеночке. И было похоже, что скрылась в подвале. Из окна той пенсионерки входа в подвал не видно, но в соседних дворах сухая старушенция с мешком за спиной не показывалась – заметили бы.

– Так может, соседка обозналась? Возраст всё-таки.

– Нет. Она её узнала.

– Хм…

– Витина мама вернулась через минуту после того, как Бирючиха забрала ребёнка. Столкнулись в дверях подъезда. Разглядела сморщенное лицо, бельмо вместо одного глаза, мешок за спиной. Почувствовала гнилостный душок. Но, во-первых, она, хоть и удивилась, сразу решила, что обозналась, – сама ведь видела, как гроб с мёртвой бабкой через двор несли. Гроб, правда, закрытый был, но всё же… Во-вторых, мамаша никак не связала ту встречу в полутёмном подъезде с исчезновением сына.

– То есть про похищение малыша бабкой вы сами придумали?

Дядь Володя водрузил на стол доску с рвано нарезанными кусками хлеба и вскрытой банкой шпрот. По кухне разошёлся маслянисто-солоноватый рыбный дух. Илья недолго думая схватил вилку, подцепил ею шпроту, положил на хлеб и целиком засунул нехитрую конструкцию в рот. То же сделал дядь Володя. Всё ещё жуя, он продолжил:

– Я никогда ничего не выдумываю, молодой человек. Не надо тут! Когда двое не сговариваясь – а они не сговаривались, это я точно знаю – сообщают сведения, которые друг друга полностью подтверждают… Поверь мне, не бывает таких совпадений. А тут, дорогой мой, ещё и кошки эти нарисовались.

– То есть вы полагаете, что старуха вырыла себя из могилы и попёрлась кормить своих этих кошаков человечиной? Сколько весит семилетний пацан? Килограммов двадцать, наверное? Думаете, древняя старушенция вот так запросто сунула его в мешок и куда-то унесла на своём горбу?!

Дядь Володя не торопясь дожевал бутерброд, пристально следя за тараканом, что беспечно прогуливался по подоконнику.

– Я, конечно, ничего наверняка утверждать не буду, – сказал он. Рука потянулась за горелкой. – Дело-то мы так и не раскрыли. Как и все дела, о которых я тебе тут распинаюсь. И которые я бы, если честно, связал в серию… Но тебе не кажется, золотой мой?..

Рыкнуло пламя. Таракан даже дёрнуться не успел – превратился в уголёк, потрескивающий в такт дождю за окном.

– Золотой мой, не кажется ли тебе, что Бирючиха могла и мёртвая явиться за мальчиком?

– Да ну! – отмахнулся Илья. Голова стала проясняться после жирного масляного перекуса. – Не верю я в такие штуки-дрюки.

– А что тогда, по-твоему?.. Давай-ка грохнем!

Они немедленно выпили. Дядь Володя повторил вопрос:

– Так что тогда, по-твоему?

– М-м-м-м-м… каталепсия?

Казалось, хозяин на миг смутился.

– Это ещё что за зверь?

– Когда у человека признаки жизни отсутствуют, а он на самом деле жив. Ни пульса, ни сердцебиения, ни дыхания. Его хоронят, а он просыпается в гробу и в крышку изнутри колотит.

– А, понятно. Объяснение хорошее, вот только я в своей обширной ментовской практике с таким не сталкивался. Ни разу. А что в газетах-журналах пишут – так то ведь не проверишь. Мало ли чего сочинят.

– Это я в детстве у Эдгара По прочитал. А что оно называется каталепсия – уже потом услышал. Не то по телевизору, не то по радио.

– У Эдгара По – это в рассказе «Заживо погребённые»?

– Ага. Вы тоже читали?

– А как же!

Дядь Володя наспех отёр с губ масло. Выпрямил спину в струну. Насупился, стал декламировать замогильным голосом:

– Погребение заживо, несомненно, чудовищнее всех ужасов, какие выпали на долю смертного. И здравомыслящий человек едва ли станет отрицать, что это случалось часто, очень часто. Грань, отделяющая Жизнь от Смерти, в лучшем случае обманчива и неопределённа. Кто может сказать, где кончается одно и начинается другое? Известно, что есть болезни, при которых исчезают все явные признаки жизни, но, строго говоря, они не исчезают совершенно, а лишь прерываются. Возникает временная остановка в работе неведомого механизма. Наступает срок, и некое незримое таинственное начало вновь приводит в движение волшебные крыла и магические колёса. Серебряная нить не оборвана навеки, и златой сосуд не разбит безвозвратно. Но где в эту пору обреталась душа?[1]

У Ильи челюсть отвисла.

– Ничего себе вы…

– А ты как думал! – самодовольно усмехнулся сосед. – А ну-ка, давай-ка выпьем за нашего славного русского классика Эдгара Аллана По!

Выпили. Закусили.

Илья смотрел на бутылку водки и недоумевал: почему она всё ещё почти полная?

– Бабка та точно померла, – вернулся к главной теме Владимир Сергеевич. – Могу хоть руку на отсечение дать. Вскрытие было, всё как положено. Дату смерти установили. Пролежала она у себя в квартире мёртвая несколько недель, потекла. Хватились, только когда запах по подъезду пошёл совсем нестерпимый. Все кошки оттуда уже через открытую форточку посбегали. Что странно, к трупу хозяйки не притронулись. Я это к чему? А к тому, что кое-что тут не сходится. Пока старуха мёртвая лежала, девочка тут пропала. Приехала к бабушке в гости, шла мимо. Видит – котёнок совсем крошка под окнами. Растерянный, мяукает жалобно. Девочка подошла, стала гладить, успокаивать. А тут Бирючиха в окошко высунулась и говорит: мол, девочка, милая, котёночек у меня с подоконничка упал, а я хожу плохонько. Занеси, мол, мне в квартиру. И нету больше девочки. Числится пропавшей без вести.

– Как всегда, нашлась пара свидетелей? – со скептической усмешкой предположил Илья.

– Мужик-сосед слышал разговор в свою открытую форточку.

– Алкаш?

– Не угадал. Непьющий, работающий, семейный. Рассудительный. Насчёт него у меня сомнений ноль… Так самый сок-то ситуации в чём: если верить вскрытию (а не верить ему у меня ни причин, ни поводов нету), то бабка уж к тому времени недели две как мёртвая лежала.

– Ну, специалисты тоже ошибаются, – упорствовал Илья.

– На две недели группа судмедэкспертов промахнуться не может, – заверил дядь Володя. – Исключено.

– Вы мне вот что скажите: у вас… у нас тут подобная чертовщина только с детьми приключается?

– Нет, почему. Со взрослыми тоже. Знаешь, что тут до войны было? Совхоз «Брянский рабочий». Не было тогда никакого триста одиннадцатого квартала. И лет пятнадцать после войны – тоже. Поля, угодья, постройки сельскохозяйственные. Город сюда только в начале шестидесятых дотянулся.

Люди с фиолетовыми глазами

История эта – про одного работягу, который через наш триста одиннадцатый на завод и с завода ходил. Жил он за мостом, на Чермете. Знаешь Чермет? Там после войны контора была, чёрный вторметалл собирала. Оттого на весь тот квартал такое народное название и приклеилось. Контора долго не протянула, зато название осталось, как у нас обычно бывает. Уже мало кто знает и помнит, откуда оно взялось.

Так вот там и жил тот мужчина, о котором я сейчас расскажу. Звали его Василием. Крепкий был мужик, хороший. Двадцать лет на нашем «Кремнии» в цеху отмахал у станка. Настоящий пролетарий! На таких Русь-матушка держится.

Случился как-то весной девяносто второго юбилей у старейшего работника цеха, он с самого запуска на заводе ударно трудился. Восемьдесят стукнуло, а он всё на посту – бывают же люди. Старая закалка, понимаешь!

Забронировали под банкет столовку при заводе – всё чинно-благородно. Посидели, языка заливного поели, за жизнь нелёгкую потрещали. Юбиляру сослуживцы много тёплых слов сказали от чистого сердца. Вручили памятный адрес. Ну и выпили – куда ж нашему брату без этого. Василий обычно много не пил, ему много и нельзя было – сердце слабое. А тут чуть перебрал.

Домой возвращался затемно. Троллейбусы не ходят, такси дорого. Да тут и идти нечего. От «Кремния» до нашего дома минут семь ходьбы, если знать, как напрямик. Отсюда пара минут до моста, потом овраг по мосту перешёл – и готово дело. В общем и целом самое большее – минут двадцать, если прогулочным шагом.

Перешёл он, значит, дорогу на Красноармейской улице, где заводская проходная и автобусная остановка. Идёт по первому проезду Станке-Димитрова – как раз где школа. Перед школой, если со стороны «Кремния», ещё пара пятиэтажек на улицу боком торчат. А ещё чуть перед ними – два старых барака двухэтажных, красный и жёлтый. Знаешь, что за бараки?

На самом деле то не бараки, а коттеджи. Их немцы в войну для себя построили. Надолго тут закрепиться собирались. Домики для семей оккупационной администрации, так сказать. Не шибко роскошные, не шибко просторные, но вполне сносные. В сорок третьем немцев прогнали, а два коттеджа после боёв уцелели – и исполком их решил оставить. Потом, после освобождения, заселили в те квартиры простых советских тружеников – до сих пор живут там тремя поколениями. Вроде как дома́ туда-сюда под снос, но ты ж знаешь, как сейчас с жильём в стране. На них уж и смотреть-то больно – стены осыпаются, местами деревянные обрешётки видны. Немцы-то построили на совесть, но климат-то у нас посуровей будет, чем в Германии, – вот коттеджи те быстро обветшали, и окрестил их люд местный бараками.

Видал, чего там во дворе делается? Двор один на два дома. Сортир деревянный – тоже общий. От турника к турнику верёвки бельевые тянутся, на них всё время стирка сушится. Двор только с одной стороны открыт. С другой стоят эти два барака впритык друг к дружке. С третьей – забор автопредприятия. С четвёртой – ещё один забор. Глухой, высоченный. Бетонный. Что-то там в советское время было непонятное. Секретная контора. И входа будто бы нету нигде. Забор не очень-то большую территорию опоясывает. Где-то к нему примыкает трансформаторная будка кирпичная, в другом месте – ларёк приёма стеклотары, там мужик сидит, у которого постоянно денег нету бутылки принять; зачем сидит – бес его знает. Мудрёно тот забор как-то встал – толком и не обойдёшь так, чтоб из одной точки отправиться и в неё же вернуться. Что-нибудь да помешает. То решётка ржавая, то будка заколоченная – чёрт разберёт.

Так вот, в советское время шныряли там сомнительного вида людишки. Угрюмые. Ни с кем не разговаривали. Даже время спросишь – не ответят. Местные говорят, как-то эти людишки на ту сторону забора попадали – утром приходили, вечером уходили. А где тот вход-выход – никто толком ни объяснить, ни показать не может.

А ещё, говорят, иногда ночами над бетонным забором свечение фиолетовое подымалось – ядовитое такое, едкое, словно бы не из нашего мира.

Тот кусок забора, на который окна бараков смотрят, разномастным хламом завален – деревянными ящиками, связками хвороста, чёрт-те чем. Кусты дикие наросли, никто их не подрезает никогда, не выкорчёвывает. Тут же несколько сараев гнилых, кривых-косых друг к дружке впритык.

Так вот, как раз рядом с теми бараками сердечко у Василия и прихватило. Кольнуло, ноги ватные сделались, в глазах помутнело. Чувствует: дальше пойдёт – свалится и больше не подымется, надо где-то присесть ненадолго.

Стал искать лавочку. Нашёл тут же, в барачном дворике. Уже ни одно окно не горело – все жильцы спали. Темень стояла – глаз выколи. Он ту лавочку еле-еле нашарил ощупью.

Присел. Отдышался. Подождал, пока пелена с глаз схлынет.

На самом деле не так уж темно было в том дворе. С открытой стороны туда хоть и скудно, но проникал свет уличных фонарей.

Василий сплюнул, глубоко вдохнул, выдохнул. Сердечко вроде поулеглось. Достал из кармана пачку «Тройки». Чиркнул спичкой, закурил.

Сидит курит.

И тут вдруг слышит из-за угла, откуда сам только что пришёл, речь какую-то непривычную, нерусскую. С каждым мгновением отчётливее, громче, чеканнее. Но не так, как разговор приближающихся людей, а словно бы плотный туман плохо пропускает звук, но постепенно рассеивается.

Василий курил, слушал. Звучала та речь для его уха дико. Во-первых, он живых иностранцев сроду в глаза не видал – только по телевизору, а из телевизора всё по-другому воспринимаешь. Во-вторых, на тихих тёмных улочках нашего квартала – откуда?! Чего им тут делать?!

Стало страшно. Какое-то время даже боялся шевелиться. Сигарета тлела во рту, серый пепел падал прямо на брюки, но Василий не замечал. Слушал.

Разговаривали на повышенных тонах, швыряли друг в друга рваные фразы, словно лаяли или кнутом наотмашь лупили. Язык вроде похож на немецкий, но Василий не был уверен: в школе он немецкий проходил, но мимо, как все мы. Улавливал лишь отдельные полузнакомые слова – «дер», «дас», «ду бист», «шмутцихь», «штрассе». Слово «думкопф» окончательно убедило его, что разговаривают по-немецки, – это почти единственное, что он запомнил со школы.

Поначалу хотел переждать, пока эти уйдут. Должны же они куда-нибудь когда-нибудь уйти. Не будут ведь ночь напролёт торчать посреди улицы, гавкая друг на друга.

В голову закралась сумасшедшая мысль: а что если немцы решили отыграться за сорок пятый? Развалился Союз, в армии непотребство, в стране хаос. Зато Германия, вон, обратно объединилась, окрепла. Неужто снова напали?

С одной стороны, галиматья несусветная. С другой – чем чёрт не шутит.

Василий сидел. Ждал, размышлял.

Люди всё не уходили. Казалось, пустились ругаться сызнова, по второму кругу. Он будто бы слышал знакомые уже интонации, последовательности фраз. Говорившие даже перебивали друг друга в тех же местах разговора, что и несколько минут до того.

И хоть бы кто из жильцов бараков в окошко высунулся полюбопытствовать, что происходит. Нет – все спали, словно и не было на улице громкой немецкой ругани.

Василий позабыл о барахлящем сердце. Надо уходить, покуда цел.

Поднялся с лавочки, отщёлкнул окурок в облезлый палисадник.

Он рассчитывал шмыгнуть в проулок, ведущий к хозяйственному магазину, – сделать небольшой крюк по дворам, чтоб выйти к мосту и попасть на родной Чермет.

Двигался осторожно – старался, чтоб даже веточка под подошвой не хрустнула.

Выглянул из-за угла.

И не узнал улицу. На её месте голая, растревоженная дождями земля – грязь да лужи. У грубо сколоченной дощатой конюшни под мутным керосиновым фонарём сгрудились мужчины в фуражках, высоких сапогах, поблёскивающих кожаных тренчкотах. Орали друг на друга, жестикулировали.

Оставаясь в тени, Василий чуть высунулся из-за угла барака в полной уверенности, что его не видят. Но они его словно… почуяли!

Замолкли как по команде. Застыли. Но лишь на миг.

Медленно, скрипя тренчкотами, развернулись лицом к невольному свидетелю.

Бледные, с синевой ли́ца. Коричневые круги под глазами. Застывшие, словно при параличе, бескровные губы.

Но страшнее всего – злоба в глазах. Первобытная, беспричинная. Звериная.

Василий хотел было ринуться в противоположную сторону – в проулок, куда собирался с самого начала. Но и там всё сделалось другим. Приземистые деревянные сараи, конюшни. И кругом грязь, грязь, грязь. Те пейзажи он смутно помнил из раннего детства – родился он в наших местах в сорок первом, как раз когда война началась. Что-то внутри предостерегало: мол, не ходи – можешь оказаться там, куда точно не хочешь возвращаться.

Он обернулся. В барачном дворе тоже грязь да разруха. Но всё своё, родное, современное. То, к чему привык. Вот туда, обратно, он и бросился. Не думал ни о чём – только голые инстинкты работали. А сзади приближалось чавканье сапог по жидкой грязи.

Василий нырнул в зазор меж двух почернелых сараек. Видать, думал спрятаться, затаиться.

Но за сарайками оказался лабиринт из множества таких же кое-как сколоченных, покосившихся, гнилых построек, что уходили дальше в темноту. Василий побежал, спотыкаясь о мусор и кочки на узкой тропинке. Бежал долго. Точно должен был пересечь всю территорию, обнесённую бетонным забором. Но всё никак.

Бежал-бежал, пока сердечко опять не прихватило. Никто за ним уже давно не гнался – лишь поначалу он слышал позади гавкающую немецкую речь, но она быстро стихла, как и чавканье сапог.

Василий перешёл на вялый шаг. Закурил. Глаза давно привыкли к темноте, так что он различал очертания предметов и даже кое-какие детали. Лабиринт дощатых лачуг и не думал заканчиваться.

Василий хотел было повернуть назад, но передумал: вдруг там немцы? Должна ведь тропинка куда-нибудь вывести. Наверное, это какие-то старые склады, думал он.

Долго ещё брёл Василий сквозь путаницу гнилых деревянных коробок. Почти всю пачку сигарет скурил – пара штук осталась. Ноги устали, натёрлись кровоточащие мозоли. Он уж отчаялся до утра выйти хоть куда-нибудь. Решил, что ходит по кругу, а где он в тот круг свернул – найти никак не мог. Хоть бы один зазор меж рядов построек…

Но Василий точно знал: наступит утро – всё само собой разрешится.

Но утро не наступало и не наступало. Зато впереди забрезжил тусклый, мелко дрожащий фиолетовый свет – будто бы неземной.

«Люди!» – пронеслось в голове. Василий ускорил шаг, морщась от боли в свежих мозолях.

Свет становился всё ярче.

В конце лабиринта и вправду были люди. Будто бы ждали Василия. Страшные. С суровыми, затверделыми лицами. Все как один в болотного цвета плащах. В шляпах. Мужчины среднего возраста. Глядели на непрошеного гостя. Глядели фиолетовыми глазами, которые и источали тот самый нездешний свет.

У Василия в глазах поплыло. Сердце опять просило передышки.

Он опустился на землю, прильнул спиной к сырой стенке сараюшки, прикрыл глаза.

Что было дальше – он не помнил.

Обнаружили его за надворной постройкой в том барачном дворе – бабка вышла с утречка пораньше стирку с верёвок снять. Василий наш ногой в щель меж двух досок угодил, упал чудно́ так – лодыжку на сто восемьдесят градусов вывернул. Адская боль все силы отняла, сердце опять подвело. Даже поссать не сумел – два раза за ночь под себя сходил.

Дядь Володя помолчал, преследуя взглядом бегущего по стене таракана. Казнил его горелкой. Ювелирно наплескал в рюмки. Рука тверда, как у пышущего здоровьем трезвенника.

– Давай-ка за Василия. Не чокаясь.

Выпили, закусили.

– Он умер? – спросил Илья.

– Агась. Что-то через год ласты склеил.

– Связано с тем случаем?

– Агась.

– Но ты ж умный человек! – вспылил Илья. – Ты ж понимаешь, что этот дубина просто нажрался и ему хуй знает чего привиделось! – Гость хотел было грохнуть кулаком по столу, но вовремя опомнился: не до́ма, чтоб такое себе позволять; хозяин хоть и враль, но – хозяин, его уважать до́лжно.

– Ты, братец мой, не горячись, – угрожающе понизил голос старый алкоголик.

Нужно было спасать положение.

– А ты его лично опрашивал? – спросил Илья дружелюбно-примирительно.

– А как же, – закурил дядь Володя, щурясь от дыма. – Самолично беседовал. Много говорили. Он мне как отцу родному всё и выложил.

– И ты поверил? – произнёс Илья без усмешки.

– А чего б не поверить? Он ведь мне описал тех людей с фиолетовыми глазами.

– И что?

– А то, золотой ты мой, что окрестные жители, в том числе барачники, описывали точно таких же людей, что будто бы работали на огороженной территории и ни с кем никогда не разговаривали. Ну, разве что глаза у них в советское время были не фиолетовые. Описания, ещё раз тебе повторяю, Фома ты мой неверующий, совпадают на сто процентов. Ноль различий. Ну, кроме цвета глаз. Так что рот свой закрой! – рявкнул дядь Володя. Наплескал водки только себе и выпил без тоста, не поморщившись.

