Джон Мюллер

Пережитки большой войны

John Mueller

The Remnants of War

Copyright 2004 by Cornell University; new preface © 2007 by Cornell University

© Е. Захарова, перевод с английского, 2023

© Н. Проценко, перевод предисловия с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Дж. А. М. и Э. С. М.,

Карлу, Мишель, Карен, Эрику, Сьюзен и Крейгу,

Тимоти, Сэмюелю, Кларе, Каре, Малькольму и Аттикусу,

памяти Кертиса Мэки,

Джима Гувера,

Карен и Джона Хардер

Благодарности

Основные тезисы этой книги в различных формах и версиях уже были представлены в рамках конференции «Закат большой войны», организованной Раймо Вяйриненом в Университете Нотр-Дам в 2001 году, а затем – на конференции «Переосмысление суверенитета» в Университете штата Огайо, на конференции «Экономика гражданской войны» в норвежском Осло, состоявшейся при финансовой поддержке Всемирного банка, на конференции «Идентификация войн» в Университете Упсалы в Швеции, а также на конференциях Ассоциации международных исследований и Американской ассоциации политической науки. Кроме того, я почерпнул много полезного для подготовки книги из общения со студентами и аспирантами на семинарах в Университете штата Огайо и Университете Рочестера, а также в ходе моей стажировки в качестве приглашенного исследователя в Норвежском Нобелевском институте в Осло в 2001 году.

Я получил немало ценных комментариев, предложений и критических замечаний, порой весьма настойчивых, от Питера Андреаса, Раймо Вяйринена, Роберта Арта, Статиса Каливаса, Жака Хайманса, Гейра Лундестада, Рассела Хардина, Майкла Деша, Якаюки Ниши, Карла Мюллера, Бенджамина Валентино, Стэнли Энгермана, Аманды Розен, Патриции Вейцман, Ричарда Розекранца, Этель Золинген, Джеффри Паркера и Олава Ньёльстада. Отдельную благодарность за комментарии, советы, предложения и помощь со сбором данных я выражаю Нильсу Петтеру Гледичу и Кристиану Гледичу, а Тимоти Мюллеру-Хардеру я признателен за помощь в исследованиях.

Также я хотел бы поблагодарить за точно сформулированные вопросы участников семинаров и дискуссий в Чикагском университете, офисах RAND в Вашингтоне и Санта-Монике, Университете Солсбери, Университете Брауна, Калифорнийском университете в Сан-Диего, Университете штата Огайо, Ягеллонском университете в Кракове (Польша), Университете Огайо, Норвежском Нобелевском институте, Белградском университете, Университете Пенсильвании; Группе по изучению национальной безопасности (Вашингтон, округ Колумбия), Джорджтаунском университете; Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, Университете Цинциннати, Массачусетском технологическом институте, Колумбийском университете, Университете Альберты, Калифорнийском университете в Ирвине, Университете Робертс Уэслиан, Университете Рочестера и Стэнфордском университете. Кроме того, я благодарен сотрудникам издательства Корнельского университета Роджеру Хейдону, Карен Хва и Кэтрин Гол.

Некоторые идеи, представленные на страницах этой книги, вошли в статьи, опубликованные в научных изданиях Journal of Peace Research и International Security.

Дж. М.

Колумбус, Огайо

Предисловие к переизданию 2007 года

Через два года после первой публикации «Пережитков большой войны» основные тенденции, прослеженные в книге, оставались в силе.

Количество продолжающихся войн все так же находится на беспрецедентно низком уровне. Как следует из инфографики, приведенной на с. 87, в 2003 году велось лишь пять войн, в 2004 году в соответствии с теми же критериями их было семь, а в 2005 году снова шло пять войн[1].

Используя определения, сформулированные в книге, единственной межгосударственной войной, которая произошла в XXI веке, было американо-британское вторжение в Ирак – хотя кое-кто, вероятно, назовет это предприятие скорее имперской, а не межгосударственной войной. Иракская война, как известно, продолжается, приобретая все более разрушительный характер по мере дальнейшего сопротивления повстанцев оккупационным силам и поставленному ими правительству. Еще одним ингредиентом в этой горючей смеси стало нарастающее и отчасти криминальное по своей природе насилие между разными группами самих иракцев, в особенности между суннитами и шиитами.

Результаты войны (или катастрофы) в Ираке еще предстоит увидеть, но этот опыт, скорее всего, еще больше отобьет у развитых стран охоту отправлять своих солдат в потенциально враждебные места – иными словами, охоту к тому, что в этой книге именуется военно-полицейскими интервенциями. Например, в Судане в середине 2000-х годов правящий режим задействовал группы криминальных мародеров для подавления сепаратистского движения в западной части страны – эти действия вполне предсказуемо обернулись преступным хищничеством, этническими чистками, насилием, появлением значительных потоков беженцев и массовыми страданиями. Однако мировое сообщество спустя десять лет после покаянного заламывания рук по поводу неспособности вмешаться в геноцид в Руанде все так же отреагировало на эту ситуацию преимущественно выражением возмущения, давлением на суданские власти и обустройством лагерей для беженцев, которые отличались сомнительным качеством и нехваткой финансирования[2].

Фиаско на Ближнем Востоке, скорее всего, приведет к появлению в Соединенных Штатах чего-то наподобие «иракского синдрома». Его жертвами в американской политике могут стать такие идеи и феномены, как доктрина Буша, империя, унилатерализм, правого первого (на практике – превентивная война), последняя сверхдержава и нация, без которой невозможно обойтись. Эти некогда бывшие в моде, а порой и ведущие к самоослеплению концепции уже и правда выглядят весьма причудливо[3].

В тени внимания, которое уделялось войне в Ираке, оставались по-прежнему незначительные масштабы гражданских войн. В 2005 году велось всего четыре такие войны, и все они едва ли соответствовали критерию, который используется для статистики войн в этой книге – более тысячи боевых потерь в ходе конфликта. Если повысить этот порог до 1500 погибших (что было бы вполне резонно), то окажется, что единственной во всем мире войной, которая шла в 2005 году, будет война в Ираке. Впрочем, следует подчеркнуть, что конфликтные ситуации, за которыми следуют незначительные потери на поле боя, по-прежнему могут оборачиваться гуманитарными катастрофами для мирных жителей из-за криминального хищничества, массовых убийств, этнических чисток и резких нарушений функционирования экономики и инфраструктуры.

Как отмечено в книге, многие гражданские войны тянулись годами, и тенденция к увеличению списка войн в начале 1990-х годов была преимущественно следствием кумулятивного процесса: в каждый отдельно взятый год начиналось больше войн, чем прекращалось. Однако в последние годы этот процесс, похоже, двинулся в обратную сторону. Многие гражданские войны (возможно, их следует называть конкурентными криминальными предприятиями) исчерпали себя, а на смену им не пришли новые аналогичные конфликты.

Некоторые наблюдатели утверждают, что миротворческие усилия международных организаций зачастую эффективно способствовали недопущению возобновления войн[4]. Международные структуры и консорциумы развитых стран, возможно, не в силах (а чаще не имеют желания) остановить войну, когда ее участники полны решимости сражаться дальше, однако порой они могут выгодно воспользоваться возможностями по стабилизации шаткого мира, когда воюющие стороны истощены. Однако, как утверждается в этой книге, есть вполне отчетливое ощущение, что эффективное долгосрочное решение проблем, связанных с гражданскими войнами, лежит в плоскости создания компетентных внутренних военных и полицейских сил.

Феномену явного угасания войн было посвящено, примечательно, немного высказываний или хотя бы просто внимания. В 2004 году ООН представила пресс-релиз «10 сюжетов, о которых в мире должны знать больше». В одном из них, озаглавленном «Парадокс миротворчества», отмечалось, что многие гражданские войны в последнее время завершились, и это дает немало обнадеживающих возможностей для международного миротворческого процесса[5]. Этот сюжет подхватили программа Lehrer NewsHour на канале PBS и журнал Business Week, но на этом, кажется, все и кончилось. Газетный колумнист Гвинн Дайер посвятил указанному процессу лишь несколько заметок, а Грегг Истербрук в 2005 году опубликовал передовицу под заголовком «Конец войны?» в издании New Republic, которая привлекла мало внимания в СМИ[6]. Что же касается сообщества политологов, то Роберт Джервис в своем обращении к Американской ассоциации политической науки в качестве ее президента в 2001 году обратил внимание на феномен (по меньшей мере потенциальный) угасания войн, Раймо Вяйрюнен выступил редактором ряда статей по этой теме, а Кристофер Феттвейс дал оценку потенциального воздействия угасания войн на теорию международных отношений[7]. Среди работ ведущих специалистов в области оценки войн и конфликтов и соответствующих количественных данных следует отметить исследования Монти Маршалла и Фреда Гурра, которые подробно рассмотрели угасание межгосударственных и гражданских войн, а также канадского политолога Эндрю Мэка, представившего на эту тему получивший хорошие отзывы доклад, в котором вынесены на широкое рассмотрение данные, собранные норвежскими и шведскими учеными[8].

Очевидно, что пока еще слишком рано с определенностью утверждать об устойчивости тенденции к уходу войн в прошлое – да и мало кто ее заметит, пока продолжается война в Ираке. Кроме того, некоторые периодически прорывающиеся наружу вооруженные гражданские конфликты способны вновь превысить отмеченное выше пороговое значение насилия, хотя в настоящий момент большинство из них, похоже, идут на спад – в частности, в 2006 году удалось прекратить гражданскую войну в Непале. Но Эфиопия и Эритрея по-прежнему проявляют открытую враждебность друг к другу, множество проблем остается и на Среднем Востоке, где в 2006 году Израиль решил разделаться с группировкой «Хезболла», базирующейся на территории Ливана, а бедствия в Ираке могут привести к побочным эффектам. Новые войны могут, конечно же, начаться и в других местах: например, совершенно оправданно беспокойство по поводу китайско-тайваньского вопроса. Также можно упомянуть случаи насилия между разными группами в таких странах, как Нигерия и Ирак, которые зачастую напоминают войны, но не рассматриваются в этом качестве, поскольку в расхожем представлении, для того чтобы конфликт заслужил наименование «война», в нем по меньшей мере на одной из сторон должна участвовать государственная власть. Наконец, никуда не денутся криминальное хищничество и терроризм, субъектами которого, как и в случае с преступностью, могут выступать отдельные лица или очень маленькие группы[9].

И все же война стала примечательно редким явлением – пусть даже на какое-то время. Дальнейшее угасание этого древнего и «почтенного» института станет одним из самых монументальных событий в истории рода человеческого.

Джон Мюллер,

26 февраля 2007 года

Введение. Угасание института войны, устойчивость войны как социальной практики

В ряде очень важных аспектов институт войны определенно угасает. В наши дни стандартные – по сути дела классические – разновидности войны, в особенности крупномасштабные войны или войны между развитыми странами, стали столь редкими и маловероятными, что это дает уверенное основание считать их если не полностью ушедшим в прошлое, то отмирающим явлением. Межгосударственные войны в целом, конвенциональные[10] гражданские войны, колониальные войны и идеологические гражданские войны также очевидным образом идут на спад. В этой книге я рассмотрю, насколько велика вероятность того, что война вообще сходит на нет.

За несколькими редкими исключениями сегодня сохраняются две разновидности войн. Несомненно, более распространены неконвенциональные гражданские войны, которые в большинстве случаев разворачиваются в беднейших странах мира. Многие из этих войн получили такие наименования, как «новая война», «этнический конфликт» или, совсем уж величественно, «столкновение цивилизаций». Но в действительности большинство этих войн (хотя и не все) скорее представляют собой беспринципное хищничество, которым занимаются шайки преступников, бандитов и головорезов, иногда примечательным образом малочисленные. Эти лица участвуют в вооруженных конфликтах в качестве либо наемников на службе у оказавшихся в безвыходном положении режимов, либо самостоятельных или полунезависимых полевых командиров или разбойничьих шаек. Эти «силовые предприниматели», обычно пускающие в ход этнические, националистические, цивилизационные или религиозные разглагольствования, могут причинять немалый ущерб, особенно гражданским лицам, которые являются их главной добычей, а действия этих хищников зачастую трудно отличить от обычных преступлений.

Другая сохраняющаяся разновидность войн встречается намного реже: к ней можно отнести так называемые военно-полицейские интервенции (policing wars). Речь идет о военизированных операциях, в ходе которых развитые государства преимущественно успешно задействуют свои вооруженные силы с целью урегулирования гражданских конфликтов или свержения мафиозных режимов, существование которых на фоне явного прекращения крупных международных войн остается основной причиной насильственных смертей среди мирного населения планеты.

Эта книга посвящена исследованию перечисленных тенденций в ведении военных действий. Предмет книги и подход к его изучению можно кратко представить в виде четырех взаимосвязанных и более или менее взаимодополняющих тезисов.

Во-первых, необходимо объяснить такое очень примечательное явление, как угасание войн между развитыми странами. Для начала я продемонстрирую различие между организованными и криминальными участниками боевых действий, что позволит сформулировать следующее предположение: в середине прошлого тысячелетия в Европе организованные военные и полицейские силы стали одерживать безоговорочную победу над, по сути, криминальными силами, и этот процесс постепенно привел к установлению на европейском континенте гражданского порядка и государственной системы. В результате война, прежде представлявшая собой почти перманентное явление, перешла под более целостный политический контроль. Затем, когда граждане и политики развитого мира разочаровались в войне (это произошло во время Первой мировой), они все более последовательно использовали имевшиеся у них механизмы контроля над войной, чтобы исключить возможность войны в принципе, по меньшей мере в рамках взаимоотношений между развитыми странами. С этой точки зрения Вторая мировая война в Европе оказывается вопиющим анахронизмом, устроенным почти единолично таким величайшим атавизмом истории, как Адольф Гитлер. В дальнейшем, на протяжении последнего полувека, неприятие войны развитым миром все больше признавалось и в других местах, в результате чего некоторые другие разновидности вооруженных конфликтов происходят все реже и реже.

Похоже, что это угасание войн преимущественно обусловлено теми изменениями, которые произошли в отношении к ценности и эффективности войны, в особенности за последнее столетие. Ключевым моментом здесь выступают ухищрения дельцов от идеологии, а не разнонаправленные социальные, экономические или технологические тенденции либо формирование институтов, торговля или модели взаимозависимости, которые зачастую выглядят в большей степени следствием мира и нарастающего неприятия войны, нежели их причиной. С этой точки зрения война – это не более чем идея, некий институт, который, подобно дуэлям или рабству, прижился на теле человеческого бытия. Война – не каверза судьбы, не послание из ада, не стихийное бедствие и не отчаянный изобретательный заговор, измышленный каким-то кукловодом-садистом где-то наверху. Поэтому мне представляется, что институт войны пребывает в явном упадке и невостребованности в силу изменения отношения к нему. Примерно по такой же модели сложилась участь рабства – древнего и мощного института, со временем проявившего свою несостоятельность и затем преимущественно вышедшего из употребления.

Второй из ключевых тезисов предполагает оценку гражданских войн в период после холодной войны. За редкими исключениями гражданские войны представляют собой прежде всего акты хищничества, которые совершают преступники или военные бароны, а не столкновения между этническими группами или цивилизациями, причем зачастую такие действия осуществляются небольшими отрядами. Таким образом, в значительной и все большей степени война превратилась в собственные пережитки (remnants) – или отбросы, – а участвуют в этих остаточных военных действиях головорезы.

Третий тезис обращен к возможностям международного сообщества, в особенности развитых стран, пресекать криминальные войны и свергать мафиозные режимы при помощи военно-полицейских интервенций. Опыт периода после холодной войны подсказывает, что это не самая многотрудная задача: головорезы, как правило, трусливы и действуют по обстоятельствам, поэтому организованная и дисциплинированная крупная армия в принципе одержит над ними верх. Однако, несмотря на общее представление о том, каким должен быть мировой порядок после холодной войны, развитые страны по ряду причин едва ли осуществляют подобные действия систематически. В числе этих причин – резкое неприятие боевых потерь, принципиальное отсутствие интереса к таким действиям, нежелание ввязываться в них надолго, невозможность конвертировать успех интервенций в политические очки, глубоко укоренившиеся предубеждения против войны и агрессии и неверное, но удобное предположение, что гражданские конфликты вызваны неизбывной и не поддающейся рациональному объяснению межэтнической рознью, которую не смогут утихомирить благонамеренные чужеземцы.

Наконец, четвертый тезис подразумевает, что ключевым для значительной части сегодняшних гражданских войн моментом является отсутствие эффективного государственного управления, а не этнические трения или другие, еще более заоблачные материи. Исторический пример Европы показывает, что создание дееспособного государства в конечном итоге оказывается наиболее надежным способом долгосрочного контроля над большинством пережитков войны, а в перспективе и их искоренения. Существует ряд примечательных, хотя и не решающих свидетельств того, что даже в беднейших регионах мира правительства в целом становятся более эффективными, в результате чего криминальные войны (и криминальные режимы), подобно организованным войнам, возможно, войдут в стадию окончательного угасания.

Предыстория и контрасты

В этой книге я развиваю, перерабатываю и очень существенно расширяю аргументацию, представленную в опубликованной в начале 1989 года книге «Прочь от Судного дня», в которой рассматривались войны между развитыми странами. В то время военный и дипломатический историк Майкл Ховард в рецензии на мою книгу отнесся к ее основному тезису скептически, вежливо предположив, что «благоразумный читатель все же проверит, исправно ли ближайшее бомбоубежище». Однако уже к 1991 году Ховард размышлял о появлении «довольно приличной вероятности того, что война в смысле масштабного организованного вооруженного конфликта между высокоразвитыми обществами может не повториться вновь, а стабильный каркас международного порядка будет прочно утвержден». Два года спустя военный историк и аналитик Джон Киган в работе «История войны» констатировал, что та разновидность войн, которая была предметом его исследований, вероятно, сходит на нет: «Проведя всю сознательную жизнь за чтением книг о войне, вращаясь в военных кругах, бывая на боевых позициях и наблюдая последствия войны, я бы предположил, что война, вероятно, больше не привлекает людей как желанное или эффективное средство устранения разногласий между ними, не говоря уже о том, что она не воспринимается как некое рациональное решение». Мэри Калдор в конце прошлого столетия допускала, что «варварство межгосударственных войн, возможно, уже отошло в прошлое», а в начале нынешнего столетия Роберт Джервис пришел к заключению, что войны́ между ведущими державами «в будущем не предвидится», или, как сформулировал эту мысль Джеффри Рекорд, война может «полностью исчезнуть»[11]. В дальнейшем наша планета, похоже, продолжила и даже ускорила движение прочь от Судного дня – после 1989 года это понятие фактически приобрело легкую ауру причудливости. И многие бомбоубежища, вопреки благоразумию, кажется, забросили.

Книга «Прочь от Судного дня» вышла как раз накануне окончания холодной войны и почти полностью была посвящена исследованию крупномасштабных войн, в то время как эта книга охватывает все разновидности войн, не только те, которые ведутся между развитыми странами. Эта книга включает и усиливает сделанный в предшествующей работе акцент на имеющей серьезные последствия значимости изменения отношения к войне. Кроме того, в этой книге представлен и разработан своего рода восходящий метод исследования войны, сфокусированный на способах набора, удержания в строю и мотивирования участников боевых действий. Я хотел бы подчеркнуть, что военное насилие в основе своей совершается не крупными и, по сути, воображаемыми сообществами, такими как культуры, цивилизации или народы, а группами вооруженных людей, которые мобилизованы специально ради участия в войне. За исключением самых примитивных войн, в число участников боевых действий входит лишь малая доля членов того сообщества или группы, которые они призваны представлять, и в огромном количестве случаев численность этих людей по любым меркам чрезвычайно невелика – десятки, сотни или несколько тысяч.

Таким образом, мой подход разительно отличается как от подхода, сторонники которого утверждают, что большинство нынешних (и будущих) войн является воплощением столкновений цивилизаций космического масштаба, так и от подхода, в рамках которого гражданские конфликты рассматриваются как проявление ненависти – глубинной, неизбывной и древней, пусть и вырвавшейся наружу лишь сейчас. Мой подход также принципиально противоречит идущему от Гоббса образу гражданской войны как отчаянного конфликта всех против всех, когда брат идет на брата. Я же вижу в подобных конфликтах социальную катастрофу, творимую преимущественно небольшими бандами головорезов, промышляющих хищничеством. Кроме того, мой подход подразумевает критическое несогласие с позицией военного историка Мартина ван Кревельда, который справедливо, по моему мнению, утверждает, что «армии будут заменены специальными силами безопасности полицейского типа, с одной стороны, и бандами головорезов – с другой», но при этом все же настаивает, что война является «крайне привлекательной деятельностью, которой невозможно найти достойную замену»[12]. Основная мысль моей книги такова: война – это не более чем идея. Война, в отличие от потребности в кислороде, пище или сексе, не является вещью, которую каким-то образом требует человеческая природа или силы истории. Следовательно, она может стать бесполезной и исчезнуть, что, похоже, и происходит.

