Соня Пернелл

Хромая дама: Нерассказанная история женщины – тайного агента периода Второй мировой войны

Sonia Purnell

A Woman of No Importance: The Untold Story of the American Spy Who Helped Win World War II

Печатается с разрешения литературных агентств Fletcher & Co, LLC и Andrew Nurnberg

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или какие-либо иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

2019 by Sonia Purnell

© Перевод. Е. Ролинская, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Посвящается Сью

1951–2017

Мужество бывает разным

* * *

Сопротивление было образом жизни… Там мы ощущали себя совершенно свободными… неизвестными и непознаваемыми версиями самих себя; людьми, каких больше не найти, существовавшими в уникальных и ужасных обстоятельствах… окруженные призраками или мертвецами. Если бы нам нужно было дать определение этому опыту, мы бы выбрали для него удивительное слово – «счастье».

Жан Кассу, лидер тулузского Сопротивления и поэт

История человечества формируется из бесчисленных разнообразных актов мужества и веры. Каждый раз, когда человек отстаивает свой идеал, действует ради блага других или борется с несправедливостью, образуется крошечная волна надежды. Пересекаясь друг с другом, выпущенные из миллиона различных центров энергии и смелости, эти волны создают поток, который способен снести самые могучие стены…

Роберт Кеннеди

Идеальный человек тоталитарного режима – не убежденный нацист или коммунист, а тот, для кого более не существуют различия между фактом и фикцией (т. е. реальности опыта) и между истиной и ложью (т. е. нормы мысли).

Ханна Арендт, «Истоки тоталитаризма»

* * *

Список действующих лиц

Кодовые имена и оперативные псевдонимы обозначены в книге курсивом. Обычно у агентов существует множество псевдонимов, но для ясности я использовала только наиболее значимые.

Ален = Жорж Дюбуден

Антуан = Филипп де Вомекур (также Готье, майор Сен-Поль)

Арамис = Анри Лассо (также Питер Харратт)

Артю & Огюст = Генри и Альфред Ньютон

Епископ = аббат Робер Алеш (также Рене Мартен)

Боб = Рауль Ле Булико

Карт = Андре Жирар

Селестен = Брайан Стоунхаус

Кристоф = Гилберт Турк

Константин = Жан де Вомекур

Фонкруаз = капитан Генри Чарльз Гиз

Жорж = Жорж Беге

Жевольд = Серж Капальски

Глория = Габриэль Пикабиа

Лукас = Пьер де Вомекур (также Сильвен)

Мари = Вирджиния Холл (также Жермен, Филомена, Николас, Диана, Марсель, Бриджит, Изабелль, Камилла, DFV, Артемида)

Николас = Роберт Буатье (также известный, как Роберт Бурдетт)

Олив = Фрэнсис Басен

Пепен = доктор Жан Руссе

Рене = Виктор Герсон (также Вик)

Софи = Одетта Вилен

Ля Шатт = Матильда Карре (или Виктуар)

Пролог

Франция летела в пропасть. Сгоревшие автомобили, когда-то набитые ценными вещами, стояли, уткнувшись носом в придорожные канавы. На протяжении многих миль недружественной дороги вокруг них были разбросаны ошметки груза: когда-то кем-то любимых кукол, часов, зеркал… Их хозяева, молодые и старые, распластавшись в горячей пыли, стонали или уже не издавали ни звука. Тем не менее, день за днем полчища людей продолжали течь мимо них в нескончаемом потоке голода и истощения, слишком напуганные, чтобы остановиться.

В пути было десять миллионов женщин, детей и стариков. Все они спасались от гитлеровских танков, хлынувших через границу с востока и севера. Целые города вырвали с корнем сами себя в тщетной попытке спастись от нацистского блицкрига, грозившего их поглотить. Можно было услышать лихорадочные разговоры о немецких солдатах, обнажающих торс в ликовании от так легко давшейся победы. Воздух был наполнен криками, дымом и зловонием мертвых. У младенцев не было молока, а старики падали на месте. Лошади, тянущие перегруженные старые фермерские телеги, оседали и рычали в пропитанной потом агонии. Свидетелем этого крупнейшего исхода беженцев за всю историю стала майская французская жара 1940 года.

День за днем сквозь эту толпу прокладывал путь одинокий автомобиль с эффектной молодой женщиной за рулем. У рядового Вирджинии Холл часто заканчивались топливо и лекарства, но несмотря ни на что она двигалась на машине скорой помощи французской армии в направлении все приближающегося врага. Она упорно продолжала движение, даже когда по небу с визгом проносились немецкие «Штуки», сбрасывая пятидесятикилограммовые бомбы на окружающие ее вереницы машин, поджигая их и превращая дороги в испещренное кратерами полотно. Даже когда истребители проносились над верхушками деревьев, расстреливая из пулеметов траншеи, где женщины и дети пытались укрыться от этой кровавой бойни. Даже несмотря на то, что французские солдаты, бросая оружие, дезертировали из военных частей и убегали, некоторые прямо на своих армейских танках. Даже когда ее левое бедро пронзала боль из-за того, что она постоянно жала на педаль сцепления протезом ноги.

Для 34-летней Вирджинии, пережившей столько жестоких отказов, эта миссия стала поворотным моментом в жизни. Она не могла снова потерпеть неудачу – ради нее самой и ради раненых, которых она забирала с полей сражений и доставляла в госпиталь. Было много причин, по которым она добровольно рисковала жизнью вдали от дома, помогая чужой стране, в то время как миллионы других сдавались. Возможно, главной причиной было то, что она давно не чувствовала себя такой удивительно живой. Трусость дезертиров вызывала у Вирджинии отвращение, она просто не могла понять, почему они не продолжают борьбу. Но ей было практически нечего терять. Французы все еще помнили, что треть их молодого мужского населения была принесена в жертву Великой войне[1], и нация вдов и сирот не была настроена на новое кровопролитие. Однако Вирджиния намеревалась идти до конца, куда бы битва ни привела ее. Она была готова пойти на любой риск, столкнуться с любыми опасностями. Всеобщая война против Третьего рейха могла удивительным образом дать Вирджинии Холл последнюю надежду на личный покой.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что готовила ей жизнь дальше, постепенно превращаясь в гомеровский эпос о приключениях, подвигах и казавшемся непостижимым мужестве. Служба Вирджинии Холл в скорой помощи летом 1940 года была лишь подготовкой к тому, что вскоре переросло в почти самоубийственную миссию против тирании нацистов и их марионеток во Франции. Она стала первопроходцем в отчаянном и рискованном шпионаже, саботаже и подрывной деятельности в тылу врага в эпоху, когда женщины едва ли могли выступить в героической роли: их участие в бою фактически ограничивалось поддержкой и уходом за ранеными. В те времена женщина должна была всего лишь хорошо выглядеть и вести себя послушно, оставляя всю тяжелую работу мужчинам. В те времена женщины-инвалиды (как, впрочем, и мужчины) чаще всего были заперты дома и вынуждены вести частную, ничем не примечательную жизнь. Поэтому поразительно, что молодая женщина, потерявшая ногу при трагических обстоятельствах, вырвалась из самых тесных рамок и смогла преодолеть предрассудки и даже враждебность, чтобы помочь союзникам выиграть Вторую мировую войну. А тот факт, что женщина – лидер партизанского движения такого масштаба до сих пор столь мало известна, просто невероятен.

И тем не менее, возможно, Вирджиния хотела бы именно этого. Она действовала в тени, и именно там она была счастливее всего. Даже ее ближайшему кругу во Франции казалось, что у нее нет ни дома, ни семьи, ни полка, – ничего, кроме горячего желания победить нацистов. Они не знали ни ее настоящего имени, ни национальности, ни того, как она оказалась среди них. Постоянно меняя внешность и манеру поведения, неожиданно появляясь в различных уголках Франции только для того, чтобы снова столь же внезапно исчезнуть, она оставалась загадкой на протяжении всей войны, а в некотором роде и после нее. Даже сейчас, чтобы проследить ее историю, мне потребовалось три года кропотливой детективной работы: от Национального архива в Лондоне к документам Сопротивления в Лионе, зонам парашютной выброски в Верхней Луаре, судебным записям в Париже и даже белым мраморным коридорам штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. В своих поисках я прошла через девять кругов служб безопасности к самому сердцу современного мира американского шпионажа. Я обсуждала трудности операций на вражеской территории с бывшими бойцами британского спецназа. Я разыскала часть документов, которые считались пропавшими без вести, и обнаружила, что другая их часть была загадочным образом потеряна или отсутствует в описях. Я проводила дни, рисуя органиграммы[2], соответствующие десяткам кодовых имен с десятками миссий; проводила годы, откапывая сотни забытых документов и мемуаров; проводила месяцы, выискивая оставшиеся выдержки из тех странных «исчезнувших» бумаг. Конечно, лучшие партизанские лидеры не ставят себе целью осчастливить будущих историков, записывая в пять утра в дневник идеальные отчеты о своих ночных миссиях. А те отчеты, которые существуют, часто отрывочны или противоречивы, что только усложняет задачу установления связей. Временами казалось, что мы с Вирджинией играем в кошки-мышки; словно из могилы она все еще, как она обычно выражалась, «не желала говорить о том, что сделала». В ее тайной вселенной, когда практически вся Европа от Северного моря до границ СССР находилась у нацистов под каблуком, доверие было непозволительной роскошью. Таинственность была так же важна, как кольт 45-го калибра. И все же в эпоху, когда мир, кажется, снова клонится к разделению и экстремизму, ее пример товарищества, не знающего границ, и стремление к высшему идеалу выделяются больше, чем когда-либо, – и о об этом необходимо говорить.

Правительства стран также не упростили задачу заполнения пробелов. Десятки важных документов до сих пор засекречены для следующего поколения, хотя мне удалось добыть некоторые из них для этой книги благодаря неоценимой помощи двух бывших офицеров разведки. Еще больше материалов сгорело во время разрушительного пожара в Национальном архиве Франции в 1970-х годах, оставив дыру в официальных отчетах. Целые пачки бумаг в Национальном управлении архивов и документации в г. Вашингтоне, по-видимому, были утеряны или, возможно, неправильно подшиты в папки; какое-то приличное их количество, по-видимому, забыто при переезде из одного здания в другое. Сохранилось только пятнадцать процентов оригинальных документов Управления специальных операций – британской секретной службы, на которую Вирджиния работала с 1941-го по 1944-й год. Тем не менее, несмотря на все эти трудности, все петляния и резкие повороты в темных и тщательно скрытых переулках, история Вирджинии ни разу не разочаровала: на самом деле она каждый раз оказывалась еще более необычной, ее персонажи – еще более яркими, ее значение – намного бóльшим, чем можно было представить. Вирджиния Холл не только помогла навсегда изменить искусство шпионажа и то, как видят женщин во время войны, но и существенно повлияла на ход боевых действий во Франции.

Враги Вирджинии были хитрыми и смертельно опасными; и она действовала более галантно и смело, чем в сюжетах многих голливудских блокбастеров. И все же эта невероятная история – чистая правда, а Вирджиния – героиня из реальной жизни, которая упорно продолжала идти вперед несмотря ни на что, даже когда казалось, что все потеряно. Безжалостная вселенная обмана и интриг, в которой она обитала, вдохновила Яна Флеминга на создание Джеймса Бонда, но в итоге к образу идеального шпиона оказалась ближе Вирджиния Холл. Столь же безжалостная и хитрая, как вымышленный коммандер Бонд, в отличие от него она знала, что необходимо слиться с толпой и всегда держаться на расстоянии как от друзей, так и от врагов. Там, где имя Бонда было известно каждому международному злодею, она ускользала от своих невидимых врагов. Там, где Бонд водил роскошный Aston Martin, она путешествовала поездом или трамваем, или, несмотря на инвалидность, пешком. Там, где персонаж Флеминга, казалось, легко поднимался на вершину, Вирджинии пришлось бороться за каждую крупицу признания. Ее борьба сделала ее великой личностью. Она выжила и даже преуспела в тайной подпольной жизни, ломающей многих, казалось бы, гораздо более подходящих для этой работы людей. Неудивительно, что нынешний глава МИ-6, известный как С, рассказал, что он специально ищет новобранцев, которые не кричат слишком громко и не хвастаются, но которым пришлось «бороться, чтобы преуспеть в жизни»[3].

Вирджиния была человеком, конечно, не лишенным недостатков, страхов и сомнений, присущих всем нам (возможно, у нее их было даже больше). Но они только помогали ей лучше понимать своих врагов. Лишь однажды инстинкты подвели ее – с катастрофическими последствиями. Однако чаще всего она усмиряла своих демонов и в процессе завоевывала доверие, восхищение и, в конечном счете, благодарность тысяч людей. Встретив Вирджинию, было невозможно ее забыть. До того момента, как в 1960-х годах она ушла на пенсию, завершив свою послевоенную карьеру в ЦРУ, она была женщиной, опередившей свое время – и ей все еще есть что сказать нам сегодня.

Она придала новую форму тайной войне – войне вне старых правил конфликта – и, хотя и была поначалу любителем, стала одним из величайших военных шпионов. Споры о женщинах, сражающихся наравне с мужчинами на передовой, все еще бушуют, но почти восемь десятилетий назад она уже командовала мужчинами глубоко в тылу врага. Она пережила шесть лет войны в Европе – мало кто из американцев проходил через подобный опыт. Она снова и снова ставила на кон собственную жизнь, но не из пылкого чувства патриотизма, а из любви и уважения к свободам другой страны. Она взрывала мосты и туннели, обманывала, торговала и убивала, когда это было необходимо. Война, которую она вела, была по форме похожа на современную, основанную на пропаганде, обмане и создании внутреннего врага с целью свергнуть режим, – эти методы теперь всем нам хорошо знакомы. Но ее цели были благородны – она   хотела защитить, а не уничтожить, вернуть свободу, а не отнять ее. Она не стремилась ни к славе, ни к популярности – она их и не обрела.

Это не военный отчет о битве за Францию, не анализ изменчивых форм шпионажа или все возрастающей роли сил специального назначения. Хотя все это, конечно, создает богатый и драматический фон истории Вирджинии. Эта книга – скорее попытка показать, как одна женщина помогла переломить ход истории и боролась за правду. Как невзгоды, неприятие и страдание иногда могут превратиться в решимость и, в конце концов, в победу. Даже на фоне жестокого и ужасающего конфликта, который отбрасывает длинную тень на то, как мы живем сегодня. Как женщины, если только им дадут шанс, могут выйти за рамки традиционного образа женской красоты, чтобы бросить вызов любым стереотипам. И как отчаянное и страшное военное время может странным, почти извращенным образом открыть возможности, к которым нормальная жизнь, к сожалению, не дает доступа.

Конечно, Вирджиния, служившая в британских и американских спецслужбах, работала не одна. Поддерживающие ее местные жители – врачи, проститутки, жены фермеров, учителя, промышленники и полицейские – также были забыты историей, но часто дорого платили за свою доблесть. И хотя их действия были отчасти вдохновлены романтическими идеями и возвышенными идеалами, в то же время они осознавали, что если допустят ошибку или попадут в плен, то обрекут себя на одинокую и ужасную смерть. Некоторые из самых коррумпированных и чудовищных фигур Третьего рейха были одержимы Вирджинией и ее связями и неустанно стремились уничтожить ее и движение, которое она помогла создать. Но когда в 1944 году настал час освобождения Франции, секретные армии, которые она снаряжала, обучала, а иногда и возглавляла, превзошли все ожидания и помогли добиться полной и окончательной победы союзников. Но даже этого ей было мало.

Глава первая

Мечта

Миссис Барбара Холл думала, что все идет ровно так, как она и планировала. Вирджинию, родившуюся 6 апреля 1906 года, свою единственную дочь и младшего ребенка в семье, она растила, рассчитывая на выгодный брак для девушки. В прошлом веке, будучи юной секретаршей, Барбара сорвала куш, выйдя замуж за своего начальника Эдвина Ли Холла (известного также как Нед) – богатого балтиморского банкира и владельца кинотеатра – и больше никогда не хотела оглядываться назад. Столь крутой подъем по социальной лестнице в высшие круги Восточного побережья привил ей манеру, по крайней мере, по словам ее собственной семьи, «задирать нос». В конце концов, хоть и рассказывали, что отец Неда, Джон У. Холл, сбежал в море в возрасте девяти лет на одном из семейных парусников, но впоследствии-то он женился на богатой наследнице и стал президентом Первого национального банка. Брат Джона, двоюродный дед Вирджинии, носил титул почетнейшего члена элитного жокей-клуба Мэриленда. Барбара видела роскошную жизнь старших Холлов: коридор их роскошного таунхауса в Балтиморе, по общему мнению, был достаточно широк, чтобы в нем могла развернуться карета вместе с лошадьми. Но Неду, к явному разочарованию Барбары, не удалось сохранить семейное состояние, не говоря уже о том, чтобы его увеличить, поэтому домохозяйство Холлов стало более скромным. Их семейный дом на ферме Боксхорн в Мэриленде был элегантным, но не имел центрального отопления и снабжался водой из ручья. Да и квартира в центре Балтимора была съемной. Так что долгом Вирджинии было вернуть семью Холлов на прежние социальные высоты, выйдя замуж за богатого мужчину.

В своей прежней жизни Барбара с явным удовольствием наблюдала, как за Вирджинией ухаживают состоятельные женихи. До того как она потеряла ногу, Вирджиния была столь привлекательна, что друзья в шикарной частной средней школе Roland Park Country называли ее «Донной Хуанитой»[4]. Высокая и стройная, с блестящими орехово-карими глазами и очаровательной улыбкой (когда она решала ею воспользоваться), Вирджиния была необычайно энергичной и представляла собой вызов для мечтавших ее приручить молодых людей. Однако она с презрением относилась к таким проявлениям мужского пыла и отстаивала свою независимость, надевая широкие брюки и клетчатые рубашки при любой возможности. «Свободу вы должны мне дать во всем чтоб я, как вольный ветер»[5], – в возрасте восемнадцати лет написала она в выпускном альбоме школы в 1924 году. Мало из того, что она говорила или делала, соответствовало грандиозному плану ее матери.

Вирджиния любила бросать вызов условностям. Она охотилась с ружьем, снимала шкуру с кроликов, ездила на лошади без седла, а однажды даже пришла в школу с рукой увитой, подобно браслету, живыми змеями. Словно ее дедушка-мореплаватель, бесстрашная юная Динди, как называла ее семья, жаждала приключений, даже если это означало надолго отказаться от комфорта. Тот факт, что школа Roland Park Country с диккенсовской настойчивостью следовала правилу держать окна открытыми в морозную погоду (то есть девочки сидели на уроках в пальто, перчатках и шляпах), похоже, ее совсем не беспокоил.

Динди описывала себя как «упрямую и своенравную»[6] – мнение, которое разделяли ее одноклассники, тем не менее, также признававшие ее организаторские способности и инициативу. Они считали ее своим естественным лидером и голосованием выбрали ее в качестве президента класса, главного редактора, капитана спортивной команды и даже «Пророка класса». Ее старший брат Джон изучал химию в Университете Айовы, а затем, как положено, пошел работать к отцу – путь, предрешенный с самого его рождения. Вирджиния, напротив любила исследовать новое, заставляя своих одноклассников не ожидать от нее ничего, кроме самого неожиданного. Сверстники в школе считали ее наиболее «оригинальной» среди них, – она явно считала это комплиментом – и Вирджиния признавалась, что стремилась «всегда соответствовать своей репутации»[7]. Если Нед снисходительно относился к этому индивидуалистическому подходу, то у Барбары были совершенно другие взгляды. Миссис Холл хотела, чтобы ее «оригинальная» дочь отказалась от своей тяги к приключениям ради большего – богатого мужа и фешенебельного дома. В возрасте девятнадцати лет Вирджиния уже, как это было заведено, была помолвлена и, похоже, обречена на тихую домашнюю жизнь, подобно множеству других девушек своего круга, делавших в 1920-х годах первые шаги во взрослый мир.

Однако каким бы подходящим ни был ее состоятельный жених в глазах ее матери, Вирджинию возмущали его претензии и его измены. Да, от молодых «леди», таких как Вирджиния, всегда ожидалось, что они будут подчиняться своим мужчинам. Теперь же, с появлением в Балтиморе (как и везде в то время) любящих независимость «эмансипе», в воздухе витал дух мятежа. Это был новый тип молодых женщин, которые нарушали запрет на алкоголь эпохи «сухого закона» и шокировали старшее поколение, остригая коротко волосы, куря и танцуя под джаз. Они отвергали односторонние ограничения традиционного брака и стали играть более активную роль в политике не в последнюю очередь потому, что в 1920 году (после столетия протестов) американкам было предоставлено право голоса. Вирджиния огляделась вокруг: домашняя жизнь душила ее, а внешний мир, казалось, предлагал новые заманчивые свободы. И вот, к явному негодованию жениха, она его бросила. (Это оказалось правильным решением, поскольку в дальнейшем он заработал себе сомнительную репутацию тремя несчастливыми и полными измен браками.)

Вирджиния, возможно, и разделяла честолюбие своей матери, но она решила направить его на карьеру и исследование мира, а не на то, чтобы заполучить нерадивого мужа, каким бы богатым он ни был. В юности у Барбары, казалось, не было иного выбора, кроме как работать секретаршей, – в конце XIX в. у незамужней женщины со скромным состоянием было мало других вариантов. Теперь она была озадачена желанием дочери работать, а не провести всю жизнь в браке, но регулярные поездки Вирджинии в Европу в детстве с родителями и братом пробудили в ней жажду путешествий. В школе она также преуспевала в языках, вдохновленная своей элегантно одетой немецкой няней, к которой она обращалась «фройляйн». Теперь Вирджиния мечтала наконец встретить тех, кого она называла «интересными» людьми, став послом, очевидно не пугаясь, что такие высокие посты до сих пор всегда отдавались мужчинам. Динди стремилась доказать, что в мире мужчин она является равной. Ради этой цели ее любящий отец (с которым она была необычайно близка) позволил ей провести следующие семь лет, обучаясь в пяти престижных университетах. Она поступила в 1924 году в Кембридж, штат Массачусетс, в колледж Рэдклифф (ныне часть Гарварда), но атмосфера синих чулок ей наскучила, и в 1925 году она переехала в более столичный Барнардский колледж на Манхэттене. Ей нравились театры на Бродвее, но Вирджиния понимала, что после того, как она бросила одного жениха, от нее ждут, что она подчинится правилам общества и найдет подходящего мужа. Ей этого сделать не удалось. Вирджиния не произвела впечатления и на своих наставников, которые отметили ее как «среднюю ученицу», не участвовавшую в жизни кампуса и не посещавшую уроки физкультуры. Ее любимыми предметами были французский язык и математика (а ненавистными – латынь и богословие). Но, хотя она и ушла из колледжа с «хорошей репутацией», в ее табеле были в основном «тройки» и она не закончила учебу. Вирджиния знала, что ей нужно высшее образование, но теперь она очень хотела начать свою жизнь в реальном мире. Барнардский колледж, возможно, все еще слишком напоминал ей дом, не давая расцвести в полной мере.

Париж, казалось, открывал более широкие горизонты, и она убедила своих родителей, что ей будет лучше, только если она сможет уехать за границу. Как и многие зажиточные американцы с Восточного побережья до и после нее, Вирджиния считала французскую столицу элегантными воротами к освобождению. Каждую неделю сотни молодых американцев садились на лайнеры Cunard, направляющиеся в Европу, и она хотела присоединиться к веселью. Она видела, что от парижских модниц – так называемых garçonnes[8] – решительно ожидали, что они будут независимыми, спортивными и обладающими андрогинной внешностью; а также работать и любить так, как им заблагорассудится. Итак, в 1926 году двадцатилетняя Вирджиния переехала на другую сторону Атлантики, подальше от разочарованной матери, чтобы поступить в Свободную школу политических наук на левом берегу города в разгар так называемых «ревущих двадцатых». Вместо американского «сухого закона» и расовой сегрегации она обнаружила невероятно разнообразную художественную, литературную и музыкальную сцену, привлекавшую таких писателей, как Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Гертруда Стайн и Эрнест Хемингуэй; а также легендарную темнокожую танцовщицу Жозефину Бейкер (известную своими выступлениями в стиле чарльстон в «Фоли-Бержер», а затем своим участием в Сопротивлении). Она встречалась с актрисами, автогонщиками, интеллектуалами и подающими надежды политиками в кафе Сен-Жермена и джаз-клубах Монмартра. Предприимчивая молодая женщина из Балтимора курила, пила и танцевала со своими новыми друзьями, гораздо более увлеченная тем, что она узнала в барах и кафе Франции, чем на школьной скамье. Здесь она наконец почувствовала себя свободной.

Этот образ жизни продолжился, когда осенью 1927 года она поступила в Дипломатическую академию Вены, чтобы изучать языки, экономику и журналистику. В отличие от времени, которое она провела в Нью-Йорке, теперь она хорошо училась, получая необходимые оценки с минимальными усилиями и находя достаточно времени, чтобы насладиться безумной городской жизнью. Высокая, стройная и элегантно одетая по последней европейской моде, Вирджиния привлекала много мужского внимания. Особенно со стороны лихого офицера польской армии по имени Эмиль, который сопровождал ее на романтических прогулках по берегам Дуная: он обожал ее свободолюбивый дух и тем самым завоевал ее сердце. Но Нед (по-видимому, подстрекаемый Барбарой) был против неопределенного происхождения жениха и идеи о том, чтобы его дочь поселилась в Европе навсегда, так что он запретил ей видеться с ним. Хотя и убитая этим требованием, обычно своенравная Вирджиния подчинилась своему любимому Неду (как она его называла) и разорвала неофициальную помолвку. Некоторое время после этого она хранила фотографию Эмиля, но ее независимость ограничивалась только этим. Она никогда больше не видела своего возлюбленного, лишь позже узнав, что он, вероятно, погиб весной 1940 года. Вместе с тысячами польских офицеров он был хладнокровно расстрелян НКВД во время Второй мировой войны и погребен в одной из братских могил в Катынском лесу.

Оправившись от душевной травмы, Вирджиния вернулась из Европы домой совсем не той женщиной, что отправилась туда в 1926 году. Она везла с собой не только ученую степень – наконец-то, – но и еще более жгучую веру в женскую эмансипацию. Эти три беззаботных года привили ей глубокую и неизменную любовь к Франции и свободам, которые ей подарил французский народ. Эта страсть заставила ее противостоять грядущему варварству и рискнуть своей жизнью, чтобы защитить страну, которую она называла вторым домом. Вирджиния также отточила владение пятью иностранными языками – особенно французским и немецким, а также испанским, итальянским и русским – хотя, что немаловажно, она так и не смогла избавиться от американской манеры растягивать слова. Однако она необычайно хорошо разбиралась в европейской культуре, географии и, прежде всего, в политике. Когда Вирджиния была в Вене, она видела торжество фашистских группировок во время вспышек кровавых политических беспорядков. За границей она была свидетелем того, как Национал-социалистическая партия Адольфа Гитлера быстро набирала популярность благодаря его обещанию поставить на первое место Германию; а его митинги в Нюрнберге с 1927 года стали массовыми демонстрациями нацистской военизированной власти. В соседней Италии Бенито Муссолини уже объявил войну самой демократии еще в 1925 году и с тех пор строил полицейское государство. Таким образом, Вирджиния оказалась свидетельницей того, как на горизонте сгущались темные тучи национализма. Мир в Европе и опьяняющая «прекрасная жизнь Парижа» оказались под угрозой.

Динди вернулась домой в Мэриленд и на ферму Боксхорн в июле 1929 года, незадолго до того, как большая часть оставшегося от семейного состояния исчезла в результате краха Уолл-стрит и последовавшей за ним депрессии. Ее брат Джон потерял работу в находящемся теперь в отчаянном положении семейном строительном и финансовом бизнесе. Общее уныние, похоже, повлияло и на прохождение аспирантуры Вирджинии в области французского языка и экономики в Университете Джорджа Вашингтона в Вашингтоне. Ее посещаемость была нестабильной, но оценок хватило, чтобы подать заявление в Государственный департамент США. Стать профессиональным дипломатом все еще было ее пылкой мечтой. С юношеской уверенностью – подкрепленной несколькими языками и обширной академической подготовкой – она ожидала, что успешно сдаст необходимый вступительный экзамен. Хотя тот факт, что только шесть из полутора тысяч офицерских постов дипломатической службы того времени занимали женщины, должен был внушить разумные опасения. Отказ был быстрым и жестоким. «Поскольку высшие эшелоны Государственного департамента, похоже, не желают принимать женщин в свои ряды, – сказала она своему другу Элдриджу Дарброу, отказываясь мириться с поражением, – я войду через черный ход…»[9]

Тем временем она пыталась поддержать отца, мечущегося от одной бизнес-катастрофы к другой в попытках спасти от бедственного положения тысячи людей, оставшихся без работы, – ему и самому грозила перспектива личного краха. 22 января 1931 года, выходя из своего офиса в центре Балтимора, Нед рухнул на тротуар от обширного инфаркта и через несколько часов скончался. Его уход из жизни в возрасте всего пятидесяти девяти лет стал жестоким ударом для семьи и, возможно, больше всего для Вирджинии. Он обожал свою юную дерзкую Динди, потворствуя ее пристрастиям к традиционно мужским занятиям, таким как охота, и даже купил дочери ружье. Теперь его не стало, а вместе с ним и большей части денег. Джон с женой и двумя детьми переехали к Барбаре на ферму Боксхорн, чтобы сократить расходы, и ожидалось, что Вирджиния вместе с ними будет вести тихую, спокойную жизнь. Однако долго сидеть взаперти она не могла, так что вскоре начала подыскивать себе работу. После семи месяцев, проведенных дома, в августе 1931 года Вирджиния наконец-то вышла на офисную работу в американском посольстве в Варшаве с зарплатой 2000 долларов в год. Это были приличные деньги – на треть выше, чем средний доход домохозяйства в Америке во время Великой депрессии, когда многие семьи находились за чертой бедности. Она, наконец, вырвалась из Балтимора и вступила в ряды Государственного департамента. Но при всей ее образованности и высоких ожиданиях она была всего лишь секретаршей, как и ее мать когда-то.

Тем не менее своими выдающимся умом и инициативностью Вирджиния быстро произвела хорошее впечатление на работе. В ее обязанности входили шифрование и расшифровка телеграмм, работа с почтой, оформление дипломатических виз и отправка отчетов в Вашингтон о все более напряженной политической обстановке. Варшава была оживленным городом с самым большим еврейским населением в Европе, но Польша (ставшая независимым государством только после окончания Первой мировой войны) оказалась зажата между двумя могучими державами – Германией и СССР, – и ее будущее было неопределенным. Это были интересные время и место, и симпатии Вирджинии к полякам, без сомнения, усиливались воспоминаниями о давнем романе с Эмилем. Она понимала, что, сидя за пишущей машинкой, впустую тратит свои обширные знания и опыт. Поэтому год спустя она попросила поддержки у своего начальства – в том числе и для ее друга Элдриджа Дарброу, который теперь был вице-консулом, – и подала заявку на пересдачу вступительного экзамена в дипломатический корпус. Особенно Вирджиния была уверена в устном экзамене: ранее она уже показала себя выдающимся кандидатом, набрав сто процентов на первом этапе. Она знала, что при личном общении производит наиболее благоприятное впечатление. Однако удивительным образом комиссия так и не получила устные вопросы к экзамену, так что вся заявка Вирджинии была признана недействительной. Только она подумала, что ее наконец-то возьмут в самое сердце   Государственного департамента, как ее снова выбросили на его задворки.

Разочарованная, семь месяцев спустя она подала заявку на позицию, идеально подходившую для человека, который любит природу так, как любила ее Вирджиния. Должность предполагала перевод в Смирну (ныне Измир) в Турции, город, расположенный вблизи лагун и солончаков дельты Гедиз, известной своими популяциями пеликанов и фламинго. Официальные обязанности Вирджинии, когда она прибыла в апреле 1933 года, были столь же прозаичны, как и в Варшаве, да и с политической точки зрения Смирна представляла меньший стратегический интерес. Однако именно здесь предприимчивая, хотя, быть может, все еще наивная молодая женщина превратилась в фигуру исключительной силы духа. Именно здесь судьба протянула Вирджинии руку, навсегда изменив ее жизнь, а также отношение общества к женщинам на войне. Удивительно, но то, что произошло в этом месте, где река Гедиз впадает в сверкающее Эгейское море, помогло определить будущее одной далекой нации в мировой войне, до которой оставалось еще шесть лет.

Вскоре после прибытия Вирджиния начала организовывать походы в болота с друзьями для охоты на бекасов. Рассвет в пятницу 8 декабря был ясным и мягким, и она готовилась к очередному насыщенному дню, взяв заветное ружье 12-го калибра, которое ей подарил покойный отец. В тот день охота шла успешно, и в группе товарищей царило сильное возбуждение; хотя в бекасов трудно попасть на лету из-за их сложной траектории полета. В Вирджинии всегда был силен дух соперничества, и, возможно, именно стремление первой поймать одну из этих скрытных птиц побудило ее не ставить ружье на предохранитель. Как бы то ни было, когда она перелезала через проволочный забор, протянувшийся по заболоченной местности вдоль зарослей высокого тростника, Вирджиния оступилась. Когда она падала, оружие соскользнуло с ее плеча и застряло в длинном пальто. Она потянулась к нему, но, схватив ружье, выстрелила в упор себе в левую ногу.

Медленно стекая по ноге теряющей сознание Вирджинии, кровь окрашивала мутные воды дельты, раскинувшиеся вокруг. Ранение было серьезным – выпущенная пуля была крупной и предназначалась для того, чтобы убить птицу мгновенно. Друзья Вирджинии отчаянно пытались остановить кровотечение с помощью импровизированного жгута, пока несли ее к машине и мчались в городскую больницу. Врачи в Смирне сработали быстро, и в течение следующих трех недель Вирджиния, казалось, приходила в себя и выздоравливала. Ее друзьям и коллегам в штаб-квартире Госдепартамента в Вашингтоне сказали, что через пару месяцев Вирджиния вернется к нормальной жизни. Но местные врачи еще не знали, что в открытую рану проникла опасная инфекция. Незадолго до Рождества состояние пострадавшей начало стремительно ухудшаться – пришлось в срочном порядке вызывать главу американского госпиталя в Стамбуле с двумя американскими медсестрами. К тому времени, когда они прибыли после 24-часовой поездки на поезде, ступня Вирджинии распухла и почернела; гниющая плоть источала зловоние, все тело пронзала жгучая боль. Американская команда тут же поняла, что дело приняло худший из возможных оборотов: развилась гангрена, и она быстро распространялась по голени. Без антибиотиков эффективного лечения не существовало, и все внутренние органы Вирджинии были под угрозой поражения. Женщина была уже на грани смерти, когда на Рождество хирурги ампутировали ее левую ногу ниже колена в последней отчаянной попытке спасти ей жизнь. Вирджинии было двадцать семь лет[10].

Ампутация прошла успешно, учитывая все обстоятельства, но, когда Вирджиния пришла в себя, ее охватила неизбывная тоска. Консульство Измира телеграфировало в Вашингтон, что «клерк Холл» «отдыхает с комфортом» и, как ожидается, придет в норму в течение двух или трех недель, хотя возвращение к должностным обязанностям займет гораздо больше времени. Но в те первые дни Вирджиния не могла представить, как она сможет жить дальше. Ее жизнь теперь сводилась к больничной койке и, что было еще хуже, к жалости окружающих. И как она сообщит эту новость матери, которая никогда не хотела, чтобы ее дочь уезжала так далеко, и которая уже потеряла своего любимого Неда? Вирджинии до конца жизни предстояло снова и снова заново проживать события рокового дня, калейдоскопом крови и страданий проносящиеся в ее голове, – она так и не смогла простить себя за эту неосторожность.

Американский консул Перри Джордж телеграфировал в Вашингтон с просьбой «максимально тактично» сообщить миссис Холл о происшествии с Вирджинией. Как и опасалась Вирджиния, получив ужасные новости о дочери, Барбара была безутешна. Вскоре о трагедии сообщили в прессе, но общественное сочувствие не слишком помогло Барбаре, парализованной страхом потерять своего младшего ребенка. Только 6 января она получила новости из Измира, что опасность миновала. Американский врач, наконец, вернулся в Стамбул с чувством выполненного долга – он спас жизнь своей пациентки.

Одиннадцать дней спустя снова зазвенел тревожный звоночек. Возникла новая инфекция – вероятно, сепсис – потенциально смертельное заражение крови. И опять в отчаянной борьбе за жизнь Вирджинии местные врачи вводили ей в колено загадочные сыворотки, пытаясь спасти его, при этом каждый час консультируясь по телефону с американцами в Стамбуле. Даже сегодня, в условиях современной медицины, состояние Вирджинии было бы признано критическим; тогда же ее шансы выжить стремились к нулю. Ежедневная боль при смене пропитанных гноем повязок на культе была почти невыносимой, и часто ее сердце болезненно заходилось.

Однажды ночью, в бреду от инфекции, распространяющейся по всему телу, Вирджиния в холодном поту увидела то, что всю оставшуюся жизнь описывала как «видение». Хотя ее семья осталась за тысячи миль от дома, у ее постели появился покойный отец с простым посланием: она не должна сдаваться. Нед сказал дочери, что «ее долг – выжить», но, если она действительно не сможет больше выносить своих страданий, он за ней вернется. И хотя Вирджиния не была религиозной в формальном смысле этого слова, она искренне верила, что Нед говорил с ней. Его слова остались с ней, придавая сил, и на протяжении многих лет она часто вспоминала о том, как он заставил ее бороться[11]. Так что она продолжила первую, но далеко не последнюю битву за свою жизнь. В одиночестве, если не считать призрака отца. Вирджиния чувствовала, что если после столь ужасных страданий она все-таки оправится, то наверняка сможет вынести все, что уготовит ей жизнь. Она не позволила бы своей Великой Ошибке встать у нее на пути. Ради своего отца.

Чудесным образом Вирджиния выжила, и консул, каждый день преданно навещавший ее, был поражен ее стойкостью. В конце концов Вирджинию перевели в более современную больницу в Стамбуле для реабилитации. За долгие недели восстановления она решила, что не позволит обращаться с ней как с инвалидом. В мае 1934 г. она настояла, вопреки советам врачей и работодателей, что должна вернуться на работу в консульство на следующий день после выписки. Это было ужасным решением. Врачи могли предоставить только самую примитивную и плохо подходящую Вирджинии деревянную ногу, так что ей приходилось пользоваться костылями: после долгих месяцев в постели даже короткие периоды ходьбы быстро утомляли. Ситуация с медицинским наблюдением в Смирне оставляла желать лучшего, а боль от раны все еще приносила ужасные мучения. В кои-то веки Вирджиния почувствовала себя опустошенной так далеко от дома. Результатом этого стал физический и эмоциональный срыв. «Сложилась ситуация, которую я предвидел и которой пытался избежать, но мисс Холл не осознавала, какие трудности ей предстояли, – телеграфировал консул Перри в Государственный департамент в Вашингтоне. – Этот эксперимент был болезненным для всех нас»[12]. Вирджиния исследовала свои пределы, но вместе с этим и глубину решимости выйти за них.

Через несколько дней Вирджиния уже находилась на корабле, плывущем обратно в Соединенные Штаты, а месяц спустя, 21 июня, она прибыла в Нью-Йорк, где встречающая ее на пирсе семья наблюдала, как она осторожно хромает в их сторону. Ее госпитализировали для серии так называемых «восстановительных операций», почти наверняка включающих в себя отрезание большей части ноги, чтобы избежать некротизирующих инфекций, и установку нового протеза. И хотя по меркам 1930-х годов протез был современным, он был довольно неудобным и держался за счет кожаных ремней и корсета вокруг талии[13]. В жаркую погоду эти ремни сильно натирали, а культя покрывалась волдырями и кровоточила. Несмотря на то, что протез был полым, крашеная деревянная нога с алюминиевой ступней весила добрых восемь фунтов[14]. Любые перемещения становились буквально проверкой на выносливость, так что Вирджинии пришлось забыть о любимых занятиях спортом на природе. Боль будет сопровождать ее до конца жизни.

В летние месяцы, проведенные на семейной ферме Боксхорн, Вирджиния заново училась ходить, борясь с назойливыми инфекциями и постоянным депрессивным фоном. Ей нравилось сидеть на веранде и помогать кормить овец, лошадей и коз. Но к ноябрю 1934 года ей уже не терпелось вернуться к работе. Вирджиния получила новую должность в Европе, на этот раз в Венеции, где, она надеялась, условия будут «лучше», чем в Турции, – стране, связанной с такими плохими воспоминаниями, что она зареклась посещать ее снова.

Ни сейчас, ни впоследствии на протяжении всей своей карьеры Вирджиния не просила – и не получала – никаких поблажек в отношении рабочей нагрузки. И лишь редкие приступы раздражительности в ее обычно «невозмутимом» поведении[15], часто характерные для того, кто сталкивается с невыносимыми разочарованиями, говорили о ее страданиях. Она пыталась замаскировать свою инвалидность широкими шагами, но даже в туфлях без каблука, которые она теперь была вынуждена носить, ее перекатывающаяся походка становилась заметной, когда она утомлялась. Подъем и спуск по лестнице по-прежнему представляли трудности, и, следовательно, Венеция, как вскоре поняла Вирджиния, едва ли была подходящим местом для человека, недавно перенесшего ампутацию конечности.

Лишенная автомобилей, Светлейшая Республика была городом для пешеходов. Вирджиния с ужасом смотрела на скользкие мощеные улочки и четыре сотни горбатых мостиков, большинство из них со ступенями, через 177 городских каналов. Она быстро придумала гениальное решение: ее каретой стала собственная гондола, украшенная великолепным золотым львом. Преданный местный житель, Анджело, помогал Вирджинии грести и ловил ее, когда «море было неспокойным» и делало «шаткой ее точку опоры»[16]. Она развивала умение собирать вокруг себя людей, которые изо всех сил старались ей помочь, попав под влияние ее обаяния и пораженные мужеством, с которым она справлялась со всеми преградами на пути.

Вирджиния поселилась в историческом палаццо, в квартире, с балкона которой открывался потрясающий вид на Гранд-канал. Она снова начала выходить в свет и достала из закромов прекрасный фамильный фарфор и серебро Холлов. Она также пригласила мать пожить с ней первые несколько месяцев, ведь Вирджинии могла понадобиться помощь: ее культя «плохо себя чувствовала» во влажной венецианской жаре. Возможно, отчасти причиной постоянного напряжения в доме стали их возобновившиеся споры по поводу решения Вирджинии снова найти работу вдали от дома, чего не поддерживала волновавшаяся мать. Как бы то ни было, несмотря на то, что они искренне любили друг друга, Барбара больше не приезжала в гости к дочери в Европу.

Несмотря на эти испытания, Вирджиния снова произвела впечатление на начальство в американском консульстве, занимавшемся визами, паспортами и репатриацией американских туристов, а также таможенными процедурами для бизнесменов. Отчаянно пытаясь доказать свою состоятельность, она вскоре стала выполнять более сложные задачи, которые обычно были прерогативой профессиональных дипломатов, а не клерков, и даже заменяла вице-консула во время его отсутствия. Она обнаружила, что лучший способ отогнать мрачные мысли – занять себя работой. Консул отметил, что Вирджиния редко отдыхала, работая даже по выходным, и никогда не позволяла своим физическим ограничениям мешать делу. Теперь Вирджиния предполагала, что, вероятно, никогда не выйдет замуж. Так что на первое место для нее вышла карьера, и она старалась быть в курсе всех политических событий. В ужасе от волны фашизма, поднимающейся вокруг, Вирджиния стремилась принять участие в дипломатических попытках ее остановить.

Это было время, когда только диктаторы, захватившие власть по всей Европе, казалось, давали надежду в разгар массовой безработицы и крайней нищеты. Гитлер, до недавнего времени вызывавший лишь благодушные смешки современников, говоривших, что у него ничего не выйдет, теперь стал канцлером Германии, и ему поклонялись миллионы. Италия, новый дом Вирджинии, была фактически однопартийным фашистским государством под управлением Муссолини, поддерживаемым бандами головорезов, известными как чернорубашечники[17]; в СССР безжалостную диктатуру установил Сталин. Такой экстремизм (как левый, так и правый), казалось, можно было наблюдать повсюду на фоне пропаганды, лозунгов и безжалостных манипуляций со стороны СМИ.

Во времена, которые в дальнейшем стали известны как «десятилетие лжи», правда и доверие пали жертвой атмосферы растущего страха, расизма, стыда и ненависти. Вирджиния оказалась в самой гуще событий, наблюдая за тем, как все более хрупкий идеал демократии не может найти сторонников с альтернативными решениями. Редким исключением была ее родная страна, где «Новый курс» президента Франклина Рузвельта предлагал программы чрезвычайной помощи в сочетании с созданием хорошо оплачиваемых рабочих мест. Вирджиния была сторонником Рузвельта и обучалась в Барнарде у одного из его советников, профессора Рэймонда Моли. Но, к ее разочарованию, Америка все еще опасалась ввязываться в то, что считала бесконечными европейскими дрязгами, и потому закрывала глаза на тревожные события в остальном мире. Несмотря на эстетически великолепное окружение Вирджинии, на таком глобальном фоне канцелярская работа в Венеции казалась ей удушающе незначительной.

В конце 1936 года Вирджиния решила еще раз попытаться стать дипломатом. Согласно правилам, после пяти лет службы за границей в качестве клерка Государственного департамента от нее больше не требовалось сдавать письменный экзамен и было достаточно собеседования. Уверенная, что это, наконец, сыграет ей на руку, в январе 1937 года она отплыла обратно в Соединенные Штаты, чтобы продолжить процедуру подачи заявления с одобрения своего начальства в Венеции и с большим оптимизмом в сердце. Теперь, когда ей исполнилось тридцать лет и она уже успела поработать в трех дипломатических миссиях, Вирджиния обладала ценным опытом и знанием местной политики. Но, к ее ужасу, заявление было сразу же отклонено, на этот раз со ссылкой на неясное правило, запрещающее ампутантам занимать дипломатические должности. Сначала она думала, что это просто временное препятствие, и потребовала серию встреч в Государственном департаменте, чтобы доказать, что увечье никоим образом не влияет на ее работу. Это была отважная, но обреченная кампания, и, подавленная, она вернулась в Венецию с растущим чувством презрения к правилам и их исполнителям.

Госсекретарь Корделл Халл вынес вердикт, но сторонники Вирджинии, многие из них ярые демократы, как и сами Холлы, были возмущены тем, что такое обращение с ней осталось безнаказанным. После нескольких месяцев и шквала переписки между различными влиятельными друзьями семьи один из них, полковник Э. М. Хаус, взял на себя задачу лоббировать интересы своей старой подруги в Овальном кабинете. Вирджиния, говорил он Рузвельту, была «удивительно умной и порядочной женщиной», которая «служила нашей стране» и стала жертвой «несправедливости». Несмотря на травму, она вела активный образ жизни, занималась греблей, плаванием, верховой ездой, и «продолжала свою работу», но тем не менее ей сказали, что она никогда не перейдет в дипломатический корпус. 4 февраля 1938 года президент Рузвельт попросил Халла провести брифинг по Вирджинии, которая, похоже, обиделась на такое особое к ней отношение. Президенту сказали, что травма Вирджинии мешала ее работе и что она не соответствовала требованиям дипломатической должности. Халл, по-видимому, проигнорировав восторженные отчеты из консульства в Венеции, предположил, что Вирджиния может сделать «прекрасную карьеру», но только если останется на уровне клерка. И да, Рузвельт преодолел собственный полупаралич, вызванный перенесенным полиомиелитом, и достиг самых высоких должностей. Но, как бы это ни было иронично, он не видел причин обсуждать этот вопрос дальше.

Вскоре после этого, вполне возможно, что в качестве наказания за дерзость, Вирджинии было приказано покинуть Венецию вопреки ее желанию и явиться на службу в американскую миссию в Таллинне, далекой столице все более авторитарного прибалтийского государства Эстония. Когда Вирджиния попросила проехать через Париж, что было лишь небольшим отклонением от маршрута, чтобы срочно починить протез ноги, ей сообщили, что эти расходы не будут возмещены. Не менее оскорбительным было и то, что ее прямому преемнику в Венеции – мужчине – был предоставлен статус вице-консула и более высокая зарплата. Все больше оправдывая свою мятежную репутацию, Вирджиния решила отправиться в столицу Франции своим ходом на несколько недель и встретиться там со старыми друзьями.

Немногие в Париже знали о произошедшем с ней несчастном случае, даже если они, возможно, и недоумевали, почему она всегда носит толстые чулки в солнечные весенние дни. Они, конечно, понятия не имели, что этот специальный трикотаж помогает замаскировать протез и смягчить культю, чтобы минимизировать боль и кровотечения. Хотя Вирджиния называла себя приверженкой епископальной (или англиканской) церкви, со стороны матери ее семья происходила из пенсильванских голландцев стоических взглядов, потомков первых немецких поселенцев, связанных с амишами. Она была воспитана так, чтобы никогда не обсуждать деньги, чувства или здоровье и держаться особняком от толпы. Так что хранить свои проблемы и тайны в секрете было для нее естественно. Может, она и избежала несчастливого брака, но теперь частью ее жизни стала другая форма молчаливого страдания.

Она приехала в Таллинн в конце июня и начала работать с той же зарплатой в 2000 долларов, ни разу за семь лет службы не получив повышения. Единственным утешением была охота в бескрайних девственных лесах Эстонии, и Вирджиния не теряя времени получала лицензии на отстрел глухарей, тетеревов и фазанов. Она решила, что не позволит тому несчастному случаю лишить ее удовольствия стрелять из ружья, даже в такой сложной болотистой местности. Однако на низкоквалифицированной работе ей было скучно. Она отвечала на телефонные звонки и заполняла документы, в то время как Европа стремительно неслась к войне. Вирджиния с ужасом наблюдала, как британский премьер-министр Невилл Чемберлен встречался с Гитлером в Мюнхене в сентябре 1938 года и говорил о «мире для нашего времени». В Эстонии Вирджиния столкнулась с тем же, что охватывало и остальную часть Европы: здесь тоже царила националистическая лихорадка. Политические партии запрещались, пресса подвергалась цензуре, а все похожие на иностранные имена изменялись на эстонский лад. Со страхом глядя в будущее и потеряв все надежды на продвижение по службе, заклейменная как бесполезная женщина-инвалид, Вирджиния ушла из Государственного департамента в марте 1939 года. Несмотря на надежды, которые она лелеяла в начале, ее карьера оказалась немногим лучше старомодного брака, который она когда-то отвергла.

После семи лет жизни в тени фашизма Вирджиния решила, что может помочь, открыв глаза общественности родной страны на то, что она называла «ложным мышлением», «коррупцией» и «ужасным заблуждением», продавая статьи в американские газеты. Конечно, она изучала журналистику в Венской академии, но писательство никогда не было ее сильной стороной. Неизвестно, была ли Вирджиния успешной журналисткой и был ли ее голос услышан. Опубликованных статей того времени обнаружить не удалось, хотя ее паспорт свидетельствует о том, что она оставалась в Таллинне еще несколько месяцев. Как бы то ни было, журналистика не стала для нее делом жизни. Вирджиния хотела действовать, а не просто писать о том, как действуют другие. Как она могла преодолеть все ограничения и сделать что-то действительно стоящее? Как она могла победить депрессию, которая все еще преследовала ее, и доказать, что не просто так выжила вопреки всем прогнозам?

1 сентября 1939 года Германия внезапно напала на Польшу, а два дня спустя Великобритания и Франция ответили объявлением войны. Было хорошо известно, что сосед Эстонии, СССР, вынашивал подобные экспансионистские планы, и в конце октября Вирджиния решила уйти, пока не стало слишком поздно, в последнюю минуту сев на корабль в Лондон. Так или иначе, у нее уже родилась новая идея. Она бросит свою пишущую машинку и пойдет добровольцем в Женский вспомогательный территориальный корпус, или женское отделение британской армии. Однако, когда она появилась в военкомате, сержанты, взглянув на ее паспорт, заявили, что иностранцам здесь не рады. Это был очередной отказ.

Большинство в ее положении вполне могли бы решить в этот момент сдаться и вернуться в безопасные Соединенные Штаты, но для Вирджинии такой шаг был бы равносилен признанию неудачи – и потому немыслимым. Она отплыла обратно в Париж и с упрямой настойчивостью наконец отыскала единственную роль, которую она могла бы взять на себя, чтобы помочь в борьбе с фашизмом. Боясь ссоры, она намеренно скрывала это от своей матери, и в феврале 1940 года записалась во французский 9-й артиллерийский полк водителем машины скорой помощи Медицинской службы Вооруженных сил Франции. Вирджиния не имела никакой медицинской подготовки, но у нее были действующие водительские права, а Медицинская служба была одним из немногих военных корпусов, открытых для женщин-добровольцев и иностранцев. К радости Вирджинии, ее приняли (возможно, не подозревая о ее инвалидности) и обеспечили возможность пройти интенсивный курс по оказанию первой помощи. Наконец-то у нее появился шанс внести свою лепту в общую борьбу.

6 мая, после прохождения вводного курса, Вирджинию отправили в город Мец на северо-восточной границе Франции, недалеко от линии Мажино – «неприступных» бетонных укреплений, по задумке призванных сдержать возможное наступление немцев. В последние дни так называемой «Странной войны»[18] делать было особенно нечего. Солдаты бездельничали, и их орудия простаивали. Вирджиния воспользовалась случаем, чтобы как можно мягче рассказать Барбаре о своей новой роли, делая упор на то, что, хотя она и выглядит «усталой и неряшливой», о ней «хорошо позаботились» и она живет в коттедже «с большим количеством хорошей еды»[19]. Ее мать едва ли на это купилась. Она рассказала репортеру из Baltimore Sun, написавшему статью под заголовком «ЖЕНЩИНА ИЗ МЭРИЛЕНДА ВОДИТ МАШИНЫ СКОРОЙ ПОМОЩИ ДЛЯ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ»[20], что слова Вирджинии были «вызваны благими намерениями, но они мало утешают меня, поскольку в характерной для нее манере она пытается сделать так, чтобы я меньше волновалась». Почему ее дочь, спрашивала себя Барбара, бежала от комфортной домашней жизни ради лишений, оружия и ужасов?

Какое-то время от Вирджинии больше не было вестей. 10 мая немцы начали смертоносное наступление, просто обойдя всю линию Мажино и ворвавшись во Францию   через незащищенные лесистые высокогорья бельгийских Арденн. Танковые дивизии перебрались через границу, застав врасплох самодовольных пожилых французских генералов и разбив их плохо подготовленные войска – некоторые эпизоды этого разгрома Вирджиния наблюдала из машины скорой помощи. Французы закоснели в своем оборонительном менталитете, сидя за стенами и обмениваясь сообщениями с помощью голубиной почты. У них было мало шансов против разрушительного великолепия нацистских войск с их пугающей скоростью, огнеметами и стремительными волнами воздушных бомбардировок. Халатное бездействие – а в некоторых случаях и продажность – старой французской элиты привело к тому, что мировая держава была вынуждена подчиниться всего через шесть недель. Политики и военные, как выразился один французский патриот того времени, одурачили свой народ «галлюцинацией силы и неуязвимости», которая, испытанная немцами, быстро обернулась «преступным заблуждением»[21]. Официальные плакаты неоднократно хвастались: «Мы выиграем войну, потому что мы сильнейшие!». Никто во французском правительстве или высшем руководстве не допускал возможности краха, пока он не наступил.

В течение чуть более двух недель остатки французской и бельгийской армий и значительная часть британских войск были отрезаны немецким наступлением и ждали эвакуации с пляжей Дюнкерка. Казалось, ничто не могло помешать победоносному продвижению Гитлера по Европе. Вирджиния с тревогой наблюдала, как большинство ее товарищей по бригаде поддавались панике и бросали умирающих прямо там, где они лежали. Но затем и мэры, советники и офицеры также оставили свои обязанности и бежали. Само французское правительство покинуло столицу 10 июня и направилось на юг, в Бордо, где вскоре развалилось.

Когда четыре дня спустя немцы, не встретив сопротивления, на рассвете ворвались в Париж через Венсенские ворота, Вирджиния уже была на пути в Валансе, расположенный в самом сердце Франции, в долине Луары. Здесь она узнала, что один решительный французский полковник все еще собирает раненых и везет их за двести миль в столичные госпитали. Когда армия вокруг него рухнула, ему срочно понадобилась помощь, и Вирджиния откликнулась на призыв. Еще несколько недель она переправляла солдат в Париж, где ей пришлось получать пропуска и топливные талоны у нацистских властей, недавно расположившихся под гигантскими свастиками в отеле Meurice. Она заметила, что как номинально нейтральной американке ей было позволено больше, чем французам, с которыми она работала. В ее голове начала зарождаться мысль.

Новый крайне правый французский лидер маршал Филипп Петэн уже захватил власть и 22 июня подписал перемирие с Гитлером в железнодорожном вагоне в Компьене, что означало капитуляцию страны перед нацистами. Через несколько недель Вирджиния была официально демобилизована, но, по крайней мере, посреди всего хаоса ей было куда пойти. Она решила разыскать старого друга со студенческих времен, который жил на авеню де Бретей в Париже. Вирджиния пережила ужас вражеского обстрела на дороге, но строгий комендантский час, репрессивные убийства и первые начавшиеся аресты – или rafles – в Париже ее сильно беспокоили. Она осуждала пособничество французских властей в борьбе, на кону которой стоял мир. Именно французская полиция охраняла нацистов, устроившихся в лучших парижских отелях, и именно французы разрешали строить лагеря на своей земле для тысяч взятых в плен немцами[22].

Вирджиния уже знала, что больше всего на свете она хочет помочь своей любимой Франции отвергнуть уступчивость ее правителей и бороться за восстановление былых свобод. Только это могло дать ей желанную цель и избавить от темных мыслей. Она была убеждена, что вскоре французы восстанут, а пока она вернется в Лондон и будет ждать. Британия теперь одна противостояла Гитлеру, но как долго она могла продержаться без помощи? К ужасу Вирджинии, Америка отказалась вступать в войну, чтобы помочь давним союзникам, – Конгресс не потерпел бы гибели американцев ради малозначимых интересов на далеком континенте, особенно вскоре после последней европейской войны. Даже студенты университетов в подавляющем большинстве были против союза с Великобританией в повторении франко-германского конфликта. Но Вирджиния уже видела реалии фашизма своими глазами, и изоляционизм родной страны не помешал ей самой вступить в борьбу. Даже если двери дипломатии были для нее закрыты, должен был существовать другой способ сыграть роль в том, что Вирджиния считала битвой правды против тирании. Она просто обязана была его найти.

Глава вторая

Час настал

Жарким днем   в конце августа 1940 года британский агент под прикрытием по имени Джордж Беллоуз работал в пыльном испанском приграничном городке Ируне, наблюдая за мельтешащим потоком пассажиров на станции. Испания находилась под властью другого фашистского диктатора, генералиссимуса Франко, и была полна сочувствующих нацистам и их осведомителей, но официально придерживалась нейтралитета в войне. Каждый день границу с Францией пересекали сотни или даже тысячи беженцев, некоторые из них могли иметь жизненно важную информацию о том, что происходило под пятой Третьего рейха. После вторжения Гитлера и эвакуации из Дюнкерка британская разведка потеряла практически все контакты с ближайшим континентальным соседом. Ее некогда разветвленная сеть агентов во Франции была разрушена: часть из них бежала, другая была убита либо признана ненадежной. Лондон теперь зависел от непредсказуемой воздушной разведки и отрывочных отчетов нейтральных дипломатов и репортеров, пытающихся получить информацию о действиях Гитлера и его союзников, – в те времена нацистское вторжение из-за Ла-Манша казалось неизбежным. Великобритания боролась за выживание, но делала это почти вслепую.

Взгляд Беллоуза привлекла эффектная американка, спрашивающая что-то в кассе под зловещими взорами огромных плакатов с портретами Гитлера, Муссолини и Франко. Заинтригованный, он подошел ближе и завел разговор с молодой женщиной, которая только что приехала из Франции и хотела сесть на поезд в Португалию, чтобы оттуда отправиться на корабле в Великобританию. Беллоуз представился коммивояжером, искушенным в области путешествий во время войны, и предложил помочь ей организовать безопасный проезд. Они разговорились, и Вирджиния рассказала внушающему доверие собеседнику свою необыкновенную историю (хотя, как всегда, она была избирательна в том, что сообщала). Беллоуз услышал рассказ о том, как она водила машину скорой помощи под обстрелами и как в одиночку путешествовала по Франции, расшатанной унизительной капитуляцией перед нацистской Германией: теперь страна была разделена на две части тщательно патрулируемой демаркационной линией, которая в целом следовала течению реки Луары. Вирджиния подробно рассказала, как быстро ухудшались условия на юге (в так называемой свободной, или неоккупированной, зоне[23]), номинально управляемом из Виши самопровозглашенным главой государства маршалом Петэном. Оккупированная зона (север и запад Франции) уже находилась под непосредственным контролем немцев, дислоцированных в Париже. Вирджиния гневно описывала комендантский час и нехватку продовольствия, массовые аресты и инцидент на заводе «Рено», когда рабочих, протестующих против условий труда, выстроили вдоль стены и расстреляли.

Слушая ее резкий и страстный рассказ, Беллоуз был поражен мужественными действиями Вирджинии под обстрелами, ее наблюдательностью и, прежде всего, ее безоговорочным желанием помочь французам дать отпор немцам. Доверившись интуиции, он принял самое важное решение в своей жизни, которому было суждено изменить ход войны во Франции. Прощаясь с Вирджинией, он дал ей номер телефона «друга» в Лондоне, который мог бы подыскать ей достойную новую роль, и настойчиво попросил позвонить ему по прибытии. И пусть Государственный департамент не оценил Вирджинию, Беллоуз знал, что только что столкнулся с исключительной силой.

Беллоуз не раскрыл никаких деталей, и, судя по ее заявлению на получение визы, Вирджиния предполагала, что в Англии она, скорее всего, снова будет водить машину скорой помощи. На самом деле номер, переданный Беллоузом, принадлежал Николасу Бодингтону, старшему офицеру независимой секции Франции, или Секции F, части новой и неоднозначной британской секретной службы. Управление специальных операций, или УСО, было создано 19 июля 1940 года, в день, когда Гитлер произнес триумфальную речь в Рейхстаге в Берлине, в которой кичился своими победами. В ответ Уинстон Черчилль лично приказал УСО «поджечь Европу» путем беспрецедентного саботажа, подрывной деятельности и шпионажа. Он хотел, чтобы агенты УСО – на самом деле больше члены спецподразделения, чем шпионы, – нашли способ зажечь пламя сопротивления, показать французам и другим оккупированным нациям, что они не одиноки, и подготовить их к восстанию против нацистских оккупантов. С помощью новой формы нерегулярной войны – еще точно не определенной и не проверенной – им нужно было подготовиться к тому далекому дню, когда Великобритания снова сможет высадить войска на континенте. И если эта новая военизированная версия «пятой колонны» и нарушала старые правила ведения международных конфликтов (включая кодексы поведения, звания и униформу), то лишь потому, что нацисты не оставили им выбора.

Черчилль считал, что для службы в УСО подходит человек, способный добиваться благородных целей разбойничьими методами. Неудивительно, что теперь, когда УСО исполнился месяц, возникли трудности с поиском людей, обладавших хитростью и смелостью, при этом готовых отправиться во Францию и остаться   без поддержки, если что-то пойдет не так. Никому и в голову не приходило рассматривать женщин в качестве кандидатов для такой почти самоубийственной работы. Тем не менее Беллоуз считал, что американка, которую он встретил на станции в Ируне, могла оказаться именно тем, кто нужен УСО.

Однако вскоре Вирджиния забыла о том номере телефона – хоть это и было для нее не характерно, она передумала. По прибытии в Лондон 1 сентября она решила, что не хочет заставлять мать беспокоиться еще больше; возможно, Вирджиния также сомневалась в том, что действительно сможет принести какую-то пользу. В американском посольстве в Лондоне она представилась бывшей сотрудницей Государственного департамента и попросила временную работу, пока ее не репатриировали. Вирджинии там были не слишком рады, ведь она раньше она уже увольнялась со службы. Правда, ее знание современной Франции оказалось бесценным, и она любезно написала подробный отчет о таких вопросах, как комендантский час, нехватка продовольствия и том, как, по ее мнению, «французы продолжали вести себя достойно, за исключением проституток» – они бессовестно якшались с немцами[24]. Государственный департамент, однако, больше внимания уделил ее лингвистическим способностям и навыкам набора текста. Военному атташе был нужен секретарь. Так что через две недели она уже снова была за пишущей машинкой.

Шли недели. Вирджиния почти не спала: Лондон находился под сокрушительными атаками «Большого Блица»[25]. Миссис Холл призывала дочь поторопиться с возвращением, и незадолго до Рождества Вирджиния, наконец, купила билет домой. Она думала, что он был положен ей как бывшему сотруднику Государственного департамента. Но оказалось, что Вирджиния опоздала. С момента ее отставки прошло больше года, и теперь она не имела права на официальный билет; а в военное время других было практически не найти. Неожиданно застряв в Лондоне без поддержки, она нашла в закромах номер, который ей дали в Ируне. На звонок ответил Николас Бодингтон, бывший парижский корреспондент London Evening Standard. Он пригласил ее в начале нового года на ужин со своей женой-американкой Элизабет в их шикарном отделанном белоснежной штукатуркой доме на Чарльз-стрит, 20 в Мэйфере, недалеко от того места, где остановилась сама Вирджиния.

Хотя большие круглые очки делали его похожим на ученого, известный своим полным отсутствием такта Бодингтон мог быть уклончивым и довольно противоречивым персонажем. Тем не менее, в тот суровый зимний вечер за плотными шторами он развлекал Вирджинию и подготавливал почву для дальнейших действий, подавая настолько изысканные блюда, насколько позволяли условия военного времени. Она понятия не имела о настоящей военной работе хозяина дома – как и о его раздражении из-за того, что Секция F не смогла внедрить ни одного агента после шести месяцев попыток, – но вскоре Вирджиния увлекла его разговорами о собственных планах. Теперь, когда не было возможности вернуться домой в Америку, она хотела обратно во Францию. Она рассказывала о своей поездке так беззаботно, как если бы они обсуждали отпуск. И, словно равнодушная к опасности и препятствиям, Вирджиния вспоминала, как у нее все получалось, вплоть до того момента, как она воспользовалась старыми связями в Государственном департаменте, чтобы ускорить подачу заявления на получение визы. Она описала свой маршрут через Барселону на севере Испании, когда она пересекала границу на поезде до Французской Ривьеры: якобы для помощи квакерам в работе с беженцами, но также чтобы, пользуясь случаем, написать репортаж для газет на родине. В конце концов, говорила Вирджиния восхищенному хозяину дома под конец ужина, как формально нейтральная американка она могла совершенно свободно поехать во Францию и открыто путешествовать по ней.

На следующий день, 15 января 1941 года, Бодингтон ранним утром поспешил к сверхсекретному офису УСО на Бейкер-стрит, 64 (улица, по совпадению ставшая известной как дом вымышленного детектива Шерлока Холмса[26]). Необычайно воодушевленный, он поднялся на трясущемся лифте на пятый этаж и продиктовал начальнику своей секции, известной среди других как Секция F, срочную записку. «Мне кажется, что даму, которую он рекомендовал, уроженку Балтимора, – сообщал он в Секцию F, – мы вполне могли бы использовать для нашей миссии. Мы могли бы обеспечить ее переезды туда и обратно и покрыть расходы на поездки в обмен на услуги, которые она могла бы нам оказать». Чем больше Бодингтон думал о Вирджинии, тем более исключительной казалась возможность, которую она предоставляла УСО. В то время управление находилось под сильным давлением: требовалось доказать целесообразность его существования, предпринимая конкретные действия. Поскольку Вирджиния была американкой, не было необходимости тайно переправлять ее по морю или высаживать с парашютом – такие операции до сих пор не удавались УСО. Ее акцент также не сочли проблемой, поскольку она могла действовать, представляясь американским журналистом; такое прикрытие объясняло и ее потребность путешествовать по стране и задавать вопросы.

Бодингтон был настолько уверен в потенциале идеи, что уже поручил капитану Стронгу из МИ-5 провести проверку на благонадежность – строгий процесс, известный тогда как «изучение личного дела» или ИЛД. ИЛД представляло собой поиск следов немецких связей в обширных хранилищах бумажных документов с перекрестными ссылками, которые заводились на потенциально подозрительных лиц любого рода. Это был затяжной процесс, и в Секции F быстро согласились, что найти Вирджинию было такой удачей, что больше ждать они не могут. Вирджинии предложили работу задолго до того, как 17 февраля в отношении нее наконец вынесли положительный вердикт. И на этот раз ей предлагали далеко не работу за печатной машинкой.

К счастью, для Вирджинии деньги не были основной мотивацией, поскольку предлагаемые 500 фунтов стерлингов в год были едва ли больше, чем ей платили во времена, когда она сидела за столом в Государственном департаменте. Но как могла Вирджиния, любительница приключений, сопротивляться отъезду во Францию в качестве секретного офицера связи (класса А), когда на другой чаше весов была бесперспективная работа и, как она считала, бесперспективная жизнь? Она будет первой женщиной-агентом и в принципе первым офицером связи в Секции F. Ее назначение на должность, которая предполагала координацию работы местных лидеров Сопротивления и будущих агентов УСО, было выдающимся актом веры в ее способности, которые так долго принижались или игнорировались. Вирджиния снова уволилась из Государственного департамента и 1 апреля 1941 года начала работу по подготовке к своей секретной миссии. Однако тогда никто еще до конца не понимал, что она будет из себя представлять.

А вот что стало ясно, так это то, что новый, особенно «неджентльменский» способ ведения войны УСО будет опираться в значительной степени на террор, который использовали против британцев ирландские республиканские военизированные формирования. Во время англо-ирландской войны 1919–1921 годов британцы стали свидетелями того, как регулярные войска могут быть побеждены враждебным населением, чью волю укрепили несколько решительных боевиков. Теперь ожидалось, что агенты УСО, включая Вирджинию, будут действовать так же, как эти ирландские террористические лидеры. Они будут вдохновлять, контролировать, помогать французам восстать против угнетателей, когда придет время, и безжалостно уничтожить тех, кто встанет у них на пути. Однако предстояло проделать много подготовительной работы, прежде чем у УСО появилась надежда разжечь то, что, по сути, было еще одной французской революцией.

Об открытой рекламе вакансий для такой подрывной деятельности, очевидно, не могло быть и речи – правительство никогда не упоминало УСО публично, а если бы их спросили, отрицало бы само его существование. Традиционно британские спецслужбы набирались из неглубокой прослойки юношей-аристократов, воспитанных на колониальных приключенческих романах. Но подобная приоритизация генеалогии перед интеллектом мало что могла противопоставить безжалостному варварству Третьего рейха. Оперативники МИ-6 привыкли выжидать и терпеливо собирать разведданные, избегая при этом прямых действий. Агенты УСО не могли себе этого позволить. Да, они будут наблюдать, но также будут вербовать и обучать партизанские отряды для агитации, распространения пропаганды и, в конечном счете, убийства и уничтожения. Как выразился один писатель, пишущий о разведке: если офицеры МИ-6 замечали, что вражеские войска переходят мост, они наблюдали за ними издалека и оценивали их количество, тогда как УСО просто взрывали мост. Шпионы старой школы были возмущены этим подходом, описывали его как «много стратегии, мало тактики» и, заклеймив его как «дилетантский, опасный и липовый», противились самой идее УСО.

Хью Далтон, задиристый лейбористский министр, которого Черчилль решил поставить во главе УСО, говорил, что поиски новобранцев нового типа, способных одновременно к нарушению правил и к «абсолютной секретности» с «фанатичным энтузиазмом», представляли большие трудности – впрочем, в этом не было ничего удивительного[27]. Закоренелых вояк, озабоченных больше письменными приказами, чинами и тем, что они называли «этикой», следовало не подпускать к этой работе, что и делали большинство министров Его Величества. Так, например, один из коллег по кабинету исключил глубоко верующего министра иностранных дел – католика лорда Галифакса – из совещаний УСО, потому что в нем не хватало того, что позволило бы «сделать из него гангстера»[28].

Однако положение Британии, готовившейся к вторжению всепобеждающего Гитлера, было таково, что сам Черчилль возлагал на УСО огромные надежды. Другие также видели в этом творческую, хотя и отчаянную альтернативу «изнурительным фронтовым столкновениям» Первой мировой войны. Возможно, хитрость и отвага могли бы помочь сломить власть нацистов, пока Великобритания усердно наращивала военную мощь, необходимую для возможного возвращения на континент. И хотя никто не мог предсказать, когда это случится, каждая следующая предполагаемая попытка высадки происходила именно во Франции (крупнейшей стране в Западной Европе), что делало ее ключевым театром военных действий в Европе. Однако до сих пор не было ни подробного плана, ни проверенной методики разжигания огня подобного сопротивления. Вирджиния присоединилась к команде-«аутсайдеру», первое время терпевшей сплошные неудачи. Морское судно, перевозившее трех агентов к северному побережью Франции, было вынуждено повернуть назад, столкнувшись с немецким конвоем. Еще один агент сел в самолет, чтобы десантироваться с парашютом, но в последнюю минуту испугался и отказался прыгать. Большинство новобранцев и до этого не доходили, в ужасе отказываясь от выполнения миссии, как только узнавали, чего от них хотят. Других забраковывали, признавая их психически нестабильными или неподходящими для такой работы. Даже в Лондоне Секция F насчитывала лишь восемь человек. Во всем УСО было десять телефонных линий.

Это была огромная авантюра во многих отношениях. Даже если Вирджиния благополучно доберется до Франции, сможет ли клерк из Балтимора выполнить поставленные задачи? Стоило ли вообще надеяться на «Свободную Францию», или Сопротивление было просто сказкой? Ранее Дальтон пообещал, что к концу 1940 года «земли в рабской неволе», захваченные Германией, «поднимут восстание, в результате которого нацистская оккупация растает, как снег весной»[29]. Конечно, этого не произошло. Например, один видный французский патриот после трех месяцев отчаянных попыток набрал не более пяти добровольцев для формирования лишь зачатка группы Сопротивления. Так была ли во Франции вообще какая-либо поддержка действий Британии? Смогут ли французы составить эффективные военизированные формирования, чтобы помочь британцам вести войну против фашизма, или они станут враждебно настроенными слугами Третьего рейха? Мог ли агент британцев продержаться во Франции достаточно долго, чтобы успеть передать важную информацию? У УСО просто не было ответов на эти вопросы.

Перспектива работы УСО в полевых условиях, конечно, внушала ужас. Так много людей отказывалось от службы, что УСО позже пришлось устроить «холодильник». Это был отдаленный загородный дом в дебрях Шотландии, где люди находились в принудительной изоляции до тех пор, пока знания, которые они почерпнули от УСО, не перестанут быть актуальными. По состоянию на июль 1941 года в Секции F обучалось всего десять человек, из которых Вирджиния была единственной женщиной. И единственным человеком с инвалидностью.

Тем не менее, в личном деле Вирджинии нет никакого упоминания о ее протезе. УСО, похоже, это совсем не беспокоило. Ее начальство уже знало, что она может водить машину по ее опыту работы в рядах французской скорой помощи. Когда ее спрашивали, может ли она ездить верхом на лошади, управлять морским судном, стрелять, карабкаться по горам, кататься на лыжах или велосипеде – ответ всегда был один: да, да, да, да, да, да. Правда, она призналась, что не может боксировать, и, что немаловажно для секретного агента, бегать[30]. Но главным для Вирджинии было то, что впервые с момента несчастного случая ее физические ограничения не были определяющим фактором. Она не собиралась сдаваться.

Тем не менее, к большому разочарованию Вирджинии, ее отъезд продолжал откладываться по разным причинам. Создавалось впечатление, что Государственный департамент (почти наверняка не зная об истинной цели ее поездки во Францию) намеренно удерживал ее даже сейчас, отказывая своему посольству в Лондоне в помощи в оформлении ее виз на том основании, что «мисс Холл не требуется никакой особой поддержки»[31]. Не желая продвигать ее в своих рядах, чиновники Госдепартамента, похоже, так же неодобрительно относились к ее попыткам построить карьеру где-либо еще. Возможно, ее имя было как-то отмечено в документах, поскольку ранее, перед подачей заявления о поступлении на дипломатическую службу, она просила об особом отношении.

Тем временем, в мае 1941 года УСО наконец-то успешно десантировало во Францию   двух агентов, оба были французского происхождения. Аристократ Пьер де Вомекур (или Лукас) был первым в УСО организатором сети, а Жорж Беге – его первым оператором беспроводной связи и, следовательно, его единственным каналом связи с Францией (жизненно важным для отправки разведданных и получения приказов). Оба в дальнейшем станут во всех отношениях выдающимися офицерами, но они вдвоем едва ли могли покрыть всю страну площадью 250 000 квадратных миль[32]. Присутствие Вирджинии было важнее, чем когда-либо, но теперь возникли проблемы с ее журналистским прикрытием. УСО использовали посредника, чтобы обратиться к Ральфу Ингерсоллу, владельцу американского журнала PM, с просьбой взять ее в качестве внештатного репортера. «Мы не просим от мисс Холл чего-то большего, чем держать глаза и уши открытыми»[33], – сказали Ингерсоллу. Он ответил отказом. УСО больше повезло с «чрезвычайно приятным человеком» Джорджем Бэкером, издателем «Нью-Йорк пост», который согласился устроить Вирджинию аккредитованным корреспондентом. Как радостно докладывал один оперативник УСО, Бэкер «очевидно знал» о «скрытых мотивах»[34], хотя и талантливо делал вид, что это не так.

Как всегда случалось с Вирджинией, были и другие препятствия. Кабинет Черчилля запретил женщинам любую военную службу на передовой. Правительственные юристы говорили, что женщины особенно уязвимы в случае попадания в плен, поскольку они не считаются комбатантами и, следовательно, не защищены международными законами о ведении войны. Внутри самого УСО также были широко распространены старомодные взгляды. На всех уровнях существовала «значительная враждебность»[35] к идее о женщине в какой-либо роли, кроме вспомогательной, вроде дешифровщицы, машинистки или курьера. Вирджиния к тому же была американкой: заслуживала ли она доверия? Стандартной политикой разведки была вербовка только британских граждан. Соединенные Штаты тогда, до событий Перл-Харбора, даже не находились в состоянии войны с Германией и были подозрительно дружелюбны в отношении режима Виши, который оказался глубоко враждебным по отношению к Британии. «Я поднимал этот вопрос на встрече с СД [главой УСО] и соответствующими Секциями, и я не считаю, что она подходит на роль агента разведки»[36], – заявил старший сотрудник службы безопасности через несколько дней после того, как Вирджиния поступила на службу. В какой-то момент казалось, что инвалидность – единственное, что не играет против нее.

В конце концов, сторонники Вирджинии одержали победу, убедив сомневающихся, что национальность новобранцев не имеет значения, если они верны антифашистскому делу и британским военным целям. УСО волей-неволей должно быть многонациональным; там не могло быть места национализму. И во времена, когда необходимость внедрить агентов во Францию   была столь острой, на тот факт, что одним из очень немногих вероятных кандидатов была женщина, следовало смотреть сквозь пальцы. Действительно, находясь в отчаянном положении, в УСО решили, что Управление «должно и будет готово работать с любым: мужчиной, женщиной или учреждением, будь то католики или масоны, троцкисты или либералы, синдикалисты или капиталисты, рационалисты или шовинисты, радикалы или консерваторы, сталинисты или анархисты, евреи или неевреи, если это поможет победить нацистов»[37].

Эта отчаянная срочность поспособствовала прорыву. В подлинном стиле УСО все старые методички были забыты. Миссию Вирджинии определили как «установление связей и разведывательная деятельность в Вишистской Франции». Несмотря на это, ей не было присвоено соответствующего заданию воинского звания, как это обычно происходило, – возможно, из-за инвалидности, которая помешала бы ей пройти предварительный медицинский осмотр. Это досадное упущение будет преследовать ее до конца войны, но пока просто «мисс Холл» было приказано «докладывать в целом об условиях работы» и помогать другим агентам, следующим за ней. Теперь наконец-то можно было начинать то, что в УСО называли «спецподготовкой».

Несмотря на широкий размах миссии, вводный инструктаж был довольно поверхностным и не имел ничего общего с обширной подготовкой, которую проходили новобранцы в дальнейшем. За несколько дней на тщательно охраняемой современной вилле, запрятанной в Нью-Форесте к северу от Борнмута, она изучила основы шифрования, методов ведения тайных операций и безопасности: как распространять пробританскую пропаганду; как использовать в полевых условиях только псевдонимы или кодовые имена; как «выглядеть нормально и обычно», делая «ненормальные и необычные вещи»[38]. За долгие дни обучения, которые начинались в шесть утра и заканчивались поздно вечером, она научилась замечать слежку (быть начеку) и уходить от преследования (запутывать следы). Она научилась понимать, когда нужно сменить адрес, как делать секретные чернила (моча прекрасно проявляется при нагревании) и даже как скрыть свою личность (изменить характерные смех, жесты и манеру поведения). Ей показали, как запечатывать документы в микроформе (эквивалент девяти листов бумаги формата А4) в крошечные контейнеры и прятать микрофильмы в пупке или прямой кишке, – или, как она потом сама обнаружила, в удобную маленькую прорезь в металлических каблуках ее туфель. Ее научили просматривать папки и обыскивать стол, не оставляя следов, восстанавливая даже пыль на гладкой поверхности, и бесшумно подходить к охраняемому дому. Взламывать замки ее учил специально приглашенный бывший вор. Вероятно, сотрудники, одетые в немецкую униформу, провели с ней стандартную имитацию допроса в гестапо, или Verhör, разбудив ее посреди ночи прикладами винтовок и светя в лицо фонарями с криками: «Raus, Du Schweinehund!»[39].

Она, конечно, уже знала, как обращаться с оружием, но теперь ей предстояло научиться использовать его в гневе. Может быть, ей разрешили тренироваться на стрельбище под офисами на Бейкер-стрит в стиле Джеймса Бонда. (Хотя в 1941 году в Британии был такой недостаток боеприпасов, что, возможно, ей разрешалось только заряжать и разряжать свой любимый стен вместо того, чтобы из него стрелять. Большинству стажеров и вовсе приходилось практиковаться с «ужасным старым Томми-ганом»[40].) Ее обучили стрельбе из различного оружия, имеющегося в распоряжении УСО, хотя большинству агентов, включая, вероятно, и Вирджинию, в первую очередь были выданы револьверы кольт 45-го калибра, которые было легко спрятать. Но из-за почти полного отсутствия новейших разведывательных данных об условиях во Франции ни одна из этих тренировок не могла по-настоящему подготовить агентов к реальным опасностям в полевых условиях. Практически единственным источником карт, например, был старый путеводитель «Мишлен» от лондонского туристического агентства.

По словам другого агента Фрэнсиса Каммартса, сотрудники УСО «просто наугад выбирали, чему нас научить». «Они пытались научить нас чему-то, чего сами не знали». Действительно, практически ничего не было известно о том, как создавать сети Сопротивления с нуля в чужой стране в тылу врага, потому что никто никогда на практике этого не делал. В прошлом журналисты и бизнесмены, к тому же граждане островного государства, которое почти тысячелетие не подвергалось никакому вторжению, штабные офицеры УСО в Лондоне просто не могли представить, насколько безжалостным может быть оккупант. «Сначала, должен признаться, все мы воспринимали это все как игру, – вспоминал один из первых агентов, который быстро понял, как ошибался. – Серьезную, смертельную, но все же игру. Было весело и азартно, нас ждали приключения»[41]. Но немцы никогда игрой это не считали, и Вирджиния должна была стать первопроходцем в совершенно новом типе ведения войны; любитель и импровизатор, выступающий против профессиональной жестокости гестапо и полиции Виши. Никаких записей о том, как она показывала себя на тренировках, не осталось или, возможно, никогда и не было сделано. Принято было считать, что в полевых условиях она либо быстро научится, либо умрет. В любом случае большинство ее коллег считали, что женщины просто неспособны на такую   сложную и опасную работу. Она должна была выжить и доказать, что они ошибались.

Заключительный брифинг Вирджинии состоялся в квартире Секции F по адресу Орчард-корт 6, сразу за универмагом «Селфридж», в Портман-сквер. Бывший швейцар парижского отделения Национального Вестминстерского банка мистер Парк, сверкнув золотыми зубами, в устланном толстым ковром коридоре приветствовал Вирджинию ее оперативным именем Жермен Ле Контр. Хотя квартира была роскошно обставлена, агенты часто говорили, что в воспоминаниях о последних днях в Лондоне у них осталась удивительно мрачная комната с черной ванной, черной плиткой и черным умывальником с блестящими хромированными кранами.

Руководитель Вирджинии в УСО поручил ей сказать матери, что она едет «куда-то в Европу». Затем ее проинструктировали, когда и как она может воспользоваться правом на убийство (или, говоря языком УСО, «несчастный случай»[42]). Ее предпочтительным методом было использование одного из препаратов, поставляемых лабораториями УСО. Те самые, по ее выражению, таблетки были, вероятно, L, или Lethal – они содержали крошечные резиновые шарики, в которых был цианистый калий, и также предназначались для ее собственного использования в случае пыток, которых она больше не могла выносить. Их оболочка была нерастворимой, и, если подержать такую таблетку во рту и проглотить, она могла пройти через кишечник, не причинив вреда. Но если разжевать или разорвать капсулу и добавить содержимое в пищу, яд приводил к смерти в течение 45 секунд. В соответствии с собственной моралью УСО – той, что отличала их деятельность от терроризма, – Вирджинии было приказано убивать только тогда, когда ее собственная безопасность или безопасность ее товарищей находились под непосредственной угрозой. По словам экспертов УСО, первое «устранение» должно было стать для нее самым сложным.

Еще один вид таблеток вызывал высокую температуру и другие симптомы брюшного тифа. Такая таблетка могла пригодиться в случае, если для плана требовалось попасть в больницу. К-таблетки на основе морфина помогли бы вырубить, скажем, охранника на четыре часа. Однако наиболее широко использовались горькие синие таблетки, содержащие бензедрин или амфетамин. Сон в полевых условиях был роскошью, а ошибки, совершенные из-за усталости, часто были фатальными. Большинство брали с собой пару десятков таких таблеток и быстро просили еще. Наконец готовая к отплытию, в субботу 23 августа 1941 года Вирджиния оставила свою прежнюю жизнь и, не оглядываясь, направилась к кораблю, плывущему в Лиссабон, – вперед в неизвестность.

Никто в Лондоне не давал агенту 3844 более 50 % вероятности выжить хотя бы в первые несколько дней. При всех выдающихся качествах Вирджинии, отправить одноногого тридцатипятилетнего клерка без четкого плана во Францию в разгар войны было почти безумной авантюрой. Миссия под кодовым названием «Операция Геолог-5» должна была обернуться для нее мучительным страхом под постоянной угрозой ужасной смерти. Во Франции ее никто не ждал, не было там и готовой сети, к которой она могла бы присоединиться. Но она могла – и даже была должна – совершить целый ряд преступлений, от актов диверсии до убийства. Чтобы выжить, ей необходимо было в совершенстве освоить правила ведения двойной жизни и любой ценой избежать поимки. Инвалидность могла сыграть ей на руку – поскольку женщина-инвалид была бы последней, кого бы заподозрили в шпионаже, – но в то же время привлекала к ней внимание. Без сомнения, мыслями она не раз возвращалась к своей борьбе со смертью в Измире, пытаясь понять, сможет ли еще раз бросить вызов судьбе.

И вот, спустя два года после начала войны, она решительно вошла в маленький скромный отель «Де ля Пэ» в Виши, столице неоккупированной зоны. Сопровождаемая десятком пар глаз, следивших за статной рыжеволосой новой постоялицей с аристократической осанкой, она поднималась по ступенькам в вестибюль. Удушающий зной после долгой летней засухи окутывал провинциальный курорт. Вдали зловеще гремели грозы, но это не пугало целые армии осведомителей. Любой человек, хоть как-то выделяющийся из толпы, был легкой мишенью для доноса немцам или их вишистским прислужникам. Финансовое вознаграждение за это было весьма щедрым.

На следующий день, 4 сентября 1941 года, Вирджиния зарегистрировалась в жандармерии как гражданка США под своим настоящим именем, указав, что является специальным корреспондентом «Нью-Йорк пост». В качестве доказательства она указала тот факт, что уже отправила материал по телеграфу «Вестерн Юнион» под заголовком «ЭКСКЛЮЗИВ: ТУАЛЕТНЫЕ ОФИСЫ В ВИШИ: Репортер считает столицу переполненной». Эта публикация стала хорошим показателем ее спокойствия и эффективной работы и была радостно встречена на Бейкер-стрит. Вирджиния не только пережила свои первые дни в стране, но и уже установила контакт. Наконец-то установилась связь с сердцем Франции после столь долгого молчания.

В статье Вирджиния рассуждала о том, как администрация Петэна присваивала себе каждый сантиметр пространства в новом штабном городе, включая ванные комнаты в отелях. Но что поразило Лондон, так это ее репортаж о нехватке такси и о том, как ее недавно полученная продовольственная книжка позволяла ей есть только десять унций мяса в неделю и десять унций хлеба в день[43], – никакого риса, спагетти или шоколада. «Я еще ни разу не видела масла. Молока недостаточно, [а] женщины больше не имеют права покупать сигареты», – писала Вирджиния. Эти клочки информации могли иметь жизненно важное значение, и первоначально Лондон больше всего нуждался именно в таких разведданных: Управление готовилось посылать во Францию все больше агентов[44]. Так, например, один оперативник провалился из-за того, что не знал, что во французских кафе продают алкоголь не каждый день, а через день. Это незнание сразу же выявило в нем самозванца, и ему пришлось бежать, спасая свою жизнь, пока владелец кафе вызывал полицию. Поскольку письма подвергались цензуре и немцы прослушивали телефонные разговоры, Вирджиния была ограничена в том, что она могла безопасно сообщать своим кураторам в опубликованных статьях. Некоторые из них содержали заранее согласованные кодовые слова, но в основном она излагала свои мысли en clair, то есть открытым текстом. Она предупредила Бейкер-стрит, что даже семейные открытки, пересылаемые через демаркационную линию, регулярно просматриваются. Ей удалось это с помощью внешне невинной фразы о том, что «не стоит в деталях писать [о себе] или высказывать какие-либо недовольства»[45]. У Лондона не было прямого способа связаться с ней.

Журналистский статус Вирджинии был ее единственной защитой от «садистского и преступного гения»[46] гестапо, члены которого всегда были где-то рядом, даже в так называемой свободной зоне – обычно, правда, одетые в штатское. Так что приоритетом Вирджинии в первые несколько дней оставалось создание прикрытия. Сочетая блаженную улыбку с искренней любовью к Франции и взывая к патриотизму и гордости, она входила в доверие к высокопоставленным чиновникам и полицейским Виши – вскоре они уже ели у нее с руки. Со временем некоторые из них будут рисковать своим положением, чтобы спасти ее жизнь и помочь защитить многих других. Как заметил один историк, «она, кажется, совершенно очаровывала всех, кто ее знал»[47].

Вирджиния также представилась американскому послу, адмиралу Уильяму Лихи, но он оказался более устойчивым к ее чарам. Американский изоляционизм все еще оставался грозной силой, и Вашингтон признавал тоталитарный режим Петэна, несмотря на его очевидные симпатии к нацистам. Действительно, президент Рузвельт вернул одного из своих старых друзей из отставки для помощи в урегулировании отношений с Виши – отчасти потому, что был обеспокоен тем, что Франция может каким-то образом помочь странам «оси» победить Британию. Америка уже отправила Франции продовольствие и другую помощь, чтобы попытаться отлучить их от поддержки Германии и завоевать лояльность. Таким образом, Лихи, который был настолько пунктуален, что магазин чемоданов неподалеку сверял часы по его перемещениям, считал своей первостепенной обязанностью поддерживать вежливые отношения с маршалом. Эти отношения сохранились, даже когда правительство Виши переняло некоторые из худших эксцессов нацистской идеологии под знаменем «Нового порядка»[48] для Франции. Репрессии Петэна в отношении евреев, или «иммигрантов», как он их называл (которым он к тому моменту уже запретил обучаться в университетах и занимать целый ряд важнейших должностей), иногда были более драконовскими, чем гитлеровские. Некоторые из более либеральных коллег Лихи были обеспокоены тем, что его «сочувствие к режиму Виши часто казалось более теплым, чем того требовали соображения дипломатической и стратегической целесообразности»[49].

Лихи ясно дал понять, что не хочет, чтобы его сотрудники – или другие американцы – участвовали в какой-либо шпионской деятельности в случае, если это испортит его тщательно спланированную дипломатическую хореографию. Он уже заметил независимую и пытливую «корреспондентку» в преимущественно мужском коллективе журналистов и вскоре затаил подозрения. Было ясно, что она ловко располагает к себе ключевых лиц французского чиновничьего госаппарата и получает от них гораздо больше информации, чем ее коллеги. Сюзанна Бертильон, главный цензор иностранной прессы в Министерстве информации Вишистской Франции, была как раз одной из тех, кто с самого начала изо всех сил старался помочь Вирджинии. В этой иностранке было что-то такое, что вызывало доверие Бертильон, и они стали друзьями. Ярая голлистка, Бертильон не только избегала цензурирования статей Вирджинии, но и создала сеть из девяти десятков контактов по всей Франции (включающую мэров, фермеров и промышленников), еженедельно снабжая американку критически важной для британской военной политики информацией. Таким образом Вирджиния смогла отправить разведданные о местонахождении складов боеприпасов и горючего, передвижении немецких войск, промышленном производстве и строящейся нацистской базе подводных лодок в Марселе, которая позже была разрушена бомбами союзников[50]. Действительно, Вирджиния теперь была настолько хорошо осведомлена о состоянии Франции во время войны, что сотрудники Лихи также предположили, что она работает на британскую разведку. Вскоре она убедила некоторых из них помочь ей, несмотря на то, что они рисковали своей карьерой и должны были быть крайне осторожны, действуя за спиной посла. Наиболее видной фигурой из них был американский атташе по вопросам обороны Роберт Шоу, который втайне от своего руководителя контактировал с первыми участниками движения Сопротивления. Позже появились доказательства непосредственного участия в этом и афроамериканского чиновника по имени Джонни Николас, что было крайне нехарактерно для того времени[51]. Более чем вероятно, что они встречались с глазу на глаз, но записей о встречах с Вирджинией по понятной причине нет. Это было в высшей степени смело с его стороны, поскольку в случае возникновения проблем на тот момент не было доступно ни конспиративных помещений, ни поддельных паспортов. Нацисты питали патологическую ненависть к чернокожим, бывшим в то время все еще сравнительной редкостью в Европе. Всякий раз, когда нацисты брали под свой контроль территорию, они пытались собрать всех чернокожих людей с целью убить[52].

Несмотря на прогресс в установлении контактов, Вирджиния в первые дни столкнулась с огромными препятствиями. Вскоре она обнаружила, что Виши, выцветший курортный городок с опереточной атмосферой, был слишком мал и тесен, чтобы вести в нем полноценную двойную жизнь репортера и шпиона. Несмотря на лояльность Лихи в отношении французского режима, его посольство находилось «под постоянным наблюдением»[53]. Город и в самом деле кишел агентами гестапо под прикрытием – и они становились все более хищными. Так называемая свободная зона, возможно, и избежала массовой нацистской оккупации, но, как выразился один историк, находилась «под твердым контролем Германии»[54]. К тому времени Петэну было уже 85 лет, и он был дряхлым стариком. Его поддерживали в тонусе утренние инъекции амфетаминов и, когда они прекращали действовать во второй половине дня, до маршала часто было трудно достучаться – а иногда он просто терял связь с реальностью. Однако Петэна все еще почитали, несмотря на то, что он шокировал многих сторонников по всей Франции своим рукопожатием с Гитлером в Монтуаре, к югу от Парижа, в октябре 1940 года и поддержкой сотрудничества с нацистами. Вопреки ожиданиям, его действия многих убедили в том, что сопротивление немцам равнозначно совершению преступления. Значительная часть населения считала маршала одним из последних воплощений французской чести; идти против героя Первой мировой войны для большей части нации, все еще ошеломленной скоростью и позором капитуляции, было равносильно государственной измене. На юге его считали последним оплотом защиты от полномасштабной немецкой оккупации (и в не меньшей мере от внушающих ужас красных в СССР). Поражение открывало для него возможность получить власть, к которой он так долго стремился. Фотографии Петэна были расклеены на стенах школ и в витринах магазинов; его изображения печатали на монетах и марках.