Илья попытался замириться:

– Отец, ты сильно-то не серчай. Я ж не со зла. Просто всё это настолько… как это сказать…

– Странно? – заулыбался дядь Володя.

– Странно… необычно… не вписывается… как это сказать…

– В рамки диалектико-материалистского мировоззрения?

– Ага.

– На вот, выпей, – набулькал он Илье в рюмку. – Ты тож не обижайся, солдат. Погорячился я малость.

Илья выпил.

– С Василием я увиделся впоследствии пару раз, – продолжал дядь Володя. – Первый раз – после больницы. Его подлатали, загипсовали и через пару дней домой отпустили. Тогда он производил впечатление человека полностью вменяемого. Неадекватного я б сразу распознал – уж в том не сомневайся. Мент я был добросовестный, дотошный, въедливый… Так вот, сердчишко у Василия стало резко сдавать. Буквально у меня на глазах он превратился в старика. Три инфаркта подряд – и все на ровном месте. Последний, обширный, его добил.

– Думаешь, из-за того случая?

– Возможно. Знаешь, что с тобой будет, если дозу радиации схлопочешь? Или когда агрессивный рак день за днём тебя изнутри жрёт? Вот так и с Василием. Только рак да радиация ни при чём. Да и от сердечных болезней люди за год не стареют на тридцать лет, не превращаются в трясущихся стариков с выцветшими глазами.

– А в чём тогда загвоздка, по-твоему?

Дядь Володя развёл руками:

– Кто ж будет знать. Лично я думаю, дело в фиолетовом свете. Василий заглянул тем людям прямо в глаза и их светом напитался. Но что для одного пища, то для другого яд – сам понимаешь.

– Они что, инопланетяне какие-то, получается?

– Не дури, солдат! Нет никаких инопланетян. Ты хоть представляешь себе, что такое пролететь из одной солнечной системы в другую? Ни один инопланетянин живым до нас не добрался бы! А ты говоришь!

– Но… кротовые норы… квантовое вот это всё…

– Да-а-а-а, хуйня! – махнул рукой дядь Володя, закуривая. От него это прозвучало как веский аргумент, и Илья нехитрым объяснением удовлетворился.

– А кто они тогда?

– Солдат, ты знаешь, что такое КГБ?

– Ну… ну да.

– Да нихуя ты не знаешь! – Глаза у дядь Володи вылезли из орбит. Изо рта брызнула слюна, легла прозрачной полоской на стол. Таракан подбежал, попробовал на вкус. – Ты хоть понимаешь, какая это была страшная контора? Хуже только какое-нибудь… блядь… Аненербе, скрещенное с Гестапо. Гэбня ТАКИЕ эксперименты ставила, какие ни тебе, ни даже мне не снились. Думаешь, у них на весь город одно управление было в самом центре? Хуй! Да у них чуть ли не в каждой подворотне мелкая конторка малозаметная. Вот как та, что в барачном дворе, за высоченным бетонным забором. И чёрт вообще знает, чем они там занимались, эти мудаки. Думаешь, тут в окрестностях единственное такое место? Хочешь, ещё про одно расскажу?

– Давай.

– Был мужик такой – звали Ильёй. – Дядь Володя недобро оскалился.

– Хм, – натянуто усмехнулся Илья.

– И была у него дочка. Почти взрослая. Кристиной звали.

Илья поперхнулся шпротиной, посмотрел в упор на дядь Володю, чей взгляд говорил: «Ну что, каково?»

«Совпадение», – всё-таки подумал Илья.

– Батя из него никудышный вышел. Жену не любил, детей толком тоже. С супругой почти двадцать лет прожил, а едва нарисовалась халявная квартирка от умершей родственницы – сдристнул.

Бывший мент высокомерно посмотрел на Илью, аристократически затянулся сигаретой. Ждал реакции. Но Илья вперил стеклянный взгляд в стол: хмельное отупение нахлынуло новой волной, голова перестала соображать.

– Старшая дочка дурака этого иногда навещала, хотя он того совсем не заслуживал. Навещала, навещала. А потом он ей дверь открывать перестал. Она приходит, приходит. А он всё не открывает, не открывает. Ни вечерами после работы в будние дни, ни в выходные. Выяснилось, что и на работе он долго уже не появлялся, его по статье уволили за прогулы. А у Кристины в этих местах подружка жила, в общаге за техническим институтом. Возле оврага, где кинологи овчарок тренируют. Пройти туда можно разными путями, но Кристина ходила дорогой позади троллейбусного депо. Знаешь ту дорогу?

– Не-а-а, – промычал Илья.

– Неприметная такая. Там сначала гаражи, потом конторы тянутся. Потом задворки института. И только пото-о-о-о-ом та общага… Так вот. Был жаркий летний день. Кристина Ильинична шла по той самой дорожке, о которой мало кто знает… и проходила мимо конторки – одноэтажной, из ядовито-жёлтого кирпича. С решётками на окнах. У двери на стене след от таблички. То есть учреждение осталось и работает, а табличка пропала, причём давно. Понял, да?

– Умгу.

– Она не собиралась туда заходить, нет. И не зашла бы, если б не заметила у входа невзрачную старушку – та пыталась собрать в порвавшийся пакет какое-то тряпьё, да вот незадача: как ни возьмётся – не получается, руки шибко трясутся. Люди заходили-выходили, а старушке никто не помогал. Подошла, значит, Кристина. Помогла бабуле собрать вещи в пакет. Та попросила её занести пакет в здание – мол, тяжеловато самой. Девушка, конечно, не отказала. Они шли по длинному узкому коридору мимо множества дверей. Хотя снаружи стояла июльская жарища, в коридоре том было прохладно – девочка даже поёжилась. Когда дошли до аппарата с газировкой, бабушка говорит: мол, спасибо, дальше я сама. А ты, мол, попей водички из автомата. Тут, говорит, бесплатно. А то ты, мол, наверное, по такой жарище питюшки хочешь. И ушла. К автомату растрёпанной верёвкой привязан синий пластмассовый стакан общего пользования. «Да и чёрт с ним», – подумала Кристина – она и вправду сильно хотела пить после тряски через весь город в автобусе-душегубке битком. Взяла покрытый коричневым налётом стакан, подставила под торчащий обрезок резинового шланга. Вдавила кнопку. Газировка хлынула шипящей струёй. Кристина выпила. В тот самый миг мимо по узкому коридору протиснулся мужчина. Он попал лишь в поле её бокового зрения, но она его сразу узнала. Её отец, Илья. Пустой стакан повис на разлохмаченной веревке. Кристина посмотрела удаляющемуся мужчине в спину. И правда отец! Она – следом. «Папа!» – зовёт. Тот не оборачивается. Она пытается его догнать, но как ни старается – расстояние между ними отчего-то меньше не становится. У входа мужчина повернулся к девушке лицом, улыбнулся. Как бы показал: да, это я, и я знаю, что ты меня заметила. Кристина стала отчаянно работать ногами – вырвалась из пространственно-временного студня, что её сковывал. Выскочила на улицу. Папаша ухмыльнулся так хитренько, сгорбился, глаза его сузились, как у азиата, лицо вмиг пожелтело, покрылось стариковскими морщинами. А ноги превратились в склизкие щупальца. Скользнул он за угол. Девочка ринулась следом, но за зданием конторы в путанице гаражей его уже и след простыл. Да и не её отец то был. Однозначно.

– А кто ж тогда?

– А был это…

Старый кореец

Живёт у нас тут один старый кореец. Я его с молодости своей помню – сколько сам тут живу. И вот сколько я его помню, столько он и был старым – с виду на все девяносто с гаком. Ходит еле-еле. Спина – вопросительный знак. Сам сморчок сморчком – как всё равно гриб сушёный. Кожа жёлтая, пергаментная, в пятнах коричневых. Губы синюшные ниткой. Глаза выцветшие ничего не выражают – смотрят всегда в несуществующую точку, как у слепого. Причёска коротким сивым ёжиком. Всегда кореец носит один и тот же длинный серый плащ – в любое время года, в любую погоду. Застёгивает сверху донизу, на все пуговки.

А ещё у него сумка всегда с собой. Тряпичная. Синяя. Кармашек снаружи. Знаешь, старики с такими в магазин ходят. Раньше шили прочнее некуда – уж давненько их не выпускают, а многие до сих пор пользуются.

Был тут у нас хулиган Степан Вихров, по прозвищу Шмы́гарь. Внешность под стать фамилии – башка нечёсаная, вихрастая. Мыл он её редко – потому вихры, когда отрастали, превращались в колтуны. И сопливил, носом шмыгал противно – оттого и Шмыгарь.

Был он предводитель одной местной хулиганской шайки мелкотравчатой. Ничего особо опасного – то дачу обчистят, то подерутся с кем, то фонарь уличный расколотят.

Шмыгарь у меня под колпаком сидел. Я этого упырёныша сразу, как он безобразничать по округе взялся (лет тринадцать ему было), к ногтю прижал – прессовал часов шесть кряду, грозился крупную кражу на него повесить, хотя знал, что совершил её другой гадёныш из местной шпаны. Ну, и доломал я его в итоге. Стал он мне стучать, причём самозабвенно так, с рвением. Много глухих висяков раскрыть помог, много кого из блядей окрестных за решётку усадить.

Таким можно некоторые вольности дозволять в обмен на стукачество: подонка не исправишь, если он подонок генетический, зато можно какую-никакую пользу извлекать. Но надо держать на коротком поводке, не давать зарываться. Чуть что – по зубам. Так, чтоб заскулил, падла! Но и круглые сутки за ним смотреть тоже не будешь ведь, за всем не углядишь.

Урвали как-то раз по осени они с дружками себе сивухи. Сухой закон, гнали круго́м напропалую. Была у нас тут самогонщица-инвалидка – много кому пойлом своим поганым на тот свет убыть помогла. Упросила ихнюю шайку не то забор ей подлатать, не то ещё чего по хозяйству. В обмен на самогонку, понятное дело. У них хоть руки из жопы, а всё ж кой-чего могут – особенно за магарыч. Не такие уж никчёмные.

Починили они, значит, забор да в соседней подворотне и начимергесились – не отходя от кассы, как говорится.

Осень поздняя стояла. Темнеет рано. Холодно, сыро. И вот, шуруют они, значит, рыла косые, по Второму проезду Станке-Димитрова. Там и так-то обычно малолюдно, а тогда почти никого, кроме этой шайки из четырёх мудаков.

Навстречу им старый кореец. Со своей синей сумкой. Ноги еле волочет. И смотрит будто бы мимо всего вокруг разом.

Он словно бы и не заметил свору, что слюняво материлась и гоготала. Ни один мускул на лице не дрогнул. Как шёл, так и шёл.

Это Шмыгаря и взбесило. Как любому ничтожеству, ему нравилось, когда его боялись. Когда, завидев его, нервничали, переходили на другую сторону улицы, взглядом с ним пересечься не осмеливались.

А тут ноль реакции. Кореец их не боялся – они это чувствовали. Это им поперёк горла и встало. Не боится – значит, не уважает. Злой, но трусливый зверь всегда такие вещи тонко улавливает. А шпана – это звери и есть.

Старику всё равно. Как шёл, так и шёл.

Кодла приумолкли. Шмыгарь встал у корейца на пути. Тот остановился. Не попытался обойти препятствие. Взгляд всё так же в никуда.

«Куда идёшь, дед?» – спросило главное кодло. Дыхнуло на корейца перегаром, зычно шмыгнуло носом, харкнуло соплями на асфальт.

Кореец молчал.

«Тебя спрашиваю!» – напирал, на глазах свирепея, Вихров.

Старик молчал. Остальная шпана наблюдала. И мысли у них в бошках оч-ч-ч-чень нехорошие роились. Они предчувствовали дурное.

«Деньги есть, дед?» – спросил Шмыгарь. «Да отвянь ты от него, – робко встрял один из дружков. – Он походу немой». «Завали ебало, – отмахнулся главарь. – Сам разберусь».

Старик молчал. Застыл. Лицо не выражало ровно ничего. Словно не человек, а заводной робот, что кое-как курсирует туда-сюда по одной и той же малолюдной улице.

«Чё у тя в сумке, а, козёл узкоглазый?» – всё не унимался Шмыгарь. Он легко выхватил у жертвы ту самую тряпичную сумку.

Открыл. Заглянул.

Фонари в тот вечер, хоть и через один, но горели, и он сразу увидел, что внутри.

Кореец всё так же молчал – ждал… нет, ЗНАЛ, что произойдёт дальше.

Шмыгарь своими безумными гноящимися глазищами уставился внутрь сумки. Нахмурился.

Вскрикнул.

На дне лежало что-то с кулак размером. Оно ринулось ему в лицо. Ни один из дружков так и не сумел толком разглядеть, что это было, – оно непрерывно и стремительно двигалось. Да и цвета какого-то непонятного – синюшного, не синюшного, поди разбери.

Вихров выронил сумку и облапил своё лицо, пытаясь отодрать то, что к нему прилипло. Возил руками, размазывал – всё без толку. А потом пятно ловко заползло ему в ноздрю и исчезло под черепушкой.

Шмыгарь отнял руки от лица и взревел, как смертельно раненный бык на корриде. Выхватил из кармана нож, ринулся на одного из дружков – вспорол его продольно, как мешок с картошкой, кишки наружу выпали. Другие двое тоже не успели опомниться. Второго он полоснул по лицу, гла́за лишил. А третьему повезло – у него только куртка пострадала. Осатанело вопя, Шмыгарь бросился прочь, в темноту.

Кореец наклонился, подобрал сумку – неторопливо так, невозмутимо, по-старчески. По-прежнему не обращая ни на что вокруг внимания, поплёлся дальше своей дорогой.

Горелый таракан шлёпнулся на пол.

Кухню заполнило молчание. Только ходили ходуном челюсти у дядь Володи, который с аппетитом уничтожал бутерброд из шпротины и куска хлеба.

– Шмыгеля этого твоего таки нашли? – спросил наконец Илья.

– Нашли-нашли. Куда б он делся. Всю ночь под мостом на даче заброшенной просидел. В угол забился. К утру посинел, от холода колотун мама не горюй.

– Арестовали?

– Ага.

– А дружков?

– А что дружки. Они ж как потерпевшие по делу проходили. Тот, которому Вихров кишки выпустил, на месте дух испустил. Тот, что глаза лишился… ну, он глаза лишился. А третий… не знаю. Наверное, куртку в ателье отнёс заштопать. Те двое с хулиганством завязали, больше не высовывались. Но, насколько я слышал, всё равно у обоих жизнь наперекосяк пошла. Кажись, и в живых их уж нету.

– А сам Шмыгель?

– А сам Шмыгарь в тюряжку присел с увесистым сроком. На допросах не говорил ничего, молчал всё время. Клещами сло́ва не вытянешь. Но врачи признали вменяемым, в психушку не взяли. В тюряжке скоро и помер. Нашли у него в голове здоровенную мозговую опухоль. Я снимки видел – зрелище такое, что обосраться. Синюшная херовина на полмозга. У неё будто бы много тоненьких лапок, и она ими крепко мозг держит. А сверху – три тёмных пятна, как рожица улыбчивая. Бр-р-р-р-р-р… Жуть жуткая!

Помолчали. Выпили.

– А кореец тот живой? – спросил Илья. – Или умер? Или пропал куда?

– Живее всех живых. Я его изредка встречаю. Всё такой же.

– Не пробовал с ним заговорить?

– Он всякий раз… захочешь с ним заговорить – тебе будто бы что-то мешает. Или отвлекает. Детишки мячиком в тебя пульнут из-за школьного забора – уже, считай, фокус потерял. Миг спустя глядь – а старика поминай как звали.

– А домой к нему нагрянуть?

– Так и не выяснили, где живёт. Сколько ни копали, нету такого человека.

– Может, просто без прописки?

– Фигушки. Расспрашивал я местных. Домов-то у нас тут не шибко много. По нескольку человек из каждого я, пожалуй, опросил. Даже кое-кого с Вильямса, из частников. Корейца видят всегда на одной и той же улице. Второй проезд Станке-Димитрова. Упирается в тупичок. Если вправо за угол дома свернуть, по стёжке выйдешь к хозяйственному магазину, налево – к баракам. Ни разу не замечено, чтоб кореец свернул. Только по прямой траектории ходит, вдоль Второго проезда. Особенно часто его можно встретить осенью, в сырую погоду, когда листопад и чуть моросит.

– Ты ведь про контору возле института говорил – что его… кхм… Кристина там встретила. А сейчас говоришь, только Второй проезд…

Дядь Володя пожевал губами, потом промямлил:

– Да я… это… ай, да ну! – и махнул рукой.

Помолчали. Выпили.

– Есть у меня маленькое предположеньице, где тот старик может прятаться.

Крестовик

Есть у нас тут неподалёку местечко, куда без особой нужды лучше не ходить. Да и по нужде тоже лучше не соваться. Хотя люди повзрослее да посерьёзней в основном как раз по нужде туда и забегают – по малой или по большой.

Заброшенная котельная. Дети её называют «коте́лка». От нашей школы минут пять прогулочным шагом. Лет пятнадцать назад её закрыли, а взамен открыли новую, мимо которой теперь в продуктовый ходят. Отчего закрыли – никто тогда толком не знал. Оч-ч-чень тёмная история.

Так до сих пор и стоит посреди квартала, сорняком зарастает, разрушается. Добропорядочные прохожие, кому внезапно приспичит, ссут и срут на первом этаже.

Но, хоть всё обоссано и обосрано, детишки туда лазать любят. А что им? Им хоть где весело! Они там в войнушку играют, штабы устраивают, костры палят… Вообще, хорошо б заварить все двери да окна, чтоб кто попало не ошивался. Сам понимаешь: травмоопасно там. А уж каким-нибудь маньякам-убийцам-рецидивистам в такой котельной самое раздолье. Это ведь здоровенное здание с подземным этажом, а то и двумя – никто точно не знает, сколько их. Такие катакомбы, что заблудиться – раз плюнуть.

Можешь сам сходить посмотреть. Зрелище угрюмое в любую погоду. Неуклюжая, громоздкая кирпичная хреновина – как гнойный нарост или уродливый гриб посреди дворов. Вокруг всё дурниной поросло, борщевиком…

Когда-нибудь ту котельную, конечно, снесут. Будут времена получше да побогаче – поставят новый многоквартирный муравейник. И жильцы его даже знать не будут, что это раньше было за место.

Как-то раз одна девочка… ну, как девочка… десятый класс кончила, восемнадцать лет стукнуло… Лидой звали. Так вот, летом после выпуска Лида, готовясь поступать в институт, стала всё больше уходить в себя. Читала книжки, писала стихи, думы думала. Школьные друзья-подруги как-то сами собой рассосались, разбежались. Мальчик, с которым она мечтала связать свою судьбу и создать семью, уехал поступать в Москву. Он был отличник и вообще большой везунчик – Лида не сомневалась, что поступит. И знала, что он не вернётся. А её саму родители ни за что в Москву не отпустили бы – боязно, да и денег в обрез.

Лида грустила. Часто без цели бродила по городу, находила укромные уголки и сидела там часами с блокнотом – изливала девичью боль-тоску в стихах да рисунках.

Однажды забрела она совсем далеко от дома – и очутилась в наших краях. Прогулялась по тихим дворикам. Что-то неуловимое ей тут полюбилось. Что-то таинственное. Да и людей днем почти не видать, особенно летом, в июле. Так что стала Лида сюда частенько наведываться.

Набрела как-то раз на ту самую котельную. Зашла внутрь, побродила по пустым помещениям. Под туфельками скрипели битый кирпич, бетонная крошка, стекло. Дети в то время редко туда приходили – по пионерлагерям, курортам да деревням поразъехались. На улице жарища, воздух вязкий, как мёд, а внутри прохладно. В дальней комнате, куда никто из пришлых не успевал донести свои экскременты, в углу стоял старый потёртый диван – его весной пацанята приволокли. Диван вполне себе чистый, даже не драный – лишь в паре мест пропаленные сигаретами дырки.