Эта книга посвящена главным образом войне, а не терроризму. В списке определений, которые приводятся в главе 1, под терроризмом понимается периодическое насилие, совершаемое в специальных целях отдельными лицами или малыми группами. По сути, терроризм по своему принципиальному механизму (хотя и не по своим целям) больше похож на преступление, чем на войну. Некоторые предположения о сущности пережитков войны, изложенные на страницах этой книги, также способны помочь снизить распространенность терроризма. Но если мы можем представить себе мир, где война полностью ликвидирована силами правопорядка, то терроризм, как и преступность, существовал и, скорее всего, будет существовать всегда.

Я полагаю, что еще сохраняющиеся военные действия в принципе не представляют собой ничего значительного: их ведут небольшие банды хищных отщепенцев и преступников, зачастую действующих в наркотическом или пьяном угаре, которые, как и обычные преступники, руководствуются главным образом тягой к развлечениям и наживе, а не масштабными идеологическими, культурными, этническими или цивилизационными представлениями. Однако я никоим образом не имею в виду, что последствия мародерства этих силовых предпринимателей являются чем-то тривиальным, в особенности если представить совокупность этих последствий. Такие хищники способны приносить гибель целым обществам, поскольку их действия приносят им настолько отменную выгоду, что у них сохраняются все стимулы заниматься этим годами, а зачастую и десятилетиями. Из-за неприкрытого хищничества, из-за несущих голод и эпидемии разрухи и вынужденной миграции (или «этнических чисток») их действия способны привести к огромному количеству смертей – гораздо большему, чем в ходе многих конвенциональных войн с участием регулярных армий. Волею судьбы у боснийцев по этому поводу есть подходящая, хотя и сдержанная печальная поговорка: «Teško narodu kad pametni ućute, budale progovore, a fukare se obogate» – «Тяжко народу, когда умные молчат, дураки разглагольствуют, а отребье богатеет»[13].

Содержание книги

Для начала я рассмотрю, чем привлекают людей войны и сражения, а также те процессы, посредством которых люди способны становиться достаточно организованными для того, чтобы участвовать в подобных убийственных и разрушительных занятиях. В главе 1 я приведу различие между криминальными и организованными военными действиями и рассмотрю, что происходит в войнах, в которых либо противостоят вооруженные силы одного из этих двух типов, либо криминальные и организованные воинства сталкиваются друг с другом.

В главе 2 речь отдельно пойдет о развитии событий в Европе до 1914 года. Мы проследим становление организованных армий и сил правопорядка, которые одержали верх над криминальными силами, что и привело к консолидации государственной системы и, что немаловажно, к появлению контроля над состояниями войны (и мира). Также я обращусь к примечательному подъему первого в истории антивоенного движения, состоявшемуся накануне Первой мировой войны, а в завершение представлю то благосклонное отношение, которое война в этот же период продолжала пробуждать к себе в Европе.

В годы Первой мировой в Европе нарастало глубокое разочарование войной. В главе 3 утверждается, что причиной этого были не впечатляющие разрушения и издержки войны, а успех предшествовавшего ей антивоенного движения, которое выдвинуло новый на тот момент довод о необходимости запрета войн (под которыми участники этого движения в первую очередь подразумевали войны между развитыми государствами).

В главе 4 я рассматриваю решительное стремление к миру в Европе после Первой мировой войны. По моему мнению, у Второй мировой войны был чуть ли не единственный архитектор – Адольф Гитлер. Не было таких исторических обстоятельств, которые сколько-нибудь значимым образом требовали бы новой континентальной войны в Европе, а ведущие страны не стремились к конфронтации. Иными словами, не будь Гитлера, величайшей войны в истории человечества, скорее всего, не случилось бы. Также в главе 4 будет представлена оценка последствий этого вывода.

В главе 5 рассматривается конфликт, разворачивавшийся в ходе холодной войны. Я уверен, что основной причиной холодной войны стала приверженность коммунистов идеологии насильственной революции и международной классовой борьбы, которая демократическому капиталистическому Западу казалась угрожающе расширяющейся. Когда произошел решительный отказ от этой идеологии, холодная война и идеологическая гражданская война (которую некогда яро поддерживали коммунисты) сошли на нет. Впрочем, несмотря на острые идеологические разногласия между коммунистическим и некоммунистическим лагерями, они никогда не рассматривали большую войну как реалистичный сценарий. Кроме того, в главе 5 мы рассмотрим происходившее в этот же период сокращение межгосударственных войн и организованных боевых действий (как в развитом мире, так и за его пределами), а также впечатляющий распад колониализма, следствием которого стало прекращение колониальных войн.

В главе 6 речь пойдет о гражданских войнах после холодной войны. На примере конфликтов на территории бывшей Югославии я показываю, что основное насилие во многих так называемых этнических войнах, далеко не являясь проявлением глубокой и застарелой вражды между соседями или цивилизациями, в основном осуществляется руками отщепенцев и преступников, которые, по сути, действуют в качестве наемников под руководством, порой смутным, слабых или оказавшихся в безвыходном положении режимов. Многие другие гражданские войны, в частности в Африке, по сути, представляются жестокой и хищнической разновидностью бизнеса, который ведут полевые командиры и шайки бандитов. Также в главе 6 я поясню, почему подобные конфликты зачастую лучше относить к преступности с высокой интенсивностью или к криминальному бизнесу, а не к войнам низкой интенсивности. При таком подходе представлению Гоббса о гражданской войне как беспрерывной и беспощадной схватке всех против всех противостоит реальность гражданских войн наших дней, в которых немногочисленные хищные боевики способны разрушать общества и делать несчастной жизнь беспомощных и запуганных граждан.

После окончания холодной войны в кругу развитых стран существует примечательный консенсус по поводу войны. В главе 7 будут рассмотрены наиболее успешные попытки регулирования – или упорядочивания – нового мироустройства при помощи военно-полицейских интервенций.

В главе 8 приводится оценка перспектив использования международных сил правопорядка для устранения гражданских войн и мафиозных политических режимов. Полагаю, что в большинстве случаев эта задача не будет невообразимо сложной или затратной для любой довольно крупной и хорошо вооруженной организованной армии. Однако есть множество причин, по которым развитые страны едва ли будут систематически формировать силы такого рода и оказывать им принципиальную поддержку.

В главе 9 я даю более общее сравнение тенденций в ведении войн и моделей отношения к убийствам, которые становятся достоянием общественности. Кроме того, я рассматриваю иные объяснения угасания войн. Мы обратимся к популярному представлению о том, что длительный мир, которым наслаждаются развитые страны, был результатом появления ядерного оружия – и это представление нам предстоит отвергнуть. Далее мы рассмотрим доводы, придающие значение распространению демократии, международной торговли и международных организаций. Здесь я прихожу к выводу, что все это скорее следствие изменения отношения к войне и угасания войн или удачное совпадение с этими тенденциями, но не их причина.

В конце главы 9 и всей книги я выдвигаю тезис, что наилучшую надежду на поддержание нового мирового порядка дает формирование эффективных правительств в странах, где сегодня власть находится в руках некомпетентных или порочных режимов. Во многих важных аспектах основной причиной многих гражданских войн в действительности являются не этнические, экономические, социальные, национальные или цивилизационные претензии, а продажные или некомпетентные власти, которые зачастую разжигают вооруженные конфликты и провоцируют организованную преступность, иногда с выгодой для себя участвуют в них и всегда им способствуют. Налицо признаки того, что все большее число некогда раздираемых конфликтами и дурно управляемых государств начинают осознавать этот факт. Следовательно, криминальные военные действия – главный пережиток войны – возможно, сходит на нет так же, как и другие ее разновидности.

Глава 1. Криминальные и организованные военные действия

В октябре 1990 года, за три месяца до отправки полумиллиона солдат на состоявшуюся в следующем году Войну в заливе, генерал армии США Норман Шварцкопф говорил: «Война – дело нехитрое. Если называть вещи своими именами, то у вас есть две противостоящие стороны, которые пытаются уладить свои разногласия, убив как можно больше людей на стороне противника». Действительно, сутью войны является насилие, а в особенности убийство, о чем столь откровенно и поведал генерал. Эту же мысль лаконично сформулировал Джеффри Паркер: «На войне армии заняты тем, что убивают и крушат». Для сражающихся же война – это еще и лишения и скука. Здесь уместно вспомнить слова Наполеона: «Главное качество хорошего солдата – стойкость перед лицом усталости и лишений»[14].

Поэтому боевой опыт уже давно метко характеризуется как складывающийся из долгих периодов утомительной скуки, которые перемежаются отдельными эпизодами кромешного ужаса. Как следствие, ведение войны требует ставить под ружье, удерживать в строю и мотивировать людей, способных вынести и то и другое. Они должны уметь жить посреди неослабевающего насилия и самостоятельно его совершать, а помимо этого, на протяжении долгих промежутков времени – по меньшей мере это месяцы, а зачастую годы – терпеть разнообразные лишения. Вот какие проблемы их поджидают: вши, личинки, кровососущие паразиты и прочая дрянь; изнурительные и зачастую завершающиеся летальным исходом сражения с дизентерией и другими болезнями; отсутствие женщин; ужасная, а то и вовсе несъедобная пища; вода, в которой кишит зараза; лежалые сигареты; смертельная усталость; больные сифилисом проститутки; разбавленная водой выпивка или вообще какая-нибудь отрава; нехватка сна; разлука с семьей и тоска по дому; отсутствие личного пространства; постоянные, зачастую жестокие и бессмысленные, издевательства или физическое насилие со стороны старших по званию и бестолковой системы; крайне тяжелые погодные условия; сексуальные фантазии, которые все меньше возбуждают, и, наконец, скука, способная стать всеохватной, непреодолимой и отупляющей. Именно это эмоциональное состояние, о котором, правда, упоминается лишь изредка, гораздо более привычно на войне, нежели ощущение стремительного порыва, наступающее вместе с битвой.

В этой главе будет рассмотрена проблема формирования и сохранения вооруженных сил в перечисленных условиях. При этом будет введено разграничение между криминальным и организованным ведением боевых действий – дальнейшее изложение материала книги во многом будет выстроено вокруг последствий этого противопоставления и связанных с ним затруднений.

Почему люди воюют?

Представляется, что люди относятся к насилию по-разному. Некоторые получают от него удовольствие и стремятся к нему, чтобы пощекотать себе нервы и ради материальных выгод, которые насилие способно приносить. Другие (вероятно, значительное большинство людей) могут творить насилие при должных организационных условиях. Иными словами, они способны на насильственные действия, в том числе совершенно чудовищные, при определенном стечении обстоятельств, даже если эти действия не приносят им явного удовольствия, не доставляют им какой-либо материальной выгоды, а некоторым людям, особенно на первых порах, они могут даже причинять серьезные душевные терзания.

Насилие ради развлечения и выгоды

Для начала, вероятно, стоит разобраться с самыми базовыми мотивациями. Некоторые, практикуя насилие, получают настоящее удовольствие: для них это своего рода кайф. Другие прибегают к насилию машинально, как, скажем, серийные убийцы или отдельные садисты, которые продолжают творить насилие, даже несмотря на понимание, что с каждым новым подобным действием повышается вероятность быть пойманным. Существуют и такие люди, которые имеют или приобретают зависимость от насилия – без соответствующего опыта они будут ощущать тревогу. Они приходят в восторг, получая от насилия острые ощущения, и проводят много времени в ожидании следующего акта насилия и поиска жертвы. Многие преступники, совершая криминальное деяние, испытывают эмоциональный «приход»; кроме того, склонность и даже вожделение к острым ощущениям, возбуждению и эйфории насилия явно имеется у многих футбольных хулиганов[15].

Помимо этих лиц, существует ряд людей, у которых нет активной потребности или стремления в совершении насилия, однако они обнаруживают – зачастую к собственному удивлению, – что совершают его с удовольствием, если к тому располагают обстоятельства. Например, в ходе исследования, проведенного в Стэнфордском университете, выяснилось, что по меньшей мере несколько человек из группы, казалось бы, среднестатистических студентов, демонстрировали существенные склонности к жестокому и садистскому поведению, когда в рамках эксперимента им случайно досталась роль тюремных надзирателей[16].

Ситуативное наслаждение насилием зачастую обнаруживается на поле боя. Пацифист Уильям Джеймс в свое время с горечью заметил, что война может быть «в высшей степени захватывающим занятием» и «сценой величайших человеческих усилий». Для некоторых солдат (хотя, вероятно, таких совсем немного) сражение превращается в удовольствие. Как отмечал молодой Уинстон Черчилль, «ничто так не будоражит, как промазавшие мимо вас пули». Гленн Грэй, американский солдат, участвовавший во Второй мировой войне, говорил о «стойкой притягательности сражения», подчеркивая его «экстатический характер в исконном смысле этого слова, в смысле состояния, когда ты выходишь за пределы самого себя». По воспоминаниям солдат – участников Гражданской войны в США, в бою «все ваши мысли ускорялись до предела», оказываясь «в состоянии, почти идеально близком к мечте», и это «возбуждение невозможно выразить ни словами, ни пером». К таким же выводам пришел ветеран Вьетнамской войны Уильям Бройлз. Он предостерегает, что «война уродлива, отвратительна и порочна, и у людей есть все причины ее ненавидеть», однако в дальнейшем утверждает, что «большинству из тех, кто был на войне, если они не лукавят, придется признать, что где-то в глубине себя они все же любили ее, любили так сильно, как ничто случившееся с ними до или после войны». Война – это «опыт огромной интенсивности», она «заменяет тяжелые серые дни повседневной жизни жуткой и безмятежной ясностью»; «если вы вернулись с войны целым и невредимым [важное уточнение], вы осознаете, что война открыла в вашей душе такие дальние уголки, которые для большинства всегда будут оставаться неведомыми». Война, предполагает Бройлз, «это, возможно, единственный способ для большинства людей прикоснуться к мифической области нашей души… Короче, война – это кайф»[17].

Многие, а возможно и большинство, из тех, кто получает удовольствие от насилия в определенных обстоятельствах, не испытывают сколько-нибудь существенную потребность в нем и не впадают от него в зависимость. Когда обстоятельства меняются, они зачастую могут вернуться к тому, что мы предпочитаем считать нормальной жизнью, где в дальнейшем им необязательно будет возвращаться к насильственным действиям. Тот же Бройлз, впоследствии ставший известным писателем, несмотря на все восторги, которые он ощущал в бою, констатировал: «Я больше никогда не захочу воевать» и «Я бы сделал все, что в моих силах, чтобы моему сыну не пришлось воевать». А Гленн Грей, ставший профессором философии в Колорадо-колледже, в конце своей книги рассуждает о том, что следует предпринять для искоренения войн[18].

Кроме того, война была или казалась экономически выгодным предприятием для ее участников. Некоторые военачальники были в состоянии сполна расплатиться по долгам – деньгами либо зачастую алкоголем и наркотиками. В других случаях основной формой вознаграждения зачастую выступала возможность мародерствовать, захватывать землю и трофеи. Солдаты обогащались и за счет получения выкупа за пленных или продажи их в рабство. Как правило, безработных было гораздо проще завербовать в солдаты, чем имеющих занятие.

Наркоз

Алкоголь – «жидкую храбрость» – и другие наркотики обычно, причем нередко без ограничений, употребляли накануне, во время и после сражений[19]. Эти средства притупляют сознание и порой способны помочь людям преодолеть любые барьеры, которые в ином случае будут их сдерживать, – в качестве примера можно привести бессмысленную жестокость, зачастую вырывающуюся на поверхность в неуставных отношениях. Но в связи с тем, что для ведения военных действий требуется определенная степень контроля, этот проверенный временем способ взбодриться имеет существенные недостатки.

Принуждение

Человека можно принудить к совершению насилия. Исторически людей отправляли на военную службу помимо их воли, а затем условия ведения боевых действий складывались так, что если вы рассчитываете выжить, то вам нужно сражаться. Одним из обычных приемов удержания участников сражений от побега является создание специальных тыловых подразделений, единственное предназначение которых – без особых рассуждений убивать всех, кто дезертирует или не идет в атаку: иногда такие части называются «заградительными отрядами». Например, Джон Киган указывает, что во время Первой мировой войны «выходы из траншей в ходе сражений патрулировали специально выделенные силы военной полиции, и при получении приказа наступать никакой реальной альтернативы его выполнению не было». Как утверждал один британский генерал времен Первой мировой, «не отлынивал никто: все как один вступали под шквал заградительного огня и шли навстречу косившим людей пулеметам и винтовкам… Прежде мне не доводилось видеть столь блистательные отвагу, дисциплину и решимость – более того, я и представить себе такого не мог». А вот как описывал подобную ситуацию один британский сержант: «Мы оказались в безвыходном положении: идешь в атаку – тебя, скорее всего, убьют, побежишь – отдадут под трибунал и расстреляют… Что вам остается делать?» Именно эту процедуру довел до совершенства еще Чингисхан[20].

Как только вы оказываетесь на поле боя, убийство может, по сути, превратиться в самооборону: не убьешь сам – будешь убит. Кроме того, если сдача в плен означает смерть, то солдаты пойдут в бой просто потому, что у них есть единственная альтернатива: рассчитывать на какую-то вероятность выжить. Именно это было особенно характерно для сражений между немецкими и советскими солдатами во время Второй мировой войны[21].

Хотя полностью полагаться на принуждение при формировании ведущих боевые действия сил неразумно[22], соблазн дезертировать при первой же возможности, конечно, столь же велик, как и уклонение от участия в бою всякий раз, когда это может сойти с рук.

Муштра, дисциплина, лидерство и подчинение авторитету

В определенных условиях люди, похоже, обладают значительным потенциалом к совершению насилия, даже если не видят в этом радости или выгоды, причем, даже будучи абсолютно трезвыми и без особого принуждения. Для создания таких условий важны различные техники подготовки и развитие лидерских качеств, которые воздействуют на естественную склонность многих людей следовать за авторитетом[23].

Традиционно жестокость военной подготовки помогала настроить потенциальных бойцов на соответствующий лад и развить в них боевые навыки. В то же время отметим почти полный отказ от такого подхода в армии США, где сержантам-инструкторам запретили использовать бранную лексику: в итоге это вроде бы не привело к снижению боевого потенциала солдат. А в российской армии жестокость, по-прежнему весьма распространенная при подготовке солдат, не способствовала появлению вымуштрованных и преданных бойцов. В целом же боеспособность, скорее всего, увеличивается, когда у тех, кто участвует в боевых действиях, в должных пропорциях присутствуют страх, любовь и/или уважение к командирам[24].

Существенный вклад в исследования этого феномена внесли эксперименты Стэнли Милгрэма, помещавшего обычных людей в ситуации, когда им по требованию ведущего приходилось применять к другим людям некие устройства, которые казались им электрошокерами. Милгрэм установил, что существенная доля людей с «электрошокерами» была готова выполнять распоряжения ведущего, даже когда человек, подвергавшийся «удару тока» (на самом деле это была подсадная утка), инсценировал сильную боль и кричал, чтобы его отпустили[25].

Честь, долг, слава и страх позора

Способность причинять насилие может увеличиваться, если участники боевых действий убеждены, что воевать – их долг, а на кону в сражении стоят такие важные вещи, как честь и слава. Подобные мотивы, например, в значительной степени наблюдались среди немецких и японских солдат во время Второй мировой войны, а также среди участников Гражданской войны в США. Зачастую рука об руку с феноменом чести следует представление о том, что сдаться в плен – это огромный позор и унижение. Именно оно было особенно характерно для японских бойцов во время Второй мировой войны, которые, как правило, умирали или совершали самоубийство, но не сдавались[26].

Любовь

Исследования мотивов участия в сражении в целом показывают, что наиболее надежным качеством, вдохновляющим людей подвергать себя смертельной опасности в бою, оказывается то явление, которое именуется верностью малой группе, сплоченностью подразделения, солидарностью первичной группы, узами мужского товарищества или взаимовыручкой[27]. Один солдат XV века говорил об этом так: «Сколько радости приносит пребывание на войне!.. Великое сладостное ощущение преданности и сострадания переполняет сердце, когда ты видишь, как твой товарищ столь доблестно бросается выполнять и доводить до конца приказ нашего Создателя. Именно в этот момент вы готовы следовать за ним, чтобы жить или умереть вместе с ним, но во имя любви не бросить его. А это рождает такое наслаждение, что всякому, кто его не испытывал, неуместно говорить о том, что есть блаженство». Один солдат, воевавший во время Гражданской войны в США на стороне конфедератов, писал об «ощущении любви – крепкой привязанности к тем, кто вместе с тобой прошел через опасности, – такое вы больше не почувствуете ни к кому и ни в каких других обстоятельствах». Другой американский солдат, участник Второй мировой войны, несколько более прозаично говорил, что «потребовалось пройти чуть ли не всю войну, прежде я чем понял, за что сражаюсь. Я сражался за других парней. За тех, кто служит с тобой, за парней из твоей роты, но главное – за свой взвод»[28].