Столкнувшись с таким могущественным культом личности вкупе с жесткой цензурой независимой прессы, Вирджиния с тревогой обнаружила, что желающих снова присоединиться к борьбе почти нет. Петэн, ниспровергающий наследие французских героев вроде Жанны д’Арк или Наполеона, убедил французов, или, по крайней мере, позволил им поверить, что честь можно найти и в поражении. Он не терпел возражений против своего союза с немцами или отказа от демократии; его репрессии против внутренних врагов приводились в исполнение путем арестов, интернирования и, при необходимости, деятельностью карательных отрядов. Оппозиция все еще оставалась раздробленной и слабой. Ни одна крупная политическая партия не выступила единым фронтом против роспуска парламента или за сопротивление немцам – и теперь от них вовсе избавились. Один префект департамента Эр и Луар, Жан Мулен, перерезал себе горло, пытаясь покончить с собой, – под пытками его вынуждали подписать прогерманскую декларацию. Однако в то время это был лишь единичный случай. Бригадный генерал и бывший заместитель министра обороны по имени Шарль де Голль также имел смелость заявить, что не принимает капитуляцию. Он пригласил тех из своих соотечественников, кто был с ним солидарен, присоединиться к нему в борьбе. «Что бы ни случилось, – заявил он дрожащим голосом 18 июня 1940 года в эфире «Би-би-си» из Лондона, где он находился в изгнании, – пламя французского сопротивления не должно и не будет гаснуть». Петэн ожидаемо ответил заочным судом над де Голлем, где тот был признан виновным в измене и приговорен к смертной казни. Призыв де Голля в любом случае остался неуслышанным, и большинство французов просто приняли цену поражения. Какой смысл для Вирджинии был в этих обстоятельствах проповедовать идею Сопротивления?

Через месяц Вирджиния перебралась в область, которую она считала более многообещающей, в город Лион, расположенный в семидесяти милях[55] к юго-востоку и вне поля зрения посла Лихи. Буржуазный фасад Лиона противоречил его бунтарскому прошлому и тому, что считали началом его мятежного будущего. Ремесленные гильдии Лиона в тринадцатом веке подняли восстание против духовенства, а во время революции 1789 года жители города протестовали против якобинцев в Париже. С тех пор там процветали тайные общества вроде масонских, но для посторонних город все еще оставался загадкой.

Близость Лиона к границе с нейтральной Швейцарией (всего восемьдесят миль к востоку) также могла открыть новый канал для коммуникаций, поскольку Вирджиния осталась без оператора беспроводной связи. Драматическая топография и запутанная планировка города определили будущее Лиона как колыбели подпольного движения. Разделенный на отдельные районы центр города представлял собой полуостров, омываемый двумя реками, Роной и Соной, которые были пересечены семнадцатью мостами и окружены лесистыми холмами. За площадью Терро с ратушей семнадцатого века находились холмы Круа-Русс. Сотни крутых каменных ступеней вели к Старому Лиону с его непроходимой сетью трабулей – пешеходных проходов, соединяющих здания и улицы, – «очень похожих на расположившуюся поверх земли канализационную систему, и почти столь же грязных и зловонных»[56]. Как обнаружили в гестапо, только местные жители знали, как не заблудиться в этом лабиринте. За городом же тянулись обширные равнины с заливными лугами, идеально подходящими для будущей заброски агентов-парашютистов и необходимых припасов.

До Вирджинии дошли слухи, что несколько необычайно смелых лионцев собирались в прокуренных бушонах, знаменитых маленьких уютных бистро, обсуждая планы и вынашивая заговор. Некоторые из них публиковали, используя крошечные примитивные прессы, первые экспериментальные антинацистские трактаты, такие как Les Petites Ailes de France («Маленькие крылья Франции») и Le Coq Enchainé («Петух в цепях»). Была горстка тех, кто «предпочел смерть принятию немецкого господства»[57], и их сила духа постепенно начинала вдохновлять остальных на пересмотр позиции малодушного конформизма. Тот факт, что более миллиона французских мужей, сыновей и братьев до сих пор не вернулись домой из лагерей для военнопленных в Германии, вызывал тихий, но уже обжигающий гнев. Группы лионцев также были возмущены призывами «Нового порядка» стать лучшими христианами, солдатами или послушными женами. Они отвергали обещания Петэна избавить Францию   от Третьей республики, которая ознаменовала собой исключительный расцвет литературы и искусства, – маршал осудил ее как «кишащую гомосексуалистами и женщинами». Лионцы чувствовали себя преданными, когда он стремился разрушить идеи Liberté, Egalité, Fraternité («Свобода, Равенство, Братство») времен Французской революции и заменить их лозунгом Travail, Famille, Patrie («Работа, Семья, Родина») нового État Français («Французского государства»). В ряду французских коммунистов волнения приняли особенно острый характер после того, как в июне Рейх атаковал Советский Союз, нарушив пакт о ненападении.

Таким образом, впервые после перемирия, по целому ряду различных причин, на улицах Лиона среди торговцев, врачей, рабочих, железнодорожников и промышленников начались перешептывания. Но что бы ни зрело в душах лионцев, до этого момента никто не мог присоединиться к Сопротивлению, потому что такой организации просто не существовало. Не было никакого плана, спускаемого сверху, а членами общества становились случайно познакомившись с нужным человеком. Велось больше разговоров, чем действий; не было ни оружия, ни взрывчатых веществ, ни навыков их использования. Помощь из Лондона оставалась недоступной; надежная информация тоже была неуловима, потому что пропаганда Виши о ходе войны давно заглушила настоящие новости. А в ситуации постоянной угрозы доносов соседей, коллег или даже семьи в воздухе царила атмосфера всеобщего подозрения.

Когда Вирджиния прибыла на железнодорожный вокзал Лион-Перраш, ее занимали более насущные заботы. Город был переполнен. Около двухсот тысяч беженцев, спасающихся от нацистских преследований на севере, ринулись в город с населением 570 000 человек. Все гостиницы и пансионы готовы были лопнуть, не было свободных для съема квартир; и друзей, к которым можно было бы обратиться, у Вирджинии тоже не было. Некоторое время спустя, измученная, она плелась вверх по покрытому зеленью склону холма, возвышающегося над рекой Сона, в Ла-Мюлатьер, где постучалась в двери монастыря Святой Елизаветы. К счастью, сестры, жившие в уединении и не привыкшие к посетителям, сжалились и предложили ей постель в крошечной комнате в башне, где Вирджиния была «предоставлена лишь сильному северному ветру»[58]. Единственным условием было то, что она должна была возвращаться к 6:30 вечера, когда запирали ворота, – она признавалась, что все это было для нее «безусловно непривычно» по сравнению с пьянящей довоенной жизнью, полной вечеринок, в Париже. Монахини в «причудливых головных уборах – белых голландских шапочках с крыльями» – кормили ее продуктами с собственной фермы. Несмотря на отречение от земного мира, они стали для нее не только первым приютом в Лионе, но и первыми завербованными агентами. Благодаря нестандартному мышлению Вирджинии Секция F тогда получила одну из лучших конспиративных квартир в Вишистской Франции.

Однако, как только появилась возможность, она забронировала номер в отеле «Гранд Нувель» на улице Гроле, чтобы быть ближе к центру города. Отель идеально подходил в качестве ее КП – или poste de commande, командного пункта: он имел несколько входов (возможность быстро уйти при необходимости); располагался близко к остановке трамвая № 3 (удобство передвижения); а главное, был недалеко от американского консульства на Биржевой площади. Вирджиния зарегистрировалась как Бриджит Леконтр, предъявив свои подготовленные УСО поддельные документы. Они были напечатаны дружественным фальсификатором на Кингстонской объездной дороге в юго-западном Лондоне (еще один контакт УСО), а затем проштампованы и помяты так, чтобы не выглядеть новыми. Бриджит быстро вошла в привычный ритм, покидая номер рано утром и возвращаясь в шесть вечера, чтобы выпить бокал вина в баре и прочесть сообщения, оставленные ей на стойке регистрации.

Затем она иногда ужинала в маленьком ресторанчике рядом с отелем, где patron, грек, закупавшийся на черном рынке, относился к хорошенькой девушке «как к любимой дочери». Он отказывался брать у нее талоны на питание, но угощал макаронами, ее любимым аперитивом из джина с вермутом и даже дорогими английскими сигаретами, несмотря на запрет женщинам покупать что-либо для курения[59]. Он стал еще одним из ее первых завербованных агентов.

Она старалась глубже проникнуть в американское консульство, посещая его почти каждый день в качестве корреспондента «Нью-Йорк пост» под своим настоящим именем. Однако рыжие локоны мисс Холл из Виши исчезли. Она научилась быть менее заметной, чем яркая фигура, привлекшая внимание Джорджа Беллоуза в Испании. Вирджиния перекрасила волосы в светло-каштановый цвет и теперь собирала их в тугой пучок, выделявший ее «аристократичные черты лица» и «изумительно спокойные глаза», которые «сверкали в дружественной обстановке»[60].

Она также сменила свой довоенный парижский гардероб, отказавшись от того яркого образа, который немецкая пропаганда называла virago juive et bolchévique («мужеподобная еврейка и большевичка»[61]), в пользу спокойных твидовых костюмов мелкой буржуазии. О ее любимых брюках теперь не могло быть и речи: если в Виши их считали одной из причин довоенной женской эмансипации, идеи которой покорили Вирджинию в Париже; то петэнисты приравнивали ношение брюк к опасной «моральной распущенности»[62]. Теперь эти свободы были утрачены, и в новое нелиберальное время женщины одевались скромно, чтобы избежать внимания со стороны французской полиции или немецких хозяев. Плюсом было то, что в первые месяцы подобные устаревшие взгляды означали: большинство мужчин не могли и представить себе, что женщины могут принимать активное участие в подрывной деятельности.

Вспомнив школьные времена и свою любовь к театру и переодеванию, Вирджиния научилась менять свою внешность за считанные минуты в зависимости от того, с кем она встречалась. Вирджиния меняла прически, носила широкополые шляпы, надевала очки, меняла макияж, скрывала руки различными перчатками и даже вставляла в рот кусочки резины, чтобы щеки казались больше. Все это работало на удивление хорошо. С помощью этой небольшой импровизации в течение дня она могла превратиться в трех или четырех разных женщин – Бриджит, Вирджинию, Мари или Жермен. Всегда в движении, всегда меняющаяся, Вирджиния была практически неуловима.

На Биржевой площади американский вице-консул Джордж Уиттингхилл тепло принял ее (как Вирджинию). Хотя он и должен был оставаться внешне нейтральным, она быстро и правильно оценила симпатии Уиттингхилла и завербовала его в качестве одного из своих самых важных помощников. Вскоре они вместе нашли надежный способ передавать ее сообщения через дипломатическую почту из Франции в американское посольство в столице Швейцарии Берне. Из Берна военный атташе полковник Легге, считавший Вирджинию «отличным человеком и очень надежным работником»[63], добросовестно отправлял отчеты в Лондон. Ответные письма и деньги с Бейкер-стрит в Лион он пересылал в запечатанных конвертах с пометкой «Лев для Мари» (Лев – кодовое имя Уиттингхилла). Теперь у Вирджинии был очень надежный – хоть и не быстрый – канал связи.

Но кто ей действительно был нужен, так это оператор беспроводной связи. Без мгновенной связи, например, было практически невозможно тщательно подготовить выброску с парашютом новых агентов или припасов. До сих пор УСО удалось отправить в свободную зону только двух работающих радистов. Первый – Беге, вышедший на поле боя в мае 1941 года, – был перегружен работой и монополизирован Лукасом почти в двухстах милях от Шатору. Другой оператор свободной зоны, Гилберт Турк под кодовым именем Кристоф, был заброшен с парашютом в августе, но, потеряв сознание при приземлении, сразу же был арестован и заключен в тюрьму французской полицией. Его будущее не предвещало ничего хорошего, пока не стало известно о его «удивительном побеге» благодаря таинственному вмешательству верховного командования Виши, что стало первым намеком на грядущую ликвидацию УСО.

Сентябрь 1941 года был напряженным месяцем для УСО, которое быстро наращивало размах операций во Франции. Вирджиния готовилась установить контакт с дюжиной или около того новых агентов Секции F, десантирующихся с парашютом или прибывающих по морю через средиземноморское побережье. Среди заброшенных с парашютом агентов были Жорж Ланжелан, бывший корреспондент «Нью-Йорк таймс»; Майкл Тротобас, харизматичный молодой шеф-повар из Англии; Виктор Герсон, или Вик, еврейский бизнесмен, торгующий текстилем; и в высшей степени храбрый инженер из Ланкашира Бен Кауберн. 19 сентября на борт переоборудованного грузового судна прибыли еще несколько человек из Секции F, в том числе Жорж Дюбуден, или Ален, который направился в Лион, чтобы присоединиться к Вирджинии; и Фрэнсис Басен, или Олив, оставшийся на Ривьере.

Пока Вирджиния обустраивалась в отеле «Гранд Нувель» в Лионе, лунной ночью в пятницу, 10 октября, рядом с Бержераком в Дордони были выброшены еще четыре человека вместе с первым воздушным грузом УСО с деньгами, взрывчаткой и оружием. Одна высадка привлекла особое внимание Вирджинии: лейтенант Жан-Филипп Ле Харивель получил приказ отправиться в Лион, чтобы выступить в роли ее радиста. Его и других встречал приветственный комитет во главе с бывшим депутатом-социалистом Жаном Пьер-Блохом и его женой Габи, которые поспешили спрятать материалы и увезти агентов на конспиративную квартиру. Но одного новичка найти не удалось. В суматохе он сбился с курса на четыре мили вместе с большей частью припасов и упал без сознания на скалу. Когда на следующее утро полиция Виши забрала его, они обнаружили в его кармане клочок бумаги, который Лондон по неосторожности давал всем своим агентам. Это была карта, показывающая местонахождение конспиративной локации УСО в Марселе, где сейчас скрывался Кристоф, – закрытой резиденции, спрятанной за большим зеленым садом, под названием Вилла де Буа. Это была лишь одна из многих улик в распоряжении полиции, которые вели к этому адресу на окраине французского порта.

После недавних вспышек насилия против немецкой армии в Париже и не только власти Виши и их немецкие хозяева начали жестоко подавлять протесты массовыми арестами и кровавыми репрессиями. Убийство одного немецкого полковника в городе Нант на реке Луаре, например, привело к ответному расстрелу сорока восьми горожан. Французская полиция так же, как и нацисты, стремилась пресечь дальнейшие беспорядки и «заставить диссидентов подчиниться»[64]. УСО могло не знать об «эффективности и безжалостности» Виши в отношении Сопротивления и поэтому не предупредило должным образом своих агентов[65]. Но вскоре они научились «бояться их больше, чем гестапо» из-за умения службы безопасности Виши расставлять ловушки и проникать в их ряды[66]. Французские власти очень качественно работали в интересах нацистов.

В некотором смысле стрельба в Нанте сыграла на руку Вирджинии, когда она начала обустраиваться в Лионе и строить планы на будущее. Она настроила общество против нацистов и их вишистских сторонников и помогла зажечь первые искры национального движения Сопротивления. В своем докладе в Лондон она сообщала, как трагедия в Нанте (хотя и не связанная с УСО) высветила необходимость надлежащей координации стратегии, обучения и снабжения по всей Франции. Также стало ясно, что Сопротивление не сможет представлять реальную угрозу для оккупантов, пока у него не будет многочисленных и надежных каналов радиосвязи с единственной свободной страной в Европе, продолжающей борьбу. Менее очевидным было то, каким образом Вирджиния должна была найти рабочие руки для будущей боевой ячейки. Ей было приказано создать собственную сеть под кодовым названием «Хеклер»: ей пришлось начинать практически с нуля, не говоря уже о том, чтобы получить какие-то инструкции о том, как вербовать сторонников на местах. В те первые дни в Лионе было очень тяжело. Даже те немногие обладающие волей к борьбе, которых она уже завербовала, должны были проявлять исключительное терпение. Их задачей на тот момент было просто выживание, формирование ядра тайной армии, которая однажды восстанет, чтобы атаковать немцев изнутри, когда наконец вернутся союзники. Однако в то же время, как бы заманчиво это ни звучало, убийства или эффектные акты саботажа, которые могли счесть «преднамеренным вмешательством», были строго запрещены Бейкер-стрит. До нужного момента Вирджиния должна была мешать «горячим головам» гнаться за славой; ее люди не могли оказаться замешаны в незапланированных и в конечном счете бессмысленных трагедиях, подобных той, что произошла в Нанте. «Пожары могут неожиданно возникать сами собой», подшипники двигателя могут «внезапно перегреться», а немецкая машина, например, может заглохнуть от сахара в баке. Но ничего не должно «ночью с грохотом разлетаться во все стороны»[67], – говорилось в одном отчете УСО. «Преждевременный всплеск французского сопротивления был для нас самой большой опасностью, – объяснял будущий начальник Секции F, – поскольку в то время не могло быть и речи о преждевременной высадке союзных войск для поддержки такого движения»[68]. Вирджиния знала, что жизненно важно все тщательно подготовить к тому моменту, когда придет время действовать, но пока ее миссии по вербовке приходилось идти по более деликатному пути и избегать ненужных жертв.

Список из девяти возможных имен, который предоставила ей Бейкер-стрит перед отъездом, в значительной степени основывался на информации, полученной до перемирия. Он не был ни безопасным (так как не было уверенности в том, кому эти люди симпатизировали в настоящий момент), ни достаточным. Но Вирджиния в любом случае предпочитала устанавливать собственные контакты, которым она с уверенностью могла доверять: после многих лет неучастливости и враждебной реакции на ее инвалидность она чувствовала, что волей-неволей стала хорошо разбираться в людях. Ей нужны были курьеры для доставки сообщений, денег и оружия; больше конспиративных квартир для укрытия прибывающих новобранцев и покидающих страну агентов; и «почтовые ящики» – люди, которые брались за передачу тайных посылок и сообщений, не задавая вопросов. Ей нужны были поддельные документы, удостоверяющие личность, водительские удостоверения и продуктовые карточки. И все это нужно было ей как можно скорее. Однако правда заключалась в том, что недавно прибывший агент-одиночка, такой как Вирджиния, «с большой долей вероятности будет разоблачен или предан». Ведь даже ее первые предварительные «осторожные расспросы могли попасть в гестапо»[69], которое арестовало бы любого по малейшему доносу от осведомителя. В той спешке, в какой приходилось работать Вирджинии, любое неосторожное слово или малейшая оплошность могли привести к катастрофическим последствиям. Чтобы продолжать работу, ей срочно нужны были безопасные знакомства.

То же чувство отчаянной спешки в стремлении запустить деятельность УСО во Франции заставляло держаться в тени и Беге. Он, хотя и был французом, учился на инженера в Университете Халла на севере Англии, и теперь лихорадочно передавал сообщения в Лондон из маленького гостиничного номера в Шатору. На него полагались пять молодых сетей УСО, но ни одна из них и не подумала предложить ему защиту, несмотря на то, что он, очевидно, находился в опасности. Вишисты начали развертывание автомобилей радиообнаружения, которые с помощью системы триангуляции могли со временем отследить источник тайных радиосигналов[70]. Беге, единственный действующий радист УСО на юге Франции, слишком долго оставался в эфире, и его дни до неизбежного раскрытия были сочтены.

«Почувствовав горячее дыхание полиции на своей шее»[71], Беге решил связаться с единственным оператором беспроводной связи в свободной зоне, о котором было известно, что тот не за решеткой. В ответ Кристоф пригласил всех агентов на юге Франции встретиться на вилле в Марселе, что являлось грубым нарушением основных правил безопасности. Причина, по которой он так поступил, вскоре стала предметом ожесточенных споров; трагедия заключалась в том, что к тому времени откликнулось уже много людей. Некоторые пришли за духом товарищества, обнаружив, что работа в поле была труднее, чем они ожидали. Другие, у которых было так мало денег, что они практически голодали, пришли за финансовой поддержкой, присланной вместе с последней парашютной выброской. У многих из них большую часть собственных денег отобрали недобросовестные оргкомитеты, состоящие из местных жителей, которые по какой-то причине считали это своим долгом[72]. Проблема в значительной степени заключалась в том, что агенты УСО и отдельные бойцы сопротивления по-прежнему действовали в одиночку, без четкого руководства или поддержки на местах или в Лондоне. Необходимость в человеке, который мог бы их всех объединить, ощущалась очень остро.

Вирджиния, ожидавшая в Лионе появления Ле Харивеля в качестве долгожданного радиста, чувствовала себя изолированной. После семи недель одиночества она тоже ощущала недостаток руководства или поддержки. И все же какое-то шестое чувство, по-видимому, остановило ее от того, чтобы присоединиться к массовому собранию членов УСО. Она уже давно была вынуждена открыть для себя преимущества самостоятельности и была не по годам мудра. Напротив, некоему лейтенанту Марку Жюмо, высокому взлохмаченному техническому советнику, десантировавшемуся 10 октября с парашютом недалеко от Бержерака, недоставало ее осторожности, и он искал дружескую компанию в этом пугающем мире. Он был первым, кто прибыл на виллу, проигнорировав тот факт, что никто не ответил, когда он несколько раз звонил туда по телефону ранее. Он отмахнулся от беспокойства соседки по поводу подозрительного поведения Кристофа. Он не заметил ничего необычного в густо засаженных палисадниках, беспечно прошагав двадцать ярдов[73] по дорожке к входной двери и миновав нескольких затаившихся полицейских. Но встретиться со своим коллегой – агентом УСО не вышло. Дверь открыли трое инспекторов Сюрте – внушающих страх французских контртеррористических сил. Они арестовали Жюмо.

Вскоре после этого была задержана еще дюжина агентов УСО, включая Ле Харивеля и Ланжелана. На вилле арестовали еще пятерых из них, в том числе Жана и Габи Пьер-Блох (которые везли пять миллионов франков, присланные из Лондона и завернутые в полотенце). Это привело к другим арестам в Шатору и Антибе. Наконец, когда после наступления темноты 24 октября, последний работающий оператор беспроводной связи УСО в свободной зоне, единственный прямой канал коммуникации с бескрайними просторами южной Франции, прошел по дороге к парадным воротам виллы и обнаружил, что дом закрыт. По крайней мере, Беге, чьи навыки передачи данных быстро сделали его звездой Бейкер-стрит, строго следовал протоколу безопасности, позвонив за полчаса до предполагаемой встречи, чтобы разузнать обстановку. Мужчина, голос которого звучал точно так же, как у Кристофа, заверил его, что все «нормально»[74]. Но когда Беге позвонил в звонок и стал ждать, когда его впустят, шесть офицеров Сюрте схватили его и отвели его к остальным в камеры. Здесь следователи обычно проводили вечера, прожигая паяльной лампой ступни заключенных. Беге считал, что Кристоф, никогда не пользовавшийся популярностью, сознательно позволил выследить себя и использовать виллу как приманку. Другие[75] были убеждены, что он купил себе свободу, активно заманивая коллег в ловушку. Кристоф, единственный оставшийся на свободе, продолжал заявлять о своей невиновности. Но предательство это было или нет, правда заключалась в том, что одним махом французская, а не немецкая полиция практически ликвидировала УСО во всей свободной зоне. Почти все самые многообещающие агенты оказались за решеткой и столкнулись с перспективой долгих недель пыток, за которыми последует расстрел. Большинство из них даже не приступило к своей тайной работе.

Несколько дней спустя Андре Блох, который работал севернее, передавая сигналы из оккупированной зоны, также исчез. Сосед-француз донес на него просто за то, что Блох был похож на еврея. Никто как следует не учел дополнительную опасность, которая из этого вытекала. Его пытало гестапо, радостно изъявшее его радиопередатчик; но, до последнего проявляя мужество, Блох встретил расстрел, никого не выдав. Теперь во всей Франции не было ни одного продолжающего работу радиста УСО.

Для Секции F начался период, который считался новым «темным веком»[76]: Управление было оглушено молчанием своих агентов. После пятнадцати месяцев напряженной работы, связанной с вербовкой, обучением и внедрением почти двух десятков агентов, в Лондоне «не осталось никого, кроме мисс Вирджинии Холл»[77]. Только она могла связаться с Бейкер-стрит. Только у нее была налажена растущая, незапятнанная арестами сеть агентов. Только она снабжала УСО жизненно важной информацией о вишистах и нацистских оккупантах. Будущее разведки союзников во Франции теперь зависело от одинокой женщины, которую списывали со счетов большую часть ее взрослой жизни.

Глава третья

Подруги легкого поведения

Катастрофа на Вилле де Буа сильно пошатнула УСО. В Лондоне головы буквально летели с плеч на фоне обвинений в жутком непрофессионализме, как и предсказывали их соперники в МИ-6. Несколько сотрудников сломались, не выдержав напряжения, и в течение нескольких месяцев глава УСО, бывший депутат Фрэнк Нельсон, известный среди коллег как CD, ушел в отставку, безвозвратно подорвав свое здоровье. Тем временем для улучшения ситуации был назначен новый начальник Секции F (которого называли просто F) по имени Морис Бакмастер, но он тоже не обладал достаточным опытом или подготовкой в сфере ведения как тайной, так и традиционной войны. Бывший директор «Форд мотор компани» во Франции, он, по словам очевидцев, «принес с собой оптимизм директора по продажам» на Бейкер-стрит. Но зачастую за жизнерадостностью этого «старого итонца» на самом деле скрывалась наивность, и высшее начальство наняло его – еще одного новичка в шпионаже – только потому, что «больше было некого». Вскоре новый сорокаоднолетний босс Вирджинии уже работал по восемнадцать часов в день, возвращаясь на велосипеде к себе домой в Челси глубоко за полночь, – однако никаких новостей о его новых агентах не было слышно еще удручающе долго. События на Вилле де Буа и смерть Блоха стали поворотным моментом для УСО: теперь никто на Бейкер-стрит не думал о своей работе как о какой-то игре. «Полная тишина со стороны Франции действовала нам на нервы и тормозила наш прогресс», – вспоминал Бакмастер. – «Мы ничего не могли сделать, нам оставалось только ждать». Судорожно затягиваясь своей трубкой, Бакмастер полагался на то, что Вирджиния каким-то образом сможет выжить, узнать, что именно там произошло, и наконец-то предоставить отчет. Но лондонские сотрудники УСО, хотя их и призывали не унывать, в глубине души опасались, что они могли бы сделать больше для защиты своих агентов, – если бы только они знали, что именно!

УСО теперь могло по пальцам одной руки пересчитать количество оставшихся агентов в свободной зоне: Филипп де Вомекур (Готье), которого завербовал его брат Лукас; Фрэнсис Басен (Олив) на Лазурном берегу и Жорж Дюбуден (Ален) с Вирджинией в Лионе. От операции по сути оставался один скелет, и Вирджиния стала той, от которой зависели все остальные, – прежде всего потому, что только у нее была надежная связь с Лондоном через дипломатические каналы. Передача каждого сообщения, однако, занимала несколько дней, а без радиста УСО вскоре рисковало лишиться точки опоры.

Необходимость перезагрузки всей французской операции стояла как никогда остро, и именно Вирджинии предстояло это сделать. В течение дня не было ни часа, и ни дня в течение недели, когда бы она не работала над восстановлением утраченных позиций. Но хотя жестокость вишистов и немцев способствовала желанию все большего количества людей присоединиться к Сопротивлению, существовала опасность, что этот пузырь может лопнуть столь же быстро. Воодушевленные успехами вроде событий на Вилле де Буа, власти Виши и их немецкие хозяева начинали преследовать любого, кого они подозревали в сочувствии Сопротивлению. Множество диссидентов не усложняли им задачу. К постоянному ужасу Вирджинии, они проводили встречи на публике, громко и гордо разговаривали, не проводили проверок новых новобранцев, использовали свои настоящие имена и боролись с другими группировками. Несмотря на события в Нанте, они продолжали совершать бессмысленные поступки, часто приводившие к ужасным репрессиям, но приносившие при этом минимальную пользу. Будучи всего лишь офицером связи, Вирджиния не контролировала их действия, но, когда пришло время для вербовки людей в свою команду, она стремилась создать более безопасную и упорядоченную систему небольших дискретных ячеек, состоящих из отбираемых вручную и готовых следовать приказам участников. Они также должны были осознавать цену небрежного поведения. Она не могла допустить повторения событий на Вилле де Буа.

На тот момент Лион мог предложить беженцам относительно неплохие условия, но за городом, ставшим новой родиной Вирджинии, внимательно следили немецкие службы безопасности. И гестапо, официальная тайная полиция нацистов, и абвер, или военная разведка, работали под прикрытием и соревновались в усердии. Городской администрацией управляли коллаборационисты, перенявшие инициативу у парижских нацистов. Все боялись «ушей» своих соседей: Вишистская Франция тонула в доносах, ежедневно их поступало более полутора тысяч, и большинство граждан были слишком напуганы, чтобы высказаться или тем более нарушить закон. Вирджиния была разочарована: оказалось, что тех, кто считал своим долгом, рискуя жизнью, попытаться освободить свою страну, было слишком мало.

То обстоятельство, что британцам просто не доверяли продолжать войну, также представляло значительную проблему. Петэн откровенно обвинял их в поражении Франции. Дюнкерк, возможно, и был преподнесен Уинстоном Черчиллем как определенного рода чудо, но для французов (поддерживаемых лавиной вишистской пропаганды), он олицетворял подлый акт дезертирства. Британский престиж снова был разрушен такими военным поражениями, как унизительная потеря линкора HMS Hood[78] и сокрушительная Критская воздушно-десантная операция[79], которая привела к вынужденной эвакуации нескольких тысяч солдат. Ожидалось, что Лондон последует за Францией, быстро отступит и проведет переговоры о мире. И несмотря на то, что этого пока не происходило, за исключением СССР, где перспективы победы все еще были туманными, Германия выигрывала битву за битвой. Нацистов считали победителями. Было бы безумием бросить им вызов. Какой смысл рисковать умереть мучительной смертью ради заведомо проигрышной цели? Как Вирджиния, агент секретной службы под руководством утративших доверие британцев, может найти и убедить тех, кто захочет подчиняться ее приказам и помочь в борьбе?

Британцев считали не только слабыми, но и, чему способствовало многовековое взаимное недоверие, настроенными против французов. Режим Виши контролировал прессу и радио на юге, как это делали немцы на севере, и поэтому одной из первых жертв сотрудничества Петэна пала правда. Результатом этого стало повсеместное распространение ненависти, голода и болезней. Большинство французов заставили поверить, например, что британская блокада была главной причиной нехватки продовольствия, вина и топлива. Вирджиния знала, что это ложь. Систематическое разграбление нацистами лишило Францию большей части собственного угля и значительной доли сельскохозяйственных продуктов, таких как мясо, овощи, фрукты и рыба. И режим Виши был замешан в отправке столь ценных товаров в Германию. Неудивительно, что вскоре Вирджиния запросила у Лондона инструкции, как испортить еду, направляющуюся в Берлин. Ей посоветовали вкладывать в туши животных «небольшие кусочки разложившегося мяса», протыкать консервированные банки, заливать соленую воду в сахар или замачивать овощи и злаки[80].

В одной из своих статей Вирджиния писала, как знаменитые французские crimes passionelles (преступления страсти) уступили место мелкому воровству, – доведенные до отчаяния люди выхватывали продукты из корзин или разбирали заборы на дрова. Даже тощие голуби на городских площадях и кролики, разводимые на городских балконах, ценились за мясо. Люди были в среднем на один стоун[81] легче, чем до войны, многие из-за недоедания лишались зубов и ногтей[82]. Дети так голодали, что их рост останавливался, и многие умирали от обычных болезней. Плохое питание приводило к эпидемиям скарлатины, дифтерии, туберкулеза, брюшного тифа, фурункулам и импетиго. Сама Вирджиния, хотя и ела, когда могла, в своем любимом лионском бистро, едва могла бы позволить себе похудеть еще больше.

В одном из сообщений в «Нью-Йорк пост», которое, как и многие другие, было не опубликовано, а отправлено прямо в УСО, Вирджиния сообщила, что тридцать человек были госпитализированы в Лионе с алиментарной дистрофией, – отеком всего тела, вызванным голоданием[83]. С приближением зимы (самой суровой со времен Ватерлоо в 1815 г.) здоровье населения еще больше ухудшилось из-за сильных холодов. Одежду (в особенности бюстгальтеры) было тяжело достать из-за нехватки рабочей силы и отсутствием множества компонентов для производства. Запасы кожи были реквизированы немецкими военными, что привело к острому дефициту нормальной обуви. У той немногой, что иногда все еще встречалась в магазинах, была деревянная подошва, которая громко цокала, когда человек шел по улице. Этот нестройный звук стал привычным музыкальным фоном времен нацистского режима.

Едва ли эту обстановку можно было назвать благодатной почвой для развития контролируемой Лондоном сети. Вирджинии повезло, что Уиттингхилл в американском консульстве познакомил ее с пилотом Королевских ВВС, приходившим к нему почти каждый день. Сильно обгоревший в результате пожара на своем бомбардировщике над Бельгией в первый день немецкого блицкрига в мае 1940 года, Уильям Симпсон провел несколько месяцев в госпитале, с ног до головы покрытый смазанными маслом бинтами, и теперь ожидал репатриации, пока подобные гуманитарные мероприятия все еще разрешались Францией. Некогда красивое, теперь его лицо было покрыто ужасными шрамами, а часть носа и левого века отсутствовали. Ему ампутировали пальцы, так что он не мог расстегнуть брюки без посторонней помощи: ему всегда требовался кто-то, чтобы помочь сходить в туалет. Его левая ступня и колено были сильно обожжены, и он мучительно хромал, опираясь на палку и каждый раз перед выходом собираясь с духом, чтобы справиться с неизбежными любопытными, испуганными или сочувствующими взглядами. Они с Вирджинией сразу же нашли общий язык, и Симпсон изо всех сил старался вознаградить ее за понимание и возможность снова почувствовать себя полезным.

Симпсон полагал, что, у него есть способ удовлетворить ее острую потребность в надежных агентах. Он предложил познакомить Вирджинию с одним из самых знаменитых жителей Лиона. Его подруга-француженка уже однажды рисковала жизнью, помогая ему найти убежище в Лионе, и при необходимости вносила свою лепту в борьбу с нацистами почти в одиночку (как и многие участники Сопротивления на тот момент). Американке предстояло завоевать ее доверие – если она сможет – и завербовать для помощи в разработке операции Сопротивления, подконтрольной Лондону и УСО. Симпсон считал, что если кто-то и может это сделать, так это Вирджиния. Он видел, что она отличалась от других женщин; она обладала тем, что он считал (в представлениях того времени) мужскими чертами: «храбростью и целеустремленностью», несмотря на ее «преимущественно женственную внешность»[84].

Любимица Симпсона Лионез (которая, по его словам, вернула ему «чувство мужественности») совсем не была похожа на типичного представителя Сопротивления. Тридцатисемилетняя «жгучая брюнетка» с «животным сексуальным магнетизмом», она была совладелицей одного из самых успешных публичных домов Лиона. Она любила кутаться в шелках и мехах и увешиваться драгоценностями, и она излучала «цыганское тепло» на вечерах, которые устраивала в квартире над своим местом заработка в окружении целого зверинца из черных кошек – один из ее котят даже преданно ходил за ней по улицам. Снаружи здание выглядело как обычный многоквартирный дом на неказистой улочке Лиона (теперь его сменили современные офисы Национального казначейства Франции), но внутри пряталась настоящая сокровищница: гобелены, деревянные сундуки, наполненные золотыми монетами, и шкафы, набитые парижской одеждой от кутюр. Состоятельные и влиятельные люди приходили сюда ухаживать за хозяйкой и в обмен на ее благосклонность были счастливы выполнить ее волю.

В расположенном внизу maison close, или «доме терпимости», блестящая Жермен особым образом приветствовала немецких офицеров, французскую полицию, чиновников Виши и промышленников. Она снабжала их шотландским виски с черного рынка и первоклассными стейками по непомерным ценам, оставляя, впрочем, немного для своих друзей. Ее клиенты никогда и не думали сомневаться в ее мотивах, не говоря уже о том, чтобы провести обыск в ее помещениях. Они с удовольствием снабжали Жермен бензином, который было невозможно получить иным образом (не подозревая, что она будет использовать свою машину для перевозки агентов и беглецов), а также углем (почти невозможная роскошь для зимы 1941 года). Жермен «жила в грязном окружении, и ее моральные ценности отклонялись от стандарта, – вспоминал Симпсон, хотя он также признавал и ее скрытую добродетель. – Она была сияюще чиста, точно морской котик»[85].

Когда Вирджиния впервые повстречалась с Жермен, обе проявили настороженность. Француженка была горда, яростна и патриотична; она инстинктивно отказывалась от присоединения к формально организованной сети и особенно от идеи подчиняться приказам иностранки. У Вирджинии уже были ее преданные монахини в Ла-Мюлатьер; но теперь она понимала, что пытается вербовать людей с противоположной стороны морального спектра. Даже жажда приключений никогда раньше не приводила ее в мир, столь далекий от добропорядочной домашней жизни, в мир, где женское тело покупалось и продавалось за деньги. Ни одна из двух женщин никогда не стремилась к тесной женской дружбе, но, несмотря на очевидные различия между ними, Симпсон наблюдал, как постепенно они обнаруживали, что у них было много общего. Они обе любили играть с опасностью, у обеих было колкое чувство юмора, они обе могли «сделать что-то из ничего»[86]; и они разделяли «презрение к собственному чувству страха». Жермен понравились очевидные честность и мужество Вирджинии, и она поняла, что связь с Лондоном значительно поможет ее стремлению к свободной Франции. Она быстро согласилась предоставить часть своего публичного дома и три других помещения в качестве конспиративных квартир (отапливаемых ее незаконно добытым углем), хотя обе женщины сначала делали вид, что Жермен понятия не имеет, зачем они нужны. Жермен суждено было стать опорой всей лионской операции Вирджинии и одним из ее самых героических агентов – хотя Вирджиния сразу же осознала, что ей придется командовать новой подругой и пытаться научить ее хотя бы основам безопасности. Как и предупреждал ее Симпсон, богемные и щеголеватые манеры Жермен привлекали и мужчин, и женщин, но она также могла быть «беспечной» в своей храбрости и «до смешного опрометчивой»[87].

Тем не менее, благодаря Вирджинии Жермен стала неким «опорным пунктом»[88] для многих агентов УСО, проезжающих через Лион, а также для евреев, спасающихся бегством из оккупированной зоны, отправляющихся воевать поляков и беглецов, движущихся на юг, в Испанию. Она говорила, что хочет помочь «революции против немецких оккупантов», воссоздать то, что она называла «мужественной Францией», поэтому она находила им всем укрытие, снабжала едой, одеждой и поддельными документами и отправляла в путь к свободе. Риск, на который она шла, казалось, ее забавлял, но, несмотря на всю ее кажущуюся беззаботность, вербовка Жермен ознаменовала совершенно новый этап в миссии Вирджинии. Ее сеть «Хеклер» становилась, по описанию УСО, «надежно установленной», со списком исключительно полезных и преданных делу новобранцев, – и в центре нее стояли эти две уникальные женщины.

Власть Жермен над высокопоставленными французами оказалась совершенно исключительной и открывала все двери. Она завербовала некоторых из своих самых преданных поклонников, чтобы помочь Вирджинии. Одним из них был богатый лионский инженер по имени Эжен Жене, вдовец с тремя детьми, у которого был ценный пропуск на пересечение тщательно охраняемой демаркационной линии между двумя французскими зонами. Он предложил передавать сообщения Вирджинии в подпольные организации Парижа и обратно, а это означало, что теперь она могла расширить свою сеть далеко за пределы базы в Лионе. Он также предоставил транспорт, бензин, жилье и еду для агентов, а также тайники на своей территории для хранения оружия, взрывчатых веществ и радиопередатчиков. По счастливой случайности зять Жене был начальником местной полиции: его уговорили предупреждать Вирджинию, когда его офицеры собирались устроить рейд или произвести арест, и следить за тем, чтобы никто «не смотрел слишком пристально» на то, что она делала. Его предостережения не раз спасут жизнь Вирджинии и ее самых важных агентов от ареста.

Однако именно «девочкам» Жермен предстояло пойти, возможно, на самый большой риск, чтобы добыть для Вирджинии бесценные сведения. С одобрения своей мадам они подсыпали клиентам в напитки порошки, развязывающие языки, и рылись в их карманах в поисках интересных бумаг, чтобы сфотографировать, пока их хозяева спали. Годом ранее в отчете американскому посольству в Лондоне Вирджиния с особым презрением описывала проституток, развлекающих немецких клиентов, но теперь она ласково называла таких женщин своими «подружками легкого поведения». Благодаря своим «постельным товарищам», как она выразилась, девушки знали «чертовски много!»[89] и передавали все Вирджинии. Некоторые «подружки» пошли еще дальше, используя для своих целей героин, контрабандой перевезенный из Лондона в американской дипломатической почте. Они предлагали пьяным немцам «просто немного понюхать» наркотик, «чтобы посмотреть, что произойдет». Цель состояла в том, чтобы посадить на крючок своих клиентов и лишить их способности работать, а также повредить их зрение, которое было особенно важным для полетов[90].

Жермен также познакомила Вирджинию с другой важной фигурой полусвета, доктором Жаном Руссе – пухлолицым весельчаком с молодецкими усиками. Его очень любили городские filles de joie, которых он почти каждую неделю навещал как профессиональный гинеколог. Множество его «дьявольских идей, направленных на то, чтобы нанести урон клиентам Жермен»[91], похоже, включали в себя заражение как можно большего числа мужчин сифилисом или гонореей. Он выдавал специальные белые карточки, обозначающие, что девушка здорова, и у нее нет никаких инфекций, когда на самом деле это было далеко не так. Прежде чем обратиться за лечением, один-два человека передавали заболевание примерно дюжине клиентов – немцев активно поощряли посещать публичные дома, полагая, что это повысит их мотивацию к борьбе. Другим способом навредить было класть вызывающий зуд порошок в одежду клиентов, чтобы вызвать дискомфорт. К счастью, у доброго доктора была удивительная способность выгораживать себя во всех сложных ситуациях – талант, который в конечном итоге спасет ему жизнь.

Руссе проводил свои гинекологические и дерматологические операции за внушительными деревянными дверями дома под номером 7 на площади Антонен-Понсе. Старое каменное здание медового цвета вскоре стало личным командным постом Вирджинии. Это было очень удобно, так как давало возможность прикрывать свои посещения врачебными консультациями по поводу реально имеющейся у нее сыпи. Здесь доктор Руссе ухаживал за ранеными или больными агентами, получал сообщения, знакомил ее с десятками других полезных людей и устроил на верхнем этаже фальшивую психиатрическую лечебницу в качестве еще одной конспиративной квартиры. Немцы вряд ли пришли бы сюда с проверкой, поскольку их учили бояться психических заболеваний и избегать ситуаций, потенциально связанных со смирительными рубашками, визгами и воплями. Армейский резервист с тех пор, как был демобилизован в 1940 году, Руссе уже укрывал евреев и беглых военнопленных. Тяжелая мебель в его кабинете скрывала запас подпольной литературы, и он ждал возможности любым способом помочь делу союзников. Теперь наконец-то появился кто-то из Лондона, кто мог заниматься организацией Сопротивления и его снабжением с помощью извне. Когда Вирджиния познакомилась с Руссе, они сразу нашли общий язык: ей нравились его оптимизм, энергия и обширная сеть друзей-единомышленников. В свою очередь, он, как и многие другие, был поражен силой ее характера. В ней всегда чувствовался какой-то стержень, что бы она ни делала и где бы ни находилась. Ее авторитет, ее знания и харизма были очевидны с первых произнесенных слов, но также нельзя было не заметить и ее самоотверженность. Оба они признавали, что в военное время благородство можно найти в самых неожиданных вещах. Но режимом Виши и немцами они и их коллеги отныне были причислены к террористам.

Руссе не видел причин не рисковать своей головой, выполняя приказы иностранки. В конце концов, она рисковала своей жизнью ради его страны, в то время как многие его соотечественники этого не делали. Его готовность была еще более исключительной, если учесть, что реакционный режим «Нового порядка» в Вишистской Франции, взывая к патриотическому долгу женщин, требовал, чтобы они сидели дома, выходили замуж и имели как минимум четырех детей. Аборты были запрещены и карались гильотиной. (Неудивительно, что уровень рождаемости в департаменте Рона, окружающем Лион, вырос на тридцать пять процентов[92].) Реакция на эмансипированных парижанок 1930-х годов была решительной и резкой. Женщины теперь были вассалами, которые по-прежнему не могли голосовать, были по закону обязаны подчиняться своим мужьям и которых, согласно режиму Виши, «очень нервировали резкие звуки»[93]. Однако Руссе игнорировал подобные ограничения и посвятил себя тому, чтобы стать «самым ценным помощником»[94] Вирджинии. Она дала ему кодовое имя Пепен, что в переводе с французского означает «зернышко», и назначила его своим главным лейтенантом.

Вирджинию также представили Роберту Лепрово, бывшему офицеру французской разведки и еще одному ключевому игроку, который ранее помог нескольким сбитым пилотам британских ВВС бежать из Франции через Марсель. По счастливой случайности он стал экспертом по контрабанде британских офицеров, которые не говорили по-французски и не были похожи на французов. Они ели, пили и даже ходили иначе, чем их галльские хозяева. Они также, как правило, были выше, шире в корпусе, бледнее и имели больший размер ноги, что создавало проблемы для Вирджинии и других, когда они пытались подобрать им гражданскую обувь. Одно только появление на улице представляло опасность для них и для тех, кто им помогал. Позже, когда в войну вступили американские военные, задача стала еще серьезнее. Пришлось отдельным приказом запретить жевать жевательную резинку; ходящих широко расставив ноги техасцев старательно учили двигаться по-европейски и не класть руки в карманы, что считалось типичным признаком «янки». Опыт Лепрово сослужил им хорошую службу.

Уиттингхилл из консульства также тайно присоединился к работе Вирджинии по оказанию помощи беглецам. В течение войны он много раз залезал в свою кубышку, чтобы помочь эвакуировать через Испанию несколько сотен пилотов Королевских ВВС и еще двадцать британских и бельгийских агентов. Через несколько недель после прибытия Вирджинии во Францию британским летчикам советовали обратиться в американское консульство в Лионе и назваться «другом Олива» в случае, если они будут сбиты. Это был пароль для связи с Мари Монен, псевдонимом Вирджинии, имя, которое она выбрала с одобрения Лондона. С помощью Жермен и друзей она могла спрятать и накормить их всех, а затем организовать побег из Франции. Слухи о чудотворной Марии Лионской начали распространяться повсюду.

Дни Вирджинии были долгими и насыщенными. У нее практически не оставалось времени, чтобы подумать о собственных проблемах. Вместе с Руссе и Жермен ей удалось создать ядро   своей сети, но Вирджиния хотела выйти за границы Лиона, расширив сеть на остальную часть юга Франции, а вскоре и за его пределы. В качестве офицера связи ее работа заключалась в том, чтобы координировать различные цепочки агентов (а не руководить ими), но отчаянное стремление УСО к развитию в сочетании с ее энергией и инициативой заставило американку выйти далеко за рамки первоначального задания. Она завербовала пятидесятилетнего производителя парфюмерии Жозефа Маршана, который предоставил агентам убежище в Лионе и впоследствии возглавил сеть УСО; пару добропорядочных старых дев, Мадемуазелей Фелло, в подвале антикварной лавки которых хранились припасы для Сопротивления, а в квартирах – укрывались беглые агенты; владелицу лионского магазина нижнего белья La Lingerie Pratique по имени Франс Пежо (впоследствии ставшую матерью французского музыканта Жана-Мишеля Жарра и свекровью Шарлотты Рэмплинг), которая хранила оружие под кучами кружевных бюстгальтеров и устраивала жаркие диспуты Сопротивления в своих подсобных помещениях; и нескольких парикмахеров, которые укрывали беглецов и помогали участникам Сопротивления в бегах изменить внешность. Мадам Альберт принимала сообщения от других лидеров Сопротивления в своей прачечной: когда поступало сообщение, она выкладывала на витрину два заштопанных чулка, лежащих близко друг к другу. Если они лежали далеко друг от друга, это означало, что ничего не пришло. Друзья Вирджинии со времен колледжа в Бостоне, Жан и Мари-Луиза Жулианы, бывшие теперь владельцами фабрики недалеко от Ле-Пюи, прятали беглецов в горах Верхней Луары и одалживали деньги Вирджинии, когда из Лондона с почтой денег не поступало. Она также завербовала блестящего фальсификатора, очень уважаемого гравера, в элитном торговом пассаже под названием Passage de l’Hôtel-Dieu. Месье Шамбрийяр стал экспертом по подделке официальных документов для Вирджинии – его фальсификации вводили в заблуждение даже самых внимательных инспекторов. Однако он, как и все остальные ее сторонники, знал, что вероятной ценой ошибки будет смерть.

УСО раньше, чем сами французы, осознало: чтобы эффективно действовать против врага, разрозненные нити Сопротивления должны быть связаны друг с другом, формируя дисциплинированные и сплоченные тайные армии. Большинство групп ничего не знали друг о друге и поэтому были изолированы, не имея общего эффективного плана. Вирджиния не оставляла без внимания ни один потенциально полезный контакт и много путешествовала, чтобы установить необходимые связи под эгидой УСО и, прежде всего, дать французам надежду на будущее и помощь извне. Она разработала план, как лучше организовать совместную работу разных групп участников Сопротивления (взрослые, молодежь, католики, протестанты, евреи, атеисты, мужчины и женщины); она готова была выступать как посредник. Благодаря личным рекомендациям и собственному осмотрительному подходу к незнакомцам Вирджиния привлекала в свою сеть все больше и больше агентов. Понемногу приоткрывая свои мысли и чувства по поводу войны и свое страстное желание увидеть Францию свободной, она располагала к себе людей. Но где бы ни была Вирджиния, она также ясно давала понять, что только войдя в схему работы УСО и выполняя ее приказы, участники Сопротивления гарантированно получат последующие поставки оружия, взрывчатых веществ, продуктов питания, денег и лекарств. Только УСО могли и в конечном итоге должны были предоставить тысячи тонн припасов, но для этого ее новобранцам нужно было выполнять свою часть работы. Проблема заключалась в том, что многих людей по-прежнему больше интересовала их собственная фракционная борьба – между коммунистами, радикалами, бывшим офицерским составом, аристократами и все растущим числом сторонников генерала де Голля, – чем следование приказам из Лондона.

Вирджиния продолжала упорно трудиться, отказываясь становиться на сторону какой-либо из вечно враждующих политических группировок Франции. Она представляла себя некой объединяющей силой, заинтересованной в любом человеке, искренне и превыше всего желающем победить в войне и готовом отодвинуть на второй план другие интересы. Для этого она поехала в Марсель, чтобы вместе с Лепрево продумать пути отхода; в Авиньон, чтобы завербовать местных женщин в качестве курьеров и организовать конспиративную квартиру для будущего радиста; и снова в Ле-Пюи, где она завербовала владельца транспортной компании по имени Эжен Лабурье. Последний предоставил им грузовики, чтобы забрать припасы с будущих выбросок и согласился хранить их на своем складе. (Поставки оружия и взрывчатых веществ начались осенью 1941 г. и изначально были довольно скромными.) Вирджиния посетила Олива в Антибе, чтобы помочь его зарождающейся сети на Лазурном Берегу – это место идеально подходило для того, чтобы встречать прибывающих или уезжающих морем агентов. Она посетила и другие свои контакты в Перпиньяне недалеко от испанской границы для проработки путей отхода через Пиренеи. Она обратилась к симпатизирующим Сопротивлению адвокатам, которые передали информацию о заключенных союзниках и силе доказательств против них. Она установила связь с дружественными владельцами отелей, которые предоставили свои номера; с чиновниками в мэрии, имеющими доступ к официальным штампам для фальшивых документов; с фермерами, которые могли предоставить сараи для хранения припасов. И, конечно же, она регулярно возвращалась в Виши, чтобы посетить посольство и узнать всю необходимую политическую информацию через связи в администрации Петэна.

Однако самым большим успехом Вирджинии было, пожалуй, проникновение в Сюрте – «эрзац-гестапо»[95], устроившее ловушку на Вилле де Буа и отследившее с помощью «языков» перехваченные радиосигналы. Она нашла и завербовала идеалистичного и красивого тридцатилетнего корсиканского офицера по имени Марсель Леччиа, который жил в Лиможе. Затем удивительным образом завербовала одновременно его ассистента (Элизе Аллара) и начальника (Леона Гута). Теперь она могла надеяться на предупреждения о будущих ловушках, подобных засаде на Вилле де Буа, а также на снисхождение Сюрте к тем ее агентам, которых им все-таки удалось поймать.

Многие люди – заводские рабочие, железнодорожники, полицейские, правительственные чиновники и домохозяйки – начали постепенно набираться смелости, чтобы подойти к красивой женщине с сильным американским акцентом и предложить ей помощь. Они были воодушевлены тем, что она приехала из страны, бывшей в те мрачные дни маяком свободы и либеральной демократии. «Ей помогало то, что она была американкой: люди могли открыто говорить ей о своих чувствах», – отметил впечатленный Вирджинией Бен Кауберн, которого она считала самым блестящим агентом УСО. Хотя во Франции он был с временной миссией, Кауберн часто навещал ее и с изумлением наблюдал, как местные жители добровольно приходили к Вирджинии, обеспечивая неуклонно растущий поток «полезных контактов»[96]. Она постепенно подрывала основы правительства режима Виши и разрушала стройную систему привитой французам покорности. Она завербовала больше людей, чем любой другой агент, к тому же на более значимых территориях. Неожиданно у нее появились связи практически во всех ключевых структурах Франции. Лучшего амбассадора британского присутствия или борца во имя Сопротивления, чем Вирджиния, нельзя было и придумать – очаровательная, но в то же время решительная и не терпящая возражений. Деятельность союзников во Франции наконец вышла на новый уровень.

Однако с наступлением зимы постоянные разъезды по снегу и слякоти стали, по словам самой Вирджинии, «суровым мероприятием, к которому нельзя было относиться легкомысленно, губительное для слабых и утомительное даже для самых сильных»[97]. Немцы реквизировали у железнодорожных компаний весь современный подвижной состав, оставив только устаревшие локомотивы: медленные, грязные, часто ломавшиеся и не отапливаемые. Поездка протяженностью всего пару сотен миль[98] могла занять целый день. Расписание поездов было значительно урезано по сравнению с довоенным временем, а достать бензин для своих автомобилей могли немногие. Так что вагоны, рассказывала Вирджиния, были «невероятно переполнены и выглядели как мозговой штурм в студии Уолта Диснея»: люди вжимались в окна и стояли в дверях, не давая им закрыться как следует. Иногда Вирджинии приходилось буквально висеть в дверном проеме, будучи практически на волосок от смерти (или того, что Вирджиния называла «пустотой»), в течение нескольких часов подряд, отчаянно цепляясь за руку совершенно незнакомого человека внутри вагона. Некоторые женщины стали подкладывать под одежду подушечки, надеясь, что попутчики сжалятся над беременной и уступят место, но даже эта уловка часто не срабатывала, поскольку «атмосфера была пропитана холодным унынием и подозрением. Никто ни с кем не разговаривал»[99]. Иногда лишь пара таблеток бензедрина из быстро истощающихся запасов Вирджинии давала ей силы идти дальше.

Вирджиния в полной мере пользовалась своим журналистским статусом и неофициальной протекцией полиции – по крайней мере в Лионе, – чтобы объяснить свои разъезды и ненормированный рабочий день. Она продолжала писать статьи как можно чаще, чтобы сохранить свое прикрытие, и редакторы газеты были настолько ей довольны, что предложили премию в 1000 франков. Более деликатные статьи о политических новостях не публиковались, а сразу же отправлялись прямиком в УСО, чтобы не привлекать к их автору внимания. Тем не менее, было одно исключение: 24 ноября в «Нью-Йорк пост» вышла статья из Лиона, рассказавшая миру о растущей угрозе репрессий Виши против евреев.

Ради собственной безопасности Вирджиния избегала в статьях прямых оценок, но ей было трудно скрывать свой гнев по поводу обращения с евреями: им был закрыт доступ к большинству престижных или влиятельных профессий. Евреям было запрещено работать банкирами, биржевыми маклерами, рекламными агентами, торговцами или агентами по недвижимости, или даже работать в театре, кино или прессе. Вирджиния цитировала «одного высококвалифицированного государственного чиновника», который сказал: «Лучше предотвратить, чем подавлять», – и предупреждал, что в ближайшем будущем стоит ожидать еще более жестких законов.

Даже несмотря на осторожность Вирджинии в текстах, ее постоянные скитания были связаны с неизбежным риском. Поезда внезапно досматривали полицейские, иногда при поддержке гестапо, особенно скоростной поезд до Марселя. Самым безопасным вариантом было держать компрометирующие документы (содержащие слишком длинные сообщения, чтобы их можно было запомнить, или, например, технические детали потенциальных целей саботажа) в одной руке. Это означало, что их можно было легко засунуть между подушками сидений, выбросить на дорогу или даже съесть, если придется. Некоторые агенты держали крошечные зеркала рядом с окном, чтобы на каждой станции видеть, кто заходит в вагон, и заранее знать о потенциальных проблемах. Вирджиния заметила, что полиция безопасности больше всего интересовалась самыми дешевыми местами, поэтому она позаботилась о том, чтобы бронировать билеты в первом классе. Она запоминала адрес того места, куда направлялась, а не записывала его, и у нее всегда была готова убедительная отработанная и отрепетированная причина, зачем она туда ехала. Тем не менее каждое путешествие представляло смертельную опасность, а деревянная нога исключала последнее средство, доступное другим, – спрыгнуть с поезда и бежать в укрытие. К тому же контакты Вирджинии могли оказаться двойными агентами или предателями, или их могли поймать и подвергнуть пыткам, так что всегда был риск, что на встрече вместо них вдруг появятся Сюрте или гестапо.

Возможно, хуже всего было возвращение в гостиничный номер в Лионе. Температура на улице упала до пятнадцати градусов ниже нуля, без отопления в комнате Вирджинии было немногим теплее, и ей приходилось затыкать окна от сквозняков старыми тряпками и подкладывать под одежду газеты (которые шуршали при каждом движении), чтобы согреться. В трубах иногда была горячая вода, но только утром по воскресеньям. К счастью, школьные годы в Roland Park Country подготовили ее к холоду. Гораздо неприятнее было отсутствие мыла – ни для мытья, ни для стирки одежды и простыней, – так что все было не только холодным, но и грязным. Через некоторое время Вирджиния решила, что лучше носить темную одежду, на которой грязь будет не так видна, но это шло вразрез с ее природной брезгливостью. «Если бы вы смогли когда-нибудь прислать мне кусок мыла, – писала она в Лондон дипломатической почтой, – я была бы очень счастлива, и была бы гораздо чище»[100]. Она также была бы лучше защищена от первой эпидемии чесотки у человека за более чем столетие: путешествия в поездах рядом с другими недоедающими и немытыми пассажирами привели к широкому распространению болезни, – большинство людей чесались не переставая. Пожалуй, самой большой проблемой Вирджинии была нехватка специальных медицинских носков для культи – без них ее леденящие кровь поездки были еще более мучительными.

Проводя время в одиночестве в своих комнатах, агенты боролись со страхом, прислушиваясь к малейшим подозрительным звукам. Несмотря на дружеские отношения Вирджинии с местной полицией, ее необычная походка делала «Хромую Даму», или la dame qui boite, как некоторые ее теперь называли, довольно заметной фигурой. «Страх не утихал никогда, – откровенно вспоминал один из участников Сопротивления. – Страх за себя; страх быть осужденным; страх, что за вами будут следить, а вы об этом не будете знать; страх, что это „они“, когда на рассвете слышишь, или думаешь, что слышишь, как хлопает дверь или как кто-то поднимается по лестнице… Наконец, страх испугаться и не суметь преодолеть этот страх»[101]. Сопротивление требовало «одинокого мужества от мужчин и женщин, способных сражаться в одиночку»[102]. Один агент начал обедать перед зеркалом: в ход шло все, что могло помочь справиться с напряжением. Ибо никому, кроме собственного отражения в зеркале, нельзя было полностью доверять. В тылу врага преданность имела другое значение, и по сути это была преданность скорее идеалу, чем человеку или народу. Вирджиния слишком хорошо знала, что потеря бдительности за едой и выпивкой, даже среди других агентов или помощников, может стать фатальной. Все испытывали одиночество, все страстно желали поделиться своими мыслями и страхами; но выживание напрямую зависело от молчания. Однако для Вирджинии с тех пор, как она потеряла ногу, скрывать эмоции и рассчитывать только на себя стало второй натурой. И весь этот ужас и суматоха были все равно лучше, чем то чувство пустоты внутри. Она выполняла жизненно важную работу и делала это хорошо. У нее была роль. Хотя задержание в любую минуту было вполне реальной перспективой, Вирджиния никогда не чувствовала себя настолько свободной.

Уже задолго до Рождества 1941 года стало ясно, что Вирджиния добилась впечатляющего старта. На самом деле в УСО ее считали «удивительно успешной», оценивая ее оперативные навыки как «вдохновляющие»[103]. Но не все были довольны ее успехами. Рядом с ней в Лионе базировался Ален, или Жорж Дюбуден, один из немногих агентов УСО, избежавших марсельской мышеловки. Француз, на год моложе Вирджинии, был женат на британке и до войны работал в банке Crédit Lyonnais в Лондоне. Его обучал Ким Филби (позже разоблаченный как член Кембриджской пятерки[104] советских шпионов, но в то время работавший на УСО), и в Лондоне его хвалили, отзываясь о нем как об «исключительно превосходном человеке» и «прирожденном лидере»[105]. Ален уже был главой (или организатором) собственной зарождающейся сети и, следовательно, технически превосходил Вирджинию по статусу. Он считал, что справедливым будет, если он, а не женщина с инвалидностью возглавит деятельность УСО в Лионе.

По прибытии в город Вирджиния познакомила его с группой Сопротивления, издававшей Le Coq Enchainé, и свела с другими людьми, собирающими оружие для будущих миссий и подделывающими документы. Она сделала все, что могла, чтобы помочь ему. И все же у Алена не получалось добиться успеха в полевой работе: он не являлся на важные встречи и, казалось, не мог завербовать помощников или сохранить контакты, если это ему удавалось. Он докладывал восторженной Бейкер-стрит, что завербовал около 10 000 человек, готовых, когда придет время, начать гигантскую диверсионную кампанию. Но даже если Лондон, отчаянно нуждающийся в хороших новостях, и верил в это, Вирджиния знала, что все было не так. Она видела, что Алена беспокоила его подпольная жизнь, и он ненавидел одиночество, которого такая жизнь требовала. Ему не хватало легкого общения с обычными бойцами в своем отряде, и он начал искать утешение в выпивке и компании различных женщин, ни одна из которых не была его женой. И ни одна из них не была осторожной или сочувствующей делу Сопротивления. Пока Ален расхаживал с важным видом, изображая из себя секретного агента, Вирджиния беспокоилась, что его бравада поставит под угрозу ее личную безопасность и безопасность УСО в целом. «Больше всего боялись своих, – говорил один из первых участников Сопротивления. – Эти люди слишком много о тебе знали»[106].

Чего Вирджиния не хотела делать, так это связывать Алена со своей сетью, не говоря уже о том, чтобы позволить ему взять на себя управление. Отказ явно его возмущал. Это были ее личные контакты, которые доверяли ей одной, и она неоднократно предупреждала Бейкер-стрит, что «уволится»[107], когда они предлагали Алена на роль руководителя. За тот короткий период, что Вирджиния проработала в поле, она слишком хорошо осознала – даже если этого еще не понял Лондон – необходимость автономных ячеек в стиле коммунистической партии. Эти ячейки должны быть немногочисленными, каждый из новоприбывших рекомендован существующим членом и знает только своего непосредственного начальника. Вирджиния знала об опасности единственного слабого звена в цепи, ощутив на себе катастрофические последствия нарушения протоколов безопасности на Вилле де Буа. Удивительным образом эти события спасли ее. Они заставили ее с первых недель осознать, что изоляция и расчет только на себя – включая воздержание от романтических связей – должны стать ее основным правилом, если она хочет остаться на свободе и выжить. На личном опыте она уже знала ужасную цену беспечности. Поэтому она проводила вечера в одиночестве и, что было необычно, не испытывала проблем с тем, чтобы держать все в секрете. Инвалидность еще больше увеличивала дистанцию между Вирджинией и другими людьми, и она чувствовала необходимость поддерживать ее. Задача Вирджинии заключалась в том, чтобы ее контакты придерживались того же, или в том, чтобы минимизировать ущерб, если они этого не делали. Для этого она держала их в отдельных, четко определенных группах, которые мало знали друг о друге и о ней самой, – кроме одного из ее нескольких кодовых имен. Она настаивала, чтобы они поддерживали связь только путем передачи сообщений через безопасный почтовый ящик или агента-связника, например, мадам Альберту из прачечной. Но Ален был непрофессионалом, остро нуждающимся в эмоциональной связи, поэтому ему нельзя было позволить участвовать в операции Вирджинии.

Ее установление контактов шло так хорошо, а способность решать проблемы приводила к таким успехам, что Мари Монен стала легендой и за пределами Лиона. Ее сети стали настолько обширными и эффективными, что она больше не могла сама выбирать каждого члена, как предпочитала делать в начале. То, как хорошо Вирджиния справлялась со своей работой, сделало ее в глазах УСО «эдакой „тетушкой“ для всех наших людей, попавших в беду. Все, кто испытывал какие-то трудности, немедленно обращались к ней»[108]. Решая вопросы других участников Сопротивления, Вирджиния неизбежно привлекала внимание к себе.

Бар в отеле «Гранд Нувель», который она по-прежнему регулярно посещала, чтобы забрать сообщения, теперь был широко известен как место, куда можно обратиться за помощью. На самом деле, Лондон беспокоился, что он может быть brûlé, или «засвечен» – на сленге УСО это означало «скомпрометирован». Вирджиния полагалась на свои контакты в полиции, предупреждавшие о любых проблемах, а также на то, что из бара было несколько выходов. Однако это место сложно было счесть безопасным, когда «практически каждый агент»[109] во Франции продолжал туда приходить, чтобы запросить деньги, безопасное убежище, поддельные документы, еду или организацию путей отступления. А в отсутствие радистов – еще и средства для отправки или получения сообщений из Лондона через контакты Вирджинии в консульстве. Новички направлялись прямиком к ней за помощью, чтобы она помогла им встать на ноги или представила нужным людям. Им были необходимы талоны на еду, табак и вино, одежду, обувь и мыло. По правде говоря, Вирджиния, возможно, слишком охотно помогала другим, даже несмотря на то, что некому было оказать такую   поддержку ей самой. Ей было приятно ощущать, что ее ценят.

Теперь новые агенты были подготовлены несколько лучше, чем Вирджиния в свое время. После событий на Вилле де Буа они стали уделять больше внимания вымышленным именам и личностям, идеальному французскому языку и обучению основам безопасности, в значительной степени благодаря критически важным докладам Вирджинии. Тем не менее, они все еще чувствовали, что слишком бросаются в глаза в первые дни миссии. «Такое ощущение, будто у тебя на лбу мигают неоновые лампочки и время от времени возвещают: „Сделано в Англии“»[110], – вспоминал Питер Черчилль, 32-летний бывший игрок сборной по хоккею, который в декабре того же года покинул Лондон и на подводной лодке отплыл в Антибскую бухту на юге Франции. Он, как и почти все остальные, отправился в Лион в поисках Вирджинии и оказался в отеле «Гранд Нувель», где надеялся встретиться с ней баре. В тот день он возвращался несколько раз, чтобы пересечься с ней, каждый раз проходя мимо отеля «Карлтон», который тогда был штаб-квартирой гестапо и охранялся рядами полиции Виши. Он не ел уже двадцать шесть часов: обещанные запасы продуктовых талонов так и не появились, и он провел два голодных часа, околачиваясь в баре. В конце концов Черчилль сдался, и, следуя инструкциям Бейкер-стрит, оставил для Вирджинии записку в приемной, упомянув в тексте слова nouvelles de Marie и подписавшись как Рауль – подчеркнув ровно четыре буквы[111].

Похоже, неявка Вирджинии была своеобразным способом проверить добросовестность Черчилля. Как только он вернулся в свой номер в отеле «Верден», где его предупредили спрятать свое драгоценное мыло от горничной, то почти сразу же получил от нее звонок. Он сообщил новости о ее «сестре» Сюзанне – еще один согласованный пароль, – и она пригласила его на ужин. Они сели в ее любимом ресторане, она накормила его и дала талоны на еду, любезно предоставленные ее другом из продовольственной администрации. Черчилль был поражен качеством еды – они оба заказали по дюжине устриц, – но она сказала ему, что это блюдо чрезвычайно дорогое, и в подобных элитных ресторанах посетителя должен был бы сначала представить хорошо знакомый им старый клиент.

Они болтали по-французски, Вирджиния была дружелюбна и очаровательна. Она раздавала комплименты и умело успокаивала Черчилля, пока в разговоре он не произнес слово «Англетер»[112]. Она прервала его на полуслове и твердо сказала, что он никогда не должен «называть это место, если мы хотим о нем поговорить. Вместо этого мы говорим chez nous [дома]. Использование другого слова может привлечь ненужное внимание»[113]. Она произнесла этот упрек таким же спокойным тоном, чтобы не насторожить соседей, но в ее серьезности не было сомнений. Черчилль не мог не заметить, что улыбка исчезла, а в глазах появилась явная усталость.

Вирджиния уже знала, что такие мелкие ошибки могут стоить жизни агентам и ей самой. Один ее коллега был схвачен зорким офицером гестапо после того, как он вышел перед машиной, забыв на мгновение, что французы держатся другой стороны дороги. Вирджиния напомнила новичкам, что нужно есть, как французы, – торопливо собирать подливу хлебом, не оставлять ни крупинки еды на тарелке и уж точно не выкладывать столовые приборы на «половину седьмого» в конце трапезы, как учили хорошо воспитанных британцев. И поскольку они больше не были в Англии, им следовало воздержаться от постоянного ношения плаща.

Не имея возможности покупать своим «мальчикам» сигареты, чтобы унять их приступы дрожи, Вирджиния подбирала для них окурки с пола различных кафе. Собирание окурков стало местным (и весьма уважаемым) времяпрепровождением. Это считалось более надежным, чем популярная альтернатива – скручивать сигареты, используя осенние листья. Из-за этой привычки улицы Лиона пахли кострами, и люди постоянно кашляли.

Тем не менее, несмотря на все таланты Вирджинии, даже вновь прибывшим агентам, таким как Питер Черчилль, сразу было очевидно, что безответственное поведение Алена делало ее уязвимой. Он понял, что потеряй он ее, последствия будут еще более разрушительным, чем фиаско на Вилле де Буа. Тем не менее, было также понятно, что Ален постоянно пытался дискредитировать Вирджинию и не принимал ее помощи, хотя правда заключалась в том, что он терпел неудачу за неудачей. На самом деле ему так и не удалось создать каких-либо подходящих групп для будущих диверсионных операций. Вернувшись через несколько недель в Лондон, Черчилль сообщил Секции F о недовольстве Вирджинии Аленом и его поведением, и даже предложил отозвать его. В то же время Черчилль рассыпался комплиментами в адрес американки, предлагая Лондону облегчить ее жизнь – и отразить реальность на местах, – четко дав понять, что она главная.

Он объяснил, что именно Вирджинию считали настоящим руководителем. Она была «известна в Лионе как le champion américain и добивалась того, что для нее делали все необходимое. Она была, добавил он, «ходячей энциклопедией: всех знает, со всеми на связи, всем нравится»[114]. Вирджинию действительно все любили, но в то же время и немного побаивались. Ее готовность помочь другим сочеталась с постепенно растущей безжалостностью. Она старалась оттачивать свои навыки стрельбы во время регулярных охотничьих вылазок на холмах за пределами Лиона (уверяя Лондон, что она будет осторожна с Катбертом – так она называла свою ногу). И с удивительно ледяным спокойствием она сообщала Черчиллю, что ее «ребята» «избавятся» от контакта, подозреваемого в передаче информации французской полиции[115]. Тем не менее, официальное оформление ее в должности руководителя или наделение ее четкими полномочиями командовать в полевых условиях было слишком большим шагом для женщины, даже для УСО. Казалось, что несмотря на все, чего она добилась, создав устойчивую почву под ногами УСО во Франции, – и какими бы необоснованными ни оказались утверждения Алена о собственном прогрессе, – к его словам в Лондоне отнеслись более серьезно, чем к словам Вирджинии. Росло раздражение: Вирджиния отказывалась выполнять полученные от Алена приказы и передавать свои сети под его контроль.

Энергичный Питер Черчилль также был звездой на Бейкер-стрит. Именно ему, а не Вирджинии, была поручена первоочередная задача установить, что случилось с дюжиной агентов, арестованных в результате катастрофы на Вилле де Буа. Все оказалось сложнее, чем он ожидал. Покинув Лион, Черчилль отправился в Марсель (где, как он думал, содержались агенты), чтобы проверить одну многообещающую зацепку. Для сбора информации он вез с собой огромное количество наличных и запас мыла. Вирджиния должна была помочь ему в качестве гида: она встретила его с поезда под сводчатыми арками марсельского вокзала Сен-Шарль и сопроводила по платформе к выходу. Заметив толпу гестаповцев у турникета, она быстро увела его в переполненный вокзальный буфет через оставленную без присмотра боковую дверь – никем не замеченная, не проронив ни слова. К тому моменту, когда они спешили вниз по величественным каменным ступеням вокзала на ветвистые улочки, Черчилль уже считал Вирджинию «женщиной, способной преодолеть любое препятствие». Он был настолько поражен темпом, с которым она продвигалась сквозь толпы голодных и оборванных марсельцев, стучавших каблуками по улицам цвета охры, что почувствовал себя обязанным нарушить молчание и спросить, правдивы ли слухи о ее искусственной ноге. Вирджиния их подтвердила, а позже со смехом сняла Катберта и ударила им об стол, чтобы он услышал, что протез полый. Тем не менее, она никогда не любила рассказывать, как потеряла ногу, и многие в УСО поверили не очень правдоподобной истории о падении с автобуса. Она предпочитала терпеть витающие вокруг нее слухи, чем раскрыть слишком много информации о себе. Особенно о самом мрачном периоде своей жизни, который война, наконец, позволила ей оставить позади. Вирджиния сохраняла бдительность и предупредила Черчилля, чтобы он делал то же самое. Она предупредила его, что Марсель – опасное место, и ему следует избегать людей V, или информаторов гестапо, патрулирующих Корниш, а также банд головорезов у   Старого порта.

Черчилль отправился, на этот раз в одиночку, к правительственному адвокату. Он считал, что тот поможет ему освободить людей с Виллы де Буа. Однако все пошло совсем не по плану, несмотря на то, что Черчилль предложил миллион франков в качестве поощрения. На самом деле встреча прошла так напряженно, что Черчилль подумал, не попал ли он сам в ловушку и тем самым даже усугубил положение заключенных. Когда Черчилль чуть позже присоединился к Вирджинии за столиком в кафе, где она подписывала открытки, женщина предположила, что у него плохие новости. «Вы выглядите, как ребята, которых я видела однажды, они тогда только что узнали, что проиграли кубок Эшес[116]», – сказала она, демонстрируя свое знакомство с жестоким противостоянием между Англией и Австралией в соревнованиях по крикету. Вирджиния предложила свою помощь, обратившись к одному из своих любимых контактов, мадам Жермен Пуансо-Шапюи, которая и правда оказалась значительно более полезной, чем любой из контактов Черчилля. Мадам вскоре сообщила, что мужчин держат не в Марселе, а в неприступной крепости-тюрьме, в Перигё, в двухстах милях от города. Вирджиния хотела было заплатить за информацию, но женщина отказалась, несмотря на то, что ходила в лохмотьях.

Впервые за три долгих месяца обнаружилось подтверждение того, что схваченные люди все еще живы. Наконец-то появилась надежда, что некоторых из лучших агентов УСО удастся спасти. Но времени было мало, и Черчилль вскоре должен был вернуться в Лондон. Многие заключенные в Перигё либо погибали вследствие кошмарных условий содержания (холод, полчища крыс, полуголодная диета), либо ранними утрами выстраивались у стены, где их расстреливали. Без защиты, предоставляемой Женевской конвенцией лишь регулярным войскам, агенты вряд ли могли бы выжить в плену. (Действительно, только пятнадцать, или каждый восьмой, из 119 лондонских агентов УСО, арестованных во Франции во время войны, вернулись домой[117]). Было ясно, что их нужно срочно освобождать. Однако задача была передана Оливу (коллеге Вирджинии на Ривьере), а не ей, поэтому Черчилль отдал ему миллион франков для взятки. Вскоре после этого другой представитель французского УСО под кодовым именем Карт сообщил радостную новость о том, что, по его источникам, люди будут освобождены в ближайшее время. Болтливый художник, не имеющий даже элементарного представления о безопасности, он заверил все еще впечатлительного Черчилля, что лично займется этим делом и что никому, включая Вирджинию, не нужно вмешиваться. Бейкер-стрит радостно выслушивала россказни Карта о командовании секретной армией численностью 300 000 человек. Но Карт был лишь еще одним фантазером, который обещал много, но так практически ничего и не сделал, в том числе и для содержащихся в тюрьме агентов. Бездействие терзало Вирджинию. Несмотря на то, что ей нужно было заниматься многими другими делами, она потихоньку начала готовить для задержанных агентов убежища и пути отхода на случай, если понадобится ее помощь. У Вирджинии были контакты и организация, но ее исключили из игры – это ее глубоко разочаровывало.

Черчилль и Вирджиния планировали в последний раз встретиться в Марселе, прежде чем он отправится обратно в Англию, измученный недолгим пребыванием в полевых условиях. Вопреки совету Вирджинии, он решил срезать путь к условленному кафе для свиданий через зловонные переулки Старого порта. Внезапно путь ему преградили двое мужчин, один из которых носил официальную белую повязку полиции Виши; отдела, отвечающего за борьбу с черным рынком. Они потребовали документы, и, когда Черчилль опустил глаза, он заметил, как один из них быстро засунул в карман пальто что-то похожее на пистолет. Черчилль полез в карман, полицейские заметили его бумажник, набитый франками, и пригрозили депортировать его в Германию в трудовое рабство, если он не отдаст их. Через несколько минут сотрудник УСО ушел от них свободным человеком. Его потряхивало, а его кошелек похудел на 25 000 франков.

Тем временем Вирджиния заканчивала встречу с Оливом в соседнем кафе. Когда они встали, чтобы уйти, послышался шум, начались суматоха, свист и крики. Вбежали десятки вооруженных полицейских и приказали покупателям выстроиться вдоль стены. Стоя рядом с Оливом, Вирджиния поняла, что они попали в опасную ловушку. Полиция собирала невинных людей для депортации в Германию, чтобы удовлетворить чудовищный аппетит нацистов к рабскому труду на своих заводах (этим и угрожали Черчиллю нападавшие). Вишисты ранее согласились отправить в Германию тысячи добровольцев, обещая хорошие питание и зарплату, концерты и бесплатные каникулы. Но мало кто согласился, и число депортированных далеко не соответствовало требованиям нацистов. Тогда вишисты тайно решили прибегнуть к насильственной эмиграции и приказали проводить облавы на случайных людей в крупных городах, таких как Марсель. Город должен был отправить триста рабочих в Германию в течение трех дней, иначе пришлось бы запихнуть своих полицейских в их собственные автозаки и посадить в поезда, идущие на восток. Вирджиния и Олив оказались не в том месте и не в то время, и этой ночью их должны были отправить в путь под вооруженной охраной – без возможности попрощаться или собрать чемодан. Полиция перекрыла всю улицу. Выхода не было.

Вирджиния лихорадочно пыталась что-то придумать, когда вошел комиссар окружной полиции и осмотрел свой улов. Многие уже начинали плакать. За ним последовал инспектор, и в этот момент Олив взял ее за руку, что она посчитала жестом утешения, но на самом деле это был быстрый сигнал, означающий, что они вместе. Инспектор тоже это заметил и указал на Олива и Вирджинию, лаконично приказав одному из своих людей запереть их в задней комнате, где он разберется с ними «наедине».

За несколько улиц от места событий Питер Черчилль спешил в другое кафе на встречу с Вирджинией после своего неприятного инцидента. Он был удивлен и разочарован, что ее все еще не было на месте, несмотря на обещание прийти. На нее всегда можно было положиться, опаздывать было не в ее характере. И когда она была рядом, ему всегда казалось, что «все не так уж и плохо». Он сел лицом к двери, заказал чинзано, закурил одну из последних сигарет и, чтобы успокоиться, сделал вид, что читает газету. Вирджиния все не появлялась, и он недоумевал, почему кроме него в кафе никого не было. В воздухе ощущалось напряжение. Он допил свой вермут, и заказал второй, чтобы дать себе время подумать.

Вирджиния и Олив услышали, как за ними захлопнулась дверь, и решили, что их судьба решена. Но, к своей радости, они поняли, что в комнате есть маленькое окошко, ведущее на задворки переулка. Пока других посетителей кафе с криками заталкивали в грузовики перед входом, они молча подтянулись к окну и один за другим протиснулись в узкий проход. Вирджиния перекинула здоровую ногу через уступ и едва успела вытащить Катберта, прежде чем спуститься с другой стороны. Она старалась не отставать от Олива во время побега, чтобы успеть забрать Черчилля.

Наконец, после, казалось, бесконечного ожидания, Олив вошел в кафе, где сидел Черчилль. «Пошли», – тихо сказал он, беря англичанина за руку. Он увидел Вирджинию прямо у входа в кафе: она наблюдала за улицей. Черчилль понял, что случилось что-то серьезное и что им троим нужно действовать быстро. Он бросил одну из оставшихся у него банкнот на стол и последовал за Вирджинией на улицу. Олив, поторапливая, направил их в другой переулок, и они поспешили туда, продолжая оглядываться. «Они устраивают рейды в кафе», – объяснил Олив Черчиллю, пока вел их по лестнице и запирал дверь конспиративной квартиры. Он также с нервной улыбкой рассказал, что до войны дружил с инспектором полиции, тот узнал его и намеренно дал им возможность сбежать. Они были на волосок от провала.

Их первым порывом было немедленно убираться из города. Однако Вирджиния посоветовала дождаться утра, поскольку были вероятны новые облавы, и станция должна была превратиться в «гудящий улей ненависти». Черчилль провел свою последнюю ночь в Марселе, слушая рассказ Вирджинии о том, что те 25 000 франков его обманом заставили отдать мафиози, выдававшие себя за полицию Виши; еще одна преступная группировка в городе занималась продажей немцам людей, которых подозревали в работе на Сопротивление, в обмен на деньги или имущество жертвы. Внезапно почувствовав себя сломленным многочисленными опасностями, с которыми ему пришлось столкнуться, Черчилль начал еще больше восхищаться Вирджинией – и нуждаться в ней.

Возможно, именно его уязвимость вызвала у Вирджинии столь редкий эпизод мягкости в те тревожные часы, пока они ждали побега. «Здесь мы стареем очень быстро, а с возрастом приходит мудрость», – говорила она ему. Она призналась, что, постоянно сталкиваясь со страхом, ощущала себя «столетней», и, пережив то, что они оба пережили в тот день, – побывав на краю провала – ни один из них уже никогда не будет «прежним». Также она предсказала, что, вернувшись в Британию, Черчилль будет сравнивать свою «компанейскую жизнь» на Бейкер-стрит «с уединенной жизнью, которую мы ведем [здесь]»[118].

«Когда ты вернешься домой, на расстоянии все будет выглядеть иначе», – с улыбкой сказала она, останавливаясь, чтобы закурить сигарету. «Ты забудешь, как тебе было холодно, только в следующий раз возьмешь с собой одежду потеплее; ты забудешь все страхи, которые у тебя были, и будешь помнить только приятное волнение».

Глава четвертая

Прощай, Динди!

Джордж Бэкер из «Нью-Йорк пост» телеграфировал Вирджинии, призывая ее вернуться домой. Внезапная атака японских бомбардировщиков на базу ВМС США в Перл-Харборе неделей ранее, ранним утром 7 декабря 1941 года, была преподнесена президентом Рузвельтом как событие, которое «останется в истории позорным пятном». Она привела к началу войны между Америкой и Японией, а позже, через несколько дней, с Германией и Италией. Бэкер знал, что Вирджиния, будучи американкой, теперь находилась в гораздо большей опасности, чем раньше, и подумал, что ей следует пересмотреть свою миссию. Франция должна была оставаться номинально нейтральной, но журналистское прикрытие Вирджинии отныне практически не давало защиты в этом, на самом деле, марионеточном нацистском государстве.

Петэн не переставал радовать своих немецких хозяев, всецело поддерживая очередное силовое подавление групп Сопротивления. Полиция Виши не только передала нацистам для массовых расстрелов десятки, если не сотни заключенных, но также казнила других на специально выстроенных для этого эшафотах. В Лондоне генерал де Голль, полагаясь лишь на силу своего характера и финансовую поддержку Черчилля, оставался для многих участников Сопротивления всего лишь голосом с радио «Би-би-си», далеким от смертельных опасностей их обыденной жизни. Даже те, кто тайком слушал его передачи – а делать это было строго запрещено, – сомневались, стоит ли ему верить. Просвещенные люди, такие как Жан Мулен, бывший префект, а ныне лидер Сопротивления, работающий в Лионе, считали этого упрямца ростом шесть футов пять дюймов[119] жизненно важным элементом, способным сплотить движение «Свободной Франции». Но для Вирджинии он оставался довольно противоречивой фигурой. Большинство его соотечественников по-прежнему чувствовали себя одинокими, брошенными и лишенными надежды.

Это чувство усугублялось французскими средствами массовой информации, которые находились под более жестким контролем, чем когда-либо, и яростно выступали против англо-американского союза: они преподносили его как пресмыкательство перед «ужасными» русскими коммунистами-сталинистами. Лондон, все время говорили французам, в любом случае уже был разрушен во время «Блица», и полноценное нацистское вторжение в Британию, конечно же, было неизбежным. Полю Мариону, французскому министру информации, было поручено ввести цензуру прессы и регулярно распространять пропаганду Виши с целью формирования вымышленной реальности и, в конечном итоге, «единообразия мнений против демократии и ее еврейских сторонников». Одни и те же ложные сообщения повторялись снова и снова, пока им не поверили почти все, даже когда такие новости противоречили неопровержимым фактам. Отрицать, не соглашаться или отклоняться от общего курса стало считаться изменой. Газеты, однако, не раскрывали, насколько активно вишисты поддерживали военные действия Германии, например, поставляя 5000 тонн топлива и целые парки грузовиков армии фельдмаршала Роммеля в Северной Африке[120]. Веря в победу Гитлера, Франция все больше и больше сближалась с Третьим рейхом и была полна решимости сокрушить тех, кто стоял у нее на пути. Тем не менее, несмотря на встречные ветра войны, Вирджиния отказалась уезжать. Ее единственная серьезная уступка заключалась в том, чтобы начать подписывать свои статьи для «Пост» расплывчатым «где-то во Франции». Призыв Джорджа Бэкера вернуться домой из-за эскалации военного конфликта укрепил ее в решимости остаться.

Однако в начале 1942 года Вирджиния находилась в нехарактерно мрачном для нее настроении. Агенты, особенно те, у кого были жена и дети, дорожили каждой крупицей новостей из дома – это помогало им пережить самые мрачные моменты. Но у Вирджинии не было возлюбленного после того польского офицера в Вене. А после Перл-Харбора прекратили приходить письма от ее семьи в Америке, за исключением телеграммы от матери на Рождество – ее передали обычным дипломатическим путем через УСО. Особенно Вирджинию расстроило то, что домашний кекс, который отправила ей миссис Холл, так до нее и не дошел. «Мы никогда не отчаиваемся, – писала она Нику Бодингтону на Бейкер-стрит 5 января, – но мы сомневаемся в появлении здесь таких деликатесов… это кажется несправедливым»[121].

Одинокая и, без сомнения, напуганная, Вирджиния позволила себе немного ослабить бдительность в крайне личном письме «моему дорогому Нику», напечатанном на пишущей машинке в ее гостиничной кровати на унылой лионской улице Гроле, пока за окном падал мокрый снег. Несмотря на решимость остаться, она признавалась, что ее здоровье ухудшается, она была простужена и ощущала «боль в грудной клетке». Причиной тому были «постоянные снег, дождь и слякоть… Эти темные дни были довольно беспросветны. Вирджиния искала утешения везде, где могла его найти, и писала: «Я все время думаю о том, чтобы достать хотя бы немного масла. Никаких других, высоких, мыслей – только банальное пропитание…» Она знала, что те, кто живет в относительном комфорте в Лондоне, не имеют реального представления о жертвах, на которые она идет. Они думают, что она «сошла с ума», так грезя о еде, но «когда-нибудь… даже вы сможете понять… Все крутится вокруг, во-первых, желудка, во-вторых, невозможности купить туфли». И все же, несмотря на то, что ей приходилось так нелегко в этом мире мужчин, воспитание Вирджинии даже в этих обстоятельствах не позволяло ей сквернословить. Она говорила, что идеальным словом, описывающим ее состояние, было слово, которое принято писать как «г–о».

«Я так устала», – вздыхала она, умоляя сотрудников Бейкер-стрит написать ей в отсутствие писем из дома. «Я не могу больше жить, не получая никакой корреспонденции, не могу существовать в этой бесплодной пустыне. Да, черт возьми, это правда пустыня!» Она закончила послание криком души: «Я ненавижу и войну, и политику, и эту передовую… На самом деле, я чувствую себя довольно погано», но затем добавила, впрочем, что «справится с этим». Она отправила свое письмо в штаб-квартиру, подписавшись британским приветствием и своим «домашним» именем: «С любовью, Динди».

Это было трогательное сообщение и, вероятно, последнее подобное письмо от «прежней» Вирджинии. По правде говоря, загадочный Бодингтон никогда не мог дать ей утешение, которого она так искала. К тому же война перешла в еще более жестокую фазу, и, если Мари хотела выжить, она не могла позволить себе проявлять подобную уязвимость. Нужна была агрессия, и эту агрессию приходилось буквально вдалбливать в себя ежесекундно. Она должна «с этой мыслью есть, спать и жить» и использовать каждый шанс, чтобы «нанести урон врагу». С Динди пришлось попрощаться[122].

Суровая зима привела к тому, что во Францию   больше не забрасывали агентов, не говоря уже о радистах. Некем было заменить продолжающих чахнуть в тюрьмах заключенных с Виллы де Буа, которых так сильно не хватало. Без современных навигационных средств пилотам приходилось определять ориентиры вроде озер или холмов в лунном свете, поскольку дневные вылеты на этом этапе войны считались слишком опасными. Это означало, что в каждом месяце было всего несколько подходящих ночей для успешного десантирования – и это при условии хорошей погоды. Низкая температура, ветер скоростью более двадцати миль в час[123] или густая облачность – все это могло сорвать полет. Таким образом, после нескольких недель тишины в радиоэфире, Секция F все еще зависела от Вирджинии и ее «долгого» способа передачи сообщений через американское консульство. Ситуация была невыносимой для таких амбициозных организаторов сети, как Лукас из Парижа в оккупированной зоне, работавший с Вирджинией с первых дней ее пребывания во Франции. Он чувствовал, что должны быть другие, не зависящие от УСО радисты, способные вести передачу в Британию. Он приступил к поиску одного из них, неумолимо затягивая Вирджинию в нацистские сети.

Впервые она поняла, что у нее проблемы, когда поздним февральским днем небритая фигура в очень грязной, буквально стоящей колом одежде яростно постучала в дверь ее номера в Лионе. Бен Кауберн, старший агент УСО, выполнявший свою последнюю короткую миссию во Франции, был явно на грани полуголодного истощения. Она быстро провела его в номер, пока он не привлек к себе лишнего внимания. Кауберн провел в пути по Франции пять бессонных ночей, играя в кошки-мышки с гестапо и французской полицией, чтобы предупредить ее о серьезной опасности. В результате сокрушительного предательства со стороны двойного агента женского пола, которого он горько называл «женским вирусом», о существовании и местонахождении Вирджинии, скорее всего, узнали немцы. Их появление на ее пороге было лишь вопросом времени. Кауберн умолял Вирджинию немедленно покинуть Лион, чтобы спастись, – в конце концов, она находилась во Франции уже шесть месяцев, а это считалось рекомендуемым максимальным сроком для любой миссии. Но Вирджиния сосредоточилась лишь на том, чтобы обеспечить ему первую за неделю ванну и дать чистую пижаму. Позже она отправила сообщение своим контактам в Марселе с просьбой организовать для него побег через Пиренеи в Испанию, чтобы его не арестовали. Казалось бы, равнодушная к его предупреждениям, Вирджиния уже приняла решение, как только выслушала его историю до конца. Это было ее первое настоящее испытание, и она не сдастся. Ее хладнокровие поразило Кауберна и выделило ее среди других агентов; отныне казалось, что чем большей опасности подвергалась Вирджиния, тем спокойнее и решительнее она становилась.

Кауберн рассказал, что несколькими неделями ранее, на следующий день после Рождества 1941 года, Лукас встретился с Матильдой Карре, темноволосой француженкой по прозвищу Ля Шатт (Кошка), в кафе на Елисейских полях в отчаянной надежде на то, что у нее есть доступ к радиосвязи. Женщина с ненасытным сексуальным аппетитом и раскосыми зелеными глазами, она была любовницей главы польской разведывательной сети в Париже под названием Interallié. Надев свою фирменную красную шляпку, она подтвердила, что у нее все еще есть доступ к радиопередатчику любовника, даже несмотря на то, что он был арестован, и предложила отправить в Лондон сообщение от его имени. Некоторое время спустя Матильда сдержала свое обещание; Лукас и Бейкер-стрит были рады наконец восстановить контакт.

Попав под чары кокетливого обаяния Ля Шатт, Лукас не задал необходимых вопросов и, очевидно, не поинтересовался, почему она на свободе, в отличие от ее любовника. На самом деле Ля Шатт (кодовое имя – Виктория) последние шесть недель жила с унтер-офицером абвера и передавала через него все радиосообщения Лукаса для УСО и наоборот. Обольстительное обаяние сержанта Хуго Бляйхера – он завоюет доверие заключенных, убедительно объявив себя врагом Гитлера и его соперников в гестапо, – противоречило его пугающей хитрости и желанию власти. До присоединения к абверу он был скромным конторским клерком в Гамбурге, но во время Первой войны «чудом» бежал из лагерей для военнопленных четыре раза. Теперь он уже зарекомендовал себя как один из асов немецкой контрразведки. Получив доступ к расписанию, шифрам и протоколам безопасности союзников, предоставленным Ля Шатт, он использовал захваченный польский канал радиосвязи для передачи ложных сообщений в Лондон. Так он послал сообщение, которое помогло обмануть британское адмиралтейство, позволив двум немецким линкорам совершить знаменитый «Рывок через Ла-Манш» прямо у противника под носом. Корабли Scharnhorst и Gneisenau не могли обнаружить более двенадцати часов, и они сумели добраться из Бреста на западе Франции до Германии, став символами позора для Британии и ее спецслужб[124]. Теперь благодаря тому, что немцы называли funkspiel или радиоигрой, Бляйхер мог читать и расшифровывать сообщения Лукаса в Секцию F и ответы на них. Методично и настойчиво он начал собирать воедино сведения о коллегах Лукаса, агентах УСО, по всей Франции. Его особенно заинтриговало то, что все они были связаны с неизвестной до сих пор фигурой, базирующейся где-то в районе Роны. Благодаря нетерпеливости и похоти Лукаса Бляйхер вышел на след Вирджинии.