Девочка это великолепие увидела и решила, что в такой знойный день лучшего места ей не сыскать. Устроилась на диванчике с книжкой, читала-читала – и…

…задремала.

Дрёма постепенно перетекла в крепкий сон.

Проснулась Лида оттого, что озябла. На город опускался вечер – похолодало и в старой котельной. Девушка потянулась, зевнула. Поёжилась. Над головой, на втором этаже, подвывал предвечерний сквознячок. Снаружи глухо доносился досужий дворовый разговор.

Но было и что-то ещё. Нечто едва уловимое. Шло оно будто бы из самых недр брошенного здания.

Лида прислушалась.

Тонкие, слабые, блёклые голоса. Много. Шесть или семь, вразнобой. Слов не разобрать.

Взгляд упал на дыру в бетонном полу в углу напротив. Дыра была чёрная, с рваными краями. Холодная. В таких местах отсыпается осень – там её никто не потревожит. Отоспится и выползет. Расползётся повсюду. Напоит воздух дрожащей свежестью. Разбрызгает охру и багрянец. Выплеснет себя до капли – и быстро выдохнется в расхлябанную ноябрьскую старуху-пропойцу…

Лида поднялась со скрипучего дивана, убрала книжку в сумочку.

Двинулась к дыре в полу.

Голоса становились отчётливее.

Она остановилась на краю – там, где над пятном тьмы из раздроблённой бетонной плиты торчали бурые от ржавчины куски арматуры.

Теперь Лида различала слова. Женские голоса кричали, вопили, рыдали, умоляли: «Не убивай! Пожалуйста! Отпусти меня! Я никому не скажу! Дай мне просто уйти!» Вопли и стоны сочились страшной, физической болью.

Женщин мучили, истязали.

Лида похолодела. Бесцветные волоски на руках зашевелились. По спине под свободным платьем от лопатки к копчику прочертила мокрую линию капля холодного пота.

Лиде стало страшно. Она ринулась наружу.

В ближайшем дворе у одной из лавочек под вечер сгрудилась стайка старушек. Лида подбежала, сбивчиво объяснила. Попросила помочь вызвать милицию. Одна из пенсионерок отвела Лиду к себе, дала позвонить.

Милиция приехала быстро. Постояли-потоптались над дырой в полу, почёсывая репу, но голосов тех не услышали – лишь гудящую холодную тишину, что на границе тьмы сталкивалась с прогретым воздухом летнего вечера.

Но Лида, несмотря на юный возраст, производила впечатление девушки серьёзной, здравомыслящей. Поэтому милиционеры решили на всякий случай проверить. Как они это делали, Лида уже не видела – в то самое время она давала показания в отделении, где дежурный скрупулёзно записывал её слова в протокол.

Температура внизу ниже нуля. Старушки снабдили оперов фуфайками, одеялами и пледами, а сами окружили вход – наблюдали, дискутировали. С полчаса наши плутали с фонариками по запустелым коридорам. Пыточную камеру обнаружили глубоко в катакомбах под котельной.

То оказалось просторное помещение с остатками отопительного оборудования. Холод адский… нет, ну, наверное, не такой уж и адский, но если ты распарен июльской жарой и легко одет, то да – адский.

Трупы изнасилованных, истерзанных женщин лежали рядком вдоль дальней стены. Маньяк «работал» в своём убежище годами – с тех самых пор, как закрылась котельная. Холод хорошо сохранил тела, тлен их почти не тронул.

Мучитель рассёк каждой жертве лоб крест-накрест – буквой «икс». По-видимому, он ставил такую «зарубку» уже после того, как несчастная умирала от переохлаждения и издевательств. Оперативники между собой прозвали изверга Крестовиком.

На верстаке душегуб хранил пыточные инструменты – в безукоризненном порядке, безупречно чистые. Рядом с верстаком – ведро с использованным тряпьём в засохших пятнах крови. Тот, кто здесь годами хозяйничал, своё дело любил. Так ударник труда в заводском цеху с трепетом вытачивает на станке каждую детальку – с точностью до доли миллиметра соблюдает размеры, придавая изделию нужную форму. А в конце смены наводит лоск – не оставляет ни кусочка стружки, ни крошечной капельки масла.

Страшную находку огласке не придали, но слух о том, что под полом котельной что-то нашли, разошёлся по городу как масло в каше – хватило пары дней. Место пришлось оцепить по периметру и патрулировать, чтоб не совались охотнички до сенсаций и острых ощущений.

Личности всех жертв быстро установили. Последняя пропала без вести месяц как, первая – несколько лет.

К Лиде поначалу было тьма вопросов: ведь протокол, который она подписала, указывал: она подняла тревогу потому, что услышала внизу крики и стоны мольбы. Да и её мотив провести полдня в заброшенной котельной казался не слишком-то убедительным.

Впрочем, после серии дотошных «бесед» от Лиды отстали. Нервы ей потрепали изрядно, но к вступительным экзаменам она всё же подготовилась и в институт поступила с блестящими результатами. Из-за всего, что навалилось, укативший в Москву школьный ухажёр обернулся далёким, бесцветным воспоминанием – как и вся яркая когда-то школьная жизнь с учителями, зубрёжкой, весёлыми внеклассными кружками, тёплыми дружескими посиделками у костра.

Новую жизнь Лида начала с полного погружения в учёбу. Педагоги сразу полюбили девушку за усердие, а сокурсники – за выразительные глаза и искреннюю улыбку. Один преподаватель – элегантно стареющий мужчина лет пятидесяти – разглядел в Лиде талант и предложил ей увлекательную тему для научных изысканий. Первокурсница с радостью согласилась. Теперь она часто оставалась после занятий – они с наставником обсуждали, в каком направлении работать, какими источниками пользоваться, где добывать лабораторный материал.

Подошёл конец сентября первого курса. Рутинная институтская круговерть настолько затянула Лиду, что она почти забыла об июльских событиях.

Темнело всё раньше. Девушка засиживалась допоздна в институтской библиотеке – заведующая по рекомендации того самого преподавателя выдала студентке запасной ключ и разрешила в любой день пользоваться фондом столько времени после закрытия, сколько ей нужно. Лиде нравилось одной в окружении сотен тысяч книг. У них ведь свой, особый запах – бумаги, пыли, типографских чернил, засохшего жира с пальцев…

Одним звонким от прохлады осенним вечером Лида возвращалась домой после такого вот долгого сидения в библиотеке. Как обычно, исписала много тетрадных листов цитатами из первоисточников, ссылками, вывела кое-какие методологические закономерности.

Чтобы оказаться у её подъезда, нужно было пройти сквозь арку. Сворачивая в эту самую арку, в тусклом свете дворового фонаря она заметила на плиточной стене своей панельки красную букву «икс». Масляной краской. Яркую, жирную, с потеками. Кричащую. Свежую – утром её не было.

Хоть то дело с трупами женщин в котельной до сих пор и не получило огласки, Лида знала, что там обнаружили. Её ведь допрашивали, показывали снимки с места пыток. Взяли подписку о неразглашении. Крест-накрест рассечённые лбы жертв – она их сразу вспомнила, увидев новое «художество» на стене. Знак простой – его даже трёхлетний ребёнок без труда начертит, но… что-то в нём было своё, особенное. У некоторых людей такой почерк, что даже по одной-единственной букве сразу понимаешь, кто написал. Так и тут.

Лида попятилась от зловещего символа. Пошатываясь от нахлынувшей дурноты, добрела до подъезда. Огляделась. Судорожно хватаясь за перила, поднялась на свой этаж.

Остаток вечера проплыл как в тумане.

Но к утру мгла рассеялась. Лида поразмыслила холодной головой и удивилась собственной глупости: надо ж так струсить из-за пустяка, который наверняка никак не связан с тем самым! Мысленно подтрунивая над собой, она отправилась в институт. Ей всё ещё было чуточку не по себе, и она собиралась уйти домой пораньше. Но, погрузившись в любимое занятие, быстро об этом позабыла и снова допоздна просидела за книгами да конспектами.

Вечером, проходя сквозь арку, она покосилась на крест – как на живое и опасное существо. А на двери подъезда её ждал ещё один – новый, точно такой же.

Сердце ухнуло в бездну – в ту самую чёрную дыру в полу старой котельной. Девушка тронула краску кончиком пальца. Свежая – даже засохнуть не успела.

Лида огляделась. Кроме неё в тёмном дворе, слабо освещённом окнами и единственным фонарём, не было никого. Ни на лавках, ни в тени козырьков подъездов, ни на детской площадке с облезлой каруселью.

Дома она долго стояла в ванной перед зеркалом, размышляла. Теперь она знала точно: убийца держит её на крючке. Знает, где она живёт. Притих на какое-то время, выждал, пока менты переключатся на другие дела. И вот созрел поиграть с той, что поставила под угрозу его свободу. Свободу похищать, мучить, убивать.

У игры, конечно же, должен быть финал. И в той игре финал вырисовывался яснее некуда.

Уснуть Лиде удалось лишь под утро – она забылась тяжёлым, беспокойным сном.

С тех пор она больше не засиживалась в библиотеке – брала книги домой. С шумной семьёй в тесной квартирке штудировать труднее, чем в тихом, пахнущем старой бумагой читальном зале, но ничего не поделаешь.

По утрам девушке ничто не угрожало: по двору и в арке сновали соседи – кто на работу спешил, кто в школу, кто за молоком. А вечерами она безвылазно сидела дома. Каждый раз возвращалась хотя бы за полчаса до сумерек.

Пришёл ноябрь. Возвращаться теперь приходилось совсем рано. Два раза в неделю занятия по расписанию длились до пяти вечера – и самые последние Лида стала пропускать. Она постоянно чувствовала за собой слежку. Понимала: преступник не отстанет, он дожидается малейшей оплошности. И дождётся. Как только жертва на краткий миг потеряет бдительность, он или снова напугает её до полусмерти, или разом завершит игру. Игру, где победитель известен заранее.

Думаешь, она не подумывала обратиться в милицию? Да она каждый божий день прокручивала это в голове! Менты только посмеялись бы – подумаешь, мол, кресты на стенах кто-то намалевал, ничего это не значит.

После убийца долго не подавал знаков, но к декабрю Лида сама довела себя до края отчаяния. Об учёбе и научных изысканиях она и думать забыла. На лекциях спала с открытыми глазами, на семинарах отвечала вяло, невпопад, а дома едва выжимала из себя ничтожную часть того, что успевала раньше.

Зло высасывало её, превращало тело и душу в руины. Как плесень, что селится в микроскопической трещинке на столешнице дорогого комода и постепенно превращает его в кучу гнили и трухи.

Возвращаясь разбитая из института одним морозным солнечным днём, Лида увидела третий крест – на сей раз у двери своей квартиры. Отец с матерью в тот вечер сильно возмущались проделками хулиганов, а дочь заперлась у себя в комнате, глядела в одну точку, и по лицу её беспрерывно скатывались слёзы безысходности.

Что делать? Как защититься? Даже если в милиции и поверят, персональную охрану к обычной девушке-студентке не приставят – много чести. А постоянно жить в страхе, заперевшись в крошечной скорлупке, превратить свою жизнь в тяжкое, угрюмое существование… нет, такого она для себя не хотела.

Но она устала. Слишком устала бояться.

Так ничего и не придумав, на следующий день она отправилась в институт – отупевшая от тревоги, без единой внятной мысли и с разламывающейся головой. После второй пары её разыскал тот самый элегантно стареющий преподаватель, её наставник. Попросил зайти к нему на кафедру. Его не на шутку беспокоило, что девушка потеряла интерес к исследованиям и превратилась в жалкое подобие себя прежней. Её словно подменили – все вокруг это заметили.

Вдвоём на пустой кафедре они стали обсуждать Лидины последние наработки. Говорили долго. Прозвенел звонок на третью пару. Обычно спокойный и приветливый, преподаватель слушал путаную речь подопечной и всё больше раздражался. Его лицо побагровело от гнева, который он едва сдерживал.

Мужчина вынул из ящика стола наработки, что Лида принесла ему за пару дней до того. Бросил листки перед ней на стол, грохнул сверху ладонью. Стал орать: мол, ты подсунула мне отписку, бессвязную чепуху, нож в спину вонзила! Лида оцепенела, съёжилась. К горлу подступили слёзы. От крика затрепетали барабанные перепонки и сильнее, сильнее запульсировала в висках боль.

Преподаватель схватил красный фломастер и с силой, до дырки, перечеркнул написанное на верхнем листке – от угла до угла и ещё раз от угла до угла.

Красная буква «икс». Изгибы линий – давно и хорошо знакомые, въевшиеся в подкорку. Точь-в-точь.

Слеза капнула на листок, прямо на крест. Красные чернила поплыли.

Девушка подняла голову. Сквозь пелену слёз посмотрела на наставника. Их взгляды встретились. Его рот растянулся в судорожном оскале – животная ярость, смешанная с недобрым озорством. В выпученных глазах играл весёлый, злобный огонёк. На высоком лбу пульсировала синюшная жила.

Не был его гнев искренним, совсем не был. Он всё это время издевался, куражился.

Между рядами жёлтых зубов просунулся кончик языка, покрытый растрескавшимся белёсым налётом. Мерзкая рожа нависла над девушкой и медленно приближалась, дыша запахом кариеса и подкисших щей.

Лида ухватила с полки стеллажа пустую, пыльную хрустальную вазу с толстыми стенками. Вскочила, размахнулась, обрушила на лысеющую голову преподавателя. Гадкая ухмылка тут же стёрлась с его лица, сменилась непониманием, смешанным с какой-то прямо-таки детской обидой – за короткий миг Лида успела уловить эту перемену.

С размозжённой головой мужчина повалился на пол. Рядом тяжело брякнулась ваза. Она так и не разбилась – ни о череп, ни о пол. Дятьковский хрусталь, на совесть сделано.

Теперь Лида знала, кто перед ней. Она перепрыгнула через мычащее тело, распахнула дверь, выскочила в коридор, стала звать на помощь. Из аудиторий высыпали преподаватели, студенты. Лида принялась сбивчиво объяснять сквозь плач и крупную дрожь. Собравшиеся ничегошеньки из её слов не понимали. Наконец Лида выдавила: «Там!» – и ткнула пальцем в дверь кафедры.

Они ворвались…

– Пойду-как я поссу, – сказал дядь Володя, мелкими тычками туша окурок. – Давно уже хочется, а щас совсем невмоготу.

Он ушёл в туалет, а Илья, на которого всё сильнее давило опьянение, размышлял над услышанным – перебирал в голове детали. Ничего путного не выходило. А водка в бутылке почему-то всё не кончалась.

Зажурчал слив унитаза. Дядь Володя вернулся.

– Давай за эту самую Лизу… то есть Лиду… выпьем! Чтоб всё у неё хорошо складывалось!

Выпили.

– Эх, бля, всю закусь прижрали, – посетовал хозяин. – Придётся твоей головой занюхавать. Или вон тем грязным полотенцем. Гы!

По засаленному полотенцу, что валялось неопрятной кучкой на подоконнике, пополз крупный таракан. Владимир Cергеич зажёг горелку и с хриплым воплем «Я робокоп, бля!» направил пламя на насекомое. ВУХ-Х-Х-Х! Таракан превратился в горелый прах. Полыхнуло полотенце.

– Ё-ё-ё-ё-ё-ёб твою-ю-ю-ю-ю! – по-комариному запищал дядь Володя. Вскочил, сбросил пылающую тряпку на пол, стал топтать ногами. Пламя погасло, кухня наполнилась смрадным, противным дымом.

Илья наблюдал с тупым равнодушием.

– Пойду-ка я тоже поссу, – сообщил он.

Шатаясь, поднялся. Едва не опрокинул табуретку. В туалете чуть было не своротил раковину. Обоссал себе штанину, щедро оросил кружок унитаза, но завершил начатое в целом успешно.

Вернулся. Сел.

– На чеу я таа остаовися? – спросил сосед, ожесточённо ковыряя грязным нестриженым ногтем в са́мом заднем зубе.

– Лиза… то есть Лида… кафедру это… вскрыли. Хик-к!

– Ага, вспомнил.

– Хик-к…

– И знаешь, чего они там обнаружили?

– Хик-к?

Владимир Сергеич пружиной рванул с табуретки – как молодая пантера. Ворча по-собачьи (Бувэвэвэвэвэвэвэвэвавававав!), накинулся на Илью, принялся душить.

Тот разом протрезвел. Вырвался, сбросил с себя полоумного соседа. Мент повалился, стал кататься по липкому полу и хохотать, словно гиена из мультика.

– Ты что… ёбнутый?! – только и сумел вымолвить Илья, стоя посреди кухни и задыхаясь от испуга.

Дядь Володя кряхтя поднялся, отряхнулся. Выплюнул последние смешки.

– О-о-о-о-ой, не могу! – схватился за живот, хватая ртом воздух. – О-о-о-о-ой, батюшки! О-о-о-о-ой, божечки!

Илья остекленело глядел.

– Да садись ты, не стой, – жестом пригласил хозяин. – Я ж ещё у-у-у-у-у-ух… не дорассказал.

Он подавил последний взрыв хохота, ухватился за бок.

– Аж закололо… Эт я чтоб ты не икал, – объяснил он.

– Долбоёб, – оценил Илья. Он дошёл до той кондиции, когда перестаёшь следить за языком. Сосудистая пунцовость постепенно возвращалась на его щёки. – Давай рассказывай дальше. Вломились они на кафедру. И?

– Вломились. А там никого.

– Это как?

– А вот так. Пусто.

– Окно?

– Заперто изнутри на шпингалеты. Ещё и заклеено. Форточка узкая, мужик средней комплекции хер пролез бы. Да и этаж… не то третий, не то четвёртый. Лишь ваза со свежими следами крови косвенно указывала, что студентка до того находилась в помещении не одна. А, ну ещё лист с яростно прочерченным крестом. Но это всё как бы… – Дядь Володя пренебрежительно махнул рукой.

– Хочешь сказать, его так и не нашли, того преподавателя?

– Не-а. До работы в институте… кстати, институт здесь, недалеко, прям перед мостом, три минуты ходьбы… До работы в институте нигде никаких его следов нету. Словно из ниоткуда человек материализовался, устроился на должность и стал преподавать. Обыскали его квартиру. А она и не его оказалась – снимал комнату у сморчка-маразматика, который ходил под себя и даже имя своё частенько забывал. Зато отыскались улики, которые прямо указывали, что преподаватель тот и есть наш серийник из котельной. Личные вещи убитых, некоторые со следами крови. Он от каждой жертвы что-нибудь себе на память оставлял – то брошку, то трусики, то туфельку. Распространённая практика у серийников.

– А с этой Линдой… тьфу… Лидой что потом стало?

– Ничего – доучилась спокойно, замуж вышла. Двоих детей растит.

– А при чём тут кореец?

– В смысле?

– Ну, ты сказал, что история связана с тем корейцем.

– А, это… Я тебе ещё одну расскажу. Из неё всё поймешь – и про корейца, и про Крестовика.

Чёрный плясун

Под угодья совхоза «Брянский рабочий» в двадцатые годы выделили дремучие, безлюдные места, причём далеко за городской чертой. Брянск тогда крошечный был, не то что сейчас – разросся как на дрожжах. Вот как раз прям тут, где сейчас наш дом, завод «Кремний», школа, котельные, магазины и прочее, лет семьдесят пять назад появились поля, конюшни, ангары с сельхозинвентарём. Пахали до войны, конечно, в основном на лошадях, плугами. Тракторов покамест маловато было. Тяжёлая, изнурительная работа. Много проблем, неурядиц.

Беседовал я как-то раз с одним старожилом. Пронько фамилия. Его в совхоз издалека направили, из Сибири: партийную ячейку на ноги поднять, с недостачами разобраться, производительность повысить, врагов революции выявить – вредителей, диверсантов, шпионов. Он так потом в Брянске и осел – после войны получил тут, в десятом доме, квартиру. Недавно помер, царство небесное. Дельный был руководитель. Самодурств не допускал…

Так вот, приехал сюда тот Пронько весной тридцать девятого, аккурат к посевной. Стал в дела вникать. Проехал по угодьям. Углядел посредь поля малоприметную, заболоченную, кустистую лощинку. Намётанным глазом сразу оценил: её можно бы и засы́пать – хоть немного, но увеличить посевную площадь; странно, что до сих пор не додумались; дело-то плёвое.