Как утверждает Бройлз, «самыми стойкими военными переживаниями» являются «товарищество» и «братская любовь» – некий «утопический опыт», в котором «индивидуальные достоинства и преимущества – ничто, а коллектив – всё». А вот какое предположение делает Джесси Грей в своих наблюдениях о «наслаждении товариществом»: «Должно быть, существует сходство между этой готовностью солдат-товарищей к самопожертвованию и готовностью святых умереть за веру». А Кристофер Браунинг отмечает, что ключевым мотивом для многих служащих германской полиции, которые совершали массовые убийства евреев в Польше, было ощущение, что они подведут своих товарищей, отказавшись от «грязной работы»[29].

Военные действия действительно стали столь эффективными и смертоносными именно благодаря открытию того, что любовь – любовь к тому, кто сражается рядом с тобой, к товарищам по оружию – может вдохновлять людей сражаться и умирать в бою. Судя по приведенному выше высказыванию солдата XV века, эта основополагающая мысль время от времени возникала и в прошлом, причем зачастую изобретательно использовалась, например, когда во время Гражданской войны в США давались распоряжения формировать боевые подразделения из земляков, что усиливало эффект боевого товарищества. Однако явное, официальное и сознательное признание и оценка этой составляющей войны, похоже, произошли относительно недавно – фактически лишь во время и после Второй мировой войны[30]. Таким образом, значимость рассматриваемого фактора, вероятно, не была самоочевидной, однако оказалась очень важной для развития организованных вооруженных сил: в значительной степени все, что вам нужно для войны, – это именно любовь[31].

Верования

Результаты большинства исследований показывают, что идеология и отвлеченные верования не входят в число наиболее убедительных мотивов для участия в войне, в особенности в долгосрочной перспективе и непосредственно в бою[32]. Например, обратимся к такому рассуждению сержанта армии США Кени Томаса о сражении, в котором он участвовал: «Я любил Кейси. Знаете, я слышал, как его отец спрашивал: „Его смерть была напрасной?“ Кейси умер за то, что я считаю важным: за чувство долга и того парня, с которым ты стоишь плечом к плечу… Но если вы считаете, что кто-то погиб там напрасно, значит, вы обесцениваете то, за что мы сражаемся, и все, во что мы верим»[33]. Исходя из этого свидетельства, чувство долга и боевые товарищи и есть «то, за что мы сражаемся» и «то, во что мы верим».

Тем не менее некоторые участники боевых действий действительно сражаются и погибают во имя идей, идеалов и убеждений в привычном смысле этих понятий[34]. Все это работает максимально эффективно в тех случаях, если солдаты проникнуты определенной долей доверчивости – в этом, вероятно, и заключается одна из причин, почему в армиях обычно предпочитают комплектовать ряды юношами, а не зрелыми мужчинами[35].

Исторически этой цели очень часто служила религия, в особенности представление о том, что поддержка и руководство божества – на нашей стороне. Как дерзко подметил Алан Александр Милн, Бог участвует в войне, «сражаясь на обеих сторонах и давая им присущую Ему надежду». Во время Гражданской войны в США, отмечает Джеральд Линдерман, «было чрезвычайно распространено убеждение, что Бог гарантирует победу той армии, чья коллективная вера наиболее прочна»[36]. Кроме того, религия, молитва и вера в божество способны оказать поддержку ведению боевых действий, помогая солдатам справиться с ужасом и напряжением, неизбежными на поле битвы: как говорится, не бывает атеистов в окопах под огнем[37]. Поэтому, чтобы приободрить солдат накануне боя, командиры зачастую обращались к религиозным ритуалам и призывам. Религия, конечно же, не является единственным инструментом достижения этой цели, но вряд ли стоит сомневаться, что вера в существование направляющего ваши действия и помогающего вам божества помогала легче переносить войну. Иногда эта составляющая может усиливаться, если участники военных действий начинают верить, что за смерть в бою полагается особенное вознаграждение на небесах. Похоже, именно это побуждало тысячи молодых иранских новобранцев массово идти на смерть в ходе ирано-иракской войны 1980-х годов. Викинги точно так же верили, что в Вальгаллу попадет лишь тот воин, который встретил смерть на поле битвы, – подлинно неординарный миф, поскольку убежденные в этом люди будут не только стоять насмерть в бою, но и избегать летальных столкновений в мирное время.

Прочие мотивирующие верования имеют идеологический, расовый, националистический или патриотический характер. По меньшей мере некоторые солдаты, скорее всего, искренне присоединялись к лозунгам наподобие «Свобода или смерть!» либо «Умрем за свободу народа!»[38]. Однако в целом верования наподобие того патриотического пыла, который французы называют rage militaire [военный раж – фр.], похоже, наиболее эффективны для записи в добровольцы, а для помощи людям справиться с затяжными тяготами войны более важными становятся иные мотивировки. Кроме того, верования, как правило, имеют большее значение для командиров, нежели для рядового состава[39].

При рассмотрении войн, в особенности межэтнических, нередко утверждалось, что ключевое значение здесь имеют ненависть, гнев и жажда мести, которые можно считать разновидностями верований, а насилие может прорываться из застарелой или недавно возникшей ненависти между сражающимися людьми или народами. В конечном счете, этим эмоциям тоже может давать ход любовь, например желание отомстить за смерть товарища[40]. Я не хотел бы полностью сбрасывать роль этих мотивов со счетов и в последующих главах вернусь к данному вопросу более подробно, ведь многие из главных убийц и зачинщиков насилия в самом деле крайне сосредоточены на ненависти и стремлении к отмщению. Однако использованию ненависти, гнева или отмщения в качестве ключевых объяснительных переменных препятствует множество затруднений[41].

Начнем с такой проблемы, как поддержание градуса этих эмоций. В ходе насильственных конфликтов актуальный процесс ведения боевых действий с течением времени, как правило, рутинизируется – фактически он становится крайне утомительным. Поддерживать высокий градус ненависти, гнева и желания мести становится все сложнее. Гораздо более распространенным явлением, чем что-либо еще, на войне в действительности оказывается цинизм[42]. Разумеется, отдельные люди способны действовать с неизменно высоким накалом ненависти и гнева: в качестве примеров можно привести некоторых сторонников единства и независимости Ирландии и ряд противников существования Израиля. Но такие люди, похоже, редкость, а страсти, которые ими движут, могут оказаться саморазрушительными, или, как часто говорят, «поглощающими». Командиру на войне было бы неразумно полагаться на то, что он сможет поддерживать неизменный градус ненависти или гнева.

Кроме того, хотя проявления ненависти в отношениях между отдельными людьми и группами чрезвычайно распространены, и это весьма безотрадно – последователи Арчи Банкера[43] найдутся везде, – люди, склонные к ненависти, прибегают к насилию примечательно редко. В действительности, если обратиться к относительным показателям, насилие является практически исключительным явлением[44]. Согласно одному из подсчетов, за отдельный 20-летний период лишь 0,05 % потенциальных этнических конфликтов в Африке перешли в насильственную фазу. Кроме того, даже несмотря на то что между различными народами может накапливаться масса ненависти, насилия и враждебности, непохоже, что между этими состояниями и войной наблюдается устойчивая корреляция. Иными словами, война не особенно распространена в тех территориях, где между этническими группами присутствуют максимальные ненависть и разногласия. В действительности даже в тех социумах, которые, предположительно, наполнены ненавистью, людям удается жить бок о бок мирно, причем нередко на протяжении столетий, а число смешанных браков в таких сообществах порой растет невероятными темпами. Более того, привычное представление о том, что фактором групповой консолидации является антипатия к некой чужой группе, глубоко ошибочно. Сербы, проживавшие в Сербии, нередко были неспособны к проявлению эмоций к оказавшимся в безвыходном положении соплеменникам, бежавшим в Сербию из раздираемых войной Хорватии и Боснии, видя в этих беженцах, нередко выходцах из сельской местности, «деревенщину» и «голытьбу из захолустья»[45].

Наконец, в ряде случаев ненависть, казавшаяся возникшей от природы, может исчезать впечатляюще внезапно и, по-видимому, полностью, как только конфликт исчерпан. По наблюдениям Лоренса Кили, «человеческому поведению присуща удивительная пластичность»: отношения нередко «превращаются из привычной дружбы в острую неприязнь и обратно с впечатляющей скоростью». Например, Дэниел Голдхейген утверждает, что в Германии давно существовал «извечный подспудный антисемитизм», так что Гитлеру и нацистам попросту требовалось «дать ему волю и тем самым его активировать», тем не менее после Второй мировой войны благодаря демократии и юридическим запретам на антисемитские высказывания немцы быстро превратились в либерально-демократическую нацию «наподобие нас». Однако, отмечают некоторые критически настроенные авторы, если все это исчезло столь стремительно и бесповоротно, то давайте для начала ответим на вопрос: насколько естественной была эта ненависть к евреям? Примерно таким же образом Джон Дауэр документировал дикую, почти животную ненависть к японцам, которая, казалось, пышно расцвела среди американцев во время Второй мировой войны (многие из этих проявлений уходили корнями в различные расистские инциденты и меры, имевшие место десятилетия тому назад). Однако после войны эта ненависть стремительно и почти полностью исчезла: опросы, проведенные вскоре после наступления мира, показали, что из всех иностранцев японцы больше всего восхищаются именно американцами – теми самыми американцами, которые в 1945 году бомбили Токио, Хиросиму и Нагасаки[46].

В действительности, если бы люди не были способны контролировать проявления ненависти более или менее рациональным образом, война оказалась бы каким-то невозможным или по меньшей мере исключительно сложным делом. Для максимально эффективного ведения военных действий их участникам требуется давать волю страстям только по команде и уметь сдерживать их по приказу даже в том случае, когда для эмоционального ответа есть серьезный повод (в качестве примера можно привести ситуацию, когда нужно не отвечать обстрелом на обстрел). Ненависть и желание отомстить и правда зачастую выглядят не столько причиной, сколько результатом насильственного конфликта, либо, как в случае противостояния между футбольными фанатами, ненависть порой может скорее служить поводом, а не причиной для насилия[47].

Становление армий: криминальное и организованное ведение войны

Из приведенного выше перечня критериев не следует делать вывод, что вербовать, удерживать в строю и мотивировать участников боевых действий – это легкая задача. Описанные приемы могут быть эффективны, но попытки заставить людей совершать насилие индивидуально или коллективно часто с треском проваливались, а дезертирство и переход на сторону противника в ходе военных действий были совершенно привычным явлением, даже если за это грозит смертная казнь, а именно так очень часто и поступают с дезертирами и перебежчиками. Иными словами, несмотря на огромный объем психологических и исторических работ о важности воинской чести, о подчинении авторитету и верности группе, ключевая проблема военных действий на протяжении веков остается неизменной: как воспрепятствовать тому, чтобы люди не пошли на грубое нарушение приказов, дезертировав при первой же возможности? Наглядным примером этого является поведение иракской армии во время Войны в заливе 1991 года. Но даже в работе сравнительно отлаженной военной машины нацистской Германии случались осечки: за различные проступки во время Второй мировой войны было казнено 15 тысяч человек[48]. К тому же проблема заключается не просто в том, чтобы создать армию, которая успешно проявит себя в насилии во время боя, а в том, чтобы эта армия еще и могла справляться с длительными периодами скуки и гнетущего бездействия между сражениями.

В связи с этим историк Джеймс Макферсон приводит убедительные доказательства того, что солдаты, участвовавшие в Гражданской войне в США, возможно, гораздо больше вдохновлялись верованиями и идеологией, нежели основная масса участников большинства других войн. Но даже Макферсон приводит значительные свидетельства, демонстрирующие, что лишь примерно половина солдат действительно сражались, в то время как остальные – их называли по-разному: тихушники, прогульщики, шмыгуны, халявщики, бродяги, улепетывающие, волынщики или прохиндеи – при первых же признаках сражения были склонны исчезать из виду, сказываться больными, дезертировать или изъявлять потребность помогать раненым товарищам в тылу. Макферсон справедливо называет впечатляющим тот факт, что более половины первых добровольцев армии северян сохранили достаточно энтузиазма, чтобы завербоваться вновь после истечения сроков их контрактов, однако при этом ясно дает понять, что этот энтузиазм был перемешан с манипулятивными призывами не посрамить честь полка, внушительными финансовыми стимулами и посулами длительных отпусков[49]. Правда, давление коллектива способно не только подтолкнуть многих (а возможно, и большинство) людей к насилию, но и удержать от него. Верность этого заключения подкрепляется одной из вариаций эксперимента Милгрэма. Когда ничего не подозревающий испытуемый оказывался между двумя людьми, действовавшими по договоренности с организатором, которые по условному знаку отказывались исполнять его приказ «ударить током» предполагаемую жертву, почти все участники, не знавшие о сути эксперимента, прекращали участие в нем и отказывались наносить новые удары[50].

В целом просматривается два способа формирования боевых сил, при помощи которых успешно удается уговорами или силой заставить сборища людей погрузиться в такое жестокое, нечестивое, требующее жертв, полное неопределенности, мазохистское и по сути бессмысленное предприятие, как война. Каждому из этих двух способов соответствуют две разновидности ведения войны, и различие между ними способно рассказать о многом.

На интуитивном уровне может показаться, что наиболее простым (и самым дешевым) способом вербовки людей для войны будет положиться на первую из рассмотренных выше мотиваций – поставить под ружье тех, кто упивается насилием и регулярно к нему стремится, либо тех, кто постоянно прибегает к насилию ради обогащения, либо представителей обеих этих групп. В обычной жизни мы называем таких людей преступниками, однако к данной категории можно также отнести тех, кого в разговорном языке именуют громилами, хулиганами, бандитами, головорезами и отморозками. Насильственные конфликты, участниками которых преимущественно выступают подобные лица, можно отнести к криминальному типу ведения боевых действий: для этой разновидности войны характерно, что ее участники склонны к совершению насилия прежде всего ради развлечения и материальной выгоды, которую они извлекают из таких деяний.

Представляется, что криминальные армии возникают в результате двух процессов. Иногда преступники – воры, налетчики, грабители, разбойники, хулиганы, громилы, бандиты, пираты, гангстеры, отщепенцы – организуются или объединяются в шайки, банды или мафиозные структуры. Когда подобные организации становятся достаточно многочисленными, они могут походить на полноценные армии и во многом действовать соответствующим образом.

Второй возможный вариант формирования криминальных армий – когда тот или иной правитель, которому требуются солдаты для ведения войны, приходит к пониманию, что наиболее уместным или незатейливым способом решить эту задачу будет нанять или заставить пойти на войну преступников и головорезов. В этом случае последние, по сути, выступают в качестве наемников.

Однако на практике преступники и головорезы, как правило, оказываются никчемными солдатами вне зависимости от того, оказались ли они на войне в силу склонности к удовольствию от насилия или же благодаря стремлению на ней поживиться. Прежде всего подобных лиц зачастую трудно контролировать. Представители криминалитета способны создавать проблемы: они недисциплинированны, непокорны и склонны к бунту, а также нередко совершают несанкционированные преступления при исполнении служебных обязанностей или в неслужебное время, что может нанести ущерб всему военному предприятию или вовсе оказаться для него гибельным. Эта естественная для криминалитета неуправляемость нередко усиливается в условиях лишений и скуки, характерных для затяжных перерывов между военными действиями, и для того, чтобы развеяться, такие бойцы могут решить вернуться к своим привычным занятиям, только теперь их жертвами могут оказаться сослуживцы.

Но самое важное заключается в том, что при приближении опасности у преступников может не возникнуть желания удерживать боевые позиции, а при совпадении желания и подходящей возможности они зачастую просто дезертируют. В конечном итоге обычный преступник охотится на слабых – он скорее поднимет руку на хрупкую старушку, чем на дюжего здоровяка. Поэтому преступники нередко готовы и способны казнить беззащитных людей[51], но стоит лишь показаться полиции, как их и след простыл. Не стоит забывать, что девиз преступников – «Хватай деньги и беги», а не формулировки в духе Semper fi, «Один за всех и все за одного», «Долг, честь, Родина»[52], «Банзай!» или «Помни про Перл-Харбор!».

Для преступника гибель в бою (или же при ограблении банка) в самом деле совершенно бессмысленна: глубоко иррационально умирать ради острых ощущений от насилия и тем более ради получения добычи, если с собой не удастся захватить ни то ни другое. Поэтому в целом, несмотря на то что преступники кажутся более склонными идти на риск, чем обычные люди, а заманить их на войну можно посулами денег или добычи и возможностями причинения насилия, эти люди обычно надежно сражаются только в том случае, когда шансы погибнуть не слишком высоки либо когда их к этому активно принуждают.

Свидетельства из некоторых дневников и писем участников Гражданской войны в США, которые исследовал Макферсон, наводят на определенные размышления. «С поразительным единодушием, – отмечает историк, – солдаты из семей среднего достатка пишут домой, что „те, кто дома не отличался бузотерством и драчливостью, держатся под пулями лучше всех“. „Задиры, всегда готовые ввязаться в уличную драку, в сражении оказываются трусами“. „Не знаю ни одного забияки, который не показал бы себя трусом как солдат“. „Обычно те, кто дома слыли тихонями, здесь испытывают меньше всего страха“». Столь же невысокого мнения авторы этих строк были о солдатах, которые отправились служить вместо откупившихся от призыва[53], и об охотниках за наживой, со временем пополнивших армию северян: «Охотники за большой наживой – это вообще не люди», – писал один из участников Гражданской войны. «Большинство из них пожаловали на войну, чтобы захватить добычу и как можно скорее слинять». Резервисты, попавшие в армию вместо откупившихся, производили впечатление «жалких угрюмых грубиянов», «во всем уступавших старым патриотам-добровольцам, которые шли воевать „без денег и не ради денег“». «Платные солдаты не стоят того, сколько на них тратят: когда над головой свистят пули, вы их увидите попрятавшимися в лесу»[54]. Как видно из этих выдержек, присутствие подобных людей в рядах действующей армии может подорвать боевой дух тех участников боевых действий, которые не являются преступниками. В мирной жизни эти люди привычно избегают преступников и прочих нежелательных лиц, а в бою у них есть основания не доверять надежности подобных персонажей.

Исторически перечисленные проблемы, связанные с вербовкой преступников для участия в боевых действиях, приводили к попыткам набора бойцов из рядов обычных граждан, то есть людей, которые, в отличие от преступников и головорезов, в своей нормальной жизни не совершают насилия (хотя могут видеть множество насилия по телевидению). Исследователи боевых действий действительно в целом обнаруживают положительную корреляцию между эффективностью солдата на войне и его принадлежностью к тому или иному социальному статусу, уровнем его образования, интеллектуального развития и психологической устойчивостью[55].

В результате появились организованные военные действия, в ходе которых люди совершают насилие прежде всего не ради развлечения и наживы, а потому, что благодаря физической подготовке и идеологической обработке они уяснили необходимость исполнять приказы, соблюдать тщательно проработанный и пристрастный кодекс чести, стремиться к славе и репутации в бою, любить, почитать или бояться своих командиров, верить в свое дело, бояться позора, унижения или последствий сдачи в плен, а в особенности быть верным своим боевым товарищам и заслуживать их верность[56]. Подобно преступникам, участники организованных боевых действий тоже могут сражаться, чтобы пережить острые ощущения на поле боя и обогатиться; принуждение, а также наркотики или алкоголь и здесь способны демонстрировать ту или иную актуальность. Однако первоочередные мотивы оказываются совершенно иными.

Криминальные и организованные войны, преступность, терроризм

Банды криминальных бойцов зачастую оказываются сравнительно малочисленными, что отчасти отражает относительно низкую долю преступников в общей массе людей, сложность контроля над ними и ограниченный объем ресурсов, доступных для разграбления. Напротив, организованные армии, которые ограничены лишь такими факторами, как экономический потенциал и уровень подготовки солдат, могут быть очень большими.

Участники организованных военных действий обычно сражаются ради победы и завершения войны, чтобы затем вернуться к мирной жизни в качестве штатских лиц или кадровых военных. С другой стороны, криминальные бойцы зачастую менее склонны к завершению войны, поскольку она нередко обеспечивает их благосостояние, а в стране, обнищавшей из-за войны, в которой они только что участвовали, им придется столкнуться с безработицей или вернуться к преступлениям[57].