К тому времени, когда через пару недель у Лукаса появились подозрения, было слишком поздно – Бляйхер уже заполучил ряд ключевых имен и адресов. Лукас вышел на разговор с Ля Шатт, и она призналась, что была двойным агентом. Она действительно работала на союзников и была любовницей главы польской сети. Но когда в ноябре 1941 года лидеры Interallié были пойманы, ей предложили способ спасти свою жизнь и зарабатывать 6000 франков в месяц в качестве осведомителя. Ей не понадобилось и минуты, чтобы принять решение о предательстве семидесяти бывших товарищей по оружию. По-видимому, без угрызений совести она наблюдала, как их увозили одного за другим, большинство – на верную смерть. После праздничного пира с Бляйхером – с паштетом и шампанским – Ля Шатт стала его любовницей.

Лукас должен был бы устранить Ля Шатт, уйти в бега и немедленно связаться с Вирджинией, чтобы сообщить ей: она в лучшем случае скомпрометирована, а в худшем – вот-вот будет арестована. Вместо этого он поступил по-другому и стал спасать собственную шкуру с помощью очень рискованного плана. Он решил превратить Ля Шатт в тройного агента (передав ее обратно союзникам и сохранив при этом ее связь с немцами), взять ее с собой в Лондон для допроса и убедить Бейкер-стрит использовать радиосвязь, чтобы изменить ситуацию с Бляйхером, отправив ложную информацию с помощью собственной funkspiel. Ля Шатт знала, что ее ждет, если она не будет сотрудничать, но Лукас по легкомыслию оставил Вирджинию в полном неведении о возможных для нее последствиях.

Ля Шатт была настолько искусна во лжи, что сравнительно легко убедила ее контролера и любовника Бляйхера разрешить ей поехать в Лондон вместе с Лукасом. Ключевым аргументом стал тот факт, что шпион абвера проникнет в самое сердце УСО – противника, которого все больше боялись. Для немцев, раздраженных количеством шпионов, которые теперь прямо у них под носом успешно пересекали французскую границу в обе стороны, представилась возможность увидеть, как происходило возвращение британских агентов. Воодушевленный перспективой, Бляйхер согласился на предложенную схему и, представившись Лукасом, через захваченный польский передатчик организовал судно для доставки агента УСО и его VIP-компаньона. Лукас не смог предупредить Лондон о причастности немцев или о том, что они будут наблюдать за всей операцией, или о том, что Ля Шатт нельзя доверять. Когда Лондон невольно согласился, ставки не могли быть выше.

И мрачной безлунной ночью в четверг, 12 февраля, Лукас, Ля Шатт (в своей красной шляпке и шубе) и Бен Кауберн направились в отдаленную бухту рядом с бретонским курортом Локкирек. Ля Шатт сказала Бляйхеру, что Кауберн приедет только для того, чтобы помочь им сбежать, а сам останется во Франции. На самом деле, хотя Кауберн скептически относился ко всей этой «макиавеллистской» схеме, он знал, что немцы планировали арестовать его сразу же после отплытия Лукаса и Ля Шатт, и поэтому собирался в последнюю минуту запрыгнуть в отходящую лодку. Когда все прибыли на пляж, группа абвера в полночь заняла наблюдательные позиции за скалами, как раз в тот момент, когда появился британский моторный артиллерийский катер – на его мостике виднелся белый мундир Бодингтона. Две шлюпки, прыгая по волнам, начали приближаться к берегу, а Лукас с ужасом наблюдал, как офицер Королевского флота в униформе и два долгожданных новых радиста УСО неминуемо движутся в ловушку, которую он сам же и устроил. Возможно, в своем отчаянии Лукас просто не ожидал, что Лондон воспользуется этой операцией, чтобы внедрить новых агентов, но тогда Бейкер-стрит явно не подозревала об опасностях и хотела в полной мере использовать очевидно рискованную миссию. Когда офицер и агенты вышли на песчаный берег вместе с двумя матросами, работавшими на веслах, Лукас шепотом предупредил всех пятерых, что они окружены немцами. Враг не тронет его самого и Ля Шатт в рамках согласованной миссии по ее переброске в Англию, но прибывшие будут немедленно схвачены. Офицер ВМС начал отчаянно подавать сигналы о помощи на свой корабль, но понял, что не должен подвергать опасности еще большее количество людей.

Ля Шатт тем временем, не смущаясь возникшими трудностями, попыталась взобраться на борт одной из шлюпок, но хлипкую лодку затопило захлестнувшими волнами, промочив женщину до нитки и выбросив в море ее чемодан. После часа борьбы в морской пене двое гребцов бросили попытки подобрать новых пассажиров и сами помчались обратно на корабль как раз в тот момент, когда немцы начали выходить из укрытий. Последним, что увидела группа на берегу, был канонерский катер, в спешке разворачивающийся, чтобы до рассвета умчаться обратно в Британию. Понимая, что дело безнадежно, морской офицер сдался: он знал, что его униформа гарантирует статус военнопленного и сравнительно хорошее обращение. Двое агентов УСО уже скрылись на побережье, но были пойманы на следующий день после того, как фермер за вознаграждение донес на них, – скорее всего, эти агенты впоследствии были расстреляны.

После неудавшейся миссии Лукас, Ля Шатт и Кауберн вернулись в Париж с немецкими надзирателями на буксире, чтобы подать сигнал Лондону для организации еще одной попытки другой ночью. Но Кауберн знал, что его долгом было предупредить Вирджинию, пока не стало слишком поздно: абвер проник в сеть Лукаса, и ее жизнь была в опасности. Члены сети Лукаса знали о ней и о том, где она базируется. Если их схватят и станут пытать, что теперь было вполне вероятно, то скоро о ней узнает и абвер. Как и Питер Черчилль, Кауберн осознавал, что потеря Вирджинии будет большой бедой для УСО. Никто больше не обладал такой сетью контактов, ни у кого не было ни ее каналов связи, ни ее решимости. Кауберн также должен был найти способ сообщить УСО, что радиопередатчик находится в руках немцев и что они должны «любой ценой» прекратить отправку новых агентов на верную смерть. Его единственным шансом – без работающего трансмиттера – было связаться с дружественным военным атташе Вирджинии в американском посольстве в Виши на другом конце Франции (и по другую сторону военизированной демаркационной линии) и убедить его передать предупреждение. Затем он отправится планировал отправиться в Лион к ничего не подозревающей Вирджинии.

Организовав все так, чтобы не вызвать подозрений у немцев, которым было поручено следить за ними, Кауберн присоединился к остальным в поезде, идущем в Париж, и в Ле-Мане, когда у него появилась возможность, незаметно сошел и отправился мучительно медленным рейсом в город Тур. Ля Шатт было приказано сообщить их довольно доверчивым надзирателям, что он уходит просто для того, чтобы спланировать другой возможный маршрут отхода на случай надобности. Однако будучи дородным ланкаширским инженером, на француза он был не слишком похож, и назвать его неприметным было сложно. Когда какой-то мужчина неуклюже попытался заговорить с ним, Кауберн понял, что за ним по-прежнему следят. Так что в Туре он смешался с толпой у вокзала, а затем проскользнул обратно на перрон, чтобы сесть на еще один поезд до Бордо. Он избавился от «хвоста», но на случай дальнейших неприятностей снова не спал всю ночь, все еще в грязных ботинках и задубевшей от высохшей соленой воды одежде. Он сошел в Ангулеме, оттуда прокрался через демаркационную линию и на нескольких автобусах доехал до Лиможа. После этого эпического путешествия длиной в пять полных нервного напряжения ночей он, наконец, прибыл в Виши и промчался мимо группы наблюдения гестапо к значительно поредевшему американскому посольству, чтобы умолять сотрудников передать важные новости в Лондон (а в то время Перл-Харбор беспокоил посольство куда больше). Наконец, растрепанный и измученный, он сел на очередной поезд до Лиона и новой квартиры Вирджинии, куда она переехала с улицы Гроле[125]. Несмотря на просьбы Кауберна прислушаться к его предупреждениям, Вирджиния решила остаться. Ее работа во Франции не была завершена, и она не могла уехать, не доведя дело до конца. Тот факт, что немцы следили за ней, только раззадорил ее, и она еще решительнее стремилась доказать свою ценность, ускользая от их внимания. Больше никаких проявлений слабости перед Бодингтоном или кем бы то ни было. Как сказал ей отец во сне много лет назад в Турции, она была обязана выжить, а также понять, почему, вопреки всем прогнозам, ее жизнь была спасена.

Благодаря усилиям Кауберна Бейкер-стрит успешно получила предупреждение к моменту последней попытки эвакуации Ля Шатт и Лукаса тихой спокойной ночью две недели спустя. По прибытии в уютную прибрежную девонскую деревушку Кингсуэр пару встретил сам Бакмастер, и они без дальнейших заминок отправились в Лондон. После того, как Лукас проинформировал их об истинной личности Ля Шатт, УСО немедленно начали за ней слежку и установили прослушивающие устройства в ее комнате. Они проявили особый интерес к ее красной шляпке, полагая, что это, возможно, был знак нацистам. Когда она перестала быть им нужна, ее отправили в тюрьму до окончания войны.

Тем временем Лукасу не терпелось вернуться во Францию, чтобы попытаться спасти свою сеть, несмотря на очевидную опасность для себя и (в особенности, если он снова свяжется с ней) для Вирджинии. Он предпринял основные меры предосторожности, изменив свое кодовое имя на Сильвен, и вернулся 1 апреля, все же столкнувшись с неразрешимой проблемой: оператора беспроводной связи по-прежнему не было. Невероятно, но всего через две недели Сильвен снова забыл про осторожность и как ни в чем ни бывало отправил к Вирджинии двоих курьеров с сообщениями, которые та должна была передать своим обычным способом. Один благополучно добрался до нее, а другого на демаркационной линии остановил и пытал на протяжении трех дней армейский контроль. Бумаги, которые он нес, были отправлены Бляйхеру. И хоть тот и не знал нового имени Сильвена, но слишком хорошо помнил его почерк. Узнав, что тот, за кем он охотится, вернулся во Францию, Бляйхер безжалостно отомстил за шутку, сыгранную с ним через Ля Шатт. Блестящий охотник за людьми, он, не теряя времени, послал гестапо, чтобы накрыть всю сеть Сильвена, используя детали, полученные им при помощи радио и последующих допросов. 25 апреля они арестовали самого Сильвена в парижском кафе. Во время допроса перепуганный француз пытался покончить жизнь самоубийством с помощью морфия, но потерпел неудачу, и ему крупно повезло, что его отправили в лагерь для военнопленных в Кольдице, а не на расстрел. В очередной раз из-за отсутствия радиста случилась катастрофа. И снова Вирджиния узнала об арестах через свои связи и стала вестником плохих новостей для Лондона. Снова чье-то безрассудство представляло серьезную угрозу ее жизни.

Теперь Бляйхер и в самом деле сосредоточил свой смертоносный гений на выслеживании предполагаемого получателя сообщений от Сильвена. С кем в свободной зоне пытался связаться Сильвен и у кого, очевидно, был надежный канал связи с Лондоном? Теперь абвер знал все о Морисе Бакмастере из УСО и Секции F – но кто, несмотря на все аресты, поддерживал деятельность Сопротивления во Франции? Разведка указывала на ключевую фигуру, действовавшую из Лиона. Кем бы ни был этот находчивый человек, «он» явно был стержнем разведки союзников; его сети Секции F считались в Берлине «врагом номер один» их собственной внутренней безопасности[126]. Этого неуловимого и опасного агента необходимо было выследить и нейтрализовать.

Даже арест Сильвена не остановил «неукротимую» Вирджинию. В отчетах для Бейкер-стрит все время отмечали, насколько эффективно она руководила операциями по всей свободной зоне и – с некоторой помощью от Олива – на побережье. В официальной истории УСО ее автор М. Р. Д. Фут отмечал, что «без ее незаменимой» и опасной работы «можно с уверенностью сказать, что половина ранних операций Секции F во Франции вообще никогда не была бы проведена»[127]. Действительно, имя Вирджинии, вероятно, чаще, чем любое другое, встречается в сохранившихся военных дневниках УСО, отражая то, как она расширяла границы своей роли. Несмотря на постоянно растущую опасность, она собирала подробные данные о политической ситуации во Франции; о масштабе вишистской пропаганды и ее эффекте; об использовании фиктивных деревянных самолетов для обмана британской воздушной разведки; о составе и маршрутах передвижения немецких отрядов; о враждующих группировках во французском Сопротивлении; об установке пулеметных огневых точек на крышах парижских домов; о возможных локациях для будущих актов диверсии, которые уменьшили бы потребность в воздушных бомбардировках с присущим им риском гибели мирных жителей. С помощью того, что она называла своей «политической информационной службой» (состоящей из действующих и бывших чиновников, с которыми она поддерживала связь), Вирджиния могла предоставить Лондону важные данные об отношениях вишистов со странами «оси». Сюда входили сверхсекретные встречи Петэна с Германом Герингом (заместителем Гитлера) и графа Чиано (зятя Муссолини) с адмиралом Франсуа Дарланом (заместителем Петэна). Разведданные почти наверняка направлялись самому Уинстону Черчиллю. Она рассказывала о «нраве» французов, особенно о том, как многие были встревожены унизительной капитуляцией Британии перед японцами в Сингапуре в феврале и фиаско с немецкими линкорами, совершившими «Рывок через Ла-Манш» (отчасти благодаря Бляйхеру). Французы «все еще надеются на свою победу, и многие, многие из них готовы помочь, – отмечала она, – но они были бы признательны, если бы увидели что-то конкретное, кроме отступления»[128].

Однако были и некоторые проблески надежды, в том числе рост разногласий там, где когда-то царило полное единодушие. Рабочие заводов по всей Франции замедляли военное производство Германии, бастуя в знак протеста против нехватки продовольствия и топлива или просто теряя важные документы и меняя этикетки на товарах. В марте, во время одной из первых публичных массовых акций протеста, толпа остановила людей, пришедших на концерт Берлинского филармонического оркестра в Лионе, – в результате зрительный зал был практически пуст. Все больше и больше полицейских меняли сторону и начинали передавать информацию Вирджинии, в том числе и радостные вести о поразительных успехах недавних бомбардировок Королевскими ВВС заводов «Рено», производящих грузовики и танки для немецкой армии.

Вирджиния стала глазами и ушами союзников на большей части территории Франции, а принявший ее город Лион – горнилом французской подпольной деятельности. Даже без прямой радиосвязи с Лондоном ее присутствие доказывало, что союзники были все еще в игре и готовы отдать свои жизни за Францию. Тем временем доктор Руссе и Жермен продолжали неустанно работать на своего шефа, вербуя новых помощников и находя новые конспиративные квартиры. Популярность Руссе распространилась так широко, что большинство людей готовы были выполнить любую его просьбу. Фраза «я от Доктора» стала стандартным паролем УСО на большей части юга Франции. Не было недостатка и в тех, кто был готов прийти на помощь Жермен; она не стесняясь убеждала соотечественников проявить «мужество» ради своей родины, и ради нее они шли на это. Вместе трио сформировало устойчивую основу УСО, породившую несколько новых сетей, простирающихся на юг до побережья и на восток до швейцарской границы, с новобранцами, прибывающими даже из Парижа. Теперь Вирджиния могла рассчитывать на поддержку сотен мужчин и женщин от Лилля до Перпиньяна, представителей десятков профессий – от врачей до тюремных надзирателей и машинистов. Вот оно, подлинное ядро   будущей секретной армии, ждущее лишь нужного момента, чтобы вступить в игру. Если бы только у них был радиопередатчик для связи с Лондоном в режиме реального времени, чтобы строить планы и отдавать приказы…

Когда бравый Кауберн вернулся во Францию в июне 1942 года с очередной короткой миссией по нападению на железнодорожные пути недалеко от Тура (в центральной Франции), он обнаружил, что Вирджиния не только проигнорировала его предупреждения, но и превратила свой дом в «центр всего Сопротивления»[129] во Франции. Известность Вирджинии означала, что она пошла на то, что Бакмастер описывал как «безумный и невероятный» риск, привлекая к операции такое количество разных людей. Но ее действия не были безрассудными. Вирджиния изменила свое кодовое имя с Мари на Изабель, а затем на Филомену. Она позаботилась о том, чтобы ходить домой разными маршрутами, постоянно проверяя, не преследуют ли ее, и никогда не приближалась к дому или кафе напрямую, не обойдя сначала квартал. Она не посещала одни и те же места слишком часто и все время меняла внешний вид. Вирджиния также получила временное водительское удостоверение, чтобы не ездить так часто на поездах. Фактически ее жизнь превратилась в эпичную гомеровскую борьбу умов.

Тем не менее, росла опасность предательства и проникновения в сеть врагов. Удача, ловкость и помощники Вирджинии из полиции не могли защищать ее вечно. Неугасимый интерес Бляйхера к загадочной фигуре в Лионе после ареста Сильвена привлек внимание гестапо. Однажды вечером молодой человек, которого Вирджиния не знала и о котором никогда не слышала, появился у ее двери, утверждая, что он парашютист из УСО. Он был настойчив и в некотором роде даже правдоподобен, но шестое чувство подсказывало ей, что что-то было неладно, поэтому она притворилась, что ничего не знает, и выставила его. Она едва не попалась. Вскоре после этого Вирджиния узнала, что несколько немецких «агентов-провокаторов» пытались внедриться в ее сеть. Абвер и гестапо теперь были одержимы – по отдельности и в тандеме – задачей выследить знаменитого агента, который, как они знали, находился где-то в Лионе. Бляйхер был человеком утонченным и предпочитал брать своих врагов хитростью, а не пытать их. Гестапо же этими качествами не отличалось.

Вирджиния переехала в новую трехкомнатную квартиру в доме под номером 3 на Пляс-Олье в элегантном квартале солидных буржуазных шестиэтажных домов, где в обычное время состоятельные дантисты или юристы вели скучные жизни. Угловое здание, в котором обитала Вирджиния, имело несколько выходов, в том числе незаметный дверной проем, ведущий на задний двор. Когда за декоративной решеткой окна стоял цветочный горшок, можно было стучать в дверь и быть уверенным в безопасности, и Кауберн не переставал удивляться постоянному и разнообразному потоку просителей со всех уголков страны, как будто Вирджиния была какой-то доброй феей. «Если вы просидите на [ее] кухне достаточно долго, вы увидите, что большинство людей приходят с той или иной проблемой, с которой [она] быстро справляется», – говорил Кауберн, обеспокоенный тем, что для многих она стала кем-то вроде матери. Вирджиния делилась с ними контактами и даже стирала для них вещи и отдавала свои еду и мыло. Ее социальная работа включала раздачу наличных денег семьям участников движения Сопротивления, попавших в тюрьму[130], а также отправку задержанным на Вилле де Буа в тюрьму Перигё посылок с продовольствием, собранных Красным Крестом. Когда люди просили о помощи, Вирджиния находила величайшее удовольствие в ее оказании. «Она расплачивалась за то, что была такой сильной и надежной: все шли со своими проблемами к ней», – замечал Кауберн[131]. В ее жизни не было ни минуты покоя, но как раз это ей и нравилось. На самом деле в тот момент она разрабатывала новое направление работы по вызволению задержанных агентов из тюрьмы, или, как она его называла, «неофициальное освобождение». Похоже, никто кроме нее этим не занимался, позволяя нескольким из величайших талантов УСО чахнуть во французских тюрьмах, вероятно, безо всякой надежды на помощь. Благодаря связям во французской полиции, больницах и тюрьмах у Вирджинии была возможность внести действительно существенный вклад в войну. И никто не мог ее остановить.

Однажды вечером в марте 1942 года в ее дверь постучал мужчина, который в бреду от боли держался за живот. Она ждала его прихода. Старший агент Секции F по имени Джерри Морель был страховым брокером французского происхождения, который называл себя «британцем военного времени» и был первым, кого внедрили при помощи «Лизандра» – крошечного трехместного самолета, способного приземляться и взлетать практически где и откуда угодно. Однако он продержался всего шесть недель в родной стране, прежде чем один из контактов выдал его властям. Ему повезло, что офицеры, арестовавшие его, сообщили об этом Леону Гуту, региональному начальнику Сюрте, базировавшемуся в Лиможе, – еще одному из контактов Вирджинии. Ей удалось убедить Гута отзывать своих инспекторов, когда те выслеживали британских агентов, при условии, что у последних была правдоподобная легенда, которая подходила для рапортов. Некоторые из инспекторов даже давали дружеские советы, как получить более качественные поддельные удостоверения личности или как носить пистолеты менее заметно. Но Мореля задержали два офицера-новобранца с немецким акцентом, и Гуту пришлось устроить для них шоу, «с пристрастием допрашивая [Мореля], пытаясь запугать его угрозами и криками». По истечении времени, которое сошло бы за время допроса, Гут «полностью успокоился [и] сказал, что… все будет в порядке»[132].

Однако даже Гут не мог не заметить, какую серьезную ошибку допустили в УСО. В продуктовой карточке Мореля был указан несуществующий адрес, поэтому его дело забрали у Гута и передали в руки самим вишистам. Теперь они занимались расследованием дела того, кого считали «особенно важным» и «чрезвычайно опасным»[133] британским агентом, с тех пор, как узнали, что Морель приземлился на «Лиззи». Его поместили в одиночную камеру тюрьмы Перигё, где содержались агенты с Виллы де Буа, – также без шансов на побег и с перспективой смертной казни.

Услышав эту новость, Вирджиния принялась за работу. У них с Гутом были «очень теплые»[134] отношения, и всякий раз, когда она проезжала 250 миль до Лиможа, она останавливалась у Леона и его жены. Через некоторое время она уже называла его подчиненных Марселя Леччиа и Элизе Аллара своими «племянниками» (хотя они и были всего на несколько лет моложе ее, они испытывали большое уважение и благодарность к своей «тетушке»), а самого Гута – своим «самым особенным другом»[135]. Вирджиния сказала Гуту, что, как бы трудно это ни было, он должен помочь ей спасти Мореля, и вдвоем они разработали детальный план действий. Она не могла оставить его умирать (а это была судьба, которая, как она боялась, ждала задержанных на Вилле де Буа).

Морель объявил голодовку, а его здоровье резко и серьезно ухудшилось (почти наверняка он добился этого с помощью таблеток, вызывающих симптомы болезни, которые контрабандой вывезла Вирджиния). Дружественные тюремные надзиратели смогли перевести его в тюремную больницу недалеко от офиса Гута в Лиможе для операции на брюшной полости. После операции Мореля перевели из камеры, которую патрулировали вооруженные до зубов военные охранники, в пристройку, за которой наблюдал единственный полицейский. Хирург, еще один завербованный агент, подписал заявление о том, что состояние Мореля после операции не позволяет ему ходить, а единственный офицер снаружи комнаты столь же любезно задремал. Морель, предупрежденный о происходящем, выполз из постели, надел белый врачебный халат и с помощью сочувствующей медсестры выбрался за пределы больничных стен. Еще один помощник ждал на другой стороне, приготовив для него костюм, туфли, сахар и немного рома. Затем Морель сквозь снежную бурю направился на одну из конспиративных квартир Вирджинии, где он мог собраться с силами, прежде чем отправиться в ее квартиру в Лионе. Освобождение одного из самых ценных узников Виши было по любым меркам грандиозным успехом. Этот эпизод показал, на что теперь была способна Вирджиния.

Несколько дней Вирджиния ухаживала за Морелем. Когда тот немного оправился, они вместе сели на тщательно патрулируемый поезд в Марсель, несмотря на опасность, которой подвергала себя Вирджиния, помогая объявленному в национальный розыск преступнику. Морель должен был воспользоваться путем отступления, который она организовала: он начинался от Перпиньяна и затем пересекал восточную окраину Пиренеев по направлению к Барселоне на севере Испании. Путь под кодовым названием «Линия Вика» – в честь начальника Вирджинии Виктора Герсона – впоследствии обеспечил безопасность сотен агентов и летчиков благодаря проводникам, или passeurs, предоставленным генералом из остатков повстанческой Каталонской республиканской армии. Герсон и большинство его лейтенантов были евреями, и все они шли на большой риск в полевых условиях – ведь ими двигали личные антинацистские мотивы. Вопреки всем трудностям и благодаря «Линии Вика» все еще слабый здоровьем Морель сумел пересечь горы. Благополучно вернувшись в Лондон, он был поражен тем, что для него сделала Вирджиния. «Ее удивительные качества, ее честность и энтузиазм были примером и источником вдохновения для всех нас», – говорил он. «Не было задачи, которая была бы для нее слишком тяжела или слишком несерьезна; и что бы она ни предпринимала, она вкладывала в это всю свою энергию, никогда не жалея себя»[136]. Для Вирджинии этот побег был первым случаем, когда она не готовила, не помогала и не поддерживала других, а сама руководила операцией. Она доказала, что может взять на себя ответственность. Однако вывоз Мореля был всего лишь разминкой.

Когда немцы производили массовые аресты участников Сопротивления, они никогда не останавливались на достигнутом. Пытки вытягивали больше имен, а небрежность агентов приводила к большому количеству зацепок и к еще большему количеству арестов. Временами казалось, что присутствие УСО во Франции вскоре будет ликвидировано. Как показало расследование Секции F в конце войны, «то, что зачистка не была завершена, в немалой степени было связано с впечатляющей деятельностью одной только Вирджинии»[137]. А ее действия в феврале 1942 года – как раз в тот момент, когда Лукас столкнулся с предательством Ля Шатт, – сочли решающими в спасении всей сети в свободной зоне Франции от «преждевременного исчезновения».

В УСО определенно не игнорировали отчаянные просьбы о новом радисте взамен арестованных. Прошли месяцы с тех пор, как все агенты Секции F – не только Лукас – были лишены этой крайне важной связи с Лондоном. Именно поэтому УСО высадили двух операторов на пляже с Ля Шатт той ветреной февральской ночью в Бретани. По иронии судьбы, в то же самое время радист отчаянно искал Лукаса, чтобы предложить ему свои услуги. Жорж-35 (теперь радисты получали кодовое имя Жорж в честь Беге и номер) десантировался примерно в 150 милях[138] от парижской штаб-квартиры Лукаса в Ваасе, департамент Сарта, в конце января. Новоприбывший (настоящее имя – Дональд Дантон) так и не добрался до Лукаса, приземлившись на винограднике в двадцати пяти милях от назначенного места и чудесным образом избежав участи быть насаженным на ряд острых кольев в темноте. «Так нельзя!»[139] – возмущенно говорила Вирджиния по поводу неточной навигации пилота. Жоржа-35 ждали там, где он изначально должен был приземлиться. Но вместо этого его встретила внимательная и шумная собака с близлежащей фермы. Опасаясь скорого прибытия полиции, он поспешно закопал рацию и отправился в путь пешком.

После месяца бесплодных скитаний по Франции в попытках установить контакт с кем-либо из УСО – и без необходимых талонов на покупку продуктов – Жорж-35 в конце концов направился в Марсель, где надеялся найти помощь, чтобы покинуть страну и вернуться домой. Именно здесь 24 февраля Вирджиния благодаря обширной сети контактов узнала о его прибытии и быстро приняла меры, чтобы предотвратить его отъезд. Сопротивление не могло позволить себе потерять радиста, и, узнав, что у него нет радиопередатчика, Вирджиния придумала гениальное решение этой проблемы. Жорж Беге, вероятно, спрятал свой передатчик в Шатору в прошлом октябре, прежде чем отправиться на Виллу де Буа, где его, разумеется, арестовали. Она отправила Жоржа-35 на поиски. Через несколько дней он вернулся с улыбкой на лице. Благодаря своей инициативе и вербовке сотен высокопоставленных сторонников Вирджиния наконец восстановила радиосвязь с Лондоном. К тому времени она вышла далеко за рамки своего первоначального задания в роли офицера связи. Наряду с другими своими обязанностями она стала главным специалистом по решению проблем.

Возвращение к власти в апреле 1942 года Пьера Лаваля – особенно яростно настроенного нацистского пособника, известного как Черный Питер, – спровоцировало еще одно ужесточение политического климата во Франции. Петэн уволил его в декабре 1940 года отчасти за то, что он был слишком пронацистским, а теперь его возвращение вызвало «прекрасный прилив ненависти, и акции [маршала] очень резко упали в цене», – говорила Вирджиния в одной из своих депеш в Лондон. «Но страна настолько наполнена апатией и страхом, что никакой решительной реакции не последовало»[140]. Даже правительственные инструкции не обмениваться рукопожатиями с евреями и не использовать их имена или титулы, а обращаться к ним просто le Juif («еврей») или la Juive («еврейка») вызвали только легкое волнение. Общественное мнение начало, наконец, меняться лишь в июне, когда Лаваль призвал к победе Германии в войне, а начальник полиции Виши Рене Буске согласился с требованиями нацистов собрать 10 000 евреев для депортации из так называемой свободной зоны. Когда оказалось, что число не соответствует требованиям «окончательного решения еврейского вопроса» – плану нацистов по уничтожению евреев, согласованному на Ванзейской конференции в январе 1942 года, – Лаваль отменил исключение для немецких детей до шестнадцати лет и настоял на их отправке. Тем летом от вокзала в Лионе отъезжали первые товарные вагоны, набитые целыми семьями евреев. Вишисты даже не удосужились скрыть происходящее, не говоря уже о том, чтобы попытаться это остановить. Ограниченная в том, что можно было безопасно сообщать в статьях, Вирджиния, тем не менее, отправила 22 июня в «Нью-Йорк пост» новость о том, что евреи в Париже теперь обязаны носить желтую звезду. Агенты-евреи продолжали свою опасную работу несмотря ни на что, но ее деятельность в качестве журналиста неизбежно подходила к концу.

Однако некоторые из коллег продолжали тянуть Вирджинию вниз. В УСО пришли к выводу, что «даже Вирджиния с ее энергией и мастерством не могла бы добиться удовлетворительной работы» от Алена[141]. Теперь, когда было завербовано больше агентов, с Бейкер-стрит поступил приказ приступить к созданию и обучению группы для будущих военизированных формирований, а также начать планирование парашютной заброски оружия и боеприпасов для ее оснащения. Официально это входило в обязанности Алена, а не Вирджинии, поскольку именно он был руководителем сети (и ее организатором) и произвел впечатление на Лондон своим широким кругом друзей в полиции, прессе и гангстерских группировках Лиона, а также грандиозными планами по подрыву железных дорог. Лондон поверил в него и отправил ему 500 000 франков на финансирование.

Вирджиния была не из тех, кто вечно держит язык за зубами. Она сочла своим долгом указать, что, по ее мнению, Ален был на деле робким и ленивым. Он не только не создал многочисленных, хорошо подготовленных и сплоченных сил, готовых нанести удар, – он просто растрачивал возможности (и добровольцев), которые она ему предоставляла, сам практически ничего не делая. Несмотря на его заявления, у него практически не было людей, и уж точно не было среди них должным образом обученных или вооруженных. Снова и снова к Вирджинии подходили фабричные рабочие или железнодорожники, предлагая тихо вывести из строя машины или поезда, если бы только она смогла снабдить их оборудованием и обучить. Она рассказывала об этом Алену, но он ее игнорировал. «Хороший руководитель и организатор был бы очень признателен», – откровенно писала Бодингтону в марте Вирджиния. Она установила так много контактов, она исследовала подходящие цели для саботажа, «но за ними нужно следить и их организовывать, а ничего из этого не делается».

Сама природа УСО определенно привлекала в значительной мере самолюбивых людей, но, по мнению Вирджинии, «чтобы суметь воспользоваться ситуацией, необходим другой тип личности, travailleur [трудолюбивый] и в то же время скрупулезный». «Пожалуйста, спросите [Олива] об этом, поскольку мне претит сама мысль о постоянном рассказывании сказок – я только впадаю в отчаяние». Поскольку большинство лучших агентов, таких как Кауберн и Черчилль, участвовали только в коротких операциях (и поскольку агенты с Виллы де Буа все еще прозябали в Перигё), Вирджинии приходилось нести на своих плечах слишком большой груз. Еще один агент УСО на этой территории – Филипп де Вомекур, или Готье, – был весьма крупной фигурой в движении   Сопротивления, как и два его брата (Лукас и Константин, или Жан, которые действовали недалеко от швейцарской границы). Однако позже на Бейкер-стрит признали, что он тоже работал «небрежно» и «совсем не облегчал работу» Вирджинии. Возможно, из-за профессиональной ревности он распространял слухи, что она спит с некоторыми из своих людей и что у нее «плохая репутация» в Лондоне, – но это была всего лишь грязная уловка. Готье делал столь же надуманные заявления о количестве своих сторонников (хвастаясь двумя тысячами человек, когда на самом деле их было скорее человек шесть) и не мог выполнить свои обещания принять вновь прибывших агентов УСО, которым было некуда больше идти. Одну пару он оставил ждать в лионском кафе на семнадцать дней – в это время им приходилось ночевать в канавах. «Нам не помешало бы человек шесть ловких парней, – вздыхала Вирджиния, – совершенно и безоговорочно надежных – „своих“ людей»[142]. Но пока ей приходилось сражаться в одиночку.

Возможно, прибытие в Лион его собственного и долгожданного постоянного радиста (или «пианиста» на языке УСО) могло помочь Алену начать действовать. Когда в апреле на подводной лодке прибыл Эдвард Зефф, «человек мужественный и профессиональный»[143], Вирджиния была вне себя от радости. Зефф, который в мирное время управлял парижским галантерейным магазином, уже скоро по шесть часов в день передавал радиосообщения, организуя поставки оружия для предположительно огромной армии Алена в районы недалеко от Лиона.

Вскоре Ален получил пластичную взрывчатку, запалы, денотаторы, дистанционные взрыватели, пистолеты-пулеметы стэн и пистолеты кольт. Были сигареты, шоколад и пакетики с чаем (любимое «утешение» Вирджинии), а также порошок, вызывающий зуд (без сомнения, для девочек Жермен). Это был внушительный запас, и Ален передал боеприпасы небольшой группе своих любимых контактов в Le Coq Enchainé. Однако он не поделился опытом их хранения или использования. Несмотря на высокий риск для экипажей, отправлявших их во Францию, орудия были сброшены во влажных условиях и либо проржавели, либо просто были оставлены. Взрывчатка также в значительной степени тратилась на «раздражающие действия, не имеющие реальной ценности»[144], вроде подрывов газетных киосков. По мнению Вирджинии, это вряд ли могло послужить катализатором того, что в нужное время должно было стать дисциплинированной и целенаправленной партизанской войной. Не замечая возможной пользы этих актов – в качестве отвлечения внимания врага и средства поднятия боевого духа, – Вирджиния просто злилась на расточительство и некомпетентность. Она утверждала, что в будущем только должным образом обученные оперативники УСО должны получать оружие и взрывчатку (а не французские сопротивленцы-любители, не знакомые ни с тем, ни с другим). Но, по-прежнему занимая должность простого офицера связи, официально она не была начальником. Без поддержки Лондона она ничего не могла сделать.

Ярость Вирджинии довела разногласия до точки кипения. Зная, что Вирджиния уже жаловалась на него, в качестве ответной меры Ален телеграфировал в Лондон[145]. «Мне жаль, что мы с Мари не сработались, но я хочу выразить протест против ее поведения, – сообщил он. – Я не сомневаюсь, что она была вам очень полезна, но я делал свою работу без ее помощи». Он обвинил ее в том, что она приписывает себе все его (неуказанные) достижения. «Я знаю, что делаю, Мари не способна мне помочь, и, если кто-то должен отдавать приказы, это буду я, а не она». Он потребовал огромную сумму на расходы в размере 60 000 франков в месяц (утверждая при этом, что потерял 70 000 франков, выданные ему ранее) и предложил свою кандидатуру на повышение. Еще больше накаляя обстановку, Зефф связался с Лондоном, чтобы пожаловаться на них обоих – на Алена за отсутствие лидерских качеств и на Вирджинию за излишнюю резкость. Лондон едва ли прояснил ситуацию, когда неделей позже ответил, сообщив Алену, Зеффу и Вирджинии, что все они делают «первоклассную работу» и что они там не для того, чтобы ссориться друг с другом.

Зефф был прав насчет Алена, но, пожалуй, не ошибался и насчет Вирджинии. Действительно, после нескольких месяцев работы в полевых условиях постоянное давление давало о себе знать, и терпение постепенно истощалось. Сообщения Вирджинии в Лондон когда-то отражали ее разговорчивость и веселый нрав, но, если она и стала более безапелляционной, возможно, это было действительно необходимо. Было трудно оставаться любезной, когда Зефф часто игнорировал ее инструкции, а также постоянно требовал больше денег. Она начала беспокоиться о том, что он и другие агенты «просаживают» деньги УСО на себя. «Какого черта я должна ему платить?» – жаловалась она Бейкер-стрит. И дело было не только в Зеффе. По мере того, как появлялось больше агентов, появлялись и другие проблемные персонажи. Положение Вирджинии усугублялось отсутствием у нее воинского звания – ее авторитет было легче подвергнуть сомнению. «Что происходит с солдатами, которые отказываются подчиняться приказам? – спрашивала она у Лондона в одной из своих депеш. – Что вы порекомендуете делать с людьми, которых вы сюда отправили, но которые наотрез отказываются подчиняться полученным от вас приказам? Имею ли я право принимать меры в таких ситуациях по своему усмотрению?»[146] В конце концов на Бейкер-стрит устали от стенаний Зеффа. Ему сообщили, что его «мнение о Мари совершенно необоснованно: будьте добры взять себя в руки и спокойно работать». Но этого едва ли было достаточно. Даже Готье выразил сожаление по поводу того, что УСО создало ситуацию, «оставившую в наших умах опасные сомнения относительно того, кто на местах несет ответственность, а кто подчиняется».

Однажды июньской ночью британский бомбардировщик сбросил еще одну партию контейнеров в трех километрах от цели недалеко от Монбрисона. Ален, со своим обычным пренебрежением к безопасности, собрал команду из семнадцати говорливых сопротивленцев, чтобы забрать припасы. И пока они шумно метались, собирая контейнеры, полиция без труда заметила их в лунном свете и задержала. Отпустили только Алена, но тут он совершил вторую грубую ошибку. Он публично хвастался о том, как полицейский согласился его отпустить, что привело к аресту и сорокавосьмичасовой пытке тайного сторонника Сопротивления. «Популярности ему это не прибавило», – отмечал Бен Кауберн, сказавший, что «избегал Алена», поскольку «все охотились за его шкурой». Последняя в длинной череде любовниц Алена, Жермен Жув, в ту ночь сопровождала своего возлюбленного, несмотря на то, что это противоречило правилам УСО, запрещавшим личные привязанности. Теперь она, кипя от ярости, сидела в тюрьме в одной камере с женой известного коллаборациониста. Это уже было серьезной проблемой, так как было не до конца ясно, кому симпатизирует Жув (ранее она была любовницей итальянского шпиона), а благодаря Алену она знала большинство ведущих агентов в Лионе и местонахождение их тайников с оружием. Хуже того, в отсутствие Жермен Жув Ален (который в полной мере пользовался преимуществами притягательной жизни в роли секретного агента) начал беспардонным образом обхаживать другую женщину, мадемуазель Прадель. «Если Жермен узнает об этом, – писал в отчете Чарльз Хейс, недавно прибывший агент, – последствия будут катастрофическими»[147]. Разъяренная Вирджиния с тревогой ожидала освобождения мадемуазель Жув из тюрьмы: ее должны были выпустить через шесть недель.

Но не только Алена отвлекала бурная личная жизнь. Возможно, это было связано с тем, что у принимающих бензедрин часто наблюдается резкое усиление либидо. Как бы то ни было, несколько агентов-мужчин заигрывали с десятками разных женщин, что представляло очевидный риск для Вирджинии и всей операции УСО. Чарльз Хейс, зубной техник, пришел в ужас, прибыв на место в мае 1942 года (чтобы осмотреть электростанции для будущих диверсионных атак) из-за «серьезной угрозы безопасности» таких постоянных беспорядочных связей. Многие из любовниц агентов не умели держать язык за зубами, а некоторые из них были прямыми сторонниками нацистов. Все это было следствием царящей в воздухе атмосферы бравады chercher la femme с присущей ей беззаботностью. Как-то раз одного агента заметили выходящим из бара с криками о том, какое «веселье» принесет им эта полнолунная ночь, – тем самым он выдал, что Сопротивление ожидало заброски с парашютом. Вскоре после этого он был арестован вместе с двумя своими товарищами. Один курьер как-то привез с собой радиоприемник на велосипеде на футбольный матч и хвастался им, наблюдая за игрой. Полиция проследила за ним и накрыла комнату, где ее владелец вел радиопередачу, после чего его взяли, предварительно выпустив в него девять пуль. Выдавали агентов также и подозрительно выглядящие группы мужчин, расхаживающие туда-сюда через двери бара с коробками в руках, особенно если они были одеты в Canadienne (кожаные пальто с меховым воротником) и солнцезащитные очки, уже ставшие к тому моменту неофициальной униформой движения Сопротивления. Снова и снова – несмотря на все предупреждения – у огромного количества агентов при аресте обнаруживали списки адресов их контактов, что сразу же приводило к краху всей сети[148]. Слишком часто на смену страху, испытываемому в начале миссии, приходила самоуверенность, когда в первые несколько недель обходилось без происшествий. У немцев была привычка терпеливо наблюдать за подозреваемым, пока тот не ошибался или больше не мог объяснить свои передвижения, и лишь затем нападать. Каждая потеря наносила тяжелый удар по Вирджинии и тем, кто остался. Эффект был кумулятивным и разрушительным. «Это утомляет, – объяснял Питер Черчилль. – Каждый раз ты понимаешь, что еще один человек лишился жизни».

Жить тайной жизнью означало никогда не расслабляться и всегда иметь отработанную легенду. Те, кто выживал хотя бы какое-то время, были от природы коварны и обладали сильно развитым шестым чувством. Заходя в здание, Вирджиния могла почувствовать опасность, просто взглянув на консьержа. Она знала, что нужно прислушаться, не раздается ли незнакомых голосов за дверью, прежде чем войти внутрь. Одна ошибка, допущенная из-за усталости или спешки, могла привести к катастрофе – что на себе испытало уже множество агентов. Один опытный человек проигнорировал сигнал опасности в виде закрытых ставень на окнах, в спешке направляясь к дому своего контакта, и вместо него обнаружил ожидающих внутри гестаповцев.

Полицейские связи Вирджинии были чрезвычайно хорошо осведомлены даже о передвижениях своих немецких коллег. Благодаря потоку наводок она переместила один контакт не менее тридцати двух раз, позволяя ему всегда быть на шаг впереди гестапо. Она также узнала, что у полиции появилось подробное описание Чарльза Хейса, и организовала его побег до того, как за ним пришли. Один из доверенных лиц доктора Руссе считал, что разведданные Вирджинии настолько хороши, что у нее точно должны быть связи в самом гестапо[149]. Какими бы надежными ни были ее личные контакты и как бы жестко она сама не следовала собственным правилам безопасности, подобная известность означала, что она все еще была уязвима для чужих ошибок.

Дэнис Рейк был пухлым, носящим очки, сорокалетним артистом мюзик-холла. После того, как в возрасте трех лет его бросила мать, которая была оперной певицей, Дэнис рос в цирке, выступая в качестве акробата. Растерянным мальчиком во время Первой мировой войны он оказался в Брюсселе, когда немцы оккупировали город, и начал работать вместе с легендарной медсестрой Эдит Кавелл. Позже ее расстреляют за то, что она помогла бежать примерно двум сотням солдат союзников. В юности Дэниса некоторое время содержал в роскоши афинский принц, который в конце концов разорвал в те времена незаконную связь, опасаясь политического скандала. Возможно, из-за своей бурной юности Рейк «до смерти боялся»[150] взрывов и парашютов и отказывался брать в руки оружие. Напоминая чем-то старомодного бакалейщика, он многим казался одним из самых эксцентричных членов УСО. Он говорил, что пошел добровольцем, поскольку у него не было ни родителей, ни жены, и ему «нечего было терять»[151], а неприкаянное детство сделало его необычайно самостоятельным. Несмотря на опасения многих, Бакмастер оценил Рейка, проницательно отметив, что у него достало «мужества побороть свои страхи». Он также признал, что иногда самые невероятные кандидаты – как в случае с Вирджинией – становятся самыми талантливыми агентами. Сам Рейк признавался, что ему нужно было многое доказать и самому себе, и другим, и что в самые тяжелые моменты он тихо шептал себе: «Соберись, малыш!»[152].

Высадка Рейка майской ночью на Лазурном берегу в Антибе при помощи фелуки – небольшой, но быстрой лодки для ловли сардин, управляемой безрассудно храбрыми поляками, – была мероприятием не многим легче, чем десантирование с парашютом. Местные полицейские (некоторые дружественные, некоторые нет) по очереди следили за берегом, залитым лунным светом, из своих окон, а у вновь прибывших для координации высадки была только система разноцветных мигающих огней от коллег на берегу. Длинная красная вспышка означала, что берег чист, белая вспышка означала, что нужно ждать, а серия голубых вспышек предупреждала о неминуемой опасности. Увидев красную вспышку, Рейк проплыл на веслах последние несколько сотен ярдов на своем утлом суденышке.

Благополучно добравшись до берега, Рейк отправился в Лион, чтобы помочь Зеффу с огромным объемом работы по радиопередаче для Вирджинии и ее сетей. Зефф отчаянно нуждался в перерыве, передавая сообщения по шесть часов подряд несколько дней в неделю. Ему нельзя было проводить в эфире более пяти минут за раз – и более двадцати минут в день в целом, – но иногда сообщения приходилось по крупицам пересылать повторно, потому что они искажались, и принимающие офицеры в Британии не могли расшифровать их даже после четырех с лишним тысяч попыток. Каждая лишняя минута, которую Зефф проводил за своим передатчиком, настукивая закодированные азбукой Морзе сообщения, экспоненциально увеличивала вероятность того, что его сигналы будут перехвачены, а их источник обнаружен противником. Каждая минута, в течение которой он ждал ответа с лежащей перед ним радиостанцией – массой проводов, циферблатов и штекеров, – увеличивала шансы быть пойманным с поличным.

Однако торопиться было нельзя. Даже когда одна из многих молодых женщин с наушниками, карандашами и листами бумаги на четырех приемных станциях по всей Британии улавливала быстрый, словно насекомое, стрекот его сигналов, после чего относила их к шифровальщикам для расшифровки и ждала, пока текст будет распознан и прочитан Бейкер-стрит, а затем будет закодирован ответ для его передачи обратно, – в лучшем случае радист ждал по меньшей мере семьдесят минут. Слабый сигнал или ошибки в азбуке Морзе только увеличивали продолжительность этого кропотливого процесса (а практически каждый оператор делал либо тире слишком короткими, либо точки чуть более длинными, чем нужно, – их «кулак», или стиль передачи, был индивидуальным, как отпечаток пальца). Казалось, что проходила вечность, пока он сидел, глядя на дорогу снаружи, высматривая подозрительные машины, с пистолетом кольт под рукой, с капсулой с ядом во рту, тревожно прислушиваясь к каждому звуку. Когда Зефф, наконец, заканчивал свой рабочий день, он спешил поскорее свернуть антенну и смотать провода, доставал крошечный кварцевый кристалл, который настраивал частоту, снимал наушники и прятал потрепанный кожаный чехол с радиопередатчиком так тщательно, как только мог. Аппаратура была громоздкой и весила сорок пять фунтов[153], что делало передвижения радиста заметными и потому небезопасными.

Поэтому Зефф неделями не выходил из своей комнаты, боясь, что его увидят или поймают. Перерывы между передачами он проводил, нервно расхаживая по комнате и ощущая, как в его животе трепещут бабочки, – состояние, известное врачам как соматическая тревога. Он знал, что немцы отслеживают каждый сигнал, посылаемый на частотах, не используемых их радистами. Каждый из его сигналов мог быть уловлен их панорамными приемниками, проявившись в виде точек на электронно-лучевых экранах в огромном зале в Париже. И тогда незамедлительно начнутся работы по локализации источника. Немцы быстро совершенствовали методы пеленгации и все быстрее и точнее обнаруживали местонахождение тайных радиостанций. Зефф и его товарищи-радисты знали, что чем больше они будут передавать, тем ближе противник будет к ним подбираться, систематически используя процесс триангуляции, который в конечном итоге может определить сигнал с точностью до двухсот метров. Нацисты были полны решимости смести постоянно плетущуюся в радиоэфире паутину сообщений, поддерживающих мечту об освобождении. За арестом, безусловно, последовала бы ужасная смерть, но из-за того, что действовало так мало радистов, работа постоянно накапливалась. Нервная депрессия была обычным явлением, и некоторые из операторов не выдерживали напряжения. Зефф явно был подвержен этому риску, и Вирджиния, разумеется, прекрасно знала об опасностях, связанных с отсутствием прямой связи с Лондоном.

Однако сам того не желая, Рейк невольно усугубил положение Вирджинии. Поначалу он был очень полезен и брал на себя некоторые передачи Зеффа в течение дня – по вечерам он пел в кабаре в клубе La Cicogne, чтобы обеспечить прикрытие. После того, как Вирджиния поселила его в своей квартире, где ему было «очень комфортно и где он был счастлив»[154], она перевезла его в благоухающий духами дом одной из filles de joie Жермен Герен. Хозяйка дома надоедала бесконечными предложениями бесплатно оказать свои услуги ее доблестному жильцу. Однако Рейк, что очень необычно для того времени, был «полуоткрытым» геем, и в конце концов убедил ее, что ни она, ни любая другая женщина не способны его «утешить».

И в очередной раз по небрежности произошел сбой в системе безопасности. Спутник Рейка, с которым они вместе прибыли на фелуке, рассказал о высадке своей тетке, которая оказалась ярой петэнисткой и тут же донесла в полицию на собственного племянника. В то время во многих семьях и даже супружеских парах происходил раскол между коллаборационистами и сопротивленцами. Однако благодаря паутине контактов Вирджинии и Жермен они быстро узнали, что племянник сломался во время допроса и что полиция уже выслеживает Рейка. Это были печальные новости. Вирджиния знала, что должна немедленно отдалиться от него; он слишком много знал о ее местонахождении, контактах и   операциях. Она уговаривала его бежать в Испанию и предприняла все необходимые меры, но Рейк, позже описываемый Бакмастером как самый «хладнокровно смелый» человек, которого он когда-либо встречал, ехать отказался. Намереваясь проявить себя в полевых условиях, а не возвращаться домой при первом же признаке опасности, он принял ее второе предложение – присоединиться к Кауберну в новой миссии в Париже после того, как другой радист наотрез отказался въезжать в оккупированную зону.

Сначала перед ним стояла задача пересечь демаркационную линию, простиравшуюся на двадцать пять миль вглубь страны от Андая на испанской границе до Тура на Луаре, а затем до швейцарской границы возле Женевы. Рейк пытался перейти границу в Монсо-ле-Мин, но на него донесли, и он был задержан немецкими солдатами, узнавшими Рейка по описанию, данному его арестованным коллегой. Он попробовал спустить компрометирующие бумаги в унитаз, а когда это не сработало, ему пришлось вычерпывать их «с молчаливыми молитвами»[155] и есть. Он прошел несколько допросов и был заключен в нацистскую тюрьму в Дижоне, прежде чем ему удалось бежать в вонючей мусорной корзине с помощью священника. Затем он направился в Париж, где какое-то время невероятно счастливо жил с немецким офицером-аристократом, которого он встретил в баре и который рисковал собственной жизнью, став любовником Рейка. Однако Рейк был не из тех, кто отвлекается надолго. Он был полон решимости вернуться к работе и знал, что для этого ему придется вернуться в Лион за новым радиоприемником и комплектом документов, удостоверяющих личность. Чтобы избежать новых проблем на демаркационной линии, он спрятался в блоке предохранителей электропоезда, в который забрался, воспользовавшись тем, что поезд замедлился на повороте. Но к тому времени, как Рейк добрался до места назначения, он едва мог ходить из-за острой дизентерии. Он был объявлен в розыск. За ним охотились французская полиция и гестапо по всей Франции. У них было его подробное описание, и они знали о его связях с Лионом. Если бы Вирджинию увидели рядом с ним, это обернулось бы крахом, и она прекрасно это осознавала. Однако Рейк знал только одного человека во Франции, кто точно не подвел бы, так что он направился к ее двери. Но теперь Управлению, если не самой Вирджинии, уже было ясно, что она серьезно скомпрометирована. Ее собственное время в поле, казалось, быстро подходило к концу[156].

Лето 1942 года в Лионе было столь же жарким, сколь холодна была зима. При всех его изысканных домах и красивых улочках санитария в городе оставляла желать лучшего, и большинство туалетов были «не более чем дырками в земле. А теплыми вечерами и душными ночами… целыми полчищами вылезали комары»[157]. На холме в старой части города, называемой Круа-Русс, было прохладнее, но в такую жару сотни ведущих туда неровных ступеней делали боль в ноге Вирджинии почти невыносимой. Прохладный воздух практически не проникал в темные, находящиеся в тени трабули, куда бежали бойцы Сопротивления, чтобы скрыться от гестапо. Не проникал он и в груды полуразрушенных старых домов, где радисты, истекая потом, часами сидели за своими клавиатурами.

Однако то, что раньше было сравнительно безопасным убежищем для «пианистов», теперь стало приоритетной целью. Летом 1942 года функабвер – немецкая контрразведывательная служба, занимающаяся отслеживанием радиосигналов, – провела крупную операцию в местечке, находившемся через реку от трабулей в форте Сент-Ирен на холме Фурвьер. Лион теперь был у них на особом контроле как центр радиопередачи стран антигитлеровской коалиции, а также как центр деятельности Сопротивления. Немцы установили в форте новое сложнейшее оборудование для слежения и парк из восьмидесяти серо-зеленых фургонов-детекторов. К счастью, Вирджинии удалось получить от своих французских друзей-полицейских список их номерных знаков и информацию о том, что фургоны можно было опознать по отсутствующей крыше, – она мешала передаче сигналов. Снаружи они выглядели как фургоны-автодома с необычно большими антеннами.

С момента, когда они начинали слышать, как подпольный радист настукивал на клавиатуре сообщения в Лондон, часто проходило менее получаса, прежде чем функабвер или гестапо с визгом мчались на своих переднеприводных черных «Ситроенах» и отправляли разбегающихся веером сотрудников по сети трабулей за своей добычей. Другой метод отлова заключался в том, чтобы район за районом отключать электричество, и когда сигналы прекращались, они знали, что нужно блокировать именно эту часть города. Неудивительно, что Сопротивлению постоянно не хватало радистов, а Зефф и другие, работающие в тот момент во Франции, едва справлялись. Хотя УСО посылало больше операторов, теперь уже по официальным оценкам не ожидалось, что кто-то из них продержится более трех месяцев.

Вечная нехватка конспиративных квартир привела к тому, что большинство, если не все операторы в свободной зоне оказывались у Вирджинии на Пляс-Олье, где она могла рассчитывать на защиту полиции. Действительно, из ее дома велось так много передач, что коридор в квартире стал напоминать птичье гнездо из различных антенн, длина некоторых из которых достигала семидесяти футов[158]. Кауберн считал такое положение дел крайне ненадежным даже для нее; Вирджиния же полагала, что тот, кто может предложить защиту «пианисту», также имеет власть и над связью с Лондоном. А если не она будет им помогать, то кто?

В июне Вирджиния по-настоящему встревожилась, но не из-за проблем Рейка, не из-за чинившего ей препятствия Алена и даже не из-за деятельности функабвера и гестапо. Бакмастер попросил ее вернуться в Лондон для «личного обсуждения» планов Секции F. Просьба вскоре превратилась в приказ, когда Лондон проинформировали о том, что американский консул Маршалл Вэнс был допрошен французским Сюрте на предмет того, знал ли он Вирджинию. Он категорически отрицал их знакомство, но во время визита в Берн вскоре после этого воспользовался возможностью, чтобы предупредить агента МИ-6: Вирджиния явно была мишенью Сюрте и «полностью скомпрометирована»[159]. В то время как ее собственные действия не вызывали вопросов, слишком многие вокруг нее были беспечны.

Теперь глубоко обеспокоенная, 28 июня Бейкер-стрит телеграфировала Бакеру в «Нью-Йорк пост» с просьбой вызвать Вирджинию обратно через Лиссабон для срочных консультаций в Соединенных Штатах (хотя ее реальным пунктом назначения был Лондон). Бакер подчинился и даже взял на себя обязательство убедить Государственный департамент «подогреть» Виши, чтобы ускорить выдачу виз. Вызов от имени газеты был правдоподобным объяснением внезапного отъезда, который в противном случае мог подвергнуть опасности ее контакты в Лионе. Бейкер-стрит сообщила Вирджинии, что ее работа была «оценена по достоинству», но теперь пришло время обсудить ее будущее. Резкая формулировка возмутила Вирджинию. Разве она не уберегала себя – и многих других – от неприятностей с первых дней без какой-либо практической помощи из Лондона? Что еще она могла сделать, чтобы показать, что может справиться со своим «будущим», кроме как выжить в поле в течение девяти долгих месяцев? И уж разве не ей решать, была ли нарушена ее безопасность? Разве она не наладила хорошие связи в полиции, которая теперь ее защищала? По ее мнению, она еще была всего лишь под подозрением, а не полностью скомпрометирована, и поэтому пока все было «в порядке». Хуже всего было то, что если она вдруг покинет поле, то никогда не сможет туда вернуться. Как уже было известно на Бейкер-стрит, Вирджиния таила в себе бунтарскую жилку и после испытания огнем и мечом твердо верила в свои способности. Она «не слишком легко подчинялась приказам», как однажды выразился Бакмастер, и имела «привычку принимать собственные решения, не обращая внимания на точку зрения других»[160]. Несмотря на преследовавший ее мучительный страх, она никогда не была так счастлива. Несмотря на все разочарования, она никогда не чувствовала такого глубокого удовлетворения. Несмотря на всех предателей и коллаборационистов, она больше всего на свете желала помочь народу Франции. Она бы не подчинилась покорно призыву вернуться в свою прежнюю жизнь. Уж точно не без сопротивления.

Вирджиния знала, что ей нужно действовать осторожно. Она винила плохие атмосферные условия в том, что они затрудняли передачу и тем самым задерживали ее реакцию на приказы. Затем она превратила своего коллегу в могущественного союзника и сторонника. Бен Кауберн, который раньше призывал ее уехать, теперь прислал отчет, в котором «подчеркивал важность» работы Вирджинии, отмечая «трудность передачи ее связей кому-то другому» и настаивая на том, что «никто… не способен заменить ее»[161]. Вирджиния пообещала сократить масштабы деятельности, снова переехать в другую квартиру и видеться лишь с горсткой своих самых осторожных контактов. Что касается других, таких как Готье, то для них она «перестанет существовать». Она так и не вернулась домой – и не собиралась этого делать. Через несколько дней стало ясно, над чем работала Вирджиния и почему без нее обойтись было никак нельзя.

Глава пятая

Двенадцать минут, двенадцать мужчин

Тюрьма в Перигё на юго-западе Франции представляла собой холодную и мрачную крепость с затхлыми подземельями и собирающейся на стенах сыростью. Двенадцать агентов УСО, попавшие в ловушку на Вилле де Буа, – половина британцы, половина французы, – уже шесть месяцев прозябали в Перигё в грязи, и среди них царил упадок духа. Один из заключенных, лейтенант Марк Жюмо, описывал этот опыт как «недостойный и до крайней степени унизительный». Двенадцать мужчин пережили долгую зиму без отопления, им разрешалось выходить на улицу только на десять минут в день; их единственный кран с водой замерз, так что они не могли мыться. Ни Питер Черчилль, ни Олив, ни его преемник Карт, похоже, не добились прогресса в их освобождении и не могли дать надежды на будущее. Эти люди, известные в УСО как Клан Камерон, все еще ожидали суда без установленной даты или какой-либо уверенности в том, что, будучи ценными пленниками, они не будут переданы нацистам и расстреляны. Бейкер-стрит все больше и больше не терпелось спасти своих звездных агентов – экспертов в области беспроводной передачи, оружия и саботажа, – которые были срочно нужны на поле боя. То, что они сидели за решеткой, очевидно не в силах помочь, было унизительным для УСО. Вирджиния никогда не забывала о них, и ее редкие посылки с едой, по крайней мере, давали им некоторое утешение. Однако, к ее крайнему разочарованию, ни на что другое у нее не было полномочий.

Тем временем двенадцати с Вилы де Буа повезло: жена бывшего французского депутата Жана Пьера-Блоха, арестованная вместе с ними в Марселе, была освобождена. Габи Блох, женщина примерно того же возраста, что и Вирджиния, с января проводила большую часть времени, навещая мужа в тюрьме и стараясь заручиться поддержкой для него на свободе. Габи уже потерпела неудачу, пытаясь пролоббировать министров в Виши, и ее возможности были на исходе. Они с Камеронами потеряли веру в бессистемные усилия УСО, но слышали, что Морелю, с которым они пересекались в Перигё, удалось бежать во многом благодаря Вирджинии. По просьбе Жана Габи отправилась в Лион в бар отеля «Гранд Нувель», чтобы попросить Мари о помощи. Встретившись с Габи, Вирджиния не могла не поразиться мужеством этой миниатюрной француженки, которая не говорила по-английски и действовала совершенно самостоятельно. Тем более учитывая невероятные опасности, с которыми ей приходилось сталкиваться как еврейке.

Жорж Беге также нашел способ связаться с Вирджинией, переправив письмо контрабандой. Он был одним из двух Камеронов, которым было предъявлено серьезное обвинение в «покушении на государственную безопасность», так что едва ли он мог открыто написать о том, что ему нужна помощь для побега. Постоянно беспокоясь о том, что он мог бы «поставить ее под угрозу»[162], если письмо обнаружат, Беге писал, что со всеми мужчинами обращались хорошо и относились с сочувствием, а моральное состояние их было «превосходным»[163]. Разумеется, он надеялся, что она прочтет между строк, – и действительно, письмо почти наверняка содержало зашифрованные сообщения. Во всяком случае, Габи очень ясно описала реальность Перигё: побои, темнота, болезни и ежедневный рацион, состоящий из одной миски жирной жидкости и ровно 250 граммов хлеба; она рассказала, как насекомые вгрызались в тела больных и слабых заключенных, как камеры буквально кишели вшами; и как весной 1942 года силы и боевой дух Камеронов стремительно падали. Габи настаивала: Вирджиния была их последней надеждой.

Вирджиния очень хорошо понимала масштаб проблемы. Перигё представляла собой неприступную крепость с высокими стенами и железными воротами, откуда до этого никто и никогда не совершал побег. Однако после стольких месяцев наблюдения за чужими неудачами эта отчаянная просьба, несомненно, стала для Вирджинии шансом доказать, на что она способна. Она разработала план, состоящий из двух частей, и пообещала Бейкер-стрит, которая за отсутствием какого-либо другого прогресса, наконец, дала ей право попробовать, что «если они не смогут добиться официального освобождения, они выйдут оттуда неофициально»[164]. В Лондоне, похоже, мало верили в то, что Вирджиния сможет добиться успеха и все еще ждали, что вскоре она вернется в Британию. Однако вместо этого, чтобы привести свой план в действие, Вирджиния решила втайне объединиться с Габи.

Вскоре после этого Вирджиния поспешила в американское посольство в Виши на встречу с послом Лихи. Даже сейчас, когда Соединенные Штаты находились в состоянии войны с Германией, он все еще имел некоторое влияние на режим Петэна. Если бы он смог пролоббировать интересы Клана Камерон, думала она, у них по крайней мере был бы шанс. Но из-за того, что Лихи не одобрял сбор разведывательных данных союзников на своем участке, она не могла раскрыть, что это были секретные агенты, которым грозила казнь. И при этом они не были американскими гражданами с правом на защиту. Поэтому Вирджиния обратилась к его чувству человечности. Она утверждала, что узники были важны как символ и что после Перл-Харбора американцы, несомненно, были на той же стороне, что и британцы, – а их французские товарищи были невиновны. Возможно, Лихи беспокоился о потенциально негативном мнении американской прессы в случае отказа. Возможно, Вирджиния была просто в высшей степени обаятельна и убедительна. Лихи согласился помочь, используя дипломатические «обходные пути».

Ответ пришел быстрее, чем она смела надеяться, но он перечеркнул все надежды на досрочное освобождение. В телеграмме от 14 марта сообщалось, что Камероны будут переведены из ужасной тюрьмы Перигё – прямиком в контролируемый Виши лагерь для интернированных в Мозаке, недалеко от Бержерака в Дордони. Условия в открытой сельской местности были значительно лучше, но будущее заключенных оставалось неопределенным. Тогда Вирджиния начала планировать план побега во время двадцатипятимильного[165] этапирования из одной тюрьмы в другую, но обнаружила, что после долгих месяцев жестокого обращения Камероны были слишком слабы, чтобы бежать. Хуже того, она слышала, что они будут закованы в цепи на протяжении всего пути и что охрана получила приказ стрелять в любого, кто попытается вырваться на свободу. Операцию пришлось отложить.

Уже стемнело, когда измученные мужчины прибыли в лагерь. Утром они обнаружили, что в Мозаке содержатся шестьсот политических заключенных (в основном сторонники де Голля) и что тюрьма окружена двумя заборами из колючей проволоки, вооруженной охраной и рядом сторожевых вышек. Но по крайней мере это все было под открытым небом. Пленников разместили вместе в больших бараках, им разрешалось готовить для себя из продуктов, привезенных Габи и Красным Крестом (Вирджиния помогала с организацией), и даже принимать душ раз в неделю. Они также могли видеть внешний мир сквозь ограждение. Приободрившись, мужчины создали собственные парламент и хор, чтобы скоротать время, и сосредоточились на восстановлении сил.

Было ясно, что Мозак был лучшим шансом на побег, и Вирджиния с Габи немедленно начали набирать армию помощников, чтобы воспользоваться моментом, прежде чем мужчин переведут в другое место. Камероны тоже начали приготовления. Они подумывали о том, чтобы прорыть туннель, но ни у кого из них не было для этого навыков – так что заключенные решили поискать путь через колючую проволоку. Молодой атлетично сложенный шеф-повар Майкл Тротобас каждое утро начинал с интенсивных физических тренировок. Особый упор он делал на оттачивании странного стиля ползания (который мог пригодиться позже). После обеда группа играла в неторопливую игру в петанк. Бросание мячей в заранее выбранных направлениях давало им прикрытие для того, чтобы рассчитать время, необходимое для перехода между казармами и ограждением, выявить слепые зоны сторожевых вышек, найти твердые выжженные солнцем участки земли, где они могли не оставлять следов, и замерить интервалы патрулирования.

Беге, к счастью, бывший мастером на все руки, а также продавцом автомобилей в мирной жизни, составил список необходимых инструментов. Проблема заключалась в том, как сообщить о своих потребностях Вирджинии и Габи, а также незаметно доставить все необходимое. Вирджиния была слишком известна, поэтому не могла появляться рядом с лагерем; она подробно объяснила Габи, как завербовать нескольких охранников в качестве посыльных. Оставляя своих маленьких детей дома, Габи трижды в неделю проезжала семьдесят миль[166] до лагеря, где останавливалась в «Отель де Мозак»: здесь, как ей было известно, некоторые надзиратели любили выпивать в баре. Многие из них были петэнистами и видели свое будущее с Германией, так что вполне могли донести о подозрительных действиях Габи. Но Вирджиния передала ей много денег и рассказала, как определить тех, кто может быть заинтересован в крупной взятке в обмен на помощь или хотя бы бездействие в нужный момент. Габи, как ее учила Вирджиния, непринужденно болтала в баре о том, что победа союзников неизбежна. Всем, кто казался заинтересованным, она говорила, что есть способы приблизить ее, если начать помогать прямо сейчас, и что взамен можно получить щедрое вознаграждение. Сначала казалось, что никто не клюнул на приманку, но, в конце концов, один охранник смягчился. К сожалению, он был неосторожен и вскоре его уволили по подозрению в контрабанде посланий заключенным[167]. Еще двое тоже казались заинтересованными, но в итоге отказались. Последний охранник, с которым она подружилась, Хосе Севилья, пошел до конца, попросив в качестве оплаты, чтобы его отвезли в Лондон. Там он хотел присоединиться к «Свободной Франции», собирающейся вокруг генерала де Голля[168].

Севилья оказался чрезвычайно полезным. В качестве первого вклада в общее дело он убедил коменданта лагеря, что пятая сторожевая башня – ближайшая к бараку Камеронов – не должна дежурить ночью. Проявив значительную инициативу, Севилья заявил, что ее качает на ветру, из-за чего лестница на платформу в темноте становится небезопасной. Он также передавал при удобном случае сообщения от заключенных, но делать это оказалось труднее, поскольку у него редко был прямой доступ к Камеронам. Вирджинии нужно было придумать другой, более надежный способ связи и передачи жизненно важных припасов в лагерь.

Вскоре после этого Габи начала приносить своему мужу Жану запас чистой одежды, книг и, что особенно важно, большое количество еды во время каждого из разрешенных визитов. Вирджиния давала ей деньги на покупку на черном рынке тщательно отобранных продуктов по списку, чтобы все выглядело так, будто она была просто верной женой, желающей подкормить мужа. Такая щедрость, конечно, не осталась незамеченной, и Габи несколько раз допрашивали в полиции – возможно, по доносу завистливых соседей, – а ее дом обыскивали. Ее снова обыскивали, когда она несла посылки с едой в лагерь. Полиция ничего не могла найти. Однако в одной из баночек с вареньем женщины прятали крошечный напильник, в куче свежего белья – пару плоскогубцев; в вырезанных полостях в книгах помещались маленькая отвертка и молоток; а сардины в томатном соусе высшего качества были выбраны из-за того, что банки были из отличного металла, который можно при необходимости использовать. Не один Жюмо восхищался решимостью Габи, зная, что, если эти предметы обнаружат у нее, еврейки, ей почти наверняка грозят пытки и смерть. Он вспомнил, сколько «друзей-мужчин» наотрез отказались вмешиваться из-за невероятного риска, на который Габи шла ни секунды не сомневаясь. Ее необычайное мужество и изобретательность Вирджинии означали, что у Беге вскоре было все необходимое, чтобы сделать ключ от двери казармы с помощью хлеба из тюремной столовой, – так можно было сделать оттиск замка. С этого момента каждый вечер хор Камеронов громко распевал «непристойнейшие»[169] песни, скрывая шум от напильников и молотков.

В то же время Вирджиния усердно работала над планом действий сразу после побега из Мозака. Она призвала Вика, ответственного за одноименный путь побега, найти убежища и организовать возможный переход Камеронов через Пиренеи в Испанию. Вместе они наняли водителя и подготовили двенадцать комплектов документов, продуктовых карточек и билетов на поезд. Что было еще важнее, они нашли конспиративную квартиру недалеко от лагеря для тех, кто сильно переживал в первые несколько часов и дней свободы, когда опасность повторного задержания была максимальной. Чтобы организовать такое отчаянное предприятие, было необходимо учесть бесчисленное множество деталей, требующее всех полевых навыков Вирджинии и ее легендарных ресурсов. Это было настоящей причиной, почему она так переживала, получив из Лондона приказ о возвращении. Она не могла бросить свою ближайшую команду – Жермен, доктора Руссе и его нового радиста Андре Курвуазье (симпатичного бывшего французского солдата), – каждый работал со своими контактами полностью от ее имени. В такой гигантской операции нужно было постоянно решать бесчисленное множество новых проблем, но самым трудным оказалось найти прямой и быстрый способ связаться с заключенными для окончательной доработки плана. Визитов Габи и усилий Севильи было недостаточно. Вместе Вирджиния и ее сторонники придумали потрясающе смелое решение.

Несколько дней спустя жизнерадостный семидесятилетний французский священник, ветеран армии, потерявший ногу в бою в Первой мировой войне, начал серию визитов к Камеронам. Ему хорошо удавалось поднимать их дух, и он смог устроить так, чтобы мужчинам разрешили передать несколько баночек с краской для отделки барака. Однажды, когда они закончили, он попросил поднять его в инвалидном кресле по лестнице, чтобы посмотреть, что у них получилось по «внутренней отделке». Оказавшись внутри, священник выкатился на середину комнаты и быстро подозвал мужчин к себе. «У меня для вас небольшой подарок, – прошептал он, и глаза его возбужденно забегали. – Но сначала поставьте кого-нибудь у двери и окна для безопасности… Теперь, кто-нибудь, загляните под мою рясу… где должны быть ноги». «Боже мой! Это же пианино!» – воскликнул Беге, сразу же догадавшись, кто поставил знакомый ему радиопередатчик в стиле УСО. «Да, – ответил священник. Мне дали понять, что вы сможете сыграть на нем отличную музыку. Оно хорошо настроено… Спрячьте его и, конечно же, забудьте, как оно сюда попало»[170].

Пару ночей спустя, воспользовавшись отсутствием часовых в пятой сторожевой башне (благодаря усилиям Севильи), Беге незаметно проложил семьдесят футов антенны под краем крыши. Через неделю он уже отправил свое первое сообщение на Бейкер-стрит, в котором сообщил имена тех, кто был с ним, и рассказал, что десять из них намеревались «сформировать группу побега и добраться до безопасных убежищ за городом», возможно, с еще четырьмя нахлебниками. Секция F была поражена, получив сообщение от своего знаменитого «пианиста» из французского лагеря для военнопленных. Существование прямой линии связи с Мозаком было просто невероятно. Зная, что операцией руководила Вирджиния (хотя и не зная подробностей, Беге умолчал о них на случай перехвата), Лондон ответил инструкциями о том, как Камероны могут связаться с ней лично в отеле «Гранд Нувель», когда доберутся до Лиона. Они должны были сказать следующую кодовую фразу: «Я пришел, чтобы уточнить, сколько яиц я должен для вас отложить». Ее ответ будет: «Оставьте для меня десяток, если только у вас нет еще четырех». И все же мысль, что агенты действительно могут оказаться на свободе, до сих пор воспринималась на Бейкер-стрит скептически.

Беге стал настолько искусным в радиопередаче из камеры, что мог передавать даже разведданные, полученные от разговорчивого охранника. Отправив сведения о новом немецком заводе по производству снарядов и взрывчатых веществ в Бержераке, о котором говорил надзиратель, Камероны восторженно слушали рев бомбардировщиков Королевских ВВС пару ночей спустя и видели зарево от сотрясающих землю мощных взрывов, «посылающих облака искр в ночное небо»[171]. Большой радостью было слышать, как тот же охранник на следующий день обсуждает уничтожение завода. Они, наконец, сыграли свою роль в войне, даже находясь за колючей проволокой.

Беге отправил так много сообщений, что сигналы вскоре привлекли внимание фургона-детектора, который видели проезжающим мимо лагеря по меньшей мере однажды. Однако радист был уверен, что полиции никогда не придет в голову заглянуть в сам лагерь, и он оказался прав. Позже агенты узнали, что вместо этого полицейские тщательно обыскали несколько близлежащих домов и ферм. Вероятно, благодаря радиопереговорам было найдено и решение сложной проблемы с еще одним заключенным. Старик Флёре, владелец гаража из Шатору и один из первых местных жителей, завербованных УСО, угрожал донести охранникам, если Камероны продолжат осуществлять свои планы. Никто не хотел причинять ему вреда, так как он был храбрым и верным последователем Беге с самых первых дней; однако теперь он боялся за жизнь жены и дочери и потому мог скомпрометировать всю операцию. Где-то в июне – как раз когда Вирджиния боролась за то, чтобы остаться на своем посту, – тюремный врач вызвал Ланжелана в свою операционную и дал понять, что его проинформировали о некоем предстоящем событии. Доктор – скорее всего, контакт Руссе – вручил крошечный пузырек с «безвредным снотворным», которое, предполагал он, могло оказаться полезным. Врач объяснил, что препарат не определяется на вкус и его можно подсыпать в кофе или пиво. «Думаю отдохнуть несколько дней, но точно не знаю, когда, – добавил доктор с понимающим видом. – Будьте добры, подскажите, когда было бы самое подходящее время? Видите ли, бывают времена, когда я хотел бы оказаться как можно дальше отсюда»[172].

Подготовка к побегу была почти завершена. Однако, когда настала пора проверить работу ключа в замке, он не повернулся. Это была катастрофа. Побег был запланирован в период новолуния с 8 по 15 июля. После этого ночи должны были стать слишком яркими, а побег – слишком заметным, а значит, время было на исходе. Беге лихорадочно работал над новой версией ключа под возобновившиеся «бесконечные песнопения». Встревоженных Вирджинию и Габи предупредили о задержке с помощью другого остроумного средства связи. Они начали подбрасывать сообщения во флаконы с аспирином, которые приносил еще один дружественный охранник. Теперь же мужчины написали о проблеме с ключом, перекинув флакон обратно через забор сочувствующему им посреднику (еще одному надзирателю). Когда через пару ночей ключ наконец сработал, они смогли точно таким же способом сообщить хорошие новости. Как было заранее оговорено, надзиратель сунул флакон в карман куртки, висевшей в столовой; та принадлежала его коллеге, который находился в прямом контакте с Габи. Но она так и не получила сообщения, и когда через два дня приехала в лагерь, комендант столовой сказал, что хочет с ней поговорить.

Готовясь к худшему, Габи вошла в его кабинет. Сердце выпрыгивало из груди. Их планы были раскрыты: надзиратель по ошибке положил флакон в куртку коменданта столовой, а не в ту, что принадлежала охраннику. Габи отрицала, что знает, о чем идет речь, но, скорее всего, было понятно, что она лжет. Комендант ответил, что он тоже может помочь за вознаграждение в размере 50 000 франков[173]. Вирджиния, разумеется, быстро организовала эту сумму.

Благодаря посылкам с продовольствием и постоянным упражнениям мужчины стали физически сильнее, и это было им на руку. Чтобы побег удался, они должны были быть на пике формы. Сначала им предстояло бежать от барака к укромному месту, защищенному от яркого света фонарей другим зданием. Оттуда им следовало перебраться к заранее определенной точке в ограждении из колючей проволоки (ее расположение смогли установить во время бесконечных сеансов игры в петанк), не просматриваемой со сторожевых башен и относительно слабо освещенной. Здесь колючая проволока будет слегка растянута при помощи   столов на козлах, построенных Беге (под прикрытием их «ремонта в бараке») из старых деревянных досок. Вниз положили кусок старого ковра, чтобы животы не разорвало в клочья, пока они будут ползти практически параллельно земле, как их научил Тротобас. Но вся операция по-прежнему оставалась весьма трудной задачей: добежать до забора в два этапа, затем пробраться через несколько ярдов[174] ограждения из колючей проволоки – в темноте, и все должно было занять не более минуты. Процесс был распланирован посекундно, с учетом регулярных обходов охранников; любая задержка могла поставить под удар всю операцию. И в любой момент караульные могли заметить открытую дверь барака, поэтому те из них, кто обладал наибольшими художественными способностями, нарисовали на куске мешковины фальшивую дверь, которую можно было повесить в считанные секунды, как только удалось бы открыть настоящую.

Габи привела детей на свидание к Жану в День взятия Бастилии, 14 июля, и не могла сдержать слез, думая об опасностях, которые ждали их впереди. Для побега была назначена следующая ночь – это был их последний шанс, – и следующий день большинству из заговорщиков казался самым длинным в их жизни[175]. Примерно в четыре часа дня 15-го числа они ждали окончательного сигнала от Вирджинии. И действительно, мимо лагеря в назначенное время прошла пожилая дама с тремя детьми. Если бы это был старик, это означало бы, что операцию отменили. За ужином той ночью заключенные пытались вести себя как ни в чем не бывало, пока один из них подсыпал в пиво Флёре (специально принесенное Габи) снотворное доктора. Время шло, и заключенные нервничали все больше, наблюдая, как обычно раздражительный Флёре на этот раз вел себя необычайно жизнерадостно. Как правило ложась спать одним из первых, в этот вечер он не проявлял никаких признаков сонливости. Некоторое время он, насвистывая, стоял у окна, пока остальные судорожно смотрели на часы, опасаясь, что снотворное не сработало. Наконец он подошел к своей кровати. Все взгляды были устремлены на него в попытках обнаружить хотя бы какие-то признаки усталости, но он разбил их надежды, снова принявшись насвистывать. И только начав раздеваться, Флёре, к счастью, упал и захрапел.

Тем временем в комнате охраны Севилья, заранее попросив друга принести два литра белого вина, около полуночи начал распивать его со своим начальником. Была договоренность, что как только они устроятся и начнут петь песни, другой дружественный надзиратель по имени Конрад поднимется на сторожевую башню номер семь и при помощи зажигалки подаст Камеронам сигнал, что «все чисто». В своей запертой камере мужчины тем временем набивали тряпки под постельное белье, создавая видимость того, что в кроватях кто-то спит, бросали жребий, кто пойдет первым, и занимали позиции у окна. Шли часы, луна уже взошла, а сигнала все не было. Возможно, все это было ловушкой? А может быть, охранника разоблачили? Севилья тоже с нетерпением ждал, когда Конрад поднимется по лестнице номер семь, но тот струсил и так этого и не сделал.

Наконец, в три часа ночи, когда ждать больше было нельзя, Севилья ускользнул из-под глаз пьяного начальника и сам взобрался на сторожевую башню, сумев трясущимися руками зажечь свою трубку. Почувствовав невероятное облегчение, Беге вставил ключ в замок, повернул его и открыл дверь. Она протяжно заскрипела – несмотря на то, что накануне была смазана маслом, – но за несколько секунд он приколол разрисованную мешковину, и Тротобас бросился к проволоке с ковром, разматывая клубок веревки в качестве сигнальной линии. Один рывок означал, что все чисто, три коротких рывка сигнализировали об опасности. Один за другим мужчины перебегали к бараку, а затем к забору, продираясь через проволоку. Ланжелан ринулся на ковер одним из последних, но тут над ним внезапно навис охранник с другой сторожевой башни. Тротобас уже собирался наброситься на него сзади, задействовав технику бесшумного убийства, которой его обучали в УСО, когда охранник прошептал: «Это англичане?» Тротобас ответил: «Да». «Ну, не шумите так», – ответил охранник, прежде чем уйти. Еще через несколько секунд Тротобас увидел через проволоку Беге, Жюмо, Пьера-Блоха, Гареля, Дж. Б. Хейса, Ле Харивеля, Ланжелана, Ливера, Роберта Лайона, Роша и Севилью. Снаружи их ждал комендант столовой. Вся эта сложная операция заняла двенадцать минут – по минуте на человека.

В паре миль от них – далеко от огней лагеря – кудрявый корсиканец по имени Альбер Ригуле ждал их в старом грузовике «Ситроен», припаркованном в лощине, скрытой от глаз наблюдателей на вышках. Как только беглецы вышли, они, разделившись по двое и по трое, понеслись сквозь темный лес, запрыгнули в грузовик, и, никем не замеченные, умчались в ночь. Только на рассвете один из оставшихся арестантов начал кричать об исчезновении ночью своих сокамерников, уверяя (как ему было велено), что до этого момента не замечал ничего необычного. Он также снова запер дверь и выбросил ключ, так что оставшиеся охранники были совершенно обескуражены, не понимая, как Камеронам удалось сбежать из своей камеры. Тут же зазвучал сигнал тревоги, и огромные отряды полицейских были собраны на поиски беглецов. Они проверили все дороги в пределах ста миль; все шоссе, мосты, железные дороги, речные суда и станции были либо закрыты, либо поставлены под круглосуточное наблюдение. Фотографии заключенных разослали на все контрольно-пропускные пункты, а местные дома, фермы и вся сельская местность систематически прочесывались полицией. Некоторые из охранников Мозака были жестоко избиты и заключены в тюрьму за то, что не смогли остановить побег, – независимо от пособничества, – и по приказу немцев охрана в других лагерях и тюрьмах сразу была усилена. Как и ожидалось, Габи тут же арестовали, но Вирджиния посоветовала ей заранее организовать себе железное алиби. Так что она смогла назвать свидетелей, подтвердивших, что она в тот вечер возвращалась со встречи с официальными лицами в Виши, где снова ходатайствовала за арестованного мужа.

Позже Габи освободили, но и немцы, и вишисты прекрасно знали, что союзникам удалось провернуть впечатляющий побег, добившись серьезного пропагандистского успеха. Это освобождение узников стало легендарным, и слава о нем распространилась далеко за пределы Мозака. Его лихорадочно обсуждали в барах и магазинах, в автобусах и поездах. «Бомбардировщик Королевских ВВС подобрал в поле дюжину человек», – сообщали друг другу местные жители с благоговением. Они и не подозревали, что эти слухи с подачи Вирджинии преднамеренно распускали дружественные местные проститутки, врачи и парикмахеры. Она хотела, чтобы полиция поверила, что мужчины уже вернулись в Англию.

На самом деле Ригуле проехал всего двадцать миль, прежде чем высадил их на окутанном легким утренним туманом поле дикого вереска. Около часа беглецы лежали в обильной росе, а Ригуле тем временем избавлялся от грузовика. Вернувшись, он повел их пешком сквозь плотно поросшие грецким орехом и сладким каштаном холмы, не останавливаясь, пока они не оказались в самом сердце леса вне досягаемости любых транспортных средств. Пьер-Блох вспоминал, как около полудня он, наконец, прибыл в «полуразрушенный, заброшенный дом с сараем» и был очень взволнован, обнаружив, что «кто-то замечательным образом подготовился к нашему визиту»[176]. В шкафах было печенье, джем, бритвы и даже мыло – приятный штрих в стиле Вирджинии, который был встречен с восторгом.

В течение двух недель Камероны, затаившись, выжидали. Они спали днем   и совершали лишь короткие бесшумные вылазки ночью, прислушиваясь к каждому незнакомому звуку и вглядываясь в темноту в поисках признаков движения. Наконец суматоха начала стихать. По сообщениям информаторов Вирджинии, полиция решила, что беглецы уже покинули страну. Их розыск прекратили, хотя лица агентов теперь были хорошо известны. Тем не менее пора было небольшими группами отправляться в Лион, и нужно было найти способ избежать лишнего внимания. Кто-то ехал поездом, кто-то – на грузовике. Все, согласно инструкциям, направились в отель «Гранд Нувель», где их ждала Вирджиния, чтобы подготовить к путешествию в Испанию. Некоторым потребовалось гораздо больше времени, чем другим, чтобы доехать до Лиона, избавляясь от «хвоста». Но даже когда освобожденные агенты добрались до места, атмосфера оставалась напряженной – побег из Мозака еще был у всех на слуху, – и поэтому, чтобы не привлекать много внимания, Вирджиния разделила их, быстро расселив по разным конспиративным квартирам. Двое остановились у одного из легендарных лионских парикмахеров Сопротивления, других приютила Жермен. 11 августа Вик телеграфировал в Лондон: «Весь клан Камерон, повторяю, клан Камерон благополучно переведен в Лион, повторяю, в Лион. Первая группа уезжает на следующей неделе»[177]. Впервые за долгое время на Бейкер-стрит был настоящий праздник.

Путешествие некоторых Камеронов до Лондона затянулось, и около половины из них по пути попали в испанскую тюрьму. Но благодаря изобретательности Вирджинии и Габи, а также с помощью Вика и других этот побег позволил Беге стать в будущем связистом Секции F. Четверо других – Хейс, Ливер, Лайон и Тротобас – стали выдающимися руководителями сети. За свои подвиги по возвращении во Францию Тротобаса – единственного из УСО – рекомендовали к присуждению Креста Виктории (высшей военной награды Великобритании). Хотя о побеге из тюрьмы Мозак поразительно мало говорят, официальный историк УСО признавал его «одной из самых полезных операций такого рода на этой войне»[178]. Масштабы и дерзость побега были столько велики, что многие в то время в большей или меньшей степени приписывали себе участие в его исполнении. На этом этапе войны Вирджиния отходила на задний план; она молчаливо продолжала продвигаться вперед. Многие из Камеронов сами не осознавали величины ее роли, но ее ближайшие помощники, такие как Курвуазье в Лионе[179], а позже и начальство в Лондоне, понимали, до какой степени успех операции зависел от нее. Насколько «Вирджиния Холл и мадам Блох» вдохновили, организовали и довели до конца такую   «дерзкую спасательную операцию», в конечном итоге ставшую легендой УСО, прямо «под носом у охраны», отмечает историк Э. Г. Кукридж. Вирджиния была «стержнем» этих «действий», заявлял официальный летописец УСО М. Р. Д. Фут после подробного изучения событий в Мозаке. Он объяснил, что многие из величайших триумфов УСО остались «совершенно неизвестными» никому, «кроме людей, которые были к ним причастны»[180]. Позже Морель также официально заявил, что Вирджиния «лично стояла за целым рядом побегов из тюрем, и во многих случаях организация этих побегов была целиком и полностью ее заслугой»[181].

В знак признания необычайного мужества Габи Блох УСО сделало все возможное, чтобы привезти ее с детьми в Великобританию для воссоединения с мужем. Оба они продолжили работу во французских службах безопасности в Лондоне и были представлены к ордену Почетного легиона, а Габи была рекомендована к Королевской медали за отвагу во имя Свободы. Впечатленное операцией Вирджинии в Мозаке, УСО рекомендовало ее к получению одной из самых высоких гражданских наград Великобритании, лишь на ступень ниже, чем титул Дамы. Действительно, она была, пожалуй, единственным полевым агентом Секции F, которого бы сочли достойным звания Командора Ордена Британской империи и который при этом все еще вел активную деятельность на вражеской территории. Поэтому обоснование, данное к ее рекомендации, не могло включать оперативные подробности и едва ли справедливо отражало ее заслуги: «Она всецело посвятила себя нашей работе, не принимая во внимание опасное положение, в которое подобная деятельность поставила бы ее, если бы она была раскрыта властями Виши. Она была неутомима в своей постоянной поддержке и помощи нашим агентам, сочетая высокую степень организаторских способностей с ясным пониманием наших потребностей… Ее услуги для нас нельзя переоценить»[182]. Вирджинии было отказано.

Позже, после освобождения Франции, на Бейкер-стрит наконец признали истинную степень вклада Вирджинии в «множество»[183] побегов, но больше всего – ее вклад в побег из Мозака. Во внутреннем меморандуме Секции F, написанном 21 ноября 1944 года, для потомков указали, что «многие из наших сотрудников обязаны своей свободой и даже жизнью» Вирджинии Холл. Однако внешний мир никогда об этом не знал.

Глава шестая

Шпионский улей

Устроенный Вирджинией дерзкий побег «террористов» из Мозака вызвал волнения в высшем руководстве нацистов, побудив Гитлера ввести жестокие репрессии во Франции. Это ясно дало понять, что Сопротивление теперь представляло серьезную угрозу и что полуавтономное правление Франции в южной зоне больше не было устойчивым. Неоднократные атаки на фабрики, грузовые поезда, немецкие автомобили, линии электропередач и военкомат в Лионе также доказывали Берлину, что администрации Петэна, несмотря на все ее обещания, нельзя доверять уничтожение главного внутреннего врага. Так что теперь Третий рейх должен был заложить основу для полной оккупации, приказав Виши выдать гестапо пятьсот французских удостоверений личности, чтобы помочь им проникнуть в секретные сети союзников по всей свободной зоне. В рамках операции «Донар», названной в честь германского бога грома, нацисты планировали наводнить южные города двойными агентами, чтобы выкорчевать и уничтожить оставшиеся террористические ячейки. Условия перемирия 1940 года гласили, что гестапо могло вмешиваться только в присутствии французской полиции, но теперь немцы просто арестовывали и пытали людей по собственному усмотрению. Главной их целью был Лион. «Котел уже бурлил, – как выразился один историк УСО, – и оставалось совсем недолго до его выкипания».

Главным приоритетом для немцев стал розыск ответственных за произошедшее в Мозаке и тех, кто был виноват в заметном росте эффективности и частоты актов саботажа. И у гестапо, и у абвера были подозрения в отношении американского консульства в Лионе, где Вирджиния по-прежнему была частым гостем, и теперь оно находилось под пристальным наблюдением. Однако эти две службы безопасности Третьего рейха были непримиримыми соперниками и соревновались друг с другом в погоне за главным призом. На тот момент в более выгодном положении был абвер, успешно расшифровавший коды УСО благодаря сержанту Бляйхеру и Ля Шатт. Выяснилось, что целью была либо «англичанка», либо «канадка»: женщина, причем «хромая дама» – или la dame qui boite, или Die Frau die hinkt, – которую звали Мари Монен. Но абвер предпочитал методический подход массовым арестам гестапо. Бляйхер не собирался действовать, пока не будет точно знать, кто она такая и с кем работает. Он также планировал до тех пор, пока не получит в свои руки один из ее радиопередатчиков, чтобы снова сыграть в funkspiel с Лондоном от ее имени. К началу августа у него уже был план по ее уничтожению – и срыву британских военных действий – и человек, который мог бы его осуществить. Этот месяц должен был стать ключевым.

Тем временем печально известный следователь гестапо, который в течение года будет награжден Железным крестом (как принято считать, самим Гитлером) за пытки и убийства тысяч участников Сопротивления, также проявлял личный интерес к Вирджинии. Гауптштурмфюрер Клаус Барби, воспитанный жестоким отцом, получившим серьезные психологические и физические травмы в битве под Верденом с французами в 1916 году, еще не проживал в Лионе на постоянной основе. Но его уже охватило навязчивое желание сокрушить УСО, в котором немцы видели костяк всей угрожающей им подпольной деятельности. Десятки офицеров гестапо перехватывали подозрительные сигналы, исходящие из Лиона, и командовали волнами арестов и непрерывных дневных и ночных рейдов из своих новеньких кабинетов с плюшевыми коврами на третьем этаже мрачного отеля «Терминус» неподалеку от вокзала Перраш. Они знали, что быстро продвигаются в поисках центра террористической ячейки. Кто-то обязательно сломается под пытками; об этом Барби позаботится. Хромая дама из Лиона теперь была самым разыскиваемым агентом во всей Франции.

Не подозревая о том, как близко к ней подбирались темные силы, физически и морально тем августом Вирджиния чувствовала себя лучше, чем когда-либо. Триумф в Мозаке воодушевил ее, и в начале месяца ее спонсор из Секции F Николас Бодингтон приехал в Лион, чтобы обсудить ее будущее. Вирджиния привела убедительные доводы в пользу того, чтобы сохранить свой пост. Она настаивала на том, что высокопоставленные друзья уберегут ее от опасности и что у нее еще много работы по освобождению других агентов, вербовке новобранцев и помощи в активизации диверсионной кампании. Она убедила Бодингтона, и тот рекомендовал Лондону отменить отзыв Вирджинии. В конце концов, именно он в свое время сделал ставку на нее, и этот риск определенно окупился. Бейкер-стрит согласилась и попросила «Нью-Йорк пост» подтвердить позицию Вирджинии и заказывать больше статей для прикрытия. Через американского военного атташе в Виши Вирджинии отправили 750 000 франков, чтобы она продолжила работу. Это было полезным бонусом к тем 10 000 франков в месяц, которые она получала от УСО, тайно выплачиваемых ей нестандартным способом: через банковский счет публичного дома Жермен Герен, куда их переводили из Лондона на имя обгоревшего пилота Королевских ВВС Уильяма Симпсона[184]. Бодингтон также хотел уладить разногласия между агентами УСО в Лионе и прояснить, кто является главным. Возможно, он считал политически целесообразным назначить главным француза, чтобы успокоить уязвленное национальное самолюбие. Может быть, Секция F просто не хотела продвигать женщину. К ужасу многих участников Сопротивления и к разочарованию Вирджинии, эта позиция досталась Алену.