Завёл разговор с мужиками. Спросил, почему не засы́пали да не распахали лощину. Мол, негоже земле даром пропадать да сором всяким зарастать. Мужики в ответ нахмурились и сидят молчком. Что-то знают, да не говорят. Пронько с ними гляделки глядел-глядел – всё ждал, пока развяжут языки. А те ни в какую. Ну, он, человек прямой, брови сдвинул да как грянет кулачищем по́ столу – совхозники аж на стульях своих подпрыгнули. «Говорите», – коротко потребовал Пронько. Неохотно, но они всё ж объяснили ему, в чём дело.

Местечко то, мол, гиблое, дурное. Бывает, мол, странные дела там делаются. В прошлом да позапрошлом годах, мол, пробовали его раскорчевать, засы́пать да распахать – ничего путного из той затеи не выгорело, только время зря угробили. Оба раза уже на следующий день земля проседала хуже прежнего, впадину заполняла вода, быстро застаивалась, протухала, зацветала, да всякое гадьё там селилось. Пара-тройка недель – и опять за́росли непролазные.

И всё б ничего – только вот когда последний раз раскорчёвывали, что-то потревожили. А что – объяснить толком не могут. Будто бы замычало из-под земли. Утробно так, страшно. Словно бы зверя какого огромадного разбудили. Оно ещё колыхнулось так чудно́. Вяло, но ощутимо. Все перепугались – и давай по старорежимной привычке креститься. По-быстрому работу доработали да и уехали.

А потом совсем страшные вещи начались. Совхозный сторож сторожил раз то поле. Дело к вечеру, работа закончилась, все отдыхать разошлись. А он один остался. С ружьём. Май месяц, жарища. За день воздух над полем прогрелся, висел тяжким знойным облаком. Сторож под одинокой берёзкой устроился, да его быстро от духоты сморило, даром что вечер.

Задремал он, значит. Когда проснулся, сумерки. А прямо перед ним, метров через полтораста, в низине то самое болотце – как на ладони. Он смотрит – видит какое-то движение. Словно бы что-то большое и тёмное шевелится.

Стал вглядываться. Вглядывался-вглядывался – аж глаза заболели. Видит, прям из болотца вылазит чёрный-пречёрный человек. Встал во весь рост, встряхнулся да и зашагал к берёзе, где сторож сидел. Чуть поодаль от лощины остановился. Сторож только чёрную фигуру видел – туловище, руки-ноги, голову. Ни одежды, ни глаз не различить, ничего – будто из само́й ночи соткан незнакомец.

«Неужто вредители так проказят?» – спросил сторож самого себя вслух. А сам задним умом-то понимает: не человек это вовсе, а человеком лишь прикидывается. Допрыгались, думает, со своими колхозами-совхозами; матку-природу разгневали – вот она свои самые тёмные, самые дремучие силы и наслала детей нерадивых проучить.

И вот стоит этот чёрный – глаз не видать, а всё одно словно на сторожа глядит. Оно, знаешь, чувствуется, когда взгляд пристальный. Даже на большом расстоянии…

Стоит, стоит. И тут ка-а-а-а-ак пустится впляс. Как плясал, батюшки! Словно сковородка у него под ногами раскалённая. Плясал, а пыль от земли не подымалась.

Тело у того чёрного плясуна было гибкое-прегибкое – словно гуттаперчевое, без единой косточки. Извивался змеёй.

Сторож сидел, глядел выпученными глазами, крестился. Вспомнил и бога, и церковь, и бабкины байки из детства про нечистую силу. Ему б ноги уносить подобру-поздорову, а его будто бы заклинило. Я б и сам обосрался, увидь такое.

Плясуну, видать, вытанцовывать надоело – он на миг замер, а потом вихрем к сторожу бросился. Тот подхватился и ну улепётывать. Ружьё ржавое бросил – всё одно патронов не выдали, дефицит.

Туда-сюда метров через сто овраг. Ну, сторож в потёмках о муравейник споткнулся да вниз и покатился – в заросли, где река Нижний Судок шумела. В багульник закатился, затихарился да пролежал так ночь напролёт. Когда рассвет забрезжил да люд в поле работать повысыпал – спохватились, что запропастился куда-то сторож. Стали искать. Нашли в овраге – так и лежал под кустом, дрожал как осиновый лист.

Тем же утром двое деток с Городища пешком сюда шли… Это сейчас Городищенская горка – тоже часть Брянска, а тогда отдельное село было, причём не ближний свет… Многие совхозники, кому до дому далековато, тут же и ночевали, в сараях близ угодий. Рабочий день-то ненормированный. Только трудиться кончат, а уж темныть кругом. До Городища просёлочная дорога. Не ближний свет. А ведь волки рыщут! Это щас волков во всей области раз-два и обчёлся, а тогда по окраинам шныряли только так! Иной раз вой аж до Покровской горы слыхать было. Мужики ночью порой даже кучками ходить побаивались. Рогатинами – и то насилу отобьёшься.

А ребятишки ихние рано поутру носили отцам в совхоз что баба поесть соберёт. Полтора часа туда, полтора назад по просёлочной дороге. Когда светает, волк-то уж не нападёт. Прячется. Темноту любят, твари.

Так вот, собрала одна баба городищенская мужу своему узелок с харчами. Детишкам отдала – говорит, мол, снесите отцу. Таня, двенадцать лет, и Серёжа, девять лет. Она их всегда вдвоём отправляла.

В тот раз ребятишки на рассвете из дому вышли как раз после ночи, когда Чёрный Плясун сторожа совхозного шуганул.

На дороге больше никого. Идут себе, идут. И вдруг видят – впереди, в полусумраке, фигура замаячила. Чёрная-пречёрная. Остановилась, стоит. А потом ка-а-а-а-а-ак задёргается. Словно в припадке падучей. Дети думают: мол, юродивый. Был у них на Городище такой – слонялся, слюни пускал, а иной раз ка-а-а-а-ак давай колотиться!

Они всё ближе подходят, а человек таким же чёрным остаётся – как дёготь. Тогда Серёжа и говорит сестре: мол, страшно мне. Остановился: мол, дальше не пойду. А сестра шибко храбрая – только посмеялась в ответ. И шагает как ни в чём не бывало. Серёжа в слёзы, ножками затопал, а Таня даже не обернулась.

Правда, потом, как поближе к Плясуну подошла, смелости у ней поубавилось. Тут она и сообразила: угольно-чёрный цвет – вовсе не игра рассветных лучей. Человек и вправду чернее чёрного. У обычных предметов оно как: даже если оттенок однородный, всё равно найдётся высветленное или, наоборот, затемнённое пятнышко. Или крапинка какая затешется. Или блик играет. А тут – ничего. Чернота, какая была до сотворения мира.

Таня перепугалась, попятилась. Бросилась было в обратную сторону, да не успела и шагу сделать. Чёрный Плясун вперёд подался, в стороны распростёрся, как громадное одеяло, да и накрыл собой девочку.

На землю легла большущая чёрная лужища. Побулькала-побулькала да и затихла. Серёжа смотрел-смотрел как заворожённый, а потом очнулся и припустил.

Никто б ему, конечно, не поверил, если б про Чёрного Плясуна не рассказал также и сторож. Говорят, Таню потом пару раз видали в полях. То там мелькнёт, то тут. Всегда поодаль и всегда улыбается недобро. Видали её и в наше время. Как раз там, где сейчас аэропорт, а тогда были дикие луга да перелески…

А что до старого большевика, совхозного организатора… Был он не из трусливых. Россказни эти услыхал, да хренушки поверил. Атеист ведь, материалист, убеждённый марксист-ленинец-сталинец. Кулачищем по столу жахнул, наган хвать да и отправился в топкое то место посреди поля. Никто за ним не пошёл – побоялись. Влез он в самую гущу топких зарослей. Камыши в человеческий рост шелестели, словно разговаривали с ним. Кое-как добрёл, чавкая сапожищами, увязая да проваливаясь, до самого низкого места, до самой серёдки. Мутная вода ему по пояс встала…

Дядь Володя замолк, выпил, перекрестился. Пробормотал простенькие слова из молитвы. И выражение его лица совсем не предвещало доброго конца. Но Илья запомнил, что совхозный организатор дожил до старости и что именно от него, из первых уст, услыхал бывший мент ту историю.

– Ну а дальше-то что? Нашёл-таки Чёрного Плясуна? Встретились, выпили?

– Ты, солдат, шибко-то не ёрничай, – осадил его дядь Володя. – Ничего хорошего там. Что дальше было – мне дед говорить наотрез отказался. Только почему-то обмолвился, будто бы вскользь, что, мол, сгинул он навсегда, – и фамилию свою назвал. О себе в третьем лице, понимаешь? Я поначалу не сообразил, об чём речь. Вопросы ему задаю, а он сидит улыбается как умалишённый. А с передних вставных зубов слюна на рубашку капает. Служил я долго, повидал много. Но тут, уж поверь, даже мне поплохело. Я встал, раскланялся и ушёл. С надеждой, что никогда больше этого старика не увижу. Так и случилось: не видал я его больше.

– Ты сказал, он помер…

– Не совсем.

– Разве можно «не совсем» умереть?

– Как-то ранним утром весной вышел он из подъезда. При параде, грудь в орденах. Отправился в ту сторону, где котельная. Больше его не видали.

– Опять котельная… – вздохнул Илья, а сам стал подумывать, как бы поскорее улизнуть домой отсыпаться. Голова варила с трудом, перед глазами плыло. Небритая дядь Володина харя то раздавалась вширь, то ужималась и вытягивалась от пола до потолка.

– Конечно. А знаешь почему?

– ?

– А потому, что котельную ту построили аккурат там, где раньше на поле заболоченная лощина была. Смекаешь? Говорят, строить тяжело было, почва совсем ни к чёрту. Промоина. Но градостроительный план попробуй не выполни – по шапке надают. Вот и вышло тяп-ляп. Видать, потому и прикрыли раньше положенного, что обвалилось там что-нибудь да кого-нибудь пришибло насмерть. Такие дела замять умели – уж я-то знаю. Вот тогда только для новой котельной и разыскали с горем пополам другое место, приткнули – тут уж пришлось, никуда не денешься.

– И ты считаешь, – сказал Илья, подавляя тяжёлую отрыжку, – что там какой-то портал в параллельный мир, откуда к нам всякая нечисть лезет?

Хозяин зычно, не стесняясь рыгнул. Таракан, которого его боковое зрение уже заприметило на подоконнике, почувствовал опасность – юркнул в щель.

– Я в такую херню не верю, – сказал дядь Володя. – Но факты-то налицо! Вот хочешь, я тебе кой-чего покажу?

Он резво вскочил с табуретки и, шаркая драными тапками, исчез в затхлой глубине квартиры. Долго рылся в ящиках комода, рычал, матерился.

Вернулся.

– Во! Гляди!

На стол перед Ильёй легла старая чёрно-белая фотокарточка с фигурно обрезанными краями. Он сфокусировал на ней свой пьяный взгляд.

– Ну и чего?

– На ли́ца гляди.

Крыльцо приземистого здания детского сада. По бокам – высокие снежные сугробы. А между ними на ступеньках сгрудились дети – с десяток малышей в зимних пальтишках, сапожках, вязаных шапочках. В ручонках лыжи, палки.

Фотокарточка хоть и чёрно-белая, но видно, что день морозный, солнечный. Для лыжной прогулки лучше не придумать. Потом на тихом часе спишь как убитый.

Вроде дети как дети. Но что-то с ними не так. У нескольких малышей лица какие-то… недетские. На глазах плёнка порока. Как у прожжённых взрослых уголовников-рецидивистов. Ухмыляются, словно знают: скоро найдётся чем поживиться. Или над кем поизмываться. Унизить девушку на глазах парня, пощекотать ей финкой рёбра, упиваясь своей силой и безнаказанностью.

У остальных детей (тех, что с детскими лицами) глаза чернее дёгтя. Словно из малышей этих жизнь высосали.

Воспитательница стоит рядом – улыбка вымученная, глаза потухшие. Так смотришь, когда устал бояться и ждать развязки. Когда одновременно и страшно, и безразлично, что они сотворят, – лишь бы побыстрее напились крови да утихомирились.

– Что это за дерьмо? – спросил Илья. Навалилось болезненное отрезвление.

– Это дети, – закурил дядь Володя и хитро сощурился.

– Детский сад – один из этих трёх? – кивнул на окно Илья.

– Не. Эти – не единственные три здесь. Подальше, рядом с пятьдесят шестой школой, как раз где котельная, ещё есть. Фотокарточка оттуда.

– Что с ними такое? – недоумевал Илья.

– Чёрт знает. Я тогда ещё совсем молодой был. До меня только слухи дошли. А фотокарточка эта мне в руки много лет спустя чисто случайно попала. Говоря проще, я её спёр. Хе-хе. Во время развала и суматохи всем на всё было насрать, а я собирал кой-какие материальчики, да-а-а-а-а… – Он мечтательно затянулся сигаретой.

– Так что с этими детьми?

– Снимок этот нянечка сделала в пятницу. Тогда, сам знаешь, детишек в садике на всю рабочую неделю оставляли, с ночёвками. Пришли родителки вечерком за детьми, а в саду не пойми чего творится. Разгром, беспорядок. Воспитательница и нянечка не в себе – забились в угол, дрожат, то рыдают ревмя, то хохочут кликушески. А по комнате вот эти вот… уродцы в детских колготках и распашонках хоровод водят.

Увидали они, что родителки пришли, – в кучку сбились, стоят смотрят, вот прям как на этой фотокарточке. И не говорят ничего. Стоят и смотрят. Стоят и смотрят. И глаза у них не мигают. А на фоне две женщины в припадках бьются, как крикуши деревенские.

В том саду только одна группа была тогда. И никого больше из взрослых работников в здании не оказалось, кроме ополоумевших нянечки и воспитательницы. Кто-то из родителей добежал до дома, вызвал милицию. Представь, с каким трудом удалось объяснить дежурному, что произошло.

Раньше ментов явилась гэбня. Они наши ментовские телефоны все до единого прослушивали. Приехали, значит, заперлись в комнате с воспиталкой, нянечкой и этими. Родителей не пустили, во двор силком выставили. Потом гэбэшники молча вынесли из здания несколько холщовых мешков, погрузили в фургон да укатили.

Часть детей пропала – как раз те, чью одёжку на себя напялили вот эти вот со страшными рожами. Других, настоящих ребятишек с фотокарточки, нашли запертыми в тёмном чулане. Они не разговаривали, а глаза у них были совсем потухшие. Почернелые.

Детишки те, все как один, тихими дебилами сделались на всю жизнь. Воспиталку и нянечку в психушке пришлось навсегда закрыть. Пропавших так и не нашли. Куда гэбня увезла в мешках страшных карликов – неизвестно.

Илья нехотя покосился на фотокарточку. Лица теперь казались даже не вполне человеческими.

Ему подурнело.

– Вот то-то же, – заметил дядь Володя. – Я тоже на фотокарточку эту смотрю – и аж не по себе. У тебя нет ощущения, будто они тут живые и на тебя взаправду глядят?

Гость кивнул.

– Вот и у меня… Бля, а знаешь, что я щас сделаю?!

Он схватил горелку, включил и направил пламя на кусочек плотной бумаги со страшной чёрно-белой застывшей картинкой. Фотокарточка вспыхнула и тут же обернулась грудой пепла, что стал седеть и распадаться на глазах, потрескивая.

Пламя снесло несколько искр Илье на рубашку. Тот в пьяном оцепенении не заметил вовремя. Принялся неуклюже тушить искры, когда они уже прожгли в ткани крошечные дырки.

Дядь Володя небрежно смахнул ладонью горстку потухшего, но ещё тёплого пепла. Седая пыль облачком осела на грязный кухонный пол.

– Вот тебе в детстве никогда не казалось, – продолжал он, – что маму или папу – а то и обоих родителей – подменили? Ну, то есть ты на родного человека смотришь, а он словно бы и не совсем тот, кем был только вот… да хотя бы сегодня утром! Вместо мамы домой пришла очень на неё похожая, почти как две капли воды, но всё равно чужая тётка. Бывало такое?

Илья призадумался. Одно время ему чудилось, будто с косметикой на лице мама совсем не такая, как без косметики. Без теней, туши и помады она менялась – становилась отстранённой, холодной. Злой. Видя маму такой, мальчик не смел ей перечить и вообще старался лишний раз не раскрывать рта. Было это в очень раннем детстве, но в память впечаталось на всю жизнь. Годам к шести он привык, что обе мамы, накрашенная-добрая и ненакрашенная-злая, – один и тот же человек.

– Да, бывало такое, – сказал он, ощущая, как сосут под ложечкой древние, заскорузлые воспоминания. Как они, словно высохшие за зиму мухи, наполняются жизненными соками, шевелят противными мохнатыми лапками.

– Но ведь всегда всё возвращалось в норму, правда?

– Правда.

– А вот не у всех оно так.

Пьяный батя в кустах

Жили у нас тут в двенадцатом доме два брата – Валерка и Костик… Ну, как жили… Костик так и живёт. Взрослый парнишка уже, а все хернёй страдает. Он этот… как они называются… неформал. Панк. В драных джинсах ходит, в цепях. Чучело ебаное. А Валерка, старшой, тот парень-то поосновательнее был. Ответственный, работящий, рукастый. Мог бы жить не тужить, да в Афгане погиб прямо перед выводом войск…

Так вот. Батя ихний пьяница был горький. Как же его звали-то, а?.. Веня – точно. Вениамин Петрович… Или Иваныч. Не важно. В общем, мужик работал, семью обеспечивал, но за воротник заложить страсть как любил. И зелёный змий его всё крепче своими кольцами обвивал да всё глубже в болото затягивал. Там уж и дно показалось. Опускался человек, семью позорил. С мужиками после работы спирту тяпнет – и давай по кварталу куролесить. То его в компании каких-нибудь деклассированных, понимаешь, элементов заметят, то жена из ментовки вытаскивает, то дома он так рассвирепеет, что холодильник перевернёт да всех соседей на уши поставит. И семью в полном составе поколачивал. Сам дрищ дрищом, грудка цыплячья – соплёй перешибёшь; ума не приложу, как умудрялся домашних в страхе держать…

Так вот, было ребятам – Валерке четырнадцать лет, Костику десять. Играли они возле дома с дворовыми приятелями. Шалаш на дереве мастерили. Там тоже пятиэтажка, как у нас, только не два подъезда, а целых четыре – ребят много, все дружные. А дом в зелени утопает – тоже как тут. Ты у нас за домом бывал? В тех кустах да деревьях не то что прятаться, а даже жить можно.

Присмотрели они себе дерево поосновательней для шалаша, понатаскали с заброшенных дач в овраге досок покрепче, кто-то гвоздей принёс. Забрались в пышную крону, развернули строительство – только молотки стучат. Закончили – забрались все вместе, сидят. Кто-то бинокль притащил – в окна пали́ть, как они выражались. Шалаш-то прям напротив.

Отдышались они, значит, после своей стройки. Стали палить – кто из соседей храпака давит, кто яйца почёсывает, кто переодевается. Наперебой друг у дружки бинокль вырывают, чуть не дерутся – лишь большая высота их от потасовки удерживает.

И тут один из ребят, к кому бинокль в руки попал, говорит, мол: «Зырь, паца! Валерки и Костика батя с Веркой там!» Верка была известная на всю окрестность алкоголичка и шлюха. Страшна как моя жизнь. Распухшая как бочонок. Волосы паклей. Зубы – гниль гнилью. По пьяной лавочке собутыльников задирать любила – вот и ходила всё время в фингалах синих, красных, желтых да зелёных, как ёлка новогодняя. Никто её тут не уважал – потому и старый и малый её звали просто «Верка» и на «ты», хотя ей уж хорошо за сорок перевалило.

В общем, все, кто в шалаше на дереве сидели, стали ещё бойчей друг у друга бинокль отбирать. Ржали. Мол: «Гля, че делают! Это она у него хуй сосёт?!»