Участники организованных военных действий прежде всего стремятся причинять насилие друг другу, а в ряде случаев они даже могут предпринимать попытки не наносить вреда, в особенности прямого, гражданскому населению. Для криминального ведения боевых действий характерно, что их участники стремятся применять насилие к мирным гражданам, особенно беззащитным, поскольку именно так они могут получить максимальное моральное и материальное удовлетворение при минимальных рисках.

Более масштабно эти сравнения приведены в таблице 1. В нижней ее части представлены способы, при помощи которых преступники и головорезы обретают такую степень организации, что их можно считать участниками войны или близкой к ней ситуации – речь идет о превращении преступников в наемников или о формировании банд под руководством военных баронов. Организованные военные действия в таблице разделены на две группы: конвенциональные (войны «по Клаузевицу», или войны, ведущиеся регулярными соединениями) и неконвенциональные (партизанские или примитивные).

Таблица 1. Война, преступность и терроризм

Как следует из таблицы, когда криминальные методы ведения войны применяются спорадически отдельными лицами или малыми группами, такие действия обычно характеризуются как преступность. Когда отдельные лица или малые группы спорадически применяют организованные методы ведения боевых действий, их действия можно назвать терроризмом. А когда многочисленные группы осуществляют обе формы насилия, которое становится продолжительным или достаточно устойчивым, перед нами все признаки войны[58].

Соотношение между терроризмом и организованными военными действиями можно проиллюстрировать на примере работ Мао Цзэдуна о партизанской войне. Мао выделял в ней три фазы. Первая, по сути, является оборонительной: она предполагает создание тыловых баз и завоевание массовой поддержки. В конце этой фазы ее участники начинают предпринимать наступательные террористические действия против неприятеля, мишенью которых выступают как военные, так и гражданские лица, например чиновники и учителя. По мере развития подобной тактики на второй фазе наступает время полномасштабной партизанской войны, в основе которой лежит подход «бей и беги». «Возможность бегства – постулирует Мао, – является сущностью партизанской войны». Наконец, на третьей фазе ослабевший противник будет вовлечен в стандартные, конвенциональные военные действия, которые увенчаются его сокрушительным поражением[59]. Переход от второй фазы к третьей может даваться непросто. Если осуществить его преждевременно, это может сыграть на руку противнику, ориентированному на конвенциональную войну – именно эту ошибку допустили коммунистические партизаны в конце 1940-х годов в Греции, а в 1972 году – во Вьетнаме[60].

Цель участников военных действий против партизан или повстанцев – остановить и обратить вспять деятельность партизан, низведя ее до терпимого масштаба террористической активности. Аналогичным образом борьба с криминальным типом военных действий подразумевает усилия по сокращению численности ведущих их групп и снижению частоты совершаемого ими насилия. Когда эти усилия приводят к успеху, «война» оканчивается, а остаточные насилие и хищничество будут квалифицироваться как терроризм или преступность.

Криминальный тип военных действий не следует смешивать с той разновидностью неконвенциональных, но организованных военных действий, которые ведут партизаны или воины, именуемые антропологами «примитивными». Тактика, применяемая подобными неконвенциональными участниками военных действий, часто напоминает тактику криминальных бойцов: ставка делается на основанные на принципе «бей и беги» набеги на гражданских лиц и избегание полномасштабных сражений. Кроме того, неконвенциональные партизанские войны, как и криминальные военные действия, зачастую ведутся в условиях ограниченной логистической поддержки и без особо проработанной стратегии, за исключением истощения противника. Однако неконвенциональные военные действия в самом деле могут отличаться самоотверженностью в том смысле, что их участники, порой получающие боевую подготовку с рождения, зачастую сражаются с рациональной преданностью и готовностью умереть за свое дело, за свой отряд – или друг за друга[61]. В соответствии с представленными выше определениями такие боевые действия мы будем относить к организованным.

Разновидности войн между организованными и криминальными вооруженными силами

Опираясь на приведенные определения, можно рассмотреть вероятный исход трех разновидностей войн: между организованными армиями с обеих сторон, между криминальными армиями с обеих или нескольких сторон и между организованными и криминальными армиями, противостоящими друг другу.

В большинстве работ, посвященных войнам, рассматриваются структурированные насильственные конфликты между организованными конвенциональными армиями. Исход войн между организованными вооруженными силами, как правило, зависит от должного уровня подготовки, командования, логистической поддержки, вооружения и в особенности от морального духа солдат. Как правило, армии продолжают сражаться до тех пор, пока одна из сторон не «сломается», что может произойти внезапно, даже стремительно, а причиной этого, по всей вероятности, выступит некое событие, которое впоследствии назовут «решающим»[62].

В войнах между организованными армиями обычно случаются масштабные и драматичные крупные сражения или боестолкновения, в ходе которых армии, по сути, готовы выяснить отношения между собой, а огромные разрушения происходят за короткий промежуток времени. В связи с подобными особенностями такие войны нередко называют конфликтами высокой интенсивности.

Иногда войны между организованными армиями могут быть довольно короткими, поскольку одна из сторон терпит внезапный крах вскоре после начала конфликта, как это произошло после вторжения Германии во Францию в 1940 году. Напряжение битвы может привести к глубокой усталости и истощению, и, если это происходит до окончания сражения, такая ситуация способна обернуться паникой и чрезмерным страхом бойцов, а следовательно, и «решающим» поражением[63]. В иных случаях стороны могут долго оставаться в тупике противостояния. Первая мировая война продолжалась так долго потому, что с обеих сторон были успешно сформированы организованные конвенциональные армии и ни одна из них не могла осуществить решительный прорыв. Люди продолжали сражаться, не обсуждая приказы или даже не пытаясь понять цель происходящего.

Кроме того, значительное количество войн велось между организованными вооруженными силами неконвенционального и конвенционального типов, хотя о таких войнах говорится не слишком много. Как убедительно продемонстрировал Лоренс Кили, примитивные бойцы и партизаны очень часто успешно противостояли конвенциональным силам. Когда последние одерживали победу, причина этого обычно заключалась не в более совершенном вооружении, а в более существенных экономических и логистических возможностях. Кроме того, значительную помощь конвенциональным силам оказывали болезни, причинявшие непропорционально высокий ущерб их противникам, либо конвенциональные армии сами заимствовали примитивную или партизанскую тактику ведения войны[64].

Наиболее распространенным видом организованных военных действий были войны между неконвенциональными силами, в особенности с участием бойцов примитивного типа. Хотя между примитивными или партизанскими армиями возможны прямые столкновения, крупные сражения в таких войнах гораздо менее распространены, нежели обманные маневры, мелкие стычки и набеги, а масштабного боевого контакта, с большой вероятностью, удастся избежать еще до того, как столкновение обернется очень существенным количеством потерь. Вследствие последней особенности войны против бойцов примитивного типа (или партизан) либо между ними зачастую принимают форму конфликта низкой интенсивности. Прямая военная конфронтация подобных армий или отрядов, скорее всего, приведет к незначительному количеству жертв и разрушений в каждом конкретном бою, поскольку такие воинства скорее предпочтут бежать с поля, а не сражаться. Несмотря на это, со временем действия таких армий могут приводить к довольно высокому – а на деле и катастрофическому – масштабу жертв и разрушений, причиняемых как участникам боевых действий, так и гражданским лицам[65].

Войны между криминальными армиями также нередко считаются войнами низкой интенсивности. Однако в том случае, если такие войны затягиваются, они тоже могут обходиться крайне высокой ценой, в особенности для мирного населения, становящегося жертвой преступников. Зачастую определить точный момент начала войны между криминальными силами сложно, а еще сложнее понять их исход. Более велика вероятность того, что такие конфликты не завершатся полной ликвидацией оснований для столкновения, а выдохнутся и утратят интенсивность, в связи с чем их будет практически невозможно отличить от обычной преступной деятельности. Кроме того, такие конфликты, скорее всего, окажутся коммерческим предприятием, а не войной, поскольку их участники получают выгоду от подобных начинаний и проявляют мало интереса к их прекращению – впрочем, время от времени они могут идти на компромиссы в целях раздела территории. В таком случае война – если происходящее вообще можно так называть – становится устойчивым, рутинным и воспроизводящим себя образом жизни, а рассмотренные выше войны низкой интенсивности едва ли получится отличить от высокоинтенсивной преступности.

Когда криминальное воинство вступает в прямое вооруженное столкновение с подготовленной организованной армией, последняя, в сущности, по определению будет одерживать верх. Благодаря успешному развитию некоторых приемов повышения боеспособности, о которых говорилось выше, участник организованных боевых формирований продолжит сражаться, даже если риск погибнуть велик, тогда как у криминальных армий для стойкого сражения попросту нет возможностей, а точнее воли – при столкновении с организованным противником они растворятся в воздухе. Точно так же как налетчики разбегаются при появлении полицейских, криминальные армии разваливаются, когда на сцену выходит эффективная дисциплинированная сила.

Однако зачастую победа организованной армии в подобных конфликтах не выглядит фатально предопределенной. Бойцы из рядов криминалитета все так же будут где-то поблизости – многие из них просто вернутся к своим более привычным преступным делам. Следовательно, они не превратятся из участников боевых действий в ветеранов, как это, произошло, например, в случае с солдатами армий Второй мировой войны – и это важный момент. Скорее всего, такие лица будут и дальше заниматься хищничеством, но уже на некоем другом уровне, который, впрочем, будет столь же разрушительным для обществ, на которых они паразитируют. Контроль над этими хищниками потребует терпеливой, скучной, бесконечной, рутинной и зачастую неблагодарной работы сил правопорядка, а не военных действий. А если бывшие бойцы из криминалитета еще и будут развлекаться стрельбой в упор по полицейским, эта работа окажется опасной. Слово «решающий» относится к военным победам, но к работе сил правопорядка оно неприменимо. Войны могут кончаться, но борьба с преступностью будет продолжаться всегда.

Различия между криминальными и организованными военными действиями

До сих пор речь шла об идеальных типах. Однако, как мы увидим в последующих главах, в конкретных ситуациях применение представленных определений порой может быть довольно неоднозначным и даже неустойчивым.

Выяснение происхождения участников боевых действий – задача не из легких. В ходе переписей населения может быть установленным образом подсчитано количество людей, имеющих определенный род занятий, однако среди категорий населения, которые используют переписчики, нет такой позиции, как «преступники», не говоря уже о головорезах, бандитах, грабителях, подонках, хулиганах или пьяницах. Как мы увидим в дальнейшем, иногда люди могут целенаправленно попадать на войну прямиком из тюрем, поэтому есть все основания считать таких бойцов «преступниками». В то же время многие участники вооруженных сил, которые по своей природе выглядят криминальными, могут не быть преступниками в формальном смысле этого слова, хотя люди, которые с ними сталкивались, нередко с готовностью применяли к ним именно это определение либо более общее понятие «головорезы».

В действительности вооруженные силы всегда представляли собой некое смешение криминальных и организованных элементов, и единственными случаями, где можно провести четкое разграничение между ними, выступают отдельные лучшие современные армии, которые последовательно избегают вербовки преступников и подобных им лиц. Кроме того, криминальные армии, в том числе банды наемников, иногда способны координировать свои операции и действовать как организованные вооруженные силы. И наоборот, организованные армии могут распадаться на сборища групп преступников и бандитов. Иногда организованные воинства используют криминальные методы обеспечения своих нужд, а отдельные военные бароны в пределах своей зоны контроля могут наводить такой порядок, что созданные ими структуры будут во многом напоминать организованную власть.

Тем не менее в последующих главах будет показано, что при рассмотрении истории военных действий последнего тысячелетия различие между криминальными и организованными вооруженными силами может выступать полезным аналитическим инструментом – более того, то же самое относится и к нечеткости этого различия. Как мы увидим, превращение групп людей, которые либо являлись преступниками, либо действовали подобным образом, в преимущественно организованные вооруженные силы находилось в центре процесса образования многих государств. И если сегодняшние военные действия по своей сути или в первую очередь сохраняют криминальный характер, а не являются организованными проявлениями глубоких этнических, политических, религиозных и цивилизационных тревог и обид, то из этого обстоятельства проистекает возможность поставить такие войны под контроль при помощи организованных сил. Потенциально это может даже привести к исчезновению такого древнего и, казалось бы, неизбежного института, как война.

Глава 2. Контроль над войной и нарастание неприязни к войне

За последнее тысячелетие европейской истории военные действия из обыденности и рутины превратились в нечто непривычное и нежелательное. Эта глава охватывает примерно девять столетий: мы проследим такие тенденции в истории Европы, как успех организованных армий, за которым последовало появление системы европейских государств, все больший контроль над войной со стороны политических властей, сохранение энтузиазма в отношении войны и подъем – впервые в истории – целеустремленных, убежденных и активных групп противников войны в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой.

Триумф организованных сил в Европе

В свое время Европа, возможно, была самым воинственным регионом земного шара. В раннем Средневековье, отмечает Филипп Контамин, «годы, когда походы не совершались, были настолько редки, что всегда отмечались в анналах». Ричард Каупер подчеркивает, что война была «неотъемлемой и характерной» функцией государств средневековой Европы. Война поглощала «необъятную долю богатств государственной казны, отнимала основную часть времени и усилий королей и их советников», а ведение войны сопровождалось «прославлением ее как величайшего испытания и наивысшего проявления человеческого». Война, указывает Майкл Ховард, «была почти автоматическим видом деятельности, частью естественного порядка вещей». Соответственно, как заметил Чарльз Тилли, «едва ли даже стоит задаваться вопросом, когда государства воевали, поскольку большинство государств находились в состоянии войны почти постоянно»[66].

Организация рекрутского набора для армий этого периода была необычайно неизбирательной: за очень редким исключением, военные требовали от вербовщиков лишь того, чтобы они поставляли им живую массу. Кроме того, потенциальные призывники зачастую могли откупиться (в том числе с помощью взятки) от военной службы или найти себе замену. Подобная практика комплектования армий, по сути, гарантировала, что солдатские ряды пополняли преимущественно преступники, головорезы и проходимцы, а также бродяги, праздношатающиеся элементы, парии, тунеядцы, неудачники, оборванцы, нищие, изгои, пьяницы и ленивые безработные бедняки, а возможно, и психически нездоровые лица. По словам Тилли, «иногда лучшим источником пополнения вооруженных сторонников короля выступает преступный мир». Монархи «часто уполномочивали частных лиц нанимать разбойников для совершения набегов на врагов и поощряли регулярные войска к захвату добычи». Как отмечает Джон Киган, в средневековых сражениях, например в битве при Азенкуре в 1415 году, «значительную долю людей, появлявшихся на поле боя (по меньшей мере среди рядовых солдат), составляли те, кто до вступления в армию был виновен в кровавых убийствах, так что пойти в солдаты для этих людей, по сути, означало избежать наказания, положенного по гражданским законам»[67].

Удачными местами для поиска рекрутов зачастую оказывались кабаки и бордели, а тюрьмы и вовсе могли обеспечивать вербовщикам идеальные возможности, ведь там сидели люди, ожидавшие суда или приговора, причем очень часто за преступления, караемые смертной казнью, и для них даже самая тяжелая солдатская служба была бы лучшей участью. Местным жителям это давало возможность хотя бы на время избавиться от нежелательных лиц, причем с чистой финансовой выгодой: вербовка заключенных в солдаты не стоила ни гроша, а сообщество еще и освобождалось от расходов по их содержанию. Эта схема оказывалась особенно привлекательной, когда вербовщики пытались отыскать людей для иностранных армий: многие местные жители видели в этом прекрасную возможность, скорее всего, навсегда изгнать из сообщества преступников и других нежелательных лиц. Кроме того, армия часто давала приют и спасение тем, кто скрывался от правосудия или родительского гнева. Некоторые армии Столетней войны, события которой разворачивались во Франции в период с 1340 по 1453 год (столетие выдалось долгим), на 2–12 % состояли из осужденных преступников, среди которых было много убийц, надеявшихся получить за службу королевское помилование[68].

Одной из причин повсеместного набора в солдаты иностранцев было то, что они с меньшей вероятностью дезертируют, находясь в незнакомой местности. Но ни это обстоятельство, ни угроза смертной казни не решали проблему дезертирства: его масштабы были невероятны – от 5 до 20 % ежемесячно, – в связи с чем командующие не могли иметь точного представления о численности своих войск в данный момент времени. Доходило даже до случаев, когда почти полностью дезертировали целые армии. Дезертирство было особенно характерно при затяжных изматывающих осадах, которые в рассматриваемый период были наиболее распространенной разновидностью ведения войны. Иногда дезертиры в больших количествах бежали в тот же самый город, который они осаждали[69].

В войне Алой и Белой розы в Англии XV века сражавшиеся армии имели костяк профессиональных военных, однако у подавляющего большинства солдат не было должного представления о дисциплине, они были плохо подготовлены и неопытны. В качестве стимула пойти в армию привычно использовалась выпивка: алкоголь поглощался ежедневно, а накануне сражения – в огромных количествах; солдаты грабили захваченные города пьяными. Один хронист-современник с негодованием писал о «дурном поведении королевских подручных», которые «упились вином», а затем «разграбили город, забрав с собой постельные принадлежности, одежду и другое добро и обесчестив множество женщин»[70].

Как следствие, значительное количество войн, терзавших Европу в рассматриваемое время, во многом напоминали криминальный бизнес. Как отмечает Тилли, «в период раздробленных суверенитетов… стирается разница между солдатами, бандитами, пиратами, мятежниками и лордами, исполняющими свой воинский долг, и все сливается в один поток насильственных действий». Нередко предполагалось, что солдаты и матросы на королевской службе «сами обеспечат себя всем необходимым, грабя гражданское население, осуществляя реквизиции, насилуя, мародерствуя, захватывая трофеи. После демобилизации они обычно продолжали прибегать к тем же методам, но уже без королевской охраны; демобилизованные корабли становились пиратскими судами, демобилизованные войска – разбойниками». Французы называли таких людей écorcheurs [живодеры] – буквально: выжигатели земли. В ходе Тридцатилетней войны в первой половине XVII века боевые действия зачастую становились чрезвычайно выгодным начинанием: одну из самых успешных армий, участвовавших в этом конфликте, метко называли «величайшим коммерческим предприятием своего времени»[71].

В XIV веке, указывает Ричард Каупер, рыцари, «похоже, считали поджог и мародерство нормальным и ожидаемым дополнением военной кампании»: как самодовольно выражался английский король Генрих V, «война без пожарищ все равно что колбаса без горчицы». Один итальянский автор в 1530-х годах отмечал, что на протяжении более двух десятилетий на долю мирных жителей не выпадает «ничего, кроме бесконечной резни, погромов и разрушений множества больших и малых городов, совершаемых буйными солдатами, которые причиняют своим товарищам такое же разорение, как и врагам»[72].

Исследователь Столетней войны Николас Райт считает целесообразным разграничивать «официальную» войну, то есть кампании во главе с королями и их военачальниками, которые лишь «очень редко» сталкивались на поле боя, и «неофициальную» войну, заполнявшую лакуны между королевскими кампаниями, когда солдаты покидали армии монархов и предавались разнообразным поискам наживы. Лишь немногие из этих воинов «не пересекали черту, за которой, по мнению юристов и богословов, начиналось преступление». Поскольку служба оформлялась в виде краткосрочных контрактов, а как только услуги солдат больше не требовались, их попросту распускали, они очень часто «выискивали или создавали новые линии фронта», после чего «различие между друзьями и врагами, в особенности если речь шла о тех, кто не участвовал в боевых действиях, обычно имело небольшую непосредственную значимость» в ситуации, когда такие солдаты «постоянно охотились за наживой и пропитанием». По мере продвижения вперед официальные и неофициальные армии мародеров, как правило, могли выжигать и уничтожать полосу шириной до 50 километров. Похоже, что солдаты часто похищали мальчиков для сексуальных утех, «а случаи взятия в плен женщин в аналогичных целях… в записях прошений о помиловании упоминаются настолько часто, что для них в итоге использовались тривиальные формулировки». Все особенности этой разновидности военных действий, предполагает Райт, «незамедлительно опознают те, кому в наши дни довелось участвовать в войнах в так называемом третьем мире»[73].