Прошел уже почти год, как Вирджиния была в тылу врага, и за все это время из Лондона больше не отправили ни одной женщины. Первое время быть женщиной, работающей под прикрытием, было преимуществом – особенно женщиной красивой, которая могла использовать свое обаяние, чтобы отвлечь внимание или обмануть. Большинство немцев жили в пропагандистской парадигме, что жизнь женщины должна вращаться вокруг Kinder, Kirche, Küche («Дети, Церковь, Кухня»), и полагали, что эти хрупкие создания вряд ли будут вмешиваться столь грязное и опасное дело, как движение Сопротивления. Но, прекрасно понимала Вирджиния, линия нацистской партии резко изменилась. Гестапо обнаружило, что все больше и больше местных женщин играло активную роль в движении; многие из них были курьерами и переправляли деньги, сообщения или оружие между агентами. Одна из них нагрузила коляску своего ребенка девяноста фунтами[185] огнестрельного оружия, так, что пружины царапали колеса, и вся конструкция чуть не рухнула. Курьеры часто возили с собой компрометирующие предметы (тяжелые или легкие), но многое при этом держали в голове, включая имена и адреса агентов. В случае поимки женщин намеренно подвергали самым ужасным формам пыток, какие был способен изобрести извращенный нацистский ум.

Несомненно, до Вирджинии дошли слухи о том, на какое обращение она может рассчитывать, если о ней наконец узнают. Излюбленными техниками были отрывание сосков плоскогубцами или надавливание на оголенный нерв выбитого зуба; вырывание ногтей или прожигание кожи сигаретами, паяльниками или кислотой. Кто-то подвергался насилию сексуального характера – один из любимых приемов Барби, по слухам, включал использование собаки. Позже в моду вошел метод ванны – предшественник пытки, имитирующей утопление. Обнаженную пленницу погружали в ледяную воду; ее руки были связаны за спиной, а голова находилась под водой, пока она не начинала тонуть. Если она теряла сознание, ее вытаскивали из воды за волосы. Если она по-прежнему отказывалась говорить, ее снова заталкивали под воду. Иногда, когда пленница была на грани смерти, ей предлагали кофе или чай, но если она по-прежнему отказывалась сотрудничать, процесс начинался заново[186]. Иногда, если женщина была еврейкой, Барби просто наступал ей на лицо каблуком своего сапога.

Подобное варварство было характерно не только для немцев. Некоторые агенты еще больше боялись французских властей, которые в своей гонке насилия с немцами устанавливали новые стандарты бесчеловечности, пытаясь произвести впечатление на гестаповцев. Одним из важных методов усмирения пленников были угрозы причинить вред их семье. По меньшей мере одной из задержанных женщин-курьеров угрожали, что на ее глазах разобьют голову ее ребенка о стену, если та не заговорит. Вишисты также выделяли ресурсы для усиления собственной полиции, причем речь шла не только об увеличении количества людей. Францию буквально заполонили люди в форме, «наблюдающие друг за другом» и вместе в конечном итоге «подавили страну под гнетом целой армии шпионов»[187]. Цель состояла в том, чтобы навсегда очистить Францию от диссидентов.

Несмотря на все сообщения об этих ужасах, успех Вирджинии открыл двери для новых женщин-агентов. Не будет преувеличением сказать, что эта «галантная дама», как ее называло УСО, изменила ход истории для женщин в разведке союзников. К этому моменту ее послужной список переломил изрядную враждебность к самой идее женщин-офицеров в полевых условиях. И как раз тогда, когда эта роль становилась особенно опасной для женщин, в августе того же года Секция F отправила первую из тридцати восьми женщин-офицеров. «Нас ждало удивление: мы обнаружили, что даже в работе… изначально считавшейся прерогативой мужчин, они проявляли большой энтузиазм и мастерство», – говорил Морис Бакмастер. «В некоторых профессиях женщины превосходили мужчин» в том числе из-за «их способности сосредоточиться на одной цели»[188]. Хотя женщины действительно продолжали играть «чрезвычайно важную роль», они платили за это высокую цену. Тринадцать, или каждая третья, из тридцати девяти женщин, отправленных УСО во Францию, так и не вернулись домой. Это по сравнению с каждым четвертым из примерно 400 агентов-мужчин. Более высокий уровень поимки женщин-шпионов отчасти был связан с тем, что многие из них брали на себя особенно опасные роли курьеров (что включало постоянное прохождение патрулей с компрометирующими материалами) или позже – радистов. Тысячи французских сопротивленцев также заплатили своими жизнями. Их типичной задачей было оставаться на одном месте, обеспечивая конспиративные квартиры для людей и оборудования, что не приносило им славы, но делало особенно уязвимыми к предательству. Каждая пятая женщина, принимавшая у себя людей или припасы, была казнена за эту работу[189].

Тем не менее, необходимость посылать в поле все больше агентов стояла настолько остро, что некоторые из них были завербованы, сами того не понимая. Владеющая двумя языками секретарша, которая невольно оказалась на интенсивном учебном курсе УСО, ждала несколько недель, прежде чем наконец осмелилась спросить одну из своих коллег-стажеров, знает ли та, что они здесь делают. Некоторые знали больше, но верили в то, что тайная жизнь была чем-то гламурным, а не смертельной битвой за выживание. Одна женщина из УСО по прибытии на корабле на Ривьеру первым делом спросила у Вирджинии, где найти лучшего парикмахера. Вирджиния не терпела такого тщеславия и ясно выразила свое неудовольствие, отправив еще одну женщину-новобранца обратно на корабль: было очевидно, что перед отъездом из Лондона она сделала химическую завивку, а это была роскошь, недоступная во Франции. Женщину могли сразу же задержать, что представляло смертельную опасность для них всех[190]. Одна из первых прибывших женщин-новобранцев из УСО, француженка лет сорока, секретарша в отеле в Вест-Энде, однако, была из другого теста. За внешней «пушистостью» и «весельем»[191] Ивонн Рюделлат скрывались крепкие нервы и острый ум. Она направилась в Тур, чтобы отважно начать работу курьером, за что была рекомендована к Военному кресту (но ей было отказано, поскольку медаль тогда не присуждалась женщинам). Месяц спустя двадцатилетняя Андре Боррель стала первой женщиной, десантировавшейся с парашютом. Она работала курьером с Фрэнсисом Саттиллом, организатором сети «Проспер» и адвокатом, известным хорошо подвешенным языком. Саттилл был мужественным человеком, но при этом имел довольно оригинальные идеи относительно того, как нужно было нанимать местных помощников. Они с Боррель выбрали будущего заместителя руководителя сети, демонстрируя в одном парижском ночном клубе пистолеты стэн – излюбленное оружие Сопротивления – «заинтересованной смешанной аудитории»[192]. Это был неудачный старт, и кончилось все тоже плохо. Обе женщины в конце концов погибли: Боррель казнили в концентрационном лагере Нацвейлер, где ее живой затащили в крематорий; Рюделлат в истощении умерла от тифа сразу после освобождения из Бельзена.

Вирджиния же продолжала работу. Однако она отчаянно нуждалась в определенного рода поддержке. Теперь, когда Бодингтон дал ей отсрочку, она не только не свернула свою деятельность, но и была занята больше, чем когда-либо. Бейкер-стрит посчитала необходимым напомнить Вирджинии, чтобы она не тратила время на помощь другим разведывательным службам союзников: польским, бельгийским и даже конкурирующей британской службе МИ-6, поскольку они опасались, что те лишь пользуются «ее добрым сердцем»[193]. Но если Вирджиния видела возможность для сбора разведданных или создания сетей, она не могла устоять. А некоторые из величайших легенд Сопротивления, в том числе Готье, все еще почти не приносили практической пользы. «Слишком много внимания уделяется велеречивым планам, слишком много слов и слишком мало дела», – жаловалась Вирджиния.

Она повторила свою просьбу о «постоянном представителе для установления контактов и проведения расследований». Но также дала понять, что Лондон может оставить его себе (очевидно, не допуская мысли о другой женщине), «если только он не будет первоклассным агентом, опытным, авторитетным, готовым брать на себя ответственность и вести полную неприятностей жизнь» и, самое главное, «не жаловаться». Выручив одного сотрудника, который потерял почти 30 000 франков и свои документы в поезде, и другого, чьи чеки почти на 40 000 франков были проиграны в казино, она устала играть роль матери для мужчин, ведущих себя как непослушные дети. Питер Черчилль сравнивал полдюжины «асов», таких как Вирджиния, которые сделали всю работу «умирая с голоду… на этой ничейной земле», и тех, кто был «неряшливым и бесхребетным, от которых слышны были только нытье и стоны» и которые «не могли держать это при себе»[194]. Все агенты были напуганы. Большинство страдало хронической бессонницей. «Тебя преследуют бесконечные кошмары неопределенности, – объяснял один из них. – Напряжение, натянутые нервы и усталость, неослабная бдительность, которой требует жизнь во лжи, – вот с чем [агенту] придется столкнуться, вот что нужно принять и научиться контролировать. С ними нельзя совладать полностью»[195]. Но даже если страх не удавалось побороть, с ним нужно было справляться, не прибегая к алкоголю, азартным играм или беспорядочным связям. Агенты должны были находить в себе силы работать дальше, но мало кто мог это сделать.

Бен Кауберн вернулся в Лион для проведения ряда стратегических диверсионных операций. Как обычно, он направился прямо на квартиру Вирджинии, чтобы подготовиться к миссии: от него требовалось убедить дружественных рабочих местного авиазавода использовать абразивы в оборудовании и взорвать линии высокого напряжения вокруг электростанции. Вирджиния никогда не позволяла себе привязанностей, не говоря уже о том, чтобы позволить себе кому-то довериться. Но Кауберн с его обнадеживающим присутствием и очаровательно-озорной улыбкой, который лез из кожи вон, пытаясь предупредить ее в эпопее с Ля Шатт, был для Вирджинии особенным случаем. Одним ранним утром, встретив его, она заставила Бена прилечь отдохнуть, пока она на кухне готовила завтрак для них обоих. Но даже в этот короткий трогательный семейный момент Кауберн за нее боялся. Каждая серия арестов приближала преследователей к самой Вирджинии. Один из самых решительных защитников идеи того, что Вирджиния должна остаться во Франции, он, тем не менее, приходил в ужас от риска, которому она себя подвергала. Кауберн умолял ее перестать полагаться на своих могущественных сторонников, советовал затаиться и вести тихую «мышиную» жизнь. Этот подход помогал ему в коротких, сравнительно четко определенных миссиях с периодами отдыха в Лондоне между ними. Но вряд ли это было реализуемо для Вирджинии, чья роль была и постоянной, и всеохватной. Это было ее работой – и в ее характере – быть доступной в любое время для всех, кто в ней нуждался. Только в течение августа она контактировала с двадцатью пятью организаторами, прошедшими обучение в УСО, и шестью «пианистами» в неоккупированной зоне и в восьми различных сетях по всей Франции. Она помогала им с диверсиями, парашютными забросками, сбором разведданных; благодаря ей удалось получить 2 000 фунтов припасов, доставленных морем[196].

Даже теперь Вирджиния продолжала расширять сферу своего влияния, особенно сосредоточившись на Париже. Она серьезно рисковала. Столица была целью самых жестоких рейдов гестапо, и Сопротивление там постоянно уничтожалось массовыми арестами, известными как coups durs, или «жесткие удары». Но ее репутация и связи позволили ей организовать отход ряда выдающихся новобранцев из высшего общества, таких как Вера Ли, – искусный стрелок и блестящий директор дома высокой моды Reboux. Вирджиния вызвала ее в Лион, чтобы помочь с путями побега в Испанию и Швейцарию. К ней также обратились два богатых еврейских бизнесмена – Жан Ворм и Жак Вейль, которые с 1940 года вместе с группой друзей-единомышленников вели собственную независимую войну против нацистов в Париже. Они постоянно отказывались вступать в организации Сопротивления, управляемые французами, потому что не доверяли им и не уважали их, но о Вирджинии и ее работе они слышали только хорошее. Другим ценным контактом был гонщик Bugatti Робер Бенуа, бывший чемпион мира, объединившийся со своим давним соперником, британцем Уильямом Гровером-Уильямсом (который на тот момент уже был сотрудником УСО). Пара организовывала небольшие диверсионные миссии и выброски с парашютом к юго-западу от столицы. Да, контакты Вирджинии в обществе были полезными, но общение с такими заметными фигурами также увеличило угрозу разоблачения. Ее слава в Париже дорого обойдется ей – и многим другим.

14 августа Денис Рейк выскользнул из квартиры Вирджинии в Лионе, где она выхаживала его и прятала от многочисленных преследователей. На следующий день он уже завтракал в кафе отеля Des Faisans в Лиможе. Поскольку и полиция, и гестапо все еще шли за ним по пятам, поездка на поезде и бронирование номера в отеле были рискованным предприятием, и Рейк обливался потом и от страха, и от летней жары. Однако он договорился о встрече с двумя другими агентами УСО – Эрнестом Уилкинсоном и Ричардом Хеслопом – и не мог их подвести. Их Вирджиния тоже приютила у себя и убедила всех троих договориться о создании новой сети в Анже, на западе Франции, – с Рейком в качестве радиста. Она снабдила их, как выразился Рейк, «волшебным образом»[197], фальшивыми документами, деньгами и даже радиоприемником (новой, облегченной модели) из Лондона. Она также предупредила Бейкер-стрит, что через несколько дней Рейк начнет передачу сообщений из Анже.

Но эфир молчал. Все трое просто исчезли. Примерно через день Вирджиния была «вне себя от горя», когда в американском консульстве нашла адресованную ей неподписанную записку с предупреждением о том, что они были арестованы в Лиможе. Используя свое, по словам Кауберна, «удивительное сарафанное радио»[198], она узнала, что инспектор Морель из Сюрте заметил подозрительно нервничавшего Рейка и решил его обыскать. Он нашел в кармане Рейка огромную сумму в 65 000 франков, которую тот пытался и не смог объяснить, заявив, что зарабатывает неправдоподобные восемь тысяч франков в месяц в качестве портного[199].

Инспектор – подчиненный одного из контактов Вирджинии комиссара Гута – немедленно арестовал Рейка по подозрению в шпионаже, а когда появились два других агента, арестовал и их, несмотря на то, что они утверждали, что не знакомы друг с другом. Их легенда развалилась, когда обнаружилось, что все пачки тысячефранковых банкнот, отпечатанных УСО, которые им предоставила Вирджиния, были с последовательными серийными номерами. Это была грубая ошибка, которую Вирджиния, видимо, в этот раз не заметила. У Рейка также обнаружилось три удостоверения личности, якобы из разных городов, но написанные одним и тем же почерком.

Инспектору Морелю ничего не оставалось, как сопроводить задержанных в полицейский участок. К счастью, как только выяснилось, что они британцы, а не немцы, самые сочувствующие офицеры Гута оказались «достаточно порядочными», чтобы сжечь фальшивые деньги и спрятать найденный в одной из их комнат автомат и радиопередатчик Рейка. Инспектор Морель сам смыл лишние удостоверения личности Рейка в туалете. Без этих компрометирующих предметов обвинения против агентов должны были быть незначительными. Влияние Вирджинии на Гута снова оказалось спасительным, и она бросилась в Лимож, где троица теперь содержалась в центральной тюрьме. Она тайно пронесла посылку с едой, в которой были мясные консервы, шоколад, сгущенное молоко и сигареты. Она заверила Лондон, что «вытащит их довольно быстро с небольшой помощью» своих «друзей»[200].

Коренастый светловолосый Гут, как обычно, был готов помочь. Он продлил допросы трех агентов, чтобы их не отослали из Лиможа. Он даже разрешил Рейку передавать сообщения из своего дома и в тюрьме предоставил агентам еду, вино и книги. Однако Вирджиния была разочарована тем, что в остальном он «медлил»[201] и особо не способствовал их освобождению. Вскоре стала ясна причина.

Именно в этот момент дизентерия Рейка вернулась с удвоенной силой; это дало Вирджинии неожиданную возможность. Она немедленно связалась с доктором Руссе, попросив его помочь вытащить Рейка из больницы в Лиможе. После вызволения радиста можно было спрятать в фальшивой «психиатрической лечебнице» в лионской хирургии, пока он не выздоровеет. На следующий день младший врач выдал Рейку белый халат и немного наличных и приказал ему немедленно покинуть больницу. Но Рейк, теперь страдавший еще и от абсцесса на лице, был слишком слаб, чтобы двигаться быстро. Медленно спускаясь по лестнице из палаты, он наткнулся на единственную из медсестер, не участвовавшую в заговоре, – она возвращалась с обеда. Она закричала, подняв тревогу, и вскоре Рейк снова оказался в тюрьме Лиможа.

Тем временем Вирджиния получила ужасную новость. Уилкинсона и Хеслопа переводили из Лиможа в изолированную тюрьму-крепость под названием Кастр – хорошо известный пересыльный лагерь, из которого пленных переправляли в Дахау и Бухенвальд в Германии. Более того, обычно напористый Гут внезапно заявил, что бессилен им помочь. Вирджиния была поражена. Только позже выяснилось, что гестапо угрожало расправой его семье, если он «потеряет» еще каких-нибудь заключенных, не говоря уже о том, что будет помогать им[202]. Даже самых осторожных и преданных сторонников можно было жестоко усмирить таким способом, а побег Джерри Мореля, за которым последовала неудачная попытка Рейка, вызвал подозрение. Однако времени размышлять о странном поведении Гута не было, и Вирджиния срочно обратилась к его сообразительному подчиненному Марселю Леччиа. Она приказала ему организовать «банду головорезов, чтобы наброситься» на охранников, готовившихся перевести сотрудников УСО в Кастр, примерно в пятидесяти милях от Тулузы. Леччиа оказался находчивым, отважным и беззаветно преданным – посреди одиночества ведения тайной войны он был в этом почти родственной душой Вирджинии. Но затем Гут узнал об их плане и, к ярости Вирджинии, намеренно увеличил количество надзирателей, делая реализацию плана невозможной. «Я встречалась с полицией в Л [Лиможе]», – сигнализировала Лондону растерянная Вирджиния. – Я не могу понять что к чему»[203]. Она придумала еще один план для Леччиа, который теперь испытывал отвращение к тому, что он считал трусостью со стороны Гута, и совершенно не заботился о собственной безопасности. Он сел в поезд, везущий Уилкинсона и Хеслопа в Кастр, и протиснулся сквозь битком набитые вагоны туда, где они – закованные в наручники – вместе стояли в коридоре. Каким-то образом Леччиа удалось сунуть Хеслопу в руку восемнадцатидюймовый[204] напильник, и тот в давке незаметно спрятал его в рукаве. Однако заключенным так и не представилось возможности воспользоваться им: явно нервничающие охранники, сопровождавшие их, ни на секунду не переставали пристально за ними наблюдать. Все еще в наручниках, узники прибыли в Кастр (где Рейк вскоре должен был к ним присоединиться). Неустрашимая Вирджиния начала работу над новой операцией побега. «Надеюсь, вы не возражаете, если освобождение этих троих испортит отношения с Гутом», – телеграфировала она в Лондон, намекая, что планирует еще одно из своих зрелищных представлений. Он «действительно заслужил это своим отсутствием мужества». Теперь один из ее главных защитников стал еще одной потенциальной угрозой.

Летом 1942 года большинству людей было совершенно ясно, кто выигрывает войну. Немецкое наступление в России дошло до Волги, а генерал Эрвин Роммель подступал к воротам Каира. До сих пор казалось, что американцы больше заинтересованы в тихоокеанском конфликте с Японией, чем в борьбе с врагом в Европе. Однако были некоторые признаки того, что ситуация начала меняться. Соединенные Штаты переключили внимание на западный театр военных действий и в июне создали собственную версию УСО – Управление стратегических служб (УСС). Американцы и британцы наконец готовились к первому совместному массированному наступлению, которое могло бы стать стартовой площадкой для вторжения в Европу. УСО знало, что это будет англо-американская высадка в контролируемой Виши Северной Африке, известная как операция «Факел»; что она произойдет, вероятно, в течение следующих недель; и что эти дни могут стать переломными для агентов на юге Франции. Они также знали, что наступление, скорее всего, станет для Гитлера последней каплей, после которой он отправит войска через демаркационную линию и поставит всю страну под формальный контроль нацистов. В этот момент даже самые влиятельные союзники Вирджинии были бы бессильны ее защитить.

Однако перед ними стояло еще много задач. УСО решило, что пора нанести удар в свободной зоне, пока она еще существовала: нужно было отходить от мелкомасштабных атак, которые они до сих пор организовывали, в пользу тщательно подготовленных «бабахов». Вскоре Вирджинии было приказано отправить Кауберна на саботаж всей железнодорожной сети вокруг Лотье в центральной Франции – с привлечением специально экипированных групп людей, на подготовку которых ушли месяцы. Вирджиния также получила 200 000 франков на вооружение и инструктаж команды, чтобы в нужный момент взять под контроль вокзал   Лион-Перраш и близлежащий аэродром и взорвать электростанцию[205].

При ясном небе и слабом ветре, как правило, проводилось больше парашютных сбросов оружия и взрывчатых веществ. Прибывали новые агенты с десятками чемоданов с фальшивым дном, в которых сверху была теплая одежда на предстоящую зиму, а внизу была спрятана взрывчатка. Специалисты УСО, базирующиеся в Thatched Barn, бывшем отеле на объездной дороге Барнет в северном Лондоне (реальные прототипы Q из книг о Джеймсе Бонде), тайно разработали ряд оригинальных взрывных устройств, способных оказывать максимальное воздействие в самых сложных ситуациях. В их число входили бутылки с молоком, которые взрывались, если снять крышку; буханки хлеба, способные «вызвать разрушения» при разрезании, и авторучки, распыляющие яд. Наверное, самым популярным был поддельный конский навоз, который взрывался под колесами транспортных средств; однако были и крошечные, но смертельные заряды, которые можно было вставлять в сигареты, спичечные коробки, велосипедные насосы, авторучки или расчески для волос и – что было особенно полезно – в железнодорожные двигатели или топливные баки[206]. В более широком масштабе впервые заговорили об определении целей класса А, или военных целей, чтобы сдержать немецкое контрнаступление при будущем вторжении союзников. Месяцы усердной подготовки Вирджинии привели к реальным результатам. Наконец, казалось, у УСО были критическая масса и понимание направления, необходимые для действительно значимых действий. И больше всего на свете Вирджиния хотела довести это дело до конца.

Также было ясно, что она должна освободить остававшихся в заключении агентов УСО, пока не стало слишком поздно и они не попали в руки нацистов безвозвратно. Выживание стольких хороших людей зависело только от Вирджинии. Объем задач, требующих ее времени и внимания, был заоблачным, а ожидания от нее – огромными. «Я делаю слишком много, – передавала она Лондону, – и мне трудно успевать следить за всей сетью»[207]. Она чувствовала особую ответственность за Олива, своего коллегу с Ривьеры, который спас ее от полицейской облавы в Марселе. Он сформировал впечатляющие тридцать диверсионных ячеек на Лазурном берегу; они успешно уничтожали грузовики, топливные баки, линии электропередач и железнодорожные вагоны. Он также собрал важные сведения об обороне стран «оси» в Средиземном море и завербовал нового курьера, сотрудника Генерального консульства Швейцарии в Марселе, который использовал свой дипломатический статус, чтобы переправлять чрезвычайно важные материалы через границу в Швейцарию, где передавал их офицеру британской разведки в Ла-Шо-де-Фон. Но примерно в то же время, когда происходили аресты в Лиможе, курьера разоблачили и он был задержан немецкой и итальянской военной полицией. Они вскрыли запечатанный дипломат, который был у него с собой, и обнаружили микрофильмы со всесторонней информацией о береговой обороне Сицилии – союзники планировали там нападение следующей весной. Курьер уверял, что ничего не знает о фотографиях, но в конце концов после нескольких дней пыток выдал Олива. Его арестовали 18 августа.

Вирджиния узнала, что через две недели полиция должна была перевезти Олива на поезде из Ниццы в тюрьму Монлюк в Лионе, и организовала план побега. Во время этапирования его должен был выкрасть вернувшийся Питер Черчилль вместе с группой помощников. Но когда они выследили Олива в переполненном экипаже к северу от Ниццы, они обнаружили, что его сопровождала сопровождает новая любовница мадемуазель Менье. Олив (который, кстати, был женат) заметил Черчилля, но дал понять, что не хочет, чтобы его освобождали при ней. «Теперь дело О. труба, – докладывал Черчилль в Лондон. – Чего я не понимаю, так это почему наши парни, если уж так приспичило сладенького, всегда выбирают какую-нибудь странную дамочку вместо серьезного и полезного партнера»[208].

Мадемуазель Менье вызывала беспокойство. Информаторы Вирджинии предупредили ее, что эта «страстная и опасная рыжуха» была «сыта по горло» и намерена продать гестапо все, что она знала об УСО. Вирджиния немедленно сообщила Бейкер-стрит, что мадемуазель Менье скоро может «ухудшить их положение». «Единственное логическое решение – неприятное», – предупреждала она, но ей нужно было «действовать быстро». Лондон ответил, что она может попытаться подкупить мадемуазель Менье, но, если это окажется невозможным, ей давалась «полная свобода действий». Это означало разрешение на устранение своенравной любовницы глупого коллеги. Несколько дней спустя Вирджиния отправила нетерпеливый запрос: «Где таблетки?», чтобы убедиться, что капсулы с ядом уже в пути. Тем временем Олив, все еще безнадежно влюбленный в мадемуазель Менье, томился в темной камере в Монлюке, по-видимому, безо всякой надежды. Вирджинии нужно было придумать для него еще один план[209].

Примерно в то же время, как будто одной подружки-мошенницы было недостаточно, бывшая любовница Алена Жермен Жув вышла на свободу после шести недель в той же тюрьме. Как и опасались агенты, она пришла в ярость, обнаружив его в объятиях более молодой женщины, – невестки другого лидера Le Coq Enchainé. То, что вскоре после этого были арестованы двадцать четыре члена группы, не могло быть совпадением, и некоторые из задержанных явно раскололись. Теперь появились опасения, что Жув также могла продать агентов УСО, включая саму Вирджинию, поэтому она срочно запросила у Лондона еще таблеток. Но Жув исчезла, прежде чем Вирджиния успела что-либо предпринять. Угрозы со всех сторон заставляли ее стать хладнокровной убийцей, далекой от той январской Вирджинии, которая не могла заставить себя написать бранное слово в письме Бодингтону. «Я не смогла добраться до Жермен», – мрачно предупредила она Лондон 30 сентября. Эта новая версия Вирджинии поняла, что теперь, чтобы выжить самой, нужно убивать других.

Ален вскоре ушел со сцены, но по другой причине. Секция F наконец осознала, что его распутство, хвастовство и пьянство – а также отсутствие каких-либо значительных достижений – делали его угрозой и для себя самого, и для других. Бейкер-стрит оценила его как человека «показушного, тщеславного и хвастливого»[210] и отозвала обратно в Лондон. Он попытался взять с собой на «Лизандр» новую любовницу, прежде чем вмешались другие агенты и отправили ее собирать вещи, затолкав Алена в самолет одного. «Мы все очень рады… тому, что А. уехал», – сообщала Вирджиния, запросив указаний от Лондона, что делать со всем лишним оружием, поставленным ему УСО. Она боялась, что, если она потеряет над ним контроль, между соперничающими группировками Сопротивления может вспыхнуть настоящая кровавая бойня. «Я не знаю, где и чем все это закончится», – предупредила она. Лондон избежал бы многих неприятностей, прислушавшись к Вирджинии с самого начала.

Теперь Вирджиния постоянно чувствовала, что за ней наблюдают. Несколько лиц, казалось ей, она видела слишком часто, чтобы это могло быть совпадением. Звук шагов позади вызывал у нее дрожь, и все чаще на глаза попадались внушающие страх черные «Ситроены» гестапо. Она ходила обходными путями, ловко исчезая в сети трабулей, держась в тени и постоянно поглядывая на окна над собой, чтобы вовремя различить движение, – в надежде на то, что все это поможет ей стать почти невидимой. Тем не менее, сильная жара только усиливала тошнотворный страх: гестапо все ближе и готовится ее убить. Одним знойным августовским днем    в просторной квартире на набережной Перраш, принадлежащей парфюмеру Жозефу Маршану, работал постоянный гость. Маршан, давний участник движения Сопротивления, сидел со своей женой и двумя другими агентами УСО, пока один из радистов Вирджинии Грегуар настукивал сообщения на своем устройстве; он уже несколько часов работал за радиопередатчиком. Бывший сотрудник «Америкэн Экспресс» только что отправил в Лондон важное сообщение: руководитель СС Генрих Гиммлер тайно планировал посетить Тулузу. Это послание доказало, насколько жизненно важной для военных действий союзников была информация, поступающая из Лиона. В ту же ночь были напечатаны листовки, и ВВС Великобритании сбросили их над городом, предупреждая жителей. Опасаясь за свою безопасность, разъяренный Гиммлер был вынужден отменить свой визит. Наконец Грегуар снял наушники с головы и начал разбирать антенну, полагая, что на сегодня он закончил. По его лицу и телу стекал пот от кропотливой работы и духоты. Внезапно снаружи раздался визг тормозов, за которым последовали стук автомобильных дверей и крики людей. Мадам Маршан подскочила к окну и увидела то, чего они так боялись. Улицу блокировали три черных «Ситроена» и классический серо-зеленый фургон-детектор функабвера. Чуть дальше по дороге в их сторону мчался грузовик армейского образца. «Bon Dieu!» – воскликнула она, когда шестеро мужчин в штатском с криками на немецком ворвались в здание. Еще четверо солдат с автоматами наготове заняли позиции у выхода.

Вирджиния хотела встретиться с Грегуаром и передать несколько последних сообщений, прежде чем он закончит рабочий день. Как раз в тот момент она спешила к многоквартирному дому Маршанов и была от него всего в нескольких ярдах. Она уже собиралась свернуть за угол, где происходила облава, но инстинктивно остановилась на мгновение, прежде чем свернуть в газетный киоск, чтобы убедиться, что никто ее не преследует. Она попросила газету, и, протягивая сдачу, продавец наклонился к ней и прошептал: «Не идите, там полиция».

Позже Вирджиния с облегчением узнала, что Грегуар успел вовремя спрятать передатчик на кухонном шкафу, и все пятеро притворились, что играют в карты. В любом случае немцы думали, что сигналы исходили с этажей выше. Квартира была еще одним конспиративным убежищем, которое теперь было «засвечено», – оставалось все меньше не скомпрометированных адресов. Вскоре после этого гестапо напало на другого радиста Вирджинии, Эдварда Зеффа. Он тоже только закончил передачу, когда в его многоквартирном доме раздался громкий стук в дверь и крики: «Откройте, полиция!» Он бросился к двери, и, открыв ее, услышал вопрос: «На каком этаже англичанин?» «На втором, – ответил он, – но я видел, как он вышел десять минут назад – вон туда». И они помчались прочь, дав Зеффу время собрать свой радиопередатчик и «сбежать, прежде чем, они вернулись за ним, злые, как обезумевшие быки»[211]. Шаг за шагом немцы затягивали сеть.

Брайан Стоунхаус, или Селестен, двадцатичетырехлетний иллюстратор модного журнала «Вог», – природа одарила его модельной внешностью и нежной душой – был еще одним протеже Вирджинии. В июне он десантировался с парашютом, чтобы работать радистом у Филиппа де Вомекура, или Готье. Как обычно, Готье не позаботился о безопасности новоприбывшего и даже не удосужился появиться на посадочной площадке. Передатчик Селестена запутался в кроне дерева, и ему пять ночей пришлось спать в одиночестве в лесу, пока он пытался его оттуда спустить. Даже когда ему удалось установить контакт с Готье, французский аристократ богемного вида не предоставил Селестену ни жилья, ни работы, ни какой-либо защиты на время передачи сообщений. Селестену пришлось довольствоваться ненадежным прикрытием в виде работы дизайнером одежды и прятать беспроводной приемник размером с небольшой чемодан под пачкой набросков. Позиция Готье заключалась в том, что «Лондон перестарался со всеми этими мерами безопасности»[212] и что Селестен вел себя так, будто ему нужна «няня», когда просил дать ему пароли и убежища. (Ответственные руководители сетей, напротив, активно присматривали за своими радистами, готовые поднять тревогу при первом же появлении черного «Ситроена» или людей в черных кожаных куртках и фетровых шляпах, – так обычно одевались сотрудники гестапо, когда были в штатском.) Невыносимое напряжение привело к тому, что Селестен серьезно заболел дизентерией, поэтому доктор Руссе на время приютил его в своей клинике. Но затем «бедному» Селестену снова некуда было идти, и к тому же он потерял документы, удостоверяющие личность. Вирджиния просто не могла бросить его, несмотря на риск, поэтому забрала к себе домой. Однако было ясно, что его присутствие подвергало ее опасности. Гестапо провели еще одну серию арестов, задержав в том числе Константена, брата Готье и Лукаса. Вирджинии было приказано полностью изолироваться от всех, кто был как-либо связан с любым из них. Никто не знал, кто будет следующим.

Тем временем в лионской прессе появилось объявление о вакансии представителя оптовой бакалейной лавки. Новые вакансии были редкостью, и многие отчаянно пытались хоть как-то прокормить свои семьи, поэтому неудивительно было видеть толпу соискателей, ожидающих собеседования в бюро по трудоустройству, расположенное неподалеку от реки. Некоторые из них были особенно дружелюбны и сразу же заводили разговор с соседями. Тех, кто сочувствовал Германии, после этого приглашали пройти в кафе, чтобы продолжить беседу за бокалом. Только в этот момент становилось ясно, что все это было прикрытием гестапо. Человеку предлагали огромную сумму в размере 20 000 франков в месяц с еще одной возможной премией в размере 15 000 франков за выдающуюся работу. Задача была проста – доносить обо всех, кто связан с Сопротивлением, или кто мог бы просто сочувствовать союзникам, или даже просто проявлял антигерманские настроения[213]. Многим это предложение показалось привлекательным, и вскоре завербованные наводнили весь город. Они работали на улицах, в кафе, магазинах и на вокзалах Лиона. Им поручали следить за определенными людьми, включая и Хромую даму.

4 августа – за день до того, как отзыв Вирджинии обратно в Лондон был официально отменен – в высокие деревянные двустворчатые двери приемной доктора Руссе в доме 7 на площади Антонен-Понсе постучал молодой священник в длинной черной рясе. Во внутреннем дворе был как всегда людно, но, когда его впустили, священник потребовал личной встречи с Пепеном, объяснив это тем, что он новый курьер из сети WOL в Париже. Как и предыдущий курьер, священник передал несколько микрофильмов в конверте с пометкой Мари Монен для отправки в Лондон. Доктор никогда раньше не видел этого человека, но был рад принять посылку: Вирджиния говорила, что разведданные от WOL высоко ценятся в Лондоне. Как верующего католика, его успокоили религиозное призвание посетителя и, конечно же, то, что он хорошо знал протокол, а также имя Мари на конверте, его собственное полевое имя Пепен и правильный пароль представителя WOL. Священник попросил 200 000 франков, которые должны были покрыть его расходы на нужды сети, но ему сказали, что Мари не ожидала его прихода, поэтому не оставила их в хирургии. Может ли он подождать? Священник ждать не хотел, но сказал, что вернется через неделю.

Прежде чем он снова появился, на этот раз 25 августа, прошло три недели. Теперь он настаивал на личной встрече с Мари, так как хотел сообщить важные новости. Руссе испытал облегчение, увидев его снова, и был счастлив устроить ему встречу с начальницей, чтобы она могла сама передать деньги. Он промчался через Университетский мост к площади Олье, проверил, стоит ли цветочный горшок на подоконнике, сигнализируя, что все чисто, и тихонько постучал в дверь Вирджинии. Когда она ответила, Пепен сказал ей, что курьер WOL наконец-то вернулся из Парижа и она срочно там нужна. Вирджиния вытащила из-за шкафа конверт, набитый деньгами, и на безопасном расстоянии последовала за доктором обратно в операционную. Затем она проскользнула мимо ожидающих пациентов в отдельную комнату сбоку. Внутри ее взгляд сразу же упал на крепко сложенного священнослужителя в черной рясе с пронзительными голубыми глазами, плотно сжатым ртом и заметной ямочкой на подбородке. Она заметила, что аббат Робер Алеш смотрел на нее в упор, и тогда он немного неловко спросил, не Мари Монен ли она. Вдруг Вирджиния замерла от ужаса, безошибочно узнав звук тяжелого немецкого акцента, прямо в сердце штаб-квартиры сети. Заметив ее реакцию, он объяснил, что приехал из франко-германского пограничного региона Эльзаса, аннексированного Германией в 1940 году, но в настоящее время служит викарием в пригороде Парижа, в ничем не примечательном приходе Ла Варенн-Сент-Илер. Он извинился за то, что его коллеги из сети WOL не предупредили о его приезде. Но ему пришлось настоять на том, чтобы доктор Руссе лично их познакомил.

WOL, одна из самых активных сетей в Париже, была еще одной частью королевства Вирджинии. С тех пор, как в марте был арестован их радист, эта сеть снабжала ее жизненно важными сведениями о немецкой береговой обороне для передачи в Лондон. Информация была такого качества, что ей было разрешено платить 100 000 франков в месяц на расходы одному из начальников сети Жаку Леграну, инженеру-химику. Он был одним из парижан, которые обращались к Вирджинии за помощью, узнав о ее работе через сарафанное радио Сопротивления. Она согласилась, несмотря на то, что WOL не входила в состав УСО, – хотя эту сеть поддерживала МИ-6, а сам Легран когда-то работал на Лукаса. Вирджинию также утешал тот факт, что со-начальником сети была Габриэль Пикабиа, служившая вместе с ней в службе скорой помощи в 1940 году и оказавшаяся дочерью художника-дадаиста Франсиса Пикабиа. Другими лидерами были ирландский писатель Сэмюэл Беккет и французский антрополог Жермен Тийон, так что все казалось честным.

В июле Легран передал ей еще 109 фотографий и карт (прилежно собранных его сетью разведчиков и молодежных лидеров), но объяснил, что этот визит должен быть его последним. Он считал, что было слишком опасно продолжать поездки, так как гестапо следило за ним, поэтому в дальнейшем он обещал посылать других людей для доставки микрофильмов. Первый визит Алеша состоялся вскоре после этого разговора.

Однако 25 августа Алеш пришел с пустыми руками, оправдывая это необходимостью затаиться после ареста коллеги из WOL со списком агентов в кармане. Он улыбнулся и выразил серьезную озабоченность по поводу ее собственной безопасности, предупредив Мари, что Лиону грозит «серьезная угроза и следует соблюдать большую осторожность». Затем последовала неожиданная просьба. Он убедил ее дать ему радиоприемник, который, по его словам, пригодился бы группе Сопротивления в Париже и избавил бы от рискованных поездок в Лион. Возможно, он заметил ее удивление, ведь он так скоро попросил о столь ценном предмете; Алеш тут же перевел разговор на свою тесную работу в связке с руководителем. И, словно в доказательство, Алеш дал ей рукописную записку от Леграна, напомнившую ей о том, что они обсуждали ранее. Вирджиния дала аббату пачку денег, сказав на прощание «Бог в помощь!»[214]. Он сложил деньги в сумку, надел берет и ушел.

Алеш изо всех сил старался завоевать доверие Вирджинии. Он рассказывал о том, что его собственный отец был расстрелян немцами. В разговоре он выдавал резкие антинацистские комментарии, а в свой последний визит предоставил чрезвычайно полезную информацию об «Атлантическом вале» – массивных, но еще не достроенных береговых укреплениях, которые по задумке Гитлера должны были предотвратить высадку союзников во Франции. Он также знал адрес Пепена и кодовые имена. Даже если Вирджиния и питала мучительные сомнения, на доктора Руссе произвел впечатление тот факт, что Алеш был священнослужителем. К тому же он слышал, что в своих проповедях тот осуждает Третий рейх. И хотя верхушка Римско-католической церкви поддерживала правительство Виши, и Руссе, и Вирджиния знали, что многие из ее приходских священников тайно поддерживали Сопротивление. Аббат также дал ей записку от Жака Леграна, которая выглядела подлинной, – она узнала его почерк. Правда, на Бейкер-стрит немного волновались, узнав о том, что Вирджиния будет работать с сетями МИ-6, – которые они не могут проверить сами – вместо того, чтобы придерживаться только сетей УСО. Но, конечно, вполне возможно, что Секция F просто вела традиционную войну за территорию со своими конкурентами из Службы разведки. Вирджиния и доктор Руссе обсудили личность аббата и то, что он может для них сделать, и решили принять его в свои ряды. Ему дали кодовое имя Епископ.

Однако на следующей неделе у Вирджинии начали зарождаться сомнения. Один из ее лучших курьеров, только что вернувшийся из Марселя, спешно сообщил ей, что WOL была разрушена арестами еще в середине августа, а Легран и Жермен Тийон оказались в руках гестапо. Другими словами, Алеш приезжал к ней уже после той катастрофы и даже не упомянул об этом. Затем ее доверенный марсельский курьер тоже был внезапно арестован и исчез. Наконец, 1 сентября агент МИ-6 под кодовым именем Бланше появился в операционной, назвав в качестве рекомендации имя Алеша. Он утверждал, что аббат должен ему 75 000 франков, и потребовал выплатить ему эту сумму, а также дать пистолет, чтобы он мог бежать в Испанию. К счастью, Вирджиния не виделась с ним лично, но подала сигнал Лондону, запросив инструкции, и ее предупредили, чтобы она не сотрудничала с Бланше, – считалось, что он перешел на сторону немцев (он действительно работал на Бляйхера). «Вы ни за что не должны вступать в контакт с этим очень опасным человеком или помогать ему: если он будет продолжать беспокоить вас, вы имеете полное право решить эту проблему как можно аккуратнее». Вирджиния получила еще одну лицензию на убийство[215]. «Некие друзья» устранили Бланше на вилле на набережной Ла-Корниш в Марселе.

Вирджиния призналась Лондону, что все это ее «беспокоило». Когда Алеш снова появился 2 сентября, она приперла его к стене, но он быстро объяснился. По его словам, он тоже беспокоился о том, что не получает известий от Леграна, но не хотел тревожить Вирджинию, пока не узнает наверняка, что произошло. Что касается Жермен Тийон, то он только недавно узнал, что и ее арестовали. Однако ему удалось разыскать Габриэль Пикабиа и передать ей деньги от Мари, но с тех пор он потерял связь и с ней. Когда Вирджиния попросила его описать Пикабиа, он сказал, что она высокая блондинка, тогда как на самом деле она была миниатюрной брюнеткой[216]. Может быть, осознав, что совершил ошибку, Алеш, вдруг принявший неуверенный вид, кротко попросил у нее «наставлений и советов». Он правильно понял, что могло завоевать женщину, отчаянно нуждающуюся в том, чтобы нуждались в ней; он попросил Вирджинию о поддержке.

Тем не менее Вирджиния оставалась равнодушной к его настойчивым требованиям связаться с другими членами ее окружения на случай, если она «исчезнет за ночь». Зачем ему может понадобиться знать другие имена? Что заставило его подумать, что она может исчезнуть? Конечно, она была слишком благоразумна, чтобы соглашаться на все, чего требовал мужчина, которого она теперь называла своим «проблемным ребенком». Но она была достаточно потрясена, чтобы обратиться за советом. «Можете ли вы проверить его и дать мне инструкции?» – спросила она на Бейкер-стрит два дня спустя. «Не могу поверить, что он подставной»[217], – добавила она, не в последнюю очередь из-за того, что он знал в подробностях детали ее работы с WOL. И все же она не могла полностью избавиться от подобной мысли. На Бейкер-стрит согласились проверить Алеша по своим каналам, но ничего не нашли. Тем не менее они призвали Вирджинию больше не иметь с ним ничего общего, просто на всякий случай.

Возможно, усталость после столь долгого пребывания в поле истощила ее. Возможно, она стала слишком уверенной в своих мерах предосторожности. Или, может быть, она просто считала материал, предоставленный WOL, слишком ценным, чтобы его терять. В любом случае Руссе, суждения которого она ценила, продолжал верить священнику. Она привыкла сомневаться почти во всех; ведь полное доверие в условиях тайной войны было невозможно и опасно. Она также считала себя проницательным знатоком человеческой души, поэтому решила, что справится с аббатом. Когда она снова встретилась с ним 1 октября, он передал ей еще один, по-видимому, исключительный набор фильмов, бумаг и карт для отправки в Лондон. Он действительно превращался в ценного осведомителя. С благословения Лондона Вирджиния вручила ему 100 000 франков и даже только что полученный радиопередатчик. Взамен она поручила ему в следующий раз добыть конкретную военную информацию, которая поможет будущим планам союзников, – но также раскрыла ему, в чем они могут заключаться. И на Бейкер-стрит, и в голове Вирджинии таились сомнения, но они отмахнулись от них в пользу кажущихся ценными материалов Алеша. И как только Вирджиния доверилась аббату, ее огромная армия сторонников сочла безопасным сделать то же самое.

Ни Вирджиния, ни Бейкер-стрит, конечно, не могли знать, что Алеш никогда не встречался с Пикабиа, не говоря уже о том, чтобы давать ей деньги. Большую их часть он уже потратил на роскошную жизнь с двумя прихожанками, которые были его любовницами и которым он щедро платил. Он пил дорогие вина в кабаре Монмартра и собирался переехать в позолоченную восьмикомнатную квартиру в шикарном шестнадцатом округе Парижа в доме 46 по Рю-де-ля-Спонтини; апартаменты были украшены изысканными произведениями искусства, купленными на деньги УСО. Его отца не убивали немцы, он был вполне себе жив. Алеш – или, вернее, агент Аксель из абвера под кодовым номером GV7162, – превзошел все самые смелые ожидания своего руководства. Вынужденный жить в неприглядной глуши и движимый личными амбициями, он ругал себя за то, что упустил блестящую работу священника в Церкви Святого Иосифа на улице Лафайет, в одном из престижных парижских храмов. На самом деле он был уроженцем Люксембурга и быстро понял, что ему нужна поддержка Германии, если он хочет чего-то добиться и нажить состояние. В конце 1941 года он обратился в абвер с предложением заняться шпионажем. Абвер сразу увидел в нем потенциал.

Сначала благодаря своей харизме – и привычке раздавать на мессах фотографии лидера «Свободной Франции» генерала де Голля – Алеш завоевал доверие прихожан. Услышав его яростные антинацистские заявления в церкви, местная молодежь вскоре стала признаваться ему в своей деятельности на благо Сопротивления. Когда он через некоторое время произнес громкую речь с кафедры об их арестах – после того, как сам же и выдал их немцам, – то завоевал восхищение своей общины. Услышав о WOL, он обратился к ним с предложением участия, и те сочли его заслуживающим доверия. А когда Легран больше не мог ездить в Лион из соображений безопасности, имело смысл отправить вместо него Алеша. Он мог спрятать спичечный коробок с микрофильмом в рясе и использовать проездной, выданный на работе, чтобы без проблем пересечь демаркационную линию. В WOL ему сообщили адрес доктора Руссе, соответствующие кодовые имена и пароли, а также передали пакет для Мари Монен. С этого момента ее судьба была решена.

Абвер, разумеется, были в восторге, разыскав наконец женщину по имени Монен. Они были еще более взволнованы, когда Алеш открыл посылку и показал разведданные об «Атлантическом вале», предоставив нацистскому высшему командованию ценную информацию о намерениях союзников. После этого данные, предварительно искусно скорректированные немцами, были доставлены им в Лион.

12 августа WOL попросила Алеша снова поехать в Лион. На этот раз они дали ему письмо для Вирджинии от Леграна и убедили его в необходимости встретиться с женщиной, которую они назвали «главной персоной»[218], то есть с Мари. Они также договорились передать ему еще один пакет, по их словам, «чрезвычайно важный». Нацистское руководство Алеша снова просмотрели «взрывоопасное» содержимое, признали информацию исключительно точной и решили, что пора обратиться в гестапо, чтобы ликвидировать всю сеть WOL. Офицеры в штатском сопроводили Алеша до «Café des Voutes» на площади Бастилии, где он договорился встретиться с Жермен Тийон и еще одним ключевым членом WOL, якобы чтобы утвердить план действий. Затем всех троих преследовали до Лионского вокзала, и, когда он прошел через турникеты на платформу, гестаповцы беспрепятственно схватили Тийон и ее коллегу. В последний раз их видели, когда обоих заталкивали в черный «Ситроен», прежде чем увезти в комнату для допросов в штаб-квартире гестапо на улице Соссе.

Пакет содержал фотографии и планы береговой обороны Дьеппа на северо-востоке Франции необычайно точной детализации. Абвер, вероятно, понимал его важность и сообщил высшему нацистскому командованию, что им следует готовиться к атаке на порт Ла-Манш. Когда всего через неделю, 19 августа началась операция союзников, лишенная решающего элемента внезапности, она натолкнулась на неожиданно ожесточенный ответный огонь хорошо подготовленных немецких войск. К сожалению, диверсионная группа основывалась на старых снимках и не знала об артиллерийских позициях на окружающих скалах. Вскоре союзники попали под обстрел на пляже, и более половины – или почти четыре тысячи человек (в основном канадцы) – были убиты, взяты в плен или ранены. Без жизненно важной разведывательной информации WOL нападение обернулось чудовищным провалом.

Следуя указаниям Алеша, гестапо тем временем также арестовало Жака Леграна, забрало его документы (включая записку для Вирджинии) и безжалостно пытало, прежде чем депортировать в лагерь Маутхаузен в Австрии, где он впоследствии умер. Затем они задержали еще шестьдесят членов WOL. Многих больше никогда не видели. Один из лучших источников информации Лондона был уничтожен навсегда. На встречу 11 августа в Лионе Алеш не явился потому, что был слишком занят, помогая гестапо в Париже. И все же, когда он, наконец, встретился с Вирджинией 25 августа, он вел себя так, словно ничего не произошло.

Позже Алеш еще несколько раз ездил к Вирджинии и продолжал снабжать ее информацией, которая выглядела столь же ценной, но на самом деле была почти бесполезной. Вирджиния оказалась в центре жестокой нацистской игры; и она проигрывала. Триумф Алеша был настолько велик, что абвер с большой охотой платил ему до 25 000 франков в месяц и предлагал в качестве бонуса прекрасные произведения искусства, награбленные по музеям. Но ценнее всего были крупные суммы наличных денег, которые ему давали от чистого сердца люди, которых он предал (вероятно, общая сумма составила около миллиона франков). Теперь он был богатым и знаменитым человеком в парижской штаб-квартире абвера, располагавшейся в гостинице «Лютеция» в стиле ар-деко на левом берегу Сены, – там он регулярно появлялся в штатском. Его руководители из абвера, капитан Карл Шеффер и полковник Рейле, долго ждали случая, чтобы добраться до Мари Монен, и теперь они, наконец, держали ее на прицеле. Они также были рады возможности снова играть в funkspiel с Лондоном, отправляя ложные радиосообщения, якобы исходящие от одного из лучших контактов Вирджинии. Шеффер и Рейле были довольны аббатом, считая, что он «хорошо работает» над «делом мисс Мари»[219]. Теперь абвер проник в сеть Вирджинии так глубоко, что смог перехватить и взломать множество закодированных сообщений; к началу октября они знали даже о ее подозрениях в отношении Алеша. Поэтому отныне они будут использовать его очень осторожно[220]. И возьмутся за Вирджинию, когда придет время и она уже не будет им так полезна. Или когда им станет казаться, что гестапо может добраться до нее первым.

Глава седьмая

Жестокие горы

После прошедшей волны арестов, в особенности после задержания Рейка, Константена и Олива, в Вирджинии произошли резкие перемены. Хотя она и не знала о проникновении абвера в сеть, ей пришлось в конце концов признать, что у нее не осталось другого выхода, кроме как покинуть страну до того, как немцы захватят свободную зону. 21 сентября она попросила Лондон организовать для нее билет на рейс «Клипера» из Лиссабона, чтобы она могла подать заявление на получение необходимых виз и «при необходимости смотать удочки». «Думаю, мое время пришло, – с сожалением сообщила она. – Мой адрес есть у Виши. И хотя им неизвестно мое имя, догадаться будет нетрудно». Питер Черчилль также понимал, что теперь Вирджиния была на виду. «Город словно освещается яркими прожекторами, – предупреждал он Лондон, – и свет этих прожекторов ярко-красный. Вообще-то, определенно пошла „жара“». Вирджиния хотела открыто уволиться с должности корреспондента «Нью-Йорк пост», опасаясь, что беспричинный отъезд создаст проблемы для тех, кто оставался в городе. Также, чтобы помочь преемникам, она начала передавать свое оборудование, вроде официальных печатей для изготовления фальшивых документов, бывшему парикмахеру из Мэйфера под кодовым именем Николас. Она не считала его выдающимся агентом, но теперь ей ничего не оставалось, кроме как доверить ему эти драгоценные предметы.

Однако Вирджиния предупредила Лондон, что больше не может укрывать Селестена. «Мне с сожалением приходится констатировать, что теперь мне придется его отпустить, так как за мной или по меньшей мере за моим домом может вестись слежка, – сообщила она Лондону. – Но я надеюсь, что он быстро найдет жилье». И на этот раз она не собиралась предпринимать еще одну попытку спасения Олива. «Из-за вышеизложенного я боюсь, что я не смогу сделать многого», – писала она, а затем едко намекнула, что кто-то другой мог бы взять на себя хотя бы часть «дел по организации побегов». «Я действительно думаю, что там на побережье они могли бы сами заниматься своими делами». И все же Вирджиния, не изменив себе, недолго оставалась в стороне. Несмотря на очевидную опасность, Черчилль убедил ее, что она – последний шанс Олива. Неделю спустя он с ликованием сообщал в Лондон, что у него есть «новые надежды» в отношении многострадального коллеги теперь, когда Вирджиния «проходит через больничную рутину»[221]. На случай неудачи она также начала переговоры через посредника (дружественного полковника французской армии, которого она разрабатывала) с комендантом тюрьмы Монлюк о размере взятки, необходимой для освобождения Олива. Она никогда не могла устоять перед желанием помочь другим – несмотря на все угрожающие ей опасности, – поэтому передала в Лондон, чтобы они снова отложили ее отъезд. Не зная, разумеется, что абвер прислушивается практически к каждому ее слову.

Жермен Герен сдала Вирджинии квартиру на улице Гарибальди с начала октября, так как на площади Олье днем и ночью к ней приходили «удивительные персонажи»[222] с просьбами отправить их в Англию. Новый дом Вирджинии был более труднодоступным, не в последнюю очередь потому, что находился на шестом этаже, а лифт был сломан. С ее Катбертом подниматься было трудно, но эта недоступность помогла сократить количество посетителей. Более того, консьержка была преданным членом Сопротивления и присматривала за ней. Очевидно, Вирджиния считала, что переезд поможет ей выиграть время. «Я могу отложить свой отъезд, если не смогу освободить [заключенных] раньше, или если ситуация уладится и я смогу быть полезной», – сообщала она в Лондон. Она даже нашла время предоставить отчеты о расходах, отправив Бейкер-стрит свои чеки начиная с 1 августа. «Но поскольку я не очень хорошо веду счета, записи могут показаться немного странными. Однако я уверена, что вы сможете в них разобраться»[223].

С помощью Вирджинии Селестен нашел новое убежище на чердаках замка Юрлеван XVI века к югу от Лиона, в Фейзене. Теперь, когда Зефф отошел от дел, чтобы поправить здоровье, работы было очень много. К утру 24 октября он просидел за радиопередатчиком сорок восемь часов почти без перерыва, в основном организуя парашютные заброски оружия и взрывчатки. Внезапно отключилось электричество – это был согласованный сигнал об опасности от владельцев замка месье и мадам Журдан. Селестен бросился к окну и увидел, что здание уже окружено кольцом черных «Ситроенов». Бежать было поздно. Он и его помощник попытались спрятать радио и документы через лифтовую шахту в подвале, но, несмотря на их отчаянные усилия, убрать все из зоны видимости не хватило времени. Гестаповцы в штатском взбежали по лестнице и ворвались в помещение со взведенными ружьями. Селестен был одним из первых, но далеко не последним радистом, взятым в ходе операции «Донар».

Гестапо выехали, как только смогли установить источник сигналов, принятых фургоном-детектором. Они изъяли у Селестена радиопередатчик и документы, надели на него наручники и отвезли в Лион для допроса. К его ужасу, гестаповцы обнаружили в его кармане то, за чем охотились. Это было старое расшифрованное сообщение от Готье, в котором содержалась очевидная подсказка о его настоящем имени – Филипп де Вомекур. В нем также был указан фактический адрес его помощника в Лионе по имени Дж. М. Арон, одного из руководителей высшего звена в «Ситроене» и одного из самых яростных критиков того, что он называл системой безопасности Вирджинии в стиле «няньки». Хуже всего то, что в этом сообщении Мари упоминалась как лидер сети УСО под названием «Хеклер»[224]. Селестен признался, что радиопередатчик принадлежал ему, но даже под сильнейшим давлением отказался отвечать на дальнейшие вопросы.

Вскоре после этого на Лионском вокзале арестовали Арона, а вместе с ним полдюжину участников Сопротивления, которые оказались в его «офисе»; а также еще одну связанную с ними группу в Марселе. Несмотря на всю свою браваду, Арон не выдержал пыток и выдал Готье (которого арестовали через две недели) и местонахождение складов УСО с оружием и взрывчаткой. Дневник, найденный в тайнике, привел к еще большему количеству арестов. К счастью, в начале лета Вирджиния дистанцировалась и от Арона, и от Готье, и их информация о ней устарела. Это, конечно, не относилось к Селестену, которого она видела совсем недавно. Тем не менее, несмотря на невообразимые пытки в гестапо, героическое молчание иллюстратора дало Вирджинии еще несколько дней. Снова и снова его спрашивали о Мари, или «той террористке». Ответа они не получили. Но гестапо почуяло кровь.

Через несколько часов после ареста десятки курьеров УСО получили задание поднять тревогу по всей свободной зоне. Некоторым было приказано носить одежду определенного цвета или давать определенный знак, проходя мимо определенного здания в определенное время. Это было сигналом для тех, кто умел смотреть: «Осторожно! Заляг на дно, пока не получишь указаний». Одна молодая женщина получила указание сесть в переполненный поезд и навестить пожилых родственников за сто километров. По прибытии она должна была зайти в одно кафе ровно в 9:45 вечера и попросить черный кофе и три таблетки аспирина. Она так и не узнала, зачем это делала, и даже не заметила, что некто, играющий в домино за соседним столиком, услышал эту фразу и поспешил предупредить своих коллег, что «ситуация накалилась».

Само собой, известие об аресте Селестена заставило Вирджинию занервничать. Два дня спустя она уже задавала вопросы Лондону по поводу билета на «Клиппер», который она все еще не получила. Ей сказали, что нужно предоставить паспортные данные, поэтому она передала их 4 ноября, и на следующий день Бодингтон поручил нью-йоркскому офису УСО оформить визы и билеты из Лиссабона «как можно скорее». Вопрос ее отъезда стоял как никогда остро.

Несмотря на переполох, Вирджиния была занята доработкой новых амбициозных планов по освобождению товарищей из тюрьмы Кастр, к которым теперь присоединился и Селестен. Офицеры разведки часто говорят о вере в необходимость защищать коллег и о травме, которую получают, оставляя своих товарищей[225]. Вирджиния не могла смотреть на это иначе как сквозь призму долга и, конечно же, гордости. Она тщательно проработала каждую деталь, основываясь на своем непревзойденном послужном списке столь же дерзких операций. Уже был найден автомобиль, который мог сойти за немецкую штабную машину, с подлинными номерными знаками и эсэсовской униформой для водителя. Два доверенных агента (Генри и Альфред Ньютоны) переоделись жандармами, а двое других, в водолазках, темно-зеленых бриджах и начищенных ботфортах, изображали офицеров гестапо в штатском. Вирджиния обучала их тому, как они должны расписаться в журнале по прибытии в тюрьму, а затем предъявить четыре «формы перевода заключенных» (от одного из ее опытных фальсификаторов) с приказом перевести британских узников в другую тюрьму. Когда заключенных выведут, «гестаповцы» должны были затолкать их в ожидающую машину, за ними должны были войти «жандармы», а затем быстро уехать. Если в какой-то момент у надзирателей возникнут подозрения, «гестаповцам» в качестве отвлекающего маневра следовало нажать на тревожные кнопки, изъять телефоны, чтобы предотвратить звонки о помощи, и расстрелять любого, кто будет пытаться преследовать машину[226].

Однако найти все элементы униформы жандармов оказалось неожиданно сложной задачей. А найти обмундирование нужного размера – практически невозможной. Ньютоны – акробаты эстрадной труппы, гастролировавшие по театрам Европы перед войной под сценическим именем Братья Бурн, – были довольно крупными, и в обтягивающих костюмах больше походили на матадоров, чем на полицейских[227]. Поэтому Вирджиния решила завербовать двух настоящих жандармов, которые были «готовы дезертировать и делать то, что нужно»[228]. Это тоже оказалось сложной задачей, так как подвергло бы офицеров и их семьи серьезной опасности. По окончании задания их нужно было немедленно вывезти из Франции, а семьи – передать под защиту Сопротивления. Ньютоны же были готовы работать. Ими двигала ненависть к Третьему рейху после личной трагедии – они потеряли родителей, жен и детей в сентябре 1941 года, когда немецкая подводная лодка атаковала SS Avoceta, пассажирское судно, шедшее из Лиссабона в Ливерпуль. Братья установили несколько контактов в жандармерии в Ле-Пюи, и в конце октября им наконец-то повезло.

С большим облегчением Вирджиния поспешила к своим «коллаборантам» в Лиможе. Она была особенно благодарна за самоотверженную поддержку все время оптимистичного и услужливого Марселя Леччиа, чье присутствие неизменно поднимало ей настроение. Он, великодушно сообщила Вирджиния Лондону, проделал большую часть работы, добавляя «финальные штрихи в планы по освобождению из Кастра». Гута, разумеется, не допускали к операции; Ньютоны, которых ласково называли Близнецами, хотя на самом деле между ними было девять лет, должны были сопроводить жандармов-добровольцев в Лион на заключительный инструктаж 11 ноября. Операция была запланирована на раннее утро следующего дня. Теперь трезво оценивая свое будущее, Вирджиния предупредила Близнецов, что, если что-то пойдет не так, ей придется немедленно покинуть страну, так что они не должны удивляться ее «внезапному отъезду». На всякий случай она дала им 30 000 франков на расходы и подробные инструкции, где искать помощь, чтобы пересечь Пиренеи и добраться до Испании.

Вскоре после возвращения Вирджинии из Лиможа в субботу, 7 ноября, американское консульство связалось с ней и сообщило новости об операции «Факел» от немногих оставшихся коллег из посольства в Виши. Вторжение в Северную Африку было неизбежно, а это означало, что неизбежна была и полная немецкая оккупация. Вирджиния должна либо уезжать, сказали они ей, либо быть готовой к последствиям. Даже сейчас она хотела сопротивляться неотвратимому, все еще горячо надеясь на успех операции в Кастре. Тем не менее, Вирджиния начала «ликвидировать» все свои дела, нашла радиста для Близнецов и уничтожила бумаги в своей квартире. Она передала Николасу последнюю из своих печатей для поддельных документов и несколько пустых карточек на питание. Мадемуазель Фелло она оставила 200 000 франков, чтобы та раздала их Близнецам, Вику с линии отступления и радисту Зеффу, который возвращался к работе в Лионе. Она нашла убежище для женщины-курьера, сбежавшей к дружественным монахиням в Ла-Мюлатьер. И, главное, – она в последний раз связалась с комендантом Монлюка, чтобы завершить освобождение Олива.

Рано утром следующего дня 100 000 солдат союзников под командованием американского генерал-майора Дуайта Эйзенхауэра высадились в контролируемой Виши Северной Африке в Алжире, Оране и Касабланке в ходе первого совместного массового наступления союзников. Маршал Петэн проигнорировал просьбы некоторых своих министров вылететь в Алжир и объявить, что он на англо-американской стороне. Вместо этого он приказал французским войскам дать отпор союзникам, хотя вскоре его усилия сошли на нет. Он также разорвал дипломатические отношения с Америкой и интернировал самого высокопоставленного сотрудника посольства Соединенных Штатов, временного поверенного в делах Пинкни Така, вместе со своим персоналом. (Адмирал Лихи к тому моменту уже был отозван в Вашингтон[229].) Теперь ничто не могло помешать Гитлеру разорвать соглашение о перемирии и наводнить владения Петэна на юге Франции своими людьми и танками. Любая попытка союзников нанести удар по территориям Гитлера с новой базы по другую сторону Средиземного моря будет встречена железным кулаком вермахта. Буквально за считанные часы друзья и защитники Вирджинии станут бессильны в нацистском государстве, где немецкий террор будет необузданным. Сопротивление будет сокрушено. Как она могла остаться и надеяться выжить в такой ситуации?

Вирджиния встала рано и, услышав новости, бросилась добросовестно подчищать хвосты. Спешно передвигаясь по пугающе пустынным улицам, она наткнулась на бывшего агента Второго бюро, французской секретной службы, который в прошлом ей помогал. Он «от всей души посоветовал» ей немедленно уехать. Но она не могла этого сделать, не увидев Близнецов, которые отправились на встречу с «дружественным жандармом» по вопросу операции в Кастре и должны были прийти в ее квартиру в шесть. Она вернулась на улицу Гарибальди, чтобы их встретить, но они так и не явились. Еще дольше она нервно ждала Николаса, который обещал приехать за дальнейшими инструкциями. Но и он не пришел. «Вероятно, они переживают, что приходить в квартиру небезопасно, или же они решили, что я уже уехала», – писала она в Лондон. Вирджиния снова вышла в девять вечера, чтобы разыскать агента французской разведки для дальнейших новостей, но он умолял ее немедленно исчезнуть, так как от этого зависела ее жизнь. Ни французские протекторы, ни американские дипломаты, ни журналистское прикрытие теперь не могли ее защитить. Немцы знали о ней все и, когда придут за ней, будут беспощадны. У агента даже была информация, что передовой отряд ожидается в Лионе – первом городе-мишени – где-то «от полуночи до утра». Вирджиния в последний раз посетила свою квартиру, упаковала оставшиеся деньги и сумку с одеждой и потащила их до станции. Она шла настолько быстро, насколько позволял ей Катберт, пройдя пешком две мили[230]. Она с трудом успела на последний поезд из Лиона, идущий на юг и отправляющийся в одиннадцать часов.

Вирджиния никому, даже Руссе или Жермен, не сказала, что направляется в Перпиньян, самый южный город материковой Франции, расположенный в трехстах милях[231]. Это была долгая ночь. Дорога мучительно извивалась мимо фабрик, складов с шелком и нефтеперерабатывающих заводов в направлении Марселя, где ей пришлось сделать пересадку под бдительным, напряженным наблюдением офицеров гестапо. К этому времени, предполагала она, немцы были в Лионе и готовились ее арестовать. Она еще не знала, что Алеш предоставил своим новым господам в гестапо (а он работал на любого, кто был готов платить) точное описание ее внешности; однако одна из ее маскировок наверняка помогла Вирджинии пройти через блокпосты. После бессонной ночи она благополучно прибыла в Перпиньян в двадцати милях от испанской границы у восточной окраины Пиренеев. Это был старинный мятежный французско-каталонский город с напряженной атмосферой. Вирджиния хорошо знала город, так как часто использовала его как базу, чтобы помочь соратникам бежать из Франции. Она поселилась в «Отель-де-ла-Клош», владельцы которого сочувствовали Сопротивлению. Вирджиния старалась оставаться в своей комнате до полудня, пока не узнала, что ее контакт, Гилберт, каждый день с двух до трех дня дежурил на площади. Гилберт сразу же заметил скрывавшуюся за деревьями высокую эффектную американку, которую он знал как Жермен. Он работал с ней раньше, так что дал знак следовать за ним в переулок, где они могли поговорить. Пронизывающий северный ветер пробирал до костей даже здесь, на прибрежной равнине, и в ноябре того года в воздухе уже пахло снегом. Единственный шанс на спасение Вирджинии лежал через один из самых суровых горных перевалов в Пиренеях, на высоте восьми тысяч футов[232], проходя мимо ледников и острых склонов массива Канигу. Это был коварный и иногда непроходимый даже в летние месяцы путь. Редкий беглец пытался преодолеть узкую каменистую тропу, где зимой снег мог достигать высоты пояса, а ледяной ветер, называемый трамонтаной, не давал сделать вдох. Но теперь другого способа покинуть Францию не существовало – было слишком поздно бежать на лодке или самолете, поезда через границу усиленно патрулировались, и преследователи ждали ее на всех остальных, более легких путях через горы на границе с Испанией.

Гилберт обещал попытаться найти горного проводника, готового провести Вирджинию, но предупредил, что может не добиться успеха, поскольку ставки были очень высоки. Проводники не любили брать с собой женщин при любых условиях, не говоря уже о том, чтобы идти с ними зимой. Тем более что после новостей из Северной Африки в городе должно было стать больше жандармов, а в горах – патрулей: внимательных, в сопровождении собак-ищеек, обученных брать след по снегу и искать оброненные предметы одежды. Переход через горы в так называемой «запретной зоне» без специального пропуска был строго запрещен; любого замеченного останавливали и арестовывали.

Проводники были людьми жесткими, часто контрабандистами; они не стали бы рисковать собственной шкурой, беря с собой человека, который мог их замедлить, сдаться на полпути или попасться. Рассказывали, что проводники стреляли в отстающих, толкали их в овраги или просто оставляли в снегу на милость немцев или медведей с волками, бродивших по горам. Другие, слишком ослабев, чтобы идти дальше, просто сами ложились на снег и ждали прихода смерти. Много здоровых и крепких молодых людей пропадали без вести; хотя время от времени спасательные группы натыкались на замороженный труп, иногда в вертикальном положении, с пристальным, направленным перед собой взглядом. Гилберт объяснил, что в данных обстоятельствах, чтобы иметь хоть какой-то шанс, следовало предложить очень высокую цену, до 20 000 франков с человека. И чтобы проводнику было выгодно браться за это дело, ей нужно будет взять с собой еще двух беглецов – мужчин, которых она не знала, но которые ждали уже некоторое время. Денег у них пока не было, поэтому ей нужно было набраться терпения. «О задержке не может быть и речи», – ответила Вирджиния. Она сама была готова заплатить за всех 55 000 франков. Удивленный ее настойчивостью, Гилберт пообещал связаться с ней, как только у него появятся новости. Но Вирджиния должна была любой ценой скрывать Катберта от него и особенно проводника. Если они узнают о ее протезе, не останется никакой надежды на побег.

Они расстались, и Вирджиния поспешила обратно в «Отель-де-ла-Клош», но в ту ночь никто к ней не пришел. Ей ничего не оставалось, кроме как ждать, зная, что счет идет на минуты и немцы совсем скоро появятся на пороге. Прошла еще одна ночь, и на следующий день в Лондоне, 10 ноября, Уинстон Черчилль праздновал британскую победу в Битве при Эль-Аламейне и очевидный успех операции «Факел». В речи на званом обеде лорд-мэра Лондона в Мэншн-Хаузе премьер-министр воодушевлял уставшую от войны аудиторию: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала». Но для Вирджинии таких слов утешения не было. Лишь долгое одинокое ожидание. Целый день, и еще одна ночь в гостиничном номере, где она чувствовала себя в ловушке.

В семь утра следующего дня вся мощь вермахта обрушилась через демаркационную линию на свободную зону. Французы не оказали сопротивления. Теперь оставалось всего несколько часов, прежде чем войска и танки должны были прибыть в Перпиньян, лишив Вирджинию последней надежды на свободу. Вернувшись в отель «Терминус» в Лионе, Клаус Барби гладил своего любимого кота и кипел от ярости. Под его командованием в Лионе в процентном соотношении было больше офицеров гестапо, чем в любом другом городе, включая Париж. Полная нацистская оккупация также позволила ему заручиться поддержкой тяжеловооруженных войск и офицерской элиты СС в черных мундирах со значками в виде черепа и костей. За любую информацию, которая могла помочь задержать Вирджинию, была предложена крупная награда. Однако никто не знал, где она находится, а Барби все еще не был уверен даже в ее национальности. Вскоре можно было услышать, как Мясник из Лиона – так его начали называть впоследствии, – кричал: «Я бы все отдал, чтобы заполучить эту хромую канадскую суку!»[233] Теперь, удвоив усилия по ее розыску, он приказал расклеить по всей Франции тысячи плакатов «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!» с большим и детальным изображением Вирджинии. Внизу огромным шрифтом были напечатаны слова: «САМАЯ ОПАСНАЯ ВРАЖЕСКАЯ ШПИОНКА: МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ И УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ!»

Все еще скрываясь в отеле, Вирджиния около полудня наконец получила записку, что кто-то придет навестить ее ближе к вечеру. Проводник, как и ожидалось, прибыл после наступления темноты, и она с огромным облегчением никем не замеченная проскользнула в темноте в переднюю часть его фургона. Она передала ему половину денег с обещанием, что остаток будет выплачен по ту сторону границы. В задней части машины она могла разглядеть только двух мужчин, жавшихся друг к другу на полу. Они представились как Леон Гуттман, польский еврей, эмигрировавший в Австралию перед войной, и англо-француз по имени Жан Алибер. Когда фургон выехал из Перпиньяна на горную дорогу, мужчины выразили Вирджинии благодарность за то, что она за них заплатила. Находясь в вечном поиске хороших агентов, американка начала задаваться вопросом, сможет ли она использовать их в будущей миссии. Даже сейчас она была полна уверенности, что миссия у нее еще обязательно будет[234].

В то же время на вокзал Лион-Перраш прибыл еще один поезд, битком набитый немецкими военными. Танки и грузовики с огромным количеством людей, оружия и боеприпасов не отставали. По улицам города неслись ряды черных «Ситроенов» гестапо. Немецкие офицеры оттесняли пешеходов с тротуаров. Над общественными зданиями поднимали свастики, а часы переводили на немецкое время. Некоторые магазины начали делать упор на свою «арийскую» репутацию, чтобы привлечь клиентов из вермахта; книжный магазин на станции теперь продавал только нацистские трактаты или вишистские брошюры, в том числе антибританские разглагольствования французского морского офицера. Тем временем остатки «бумажной армии» Алена, в мощную боевую силу которой он когда-то заставил поверить Бейкер-стрит, ничего не делали. Большинство из них «поддались панике», «струхнули» и побросали оставшееся у них оружие в реку. «При первых же признаках опасности блеф был разоблачен», – сообщалось позже в официальном отчете[235]. Свободной зоны больше не существовало, и у Франции больше не было ни армии, ни империи, ни даже флота – то, что от него осталось, вскоре было затоплено его собственными офицерами в Тулоне. В Виши правительственные отели Петэна были отданы под квартирование немецких солдат. За такое тотальное унижение Гитлер изымал из французской казны по пятьсот миллионов франков в день, а его головорезы захватывали ценные активы – от сельскохозяйственной техники до художественных полотен старых мастеров.

Близнецы прибыли в охваченный хаосом город, постепенно осознавая весь ужас происходящего. Они взяли с собой жандармов для операции в Кастре и оставили их на углу улицы Гарибальди, а сами направились к многоквартирному дому Вирджинии, чтобы получить от нее последние приказы. Когда Генри Ньютон вошел в коридор, у него возникло «необъяснимое ощущение, что что-то было не так»[236]. Он вбежал по лестнице на шестой этаж, но не увидел на входной двери сигнала о том, что все было чисто. Он решил, что в такой ситуации лучше не стучать. Спустившись обратно к выходу, он спросил у консьержки, которой, как он знал, можно было доверять, что случилось с Вирджинией. Женщина сказала ему, что та уехала в спешке, не успев закончить все свои проекты. Когда Близнецы вышли из здания, к ним подошел священник, назвавшийся кодовым именем Епископ. Они не хотели говорить и пытались на него надавить, но он настаивал, говоря, что ему «жаль», что Мари нет – ведь он работает на нее. При упоминании ее имени они остановились. Священник с сильным немецким акцентом рассказал, что у него есть «несколько человек, фотографирующих таблетницы на побережье», и заявил, что ему должны 75 000 франков, чтобы продолжать финансировать их. Так что не знают ли они, где находится Мари? Разговор был коротким, но и его было достаточно, чтобы Алеш понял, кто они такие[237].

Фургон Вирджинии свернул на извилистую дорогу, прежде чем сбросить скорость и перейти в крутой подъем по каменистой тропе. Они остановились у неосвещенного амбара недалеко от обнесенной стеной горной деревни Вильфранш-де-Конфлан в предгорьях Пиренеев к западу от Перпиньяна. Группе из трех человек было приказано переждать там несколько часов под шум журчащих рек по обеим сторонам возвышающегося над ними горного массива Канигу[238]. Пытаясь отдохнуть на соломе, Вирджиния не могла перестать думать о «ребятах», которых ей пришлось оставить в тюрьме. Она чувствовала, что «ее сердце разбито»[239] из-за того, что ей не удалось завершить операцию «Кастр»; но теплилась надежда, что все прошло по ее плану, особенно для Рейка. Как только она доберется до американского консульства в Барселоне, решила Вирджиния, она попытается все выяснить.

Чего она не знала, так это того, что Рейк уже был на свободе и в этот момент тоже искал ее в Лионе – и узнал только, что она уже уехала. Ему и двум его товарищам чрезвычайно повезло: они были переведены в лагерь для военнопленных, где просоюзнический комендант решил освободить их до того, как они попадут в руки нацистов, – даже снабдил их гражданской одеждой, шоколадом и сигаретами. Теперь Рейку предстояло одному следовать за Вирджинией в Испанию. Не слышала она и о том, что Олив, которого отпустили благодаря Вирджинии, в последний момент обратившейся к начальнику тюрьмы, скрывался в Лионе в парикмахерской мадам Жильбер на улице Республики. Она бы пришла в ярость, если бы узнала, что он продолжает обманывать себя и верить, что за его освобождением стояла мадемуазель Менье.

Утренний туман, как дым, висел над радужно-розовыми мраморными домами Вильфранша, когда Вирджиния с товарищами вышли с первыми лучами солнца, направляясь на юг по тропе, проложенной среди крутых снежных склонов бурной рекой Ротья. Сначала подъем был довольно плавным, дорога поднялась на пятьсот футов[240] за две мили, пока они двигались на юг к долине Корнелья-де-Конфлан, – там группа обогнула деревню, чтобы не привлекать внимания. Вирджиния несла свою тяжелую сумку на правом боку, пытаясь скрыть хромоту, но после еще нескольких часов движения по все более холмистой местности, а также по мере того, как снег становился все более тяжелым и все более скользким, боль в левой культе начала сказываться. И все же она не могла отстать; она была обязана держаться, потому что знала, что впереди оставались еще более трудный участок пути и еще пятьдесят миль[241]. Они продолжали подниматься, минуя горячие источники в Верне-ле-Бен, а затем долго и изнурительно взбирались к крошечному поселению Пи, которое словно вцепилось в белые склоны Канигу. Но даже это не шло ни в какое сравнение с мучениями следующих двенадцати миль. После месяцев полуголодного существования в условиях военного времени во Франции Вирджинии теперь предстояло подняться на пять тысяч футов[242] в тяжелейших зимних условиях. Каждый шаг сотрясал ее бедро, когда она тащила протез вверх по головокружительному склону, а вес сумки рвал плечо и врезался в замерзшую руку. С одной стороны зияла пропасть глубиной в несколько сотен футов, а с другой возвышалась отвесная скала, где практически не за что было ухватиться и где не было укрытия от свирепого горного шквалистого ветра. Снег местами достигал глубины трех ярдов[243], но у Вирджинии не было ни снегоступов, ни даже палки. Ее лицо болезненно кривилось от резкого ледяного ветра; воздух был разрежен, приходилось коротко и часто дышать в попытках насытить легкие кислородом; голова раскалывалась от напряжения, ее мутило; из культи, теперь представлявшую собой открытую язву, начала сочиться кровь. Но Вирджинии нельзя было отставать от мужчин. Шаг за шагом она двигалась все выше и выше. «Подъем бесконечен, – вспоминал Чак Йегер, первый человек, преодолевший звуковой барьер (он совершил аналогичный переход позже во время войны). – Это самая сволочная сволочь на свете»[244]. Действительно, здесь многие из тех, кто прошел до Вирджинии, не смогли справиться с обморожением, головокружением – или просто желанием умереть. Снова она повторяла про себя слова отца – она должна выжить, – но из всех тягот войны ничто не могло сравниться с «муками и страхом» этих бесконечных часов выживания. Теперь Катберт разваливался под ней, его заклепки медленно расшатывались, пока Вирджиния боролась за волю к победе.

Только когда они, наконец, достигли перевала Мантет на высоте шести тысяч футов, проводник позволил им отдохнуть в пастушьей хижине и съесть немного скудной пищи, которую они принесли с собой (вероятно, только кубики сахара и печенье). Путники прижимались друг к другу, чтобы согреться, но даже в такие моменты Вирджинии приходилось прятать протез ноги и пропитанный кровью носок. Быть может, именно тогда она отправила в Лондон свое легендарное сообщение – возможно, используя один из новых, более легких радиоприемников, спрятанных в ее сумке, или, же приемник, который был спрятан в хижине. Оно гласило: «Катберт начинает утомлять, но я справлюсь». Дежурный офицер, принявший ее сообщение на станции в большом загородном доме недалеко от Севенокса в графстве Кент, понятия не имел, что она имела в виду, и ответил Вирджинии: «Если Катберт утомляет – устраните его».

Следующий день, пятница, 13-е, снова начался очень рано. Дорога стала еще круче, а горы вздымались, казалось, непреодолимой преградой между путниками и Испанией. Поднимаясь друг за другом все выше и выше почти на 8000 футов, люди наконец достигли вершины перевала возле скалистого конуса Пика-де-ла-Донья в полдень второго дня. Отсюда они с изумлением смотрели на Испанию, раскинувшуюся внизу и обещавшую соблазнительную перспективу свободы. До сих пор путники не встретили никого, кроме нескольких диких животных, и теперь, когда проводник забрал оставшиеся деньги у Вирджинии и повернул назад, они должны были остаться совсем одни. Но времени на отдых не было: им предстояло пройти еще двадцать миль[245], и ходили слухи о волках и медведях, охотившихся на беглецов на этом участке. Больше не будет ни привалов во второй половине дня, ни долгой, горькой ночи, которая следовала за ними. Они брели по длинной извилистой тропе мимо первой испанской горной деревни Сеткасес, продуваемого всеми ветрами местечка, где температура зимой регулярно опускается до минус двадцати градусов, вниз по крутому течению реки Тарн к Кампродону и, наконец, к Сан-Хуан-де-лас-Абадесас в долине. Их конечности наливались свинцом, но мысль о том, чтобы сесть на утренний поезд в Барселону и за пару часов, как раз к обеду, добраться до консульства, заставляла их двигаться дальше. Вирджиния убеждала товарищей терпеть боль, хотя найти силы даже для разговора было нелегко. Просто поднять головы, чтобы посмотреть на огни вдалеке, огни, которые сигнализировали об окончании их испытаний, было для них почти непосильной задачей. Она старалась идти так, чтобы Катберт смог продержаться до самого конца. Но спуск вниз был еще более скользким, и удержать равновесие было почти невозможно – из-за недостаточной гибкости искусственной лодыжки Вирджинии приходилось слишком сильно наклоняться вперед. Час за часом она боялась потерять контроль и упасть в бездну.

Преодолеть перевал было поразительным достижением для Вирджинии – или, говоря словами официального отчета, написанного в конце войны, «само по себе было рекордом»[246]. Каким-то образом трио продолжало идти; они добрались до Сан-Хуана до рассвета и направились на станцию, чтобы успеть на утренний поезд в 5:45. Оказавшись в поезде, они знали бы, что находятся в безопасности, так как полицейских проверок в этот час почти не было. Поэтому нужно было просто убить немного времени, стараясь согреться и не попасться никому на глаза.

Было еще темно, когда на платформу вышел ощетинившийся автоматами патруль гражданской гвардии. Сотрудники внушающей ужас военизированной полиции тщательно обыскали станцию и без особого труда нашли Вирджинию и ее спутников в состоянии полного физического истощения. Едва способные говорить, двое мужчин пробормотали что-то извиняющееся, но Вирджиния, более уверенно говорящая по-испански, объяснила, что она американка и просто гуляла по горам. Гражданская гвардия посмотрела на грязную одежду путников и сочла их очень подозрительными. Их немедленно арестовали как «беженцев без документов и без средств к существованию»[247] и затолкали в патрульную машину, чтобы отвезти в полицейский участок, а затем в тюрьму в Фигерасе. Оттуда Гуттмана и Алиберта перевели в печально известный концлагерь Миранда-дель-Эбро[248].

Вирджиния сбежала из Франции и смогла уйти от гестапо и абвера; она преодолела перевал высотой 8000 футов по снегу и ветру; она помогла бесчисленному количеству людей сбежать из-под стражи; и она была всего в часе от того, чтобы сесть на поезд, который отвезет ее в безопасное место, к теплой ванне и горячему обеду. Теперь она была за решеткой. Какая судьба ждала само пламя Сопротивления?

Глава восьмая

Самый разыскиваемый агент

Перед рассветом в пятницу 13 ноября доктора Руссе разбудил сильный стук в двери его кабинета на площади Понсе-Антонен. Пока Вирджиния миновала последние горные пики на пути в Испанию, офицеры гестапо и СС ворвались в его помещение и арестовали доктора прямо в пижаме по обвинению в шпионаже и терроризме. Благодаря перехваченным сообщениям Вирджинии и жестоким допросам гестапо сумело проникнуть в самый центр секретных операций союзников всего через сорок восемь часов после того, как взяло под полный контроль некогда свободную зону. Они знали кодовое имя Вирджинии, расположение ее штаб-квартиры, имена и адреса многих участников ее сетей. Они не знали только, где была она сама.

Пепена в наручниках уволокли в привычный черный «Ситроен», где охранники гестапо сели на него сверху, чтобы он не мог сбежать. Задыхаясь, он судорожно хватал воздух. В течение следующих дней и недель доктора подвергали варварским пыткам, сломав его тело, но не сломив дерзкий дух. «Где Хромая дама? – кричали они. Где Мари Монен?» Дни и ночи проходили в тумане агонии и истощения, но Пепен отказывался выдать информацию, признавая, что знает Вирджинию, но настаивая на том, что он всего лишь ее врач и понятия не имеет, кто она на самом деле и куда пропала. Горькая ирония заключалась в том, что в день его ареста, когда союзники заняли стратегический плацдарм в Северной Африке, Лондон разослал своим агентам новые приказы. Годы планирования наконец закончились, и можно было начинать подготовку к будущей высадке в Европе. Новой задачей было вызвать «максимальное разрушение» и «атаковать все запланированные цели», «используя любые доступные средства!»[249]. Это был день, которого они давно ждали, но ни Вирджиния, ни Руссе не могли его увидеть.

Пепена доставили в печально известную крепость-тюрьму во Френе на окраине Парижа, где подвергли дальнейшей «обработке» и где он содержался в секретной одиночной камере № 282 в течение двенадцати месяцев. Весь 1943 год в одиночестве доктор ждал решения, будет ли он депортирован в нацистский лагерь смерти или казнен на родине во Франции. Возможно, он цеплялся за исчезающую надежду, что Вирджиния каким-то образом сможет спасти своего самого преданного помощника. Но никто не знал, где он, а Вирджиния уехала и уже не могла вернуться. Не осталось никого, кто обладал бы необходимой смелостью или умениями, чтобы совершить такой подвиг.

Вернувшись в Лион, Алеш удвоил усилия в попытках заполучить Мари и вознаграждение от абвера, которое было обещано за ее поимку. На следующий день после ареста Руссе Алеш направился в его хирургический кабинет: дверь открыла экономка доктора Эжени. Она уже видела раньше, что священник общался с ее начальником, и сочла нужным сообщить ему, что доктора арестовали. Разгневанный тем, что гестапо напало на еще одну его законную добычу без его участия, Алеш потребовал выдать местонахождение «англичанки», чтобы потом записать ее задержание на свой счет. Эжени, которая ничего не знала о тайной жизни своего хозяина и многочисленных личинах простой пациентки по имени Мари Монен, ответила, что она исчезла. Кипя от ярости, аббат приказал ей сообщить ему информацию о ближайших друзьях Мари, настаивая на том, что ему жизненно необходимо связаться с ней. К несчастью, взволнованная Эжени передала ему имена и адреса Жермен Герен и Жулианов, контактов Вирджинии в Ле-Пюи.

Алеш быстро перешел к разработке Жермен. После отъезда Вирджинии и ареста Руссе ей пришлось стать центром лионской операции УСО, но, несомненно, она все же была удивлена настойчивому вниманию любимого священника Вирджинии. Руссе всегда называл Жермен «одним из наших лучших агентов»[250], но она была слишком рада возможности разделить с кем-то бремя руководства после потери обоих руководителей. В конце концов, аббат неистово восхвалял Вирджинию и был очень хорошо осведомлен о ее работе. Он чувствовал, что именно нужно сказать, чтобы убедить Жермен, что он на ее стороне, одновременно играя на ее страхах – что она недостаточно квалифицирована для роли, в которой теперь неожиданно оказалась. Очень скоро она стала доверять ему и зависеть от него и познакомила с одним из своих любимых поклонников, Эженом Жене, промышленником, который неоднократно помогал делу Сопротивления. Жермен обедала с ними обоими несколько раз в течение следующих недель в лучших подпольных ресторанах Лиона и даже привела Алеша в свою частную квартиру над публичным домом на улице Гарибальди. Именно сюда многие агенты, курьеры и всевозможные помощники, в том числе любимый «племянник» Вирджинии Марсель Леччиа (теперь опытный диверсант), приезжали к Жермен за инструкциями из Лондона или просто за дружеским общением после отъезда начальства. Одного за другим, из самых добрых побуждений, она знакомила их с Алешем, который, почти как член семьи, ждал на ее кухне, наблюдая за постоянным потоком посетителей. Таким образом с ужасающей легкостью ему стали известны все подробности операций Сопротивления, организованных Вирджинией. Когда в квартиру пришел Николас, ставший теперь старшим агентом в Лионе, Алеш даже осмелился потребовать больше денег, хотя его просьба о 275 000 франков была решительно отклонена Лондоном, чьи подозрения росли и множились[251]. Тем не менее, Николас проговорился, что Вирджиния в Испании – факт, который Алеш быстро передал в Париж полковнику Рейле, сообщившему, в свою очередь, коллегам из абвера к югу от границы, чтобы они ее высматривали. Тем временем Алеш продал гестапо имена и описания посетителей Жермен. Затем где-то в районе Рождества он быстро исчез.

Лион дорого заплатил за неповиновение, и теперь его угнетателей было не сдержать. Как вспоминал один заезжий агент УСО Джордж Миллар, «в воздухе витал дух ненависти, мести и борьбы»[252]. Не щадили никого: даже детей останавливали и обыскивали на улицах, а холодные ночи пронзали «визги шин, когда машины гестаповцев выворачивали из-за угла, чтобы арестовать очередную жертву»[253]. Грегуар, радист Вирджинии, едва избежавший захвата в квартире Маршанов у реки, был еще одной из таких жертв. Дозорный в его конспиративной квартире запаниковал, увидев машину гестапо, и сбежал, оставив Грегуара с передатчиком, – и того поймали с поличным.

В таких тяжелых условиях Жермен пыталась склеить воедино фрагменты сети Вирджинии и постоянно металась между агентами, надеясь оставаться на шаг впереди немцев. Уход находчивой и смелой Мари оставила зияющую пустоту – даже швейцарский консул в Лионе телеграфировал в Государственный департамент в Вашингтоне, что он «будет признателен за любую информацию… относительно ее местонахождения»[254]. Радист Эдвард Зефф также отчаянно искал Вирджинию. Он вернулся в Лион на встречу с ней 14 ноября после двухмесячного перерыва, который он брал, чтобы поправить здоровье. Ее исчезновение оставило его без денег, ему было некуда идти, хотя Николас и приютил его на некоторое время, пока гестапо снова не напало на его след. По правде говоря, любой, кто был как-то связан с Вирджинией, теперь находился в смертельной опасности, и во время одной безумной погони через трабули офицер гестапо буквально схватил Зеффа за ногу – но тому удалось вырваться, оставив ботинок в руке немца[255]. Полностью скомпрометированный, в феврале он ринулся в Испанию, но был предан проводником в обмен на бóльшую награду, предложенную ему за еврея, – такова была еще одна опасность этого метода бегства. Немедленно переданный в гестапо, в течение трех месяцев он подвергался пыткам водой; его избивали и допрашивали, пытаясь конкретизировать информацию о местонахождении Вирджинии, полученную от Алеша. Зефф ничего не выдал и в конце концов был депортирован в лагерь смерти Маутхаузен, где ему каким-то образом удалось избежать казни. Вирджиния тем временем оставалась самым разыскиваемым гестапо агентом. Они не собирались сдаваться, пока она не окажется в их руках. И многим приходилось за это расплачиваться.

Жермен осознавала растущую опасность и долго не задерживалась на одном месте, постоянно перемещаясь между конспиративными квартирами, где она продолжала укрывать активы УСО. Но никакие из этих мер предосторожности – ни ее связи, ни ум, ни невероятно красивая внешность – не могли ее сейчас защитить. Она стремилась обезопасить себя и своих коллег-агентов, но работая с Алешем, невольно навлекла на всех беду. 8 января в десять вечера Жермен вошла в комфортабельную квартиру на улице Буало, которую она когда-то сдавала в аренду Вирджинии и где теперь жили Альфред и Генри Ньютоны. Близнецы предупредили Жермен об Алеше, которого они невзлюбили с тех пор, как столкнулись с ним возле квартиры Вирджинии в ночь оккупации 11 ноября. Он показался им слишком нервным и слишком настойчивым, а его холодные жесткие глаза выдавали человека, который думает, что ему что-то должны. К своему ужасу, пару недель назад они снова увидели его в квартире Жермен, где он слушал их разговоры и узнал их позывные – Огюст и Артю. Они хотели устранить его на месте, но их планы были нарушены приходом других участников Сопротивления, и Алеш ухватился за возможность сбежать. Теперь он знал, что Близнецы тоже были тесно связаны с Вирджинией, и даже знал, где они жили.

Жермен, сохраняя обычное радостное настроение, передала Близнецам продукты и газеты. Она прикрыла свои темные кудрявые волосы яркой шляпкой, украшенной двумя райскими птицами, но на этот раз рядом не было дикого черного котенка, который обычно за ней следовал. Даже безупречный макияж не мог скрыть страх в ее глазах, и, когда она рассказывала новости об очередных арестах, ее прервал Генри Ньютон. Все трое затаили дыхание, прислушиваясь к тяжелым шагам, миновавшим их квартиру по внешней лестнице и остановившимся этажом выше. В дверь ударил приклад, и раздался голос: «Aufmachen! Polizei!». Другой немец закричал, что они ошиблись этажом. Гестапо, СС и полиция Виши толпой ринулись вниз по ступенькам. «Открывайте, или мы стреляем!» – кричали они, сапогами пиная дверь в квартиру Жермен.