А Валерка с Костиком сидят красные как раки. Со стыда сквозь землю провалиться готовы. Послушали они с минуту улюлюканье приятелей да стали молча с дерева спускаться. Остальные будто бы и не заметили.

Когда спустились, Костик заметил в соседних кустах человека. Случайно увидал сквозь листву. Мужчина лежал на земле на боку к ним спиной, и куртка на нём была такая же, как у Валеркиного с Костиком бати. Поскольку в бинокль Костик не глядел, ему подумалось: а вдруг друзья ошиблись – и там, у Верки, просто похожий на батьку мужик? Младший дёрнул брата за рукав. Тот, мрачнее тучи, замахнулся ладонью, но подзатыльника отвесить не успел: Костик слишком требовательно и по-взрослому кивнул на кусты.

Валерка пригляделся и – надо ж – тоже признал батю!

Сквозь ветки они осторожно подкрались. Склонились над мужчиной.

Да, то был их отец, Веня. Сопел в три дырки. Усы выпачканы, волосы спутаны, рожа багровая, слюна на старую листву стекает. Он то тихонько мычит, то поскуливает.

Веня хоть на вид как высохший гороховый стручок, поднимать его с земли было то ещё развлечение. Взбрыкивал, махал руками как пингвин, плевался. С горем пополам поставили на ноги. Он весь грязный как свинья. Пацаны его под руки подхватили. Пока из кустов выводили, острая ветка ему лоб до крови расцарапала, чуть глаз не выколола.

Те, что в шалаше, вниз не смотрели – наблюдали за совокуплением Верки с каким-то приблудным алкашом. Выдирали друг у друга из рук бинокль, тихонько улюлюкали да приговаривали что-то вроде: «Ля наяривает!»

«Э, мудаки! – крикнул Валерка. – Смотрите, вот он батя наш, тут». Пацаны отвлеклись от аттракциона, посмотрели вниз. Зароптали. Стали поглядывать то на Веркино окно, то на братьев, держащих под руки родителя-пропойцу. «Ля, и правда», – признал кто-то. «А вы на батю нашего гнали!» – сердито бросил Валерка. «Долбоёбы», – пропищал Костик, и они потащили отца домой. Тот вяло сопротивлялся, мычал, пускал слюни, но всё же ватные ноги как-то сами собой перебирали в сторону подъезда.

Привели батю домой, уложили на тахту. Стянули с него туфли, куртку не стали – так оставили. До вечера он проспал, пока мать семейства, Людмила, медсестра, с работы не явилась. Ребята ей всё выложили как на духу – она стала сокрушаться, что дурак опять половину рабочего дня прогулял, что погонят его с завода поганой метлой, что будет у неё на шее висеть как малое дитё.

Веня глаза продрал, на тахте приподнялся. Растрёпанный, как блудный попугай. Кровь на лбу засохла. Глядит в одну точку, а с глазами у него что-то неладно. Чересчур мутные – словно плёнка на них наросла. Потускнелые.

Людмила ему говорит: иди, мол, жри. Знает, что сам жрать потребует – будет на весь дом орать, пока перед ним тарелку с ужином не поставят. Он с похмелья всегда просыпался голодный как волк. А тут ей аж три раза звать пришлось.

За стол он всякий раз приносил с собой ворох злобных попрёков жене и детям, а тут сел молча, уставился в тарелку. К еде приступать не торопился. Люда на него косилась, но тоже помалкивала – не буди лихо, пока тихо. Впрочем, долго не выдержала. Процедила сквозь зубы: «Ну что, мразь, как с Веркой потрахались? Это она тебе так харю расцарапала?» (Когда Люда шла с работы, соседка снизу встретила её на углу и шепнула, что, мол, видела, как муж заходил с алкоголичкой Веркой в её подъезд.) Он не ответил. Только смотрел в столешницу.

Людмила собиралась уже уйти с кухни, когда услыхала, как бабы-соседки её со двора кличут. Встала на табуретку, в форточку высунулась. Они ей и говорят: мол, твой в кустах за домом валяется, иди забирай. Люда на них покосилась как на дур и говорит: да вот же он, на кухне сидит. Они на неё тоже как на дуру поглядели. Разговор превратился в бессмысленный обмен обрывками фраз. Она махнула рукой, слезла с табуретки и отправилась заниматься своими делами.

А Веня так и остался неподвижно сидеть за столом в неудобной сгорбленной позе. К ночи так с места и не сдвинулся, к еде не притронулся. Вроде дышал. Даже сопля зелёная из носу свесилась. Семья его не трогала: сидит и сидит – и шут с ним; лучше пусть так, чем рот свой поганый разевает. Их, конечно, удивляло, что он за много часов даже в туалет ни разу не сходил, но не настолько любопытство было сильное, чтоб его тормошить. А жена втайне робко надеялась, что проклятого пьяницу хватил удар и что за ночь, сидевши так без медпомощи, он наконец-то подохнет.

Ложились спать – свет выключал Костик. Какое-то время постоял, понаблюдал за отцом: может, тот помер да сидя окоченел? Глаза вроде и открыты, а вроде как и закрыты – папаша их опустил долу так, что не разглядишь толком.

Костик щёлкнул выключателем – пошёл спать.

Ночью Люда проснулась от копошения на кухне. Что-то гремело, падало. Муж злобно, хрипло мычал. Потом шум стих – и она уснула.

Когда поднялись утром, Вени дома не оказалось. Ночью никто из троих не слышал, чтоб он из квартиры выходил – отпирал замок, скрипел петлями, хлопал входной дверью. Когда он уходил среди ночи слоняться в поисках собутыльников, сон родных его не заботил – все просыпались. А в этот раз – ничего такого.

Люда в кухню зашла – там плошки-половники-дуршлаги разбросаны, тарелки-миски побиты. Мама и мальчишки молча и быстро навели порядок, позавтракали.

Людмила собиралась на работу, когда в дверь позвонили. Все трое напряглись: неужто чёртов алкаш вернулся, чтоб снова буянить и всех изводить?

Но нет. То оказалась дворничиха. Сказала, папаша валяется в кустах – мол, забирайте свой пьяный мусор.

Они все трое отправились за «кормильцем». А он уже мёртвый, окоченелый, синий. С выпавшим распухлым языком. Вот так.

– Ну и что тут такого? – Илья в очередной раз стряхнул с себя сонно-пьяное оцепенение, которое накатывало всё чаще. – Подумаешь, Верка та трахалась с другим мужиком, но очень похожим. А Веня ночью из дома тихонько выперся, в кусты опять повалился да замёрз насмерть.

– Хе-хе, – усмехнулся Владимир Сергеевич, на сей раз по-доброму. Глаза сузились, он стал похож на мудрого старого китайца. – Ты, как всегда, не слушаешь до конца.

– Так ты ж сам замолчал.

– То была театральная пауза!

– Ладно. Так в чем подвох?

– Подвохов тут хоть отбавляй. Подвох первый: он мёртвый был в ботинках, но абсолютно такие же ботинки, один-в-один, стояли в прихожей под вешалкой – их пацаны с него сняли, когда домой привели да в койку уложили.

– Считаешь, у человека не может быть двух одинаковых пар ботинок?

– Может, конечно. Но семья божилась, что такая пара у Вени одна. Причём были те две пары совершенно одинаковые – в одних и тех же местах потёртые, в одних и тех же – починенные. Даже кончик одного и того же шнурка одинаково разлохмачен.

– Хм…

– Вот тебе и хм! Подвох второй. Я говорил, но ты слишком невнимательный: бабы местные видели, как он в кустах валялся в то самое время, когда он на кухне сидел.

– Значит, – не сдавался Илья, – никого пиздюки домой не приводили. Соврали по мамашкиному наущению. Она его сама в кустах нашла, распознала инсульт… она ведь медсестра… и бросила там беспомощного, чтоб за ночь околел.

– Рассеянная ты тетеря! Пятеро – пятеро! – соседских мальчишек видели, как Валерка с Костиком выволокли пьяного папашу из хмызника и повели домой. Все эти ребята там до позднего вечера околачивались. Если б мужик вернулся в кусты за домом – как пить дать заметили бы. Третий подвох: у мертвеца на лбу не оказалось той ссадины, что он схлопотал днём. И, наконец, четвёртый подвох: экспертиза показала, что умер Веня больше полсуток назад. То есть выходит, что когда сыновья его в кустах обнаружили, он уже мёртвый был. Ну, или…

– Или ни хрена это был не он, – закончил Илья.

– Вот именно.

– А кто тогда?

– А чёрт его разберёт. И сколько их было, этих болванок, – тоже чёрт разберёт. Дети не своего отца домой притащили, а его точную копию. Кстати, Верка подтвердила, что в тот день он к ней-таки заглянул на огонёк… и под капот. Это пятый подвох.

– Опять подменыши.

– Ага.

– Чёрный плясун.

– Может, плясун. А может, ещё кто оттуда. Веню замечали после его похорон. Ну, или не его, а кого-то похожего. Трое или четверо ребятишек как-то раз играли в гаражах на Костычева, там тупичок глухой есть. Изначально был спуск меж рядов гаражей, там помойку устроили – мусор скидывали все, кому было лень до баков шуровать. Свиней у нас хватает. В конце концов тем гаражникам, что посознательнее, это осточертело (запах всё-таки, антисанитария) – вот они и приварили решётку выше гаражной стены, так что мешок с мусором даже и не перебросишь толком. Детишки те часто там играли. Пацаны, девчонки лет по десять-одиннадцать. Тупичок удобный, никто не видит. А туда ещё кто-то диван старый приволок да тумбочку. Дети, они ж любят всякие штабы себе обустраивать в укромных местах. Сидели они там, в карты лупились, болтали о всяком. И тут за решёткой, в зелёнке, возня. Они попритихли, прислушались. Возня приближалась. Нарисовался грязный, оборванный мужик. По описанию – точь-в-точь Веня. Глаза мутные-мутные, словно их чайной ложкой перемешали. За прутья ухватился, оскалился, на детей глядит. И ворчит по-собачьи. И дети на него глядят. Не убегают. Знают, что решётка крепкая, голыми руками не сломаешь. И высокая, в полтора человеческих роста – мигом перемахнуть тоже не получится. Этот протягивает клешню меж прутьев и бубнит: «Мальчик, помоги! Дай руку!» Ну, мальчик-то не дурак поди. Руки́ не подал, только попятился. А мужик шарманку завёл и не умолкает. И становится у него кисть похожа на птичью лапищу. Заскорузлая, покалеченная, артритом разбитая. Он трясётся, как в припадке, да всё повторяет одно и то же. Голос сорвался на визг – так бензопила визжит, когда полотно в древесине застревает. Дети оттуда по тапкам подобру-поздорову. Вот так-то.

– И что, так и не нашли этого… упыря?

– Может, и нашли, но уже не при мне. У меня-то свои каналы информации в ментовке остались, но, сам понимаешь, их с каждым годом всё меньше и меньше. И меньше… И меньше…

Дядь Володя оцепенел.

Илья покосился на бутылку. Оставалось на донышке. Остатки разума подсказывали: хорош, пора домой, спать.

– Доставай вторую! – залихватски взмахнул рукой Илья.

– Не вопрос! – мигом оживился дядь Володя.

Не поднимая задницы с табуретки, он вынул из ле́дника бутылку, початую Ильёй дома. Себе в рюмку заботливый хозяин выплескал остатки тёплой водки, а гостю налил свежей, ледяной. Рюмка запотела, а затхлая, несмотря на распахнутую настежь форточку, чадная кухня, казалось, наполнилась хрустящей зимней прохладцей.

Выпили. Водка пронеслась по пищеводу легко, как колодезная водица.

– Да и как его поймаешь-то? – вернулся к теме разговора Владимир Сергеич. – Он же в Судке прячется. Затрахаешься его там разыскивать. Овраг-то огроменный. Эти овраги чёртовы весь район прополосовали насквозь. Там ведь раньше реки текли – так и назывались: Верхний Судок и Нижний Судок. У нас тут в овраге до сих пор течёт. Правда, теперь уже не рекой зовётся, а ручьём. Резко как-то она обмелела. Ещё аккурат перед войной по ней на лодках плавали. А сейчас там дачи, гаражи, хмызник непролазный и вообще чёрт-те что. Лучше места не придумаешь, чтоб схорониться. Заброшенную дачу выбрал поглубже в дебрях – да и сиди себе, пока шухер не схлынет. Там…

Лицо дядь Володи вытянулось, глаза расширились, остекленели. Рот остался приоткрытым. Взгляд будто бы приковало что-то за спиной Ильи. Илья невольно обернулся, но там, куда глядел мент, был только серый угол – обои, слой жира, пыль и старые, разлохмаченные нитки паутины.

– Что там? – спросил Илья.

– Лопухи… пахнет… – промямлил дядь Володя, смыкая и размыкая челюсти, как механическая кукла.

– Чего? – не понял Илья.

– Там пахнет лопухами.

– Летом после дождя везде лопухами пахнет.

– Там пахнет лопухами…

Хозяин вздрогнул, очнулся.

– Про Судок я тебе потом расскажу.

– Да ладно, валяй уже. Гулять так гулять!

– Я тебе лучше вот про что.

Дверка

Трудовую практику в школе помнишь? Конечно помнишь! То на картошку в совхоз ездили, то стены белили, то клумбы пропалывали. Оно сейчас так и осталось. Каждое лето детишек с пятого по десятый класс напрягают трудиться. Две недели в июле отпахал – дуй дальше гуляй свои каникулы.

Я мелкий был – запомнился мне лучше всех других день, когда траву скошенную убирали. Не то трудовик, не то физрук покосил, а нас собирать заставили. Я охапку сгребаю, а под ней куча говна собачьего. Причём немаленькая такая. Не шавка какая-нибудь мелкая, а здоро-о-о-овый пёс насрал. Даже знаю, какой. Бегал у нас там один кобель плешивый, страху нагонял. В общем, стою я с этой охапкой, другие ребятишки вокруг возятся, тоже собирают. Понимаю, что у меня ладонь в дерьме вымазана. Стыдно. Я за угол шмыг! Кое-как травой руку обтёр, бегом до умывальника – там долго дегтярным мылом оттирал. И всё равно душок потом почти на весь день остался. А запомнил я его на всю жизнь. У всех говно по-разному пахнет – вот и у того кобеля тоже по-своему…

Кхм… Заболтался я что-то. История-то не про меня.

Она – про мальчонку, что вошёл не в ту дверь. Слушай.

Восьмую школу нашу видел же, да? Во-о-о-он там, за детским садиком стоит. Я уже говорил, кажется… да. Учился там мальчик Игорёк. Пятый класс кончил – и в первый раз попал на летнюю трудовую повинность.

В совхоз картошку убирать уже не ездили, но школу в порядок приводили ударно – клумбы пололи, кусты подреза́ли, фасад чистили, стены после беления мыли… траву покошенную, опять же, убирали.

Вот как раз про уборку той самой травы я и расскажу. Нет, в говно Игорёк не вляпался, в отличие от меня. А лучше б уж так, чем то, что с ним приключилось.

В общем, траву убирали на заднем дворе. А там… не знаю, видел, не… там стена такая… не прямая, а с нишей. А в нише в той дверка. Деревянная. Перекошенная. Облупленная. Посеревшая от сырости да ветров. На пороге мох да трава. Дверка заперта на ключ, понятное дело. На два замка – верхний и нижний. Оба проржавели насквозь. Я б, например, ни в жизнь не подумал, что её ещё можно открыть. На неё смотришь – и сразу видно: как она появилась вместе с этим зданием в начале шестидесятых, как её тогда заперли – так больше и не отпирали. Даже директор школы не в курсе, зачем её сделали.

Ведёт она в школьный коридор рядом со спортзалом. Тот кусок коридора – самый тёмный, туда лампы почти не добивают. Ну и, судя по плану здания, никакого изолированного помещения там и вправду нету – и даже не было никогда предусмотрено. Ни подсобки, ничего такого.

И дверки той внутри тоже нету. Она только снаружи. Ну, то есть как: когда-то через неё в тот тёмный участок коридора можно было попасть, потом её изнутри замуровали, а снаружи, в нише, оставили. Если её и открыть (что давно невозможно), то упрёшься в глухую кладку.

Но что невероятно в принципе, то возможно здесь, в триста одиннадцатом.

Игорёк часто у той дверки околачивался с друзьями – особенно зимой, потому что в нишу ветер не задувает. Они все вместе фантазировали, в какие неведомые миры она ведёт. Даже пытались в замочную скважину проволоку изогнутую совать – насмотрелись в фильмах, как всякие джеймсы-бонды такой вот импровизированной отмычкой любой замок вскрывают на раз-два. Чего они только не выдумывали про ту дверку!

И вот Игорёк летом на практике. Собирает траву как раз напротив той ниши. Другие ребятишки разбрелись кто куда, каждый трудится в поте лица. И тут увидал Игорёк, что дверка-то приоткрыта! Никогда такого раньше не бывало. Воображение тут же разыгралось не на шутку, хотя разум правильно подсказывал: она приведёт в какое-нибудь очень знакомое школьное помещение.

Почти правильно. Ведь мы-то с тобой знаем, что такие дверки по простым хозяйственным нуждам редко открываются – разве что при сносе здания, когда ковш экскаваторный до них доберётся.

Велик соблазн быть в чём-нибудь первым. Игорёк и так был далеко не лошпед, но шило в жопе не утаишь, как говорится. Он решил: стану первым, кто увидит, что за той дверкой, буду потом пацанам рассказывать; заодно и в туалет схожу.

Игорёк огляделся. Учительница, засучив рукава, подметала разлохмаченным веником малую спортплощадку, пылила. Одноклассники сосредоточенно сгребали, собирали, таскали траву. Никому до Игорька не было дела. Он выпустил из рук что успел сгрести и вприпрыжку помчался к дверке.

Подбежал. Изнутри пахнуло холодком, сыростью, затхлостью. И было там очень темно.

Мальчик шмыгнул внутрь.

Лето с шумом жары и листвы, птичьим щебетом, гомоном работающих школьников – захлебнулось.

Знаешь, как гудит подземелье? Катакомбы, лабиринты, лазы. Этого гула не услышать ухом – его скорее ощущаешь каждой клеткой тела. Вот так и там. Колючий, холодный шум сырого подземелья обволок мальчика. Плесневая сырость ударила в нос. На фоне мерного, вкрадчивого гудения лишь капли воды тягуче плюхались в скопившуюся в углублении земляного пола лужицу.

Никакой подсобки там, за дверкой, не должно да и не может быть. Но как раз в подсобке очутился Игорёк. В помещении, похожем на подсобку. Было там очень тесно: на мальчика угрожающе надвинулись стены и потолочные своды векового красного кирпича с крупными, влажными, грязно-белыми наростами извести.

Игорёк был умный мальчишка и сразу смекнул: что-то тут не то; школа ведь построена в начале шестидесятых, и тут не может быть такой старой, явно дореволюционной кладки.

Земляной пол хорошо утоптан, лишь местами к стенам прижались тощие белесоватые стебельки растений. Со сводчатого потолка свисал кривой провод с лампочкой, источавшей болезненно-жёлтый свет.

Печка-буржуйка. Кособокая тумбочка. Какая-то убогая утварь. Посередине – утлый кухонный стол, столешница местами вспузырилась. На столе – видавший виды дымящийся чайник на деревянной дощечке в подпалинах, наполненная заскорузлыми карамельками конфетница-лодочка из мутного хрусталя да четыре грязных щербатых чашки из разных наборов.

За столом трое. Из них двое на табуретках – толстая старуха в красной косынке, похожая на школьную техничку, и тощий-претощий мужик без единого волоса на морщинистой, как гриб-строчок, голове. Даже брови лысые. Одет в бесформенный серо-зелёный бушлат. Толстенные очки – как у Чикатило. Беспрестанно жуёт беззубым ртом – будто бы леденец обсасывает. А напротив них сидит в инвалидной коляске «самовар»… (Ну, ты, конечно, знаешь, кто такой «самовар». Это который без рук без ног.) Шея бычья. Волосы редкие назад зачёсаны, водой приглажены, волосинка к волосинке.

Игорёк встал с раскрытым от удивления ртом. Трое нехотя повернулись лицами к гостю.

Долго глядели. Оценивали.

А он на них глядел.