Все это определенно применимо и к таким хищным паразитам, как банды наемников или «компании искателей приключений», которые в XIV веке терзали Италию. Эти сборища действовали под причудливыми и кичливыми названиями, например Компания звезды, Компания крюка, Компания шляпы (и все это – задолго до «Рэмбо»), и гордо провозглашали напоминающие граффити девизы наподобие «враг Господа, милосердия и жалости». Как сообщает один из очевидцев, лагеря таких компаний напоминали «бордели, полные шлюх, и кабаки и забегаловки, полные обжор». Одной из самых смертоносных и успешных подобных банд командовал Джон Хоквуд, который удостоился такого определения: «итальянец с английской кровью в жилах – сам дьявол во плоти». Хоквуда «прославило» решение проблемы, возникшей при разграблении одного итальянского монастыря: когда двое его людей сцепились из-за того, кто из них изнасилует красивую юную монахиню, Хоквуд вонзил ей кинжал в сердце и тем самым, как пишет восторженный хронист, одновременно прекратил разброд в своей армии и сохранил девушке честь. Поскольку кондотьера кормила война, а в мирное время он оказался бы не у дел, Хоквуд, по словам одного итальянского писателя, «сумел организовать свои дела настолько ловко, что при его жизни Италия почти не знала мира». Его мародеры не только с размахом занимались вымогательством, убийствами и уничтожением имущества, в особенности в сельской местности, откуда они регулярно угоняли скот и могли вызывать коллапс сельского хозяйства, они еще и чрезвычайно усугубляли последствия чумы и голода, поскольку забирали у людей все оставшееся продовольствие[74].

Со временем некоторые из таких военизированных отрядов обновлялись, следуя духу времени, и начинали превращаться в организованные воинства. Например, еще в 1445 году французский король Карл VII выделил немалые средства на формирование постоянной регулярной армии из своих лучших солдат. Они были, отмечает Киган, «официально признаны военнослужащими монархии, чьей задачей было искоренять всех остальных вооруженных людей». Новые подразделения «стремительно приобрели иные черты, нежели банды наемников эпохи позднего феодализма и религиозных войн, которые обычно распускались, когда кончались деньги», и стали «постоянным королевским, а в дальнейшем и национальным институтом» с собственной культурой, в которой отдавался приоритет «беспрекословному исполнению приказа, несгибаемой отваге, самопожертвованию, чести». Иногда процесс создания регулярной армии предполагал привлечение на службу наиболее эффективных армий наемников и их последующую ассимиляцию. Как указывает Барбара Эренрайх, «средневековые войны велись не „армиями“ в каком-либо узнаваемом современном смысле, а рыхлыми сборищами людей, слабо подчиненных централизованному командованию – если оно вообще существовало». Новые вооруженные силы, напротив, отличались наличием жестких систем дисциплины и командования, предполагавших, что офицеры зачастую обладают абсолютным контролем над судьбами и жизнями своих людей. «Подготовка не была одномоментным мероприятием, после которого солдатам доверяли апробировать свои навыки на поле боя. Напротив, подготовку войск требовалось вести непрерывно – от момента призыва до самого кануна сражения», вплоть до того, что «среднестатистический солдат должен был обладать не столько храбростью, сколько фатализмом и чем-то вроде бесстрастной пассивности»[75].

Новые армии, как правило, были не только регулярными, но и более многочисленными, а также почти наверняка в них было больше обычных людей, чем в прежних воинствах. Резерв «талантов» на социальном дне попросту недостаточно велик для того, чтобы укомплектовать большую армию. Кроме того, все больший акцент на муштре, дисциплине и жесткой подготовке, вероятно, снижал привлекательность военной службы для головорезов и преступников. А поскольку для вооруженных сил требовались опытные или по меньшей мере обучаемые новобранцы, многие преступники и другие сомнительные личности, действительно попадавшие в такие армии, довольно скоро увольнялись или же получали такие задачи, при исполнении которых они могли минимально навредить боевой эффективности. Те, кто мастерски муштровал новобранцев, вне всякого сомнения, осознавали, что с помощью тех или иных методов (преимущественно насильственных) они способны превратить отдельных головорезов в эффективных и дисциплинированных солдат. Однако это требовало немалых времени и усилий, и терпимость к дебоширам со временем, похоже, снижалась.

Поддержку описанному процессу, несомненно, оказывали экономические факторы. Солдаты все больше получали прямую оплату – деньгами, а не косвенную – в виде возможности пограбить. Кроме того, по мере укрупнения армий становилось сложнее или даже невозможно решать вопрос с их постоем за счет мирного населения (зачастую недовольного этим), поэтому для армий требовалось обеспечивать дорогостоящую инфраструктуру расквартирования[76]. С некомпетентным солдатом или наемником, вероятно, можно смириться куда легче в том случае, когда он, по сути, работает за комиссионное вознаграждение, нежели когда ему нужно платить и предоставлять ему крышу над головой за счет текущих доходов. Прусский король Фридрих Великий в XVIII веке считал, что командиры должны проявлять огромную заботу о благополучии солдат. Но даже несмотря на это, он настаивал на «необходимости всегда добиваться от солдат безукоризненной дисциплины», чтобы они «боялись офицеров больше, чем любых опасностей, которые их поджидают». Фридрих почитал твердую руку и суровость, поскольку многих солдат «можно держать в подчинении лишь страхом». Отчасти подобные подходы проистекали из наблюдения Фридриха, что его армии, как и войска других европейских государств, преимущественно состояли из «низов общества – бездельников, распутников, дебоширов, бунтовщиков, не почитающих родителей сыновей и прочей подобной публики». В следующем столетии аналогичных взглядов придерживался самый прославленный британский полководец – герцог Веллингтон. Хотя он считал «удивительным» тот факт, что жесткая дисциплина привела к впечатляющим достижениям его солдат, Веллингтон видел в них «земное отребье – отъявленное земное отребье»: «все они пришли в армию ради выпивки – это очевидный факт, – сугубо ради выпивки»[77].

Однако ко времени Веллингтона появлению в рядах вооруженных сил все большей доли обычных людей уже способствовал институт призыва, функционирование которого способно обеспечить лишь эффективное государство. В этом отношении Веллингтон был впечатлен войсками своего главного противника, с одобрением отмечая, что «французская система призыва справедливым образом сводит воедино представителей всех классов»[78].

Определенное воздействие на этот процесс могло оказать и постепенное возникновение каторги как стандартной практики длительного помещения преступников под стражу. До этого делалась ставка на гораздо более дешевые, но, вероятно, менее эффективные методы наказаний. Изгнание или высылка, когда к подобным решениям прибегают все, просто сбивают преступников в группы (если властям не удается изыскать возможности, чтобы отправить их в какое-нибудь удаленное место наподобие Австралии). Убийство или смертная казнь ненадежны, поскольку у человека, которого преследует закон, появляются все стимулы давать смертельный отпор и ни в коем случае не сдаваться без боя, даже несмотря на то что судьям зачастую не удавалось выносить серьезные приговоры за сравнительно мелкие правонарушения. Телесные наказания позволяют оправившемуся, а заодно и озлобленному преступнику после освобождения взяться за старое. Штрафы целесообразно налагать лишь за нетяжкие преступления и на тех, кто в состоянии их заплатить. Основным субъектом преступления, как и войны, выступают молодые мужчины, и хотя что-либо сделать с их молодостью не представлялось возможным, все более популярной формой наказания становилась отправка их под стражу до тех пор, пока они не выйдут из этого возраста. Эта мера изолировала преступников не только от потенциальных жертв (за исключением их товарищей по заключению), но и от военной службы.

Политический контроль над войной в Европе

Эти новые, более совершенные военные силы использовались для устранения соперников, которые по-прежнему полагались на менее дисциплинированные и криминальные (а следовательно, ненадежные в военном отношении) силы. Поэтому правители или военачальники, которым удавалось создать столь дорогостоящие военные организации, были в состоянии завоевывать, контролировать и умиротворять крупные территории[79]. Например, в Англии, которая некогда была ареной почти непрерывного внутреннего вооруженного конфликта, в дальнейшем возобладали организованные вооруженные силы, и на протяжении последних примерно 350 лет в стране фактически не было гражданских войн.

Процесс становления организованных армий, в свою очередь, привел к созданию государственной системы. Цитируя Блаженного Августина, если бандитизм «достигает таких масштабов, что охватывает целые страны, основывает постоянные поселения, добирается до государств и подчиняет людей, имя ему – царство». Чарльз Тилли описывает этот процесс так: «С 1648 года, если не раньше, в конце войны все сильные европейские государства временно сходились для ведения переговоров относительно границ и правителей недавних враждующих сторон. С этого момента крупные реорганизации европейской государственной системы происходили рывками – при урегулировании последствий крупных войн. Из каждой большой войны в целом выходило меньше национальных государств, чем входило в нее»[80].

Бандитизм, пиратство, а также организованная преступность и душегубство, конечно же, никуда не делись, однако новые – более крупные и более эффективные – государства были куда устойчивее, так что немногочисленные группы вооруженных головорезов попросту не могли представлять угрозу их существованию. Если прежде бандиты становились военными лидерами, то теперь они представляли собой всего лишь криминальные группы, скорее причинявшие государству неудобство, нежели выступавшие риском для его стабильности, не говоря уже об угрозе для его выживания.

Кроме того, по наблюдениям Тилли, «формирование системы государств, разделение военного образа жизни и гражданского и разоружение гражданского населения – все это обострило различия между войной и миром». Таким образом, война (и, соответственно, мир) оказалась под тем или иным контролем: у нее были четкие начальные и конечные точки, а государства гораздо тщательнее взвешивали все «за» и «против», рассматривая возможность вступления в войну. Поэтому Пауль Шредер, отчасти опираясь на наработки Хайнца Духхардта, отмечает появление в XVIII веке «у субъектов, участвующих в международной политической игре, способности упорядочивать свои взаимоотношения и систему в целом, дабы избегать войны или сокращать ее масштабы, увеличивая возможность мирных решений». Шредер выдвигает следующую гипотезу: «В целом применительно к международной политике XV, XVI и XVII веков можно утверждать, что большинство потенциальных войн превращались в реальные, а большинство кризисов в сравнительно короткое время оборачивалось войной». Однако в XVIII и XIX столетиях все активнее «наблюдается возникновение более стабильной и всеобъемлющей государственной системы, в которой не только присутствуют постоянные игроки, более эффективные и общепризнанные правила, практики и институты, но и появляется более значительный потенциал управления международной политикой с избеганием открытых войн. Большинство войн, назревавших в XVIII веке, в итоге так и не начались, а в следующем столетии эта тенденция усилилась: большинство кризисов так или иначе получали успешное разрешение». По наблюдениям Джека Леви и его коллег, «на смену характерным для Средневековья войнам, которые затевались из соображений личной чести, мести или обогащения монархов и аристократов… все больше приходило применение силы в качестве инструмента воздействия для достижения политических целей»[81].

По мере перехода войн под политический контроль они стали происходить реже. Но при этом, как отмечает Тилли, «война становится более интенсивной и разрушительной – начавшись, продолжается дольше»[82]. Эти обстоятельства могли усиливать осторожность правителей в решении вопроса о вступлении в войну. В промежутке с 1815 по 1854 год, после череды затратных войн континентального масштаба, Европе удалось вступить в беспрецедентную эпоху почти полного отсутствия международных военных конфликтов, а затем, с 1871 по 1914 год, состоялся еще один период почти полного затишья, который был еще продолжительнее. По наблюдению Эвана Льюарда, несмотря на эпизодические гражданские войны, эти два продолжительных периода мира в Европе продемонстрировали впечатляющие перемены в сравнении с предшествующими эпохами, когда крупные государства постоянно воевали друг с другом[83].

Одновременно происходили интересные изменения в способах обоснования войны. В ранний период истории Европы, отмечает Льюард, какого-либо оправдания войны, похоже, не требовалось: война считалась «славным предприятием», «нормальной характеристикой человеческого существования, излюбленным времяпрепровождением государей и высшей аристократии». Однако примерно к началу XVIII века настроения сильно изменились: правители обнаружили, что от них «ожидают заявлений о миролюбии и стремления избегать ужасов войны», даже если государи по-прежнему успешно изыскивали надуманные причины для войны и, подобно королю Франции Людовику XIV, продолжали видеть в ней «блистательный путь к славе». Представление о войне как о норме, почетном деле и в некоторых аспектах желанном начинании сохранялось, однако, как отмечает Льюард, политические лидеры все больше «считали необходимым заявлять, что война была им „навязана“». Кроме того, крепло представление о том, что война должна быть «справедливой», хотя, как признает Джеффри Паркер, люди по-прежнему считали «своего бога повелителем сражений и не слишком увлекались пацифизмом»[84].

В рамках этой тенденции война (по меньшей мере в отдельных местах) теперь рассматривалась в большей степени как особый и при этом крайний способ достижения желательных политических целей, а не как норма жизни. Именно таким был один из ключевых выводов, к которому пришел прусский офицер Карл фон Клаузевиц, в 1832 году опубликовавший трактат «О войне». Центральным тезисом этой важной работы был общеизвестный афоризм «Война есть только продолжение политики иными средствами». Война для Клаузевица не являлась самоценной сущностью: не будучи «чем-то автономным», она выступала просто – всего-навсего «инструментом политики»[85].

Интересна и еще одна взаимосвязанная тенденция. Отдельные игроки, некогда активно участвовавшие в системе европейских войн, пытались полностью из нее выйти – этот процесс я называю голландизацией. Этот термин проистекает из действий Нидерландов – богатого, централизованного и даже доминирующего государства, которое в свое время вносило подобающую лепту в военные конфликты. Однако в XVIII веке Нидерланды стали выходить из этой системы, чтобы сосредоточиться на коммерческих и колониальных начинаниях. Хотя время от времени Голландия втягивалась в более масштабные конфликты, инициированные другими государствами, в целом на протяжении двух с половиной столетий страна стремилась избегать любых международных войн в Европе. Нечто подобное произошло в Скандинавии, откуда некогда приходили самые знаменитые в истории воины-хищники. При решении внутренних проблем скандинавские народы могли вести гражданские войны десятилетиями – например, в Норвегии, по сути, непрерывная гражданская война шла с 1130 по 1227 год. В таблице 2 представлены данные о последующих войнах, которые вели страны Скандинавии: на протяжении большей части промежутка с 1415 по 1816 год они так или иначе где-то воевали (зачастую в конкретный момент времени, в сущности, велось сразу несколько войн). Но несмотря на это жестокое и кровавое прошлое, к настоящему времени страны Скандинавии активно воздерживаются от участия в войнах вот уже почти двести лет. Вместо этого они спокойно вручают премии за мир, открывают прекрасные музеи, где выставлены корабли викингов, бережно извлеченные из погребальных курганов и с морских глубин, и публикуют книги, где терпеливо объясняется, что хищные предки скандинавов в определенных случаях были не такими уж злодеями. Также показателен пример Швейцарии: в начале XVI века это была первоклассная военная держава, однако впоследствии «приращения территории и политического влияния» вызывали у нее, по выражению историка Линна Монтросса, лишь «любопытное безразличие»[86].

Таблица 2. Участие Дании, Норвегии и Швеции в гражданских и межгосударственных войнах с 1416 года

Источник: неопубликованные материалы, собранные Нильсом Петтером Гледичем

Опыт государств, избравших путь голландизации, доказывает несостоятельность двух распространенных суждений – о том, что война между народами внутренне присуща человеческой природе, и о цикличности войн или «военной лихорадки»[87]. Если бы любое из этих суждений было истинным, можно было бы ожидать, что швейцарцы, датчане, шведы, норвежцы и голландцы и теперь горели бы желанием сражаться[88].

Подчинение войн контролю и дипломатическому порядку, вероятно, стало важной составляющей впечатляющего и даже удивительного экономического развития Европы, в особенности в XIX веке (см. рис. 1). Если правители все время отчаянно нуждаются в средствах на ведение опустошающих государственную казну войн, которые на протяжении столетий были их излюбленным занятием, то время от времени они будут по собственной прихоти использовать собственную власть для конфискации средств граждан. Для последних же естественной реакцией на это является прятать свои состояния или держать их во все более мобильном состоянии. В результате развитию экономики наносится суровый ущерб. Напротив, если правителям удается на протяжении долгого времени избегать войны, это обычно становится стимулом для экономического развития.

Рисунок 1. Реальный ВНП на душу населения (в долларах США и ценах по состоянию на 1960 год). Источник: Maddison 1983

Здесь уместно вспомнить знаменитую фразу Адама Смита: «Для того чтобы поднять государство с самой низкой ступени варварства до высшей ступени благосостояния, нужны лишь мир, легкие налоги и терпимость в управлении; все остальное сделает естественный ход вещей». К концу XVIII века последние два из упомянутых элементов возникли в значительной части Западной Европы, а когда после победы над Наполеоном в 1815 году ряду стран удалось на столетие забыть о войнах на континенте, все условия формулы Смита были, по сути, выполнены, и она доказала свою состоятельность[89].

Подъем антивоенного активизма накануне Первой мировой войны

Одинокие голоса противников войны, иногда очень выразительные, звучали очень давно. Но представление о войне как о зле, с которым необходимо покончить, оформилось в политическую идею лишь чуть меньше столетия назад (впрочем, идее, что злом является рабство, тоже всего лишь две сотни лет). Началом последовательной антивоенной агитации можно считать 1889 год, когда австрийская аристократка Берта фон Зутнер опубликовала яркий, пусть и напыщенный антивоенный роман «Долой оружие!» (Die Waffen Nieder!). Гротескное описание жестокостей войны в этом произведении потрясло сложившийся литературный канон. Роман, который известный своим пацифизмом Лев Толстой с восторгом сравнивал с «Хижиной дяди Тома» Гарриет Бичер Стоу, произвел сенсацию. Книга, выдержавшая 37 изданий и переведенная более чем на дюжину языков, сделала фон Зутнер, возможно, самой известной женщиной Европы своего времени. К концу XIX века антивоенное движение обрело определенную действенность как политическая сила. Противники войны издавали книги и брошюры, организовывали международные конференции, проводили акции протеста и выступали в поддержку различных механизмов и программ действий с целью искоренить или обуздать войну[90].

Антивоенное движение конца XIX века, в основу которого легли доводы, приводившиеся на протяжении столетий и порой имевшие отношение к другим набирающим силу интеллектуальным конструкциям той эпохи, наподобие либерализма и идеи прогресса, представляло собой гибкую и иной раз неестественную коалицию. Некоторые участники движения, наподобие квакеров, отрицали войну из соображений морали и религии. Другие, например фон Зутнер, похоже, выступали против войны по принципиально эстетическим и гуманистическим соображениям: они считали бойню и военную разруху чем-то отвратительным, диким, нецивилизованным и мерзким. Такую позицию едко осмеивал Оскар Уайльд: «Пока войну почитают за зло, в глазах общества она не утратит своей привлекательности. Она перестанет быть популярной, только если ее сочтут вульгарной»[91].

Некоторые присоединявшиеся к пацифистскому движению исповедовали экономический подход. Они полагали, что завоевание, которое рассматривалось как главная цель войны, бесполезно и даже контрпродуктивно для экономики, поэтому на смену войне в качестве института международного соперничества должны прийти торговля и коммерческий дух. Некоторые сторонники такой точки зрения были предпринимателями: например, Эндрю Карнеги профинансировал создание в Нью-Йорке Фонда Карнеги за международный мир, а швед Альфред Нобель, наживший состояние на открытии технологии безопасного обращения с нитроглицерином, изобретя динамит, учредил премию собственного имени, чтобы почтить усилия тех, кто пытался найти способы решения межнациональных проблем без использования его открытия. Одним из наиболее влиятельных сторонников экономического пацифизма был английский журналист Норман Энджелл, автор книги «Великая иллюзия», многократно переизданной и разошедшейся общим тиражом более миллиона экземпляров как минимум на семнадцати языках (впоследствии, как и фон Зутнер, он стал нобелевским лауреатом)[92].

Другие активисты также высказывались против войны. Например, социалисты, которые нередко сторонились буржуазных обществ борьбы за мир, а на деле и сами зачастую отстаивали революционное насилие, все же были склонны рассматривать межгосударственные войны как зло на службе капиталистов, использовавших рабочих в качестве пушечного мяса. Именно в этом контексте социалисты присоединялись к антивоенному протесту: штык, гласила одна из их максим, – это оружие, на обеих концах которого находится рабочий[93]. За мир во всем мире в качестве желанной цели выступали и многие представители феминистского движения.