Генри открыл кухонное окно и беззвучно спрыгнул на задний двор, а Альфред за руку подтащил Жермен. Он обхватил ее руками, чтобы передать своему брату, ожидавшему внизу, но она вырвалась. «В добрый путь, мальчики, – сказала она с нервной улыбкой. – Я с вами не пойду. Я француженка и смогу справиться с этими малышами». Она начала снимать пальто и шляпу, и братья поняли, что она готовится пожертвовать телом, чтобы дать им уйти. Для Жермен самым важным в жизни было то, что ее друзья с восхищением называли «пламенной любовью и стыдом за Францию»[256]. Она олицетворяла собой невероятное мужество, которого, ей казалось, не хватало многим ее соотечественникам. Братья умоляли ее бежать, пока была такая возможность, но ее лицо отражало стальную решимость. Одному из братьев на короткий миг даже пришла идея вырубить ее и отнести в безопасное место, пока она без сознания. Но на пути к свободе они должны будут преодолеть множество препятствий и, скорее всего, им придется отстреливаться. Так что в последние секунды, пока дверь еще не была выбита, они сделали то, о чем она просила. В последний раз, когда Альфред видел Жермен, она раздевалась до нижнего белья и сонно кричала: «Эй! Кто здесь? Что вам нужно посреди ночи?»[257] Гордая и величавая, она накинула халат и открыла дверь.

Два дня спустя Ньютоны вернулись на улицу Буало, переодевшись инженерами-газовиками, чтобы, как они выразились, «навестить гестапо». Хотя свет еще горел, немцы и Жермен уже ушли. В потрясенном молчании они оглядели пустую квартиру, перевернутую вверх дном. Стулья, столы и разбитые лампы были разбросаны по полу, а обои свисали клочьями. Будильник, серебряная зажигалка, сигареты и вся еда в кладовой были изъяты. Больше всего пугали пятна крови на ковре. Братья достали кое-какие спрятанные бумаги из-под коврика на кухне и скрылись.

Через пару ночей после ареста Жермен Алеш снова появился в Лионе и навестил Жене, обезумевшего от известия. Притворившись, что ничего не знает о произошедшем, аббат сообщил, что у него есть связи в гестапо, утверждая, что они могли бы добиться освобождения Жермен, если бы ему дали достаточно денег для подкупа. Чрезвычайно благодарный, Жене предложил ему десятки тысяч франков из собственного кармана и признался Алешу, что у Жермен в квартире есть еще много миллионов золотыми монетами. Не мог ли священник позаботиться о том, чтобы их поместили в безопасное место? Также не мог бы он передать какие-нибудь посылки с едой для Жермен в ее тюремную камеру?

Возможно, именно в тот вечер Алеш начал грабить имущество Жермен, одновременно наслаждаясь продуктами с черного рынка, предназначенными для передачи ей в тюрьму. Под предлогом перевозки ее вещей в безопасное место он загрузил сундуки доверху золотыми монетами, мехами, модной одеждой и драгоценностями, а также сорвал ценные гобелены (которые позже продал за целое состояние парижскому дилеру). Даже светильники и фурнитура были содраны до голой штукатурки[258]. Сам Жене, конечно же, был арестован через несколько дней и также отправлен во Френ, где его, с туго скованными наручниками руками и измазанными кровью запястьями увидел другой участник Сопротивления. Вскоре после этого его депортировали в лагерь смерти в Бухенвальде вместе со 150 другими заключенными и затолкали в грузовик для перевозки скота, где он умер от удушья.

Конечно, Алеш ничего не сделал для Жермен, несмотря на рассказы ее друзьям о том, что он неустанно трудится ради ее свободы, одновременно вытягивая из них деньги. Да, он действительно посетил ее во Френе, но только для того, чтобы получить больше информации о Вирджинии и других участниках Сопротивления. Эта информация, как он утверждал, была необходима для организации освобождения Жермен и их защиты. Трагедия заключалась в том, что, хотя Жермен и отказывалась что-либо рассказывать своим следователям, Алеш обманом заставил ее выдать ему имена некоторых из тех, за спасение которых она боролась больше всего. Когда она перестала быть полезной, Жермен отправили в грузовике для перевозки скота с Восточного вокзала в Париже в концлагерь для женщин в Равенсбрюке к северу от Берлина, где ей полностью обрили, включая лобковые волосы. Ей дали арестантский номер 39280 и лагерную форму, состоящую из грубого хлопчатобумажного платья в бело-голубую полоску и деревянных ботинок. Позже, когда в лагерях стали убивать больше людей, ее отправили во вспомогательный лагерь, удобно расположенный прямо рядом с газовыми камерами.

В отсутствие Вирджинии жажда расправы над ее помощниками только усиливалась. Курьеры, радисты, владельцы конспиративных квартир, ее всевозможные контакты – всех задерживали, избивали и депортировали. 28 февраля настала очередь радиста Андре Курвуазье, который помогал в операции в Мозаке и многих других. К счастью, он едва успел спрятать свой передатчик. Его доставили в камеру пыток штаб-квартиры гестапо в отеле «Терминус». Полусумасшедший Клаус Барби пришел к нему в брюках и сапогах для верховой езды с тростью в руках, требуя информацию об «англичанке» и угрожая расстрелом. Курвуазье держался и молчал, пока в итоге его тоже не депортировали в Германию.

Петля затягивалась и вокруг Ньютонов, которые при любой возможности взрывали фургоны-детекторы (основной приоритет Лондона на тот момент). Зная, что их внешность была слишком известна, они попросили одного из дружественных парикмахеров УСО осветлить и завить им волосы, затемнить усы тушью и зачесать брови в обратную сторону. Затем они надели очки в роговой оправе и французские туфли на толстой подошве, которые визуально делали их выше, но оставляли мучительные волдыри на их широких британских ступнях.

Братьям не давало покоя самопожертвование Жермен, на которое она пошла ради них, поэтому Альфред, или Огюст, был рад услышать от ее преданного бойфренда, богатого и женатого мсье Дюбуа, что тот получил новости о своей любовнице от французского полицейского. Дюбуа предложил встретиться с Альфредом в подпольном ресторане, и теперь, когда тот чувствовал себя более уверенно в своей новой маскировке, он неохотно согласился. По прибытии он заметил Дюбуа у бара и подошел к нему неузнанным. Ободренный успехом нового образа, он привлек внимание Дюбуа – и сразу же был представлен еще одной ранее незамеченной фигуре в деловом костюме. К ужасу Альфреда, это был вездесущий Алеш, непривычно одетый в штатское. Аббат одурачил обычно проницательного Дюбуа, заставив его поверить в то, что он друг Мари, и смог проникнуть на их рандеву. Дюбуа выпалил: «Вы не узнаете нашего друга? Это же Огюст!» «Матерь Божья! – восхищенно ответил Алеш. – И правда. Вам удалось меня провести». Альфред похолодел от «слепой ярости», в ужасе от «глупости» Дюбуа и потянулся за кольтом, спрятанным в кармане, только чтобы обнаружить, что он – что было весьма необычно – его забыл. Алеш заметил движение, снисходительно ухмыльнулся, пробормотал какие-то оправдания насчет ждущей его очередной встречи и ушел. Альфред знал, что он пойдет прямиком к ближайшему телефону, чтобы оповестить руководство.

Вскоре после этого Альфред вышел из ресторана и почувствовал, что за ним следят. Свернув за угол, он заметил в темноте две фигуры. Ближе всего к нему был пестро одетый юноша, один из работающих на гестапо презираемых французских марионеток. Другой был в уже знакомом двубортном плаще из габердина и фетровой шляпе, низко надвинутой на лицо, – по его следу шел сам Алеш. Альфред исчез в трабулях, полагая, что ускользнул от хвоста. Затем он снова услышал стук шагов позади себя. Он опять ускорился, радуясь, что надел на подошвы приглушающие резиновые накладки, как его учили на тренировках в УСО. Альфред свернул за угол и шагнул обратно в темный дверной проем, в котором пахло кошками и где он с трудом мог разобрать прерывистый звук радиопомех, доносившийся из дома, – видимо, какой-то участник Сопротивления пытался слушать запрещенную радиостанцию «Би-би-си». В кромешной тьме шаги слышались все ближе и ближе, то замедляясь, то прекращаясь, но потом неизменно возобновляясь. Внезапно в тумане возникла какая-то фигура, и Альфред резко прижался спиной к двери. Затем, когда мужчина поравнялся с ним, он со всей силой набросился на него. Наконец, это был его шанс остановить предательства, аресты, пытки; пришло время отомстить за то, что из-за ненавистного рейха он потерял свою семью и, насколько он знал, теперь и Жермен, Вирджинию и Руссе. Когда-то он был верным семьянином, который больше всего в жизни любил выращивать цветы и дарить их своей жене и матери. Но ужасы войны и невыразимые личные потери навсегда его изменили.

Пылая от гнева, он прыгнул на предателя, как дикий зверь, одной рукой зажав ему рот, а другой обхватив шею. Человек яростно боролся, издавая приглушенный булькающий звук, пока, наконец, его конечности не дрогнули в последний раз, и сопротивление не прекратилось. Когда Альфред бил головой свою жертву о стену, пока не появился «особый звук, как будто мокрая ткань хлопает на ветру», он слышал, как плачет ребенок. В конце концов он позволил телу, неподвижному и безжизненному, соскользнуть на землю. Шляпа мужчины скатилась в грязь, и Альфред почувствовал запах одеколона, от которого его вырвало. Затем, когда его глаза привыкли к темноте, пришло ужасающее осознание того, что его жертвой был не Алеш. Он убил не того человека.

В этот самый момент раздался оглушительный хруст взорвавшейся неподалеку бомбы, за которым последовал звон стекла. Через несколько секунд Альфред услышал повторяющийся свист из двух нот, становившийся все более неистовым. Юноша все звал и звал мужчину в габардиновом макинтоше, недоумевая, куда делся его спутник. Альфред поспешно растворился в трабулях и устремился прочь. Хлопки и взрывы были теперь обычным явлением, поскольку Сопротивление давало о себе знать, но через несколько минут на место прибудут немцы, и тогда тело найдут. Он не осмелился бежать, но после десяти минут быстрой ходьбы сорвал окровавленные перчатки и сбросил их через решетку в канализацию.

Позже Альфред присоединился к брату на конспиративной квартире над фабрикой на улице Доктер-Крестен, но однокомнатное помещение с голыми стенами казалось ему ловушкой. Находясь в состоянии сильного потрясения, оба Ньютона в течение следующих нескольких недель редко выходили на улицу, опасаясь, что их снова узнают. После одной такой попытки они бежали через полгорода, а гестапо преследовало их со стрельбой. Братьям повезло, и они смогли уйти. Наконец, в начале апреля курьер принес в их убежище новость о том, что на следующий день они должны покинуть Лион и отправиться в Испанию в конспиративное убежище в сельской местности. В тот вечер братья устроили небольшую вечеринку для своих французских товарищей, включая Альфонса и Мари-Фортюне Бессонов, которые рисковали всем, чтобы их приютить. Вино лилось рекой, когда в дверь позвонили. Никого больше не ждали. Но друзья не знали, что за курьером следили.

Кто-то из компании выглянул в окно как раз в тот момент, когда снаружи с визгом остановились грузовики гестапо, и пулеметы немецких солдат в стальных касках были уже направлены на дверь. Генри крикнул брату, чтобы тот спрыгнул вниз и, отстреливаясь, проложил им путь наружу. Но было слишком поздно, и в окружении до зубов вооруженных военных у них не было шансов. Первая группа гестаповцев уже бежала вверх по лестнице с криками: «Руки вверх, Огюст и Артю! На этот раз вам не уйти». Затем в комнату вошел главный охотник за Вирджинией, Клаус Барби, радостно выкрикивая: «Хайль Гитлер!».

Когда вскоре после этого они поднимались по лестнице внушающего ужас отеля «Терминус», оба брата знали, что их ждет. Через некоторое время Альфред кинулся к окну третьего этажа и выбросился наружу. Если ему удастся убежать, он вернется, чтобы спасти брата; если умрет, – по крайней мере, ничего не выдаст. Каким-то образом он всего лишь сломал плечо и пальцы, но был немедленно пойман. Его бросили в камеру, а в другой комнате Барби и его головорезы до потери сознания избили его младшего брата Генри. Они стояли вокруг него и часами напролет ударами перекидывали его друг другу, пока один глаз Генри не выпал из глазницы. Барби бил их по ступням и ладоням, пока те не превратились в месиво, прикладывал электрические провода к ранам, наблюдал, как братья корчатся в агонии, и повышал силу тока. Позже они вспоминали его пронзительные, глубоко посаженные голубые «змеиные глаза» и тонкую, как лезвие ножа, улыбку, когда он снова, и снова, и снова спрашивал: «Вы знаете Мари?» Нет. «Вирджинию Холл?» Нет. «Вы знаете, что она опасная террористка?» Нет. Мясник из Лиона криком приказывал своим людям, чтобы те держали заключенных под ледяной водой, пока они не начнут задыхаться, а затем совал им в лицо несколько перехваченных сообщений Вирджинии. Теперь не могло быть никаких сомнений, что Барби известно ее настоящее имя, но он хотел знать, где она сейчас. Дважды он отправлял братьев на «ликвидацию» путем расстрела, когда они отказывались говорить, и каждый раз в одиннадцатом часу, по-видимому, передумывал.

За следующие нескольких дней было арестовано еще больше участников Сопротивления из команды Вирджинии: задержали всех, кого опознал Алеш. В Ле-Пюи 6 апреля 1943 года задержали Жулианов и подвергли их пыткам. Мадам Жулиан выбили передние зубы и сломали руку. Она не сказала гестапо ни слова. Через два месяца немцы отпустили ее, когда врач сказал, что жить ей осталось недолго. Тем не менее она поспешила в Париж, где, как она думала, содержался ее муж, и подкупила немецкого чиновника, чтобы тот уничтожил наиболее компрометирующие документы в деле супруга, – хотя он уже был депортирован в Австрию для рабского труда. Их немногочисленные друзья, все еще находившиеся на свободе, намеревались выследить Алеша (теперь многие подозревали, что он является главным источником всех последних бед) и казнить его. Но зная, что Вирджиния теперь вне его досягаемости, он навсегда исчез из Лиона. Не снимая рясы, он начал новую работу для абвера в Нормандии.

Уничтожение сетей УСО в Лионе и других областях считалось в Лондоне «непосредственной и серьезной угрозой» британской безопасности и привело к серьезной переоценке ценностей в Уайтхолле. Совершенно секретное расследование в апреле 1943 года обвинило во всем двойных агентов, а также «продвинутые» немецкие операции по радиообнаружению. Радисты были единственной тонкой ниточкой, связывающей Лондон с оккупированными странами, такими как Франция, и их радиопередатчики считались наиболее значимыми военными объектами. Операторы беспроводной связи были особенно уязвимы для захвата, и их командиры признавали, что продолжительность жизни радиста в полевых условиях становилась невыносимо короткой[259]. Их смелость в ведении передач в подобных обстоятельствах поддерживала целые сети – за это они слишком часто расплачивались жизнями.

Из полицейского участка в Сан-Хуан-де-лас-Абадесас Вирджинию доставили в грязную, кишащую блохами камеру в Фигерасе, битком набитую пестрой группой женщин. Несмотря на статус американского журналиста, Вирджиния прекрасно знала, что правительство Франко, скорее всего, согласится на просьбу немецких коллег взять ее под свою «опеку». Ее поимка гестапо или абвером была только вопросом времени. Хотя Вирджиния была слаба, утомлена и измучена кожной инфекцией на спине, она проводила долгие часы и бессонные ночи, пытаясь спланировать свое освобождение. Ситуация была бесперспективной даже для опытного организатора тюремных побегов: Вирджиния была заперта в военной крепости XVIII века с толстыми каменными стенами (до сих пор используемой для содержания диссидентов, таких как, например, две женщины – лидеры движения в поддержку независимости Каталонии в 2018 году). Более того, с Катбертом, в лохмотьях и после всех трудностей горной переправы ей было крайне тяжело двигаться. Однако через пару недель Вирджинии представился шанс, и она им воспользовалась.

У одной из ее сокамерниц – проститутки из Барселоны – подходил к концу срок. Вирджиния подружилась с ней и попросила переправить зашифрованное письмо в американское консульство, что та послушно и сделала сразу после выхода на свободу. В письме, адресованном «дорогому Нику», за внешне невинной болтовней о здоровье и друзьях Вирджинии скрывались секретные данные о ее местонахождении и требования принять срочные меры для ее освобождения. Она подписала письмо: «Всего вам доброго. Я скрестила пальцы и, как обычно, задираю подбородок и хвост над приборной панелью. В. Х.»[260]. После расшифровки американские дипломаты отреагировали быстро. Благодаря их согласованному взаимодействию с испанскими властями (вероятно, включавшему денежный выкуп) через неделю Вирджиния была освобождена условно-досрочно, так как ее собирались перевести в другую тюрьму (или maison de retraite (фр.: «дом престарелых»), как она шутливо ее называла)[261].

Наконец, укрывшись в консульстве Барселоны, Вирджиния приняла горячую ванну, выспалась в приятной чистой постели и убедилась, что ее мать, которая месяцами не слышала от нее новостей, знает о том, что она в безопасности. Позволив себе два дня на восстановление, вскоре она вновь вернулась к работе. Вирджиния телеграфировала в «Нью-Йорк пост», чтобы ей отправили 500 долларов (которые вскоре им возместит Бейкер-стрит), а также сделали визу и срочный паспорт для поездки в Англию. Дипломатической почтой она направила в УСО длинный отчет, в котором подробно рассказала об оставленных в Лионе людях и припасах, не зная, конечно, обо всех произошедших арестах. Она настаивала, чтобы Бейкер-стрит «сделала все возможное» для освобождения ее товарищей по пиренейским горам Гуттмана и Алиберта из лагеря в Миранда-дель-Эбро, заявив, что хочет работать с ними в будущем. Ее главная цель, твердо заявила она, состоит в том, чтобы вернуться в поле «как можно скорее», – если только Лондон поможет ей «немного изменить свою внешность»[262]. Она не была бы Вирджинией, если бы у нее уже не было плана.

На Бейкер-стрит были очень рады получить сообщение от Вирджинии. Они поздравили ее с освобождением, но, к ее ужасу, из-за административных заминок прошло больше месяца, прежде чем она добралась до Лиссабона, и только почти через два месяца она могла бы присоединиться к ним в Лондоне. Пока же она должна была залечь на дно. Однако в городе, который называли «змеиным гнездом шпионов», она никак не могла помешать начальникам службы безопасности Лиссабона сообщить абверу, что 19 января 1943 года она вылетела на британском «Клиппере» в Лондон. По прибытии на аэродром в Англии ее подобрали на блестящем лимузине «Хамбер», отвезли в Лондон и провели через арку ко входу в Орчард-Корт. Она поднялась на два лестничных пролета к квартире № 6, где дверь ей открыл Парк, восклицая: «О, какая радость!», – а затем в поле зрения появилась неуклюжая фигура Бакмастера, окутанная облаком дыма из его курительной трубки[263].

Он, Бодингтон и новый ключевой игрок Секции F, офицер разведки Вера Аткинс (которая по удивительному совпадению знала Вирджинию через их общего друга из Госдепартамента Элдриджа Дарброу), устроили ей восторженный прием. Выдающийся агент, она продержалась в полевых условиях дольше, чем кто-либо другой. Она избежала захвата немцами и безупречно поддерживала свое журналистское прикрытие. Она создала обширную сеть, спасла множество офицеров, предоставила первоклассные разведданные и гордо несла знамя УСО во всем этом хаосе. Почти в одиночку она заложила основы дисциплины и надежды на грядущие великолепные победы Сопротивления. Она даже пересекла Пиренеи по зимнему снегу на деревянной ноге. Несмотря ни на что, рискованная игра Секции F окупилась, и так родилась легенда (по крайней мере, в узких кругах УСО).

Однако Вирджиния чувствовала себя не слишком комфортно. Многие агенты, возвращаясь из страны, захваченной нацистами, находили атмосферу Англии странным образом расслабленной, даже несмотря на то, что всего за два дня до прибытия Вирджинии в результате очередного мощного воздушного налета на Лондон целые улицы оказались в руинах. Черчилль и Рузвельт незадолго до этого встретились в Касабланке, чтобы обсудить военные планы, и выступили с заявлением, что не примут от немцев ничего, кроме безоговорочной капитуляции. Тем не менее, после лихорадочной ежедневной борьбы за выживание во Франции возвращение Вирджинии на базу было почти неизбежно разочаровывающим. Конечно, у нее, наконец, появилось время, чтобы как следует физически восстановиться и отвезти Катберта в специализированное протезное отделение Госпиталя Королевы Марии в Рохэмптоне для починки и переустановки заклепок. Ее друг, обожженный пилот Уильям Симпсон, сопровождал ее в этой поездке: ему устанавливали искусственную руку, и, пока они разговаривали, он восхищался успехами Вирджинии. «Хоть убей, я не могу понять, как это ей это удалось», – восклицал он о ее побеге через Пиренеи. Тем не менее, она была «образцом здоровья и излучала хорошее настроение»[264].

Вирджинию тщательно допросили, и она смогла высказать свои мысли о хороших агентах (Руссе) и плохих (Ален и Карт), а также о постоянной и опасной нехватке радистов и радиопередатчиков. Ее также не раз допрашивали об Алеше, поскольку Лондон (с опозданием) собирал доказательства того, что он мог быть одним из самых опасных двойных агентов войны. Однако ее мысли на свободе занимали не собственные успехи, а судьба друзей. По мере того, как в течение нескольких следующих недель на Бейкер-стрит приходили новости об одном аресте за другим, Вирджинию начинали одолевать мучительные сомнения. Была ли она виновата в поимке товарищей, сначала завербовав их, а затем предоставив аббату доступ к ее сети? Должна ли она была оставить их на произвол судьбы, когда воспользовалась шансом сбежать? Даже в самые мрачные моменты жизни Вирджиния не могла представить, что многие из тех, кто помог ей выжить, сами будут преданы. Как бы опасно это ни было, теперь она знала, что должна вернуться. Она была обязана продолжать борьбу ради них.

Несмотря на жестокость немецкой оккупации французского юга, многие лондонцы приветствовали такое развитие ситуации. Оно истощало ресурсы нацистов и определенным образом способствовало вербовке новых сил в движение Сопротивления. Вражеские танки, грузовики и солдаты на улицах по всей Франции больше не давали жителям обманывать себя, как это было раньше в прежней свободной зоне, будто война не касалась их непосредственно. Теперь затронуты были все сферы жизни. Если кого-то ловили укрывающим агентов союзников, вся семья могла быть без промедления расстреляна, независимо от того, были ли они пособниками. Иногда агент, прячущийся в многоквартирном доме, навлекал страшную беду на всех ни о чем не подозревающих жителей. Уинстон Черчилль видел в подобных зверствах нацистов непосредственную помощь военным действиям союзников: «Кровь мучеников, – говорил он на заседании комитета по вопросам обороны кабинета министров, – была семенем церкви»[265][266].

Истинное лицо режима Виши теперь открылось даже тем, кто раньше поддерживал Петэна. Он больше не считался спасителем нации. Отношение к нему еще больше охладело, когда французская полиция стала потворствовать слишком явной «общественной чистке», депортируя до 10 000 евреев в неделю, включая детей, женщин и стариков. Хищная Французская милиция – вишистская версия гестапо, созданная в январе 1943 года, – еще больше способствовала росту инакомыслия. У этой организации было достаточно понимания ситуации для проникновения в тыл противника, репрессий и пыток соотечественников. Ее начальником был французский член войск СС, и сотрудники (в основном гангстеры местного розлива или богатые молодые бескомпромиссные роялисты) важно разгуливали в черных рубашках, размахивая своим недавно приобретенным оружием; их преступное варварство вызывало отвращение даже у некоторых немцев. Что удивительно – каждым шестым членом милиции была женщина[267].

В начале 1943 года французская молодежь, выступающая на стороне союзников, начала демонстрировать свои убеждения, показательно читая «На Западном фронте без перемен» (немецкий роман, пацифистские идеи которого представляли угрозу нацизму) или держа в руках две удочки (по-французски – deux gaules, что созвучно фамилии де Голля)[268]. Эти скромные жесты обернулись массовым гражданским протестом в марте 1943 года, когда ситуативный захват французов в качестве рабов для немецкой военной промышленности (как, например, рейд, которого Вирджинии и Оливу чудом удалось избежать в Марселе) превратился в управляемую Францией систематическую депортацию молодых мужчин, а иногда и женщин. Нацисты требовали 1,5 миллиона французских рабочих взамен своих, погибших, взятых в плен или раненых в боях. Теперь опасности подвергались уже не иностранцы или незнакомцы, а чей-то сын, брат, муж или отец в возрасте от девятнадцати до тридцати двух лет, вынужденные ехать в Германию. Единственным вариантом избежать Service du Travail Obligatoire (фр.: «принудительные работы»), или STO, было спрятаться. Молодые люди, столкнувшиеся с депортацией на юге, исчезали в маки (корсиканский термин, обозначающий густой и низкорослый подлесок в горах, распространенный в этой местности). В течение месяца после введения принудительных работ фраза «уйти в маки» стала общепринятым выражением на большей части территории Франции: она значила уже не просто бегство в дикую местность, а принадлежность к одной из групп людей, скрывающихся от закона и формирующих группы сопротивления. Таким образом самые примерные французы становились правонарушителями. Десятки тысяч тайно собирались в горных хижинах и пещерах, лесах и на отдаленных плоскогорьях, готовясь ко дню, когда смогут сразиться с захватчиками. Франция, наконец, поднимала голову. Национальное самосознание начало расти. С особым упоением в «Марсельезе» пели строчку: «Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons!» («К оружию, граждане, стройтесь в батальоны!»).

В течение следующих нескольких месяцев между маки и немцами с их сторонниками из полиции Виши периодически вспыхивали бои на юго-востоке Франции и в Центральном горном массиве. Хотя партизанам не хватало лидера и у них не было необходимых подготовки, денег, оружия, боеприпасов и даже стратегии или еды, их воодушевляли успехи союзников в других регионах. Конца войны все еще не было видно, но в долгосрочной перспективе немцы больше не считались непобедимыми. Красная армия уничтожила вермахт под Сталинградом в феврале 1943 года после пятимесячной осады, а к концу августа после победы в Курской битве Советы вытеснили немцев с русской земли. В мае союзники начали претендовать на Ближний Восток вслед за Северной Африкой. Это привело к ключевому шагу в продвижении в Европе, когда в июле союзники высадились на Сицилии, – вскоре после этого Муссолини был изгнан. Таким образом, когда началось наращивание союзных войск в Британии в рамках подготовки к долгожданному вторжению во Францию, Гитлер уже сражался на нескольких фронтах. Тут и там слухи лихорадочно предполагали, что вторжение может произойти уже осенью.

И все же Франция была теперь гораздо более опасным местом, чем в первые годы войны. Когда-то представлявшийся всемогущим, рейх оказался под угрозой и потому занял оборону. Режим организованного террора Барби продолжал сокрушать остатки Сопротивления в Лионе, и участникам движения приходилось тяжело. В январе три французские подпольные организации объединились, чтобы создать Тайную армию[269], но шесть месяцев спустя их лидер-вдохновитель Жан Мулен был задержан в Лионе и две недели подвергался пыткам со стороны Барби, которые привели к смерти макизара. Мулен так и не выдал своих секретов, но вскоре после этого гестапо совершенно независимо арестовало Фрэнсиса Саттилла, главу крупнейшей сети УСО, что привело к еще тысяче арестов и захвату складов с оружием по всей северной и центральной Франции. Роковое пренебрежение Саттилла правилами   безопасности – его заметили демонстрирующим свои навыки обращения с оружием в парижском ночном клубе – также привело к тому, что в распоряжении немцев оказались еще два радиопередатчика УСО. Несмотря на предупреждения о том, что вся сеть «Проспер» ликвидирована и ни одним из ее элементов нельзя пользоваться, Бейкер-стрит отказывалась верить, что один из передатчиков находится под контролем Германии. Через несколько дней она начала отправлять сообщения, пренебрегая критическими проверками безопасности. В конце концов Бакмастер понял, что произошло, но продолжал передавать приказы и даже доставлять в этот район новых агентов и оружие. Эта очевидная небрежность заставила некоторых обвинять Бейкер-стрит в смертельно опасной беспечности.

Вероятнее всего, Лондон решил, что жертвы были ценой, которую можно и нужно заплатить во имя великой цели. Как отметил в служебной записке закаленный в боях ветеран Первой мировой войны бригадир Колин Габбинс (сменивший сэра Чарльза Хамбро на посту начальника УСО): «Стратегически Франция, безусловно, является самой важной страной на западном фронте. Поэтому я думаю, что УСО должно рассматривать этот театр военных действий как место, где тяжелые потери неизбежны. Но это принесет самые высокие дивиденды»[270]. В результате в район вокруг Парижа и к югу от него было отправлено еще больше агентов, которые через несколько дней после прибытия оказались под стражей нацистов. Некоторые из них были женщинами, которых срочно призвали, чтобы восполнить нехватку сотрудников, оставшуюся после безжалостных облав на операторов связи. Нур Инайят Хан (знатная мусульманка индийского происхождения) была отправлена в уже скомпрометированную сеть, даже несмотря на то, что инструкторы из УСО сочли ее неподходящей по темпераменту для подпольной работы. Во время обучения она не смогла выдержать тренировки, имитирующей допрос в гестапо, но, отчаянно нуждаясь в радистах, Бакмастер отмахнулся от предупреждений о ее уязвимости, заявив, что это все «чушь». Она, как и несколько других агентов, была задержана и расстреляна в нацистском лагере смерти. Нур до последнего держалась с мужеством.

Несмотря на кровопролитие, Сопротивление проявляло поразительную стойкость. Благодаря длительной работе Вирджинии, ее организационным талантам и навыкам вербовки, Секция F укоренилась по всей Франции, а сети, которые она поддерживала, были слишком широко распространены и многочисленны, чтобы просто исчезнуть. Бейкер-стрит тоже, наконец, прислушалась к предупреждениям Вирджинии о выборе агентов и, откровенно говоря, пообтесала часть наивности. Теперь они проверяли пригодность новобранцев-мужчин, во время обучения представляя их профессиональным соблазнительницам и оценивая реакцию. Новый комитет по оценке, состоящий из психологов, стремился отсеять кандидатов с неконтролируемым эго, которое так ценилось в ранние дни работы Управления. Профессионализм Вирджинии в мире любителей показал всем, что можно сделать и как именно это сделать. Ее наследие продолжало жить.

В конце 1943 года оставшиеся сети УСО проводили во Франции по-настоящему «взрывную» диверсионную кампанию. Раз за разом заводы, самолеты, железнодорожные туннели, шлюзовые ворота, опоры линий электропередач и локомотивы осколками взлетали в небеса. Это означало начало партизанской войны, которую Вирджиния тщательно спланировала и которую во многом сделала возможной. «Наши организации на местах стали [теперь наконец] достаточно жизнеспособными, чтобы дать о себе знать», – так это с восторгом видели на Бейкер-стрит[271]. «Впервые, – заключил официальный историк М. Р. Д. Фут, – УСО могло заявить, что оно произвело впечатление на высшее командование противника во Франции, для чего оно и было создано»[272]. 24 апреля лорд Селборн сообщил руководству штабов, что «волна сопротивления во Франции неуклонно нарастает. Саботаж широко распространен и в значительной степени находится под контролем УСО; нет никаких сомнений в том, что это <…> помогает сплотить людей против врага <…> [и] при условии, что будет обеспечено достаточное количество припасов, регулярным военным операциям может быть оказана очень эффективная поддержка»[273]. Сидя за своим столом в Лондоне, Вирджиния могла лишь наблюдать за происходящим с растущим сожалением по поводу того, что она больше не стояла во главе этих операций.

17 мая 1943 года воздушное судно приземлилось на продуваемом всеми ветрами аэродроме недалеко от Мадрида. Вирджиния возвращалась под новым прикрытием в роли иностранного корреспондента «Чикаго таймс». Эта работа была своего рода подачкой в попытке смягчить ее растущее разочарование из-за того, что она не была в центре событий. Эта роль защищала ее от угрозы преследования во Франции и при этом избавляла от ненавистной офисной работы, которой она занималась последние несколько месяцев в Лондоне. Вирджинии было приказано посвятить пару месяцев журналистике, чтобы доказать свою добросовестность, прежде чем приступить к настоящей задаче, которая заключалась в организации испанских убежищ и путей отхода для беженцев из французского Сопротивления. Несмотря на то, что Вирджиния говорила по-испански, это была необычная миссия, возможно, придуманная за неимением другого очевидного решения. Мадрид, по словам британского посла (бывшего министра иностранных дел и некогда лидера политики умиротворения) сэра Сэмюэля Хора, «кишмя кишел немецкими агентами»[274]. Работа в городе сделают лицо и имя Вирджинии еще более известными врагу, а местный абвер (которому Франко разрешил действовать в Испании) на тот момент уже ее разыскивал. Тем не менее, ей было приказано не посещать испанского руководителя УСО (известного среди своих как H/X) в британском посольстве: посол сэр Сэмюэл Хоар считал агентов УСО «приносящими больше проблем, чем пользы»[275]. Вместо этого Вирджиния должна была дождаться заранее оговоренной встречи в удобном для H/X месте на одной из коктейльных вечеринок, которые она должна была посетить в удушающей мадридской жаре. Вместо того чтобы позволить ей полагаться на свой ум и самой вести дела, как она делала во Франции, Вирджинии сказали, что она должна спрашивать разрешения на каждый шаг. Она также должна быть «готова» взяться за любую задачу, какой бы мелкой она ни была, включая неквалифицированную, но рискованную и трудоемкую работу курьера, связывающего Бильбао с Мадридом (роль, которую во Франции она уже давно передала другим). Невероятно, но несмотря на все успехи Вирджинии в эвакуации пилотов, агентов, участников Сопротивления и беженцев из Франции, Н/Х счел ее неспособной самостоятельно разработать линию побега в Испании и годящейся лишь для вспомогательной роли. Возможно, он чувствовал угрозу с ее стороны или просто не верил сообщениям о ее подвигах в полевых условиях. Как бы то ни было, H/X настолько пренебрежительно относился к талантам Вирджинии, что считал, что «больше всего пользы» она принесет, если сосредоточится на «увеселительных мероприятиях»[276], вроде чаепитий. Что еще важнее, DFV (ее новое кодовое имя) следовало жестко контролировать. «Вы увидите… что мы сделали все возможное, чтобы связать руки DFV, так чтобы она ни при каких условиях не могла выполнить какой-либо работы без вашего предварительного ведома и одобрения», – хвастался DF, ее непосредственный руководитель, в отчете для H/X. «Не думаю, что у вас возникнут неприятности с мисс Холл», – говорил он.

Произошло также не менее оскорбительное выяснение отношений на почве денег. Новое начальство Вирджинии получало ее зарплату в долларах, чтобы поддерживать ее прикрытие в качестве сотрудника «Чикаго Таймс»; однако оно намеренно стремилось урезать ее доходы, заставляя обменивать большую часть этих денег на песеты по невыгодному курсу на черном рынке. DF счел скромные 250 долларов, выделенные Вирджинии на месяц, «непропорционально большой суммой для любых услуг», которые она была «способна оказать»[277].

Все это стало жестоким разочарованием. Дело было не в деньгах; Вирджиния знала, что этот скандал свидетельствует о том, что работодатели снова недооценили ее. Еще хуже было чувство отверженности. Конечно, Вирджиния хотела быть в шестистах милях оттуда, на юге Франции, в центре реальных событий. Но в этом ей было категорически отказано высшим руководством УСО. Она была скомпрометирована, поэтому ее возвращение не обсуждалось, и точка. Даже просьба Вирджинии выучиться на радиста была отклонена. Ей сообщили, что в Испании нет необходимости в операторах беспроводной связи. Ей также не следовало заключать союзы со своими соотечественниками в Мадриде; такое общение с американцами (которое буквально спасло жизнь в Лионе) ее новый начальник, любящий правила и их исполнение, счел нежелательным. Все это было особенно досадным теперь, когда Америка наконец-то вступила в разведывательную войну. Первый десантированный во Францию американский агент Э. Ф. Флёге прибыл 13 июня, чтобы организовать саботаж вокруг Ле-Мана.

В этих обстоятельствах, пожалуй, слабым утешением стали июльские новости о том, что Вирджиния была удостоена звания кавалера ордена Британской империи (MBE). Это титул ниже рангом, чем CBE (командор ордена Британской империи), в котором ей было отказано в прошлом году. Бейкер-стрит прислала ей «самые искренние поздравления» с «заслуженной наградой», хотя, поскольку она все еще работала на местности, публичных объявлений или празднований можно было не ждать.

Вирджиния, как всегда, справиться с трудностями – а возможно, и вернувшейся в последние годы депрессией, – полностью погрузившись в работу. Теперь, когда наступило лето, через Пиренеи шел постоянный поток беглецов. Она предупреждала Лондон о прибытии новой партии сообщениями вроде «La chienne de Florence a reçu je dis reçu cinq chiots dont un est une petite chienne» («У собаки Флоренс было пять щенков, повторяю, пять щенков, из которых одна девочка» – это означало, что через горы перешли еще пять человек, из которых одна была женщина). Затем Вирджиния предоставляла им испанские конспиративные квартиры и документы, которые должны были помочь беглецам вернуться в Великобританию либо через Гибралтар, контролируемый британцами, либо через Португалию. Но, поскольку это был уже хорошо отлаженный способ, работу едва ли можно было назвать утомительной.

Однако она была рада возможности помочь своим «племянникам» – Марселю Леччиа и Элизе Аллару, которые были так храбры в Лиможе и значительно помогли делу. Они прибыли в Мадрид истощенными после восьми изнурительных месяцев в зловонных испанских тюрьмах. После того, как   через месяц после ухода Вирджинии, в декабре 1942 года, когда во Франции «становилось слишком опасно»[278], они покинули страну, их поймали в поезде без документов. Теперь распространился слух, что Вирджиния помогает сбежавшим агентам в Испании, и для них было очевидным решением отправиться после освобождения в Мадрид искать помощи у их всегда отзывчивой «тетушки». Утомленная и разочарованная своей новой ролью, Вирджиния была рада воссоединиться с ними обоими, особенно с Леччиа, чей черный юмор был ей очень близок. Она считала его одним из своих самых смелых рекрутов – а Леччиа с Алларом были неразлучны, – так что она организовала для них обоих поездку в Лондон, чтобы они могли пройти формальную подготовку УСО для возможного возвращения во Францию. Она предоставила им документы для транзита через Португалию на Бейкер-стрит, куда они и прибыли 10 октября.

Тем не менее, все это почти не занимало ее времени, и мысль о том, что она будет есть поросенка и пить шампанское на оживленной мадридской вечеринке, пока Франция страдает в немецкой оккупации, ужасала Вирджинию. Она договорилась с матерью, чтобы та прислала ей специальную лыжную обвязку для Катберта, – как всегда полная решимости заниматься любимым спортом, – но, конечно, ей пришлось бы дождаться зимнего снега, прежде чем отправиться на склоны. Стремясь быть полезной в предстоящие долгие месяцы, она написала Морису Бакмастеру, предлагая просматривать для давних коллег из Секции F французские и немецкие газеты.

Однако к сентябрю чаша терпения Вирджинии переполнилась. Она считала, что дала своей новой работе «целых четыре пробных месяца», но оставаться дальше в Мадриде было «пустой тратой времени и денег». Встреча с «племянниками» пробудила в ней мысли о возвращении во Францию, как она через несколько дней сообщила в письме Секции F. «Мне посчастливилось найти здесь двух своих ребят и отправить их к вам. Они хотят, чтобы я вернулась вместе с ними, потому что раньше мы уже работали вместе, и у нас отлично получалось… Я предлагаю вернуться в качестве их радиста». Она верила, что сможет освоить все «достаточно быстро, несмотря на скептицизм в некоторых кругах». Да и какой смысл имело оставаться в этом захолустье, когда во Франции можно было сделать так много полезного? «Когда я приехала сюда, я думала, что смогу помочь людям из Секции F, но я этого не делаю и сделать не смогу… Я просто живу в свое удовольствие и теряю время». «В конце концов, – добавила она, – у меня своя голова на плечах»; и она была «готова ей рискнуть, потому что идет война». «Думаю, вместе с двумя моими мальчиками я могу быть вам полезной. Они тоже думают, что я справлюсь, и я надеюсь, вы позволите нам попробовать, – потому что мы, все трое, очень серьезно относимся к этой кровавой войне». Она выразила свое почтение офису и сказала, что «ее мальчики буквально утопают в лимонах», и обязательно подарят их миссис Бакмастер по прибытии в Лондон (где цитрусовые стали редкостью), подписавшись: «Искренне ваша, DFV»[279].

Бакмастер сначала был ласков в своем ответе и, как и многие другие сдержанные англичане его эпохи, придумал прозвище для женщины, которую он находил милой, хотя и загадочной: «Дорогая Чертушка, какое вы чудо!» Но скоро его слог стал более суровым: «Я знаю, что вы могли бы научиться радиопередаче в кратчайшие сроки. Я знаю, мальчики хотели бы видеть вас в поле. Я знаю все обо всем, что вы могли бы сделать, и только потому, что я искренне верю, что гестапо тоже узнает об этом примерно через две недели, я говорю: „Нет, дорогая Чертушка, нет“». Он предупредил ее, что будет невозможно «избегать ареста дольше чем пару дней», утверждая, что «то, что раньше, образно говоря, было пикником, теперь стало настоящей войной». Даже если Вирджиния и могла позаботиться о себе, само ее присутствие подвергло бы опасности других: «Боши[280] умеют терпеливо идти по следу, и рано или поздно они распутают весь клубок, если у них будет шанс. Мы не хотим давать им даже полшанса, отправляя кого-то столь выдающегося, как вы». Без сомнения, он мог представить себе ее разочарование, поэтому попытался смягчить удар: «Я знаю, что ваше сердце принадлежит Секции F, и я знаю, что в Секции F вас очень не хватало», а также предложил ей вернуться в Лондон «в качестве инструктора для мальчиков». Понимая, что ее возмутит перспектива очередной офисной работы, он предположил, что «возможно, повторяю, лишь возможно» у нее был шанс вернуться на поле боя, как только союзники начнут вторжение в Европу, – когда бы это ни случилось. Наконец, он пообещал присмотреть за ее «мальчиками» по прибытии в Лондон, подписавшись: «С любовью от всех нас».

Бакмастер всего лишь делал свою работу и был прав в том, что Вирджиния была полностью скомпрометирована. Верно было также и то, что те самые качества, которые сделали ее превосходным оперативником в полевых условиях, не давали ей здраво оценить свое реальное положение, а также положение УСО на новом этапе войны. Но даже он не подозревал, как много немцы узнали о Вирджинии. С помощью пыток десятков агентов и перехвата сообщений УСО они смогли составить очень подробную картину ее жизни, работы и сети контактов. Даже ее давний коллега Питер Черчилль подтвердил информацию о ней гестапо во время жестокого допроса в камере пыток в доме 84 по авеню Фош в Париже. Немытый, без очков, умирающий с голоду и знающий, что его жизнь висит на волоске, он сломался после шести месяцев одиночного заключения и регулярных побоев до потери сознания. Он считал, что Вирджиния благополучно покинула страну и никогда не вернется. Кроме того, когда его впервые арестовали в апреле (снова стараниями сержанта Бляйхера из абвера), в его кармане нашли старый номер телефона Вирджинии[281]. Не знал Бакмастер и того, что ее настоящее имя и точную роль в Лионе вскоре преднамеренно сообщили немцам МИ-6, опять же полагая, что было немыслимо рассчитывать на ее возвращение. Конкурирующая британская разведывательная служба перехватила радиопередатчик у немецкого агента, арестованного в Англии, и подробная информация о Вирджинии была крупицей правды, которую передавали его руководству, чтобы придать достоверность массе дезинформации; та, в свою очередь, предназначалась, чтобы ввести немцев в заблуждение относительно места и времени запланированных операций по то сторону канала[282]. В результате к концу 1943 года имя, описание и роль Вирджинии были широко известны в немецкой разведке и за ее пределами. Она оставалась фигурой, стоящей в центре разведывательной войны во Франции, сама не зная об этом.

Когда руководство в Мадриде узнало о желании Вирджинии уйти, оно не слишком огорчилось. Ее военный послужной список был неудобным напоминанием об их собственной относительной безопасности и приятном времяпрепровождении. Стремление Вирджинии находиться в центре событий не очень сочеталось с медленно поворачивающейся бюрократической машиной и скрытым нежеланием в некоторых кругах помогать агентам в принципе. Иногда руководство проявляло откровенную недобросовестность. Жан-Мари Ренье, один из агентов Вирджинии в Лионе, например, с трудом сумел бежать от гестапо в Испанию; а посольство Великобритании разместило его в мадридском отеле, принадлежащем печально известному опасному двойному агенту. Членам Сопротивления будет очень не хватать Вирджинии в Испании, даже пускай другие и не заметят ее отсутствия.

Вирджиния вернулась в Лондон как раз к Рождеству и заняла место рядом с Верой Аткинс, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за агентами, которых собирались отправить на задание. Операция на Бейкер-стрит быстро расширялась по мере подготовки к высадке, где Сопротивление готовилось сыграть главную роль. Вирджиния занималась допросом возвращающихся агентов и подготовкой отбывающих, но также находила время, чтобы разыскать старых друзей, – как британцев, так и американцев. В Лондоне было много ее соотечественников, которых столица привлекала в качестве центра военного планирования действий союзников в Европе. И Вирджиния не отказалась от своей цели выучиться на радиста, прекрасно зная не только об острой потребности в «пианистах» в поле, но и об ужасающе высокой смертности среди них. Она также знала, что непосредственный контакт с Лондоном дает агентам особую власть в поле, и она больше не желала ходить на коротком поводке. Если бы не было другого выхода, она бы сама оплатила шестинедельный курс обучения[283].

Новый год Вирджиния начала в школе беспроводной связи УСО в Тейм-парке в Оксфордшире, надеясь воспользоваться тем, что союзникам будут отчаянно нужны все больше радистов во Франции перед летней высадкой. Студенты испытывали свои силы на множестве различных передатчиков, включая новый Type 3 Mark II. Это была более легкая модель, которая весила около двадцати фунтов[284], в два раза меньше старых. Вирджиния должна была научиться передавать сообщения азбукой Морзе со скоростью не менее двадцати пяти слов в минуту, практикуя свое ремесло в близлежащей деревне, предварительно закрепив антенну на дереве. С ее обширным послужным списком Вирджиния не была похожа на других рекрутов. Специализированная школа 52 не знала, как с ней обращаться, не в последнюю очередь потому, что она не прошла проверок безопасности непосредственно перед прибытием, как это было принято. Руководство телеграфировало на Бейкер-стрит, чтобы получить инструкции о том, есть ли «темы, которые не следует обсуждать в ее присутствии». Еще их беспокоило то, что Вирджиния заявляла о своем желании ездить в Лондон каждую субботу, в то время как студенты обычно оставались на территории школы, пока не закончат курс. Никто в Тейме не знал, почему она хотела посетить Лондон или с кем встречалась. Все это было весьма необычно[285].

После одной из таких загадочных поездок в Лондон в январе 1944 года МИ-5 (британское агентство контрразведки и безопасности) получило запрос от Управления стратегических служб, или УСС, об американской журналистке мисс Вирджинии Холл. УСС было создано президентом Рузвельтом в июне 1942 года в качестве американского ответа УСО и содержало тщательно охраняемый лондонский офис на Гросвенор-стрит, 70, вниз по улице, на полпути от американского посольства. Начало работы УСС усложняло враждебное отношение со стороны армии Соединенных Штатов и даже сотрудников Белого дома. Последних возмущало существование организации, которую они считали грязной шпионской службой, состоящей из «разношерстной компании брокеров с Уолл-стрит, мажоров из Лиги плюща, солдат удачи, рекламщиков, журналистов, каскадеров, форточников и аферистов»[286] (за исключением вспомогательного персонала, почти все там были мужчинами). У Америки не было великих традиций международной разведки, и общая национальная неприязнь к профессиональному шпионажу лучше всего отразилась в заявлении военного министра Генри Стимсона в 1929 году: «джентльмены не читают почту друг друга». Следовательно, до сих пор разведданные собирались нерегулярно – именно из-за этого, полагали многие, не удалось предотвратить внезапную и разрушительную атаку на Перл-Харбор. Удалой директор УСС генерал Уильям «Дикий Билл» Донован, который чередовал свою накрахмаленную армейскую форму с дорогим костюмом с иголочки, думал иначе. Прислушавшись к совету Яна Флеминга из британской разведки, Донован пообещал Рузвельту целую армию «расчетливо безрассудных» и «дисциплинированно отважных» ребят, которые будут «обучены агрессивным действиям»[287]. Взамен президент предоставил ему практически неограниченное государственное финансирование и вместе с тем возможность осыпать деньгами молодых людей из высшего общества – список фамилий Донован хранил в своей записной книжке. Но хотя новобранцев с хорошими связями из элитных семей Восточного побережья хватало (шутили, что аббревиатура УСС (OSS) на самом деле означает Oh So Social (англ.: «Ах, какие социальные связи!»)), было и то, чего Донован купить не мог, в частности опыт работы в поле. «О, эти первые агенты УСС в Лондоне, – писал сатирик Малкольм Маггеридж, в то время работавший на МИ-6, – Я хорошо помню, как они прибыли туда, словно jeunes filles en fleur (фр.: «девушки в цвету»[288])… такие свежие и невинные, готовящиеся начать работу в нашем старом промерзшем шпионском борделе»[289].

УСС тратило свои время и силы на фантазии вроде подсыпания эстрогена в еду Гитлера, чтобы лишить его усов, или опыления горчичным газом цветочных клумб, чтобы ослепить нацистских генералов. Управление также все еще «нянчили» его (иногда снисходительные) британские партнеры, в то время как в общение Донована с Рузвельтом все чаще вмешивался адмирал Лихи. Вирджиния помнила его как посла в Виши, но теперь он находился в Вашингтоне в качестве главного военного помощника Рузвельта[290]. Лихи продолжал с недоверием относиться к миру тайных войн – а теперь и к Доновану. Не помогало и то, что УСС до сих пор не смогло развить ни одной сети во Франции, по сравнению с более чем тридцатью, управляемыми УСО[291], а в их внутренних отчетах упоминался «упадок морального духа».

Если УСС хотело заслужить признание британцев, американских военных и, прежде всего, президента, оно должно было внедрить опытных агентов, чтобы подготовиться к «Дню Д». Агентам следовало организовать и направить в нужное русло беспрецедентную кампанию партизанской войны, призванную отвлечь внимание врага и подорвать его силы. Такая перспектива заставила любящего приключения Донована «фыркать, как скаковая лошадь»[292] от волнения – но кто в его рядах был способен на такую   «дисциплинированную отвагу»? Избалованные сыновья магнатов с Уолл-стрит Дж. П. Морган и Эндрю Меллон или рекламщики из агентства «Дж. Уолтер Томпсон» на Мэдисон-авеню, которые составляли штат штаб-квартиры УСС и покупали полевое обмундирование в Abercrombie & Fitch? Все они были новичками и не могли сравниться с «отчаянными мошенниками… измученными борьбой в Европе»[293] или «опытными интриганами»[294] из гестапо и Французской милиции. Дикий Билл начал понимать, что богатым принстонцам хотелось думать, что они сражаются бок о бок с французскими коммунистическими партизанами, и называть их «товарищами», но для пользы дела был нужен кто-то другой. Кто-то, кто знал бы, как действуют немцы, и мог пережить все удары, что рейх готов был обрушить на них. Необычные люди, которые могли вести необычную войну. Инициатива на этом этапе переходила из опытных, но измученных рук Британии в сильные, но неиспытанные руки Америки. УСС отчаянно искало офицеров американской разведки, которые бы уже зарекомендовали себя в тылу врага. Задача казалась невыполнимой, пока такой агент неожиданно сам не постучался в их дверь.

Тем временем из МИ-5 ответили на запрос УСС о Вирджинии, что у них «нет причин»[295] сомневаться в ее благонадежности, не раскрыв, конечно, что она была агентом УСО под номером 3844 с беспрецедентным послужным списком работы в тылу врага. УСС уже это знало. Именно поэтому они и интересовались ей.

Глава девятая

Свести счеты

Безлунной ночью 21 марта 1944 года небольшой передовой отряд   высадился на пляже Бег-ан-Фрай в Бретани для предстоящего вторжения союзников в Северную Францию. Два специально отобранных человека пересекли Ла-Манш на артиллерийской моторной лодке Королевского флота, проведя предыдущую ночь в отеле недалеко от морского курорта Торки. Одним из них этих людей была пожилая крестьянка, закутанная в платки, как матрешка, с грузом в виде тяжелого чемодана. Она первой высадилась на берег, бесшумно выбравшись из замаскированной лодки прямо на камни, и стала отдаляться от воды. За ней последовала мужская фигура. Вскоре мужчина в темноте подвернул ногу и с трудом сдержал крик, пока женщина помогала ему подняться. Он жаловался весь долгий путь к ближайшей железнодорожной станции, пока они шли вверх по узкой тропинке, ведущей к мысу и уходящей дальше к дороге через кусты утесника. Хотя говорить им запрещалось: так они рисковали привлечь внимание немцев в близлежащем доте, а те в любой момент могли включить прожекторы и начать стрельбу.

Седовласый Анри Лассо с бледным лицом, тонкими усами и круглыми очками был художником по профессии и ворчуном по натуре. Однако командиры УСС ценили его, считая усталый старческий вид блестящим прикрытием. Шестидесятидвухлетний американец под кодовым именем Арамис годился в отцы своей спутнице, которой на самом деле было без малого тридцать восемь лет. Вирджиния – или Диана, как ее называли в УСС, – выглядела так, будто ей было за шестьдесят, вложив огромные усилия в новую маскировку. В юности она предпочитала наряжаться лихой разбойницей, но для этой миссии выбрала более неброский вариант. Она выкрасила волосы в грязно-серый цвет и закрепила их деревянной шпилькой, сделав строгую прическу, подчеркивающую ее черты. Голливудские визажисты научили ее рисовать реалистичные морщинки вокруг глаз. Мешковатые шерстяные блузки и юбки в пол с баской подчеркивали ее силуэт и скрывали автоматический пистолет «Кольт» 32-го калибра. Ее белые американские зубы были особым образом отшлифованы внушающей страх лондонской дантисткой, чтобы они походили на зубы французской селянки. При росте пять футов восемь дюймов[296] для крестьянки она была слишком высокой, но ее одежда была сшита, состарена и тщательно проверена еврейскими беженцами в секретной мастерской за площадью Оксфорд-серкус в Лондоне. Так что выглядела она максимально аутентично – вплоть до того, как были пришиты пуговицы: французы предпочитали продевать нитки параллельно, а британцы и американцы – крест-накрест. Она даже изменила свою знаменитую походку и теперь шаркала при ходьбе.

Эффект вышел ошеломительный, но УСС решило, что одной маскировки было недостаточно и что «для ее собственной безопасности было необходимо радикальное изменение черт лица». Однако Вирджиния отказалась ложиться под нож, возможно, из-за воспоминаний о последствиях ее аварии в Турции. Тем не менее, это была смелая – и довольно необычная – позиция. Жорж Ланжелан, один из сбежавших из Мозака, и некоторые другие скомпрометированные агенты согласились сделать пластическую операцию (или даже сами ее запросили), прежде чем вернуться в поле. Ланжелану провели две серьезные операции, включавшие в себя перелом острого подбородка, а также его сглаживание и округление с помощью трансплантата из костей таза. Результат болезненных процедур он дополнил очками, сменой пробора и новыми усами. После всего этого его не могли узнать даже близкие родственники.

Отказ Вирджинии тем более примечателен, что немецкие офицеры по всей Франции все еще были в состоянии повышенной готовности, продолжая разыскивать Хромую даму спустя шестнадцать месяцев после ее побега из Лиона. Гестапо дало ей кодовое имя греческой богини охоты Артемиды, и для них ее розыск с целью убийства по-прежнему представлял собой захватывающую, пусть и зловещую спортивную забаву. Преследователи Вирджинии знали, что она вернулась в Великобританию через Португалию. Теперь нужно было любой ценой помешать им узнать, что она вернулась во Францию.

Тем не менее, маскировка Вирджинии была необычной для той роли, которую она намеревалась сыграть в поле и которая выходила далеко за рамки приказов – на удивление скромных, – отданных ее новой сети под кодовым названием «Святой». Ее официальное задание заключалось в том, чтобы искать конспиративные квартиры для других агентов и радистов в бегах на территории центральной Франции к югу от Парижа, включая опасный район, в котором немцы уничтожили сеть УСО «Проспер» и который стал практически запретной территорией для агентов союзников. В штаб-квартире УСС всем было очевидно, что Арамис будет начальником (и получит миллион франков на расходы), а Диана будет его помощником и радистом (и получит 500 000 франков)[297]. В Америке до сих пор считалось спорным решением отправлять женщину для участия в военизированной операции и немыслимым – возлагать на нее ответственность. В вооруженных силах Соединенных Штатов, которые были в срочном порядке расширены после событий Перл-Харбора, некоторые коллеги-мужчины клеймили женщин-новобранцев (которые никогда не приближались к линии фронта, не говоря уже о том, чтобы быть на передовой) как «проституток» или «лесбийскую угрозу». Женщины могли управлять истребителями, но летали только на заводы и обратно и никогда не участвовали в боях. Ближе всего к участию в боевых действиях была работа медсестрой. Однако слушать приказы в полевых условиях от непроверенного Арамиса испытывало терпение Вирджинии. Да и едва ли она планировала довольствоваться скромной ролью второго плана. С самого начала, когда она, наконец, вернулась во Францию, у нее были большие амбиции. Ей нужно было свести счеты.

Страна сильно пострадала от нацистской оккупации со времени последней миссии Вирджинии, и настроения резко изменились. Вирджиния внимательно следила за общей картиной и еще задолго до своего прибытия видела, что пришло время формировать партизанские армии для нападения, а не создавать, как раньше, сети для наблюдения или подготовки. Один офицер УСО говорил: «мы сеяли ветер два с половиной утомительных года. И мы были готовы пожинать бурю»[298]. Действительно, уже было очевидно, чего можно добиться при грамотном руководстве и правильном снаряжении, но и того, и другого существенно не хватало. За первые четыре месяца того года Черчилль приказал ВВС Великобритании сбросить военным во Франции более трех тысяч тонн оружия и припасов (включая концентрированные продукты питания и витамины). Несмотря на это, большинство бойцов оставалось безоружными, необученными и плохо управляемыми, а часто и голодающими. Некоторые, уставшие ждать помощи, просто разочаровались, перестав надеяться на прибытие союзников, и больше не верили заявлениям о том, что помощь уже в пути. Однако группы, которыми правильно руководили и которые были хорошо оснащены, уже использовали свои новые ресурсы для подрыва складов боеприпасов и бензобаков, пускали поезда под откос и даже нападали на немецких военных или небольшие воинские части, демонстрируя, что это возможно. В результате нацисты-оккупанты начали опасаться Сопротивления как реальной военной угрозы и больше не считали его участников просто мелкими диверсантами. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий во Франции, говорил, что некоторые регионы разжигали «всеобщее восстание», а немецкие войска описывал как «находящиеся под серьезной угрозой из-за обстрелов и бомбардировок»[299]. Сопротивление стало еще более организованным, когда стало подчиняться приказам правительства де Голля, базирующегося теперь в Алжире, – «Свободной Франции». Гитлер был вынужден развернуть некоторые из самых опасных дивизий гестапо и войска СС, убрав их с линии фронта, чтобы провести крайне жестокую контратаку на собственном «заднем дворе». Стремясь избавиться от повстанцев до ожидаемого ими вторжения союзников, в первые месяцы 1944 года они задержали 70 000 членов Сопротивления. Многие из них были расстреляны, некоторые перед смертью кричали: «Vive la France!» («Да здравствует Франция!»).

В марте оплот Сопротивления на плато Глиер в Савойских Альпах первым вступил в генеральное сражение с регулярными нацистскими силами. Но под бомбардировкой самолетами «Штука» и в окружении немецкой горнострелковой дивизии, превосходившей бойцов Сопротивления по численности более чем в двадцать раз, – и без столь желанной поддержки союзников – шансов было немного; столкновение вылилось в настоящее кровопролитие. Трагедия в Глиере ясно показало: Сопротивление активно участвует в войне. Но одновременно с этим она ускорила погружение Франции в горнило кровавого возмездия. Агент УСО Фрэнсис Каммартс перед отъездом Вирджинии предупредил Лондон о «царстве террора» в ее целевом районе центральной Франции с «сожженными фермами, расстрелами и повешениями». «Это очень трудное время, – добавил он. – Немцы хватают всех, даже тех, кого едва подозревают». Вирджиния прекрасно осознавала риск, но мысль о судьбе ее друзей в Лионе заставляла ее двигаться дальше. Она считала, что во Франции, наконец, сложилась идеальная обстановка, в которой можно собрать могучую силу, чтобы дать отпор и создать вооруженную нацию. Так или иначе, она тоже найдет способ отомстить.

Первая проверка маскировки Вирджинии состоялась ранним вечером следующего дня, когда они с Арамисом прибыли на вокзал Монпарнас в Париже. У турникетов дежурили офицеры гестапо, встречающие пассажиров агрессивными взглядами, и она знала, что, если ее остановят, ей конец. Чемодан болезненно давил, свисая с левой руки, но ей нужно было выглядеть непринужденно и не вызывать подозрений, поскольку в нем был ее беспроводной передатчик – новая, более легкая версия, хотя он все еще весил тридцать фунтов. К счастью, гестапо не заинтересовалось шаркающей старухой, приехавшей из деревни, – на вокзале толпились подобные ей персонажи. Теперь, когда Вирджиния действовала под прикрытием, каждый такой риск был вопросом жизни и смерти.

Вирджиния путешествовала под новым кодовым именем Марсель Монтань всего через несколько дней после подписания контракта с отделом специальных операций УСС. Она была первым и почти наверняка единственным полевым офицером, перешедшим из УСО за всю войну, – еще один барьер, который сломала Вирджиния. Однако она едва могла бы ответить на вопрос, почему она хотела это сделать. «Я уверен, что главная причина, по которой она хочет перевестись… – это патриотизм, – предположил один из ее вербовщиков, который, похоже, не знал о запрете УСО на ее возвращение во Францию. – Эта дама… родом из Америки»[300]. В действительности же переход к американцам был ее (как обычно изобретательным) способом обойти отказ Бакмастера отправить ее на новую миссию. Вирджиния, вероятно, хотела присоединиться к недавно зародившейся американской службе с тех пор, как разочаровалась в офисной работе в Мадриде, поскольку знала, что УСС отчаянно не хватает опытных оперативников. Она полагала, что крайняя необходимость в условиях войны означала, что даже у одноногой женщины был шанс, – так же, как она раньше сделала это в УСО. По счастливому стечению обстоятельств, пригодился еще один старый друг: Уильям Грелль, бывший менеджер роскошного отеля «Сент-Реджис» в Нью-Йорке, теперь работал капитаном УСС в Лондоне, и она несколько раз встречалась с ним во время загадочных поездок на выходные из радиошколы в Тейме. Сначала Вирджиния не сообщила, что уже работает на УСО, но капитан Грелль понимал, что ее свободное владение французским языком и опыт работы репортером во Франции могут пригодиться, и помог устроить ей собеседование. Вирджиния так сильно хотела получить эту работу, что ясно дала понять: она не новичок в разведке. Вероятно, она провела на вражеской территории больше времени, чем все они вместе взятые, а теперь к тому же еще и умела пользоваться радиопередатчиком. Кроме того, она могла продолжать тесно сотрудничать со своими старыми коллегами из УСО, поскольку в январе два агентства договорились о совместной работе в новом Штабе сил специального назначения (SFHQ) в Лондоне. Поэтому мало что изменилось, кроме ее зарплаты и возможности вернуться во Францию. Вирджиния снова добилась своего, но вскоре ей пришлось отчасти об этом пожалеть.

Впервые миссис Холл узнала о последних событиях в жизни Вирджинии от своих соседей. В город прибыли офицеры службы безопасности УСС. Они заходили в дома, стучали в двери и допрашивали как можно больше людей, которые знали Вирджинию, в рамках проверки службами безопасности. Ее мать заволновалась: Барбара знала, что раньше дочь делала что-то опасное, хотя не догадывалась, что именно. Семья искала подсказки в редких письмах из Европы, следя за ходом войны на карте мира в гостиной и гадая, где может быть сейчас Вирджиния. Они знали, что какое-то время она «отдыхала» в Лондоне, но теперь по бесцеремонным визитам офицеров УСС было очевидно, что Вирджиния возвращается в самое пекло[301]. Возможно, отчасти чувство вины заставляло Вирджинию отправлять почти всю зарплату миссис Холл на семейную ферму (а отчасти, возможно, выдающиеся навыки Барбары в игре на бирже). Деньги в любом случае все еще не были для нее приоритетом. В УСС были поражены, что Вирджиния даже не поинтересовалась размером зарплаты (которая в размере 336 долларов в месяц соответствовала жалованью неженатого младшего лейтенанта армии, без надбавки за особо опасную работу – по очевидным причинам). Эта сумма была на шестьдесят пять процентов больше оклада, который она получала в УСО, но теперь, когда Вирджиния добилась возвращения в поле, зарплата перестала иметь большое значение. Ей полагалось страхование жизни на 10 000 долларов, но она так и не подписала страховой полис, торопясь попасть во Францию[302]. Важнее было то, что, хотя Вирджиния оставалась гражданским лицом, ей наконец-то было присвоено соответствующее воинское звание. В то же время, учитывая ее послужной список оперативной работы в полевых условиях, предлагаемая должность младшего лейтенанта – младшего офицерского звания – была разочарованием. Даст ли ей это статус, необходимый для работы, которую она хотела выполнять?

С Вирджинией и Арамисом во Франции теперь находилось пятеро агентов УСС, но после столь медленного старта американцы были полны решимости наверстать упущенное в тайной войне. Совместная цель SFHQ заключалась в том, чтобы УСС и УСО в «День Д» сыграли решающую роль, сформировав группы партизан-макизаров, обучив и вооружив их для выполнения стратегических диверсионных операций и – когда придет время, – для нападения на немецкие конвои. Прежде всего план состоял в том, чтобы заставить эти партизанские отряды подчиняться приказам верховного командования союзников, а не случайных местных лидеров, которые могли принести больше вреда, чем пользы, преследуя собственные политически мотивированные цели. Эта задача – никогда ранее не выполнявшаяся в таком масштабе, – требовала от агентов военной смекалки, дипломатии и абсолютного присутствия духа. Предполагалось, что такие характеристики присущи исключительно мужчинам; Вирджиния должна была доказать, что она тоже ими обладала.

Так что именно она, а не ее начальник-мужчина, сразу же взяла на себя ответственность по прибытии в Париж и привела их к одному из своих контактов. Арамис тормозил ее, постоянно жалуясь на свое колено. Вирджиния злилась: сейчас было не время привлекать к себе внимание. Атмосфера угнетения и напряжения в Париже усилилась с ее последнего пребывания здесь, и буквально за каждым уголком велось наблюдение. Школы превратились в казармы; кинотеатры, театры и кафе были отданы исключительно под нужды немцев; старые танцевальные залы и джаз-клубы, которые Вирджиния любила в студенческие годы, были принудительно закрыты; улицы с еврейскими названиями были переименованы в честь антисемитов. А после многих лет антисоюзнической пропаганды по радио и на рекламных щитах воздух был пропитан враждебностью, особенно по отношению к американцам. Когда самолет Соединенных Штатов был сбит после бомбардировки союзников, сообщали, что люди танцевали на улицах.

Наконец они добрались до дома мадам Лонг, которую рекомендовал один из старых университетских друзей Вирджинии. Она жила в доме 57 по улице Вавилон, недалеко от места последнего упокоения Наполеона в Доме инвалидов. Раньше мадам Лонг давала Вирджинии приют, не задавая вопросов, но в этот раз она сразу же почувствовала неприязнь к Арамису. Мало того, что он нарушил основы безопасности, рассказав, как повредил ногу, выбираясь из лодки; но мадам Лонг также находила невыносимо напыщенным его абсурдное использование длинных слов. Быстро устав от гостя, мадам Лонг настояла на том, чтобы отвезти его прямиком в пансион, которым управлял ее друг-голлист, прежде чем Арамис успел сказать что-либо еще. Вирджинии разрешалось пользоваться всей квартирой, но ее опасно болтливому спутнику мадам Лонг запретила впредь показываться у нее на пороге[303].

Все знали, что вторжение союзников неизбежно, но агенты УСС, включая Вирджинию, не знали ни точной даты, ни места – предосторожность против потенциальной утечки информации под пытками. Еще одна высадка должна была произойти через некоторое время на Ривьере, формируя тем самым двустороннее нападение на немцев. Используя свое знание Франции, полученное во время первой миссии, Вирджиния уже выделила в качестве стратегически важного поля битвы для Сопротивления район в Крёзе, расположенный в центральной Франции, примерно на равном расстоянии от побережья Ла-Манша и Средиземного моря. Этот выбор был не случаен. Местность между Шатору и Лиможом была указана верховным командованием союзников как приоритетная цель для вооружения партизанских групп, чтобы они могли атаковать вражеские силы в движении, нарушать их линии снабжения и подрывать боевой дух. Это была уже знакомая Вирджинии территория: она работала там во время своей первой миссии. Район был густо населен немцами и их осведомителями, так что возрастал риск быть узнанной. Но эти опасения не помешали Вирджинии на следующий день отправиться поездом в Крёз с прицепом в виде Арамиса. Они высадились в маленьком городке под названием Сен-Себастьян в двухстах милях к юго-западу от Парижа, где она присмотрела для будущего саботажа депо и железнодорожные пути.

Сразу же пригодились местные контакты Вирджинии: один из них отвез пару на встречу с фермером по имени Эжен Лопина в Майду-сюр-Крозант, деревушку недалеко от крутых гранитных ущелий реки Крёз. Лопина задал кое-какие вопросы, а затем предложил использовать его однокомнатную хижину без водопровода и электричества у дороги. Это им прекрасно подходило, как и фермерский дом Лопина на другом конце деревни, где Вирджиния (известная здесь как мадам Марсель) могла, используя с перебоями работающий источник питания, передавать сообщения с чердака, проложив антенну по задней части крыши. Здесь она чувствовала себя в большей безопасности, чем в Париже, который кишмя кишел гестапо. Самое главное, она чувствовала себя полезной. Поскольку «День Д» неумолимо приближался, этот район мог быть жизненно важным с оперативной точки зрения – хотя и не был в значительной степени охвачен Сопротивлением. Местные группы маки были небольшими и неорганизованными, у них практически не было оружия и боеприпасов. Приоритетными задачами Вирджинии стали вербовка, обучение и доставка оружия по воздуху из Великобритании с целью организовать эффективное партизанское движение. Ей понадобилась всего пара дней, чтобы перейти от своих первоначальных приказов – с благословения ее восхищенного руководства – к делам, которым она хотела заниматься.

Мать Вирджинии говорила, что все, чему она научилась в детстве, когда-нибудь пригодится, и действительно, долгие летние дни на ферме в Мэриленде теперь помогли ей найти прикрытие в качестве доярки. «Я готовила для фермера, его пожилой матери и его наемного работника на открытом огне, так как в доме не было печи, – объясняла она. – Я выгоняла его коров на пастбище и так нашла несколько хороших полей для парашютных забросок»[304]. Такой примитивный стиль жизни облегчал сбор разведданных, но не нравился Арамису. Он поспешил обратно в Париж, где нашел более благоприятные для себя условия у старой подруги семьи по имени мадам Рабю. Теперь, фактически действуя в одиночку, как она и хотела, Вирджиния видела своего предполагаемого начальника только раз в неделю, когда он приходил в Майду с новостями о своих успехах в поиске конспиративных квартир, чтобы она телеграфировала их в Лондон. Вирджиния никогда не жаловалась на собственные проблемы с Катбертом или на то, что ей приходилось таскать с собой радиопередатчик; ее раздражало ворчание Арамиса по поводу переездов или его странный отказ поднимать тяжести. «Несмотря на свой крепкий вид, он не очень силен, – сообщала она позже. – [Он] болел несколько дней после каждой тяжелой поездки».

Она также возмущалась невыдающимися достижениями Арамиса в Париже и его неустанной болтливостью. Он приводил ее в ярость, отказываясь слушать ее рожденные опытом советы по безопасности, несмотря на то, что его регулярные визиты могли привлечь нежелательное внимание к ним обоим. «Арамис пришел… и ему нечего было сообщить, кроме того, что он нашел мадам Рабю, – жаловалась она. – Похоже, он не понимал, что можно использовать курьеров, не находил в этом целесообразности и яростно отвергал любые подобные предложения». Ее небезграничное терпение лопнуло. Вирджиния решила, что найдет способ вычеркнуть Арамиса из своей жизни и выполнить миссию так, как считает нужным. Ежедневно доставляя по домам молоко, она начала вербовать новых членов Сопротивления. Через несколько дней множество местных жителей, от секретаря мэра до деревенского почтальона, были согласны на сотрудничество. Начали распространяться слухи о том, что кто-то, наконец, взял на себя ответственность за этот район. Вирджиния была рада, что «фермеры и сельскохозяйственные рабочие так хотят помочь»[305] и приступила к преобразованию «крестьянских отрядов» в организованное партизанское движение. Это было именно то, что она так давно хотела сделать. Притворяясь французской крестьянкой, Вирджиния нашла себя настоящую. Несмотря на опасность, она вновь почувствовала себя чарующе свободной.

Через неделю у ее двери появилось еще одно знакомое, но на сей раз долгожданное лицо. Элизе Аллар, один из «племянников», с которыми она встречалась в Лиможе, Лионе, а затем и в Мадриде, только что десантировался в зону высадки «Ша» (фр.: «кошка») в нескольких километрах от нее. Вирджиния организовала для него и его босса Марселя Леччиа поездку в Великобританию из Испании в конце 1943 года для формального обучения в УСО, и всегда надеялась, что однажды снова будет работать с ними. Теперь он был в деревенской хижине своей «тетушки», вернувшись во Францию с Леччиа и третьим агентом УСО, которого она знала и любила, бельгийцем Пьером Гиленом. Он, конечно, ахнул, увидев новую мадам Марсель в крестьянских лохмотьях. Однако он знал, что она готова пойти почти на все, чтобы выполнить свою работу. Когда он услышал местные разговоры о пожилой женщине со странным акцентом, создавшей небольшую группу партизан, то понял, что это должна быть она.

Трем «племянникам» было поручено подготовиться ко «Дню Д», взорвав штаб немецкого военно-морского флота возле Анже и железнодорожную сортировочную станцию   под Туром. Эти акты были лишь эпизодами гораздо более крупной операции союзников, состоящей из трех частей, известных как Plan Vert (разрушение железнодорожного сообщения), Plan Tortue (организация блокпостов и засад) и Plan Violet (обрыв телефонных проводов, вынуждающий немцев использовать беспроводную связь для передачи сообщений, которые было можно – в отличие от телефонных звонков – перехватить). Аллар спросил, может ли Вирджиния сообщить Лондону, что трое агентов благополучно прибыли и приступают к работе. Леччиа уехал в департамент Ньевр, но вскоре тоже должен был вернуться, чтобы встретиться с ней. Было ощущение, будто она и не покидала УСО, что было радостно, но позже оказалось также и серьезной проблемой.

Тем временем Вирджиния активизировала усилия по сбору разведданных о немецких войсках в районе. Она предложила помочь матери фермера с производством сыра, чтобы продать излишки оккупантам. Обнаружив небольшой немецкий конвой, Вирджиния подошла к ним и предложила свой товар, говоря притворно старушечьим голосом и пытаясь скрыть акцент. Немецким офицерам по всей Франции были разосланы ориентировки с ее изображением и предупреждениями об угрозе, которую она представляла для рейха, но никто в тот момент, казалось, не нашел в мадам Марсель ничего подозрительного. Немцы спокойно купили у нее сыр, дав ей возможность подслушать их разговоры (ей пригодилось знание немецкого языка, полученное в Консульской академии), которые она в тот же вечер передала по радио в Великобританию. Так Вирджиния начала рисовать картину немецких военных планов, которым было суждено оказать значительное влияние на ход войны.

Несколько дней спустя, сворачивая антенну на ферме Лопина после передачи сообщений на базу, Вирджиния услышала, как к дому подъезжает грузовик. Она подумала, что это может быть Арамис, но на всякий случай закрыла чемоданчик с радиоприемником и сунула его под ящики и старую мебель на чердаке. Она спустилась по лестнице и, как обычно, направилась к двери. Снаружи, однако, был не ее американский коллега, а – к ее ужасу – группа немецких солдат во главе с офицером, который потребовал объяснить, что она делает одна в коттедже. Вирджиния, перевоплотившись в образ крестьянки, ответила привычным скрипучим карканьем, что готовит для фермера и пасет его коров. Не удовлетворенный ее ответом, офицер приказал трем мужчинам обыскать дом. Вирджиния отчаянно надеялась, что она достаточно хорошо спрятала радио. Изнутри она могла слышать грохот и что-то похожее на звуки перетаскивания мебели. Затем она услышала, как лестница царапает люк на чердак, и начала прикидывать, как далеко она сможет уйти, прежде чем ее застрелят. Казалось, что лучшей идеей было бы продолжать играть роль и заявлять, что никогда не поднималась по лестнице и не знала, что находится наверху. Очевидно было одно: если ее поймают, они обнаружат Катберта и опознают ее. Ее судьба была бы предрешена: пытки и смерть.

Сердце Вирджинии колотилось. Солдаты продолжали переворачивать коттедж вверх дном, пока наконец не вышли к своему офицеру и не вручили ему что-то, чего она не разглядела. Она также не могла толком расслышать, о чем они говорили. Она старалась не смотреть, но офицер, наконец, подошел к ней и посмотрел прямо ей в глаза. Его дыхание касалось ее кожи. Наверняка теперь он заметил бы маскировку – поймет ли он, вглядываясь так пристально, что ее морщины были нарисованы? Вместо этого офицер узнал в ней старую торговку сыром, которую встретил на дороге, и, заявив, что ее товар очень хорош, взял себе еще сыра, бросив, уезжая, несколько монет ей под ноги. Какое-то время Вирджиния не могла пошевелиться, стоя, в изнеможении оперевшись на дверь, но ее мысли занимал вопрос: что привело «волков» к ее двери – может, ее акцент? Может быть, она вела себя слишком смело? Несколько дней спустя она наткнулась на отрубленные головы четырех дружественных жителей деревни: нацисты проткнули им шеи и оставили в диких цветах у главной дороги в качестве предупреждения. Тем, кто присоединился к Вирджинии в движении Сопротивления, приходилось платить страшную цену[306].

Вирджиния вдруг почувствовала себя очень одинокой. Она не могла упомянуть об этих ужасных событиях в своем следующем послании в Лондон, опасаясь раскрытия в случае перехвата сообщения. Вместо этого 18 апреля она попросила разрешения переместить свою базу «из-за ежедневного отключения электричества и плохих условий передвижения»[307]. Однако перед ее отъездом Аллар и Гилен вернулись с «коробкой с печеньем» – так называли меньший по размеру радиоприемник, весивший всего четырнадцать фунтов. Вирджиния запрашивала его ранее, и он прибыл вместе с очередной партией агентов. Они также принесли очередные плохие новости. Миссия «племянников» в соседнем департаменте Эндр столкнулась с трудностями. Леччиа смог найти им убежища благодаря своим двоюродным братьям – двум докторам, которых звали Лоран и Жозеф Леччиа, – однако радиста, с которым они работали, арестовали. «Там буквально на каждом углу гестаповцы», – сообщил взволнованный Аллар Вирджинии. «Все были напуганы до смерти», и теперь никто не хотел с ними работать. Леччиа уехал в Париж, «чтобы попытаться что-то придумать»

Пять дней спустя, 1 мая, из Лондона пришли тревожные вести о том, что Гилен тоже попал в плен. Его последняя радиопередача не содержала должной проверки безопасности, и с тех пор воцарилась тишина. Если Гилен сломается – а гестапо наверняка прибегнет к самым ужасным формам пыток – немцы будут знать, что их давняя цель, Артемида, вернулась во Францию. Вирджиния быстро собрала вещи и села на следующий поезд в Париж. «Конечно, я не оставила адреса», – вспоминала она. Расстроенная новостями о Гилене, она направилась прямо в квартиру мадам Лонг, чтобы обдумать свой следующий шаг.

Очевидно, она допустила ряд ошибок. Она позволила слишком многим людям узнать, где она живет, и сплетничать о том, как она говорит. Для выживания агента под прикрытием безупречное знание французского языка было почти столь же необходимо, как и боеприпасы. Отправляя Вирджинию на миссию в спешке, УСС, похоже, упустило этот факт из виду. Во время ее первого задания, когда она работала как журналистка Вирджиния Холл, это не имело значения, но, например, несколько членов злополучной сети УСО «Проспер» погибли, потому что речь выдавала в них нефранцузов.

Как всегда, Вирджиния нашла решение. Она сделала ставку на квартирную хозяйку Арамиса, мадам Рабю, которую уже через пару дней сочла благоразумной и надежной. Она попросила ее путешествовать с ней и говорить на публике, когда это необходимо. Несмотря на очевидный риск, мадам Рабю ухватилась за возможность помочь и стала, как вспоминала Вирджиния, «очень преданным и полезным другом»[308]. Нельзя было терять времени. Через сорок восемь часов после возвращения Вирджинии в Париж обе женщины уже направлялись к другому стратегическому пропускному пункту в центральной Франции. Она доказала УСС свою храбрость в Крёзе, и, поскольку время до «Дня Д» стремительно истекало, руководство позволило Вирджинии свободу перемещения, которой она добивалась. Ее новые приказы нравились ей гораздо больше и заключались в том, чтобы «изучить возможности Сопротивления, в частности их людские ресурсы, и… установить их потребности». Но, что было наиболее важно для Вирджинии, – наконец прозвучал официальный призыв к оружию: «Помогайте Сопротивлению и планируйте акты саботажа»[309]. Пришло время для ее партизанской войны. Но где она должна была начаться?

Марсель Леччиа ранее проинформировал Вирджинию о контактах его семьи с Сопротивлением в Кон-сюр-Луар в Ньевре, в пяти часах езды к юго-востоку от Парижа, в самом сердце Франции. Она слышала, что маки там страдали от плохого руководства и фракционных распрей – распространенной и жутко раздражающей проблемы по всей Франции, особенно после потери общего лидера Жана Мулена. Добровольцам также не хватало припасов. Хотя это был один из самых опасных районов в стране, тем не менее становилось ясно, что командованию союзников потребуются боеспособные партизанские силы в Ньевре, чтобы совершать ударные атаки на немецкие войска, направляющиеся на север: для укрепления обороны Ла-Манша и саботажа их линии связи до, во время и после вторжения союзников. Когда Вирджиния выбрала город для своей следующей базы, в штаб-квартире с ней с готовностью согласились, но напомнили о череде арестов и о том, что там было «очень опасно», поэтому ей стоило быть осторожной.

Вирджиния и мадам Рабю вместе отправились в дом полковника Вессеро, начальника жандармерии в отставке и в прошлом помощника бывшего премьер-министра Франции. Брат его невестки Мими, Леччиа уже предупредил о скором прибытии важной гостьи, и полковник с нетерпением ее ждал. Неоднозначный и властный лидер Сопротивления недавно покинул этот район – к радости многих местных жителей, – и с тех пор полковник усердно работал, завербовав сотню партизан-макизаров и заручившись поддержкой нескольких действующих жандармов. Тем не менее, у них не было ничего, кроме вил и ручек от метел; им не хватало даже еды и одежды. Появление Вирджинии было радостным событием, поскольку Вессеро чувствовал, что его территория до сих пор была обделена вниманием союзников. При помощи своего передатчика Вирджиния могла слушать Лондон – город, который к тому времени приобрел для многих французов почти мифический статус, став символом надежды и изобилия. Наконец-то перед Вессеро была возможность запросить оружие, боеприпасы, деньги и дополнительных агентов для обучения новобранцев.

Вирджиния приступила к работе по созданию импровизированной, но эффективной партизанской силы, а полковник Вессеро «делал все возможное, помогая ей». Вместе они решили сформировать отряды маки, разделив их на четыре группы по двадцать пять человек, чтобы обучить, организовать и, в конечном итоге, вооружить. Это было решение прямиком из нового «Справочника партизанских лидеров УСО», считающегося библией ведения неджентльменской войны. Небольшие группы могли двигаться быстро и успешно избегать обнаружения – Вирджиния ясно давала людям понять, что их девизом должно стать «стреляй, сжигай, уничтожай», а затем «уходи». Их учили, что операции лучше всего проводить ночью, в обуви на резиновой подошве и вымазав лицо грязью. Она приказала начать мелкомасштабные диверсии, или «пиявочные» миссии, как они их называли, – неустанно атакуя наименее защищенные места с помощью таких простых приемов, как пробой дыры в днище бензобаков немецких автомобилей и поджог вытекающего топлива. Телефонные провода опускали, накинув на них веревку с грузом на одном конце или срубив ближайшее дерево, а железнодорожные стрелы выводили из строя, забивая в них деревянный клин. Все это было эффективной «изматывающей» тактикой, но для настоящей битвы Вирджинии необходимо было доставить припасы из Великобритании. Она организовала заброску с воздуха двенадцати контейнеров со взрывчаткой, оружием и боеприпасами к следующему полнолунию 15 мая, через десять дней, а тем временем продолжила обучение новобранцев основам.

Вирджиния попросила мадам Рабю быть ее курьером, но не говорить никому, где она находится, включая Арамиса, который все еще был в Париже[310]. Если Вирджиния и научилась чему-то во время своей последней миссии, так это тому, как быстро и не оставляя следов избавляться от слабых агентов, вне зависимости от того, стояли ли они формально выше нее. Временами она даже могла казаться жестокой. Она сообщила в Лондон, что Арамис «не добился прогресса в выполнении своей миссии» и просто бросила его на произвол судьбы без каких-либо средств связи с базой. «Я сказала себе: „Какого черта“, – вспоминала она, – и начала заниматься работой в своей части страны». К счастью, такое неподчинение терпел и даже поощрял Донован, который любил говорить: «Я предпочитаю молодого лейтенанта, обладающего достаточной смелостью, чтобы не подчиняться приказам, полковнику, слишком дисциплинированному, чтобы думать и действовать самостоятельно»[311]. Это был необычный поступок для женщины. Тем не менее, Арамису удалось найти всего лишь одну конспиративную квартиру для прибывающих агентов вместо трех требуемых. Было очевидно, как указывала сама Вирджиния, что он не подходил для специфических требований операций в стране, где царили беззаконие и жестокость. Как ни странно, он оправдывал неудачи своих «предприятий», как он называл свою миссию, тем, что «постороннему без рекомендаций было очень трудно установить нужные связи»[312]. Эти проблемы, казалось, не беспокоили Вирджинию; и его неудача лишь подчеркнула ее успех.

Марсель Леччиа, которого его новое начальство в Лондоне теперь считало «асом» в саботаже, тем временем все еще испытывал трудности. Гестапо продолжало уничтожать Сопротивление в окрестностях Тура, и он изо всех сил пытался найти сторонников, которые были ему нужны для взрыва железнодорожного узла. К счастью, Леччиа представили студенту-медику под кодовым именем Лилиас, и тот предложил помощь. Он был готов забрать Леччиа и Аллара из их конспиративной квартиры в Эндре и отвезти в Париж для установления полезных контактов. Провожала их новая невеста Леччиа Одетта Вилен, также находившаяся во Франции с миссией. Они влюбились друг в друга на тренировочном курсе УСО в Британии и за несколько дней до этого обручились. Вилен и инстинктивно более осторожный Аллар не совсем доверяли Лилиасу: откуда, например, взялся весь его бензин? Но упрямый Леччиа – УСО позже назовет его «самоуверенным» и, «возможно, слегка небрежным»[313] – думал, что справится с ним и что Лилиас может оказаться прорывом, в котором они так отчаянно нуждались. Аллар и Леччиа трогательно попрощались со всеми благородными французами, которые все это время давали им убежище и помогали. Но новый жених Одетты и его ближайший друг так и не вернулись. Лилиас, еще один двойной агент, отвез их прямиком в Шерш-Миди, бывшую военную тюрьму в Париже, где когда-то содержался капитан Альфред Дрейфус. Здесь их держали в одиночных камерах в ожидании допроса в гестапо. Новости об их судьбе появились лишь потому, что Леччиа убедил охранника передать сообщение на волю. Вскоре после этого его отвезли в здание гестапо на авеню Фош (известной во время войны как «авеню Бош»), всего в нескольких минутах ходьбы от Триумфальной арки. Следующие пятьдесят два дня он подвергался самому унизительному и чудовищному обращению на печально известном пятом этаже. Прохожие в покрытом зеленью переулке внизу уже не удивлялись доносящимся из здания крикам. Аллара и Гилена допрашивали отдельно от Леччиа, но всех троих неоднократно пытали почти до смерти. Гилену каким-то образом удалось нацарапать свое имя и несколько дат для истории на одной из стен.

Одетта Вилен, под кодовым именем Софи, примчалась из столицы в слезах, чтобы рассказать Вирджинии о случившемся. Война и так уже причиняла огромную душевную боль, но эта новость, полученная всего через два дня после ее прибытия в Кон, была поистине разрушительной. Леччиа был настоящим другом, который никогда не бросал ее во время первой миссии в Лионе, бесчисленное количество раз чудом избегая ареста из-за помощи ей. Затем, после заключения в тюрьме в Испании, именно она убедила его и других поехать в Великобританию, чтобы пройти подготовку в УСО и вернуться в поле. «Племянники» проявили мужество, возвратясь, и именно на ней лежала вина за их поимку. Однако на кону стояла жизнь не только «мальчиков», но и самой Вирджинии: по меньшей мере трое заключенных в тюрьму агентов знали, что она во Франции, и двое – что она в Коне. И не понадобится много времени – благодаря сведениям, которые добыл Алеш на лионской кухне Жермен Герен, – чтобы следователи смогли связать их всех с любимой «тетушкой».

Агентов обучали так, чтобы они могли продержаться сорок восемь часов, прежде чем раскрывать какую-либо важную информацию, что давало участникам их сети время на то, чтобы скрыться. Первые пятнадцать минут обычно считались самыми тяжелыми, и пленникам советовали попытаться отключиться, мысленно перенестись в другое место, если это возможно, не загадывать вперед, думая лишь о текущей минуте. В первые два дня они могли выдать крупицу правды, чтобы их накормили или напоили в качестве награды. После этого от них уже не ожидалось, что они будут молчать. Многие агенты, иногда после двадцатичетырехчасовых непрерывных допросов, подвергались невыносимому психологическому давлению в попытках заставить их работать на немцев. Как и в случае с Гутом, особенно эффективными были угрозы их семьям. Какими бы храбрыми ни были «племянники», больше не могло быть никаких сомнений в том, что гестапо – и сам Барби – на тот момент уже знали о возвращении Вирджинии во Францию и готовились с удвоенной силой разыскивать ее. С военной точностью она должна была устранять опасности одну за другой; независимо от того, чьи чувства она ранила.

Ее первой целью стала Софи, поскольку можно было предположить, что она допустила за собой слежку прямиком до дома Вессеро. Подавив любые эмоции, Вирджиния запретила своей изумленной посыльной (которая уже потеряла своего первого мужа в авиакатастрофе Королевских ВВС) работать на спасение трех агентов. Софи была «очень взволнована и экспрессивна и настаивала на том, чтобы пойти и стучать в ворота» тюрьмы, сообщала Вирджиния, и «может навлечь неприятности на всех остальных, если не успокоится». Вирджиния знала, что ведет себя «холодно», но также понимала, что кризисная ситуация требует эффективного плана, а не паники. Вирджиния приказала Софи немедленно оставить ее и держаться подальше до тех пор, пока ее не отправят обратно в Британию. Ее вердикт был безжалостен: «Софи была слишком эмоциональной и слишком заметной, чтобы быть мне полезной в качестве курьера или в каком-либо иной роли»[314].

Аресты вынудили Вирджинию переехать, хотя запланированная ею заброска все еще не состоялась. Она уже начала преобразовывать Сопротивление Кона в жизнеспособное партизанское подразделение, так что тот факт, что она снова не смогла остаться на достаточно долгое время, чтобы командовать крупными операциями, очень ее расстраивал. Лишь полковник Вессеро и его жена знали, куда она уехала, и Вирджиния попросила их не говорить этого «вообще никому». Тем не менее, она поддерживала постоянную связь с ними обоими через курьера, давая инструкции по обучению. Она также договорилась о том, чтобы новый агент спустился с парашютом в Коне ей на замену, и к ее большому удовлетворению, группа, которую она сформировала, продолжила кровавую, но в конечном итоге победоносную борьбу против оккупантов, сумев помочь освободить область в сентябре.

Тем временем Вирджиния не оставляла попыток разобраться в миссии, которая уже подвергла ее самых дорогих друзей величайшей опасности. В том, что Леччиа доверился Лилиасу, не было ее вины, но связь «племянников» с их «тетушкой» всегда делала их уязвимыми. И теперь Вирджинии нужно было доказать самой себе, что так активно настаивать на их возвращении было разумно и что оно того стоило. Возможно, именно поэтому она направилась в район, наводненный немцами, в пятнадцати милях от Сюри-ан-Во в Шере, который считался одним из самых сложных для работы в центральной Франции. Она подвергала себя экстремальным испытаниям, но это позволяло ей наблюдать за передвижениями вражеских войск и отмечать их численность, организацию и вооружение. Некоторые обочины дорог и поля были заминированы, чтобы предотвратить засады Сопротивления, но Вирджиния смогла вычислить, где можно было безопасно стоять с козами, и, опираясь на пастуший посох, вновь прислушиваться к немецким разговорам. Погода ранней весной 1944 года была ненастной, но почти каждый день Вирджиния выходила под дождем и ветром, скользя по грязи в своих деревянных башмаках. Она старалась не говорить. Когда ночью Вирджиния открывала свой чемодан с радиопередатчиком, она часто начинала со слов «QTC 3 QRV?», что означало: «У меня есть три сообщения для вас. Вы готовы?»

В данных обстоятельствах было большой удачей найти человека, готового рискнуть жизнью, помогая ей,   в регионе, насквозь пронизанном сетями Французской милиции и нацистов. Считалось, что по меньшей мере десять процентов местных французов в этом консервативном сердце Франции работали непосредственно на немцев, и многие крестьяне зарабатывали с их помощью. Очень многие воспользовались предложением получить до 100 000 франков (огромную сумму) за информацию о расположении лагерей маки, которые затем немцы атаковали из минометов и пулеметов. Один агент подсчитал, что лишь «не более двух процентов» местных жителей Шера были «готовы рискнуть своей жизнью, чтобы освободить Францию»[315]. Но в очередной раз Вирджиния продемонстрировала замечательное понимание людей и столь же невероятное влияние на них. Ее новая квартирная хозяйка, овдовевшая Эстель Бертран, которой уже было за пятьдесят и которой было не привыкать к невзгодам, без сомнения, знала, что она рискует, принимая у себя мадам Марсель. Была ли то лесть, соблазн волнения или просто очевидная приверженность Вирджинии делу освобождения Франции, но Эстель быстро стала еще одним преданным сторонником, готовым поставить свою жизнь на карту ради гостьи, – и та в ответ доверилась ей. Несколько дней спустя, 15 мая, Эстель была рядом с Вирджинией, когда та под покровом ночи прокралась к месту выброски оружия, организованного для макизаров из Кона.

Восьмидесятичетырехлетний отец Эстель, Жюль Жюттри, напротив, представлял большую проблему и интересовался, чем занимаются женщины. Вирджиния видела, что он ее подозревал и боялся, что она может быть немкой. Она объяснила свой иностранный акцент тем, что приехала с крайнего севера Франции, и смогла успокоить дальнейшие опасения, подарив баррик с вином. Теперь Вирджиния могла набрать и вооружить еще одну группу партизан, чтобы досаждать местным немцам. 20 мая она сообщила Лондону, что ей срочно нужны аккумуляторы, взрывчатые вещества, чай, одежда, деньги, бинты и мыло[316].