«Ну, чаво табе?» – спросила наконец бабка. Тощий, похожий на Чикатило, опять стал жевать беззубым ртом, причмокивая. «Самовар» источал потное возмущение.

«Да я…» – Игорёк не соображал толком, что отвечать и как вообще разговаривать с этими людьми – настолько несуразная была картина.

«Чаво надобно?» – повторила толстуха. Напористо так, с гонором: мол, я начальник, ты дурак. Игорек наконец собрался с духом и объяснил: мол, заметил, что дверка приоткрыта, решил так в туалет пройти.

Тогда в странный разговор вклинился «самовар». Говорит: «Ах, в туале-е-е-е-е-ет он захотел! Щас я тебе устрою туалет!»

«Самовар» изловчился, наклонился к чашке, что стояла перед ним на столе, ловко подхватил нижней губой и опрокинул себе в рот. Дымящееся варево потекло по брылям, подбородку, бычьей шее, полилось за воротник. Поставил чашку обратно на стол, хрюкнул от удовольствия, проперхался и крикнул в темноту за открытой внутренней дверью: «ДРУЖО-О-О-О-ОК!» Оттуда, из тьмы, послышалось глухое, низкое ворчание. Показались два немигающих глаза.

На свет вышел…

…Дружок.

Когда-то, с год назад, любимая дворняга Игорька. Был красавец – крупный, светло-бежевый, ушастый, добрый. Подавал лапу. Игорёк его подкармливал. Стоило только выйти из дома с пакетиком косточек или парой лежалых сосисок – Дружок тут как тут.

Потом, по осени, собака запаршивела, а доброта её куда-то испарилась. Казалось, вместе с природой красавец Дружок грязнел, серел, дурнел, обозлялся. Клочковатая шерсть стала выпадать, появились синюшные проплешины. Игорёк продолжал подкармливать пса, но уже без удовольствия. И больше не просил подать лапу – вдруг зараза какая пристанет.

Однажды поздней осенью, в ноябрьские стылые хляби, мальчик выносил мусор и у баков его напугала стая бродячих псов. Они просто лаяли, причём даже не на него, а куда-то в сторону – может, почуяли домашнюю собаку на выгуле. А всё равно страшно ведь – вдруг кинутся? Гавкали нестройно, хриплыми, застуженными голосами. Собачья какофония резала слух.

Игорь был мальчик воспитанный – никогда не вывалил бы мусор за гаражом или за котельной. Робкими шажками, не сводя взгляда со стаи, он приблизился к крайнему баку. Едва не наступил в лужицу из полуразложившихся овощей. Помоечная вонь ударила в нос. И тогда среди десятка собак мальчонка заметил своего старого приятеля Дружка. Пёс глядел не в ту сторону, что его сородичи, а в противоположную – на Игорька. Пристально, не моргая.

Игорь перевернул ведро вверх дном. Отходы склизко шлёпнулись в бак. Только подстеленная газета прилипла к днищу ведра. Игорёк стукнул раз, другой, но пропитавшийся жиром газетный лист никак не хотел отлепляться.

Дружок брехал, рычал, скалился. Сделал пару крадущихся шажков к Игорьку. Как хищник на охоте. Почти отделился от стаи.

Мальчик опустил ведро и, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать, заторопился к дому. Чёрт с ней с газетой – пусть мама в сотый раз наругает, что побрезговал трогать руками жирный вонючий лист. Не привыкать.

Игорёк отчётливо слышал за спиной лишь голос Дружка, лай остальных собак звучал приглушённо, расплывчато. Мальчику казалось, будто пёс следует за ним по пятам.

Игорь обернулся. Дружок остался на месте, но всё так же озлобленно таращился вслед.

Мальчик запустил руку в ведро, вышвырнул из него обвислый газетный лист с плывущими от жира буквами. Тот шлёпнулся в серую снежную кашу. Игорёк обтёр ладонь о штаны.

Больше он не оборачивался.

С тех пор он сторонился Дружка – делал вид, будто его не знает. Краснел, прятал глаза, как если бы пёс был опустившимся соседом, с которым больше не хочется здороваться.

Скоро пришла зима – хрусткой морозной щёткой разом вычистила ноябрьскую грязь, сырую стынь да слякоть. Исчез и Дружок – во всяком случае, мальчик его больше не встречал.

До того жаркого летнего дня на школьной практике. В каморке, где сидели старуха, тощий лысый очкарик и «самовар».

С ноября месяца Дружок, казалось, не поменялся. Запаршивевший, чумазый, с сероватыми венозными проплешинами. Будто бы явился прямиком из прошлогодней стыни. Совсем не тот улыбчивый солнечный пёс, которого мальчишка знал и любил год назад, пока дворы не затянула склизкая слякотная плёнка.

Как и тогда, в последнюю встречу, пёс сдвинул брови, оскалил острые передние зубы, заворчал.

Игорёк попятился, а Дружок крался к нему.

Кц.

Кц.

Кц.

Пятясь, Игорь запнулся о бугорок на неровном земляном полу и едва не повалился навзничь. Кое-как удержавшись на ногах, развернулся, ухватил ручку дверки. Резкое движение спровоцировало разозлённого пса. Расплывчатое грязное пятно пружиной выстрелило в воздух.

Ничтожных мгновений животному хватило, чтоб тяпнуть Игорька до крови за голую голень. Собака, правда, не успела как следует вцепиться. Каким-то чудом Игорь выскользнул наружу, захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Ржаво щёлкнул язычок замка.

Пёс внутри ревел, бился в дверку, царапал когтями.

Игорька пронзил сырой холод. Сверху вместо чистого июльского неба навалились комья серой ваты. Жирно падали крупные снежные хлопья вперемешку с ледяными каплями дождя.

Дверка исчезла.

Исчезли школа, летняя практика, терпкий запах изумрудной листвы, кисельный от жары воздух.

Исчезло всё, что минуту назад казалось незыблемым, вечным… Лето, дорогой мой, всегда кажется ребенку вечным…

Игорь стоял у воняющих помоями баков. Стоял в зимней куртке, сапогах, шапке. С пустым пластмассовым ведром в руке. К днищу прилепился рыхлый газетный лист.

Рядом слонялась стая продрогших собак. Они не лаяли. И Дружка среди них не было.

Игорёк хлопал глазами, вертел головой. Потом развернулся и пошёл к дому. Он знал, что будет дальше. Знал наперёд почти всё, что должно было случиться, до самого июля месяца.

Почти всё. Дома Игорь почувствовал жжение в голени. Там кровоточил укус. Родителям мальчик так и не сказал, что его укусила собака. К Новому году он умер от бешенства. Врачи не успели спасти.

Илья тяжело икнул.

– Как же ты тогда всё это узнал?

– Он сам и рассказал, пока умирал. Бешенство у людей протекает не совсем так, как неучи вроде тебя привыкли думать. С заражённым вполне можно беседовать, часто он даже в абсолютно здравом уме. Лишь постепенно теряет связь с реальностью.

– Но ведь это и мог быть бред, потеря связи с реальностью.

– Мог. Но не был. Водочки?

Илье казалось, что он вот-вот свалится без сил, но нарождающийся внутри пропойца настаивал на продолжении банкета. Хлебать жгучую дрянь, пока не растворятся последние остатки сознания и людского облика.

– Наливай! Так почему ты уверен, что?..

– А потому, что мальчонка рассказал про будущее в таких подробностях, какие угадать или увидеть в бреду невозможно. Вплоть до того, что мама одного из его школьных товарищей отравится насмерть угарным газом, когда приляжет вздремнуть днём. А парнишка из соседнего двора в пожаре опалит руки по локоть. Да и ещё много чего. В точности так всё и произошло. Может обычный человек такие вещи настолько точно наперёд угадать? Нет, не может.

– Хм… А что Дружок?

– А что Дружок. То ж обычная дворняга была. Околел небось в канаве под гнилым забором. Или прибили его. Или отравили.

– А дверка?

– А что дверка. Ничего ей не сделается. Так там и есть, на задний двор школы смотрит. Ветшает. Как и тот таксофон…

– Что за таксофон?

– На углу у хлебного.

Таксофон на углу у хлебного

Домашних телефонов у нас тут до сих пор почти ни у кого нету. Кому удавалось урвать в советское время, те иногда на две квартиры делали, с блокиратором. То есть аппаратов два, а линия одна. Если один сосед разговаривает, другой не может. Ну, ты знаешь… Но большинству даже такого не перепало.

Мне вот повезло – милиционерам по службе вне очереди выделяли. А многие из местных до сих пор пользуются таксофоном на углу возле хлебного магазина, на противоположном торце той пятиэтажки. Старый аппарат такой. Блестящий, со скруглёнными углами. Под капюшоном. С диском. Диск ещё смешные звуки такие издаёт, когда его крутишь. Не то смешные, не то грозные. Корпус литой – хрен сломаешь, хрен разобьёшь, хрен раскурочишь. Он тебе хоть в ядерной войне выстоит и будет работать как швейцарские часы – при любой температуре и в любую погоду.

А вот с трубкой не так надёжно. Ею, конечно, можно одним ударом полбашки снести, да и провод в железный шланг запаян. Но хулиганье как-то всё ж ухитряется регулярно эту трубку отрывать – приходится новую ставить.

Поговоришь, на рычаг её повесишь, а она такая – ЩЁЛК-КЛАЦ!

Раньше таксофон платный был. Копеечку в верхнюю выемку кидь – и трепись сколько влезет. Другое дело, конечно, что за тобой быстро скопится очередь длиннющая. Потому люди-то особо и не наглели: вопросы по-быстрому решил – адьёс.

Потом у нас все таксофоны бесплатными сделали. Новые российские монетки в выемку не лезут. Вот так.

Был у нас тут случай с Жориком. Четырнадцать лет. Дедушку с бабушкой сильно любил, часто в гости к ним наведывался. По выходным – непременно, а когда и чаще.

У стариков телефон домашний был, деду в своё время по должности выделили. А вот родители Жориковы себе так и не выбили. Вот паренёк, чтоб до бабки с дедом дозвониться да предупредить, во сколько назавтра придёт, до таксофона бегал. Оно ведь как: не предупредишь – могут и на рынок пойти, например, а то и на дачу на весь день…

Ты вот когда-нибудь с друзьями баловался тем, что набирал номера наугад? Ведь скажи – что-то в этом есть… страшное, правда? Не видишь ведь, кто там, на другом конце. Даже не представляешь себе, как тот человек может выглядеть. А если то и не человек вовсе?

А бывает и так, что наберёшь случайно не ту цифру. Или диск не до конца докрутишь. И попадёшь ты со своим звонком чёрт знает куда.

Вот так и с Жориком. Не то диск недокрутил, не то палец не в ту дырку сунул, не то на линии перебой какой случился.

Ему сразу показалось, что сделал он что-то не то. А что именно – заметить толком не успел.

В трубке раздался громкий щелчок – как тот, который когда на рычаг её вешаешь. ЩЁЛК-КЛАЦ! Раньше такого не бывало.

Пошли гудки.

Один, другой.

Причём оба какие-то неправильные – вязкие, как на жёваной кассете.

Трубку подняли. Бабушка не сказала «алло», как обычно, а хрипло дышала. «Бабушка?» – спросил Жорик. Он её вроде и узнал, но будто бы и не узнал. «Да-да», – сказала она. Всего лишь какое-то отрывистое «да-да», а не «Привет, Жо-о-о-орочка», как она всегда напевно произносила. Всегда. Никогда по-другому.

Жорик чувствовал что-то неладное в воздухе – знаешь, как это бывает? Вот вроде бы ничего такого не происходит, но одна непривычная маленькая чёрточка делает всё вокруг каким-то… словно в ином мире очутился – почти таком же, как наш, но всё же ином. Из-за сильной похожести ещё больше ином, чем он мог бы быть без внешнего сходства.

«Бабуш, я приду завтра?» – спросил Жорик. «Да-да», – как попугай повторил голос на другом конце провода. «Дедуля дома?» – «Да-да». На третий раз он окончательно убедился: там происходит что-то страшное. Он клацнул трубкой о рычаг и помчался на троллейбус. Всего-то две остановки – он их обычно резво пробегал пешком, но в этот раз сообразил, что лучше не медлить.

А вдруг в квартиру ворвались грабители и…

По затылку пробежал гаденький холодок.

С троллейбусом повезло – Жорик и пяти минут на остановке не прождал. Выскочил у автовокзала, стремглав промчался по дворам. Взлетел на третий этаж.

Дверь оказалась незаперта – лишь прикрыта. Он толкнул её, и в нос ударил запах самогонного перегара с примесью пережаренного сала. Эта вонь не появлялась в доме бабушки и дедушки уже года четыре, внуку тогда было всего десять. Для ребёнка четыре года – как для взрослого лет двадцать. Казалось, очень давно. Чудовище, в которое его дед превращался после пары рюмок, казалось, навсегда кануло в прошлое. Когда он ревел медведем, пускал слюни, ругался матом, бросался на родных, катался по полу в собственных вонючих ссаках. Когда бабушка, оставшись с ним одна, тряслась от ужаса, вжавшись в кресло.

И вот он снова тут, этот запах. Запах бешеного зверя. А ведь все родные наивно поверили, будто дед после поставленного врачами диагноза настолько перепугался, что уже больше никогда к спиртному не притронется.

Жорика на пороге никто не встретил. Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь. Скрип оргалитовых половиц острой иголкой проткнул пузырь страха, что надулся в воздухе. Страх расплескался по длинной прихожей, забрызгал стены, пол, потолок, трюмо, разлился под ногами. Зашипел.

Дверь в спальню распахнута настежь. Жорик заглянул. Дед в заблёванной майке и семейных трусах распластался на кровати, лицо в поту, слюне, соплях. Волосы по бокам лысины торчат сальными вихрами.

Дед дёрнулся во сне, визгливо вскрикнул, заскрипел зубами.

Жорик заглянул в зал. Бабушка сидела в своём любимом кресле. Неподвижная. Иссиня-чёрное лицо испещрено алыми звёздочками лопнувших сосудов. Глаза закатились под самый мозг. Рот перекошен. На шее след от пальцев, что придушили её.

Парень задохнулся от слёз.

Бабушка… он её убил. За четыре года впервые напился и сразу убил бабушку. И лежит на кровати – орёт, скрипит зубами.

Взять на кухне нож, всадить ему в сердце? Нет, в брюхо! Чтоб подольше мучился.

Уходя, Жорик бросил взгляд на мычащего деда. Протяжный звук оборвался, голова рывком приподнялась с подушки. На внука уставились глаза навыкате, как бильярдные шары. Безумные, свирепые. Дед выдавил: «Пришёл, с-с-с-с-с-сука…» – и уронил голову обратно на подушку. Загорланил так, что стёкла задребезжали.

Жорик вылетел на улицу, добежал до ближайшего таксофона, что на углу возле автовокзала. Внимательно набрал номер бабушки с дедом. Долго слушал длинные гудки. Трубку не взяли. ЩЁЛК-КЛАЦ. «Нет, нужен тот самый», – смекнул он, домчался до остановки и запрыгнул в троллейбус. Когда приехал, у таксофона топтались несколько человек – все недовольные жизнью и ожиданием. Жорик растолкал их, пробормотал, что, мол, срочно, беда.

Набрал номер. Очень внимательно. Чтоб не пропустить цифру. Чтоб не набрать лишнего. Чтоб все пять раз довести диск строго до ограничителя.

Два гудка.

«Алло», – произнёс в ухо бодрый, как обычно, бабулин голос.

Когда Жорик снова примчался к ним, дед пил чай и читал газету, а бабушка смотрела телевизор. В доме пахло свежими щами.

– Повезло мало́му, – невпопад промямлил Илья, подпирая щёку неустойчивой рукой.

– Сообразительный оказался, – сказал дядь Володя. – Другой бы, может, и не догадался.

Выпили. Занюхали кусочками луковой головки – хозяин накопал где-то в закромах.

– Слушай, а есть у тебя настоящие истории?

– Что значит настоящие?! Мои истории все настоящие! Живая правда, так сказать.

– Не, я не про то. Я имею в виду, чтоб без этой… мать её… как это сказать… мистики.

– То есть без чертовщины? Это ты имеешь в виду?

– Ага.

– Есть и такие. И немало. Например, вот.

Шухер

В каждой дворовой компании ребятишек есть свой мальчик для битья – всегда один. Ведь двое – уже не для битья, они и сдачи навалять могут. Или отпочковаться. Этого единственного, которого выбрали жертвой, всячески унижают, порой очень жестоко. Но из тусовки он никогда не уйдёт: отщепенцем-одиночкой что ребёнку, что подростку становиться не хочется. Это как с родителями, которых не выбирают.

Таким вот объектом для издевательств был одиннадцатилетний Ромочка. Дворовая компания большая, человек пятнадцать, а для глумления выбрали не кого-нибудь, а Ромочку. Не потому, что он был какой-то там умственно отсталый или странный, нет. За лопоухость. Всего лишь за большие уши. Ты вот родился таким из-за маминых-папиных генов, а тебя за это чморят так, будто сам в этом виноват. И ты ведь не урод совсем. Не с одним глазом посреди лба, как у циклопа. Не с хвостом, как у тритона. Всего лишь уши крупные.

Так и с Ромочкой. Его дразнили, подкрадывались со спины, чтоб больно-пребольно дёрнуть за уши; чуть что – делали крайним. Его душила обида, но из тусовки он не уходил: другой не было.

Вон в том садике, что за окном, не так давно стройка шла – новое крыло пристраивали. Много строительного мусора, много хлама выбрасывали – непригодной мебели, ломаных игрушек. А дети страсть как любят в таком ковыряться, дай только волю.

Потому та здоровенная свора в полном составе повадилась туда лазить, когда строителей на месте не было – чаще по выходным, но и в будние дни случались простои. Вот где раздолье! Старые и ломаные игрушки – они завсегда самые лучшие, особенно если не твои.

Да и яблоки в тот год как раз гроздьями народились. Антоновка. Кислая – бр-р-р-р-р-р! Яблонь в этих трёх садиках видимо-невидимо. Бабка местная к забору подойдёт и разом в сумки наберёт столько, что потом компоту да варенья на два года вперёд закрутит – никакая дача не нужна.

У детей терпения не хватает дождаться, чтоб яблоки созрели. Жрут их мелкими, зелёными. Потом ходят рыгают, дрищут под кустами.

А ещё был сторож, или «шухер», как его дети звали. Дед деревенского вида, угрюмый, бородатый, всегда в кепке засаленной. Малолетние дураки пытались его попервоначалу дразнить, но так ничего прилипчивого и не придумали. А однажды тот бородатый так зыркнул на них своими мутно-голубыми глазами, так остановил на них свой взгляд, словно в душу каждому влез и покопался. Больше они к тому шухеру не приближались и даже о нём не говорили, словно бы и не было его. А он им не запрещал копаться в мусоре на территории детсада, но только тихо – он этого им не говорил, но они сами понимали.

Как-то раз утром Ромочка и ещё пара ребят отправились туда. В укромном местечке, у самого забора, заприметили груду туго завязанных замшелых мешков. Узлы размером с кулак, заскорузлые. Ребята бились-бились, но развязать ни одного так и не сумели.

Потом кто-то сказал: гляньте, мол, туда.

На детсадовской площадке в кузовке разноцветного грузовичка сидел бородатый сторож, что-то мастерил или починял. Никто не заметил, как он пришёл.

«А давайте подойдём!» – предложил кто-то. Остальные согласились. Даже не подумали спросить, зачем.

Сторож делал вид, будто не замечает непрошеных гостей, пока они не подошли прямо к грузовичку и не встали в ожидании сами не зная чего.

«Ну что, ребята, интересно стало, чем я тут занимаюсь?» – спросил старик, не поднимая на них взгляда. Картуз сдвинут на затылок. В больших, мозолистых пальцах алюминиевая трубка. Одним концом он прижимал её к лежащему на куске фанеры старому резиновому коврику – вырубал ровненькие кружочки, а потом складывал в чисто вымытую жестяную банку из-под тушёнки.

Ребята закивали: да, мол, интересно.

«А эт я, – говорит сторож, – прокладки для смесителя кухонного делаю. Коврик старый вот выбросили. Затёртый, но хороший. Чего добру пропадать-то, правда?»

Они закивали.