Военный энтузиазм не сдает позиции

К 1914 году война как институт впервые в истории спровоцировала значительные проявления организованного презрения и противодействия исходя из моральных, эстетических, идеологических и экономических оснований. Порой борцам за мир удавалось доносить свои идеи до сильных мира сего (среди которых был какое-то время даже российский император[94]), однако их протесты и предложения зачастую были безрассудными, сумбурными и политически наивными. По утверждению одного из современников, сторонницу крестового похода за мир идеалистку Зутнер окутывал «легкий флер абсурда», а учрежденное ею Немецкое общество мира в общественном мнении представало «комичным кружком шитья, участниками которого были сентиментальные тетушки обоих полов», как выразился один исследователь. Норман Энджелл писал, что его приземленные друзья «советовали избегать в текстах всей этой чуши, если ты не хочешь стоять в одном ряду с эксцентриками, чудаками и высоколобыми умниками, которые появляются на публике в сандалиях и с длинной бородой и питаются чем бог пошлет»[95].

Важной причиной того, почему сторонники мира столь часто оставались не у дел, было то, что многие попросту не соглашались с утверждением «война – это зло». Антивоенным активистам отчаянно требовалось придать весомость этой исходной идее, поскольку из нее очевидным образом проистекали все их предложения, задумки и методы. В попытке справиться с этой проблемой пацифисты провозглашали свою центральную аксиому громко, постоянно и с навязчивой неотложностью. Но большинство людей относились к их возгласам равнодушно или даже пренебрежительно: Европа, как утверждает Киган, оставалась «обществом воинов» или же, по словам Томаса Джефферсона, «ареной для гладиаторских боев», в пределах которой «война представляется естественным состоянием человека»[96].

До Первой мировой в Европе и США было действительно легко отыскать состоявшихся писателей, исследователей и политиков, отвергавших мир и прославлявших войну. Роланд Стромберг, автор обстоятельного труда об общественных настроениях той эпохи, впечатлен «кучей трактатов и манифестов, в которых интеллектуальная элита Европы принимала войну с распростертыми объятьями не просто как некую неприятную необходимость… или хотя бы как событие, способное развеять скуку долгих спокойных лет, а видела в ней духовное спасение и надежду на обновление»[97].

Создается впечатление, что мотивация многих самых ярых поборников войны едва ли поддается осмыслению с точки зрения логики или практики – настолько романтическими были их представления о войне. Среди тех, кто считал войну привлекательной, были и люди, уверенные в ее благотворности и прогрессивном характере, а многие, включая некоторых ненавистников войны, приходили к фаталистическому выводу, что она является чем-то естественным и неизбежным.

К числу «романтиков» принадлежал выдающийся американский юрист Оливер Уэнделл Холмс-младший[98]. Выступая в 1895 году перед выпускниками Гарвардского университета, он констатировал, что мир, который не знает «священного безумия чести», не будет долговечным. Свою эпоху Холмс ощущал как время «краха убеждений», когда единственным, что является «истинным и достойным восхищения», оказывается «вера… которая заставляет солдата отдавать свою жизнь, покорно исполняя безоговорочно принятый долг, несмотря на то что он мало что понимает в деле, за которое стоит, не имеет ни малейшего представления о плане кампании, а тактика кажется ему бесполезной». Уинстон Черчилль в 1900 году отмечал, что в условиях цивилизации «радость» приносится в жертву «роскоши», но на поле битвы жизнь предстает «в своем лучшем и самом здоровом проявлении», когда вы «ждете, как поведет себя капризная пуля». Великий французский социолог Алексис де Токвилль приходил к заключению, что «война почти всегда расширяет сознание и укрепляет характер людей», а Фридрих Великий полагал, что «война открывает плодороднейшую почву для всевозможных достоинств, ведь в каждом миге войны сияют верность, жалость, великодушие, героизм и милосердие». Немецкий военачальник XIX века Хельмут фон Мольтке свидетельствовал, что война «формировала благороднейшие добродетели человека», а в Англии в 1899 году преподобный Г. И. Д. Райдер писал, что война вызывает к жизни «лучшие качества человеческой натуры, наделяя дух господством над плотью». В 1866 году английский эссеист и художественный критик Джон Рёскин заявлял, что война «есть основа всех возвышенных добродетелей и способностей людей», а также является «величайшим из всех искусств» (хотя, предполагал А. А. Милн, воинский опыт самого Рёскина «заключался, должно быть, в нескольких салонных изображениях атаки легкой кавалерии»[99])[100].

Пока пацифисты доказывали аморальность и экономическую нецелесообразность войны, ее апологеты заявляли, что это мир аморален, а вдаваться в экономические соображения – низко и подло. Например, незадолго до рубежа столетий немецкий историк Генрих фон Трейчке в своих собиравших большую аудиторию лекциях уверял слушателей, что «война справедлива и не противоречит морали… Идеал же вечного мира не только недостижим, но и аморален». По мнению немецкого генерала Фридриха фон Бернхарди, «во время затяжного мира на первый план выходят всевозможные мелкие и эгоистичные интересы. Себялюбие и интриги предаются разгулу, роскошь ставит крест на идеализме. Деньги обретают чрезмерную и неоправданную мощь, а сильный характер не получает должного уважения». Рёскин считал, что спутниками мира были не любовь, изобилие и цивилизованность, а чувственность, себялюбие, падение нравов и смерть[101].

Кое-кто приходил к выводу, что периодические войны необходимы для того, чтобы очистить нацию от декаданса мирного времени. Например, Бернхарди с одобрением цитировал немецкого философа Гегеля: «Войны ужасны, но необходимы, поскольку спасают государство от социального окостенения и стагнации». Трейчке сожалел о «разлагающем влиянии мира» на голландцев, которые некогда были «прославленным народом». Согласно Фридриху Ницше, «было бы совершенно иллюзорно и довольно сентиментально ожидать многого (и вообще чего-то ожидать) от человечества, которое забыло, что значит воевать», а фон Мольтке объявлял «вечный мир» «мечтой, причем отнюдь не прекрасной… Без войны мир погрязнет в материализме». Аналогичным образом британский профессор истории Дж. А. Крэмб характеризовал всеобщий мир как «погружение во всеобщее оскотинивание». Иммануил Кант за пять лет до написания трактата «К вечному миру» относил войну к «возвышенному» и утверждал, что «длительный мир способствует обычно господству торгового духа, а с ним и низкого корыстолюбия, трусости и изнеженности и принижает образ мыслей народа». В Америке первый президент Военно-морского колледжа США Стивен Люс считал, что мир «наносит больше ущерба», чем «примитивная дикость» войны[102].

На рубеже веков представление о том, что война может быть очищающим и облагораживающим опытом, было чрезвычайно популярно среди европейских интеллектуалов. Английский писатель Хилэр Беллок с воодушевлением заявлял: «Я жду не дождусь, когда грянет великая война! Она выметет из Европы весь сор, как метла!» Немецкий юрист Карл фон Штенгель сравнивал войну с бурей, которая «очищает воздух и повергает наземь чахлые и гнилые деревья». Стромберг отмечает, что «суть воинственности была одной и той же в Лондоне (а на деле и в Дублине) и в Москве». Война рассматривалась «как восстановление общества и избавление от вульгарного и банального образа жизни», даже «как спасение». А когда война наконец началась, «самыми распространенными ее изображениями… были очистительный огонь или поток»[103].

Некоторые сторонники социал-дарвинизма, например британский статистик Карл Пирсон, утверждали, что «движение к прогрессу устилают обломки наций… которые не обнаружили тернистый путь к великому совершенству. Эти мертвецы, по сути, являются лишь ступеньками, по которым человечество поднялось к своей сегодняшней жизни, обладая более высоким интеллектом и более глубокими эмоциями». Во Франции Эрнст Ренан называл войну «одним из условий прогресса, щелчком хлыста, который не дает стране погрузиться в сон и побуждает даже довольного жизнью обывателя выйти из апатии», а Эмиль Золя приравнивал войну к «самой жизни… Для выживания мира мы должны поедать других, а другие должны поедать нас. Преуспевали лишь воинствующие нации: как только какая-то нация разоружается, она погибает». В Америке Генри Адамс приходил к выводу, что война сделала людей не только «жестокими», но и «сильными», «вызвав к жизни качества, лучше всего подходящие для выживания в борьбе за существование». Адмирал Стивен Люс провозглашал, что «война является одним из важнейших двигателей человеческого прогресса». Чуть проще эту же мысль выразил русский композитор Игорь Стравинский: война, по его мнению, «необходима для человеческого прогресса»[104].

Вне зависимости от представлений о связи между войной и прогрессом многие считали войну естественным явлением. Холмс в упоминавшемся выше выступлении 1895 года уверял своих слушателей, что «по меньшей мере сегодня, а возможно, и с того самого момента, как человек обитает на земле, его удел – это битва, и ему приходится испытывать свою судьбу в войне». Что же касается Трейчке, то он заявлял своим слушателям, что «изгнание войны из нашего мира изуродует природу человека». Даже пацифист Уильям Джеймс не спорил с тем, что воинственность «коренится в натуре человека», а Лев Толстой, к концу XIX века ставший ярым сторонником пацифизма, в 1868 году делал вывод, что люди убивали друг друга миллионами во исполнение «стихийного зоологического закона»[105].

Многим из этих суждений, в особенности романтического толка, способствовало широко распространенное допущение, что война в Европе будет короткой и малозатратной. Типичнейшие апологеты войны, наподобие Трейчке, в значительной степени идеализировали ее потому, что были убеждены: «войны станут более редкими и менее продолжительными, но при этом гораздо более кровопролитными». Носители подобных взглядов считали, что конфликты континентального масштаба типа Наполеоновских войн или Семилетней войны канули в прошлое. Все европейские войны середины XIX века действительно были короткими, а апологеты войны искусно закрывали глаза на происходившие в тот же самый период в других частях света затяжные войны. Одной из них была Гражданская война в США, которую один высокопоставленный немецкий генерал пренебрежительно охарактеризовал так: «Ватаги вооруженных людей гоняются друг за другом по стране. Из этой истории нечего почерпнуть». Сторонники таких воззрений предполагали, что новая война в Европе будет «бодрым и веселым» делом, как выразился один немецкий дипломат в 1914 году. В результате, хотя сторонников войны, которые прямо приветствовали перспективы длительного конфликта, было немного, военный энтузиазм в преддверии Первой мировой во многом был основан на предположении, что любая будущая война будет краткой и терпимой. Как напишет в 1915 году в одной из своих статей Зигмунд Фрейд, «мы представляли себе рыцарский поход армий, который сведется к установлению превосходства одной из сторон в борьбе; по мере возможности будет избегаться причинение страданий, не влияющих на исход сражения»[106].

Положение дел в 1914 году

Таким образом, к 1914 году война находилась под значительным контролем и была предметом политических калькуляций, а некоторые европейские страны стали стремиться к полному выходу из военной системы. Тем не менее война сохраняла свою привлекательность и, как отмечал Ховард, «почти для всех считалась приемлемым, возможно, неизбежным, а для многих и желательным способом урегулирования разногласий между народами». Либо, как сформулировал эту мысль Шредер, «абсолютное большинство политических лидеров и влиятельных общественных деятелей повсеместно полагали… что война естественна и так или иначе неизбежна». Отчаявшаяся Берта фон Зутнер в 1912 году писала: «Война все еще существует не потому, что в нашем мире есть зло, а потому, что люди по-прежнему считают ее проявлением добра». «Простая истина заключается в том, что люди хотят войны», отмечал Уильям Джеймс[107].

Таким образом, в 1914 году противники войны были далеко не в большинстве, и принципиальную неспособность пацифистского движения что-то изменить, конечно же, продемонстрировала разрушительная война, разразившаяся в августе того же года – война, вскоре заставившая большинство борцов за мир выбирать, к какой стороне примкнуть (к счастью для фон Зутнер, она умерла за несколько недель до начала войны). Тем не менее к 1914 году движение за мир в Европе было на подъеме: его участники завоевывали новых сторонников и вполне обоснованно ощущали, что их дело движется вперед. Им лишь требовался невероятный толчок со стороны того самого института, с которым они так страстно боролись. Первая мировая война могла разрушить их надежды на скорое наступление мира и умерить их порой беспочвенный оптимизм, но в то же время благодаря войне пацифисты стали уважаемой силой, их ряды в Европе необъятно выросли, их решимость укрепилась, а почти все их оппоненты стали новообращенными сторонниками мира.

Глава 3. Первая мировая война: переломный момент

В ходе Первой мировой отношение европейцев к войне претерпело глубокие изменения. Дать этим переменам какие-либо количественные оценки невозможно, за исключением, может быть, некоего приблизительного анализа имеющихся в нашем распоряжении данных. Как было показано на многочисленных примерах в предыдущей главе, до начала Первой мировой в Европе и США можно было с легкостью отыскать состоявшихся писателей, исследователей и политиков, которые превозносили войну как нечто желанное, неизбежное, естественное, прогрессивное и необходимое. После Первой мировой войны подобные высказывания стали исключительной редкостью, хотя для некоторых людей эмоциональное возбуждение от присутствия на поле боя сохраняло (и продолжает сохранять) свою привлекательность[108].

Все это подразумевает, что привлекательность войны как в принципе желанного опыта и эффективного инструмента разрешения международных разногласий в некогда раздираемой войной Европе впечатляюще снизилась. Прежде на этом континенте война признавалась нормальной и устойчивой данностью, но теперь среди европейцев внезапно распространилось прочное представление, что война больше не является неизбежным и необходимым явлением жизни, а для ее искоренения необходимо предпринять большие усилия.

Подобное изменение настроений не раз отмечалось историками и политическими мыслителями. Арнольд Тойнби указывает, что Первая мировая положила конец «пяти тысячелетиям, на протяжении которых война была одним из главных человеческих институтов». Эван Льюард в своем исследовании войн начиная с 1400 года рассуждает, что «Первая мировая изменила традиционные настроения по поводу войны как таковой. Впервые возникло почти всеобщее ощущение, что намеренному развязыванию войны больше не может быть оправданий». Бернард Броуди отмечает, что «отношение европейцев, а также американцев к войне принципиально изменилось». Эрик Хобсбаум приходит к следующему выводу: «В 1914 году народы Европы, хоть и ненадолго, преисполнились желанием с легким сердцем отправиться на всемирную бойню в качестве пушечного мяса. После Первой мировой они уже никогда не повторяли таких желаний». «Когда все это кончилось, почти все были уверены, что такая война не должна повториться», добавляет К. Дж. Холсти[109].

Очевидно, что этого изменения настроений оказалось недостаточно для предотвращения катастрофы 1939–1945 годов или множества более мелких вооруженных конфликтов, случившихся после 1918 года. Однако все эти войны не должны затмевать важность сдвига в общественном мнении, состоявшегося во время Первой мировой. До 1914 года представление о том, что институт войны, в особенности войны между развитыми странами (на тот момент понятие «война» подразумевало преимущественно именно такой конфликт), является отвратительным, нецивилизованным, аморальным и бессмысленным, разделяли лишь небольшие группы людей. Однако после Первой мировой час этой идеи пробил. В этой главе мы рассмотрим и постараемся объяснить то, как Первая мировая повлияла на отношение к войне.

Опыт Первой мировой

В чем же заключалась разительная специфика Первой мировой войны? Как представляется, есть несколько вариантов ответа на этот вопрос. Первый из них самый очевидный: масштаб разрушений. Однако при обстоятельном анализе оказывается, что Первая мировая не была чем-то категорически необычным с точки зрения продолжительности, масштаба разрушений, жестокости, политической нецелесообразности, экономических последствий или территориального охвата. Не было ничего нового и в том, что она была войной, оставившей след в художественной литературе, или в том, что войне предшествовал период впечатляющего экономического прогресса. Возможно, это была первая война, породившая подозрение, что следующий подобный конфликт планета может не пережить, однако подобное убеждение, скорее всего, было не столько причиной, сколько следствием изменившегося отношения к войне. Наконец, Первая мировая выглядит уникальной в еще одном важном аспекте: до нее история не знала больших войн, которым бы предшествовала масштабная и организованная антивоенная агитация.

Разрушительность

Великая война, как называли Первую мировую два десятилетия после ее окончания, разумеется, обошлась чрезвычайно дорогой ценой: потери были гигантскими и тем более интенсивными, что пришлись на сравнительно короткий период времени. Однако в более масштабном историческом контексте разрушительность Первой мировой вовсе не выглядит уникальной.

Для начала вспомним, что это была не первая война подобного размаха. В ходе восстания тайпинов – гражданской войны, полыхавшей в Китае в 1851–1864 годах, – количество жертв в абсолютном выражении, вероятно, было еще большим: погибло более 30 млн человек против менее 20 млн погибших в Первой мировой[110]. Если же представить потери предшествующих войн в относительном выражении, то уникальность Первой мировой становится еще менее очевидной. Согласно верхней планке оценки, из примерно 430 млн человек населения Европы на 1914 год на войне погибли около 17,8 млн – 11,9 млн военнослужащих и 5,9 млн гражданских лиц, то есть примерно 4,1 % жителей континента[111]. Подобный уровень смертности является катастрофическим, но до Первой мировой состоялись сотни, а возможно, и тысячи войн, в которых масштабы потерь были гораздо выше.

Например, в 146 году до н. э. римляне, по сути, до основания разрушили Карфаген. В древние времена победители в самом деле нередко «посвящали» города-государства богам, убивая в них всех людей и животных и полностью уничтожая имущество[112]. История полна подобных примеров резни. Иосиф Флавий в своем классическом труде «Иудейская война» (это событие завершилось в 79 году н. э.) подробно описывает массовые убийства, эпидемии, человеческие жертвоприношения, голод, каннибализм и казни заключенных, в результате чего погибли сотни тысяч, а возможно, миллионы людей. Когда в XIII веке орды Чингисхана вторглись в Россию, там «исчезли» целые города, которые были разрушены, сожжены дотла и оставлены жителями. В Рязани, например, монголы расстреливали из луков и сжигали заживо, душили, резали и потрошили пленных мужчин, женщин и детей, а из 160 тысяч жителей афганского Герата они пощадили только 40 человек. Когда в 1204 году крестоносцы взяли Константинополь, победители, указывает Дональд Квеллер, вскоре «превратились в толпу, движимую ненавистью, жадностью и похотью»: погрузившись в безумие грабежей, изнасилований и резни, они обратили город в руины. Лоуренс Кили приводит свидетельства, что в ходе примитивных войн уровень смертности был гораздо выше, чем во время Первой мировой, а заодно и Второй[113].

Возможно, Первую мировую наиболее уместно сравнивать с предшествующими европейскими войнами континентального масштаба, такими как Тридцатилетняя война (1618–1648), Семилетняя война (1756–1763) и Наполеоновские войны, завершившиеся в 1815 году. В относительных, а иногда и в абсолютных показателях эти войны часто обходились отдельным воюющим странам по меньшей мере такой же высокой ценой, как Первая мировая. По утверждению Фридриха Великого, в Семилетнюю войну Пруссия потеряла девятую часть своего населения, то есть больше, чем почти любая страна, участвовавшая в войнах XX века. Во время Тридцатилетней войны население Германии сократилось примерно на 15–20 %: согласно подсчетам Калеви Холсти, «при оценке масштабов прямых и косвенных человеческих потерь в соотношении с численностью населения» Тридцатилетняя война была самым разрушительным вооруженным конфликтом на территории Европы[114]. Если сравнить верхнюю оценку показателей смертности во время Первой мировой с соответствующей нижней оценкой для Наполеоновских войн, то окажется, что в относительном измерении человеческие потери в Первой мировой превосходили Наполеоновские войны примерно втрое – разница, безусловно, существенная, но явно не революционная. Если же сравнивать нижнюю оценку потерь в Первой мировой с верхней для Наполеоновских войн, то показатели смертности окажутся примерно одинаковыми[115]. Страны-победители вышли из Первой мировой войны с тяжелыми потерями, но в эпоху Наполеоновских войн среди понесших самые тяжелые потери их участников также была держава-победитель – Россия. Вообще, стоит вспомнить, что выражение «пиррова победа» появилось после одного сражения, случившегося еще в 279 году до н. э.[116]

До 1914 года не только состоялось множество чудовищно разрушительных войн и даже войн на уничтожение – существовала и принципиальная уверенность, что значительное количество войн были еще более ужасающими, чем реальная картина боевых действий. Рассказы о войне зачастую, а точнее, как правило, существенно преувеличивали масштабы разрушений и кровопролития. Например, на протяжении столетий после окончания Тридцатилетней войны по Европе ходила распространенная легенда о том, что эта война сократила население Германии на 75 %[117]. Тем не менее никакие убеждения подобного толка и пережитый опыт не порождали массового желания отказаться от войны как института: она по-прежнему воспринималась как нормальный образ действий.