Однако мысль о трех «племянниках» в руках гестапо не покидала ее. Как только Вирджиния поселилась в своем новом жилище, она снова бросила вызов нацистскому контролю, ринувшись в маскировке обратно в Париж, чтобы разработать план побега и передать сообщение «мальчикам». В ответ она получила сообщение: «Нас теперь не трое, а восемь». Арестовали еще пятерых, включая двух «двоюродных братьев» – врачей, завербованных Леччиа, и он ни при каких обстоятельствах не мог их бросить. Вирджиния с горькой тревогой понимала, что осуществить такой массовый побег из одной из самых охраняемых французских тюрем будет практически невозможно. Однако сдаваться было не в ее характере, и она неоднократно подвергала себя смертельной опасности, каждую неделю возвращаясь в столицу, чтобы попытаться разработать новый план. Ей нужно было действовать быстро. В начале июня Аллара перевели в тюрьму во Френе, что в дальнейшем предполагало неизбежную депортацию или казнь. Леччиа и Гилену тоже оставалось недолго. Она не могла вынести мысли, что «племянникам» придется заплатить жизнью за качества, которыми она так восхищалась в них, – благородство и доблесть.

Время заканчивалось по всем фронтам. По другую сторону пролива Британия находилась в состоянии боевой готовности к высадке в «День Д». Лагеря на юге Англии, в которых располагались штурмовые отряды союзников, и порты с кораблями уже были закрыты. Теперь, когда стало ясно, что Нормандская операция, или операция «Оверлорд», неизбежна, напряжение ощущалось по обе стороны Ла-Манша. Неделей ранее Лондон сигнализировал Вирджинии: «Начинается период активности. Точка. Пожалуйста, сообщите до следующей пятницы [2 июня] всю информацию, собранную с момента вашего прибытия, относительно больших перемещений поездом или автомобилем. Точка». С тех пор она передавала всю появляющуюся у нее информацию о немецких конвоях, их количестве, формированиях, маршрутах и   линиях снабжения – высококачественные разведданные, которые командование жадно ловило в трещании радиосетей. Времени на сон практически не оставалось, и Вирджиния больше, чем когда-либо, стала полагаться на бензедрин. Каждую ночь она настраивалась на французскую службу «Би-би-си», чтобы прослушать заранее подготовленные сообщения о том, что вот-вот произойдет вторжение. Ночь за ночью она слышала только пустые передачи, и нервное ожидание затягивалось. Священники со своих кафедр подхватили эту агонию и принялись настойчиво молить Бога об избавлении[317].

Немцы усилили жестокие репрессии против Сопротивления. Любой, кто подозревался в связях с маки, мог быть немедленно казнен, а в районе, где жила Вирджиния, милиция предлагала вознаграждение в две тысячи франков за донос. Неосторожные разговоры были опаснее, чем когда-либо, и с прибытием огромного числа новобранцев в течение нескольких недель, предшествовавших «Дню Д», возрос и риск проникновения в сети двойных агентов. Некоторые потенциальные новобранцы, отсеянные как слишком ненадежные, искали мести и денежной выгоды, донося в милицию. В таких случаях ожидалось, что агенты предпримут необходимые действия на местах. «Если члены были склонны к болтовне, их исключали из организации, – объяснял Бен Кауберн, – а если они знали слишком много и были склонны к болтовне, их расстреливали»[318]. К телу затем приклеивали приветственную записку, в которой объяснялось, что этот человек был казнен за то, что был информатором.

Вирджиния чувствовала, что ей грозит неминуемая опасность. Люди начали интересоваться, почему на чердаке Жюттри до поздней ночи горит свет. Она также заметила несколько немецких фургонов-детекторов, объезжающих переулки, очевидно, поймав ее сигналы. Поэтому, чтобы спасти своих отважных гостеприимных хозяев, Вирджиния снова поменяла место дислокации. Незадолго до «Дня Д» она поселилась на еще одной ферме в Сюри-э-Буа.

Пока Вирджиния играла в кошки-мышки с немцами, миссис Холл следила по газетам за ходом войны в Европе и переживала за дочь – было ясно, что битва за Францию   скоро начнется. Она уже несколько месяцев ничего не слышала о Вирджинии, но достаточно хорошо ее знала, чтобы подозревать: ей угрожает опасность. В апреле миссис Холл написала капитану Греллю в Лондон, имя и адрес которого Вирджиния дала ей перед отъездом. 2 июня Шарлотта Норрис из Нью-Йорка наконец ответила от его имени. Она извинилась за отсутствие подробностей из соображений безопасности, но добавила, что «ваша дочь связана с Первым экспериментальным отрядом армии США», не сообщив, конечно, что это было вымышленное прикрытие УСС. Вирджиния «делала важную и трудоемкую работу», которая «требовала перевода из Лондона» и сводила «переписку к минимуму». Она добавила: «Пожалуйста, не стесняйтесь писать мне, когда хотите, миссис Холл. Мы находимся в постоянном контакте с вашей дочерью и немедленно узнаем о любых изменениях в ее статусе. Я буду рада сообщить вам любые новости о ней»[319].

Вирджиния, конечно, тоже ждала новостей. Есть некоторые разногласия относительно того, где она находилась, когда «День Д» наконец настал. По одной правдоподобной версии, вечером 5 июня она вместе с Эстель Бертран и несколькими другими сторонниками слушала радио в своем новом фермерском доме в Сюри-э-Буа. Оно было настроено на французскую передачу «Би-би-си», которая каждый вечер объявляла: «Ici Londres. Les français parlent aux français. Veuillez écouter quelques messages personnels («В эфире Лондон. Французы обращаются к французам. Пожалуйста, прослушайте несколько личных сообщений»). В деревенской гостиной стояла духота, а сигнал был плохим, поэтому небольшая группа сгрудилась вокруг радиоприемника, и диктор начал говорить: «Blessent mon cœur d’une langueur monotone» («Стынет душа в оцепененье»[320])[321]. Этого сообщения Вирджиния ждала с первых дней работы агентом, вот уже три года. Все, через что она прошла, все, что она сделала, боль, горе и страх, которые она пережила, – все было подготовкой к этому моменту и долгожданному возвращению союзных армий на французскую землю. Она ждала и ждала, играя с огнем, рискуя жизнью в смертельно опасной части Франции, лишь по одной причине. Теперь, наконец, наступил «День Д», или Jour J. Огромные конвои кораблей уже двигались во тьме к боевым постам у побережья Нормандии. Первая волна из 150 000 человек под командованием генерала Эйзенхауэра должна была подготовиться к выходу на длинные песчаные пляжи нормандского побережья, чтобы столкнуться со сталью и яростью тщательно укрепленного вермахта.

Затем последовало не менее трехсот закодированных «сообщений о действиях», каждое из которых предписывало сети провести заранее подготовленные атаки на железные дороги, мосты и телефонные линии. Призыв к действию прозвучал практически во всех городах, поселках и селах. Теперь Сопротивление должно было сделать все возможное, чтобы крупнейшее морское вторжение в истории увенчалось успехом. Приказ союзного командования был четким: нанести максимальный ущерб противнику и любыми возможными средствами саботировать линии связи. «Волна восторга прокатилась по Франции, – вспоминал не менее взволнованный Морис Бакмастер. – Оружие спускали с чердаков и выкапывали из подвалов. Униформу доставали из шкафа и начищали на ней пуговицы. Франция была готова помочь своему освобождению»[322].

Новости о высадке в трехстах милях к северу оживили весь регион. Спустя три года после того, как Вирджиния с трудом набрала свою первую горстку помощников в Лионе, тысячи добровольцев появились буквально из ниоткуда, намного превзойдя самые смелые ожидания командования. Если в преддверии «Дня Д» жизнь Вирджинии была беспокойной, то теперь она превратилась в вихрь. Она отдала приказ группам, которые лишь недавно организовала и вооружила, перейти к действию – «парализовать» связь противника, перерезать телефонные провода, заложить взрывчатку на дорогах и железнодорожных путях, взорвать мосты и даже убрать указатели, чтобы сбить с толку немцев, мчащихся на север, в Нормандию, на подмогу своим. Где было возможно, на перекрестках устанавливали новые знаки, сделанные местным плотником и направляющие противника по ложному пути, «желательно в пропасть»[323]. На основных дорогах разбрасывали сделанный УСО взрывоопасный поддельный лошадиный навоз, затем, затаив дыхание, ждали приближения немецкой машины и смотрели, как она взлетает на воздух. Вскоре целые немецкие конвои останавливались каждый раз, когда видели навоз – настоящий или нет, – и не двигались до тех пор, пока его не исследовали, что вызывало многочасовые задержки. По всей Франции диверсионные действия Сопротивления оказались более успешными, чем можно было предположить. Немцы больше не могли полагаться на контроль над какой-либо частью Франции или какой-либо линией связи. Однако их ответные меры были не менее жесткими, а французские ополченцы часто сталкивались с нехваткой припасов.

Поэтому теперь, когда конфликт наконец перешел в открытую стадию, все руководители Сопротивления в регионе срочно нуждались в помощи Вирджинии, чтобы получить больше оружия и взрывчатки. Она почти не ела и не спала, она прошла сотни миль по сельской местности, проверяя группы Сопротивления на предмет их надежности и потребностей и передавая свои рекомендации на базу. Автомобили или грузовики, а также бензин были роскошью; так что Вирджиния совершала многие из этих поездок на велосипеде. Она прекрасно понимала, что привлекает внимание и что такой способ перемещения опасен, особенно для одинокой женщины. Всякое подобие порядка было разрушено, и целые районы патрулировали бандиты, готовые насиловать, грабить и убивать; человек мог быть в опасности, просто оказавшись не в том месте и не в то время. Теперь, когда союзники ступили на французскую землю, нацисты тоже чувствовали угрозу, и их гнев изливался беспорядочным и чудовищным насилием над ни в чем не повинными мирными жителями. К тому же оставалась вероятность, что «День Д» не увенчается успехом и союзники будут отброшены. Войскам Эйзенхауэра потребовалось шесть дней только для того, чтобы соединить пять узких плацдармов на пляжах для высадки, и попытки проникнуть вглубь континента встретили решительное сопротивление немцев и увязли в канавах нормандских зарослей. Вирджиния знала, что ждать прибытия войск союзников в ее район придется еще довольно долго.

Каждый день все больше конвоев с немецкими подкреплениями направлялись на север по приказу Гитлера «сбросить союзников обратно в море». В северной части Шера полковник Коломб – в мирное время граф Арно де Воге, а теперь глава местной ячейки Сопротивления – без оружия мог лишь в агонии наблюдать, как конвои проходят по его территории, неспособный их атаковать. Его люди также подвергались постоянным нападениям со стороны милиции, которая хватала и пытала сторонников, чтобы выяснить местонахождение их лагерей. Защищаться было практически невозможно – Сопротивлению не хватало снаряжения, боеприпасов и даже еды. В отчаянии макизары выкручивались как могли, совершая налеты на магазины в поисках хлеба, на банки и почтовые отделения в поисках наличных. Они часто оставляли залог, подписанный при свидетелях, в качестве «гарантии» за украденные деньги, обязуясь их вернуть их, как только им сбросят наличные или когда придет освобождение. Но, по правде говоря, никто не знал, когда этот день настанет.

Единственной надеждой для Коломба были слова легендарной «английской» радистки из этого региона по имени Диана, которая говорила на «отвратительном» французском языке, но к которой, казалось, прислушивались власти в Лондоне. Однако снова и снова из-за ее жестких мер безопасности ему не удавалось связаться с ней. Наконец он узнал, что его старый друг и агент УСО Филипп де Вомекур – когда-то носивший кодовое имя Готье, а теперь известный как Антуан, или майор Сен-Поль, – снова работал поблизости, сбежав из тюрьмы. Он вернулся во Францию   в апреле после формального обучения УСО в Лондоне, которое, похоже, изменило некоторые его взгляды. Двое мужчин провели военный совет через несколько дней после высадки, где Коломб спросил, знает ли Антуан, как связаться с неуловимой Дианой, – ему срочно нужна была помощь. Антуан сразу же догадался, о ком речь; он хорошо помнил ее по совместной работе в Лионе, – сколько других женщин могли бы подойти под описание? Он нашел способ послать ей загадочную записку: «Я приветствую вас – от одного из трех братьев – от какого?» Ответ пришел сразу же, подтверждая, что это была Вирджиния. Она использовала свое старое лионское имя и определила, кто из трех братьев де Вомекур с ней связался (Константин и Лукас были депортированы). «Я также приветствую вас, – ответила она, – от Мари для Готье».

Вирджиния согласилась на встречу со своим давним коллегой и Коломбом в сумерках густого местного леса. В своей прежней жизни в Лионе Антуан изо всех сил старался усложнить жизнь Вирджинии, и ей нужно было начать их отношения с чистого листа и создать о себе правильное впечатление. Она избавилась от своей крестьянской маскировки, чтобы выглядеть и говорить, как целеустремленный партизанский лидер, которым она теперь и была. Когда она вышла к нему из-за деревьев, он увидел «все ту же необыкновенную женщину, которую я знал, блестяще скрывающей свою искусственную ногу за широкими шагами». Все еще живая, все еще нетерпеливая, все еще готовая сражаться до последнего. Даже де Вомекур теперь понимал, что «к Вирджинии Холл нельзя подходить с обычными мерками». Он признал, что она была агентом, сделавшим «много вещей, которые считались невероятными, если не невозможными»[324], и должна была сделать еще многое. Это была высокая похвала от яростного патриота, который, как и многие его соотечественники, с подозрением относился к англосаксам – особенно теперь, когда сотни тысяч солдат союзников находились на французской земле, – ведь по окончании войны они могли просто заменить немцев в качестве господ. Помимо этого, Антуан все так же пренебрежительно оценивал достижения женщин за пределами кухни и все еще находился в конфликте с большинством других американских оперативников, которых он неоднократно увольнял как «совершенно ни к чему не годных»[325]. В свою очередь, Вирджиния была рада видеть своего коллегу снова на поле боя и с радостью отметила должное уважение, которое он теперь к ней проявлял.

И все же она оставалась осторожной. Она не могла согласиться защищать интересы Коломба, пока не убедится в его честности и не проверит его людей. Вокруг нее постоянно вились мошенники и самозванцы. Она подробно расспросила Коломба и осмотрела его людей, прежде чем, наконец, решила, что «группа хороша», – тогда она сигнализировала в Лондон, чтобы ему прислали припасы. Вирджиния теперь обладала властью; она фактически решала, будут ли группы Сопротивления получать поддержку союзников или останутся одни. Ее строгость и военная манера вызвали в величественном, но благодарном графе де Воге чувство благоговения. После месяцев напрасного ожидания всего через пять дней с неба посыпались ружья, боеприпасы, взрывчатка и детонаторы, искусно распределенные Дианой. Она также принесла 435 000 франков, чтобы он мог погасить долги и избежать новых. Вскоре после первой заброски произошла еще одна, которая доставила специального радиста для группы Коломба, – теперь он мог сам связываться с Лондоном. Тогда он еще этого не знал, но Вирджиния планировала все наперед, и больше он ее не видел. Всю оставшуюся жизнь он вспоминал «ее мужество, ее авторитет, ее решительный дух… Те из нас, кто имел возможность видеть ее „в действии“… не могли забыть эту выдающуюся фигуру армии Сопротивления»[326].

Из-за постоянных поездок в целях проверки партизанских ячеек у Вирджинии не было времени вернуться в Париж для работы над планом побега. Однако она требовала от своих контактов новостей, и вскоре после встречи в лесу она узнала, что Гилена и Леччиа отправили во Френ для депортации в Германию. Армия Эйзенхауэра постепенно продвигалась к Парижу, и Вирджиния надеялась, что сможет освободить «племянников» и друзей в грядущем хаосе или что в случае неудачи они будут освобождены союзниками. Тем временем лучшее, что она могла сделать, это вывести с поля Одетт Вилен (отчаявшуюся Софи) через линию Вика в Испанию.

Однако прямо сейчас Вирджиния была занята сверх меры. Она вела передачи для нескольких различных групп маки по меньшей мере в трех департаментах стратегически важной части Франции. Благодаря дням, проведенным у обочины дороги, она могла предоставить «критические разведданные» о передвижении войск, особенно о перемещении на север 7-й немецкой армии (на которую нацистское командование полагалось, чтобы укрепить свои позиции в обороне). Вирджиния также участвовала в обучении, руководила атаками и саботажем, а также заказывала и получала парашютные заброски. Но в ответ на успех маки последовали жестокие контрмеры. После атак групп Вирджинии в Коне на немецкие конвои, идущие с юго-запада к линии боев в Нормандии, гестаповцы разграбили и сожгли из огнеметов три местные деревни. В одной из них они убили двадцать семь жителей, включая местного священника, которого полураздетым повесили на колокольне.

К концу июня Лондон счел ситуацию неприемлемой, поэтому в полнолунную ночь 8 июля УСС десантировало другого организатора и радиста, Леона, чтобы сменить Вирджинию в Коне. Через месяц за ним должен был последовать лейтенант Рене Дефурно в качестве инструктора. К счастью, никому не пришло в голову поставить Вирджинию в подчинение – теперь она представлялась образцовым начальником. Перед отъездом Леону ясно дали понять, что он может полностью положиться на хорошие отзывы Дианы о группе, к которой он должен был присоединиться, поскольку она была «опытным организатором… и мы полностью доверяем ее суждениям». Она оказалась права. Получив еще несколько доставок, маки осуществили «эффективнейший снос моста Сен-Тибо через Луару по прямому приказу [командующего Третьей американской армией] генерала Паттона», а также перерезали шестнадцать линий железной дороги, пустили под откос восемь поездов, взорвали четыре железнодорожных моста, оборвали все телефонные провода в районе и убили восемьдесят немцев, в то время как с их стороны пострадало всего двенадцать человек[327]. Руководство признавало, что действия Вирджинии позволили макизарам из Кона стать «наиболее мощным фактором в преследовании вражеских войск»[328]. Другие ее группы провели столь же эффективные атаки, в том числе разрушительный удар по станции Сен-Себастьян, к которой она примеривалась уже в первый день своей миссии.

Агенты УСС, исключительно мужчины, теперь присоединившиеся к ней в поле, «были поражены ею так же, как и ее французские партнеры». Доказывая своим командирам, что эта «выдающаяся» женщина заслуживает «высоких почестей», некий лейтенант Мартино описывал, как она руководила многими успешными «партизанскими актами с уверенностью и задором учителя воскресной школы, устраивающего пикник»[329]. Тем не менее, как только ей удавалось сформировать эффективную боевую единицу и начать военную кампанию, к ее разочарованию, Вирджинию неизменно вызывали в другое место и обязывали передать дела другому агенту, обычно без полевого опыта. Она организовала пятнадцать забросок с оружием, боеприпасами, радистами, организаторами, продовольствием, медикаментами и многим другим. Она сформировала восемьсот вооруженных бойцов в ядро того, что вскоре превратилось в «значительные» силы численностью около 12 000 человек, «готовых к бою»[330]. Однако, Вирджинии долгое время не поручали командование собственным отрядом партизан. Так не могло продолжаться. Вирджиния отправила последнее сообщение все еще неудачливому Арамису, чтобы передать ему: она «уезжает неизвестно куда, следуя приказам». Она попрощалась и небрежно добавила, что он «наверняка как-нибудь услышит что-нибудь от кого-нибудь», хотя он утверждал, что «этого так никогда и не произошло»[331]. Затем она исчезла.

Глава десятая

Мадонна с гор

Высоко в горах на склоне над деревней Сен-Клеман в Верхней Луаре стоял одинокий часовой, нервно глядевший на простиравшийся внизу пейзаж. Отсюда патрульный макизар мог наблюдать за дорогами, ведущими на плато Виваре-Линьон из Ле-Пюи на северо-западе и региона Ардеш на юге. Обычно дружественная местная полиция пыталась предупредить маки о надвигающемся рейде, но Французская милиция поняла это и поэтому планировала свои нападения из-за пределов нижележащих долин. Самым тяжелым был апрель 1944 года, когда ненавистные члены милиции объединились с немцами из Ле-Пюи для быстрого и смертоносного вторжения, убив пятерых макизаров и четырех помогавших им крестьян. Многие из оставшихся маки отступали все выше и выше в лесистые нагорья, некоторые в импровизированные лагеря, представлявшие собой по большому счету ветви и листья для защиты от непогоды – или даже от нападавших. Партизаны были непоколебимо преданны идее вооруженного сопротивления – и вооружены из рук вон плохо; снаряжения не хватало даже для самозащиты, не говоря уже о нападении на врага. Тем не менее через регион проходили ключевые немецкие автомобильные и железнодорожные маршруты снабжения и подкрепления, а позже и отступления, поэтому было крайне важно их заблокировать. Командование союзников считало, что этот район созрел для восстания. Здесь также хранилась одна из самых необыкновенных военных тайн.

14 июня, на следующий день после тайной встречи в лесу с полковником Коломбом и Антуаном, Вирджиния совершила путешествие длиной в двести миль на юг, в Шамбон-сюр-Линьон, одну из самых больших деревень на плато Виваре. Она получила приказ из Лондона провести инспекцию местной организации маки, которую описывали в переданном радиосообщении как «небольшую заслуживающую доверия группу дисциплинированных людей, готовых выполнять военные приказы»[332], и доложить о ее качестве, размере и потребностях. Как и многие области Франции, этот район не был ей совершенно незнаком. Она уже бывала здесь во время своей первой миссии, когда некоторые из ее многочисленных верных друзей, например Жулианы, жили в Ле-Пюи. На этот раз путешествие из Кона в Сент-Этьен с мадам Буатье, ее новой квартирной хозяйкой и компаньонкой из Шер, заняло целый, полный опасностей день, закончившись двухчасовой поездкой через горы.

Дорога в Ле-Шамбон, петляя, поднималась к плато. Красные терракотовые крыши и горшки с геранью, характерные для юга Франции, уступали место массивным неприступным домам из серого базальта и гранита с крошечными окошками, необходимыми для защиты от ветра и холода. Мало кто из жителей мог похвастаться нормальным отоплением или даже электричеством в доме, а ртутный столбик термометра зимой мог опускаться до минус двадцати пяти градусов по Цельсию. Крепкие каменные крыши были способны выдержать зимние снегопады, тяжелый снег заносил дороги, отсекая плато от остального мира на несколько недель. Стоял июнь, и солнце припекало, но на высоте тысячи метров над уровнем моря воздух дышал свежестью, и даже летом нередко выпадал снег. Почва на пастбищах была бедная, а в отсутствие тракторов все работы проводились вручную при помощи косы. Альбер Камю, приехавший летом 1942 года на плато из Алжира для лечения туберкулеза, отзывался о нем как о «красивой», но «немного мрачной местности». Ели, густо растущие на гребнях холмов, представлялись ему «армией дикарей», ожидающих рассвета, чтобы ринуться в долину – и прорваться в реальный мир. На плато царила атмосфера обособленного, таинственного, зависшего посреди облаков места, поэтому местную общину иногда сравнивали с амишами в Америке (с которыми Вирджиния была знакома через своих пенсильванско-немецких родственников). Это место не было похоже ни на одно другое во Франции.

Несмотря на географическую изолированность, плато было необычайно открытым по духу. У его жителей была гордая традиция укрывать преследуемых, насчитывающая уже четыреста лет, с того времени, когда сюда стекались протестантские гугеноты, спасаясь от французских католических драгонад (религиозных чисток). С тех пор местные (большинство из которых продолжали исповедовать довольно мрачную форму протестантской веры) сохраняли обычай гостеприимства по отношению к чужакам и сопротивления угнетению. В этот новый период беспорядков местная молодежь нарисовала мелом букву V в знак победы на стенах по всему плато раньше, чем такие знаки поддержки союзников стали замечать в большей части остальной Франции. Неудивительно, что это место притягивало тех, кто бежал от нацистов, – будь то евреи, избегающие лагерей, или молодые люди, уклоняющиеся от принудительного рабского труда в Германии, – чтобы присоединиться к маки. Как вскоре узнала Вирджиния, практически каждая семья в этом районе тайно рисковала жизнями, приютив по крайней мере одного беженца.

По прибытии женщины прошли мимо двух сгоревших фермерских домов к деревушке над Ле-Шамбон и трехэтажному детскому дому, известному как Л’Абрик. Вирджиния постучала в дверь, и, когда ей открыл высокий худощавый мужчина с серьезным лицом, спросила: «Мсье Бони?» Вирджиния, одетая, как ее сверстники, в простое летнее платье, представилась бельгийской журналисткой из Кон-сюр-Луар, пишущей об условиях, в которых растут дети во Франции. Она начала задавать вопросы о его «замечательной» работе с сиротами и голодающими, и, хотя незнакомая женщина с «англосаксонским» акцентом несколько озадачила Бони, он пригласил ее войти. Его предупредил о ее возможном приезде друг недалеко от Парижа[333], но гости в той местности все еще были редкостью, учитывая опасности путешествия в военное время.

Огюст Бони, двадцатипятилетний школьный учитель из Швейцарии, приехавший в Ле-Шамбон, чтобы помочь заботиться о детях – жертвах войны, всегда тщательно репетировал свои ответы[334]. Как член Secours Suisse, Швейцарского агентства по оказанию помощи, он был участником практически уникальной для Франции сети, состоящей из отважных протестантских пасторов, учителей, врачей и фермеров. Они вместе работали на плато с начала войны, помогая найти приют тысячам юных беженцев. Он своими глазами видел опасности, которым подвергались его подопечные, – многие из них были еврейскими детьми, скрывавшимися под фальшивыми именами, – и неоднократно помогал защитить их от облав. Плато суждено было спасти жизнь примерно трем тысячам евреев, и в 1988 году Ле-Шамбон стал единственной коммуной во Франции, удостоенной государством Израиль звания Праведника народов мира. Бони, конечно же, опасался выдать лишнюю информацию.

Примерно через час безрезультатных попыток Вирджиния призналась, что она «англичанка» и что на самом деле она не столько интересуется детьми, сколько ищет способ связаться с маки. Однако, как и многие другие набожные протестанты на плато, Бони дал обет противостоять насилию и отказался поддерживать любую форму вооруженной борьбы. Он не мог ей помочь. Это был горький удар. Очевидно, совет обратиться к нему, который дали Вирджинии, был неудачным, и теперь она думала, что ее изнурительное путешествие потеряло смысл. Уже было слишком поздно, чтобы немедленно покинуть Ле-Шамбон, и две удрученные женщины забронировали номер в одном из местных отелей, прежде чем вернуться в Кон утром.

Сразу после того, как они покинули Л’Абрик, Бони передумал. Он поведал об этом остановившемуся в его доме учителю (сбежавшему от принудительных работ в Марселе, чтобы присоединиться к маки). Тот сказал своему непосредственному руководителю в маки Морису Лебра (тоже учителю), который решил, что визит Вирджинии стоил того, чтобы разбудить одного из местных лидеров, Пьера Файоля (бывшего офицера армейского резерва, скрывающегося со своей женой Марианной на уединенной ферме). Когда его товарищи незадолго до полуночи ворвались с новостями, Файоль уже лежал в своей постели, с автоматом и гранатой у подушки.

Этот необъяснимый визит из Лондона – Вирджиния не сообщила, какую организацию она представляет, – пришелся на решающий момент. С начала месяца другие члены Сопротивления Верхней Луары – или Тайной армии, как их предпочитали называть некоторые, – сражались с тысячами немецких солдат на склонах Мон-Муше к юго-западу от плато. Им удалось убить сотни людей и отсрочить прибытие выживших в Нормандию, но в ответ они получили кровопролитную контратаку со стороны значительно превосходящих их сил, которые затем в отместку разорили местные деревни. За три дня до прибытия Вирджинии партизанам пришлось быстро отступить, потеряв сотни человек. Выжившие рассеялись по горам, некоторым удалось перегруппироваться в лагере маки возле Сен-Клемана. Теперь они опасались, что немецкие гарнизоны в Ле-Пюи и Сент-Этьене нанесут еще больший удар, поскольку люфтваффе уже обстреляли из пулеметов деревню Сен-Агрев у ворот плато. Маки прекрасно помнили о резне на плато Глиер и боялись повторения трагедии. Тем не менее до сих пор от союзников практически не было поставок оружия или боеприпасов – единственная заброска год назад была перехвачена гестапо. Через неделю после «Дня Д» – когда силы союзников, наконец, смогли выбраться с берегового плацдарма в пятистах милях к северу, – около двухсот человек, находившихся в распоряжении Файоля, были наготове и выражали желание идти в бой, но сражаться им было практически нечем. Как Верховный главнокомандующий союзными войсками Эйзенхауэр стремился сплотить своих солдат, моряков и летчиков перед высадкой, произнося речи о том, что «взоры всего мира обращены на вас». В Верхней Луаре же люди чувствовали, что мир совершенно забыл об их борьбе.

«У нас нет времени проверить, кто она такая. Нам нужно увидеть ее немедленно, – заключил Файоль после того, как они кратко обсудили ситуацию. – Возможно, она сможет нам помочь»[335]. Нарушив комендантский час, в три часа ночи мужчины пробрались к отелю и направились к комнате Вирджинии. Тридцатидевятилетний Файоль, еще не участвовавший в боевых действиях, придерживался традиционных взглядов. В каждой группе Сопротивления женщинам приходилось бороться со стереотипами о своих предполагаемых слабостях, и если их вообще принимали, то поручали выполнение «женских» обязанностей, таких как приготовление пищи и починка одежды. Во многих группах были мужчины, сбежавшие из тюрьмы, – в мирное время они, вероятно, все еще были бы за решеткой. Случаи сексуального насилия были в то время обычным явлением. Большинство мужчин, включая Файоля, считало войну исключительно мужским делом.

Однако он никогда раньше не встречал женщину, подобную той высокой, закаленной в боях фигуре, которая так уверенно открыла перед ним дверь посреди ночи. Французская компаньонка Вирджинии, мадам Буатье, сидела в темном углу маленькой, тускло освещенной комнаты, не говоря ни слова. После беглого представления Вирджиния перешла к делу. Мужчины могли слышать громкий гул самолета, низко летевшего над ними, пока она задавала вопросы один за другим с «сильнейшим акцентом»: Ваше звание? где вы работаете? кто отдает вам приказы? установили ли вы зоны парашютной заброски? можете ли вы найти сорок хороших людей? что вам необходимо? И, наконец, с напором потребовала ответа на вопрос: «Будете ли вы беспрекословно выполнять мои приказы?»[336]

Пораженный этим допросом, Файоль ответил, что у него есть разведывательная группа под названием «десантная компания Исенжо» (Yssingeaux Parachutages), которая составила список возможных зон для заброски. Найти сорок человек не составит проблемы, но их было бы гораздо больше, если бы только у него было снабжение для их поддержки.

– На какие операции вы рассчитываете? – спросил Файоль.

– Саботаж, – сказала она. – Что вам для этого необходимо?

– Оружие, взрывчатка и деньги, особенно на еду, – последовал ответ.

Вирджиния проинструктировала своих посетителей вернуться на машине в восемь, менее чем через четыре часа. «Съездим посмотрим на зоны высадки», – сказала она им.

Это было для Файоля непростой задачей. Водить автомобиль без специального разрешения запрещалось, любой транспорт было трудно разыскать, не говоря уже о бензине. Тем не менее автомобиль был найден, и Файоль подъехал к отелю в назначенный час на черном переднеприводном «Ситроене» с низкой посадкой, который так любили в гестапо за его элегантность и управляемость. Однако конкретно этот автомобиль обладал двумя интересными особенностями. Он мог двигаться быстрее, поскольку у него был форсированный двигатель (адаптированный для работы на секретном запасе бензола), и его ветровое стекло можно было откинуть, позволяя пассажирам вести огонь. Однако важнее всего было то, что немецкие патрули будут считать автомобиль «своим» и позволят свободно проехать.

В четверг, тихим и спокойным утром, Вирджиния, Файоль и два других макизара выехали на осмотр девяти возможных зон высадки на обширном плато. У Вирджинии была система проверки для каждой из них. Сначала она уточняла размеры (зона выброски должна была быть около полумили в поперечнике и располагаться на ровной, сухой земле без препятствий или ям). Затем проверяла силу ветра, подняв платок за угол, – если он не лежал полностью горизонтально, значит, скорость ветра составляла менее пятнадцати миль в час[337], и это подходило для парашютной заброски. Она отмечала координаты, выбирала кодовое название (в честь какой-либо рыбы) и опознавательную букву, которую при помощи лампы следовало передать азбукой Морзе пилоту приближающегося самолета. Каждой зоне также присваивалось определенное сообщение. Любимая зона выброски Вирджинии в самой высокой части плато носила кодовое название Лещ, имела опознавательную букву R, и за несколько часов до высадки французская служба «Би-би-си» объявляла: «Cette obscure clarté tombait des étoiles» (фр.: «И вот, при свете звезд, во мраке молчаливом»[338]), – чтобы встречающие могли подготовиться.

Вирджиния была впечатлена представлявшимися возможностями, но не могла сразу же связаться с Лондоном – она оставила дома свой радиопередатчик, опасаясь проверок нацистов или Французской милиции. Она сказала мужчинам, что ей нужно вернуться на базу, прежде чем предпринимать дальнейшие действия: «Я не могу принять окончательное решение в одиночку, но я либо вернусь, либо пошлю вам задание для выполнения». Возвышаясь над ними, сидя на большом камне, Вирджиния объяснила, что им придется конкурировать за ограниченные ресурсы с другими достойными группами – такие регионы, как Верхняя Марна, например, уже пять месяцев ждали заброски. Немцы безнаказанно пользовались их шоссейными и железными дорогами, поскольку у местных маки совсем не было оружия[339]. «Что касается денег, то их я могу дать вам сегодня, они у меня прямо здесь», – сказала она, похлопав себя по животу.

В тот же день они снова собрались в прокуренной комнате за галантерейным магазином, принадлежавшим матери Мориса Лебра[340]. Как только Вирджиния вбежала внутрь – больше никакого старушечьего шарканья, – она открыла пояс с деньгами, застегнутый на ее талии, и протянула Морису пачку тысячефранковых банкнот: «Здесь 150 000 франков. Пересчитайте». Морис изучил пачку, прежде чем ответить: «Здесь 152 000 франков». «Посчитайте еще раз. Там точно 150 000». Морис пересчитал снова, но продолжил настаивать, что она дала ему лишних две тысячи. «Ага!» – она понимающе улыбнулась. Он прошел ее испытание на честность. Вирджиния встала, готовая уходить, и протянула им клочок бумаги с именем, адресом, находящимся на рю де Донзи в Коне и паролем: «Я пришел от Жан-Жака». В случае необходимости там они могли передать для нее сообщение[341]. Затем она ушла, оставив почти потерявших дар речи мужчин в благоговении, хотя одного из группы уже тогда, как она узнала позже, начал возмущать ее очевидный авторитет.

Вирджиния вместе с мадам Буатье отправилась обратно на север, вернувшись к своему безумному циклу организации и снаряжения групп в Центральной Франции, а также к руководству их полномасштабной диверсионной кампанией. Там никто не знал, где она была пару дней, и, конечно, не никто не смел ее об этом спросить. 17 июня она сообщила Лондону, что группа в Шамбон-сюр-Линьон насчитывает не менее двухсот «отличных ребят с хорошим руководством» и может быстро увеличиться до пятисот. Она рекомендовала срочно прислать двух офицеров, а также радиста и достаточное количество оружия. Двумя днями позже ее командир УСС поблагодарил Вирджинию за «превосходную» работу и предложил ей самой стать радистом миссии «Верхняя Луара»[342], «где, как считалось, ее необычный организаторский талант пригодится больше всего»[343]. Впервые она официально получила командование. В записях УСС от 18 июня говорится: «Планируем сделать ее ответственной за эту группу маки». Но, как всегда, не все было так просто.

Вирджиния не собиралась сразу уходить. Она хотела проследить за серией забросок с ее заказами, где вместе с оружием и боеприпасами были столь нужные хирургические принадлежности и даже велосипедные покрышки. Она также хотела помочь освоиться новым радистам, которых вызвала на замену себе в Шере и Ньевре. Однако в отсутствие новостей Файолю в Ле-Шамбон становилось не по себе. Время шло, а две недели спустя от Вирджинии не было ни весточки. Деньги пригодились, но к началу июля – спустя целый месяц после «Дня Д» – у людей все еще не было ни оружия, ни взрывчатки. Самые ожесточенные бои в регионе происходили за пределами плато, но их близость вызывала панику, особенно после того, как в битве у соседней Ле-Шелар погибли сотни бойцов и мирных жителей. К тому же немцы теперь массово двигались с юго-запада Франции в сторону Нормандии, расстреливая и сжигая всех и вся на своем пути. Без оружия люди Файоля не могли ни помочь своим товарищам, ни послать отряды, чтобы устроить в долине внизу засаду.

Наконец Файоль не выдержал. Он отправил двоих человек на поиски Дианы, поручив им вернуть ее любой ценой. Это были Жаклин Декурдеманш, учительница, чьего мужа застрелили немцы, и Эрик Барбеза, продавец книг из Ле-Шамбона. Оба согласились взять на себя эту опасную задачу, проехали на велосипеде сорок миль до Сент-Этьена, стараясь избегать немецких патрулей, и сели на ночной поезд в Кон-сюр-Луар, куда прибыли утром 6 июля. Они сошли с поезда по отдельности: Жаклин отправилась одна по адресу на улице Донзи, указанному Дианой. Чудесным образом она застала Вирджинию, хотя та теперь нигде не задерживалась более чем на несколько часов. Вирджиния объяснила своей гостье, что отправила сообщение в Ле-Шамбон, предупреждая о своем скором прибытии, но оно, должно быть, потерялось. В любом случае, она была готова идти и взяла с собой три чемодана, стоявших в коридоре. В одном была ее одежда, а в двух других – новый радиопередатчик и арсенал огнестрельного оружия. Жаклин была поражена спокойствием Дианы, зная, что им придется пройти через несколько контрольных пунктов и что, если на любом из них ее поймают, ей грозит верная смерть. И все же Вирджинию, казалось, не пугали опасности, с которыми она сталкивалась: она буквально сияла, словно обретя душевный покой в этом смертельном хаосе. Она напомнила Жаклин статую Мадонны эпохи Возрождения – «очень красивую» и наполненную «удивительным спокойствием»[344], несмотря на «содержимое чемоданов, которые она несла».

Вирджиния больше не могла полагаться на свою маскировку. Отказавшись от крестьянской одежды, Вирджиния выглядела ошеломительно (ее волосы теперь были блестяще-каштанового цвета) – и привлекала внимание. Когда она пробиралась через станцию, чтобы встретиться с Барбеза, сотрудник железнодорожного вокзала сразу же предположил, что она иностранка, и подошел к ней, чтобы шепотом предупредить о грядущем немецком контроле. Он предложил проводить их троих в депо, чтобы там спрятаться, и у них не было другого выхода, кроме как последовать за ним. Несколько нервных минут они не знали наверняка, что не попали в ловушку. Гестаповцы действительно вскоре появились для внезапной проверки – Вирджиния с остальными слышали стук тяжелых ботинок по перрону и крики на немецком, – но, к счастью, те не стали обыскивать их укрытие и ушли с пустыми руками до прибытия поезда, на который сели все трое. Они стояли в жарком переполненном тамбуре, теперь беспокоясь о том, что им делать со следующим контролем, ведь спрятаться будет негде.

Поезд тронулся. Последние лучи солнца выглядывали из-за холмов, когда вдруг раздался вой воздушной тревоги. Переполненные вагоны с визгом остановились, пассажиры падали друг на друга, чемоданы слетели с мест. Охранники поезда начали выскакивать из вагонов, рассредоточиваясь по полям в поисках укрытия. Двери открыли, и мужчины, женщины и дети, с криками толкая друг друга, последовали за ними, пытаясь – прежде, чем начнется бомбардировка, – убежать как можно дальше от поезда, ставшего легкой мишенью. Самолеты были почти прямо над ними, когда Эрику и Жаклин наконец удалось добраться до открытых дверей, но Вирджиния крепко схватила их за руки. Тихо и спокойно она посоветовала своим спутникам оставаться в вагоне. «Это бомбят англичане, – объяснила она. – Я их предупредила. Они знают, что я еду в этом поезде. Нас не тронут». Бомбы теперь сыпались вокруг них дождем, сотрясая вагоны и наполняя воздух едким дымом. Эрик с изумлением смотрел на совершенно невозмутимую Вирджинию и не мог поверить, что они переживут остаток пути, если их маршрут станет целью Королевских ВВС: «Но что будет, если ночью ударят по железнодорожному мосту в Невере?» – нервно выдохнул он. «О, да, его обязательно разрушат, – подтвердила Вирджиния. – Но только завтра утром, после того, как проедет наш поезд». Она оказалась права.

Постоянная связь Вирджинии с Лондоном означала, что она обладала полной информацией об операциях ВВС Великобритании в регионе и также могла предупредить руководство в Лондоне о своем местонахождении, чтобы самой не подвергаться ненужной опасности. Самолеты, сбросив бомбы по целям неподалеку, но не слишком близко к поезду, улетели прочь. Лишь ранним утром следующего дня, после долгой ночи, они прибыли в Сент-Этьен – но обнаружили, что машина, которая должна была их ждать, чтобы отвезти в Ле-Шамбон, так и не появилась.

Они напрасно ждали на вокзале, зная, что в широком открытом вестибюле их очень легко заметить. Наконец, поскольку Вирджиния не расставалась со своими чемоданами, Эрик оставил женщин и пошел к дому пропавшего водителя. По пути человек, которого он никогда раньше не видел, толкнул его и попросил прикурить. Когда Эрик чиркнул спичкой, незнакомец наклонился и прошептал, чтобы он никуда не ехал, так как на водителя донесли, а за его домом установили наблюдение. Он скрылся в переулке, и Эрик так и не узнал, откуда у незнакомца была эта информация. Однако было ясно, что Вирджинии и ее друзьям придется пробираться на плато самостоятельно.

Эрику приходилось соображать на лету. Вряд ли Вирджинию стоило оставлять надолго, так как в любой момент патруль мог обыскать ее чемоданы. Сент-Этьен был городом-гарнизоном для немецких войск, и меры безопасности были строгими, а атмосфера – особенно напряженной, поскольку недавний налет американской авиации унес жизни тысячи солдат и мирных жителей. Войска союзников хоть и находились на французской земле, но они застряли в сотнях миль отсюда, в Нормандии, а здесь война еще была далека от завершения. Все, что Эрик смог придумать, – это навестить своего бывшего босса на фабрике, где он работал еще в 1939 году. Они были в хороших отношениях, но Эрик не мог поручиться за лояльность бывшего работодателя, тем более что множество местных детей погибло во время бомбежки. Просить его о помощи было авантюрой, однако выбора не было. Эрик побежал на фабрику и объяснил бывшему начальнику, что две его подруги застряли на станции, потому что кое-кто не пришел их встретить. Не мог бы он помочь? К облегчению Эрика, ответ был положительным, и «…он пойдет и заберет их сам». Он даже предоставил им комнату, чтобы они могли отдохнуть до четырех часов дня. Затем отправлялся автобус в Сен-Жене-Малифо, тихий городок на пути к Ле-Шамбон. Там они могли забронировать гостиницу и найти такси.

Переждав на фабрике, члены группы по отдельности сели в автобус; Эрик и Жаклин поставили на крышу свои велосипеды. Вирджиния, как всегда, держала ухо востро, впитывая любую потенциально полезную информацию. В автобусе она подслушала разговоры о молоковозе, который должен был доставить пассажиров из Сен-Женеста в Ле-Шамбон. В Сен-Женесте она поручила Эрику срочно найти этот молоковоз, так как ей нужно было добраться до Ле-Шамбон всего за два часа, чтобы осуществить запланированную радиопередачу в Лондон. Он поспешил на поиски, но обнаружил, что уже слишком поздно. Он был «уже битком», сказал он ей. Больше никого не брали. Застряв в Сен-Женесте, Вирджиния забронировала номер в отеле и как раз успела начать радиопередачу вовремя. Однако с ее стороны было бы глупо оставаться там дольше, чем на ночь, поскольку в маленьком городке ее сигналы было бы легко отследить, а иностранный акцент, рыжие волосы и бледная кожа были слишком заметны. Эрик должен был придумать новый план, и как можно быстрее.

Ночью в отеле постояльцу стало плохо, и на рассвете к зданию подъехала машина скорой помощи. Двое фельдшеров бросились вверх по лестнице, и через несколько минут на носилках вынесли фигуру, с ног до головы закутанную в одеяла, и положили в машину скорой помощи, которая начала медленно двигаться в сторону местной больницы. Доехав до поворота на Ле-Шамбон, машина свернула и помчалась вверх по дороге прямиком к плато. Внутри, выбравшись из-под одеял, сидела Вирджиния, наконец-то двигавшаяся в нужном направлении со своими драгоценными чемоданами, – и все благодаря еще одному старому другу Эрика, оказавшему ему услугу[345]. На следующий день они узнали, что гестаповцы остановили молоковоз, арестовали водителя, обстреляли багаж, сложенный поверх молока, и увезли нескольких пассажиров для допроса.

Скорая помощь высадила ее на окраине Ле-Шамбон вместе с пастором, который понятия не имел, кто она такая и что с ней делать. Все это совершенно не впечатлило Вирджинию. Особенно когда по улицам деревни постоянно ходили немецкие войска, – некоторые из них останавливались в «Отель дю Линьон» рядом с гостевым домом, где укрывали еврейских детей. «Ничего не было подготовлено для жизни и работы», – сетовала она, начиная жалеть, что вообще сюда приехала. Она обвинила Файоля в том, что он ничего для нее не организовал, ведь она явно рисковала своей жизнью, оказывая ему помощь. Он и другие лидеры Сопротивления также «воевали между собой» из-за денег, которые Вирджиния оставила им во время своего последнего визита. «Это было, – решила она, – дурное начало» и предзнаменование будущих событий. Было ясно, что в управлении ячейкой было больше раздутых эго, чем эффективного лидерства, хотя большинство рядовых членов она считала «очень достойными». Тем не менее, поскольку ей больше некуда было идти, Вирджинии пришлось настоять на том, чтобы хотя бы временно переехать к Файолю и его жене в их фермерский дом в Риу, – там у нее по крайней мере была возможность начать передачу.

Ее появление сразу произвело впечатление. Марианна Файоль тоже была поражена завораживающей харизмой Дианы и ее «очень британской» внешностью, а также авторитетом и «физическим присутствием, которое лишь его усиливало». Будучи в местном Сопротивления кем-то вроде «соцработника», Марианна привыкла справляться с бесконечными просьбами маки о еде, одежде, лекарствах или сигаретах. Но Диана «не требовала удобств и день за днем спала на соломенных стогах, не жалуясь»[346], в то время как Марианна с мужем занимали единственную кровать.

Несмотря на то, что они с Вирджинией жили в одном доме, Марианна понятия не имела о Катберте, пока не предложила ей искупаться вместе в ручье, протекающем рядом с домом, – единственном проточном водоеме поблизости. Вирджиния согласилась, но приподняла юбку, чтобы показать ампутированную ногу, и, явно обеспокоенная возможной реакцией Марианны, сказала: «Если я вас не напугаю». Это был редкий и мимолетный проблеск неуверенности Вирджинии. В итоге купаться никто не пошел.

Единственным требованием Вирджинии в тот момент было наличие места для радиопередачи. Каждый день она часами отправляла и получала сообщения, а также кодировала и расшифровывала их на кухонном столе, используя целый ряд методов шифрования. От некоторых из них во время войны пришлось отказаться, когда их взломали немцы. Вирджиния сидела за столом, используя новейшую и более безопасную систему «одноразового планшета»: она склонялась над квадратом шелка размером с носовой платок, на котором были напечатаны пятьдесят столбцов и пятьдесят строк, состоящих из случайных чисел и букв (единственный существующий точный дубликат хранился на Базе). Каждый раз, когда она использовала какой-то столбец для кодирования или декодирования сообщения, она отрывала его от квадрата и сжигала[347]. Ей были известны многочисленные случаи того, как другие радисты, не позаботившись об уничтожении улик, заплатили за это жизнями.

Теперь, когда в распоряжении немцев было продвинутое оборудование для обнаружения, работа по радиопередаче стала опаснее, чем когда-либо. Вирджиния объяснила Файолю, что ей часто приходится менять базу из-за низколетающих немецких самолетов-детекторов. Эти небольшие самолеты были известны как «Шторх» (нем.: «Аист»)[348], так как в полете колеса у них свисали на длинных опорах, напоминая лапы птицы. «Аисты» регулярно сканировали небо в поисках признаков тайных радиопередач (из-за больших расстояний они были более эффективны на открытой местности, чем фургоны функабвера). Если Файоль увидит такой самолет или услышит необычное жужжание его двигателя, ему следовало броситься лицом вниз на землю и оставаться совершенно неподвижным, давала наставления Вирджиния; а когда самолет пролетит – немедленно объявить тревогу. Если «Аист» поймает сигнал, за ним последуют и другие самолеты, которые «засыплют все вокруг… бомбами». Даже трехсекундное сообщения можно было отследить с точностью до полумили, а место передачи более длинных радиопередач теперь определялось с точностью до нескольких ярдов.

По правде говоря, и Вирджиния, и ее хозяева очень хотели, чтобы она нашла новое место для передачи. Через два дня (и еще один, проведенный в бывшем пансионе Камю) она переехала в сарай гостеприимного пекаря в деревне Виллелонг, ближе к лагерям маки и лучшей зоне заброски. Она снова обходилась без водопровода (не говоря уже о горячей воде) и спала на деревянных поддонах, но, по крайней мере, могла использовать сарай в качестве штаб-квартиры и доверять пекарю, который при необходимости предупредил бы ее о неприятностях. Именно здесь она впервые смогла обучить собственную группу верных партизан, воспользовавшись помощью двадцатичетырехлетнего лейтенанта «Боба» – остроумного бывшего моряка по имени Рауль Ле Булико, которого Вирджиния сразу же сочла гораздо более покладистым, чем Файоль. Боб и его люди жили в горах уже больше года и вели незаконную деятельность даже в самые суровые зимы: Бобу удавалось поддерживать дисциплину, жестко исключая тех, кого он считал «безбашенными» или непокорными. Просто чтобы выжить и не умереть с голоду, чтобы одеться и не попасться, его люди старались изо всех сил – и они полагались на помощь местных жителей. Большая часть отряда – все очень молодые люди, треть из которых были евреями, – разместилась в заброшенном фермерском доме и действовала на восточных склонах плато с видом на дороги из Лиона и Сент-Этьена. В Вирджинии они видели такую же преданность идеалам и готовность претерпевать все лишения. Их восхищение было взаимным. «Я знала, что он [Боб] немного юморист, но он был полон энтузиазма, так убедителен, и его люди так его любили, – рассказывала Вирджиния, – поэтому я взяла на себя Боба и его преданных макизаров в количестве около тридцати человек»[349]. Вскоре ее люди начали рассказывать друг другу сказки о том, как она потеряла ногу во время миссии на Дальнем Востоке, – она считала эти слухи полезными, поэтому не старалась их развеять.

Ребята Боба согласились стоять на страже, пока Вирджиния судорожно передавала разведданные в Лондон; они высматривали «Аистов», гестапо, Французскую милицию и любые другие опасности. До сих пор им приходилось довольствоваться лишь небольшим арсеналом, ввезенным контрабандой по суше, но таинственная новенькая, как сказал им Боб, была «очень важной фигурой в межсоюзнических секретных службах» и сможет «организовать значительные поставки оружия и диверсионных материалов»[350]. Слухи о таком влиятельном человеке вскоре распространились и привлекли новобранцев – в том числе местного фермера Виктора Рюэля, который завербовал еще 150 своих друзей и родственников. Вирджиния была рада принять их и приступила к их организации и обучению, а также к определению подходящих целей для засад или бомбардировок. Когда Лондон предложил ей воспользоваться услугами свободного на тот момент Арамиса – никто больше не считал его командиром, – неудивительно, что она тут же «ответила отрицательно».

Однако не все были так услужливы или столь же дружелюбны по отношению к Вирджинии, как люди Боба. Некоторые члены Сопротивления были подозрительны или даже явно препятствовали ей, несмотря на ее предложения помощи. Сопротивление во Франции теперь было более раздроблено, чем когда-либо, его раздирали личные конфликты и различия в политических взглядах, особенно между голлистами (сторонниками де Голля) и коммунистами (которые возмущались его растущей властью и консерватизмом). Вирджиния старалась «никогда не обсуждать политику», и как настоящий агент она была готова работать с любым, кто мог помочь ей победить нацистов, включая коммунистическое движение «Франтиреры и партизаны», которых она считала смелыми и эффективными. Она изо всех сил старалась объединить враждующие группы, но часто это было невозможно – при этом обеим сторонам не нравился тот факт, что она работала с их соперниками. Одни назначали награды за поимку члена враждебной группировки, другие практиковали убийства из мести и устраивали суды над подозреваемыми в коллаборационизме. Между французами было так много внутренних противоречий, что некоторые историки говорят о «франко-французской войне» того времени, – гражданской войне во Франции, разыгрывавшейся как своего рода второстепенный сюжет, когда битва за Европу достигла своего апогея. Война – всегда дело грязное и запутанное, но для некоторых из французских бойцов самым важным стал вопрос о том, кто будет управлять их страной после освобождения. Почти все, что они делали, было направлено на продвижение своих послевоенных позиций. Файоль демонстрировал лояльность группам Сопротивления, больше склоняющимся к голлизму, некоторые из которых, как и Антуан, питали глубокие подозрения в отношении англо-американских послевоенных планов, даже опасались своего рода обратного Нормандского завоевания. Все еще чувствуя унижение после молниеносного поражения Франции в 1940 году, они питали особенную неприязнь к действиям президента Рузвельта, считая, что он исключил де Голля (единственного возможного будущего французского лидера) из «большой тройки» союзников (Черчилль, Рузвельт, Сталин). Это вполне могло быть причиной, по которой Вирджиния скрывала, что она американка, не говоря уже о том, чтобы раскрыть свою связь с секретной службой Соединенных Штатов. Такой неспокойный фон, возможно, объясняет, если не оправдывает, поведение Файоля.

Файоль начал разжигать недоверие к женщине, которая так старалась ему помочь. «По чьему распоряжению Вирджиния отдавала приказы?» – бормотал он. Как посмела женщина, тем более иностранка, учить жизни других? Ни французские спецслужбы, ни французские военные не использовали женщин в боевых действиях, да и в боевых ячейках Сопротивления их было очень мало. Кто всерьез верил, что sorcière rousse (или «рыжая ведьма»), как ее теперь называли, могла добыть обещанные оружие и взрывчатку? Вирджиния прекрасно понимала, что происходит, и полагала, что в этом был замешан и руководитель Файоля Жевольд – бывший ветеринар, расположившийся в долине внизу. «Я не одобряю [их] как бойцов», – сообщала она в Лондон. К счастью, Боб продолжал «отлично выполнять свою работу» и «поддерживал» ее «несмотря на все сложности».

В последовавшей за этим борьбе за власть Вирджиния стала рассматривать группу Файоля как плохих лидеров, «жадных до личной славы». Они хотели «брать все и взамен не давать ничего», – говорила она, злясь на то, что они ждали от нее поставок, но при этом отказывались гарантировать, что будут использовать полученные припасы для выполнения приказов, отданных через нее союзным командованием. Просто будучи «более близкими к народу», они смогли захватить контроль над макизарами Верхней Луары, но Вирджиния считала их самовлюбленными, «презираемыми» своими же людьми и безрассудно пренебрегающими безопасностью. Целые группы добровольцев уже отделились от них, но большинство осталось, поскольку прятались от немцев или Французской милиции и не могли вернуться к гражданской жизни; такие люди просто хотели «что-то сделать с немцами». Вирджиния говорила, что «очень хорошо ладит с бойцами» и в данных обстоятельствах делала «для них все возможное».

Она хотела пригласить двух офицеров-специалистов из Лондона, чтобы провести необходимую подготовку по тактике ведения партизанской войны, которую называют «бей и беги». Но Файоль и Жевольд категорически противились вмешательству британских или американских офицеров в их работу, – и, возможно, указывали на их недостатки, – поэтому Вирджиния сочла, что будет лучше отменить планы. Позже она вызвала вместо этого двух сержантов из Лондона, полагая, что их более низкое звание будет компромиссным вариантом, однако в этот раз ее неоднократные просьбы о поддержке были проигнорированы штаб-квартирой. Без поддержки с базы Вирджиния оставалась одна с сотнями неподготовленных людей, и это подвергало ее опасности. Файоль тем временем наводил справки о ее опыте – хотя, к счастью, получил ошибочную информацию, что она была подполковником (на четыре ступени выше ее реального звания). Это помогло Вирджинии удержать свое положение, но она понимала, что, если в ближайшее время не сможет организовать первую парашютную заброску припасов, ее жизнь может стать невыносимой.

По фильмам иногда может складываться впечатление, что успех в «День Д» ознаменовал конец самых ожесточенных боев; но во многих районах Франции, включая те, где работала Вирджиния, он создал новые проблемы. Оставшиеся немцы – и их французские коллаборационисты – были злы, напуганы и жестоки как никогда. Вирджинии приходилось все время менять локации, чтобы опережать «Аистов», продолжая в то же время организовывать первую заброску. Следующей остановкой была скромная ферма на холме над Ле-Шамбон, принадлежавшая двоюродной сестре Мориса Лебра по имени Лея[351]. Муж мадам Лебра сидел в заключении в Германии, так что ей приходилось справляться с работой по хозяйству и воспитанием двух маленьких детей в одиночку. Тем не менее, эта миниатюрная женщина в невзрачном цветочном фартуке не только радушно приняла Диану и вкусно ее накормила, но со временем стала еще одним незаменимым участником Сопротивления, открывая свой дом для маки и отказываясь брать за это плату. «Моя мама никогда ничего не боялась, просто была осторожна», – вспоминала ее дочь Жоржетта. Все знали, что их ждет в случае поимки. В одни из последних выходных немцы и Французская милиция устроили облаву на близлежащие фермы, чьих жителей подозревали в укрывательстве членов Сопротивления, застрелив при этом девять безоружных фермеров и бросив их тела лежать на земле. Еще одиннадцать были арестованы, а три фермы – подожжены[352].

Тем не менее Лея приняла Вирджинию «без вопросов – что угодно, лишь бы помочь». Она настаивала только на одном – что не станет прятать оружие. Жоржетта вспоминала, как мадам Лебра, внимательно наблюдая за каждым прохожим, разрешила Вирджинии пропустить антенну через окно на северной стороне дома, где прием был лучше. У Вирджинии не было электричества для питания радиоприемника, поэтому она модифицировала взятую напрокат автомобильную батарею, которую заряжал молодой Эдмон Лебра (еще один член семьи), усердно крутя педали на особым образом адаптированном велосипеде. Она сидела рядом с ним в наушниках и азбукой Морзе настукивала сообщения для приемных станций в Англии, которые сразу узнавали ее слегка хаотичный стиль передачи.

Мадам Лебра также приютила добродушного двадцатидвухлетнего учителя из Эльзаса Деде Зурбаха, который бежал от принудительных работ; немцы в отместку взяли его мать и сестру в качестве заложников. Деде был одним из макизаров, ехавших в машине с Вирджинией, когда она еще в июне проводила инспекционное турне по зонам заброски. Теперь он стал ее своего рода «Пятницей» – одновременно водителем и помощником, курьером и телохранителем. Это была утомительная роль, поскольку сама Вирджиния признавала, что часто вела себя как «рабовладелец»[353]. Она заставляла «мальчиков» работать на износ, добывая батареи, генераторы, а иногда даже и парфюм, и учила своих любимчиков, как вести счета и даже как расшифровывать сигналы. «Она была очень активной, – с любовью вспоминал он, – и всегда требовала нашего присутствия».

Вирджиния купила велосипеды для себя, Деде, Эдмона Лебра и Боба и яростно крутила педали, перемещаясь вверх и вниз по горам, проверяя зоны выброски и готовя свою команду к первой жизненно важной заброске. Каждый вечер она слушала «Би-би-си», но, хотя сообщений для других областей Франции было много, ей не предназначалось ни одного. Пока ее люди не услышали одну из заранее согласованных фраз, у Вирджинии не было реальных доказательств ее полномочий в Лондоне. Ожидание было нервным. Наконец, однажды ночью диктор «Би-би-си» трижды сказал: «Cette obscure clarté tombait des étoiles»: это значило, что к ним направлялись три самолета.

Встречающие устремились в зону «Лещ», находившуюся высоко на плато на обширном открытом участке. Здесь не было асфальтированных дорог, лишь горстка домов, разбросанных по краю того, что казалось вершиной мира. На горизонте в быстро угасающем свете солнца выделялись вулканические горы массива, по обеим сторонам которых стояли на страже причудливые зубчатые вершины Мон-Мезенк и Мон-Лизье. Когда небо потемнело, став чернильно-багрового цвета, появилась сама Вирджиния, под коллективный вздох примерно тридцати мужчин. Таинственная «женщина-английский офицер», которую все теперь называли Мадонной[354], отказалась от привычных летних платьев в пользу армейской куртки и брюк цвета хаки. Ее единственным украшением был оранжевый шелковый платок, завязанный узлом на шее (удобный способ скрыть коды передачи). Несколько мужчин обменялись одобрительными взглядами, оценив ее военный образ, который она при любой возможности дополняла легким ароматов дорогих французских духов. Их болтовня прекратилась, когда она подошла к ним, проверяя, что связки из палок были расставлены на самом ровном участке точно на расстоянии 150 шагов друг от друга в форме гигантской буквы Y. Это помогало пилотам найти правильную точку для сброса груза; они направляли самолет в более широкий конец буквы Y, обращенный к преобладающему западному ветру. Некоторые заняли свои посты по периметру в качестве часовых, готовые разобраться с любым, кто приблизится к зоне; другие ждали сигнала, чтобы поджечь связки или начать мигать пилотам, передавая присвоенную данной зоне букву R на азбуке Морзе. Габриэлю – юному сироте, для которого макизарам Вирджинии предстояло стать приемной семьей, – приходилось напрягать слух, ожидая первых намеков на рокот самолетных двигателей вдалеке. Вирджиния приказала всем вести себя тихо, пока он слушал, не спуская глаз с Файоля, только что прибывшего для наблюдения. В ту долгую напряженную ночь было ясно, что доверие к Вирджинии – а может быть, даже ее жизнь – будет под угрозой, если она не справится. Бархатистое небо было одето сверкающими звездами, ветер нежно шевелил траву, но было уже далеко за полночь, а вокруг все еще стояла тишина. Неужели никто не прилетит? Неужели они по-прежнему будут одни? Неужели Мадонна оказалась подделкой?

Наконец Габриэлю показалось, что он слышит низкий глубокий звук, и когда он стал громче, Вирджиния подала сигнал мужчинам зажечь костры. Вскоре темноту прорезал хриплый рев, и они смогли безошибочно различить силуэт трех летящих строем бомбардировщиков Королевских ВВС «Галифакс». Едва сдерживая радость, люди разбежались по позициям. Взяв за ориентир очертания гор, пилоты накренили самолеты вправо, сбавляя газ, и стали снижаться, направляясь прямиком к возбужденной толпе на земле. Бомбардировщики были все ближе и ближе, оказавшись менее чем в шестистах футах[355] над головами встречающих, и когда каждый из них достиг центра буквы Y, они открыли люки. Вместо бомб оттуда посыпались парашюты, несущие огромные цилиндрические контейнеры, которые с глухим стуком падали на землю. Когда «Галифаксы» снова поднялись в темноту, пилоты, скорее всего, привычно легли на крыло на прощание, вызвав внизу волну эмоций. Долгие одинокие месяцы ожидания закончились; об этом дальнем уголке Франции вспомнили. Мадонна не подвела.

Вирджиния взялась за дело. Она приказала людям разделиться на команды, чтобы тушить костры, перерезать веревки у двадцати металлических контейнеров и десятка пакетов, разбросанных по плато, и складывать парашюты в сумки. Каждый металлический контейнер (произведенный Южным управлением газовой промышленности в Кройдоне в Южном Лондоне) весил около 145 килограммов. В общей сложности более трех тонн припасов нужно было быстро и бесшумно погрузить на ожидающие телеги, запряженные волами, и отвезти на ближайшую конспиративную квартиру. Затем содержимое распределили бы среди маки. Вирджиния дала мужчинам ровно пятнадцать минут, чтобы закончить работу и покинуть место выброски. Габриэль вспоминал, что «эта… операция, как и последующие, не должна была оставить следов. Оставленный шнур, или кусок парашютной ткани… или контейнер мог привести к трагическим последствиям для одного человека, или группы, или даже местного населения в целом: аресты, пытки, смерть». Сами контейнеры бросили в бурные воды водопада на ближнем конце плато в Гуфр-де-ла-Монетт. А из шелка каждого парашюта деревенские женщины сшили около двадцати блузок и платьев.

На конспиративной квартире Вирджиния и ее команда провели инвентаризацию. В ту ночь они составили список: лекарства; военная форма с лотарингским крестом на нагрудном кармане (чтобы маки перестали ходить в лохмотьях); ботинки (большинство маки обходились старыми сабо или вообще не носили обуви); предметы обихода (печенье, сигареты и пакетики с любимым чаем Вирджинии от УСО с пометкой pour Diane – «для Дианы»); но прежде всего – оружие (которое называли «игрушки»). Там были брены (основное автоматическое оружие маки), стэны (простое оружие ближнего боя, которое пользовалось популярностью за способность стрелять трофейными немецкими боеприпасами), гранаты и взрывчатка. Вирджиния прекрасно разбиралась в различных видах «игрушкек», их качествах и особенностях использования. Она разделила боеприпасы и переупаковала их в солому[356]. Еще там был «S-phone» – ультрасовременный портативный передатчик с ремешком, который носили на шее. Разработанный специалистами УСО, он позволял Вирджинии разговаривать с пилотами приближающихся самолетов напрямую с земли. Это был большой улов по любым меркам. Кроме того, по словам одного из учителей, помогавших в тот вечер, в компании царило волнующее чувство признания, гордости и братства с незнакомцами, находящимися за много миль: «Мы больше не были террористами или уклонистами от принудительных работ, мы были частью освободительной армии; и мы получили признание как часть этой армии»[357].

Ночь за ночью прибывали все новые самолеты и парашюты с оружием, а также шоколадом, канистрами с бензином, бинтами, витаминами и лекарствами (и в одном печальном случае – с письмом от матери Вирджинии, в котором говорилось, что она нездорова). В другом специально запечатанном контейнере с надписью pour Diane находился конверт с миллионом франков, которые она могла распределить по своему усмотрению, и несколько пар особых носков для Катберта, специально упакованных Верой Аткинс из УСО. Для ее ребят – и жителей деревни, с благоговением наблюдавших издалека, – появление Мадонны всегда символизировало оживающее от рева «Галифаксов» ночное небо. Всего было реализовано двадцать две заброски – двадцать в зоне «Лещ» и две в соседних зонах. Костры быстро заменили более эффективными аккумуляторными лампами или фарами; кроме повозок, запряженных волами, в распоряжении маки теперь были газогенераторные грузовики с изображением маршала Петэна на кузове; а еще Вирджиния использовала новый «S-phone», чтобы с земли разговаривать с пилотами на английском языке (то, что в 1944 году в ее распоряжении уже была такая технология, впечатляло само по себе). Слухи о «Мадонне с гор» быстро распространялись. Некоторые говорили, что она была чудом, спустившимся с небес, и могла сама, по своему желанию, призывать оружие и взрывчатку.

Этот ночной балет, несомненно, был целым представлением, которое устраивала Вирджиния, и первое из них прошло без сучка и задоринки. Во второй раз не удалось избежать проблем: неопытный пилот по ошибке сбросил груз в другой зоне, в Девессе в коммуне Ардеш, в пятнадцати милях от нужной точки. Используя свой «S-Phone», он рассказал все Вирджинии, о чем вскоре сильно пожалел. Она ответила яростным потоком англо-саксонских проклятий и отправила в Девессе Боба с грузовиком, чтобы забрать контейнеры и спрятать их на соседней ферме. Были и долгие ночи ожидания, когда самолеты вообще не появлялись; были случаи, когда самолеты летели так низко, что контейнеры взрывались при ударе о землю; или густые облака скрывали навигационные огни в форме буквы Y; или, что хуже всего, самолеты сбивали на пути к зоне заброски – эскадрильи СД Королевских ВВС стали основным источником поддержки Сопротивления, но ценой за это было возросшее количество потерь среди пилотов. Как-то раз сообщение было перехвачено немцами, оказавшимися в одной из менее используемых зон заброски, но, к счастью, это была ночь, когда «Галифаксы» так и не появились, – с незваными гостями «разобрались», сбросив их тела в реку Линьон. Однако напряжение постепенно брало свое. Вирджиния отмечала, что ее время в Верхней Луаре «отличалось, и было трудно… проводить ночи в ожидании, по большей части напрасном, заброски»[358]. Иногда она не спала по несколько ночей подряд, полагаясь на свои запасы бензедрина, и также делилась им с засыпающей командой. Ее нервы были на пределе, малейшая неудача вызывала приступ гнева; Вирджиния ругалась, курила и с досадой сплевывала на землю, как настоящий боец, кем она, в сущности, и стала.

«Диана излучала энергию, мужество и обаяние. Но она также могла быть импозантной и властной»[359], – говорил Андре Ру, один из ребят Боба. «Время от времени нам устраивали взбучки эпических масштабов, – соглашался Деде. – С Дианой не всегда было легко… но она оставила огромный след в жизни всех, кто был рядом. Я бы ни на что не променял знакомство с ней»[360]. Вирджиния хорошо понимала, насколько она была требовательна, не в последнюю очередь потому, что была и организатором, и радисткой одновременно, что было необычно (каждая из этих ролей была полноценной работой «на полную ставку» и требовала совершенно разных навыков). Но после своего опыта в Лионе с проблемными коллегами она также старалась не забывать выражать благодарность. Она говорила, что именно Деде и люди из «компании Боба» дали ей «возможность жить и работать в Верхней Луаре». И присоединившись к мужскому товариществу, она переняла традиционное прощание макизаров: «A bientôt, mon cher. – Merde!» (фр.: «До скорой встречи, дорогой! – К черту!»). И если к Леччиа и Аллару она относилась раньше как к «племянникам», то младших членов маки считала чуть ли не сыновьями. Жан Налле, сирота школьного возраста, которого усыновил Бони, однажды сказал Вирджинии, что мечтает стать врачом. В ответ она назначила его своим «фельдшером», снабдила его бинтами и препаратами и обучила навыкам оказания первой помощи, которые освоила, работая водителем скорой еще в 1940 году. В хорошие ночи она разливала по стаканам шнапс – разумеется, конфискованный у немцев. К последней неделе июля известность и популярность Вирджинии были столь высоки, что вокруг нее буквально толпами собирались добровольцы. Число макизаров в ее подчинении выросло от первоначальных тридцати до внушительных четырех сотен, которые она организовала в пять рот. Сейчас возможна «неограниченная вербовка» – сигнализировала она Лондону, – если они смогут гарантировать ей поставку большего количества оружия. Иногда, по воспоминаниям Деде, она делилась со всеми самыми яркими «моментами счастья»[361].

Однако с ростом снабжения появились и новые проблемы. Вирджиния полагала, что их сделка с Файолем заключалась в том, что она будет финансировать его группы и снабжать их оружием, а взамен они должны будут выполнять ее приказы в рамках расширенной стратегии действий союзников после «Дня Д». Файоль не признавал этих обязательств и хотел выполнять только приказы своего руководителя Жевольда из FFI, или французских внутренних войск (теперь это стало официальным названием управляемых французами элементов Сопротивления, требования к которым были скорее похожи на требования к регулярной армии). Она пыталась работать с Файолем и компанией в качестве hommes de confiance, или «доверенных инсайдеров», но они хотели «лишь брать, ничего не давая взамен». Вирджиния была далеко не единственным британским или американским агентом, столкнувшимся с такой враждебностью, но она была полна решимости сделать все, чтобы борьба за власть не помешала борьбе против немцев. К счастью, они смогли хотя бы договориться об основных объектах атаки. «Пока Жевольд и Файоль… были готовы заниматься саботажем и партизанской работой, меня не заботило, что они не хотели сотрудничать со мной в вопросе моего существования», – с сожалением рассказывала она позже. В любом случае Вирджиния могла использовать ребят Боба и большую группу фермера Рюэля в собственных операциях. В стоящем на отшибе сарае она, как могла, обучала их диверсиям, например тому, что тепло тела хорошо подходило для размягчения пластической взрывчатки, чтобы поместить ее в целевой объект, – но вместе с этим оно же могло заставить неустойчивые детонаторы взорваться. Теперь Вирджиния руководила десятками диверсионных миссий, хотя, к своему разочарованию, не могла в них участвовать. Награда за ее голову все еще была слишком высока для того, чтобы она могла выйти из тени, и Катберт, конечно, помешал бы ее шансам на побег; но она до последнего руководила операциями, продумывая каждую деталь.

Файоль по-прежнему не предоставлял никакой поддержки на их ежедневных встречах, хотя Вирджиния продолжала полностью обеспечивать его. У нее уже был опыт работы с препятствующими ей людьми, так что она снова решила найти другого офицера FFI, который захотел бы помочь. На этот раз Вирджиния взяла с собой деньги, так как знала, что FFI отчаянно не хватало наличных. Она связалась с казначеем FFI через посредника, чтобы предложить ему финансирование. Вирджиния намеренно использовала мужское кодовое имя Николас и позволила ему поверить, что она из Великобритании (что, по ее мнению, воспринималось не так враждебно). Он согласился на встречу. Она заплатила сигаретами местному учителю английского языка, чтобы тот одолжил ей машину, и поехала в Ле-Пюи. Комендант Эмиль Терон, несомненно, был поражен, когда в его конспиративную квартиру вошла властная молодая женщина. Он сразу же продемонстрировал бóльшую готовность к кооперации, чем Файоль или Жевольд, и они заключили сделку. Если FFI будет следовать решениям союзников, включая выбор целей для атаки и используемых методов, Вирджиния передаст им в общей сложности три миллиона франков. Но эти деньги подлежат выплате только по результатам проведенной работы. Обе стороны остались довольны. Денег было достаточно, чтобы профинансировать три батальона из 1500 человек и продолжительную диверсионную кампанию, и наконец местный FFI получил прочную финансовую основу. Вирджиния обходными путями добилась своего и заслужила безграничное уважение Терона своим жестким стилем ведения переговоров. Он восхищался ее «твердой решимостью, энергией и порядком, а также прекрасными организаторскими способностями» и находил работу с таким «состоявшимся лидером» «величайшим удовольствием». Со временем он стал таким убежденным ее сторонником, что, когда она покинула этот район, он немедленно ушел из FFI.

Своей основной целью союзное командование теперь определило Ле-Пюи, средневековый город, окруженный высокими холмами и конусами потухших вулканов. С помощью своей сети наблюдателей Вирджиния сообщила руководству важные новости о том, что немецкий генеральный штаб переносит туда свою штаб-квартиру из Лиона (где он находился после оккупации свободной зоны в 1942 году), поскольку Ле-Пюи считался более безопасной территорией. Задачей участников FFI – использование которых стало возможным благодаря сотрудничеству с комендантом Тероном, – стало заставить нацистов пожалеть о переезде. Вскоре почти каждую ночь гремели крупные взрывы: Вирджиния проводила десятки операций по разрушению мостов и туннелей, чтобы задержать передвижение немецких войск в городе и вокруг него и перекрыть их снабжение. Она посылала команды из укрытий на плато для подрыва дорог и блокирования железнодорожных путей, а также чтобы пускать под откос немецкие товарные поезда и уничтожать мосты. Одна из самых впечатляющих миссий – теперь, наконец, при содействии Файоля – состоялась 2 августа на главной железнодорожной линии между Ле-Пюи и Сент-Этьеном. Она пересекала Луару по высокому одноколейному мосту в Шамальере к северу от Ле-Пюи – идеальное место для саботажа. Под покровом ночи небольшая группа макизаров заложила взрывчатку, которую дала им Вирджиния, под полотном моста, как она их учила, и в шесть утра на этом месте уже зияла огромная дыра. Тем временем другие макизары в десяти милях оттуда остановили приближающийся поезд, повалив деревья на пути и запустив петарды. Члены Французской милиции, ехавшие в вагонах, были взяты в плен, и как только машинист и кочегар вышли из кабины, деревья убрали, а управление взяли на себя трое партизан. Затем они подбросили угля в топку и погнали поезд по линии к полуразрушенному мосту на максимальной скорости. Всего в ста метрах все трое выпрыгнули в кусты на обочине, а шипящий локомотив врезался в пробоину, навсегда выведя из строя железную дорогу между Сент-Этьеном и Ле-Пюи[362]. К 8 августа Вирджиния сообщила, что Ле-Пюи находится в осадном положении и все основные подступы к городу перекрыты. Затем она сосредоточила свое внимание на разрушении линий электропередач и телефонных линий, на несколько дней оставив немецких оккупантов без электричества и возможности общаться с другими подразделениями – кроме как с помощью передачи беспроводных сигналов, которые союзникам было легко перехватить.

Вирджиния информировала своих лондонских диспетчеров о прогрессе не реже одного раза в день. В то время как огромные силы союзников на севере все еще сражались в Нормандии – только взяв город Кан 21 июля после шести недель боев, – Вирджиния сообщала, что партизаны в Верхней Луаре успешно мешали немецким войскам и брали под контроль все больше и больше их департаментов. На этом новом этапе войны и с сотнями добровольцев, подчинявшихся ее приказам, засады на немецкую военную технику или даже конвои были не менее важны, чем саботаж. И немцы, и командование союзников были поражены количеством французских бойцов, которые вышли тогда воевать в регионах вроде Верхней Луары. Результаты партизанской войны в течение нескольких недель после «Дня Д» на большей части территории Франции превзошли все ожидания. Они также привели к серьезным военным диверсиям, которые помешали вермахту реформироваться, сопротивляясь продвижению союзных войск дальше на север и юг.

Операции Вирджинии, тщательно подготовленные многочисленными разведывательными поездками, безусловно, были одними из самых успешных. Из своего кабинета в новом офисе Штаб-квартиры Бакмастер поражался тому, как преданно ее группы «жестоко сражались с врагом»[363], в полной мере используя каменистую лесистую местность. Они эффективно использовали эффект неожиданности и затем бесследно исчезали. Одно такое нападение было совершено с лесистых берегов Луары в Лавуте к северу от Ле-Пюи. Восемнадцать бойцов Вирджинии заняли хорошо замаскированные позиции между деревьями и провели успешную атаку на колонну из 135 немецких солдат, убив четырнадцать из них и уничтожив несколько грузовиков без потерь с французской стороны[364]. В другой раз они уничтожили из хорошо спрятанной базуки немецкий грузовик с солдатами, окружили и арестовали девятнадцать сотрудников Французской милиции и забрали их ценные документы, опять же без потерь со своей стороны. Еще больше взрывов произошло на железнодорожных путях, особенно в туннелях, где дополнительные повреждения позволяли вывести рельсы из строя на более длительный срок. Однажды они взорвали железнодорожный туннель, а затем сделали это еще раз, когда в нем находился ремонтный поезд. Земля дрожала от силы взрывов. «Эта чрезвычайно смелая женщина отлично справляется со своей задачей»[365], – признавали 14 августа старшие офицеры УСС. Вирджиния даже получила скромное повышение до старшего лейтенанта, хотя едва ли это отражало объем и качество ее работы, и зарплату ей тоже какое-то время не повышали.

Несмотря на то, что ход войны быстро менялся, Вирджиния чувствовала постоянную угрозу со стороны оставшихся подразделений гестапо, которые теперь самозабвенно убивали всех неугодных. В Лионе Клаус Барби отметил прибытие во Францию   союзных войск, уничтожив сотни заключенных членов Сопротивления в тюрьме Форт-Монлюк в Лионе, включая бравого молодого врача Роже Ле Форестье, который присматривал за ребятами Вирджинии на плато и был арестован 4 августа недалеко от Ле-Пюи. Царило форменное безумие: говорили о крови, сочащейся из тюремных потолков; и все же смертоносные облавы и одержимость Барби в охоте за Вирджинией не прекращались. Она снова переехала, чтобы избежать «Аистов», на этот раз заняв красивый дом с тремя спальнями, покинутый Армией спасения, в Ройбете, на полпути между фермой Леи Лебра и зоной заброски в Виллелонге. Он был плохо виден с дороги, и Вирджиния была в восторге от того, что у нее теперь было собственное жилье, за аренду которого она заплатила щедрые 1000 франков. Она привела в порядок и вычистила его, а также подготовила спальни для «прибывающего персонала». Свое радио Вирджиния спрятала в заброшенном туннеле за домом. Она даже находила время собирать грибы в лесу и ловить форель в ручье, бежавшем прямо за ее воротами. Тем не менее, мадам Лебра продолжала готовить для нее, отправляя свою маленькую дочь, точно Красную Шапочку, в дорогу длиной две мили через лес с вкусной горячей едой, завернутой в бумагу.

Конечно, Вирджиния по-прежнему думала о своих «племянниках» – и, несмотря на нехватку времени, продолжала организовывать для них продуктовые посылки в тюрьму. Она больше не могла покинуть свой пост, поэтому связалась по радио с давним приятелем по УСО Беном Кауберном, который, думала она, мог бы помочь. В начале августа Кауберн связался с дружественным тюремным санитаром от ее имени – и узнал ужасную новость о том, что Леччиа, Аллар, Гилен и еще пятеро узников были уже перевезены в Германию, и Вирджиния больше не могла им помочь. Она говорила, что «племянников» отправили в Веймар, город, бывший когда-то классически красивым центром европейского Просвещения. Однако на самом деле она имела в виду лагерь смерти в Бухенвальде, в лесистой местности на его окраине. «Я не знаю, что происходит с такими заключенными после того, как они прибывают в Веймар», – в отчаянии писала она в Лондон – но, несомненно, она имела хорошее представление о том, что их может ждать. Они расплачивались за свою непоколебимую верность.

Диана, возможно, и была железной фигурой, выкованной в пламени войны, но Вирджиния не могла смириться с судьбой, постигшей стольких ее храбрых друзей. И хотя ее борьба с рейхом никогда не прекращалась, случались моменты, когда она всем своим существом желала, чтобы все это закончилось. Вероятно, были и дни, когда она также задавалась вопросом, стоило ли оно того. Время от времени она забывала об осторожности с Деде и Эдмоном Лебра, когда они встречались за чашечкой любимого чая поздней ночью, чтобы спланировать следующий день. Она говорила о своей «тоске по дому»[366], но даже тогда ни разу не намекнула, где находится этот дом.

Каждый день в августе она наносила новые удары по немцам, хотя и не всегда все шло по плану. Один небольшой отряд в засаде неожиданно наткнулся на большую колонну из пятидесяти четырех фашистских машин и был вынужден быстро отступить. Они не успели спасти руководителя операции, и он был убит немцами. Однако непрекращающиеся нападения на личный состав и средства связи нанесли ущерб СС, пронацистским русским добровольцам и сотрудникам Французской милиции, все еще державшимся в этом районе. Все они отступили в Ле-Пюи, который, окруженный холмами, было относительно легко защищать. FFI и другие теперь затягивали петлю – с идеей вытеснить немцев, как выразилась Вирджиния, «чистым блефом». Под ее руководством они перерезали телефонные линии, чтобы у немцев не было прямой связи с подразделениями снаружи, что усилило впечатление осады. Затем они перехватывали немецкие радиосигналы, так что каждый раз, когда противник выходил из своего гарнизона, партизаны знали об этом заранее и могли атаковать, создавая впечатление всеведущего противника. Партизаны также устраивали засады на поступающие запасы продовольствия и топлива, так что немцы начали паниковать, опасаясь возможного голода. Наконец, 18 августа немецкая колонна из 50 грузовиков и 800 солдат попыталась совершить прорыв. Предупрежденные партизаны Вирджинии помогли окружить конвой и, взорвав несколько мостов, предотвратили побег или потенциальный подход подкрепления. Бои были жестокими, и у партизан быстро заканчивались исправные орудия и боеприпасы. И все же, в конце концов они одержали победу, убив 150 немцев и взяв в плен 500 солдат и сотрудников милиции. Затем они перешли к наступлению на сам город и на следующий день захватили оставшийся немецкий гарнизон, взяв в плен более тысячи человек. 22 августа измученные герои захватили потрепанные остатки последнего немецкого конвоя в двадцати милях к северу от Ле-Пюи, в то время как Вирджиния отчаянно требовала больше оружия и боеприпасов. Пять долгих дней бушевали бои в зное позднего лета. Противник пытался прорваться, а FFI удерживали позиции под интенсивным огнем. Пятеро французов были убиты в этой упорной последней битве с нацистскими войсками, но также погиб тридцать один немец. Это был решающий момент, положивший конец боевым действиям в регионе. К большой радости, местный командир майор Шмалинг, у которого закончились припасы и надежда, сдался в Эстиварейе вместе с шестью сотнями солдат. Территория наконец была очищена от врага.

С помощью Вирджинии французы смогли освободиться. Учителя, фермеры, школьники и заводские рабочие – финансируемые, организованные, вооруженные и часто направляемые ею, – отбили Верхнюю Луару без профессиональной военной помощи. Они разгромили немцев за два дня до того, как союзные армии достигли Парижа, не говоря уже об освобождении большей части остальной Франции, где все еще бушевали сражения. Это было невероятное достижение – Вирджиния телеграфировала в Лондон с новостями и просила новых приказов. Именно в официальной записи о ее «поистине выдающейся работе» в этом регионе в документах УСО впервые упоминается ее протез ноги[367].

Новости распространились быстро. В Шере Филипп де Вомекур услышал об исключительной «партизанской работе» Вирджинии, которую даже он счел «равной» работе любого другого в этой области. Было также приятно услышать, что регионы Центральной Франции, которые она вооружила и организовала, особенно Крёз и Коррез, были освобождены одними из первых за пределами Нормандии. Шарлотта Норрис написала Барбаре Холл в день освобождения Верхней Луары, чтобы извиниться за то, что Вирджиния не выходила на связь. «Я полностью осознаю, насколько огорчительным должно было быть молчание Вирджинии. Вы не должны волноваться, миссис Холл… У вас есть все основания ею гордиться. Вирджиния проделывает удивительную работу, достойную мужчины».

Чего они не могли знать в этот момент – и что не будет раскрыто в течение следующих сорока четырех лет – так это того, что работа Вирджинии также подготовила почву для повторного захвата союзниками Парижа двумя днями позже. Согласно отчету 1980-х годов в «Арми», журнале американской военной ассоциации, ее «жизненно важные» разведданные о расположении и направлении движения 7-й немецкой армии (главная второстепенная линия обороны нацистов), собранные во время работы дояркой в   Центральной Франции и после, теперь оказались ключевыми. Ее отчеты использовались для направления специальной воздушной разведки и в конечном итоге, пояснял журнал, помогли американцам обнаружить и запереть большую часть немецких сил в так называемом Фалезском коридоре в сельской местности Кальвадос к западу от Парижа. Это сражение стоило нацистам более 100 000 человек убитыми или взятыми в плен и стало решающим прорывом союзников в битве за Нормандию через два с лишним месяца после «Дня Д». Всего через три дня, 24 августа, Париж был очищен от врага и впервые за более чем четыре года снова стал свободным городом[368]. В этот момент усилия Вирджинии сыграли решающую, хотя и незаметную роль в ходе войны. Но Вирджиния не была бы Вирджинией, если бы ей не нужно было еще многое доказать.

Глава одиннадцатая

Подарок с небес

На вершине плато в ночь на 4 сентября 1944 года, где Вирджиния ждала самолет с двумя американскими агентами, ветер уже пах осенью. Несколькими ночами ранее уже прибыли трое офицеров. Один из них десантировался из самолета Королевских ВВС в килте – неудачный выбор униформы, учитывая, что он приземлился на вершину сосны. Но, по крайней мере, капитан Хэллоуз и его радист, сержант Леней, прибыли вовремя и оказались полезными делу. Других же новых агентов УСС, прибывающих с ВВС США, было не видать. В какой-то момент Вирджинии показалось, что она слышит звук самолетного двигателя вдалеке, но, когда она попыталась связаться с пилотом по «S-Phone», он не ответил. «Такое поведение непростительно, – сердито сообщила она на базу, – и я нахожу работу американских пилотов отвратительной, беспечной и небрежной». Незадолго до рассвета она отменила операцию.

На самом деле лейтенанты Генри Райли и Пол Гойо были сброшены в двадцати милях от нее, у подножия горы Мон-Жербье-де-Жон, недалеко от истока реки Луары. Мощная турбулентность и сильный ветер сбили самолет с курса, а еще одна жесткая посадка на деревья вынудила пару мужчин потратить несколько безумных минут на то, чтобы выпутаться из ветвей. Опасаясь скорого прибытия гестаповцев, они судорожно пытались отыскать в темноте сброшенные вместе с ними пять ящиков. Им пришлось сдаться, найдя только три, и отправиться пешком в Ле-Шамбон, при этом стараясь избегать фермерских домов, которые, как они думали, могли быть заняты немцами. В хаосе войны никто не сообщил агентам, что район был освобожден, и они узнали об этом, только когда добрались до Ле-Шамбон и сообщили пароль мадам Рюссье, одной из связных Дианы, в деревенской велосипедной мастерской. Она рассказала им, что официальная французская армия генерала Латра де Тассиньи, только что прибывшая во Францию   после высадки 15 августа на побережье Средиземного моря, прошла через деревню победным маршем за пару дней до этого. Деде поручили присматривать за прибывшими, и он объяснил им, что Диану нельзя беспокоить, так как она ведет передачу. Он обещал сообщить ей о прибытии агентов, чтобы она встретила их тем же вечером.

У мужчин были некоторые опасения. В УСС было очень мало женщин на передовой, не говоря уже о работе на руководящих позициях, но Райли и Гойо были проинструктированы, что будут работать в группе Дианы как организаторы и инструкторы по оружию. Они признались, что чувствовали себя «неудобно» при мысли о том, что будут служить рядом с женщиной, не говоря уже о подчинении ей в бою, но им ясно дали понять, что «учитывая ее большой опыт работы в полевых условиях», им следовало «подчиняться ее приказам»[369]. Вирджиния, с другой стороны, с некоторым раздражением вспоминала, что «наконец получила двух [дополнительных] офицеров, в которых так нуждалась, когда все уже было кончено».

Боб, как обычно, был рядом, присоединившись к ним в тот вечер за ужином в Ройбете на деревенской кухне с каменным камином и тусклым освещением. Конечно же, по такому особому случаю Лея Лебра прислала еду с собственной кухни на ферме, и в камине развели огонь, чтобы прогнать осенний холод. Даже во время войны Вирджиния любила, насколько это было возможно, создавать элегантную обстановку; она сделала добротный старый дом с белыми ставнями и скатной каменной крышей уютным и гостеприимным. Те, кто общался с ней в бурные дни после освобождения, помнят ее лучезарной и безмятежной; часто бывая на свежем воздухе и передвигаясь на велосипеде, она загорела, и в своих армейских брюках и армейской куртке выглядела умиротворенно. Это было «счастливое» время передышки, вспоминал сержант Леней[370], и Вирджиния производила неизгладимое впечатление – или, как о ней до сих пор говорят в Ле-Шамбон, les étoiles dans les yeux («звезды горят в глазах»). Многие из ее друзей того времени до конца жизни с удивлением вспоминали контраст между ее завораживающей красотой и военной смекалкой. Никто не догадывался, что она принимала успокоительные, чтобы противостоять неделям и месяцам выживания на таблетках бензедрина, в результате которых у нее развилась хроническая бессонница. Или что она страдала от болезненно зудящей сыпи на спине (позже диагностированной как нервный дерматит[371]), ставшей результатом постоянного напряжения и бессонных ночей. Или насколько одинокой она, должно быть, себя чувствовала.

Пока Габриэль и Эдмон Лебра пересчитывали два миллиона франков, которые привезли новоприбывшие, трое американцев познакомились друг с другом. Вирджиния с недоверием изучала своих соотечественников. Помогут они ей или помешают? Генри Райли раньше жил в Принстоне; он был жизнерадостным, обаятельным и хорошо обученным армейским офицером. У него было все, кроме боевого опыта. Однако внимание Вирджинии привлек более молодой Поль Гойо, который непрерывно курил и дружелюбно болтал на «чистом жаргоне»[372]. На восемь лет моложе ее и на шесть дюймов[373] ниже, он заработал среди тренеров в УСО прозвище «живчик»[374] за неуемную энергию. Родившись в Париже в скромной семье, он ребенком эмигрировал в Нью-Йорк после потери матери, но все еще говорил по-английски с легким французским акцентом. Поджарый, подтянутый, загорелый и всегда улыбающийся, Поль до войны работал поваром, сомелье, разнорабочим и механиком. Он, казалось, мог починить практически что угодно, а также, преуспев в курсе саботажа, еще и взорвать это «что угодно»[375]. Главное, оказалось, что он делал все именно так, как просила Вирджиния, при этом не забывая ее веселить; он был уважителен, но вместе с тем и немного кокетлив. Нед, возможно, его бы не одобрил, но после пяти долгих лет войны Вирджиния была им очарована.

Она рассказала новоприбывшим о работе на земле – о парашютных забросках, об операциях, о поражениях и триумфах, о внутренней вражде французов. Она также объяснила, что ей было приятно видеть их, – но ей никогда не присылали людей, когда это было нужно, хотя она «требовала» снова и снова. Несмотря на усталость, Вирджиния произвела хорошее впечатление. Мужчин восхитили ее достижения и – вопреки тому, что она пережила, – ее жажда сделать больше. Генри и Поль поняли, что прибыли слишком поздно, но «сразу же решили продолжать помогать Диане всеми возможными способами». Это чувство преданности стало еще сильнее на следующий день, когда они встретили Жевольда, который теперь произвел себя в полковники в штаб-квартире FFI в Ле-Пюи. Оба ушли от него с «некоторым отвращением» к политическим играм в целом и к Жевольду в частности за то, что он строил из себя заправского военного, при этом «совершенно не разбираясь в армейской тактике и даже не зная основных законов, регулирующих боевые действия малых подразделений»[376]. Это мнение разделял и Хэллоуз после визита в Ле-Пюи, который Вирджиния теперь называла «бурлящим салатом». Он также был в ужасе от «мошенников», которые присоединились к Сопротивлению через неделю после изгнания немцев и теперь пытались нажиться на их славе. «Многие из них совсем недавно надели форму, налепили майорские знаки отличия и лезли из кожи вон, получая фальшивые звания, – сообщил он. – В отношении этих мошенников из штаба эмоции били через край».

Вирджиния попросила капитана Хэллоуза и его англо-французскую группу коммандос, известную как «Джедбургское подразделение», или «Джед» (девиз: «Удиви, убей, исчезни»), поработать с Жевольдом и Файолем. Она хотела, чтобы они нашли способ превратить FFI Верхней Луары в хорошо обученную и сплоченную боевую силу, которая могла бы помочь освободить другие регионы Франции. Теперь, когда Вирджиния профинансировала, вооружила и снабдила французских бойцов униформой, она была полна решимости и далее всесторонне поддерживать кампанию союзников. И хотя немцы в Верхней Луаре были «ликвидированы», многие опасались, что они вернутся с контратакой. По мнению Вирджинии, FFI необходимо было «следить во все глаза»[377] за своей территорией и минировать дороги, ведущие в Ле-Пюи с юга и юго-запада. Для этого она приказала группе «Джед» взять на себя «тактический контроль», так как теперь, когда их земля была свободна, с Файолем и компанией снова становилось нелегко. Будучи мужчинами-офицерами, «Джеды» могли поддерживать дисциплину, в то время как для нее это было «невозможно». Она заранее предупредила их о возможной агрессии, но была рада видеть, что они «очень хорошо» справлялись в сложившихся обстоятельствах.