«Ну-ка, попробуй ты». Старик протянул трубку и фанеру с ковриком не кому-нибудь, а Ромочке. Тот молча принял – огорошенный, но гордый оказанным доверием. Он кое-как приладил фанерку на весу, стал тыкать трубкой в коврик.

«Э-э-э-э, не, брат, – говорит сторож. – Такое на весу не делается. Ты вот сюда, на лавочку-то, присядь… Давай, давай». Ромочка уселся. «Ложи фанерку на коленки. Ложи-ложи, не бойся, она не кусается. Во-о-о-о-о-о-от». Ромочка ухватил поудобнее трубку и вдавил концом в коврик. Получился ровненький кружочек, а в коврике осталась такая же ровненькая дырка.

«Во-о-о-о-о-от, видишь, как хорошо», – одобрил старик, поглаживая Ромочку лапищей-лопатой по голым острым коленкам. А друзья стояли разинув рты, смотрели и завидовали. На них бородач словно бы не обращал внимания, а ушастому лошпеду Ромке вон какое ответственное задание доверил – да еще и хвалил.

«Работай, работай», – сказал шухер, продул ножку папиросы и закурил.

Ромочка приноровился и делал кружочки всё быстрее. Готовые откладывал ближе к краю фанерки.

«У нас, ребятки, щас оно как, – стал объяснять старик. – Что-нибудь сломается дома – выбрасываем, новое покупаем. А вещь-то – вещь! – она ж с любовью делалась, с трудолюбием. Вот о чём не думаем, когда выкидываем. Люди на заводах-фабриках мастерят, стараются, сколько труда вкладывают, сколько сырья народного. А мы чуть что – на выкинштейн. Нельзя так. В хозяйстве бережливость нужна. Любую штуковину, даже сломанную или старую, в дело пустить можно… Ну как, нравится?» Он потрепал Ромочку по вихрастой голове. Тот кивнул. «То-то же. Ладно, хорош, давай сюда фанерку с трубкой».

Он забрал у мальчика инструменты, ссыпал с фанерки в горсть кружочки и говорит: «На, забирай. Заслужил, сам сделал. Отцу дома отдай – скажи, мол, от деда прокладки для смесителя. Пусть про запас держит. Или сейчас сменит. Новые лучше. Или сам замени. Знаешь, как?»

Ромочка, конечно, не знал. Маловат он был прокладки в смесителях менять.

«Э-эх молодежь пошла! – посетовал сторож и залихватски сдвинул кепку на затылок. – Вот в наше время мужик с малых ногтей ВСЁ по хозяйству умел. А иначе как? Семья большая, дом в порядке держать надо. То одно, то другое починить. Раз поленишься – всё наперекосяк пойдёт. Вот и учились с трёх лет и с молотками, и с пилами, и с рубанками управляться. Показать тебе, как в смесителе прокладку поменять? Батька домой с работы придёт – вот удивится! А?! Батька ж на работе, да? И мамка тоже, да? Дома никого, да?»

Да, дома никого.

Ромочку от гордости распёрло.

«Ты ж в этом подъезде живёшь, да? Раз дома никого, тогда пошли. Мигом поменяем – вернёмся. Туда-сюда-обратно. Вот твои-то обрадуются так обрадуются! А вы, ребята, ждите здесь, никуда не уходите. Мы скоро».

Все послушались. Никто не возразил и даже в мыслях не усомнился, что так надо.

И шухер увёл Ромочку в подъезд.

Какое-то время спустя те двое, что остались ждать, видели, как бородач вышел из подъезда один, со здоровенной спортивной сумкой. Судя по пухлому виду, набита до отказа – они еще удивились, как он её в одной руке несёт такую тяжёлую и даже вбок не накренится.

Сторож скрылся за углом – и всё. Не вернулся ни на работу, ни в наш квартал. И мальчонка тот, Ромочка, тоже пропал.

Первой с работы вернулась бабушка. Она не удивилась, что внука нету дома: летом он дни напролёт пропадал в окрестных дворах. Она удивилась другому – что кран на кухне открываешь, а оттуда еле сочится. Кран чихал, кашлял, трясся – ржавчиной забился, что ли… Отец, когда пришёл, – раскрутил, прочистил. Оказалось, в носик кто-то плотно напихал много маленьких резиновых кружочков.

– Ну и что, поймали деда? – спросил Илья, снова и снова сталкивая с себя грузную тушу алкогольного ступора.

– Не поймали. То был прожжённый душегуб и педофил-рецидивист Сенька Шапкин, родом из Выгоничского района. Всегда разными именами представлялся, внешность легко менял… борода у него быстро отрастала. И усы. Мог и так, и сяк побриться – становился сразу другой человек. Всегда от нас ускользал.

– Как же его на работу в детсад без паспорта взяли? Или паспорта́ он тоже на раз-два штамповал?

– Он всякий раз устраивался туда, где документы не нужны. Или где сквозь пальцы на это смотрят. Вот и в детсаду заведующая его в штат оформлять не стала… А старик был тот ещё сорвиголова. Азартный чёрт. Играл с нами в кошки-мышки и кайфовал с этого. Прятался в глухих деревнях – там уж и нету никого. Где его искать, никто не знал – менты себе го́ловы здорово на этом сломали.

– И что, он так и орудует?

– Не, давненько притих. Может, прибили где-нибудь на обочине. Но я думаю, что сам окочурился. Ему годов-то было мама не горюй. За восемьдесят.

– Ничего себе…

– Ага. Крепкий мужик. Всем на зависть. Подонок каких поискать. Больной на голову. И очень опасный. Присмотрел себе ребёнка – всё, пиши пропало.

– Я, пожалуй, п… – робко попытался раскланяться Илья.

– Да погоди ты! – Дядь Володя одним останавливающим жестом легко отменил намерение гостя. – Я тебе ещё про телефон…

– Ты уже рассказывал про телефон.

– То было ПРО ТАКСОФОН! А это – про домашний.

Телефонный незнакомец

Случай совсем недавний – с год назад. Тамара была обычная девушка – звёзд с неба не хватала, но и не глупая. И внешне не уродка. Кончила школу с пятёрками-четвёрками, потом педтехникум. Устроилась воспитателем продлёнки и по совместительству на четверть ставки училкой музыки у малышей.

Жила Тамара с родителями. С парнями не заладилось. Почему – даже для неё самой всегда было загадкой. Не срасталось. Думается мне, это потому, что девка скучная, отстранённая. С такой идёшь по улице – и разговор никогда не клеится. Приходится вымучивать из себя слова, складывать их во всякие глупости, чтоб не молчать как пень. Стараешься, из штанов выпрыгиваешь, а она только кивает, пэкает-бэкает-мэкает да по сторонам глазеет. Вот потому, наверное, и не срасталось.

Так она и жила в хрущёвской квартирке со стареющими родителями.

Семье повезло – удалось заиметь домашний телефон. Их подключили, они поставили на тумбочку под зеркалом новенький кнопочный аппарат. И отец, и мать, и Тамара первое время часто останавливались полюбоваться вишнёво-блестящим корпусом с чёрными вставками. Красотища!

Казалось бы, безобидная вещица этот домашний телефон. Какой от него может быть вред? Только польза. Удобно ведь.

Но никогда не знаешь, кто может тебе позвонить. Бывают звонки, после которых ночь не спишь. А бывают те, что переворачивают твою жизнь вверх дном, перетряхивают, как пыльный матрас.

Тот звонок раздался, когда Тамара была дома одна, занималась мелкими делами по хозяйству и ничего такого не ждала.

У-лю-лю-лю-лю!

Звонил мужчина с бархатным, глубоким тембром. Вроде ничего особенного, но голос, как и дыхание звонившего, был полон настоящего мужского тепла, надёжности. Такой мужчина всегда придёт на помощь, защитит, ни за что не оставит и не предаст. С таким чувствуешь себя как в неприступной крепости, что выдержит любой натиск, любую невзгоду, сколь угодно сильную бурю. К такому мужчине хочется прижаться всем телом, замереть и слушать уверенное, размеренное биение его сердца.

Начался разговор нелепый, но вместе с тем и наполненный смыслом того самого чистого, не замутнённого пошлостью и похотью чувства, что воспели Шекспир, Бальзак, Тургенев, Бунин. Мужчина неловко извинился – мол, ошибся номером. Его неуклюжие, но вместе с тем трогательные объяснения Тамара даже не осмысливала – она как губка впитывала нежный грудной голос.

И больше всего на свете она желала, чтобы этот глупый, несуразный разговор не прерывался – продолжался сколь можно долго. Каждый лишний миг, что из трубки доносились этот крепкий голос и это мерное дыхание, наполнял её свежей кровью, новой жизнью. Словно после долгих лет зимы она разом оттаяла посреди безбрежного майского разнотравья, где пахнет молодыми лебедой, полынью, мать-и-мачехой, кипреем, ромашкой, пока ещё хрустально-хрупкими, но уже ласковыми солнечными лучами утра, а над распаренной землёй стелется тонкая слоистая дымка молочного рассветного тумана. Где убегает вдаль влажное от прохладной росы полотно деревенской дороги с неизменной полоской короткой, как щетина щётки, муравки промеж колей. Где линию горизонта закрывает изумрудно-бурый лес скрипучих сосен на песчаном увале. Где несётся над диким полем зелёный шелест молодых стебельков. Где плывут над гусиной травой трели соловья.

Перестав рассыпаться в извинениях, незнакомец просто, искренне попросил: «Поговорите со мной». – «Что-что?» – Тамара не поверила своим ушам. Можно ли отказать мужчине с таким голосом? Никогда прежде на её лице не сияла, не блуждала солнечным зайчиком столь простая, не сдерживаемая навязанной скромностью улыбка.

Говорили долго. О пустяках. Мужчина не пытался разговорить Тамару – впервые она болтала без умолку, звонко и непринуждённо смеялась, как смеются-журчат-переливаются вешние воды в дремучих балках. Рассказывала о своей простой, нехитрой жизни – работе, родителях, о том, что сделала сегодня по хозяйству, что видела по телевизору. Но говорила обо всех этих незатейливых вещах она так увлекательно, так живо, что незнакомец заслушался. Он восклицал, похохатывал, отпускал шуточки, которые ни в малейшей мере не были банальными, плоскими, идеально ложились штрихами в безупречный образ, что Тамара нарисовала в своём воображении. Звонивший и сам о себе что-то рассказывал, но девушка ничего толком не запомнила – в те мгновения она закрывала глаза и погружалась в его голос, как в тёплое, чистое, душистое море. Ощущала плотный солоноватый запах живительной воды.

Так, в пустяковых разговорах и наслаждении друг другом, минул час. Или два. Или все три – что уж. Прошло бы и ещё три, четыре, пять… но незнакомец с неподдельным сожалением сообщил, что ему пора бежать. Навалилась грусть. Неужели это всё? Но нет, не всё: он спросил, когда в следующий раз она будет свободна, чтобы с ним поговорить. Завтра. Они договорились на завтра. И он позвонил. И они говорили. И на следующий день. И на следующий. И потом.

Тамарины родители заметили, как она преобразилась, стала женственнее, раскрепощённее. Расцвела, словно майский ландыш. Они не задавали вопросов – только с добродушной хитринкой улыбались, проходя мимо, когда она болтала по телефону. А потом шептались: мол, наконец-то дочь нашла себе пару. По её интонациям они чувствовали: мужчина хороший, достойный. Лишь бы всё крепко сладилось, а не остановилось на милой телефонной воркотне.

Она так и не узнала его имени. Поразительным образом она всякий раз забывала спросить – голос неослабевающе завораживал, и имя казалось не таким уж важным. Зато он знал, как её зовут. Она не помнила, чтобы ему называлась, но это и не удивительно: сладко, небесно пьянея, она почти ничего не запоминала из их болтовни. Лишь голос. Он снился ночами, всегда был с ней. Проводя в школе занятия, она считала минуты до возвращения домой, а там – до заветного у-лю-лю-лю-лю.

Счетов за междугородние переговоры не приносят – значит, он живёт в Брянске, сообразила девушка. Она и жаждала увидеться с собеседником, и боялась. Опасалась даже заикнуться. Ведь встреча может развеять чары, разрушить образ – тогда голос зазвучит по-иному. Приземлённо, плоско.

Мелко.

Да и внешность… Какая она? Вдруг это не статный мужчина, грудь колесом, улыбка киношного красавца, а сутулый кургузый одышливый мужичонка с недельной щетиной, пахучими подмышками, выпирающим брюшком? С порчеными зубами. Неопрятно ест, облизывает пальцы, причмокивает.

Фу, бля, мерзость ебаная…

А что если всё как раз наоборот – и он тот самый красавец из мечты, похожий на Василия Ланового? Или Олега Видова? Или…

Кларка Гейбла из «Унесенных ветром»?!

Понравится ли ему такому серая мышка по имени Тамара? Сочтёт ли он её достойной?

С такими размышлениями сердце трепыхалось, как бабочка, что увязла в тягучем янтарном меду.

Так минуло с полгода.

А потом он сам предложил увидеться. Запинаясь и стесняясь, рассказал, как волнительно ему быть инициатором встречи, как долго он колебался, стоит ли показываться ей на глаза. Как не спал ночами.

Её сердце рвалось из груди, отбивало плясовую дробь.

Она сказала «да» – что ещё она могла. Где?! Где мы встретимся? Куда, когда мне прийти?! Хоть на край света – только скажи! Только ПРИКАЖИ!

Наверное, ты видел тот несуразный высоченный дом на перекрёстке у моста. Четырнадцатиэтажка. Смотрит прямо на овраг. «Свечка» – один подъезд. Двор маленький, облезлый. Так, крошечный плешивый пятачок. Если смотреть на четырнадцатиэтажку, справа забор частного дома. То есть дворик как бы веером раскрывается на самый перекресток, где постоянно снуют машины. Мальчишкам даже в футбик не поиграть – мячик постоянно на проезжую часть выкатывается.

Там только пара турников да качели.

О-о-о-о-о, каче-е-е-е-ели!

Качели там особенные.

Низкие – настолько, что задевают углами землю, когда раскачиваются. И без сидушки – одна рама осталась. Какие-то дебилы выломали, руки бы им оторвать да обратным концом вставить… Так они и стоят, те качели. На них удобнее просто сидеть, чем качаться. Но и не просидишь долго тоже – арматурная спинка сиденья в задницу больновато впивается. И холодная к тому же. Ближе к ночи вообще ледяная становится. Даже летом.

Мужчина спросил, знает ли Тамара четырнадцатиэтажный дом. (Он так и сказал – «четырнадцатиэтажный дом», а не «четырнадцатиэтажка», как мы тут привыкли.) Она уточнила: тот, что на перекрёстке Станке-Димитрова и Костычева? Конечно, какой же ещё. Он попросил её прийти на следующий день ровно в девять вечера. Она могла бы спросить, зачем так поздно, но ей это и в голову не пришло. Главное, что теперь они наконец увидятся. После бесконечно долгих, томных телефонных разговоров, которые стали самым ярким, что когда-либо происходило в её блёклой жизни. Вспышкой чистого, благородного, тёплого света.

Она спросила, как его узнать. Глупый вопрос: в тесном дворике они бы сразу увидели и узнали друг друга. Он ответил, что сам её узнает – пусть только она сядет на качели, на спинку сиденья.

Да, да, да! Она сядет на качели, на спинку – хоть на железный хуй! Будет сидеть сколько нужно – до тех пор, пока он не явится.

Как она готовилась к той встрече! Позвонила на работу – мол, приболела, придётся денёк отлежаться. Сбе́гала с утра пораньше в магазин, раскошелилась на самое душистое мыло. Приняла ванну, но потом от волнения вспотела – приняла ещё раз попозже. А потом ещё разочек ближе к вечеру. Кожа запахла цветами и лесными ягодами.

Накрасилась самую малость – лишь чтоб сделать глаза чуть резче, губы немного чувственнее, а скулы слегка розовее. Результат обескуражил. Смыла, сделала всё то же самое, но по-новому. Вот так-то лучше.

Достала из шкафа свою лучшую одежду – простую, неяркую, зато не вульгарную. Такую, какая подчеркнула бы её женственность, девичье достоинство.

Туфельки.

Сумочка.

Брызнуть на шею духами – туда, где от волнения подрагивает нежная жилка. Повязать воздушный полупрозрачный синий платочек.

Каждая минута растягивалась неимоверно. За день Тамара себя извела – каких только страхов не рисовало ей воображение. А вдруг он не придёт и больше никогда не позвонит?!

Вышла из дому в половину девятого, хотя идти до четырнадцатиэтажки всего ничего. Уселась, куда велел голос, – на качели. На спинку сиденья.

Сидеть было неудобно. Она становилась ногами то на пустую раму, то на взрыхлённую лысую землю под ней. Вставала, снова садилась. То и дело поглядывала на часы. Время тянулась, как подстывший гудрон. Сердце билось в волнении, заглушая радость от предвкушения встречи.

А вдруг он аферист?

А вдруг он сердцеед?

А вдруг он альфонс?

А вдруг он маньяк?

А вдруг?..

А вдруг?..

А ВДРУГ???

Охмурил тебя. Долго пас на своём укромном пастбище – щедро кормил бархатистым голосом, как корову кормят сочными травами, чтоб по осени пустить под нож. А ты, дура, купилась, уши развесила. Точь-в-точь как та глупая телуха.

Ну-ка, помычи!

А ну, помычи!

Корова, блядь…

Так она и торчала на тех качелях неприкаянная. Редкие прохожие искоса бросали на неё недоуменные взгляды.

Пробило девять.

Стемнело.

Девять ноль одна.

Девять ноль две.

Ноль три.

Девять десять.

Телефонный друг всё не являлся.

Обманул? Поглумился?

Похолодало – начало октября всё-таки. Тамара дрожала, зуб на зуб не попадал. Как бы не простудиться взаправду да не загреметь на больничный…

Впрочем, возвращаться домой она пока не собиралась. Понимала: выродок не придёт, он над ней посмеялся. Но надежда теплилась, заглушая здравый смысл. А вдруг с ним что-то стряслось по пути? Попал под машину. Поскользнулся на гнилом огурце и сломал руку. Напали хулиганы. Или, может быть, увидел поблизости аварию и спасает человека от гибели – зажимает повреждённую артерию, пока «скорая» добирается. Какой благородный был бы поступок – бесспорная индульгенция за сорванную романтическую встречу. Тут даже не обсуждается. Так он стал бы героем.

Тамара поёжилась, вздрогнула.

Согреться бы…

Она стала потихоньку раскачиваться на качелях – отталкивалась ногой от земли, об которую железная рама тёрлась углами.

Настроение качалось то в одну сторону, то в другую – как эти самые качели: то мразь и подонок, то простить, забыть и чтоб всё как прежде.

Сверху металлически хрустнуло.

Перекладина с одного конца отломилась, качели обрушились вниз. Нога, что раскачивала их, попала прямо под раму, которая как раз качнулась назад.

Ш-ш-шурх! Хрясь!

Зад соскользнул со спинки. Пальто шаркнуло об арматуру, разошлось по шву. Голова задела металл, оставила на нём кусок кожи с клоком волос. Хрустнули шейные позвонки.

Боль кипятком обдала лодыжку, поползла вверх, стала разливаться по телу. В голове стучало.

Тамара не смогла закричать. От адской боли она задохнулась. Рот беззвучно раскрылся, краска схлынула с лица, оно сделалось мертвенно-бледным. Глаза полезли из орбит.

Сломанная лодыжка застряла между хорошо утрамбованной землёй и рамой, намертво застопорила качели.

Тамара попыталась шевельнуть попавшей в капкан ногой – и получила новый взрыв боли.

Она горько и беззвучно заплакала.

Сверху на неё глядела круглым отверстием отломанная перекладина-труба. Видать, плохо приварили.

Ей показалось, оттуда, из трубы, донеслось дыхание. Очень знакомое. Глубокое, спокойное.

Она замерла, не веря своим ушам. Знала, что мерещится, но звук был такой… настоящий – сложно не поверить.

«Где моя сидушка?» – спросил из трубы голос, что за полгода стал таким легко узнаваемым, таким родным.

Тамара молчала. Она ровным счётом ничего не соображала.

«Я спрашиваю: где моя сидушка?»