Не было чем-то уникальным и экономическое опустошение, нанесенное Первой мировой: многие европейские войны велись вплоть до полного экономического истощения их участников. В исследовании Ричарда Каупера, посвященном экономическим последствиям тянувшихся десятилетиями войн позднего Средневековья, содержится такой их список: уничтожение имущества, крах банков, разрыв торговых отношений и рутинных деловых операций, депопуляция целых регионов, ущерб для обрабатываемых земель, упадок производства, сокращение доходов, нарушение чеканки монет и кредитования, накопление неработающих сбережений в золоте и введение конфискационных военных налогов, которым сопутствовала коррупция. Тридцатилетняя война отбросила экономику Германии на десятилетия назад, а Семилетняя война привела к фактическому банкротству Австрию, в то время как многие примитивные войны, по сути, разрушали целые общества. Напротив, в течение нескольких лет после Первой мировой войны в большинстве участвовавших в ней стран произошло существенное восстановление экономики: к 1929 году экономика Германии полностью вернулась к довоенному уровню, а экономика Франции выросла в сравнении с довоенным уровнем на 38 %[118].

Первая мировая война привела к краху несколько политических режимов – в Германии, России и Австро-Венгрии, – но в этом вряд ли было что-то необычное. Было бы абсурдным и предположение, что Первая мировая была чем-то новым в анналах военной истории по своей тщетности и политической бессмысленности: по самым скромным оценкам, огромное количество предыдущих войн сопоставимы, а зачастую и превосходили Первую мировую по этим критериям.

В некоторых аспектах Первую мировую можно рассматривать как шаг вперед в сравнении со многими предшествующими войнами. Потери среди гражданского населения, по крайней мере на Западе, в относительных показателях были довольно низкими, в то время как в ходе прежних войн стирались с лица земли целые города[119]. Более того, логистика в ходе Первой мировой поднялась на качественно новый уровень, и в результате, в отличие от былых времен, солдатам не приходилось регулярно наведываться к мирному населению в поисках припасов, сексуальных утех и крова. Грабежи и мародерство – обычная практика многих войн – во время Первой мировой также не были нормой. Голод как среди солдат, так и среди гражданского населения – частый спутник прежних войн – в Первую мировую войну был гораздо меньшей проблемой. Кроме того, с военнопленными во многих отношениях обращались в целом достойно, тогда как победители древних и многих примитивных войн обычно устраивали резню отступающему врагу. И, разумеется, в годы Первой мировой ни солдат, ни гражданских лиц не обращали в рабство, что во многих предшествующих войнах было в порядке вещей. Благодаря успешному развитию современной медицины и таким организациям, как Красный Крест, у раненых солдат было гораздо больше шансов на выздоровление в отличие от предыдущих войн, когда раненых, не способных передвигаться самостоятельно, обычно оставляли умирать мучительной смертью от ран и потери крови. Инфекционные болезни в сравнении с большинством предшествующих войн также становились гораздо меньшей напастью.

Многие обращают внимание на необычное отсутствие вокруг Первой мировой флера романтики. Если признать это обстоятельство, то оно было вызвано тем, что люди были готовы посмотреть в лицо жестокости войны и испытать к ней отвращение. Грязь, антисанитария, кровососущие паразиты и дизентерия появились не в 1914 году – это были типичные спутники военных действий. Как и в бесчисленных войнах до этого, в Первую мировую люди сбивались стаями и пытались уничтожать друг друга метательными снарядами, рубили и кололи друг друга острыми или тупыми инструментами. Почему методы уничтожения людей образца 1914 года следует считать худшими, чем предыдущие, не вполне понятно. Пулемет действительно был новинкой, но поля сражений наполнялись потоками смертоносного свинца еще с тех пор, как было изобретено огнестрельное оружие. Танки и дальнобойная артиллерия (как и английский «длинный» лук до них), возможно, в некоторых аспектах сделали сражение более «обезличенным», но люди в целом склонны считать, что убивать друг друга на большом расстоянии не так отвратительно, как делать это лицом к лицу. Технические новшества могли восприниматься как улучшающие психологический климат войны, делающие боевые действия менее грубыми и грязными, едва ли не беспорочным занятием. Газ люди считали омерзительным оружием, но в действительности на его счету было сравнительно мало смертей – менее 1 % общего числа погибших в бою, – а у тех, кто выбывал из строя из-за отравления газом, было гораздо больше шансов выздороветь, чем у раненых пулями или шрапнелью[120]. Поэтому совершенно нельзя исключать вариант, что газ мог получить признание как более гуманная форма ведения войны, позволяющая решать исход сражений с минимальными человеческими жертвами[121].

Наиболее показательно сравнение Первой мировой с Гражданской войной в США 1861–1865 годов, которую часто называют первой современной войной. Сходств между этими войнами немало. Обе войны были спровоцированы инцидентами, которые при ретроспективной оценке оказываются совершенно незначительными. Обе войны исходно вызвали огромный энтузиазм. В начале обеих войн ожидалось, что они будут краткими и с однозначным исходом. При этом в обеих войнах сражались преимущественно обычные люди, а на деле ситуация обернулась четырьмя годами боевых действий, для которых были характерны удручающе безрезультатные сражения, ужасающее кровопролитие и нарастающее ожесточение. Таким образом, сама по себе Гражданская война в США была столь же жестокой и ужасной, как Первая мировая. Однако полученный опыт не заставил американцев отказаться от войны как таковой: на деле они уже очень скоро стали романтизировать войну точно так же, как европейцы, которые еще не испытали на себе, что такое «современная» война[122]. Время для представления о том, что войну нужно полностью устранить из списка человеческих занятий, еще не наступило.

Первая мировая как «литературная» война

Опыт Гражданской войны в США также бросает тень сомнения на общеизвестное представление о том, что Первая мировая была чем-то особенным, поскольку она оказалась среди прочего первой литературной войной. Как указывает Эдмунд Уилсон, об американской Гражданской войне в целом можно утверждать то же самое. Однако Дж. М. Винтер отмечает одно различие: книги о Первой мировой снискали «необычайную популярность», среди них были очевидные бестселлеры, наподобие романа Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», экранизация которого также имела огромный успех (а самые крупные кассовые сборы за всю историю немого кино получил антивоенный фильм режиссера Кинга Видора «Большой парад», вышедший на экран в 1925 году). Подобные литературные произведения, утверждает Винтер, «решительно и постоянно задевали за живое общественный вкус и коллективную память»[123]. Однако отсюда напрашивается вывод, что новизна Первой мировой заключалась не в ее воздействии на писателей, а в том, что она не оставила равнодушными послевоенных читателей.

Экономическая экспансия XIX века

Как демонстрирует таблица 1 (с. 55), специфика Великой войны заключалась в том, что ей предшествовало столетие феноменального экономического роста, которому отчасти способствовало почти полное отсутствие войн на европейском континенте. Таким образом, европейцы наслаждались благами мира, даже несмотря на то что по-прежнему считали войну нормальной жизненной ситуацией, а в большинстве своем и вовсе трепетали от одной лишь мысли о ней. Именно поэтому европейцы были идеальным образом настроены на то, чтобы пережить катаклизмы Первой мировой как шок особой силы.

Это рассуждение выглядит резонно, однако американский опыт ставит его под сомнение. Таблица 1 явственно свидетельствует, что Соединенные Штаты в преддверии Гражданской войны также пережили невероятный период экономического роста и также не участвовали в значительных войнах. Однако опыт участия в этом сокрушительном конфликте не привел к широкому распространению требования о прекращении войн.

Предчувствия апокалипсиса

Уникальность Первой мировой заключалась в том, что она пробудила апокалиптические опасения: при определенном сочетании воздушных бомбардировок с газовым или бактериологическим оружием новая большая война может уничтожить планету – погибнут и победители, и побежденные. В 1925 году Уинстон Черчилль отмечал, что война превратилась в «потенциальную погибель рода человеческого… Прежде человечество никогда не сталкивалось с подобной ситуацией. Не сумев уверенно стать на путь добродетели и не обладая мудрым руководством, люди впервые получили в свое распоряжение инструменты, при помощи которых они способны на неотвратимое самоуничтожение». А Зигмунд Фрейд в заключительной части своей знаменитой книги «Недовольство культурой» (1930) констатировал: «Ныне люди настолько далеко зашли в своем господстве над силами природы, что с их помощью легко могут истребить друг друга вплоть до последнего человека». Премьер-министр Великобритании Стэнли Болдуин, как и многие другие его современники, предостерегал, что «в случае следующей войны… европейская цивилизация [будет стерта] с лица Земли»[124].

Все эти высказывания подразумевают, что подобному апокалиптическому визионерству во многом способствовали впечатляющие достижения науки, и с тем, что во время Первой мировой наука разработала новые эффективные методы массового убийства людей, разумеется, невозможно поспорить. Благодаря развитию дальнобойной артиллерии и в особенности бомбардировочной авиации были вполне резонны ожидания, что в ходе следующей большой войны эти методы массового уничтожения с легкостью обрушатся на гражданское население. Конечно же, так в действительности и произошло, хотя во Второй мировой войне человечество все-таки не было уничтожено.

Тем не менее существует по меньшей мере два основания не принимать во внимание апокалиптические настроения как важную причину изменения отношения к войне. Во-первых, как указывалось ранее, войны на уничтожение и войны с массовой гибелью мирных жителей едва ли были чем-то новым: история полна соответствующими примерами. Возможно, новизна заключалась в том, что теперь уничтожение могло быть взаимным – однако это различие выглядит слишком уж тонким. В эпохи, когда войны на уничтожение были привычным явлением, то обстоятельство, что победитель и проигравший не уничтожали друг друга одновременно, было в большей степени вопросом очередности, нежели любых других факторов. Сторона А могла ликвидировать сторону В, но если затем сторона А не могла господствовать над всеми остальными, сохранялся значительный риск, что она сама будет уничтожена в следующей войне с некой стороной С[125]. В прошлом конфликты, для которых были характерны подобные «призы», не способствовали появлению существенных усилий по искоренению войны.

Во-вторых, представляется вероятным, что предчувствие апокалипсиса было в большей степени следствием антивоенных настроений, а не их причиной. Иными словами, противники войны хотели, чтобы все верили, будто следующая война станет катастрофической, отчаянно надеясь, что эта вера снизит вероятность такой войны. Подобная логика подразумевается следующим обстоятельством: апокалиптическая литература о грядущей войне по большей части появилась в 1930-х годах, когда нарастала опасность еще одной войны, а не в 1920-х, как прямое следствие Первой мировой. После этой войны в самом деле появилось несколько рассказов и романов, изображающих следующую войну как катастрофу мирового масштаба, однако, как отмечает И. Ф. Кларк в своем исследовании художественной литературы этого периода, «примечательно, что массовое производство историй о будущем началось лишь после 1931 года». По мнению Кларка, это наглядно свидетельствует о том, что «авторы описывали войну, чтобы научить миру»[126].

Наличие предвоенного пацифистского движения

Как отмечалось в предыдущей главе, за несколько десятилетий до Первой мировой впервые в истории появилось значительное организованное антивоенное движение. Число его сторонников росло, но оно по-прежнему оставалось слишком незначительным – его существенно перевешивали те, кто считал войну естественным, неизбежным, почетным, будоражащим, мужественным, духоподъемным, необходимым и часто прогрессивным, славным и желательным инструментом разрешения международных споров. Но несмотря на то что пацифистов зачастую высмеивали, их нарушающие спокойствие доводы были настойчивыми и неотвратимыми, так что наличие антивоенного движения, возможно, помогло европейцам и американцам по-новому взглянуть на институт войны, когда масштабный конфликт 1914–1918 годов обогатил их опыт.

Таким образом, Первая мировая послужила важным катализатором антивоенных настроений. Это была не первая ужасающая война в истории, но благодаря усилиям довоенного пацифистского движения это был первый случай, когда люди в массе своей смогли осознать эти ужасы, проникнуться к ним отвращением и приобрести принципиальное понимание того, что действенные альтернативы войне существуют.

Британский и американский вклад

Несмотря на то что идея запрета войны привлекла существенное внимание еще до 1914 года, похоже, что ее популяризации чрезвычайно поспособствовали два ключевых и в определенном смысле взаимосвязанных момента, имеющих отношение к победителям в Первой мировой. Во-первых, для британцев главной целью войны с самого ее начала стало достижение вечного мира, а во-вторых, важным фактором для вступления в конфликт американцев стала перспектива прекращения войн.

Мотивы большинства участников Первой мировой – Франции, России, Германии, Австро-Венгрии – были довольно старомодны и легко понятны: они сцепились в смертной схватке за территории и континентальную гегемонию. Британией, в отличие от них, двигали более абстрактные соображения. Разумеется, едва ли стоит сбрасывать со счетов такие конкретные вопросы, как гонка военно-морских вооружений с Германией и стратегические расчеты по поводу баланса военных сил на континенте, однако спусковым крючком для вступления Великобритании в войну стало жестокое вторжение Германии в нейтральные Бельгию и Люксембург. Именно этот эпизод больше, чем все остальные, спровоцировал в Британии значительный всплеск публичных антигерманских настроений в момент начала войны в августе 1914 года. По воспоминаниям Дэвида Ллойд Джорджа, «угроза вторжения немцев в Бельгию зажгла огнем войны весь народ от моря до моря»[127]. Таким образом, Британия отчасти сражалась за вполне пацифистский принцип: малым государствам, которые не желают участвовать в конфликтах своих более крупных соседей, а фактически и полностью выйти из военной системы, должно быть позволено совершить «голландизацию».

Уже 25 сентября 1914 года представлявший Либеральную партию премьер-министр Великобритании Герберт Асквит объявил о четкой позиции по этому вопросу: за малыми странами «следует признать не меньшее право на место под солнцем, чем за их более могущественными соседями». Кроме того, Асквит расширял этот принцип, призвав к «решительному отказу от милитаризма как определяющего фактора в отношениях между государствами и при формировании будущего европейского мира», к «приходу на смену силе… европейского партнерства, основанного на признании равных прав, созданного и осуществляемого общей волей». Все это были впечатляющие высказывания: хотя до 1914 года Британия и была очагом антивоенной агитации, Асквит не относился к числу пацифистов. Вполне вероятно, что он и сам был несколько ошарашен тем, насколько его речь оказалась внезапно близка той шумихе, которую поднимали наиболее идеалистические представители антивоенного движения: всего год назад, указывал Асквит, его предложения «звучали бы утопической идеей». Однако, полагал он, победа в войне заодно позволила бы этому идеалу «получить признание среди европейских государственных умов и в скором времени стать их инструментом»[128].

В последние месяцы того же 1914 года Герберт Уэллс, в довоенное время также не сильно жаловавший пацифистское движение, написал книгу о задачах войны, название которой – «Война против войны (Меч мира)» – со временем превратилось в горький ироничный лозунг. Уэллс считал непосредственной причиной войны вторжение Германии в Люксембург и Бельгию, однако конфликт быстро приобрел характер «войны не народов, но человечества», поэтому ее задачами должны были стать «изгнание беса мирового безумия» и прекращение эпохи войн. Это, настаивал Уэллс, была «война за мир»[129].

Таким образом, по меньшей мере для британцев уже на ранней стадии Первой мировой ее целью стал мир – не просто победоносный мир, а вечный, устойчивый, установленный силой мир, если такое вообще возможно.

Соединенные Штаты также сыграли важную роль в подъеме идеи устойчивого, обеспеченного силой мира. В своем проливающем свет на этот процесс исследовании швейцарский политолог Уильям Раппард красочно описывает, как «семя» идеи вечного мира, вызревавшее преимущественно в Великобритании, «дало плоды на американской почве, куда оно было с прилежной заботой пересажено британскими садовниками, чтобы впоследствии его богатые всходы вернулись в Европу на крыльях красноречия президента Вильсона»[130].

Британцы с начала Первой мировой проявляли значительный интерес к настроениям за океаном по поводу войны и старались подтолкнуть Штаты выступить на их стороне. Позже Дэвид Ллойд Джордж, ставший премьер-министром Великобритании в 1916 году, без утайки говорил: «Условия мира были составлены так, чтобы убедить Америку и в особенности пацифистски и антиимпериалистски настроенного американского президента в том, что цели войны в принципе справедливы»[131].

За время пребывания в должности президента США Вудро Вильсон дважды отдавал приказ о вводе американских войск в Мексику, а когда в России после революции 1917 года началась Гражданская война, он скрепя сердце отправил небольшой контингент даже туда. Таким образом, у нас совершенно нет оснований считать Вильсона образцовым пацифистом. Однако британцы прекрасно знали о его сильных антивоенных устремлениях: «отвращение к войне», указывает Рассел Уэйгли, у Вильсона было «настолько острым, что граничило с пацифизмом». Аналогичным образом Арно Майер отмечает, что Вильсон испытывал «ярко выраженный ужас перед войной», а Александр и Джульетта Джордж говорят о его «антипатии к насилию». Президент Вильсон действительно издавна был восторженным сторонником таких предлагаемых антивоенным движением механизмов, как международный арбитраж и свобода торговли. В 1908 году он вступил в Американское общество мира, в 1912 году выступил перед Всемирным союзом мира, а первым государственным секретарем в период президентства Вильсона был назначен решительный противник войны Уильям Дженнигс Брайан. Вильсон не был ставленником антивоенного движения, однако его идеалистические взгляды на международные отношения во многом были созвучны идеям пацифистов[132].

Чтобы сыграть на склонностях Вильсона, британцы делали акцент на тех аргументах, которые и так органично соответствовали их политике и были важны для поддержания боевого духа их армии. Британцы подчеркивали, что «ведут не только войну за мир, но и войну против войны», как выразился в 1917 году Асквит. Кроме того, они преувеличивали масштабы зверств, творимых немецкими солдатами против мирных жителей Бельгии, приукрашивали нечеловеческую жестокость химического оружия, впервые использованного немцами в бою в 1915 году (для драматического эффекта британцы увеличили число жертв первой газовой атаки немцев в пять раз) и с самого начала проклинали Германию за пристрастие к злу «милитаризма»[133].

Постепенно Вильсон и американцы согласились с этими доводами. У США было множество причин вступить в войну, но важнейшей из них, подчеркивает Артур Линк, было желание Вильсона, чтобы «Соединенные Штаты выполнили свою миссию по обеспечению справедливого и прочного мирного урегулирования». Вильсону также отнюдь не было чуждо желание оставить свой след в мировой истории. Один из ключевых советников Вильсона полковник Эдвард М. Хауз проникновенно писал ему в 1918 году: «Повсюду стремительно крепнут настроения в пользу организованного противостояния войне, и я считаю необходимым, чтобы Вы стали во главе этой инициативы… Это будет одно из тех начинаний, с которыми Ваше имя будет ассоциироваться в веках». Действительно, знаменитое желание Вильсона «обеспечить миру гарантии демократии»[134] во многом было составляющей его антивоенного настроя. Вильсон, как и многие другие люди в Великобритании, Франции и Соединенных Штатах, пришел к убеждению, что «свобода – единственная гарантия мира», как позже скажет Ллойд Джордж[135].

Однако идея отказа от войны в «цивилизованном» мире, возможно, не требовала, чтобы среди ее главных застрельщиков выступал Вильсон. К 1914 году она уже была в ходу и обрела множество сторонников в Великобритании и Франции, да и в Германии и Австрии тоже, а вскоре после начала войны, как отмечалось выше, видные британские политические лидеры и интеллектуалы быстро ею прониклись и стали ее пропагандировать. В Америке с началом войны численность и активность антивоенных групп, и прежде имевших ощутимое присутствие в американской политике, резко увеличились, причем в их ряды вскоре входили уже не только известные представители Демократической партии Вильсона, но и такие ярые лидеры республиканцев, как Теодор Рузвельт и Уильям Говард Тафт[136]. По всей видимости, даже если бы на посту президента был не Вильсон, а кто-то другой, представление о том, что это должна быть последняя война, определяло бы американскую политику точно так же, как британскую.

Была ли необходимость в Первой мировой войне?

Представление о том, что войне как образу действий в рамках развитого мира должен быть положен конец, в преддверии Первой мировой стремительно набирало популярность. Массово распространялись общества борьбы за мир, в дело вступали известные бизнесмены, проводились международные конгрессы за мир, а правительства начинали замечать пацифистское движение и участвовать в нем. Лидеры либеральных политиков и феминистского движения считали противостояние войне частью своего интеллектуального багажа, а многие социалисты превращали это противостояние в ключевой пункт своей идеологии. Во время Итало-турецкой войны 1911–1912 годов и Балканских войн 1912–1913 годов они организовали масштабную и эффективную агитационную кампанию, которая помогла не допустить эскалации этих конфликтов[137]. Благодаря этим тенденциям сторонники мира стали ощущать, что их оптимизм не является совершенно беспочвенным. Выдающийся британский историк Дж. П. Гуч в 1911 году делал вывод, что «теперь мы можем с определенной уверенностью ожидать, что через некоторое время война между цивилизованными нациями станет таким же анахронизмом, как дуэли»[138].