Однако было одно исключение. Бестолковые голлистские инстинкты одного из «Джедов», француза капитана Фронкруаза, привели к тому, что он объединил силы с Жевольдом вопреки желаниям Вирджинии и приказам, по которым она действовала. Вдвоем они санкционировали весьма рискованную внештатную экспедицию к Бельфорскому ущелью (естественному проходу между двумя горами на границе с Германией, через который большая часть вермахта намеревалась совершить последний бросок домой). План состоял в том, чтобы взять большую и очень заметную группу мужчин, вооружаемых и финансируемых Вирджиней, не консультируясь с региональным офицером союзников, в чьи функции входило обеспечение упорядоченного взаимодействия между партизанскими силами и регулярными частями. Подняв «вой», как она выразилась, Вирджиния настояла на том, чтобы они получили разрешение на свою «глупую» идею: направить 1500 плохо обученных мужчин в зону серьезных боевых действий, где немцы яростно оборонялись. Ответ французского капитана был незамысловат: «Кто, черт возьми, ты такая, чтобы отдавать мне приказы?» Как будто специально провоцируя Вирджинию, Фонкруаз затем нагло разрешил Жевольду взять для финансирования всего мероприятия миллион франков, предоставленных ей для защиты Верхней Луары. Разочарование Вирджинии достигло предела, и она пожаловалась в штаб-квартиру: «Вы отправляете людей якобы для работы со мной и для меня, но не даете мне необходимых полномочий»[378]. Генри Райли, сочувствуя затруднительному положению Вирджинии, также отмечал, что, хотя большинство вело себя достойно, некоторые элементы FFI «выходили из-под контроля».

На какое-то время Хэллоуз и Леней работали с Фонкруазом и FFI; они отправились на север, где атаковали немецкий конвой в департаменте Алье. В соседнем Виши Хэллоуз наткнулся на друга Вирджинии и вербовщика УСС капитана Грелля. Он прибыл во Францию   несколькими днями ранее и искал ее, поэтому Хэллоуз сообщил ему о ее местонахождении. Вскоре после этого FFI начали сливаться с официальной французской армией, и двум британским «Джедам» стало ясно как день: в них больше не нуждались[379]. Отказы от сотрудничества с иностранцами происходили по всей Франции – де Голль захватил власть в качестве временного президента 10 сентября и создал правительство «национального единства». Хотя четыре года назад он начинал практически без поддержки, теперь он отвергал любые сомнения в своем авторитете. Даже французским партизанам было отказано в славе и благодарности, и он велел им вернуться к своей обычной работе и перестать притворяться солдатами. Только он, утверждал де Голль, представлял свободную Францию. Миллионы французов действительно были готовы приветствовать его как своего политического спасителя и украшали цветами улицы, по которым он проезжал. 12 июля союзники (включая Рузвельта) наконец признали легитимность де Голля как французского лидера (хотя официальное заявление было сделано только 23 октября). Тем временем нацисты вывезли Петэна и его вишистских министров из страны в Зигмаринген, анклав Виши в Германии, где они залегли на дно в роли полузаключенных.

Вирджиния страстно желала отойти от грязной политики и вернуться к тому, что она знала и любила больше всего, – к битве с врагом. Ее следующий шаг был в высшей степени смелым. Вирджиния настойчиво просила штаб-квартиру о новой миссии, и Лондон, наконец, передал ей радиосообщение, дав право ехать дальше, чтобы помочь освободить другие регионы Франции. Она собрала своих самых верных людей из маки Виллелонга и, вместе с Генри и Полем, сделала им предложение. Она готовилась командовать собственным партизанским отрядом, набранным из тех, кого Лондон называл ее «суровыми лесными людьми»[380], и мешать действиям немцев с помощью тщательно продуманных засад и диверсионных рейдов. У нее были еда, деньги, оружие, взрывчатка, транспортные средства и радиопередатчик. Пойдут ли они с ней?

Большинство мужчин, на которых она надеялась, действительно согласились, включая, конечно же, ее любимых Боба и Деде. «Остальные маки и еще один макизар по соседству были отправлены в [штаб-квартиру FFI в] Ле-Пюи против их воли», – сообщала Вирджиния, хотя они «очень хотели пойти с нами». В конце концов, добровольцев оказалось девятнадцать – большинству из них едва исполнилось 18 лет – плюс Генри и Поль. Группа была идеального размера для организации переворотов в стиле коммандос – или миссий «бей и беги». У нее были необходимые поддержка, оружие и инструкторы в лице Генри и Поля. И наконец – пожалуй, самое главное – с ними она могла, несмотря на Катберта, сама присоединиться к битве. В конце концов, она не боялась стрелять из пистолета и снова и снова демонстрировала мужество под давлением обстоятельств. Теперь у нее было четкое командование, и, поскольку война во Франции вступала в завершающую стадию, она, наконец, могла выйти из тени и вести более традиционные боевые действия.

Действительно, Вирджиния, казалось, с воодушевлением думала о перспективе открытого конфликта, и следующие несколько дней прошли в водовороте приготовлений. Единственная задержка была вызвана приказом из Лондона – «к нашему большому огорчению»[381] – подождать до 11 сентября, чтобы они могли получить дополнительные припасы и принять еще одного прибывающего французского офицера, который должен был присоединиться к ним. Тем временем Вирджиния попросила Генри и Поля провести с «мальчиками» первую официальную тренировку по стрельбе из стрелкового оружия и партизанской тактике. Вскоре лес за Виллелонгом зазвенел от выстрелов. Поль, прошедший интенсивную партизанскую подготовку как в Америке, так и в Великобритании, соорудил мишени для стрельбы и вырыл специальные ямы, в которые можно было бросать гранаты. Генри считал навыки стрельбы членов группы «прискорбными», но, поскольку ребята были «умны, а также полны желания и сил воевать, они быстро учились и вскоре сформировали сплоченную группу бойцов».

Вирджиния и Генри провели инвентаризацию оружия и провизии и пришли к выводу, что у них было готово «полностью мобильное и автономное подразделение»[382]. Они установили пулемет «Браунинг» тридцатого калибра на кабине семитонного газовоза и один брэн для защиты кормы, а другой – у лобового стекла разведывательной машины. Они также погрузили пятитонный арсенал винтовок «Спригфилд», кольтов 45-го калибра, стэнов, карабинов и гранат, а также пятьдесят фунтов взрывчатки и комплект для подрыва. Большинство из членов группы ехали в грузовике с Генри, а Вирджиния, Поль, Боб и еще пара человек расселись по трем машинам с бензиновыми двигателями. Нерегулярные войска Дианы, как стала известна эта группа, были готовы к работе.

Получив зеленый свет от командования союзников, на рассвете 13 сентября конвой, одетый в американские военные брюки и трофейные итальянские кожаные куртки, выдвинулся с плато. Вирджиния приказала направиться на север, в сторону Монлюсона, через Клермон-Ферран. Пока они оставались на освобожденной территории, Вирджиния ехала с Полем в первой из двух машин перед грузовиком; третья машина шла в хвосте колонны. Было приятно находиться в дороге, – но это путешествие оказалось полным горьких открытий. Группа продвигалась медленно и до наступления темноты преодолела всего 150 миль[383] до недавно освобожденного Клермон-Феррана: дороги были усеяны обломками. Отступая, немцы бросали сельскохозяйственные телеги, автомобили, велосипеды и даже тачки, которые использовали для перевозки оборудования. Местные жители рассказали Нерегулярным войскам, как немецкие конвои, уходя, устраивали настоящую бойню, в упор расстреливая всех попавшихся на глаза. «Они расстреляли мужчину, работавшего над изгородью… Расстреляли крестьянина в винограднике, в сотне ярдов от дороги. Они убили семерых лесорубов, возвращавшихся домой после утренней смены в лесу»[384], – сообщал один из очевидцев. В самом Клермон-Ферране Вирджиния видела, как местные жители откапывали изувеченные и измученные тела стариков, женщин и детей – их родственников, друзей и соседей – сброшенные в кучи мусора, навозные свалки и придорожные канавы. Ужасное зрелище заставляло Нерегулярные войска холодеть от ужаса, и вместе с Полем Вирджиния отправилась к региональному командующему союзников, чтобы спросить совета: где они с наибольшей вероятностью смогут выследить немцев и, говоря прямо, отомстить? Тот посоветовал не ехать в Монлюсон, так как другие подразделения УСС уже были там, включая друга Вирджинии капитана Грелля, который обнаружил залитую кровью бывшую штаб-квартиру гестапо, где пытали людей, в том числе агентов УСО. Командующий предложил Вирджинии направить своих людей на северо-восток в Бурк-ан-Брес, расположенный недалеко от швейцарской границы, чтобы связаться с аванпостом 7-й армии США, направлявшейся на север от побережья Средиземного моря. Они уезжали на следующее утро, но, желая побаловать своих «мальчиков», Вирджиния организовала для них ночевку с комфортом в отеле, с полицейской охраной для автомобилей.

Когда на следующий день Нерегулярные войска продвинулись на территорию, удерживаемую врагом, стало ясно, с чем они столкнулись. Один из лучших стрелков Вирджинии переместился на подножку разведывательной машины, держа палец на спусковом крючке своей автоматической винтовки. В Нуаретабле жители деревни предупредили их, что в пустынных землях на северо-востоке стояла вооруженная до зубов банда пронацистских ополченцев, атаковавшая каждую машину на дороге, ведущей к их следующему месту ночлега, городу Роанну. Вирджиния приказала зарядить все оружие и разработала план на случай нападения. Теперь разведывательная машина, вооруженная брэнами и стэнами, вышла на полмили впереди грузовика. Вирджиния была в одной из двух машин сразу за ней. Она приказала экипажу грузовика, стоявшего в хвосте колонны, ни при каких обстоятельствах не останавливаться, если только на дороге не окажется стальная или каменная баррикада и другого выхода не будет.

Поездка действительно была напряженной, но в итоге прошла без происшествий. «К нашему большому сожалению, – сообщал Райли, – Нерегулярные войска ворвались в Роанн, не встретив ни одного врага – и как раз вовремя, к ужину». Опираясь на свой опыт общения с сестрами в Ла-Мюлатьер в Лионе, Вирджиния попросила монахинь в городском монастыре присмотреть за ребятами, пока она покупала в городе набор боевых ножей (изначально произведенных для оккупантов) для следующего этапа путешествия. Немцы теперь ускоряли отступление, но поступали сообщения о том, как они забирали британскую форму у военнопленных и захватывали британские штабные машины или американские джипы, выдавая себя за отряды союзных войск. Вирджиния хотела, чтобы ее люди были готовы к рукопашному бою.

Нерегулярные войска продолжили путь к командованию союзников в Бурк-ан-Бресе, где Вирджиния предложила свою роту для организации засад в Вогезах, гористой местности на северо-востоке Франции недалеко от границы с Германией, – здесь отступающему вермахту удалось установить надежную оборонительную линию. Ее план, продуманный до мельчайших деталей, заключался в том, чтобы Нерегулярные войска атаковали изолированные нацистские подразделения в определенной ею мертвой зоне. «Реакция на это предложение была немедленной и резкой, и нам сказали вернуться через несколько дней», – сообщила она.

Пока они ждали ответа, Вирджиния заняла заброшенный замок в Руассиа, расположенный в нескольких милях неподалеку. Раньше этот особняк из светлого камня принадлежал богатому адвокату, пропавшему без вести, и в нем были большие окна, столько спален, что хватило бы на небольшую гостиницу, рояль и даже винный погреб. Генри и Поль «поручили мальчикам прибраться и сделать особняк пригодным для жизни», сообщила Вирджиния. Они распахнули ставни и со всей возможной почтительностью сняли гобелены со стен, чтобы использовать их как матрасы. «Эти два офицера необычайно эффективны в работе – как раз то, чего я, возможно, желала с самого начала», – Вирджиния была довольна, что ее «мальчики», которые видели невообразимые трудности и опасности в свои юные годы, были готовы «с большой охотой» выполнять приказы новоприбывших американцев сразу после обучения.

Позже они собрались на большом балконе с видом на территорию, где, к своей радости, нашли озеро для прогулок на лодках и даже саму лодку. Однако и в таком соблазнительном окружении ожидание информации о следующей миссии давило на нервы. Было ощущение, что война отдаляется от них и что они зря тратят время. Вирджиния пыталась занять «мальчиков» дальнейшей военной подготовкой – «регулярным графиком армейской жизни, состоящим из гимнастики, дорожных маршей, работы с компасом и тактики ведения боевых действий небольшими подразделениями», которыми руководил Генри. С некоторым волнением она отправилась через пару дней, 19 сентября, за ответом: будут ли они развернуты в Вогезах, как она надеялась.

Оказалось, что регулярные армии наступали быстрее, чем предполагалось. Дни маки как боевой силы – романтической, выносливой и демонстрирующей в некоторых случаях исключительное мужество – подходили к концу. Сопротивление, появившись из ниоткуда в 1941 году, сумело вырасти в настоящую силу – более грандиозную и изобретательную, чем кто-либо мог предположить. Сам Эйзенхауэр говорил, что комбинированные действия Сопротивления – саботаж, засады, преследование и постоянное подрывание боевого духа нацистов – сократили войну в Европе по крайней мере на девять месяцев и не дали восьми немецким дивизиям присоединиться к боям «Дня Д». Но теперь пришло время сражаться профессионалам и довести дело до конца. Предложение о помощи Вирджинии было отклонено. Было слишком поздно.

Это был унизительный конец тому, что, возможно, всегда было неосуществимой мечтой. Вирджиния, Поль и Генри вернулись в замок, где она собрала «мальчиков» и сообщила им новости: Нерегулярные войска Дианы должны быть распущены немедленно. Ее слова были встречены потрясенным молчанием. Вирджиния пыталась подбодрить бойцов: группу могли реформировать в Шотландии для дальнейшего обучения и затем забросить во Францию в качестве спецподразделения. Всерьез эту идею никто не воспринял. Мужчины хотели сражаться с немцами сейчас; их ненависть не могла ждать воплощения каких-то туманных перспектив. Вирджиния и ее ребята многое пережили, но это был внезапный и жестокий конец их пути. Дни и ночи, проведенные вместе в борьбе за выживание, породили сильные чувства. Теперь Вирджинии приходилось прощаться с Деде, «ее Пятницей», с Габриэлем, которого она называла «шушу», или «любимым питомцем», и сиротой Жаном, которого она вдохновила осуществить мечту стать врачом. «Что вы теперь будете делать?» – спрашивала она их одного за другим. Некоторым было трудно скрывать эмоции. «Я очень уважал Диану… и глубоко сожалел о том, что нам пришлось расстаться так внезапно», – вспоминал Деде[385]. Время, проведенное в Сопротивлении с Вирджинией, научило его «терпимости, дружбе без расчета и истинному пониманию служения своей стране». Он говорил, что «только ради этого опыта стоило бы родиться»[386].

Другой преданный участник, Андре Ру, виноградарь, испытывал глубокое чувство утраты, когда расставался со «впечатляющей англичанкой», которая «дышала энергией и решимостью», но продолжала оставаться для всех загадкой: «Мы ничего о ней не знали… Группа распалась, и больше мы никогда не видели женщину, которую называли Мадонной»[387]. Чтобы запечатлеть последние часы вместе, большинство участников сфотографировались на балконе. Как командир и единственная женщина на фото Вирджиния стоит в центре группы, с заколотыми волосами, в галстуке, брюках цвета хаки и куртке. Габриэль крайний справа, на сей раз без своей заразительной улыбки, его лицо мрачно. Тем не менее, как только первый шок прошел, зажгли свечи, Поль приготовил последние пайки, и ребята совершили набег на винный погреб. После ужина один из «мальчиков» играл на пианино, а Вирджиния подпевала непристойным морским песням.

Позже в тот вечер Поль и Вирджиния спустились к озеру, забрались в маленькую лодку и вместе поплыли под звездами. Они стали хорошими друзьями в первую же ночь, когда встретились в Ройбете, и с тех пор Поль был рядом. Он не сомневался в Вирджинии и не действовал ей наперекор, как многие другие мужчины в ее жизни, а все время присматривал за ней; его уважение к ней как к командиру было очевидным, но теперь между ними зародилось нечто большее. Наконец, закаленной в боях тайной воительнице, так переживающей за своих «мальчиков», предстояло найти любовь. Месяцы, если не годы, она не осмеливалась даже мечтать о будущем. Она чувствовала, что не может позволить себе уязвимость или нужду, не говоря уже о вере. Доверие могло привести к гибели, и поэтому в жестоком мире, где ее жизнь была в постоянной опасности, она никому не открывалась. Вирджиния прятала себя, свою инвалидность, даже свою национальность – и, конечно же, свой страх. Она всегда ставила на первое место войну: и днем, и глубокой ночью. В возрасте тридцати восьми лет Вирджиния наконец нашла свое предназначение в роли настоящей героини Сопротивления – Марии, Филомены или Дианы, а также легендарной Мадонны с гор. Она помогала поддерживать пламя французского Сопротивления в самые мрачные дни и заложила фундамент будущей секретной армии. Когда пришло время, она сыграла ключевую роль в освобождении огромных территорий Франции. Долгие годы ее не ценили и отвергали, но теперь ей восхищались и руководство УСС, и преданные соратники в Сопротивлении. Лишения этого времени были ужасны. Ночь на озере в Руассиа с Полом была первой за много лет, когда Вирджиния чувствовала себя в безопасности и могла думать о себе. Измученная и изможденная, она позволила своей маске соскользнуть. Взволнованная, но боящаяся потерять это восхитительное новое чувство, Вирджиния больше всего на свете хотела, чтобы Поль отныне был с ней. И если ей предстояло выполнить еще одно задание, как вскоре после этого она сообщила в штаб, она бы хотела, чтобы с ней пошли Поль и Генри, – «и никто другой».

Троих американцев отозвали в Париж, но французы могли вернуться домой или записаться в регулярную французскую армию по своему усмотрению. Те, кто решил вернуться к своим семьям, должны были оставить оружие, кроме новых боевых ножей, а также пистолетов с шестью пулями в качестве защиты. Вирджиния вручила каждому из них выходное пособие в размере 3000 франков, «для начала, ведь большинство из них провели в горах больше года»[388]. Всегда проявляя крайнюю щепетильность в вопросе доверенных ей денег, – Деде однажды назвал это отношение граничащим со «скупостью»[389] – она попросила с них расписку. Она также дала им документы, освобождающие от службы, чтобы никто не считал их дезертирами или, еще хуже, коллаборационистами. По всей Франции теперь сводили старые счеты, и людей тысячами просто расстреливали на улице разгоряченные макизары (или притворяющиеися ими), иногда по ошибке. Затем Нерегулярные войска разделились. Семеро отправились прямиком в 9-ю колониальную дивизию Первой французской армии и продолжили сражаться в Германии; еще девять присоединились к ним после того, как побывали дома.

После короткой паузы Вирджиния, Поль, Гарри и Боб (которые хотели восстановить связи с британцами) направились в Париж и 22 сентября прибыли в штаб-квартиру УСО в отеле «Сесиль» недалеко от Елисейских полей. Спустя месяц свободы Париж изменился; Вирджиния, которая была здесь в последний раз шесть месяцев назад в крестьянском костюме, не узнавала город. В воздухе царило ликование, на улицах все улыбались, на балконах и в окнах красовался триколор. Вирджиния представилась подполковнику Полу ван дер Стрихту, офицеру УСС, подписавшему ее первоначальный контракт; ей нужно было объявить о завершении миссии и попросить отправить ее обратно в Лондон. Немного опоздав на встречу, она выглядела смущенной. Но если она и провела лишние несколько часов в замке с Полем, прежде чем приехать в Париж, кто бы стал ее винить? Тем не менее, по словам одного из присутствовавших офицеров, Вирджиния много извинялась, очевидно, «сильно смущенная неудобствами, причиненными тем, кто ее ждал»[390]. Ван дер Стрихт же был просто доволен, что его выдающийся агент вообще вернулся после всех злоключений. Новости о благополучном возвращении Вирджинии распространились быстро. На следующий день миссис Холл передали сообщение: «Вирджиния по-прежнему в добром здравии и хорошем настроении, и ее работа продвигается очень хорошо. Военные отчеты полны надежд… Можно с большой долей вероятности предположить, что Вирджиния скоро вернется домой»[391].

Поль вернулся в родной город впервые почти за двадцать лет и с нетерпением направился к отцу и сестре. Прошло десять лет с тех пор, как они вернулись во Францию, оставив его одного в Соединенных Штатах, когда он был еще подростком. Он позвонил в дверь на авеню Жоржа Лафенестра – его сестра Жаклин едва узнала стоящего перед ней тридцатилетнего американского офицера с улыбкой на лице. Это было бы чудесное воссоединение, но Жаклин пришлось прервать объятия, чтобы сообщить: их отец скончался от рака. Поль опоздал всего на несколько месяцев. Жаклин познакомила брата со своим мужем и двумя дочерьми, одной из которых был всего месяц. Тем не менее, несмотря на радость по поводу прибавления в семье, Поль тяжело перенес известие о смерти отца. Словно земля внезапно ушла у него из-под ног, он теперь чувствовал себя сиротой и не знал, было ли место, которое он мог бы назвать своим домом. Его зарождающиеся отношения с Вирджинией казались важнее, чем когда-либо[392]. Жаклин пригласила Пола привести его новую подругу и товарищей, Генри и Боба, на ужин в их квартиру на следующий вечер и предложила гостям лучшие еду и вино, которые только можно было достать. Впервые к Полю и Вирджинии относились как к паре, как бы странно они ни смотрелись вместе, учитывая, что Вирджиния была старше, выше и опытнее в боях, чем ее возлюбленный. На войне даже самые маловероятные отношения нередко превращаются в глубокую связь всего за несколько недель или даже дней. Тем не менее, было все еще необычно, что женщина так явно играла главную роль, а мужчина был не против эту роль уступить.

Вернувшись в Лондон 25 сентября, Вирджиния написала отчет о своей шестимесячной миссии «Сент-Хеклер» во Франции. Новая любовь не во всем смягчила ее нрав. Описав некоторые трудности, с которыми пришлось столкнуться, работая в поле, а также собственные достижения и достижения своих помощников, она щедро похвалила тех, кто внес наибольший вклад. Но она не хотела иметь ничего общего с теми, чьи цели ограничивались лишь медалями и славой, считая, что уважение соратников, выполнение патриотического долга и восстановление свободы Франции должны быть наградой сами по себе. Работая в поле, Вирджиния часто наблюдала, как персонажи вроде Алена в Лионе или Жевольда в Ле-Пюи, активно добивающиеся продвижения по службе, часто оказывались менее способными и трудолюбивыми. На вопрос о том, кого следует рекомендовать к американской награде, она ответила коротко: «По моему мнению, никто ее не заслуживает». И ее саму, утверждала Вирджиния, также не было «никакой причины награждать»[393].

Поль провел несколько дней с сестрой в Париже, прежде чем присоединиться к Вирджинии в Лондоне в начале октября 1944 года. После возвращения в Британию у него появилось время для старых друзей, и он договорился встретиться с одним из них за ужином в офицерском клубе. Лейтенант Рене Дефурно, американский товарищ Поля времен обучения, только что вернулся из Кона. Там он был одним из трех агентов, которые взяли на себя управление группами, созданными Вирджинией в Ньевре после ее отъезда в Верхнюю Луару. Он никогда не встречался с ней, но, конечно, слышал о ней и обрадовался, когда Поль, гордившийся своей новой возлюбленной, предложил представить его. Проталкиваясь сквозь толпу посетителей кафе, Дефурно был ошеломлен, увидев женщину лет шестидесяти, одетую в элегантное, но строгое черное платье, шикарную широкополую шляпу и жемчужное ожерелье. Могла ли знаменитая руководительница партизанского движения Диана быть стареющей британской аристократкой? «Она выглядела как старушка с темно-седыми волосами», и в руках у нее был зонтик, который она использовала как трость. Но «она излучала авторитет, – вспоминал он, – как королева».

За обедом у Дефурно возникло ощущение, что Вирджиния, несмотря на всю ее маскировку, обладала «настолько железной волей, что немцы действительно [не хотели бы] с ней связываться». Казалось, что она всегда находилась в состоянии боевой готовности, как будто все еще не переставала высматривать засаду»[394]. В самом деле, хотя она и старалась не раскрывать все карты, Вирджиния опробовала маскировку для будущей операции под прикрытием. Она совершенно не собиралась возвращаться домой, как ожидали от Вирджинии УСС и ее мать, и уже искала новую работу в поле. Франция была почти освобождена от нацистской оккупации, но боевые действия в Европе еще были далеки от завершения, и Вирджиния хотела участвовать в них до самого конца. За ужином разговор зашел об их службе во Франции, и двое мужчин начали размышлять, будут ли они и другие удостоены почестей. Она в течение получаса читала им лекцию на свою излюбленную тему «о том, что мы выполняли эту миссию не ради медалей, почестей или официального признания»[395], а из благородных побуждений.

Была потому некоторая ирония в том, что, пока Вирджиния была в Лондоне, в Париже подполковник ван дер Стрихт из УСС ратовал за то, чтобы официально отметить ее достижения. Он считал, что Вирджиния имеет право на вторую по значимости американскую награду, – крест «За выдающиеся заслуги» – и начал всю необходимую для этого подготовку. Одному офицеру было поручено расспросить своих коллег в Верхней Луаре, таких как капитан Хэллоуз, Боб и Генри, о «женщине в их команде». Первоначальный вывод был таков: «Она очень смелая женщина, проявившая большую инициативу»[396]. УСС написало ее коллегам из УСО, в том числе Джерри Морелу, которого она вытащила из больницы и отправила в безопасное место через Пиренеи, и он смог дать всестороннюю оценку ее работы. В декабре сотрудники УСС посетили Файоля, чтобы узнать его мнение.

За последние несколько месяцев на свободе Файоль обнаружил, что не может перестать думать о ней, хотя для него стало новостью, что она была американкой, а не британкой, и что ее настоящее имя Вирджиния Холл. Возможно, именно потому, что у него больше не было причин рассматривать Вирджинию как угрозу своему статусу или гордости, он смог ясно увидеть ее вклад. А возможно, опьяненный победой, он просто отбросил негативные суждения о способностях женщин и признал, что Вирджиния была выдающимся и самоотверженным агентом. Как бы там ни было, Файоль поменял свое мнение и стал одним из почитателей Вирджинии. Он сказал американским офицерам, что быстрый и необычайный успех в победе над немцами в Верхней Луаре в значительной степени был ее заслугой, кем бы она ни была, – и в этом нет никаких сомнений. Поразмыслив, он оценил, насколько ее роль изменила правила игры. «Вмешательство Дианы сделало возможным надлежащее вооружение наших людей, – сказал он изучающему вопрос лейтенанту Джорджу Шриверу, – и, как следствие, стало возможным быстрое освобождение департамента… задолго до наступления колонн союзников… Все мы… ценили полную преданность долгу и исключительное мужество, которое проявила Диана».

Раскаяние – сильный мотиватор. Возможно, именно сожаление о временах, когда он ставил ей палки в колеса, стало причиной, по которой Файоль посвятил последние десять лет своей жизни исследованию Вирджинии, написав сотни писем и путешествуя в Лион, Париж, Лондон и даже в Америку, чтобы попытаться узнать о ней больше и почтить ее память. Он даже агитировал министров наградить ее французским орденом Почетного легиона, но ему это не удалось: к тому времени, когда Файоль узнал истинный масштаб вклада Вирджинии, ее уже не было в живых, а эта награда не может быть вручена посмертно. События в Верхней Луаре, кажется, долго терзали его совесть, пока в 1990 году он не написал, что, наконец, «мы прекрасно знаем, как многим мы ей обязаны». «Дух Вирджинии воспарил над плато», – написал он в своей книге Le Chambon-sur-Lignon sous l’Occupation («Ле-Шамбон-сюр-Линьон в окупации»). Для тех, кто знал ее в то время, она навсегда осталась Мадонной.

В начале 1945 года представление к награде начало свой мучительный путь через многочисленные официальные процедуры. Как всегда в случае с Вирджинией, этот путь не мог быть гладким. Тем временем во Франции казалось, что ее огромный вклад в освобождение страны будет просто проигнорирован. Де Голль враждебно относился к американским или британским агентам, работавшим на его территории, неправильно понимая их роль и считая наемниками, не имеющими большого значения и даже достойными презрения. На этом этапе войны союзники стремились как можно скорее передать ему власть. Тем не менее он, проявляя крайнюю нелюбезность, заключил в тюрьму одного оперативника УСО и пригрозил тюремным заключением другим, если они немедленно не покинут освобожденную Францию. Он особенно стремился убрать всех женщин с линии фронта, а их роль в значительной степени вычеркнуть из истории.

Морис Бакмастер из УСО настоятельно рекомендовал Вирджинию для представления к Военному кресту за боевые заслуги, упоминая в официальном письме ее героизм в полевых условиях как «наиболее мощный фактор в преследовании вражеских войск». Он писал, что, несмотря на американский акцент, запоминающееся лицо и деревянную ногу, ей удалось провести большую часть войны в тылу врага, не будучи пойманной. Правда, он также отметил, что она нелегко подчинялась дисциплине и любила принимать собственные решения, но Вирджиния внесла «неоценимый вклад в дело союзников и является преданным другом Франции»[397]. В ее личном деле в УСО или УСС нет записей о присуждении какой-либо награды; в последующих кадровых записях об этом также нет упоминания, и у ее племянницы тоже нет об этом сведений. Даже президент Франции Жак Ширак считал, что его страна впервые чествует ее, когда он объявил Вирджинию в 2007 году «настоящим героем». Тем не менее, 16 марта 1946 года Франция действительно наградила Вирджинию Военным крестом с пальмовой ветвью, медалью высокого ранга за боевой героизм. Эта награда стала еще одним секретом, который Вирджиния унесла с собой в могилу – во время пожара во Французском архиве в 1973 году все записи были уничтожены. На данный момент не существует окончательного списка лауреатов различных наград периода Второй мировой войны, и крест Вирджинии с годами исчез в тумане истории. По-видимому, единственное официальное подтверждение теперь погребено в малоизвестных ведомственных архивах в Нормандии, обнаруженных во время исследований, проведенных при подготовки текста этой книги[398]. Так типично для Вирджинии – заставить нас так долго ждать и так усердно работать, чтобы в полной мере осознать ее вклад.

Многие сторонники Вирджинии во Франции, такие как выдающийся историк Анри Ногер, считали, что ее дело стало жертвой мелкого национализма сторонников де Голля. Они хотели утвердить миф о том, что французы полностью освободились[399]. «Помощь, оказанная Вирджинией Холл Франции и делу союзников, не была оценена нацией по достоинству», – писал Ногер в 1980-х годах. Граф де Воге, или Полковник Коломб, которому она помогала в Шере, считал, что Вирджиния должна быть удостоена высшей французской награды – ордена Почетного легиона[400]. Однако Вирджиния ничего из этого не желала, сказав одному из своих товарищей – участников Сопротивления: «Я не хочу, чтобы люди говорили о том, что я сделала. Все, что я делала, было из любви к Франции, моей второй родине»[401]. Несомненно, именно поэтому она не рассказывала о том, что удостоилась Военного креста.

Осенью 1944 года Вирджиния была востребована как никогда в своей профессиональной жизни. Несмотря на то, что УСС исполнилось уже более двух лет, им постоянно приходилось оправдывать огромные расходы и даже само свое существование перед враждебно настроенным военным истеблишментом в Вашингтоне. Успехи Вирджинии рассматривались как убедительные ответы на неизбежные вопросы о достижениях Управления. УСС давно нуждалось в герое; теперь такая героиня у них была.

Сама Вирджиния очень хотела вернуться к работе, и ван дер Стрихт в Париже, курировавший операции в Западной Европе, также хотел ее заполучить. Все мысли о возвращении домой в Балтимор были отброшены, когда в конце октября он вызвал ее обратно в Париж под старым полевым именем Марсель Монтань[402]. Надежды на окончание войны к зиме были разбиты военными неудачами в Бельгии и Голландии. В сентябре британское наступление в Нидерландах с целью перехода реки Рейн и продвижения вглубь Германии закончилось полным провалом. Три месяца спустя, не далее как на Рождество 1944 года, американская армия понесла тяжелейшие потери в лесистом районе Арденн в Бельгии. Тогда американские войска были застигнуты врасплох последним крупным контрнаступлением немцев на Западном фронте. После триумфального освобождения Франции союзники столкнулись с горьким фактом: в борьбе с Гитлером им все еще предстояло пройти долгий путь.

«Дикий» Билл Донован, директор УСС, был полон решимости совершить последний рывок и выполнить захватывающую миссию, которая раз и навсегда заставит его критиков замолчать. Вирджинию отобрали из десятков лучших агентов УСС для проведения сверхсекретной экспедиции в самое сердце нацистских территорий, которая могла сыграть важную роль в последние месяцы конфликта. То, что среди множества брутальных мужчин выбрали именно ее, а в ее личном деле отсутствие ноги даже не упоминалось как проблема, свидетельствует о том, что в одиночку Вирджиния смогла изменить мнение о роли женщины на войне. Ее мужество, находчивость и «превосходно проведенные» операции во Франции, ее «личные качества», обширная сеть контактов, знание немецкого языка и глубокое знание Австрии со времен ее учебы в Вене сделали выбор очевидным. Было решено, что Вирджиния сможет внести «выдающийся вклад» в операцию, предусматривающую проникновение вглубь вражеской территории[403]. Теперь положение Вирджинии было столь прочным, что она попросила ван дер Стрихта разрешить лейтенанту Гойо присоединиться к ней в миссии, и он согласился. Поль также с ее помощью получил американское гражданство, о котором он давно мечтал.

Эта миссия под кодовым названием «Крокус» оставалась гипотетической, поскольку зависела от того, как будет развиваться наступление союзников в Германии. Однако, если бы она состоялась, ее можно было бы назвать одной из самых дерзких тайных операций войны. Шансы Вирджинии на выживание составляли не более одного к трем, поскольку она и Поль собирались организовывать силы Сопротивления вокруг Инсбрука в австрийском Тироле. Этот район обладал особой притягательностью для самых фанатичных приверженцев национал-социализма, и существовали опасения, что вермахт укроется в неприступной подземной крепости в австрийских Альпах, чтобы противостоять наступающим армиям союзников. Гитлер к тому времени уже построил подпольные оружейные заводы, в частности завод по производству «Мессершмиттов» в Кематене, где сотни военнопленных работали в неотапливаемых и незащищенных пещерах под непрекращающимися бомбардировками союзников. Теперь ходили слухи о строительстве мощных укреплений для создания нацистского редута с огромными, охраняемыми лучшими отрядами СС запасами оружия и провизии для 100 000 человек, которых хватило бы на два года. Никто не знал, было ли это фантомной угрозой – хитроумным планом обмана за авторством немецких агентов – или реальным препятствием на пути к победе[404]. Британцы относились к его существованию более скептически, чем американцы. Но УСС, в котором, судя по всему, отнеслись к этим слухам крайне серьезно, хотело упредить битву, которая грозила стать самой кровавой за всю войну. Для этого оно собиралось внедрить небольшие группы агентов, имеющих опыт работы с местными австрийскими партизанами. Вирджинии и ее команде предстояло выяснить, существует ли редут, и если да, то спланировать на него атаку.

За следующие нескольких недель они с Полем погрузились в освоение новых методов обеспечения безопасности и какое-то время вели почти нормальную жизнь. Однажды во время обеда, когда они были в ресторане на бульваре Сен-Жермен, Вирджиния заметила знакомое лицо. Она встала из-за стола и подошла к Пьеру Файолю и его жене Марианне. Они узнали ее походку, а также сильный взгляд и мощную харизму, которые так помогли ей в работе на плато. Вирджиния сказала им, что ждет новой миссии в Центральной Европе, конечно, не сообщая никаких подробностей, и вчетвером они подняли вместе прощальный бокал. Вирджиния, вероятно, понятия не имела о том, что взгляды человека, в прошлом отпускавшего в ее адрес столько колкостей, кардинально изменились. Но на всю оставшуюся жизнь Файоль запомнил этот крайне эмоциональный момент. Это был последний раз, когда он видел Вирджинию, и он понимал, что его жизнь уже никогда не будет такой яркой и захватывающей[405].

На другом конце города в ноябре 1944 года парижская полиция задержала женщину лет тридцати по имени Ирма Алеш для допроса о ее брате, аббате. Владелец магазина из Реймса по имени Пьер Декли был одним из тех, кто доверил священнику хранение личных сокровищ Жермен Герен, когда она была арестована. Он посетил Лион после того, как город был освобожден в сентябре, и обнаружил, что ее квартира разграблена. Тринадцать миллионов франков наличными (около 3 миллионов фунтов стерлингов в сегодняшних деньгах) и ценные вещи пропали вместе с самим Алешем. Декли сообщил в полицию Парижа, которая начала расследование. Священник быстро стал главным подозреваемым.

Ирма, которая теперь жила одна в своей роскошной квартире, призналась, что ее брат работал на немцев, причем на некоторых из самых печально известных агентов абвера. Она также призналась, что после посещения Лиона по их поручению в январе 1943 года, чтобы помочь с арестами, он вернулся с несколькими чемоданами, заполненными мехами и столовым серебром[406]. Полиция обыскала квартиру Алеша и нашла часть вещей, украденных из дома Жермен Герен. Преступление было доказано, но подозреваемый к тому моменту уже давно скрылся.

Судья, ведущий расследование, выдал ордер на арест Алеша, направив полицию в его бывший приход в Ла-Варенн-Сент-Илере, где местные жители уже выяснили, что их бывший священник помогал заманивать в сети гестапо многих молодых участников Сопротивления. Одного из них, в частности, арестовали после того, как он сообщил Алешу информацию о смертоносных немецких летающих бомбах V–I или Doodlebugs, использовавшихся для бомбардировки юго-востока Англии, думая, что эти разведданные будут переданы в Лондон. (Разумеется, до Лондона они так и не дошли.) Самого Алеша не видели с середины августа, когда союзники достигли предместий Парижа. Несмотря на усердные поиски, полиция ничего не смогла найти.

На следующий день после Рождества «Диану и ее друга» (как теперь часто называли Вирджинию с Полем) для прохождения интенсивной подготовки отправили в центральноевропейскую штаб-квартиру УСС в королевском дворце в Казерте к северу от Неаполя (там же находилась резиденция Эйзенхауэра как Верховного главнокомандующего союзными войсками). Здесь, в помещениях, достойных Версаля, и ландшафтном парке длиной в две мили, их обучали, как грамотно задушить человека, обращению с ножом и тому, как незаметно убить голыми руками. Их учили, что стрелять из пистолета следует присев на корточки, держа оружие двумя руками на уровне пояса и используя двойное нажатие на курок, – то есть выполнять два быстрых выстрела подряд. На других занятиях рассказывали, как усовершенствовать радиопередачу. Недели пролетали незаметно, а в это время в сотнях миль к северу продвижение союзников через Италию зашло в кровавый тупик. Вирджиния считала навязанное ей обучение тратой времени, и ее терпение начало подходить к концу.

Тем временем 5 февраля 1945 года в Вашингтоне официальная рекомендация наградить Вирджинию крестом «За выдающиеся заслуги» достигла письменного стола из красного дерева Дикого Билла в его угловом кабинете на первом этаже штаб-квартиры УСС на улице Е. Отчаянная храбрость Вирджинии перед лицом врага очень понравилась ему как человеку, который любил все нетрадиционное и авантюрное. С тех пор она стала одним из его любимых персонажей, и его истории о ней с каждым пересказом все больше и больше обрастали подробностями. Особенно он любил сильно приукрашенную историю о том, как она прыгала с парашютом в зону боевых действий, зажав искусственную ногу под мышкой. Энтузиазм директора в распространении информации (правдивой или вымышленной) о звездном агенте был так силен, что ее полевые командиры начали беспокоиться. В прессе Соединенных Штатов в заголовках журналов вроде «Ридерз дайджест» стали появляться слухи об «американской девушке» с практически сверхъестественными способностями, участвующей в крайне рискованных засекреченных операциях. Полковник Джеймс Форган, командующий операциями УСС на европейском театре военных действий, предупредил, что объявление о награждении «необходимо отложить до того момента, когда оно не будет угрожать безопасности лауреата, который все еще занимается подобной деятельностью»[407].

Вирджиния была вместе с Полем, но они оба чувствовали разочарование: для них не было миссии. Фактически задача операции «Фэрмонт», как ее переименовали, была окончательно определена только в марте, когда союзные армии уже пересекали Рейн на пути в Германию. Но даже тогда она оставалась неопределенной и подвергалась постоянным изменениям. Как ни странно, лучшим способом проникнуть в Австрию для Вирджинии определили еще один сложный переход через горы, с радио в сумке. «Диана, которая пешком пересекла Пиренеи на высоте 10 000 футов, кажется, не боится таких прогулок»[408], – в изумлении говорил Джерри, старший офицер УСС в Казерте. Она не боялась, нет. Но была в ярости от того, что ее подвели. Полю запретили сопровождать ее – он недостаточно хорошо владел немецким – и отказали ему в последующей парашютной заброске. Вирджиния настаивала, что их дуэт нельзя разделять, пыталась взять под контроль планы по проникновению и даже посещала некоторых из своих контактов в Женеве, стараясь найти способ проникнуть в Австрию им обоим. Командиры интерпретировали ее поведение как нежелательное «стремление к независимости», а один старший офицер написал, что «отсюда поведение Дианы выглядит глупо… [но] у меня все еще есть надежда образумить ее»[409]. С Вирджинией никогда не было просто, а ее ярость отражала решимость быть с Полем: как в роли возлюбленной, так и в роли верного товарища по оружию. Она была возмущена тем, что ее пожелания были отклонены начальством, не обладавшим ее полевым опытом. Многие из тех, кто встречался с ней, казалось, не могли даже принять тот факт, что она была женщиной, говоря о ней в мужском роде[410].

10 апреля Вирджиния, тем не менее, сдалась. Она согласилась отправиться в Австрию без Поля, и начался обратный отсчет до начала операции «Фэрмонт». Под новым кодовым именем Камила Вирджиния приняла на себя роль лидера группы. Она должна была вербовать австрийских партизан, а затем поручать им устраивать «тщательно продуманные» засады на нацистские конвои –   кодовым словом для атаки было «жениться». Однако главной задачей агента Камилы было узнать о редуте, который продолжал будоражить умы командования союзников. Опасения, что подобный нацистский бастион может продлить европейскую войну на срок до двух лет, уже привели американцев к тому, что они перебросили войска от наступления на Берлин к австрийским Альпам, – решение, которое позже критиковали за то, что немецкая столица фактически оказалась в руках Красной армии. Вирджиния снова оказалась в центре европейской войны, но ей было приказано действовать только с небольшой группой. Учитывая гористую местность, было бы невозможно доставить достаточное количество оружия для большого отряда: «Вы должны сосредоточиться на качестве личного состава, а не на его количестве, чтобы мы могли быть уверены, что каждое оружие и каждый фунт взрывчатки будет в руках человека, который будет убивать нацистов, подчиняться приказам и держать рот на замке»[411].

Вирджиния и Поль отправились на французско-швейцарскую границу в Анмасе для последних приготовлений. Становилось теплее, и Вирджиния должна была пересечь границу с Австрией в ночь на 15 апреля. Но неожиданно быстрое наступление союзных войск задержало ее отъезд. Наконец, командиры начали признавать, что постоянно меняющаяся ситуация была невыносимой. «Что-то нужно делать с этой женщиной. Если она хороший агент, то заслуживает лучшего обращения», – сигнализировал один явно смущенный старший офицер. Пришел ответ из Берна – классический пример служебного перекладывания ответственности: «Согласен с выводами, но не с обвинениями в очевидном пренебрежении выдающимся агентом».

События стремительно развивались. 25 апреля советские войска впервые встретились с американскими на берегу Эльбы. Пять дней спустя в бункере фюрера в Берлине Гитлер приставил пистолет к голове и покончил с собой. В день, намеченный для отъезда Вирджинии, пришло известие, что 7-я американская армия находится всего в тринадцати милях от предполагаемого местоположения редута и не встретила никакого сопротивления нацистов, которого так опасались. В некоторых городах жители даже аплодировали марширующим солдатам. Нацистская горная крепость, занимавшая тактическое мышление союзников в последние недели войны, оказалась химерой. Она существовала лишь в умах горстки несгибаемых немецких генералов и воспаленном воображении нескольких американских командиров. Штаб-квартира в Казерте прервала миссию Вирджинии со словами: «Ввиду быстрого развития военной ситуации считаю бессмысленным рисковать жизнями Дианы, [Поля] и группы. Планы приказываю отменить».

7 мая в городе Реймсе на севере Франции Третий рейх безоговорочно капитулировал. Бои прекратились незадолго до полуночи следующего дня, который стал известен как День Победы в Европе. Внезапная тишина после ожидаемой австрийской операции казалась странной. Вирджиния не рассчитывала, что мир наступит так быстро. Она была не единственной, кто рисковал всем, но каким-то образом пережил войну, а по ее окончании почувствовал, что больше не имеет цели в жизни. Однако присутствие Поля успокаивало, и они отправились в Париж, свой любимый город, чтобы посидеть в кафе, выпить вина, выкурить американские сигареты и понежиться на солнышке. Было радостно делить любовь и смеяться, просто быть вместе. Возможно, они также были поражены тем, что остались живы. Война все еще ощущалась. Нехватка продуктов и очереди в магазинах. Миллионы людей, оставшихся без крова. Тусклые улицы и перебои с электричеством. Но больше всего не давали покоя вопросы о тех, кто был депортирован или просто пропал без вести. Вернется ли кто-нибудь из них? И если вернется, то каким будет теперь?

Короткая передышка была прервана телеграммой из Вашингтона, где говорилось о том, что Гарри Трумэн принял присягу в качестве президента после безвременной кончины Франклина Рузвельта. Теперь, когда боевые действия в Европе закончились, Донован был решительно настроен настоять на вручении Вирджинии награды за вооружение, обучение и организацию трех высокоактивных батальонов Французских внутренних сил, руководство успешной крупномасштабной диверсионной кампанией, которая привела к засадам против немецких войск, и превосходную работу в крайне опасной роли радиста. Словом, постановили, что она проявила «необычайный героизм в военных операциях против врага»[412]. Донован был счастлив, что единственной гражданской женщиной на войне, награжденной крестом «За выдающиеся заслуги», стала именно сотрудница УСС. Теперь, когда война близилась к концу, а изначальный покровитель УСС умер, будущее организации выглядело все более туманным, поэтому, чтобы поднять престиж агентства, он так стремился обнародовать эту награду. Так что Донован пошел на необычный шаг, предложив провести церемонию в Белом доме. «Поскольку награды такого рода ранее не было, – писал он новому президенту, – вы можете пожелать вручить ее лично»[413]. Трумэн согласился.

Однако Вирджиния была смущена и встревожена. Очевидно, она не только неоднозначно относилась к почестям, но и не считала целесообразным, чтобы секретный агент – поскольку она хотела и дальше им оставаться – был в центре общественного внимания[414]. Для нее борьба за правое дело стала призванием, а не просто работой, и кроме того, она опасалась, что ее инвалидность под пристальным вниманием СМИ снова станет проблемой. 13 июня она попросила свое парижское руководство отклонить приглашение президента в Овальный кабинет от ее имени: «Мисс Вирджиния Холл… твердо убеждена, что ее личность не должна получать никакой огласки и не должно быть каких-либо объявлений о ее награде… Она заявляет, что все еще находится в работе и с нетерпением ждет новых заданий. Любая огласка помешала бы ей участвовать в какой-либо операции»[415]. Позже Вирджиния зашла в лондонский офис УСС, чтобы забрать свои документы о награде, и женщина-офицер с изумлением вспоминала об этом событии. «Я читала ее отчеты и очень хотела с ней встретиться», – вспоминала Мэри Донован Корсо, «впечатленная ее огромным мужеством». Но при встрече она посчитала Вирджинию «на удивление немногословной, как будто ее не особенно волновало получение награды за боевые заслуги»[416]. Кажется, что Вирджиния не стремилась к славе и не слишком хорошо с ней справлялась.

Вирджиния также знала, что ее работа еще не закончена. Она чувствовала себя обязанной вернуться туда, где все началось. Счастье в личной жизни не помешало ей заметить трагедию, постигшую ее друзей в Лионе и на других территориях, где ей довелось работать – протянувшихся на тысячи миль, истерзанных войной. Американские войска приводили в ярость многих участников Сопротивления, снабжая немецких военнопленных сигаретами, – в то время как французы годами терпели их нехватку. Местные жители боялись, что американцы, никогда не видевшие реалий жизни под нацистским каблуком, «упорно не замечали»[417] глубин варварства, развязанного во Франции, и потому были слишком снисходительны к ответственным за него. Вирджиния была одной из немногих американцев, кто видел и пережил все ужасы. Она не забыла тех бойцов невидимого фронта, кто, рискуя жизнью, помогал ей раздувать пламя Сопротивления. Теперь она узнала, насколько тяжелыми были потери.

Ее возвращение в Лион с Полем было очень эмоциональным. Все прекрасные городские мосты были беспощадно разрушены отступающими немцами в сентябре 1944 года. Американские бомбардировки в мае 1944 также вызвали опустошительные пожары. Однако страшнее, чем ущерб, нанесенный великолепному городу, была боль, причиненная его жителям. Мятежная слава Лиона в 1941 и 1942 годах сменилась – даже когда наступил мир – тусклым отчаянием от того, что было потеряно. Множество из помощников Вирджинии было депортировано в ад немецких лагерей смерти. Очень многие, такие как Альфонс Бессон (присутствовавший на вечеринке, когда арестовали братьев Ньютонов) и общественный деятель Вера Ли, так и не вернулись. Даже те, кого освободили союзники, были подобны призракам, больные, слабые и голодные. Они потеряли все из-за нацистских грабителей – некоторые остались без средств к существованию.

На улице Ксавье Прива Вирджиния нашла одного из своих курьеров, Эжени Катен, которую арестовали одновременно с братьями Ньютонами в апреле 1943 года. Ее депортировали в Германию, а затем в трудовой лагерь недалеко от Праги, и, вернувшись, она обнаружила, что в ее доме не хватало светильников, мебели, одежды, посуды и даже сантехники. Еще более тревожил вид Жермен Герен, только что вернувшейся из Равенсбрюка, где женщин держали в проволочных клетках и намеренно вводили им с помощью инъекций возбудителей гангрены. Две трети заключенных умерли, но каким-то чудом Жермен смогла избежать смерти – в газовой камере или от болезни. И все же она больше не была той прежней жизнерадостной женщиной. Ее кожа стала желтоватой, а когда-то блестящие темные кудри покрылись сединой. Ее квартира, шкафы и банковские счета были пусты, и она сама была опустошена известием о смерти своего друга Эжена Жене.

Нет никаких записей о том, что случилось с filles de joie Жермен, которые шли на огромный риск, чтобы получить информацию от своих вишистских и немецких клиентов. Сразу после освобождения в стране была такая неразбериха, что многие проститутки во Франции подверглись жестокому наказанию за «горизонтальное сотрудничество», независимо от того, были они на самом деле марионетками нацистов или нет. Особенно жестоким это кажется, если учесть, что часто заниматься торговлей телом их заставляла нужда, и это был единственный способ выжить после потери работы или мужа. Тем не менее, тысячи женщин были выставлены обнаженными на улицах, где в них плевали, их брили, вымазывали дегтем и перьями и даже избивали в рамках того, что называлось épuration sauvage, или «дикой чисткой». Некоторые из них протестовали: они были патриотками, по крайней мере, одна из них утверждала, что лично вывела из строя «двадцать восемь немецких солдат», намеренно заразив их инфекцией[418]. Однако большинство людей интересовали только четкие и ясные акты героизма, а не эти более сложные проявления мужества. Вирджиния, тем не менее, понимала, что доблесть может проявляться в различных формах.

Когда доктор Жан Руссе открыл дверь ее старого командного пункта, Вирджиния на мгновение засомневалась, действительно ли эта костлявая, но величавая фигура когда-то была ее лейтенантом. Руссе только что вернулся на родину после восемнадцати месяцев в Бухенвальде, куда его интернировали вместе с другими верными агентами Вирджинии, братьями Ньютонами, или Близнецами. Все трое выжили и были освобождены американскими войсками 11 апреля, но Руссе уже не суждено было вернуться к своей прежней жизнерадостности. На его лице было написано страдание. Он рассказал, как был узником по директиве Nacht und Nebel («Ночь и туман»): такие заключенные считались максимально опасными для рейха и потому были обречены просто «исчезнуть» во тьме, а их семьи так никогда и не узнали бы, что с ними случилось. Тем не менее, каким-то чудом красноречие доктора помогло ему выжить. Охрана избавила его от верной казни, переведя на работу врачом в лагерном санатории, где он ухаживал за больными, не имея никаких лекарств, и где на каждой койке лежало по двое пациентов. Он рассказывал леденящие кровь истории о принудительных работах, смертельных эпидемиях, казнях без суда и следствия и отвратительных псевдонаучных экспериментах, проводимых СС[419]. Возможно, он пощадил Вирджинию, не рассказав, как жена коменданта лагеря использовала кожу заключенных для абажуров ламп и переплетов книг.

Руссе не смог смягчить удар худшей новости. Он мельком видел в Бухенвальде любимого «племянника» Вирджинии Марселя Леччиа, окровавленного и в синяках. В ночь на 10 сентября, когда она готовилась к отъезду с Полем и Нерегулярными войсками Дианы, доктор наблюдал, как троих «племянников» выводили из их барака. Он понадеялся было, что их вывели на прогулку, но вместо этого их отвели в дом под номером 17, где снова жестоко избили. В без двадцати шесть вечера их повесили на проволоке, прикрепленной к мясницким крюкам. Они умирали медленно и мучительно, и веревка постепенно затягивалась под их собственным весом. После смерти тела бросили в печи крематория. (Позже Вирджиния узнала, что двоюродных братьев Леччиа, которых он отказался оставить в Париже, когда она предложила организовать его освобождение, отправили в другой лагерь. По горькой иронии судьбы они выжили и теперь были на свободе.)

Руссе также не мог не упомянуть призрак аббата Алеша. Несомненно, своим предательством он дал зеленый свет аресту многих сторонников Вирджинии и даже, возможно, самих «племянников». Доктор был в ужасе от того, что Алешу удалось его обмануть. Его, человека, который не должен был поддаваться на такие уловки. Но, конечно, Вирджиния тоже должна была взять на себя часть вины за то, что приняла его в свои ряды. Ведь ее решение встретиться с ним, принять его разведданные и щедро заплатить, несмотря на сомнения, было многими воспринято как сигнал к действию. Жермен Герен посчитала, что священник был проверенным контактом – в то время как на деле он был смертельно опасен. Эта мысль, несомненно, преследовала Вирджинию до конца дней. Ледяной взгляд Алеша никогда не покидал ее мыслей. Но где он находился сейчас? После душераздирающей встречи с Пепеном 11 июня Вирджиния отправила в штаб УСС подробный отчет обо всем, что ей было известно, – об обмане Алеша и причиненных им страданиях. Ради Руссе, Жермен, Близнецов и, прежде всего, «племянников» его было жизненно необходимо поймать. Ее слова решили его судьбу.

Все еще не оправившись от увиденного в Лионе, Вирджиния отправилась в Верхнюю Луару, чтобы узнать, что случилось с ее «мальчиками». По пути она навестила Жулианов в Ле-Пюи: мадам медленно оправлялась от побоев в гестапо, а месье все еще был болен и слаб после возвращения на родину из лагеря в Германии. Они и еще одна дружная пара из группы Вирджинии – рабочие, предоставившие ей транспорт для встречи парашютных забросок, – тоже остались без денег, мебели, средств к существованию, и даже одежды. Мадам Лабурье пришлось сшить свою единственную юбку из чехла матраса в концентрационном лагере. Многие из друзей отказались от денег УСО, а теперь, сообщила Вирджиния, французское правительство отказало им в помощи на том основании, что они незаконно работали на иностранную державу[420]. Возмущенная несправедливостью, Вирджиния отправила в Лондон отчеты о невоспетом героизме этих людей с требованием вознаграждения для них. По крайней мере, в случае Жермен Герен секретные файлы, открытые впервые для этой книги, показывают, что Вирджиния лично обеспечила своей подруге 80 000 франков в качестве «бонуса» и почетную грамоту за «мужество» и «преданность долгу»[421] от британского правительства. Похоже, что других подобных записей о финансовой помощи не существует. В документах также зафиксировано «беспокойство» братьев Ньютон, которых Жермен так доблестно пыталась спасти, по поводу того, выжила ли она в лагере. Затем в Ле-Шамбон Вирджиния узнала, что два члена партизанской группы Боба были убиты после того, как присоединились к французской армии. Когда же плохие новости закончатся?

История с Алешем не давала Вирджинии спать по ночам. Еще осенью 1944 года ему удалось удачно устроиться на новое место в недавно освобожденном Брюсселе. Не изменяя себе, хитроумный Алеш написал сам себе фальшивое письмо от архиепископа Парижского, рекомендовавшего его как «хорошего аббата», сильно пострадавшего от рук немцев[422]. Бельгийцы сжалились и предоставили Алешу убежище, а затем и средства к существованию, дав работу в качестве священника для заключенных и депортированных. Он был настолько убедителен, что никто не заподозрил его и не удосужился проверить его прошлое, но в мае 1945 года пришло известие, что французская полиция разыскивает его по делу Герен. Тем временем, получив отчет Вирджинии и отчет МИ-6 (чьих агентов Алеш также продавал немцам), за работу принялся контрразведывательный корпус американской армии. Вскоре после этого работодатели Алеша попросили его покинуть общежитие, предупредив о грядущем допросе. Аббат бежал в свою родную страну Люксембург, но затем со своей обычной расчетливостью решил, что, возможно, он сможет обратить даже эту ситуацию в свою пользу и избежать карающей руки французского правосудия. Он вернулся в Бельгию и 2 июля сдался американцам для допроса.

Одетый в штатское, он представлялся Рене Мартеном (личность, которую он часто использовал, посещая Вирджинию в Лионе). В бравурной манере он изобразил себя жертвой немцев, вынужденной работать на них. Он делал это, чтобы спасти свою жизнь после того, как они раскрыли его деятельность на благо Сопротивлении в старом приходе. Предполагая, что американцам отчаянно нужен хороший источник по информации по абверу, он намекнул, что может раскрыть десятки имен в обмен на свободу и финансовую поддержку. В ходе дальнейших допросов контрразведывательной службы УСС в Париже 6 августа 1945 года Алеш постоянно доказывал, что он на стороне союзников. Он утверждал, что в сеть Вирджинии проник другой двойной агент, передавший имена ее помощников гестапо, а он, напротив, пытался ее защитить. Он настаивал, что не имел никакого отношения к арестам.

К счастью, благодаря подробному отчету Вирджинии об Алеше американские следователи знали правду и не попались на его уловки. В ту же ночь они передали его парижскому суду, и на той же неделе началась длинная череда судебных слушаний по делу о предательстве. И в то время как маршал Петэн, вернувшийся во Францию по собственному желанию, был признан виновным и приговорен к смертной казни (позже замененной пожизненным заключением) за государственную измену, Алеш отчаянно пытался всеми силами спасти собственную шкуру. Наверняка, думал он, французские спецслужбы заинтересуются информацией об одном из самых высокопоставленных офицеров абвера в обмен на его жизнь.

Перед возвращением в США Вирджиния получила свою награду от УСС в Париже. Едва ли ее чествование могло быть торжественнее. В тяжелейших условиях она снова и снова демонстрировала «превосходные» мотивацию и практический ум, включая скорость и точность суждений. Годы в тылу врага показали, что она в высшей степени стабильна, хладнокровна, бесстрашна, способна руководить и работать с другими. Ее физические способности (в том числе ловкость, выносливость, стойкость и смелость) были оценены как «вполне удовлетворительные». В отчете говорилось, что «мисс Холл добилась исключительных результатов во всех своих заданиях» и что она и впредь будет превосходным агентом. Восторженные комментарии дополнили длинный список хвалебных отзывов, в которых Вирджинию признавали самой успешной женщиной-агентом в европейском конфликте и одним из главных первопроходцев в ведении тайной войны. Ее будущее было обеспечено.

Вирджиния когда-то обожала Францию и всегда хотела жить за границей, так зачем теперь возвращаться домой? Чтобы отдохнуть, чтобы забыть… и порадовать Поля, который ценил возможность оставить позади междоусобицы Старого Света и начать новую жизнь в Америке. Она отправилась в путь через Атлантику, осененная уважением и восхищением коллег и ее руководства – и любовью хорошего человека. Война стала ее реализацией. Станет ли мир тем же?

Глава двенадцатая

Работа в ЦРУ

Вирджиния вернулась в Соединенные Штаты в сентябре 1945 года, ощущая себя чужой в родной стране. Она прожила в Европе большую часть взрослой жизни, и земля, которую она оставила в 1931 году во время Великой депрессии, с тех пор стала сверхдержавой. Она видела поражение фашизма в Европе и капитуляцию Японии в августе после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Наконец воцарился мир, но возвращение домой в возрасте почти сорока лет было не таким радостным, как надеялась Вирджиния. Немногие агенты провели на вражеской территории столько же, сколько она, и требовалось время, чтобы прийти в себя после долгих лет постоянного стресса, физического истощения и полуголодной жизни. Теперь, когда действие адреналина иссякло, ее лицо, наконец, свидетельствовало реальность шести лет, проведенных в истерзанной войной Европе. «Она выглядела ужасно, намного старше своих лет», – вспоминает ее племянница Лорна, которой в то время было шестнадцать. «Мы видели, что война отняла у нее многое. Она винила во всем таблетки, которые принимала, чтобы продолжать работу, – как успокоительные, так и стимуляторы». Вирджиния так и не вошла в высшее общество, как того хотела Барбара. Она не была замужем, у нее не было детей; она выглядела измученной и, очевидно, поддерживала романтические отношения с Полем Гойо, натурализованным американцем скромного происхождения лишь со средним школьным образованием, который мечтал открыть свой ресторан. Своенравная дочь Барбары, возможно, и сделала что-то важное на войне, но все это было далеко от изысканной жизни старого семейства Холлов.

Барбара была холодна к Полю с первой же встречи. Вирджиния пыталась урезонить мать: ее избранник был хорошим человеком, добрым, умным и забавным, – он делал ее счастливой; но Барбару возмущало «капризное» с ее точки зрения поведение дочери. Поль попытался зайти с другой стороны, стремясь завоевать предполагаемую свекровь галльским обаянием, но все было напрасно. Барбара не впечатлилась, и разговор о замужестве отложили на неопределенный срок. При всей непокорности Вирджинии, в этом вопросе она не пошла против воли матери – хотя и отказалась бросить возлюбленного. Компромисс заключался в том, что ей предстояло жить во лжи.

Именно Барбара сопровождала Вирджинию две недели спустя на частную церемонию в офисе Донована в ничем не примечательных зданиях УСС (рядом с заброшенным газовым заводом), где она наконец получила свой крест «За выдающиеся заслуги». Поля с ней не было. Возможно, Вирджиния, во всем белом, обернувшая волосы белым шифоновым платком, не хотела рисковать вызвать напряжение, а может быть, секретность мероприятия не позволила ей пригласить более одного гостя. Донован в генеральском мундире приветствовал женщин, несомненно, опечаленный тем фактом, что это скромное мероприятие должно было стать последним в своем роде. В доблестной битве за спасение своего любимого УСС от закрытия неугомонный генерал в красках описал президенту Трумэну героизм Вирджинии, утверждая, что она станет тем, кто поможет службе в будущем противостоять Кремлю. Однако даже ее выдающийся послужной список не убедил Трумэна в необходимости существовании подобного агентства после окончания войны. Будучи демократом, президент инстинктивно не доверял харизматичному, склоняющемуся к республиканцам Доновану, и это было подкреплено громкой кампанией в СМИ, сравнивающей УСС с американским гестапо. Предвидя конец, Вирджиния к тому моменту, за три дня до встречи с Диким Биллом, уже уволилась со службы, заявив, что ее миссия выполнена. Скорее с надеждой, чем с ожиданием, она написала, что говорит на шести языках и надеется снова служить своей стране: «Я глубоко заинтересована в будущем разведывательной работы и хотела бы, чтобы мое заявление было рассмотрено в случае создания разведывательного агентства»[423]. В досье УСС ее отмечали как «исключительную личность» с «горячим желанием» быть полезной обществу.

Все резко изменилось на следующий день после церемонии награждения, 28 сентября, когда УСС было расформировано указом президента. Тысячи сотрудников, включая Поля, были уволены, хотя Вирджинии, по крайней мере, прислали чек на 2067 долларов в качестве компенсации. За все время службы в УСС она подписала лишь один годичный контракт, который никогда не продлевался. Тем не менее там посчитали, что ей полагается 33-дневный отпуск в период с апреля 1944 по сентябрь 1945 года. За все это время она взяла лишь пять выходных.

Вирджиния была героем войны, но найти место было непросто, особенно для женщины-инвалида, сейчас, когда так много военнослужащих были демобилизованы и ожидали возвращения на работу. Несмотря на это, она сразу приступила к поиску, не столько ради дохода – она все еще получала неплохие дивиденды от унаследованных инвестиций и всегда осторожно распоряжалась своими деньгами, – но из-за своей потребности чувствовать себя нужной. Однако, как и многие другие бывшие секретные агенты, она обнаружила, что неспособность (или нежелание) объяснить, что именно она делала на войне, делала ее непопулярной кандидатурой среди потенциальных работодателей в частном секторе. Некоторые подозревали, что ее отказ говорить означал, что она скрывала неприятные подробности, что подкреплялось неоднозначным публичным образом УСС. Многие коллеги Вирджинии сталкивались с подобными проблемами по обе стороны Атлантики. Мужество Дэниса Рейка, который вернулся во Францию   в 1944 году и участвовал в самых ожесточенных боях, было отмечено множеством наград, включая британский Военный крест и французский орден Почетного легиона. Тем не менее, без рекомендаций от работодателей он с трудом сводил концы с концами. Как ни странно, его спасение пришло в образе голливудской звезды Дугласа Фэрбенкса-младшего, который взял его на работу дворецким-камердинером и описывая его как «укороченное, округлое и жизнерадостное воплощение Дживса»[424]. Рейк работал на него, пока позволяло здоровье.

Вирджиния подумывала о том, чтобы записаться в армию США, но идея жесткой субординации ее не привлекала (хотя она и присоединилась к резерву в звании капитана). Мысль о возвращении в Государственный департамент напомнила ей о сложностях с Катбертом. У нее были хорошие друзья в прессе до и во время войны, например Чарльз Фольц из «Ассошиэйтед пресс» с которым она познакомилась в Мадриде в 1943 году; но написание текстов не могло удовлетворить ее любопытство, и журналистика всегда была скорее прикрытием, чем призванием. Друзья предлагали ей издать книгу, но, в отличие от других агентов, она чувствовала себя обязанной хранить молчание и отмахивалась от них со словами: «Это всего лишь шесть лет из моей жизни!»[425]

Когда ее старый друг Элбридж Дарброу, бывший американский вице-консул в Варшаве, а ныне заведующий отделом Восточной Европы в Государственном департаменте, приехал в Боксхорн, Вирджиния расспросила его о возможных вариантах. Дарброу укрепил ее растущие опасения: с трудом достигнутый мир был хрупок, и Запад, в особенности Америка, не мог позволить возможным врагам сбить их с толку, как это произошло в Перл-Харборе в 1941 году. Хотя Вирджинию вряд ли можно было назвать идеалисткой, она была согласна с Дарброу, что с поражением нацизма пришла новая тоталитарная угроза с Востока и что уже были посеяны семена того, что вскоре станет холодной войной. В конце 1945 года стало известно, что Советский Союз проник в самое сердце правительства США и их программы создания атомной бомбы, унизив Вашингтон и обнажив его неудачи в разведке. Через несколько недель после упразднения УСС Трумэн был вынужден передумать и в январе 1946 года создал Центральную разведывательную группу. Вирджиния сразу же начала закидывать удочки по поводу работы. Изначально у группы не было ни собственных сотрудников, ни бюджета, но Вирджиния упорно работала со своими контактами вплоть до того дня, когда Уинстон Черчилль в Фултоне, штат Миссури, произнес леденящую кровь речь о холодной войне, о «пятых колоннах», о волне коммунизма, поднимающейся по всей Европе. Призывая Запад к действию, он указал на многие страны, уже находившиеся под советской пятой и отрезанные от свободного мира. «От Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом, – прогремел он, – на Европу опустился железный занавес». Соединенным Штатам нужен был еще один инструмент для борьбы с этой новой угрозой, помимо традиционных дипломатии и войны.

В декабре усилия Вирджинии наконец окупились. Она стала одной из первых женщин, присоединившихся к организации, через шесть месяцев ставшей Центральным разведывательным управлением, или ЦРУ. Она поступила на работу в агентство, находящееся в центре геополитической огненной бури; американские политики теперь видели в ЦРУ ключевое «оружие наступления в растущей холодной войне»[426]. Действительно, секретные приказы ЦРУ, поступавшие от президента, включали в том числе задачу по проведению «тайных психологических операций, направленных на противодействие советской и просоветской деятельности» по всей Европе и за ее пределами. Поскольку Вирджиния бегло говорила по-итальянски, ее отправили   в Италию, которая считалась особенно уязвимой для так называемой «красной угрозы» (после падения режима Муссолини в правительстве были широко представлены коммунисты). Вашингтон опасался превращения древнего очага западной культуры и резиденции Святого Престола во враждебное тоталитарное государство. Вирджинии предстояло работать в тех же консульских зданиях возле площади Сан-Марко в Венеции, что и в тридцатые годы. Ее должность агента разведки по контракту GS-13 (эквивалент капитана) с зарплатой 4 000 долларов в год заключалась в сборе политической и экономической информации о советском присутствии на территории. А наблюдать было за чем: в ряде стран популярные политики-коммунисты призывали ко всеобщим забастовкам и голодным бунтам на улицах. Вирджиния усердно писала отчеты о событиях в Италии, Франции, Греции и Югославии, но стремилась к более активной роли. Из-за своего рабочего стола она наблюдала, как агенты-мужчины тайно вмешивались в итальянские выборы в апреле 1948 года, поддерживая консервативных христиан-демократов, обменивая сумки, набитые миллионами лир, в величественном отеле «Хасслер» на вершине Испанской лестницы в Риме (пока советские агенты занимались тем же самым в отношении Коммунистической партии на средства из Москвы). После особенно щедрой и целенаправленной избирательной кампании выборы выиграла партия, поддерживаемая ЦРУ, набрав 48 % голосов и успешно лишив коммунистов власти на десятилетия. Это был пример, к которому агентство должно было стремиться в течение следующих двадцати пяти лет.

Операция, которой руководил Джеймс Энглтон, заядлый курильщик из ЦРУ и собутыльник британского шпиона Кима Филби (теперь работавшего в МИ-6, но уже передававшего секреты Советам), была признана одной из первых успешных миссий агентства. Компанейский и амбициозный, Энглтон должен был достичь в агентстве высокого положения, но в конечном итоге его погубили неудачные связи. Роль Вирджинии, напротив, ограничивалась простым кабинетным анализом, который никогда не был ее сильной стороной, и она сообщила своему начальству, что считает работу «неудовлетворительной». Несколько месяцев спустя, в июле 1948 года, Вирджиния ушла в отставку. «Она не уточнила, что именно ей не нравится», – отмечалось в документах ЦРУ, но она вовремя дала понять, что «предпочитает военизированную работу сбору данных внешней разведки»[427]. Другая причина, скорее всего, заключалась в том, что Поль не хотел жить с ней на постоянной основе в Италии[428]. Но возможно, был и еще один фактор. По пограничным штампам в ее паспорте видно, что примерно в тот период она провела некоторое время во Франции, где расследование в отношении аббата Алеша, наконец, подходило к концу. К счастью, в распоряжении французской секретной службы был отчет Вирджинии о его манипуляциях, поэтому они отклонили его предложение предоставить разведданные об офицерах абвера в обмен на помилование. Бывшие члены абвера в Париже, в том числе сержант Хуго Бляйхер, который время от времени руководил работой Алеша, активно свидетельствовали против него, что было весьма необычно. Те немногие участники Сопротивления, которые пережили его предательство, тоже давали показания. В их числе были и друзья Вирджинии Жермен Герен и доктор Руссе. Самой ей запретили давать показания из-за ее статуса оперативника ЦРУ, но в этом и не было необходимости. Дело против Алеша было настолько убедительным, что его адвокат сделал попытку сослаться на невменяемость подзащитного, хотя свидетель-эксперт быстро возразил, сказав, что действия священника были вызваны не бредовыми идеями, а безнравственностью.

К тому моменту Алеш уже стал знаменитостью, олицетворением предательства и нацистского зла. Когда 25 мая 1948 года он предстал перед пражским судом по обвинению в «связях с врагом», к зданию суда стекались толпы людей, чтобы увидеть его на скамье подсудимых. Маловероятно, что в их числе была Вирджиния, – хотя не исключено, что она могла проскользнуть туда, использовав одну из своих маскировок, или, возможно, прошла в качестве репортера. Если это было так, то она увидела своего заклятого врага, которому теперь было сорок два года, все еще ведущего себя вызывающе, в окружении двух любовниц, Женевьевы Каэн и Рене Андри. Репортеры называли его «Распутиным абвера», а газета Le Monde точно описала его внешний вид на скамье подсудимых: «Робер Алеш, священник-предатель, в сером пиджаке, лицо чисто выбритое, пожелтевшее, блестящее, словно смазанное маслом, хитрое, жесткое и фальшивое, с узкими губами и настороженным взглядом немецких голубых глаз»[429].

Алеш до последнего продолжал заявлять о своей невиновности, но присяжные были не в настроении ему верить. После трех дней разбирательства они вынесли обвинительный вердикт и приговорили его к смертной казни. (К любовницам они были более снисходительны – Рене освободили, а Женевьеву приговорили к десяти месяцам тюрьмы.) Теперь Вирджиния могла быть уверена, что Алеш никогда не будет на свободе. Это дело она могла для себя закрыть. Через шесть месяцев после того, как она вернулась в США, чтобы быть с Полем, 25 февраля 1949 года Алеш в последний раз причастился у капеллана в тюрьме во Френе, куда он отправил так много своих жертв. На рассвете его вывели из камеры и отвезли в фургоне в близлежащий форт. Там ему приказали встать перед расстрельной командой, и без пяти минут девять он был расстрелян.

Перед отъездом из Европы Вирджиния ненадолго посетила некоторые из мест, ставших для нее родными. Считается, что она заглянула к Жулианам в Ле-Пюи и, возможно, к Жюттри в Шер, но она уезжала раньше, чем большинство знавших ее слышали о ее приезде. Вирджиния оставалась все такой же неуловимой, и когда она вернулась в Соединенные Штаты в июле 1948 года, рассчитывала снова устроиться на работу в ЦРУ. Однако Америка и ее разведка изменились за время отсутствия Вирджинии. Через три года после Дня Победы военные подвиги уже не воспринимали и не уважали так, как раньше. Теперь управление старыми зданиями УСС в центре Вашингтона взяли на себя блестящие мужские умы и выпускники университетов с хорошими связями. Даже среди тех, кто служил во время конфликта, очень немногие имели опыт боевых действий против коварного и непримиримого врага на оккупированной территории. Офисные сотрудники, выпустившиеся из Йельского и Принстонского университетов, болтали за коктейлями, и все они узколобо представляли агента разведки кем-то вроде себя. Вирджиния подала заявку на другую должность, и старший офицер оценил ее как «наиболее квалифицированного человека… с которым я когда-либо проводил собеседование»[430]. И все же, хотя Вирджинии дали несколько коротких командировок за границу, ей не могли предложить ничего существенного. В мирное время бюрократическая машина ЦРУ, по-видимому, считала, что может позволить себе растратить попусту такой неординарный талант. Вирджиния снова оказалась на обочине.

В начале 1950 года, незадолго до своего сорок четвертого дня рождения, она переехала в Нью-Йорк, чтобы жить с Полем в квартире на 54-й улице недалеко от Театрального квартала на Манхэттене. Это было их первое официальное совместное проживание, и в «Большом яблоке» им по крайней мере не приходилось терпеть неодобрительные взгляды Барбары. Брат Вирджинии Джон осуждал их отношения ничуть не меньше. «Когда моего отца спросили, женаты ли они, он ответил: „Следовало бы“», – вспоминала Лорна. «Папа был щепетилен в этом отношении, но Динди была очень эмансипированной и современной». У пары был большой круг друзей, включая пару послов и несколько шпионов, – которых не беспокоил нетрадиционный статус их отношений, – и все они любили повеселиться. Частью наследия УСС были его легендарные пьянки; как выразился один историк ЦРУ, «весь экипаж… выплыл из Второй мировой войны на волне алкоголя»[431]. Вирджиния и Поль не были исключением, и родители запрещали Лорне ехать к тете в Нью-Йорк, «потому что они беспокоились о том, что Динди будет водить машину в нетрезвом виде»[432]. Парочка покупала вино «галлонами», а получить приглашение на одну из их вечеринок считалось за честь. Здоровье Вирджинии улучшилось, и она приобрела себе новый гардероб в Peck & Peck на Пятой авеню. Товарищ Поля по УСС Рене Дефурно, который раньше видел Вирджинию только в образе пожилой аристократки в   Лондоне, не мог поверить в ее трансформацию: «На ней было пестрое платье с цветочным принтом, ее лицо было ясным и жизнерадостным, волосы были нежно-каштановыми. Она казалась юной девушкой»[433]. Вирджиния была элегантной хозяйкой модного дома в европейском стиле с ее загадочным видом, а Поль разливал напитки и отпускал шутки.

В конце концов ЦРУ вернулось с предложением: скромная канцелярская работа, которой даже не было в штатном расписании. После восемнадцати месяцев ожидания в марте 1950 года Вирджиния устроилась на должность помощника по административным вопросам в Национальный комитет за свободную Европу, подставной организации ЦРУ. С третьего этажа Эмпайр-стейт-билдинг она помогала готовить передачи для «Радио Свободная Европа», пропагандистской станции, нацеленной на поддержку зарождающихся движений сопротивления в странах, контролируемых коммунистами (не ускользнувшая от внимания Вирджинии ирония заключалась в том, что во время войны, во Франции, она охотно работала с красными). Она также расспрашивала эмигрантов из Восточной Европы, прибывающих в Нью-Йорк, в поисках полезной разведывательной информации и консультировала группы беженцев по вопросу того, как «сохранить дух свободы и сопротивления» на их родине и добиться «освобождения всех стран за железным занавесом»[434], о чем писала в секретном отчете. На протяжении 1940-х годов одна страна за другой попадала под власть коммунистов, включая Чехословакию и Венгрию в 1948-м, а затем в следующем году – Китай. Несмотря на сложную ситуацию в мире, это была рутинная работа, без какого-либо военного уклона, о котором Вирджиния просила после Италии. Поэтому в 1951 году она подала еще одно заявление о приеме на работу в самое сердце ЦРУ, к которому она принадлежала по праву. Через шесть лет после войны Вирджинию преследовали те же профессиональные разочарования, что и в 1930-е годы. Словно не было лет, в течение которых она доказывала свою ценность в качестве полевого агента.

История жизни Вирджинии также не избавила ее от мучительно долгой проверки службы безопасности. ЦРУ, которое, как и любая другая государственная корпорация того времени, было зациклено на советской угрозе. Москва уже испытала свою первую атомную бомбу; Этель и Джулиус Розенберг предстали перед судом за передачу американских ядерных секретов русским; а сенатор от Висконсина Джозеф Маккарти начал свою безрассудную маниакальную кампанию по обвинению политических оппонентов в «антиамериканской» деятельности. В этой лихорадочной атмосфере разрушить карьеру могло малейшее подозрение. Вирджиния была раздосадована тем, сколько времени уходит на заполнение анкеты: она отвечала на десятки вопросов о родителях и брате, образовании и странах, которые посетила. Знала ли она своих соседей на Манхэттене? Может ли она назвать имена пяти человек, которые «близко» ее знают? Она указала Элбриджа Дарброу, журналиста Чарльза Фольца и трех подруг. Было ли у нее пристрастие к наркотикам или другим вызывающим привыкание веществам? Вирджиния ответила, что часто пила вино. Она написала коллеге о своем удивлении по поводу того, каким трудоемким оказался процесс, и извинилась за то, что так долго заполняла анкету. Наконец, после еще нескольких месяцев проверки, она прошла тест на полиграфе, или детекторе лжи. 3 декабря 1951 года Вирджиния стала одной из первых женщин-офицеров, принятых в штаб-квартиру ЦРУ, которое значительно расширилось после вторжения контролируемой коммунистами Северной Кореи в прозападную Южную Корею в результате резкого обострения холодной войны. Вирджиния принесла присягу, подтверждая, что будет «защищать конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних или внутренних», в то время, когда большинство все еще считало ЦРУ организацией, занимающейся в первую очередь сбором разведданных. Однако Вирджинию приняли на работу в менее известный отдел секретных операций. Всего за ночь ее заработная плата выросла более чем в два раза.

Вирджиния и Поль собрали вещи в своей квартире на Манхэттене и переехали в Вашингтон. Там они формально жили раздельно, что помогло избежать очередной ссоры с Барбарой. Плюсом было то, что они чаще видели Лорну и ее брата, с которыми вместе ездили на выходные в идиллические походы под парусами и на рыбалку, а также отправлялись в конные прогулки на местных Соломоновых островах – живописном местечке с деревянными домиками в двух часах езды от Балтимора. Они арендовали лодку, Поль ловил угрей и жарил их в масле на открытом огне на специальной сковороде с ножками. Он собирал букеты из полевых цветов для Вирджинии, и они грелись на солнышке. Вирджиния все еще оставалась сдержанной и не привыкла нежничать. Но она души не чаяла в своей племяннице – даже пыталась научить ее водить машину (с переключением передач на европейский манер) – и рядом всегда был Поль, который ее веселил. «О, безумный Поль!» – восторженно визжала Вирджиния после очередной его выходки, призванной развлечь молодежь. На пороге взрослой жизни Лорна видела, что ее тетя Динди была необычайно уравновешенной, уверенной в себе женщиной, которую часто окружали поклонники. «Она была влиятельным человеком и правила балом, но Поль был ей нужен. Он был немного сумасшедшим, всегда веселым и озорным. Они блестяще дополняли друг друга, и он делал ее жизнь легче».

Судя по всему, оба страстно желали иметь собственных детей, хотя Вирджинии было на тот момент сорок пять, а сопротивление Барбары ее браку с Полем, когда они только вернулись с войны, возможно, оттолкнуло их от попыток до этого. Некоторые женщины-агенты после войны понимали, что не могут забеременеть из-за разрушительного воздействия на их организм стресса, недоедания и приема таблеток, без которых не обходилась ни одна операция в тылу врага. На новой работе Вирджиния подружилась с незамужней беременной секретаршей – скандальная ситуация в начале 1950-х – которая не знала, что делать с ребенком. С согласия Поля Вирджиния предложила усыновить дитя, втроем они серьезно обсудили эту идею. В итоге этого не произошло, и, хотя причины остались неизвестными, понятно, что они были разочарованы. Поль и Вирджиния вскоре после этого начали заводить пуделей. Вирджиния так и осталась бездетной.

Несмотря на личные трудности, Вирджиния, наконец, нашла удовлетворение в своей работе и теперь возглавляла сверхсекретные военизированные операции во Франции. Американское, британское и французское правительства считали, что Сопротивление военного времени было полезной моделью, которую можно использовать для создания в некоторых «тыловых» европейских странах сетей для поддержки сил НАТО в случае советского нападения. Вирджиния отвечала за вербовку и обучение будущих партизанских отрядов, а также за руководство секретными операциями и организацию путей побега. Начальнику Вирджинии Фрэнку Визнеру (бывшему офицеру УСС, проведшему большую часть войны в нейтральной Турции), наконец, удалось найти хорошее применение ее исключительному опыту. Через год она стала первой женщиной-офицером по оперативным вопросам во всем подразделении секретных операций ЦРУ, входившем в департамент, известный среди сотрудников под кодовым названием «Запасной директорат по планированию». О ее происхождении ходили легенды, и в преимущественно мужском мире Вирджиния стала практически сакральной фигурой. В то же время ее считали пережитком старых времен – того, что считалось прошлым веком, когда дела вели по-другому. Один молодой коллега описывал ее как «энтузиастку, доставшуюся нам в наследство от заграничного периода работы УСС». «Молоденькие секретарши в кардиганах и жемчугах с восторгом слушали, как Вирджиния Холл беззаботно болтала с мускулистыми офицерами, останавливавшимися у ее стола, чтобы поделиться военными историями», – вспоминал он, отмечая, как она укладывала свои темно-каштановые волосы в пучок на макушке при помощи желтого карандаша. «Когда Вирджиния была рядом со своими мальчиками, она всегда была в хорошем расположении духа»[435]. И она до сих пор не забыла своих старых товарищей во Франции, в течение нескольких лет посылая некоторым из них рождественские открытки, – хотя, кажется, не указывая обратного адреса. Однажды один из «солдат» Нерегулярных войск выследил ее, и, несомненно, впечатленная его настойчивостью, она согласилась принять его детей у себя дома, когда они приедут в Соединенные Штаты. Однако она отказалась от приглашения на вечер встреч на том основании, что не хочет, чтобы кто-нибудь рассказывал о ее военных подвигах. Вирджиния хотела избежать еще большей известности.

К осени 1952 года Вирджиния работала в отделе Южной Европы, занимаясь разработкой планов горячей и холодной войн, включая надзор за установкой секретного радио в Афинах для передачи пропаганды в соседние коммунистические страны, такие как Румыния и Болгария. Ее работа продолжалась, несмотря на смерть Сталина в марте и небольшое, хотя и временное, потепление отношений с Западом. Высоко оценивая ее «пятилетний опыт работы тайным агентом» в поле, мужчины-руководители Вирджинии в том году оценили ее службу как «отличную» и отметили ее «необычайно четкое понимание принципов и проблем агентуры». Конечно, им хотелось бы, чтобы она была приветливее, обучая менее опытных коллег методам, которые «могут быть для нее чем-то самим собой разумеющимся, но могут быть неизвестны или неочевидны»[436] для ее коллег-офицеров. Начальство сочло ее подходящей для детального оперативного планирования и полагало, что «если ей будет предоставлена  возможность заниматься проектом в полевых условиях, ее потенциал в целом возрастет»[437]. Они думали, что Вирджиния может быть особенно полезна при попытке внедрения в так называемые «запретные зоны» – коммунистические страны, где ЦРУ изо всех сил пыталось собрать достоверную разведывательную информацию.

Поэтому странно, что Вирджиния не отправилась за границу, чтобы руководить крупной миссией, хотя ей это предлагали. Зная ее, можно было подумать, что она обязательно ухватится за этот шанс. Вместо этого она сообщила своим работодателям, что «в настоящее время не заинтересована»[438] в работе за рубежом, – возможно, потому, что хотела остаться с Полем в Соединенных Штатах, где он отказался от дальнейшей военной или подпольной работы ради своего любимого ресторанного бизнеса. Непрекращающиеся проблемы со здоровьем, которые сама Вирджиния связывала с приемом таблеток во время войны[439], также могли быть одной из причин. Фотографии того времени показывают, что черты ее лица ужесточились, и она прибавляла в весе, отчего физические нагрузки давались ей все труднее. Есть предположение, что у нее могли быть проблемы с сердцем – частый побочный эффект длительного использования бензедрина. В сентябре 1954 года она подписала отказ от стандартного страхования жизни ЦРУ: это могло быть связано с имеющимся на момент оформления договора нестрахуемым заболеванием. Было ясно, что нагрузки, выдержанные во время изнурительных военных миссий Вирджинии, будут мешать ей всю оставшуюся жизнь.

Однако ей пришлось горько пожалеть о том, что в критический момент своей карьеры она решила остаться за рабочим столом в Вашингтоне. Офицеров разведки и по сей день можно разделить на оперативников штаба и полевых агентов – сильная сторона Вирджинии явно делала ее одной из последних, но теперь она принадлежала к первым. Как выразился бывший офицер ЦРУ Крейг Гралли: «Те качества, а именно возраст, инвалидность и пол, которые так помогали ей за границей, сделав невидимой, усложняли ее жизнь в офисной среде». Возможность повышения, статус и то, прислушивались ли к тебе, в отделе тайных операций в значительной степени зависели от недавнего полевого опыта, а в этом отношении ей теперь нечем было похвастаться. Время от времени она выезжала за границу в командировки, но лишь на короткие задания, и это считалось недостаточным для освежения ее оперативных навыков. Таким образом, самым компрометирующим в ее оценке был тот факт, что Вирджиния была женщиной, – хоть и «приятной», «сознательной» и «готовой к сотрудничеству», – которая осмелилась иметь свои взгляды. В отличие от восхищения волевой женщиной при Диком Билле Доноване во время войны, в эпоху 1950-х, отраженную в сериале «Отец знает лучше», предполагалось, что идеальная женщина – это послушная блондинка, которая сидит дома с детьми. Быть бездетной и иметь репутацию «откровенной и прямолинейной» женщины считалось опасным. Вирджинию медленно, но верно сковывало мирное время.

В следующем году она перешла в отдел военизированных формирований Западной Европы, чтобы провести обзор «требований к нетрадиционным военным действиям» по разным странам. Операции были совершенно секретными: нельзя было дать просочиться наружу информации, что Америка организует или даже просто поддерживает «тыловые формирования» в Италии, Греции, Испании и Португалии; поскольку некоторые из них были связаны с криминалом или крайне правыми. Вирджиния теперь работала в центре одной из наименее респектабельных областей ЦРУ в период холодной войны. Коллеги ценили ее вклад, разносторонность и опыт, но она, скорее всего, также считалась тяжелым человеком. Возможно, некоторые операции, в которых она участвовала, вызывали опасения. В оценке ее работы в том году Вирджинию описывали как «необычайно сильного человека с точки зрения требований агентства», но также намекали (без каких-либо явных доказательств), что она могла быть не в состоянии сдерживать свои эмоции или сохранять спокойствие в чрезвычайной ситуации. Это было тонкое, хотя и типичное принижение женщины-офицера, которая три долгих года хладнокровно избегала захвата гестапо, служила капитаном запаса и доказала, что даже роковой несчастный случай не смог помешать ее работе. Еще одним намеком стало замечание о том, что у нее были «нереалистичные» представления о ее ценности для агентства и что «независимость» была ее наиболее заметной чертой[440]. Вирджиния попала в немилость.

Возможно, с ней обращались жестче, чем с большинством других. Но такое отношение было настолько широко распространено, что когда Аллен Даллес (который был главой УСС в нейтральной Швейцарии) в 1953 году стал директором, он создал для расследования целевую рабочую группу, состоящую из сотрудниц ЦРУ. Так называемая «Группа в юбках» выяснила, что представление о том, что женщины «более эмоциональны и менее объективны», чем мужчины, а также «недостаточно агрессивны»[441], действительно было общепринятой нормой, несмотря на существующие доказательства обратного. Совет правления агентства рекомендовал руководителям более справедливо относиться к представителям обоих полов, но эффекта от этого не было никакого. Единственным видимым отличием стало то, что женщин теперь допускали в спортзал ЦРУ один раз в неделю, но это было мелочью, и сотрудниц все еще обязывали приходить на работу в безупречно белых перчатках. Моральный дух в ЦРУ в то время в целом был низок: только в 1953 году ушел каждый пятый офицер. Многие считали, что их начальство не знает, что делает, и «тратит впустую „шокирующую сумму денег“» на неудачные миссии за границей, которые ложно объявлялись успешными. Для внешнего мира ЦРУ представляло собой высшую форму государственной службы и всеведущую мощную силу, стремящуюся низвергнуть коммунизм. Но инсайдеры утверждали, что «некомпетентным людям была дана великая власть, а способных новобранцев складывали в коридорах, словно дрова»[442].

Теперь Вирджиния, по недавнему признанию ЦРУ, вступила в «самый несчастливый период» в своей карьере, ознаменовавшийся «серьезными спорами о качестве ее работы»[443]. В мае 1955 года ее снова перевели в подразделение, отвечающее за Балканы, в отдел военизированных операций. Ей была предоставлена   захватывающая перспектива планирования и реализации тайного «крупного политического проекта» в качестве куратора и главного агента. Судя по ее паспортам, она проехала через Францию, Швейцарию, Германию и Великобританию, прежде чем вылететь обратно в Вашингтон, где составила особо секретный подробный отчет, в котором изложила свои выводы и рекомендации. Досье, все еще находящееся под грифом «секретно», ее начальник оценил как «выдающееся» и «очень профессиональное»[444]. В этой миссии она добилась такого успеха, что по возвращении в Вашингтон стала одной из первых женщин, принятых в кадровые сотрудники ЦРУ – привилегия для наиболее ценных сотрудников. Это означало ее продвижение по службе – повышение, которое не осталось незамеченным в кипящей мачистской среде штаб-квартиры агентства. К сожалению, восхищавшийся ею вышестоящий офицер был немедленно переведен на другую работу, и именно тогда у нее начались настоящие проблемы.

Без поддержки покровителя отчет Вирджинии отложили, несмотря на первые хвалебные отзывы. В атмосфере бравады, характерной для того времени, многие шептались о том, что она слишком осторожна. С тех пор как в 1953 году президентом США стал Дуайт Эйзенхауэр, ЦРУ предпринимало все более смелые миссии, подпитывая войну против коммунизма, приобретшую черты «священной». Стиль работы Вирджинии, заключавшийся в тщательной подготовке, потерялся в неистовом стремлении к операциям под прикрытием, называвшимися внутри компании «шалостями». Это в конечном итоге привело к тому, что агентство, как выразился критически настроенный историк ЦРУ Тим Вайнер, сбилось с «международных кризисов на внутренние бедствия»[445]. Высшее руководство Вирджинии в лице Фрэнка Визнера «доводило себя до полного безумия, работая по двенадцать и более часов в день шесть дней в неделю, и требовало того же от своих офицеров». В конце концов его вынесут из офиса ЦРУ в смирительной рубашке, но до того момента ему удавалось избегать тщательной проверки некоторых своих решений, изредка рассказывая директору агентства, о том, что он делал[446].

Фанатизм Визнера привел к операции «Скрепка» – массовой вербовки бывших высокопоставленных нацистов на том основании, что, каким бы варварским ни было их поведение на войне, они также считались ярыми антикоммунистами. Разведывательная операция армии США взяла в работу и самого Лионского мясника, Клауса Барби. Каково было Вирджинии знать, что люди, которые несут ответственность за пытки и смерть стольких ее друзей, теперь избежали трибунала по военным преступлениям и были переведены в безопасное место ее же собственной страной – а иногда и ее собственным боссом – и получали деньги от американского правительства? Возможно ли, что она была вынуждена работать с некоторыми из них во время своих миссий в Германии или других местах? Из-за ее отказа говорить о работе можно только представить, что́ Вирджиния думала о политике или собственном положении в этих условиях. Ее давний товарищ из Лиона Андре Курвуазье считал, что она была по меньшей мере «крайне разочарована» тем, что ее «старые враги»[447] теперь были в таком почете. Все это позволяет по-новому взглянуть на господствующее в то время в ЦРУ мнение о том, что женщины, как выразился один начальник резидентуры, «просто не так стабильны, как мужчины, на критически важных должностях»[448].