Голос был тот самый, но всё же не такой бархатистый, как она привыкла. С металлическими, жестокими нотками. От них во рту сам собой возникал едва ощутимый, но стойкий привкус железа.

Тамара молчала. Ей было слишком больно. И она слишком не понимала.

Какая еще сидушка?

«Какого ты припёрлась без сидушки?!» – В голосе проклюнулись сварливые нотки.

Выдержал паузу. Ждал ответа.

«Чего молчишь, дрянь?! Где сидушка, которую вы у меня выломали?! ЗАЧЕМ УКРАЛИ СИДУШКУ?! А-А-А-А-А-А-А-А, ДРЯНЬ ПОГАНАЯ, ПАСКУДА, БЛЯДЬ?! ЗАЧЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕМ?! Я кого спрашиваю, дубина ты стоеросовая? ЗАЧЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕМ?!»

Высокий визг, как от циркулярной пилы, разносился по голому дворику, перекрёстку, бежал по мосту, вдоль высоченной стены четырнадцатиэтажки уносился ввысь, в ледяные небеса.

К боли в сломанной и раздроблённой ноге примешалось мучительное трепыхание барабанных перепонок.

ЗАЧЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕМ?!

СИДУШКА-А-А-А-А-А!!!

ГДЕ МОЯ СИДУШКА-А-А-А-А-А?!

ЗАЧЕМ ВЫЛОМАЛИ, СУКИ-И-И-И-И-И?!

Качели с силой дёрнулись туда-обратно, елозя по застрявшей лодыжке.

Ещё.

Ещё.

Вжик-хруп.

Вжик-хруп.

Вжкхрп!

«А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Помогите ради бога!» – вырвалось наконец из саднящего горла.

Пришлось долго надрывать голосовые связки, чтоб жители четырнадцатиэтажки вышли помочь. Наверное, поначалу думали, что кого-то грабят или насилуют. Из окон в тёмном дворе ничего ведь не разобрать. Если на тебя напали – на помощь не надейся, никто не придёт. Но тут как-то жильцы не сразу, но всё же сообразили, что дело в другом.

Среди высыпавших людей оказалась школьная медсестра. Мужики под её чутким руководством осторожно, насколько смогли, высвободили из капкана воющую от боли Тамару. Тем временем кто-то вызвал «скорую».

Повреждения оказались тяжёлые, перелом сложный. Тамара долго пролежала в больнице. Раздроблённые кости врачи кое-как собрали, но срослись они неудачно. Так она и осталась колченогая, с утиной походкой. Ещё и умом повредилась. В школе больше не работает. А телефон домашний отключить пришлось: когда он трезвонил, делал своё это «у-лю-лю-лю-лю-лю», она впадала в буйную истерику.

– А что качели? Так там и стоят?

– Стоят. Куда им деться. Можешь сходить опробовать. Закрыть глаза и ощутить себя Тамарой. Хе-хе. Сейчас это, правда, безопасно. Наверное. Кто-то из четырнадцатиэтажки наконец соизволил пошевелить жопой – присобачил к раме те три несчастных доски. Раньше ж нельзя, надо было дождаться, пока кто-нибудь травмируется. И трубу обратно приварили понадёжнее.

– Качельный бабайка своего добился! – пьяно захихикал Илья. – Сидушку ему вернули, ишь…

– Хм… качельный бабайка. Эк ты выдумал, а! Молоде-е-е-ец, – похвалил дядь Володя. – А ведь бывает и похуже. Как с Олесей, моей давней знакомой.

Акульи зубы

Середина восьмидесятых. Олеся – замужняя женщина, с шестилетним сыном Глебом, живёт у нас в доме, два этажа над тобой. Муж часто по командировкам. Сама преподаёт в бухгалтерской школе. Нагрузка небольшая, так что есть время поддерживать безупречный порядок в квартире.

В тот год рано пришли первые заморозки. Уже под конец сентября ночь оставляла по себе хрустящую корочку инея на палой жёлтой листве и пока ещё зелёной траве. Шагаешь с утречка на работу, а под ногами похрустывает так свежо-свежо. И кажется, будто жизнь потихоньку налаживается, будто и не так плохо тут. Весь мир обновляется, становится лучше.

Вот таким чудесным утром проснулась Олеся. Самой ей никуда не надо было, муж опять в командировку укатил, а сына она к бабушке отправила.

Убрала везде пыль, пропылесосила, вымыла полы, приготовила поесть на неделю. В последнюю очередь занялась стиркой. Не любила она это дело страшно. Пока каждую тряпку в пенистой воде руками перетрёшь, полжизни пройдёт. А потом ещё отжать надо, развесить. А когда высохнет – выгладить. Тяжкая работа.

Часам к четырём, когда день стал клониться к вечеру, она наконец свободно выдохнула. Оставалось только развесить отжатое бельё – плёвое дело. А гладить – назавтра.

Принесла на балкон тазик с бельём, стала развешивать. Поёжилась от прохладцы. Во дворе никого. Ветерок поднимал лёгкую рябь жёлтых листьев в кронах берёз.

Пока развешивала, уронила прищепку.

С прищепками – вечная беда. Обычно она посылала за упавшей сына Глеба, но если во дворе слонялся кто из соседских ребятишек, никогда помочь не отказывались. В тот раз двор пустовал.

Только вот…

Взгляд за что-то уцепился.

Олеся оглядела дворик, стараясь понять, что в нём стало до неуютности непривычным.

Прямо перед домом, ты видел, старый бетонный короб с люком. Забор детсада его огибает, образуя нишу. От одного края ниши к другому, ровно над бетонным коробом, жильцы первого этажа сушат стирку на протянутых обрезках проводов. Своих балконов-то нету. Где сушить? В ванной или на улице. В ванной не всегда удобно, особенно если семья большая.

Вот и сейчас там сушились простыни, пододеяльники. Сырые, они неуклюже колыхались на тихом ветру.

За простынями кто-то стоял. Ребёнок. Виднелись только ноги в чуть закатанных коричневых штанишках, полосатых носочках и синих ботиночках – всё как у Глеба.

Зачем он там стоит один? В прятки играет?

Позвать, попросить принести прищепку?

Самой лень спускаться, а потом опять подыматься. Верхний этаж всё-таки.

Наверняка кто-то из соседских детей, чужие сюда почти не заходят. «Эй, кто там за простынями прячется? – позвала Олеся. – Выходи, помощь нужна!» Ребёнок не шелохнулся. «Ау! – не сдавалась Олеся. – Можешь не прятаться, я тебя вижу».

Только тогда малыш затопал ножками – двинулся к подъезду, лавируя меж простыней да пододеяльников. «Ну вот, так-то лучше, молодец», – буркнула себе под нос Олеся.

«Ты мне не принесешь прище…»

Она осеклась.

К подъезду шёл Глеб. Глебушка, её сынишка. «Глеб, это ты?» – произнесла Олеся. Ей почему-то стало страшно. Как сын очутился здесь, в другом районе города, один? Бабка с дедом недоглядели, растяпы? Почему он так вперился исподлобья? Что за дурацкая улыбка до ушей? Почему не отзывается?

Это точно он?!

Ну да, он. Та же смешная стрижка «горшочком», торчащий над макушкой кустик волос. Щёчки, глазки. Походка. Одёжка та же.

Конечно это Глеб!

«Сынок, ты как тут оказался? Почему один?» – спросила Олеся. Она с трудом выдавила из себя слово «сынок»: происходящее никак не укладывалось в голове. Даже на расстоянии она чувствовала что-то… чужое. Чужеродное.

Мальчонка пересёк площадку перед подъездом, подобрал прищепку. Выпрямился, вскинул рывком голову. Зыркнул на Олесю.

Он улыбался.

Улыбка как при параличе – застывшая, судорожная.

Теперь Олеся разглядела два ряда зубов. Бритвенно-острых.

Мальчик зашёл в подъезд. Хлопнула дверка.

Олеся стояла оцепенев.

Чепуха какая… Неужто привиделось? С какой стати? Она сегодня выспалась, а за день ни капельки не устала, хоть и трудилась с самого утра. Да и настроение весь день прекрасное.

Через зал, прихожую и сквозь тонкую дверь слышались неторопливые, уверенные, чеканные детские шажочки по лестнице.

Стук.

А ведь Глебушка давно уже не стучал. Он гордился тем, что подрос и теперь дотягивался до кнопки звонка…

Дядь Володя замолчал, выпучил глаза. Смешно повертел туда-сюда головой, как глупый какаду.

Илья смотрел на него, то и дело разлепляя слипающиеся веки.

– Ну, и чем закончилось?

– А законч… А зак… А-а-а-аптру! А-а-а-аптру!

Хозяин вскочил, опрокинул табуретку, неуклюже крутнулся на одной ноге, изображая мастера боевых искусств из заморских боевиков, и с криком «Кия-я-я-я-я!» припечатал к стене таракана.

Чпок.

По обоям размазалось коричневое пятно в форме кометы, а поломанные усики продолжали вяло шевелиться, приводимые в движение примитивным нервным механизмом.

Ни слова больше не говоря, он уплыл в туалет.

Илья уютно пристроил голову в изгиб локтя. Веки сами собой сомкнулись. Намертво.

Тьма.

Чёрная.

С красной каймой.

Илья вскинулся, продрал глаза. Голова, словно свинцовый шар, клонилась то в одну сторону, то в другую.

Всё та же обшарпанная кухня в квартире опустившегося пропойцы дядь Володи, бывшего мента.

А вот и он сам, напротив. Сидит на табуретке. Лыбится. И таращится эдак… плотоядно, что ли. Глаза шаловливые, нижнюю губу закусил.

Перед ним полная водки рюмка, сверху подсохшая корка хлеба – словно для покойника приготовлено.

За окном всё ещё темно, но дождь, судя по тишине, наконец перестал.

Пора идти. Пора идти. Точно пора уходить. Хватит. Засиделся.

– На каком этаже, ты сказал, живёт Олеся?

Дядь Володя молчит.

– Ты сказал, два этажа выше меня.

Дядь Володя молчит.

– Я на четвёртом живу. Как она может жить два этажа выше, если в доме их всего пять?

Дядь Володя не шелохнулся.

– Брехло ты ебаное. Байки твои – хуйня собачья. Может, никакой ты и не мент, а форму тогда, давно, просто украл?

В голову закралась сумасбродная мысль: если не разорвать этот порочный круг безумных историй сейчас, дядь Володя не остановится никогда. Вон, гляньте в эти одержимые глаза – он ведь только и ждал, когда ты очнёшься, чтоб вновь вывалить на тебя ворох дурацких россказней. А потом ещё, ещё, ещё. Он хочет утопить тебя в этих байках. Чтоб ты увяз, захлебнулся гнилостной водой из болота, что чавкает и хлюпает там, где протекала речка Нижний Судок и где квартал хрущёвок укатал под себя совхозные угодья.

– Мне пора, – сказал Илья.

Он попытался подняться с табуретки, но плюхнулся обратно.

Попытался вновь – получилось.

На плечи легли руки дядь Володи.

Плюх.

– А ну сядь! – скомандовал бывший мент. – Я с тобой не закончил! Надо ещё рассказать про одно место недалеко отсюда. Там лопухами это… пахнет.

Глаза у него стали ещё безумнее – выкатились из орбит, словно теннисные мячи.

Короткий сон отрезвил Илью. Организм бил тревогу: надо шуровать домой отсыпаться, а не то, чего доброго, сердце сделает остановку по требованию.

– А ну пей! – Владимир Сергеич виртуозным движением скрутил крышку с бутылки, плеснул в рюмку, не пролив ни капли, и закрутил обратно – всё одной рукой. Из-под верхней губы на плотоядно поджатую нижнюю и на подбородок сочилась слюна.

Размочаленные нервы у Ильи сдали. Он не мог больше пьянствовать. И не мог смотреть на этого старого сумасброда.

– Командовать в ментовке у себя будешь! – проревел он, вскакивая.

Лицо дядь Володи стало мрачнее тучи.

– Чё ты тявкнул, псинка?! – тоненько пропищал он.

Пока мент подымался с табуретки, Илья толкнул его во впалую грудь. Табуретка с грохотом опрокинулась. Плешивая голова стукнулась о ручку духовки.

Хруп.

Тело замерло полусидя, прислонившись спиной к плите. Голова свесилась на грудь, словно у плюшевого медвежонка с ниткой вместо шеи. В редковолосой макушке чернела дырка. К торцу ручки духовки прилип окровавленный клочок сивых волос.

Илья глядел на это и мысленно прокручивал в уме, что будет дальше.

Кто-нибудь видел, как он спускался вместе с дядь Володей по лестнице, как заходил в его квартиру? Нет, они никого не встретили. И вряд ли старый брехун кому-то доложил, что собирается пригласить нового соседа раздавить бутылку.

В глазок могли случайно заметить…

Ладно, это вряд ли. Допустим, всё же не заметили.

Пока темно и все спят, надо осторожно выйти, подняться на свой этаж, бесшумно отпереть дверь, скользнуть внутрь, так же бесшумно запереться. И лечь спать. А днём притвориться перед самим собой, будто ничего не было. Подумаешь – приснилось спьяну.

Чёртов алкаш пролежит так неделю-две, пока от жары не потечёт и у соседей снизу не проступят на потолке вонючие зеленовато-бурые потёки. Вот тогда забьют тревогу.

Взломают дверь. Увидят этого дурака, распухшего. Родных у него нету, никому он не нужен. Спишут смерть на самое простое – нажрался до усрачки да упал неудачно.

Казалось бы, при чём тут Илья?

Да ни при чём!

Только надо вот что…

Он опустошил свою рюмку, помыл, как следует протёр засаленным до коричневой корки полотенцем, убрал в шкафчик. Помыл и убрал свою вилку.

Ну вот, порядок. Будто бы этот в гордом одиночестве пьянствовал. Обычное дело для опустившегося бомжеватого булдыря.

Форточка. Чтоб разложение не учуяли раньше времени, надо её запереть.

Рука тянулась к форточке, словно в си-и-и-и-и-и-ильно заме-е-е-е-е-е-е-е-едленном кадре. За это время Илья успел удивиться, как легко воспринял то, что убил человека, и как хладнокровно, без малейшего сожаления, без тени беспокойства, заметает следы. Словно не впервой. Словно по привычке.

Рука остановилась у форточки.

Снаружи – холод.

Нестерпимо захотелось вырваться из хмельной затхлости.

Дышать.

В голову ударила только что выпитая порция. Рациональное начало дало сбой.

Он выдрал верхний и нижний шпингалеты, дёрнул на себя створку. Трещала присохшая слой к слою краска, рвалась бумага, которой лет пятнадцать назад заклеили щели.

Свежий воздух… долгожданный.

Илья застыл перед распахнутым окном.

Нет!

Нет, это не форточка такая маленькая, что воздушный поток снаружи никак не мог пробиться сквозь плотный шпротно-луково-дымно-спиртовой чад.

Просто нету никакого свежего воздуха.

За окном – сплошь чернота. Даже в самую непроглядную, самую безлунную, самую глухую ночь не бывает такой черноты. Что-то да видишь – хотя бы смутные очертания проступают.

А тут – ничего.

Чёрный плясун.

Илья высунул руку. За границей окна – стоячий, неподвижный ледяной холод.

Там, где пахнет лопухами…

– Ни хрена тут не пахнет. Вообще ничем.

Шестой этаж.

Сколько времени прошло? Сколько тянется эта ночь историй? Утро уже ДОЛЖНО БЫЛО наступить. Точно должно было. Теперь уж нет сомнений.

Почему они так бойко пили водку, а она всё не кончалась?

Страх.

Илья захлопнул окно, запер на шпингалеты, закрыл форточку – тоже запер.

Взгляд уцепился за что-то в отражении.

Оттуда, из черноты, его изучал слезящимися глазами алкаш лет шестидесяти. Землистое лицо, обвислые брыли, жидкие сивые волосы. Голова мелко трясётся.

Это же он, Илья. То, чем он станет.

То, чем он ДОЛЖЕН стать.

Там, в отражении, он увидел, что будет дальше. Ещё пара лет пьянок с сослуживцами – боли в груди, одышка, проблемы с мочеиспусканием. Случайные связи с потасканными расфуфыренными бабами. Он будет перебиваться мелкими подработками, ударно бухать. На пьянку деньги найдутся всегда – ведь все другие желания постепенно вытеснит поганая жажда. Квартира превратится в грязную, серую конуру, пропахнет перегаром, нестираными носками. Бывшая жена и взрослые дочери со временем забудут, что он существует. Потом станут сторониться знакомые, соседи, немногочисленные друзья – те, что не спились и чего-то в жизни добились. Реальность вокруг будет стремительно меняться, он быстро и безнадёжно от неё отстанет. Больной, отупевший, он окончит свой путь в страданиях, в нищете. Внутри поселилось что-то. Неистребимая, невычищаемая мерзость.

– Не-е-е-е-ет, – прошелестел осенней листвой его голос. – Больше никакого алкоголя. Никогда. Даже пива в рот не возьму. – Он взял подрагивающей рукой полную дядь Володину рюмку, выпил, закусил коркой хлеба.

Пьяница в отражении приопустил голову, зыркнул исподлобья, зло ухмыльнулся жёлтыми сколотыми зубами.

Направляясь к выходу, Илья бросил взгляд на дядь Володю.

Живой. Глаза открыты. Хитрый взгляд ясен, по пятам преследует гостя.

Илья попытался сглотнуть, но ком застрял в пересушенном горле.

Заулюлюкал в глубине берлоги телефон.

– Ты… – всхрипнул Илья.

У-лю-лю-лю-лю!

– Я, – издевательски отозвался дядь Володя. Глаза бегали как заведённые, ощупывали с ног до головы.

У-лю-лю-лю-лю!

– Ты… упал, – сказал Илья. – Я… хотел… до таксофона. В «скорую» позвонить.

У-лю-лю-лю-лю!

– А-а-а-ага! – Хозяин поднял руку, запустил палец в дырку в макушке. Стал теребить внутри, блаженно полуприкрыв глаза, словно кот, которому чешут за ушком.

У-лю-лю-лю-лю!

– Ну, раз у тебя всё нормально, я пойду.

У-лю-лю-лю-лю!

Илье хотелось уйти. Просто уйти. Забыть.

В полутёмной прихожей он протянул руку к вертушке верхнего замка.

Не дотянулся.

Рука…

…нет, лапа.

Коричневая. Членистая. С волосками.

…лапа даже если б и дотянулась, не смогла бы повернуть вертушку. Пальцев-то у тараканов нету. Природа, так сказать, не снабдила.

Он огляделся.

Всё вокруг сделалось громадным, исполинским. Обшарпанное трюмо возвышалось седой скалой. Отслоившиеся под потолком обои нависали, словно сдвинутые катаклизмом литосферные плиты. Пыльная люстра – как погаснувшее монструозное небесное светило. Песчинки и сохлые хлебные крошки стали размером с теннисные мячи.

Он хотел было вскрикнуть, но лишь шевельнул жвальцами. Качнулись в такт усики.

Шаркающие шаги из кухни.

Глыба приближается.

Глыба наклоняется.

Глыба ухмыляется.

Глыба включает.

Пламя гудит.

Жар.

Лапки перебирают по полу. Туда, за трюмо! Там он не достанет, а отодвигать поленится.

Не успелось.

Жар обдаёт.

Лапки, усики вспыхивают, обращаются в пепел, распадаются.

Тьма.

У-лю-лю-лю-лю!

***

Ливень прекратился полчаса назад.

За окном – там, где рассвет, свежесть, разнотравье, жизнь… там из особого места доносится запах мокрых после крепкого июльского дождя, мясистых лопухов. И овражной травянистой сырости. И студёной родниковой воды. И ворохов нерассказанных историй, где правда выдумана, а вымысел – это и есть настоящее.

Примечания

1

Перевод В. Хинкиса.

Content

311
Повесть
Алекс Лоренц

Предисловие

311

Окошко за румынской стенкой

Зелёный фургон

Никому не открывай!

Люди с фиолетовыми глазами

Старый кореец

Крестовик

Чёрный плясун

Пьяный батя в кустах

Дверка

Таксофон на углу у хлебного

Шухер

Телефонный незнакомец

Акульи зубы

Примечания