После того, как ее отчет фактически положили на полку, Вирджиния неоднократно просила разъяснить свои обязанности, которые она назвала «расплывчатыми». Но ей приказали проявить «терпение» и оставили работать одну в «полном вакууме», как она говорила. Все ее дальнейшие предложения о новых заданиях воспринимались как «прекрасные идеи», а затем передавались для исполнения другим офицерам (мужчинам). Наконец, ей было приказано работать над заданием, которое предполагало обидное подчинение офицеру-мужчине на два ранга ниже ее. Немыслимо, что герою войны, женщине, которую когда-то выбрали вместо множества здоровых мужчин для выполнения одной из самых опасных секретных миссий Второй мировой войны, уже через десять лет пришлось терпеть такие унижения.

Один оставшийся неизвестным старший офицер разрушил любые надежды на продвижение Вирджинии по службе своей резкой оценкой, которую он дал ей в     конце года, несмотря на признание того, что на самом деле он никогда не руководил ее работой. Он осудил ее результаты как «незначительные» и заявил, что ей не хватает «инициативы, трудолюбия и творческого мышления»[449]. Сразу после публикации этого убийственного отчета он немедленно ушел в отпуск, лишив ее возможности обсудить его. Неудивительно, что Вирджиния была в ярости. В крайнем негодовании она написала резкое опровержение по всем пунктам своей оценки, которую она назвала «почти невероятной» и «неоправданной». То, как ее унизили, приказав подчиняться сотруднику более низкого ранга, было «неподобающим», и ставить под сомнение ее способности к околовоенной работе, когда она так преуспела в ней во время войны, было абсурдом. «Конечно же, данная оценка ни на чем не основана», – бушевала Вирджиния. Ее бывший начальник также настаивал на том, что оснований для ее критики нет. «Если бы я искал офицера для той же задачи или подобной ей, – заявил он, – для ее выполнения я бы выбрал [Вирджинию Холл]»[450].

Опять у Вирджинии нашлись могущественные союзники, но этот скандал наглядно показал, как менее способные или опытные мужчины стремились убрать из своих рядов женщину, которую считали категоричной и в которой видели прямую угрозу. Впоследствии даже ЦРУ признало, что у нее было больше боевого опыта, чем у большинства офицеров-мужчин, включая пять сменившихся друг за другом директоров, и что она, помимо прочего, была отмечена за это высокими наградами. Бесцеремонное обращение с Вирджинией позже было названо в самом ЦРУ хрестоматийным случаем дискриминации[451]. «Она была на голову выше многих мужчин, которые тем не менее сумели подняться в организации на гораздо более высокие должности, чем она», – отмечал бывший агент ЦРУ Крейг Грэлли. Возможно, ей так и не смогли простить ее славное прошлое.

Вирджиния и Поль по-прежнему жили раздельно из-за Барбары и продолжали много пить; племянница Лорна считала, что теперь Вирджинии нужна помощь, чтобы «смягчить» воспоминания о войне. Атмосфера на работе и неуважение к человеку, чей героизм привлек личное внимание короля и президента, конечно, тоже способствовали ее упадку. Возможно, и то, что Поль помогал управлять французским рестораном, где работал шеф-поваром, представляло искушения. К счастью, в январе 1957 года Вирджиния воспряла духом, когда перешла в другое подразделение ЦРУ, на этот раз в отдел Западного полушария. Теперь она была оперативным офицером, помогавшим вести политическую и психологическую войну против коммунизма в Южной Америке от Кубы до Аргентины. «Кажется, она снова в своей стихии», – отмечало ЦРУ в секретном отчете. «Руководители считали ее особым активом… Они выделяли ее универсальность, интеллект и профессионализм. Все они соглашались, что у нее не было „никаких заметных слабостей“»[452].

Восстановив некоторую стабильность на работе, Вирджиния решила, что пришло время формально закрепить и свой гражданский статус. Барбара цеплялась за свои устаревшие взгляды, но в конце концов Динди отбросила ее сомнения[453]. 15 апреля 1957 года Вирджиния и Поль собрали нескольких друзей и уехали за город, где поженились, проведя тихую и спокойную церемонию. Семье об этом они сообщили только через несколько недель. На работе она сменила фамилию, и теперь миссис Гойо официально переехала на виллу Поля в Чеви-Чейз в пригороде Вашингтона. Было большим облегчением наконец оформить отношения, и это стало утешением для Поля, чей ресторан разорился после предательства делового партнера. По крайней мере теперь Поль всегда был рядом, став «домохозяином» в доме Вирджинии.

Вирджинии был 51 год, и она была замужем. Ни то, ни другое не играло в ее пользу в ЦРУ, где замужние женщины считались менее надежными сотрудниками[454]. Один из ее коллег, Эверетт Ховард Хант (который позже попал в тюрьму за участие в Уотергейтском скандале), был опечален ее «понижением статуса». «Никто не знал, что с ней делать… Она была своего рода помехой для небоевых сотрудников ЦРУ, под которыми я подразумеваю бюрократов»[455].

В 1959 году марксистский головорез Фидель Кастро пришел к власти на Кубе всего в девяноста милях от побережья Флориды. Вирджинию же на работе, казалось, считали кем-то вроде продвинутой версии редактора газетной колонки с советами, замечая, что она была «доверенным лицом многих младших секретарей» и помогала им решать их «личностные» проблемы. Правда, признавали, что она умело заменяла своего босса, когда он был в отъезде, – как до этого делала все годы работы в венецианском консульстве. Не обошлось и без сторонников в высших эшелонах ЦРУ. Позже в том же году ее с опозданием перевели на должность категории GS-14 (эквивалент подполковника, высший ранг, доступный для женщин в то время, – лишь пять женщин-офицеров в секретной части ЦРУ сумели дослужиться до GS-14[456]). Ее зарплата выросла до приятных 14 120 долларов, но это было единственным повышением за ее четырнадцатилетнюю карьеру, и не то, на что Вирджиния могла бы надеяться. Начальство продолжало давать ей задания ниже ее способностей или звания. Когда они с Полем переехали в элегантный загородный дом в Барнсвилле, штат Мэриленд, один руководитель даже усомнился в ее приверженности делу. Тем не менее, есть все основания полагать, что новое здание в Лэнгли с его беломраморными коридорами и лесными угодьями, где паслись олени, особенно нравилось Вирджинии. Каждый день она шла к своему столу мимо статуи, изображавшей во весь рост ее бывшего босса УСС и самого большого поклонника, Дикого Билла Донована.

В последние годы ее работы в агентстве мнения о Вирджинии были все столь же противоречивы. Отсутствие у нее недавнего полевого опыта неизменно играло против нее, но даже ее критики отмечали, что она необычайно хорошо умела «выявлять недостатки и подводные камни» в предлагаемых операциях, – кажется, в то время это был крайне редкий талант в агентстве. В 1961 году ЦРУ дискредитировало себя и президента Джона Ф. Кеннеди, фаната Джеймса Бонда, в неуклюжей попытке свергнуть Фиделя Кастро на Кубе. Как будто «День Д» не научил агентство необходимости тщательного планирования, ЦРУ высадило отряд кубинских повстанцев в бухте Кочинос с намерением ворваться вглубь страны, чтобы перехватить контроль у коммунистов Фиделя. Однако многие либо погибли, либо попали в плен всего в нескольких метрах от моря, застряв в невероятно труднопроходимом болоте мангровых корней. Никто в Вашингтоне, кажется, не знал об условиях, в которых предстоит проводить операцию, ориентируясь по грубым геодезическим картам XIX века. Кровавое фиаско привело к национальному унижению и, в конце концов, к уходу Аллена Даллеса с поста директора. Лорна вспоминает, как Вирджиния, в чью зону ответственности входила Куба, как-то дала редкий комментарий о своей работе. Обычно семья не задавала ей вопросов о ЦРУ, но в этом случае она призналась, что «рада», что операция «не была одной из моих».

В 1966 году ее зарплата существенно увеличилась до более чем 17 000 долларов. Вскоре после этого, в свой шестидесятый день рождения, она сдала именной жетон и в последний раз уехала со своего парковочного места в Лэнгли. По достижении шестидесяти лет сотрудник был обязан уйти в отставку, но большинство офицеров ее уровня и ее опыта обычно рассчитывали продолжить работу в качестве консультантов по обучению. Похоже, Вирджинии не было сделано такого предложения, или, может быть, ей просто надоела бурная жизнь ЦРУ. Кажется, сердце все еще продолжало ее беспокоить, но в любом случае это было неудовлетворительное завершение карьеры. Ее многочисленные поклонники в агентстве были ошеломлены, наблюдая, как она собирает вещи со стола и прощается со всеми, и некоторые в тот день наконец-то увидели ее настоящую. В секретном отчете о карьере Вирджинии ЦРУ признало, что ее коллеги-офицеры «чувствовали, что ее отодвинули на второй план – загнали на задворки – поскольку у нее было так много опыта, что она затмевала коллег-мужчин, которые чувствовали угрозу с ее стороны». Один из них сердито заметил, что «ее опыт и способности никогда не использовались должным образом». Возвращение в будничный мир дискриминации после триумфов на войне действительно было тяжелым – и Вирджинии это далось сложнее, чем многим. Но затем, как отмечал историк Джозеф Тренто, «многие герои Второй мировой войны сделали карьеру в ЦРУ, что не принесло реальных побед и привело к множеству трагедий»[457]. Доблесть редко приносит те дивиденды, которых от нее ожидают.

Вирджиния и Поль были вместе и строили грандиозные планы относительно их красивого дома во французском стиле в Барнсвилле. Наконец у Вирджинии было время заняться его украшением, вдохновленным французскими замками и венецианскими палаццо, которые она видела во время своих путешествий. Гостей, в том числе давних сторонников из ЦРУ, принимали в залитой светом гостиной с большими окнами. Вирджиния умела сохранить дружбу с близкими людьми на всю жизнь, и теперь, наконец, могла проводить с ними больше времени. В конце концов она дала себе передышку и перебралась в спальню на первом этаже, чтобы ей больше не приходилось иметь дело с лестницей и связанной с этим болью в ноге. Эта единственная уступка не помешала ей – по крайней мере поначалу – активно заниматься садоводством на тридцати акрах земли, окружающих дом. Она построила новую теплицу, выращивала овощи (особенно ее любимые топинамбуры) и посадила тысячи нарциссов для весеннего настроения. Поль надевал кожаный фартук и на четвереньках искал грибы. Они также держали особо злобных гусей, отгоняя их от дома, когда это было необходимо, с помощью веника и в конечном итоге превращая их, – или, по крайней мере, их печень, – в фуа-гра. Супруги даже пытались воспроизвести французский сыр из молока от своего стада коз – хотя одна партия не удалась, и на крыльце стояла вонь до небес. Любимым занятием была совместная готовка, а после Вирджиния любила ткать на старинном ручном станке.

Это были дружеские и партнерские отношения – редкий подвиг для многих бывших агентов времен Второй мировой войны, чьи любовные связи часто рушились под бременем того, через что они прошли. Брак Уильяма Симпсона распался почти сразу по возвращении в Великобританию: его опыт и инвалидность возвели непреодолимую стену между ним и женой. В рецензии на пьесу «В ожидании Годо» театральный критик Роберт Скэнлан однажды заметил, что, хотя произведение и не является дословным пересказом опыта Сэмюэля Беккета в Сопротивлении, его образы – и, несомненно, настроения, которые там представлены, – явно происходят из того времени: «Все, кто пережил войну в Европе, преобразились, и им было очень трудно выразить масштабы своего внутреннего смятения»[458].

По крайней мере Поль – на основании собственной службы во Франции – имел некоторое представление о том, через что пришлось пройти его исключительной жене. Однако периодически она в одиночестве бродила по старым местам в Нью-Йорке, пытаясь обрести душевный покой. Во время одной такой поездки ей пришлось проявить свою знаменитую находчивость. Она уже была у пункта взимания платы за проезд по дороге, когда поняла, что забыла бумажник. Не желая возвращаться за ним домой и терять время, она убедила оператора принять в качестве залога ее часы Tissot (подарок времен работы в ЦРУ), пока она не вернется и не погасит свой долг.

Однако даже Вирджиния не могла долго противостоять ухудшению здоровья. Постепенно она ослабла, потеряла мотивацию пользоваться своей искусственной ногой и забросила Катберта в угол, променяв на костыли. Вскоре она почти все дни проводила в кресле, наблюдала в окно за птицами и кормила из серебряной ложечки своих пятерых французских пуделей, расположившихся вокруг нее полукругом. Ее деятельный мозг буквально глотал один за другим кроссворды и книги по истории, рассказы о путешествиях, но особенно она любила книги о шпионах. Вирджиния по-прежнему отказывалась, несмотря на поддержку со стороны близких, написать автобиографию. Лорна, которая продолжала регулярно навещать тетю, часто просила рассказать ей что-нибудь, но Вирджиния отклоняла ее мольбы, ссылаясь на то, что она «видела слишком много трупов коллег, которые не держали язык за зубами». Без сомнения, она знала о книгах, написанных ее товарищами по УСО и следила за ними, отмечая, что многие так и не оправились от военной службы и часто умирали в одиночестве сравнительно молодыми. Братья Ньютоны, с которыми она общалась в Лионе, например, увековечены в книге «Без знамен», – они были искалечены последствиями пребывания в плену: Альфред умер в шестьдесят пять лет в 1979 году, а Генри дожил всего лишь до шестидесяти одного и умер в 1980 году. Полю было немногим за шестьдесят, когда он перенес тяжелый инсульт, превративший жизнерадостного мужчину в темную и мрачную личность.

И Поль, и Вирджиния теперь страдали от боли и много брюзжали, ежедневно борясь с трудностями; счастливые дни превратились в воспоминания. Вирджиния регулярно попадала в больницу с целым рядом серьезных заболеваний. После шестнадцати лет на пенсии и тридцати восьми лет с Полем она умерла 8 июля 1982 года в адвентистской больнице Шейди-Гроув в Роквилле, штат Мэриленд, по неизвестным причинам. Ей было семьдесят шесть лет.

Как это часто бывает, смерть вызвала всплеск интереса к ней. Газеты вроде «Вашингтон пост» публиковали восхищенные некрологи, в которых Вирджиния описывалась как «балтиморская школьница, ставшая героем французского Сопротивления»[459]. «Нью-Йорк таймс» назвала ее «одним из самых эффективных и надежных агентов»[460] времен Второй мировой войны. Но чего они не говорили – и не могли знать – так это того, как женщина без надежды, без перспектив и, по-видимому, не стоящая внимания, поднялась до таких высот. Как, скрывая свою истинную сущность от других, она, наконец, узнала, кто она на самом деле и на что она действительно способна. И как, сражаясь за свободу другого народа, она обрела свободу для себя. Или как на самом деле ее собственная страна не всегда ей помогала, или – несмотря на крест «За выдающиеся заслуги», – не признавала ее величие.

За четыре тысячи миль оттуда, во Франции, «мальчики» из Сопротивления Верхней Луары писали друг другу, чтобы поделиться ужасными новостями. Уже почти сорок лет они наслаждались свободой, с тех пор как в 1944 году провели всего пару месяцев с ней. Но тот настоящий боец, та, кого они звали Мадонной, подарила им надежду и показала, что такое товарищество и мужество. Она дала им возможность стать лучшей версией себя, и они этого никогда не забывали. Среди всех невзгод, в атмосфере страха она разделила с ними мимолетное, но прекрасное состояние счастья и самый яркий момент их жизни. Последний из знаменитых Нерегулярных войск Дианы – всегда озорной Габриэль Эйро, ее «шушу», или «любимый питомец», – скончался в 2017 году, когда я проводила исследование для написания этой книги. До конца своих дней он, как и другие, знавшие Вирджинию на плато, любил время от времени сделать паузу, чтобы вспомнить женщину в хаки, которая никогда не предавала свободы. Когда «мальчики» с благоговением и любовью говорили о ее невероятных подвигах, они улыбались и смотрели в широкое открытое небо, les étoiles dans les yeux.

Эпилог

Вирджиния так и не получила признания, которого она заслуживала, в годы своей работы в ЦРУ. Однако постепенно начали появляться признаки того, что ее наследие будет, наконец, осознано. Элоиза Рэндольф Пейдж, ставшая первой женщиной – главой резидентуры ЦРУ в 1970-х годах, говорила о том, как женщины из УСС (главным примером которых была Вирджиния) подготовили почву для «своих сестер, пришедших после них».

Сегодня ЦРУ безоговорочно признает Вирджинию героем войны, чья карьера в агентстве сдерживалась «недовольством своими руководителями, которые не смогли найти применение ее талантам»[461].

В июне 1988 года имя Вирджинии было посмертно добавлено в Зал славы военной разведки США генерал-майором Паркером.

В 1996 году исполнительный директор ЦРУ Нора Слаткин стала первым высокопоставленным должностным лицом агентства, публично воздавшим должное Вирджинии во время выступления в Чикагском совете по международным отношениям.

После настойчивого лоббирования со стороны ее сторонников в декабре 2006 года Франция и Великобритания почтили память Вирджинии на церемонии в резиденции посла Франции в Вашингтоне. Посол зачитал письмо тогдашнего президента Ширака, в котором ее чествовали как «американского друга» Франции. Впервые страна публично признала ее «настоящим героем французского Сопротивления». Казалось, никто не знал и не упоминал о ее Военном кресте. Сертификат о получении Вирджинией звания кавалера ордена Британской империи, шестьдесят лет пролежавший на полке в Лондоне, был передан британским послом ее племяннице Лорне Кэтлинг.

На том же мероприятии была представлена картина художника Джеффа Басса. На ней изображено, как Вирджиния передает радиосообщение рядом с молодым бойцом Сопротивления Эдмоном Лебра на ферме Леи Лебра в Верхней Луаре летом 1944 года. Оригинал висит на почетном месте в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, но копии представлены по всему миру, в том числе в Клубе сил специального назначения в Лондоне.

В текущем официальном каталоге музея ЦРУ только пять оперативников УСС считаются заслуживающими отдельного раздела. Четверо из них – мужчины, которые стали директорами ЦРУ; пятая – Вирджиния, единственная женщина и единственная, кому пришлось бороться за свою послевоенную карьеру.

В декабре 2016 года ЦРУ назвало ее именем один из корпусов. Новобранцам, проходящим обучение, в Экспедиционном центре отдела специальной подготовки и разведки имени Вирджинии Холл рассказывают, почему она была по-настоящему великой.

Сегодняшнее кредо ЦРУ состоит из шести аспектов: Служение, Превосходство, Добросовестность, Мужество, Команда, Управление. Вирджиния была выбрана олицетворять Служение. Тем не менее, она еще не включена в список Первопроходцев: агентов, которые, как считается, сформировали историю ЦРУ.

Тем не менее, УСО и УСС – и, в частности, новаторская работа Вирджинии по созданию сетей во Франции – вдохновляет даже сегодняшние спецподразделения. ЦРУ признает, что операция Jawbreaker в Афганистане, начатая через пятнадцать дней после 11 сентября, была прямым наследником секретных операций Вирджинии с французским Сопротивлением времен Второй мировой войны. Офицеры ЦРУ прилетели на вертолете, завербовали, вооружили и оснастили местные группы для оказания помощи в предстоящем американском наступлении против талибов и «Аль-Каиды».

Поль так и не оправился от инсульта, но пережил Вирджинию на пять лет.

Когда Клаус Барби стал слишком смущать своих американских кураторов, в 1951 году они устроили ему побег в Боливию через так называемые «крысиные тропы», организованные для побега бывших нацистов. Но в 1987 году – через пять лет после смерти Вирджинии – он был вынужден вернуться в Лион, чтобы предстать перед судом за преступления против человечности. Он был признан виновным и приговорен к пожизненному заключению, где и умер в 1991 году.

Сержанта Бляйхера арестовали в Голландии в июне 1945 года и доставили в Лондон для допроса УСО. Ему не предъявили обвинений, а отправили в Париж, где он был заключен в тюрьму как подозреваемый в военных преступлениях. В результате показаний в его пользу от его бывших врагов был освобожден в конце 1946 года и отправлен в Германию. Он дважды возвращался во Францию после войны, один раз в качестве свидетеля против Алеша. Невероятно, но во второй раз он приехал как гость к Питеру Черчиллю и его жене, коллеге – агенту УСО Одетте Сансом, которую он захватил в плен в 1943 году.

Ален, или Жорж Дюбуден, вернулся в район Гренобля на юго-востоке Франции в марте 1943 года, но почти сразу исчез. Позже выяснилось, что он умер от голода и плеврита в концентрационном лагере Эльбрих в Германии в марте 1945 года, всего за несколько недель до окончания войны.

Уильям Симпсон женился на своей сиделке, имел двоих детей и нашел способ жить со своими травмами, став одним из первых пациентов пластической хирургии.

Жертва «племянников» вошла в историю и записана на мемориале в Валансе, департамент Эндр, недалеко от того места, где они высадились во Франции для выполнения своей последней миссии.

Ля Шатт в конце войны была депортирована обратно во Францию как нежелательный иностранный элемент, где ее встретила французская полиция. Ее судили, приговорили к смертной казни, помиловали и в конце концов освободили.

Денис Рейк снялся в известном французском документальном фильме о Сопротивлении под названием «Печаль и жалость», в котором называл Вирджинию «величайшей женщиной-агентом времен войны».

К ужасу Пьера Файоля, в течение долгих лет никто не хотел публиковать написанную им книгу, представлявшую собой выдающуюся дань уважения Вирджинии, несмотря на все усилия, которые он к этому приложил. Французы давно ее забыли, и к тому времени, когда книгу наконец выпустили, Вирджиния уже была мертва и так ее и не увидела. Преданный памяти Вирджинии, Файоль несколько раз собирал вместе Нерегулярные войска Дианы, пока бойцы еще были достаточно молоды, чтобы поговорить о войне и, прежде всего, о Мадонне.

Габриэль остался на плато и счастливо женился. Его вдова обустроила комнату в их доме в Ле-Шамбон, посвященную воспоминаниям о Нерегулярных войсках. Деде вернулся в Эльзас, откуда был родом, где снова стал работать школьным учителем. Вирджинию они больше не видели.

Популярность УСО во Франции была настолько велика, что даже через двадцать лет после окончания войны существовало сорок шесть процветающих фан-клубов Секции F под названием Amicales Buckmaster.

Вирджиния и по сей день является легендой плато Верхней Луары. Les Etoiles dans les Yeux.

Примечания и библиография

Примечания

NARA = Национальное управление архивов и документации, Мэриленд, США.

Пер. = Переведено с французского оригинала.

Все отчеты УСО хранятся в Национальном архиве в Кью, юго-запад Лондона, Великобритания.

Пролог

Наиболее вероятный кандидат – исход беженцев во время войны за независимость в Бангладеш в 1971 г.

The Guardian, 2 марта 2017 г.

Глава первая – Мечта

Журнал Quid Nunc, сельская школа Роланд Парк.

Там же.

Маргарет Росситер, Women in the Resistance, с. 190. На основании телефонного интервью с Элбриджом Дюрбоу перед его смертью в 1984 г.

Телеграмма от консульства в Измире Государственному департаменту в Вашингтоне, 25 декабря 1933 г., Группа документов NARA, RG 59.

Лорна Кэтлинг, интервью с автором в ее доме в Балтиморе, 27 октября 2017 г.

Консул В. Перри Джордж, 16 мая 1934 г., NARA, RG 59.

Я в долгу перед Стюартом Эмменсом, куратором Общества здоровья в лондонском Музее здоровья, за его профессиональные знания в области исторического протезирования.

Вирджиния написала это на обратной стороне фотографии, изображавшей ее и Анжело на гондоле; из личной коллекции Лорны Кэтлинг.

Вирджиния Холл, 123 файл, NARA, RG 59.

Из интервью с Барбарой Холл для Baltimore Sun, 12 июня 1940 г..

Там же.

Филипп де Вомекур, Who Lived to See the Day, Хатчинсон, 1961 г., с. 22.

Глава вторая – Час настал

Пьер Файоль, Le Chambon-sur-Lignon sous l’Occupation, L’Harmattan, 1990 г., с. 93.

Взято из ее показаний посольству США в Лондоне по поводу ее прибытия в 1940 г., NARA, RG 226; и Файоль, с. 93.

В произведениях Сэра Артура Конан Дойла Холмс руководил разношерстной командой беспризорников, собирающих разведданные, известной как Нерегулярные части, чье название было радостно принято сотрудниками УСО.

УСО HS9-674-4, Личное дело Вирджинии Холл, 15 января 1941 г.

М. Р. Д. Фут, SOE in France, Frank Cass Publishers, 2004 г., с. 9; ссылка на Хью Далтона, The Fateful Years, Muller, 1957 г., с. 368.

Макс Гастингс, The Secret War: Spies, Codes and Guerrillas, Уильям Коллинс, 2015 г., с. 261; ссылка на The War Diaries of Hugh Dalton Джонатана Кейпа, 1986 г., 1 июля 1940 г.

Линн Олсон, Last Hope Island, Random House, 2017 г., с. 166; ссылка на Кристофера Эндрю, Her Majesty’s Secret Service: The Making of the British Intelligence Community, Viking, 1986, с. 476.

УСО HS9-674-4, Личное дело Вирджинии Холл, 31 марта 1941 г.

УСО HS9-674-4, Личное дело Вирджинии Холл, 17 мая 1941 г.

Там же. Некоторые записи датируются 1 апреля 1941 г. и позднее.

Там же, 21 мая 1941 г.

УСО HS7-121, Секция F История & Агенты.

УСО, Личное дело Вирджинии Холл, подполковник Эдвард Калторп, 5 апреля 1941 г.

Фут, с. 16.

Фут, с. 55.

Марсель Руби, F Section SOE: The Story of the Buckmaster Network, Leo Cooper, 1988 г., с. 19. Некоторые подробности ее обучения известны из статьи о Вирджинии Холл Гойо авторства Джеральда К. Хаинса, историка ЦРУ, в Прологе, зима 1944 г., Национальное управление архивов и документации. Остальные получены из отчетов коллег-агентов и, разумеется, из ее личного дела.

де Вомекур, с. 86.

New York Post, 4 сентября 1941 г.

Йен Дир, Sabotage and Subversion, Arms and Armour Press, 1996 г., с.141.

УСО, Личное дело Вирджинии, 22 января 1942 г.

Джек Томас, No Banners, W. H. Allen, 1955 г., с. 102.

Питер Грос, Good Place to Hide, Nicholas Brealey Publishing, 2016 г., с. 63.

Р. Харрис Смит, OSS: The History of America’s First Central Intelligence Agency, University of California Press, 1972 г., с. 38.

Сьюзан Бертильон, Review of Chain– 1942, доступный в электронной библиотеке Закона о свободе информации ЦРУ, www.foia.cia.gov.

Многие детали разведывательной деятельности Джонни Николаса остаются засекречены, но его присутствие было подтверждено в переписке с Уильямом Дж. Кейси, в тот момент – директором ЦРУ, в мае 1985 г. и опубликовано в соответствии с Законом о свободе информации ЦРУ.

де Вомекур, с. 82.

Адмирал флота Уильям Д. Лихи, I Was There, Victor Gollancz, 1950 г., с. 49.

Тед Морган, An Uncertain Hour, Bodley Head, 1990, с. 89.

Там же, с. 200.

Помощь УСС французскому сопротивлению, NARA, RG 226.

УСО, Личное дело Вирджинии, октябрь 1941 г. (точная дата не указана).

Питер Черчилль, Of Their Own Choice, Hodder and Stoughton, с. 116.

Уилльям Симпсон, I Burned My Fingers, Putnam, 1955 г., с. 36.

Коринна фон Лист, Trois Piliers de la Résistance sous Couvert de Feminité. Статья на Perspectiva.net.

Маргарет Коллинс Вайц, Sisters in the Resistance: How Women Fought to Free France, John Wiley & Sons, с. 54–55.

УСО, Личное дело Вирджинии, 2 апреля 1942 г.

УСО HS9-815-4, Личное дело К. М. Жумо.

УСО 681-1, Личное дело Дж. Б. Хейз.

Морис Бакмастер, They Fought Alone, Odhams Press, 1958 г., с. 85.

УСО HS 8/1002, Отчет майора Бурна-Патерсона О британских миссиях во Франции, 1946 г.

УСО HS7-121, Секция F История & Агенты.

Тот же метод после войны использовался ББС, чтобы отследить неплательщиков абонентской платы.

Фут, с. 155.

Андре Курвуазье, Le Réseau Heckler de Lyon à Londres, Editions France– Empire, 1984 г., с. 149.

Показания Жоржа Беге в УСО HS9-1491, Личное дело Гилберта Турка.

УСО HS9-1539-5, Личное дело Филиппа де Вомекура.

Фут, с. 157.

УСО HS7-121, Секция F История & Агенты.

Глава третья – Подруги легкого подведения

Олсон, с. 268.

Бакмастер, с. 35.

УСО, Личное дело Вирджинии, 5 мая 1942 г.

Там же. Отчет, 22 января 1942 г.

Там же. Без даты, но, вероятно, относится к поздней осени 1941 г.

Симпсон, с. 36.

Там же, с. 35.

Там же, с. 37.

Там же, с. 35.

УСО HS9-631/2, Полковник Губбинс в личном деле Жермен Герен.

УСО HS7-121, Секция F История & Агенты.

УСО, Личное дело Вирджинии, Отчет, 4 декабря 1941 г.

Де Вомекур, с. 82.

Симпсон, с. 38.

УСО, Личное дело Вирджинии, недатированная депеша.

Гюстав Комб, Lève-toi et Marche: Les Conditions du Français, Privat, 1941 г., с. 62, цитируется в Sisters in the Resistance, с. 50.

УСО, Личное дело Вирджинии. Разные страницы.

Бенджами Кауберн, No Cloak, No Dagger, The Adventurers Club, 1960 г., с. 31.

KV-153 Секретные вражеские службы во Франции, National Archives, Лондон.

УСО HS6-568, Личное дело Бена Кауберна.

УСО, Личное жело Вирджинии, 8 октября 1941 г.

Там же, 8 октября 1941 г.

Черчилль, с. 131.

УСО, Личное дело Вирджинии, 3 марта 1942 г.

Рональд Росботтом, When Paris Went Dark: The City of Light Under German Occupation, 1940–1944 гг., Little, Brown, 2014 г., с. 299.

УСО HS7-122; Отчет Бурна-Патерсона, британские миссии во Франции, 1946 г.

УСО HS9-452-3, Личное дело Жоржа Дюбудена.

Олуф Рид-Олсен в Гастингсе, с. 273.

УСО HS9-631-2, Личное дело Жермена Герена (первоначально закрыто до 2031 г., но открытое для этой книги).

УСО, Личное дело Вирджинии, 21 ноября 1944 г.

Там же.

Питер Черчилль, Duel of Wits, G. P. Putnam’s Sons, 1955 г., с. 180.

HS9-314, Личное дело Питера Черчилля, том 1.

Черчилль, Duel of Wits, с. 118.

УСО HS9-314, Личное дело Питера Черчилля, том 1.

Там же.

Черчилль, Of Their Own Choice, с. 136.

Отчет Бурна-Патерсона.

Черчилль, Duel of Wits, с. 154.

Там же, с. 153.

Глава четвертая – Прощай, Динди!

С 13 по 15 декабря 1941 г., позднее упомянуто в УСО HS7-244, Военный дневник, с июля по сентябрь 1942 г.

УСО HS7/142. Базовое руководство по Франции, части 3–4.

Там же.

УСО, Личное дело Вирджинии, 5 января 1942 г.

Фут, с. 56.

Руби, с. 166.

Этот исключительный эпизод отражен во многих (иногда противоречащих друг другу) отчетах. Я использовала наиболее правдоподобную обобщенную версию произошедшего. Источники включают в себя: Личное дело Кауберна; 7 главу книги Кауберна, No Cloak, No Dagger; Личное дело Пьера де Вомекура УСО HS9-1539-6; файлы KV3-75 Службы кадровой информации, Немецкое вторжение УСО, файлы Службы кадровой информации в Кью; М. Р. Д. Фут, с. 171–175; Who Lived to See the Day, Hale, с. 98–103; несколько заимствований у Лоран Пайн, Mathilde Carré: Double Agent, Hale, 1976 г.

Э. Х. Кукридж, Inside SOE, Arthur Baker, 1966 г., с. 602, ссылается на заверенные под присягой документы, подписанные немцами во время послевоенного судебного разбирательства.

Фут, с. 154–155.

Отчет Бурна-Патерсона.

УСО, Личное дело Вирджинии, 3 марта 1942 г.

УСО, Личное дело Бенджамина Кауберна.

Там же.

Кауберн, с. 112.

УСО HS9-1059-1, Личное дело Герри Морела.

Там же.

УСО HS9-902/3, Личное дело Марселя Лечче.

УСО, Личное дело Вирджинии, недатированное, но, вероятно, относящееся к октябрю 1943 г.

Отчет Бурна-Патерсона.

Второй проект по поводу награждения Вирджинии Холл от лейтенанта де Русси де Салеса подполковнику ван дер Стрихту, 13 декабря 1944 г., архивы УСС в NARA, RG 226.

Отчет Бурна-Патерсона.

УСО, Личное дело Вирджинии, 3 марта 1942 г.

Там же, 22 апреля 1942 г.

Фут, с. 190.

УСО, Личное дело Вирджинии, 3 марта 1942 г.

Фут, с. 190.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 18 января 1943 г.

Личное дело Дюбудена, 17 мая 1942 г.

УСО HS7-244, Военный дневник, секция F, июль – сентябрь 1942 г., 4 июля 1942 г.

Там же.

УСО HS9-681-3, Личное дело Чарльза Хейза.

УСО HS9-1651, Личное дело Бена Кауберна, 20 декабря 1944 г.; см. также Duel of Wits Черчилля.

Курвуазье, с. 134.

Дэнис Рейк, Rake’s Progress, Leslie Frewin, 1968 г., с. 55.

Интервью из документального фильма на французском телевидении «Le Chagrin et la Pitié», 1972 г., не транслировавшегося до 1981 г. из-за провокационного содержания относительно сотрудничества в военное время.

Рейк, с. 85.

Там же, с. 104.

Там же, с. 106.

Там же, с. 123.

Джордж Миллар, Horned Pigeon, Heinemann, 1947 г., с. 290.

УСО, Военный дневник, секция F, июль-сентябрь 1942 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, 19 июня 1945 г.

УСО, Военный дневник, секция F, июль-сентябрь 1942 г.

Там же.

Глава пятая – Двенадцать минут, двенадцать мужчин

УСО HS9-815-4, Личное дело лейтенанта Клемента Жюмо.

УСО HS9 115-2, Личное дело Жоржа Беге.

УСО, Личное дело Вирджинии.

Там же.

УСО HS9-1346-5, Личное дело Хосе Севильи.

УСО HS9 166-1, Месье и мадам. Личное дело Блоха.

Там же.

Джордж Ланжелен, Knights of the Floating Silk, Hutchinson, 1959 г., с. 161–162.

Там же, с. 165.

Там же, с. 164.

Руби, с. 186. В этой книге Жан Пьер-Блох подробно рассказывает о Маузаке.

Руби, с. 186.

Там же.

УСО HS8-171, Vic Circuit Signals, часть 1.

Фут, с. 183.

См. дань уважения Вирджинии и мадам Блох в Ведомственных архивах, Лион 31J/1F/24. Я пытаюсь точно установить, что произошло, основываясь на запутанных и часто противоречащих друг другу отчетах, мне также помогли дополнительные подробности этой удивительной истории, полученные (в числе прочих) из следующих источников: Жан Пьер-Блох, Le Temps d’y Penser Encore, Jean-Claude Simoën, 1977 г.; Маркус Бинни, Secret War Heroes, Hodder & Stoughton, 2005; УСО HS8– 174, Vic Circuit Orders, Agents & Helpers; УСО HS8– 171, Vic Circuit Signals; УСО, Военный дневник, июль-сентябрь 1942 г.; УСО HS9– 115-2, Личное дело Жоржа Беге; М. Р. Д. Фут, Six Faces of Courage, Eyre Methuen, 1978 г.; УСО HS9– 923-4, Личное дело П. Льювера.

Фут, с. 9.

Показания УСС, Второй проект описательной части для присуждения премии мисс Вирджинии Холл, 13 декабря 1944 г., Архивы УСС, NARA, RG 226.

УСО, Личное дело Вирджинии, 19 октября 1942 г.

Там же.

Глава шестая – Шпионский улей

УСО HS7-244, Секция F, Военный дневник, июнь – сентябрь, 28 сентября 1942 г.

Джек Томас, No Banners, W. H. Allen, 1955 г., с. 163.

HS9-314, Личное дело Питера Черчилля.

Руби, с. 182.

HS7/142, История УСО, 2 том, 1943–1944 гг.

HS7-121, Секция F История & Агенты.

Коринна вон Лист, Trois Piliers de la Résistance sous Couvert de Feminité. Статья на Perspectivia.net.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Фут, с. 178.

Там же, с. 179.

УСО HS7-244, Секция F, Военный дневник, 1 том, июль-сентябрь 1942 г.

Там же.

Черчилль в совем отчете за 24 сентября 1942 г., Duel of Wits, с. 121.

Роберт Гайден Алкорн, Spies of the OSS, Hale and Company, 1973 г., с. 58.

HS7-121, Секция F История & Агенты.

Рейк, с. 151.

Кауберн, с. 116.

УСО HS9-1648, Личное дело Дэниса Рейка, отчет, 30 сентября 1942 г.

HS7-244, Секция F, Военный дневник, июнь – сентябрь 1942 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 30 сентября 1942 г.

Роджер Хеслоп, Xavier, Biteback Publishing, 2014 г., с. 68. Впервые напечатано в 1970 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 30 сентября 1942 г.

УСО HS7-244, Секция F, Военный дневник, июнь – сентябрь 1942 г.

Кукбридж, с. 91.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 30 сентября 1942.

УСО, Личное дело Питера Черчилля, 1 том.

УСО HS7-244, Секция F, Военный дневник, июнь – сентябрь 1942 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 30 сентября 1942 г.

УСО HS9-452, Морис Бакмастер в личном деле Дюбудена.

Эвелин Ле Шэн, Watch for Me by moonlight, Eyre Methuen, 1973 г., с. 57.

Цитата помощника Готье, Джо, от Томаса, с. 136.

УСО HS9-1242-8, Личное дело Жана Ренье.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 6 сентября 1942 г.

УСО HS7-244, Секция F, Военный дневник, июнь – сентябрь 1942 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, Комментарии Мориса Бакмастера на допросе, 23 марта 1943 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 6 сентября 1942 г.

Показания Жермена Герена в деле Роберта Алеша, ANZ6 597– 5024 01051946, Национальный архив, Париж.

Дело Барде-Кейффера, ANZ6– 682– 5790, Национальный архив, Париж

Протоколы допросов Алеша УСС от 6 и 8 август 1945 г., NARA, RG 226.

Глава седьмая – Жестокие горы

Clipper был гидросамолетом, одним из пассажирских летательных аппаратов дальнего следования того времени.

Третий отчет Черчилля, 18 сентября 1942 г., Duel of Wits, с. 117.

Черлилль, Duel of Wits, с. 119.

УСЩ, Личное дело Вирджинии, оперативная сводка, 30 сентября 1942 г.

Там же.

Дело 72 AJ 627, Национальный архив, Париж.

Автор проинтервьюировала бывших американских и британских агентов.

Томас, с. 163.

Там же, с. 164.

УСО HS9 1097-1, Личное дело Генри Ньютона.

Адмирал флота Уильям Д. Лихи, I Was There: The Personal Story of the Chief of Staff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time, Victor Gollancz, 1950 г., с. 80.

УСО HS9 1096-8, Личное дело Альфреда Ньютона.

УСО, Личное дело Вирджинии, отчет, 18 января 1943 г.

Отчет Бурна-Патерсона.

Томас, с. 168.

УСО, Личное дело Альфреда Ньютона.

Винсент Нузилль, L’espionne, Virginia Hall, une Américaine Dans la Guerre, Arthème Fayard, 2007 г., с. 224.

Личное дело Вирджинии, отчет, 4 декабря 1942 г.

Эдвард Стауртон, Cruel Crossing, Black Swan,2014 г., с. 250.

Отчет Бурна-Патерсона.

Центральный архив Государственного департамента США, служебная записка, 2 марта 1943 г., NARA, RG 59.

Этот отчет взят из ряда источников, включая яркие и полезные описания Лорны Кэтлинг, племянницы Вирджинии; Крейга Гралли, бувшего сотрудника ЦРУ, который отследил ее шаги в «исследованиях разведки», 61 том (незасекреченные статьи за март 2017 г.); L’Espionne Винсента Нузилля; отчеты в личном деле Вирджинии и несколько других источников в УСО, а также обширные личные исследования условий и топографии.

Глава восьмая – Самый разыскиваемый агент

УСО HS7-245, Секция F, Военный дневник, октябрь – декабрь 1942 г.

Показания доктора Руссе, дело Алеша, Национальный архив, Париж.

УСО, Военный дневник, 2 том, октябрь – декабрь 1942 г., 21 декабря 1942 г.

Миллар, с. 283.

Томас, с. 206.

Документы Центрального архива Государственного департамента США, телеграмма из Берна в Государственный департамент, Вашингтон, DC, 20 февраля 1943. NARA RG 59.

Отчет Бурне-Птерсона.

Симпсон, с. 35.

Томас, с. 197–198, книга основана на отчете братьев Ньютон, посвященному событиям, о которых идет речь на данных страницах.

Показания Жермена Герена в деле Роберта Алеша, Национальный архив, Париж.

Жермен Герен, дело, GR16P274858, Историческая служба обороны, Париж; Примечание к ней, B 162/9816, Федеральный архив, Германия. Также благодарность Монике Шнелл из архивов Равенбрюка в Германии за дальнейшие подробности.

УСО KV3-75, Немецкое вторжение УСО, Служба кадровой информации и Союзные организации, 28 апреля 1943 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, 25 ноября 1942 г.

Там же.

Там же, 4 декабря 1942 г.

Черчилль, Duel of Wits, с. 211.

Отчет Бурна-Патерсона.

Симпсон, с. 160.

Гастингс, с. 260–261.

Беррин, с. 275.

У. Д. Холлс, The Youth of Vichy France, Oxford, 1995 г., с. 53.

Олсон, с. 275.

УСО HS7-121, Секция F, История & Агенты.

Фут, с. 209.

Там же, с. 210.

Там же, с. 88.

Рейк, с. 196.

УСО, Личное дело Вирджинии, 8 июля 1943 г.

УСО, Личное дело Вирджинии, 7 июля 1943 г.

УСО HS9-902-3, Личное дело Марселя Лечче.

УСО, Личное дело Вирджинии, 6 октября 1943 г.

УСО HS9-315, Личное дело Питера Черчилля.

Заметка у Фута, с. 499.

де Вомекур, с. 213.

УСО, Личное дело Вирджинии, 13 января 1944 г.

Тим Вайнер, Legacy of Ashes: The History of the CIA, Doubleday, 2007 г., с. 4.

Харрис Смит, с. 35.

Там же, с. 149.

Уильям Кейси, The Secret War Against Hitler, Simon & Schuster, 1989 г., с. 11.

Помощь УСС французскому сопротивлению во Второй мировой войне: миссии, секция F, хронологическая сводка, NARA, RG 226.

Дэвид Брюс, цитируется у Вайнера, с. 4.

Дневники Хью Тревора Ропера, январь 1943 г., с. 128.

Там же.

УСО, Личное дело Вирджинии, 28 января 1944 г.

Глава девятая – Свести счеты

Архивы УСС, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Бикхэм Суит-Эскотт, Baker Street Irregular, Methuen, 1965 г., с. 155.

Служебная записка от 10 октября 1945 г. о судебном разбирательстве по военным преступлениям, цитируемый у Фута, с. 314.

Архивы УСС, 18 марта 1944 г., NARA, RG 226.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Линда Маккарти, Spies, Pop Flies, and French Fries: Stories I Told My Favorite Visitors to the CIA Exhibit Center, History Is a Hoot, 1999 г., с. 46.

Архивы УСС, Отчет об активности Вирджинии Холл, 30 сентября 1944 г., NARA, RG 226.

Там же.

Там же.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.; Джудит. Л. Пирсон, Wolves at the Door, Lyons Press, 2005 г., с. 187–188.

Архивы УСС, Сигналы УСС, 18 апреля, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Помощь УСС французскому сопротивлению, УСС секция F, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Деятельность Вирджинии Холл в отчете о полевых работах, Миссия Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Харрис Смит, с. 6, ссылка на Роберта Гайдена Алкорна, No Banners, No Bands, D. McKay, 1965 г., p. 182.

Архивы УСС, Деятельность Арамиса в отчете о полевых работах, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

УСО, Личное дело Марселя Лечче.

Архивы УСС, Отчет о миссии Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Помощь французскому сопротивлению; УСС Секция F, Отчет о деятельности, второй лейтенант Роджер Б. Хенке (Австралия), NARA, RG 226.

Архивы УСС, Отчет о сигналах УСС, 20 мая 1944 г., NARA, RG 226.

УСО HS6 597, Франс Макис, январь-июнь 1944 г.

УСО, Личное дело Бена Кауберна.

Архивы УСС, 1 июня 1944 г., NARA, RG 226.

де Вомекур, с. 218.

Бакмастер, с. 220.

де Вомекур, с. 224.

Там же, с. 212.

Архивы УСС, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Граф Арно де Воге Файолю, 7 февраля 1987 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

УСО, Отчет Бурна-Патерсона.

УСО, Личное дело Вирджинии.

Архивы УСС, Отчет о деятельности лейтенанта Пола Мартино, Миссия Чревовещатель, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

CAB 106–989, записи FFI, Национальный архив, Лондон.

Архивы УСС, Деятельность Арамиса в отчете о полевых работах, Миссия Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Глава десятая – Мадонна с гор

Архивы УСС, Отчет об активности Вирджинии Холл, Миссия Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Письмо Бони Файолю, 9 июня 1984 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Нузилль, с. 280, из интервью с Огюстом Бони, 22 мая 2007 г.

Файоль, с. 137.

Там же, с. 138.

УСО HS9-171-1, Личное дело Николаса Бодингтона.

Архивы УСС, Отчет УСС о деятельности Вирджинии, 30 сентября 1944 г. и ее финансовый отчет, NARA, RG 226.

Отчет, предоставленный Жерару Боллону, историку Ле Шамбона, Сэмюэлем Лебратом.

Архивы УСС, Миссия Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Рекомендация Форгана для награждения Вирджинии Холл крестом «За выдающиеся заслуги», 5 февраля 1945 г., NARA, RG 226.

Файоль, с. 146.

Недатированные показания Эрика Барбезата, Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Там же.

Архивы УСС, Показания Марианны, переданные лейтенантом Джоржом Шрайвером, ответственным за решение вопроса о награждении Вирджинии, 6 декабря 1944 г., NARA, RG 226.

Деде в письме Файолю, 31 августа 1986 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Настоящее название этого типа самолета – Fieseler Storch.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

Показания Джорджа Кутарела у Жерара Боллона, Aperçus sur la Résistance armée en Yssingelais (1940/ 1945), Cahiers de la Haute-Loire, 1997 г., с. 54.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл, Миссия Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226.

Существует несколько ветвей таких семей, как Лебраты и Эйрауды.

Интервью с автором, Ле Шамбон, 3 августа 2017 г.

Грос, с. 214.

Деде в письме Файолю, 20 октября 1986 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Показания Джорджа Кутарела у Жерара Боллона, Aperçus sur la Résistance armée en Yssingelais (1940/ 1945), с. 54.

Деде в письме Файолю, 3 мая 1985 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл. NARA, RG 226.

Нузилль, с. 290.

Деде Зурбах, 27 августа 1985 г., письмо Пьеру Файолю, Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Деде в письме Файолю, 24 января 1991 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл. NARA, RG 226.

Архивы УСС, отчет о Сент-Хеклер, 4 августа 1944 г., Секция F, Военный дневник УСС, NARA, RG 226.

УСО, Личное дело Вирджинии.

Несколько источников, включая Архивы УСС, отчет о Сент-Хеклер, Секция F, свитки 6 и 7, NARA, RG 226, Файоль, с. 176.

Там же.

Деде в письме Файолю, 24 января 1991 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

УСО, Личное дело Вирджинии, 21 ноября 1944 г.

Журнал Army, февраль 1988 г., с. 65, Центр истории сопротивления и депортации.

Глава одиннадцатая – Подарок с небес

Письмо Деде Файолю, 7 октября 1986 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

Оперативный работник УСО, советник К. М. Вудс и комнаты Е 203 26 сентября 1985 г. в письме Файолю, согласно второму лейтенанту Генри Д. Райли, Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Показания Роджера Лини из интервью Жерара Боллона.

Архивы УСС, Недатированные данные медицинского осмотра Вирджинии, вероятно, начало 1945 г., NARA, RG 226.

Деде в письме Файолю, 20 октября 1986 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

УСО HS9-596-3, Личное дело Пола Гуаллота.

Архивы УСС, Отчет о Сент-Хеклере в Военном дневнике и то же самое от Пола Гуаллота, 3 октября 1944 г., УСС секция SO WE, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Генри Райли.

Архивы УСС, Миссия Сент-Хеклер, Отчет о деятельности Хэллоус, NARA, RG 226.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

Показания Роджера Лини из интервью Жерара Боллона.

УСО HS7/134, Отчет о миссии Судья (1944–1945 гг.).

Архивы УСС, Отчет о деятельности Райли.

Там же.

де Вомекур, с. 19.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Генри Райли.

Деде Файолю, 24 января 1991 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Там же, 3 мая 1985 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Нузилль, с. 22.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Архивы УСС, Недатированный финансовый отчет Вирджинии Холл, NARA, RG 226.

Деде Файолю, 20 октября 1986 г., Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Уилл Ирвин, The Jedburghs: The Secret History of the Allied Special Forces, Франция 1944 г., PublicAffairs, 2005 г., с. 154.

Архивы УСС, Шарлотта Норрис Барбаре Холл, 21 сентября 1944 г., NARA, RG 226.

Письмо Жаклин Легевель Пьеру Файолю, 3 августа 1987, Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион. Также у Джекки Друри, одна из ее дочерей, в интервью, на которое ссылается Винсент Нузилль.

Архивы УСС, Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

Росситер, с. 124. Интервью у Рене Дефурно, The Winking Fox, Indiana Creative Arts, 1998 г., с. 70.

Там же, с. 71.

Архивы УСС, Проект обоснования о присуждении награды мисс Вирджинии Холл, от лейтенанта де Русси де Салеса подполковнику ван дер Штрихту, 27 октября 1944 г., NARA, RG 226.

HS9 647/4, Личное дело Вирджинии, 19 июня 1945 г.

Пьер Файоль, который имел обширные военные контакты, начал исследовать дело Вирджинии до пожара в Национальном архиве, оставляет упоминание об этом в приложении к своей франкоязычной книге на с. 217. Он ссылается на постановление № 105, 16 марта 1946 г.

Нузилль, с. 15.

Письмо графа Воге Файолю, 14 марта 1987 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Показания Хьюберта Петита, Нузилль, с. 14.

Архивы УСС, Служебная записка от капитана Миллетта капитану Калиманду, 26 октября 1944 г. (копия найдена в Фонде Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион).

Архивы УСС, Стюарт У. Керман мл. Аллену У. Даллесу, 13 октября 1944 г., «Кадровый опрос о возможных кандидатах в сотрудники для австрийских операций» (копия найдена в Фонде Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион).

Для большей информации о редуте читайте Родни Г. Минотта, The Fortress that Never Was; Питера Гроса, Gentleman Spy; Уильяма Кейси, The Secret War against Hitler.

Файоль, с. 18.

Показания Ирмы Алеш от 24 ноября 1944 г. и др. в Деле Алеша, ANZ6 597– 5024 01051946, Национальный архив, Париж.

Архивы УСС, Рекомендация к награждению крестом «За выдающиеся заслуги», подписанная полковником Форганом от 5 февраля с дополнением, датированным 26 февраля 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Джерри (Казерта) Чапену (Казерта), Сасаку (Париж) для Бринкерхоффа, 25 марта 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Джерри Бейкеру (Аннемасс) и Бринкерхоффу (Париж), 1 апреля 1945; послание от Джерри Бринкерхоффу, 4 апреля 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, 30 марта 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Общая директива по операциям для Камиллы, 7 апреля 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Административные файлы офиса директора в Вашингтоне, 1944–1945 гг., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Служебная записка для президента, 12 мая 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Телеграмма от УСС Глэвину (УСС Казерта), 10 мая 1945 г., NARA, RG 226.

Архивы УСС, Телеграмма от Гэмбл (УСС Париж) в головной офисс УСС (Вашингтон), 13 июня 1945 г., NARA, RG 226.

Росситер, с. 125.

УСО отчет о Судье, 16 ноября 1944 г.

Морган, с. 112.

Жан Руссет, ИСО, дело GR16P524616, Париж.

Архивы УСС, лейтенант Гойо и Холл руководителю Отделения специальных операций, 11 июня 1945 г., NARA, RG 226.

УСО, Личное дело Жермена Герена.

Отчет о допросе Роберта Алеша, агента Абвера III в Париже, проведенного УСО, отделение Х-2 (контршпионаж), 6 августа 1945 г., копия, переведенная на французский язык, судебное досье Алеша, Национальный архив в Париже.

Глава двенадцатая – Работа в ЦРУ

Архивы УСС, Заявление об отставке Вирджинии Холл, 24 сентября 1945 г., NARA, RG 226.

Рейк, с. 11.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Уильям Лири (ред.), The Central Intelligence Agency: History and Documents, University of Alabama Press, 1984 г., с. 5.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Там же.

Le Monde, 25 мая 1948 г.

Отчет Группы в юбках 1953 г., Библиотека ЦРУ.

Вайнер, с. 20.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Росситер, с. 124.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Воспоминания Ангуса Тюрнера в Elizabeth McIntosh, Women of the OSS: Sisterhood of Spies, Naval Institute Press, 1998 г., с. 126.

Отчет об оценке Вирджинии, 26 января 1954 г., ЦРУ.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Тайный опрос о квалификации персонала, январь 1953 г., ЦРУ.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017 г.

Отчет о профпригодности Вирджинии Холл, 3 декабря 1954 г., ЦРУ.

Отчет Группы в юбках 1953 г., Библиотека ЦРУ.

Итоговый отчет о причинах низкого морального духа среди младших офицеров, 9 ноября 1953 г., цитата у Вайнера, с. 79.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Там же, 3 июля 1956 г.

Вайнер, с. 77.

Там же, с. 32.

Письмо от Курвуазье Файолю, 6 августа 1985 г., Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

Отчет о профпригодности Вирджинии Холл, 28 декабря 1956 г., ЦРУ.

Дневник Лимана Киркпатрика, 3 том, январь 1956 г. – декабрь 1958 г., ЦРУ; Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ; Служебная записка [Имя удалено], ЦРУ; Служебная записка Холл, ЦРУ.

Отчет Группы в юбках 1953 г., Библиотека ЦРУ.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Кэтлинг, интервью с автором, октябрь 2017.

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

Цитируется у Макинтош, с. 127.

Отчет Группы в юбках 1953 г., Библиотека ЦРУ.

Секретный недатированный отчет ЦРУ, недавно опубликованный, благодаря Закону о свободе информации, Virginia Hall’s Career in the Central Intelligence Group and CIA.

Вайц, с. 9, цит. «Еще один взгляд на Годо», ART News, январь 1995 г.

Washington Post, 14 июля 1982 г.

New York Times, 15 июля 1982 г.

Эпилог

Официальный каталог выставки УСС.

Пэйн, с. 62.

Избранная библиография

Алкорн Роберт Гайден Spies of the OSS, Robert Hale and Company, 1973 г.

Бинни Маркус The Women Who Lived for Danger, Hodder and Stoughton, 2002 г.

Бинни Маркус Secret War Heroes, Hodder and Stoughton, 2005 г.

Блейхер Хьюго Colonel Henri’s Story: The War Memoirs of Hugo Bleicher (отредактировано Йеном Колвином), William Kimber, 1968 г.

Боллон Жерар Aperçus sur la Résistance armée en Yssingelais (1940/ 1945), Cahiersde la Haute-Loire, 1997 г.

Бакмастер Морис They Fought Alone: The Story of British Agents in France, Oldham Press, 1958 г.

Беррин Филиппе La France а l’heure Allemande, 1940–1944, Seuil,1995 г.

Кейси Уильям The Secret War Against Hitler, Simon & Schuster, 1989 г.

Черчилль Питер The Spirit of the Cage, Hodder and Stoughton, 1954 г.

Черчилль Питер Of Their Own Choice, Hodder and Stoughton, 1952 г.

Черчилль Питер Duel of Wits, Transworld Publications, 1955 г.

Комб Гюстав Leve-toi en Marche: Les Conditions du Français, Privat,1941 г.

Кукридж Э. Х. They Came from the Sky, Heinemann, 1965 г.

Курвуазье Андре Le Réseau Heckler de Lyon à Londres, France-Empire, 1984 г.

Кауберн Бенджамин No Cloak, No Dagger, Jarrolds, 1960 г.

Далтон Хью The Fateful Years, Frederick Muller, Ltd., 1957 г.

Дир Йен Sabotage and Subversion: The SOE and OSS at War, Arms and Armour Press, 1996 г.

Дефурно Рене Дж. The Winking Fox, Indiana Creative Arts, 1998 г.

Дормер Хью Hugh Dormer’s Diaries, Cape, 1947 г.

Файоль Пьер Le Chambon– sur– Lignon sous l’Occupation: Les Resistances Locales, l’Aide Interalliée, l’Action de Virginia Hall (O.S.S.), L’Harmattan, 1990 г.

Фенби Джонатан The History of Modern France, Simon & Schuster, 2015 г.

col1_0 SOE in France: An Account of the Work of the British Special Operations Executive in France, 1940–1944, London HMSO, 1968 г.

Грос Питер A Good Place to Hide: How One Community Saved Thousands of Lives from the Nazis in WWII, Nicholas Brealey, 2014 г.

Гастингс Макс The Secret War: Spies, Codes and Guerrillas, 1939–1945, William Collins, 2015 г.

Хелм Сара If This Is a Woman: Inside Ravensbrück: Hitler’s Concentration Camp for Women, Little Brown, 2015 г.

Хеслоп Ричард Xavier: A British Secret Agent with the French Resistance, Biteback Publishing, 2014 г.

Ховарт Патрик Undercover: The Men and Women of the Special Operations Executive, Routledge & Kegan Paul, 1980 г.

Дженкинс Сесил A Brief History of France: People, History and Culture, Robinson, 2011 г.

Джонс Бенджамин Ф. Eisenbower’s Guerrillas: The Jedburghs, the Maquis, and the Liberation of France, Oxford University Press, 2016 г.

Ланжелен Джордж Knights of the Floating Silk, Hutchinson, 1959 г.

Лихи Уильям Д., адмирал флота Was There: The Personal Story of the Chief ofStaff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time, Victor Gollancz, 1950 г.

Лихи Уильям The Central Intelligence Agency, History and Documents, University of Alabama Press, 1984 г.

Эвелин Ле Шэн Watch for Me by Moonlight: A British Agent with the French Resistance, Eyre Methuen, 1973 г.

Лоттман Герберт Р. Pétain: Hero or Traitor: the Untold Story, William Morrow and Company, 1985 г.

Литтон Невилл Life in Unoccupied France, Macmillan & Co, 1942 г.

Макдональд Элизабет П. Women in Intelligence, частная публикация.

Маккензи В. Дж. М. The Secret History of SOE Special Operations Executive, 1940–1945, St. Ermin’s Press, 2002 г.

Маркс Лео Between Silk and Cyanide, HarperCollins, 1998 г.

Маршалл Брюс The White Rabbit, Evans, 1952 г.

Маккарти Линда Spies, Pop Flies and French Fries, History Is a Hoot, Inc., 1999 г.

Макинтош Элизабет П. Women of the OSS: Sisterhood of Spies, Naval Institute Press, 1998 г.

Мурхед Кэролайн Village of Secrets: Defying the Nazis in Vichy France, Vintage, 2015 г.

Морган Тэд An Uncertain Hour: The French, the Germans, the Jews, the Barbie Trial and the City of Lyon, 1940–1945, Bodley Head, 1990 г.

Мосс У. Стэнли Ill Met by Moonlight, Harrap, 1950 г.

Нузилль Винсент L’espionne, Virginia Hall, une Américaine Dans la Guerre, Arthème Fayard, 2007 г.

Олсон Линн Last Hope Island, Random House, 2017 г.

Пейн Лоран Mathilde Carré: Double Agent, Hale, 1976 г.

Пакстон Роберт Vichy France: Guard and New Order, 1940–1944, Barrie and Jenkins, 1972 г.

Пирсон Джудит Л. The Wolves at the Door: The True Story of America’s Greatest Female Spy, Lyons Press, 2005 г.

Рейк Дэнис, Rake’s Progress, Frewin, 1968 г.

Ранелаг Джон CIA: A History, BBC Books, 1992 г.

Росситер Маргарет Women in the Resistance, Praeger Publishers, 1986 г.

Руби Марсель La Résistance à Lyons, L’Hermès, 1979 г.

Руби Марсель F Section SOE: The Story of the Buckmaster Network, Leo Cooper, 1988 г.

Симпсон Уильям I Burned My Fingers, Putnam, 1955 г.

Смит Ричарт Харрис OSS: The History of America’s First Central Intelligence Agency, University of California Press, 1972 г.

Стауртон Эдвард Cruel Crossing: Escaping Hitler Across the Pyrenees, Doubleday, 2013 г.

Суит-Эскотт Бикхэм Baker Street Irregular, Methuen, 1965 г.

Томас Джек No Banners, W. H. Allen, 1955 г.

Варго Марк Women of the Resistance: Eight Who Defied the Third Reich, McFarland,

2012 г.

Вомекур Филипп де Who Lived to See the Day, Hutchinson, 1961 г.

Уоллер Дуглас Wild Bill Donovan: The Spymaster Who Created the OSS and Modern

American Espionage, Simon & Schuster, 2011 г.

Вайнер Тим Legacy of Ashes: The History of the CIA, Doubleday, 2007 г.

Вайц Маргарет Sisters in the Resistance: How Women Fought to Free France, John

Wiley & Sons, 1998 г.

Примечания

1

Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918). «Великой войной» или «Большой войной» ее называли во всем мире непосредственно во время боевых действий и некоторое время после. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – Прим. ред.

2

То есть организационные диаграммы – таблицы или схемы, изображающие иерархии или структуры управления.

3

The Guardian. 02.03.2017.

4

«Донна Хуанита», или «Донья Жуанита» – оперетта Ф. фон Зуппе. Жуанита – прекрасная племянница жены губернатора острова, однако большая часть оперетты проходит без этого персонажа. Действие развивается вокруг приема с переодеванием: один из героев, разведчик Жуан, выдает себя за прекрасную Жуаниту, чтобы выведать секретные военные сведения.

5

Цитата из комедии Шекспира «Как вам это понравится». Пер. П. И. Вейнберга. – Прим. пер.

6

Журнал Quid Nunc, сельская школа Роланд Парк.

7

Там же.

8

Garçonnes (буквально «пацанки») – прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов во Франции.

9

Росситер М. Women in the Resistance, с. 190.

10

Телеграмма консульства в Измире в Государственный департамент США в Вашингтоне. 25.12.1933 // NARA Record Group 59.

11

Кэтлинг Л. Интервью с автором в ее доме. 28.10.2017.

12

Консул Перри Джордж В. 16.05.1934. NARA Record Group 59.

13

На протяжении всей книги я в долгу перед Стюартом Эмменсом, куратором общественного здравоохранения в лондонском Музее науки, за его экспертные знания в области исторического протезирования.

14

Около 3,6 килограмма.

15

Фут М. Р. Д. SOE in France. – HMSO, 1966, с. 156.

16

Вирджиния написала эти слова на обратной стороне фотографии с изображением нее и Анджело в гондоле. Личная коллекция Лорны Кэтлинг.

17

Чернорубашечники, или сквадристы – вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны. Создание отрядов было инициировано и организовано Муссолини.

18

«Странная война», или «Сидячая война» – период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 года на Западном фронте. Характеризуется почти полным отсутствием боевых действий между Великобританией, Францией и Германией на суше и в воздухе.

19

Из интервью с Барбарой Холл в Baltimore Sun. 12.06.1940.

20

Baltimore Sun. 12.06.1940.

21

де Вомекур Ф. Who Lived to See the Day, с. 22.

22

Взято из показаний, которые она дала посольству США в Лондоне: о своем опыте и наблюдениях по прибытии в сентябре 1940 года. (Файоль П. Le Chambon-sur-Lignon. – L’Harmattan, 1990, с. 93; NARA. RG226.

23

Свободная зона – южная часть Франции и колонии, которые не подвергались оккупации и контролировались правительством Петэна.

24

Файоль П., с. 94.

25

«Большой Блиц» – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года.

26

В рассказах Холмс руководил разношерстной группой уличных мальчишек для сбора разведданных, известной как «Нерегулярные войска Бейкер-стрит» – название, с радостью перенятое сотрудниками УСО.

27

Фут М. Р. Д., с. 9. См. Далтон Х. The Fateful Years, с. 368.

28

Гастингс М. Secret Warfare: Spies, Codes and Guerillas 1939–1945. – William Collins, 2015, с. 261. См. Джонатана К. The War Diaries of Hugh Dalton, с. 52. 01.06.1940.

29

Олсон Л. Last Hope Island. – Random House, 2017, с. 166.

30

Личное дело Вирджинии Холл (SOE. HS9-674-4. 31.03.1941).

31

Личное дело Вирджинии Холл (SOE. HS9-674-4. 17.05.1941).

32

647 497 квадратных километров.

33

Там же. Несколько заметок, датированных начиная с 01.04.1941.

34

SOE. HS9-674-4. 21.05.1941.

35

SOE. HS7-121. История и агенты Секции.

36

Подполковник Эдвард Калторп, 05.04.1941 (SOE. HS9-647– 4. Личное дело Вирджинии Холл).

37

Фут М. Р. Д., с. 16.

38

Фут М. Р. Д., с. 55.

39

«Назад, свинья!» (нем.).

40

Руби М. F Section SOE: The Story of the Buckmaster Network. – Leo Cooper, 1988, с. 19. Некоторые подробности ее обучения также взяты из статьи Джеральда К. Хейнса, историка ЦРУ, о Вирджинии Холл Гуайо в «Пролог» (Prologue. Winter 1944 // NARA). Другие взяты из досье других агентов, а также, конечно же, из ее личного дела.

41

де Вомекур Ф., с. 82.

42

Бакмастер М. They Fought Alone: The Story of British Agents in France. – Oldham Press, 1958, с. 56.

43

Около 283 граммов.

44

Дир Й. Sabotage and Subversion. – Arms and Armour Press, 1996, с. 141.

45

HS9-647-4. Личное дело Вирджинии Холл. Запись от 22.01.1942.

46

Томас Д. No Banners. – WH Allen, 1955, с. 102.

47

Грос, с. 63.

48

«Новый порядок» – политический строй, который режим нацистской Германии хотел установить на оккупированных им территориях. Включал в себя создание пангерманского расового государства, преследование и уничтожение евреев, славян и цыган и других представителей этнических и социальных групп, признанных «недостойными жизни».

49

Смит Р. Х. OSS: The History of America’s First Central Intelligence Agency. – University of California Press, 1972. с. 38

50

Бертильон С. Review of Chain —1942.Доступно на сайте ЦРУ в электронном читальном зале раздела «Закон о свободе информации» (www.foia.cia.gov).

51

Переписка с Уильямом Дж. Кейси, директором ЦРУ. 22.05.1985.

52

53 де Вомекур П., с. 82.

53

Лихи У. Д. I Was There. – Victor Gollancz, 1950, с. 49.

54

Морган Т. An Uncertain Hour. – Bodley Head, 1990, с. 89.

55

Около 117,7 километров.

56

Там же, с. 200.

57

Помощь УСС французскому Сопротивлению. (NARA RRG 226).

58

SOE. HS9-674-4.

59

Черчилль П. Of Their Own Choice, с. 116.

60

Симпсон У. I Burned My Fingers. – Putnam, 1955, с. 36.

61

Лист К. фон Trois Piliers de la Résistance sous Couvert de Feminité.

62

Коллинс Вайц М. Sisters, с. 54–55.

63

Личное дело Вирджинии. 02.04.1942.

64

SOE. HS9-815-4. Личное дело Жюмо.

65

SOE. 681-1. Личное дело Хейса.

66

Бакмастер М., с. 85.

67

Отчет Бурна-Патерсона.

68

SOE. HS7-121. История и агенты Секции F.

69

Кукридж Э. Х. Inside SOE. – Arthur Baker, 1966, с. 61.

70

Тот же метод «Би-би-си» использовали после войны для отслеживания тех, кто не оплачивает лицензионный сбор.

71

col1_0, с. 155.

72

Курвуазье А. Le Réseau Heckler de Lyon à Londres, 1984, с. 149.

73

Около 18 метров.

74

Показания Жоржа Беге в УСО (SOE. HS9-1491), личное дело Гилберта Турка.

75

SOE. HS9-1539-5. Филипп де Вомекур раскрывает на допросе, что он был лишь одним из тех, кто считал Кристофа предателем, – хотя следователи УСО сняли с него обвинения в правонарушениях в конце войны. Филипп также получил приглашение на Виллу де Буа, но заподозрил неладное – хотя и отправился в Марсель – сбежал и не пришел. Кристоф тогда стал пытаться заманить его в кафе.

76

Фут М. Р. Д., с. 157.

77

SOE. HS7-121. История и агенты Секции F.

78

HMS Hood – линейный крейсер британского флота. Был уничтожен 24 мая 1941 года в бою с германским линкором Bismark.

79

Критская воздушно-десантная операция – стратегическая десантная операция Германии (в немецких планах – операция «Меркурий»), проходила с 20 по 31 мая 1941 года. Цель – уничтожение британского гарнизона на острове Крит – несмотря на тяжелые потери со стороны немецких десантников, была выполнена.

80

Личное дело Вирджинии. 05.05.1942.

81

Около 6,3 килограмма.

82

SOE. HS9-647-4. Личное дело Вирджинии Холл. Отчет от 22.01.1942.

83

Личное дело Вирджинии Холл. Без даты, поздняя осень 1941 г.

84

Симпсон У., с. 36.

85

Там же, с. 35.

86

Там же, с. 37.

87

Там же, с. 35.

88

Полковник Габбинс, из личного дела Жермен Герен (SOE. HS9-631/2).

89

Личное дело Вирджинии Холл. Отчет от 04.12.1941.

90

де Вомекур Ф., с. 82.

91

Симпсон У., с. 38.

92

Личное дело Вирджинии Холл. Без даты.

93

Комб Г. Lève-toi et marche: Les conditions du Français. – Privat, 1941, с. 62; Коллинс Вайц, с. 50.

94

SOE. HS0-647-4. Личное дело Вирджинии Холл.

95

Кауберн Б., с. 31.

96

SOE. HS6-568. Личное дело Бена Кауберна.

97

SOE. HS9-647-4. Личное дело Вирджинии Холл. 08.10.1941.

98

Около 322 километров.

99

Черчилль П., с. 131.

100

Личное дело Вирждинии. 03.03.1942.

101

Олсон Л., с. 167.

102

де Вомекур П., с. 32.

103

Отчет Бурна-Патерсона.

104

Кембриджская пятерка – собирательное название ядра сети советских агентов в Великобритании, завербованных в Кембриджском университете советским разведчиком Арнольдом Дейчем.

105

Личное дело Жоржа Дюбудена.

106

Олуф Рид-Олсен (Гастингс М., с. 273).

107

Личное дело Жермен Герен.

108

Личное дело Вирждинии. 21.11.1944.

109

Личное дело Вирждинии.

110

Черчилль П. Duel of Wits, с. 180. Издание на русском: Черчилль П. Дуэль умов / Перевод с английского Агафоновой Е. И. и Фадеевой Л. С. – М.: Воениздат, 1961. – 256 с.

111

SOE. HS9-314. Личное дело Питера Черчилля. Т. 1.

112

Angleterre (фр.) – Англия.

113

Черчилль П. Of Their Own Choice, с. 118.

114

SOE. HS9-314. Личное дело Питера Черчилля. Т. 1.

115

Там же.

116

Эшес – условный приз в тестовом крикете, разыгрываемый между командами Англии и Австралии. Считается, что призом владеет команда, победившая в последней серии игр. Если серия завершилась вничью, приз сохраняет команда, победившая в предыдущей серии.

117

Отчет Бурна-Патерсона.

118

Черчилль П. Duel of Wits, с. 153.

119

Около 196 сантиметров.

120

HS7/142. История УСО. Т. 2.

121

Личное дело Вирджинии Холл. 05.01.1942.

122

Фут М. Р. Д., с. 56.

123

Около 32,2 километра в час.

124

Руби М., с. 166.

125

Этот интереснейший эпизод описан во многих (иногда противоречивых) отчетах. Я старалась вывести наиболее близкую к консенсусу версию относительно того, что действительно произошло. Источники включают Кауберн Б. No Cloak, No Dagger. Ch. 7; личное дело Пьера де Вомекура (HS9-1539-6); Немецкое проникновение УСО (SOE, SIS KV3-75 SIS в Кью); Фут М. Р. Д. SOE in France, с. 171–175; де Вомекур П. Who Lived to See the Day, с. 93–98); Пейн Л. Mathilde Carré: Double Agent.

126

Кукридж Э. Х., с. 602.

127

Фут М. Р. Д., с. 155.

128

Личное дело Вирджинии. 03.03.1942.

129

Отчет Бена Кауберна (SOE. HS6-568)

130

Личное дело Кауберна. 28.10.1942.

131

Кауберн Б. No Cloak, No Dagger, с. 112.

132

Личное дело Джерри Мореля.

133

Личное дело Джерри Мореля.

134

Личное дело Леччиа.

135

Личное дело Вирджинии. Без даты, вероятно октябрь 1943 г.

136

Второй проект отчета о наследии Вирджинии Холл от лейтенанта де Русси де Сале подполковнику Ван дер Стрихту. 13.12.1944 (OSS Archives NARA RG 226).

137

Отчет Бурна-Патерсона.

138

Около 241 километра.

139

Личное дело Вирджинии. 03.03.1942.

140

Личное дело Вирджинии. 22.04.1942.

141

Фут М. Р. Д., с. 190.

142

Личное дело Вирджинии. 03.03.1942.

143

Фут М. Р. Д., с. 190.

144

Личное дело Вирджинии Холл. Отчет от 18.01.1943.

145

Личное дело Дюбудена. 17.05.1942.

146

Военный дневник HS7 244, июль – сентябрь 1942 г., 04.07.1942.

147

Личное дело Чарльза Хейса.

148

Личное дело Бена Кауберна. 20.12.1944, см. также Черчилль П. Duel of Wits.

149

Курвуазье А., с. 134.

150

Досье Рейка, с. 55.

151

Интервью во французском документальном фильме «Печаль и жалость». Снят в 1972 г., но не показывался по французскому телевидению до 1981 г. Фильм Марселя Офюльса.

152

Досье Рейка, с. 85.

153

Около 20,4 килограмма.

154

Досье Рейка, с. 104.

155

Досье Рейка, с. 106.

156

Досье Рейка, с. 123.

157

Миллар Дж. Horned Pigeon, с. 290

158

Около 21,3 метра.

159

Военный дневник.

160

Личное дело Вирджинии (SOE. HS9 647/4, 19.06.1945).

161

Военный дневник.

162

Личное дело Жоржа Беге (SOE. HS9 115-2).

163

Личное дело Вирджинии.

164

Там же.

165

Около 40 километров.

166

Около 112,6 километра.

167

Личное дело Хосе Севильи (SOE. HS9-1346-5).

168

Личное дело месье и мадам Блох (SOE. HS9 166-1).

169

Личное дело месье и мадам Блох.

170

Ланжелен Дж. Knights of the Floating Silk, с. 161–162.

171

Там же, с. 165.

172

Там же, с. 164.

173

Руби М., с. 186.

174

1 ярд – чуть больше 1 метра.

175

Там же.

176

Там же.

177

Сигналы сети Вик. Ч. 1 (SOE. HS8-171).

178

Фут М. Р. Д., с. 183.

179

См. его посвящение Вирджинии Холл и мадам Блох в Архивах департамента Лиона (31J/1F/24).

180

Фут М. Р. Д, с. 9.

181

Показания УСС, второй проект обоснования присуждении награды мисс Вирджинии Холл. 13.12.1944 (Архивы УСС, NARA RG 226).

182

Личное дело Вирджинии. 19.10.1942.

183

Там же.

184

Личное дело Питера Черчилля (SOE. HS9-314).

185

Около 40,8 килограмма.

186

Руби М., с. 182.

187

SOE. HS7/142. История УСО 96. Т. 2, 1943–44.

188

SOE. HS7-121. История и агенты Секции F.

189

Лист К. вон.

190

Интервью с автором.

191

Фут М. Р. Д., с. 178.

192

Там же, с. 179.

193

SOE. HS7-244. Секция F. Военный дневник. Т. 1.

194

Черчилль в своем отчете от 24.09.1942 (Черчилль П. Duel of Wits, с. 121).

195

Алкорн Р. Г. Spies of the OSS. – Hale and Company, 1973, с. 58.

196

SOE. HS7-121. История и агенты Секции F.

197

Досье Рейка, с. 151.

198

Кауберн Б., с. 116.

199

Личное дело Дениса Рейка. Отчет от 30.09.1942.

200

SOE. HS7-244. Секция F. Военный дневник. Том, с. 55.

201

Личное дело Вирджинии. 30.09.1942.

202

Хеслоп Р. Xavier, с. 68.

203

Личное дело Вирджинии. 30.09.1942.

204

Около 45,7 сантиметра.

205

SOE. HS7-244. Секция F. Военный дневник. Том 1.

206

Кукридж Э., с. 91.

207

Личное дело Вирджинии. Отчет от 30.09.1942.

208

Личное дело Питера Черчилля. Том 1.

209

SOE. HS7-244 Секция F. Военный дневник. Том 1.

210

SOE. HS9-452. Морис Бакмастер, из личного дела Дюбудена.

211

Эвелин, с. 57.

212

Цитата заместителя Готье, Джо. Томас Дж. No Banners. – WH Allen, 1955, с. 136.

213

Личное дело Ренье.

214

Личное дело Вирджинии. Отчет от 06.09.1942.

215

SOE. HS7-244. Секция F. Военный дневник. Том 1.

216

SOE. HS9 647/4. Личное дело Вирджинии Холл. Комментарии Мориса Бакмастера к докладу 23.03.1943.

217

Личное дело Вирджинии. Отчет от 06.09.1942.

218

Показания Жермен Герен в досье Алеша. Национальный архив, Париж.

219

Личное дело Барде-Кейффера. Национальный архив, Париж. (Z6-682-5790).

220

Протоколы допросов Алеша УСС от 6 и 8 августа 1945 г. RG 226, NARA, Вашингтон, округ Колумбия.

221

Там же, с. 119.

222

Личное дело Вирджинии. Оперативный отчет от 30.09.1942.

223

Там же.

224

Национальный архив, Париж, 72 AJ 627.

225

Автор провел серию интервью с американскими и британскими бывшими агентами.

226

Томас Дж., с. 163.

227

Там же, с. 164.

228

Личное дело Генри Ньютона.

229

Лихи У. Д., с. 80.

230

Около 3,2 километра.

231

Около 483 километров.

232

2438,4 километра.

233

Личное дело Альфреда Ньютона. 26.04.1945.

234

Руби М., с. 166.

235

Отчет Бурна-Патерсона.

236

Томас Дж., с. 168.

237

Личное дело Альфреда Ньютона.

238

Нузилль В. L’Espionne, с. 224.

239

Личное дело Вирджинии. Отчет от 04.12.1942.

240

152,4 метра.

241

Около 80,5 километра.

242

1524 метра.

243

Около 2,7 метра.

244

Cruel Crossing, с. 250.

245

Около 4,8 километра.

246

Отчет Бурна-Патерсона.

247

NARA RG 59. Записка от 02.03.1943.

248

Эта информация взята из ряда источников, включая описания Лорны Кэтлинг, племянницы Вирджинии; отчет Крейга Гралли, бывшего агента ЦРУ, который проследил ее передвижение. Некоторые детали взяты из «Шпионки» Венсана Нузиля (Нузилль В. L’Espionne); ее личного дела и других документах УСО; а также основаны на обширных личных исследованиях.

249

SOE. HS7-245. Секция F. Военный дневник. Том 2, октябрь – декабрь 1942.

250

Показания Руссе. Из дела Алеша. Национальный архив, Париж.

251

21.12.1942, УСО. Секция F. Военный дневник. Том 2, октябрь – декабрь 1942.

252

Миллар Дж., с. 283.

253

Томас Дж., с. 206.

254

Телеграмма из Берна в Государственный департамент, Вашингтон. NARA RG 59. 20.02.1943.

255

Отчет Бурна-Патерсона.

256

Симпсон У., с. 35.

257

Томас Дж., с. 197–198. Книга основана на свидетельствах братьев Ньютонов.

258

Показания Жермен Герен. Из досье Роберта Алеша. Национальный архив, Париж.

259

SOE. KV3-75. Немецкое проникновение в УСО, СРС и союзные организации. 28.04.1943.

260

Личное дело Вирджинии 25.11.1942.

261

NARA RG 226.

262

Личное дело Вирджинии. 04.12.1942.

263

Черчилль П., с. 211.

264

Симпсон У., с. 160.

265

Здесь Черчилль цитирует Тертуллиана – «Кровь мучеников – семя христианства».

266

Гастингс М., с. 260–261.

267

Беррин, с. 438.

268

Холлс У. Д. The Youth of Vichy France. – Oxford, 1995, с. 53.

269

Тайная армия – подпольная военная организация в рядах французского Сопротивления в 1942–1944 годах.

270

Олсон Л., с. 275.

271

SOE. HS7-121. История и агенты Секции F.

272

Фут М. Р. Д., с. 209.

273

Там же, с. 210.

274

Там же, с. 88.

275

Дело Рейка, с. 196.

276

Личное дело Вирджинии. 08.07.1943.

277

Личное дело Вирджинии. 07.07.1943.

278

SOE. HS9-902-3. Личное дело Марселя Леччиа.

279

Личное дело Вирджинии. F/FR/2350. 06.10.1943.

280

Боши – презрительное прозвище немцев во Франции. Слово приобрело особую популярность среди военных в период Первой мировой войны.

281

SOE. HS9-315. Личное дело Питер Черчилля.

282

Фут М. Р. Д., с. 499.

283

де Вомекур П., с. 213.

284

Около 9 килограммов.

285

Личное дело Вирджинии. 13.01.1944.

286

Вайнер Т. Legacy of Ashes: The History of the CIA, с. 4.

287

Смит Р. Г., с. 35.

288

Вероятно, отсылка к роману Марселя Пруста «Под сенью девушек в цвету», À l’ombre des jeunes filles en fleurs. – Прим. пер.

289

Там же, с. 49.

290

Кейси У., с. 11.

291

Дневники Хью Тревора Роупера. Январь 1943 г., с. 128.

292

Дэвид Брюс (цит. по: Ashes. P.4.).

293

Дневники Хью Тревора Роупера. Январь 1943 г., с. 128.

294

Там же.

295

Личное дело Вирджинии Холл. 28.01.1944.

296

Около 172 сантиметров.

297

NARA F Section Rolls 6 & 7.

298

Суит-Эскотт Б., с. 155.

299

Служебная записка от 10.10.1945 по делу о военных преступлениях. Цит. по: Фут М. Р. Д., с. 314.

300

NARA. 18.03.1944. Архивы УСС RG226.

301

Интервью с автором. Балтимор, 17.10.2017.

302

Маккарти Л. Spies, Pop Flies and French Flies: Stories I Told My Favorite Visitors to the CIA Exhibit Cente. – History is a Hoot, 1999, с. 46.

303

Отчет о деятельности Вирджинии Холл. 30.09.1944. Архивы УСС, NARA. RRG 226.

304

Там же.

305

Там же.

306

Пирсон Д. Л. Wolves at the Door, с. 187–188.

307

Сигнал УСС. 18.04.1944. Архивы УСС, NARA. RG226.

308

NARA Report F Section Rolls 6 & 7.

309

Грос, с. 215.

310

F Section Rolls 6 & 7, Архивы УСС, NARA. RG226.

311

Смит, с. 6., Алкорн No banners No bands, с. 182.

312

Отчет об оперативной деятельности Арамиса, о сетях «Святой» и «Хеклер». NARA. Документация Секции F.

313

Личное дело Марселя Леччиа.

314

Отчет о сетях «Святой» и «Хеклер». Секция F, реестры 6 и 7. Архивы УСС, NARA. R226.

315

Помощь УСС французскому Сопротивлению + Секция F УСС. Отчет о деятельности мл. лейтенанта Роджера Б. Энке (Австралия).

316

Отчет о связи. УСС. 20.05.1944.

317

SOE. HS6 597. Французские маки, январь – июнь 1944 г. Национальный архив, Лондон.

318

SOE. HS6 568. Личное дело Бена Кауберна. УСО, Национальный архив, Лондон.

319

Письмо, подписанное Шарлоттой Норрис, представителем командира первого экспериментального отряда армии США, Барбаре Холл. 02.06.1944. Архивы УСС, NARA.

320

«Осенняя песня» Верлена. Перевод Гелескула. – Прим. пер.

321

де Вомекур П., с. 218.

322

Бакмастер М. They Fought Alone: The Story of British Agents in France. – Oldham Press, 1958, с. 56.

323

де Вомекур П., с. 224.

324

де Вомекур П., с. 212.

325

NARA, Секция F, реестр 6 и 7. Отчет Кейтона.

326

Сообщение Графа Арно де Воге Файолю. 07.02.1987. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

327

Отчет о деятельности Мартино.

328

SOE. HS 647/4.

329

Отчет о деятельности Мартино.

330

CAB 106–989. Заметки внутренних сил Франции. Национальный архив, Лондон.

331

Отчет об оперативной деятельности Арамиса, о сетях «Святой» и «Хеклер». Секция F Архивы УСС, NARA.

332

Сообщения сети «Святой» в истории Секции F. Военный дневник, Sranch, УСС, Лондон.

333

Письмо Бони Файолю от 09.06.1984. из Базеля.

334

Примечание из интервью Огюста Бони. 22.05.2007. (Нуззль В., с. 280).

335

Файоль, с. 137.

336

Файоль, с. 138.

337

Около 24,1 километра.

338

«Сид», Пьер Корнель. Перевод М. Лозинского. – Прим. пер.

339

SOE. HS9-171-1. Личное дело УСО Николаса Бодингтона, Национальный архив, Лондон.

340

Отчет УСС о деятельности Вирджинии от 30.09.1944 и ее финансовый отчет в Национальном управлении архивов и документации (NARA).

341

Информация, полученная Жераром Боллоном, историком Ле-Шамбон, от Самюэля Лебра. Интервью с автором, август 2017 г.

342

SO Военный дневник. История секции F.

343

SO Военный дневник. История секции F.

344

Цит. по: Файоль. с. 146.

345

Недатированные показания Эрика Барбеза. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

346

Показания Марианны по отчету лейтенанта Джорджа Шривера, который отвечал за вопросы ее награждения. 06.12.1944. УСС, NARA.

347

Письмо Деде Файолю от 31.08.1986. Документы Файоля, Центр истории сопротивления и депортации.

348

Настоящее название этого типа самолетов – Fieseler Storch, и они были известны своей малой скоростью сваливания.

349

Отчет УСС о деятельности Вирджинии Холл.

350

Показание Жоржа Кутареля, с. 54.

351

На плато проживает много ветвей небольшого количества семей, таких как Лебра и Эйро.

352

Грос, с. 214.

353

Письмо Деде Файолю от 20.10.1986. Центр истории сопротивления и депортации.

354

Показания Жоржа Кутареля. Цит. по: Bollon G. Aperçus sur la Résistance armée en Yssingelais. – 1940–1945, с. 54.

355

Около 183 метров.

356

Отчет о деятельности Рафаэля. NARA, Секция F, реестр 6 и 7.

357

Отчет Файоля о телефонном разговоре.

358

NARA. RG 226. Запись 190. Ящик 347. Папка 240.

359

Нуззль В., с. 290.

360

Дезире (Деде) Зурбах, 27.08.1985. Письмо Пьеру Файолю. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

361

Сообщение Деде Файолю. 24.01.1991. Фонд Файоля.

362

04.08.1944. Отчет о сети «Хеклер». Секция F, УСС. Военный дневник.

363

Личное дело Вирджинии Холл, УСО.

364

Секция F, реестр 6 и 7. NARA.

365

Отчет о сети «Хеклер» в УСС. Военный дневник.

366

Письмо Деде Файолю от 24.01.1991. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

367

Личное дело Вирждинии. 21.11.1944.

368

Журнал Army. Февраль, 1988, с. 65.

369

Советник УСО С. М. Вудз, помещение E 20. 26.09.1985. О младшем лейтенанте Генри Д. Райли в письме Файолю.

370

Показания Роджера Ленея в книге Жерара Боллона.

371

Недатированный медосмотр, вероятно, начала 1945 г. Архивы УСС.

372

Письмо Деде Файолю от 20.10.1986. Центр истории сопротивления и депортации.

373

Около 15,2 сантиметра.

374

Там же.

375

Отчет сети «Хеклер». Военный дневник. А также информация от мл. лейтенанта Пола Гойо, 03.10.1944 Финальный отчет, копия в Военном дневнике. Отделение специальных операций, УСС, Лондон, Секция F, Архивы УСС, Национальное управление архивов и документации.

376

Отчет о деятельности Генри Райли.

377

Отчет о деятельности Хэллоуза.

378

Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

379

Показания Роджера Ленея в книге Жерара Боллона.

380

Отчет Жюдо. Январь 1945.

381

Отчет о деятельности Райли.

382

Там же.

383

Около 241,1 километра.

384

де Вомекур П., с. 19.

385

Письмо Деде Файолю от 24.01.1991. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации.

386

Письмо Деде Файолю от 03.05.1985. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации.

387

Нузилль В., с. 22.

388

Недатированный отчет о расходах Вирджинии Холл. Архивы УСС.

389

Письмо Деде Файолю от 20.10.1986. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

390

Нузилль В., с. 307. Но см.: Алкорн Р. Г. No Bugles for Spies: Tales of the OSS; а также: Ирвин У. The Jedburghs.

391

Шарлотта Норис Барбаре Холл 21.09.1944. Архивы УСС, Национальное управление архивов и документации.

392

Письмо Жаклин Легевель Пьеру Файолю от 03.08.1987. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион. А также: Джеки Дрюри, одни из ее дочерей, в интервью, цит. по: Нуззиль В. 2007.

393

Отчет о деятельности Вирджинии Холл.

394

Росситер М., с. 124.

395

HS9 647/4. Личное дело УСО Вирджинии. 19.06.1945.

396

Проект обоснования награждения мисс Вирджинии Холл, от лейтенанта де Русси де Сале подполковнику Ван дер Стрихту. 27.10.1944. Архивы УСС.

397

HS9 647/4. Личное дело УСО Вирджинии. 19.06.1945.

398

Там же.

399

Там же.

400

Там же.

401

Там же.

402

Служебная записка капитана Миллета капитану Калиманду. 23.10.1944. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации.

403

Стюарт В. Керман-младший – Аллену В. Даллесу, 13.10.1944. «Опрос возможных кандидатов на участие в австрийских операциях». Архивы УСС.

404

Для дополнительной информации о редуте см.: Минотт Р. Г. The Fortress that Never Was; Грос П. Gentleman Spy; Кейси У. The Secret War against Hitler.

405

Файоль П., с. 18.

406

Рекомендация о присуждении креста «За выдающиеся заслуги», подписанная полковником Форганом 5 февраля, с дополнением от 26.02.1945.

407

Там же.

408

Джерри (Казерта) – Чапину (Казерта), Сасаку (Париж) для Бринкерхоффа. 25.03.1945. Архивы УСС.

409

Джерри Бейкеру (Аннемасс) и Бринкерхоффу (Париж). 01.04.1945. Сообщение Джерри Бринкерхоффу 01.04.1945. Архивы УСС.

410

Архивы УСС, 30.03.1945. NARA. RG 226.

411

Общая директива по операциям для Камилы. 07.04.1945. Архивы УСС RG 226.

412

Служебная записка для президента. 12.05.1945. Архивы УСС.

413

Там же.

414

Морган Т., с. 112.

415

Там же.

416

Там же.

417

Отчет Жюдо. 16.11.1944.

418

Морган Т., с. 112.

419

Личное дело Жана Руссе. SHD Paris, GR16P524616.

420

Лейтенант Гойо и Холл – руководителю отделения специальных операций. 11.06.1945. NARA.RG 226.

421

Личное дело Жермен Герен.

422

Отчет о допросе Роберта Алеша, агента абвера III в Париже. УСС, отделение X-2 (контрразведка), 06.08.1945. Документ от 08.08.1945, копия переведена на французский язык. Судебное досье Алеша, Национальный архив в Париже.

423

Письмо об отставке Вирджинии Холл от 24.09.1945. Архивы УСС, NARA. RG226.

424

Рейк Д., Rake’s Progress, с. 11.

425

Интервью Лорны Кэтлинг с автором. Балтимор, 27.10.2017.

426

Лири У. (ed.). The Central Intelligence Agency: History and Documents, с. 5.

427

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

428

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

429

Перевод Le Monde. 25.05.1948.

430

Панельный отчет «Группы в юбках», Приложение B, Библиотека ЦРУ.

431

Вайнер Т. Legacy of Ashes: The History of the CIA, с. 20.

432

Интервью с автором. Октябрь 2017.

433

Росситер М., с. 124.

434

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

435

Воспоминания Ангуса Термера (Sisterhood of Spies, с. 126).

436

Отчет об оценке персонала. 26.01.1954, ЦРУ.

437

Там же.

438

Тайный опрос о квалификации персонала. Январь 1953, ЦРУ.

439

Там же.

440

Отчет о пригодности к работе Вирджинии Холл. 03.12.1954, ЦРУ.

441

Заключительный отчет о причинах низкого морального духа младших офицеров. 09.11.1953 ЦРУ/CREST. Legacy of Ashes: The History of the CIA, с. 79.

442

Там же.

443

Официальное личное дело Вирджинии Холл, ЦРУ.

444

Официальное личное дело. 03.07.1956.

445

Там же.

446

Вайнер Тим Legacy of Ashes: The History of the CIA, с. 32.

447

Письмо Файолю от 06.08.1985. Фонд Файоля, Центр истории сопротивления и депортации, Лион.

448

Росситер М., с. 242.

449

Отчет о пригодности. 28.12.1956, ЦРУ.

450

Дневник Лаймана Киркпатрика. Том 3, январь 1956 – декабрь 1958, ЦРУ; официальное личное дело Вирджинии, ЦРУ; служебная записка [Имя удалено], ЦРУ; служебная записка Холл, ЦРУ.

451

Отчет Группы в юбках». Приложение B, Библиотека ЦРУ.

452

Официальное личное дело, ЦРУ.

453

Интервью с автором. Октябрь 2017 г.

454

Панельный отчет «Группы в юбках».

455

Sisterhood of Spies, с. 127.

456

Панельный отчет Группы в юбках», 1953, Библиотека ЦРУ.

457

Trento. The Secret History of the CIA.

458

«Еще один взгляд на Годо». ART News, январь 1995.

459

Washington Post. 14.07.1982.

460

Там же.

461

Официальный каталог выставки ЦРУ.

Content

Соня Пернелл
Хромая дама: Нерассказанная история женщины – тайного агента периода Второй мировой войны

Список действующих лиц

Пролог

Глава первая Мечта

Глава вторая Час настал

Глава третья Подруги легкого поведения

Глава четвертая Прощай, Динди!

Глава пятая Двенадцать минут, двенадцать мужчин

Глава шестая Шпионский улей

Глава седьмая Жестокие горы

Глава восьмая Самый разыскиваемый агент

Глава девятая Свести счеты

Глава десятая Мадонна с гор

Глава одиннадцатая Подарок с небес

Глава двенадцатая Работа в ЦРУ

Эпилог

Примечания и библиография

Примечания