Разумеется, Первая мировая стала потрясением для оптимизма сторонников мира, даже несмотря на то что усилила доверие к ним и заставила пацифистов работать с удвоенной силой. В ретроспективе некоторые участники движения вспоминали довоенную эпоху с чувством удовлетворения. Например, Норман Энджелл утверждает в своих мемуарах, что если бы Первую мировую можно было отсрочить на несколько лет, то за это время «в Западной Европе, вероятно, уже сложились бы такие настроения», которые позволили бы «избежать войны»[139].

Не исключено, что антивоенное движение двигалось к достижению некой необратимой динамики наподобие той, которую прежде обрело движение за отмену рабства. К тому же развитию антивоенного движения, вероятно, способствовало то обстоятельство, что за столетие, предшествовавшее Первой мировой войне, европейцы, видимо, сами того не замечая, привыкли к благам мирной жизни, особенно в экономической сфере. Основная трудность, однако, заключалась в том, что к 1914 году институт войны в значительной степени сохранял свою привлекательность и ощущение неизбежности, которые он приобрел за тысячелетия своего существования. Несмотря на впечатляющее и беспрецедентно долгое столетие почти полного отсутствия внутриевропейских войн, война по-прежнему была привлекательной не только для закоснелых милитаристов, но и для общественного мнения и интеллектуалов-романтиков как событие порой желательное и облагораживающее, зачастую полезное и прогрессивное и уж всегда волнительное.

Люди, владеющие искусством продаж, всегда готовы использовать случайные события и обстоятельства для продвижения своего товара, а успешная реклама зачастую оказывается не столько искусным манипулированием, сколько умением заработать на исторической конъюнктуре или оказаться в нужном месте в нужное время. Нужно уметь ухватиться за благоприятную возможность при первых же ее признаках и ковать железо, пока оно горячо. Поэтому, несмотря на то что противники войны с течением времени могли доказать, что мир во многих существенных аспектах конкуренции лучше войны, этого было недостаточно для гарантированного успеха. На деле до 1914 года антивоенное движение все еще воспринималось как чудаковатая маргинальная группа.

Иными словами, чтобы идея отказа от войны стала востребованным товаром, быть может, и потребовался еще один наглядный пример того, каким устрашающим на деле является этот убеленный сединами и проверенный временем институт. Первая мировая, возможно, не была намного ужаснее, чем многие предшествовавшие ей войны, но она разрушила комфортное представление о том, что войны в Европе непременно будут щедрыми на славные подвиги и скупыми на кровопролитие, напомнив европейцам о том, насколько чудовищными могут быть войны на их континенте. На сей раз европейцы по меньшей мере были готовы сделать первый шаг, чтобы принять это послание.

Глава 4. Вторая мировая война как катализатор антивоенных настроений

В середине прошлого тысячелетия благодаря формированию в Европе организованных армий и сил правопорядка и ставшему следствием этого возникновению упорядоченных государств война в определенной степени была поставлена под контроль. Однако европейцы по-прежнему считали ее естественным, неизбежным и зачастую желанным фактом реальности. Травма, нанесенная Первой мировой, побудила европейцев задействовать уже имеющиеся механизмы контроля над войнами, дабы полностью исключить войну как институт из международных отношений.

После Первой мировой развитые страны участвовали в войнах четырех типов. Во-первых, это комплекс войн, объединяемых понятием «Вторая мировая война»; во-вторых, это войны, связанные с холодной войной; в-третьих, это различные войны в европейских колониях; в-четвертых, это военно-полицейские операции, отличительные признаки и определение которых еще предстоит сформулировать. К последним относятся имевшие место после холодной войны отдельные случаи применения военной силы с целью урегулирования гражданских конфликтов и свержения вредоносных политических режимов. О войнах второго и третьего типа пойдет речь в следующей главе, войны четвертого типа являются основной темой глав 7 и 8.

А в этой главе мы рассмотрим войны первого типа, обратившись к государствам-агрессорам, развязавшим Вторую мировую. Наш вывод будет заключаться в том, что эта война, вероятнее всего, не состоялась бы, если бы не махинации одного человека – Адольфа Гитлера. Помимо этого, мы рассмотрим следствия подобного заключения и оценим, какое влияние Вторая мировая оказала на формирование неприятия войны в развитом мире.

Запрос на мир после Великой войны

Великая война (как ее называли на протяжении более чем двух десятилетий после окончания) преимущественно оставила после себя в Европе ощущение горечи, разочарования, надлома и взаимных упреков. Теперь война, как правило, больше не приветствовалась как отменное театральное действо, искупительная смута, очистительная буря или духоподъемное утверждение человеческого. Она пришла в соответствие с тем определением, которое дал «первый современный генерал»[140] Уильям Текумсе Шерман, называвший войну адом. Первая мировая привела в ужас тех, кто прежде нередко восхвалял войну и охотно предвкушал ее жестокие и радикальные катаклизмы. Всего за половину десятилетия противники войны, прежде бывшие осмеиваемым меньшинством, превратились в уверенное большинство: казалось, что теперь за мир выступает каждый[141].

Участники мирных переговоров 1918 года были твердо убеждены, что теперь войну следует либо контролировать, либо искоренить, и адаптировали под эти цели (по меньшей мере отчасти) многие из механизмов, за которые давно ратовали пацифисты. Так была учреждена Лига Наций – своего рода глобальное правительство, призванное высказываться от лица мирового сообщества и применять меры морального и физического воздействия к потенциальным нарушителям спокойствия. Была торжественно провозглашена недопустимость агрессии – расширения государственных границ военным путем, и государства, подписавшиеся под уставом Лиги Наций, впервые в истории официально взяли на себя обязательство «уважать и сохранять… территориальную целостность и существующую политическую независимость» всех стран – участниц организации[142]. Кроме того, появились правовые кодексы и органы, наделенные возможностями мирного разрешения межгосударственных споров. Пристальное внимание уделялось и вопросу ограничения вооружений, отчасти потому, что в послевоенное время пользовалась популярностью теория, сторонники которой считали Великую войну, равно как и войны меньшего масштаба до нее, делом рук алчных производителей оружия.

В это время война как таковая воспринималась многими как реальная угроза и настоящий враг, в связи с чем первоочередной задачей национальных интересов становилось сохранение мира между народами. Неотступный опыт 1914 года приводил к выводу, что лучшие способы предотвращения войны – это готовность идти на уступки и благонамеренное здравомыслие. Обиды можно загладить, а проявления враждебности, во многом основанные на недопонимании или упрощенческих взглядах, возможно сокращать. Однако некоторые историки сомневаются, что в 1914 году подобные действия привели бы к успеху, поскольку Германия, по их мнению, стремилась к войне и рассчитывала на победу, которая позволила бы ей значительно расширить подконтрольную территорию и утвердиться на ней в качестве господствующей державы. В 1914 году ситуация зачастую стремительно менялась, и мало какие мудрые действия могли предотвратить войну, по меньшей мере в тот момент. Кроме того, возможно, что в дальнейшем, с учетом определенного пространства для маневра, стремление всех действующих лиц к войне могло ослабнуть или даже сойти на нет. Так или иначе, события 1914 года давали пищу для размышлений, и из тех политических и военных телодвижений, которые привели Европу к катастрофе, западные сторонники мира определенно извлекли урок[143].

Но, как это часто бывает, нашлись лидеры, готовые различными способами использовать подобные настроения в собственных целях. Речь идет о трех странах – Италии, Японии и Германии.

Италия и Япония

Бенито Муссолини, пришедший к власти в Италии в 1922 году, а в 1927 году получивший диктаторские или почти диктаторские полномочия, был одним из тех немногих европейцев, которые и после Великой войны по-прежнему не скрывали свой восторг при первом упоминании войны. Фашистская философия Муссолини была проникнута неверием «в возможность и пользу вечного мира», а пацифизм он называл «проявлением трусости». «Лишь война приводит человека к величайшему напряжению всех его сил и отмечает печатью благородства каждого, у кого найдется храбрость встретиться с ней лицом к лицу», – писал Муссолини[144]. Отчасти побуждаемый подобными бредовыми анахронизмами, Муссолини стремился к войне, в которой он смог бы проявить отвагу и энергию, дабы заслужить собственную «печать благородства», и вскоре обнаружил привлекательную мишень. Ею оказалась Эфиопия – слабая, отсталая, не имевшая выхода к морю, малонаселенная феодально-племенная африканская страна, которая либо вовсе не интересовала, либо мало прельщала других европейских колонизаторов.

Несмотря на исключительный объем властных полномочий, Муссолини все же пришлось побороться за то, чтобы заручиться поддержкой внутри Италии для ведения войны в далекой Африке. Армия, король, консервативно настроенный истеблишмент и даже некоторые видные члены его фашистской партии категорически не проявляли желания участвовать в том, что Муссолини считал «большой игрой». Его начинание получило определенную поддержку со стороны Римско-католической церкви, желавшей обратить эфиопов в свою веру и принести им свет цивилизации. Кроме того, война обрела некоторую популярность в массах, поскольку воспринималась как месть за унизительное поражение, понесенное Италией в Эфиопии в 1896 году[145], которое все еще доставляло итальянцам жгучую боль[146]. Эфиопия сопротивлялась семь месяцев, но в итоге Италии удалось ее покорить. Популярность этой победы над страной, ценность которой была неочевидной для других европейских держав, придала Муссолини смелости: его чрезвычайно вдохновляло то, что страны, выступавшие за мир, оказались не готовы дать какой-либо существенный ответ его агрессии. Как следствие, Муссолини продолжил свои экзерсисы, так или иначе следуя прежним представлениям об успехе. В 1938 году он направил вооружение и войска на помощь фашистам в Гражданской войне в Испании, в 1939 году Италия аннексировала Албанию, а 10 июня 1940 года выступила против Франции и Великобритании на стороне Германии.

Однако каждый новый шаг Муссолини приводил к тому, что Италия всячески сопротивлялась. Армия саботировала грандиозный план нападения на Египет, а вступить в войну на стороне Германии итальянские генералы и адмиралы согласились, лишь когда стало очевидно, что Франция пала под натиском немцев (Италия оперативно направила туда несколько военных самолетов, дабы приложить руку к избиению лежачего), а Муссолини усыпил бдительность военачальников заверениями, что после Франции реальной войны не будет. «Генералы, – с отвращением жаловался он позже, – не хотели воевать». И хотя Муссолини был непревзойденным демагогом, он не смог пробудить значительный массовый энтузиазм к войне. Как отмечал Макгрегор Нокс, Муссолини «долгие годы тщетно пытался подготовить почву для того дня, когда итальянская общественность встанет с колен и будет требовать войны»[147].

Таким образом, даже при наличии харизматичного лидера, являвшегося довольно искусным поклонником войны, Италия едва ли была образцом крупного современного агрессора. Муссолини, с его безумными авантюрами и безучастными итальянцами, едва ли пробил бы значительную брешь в общеевропейском мире образца 1918 года без координации с действиями его союзников, а затем и хозяев – немцев.

Япония – далекое, менее развитое государство, которое едва проявило себя в Первой мировой войне, – представляла собой более значительную угрозу. У многих японцев мог сохраняться тот энтузиазм в отношении войны, который в Европе преимущественно ушел в прошлое. Как указывает Альфред Вагтс, Япония была единственной страной, где милитаризм старого пошиба пережил Великую войну[148].

К 1920-м годам новая японская армия стала средоточием воинственной романтической идеологии, делавшей акцент на национализме и экспансии. Создатели этой идеологии осмеивали материализм, связывая его с теми социальными классами, которые они презирали точно так же, как главную, по их мнению, угрозу – Соединенные Штаты. Поэтому они ухватились за мистическое представление о том, что историческая миссия Японии заключается в экспансии в Восточную Азию, дабы гарантировать мир в этом регионе и оградить сотни миллионов собратьев-азиатов от империалистического гнета. К 1936 году носители подобного мировоззрения поставили страну под свой контроль, зачастую при помощи заказных убийств. Военное министерство Японии провозгласило войну «отцом созидания и матерью культуры»[149].

Однако четкого плана действий у Японии не было: она ввязывалась в войны при помощи неуклюжих действий. Первый шаг был сделан в 1931 году, когда подразделения японской армии, дислоцированные в Маньчжурии, действуя во многом по собственной инициативе, по сути взяли этот регион под контроль. В 1937 году после нескольких военных инцидентов в Китае и серии непродуманных политических демаршей Япония приняла «бесповоротное решение завоевать Китай»[150]. После этого китайского «инцидента» Япония окончательно встала на военные рельсы как экономически, так и психологически, но издержки масштабной войны в Китае вскоре принесли проблемы в экономике, а кроме того, ведение войны в принципе ухудшало отношения японцев с англичанами, американцами и СССР (пограничные столкновения с советскими войсками в 1938 и 1939 годах обошлись японцам дорого). Затем, когда летом 1941 года Япония, применив силу, гарантировала себе военные базы на юге Индокитая, Соединенные Штаты ответили на это экономическим эмбарго, которое должно было продолжаться до тех пор, пока Япония не откажется от своих имперских амбиций. Запасы нефти и других ресурсов, необходимых для ведения войны, стремительно истощались, поэтому Япония решила захватить необходимое сырье и установить новый порядок при помощи серии согласованных нападений на колониальные владения Голландии, Франции, Великобритании и Соединенных Штатов. Следуя этому плану, 7 декабря 1941 года японцы совершили молниеносную атаку на соблазнительно расположенную в пределах досягаемости их авиации базу военно-морского флота США в Перл-Харборе.

Японцы были готовы пойти на риск крупной войны, но не отказаться от своих грандиозных замыслов. Изучив перспективы предстоящей кампании, военный министр Хидэки Тодзио резюмировал, что однажды жизнь подводит нас к моменту, когда, закрыв глаза, нужно совершить прыжок в неизвестность. Как отмечает Роберт Бьютоу, это романтическое утверждение соответствовало «традиции самураев», чьим потомком был Тодзио: «Готовность самураев принять любой вызов независимо от шансов на победу вошла в легенду». В отличие от Европы, в Японии эта готовность на риск проникла в общество довольно глубоко. Мнения японского народа по этому поводу никто не спрашивал; при этом как в армии, так и среди гражданских нашлось немало групп, которые настойчиво призывали не затягивать с войной, а некоторые из них угрожали убийством любым представителям верхушки за возможное несогласие[151].

Таким образом, в 1941 году Япония была в целом отсталой страной, где большая или тотальная война по-прежнему считалась возможным благом или почетной необходимостью, а имперский статус рассматривался как ключевой атрибут государственности[152]. Чтобы японцы усвоили урок, вынесенный европейцами из Первой мировой, потребовалась новая чудовищная война, и Япония в итоге оказалась прилежным учеником.

Гитлер как неизбежная причина европейской войны

Итак, война на Тихом океане не была неизбежной, но вероятность ее была отчетливой, поскольку Япония в целом была готова поставить на карту все ради удовлетворения своих чрезмерных имперских амбиций. В Европе же такие настроения, напротив, едва ли кто-то приветствовал, однако решающим фактором оказалась позиция одного-единственного человека. Без лидера Германии Адольфа Гитлера войны в Европе, скорее всего, так бы и не состоялось.

С таким выводом хотя бы в какой-то степени согласны многие авторитетные историки. Например, как утверждает Дональд Кэмерон Уотт, «действительно экстраординарным моментом в событиях, которые привели к началу Второй мировой, является то, что гитлеровская воля к войне смогла преодолеть фактически всеобщее нежелание воевать. Гитлер был готов к войне, желал ее и жаждал… Войны больше не хотел никто, хотя Муссолини был опасно близок к тому, чтобы поддаться на уговоры. Во всех странах военные советники предрекали поражение, а экономические – разорение и банкротство». В том же ключе рассуждает Герхард Вайнберг: «Вне всякого сомнения, любой другой немецкий лидер едва ли решился бы пойти на столь решительный шаг. Но сами предупреждения, которые Гитлер слышал от некоторых своих генералов, возможно, лишь укрепляли его уверенность в личной роли того единственного человека, который способен, готов и даже стремится повести за собой Германию и втянуть весь мир в войну». Ф. Х. Хинсли указывал, что «историки справедливо почти единодушны в том, что… причинами Второй мировой войны были личность и цели Адольфа Гитлера… Эту войну спровоцировала гитлеровская агрессивность». Уильям Манчестер тоже отмечает, что развязанной Гитлером войны «хотел лишь он один», а Джон Лукач считает, что Вторая мировая война «была немыслимой и остается необъяснимой без Гитлера». Наконец, Джон Киган констатирует, что «в Европе войны хотел лишь один-единственный человек – Адольф Гитлер»[153].

В совокупности эти оценки говорят о том, что в Европе не было импульса к очередной мировой войне, сколько-нибудь значимые исторические предпосылки для этого конфликта отсутствовали, а ведущие государства Европы не двигались к конфронтации, способной привести к войне. Иными словами, если бы Адольф Гитлер избрал карьеру художника, а не политика, или вдохнул чуть больше британского отравляющего газа, сидя в окопах в 1918 году, или умер от испанки в 1919 году, или во время Пивного путча 1923 года ему бы досталась пуля, которой был убит человек, маршировавший рядом с ним, или не пережил бы автомобильную аварию в 1930 году, или не дорвался бы до положения немецкого лидера, или был бы отстранен от власти в почти любой момент до сентября 1939 года (а возможно, даже и до мая 1940 года), то величайшая война в истории Европы, вероятнее всего, никогда бы не состоялась.

Необходимым моментом для того, чтобы развязать на континенте еще одну войну, должно было стать желание Германии осуществлять экспансию в тех территориях, где это спровоцировало бы военный отпор со стороны других крупных стран. Кроме того, от Германии требовалось быть готовой и способной к ведению войны в ситуации, когда подобные желания заведомо вызывали неприятие. Поэтому необходимо рассмотреть три момента: политику, тактику и личные способности Гитлера. Во-первых, насколько немцы соглашались с экспансионистской политикой Гитлера на территориях, где можно было нарваться на военный ответ со стороны других крупных государств? Во-вторых, в какой степени немцы разделяли готовность Гитлера использовать войну в качестве тактики для осуществления этих планов? И в-третьих, в какой степени личные способности Гитлера – его лидерские качества, организационные, политические и коммуникативные навыки, его целеустремленность и бескомпромиссное желание достигнуть поставленных целей – стали необходимыми предпосылками для развязывания войны?

Политика экспансии

Отчасти мистическое представление о том, что Германии требовалось Lebensraum [жизненное пространство – нем.] на негерманских землях к востоку, существовало издавна. В том виде, как эта концепция сложилась к 1914 году, она напоминала идею континентальной экспансии на запад США, сочетая мощный национализм и неприятие индустриализации с призывами к колониализму, подразумевающему переселение и аннексию территорий. Империализм Lebensraum пережил Первую мировую войну, по меньшей мере среди нескольких крайне правых партий. Эта доктрина по-разному выражалась в требованиях вернуть Германии утраченные заморские колонии (идея, популярная даже среди центристских и левых партий) и территории в Европе, отторгнутые по условиям Версальского мирного договора 1919 года, в инициативах по использованию «простаивающих» сельскохозяйственных земель в самой Германии, а кое-кто заявлял и об экспансии на восток. Отдельные представители правых также связывали подобные идеи с квазимистической разновидностью геополитики, для которой был характерен расизм, в особенности антисемитизм и полонофобия, а в качестве цели рассматривалась экономическая автаркия[154].

Как утверждает Дэвид Вудрафф Смит, вклад нацистской партии состоял «в гораздо более успешной комбинации основных тенденций германского империализма в сравнении со всеми предшествующими политическими организациями, главным образом за счет их включения в более масштабную идеологическую структуру, представленную в программе партии». Ключевую роль в этом синтезе, полагает Смит, сыграл Гитлер: «Из всех видных сторонников нацизма именно Гитлер несет главную ответственность за крайне империалистское направление нацистской программы в процессе ее развития в 1920–1930-х годах». Гитлер, по-видимому, не внес существенный вклад в первое программное заявление партии в феврале 1920 года, где империалистическая идеология была изложена поверхностно и размыто. Однако в 1921 году крошечная на тот момент партия наделила Гитлера «диктаторскими полномочиями», и к 1926 году, когда была завершена работа над книгой «Майн Кампф» («Моя борьба»), Гитлер уже явно придерживался идеологии Lebensraum, призывавшей к экспансии на восток. В тексте «Майн Кампф», где соответствующие пассажи в основном выделены курсивом, Гитлер провозглашал «землю и почву целью нашей внешней политики», утверждал, что «государственные границы создаются человеком и изменяются человеком», отмечал, что «мы, национал-социалисты… обращаем свой взор на земли на востоке». Кроме того, на случай, если сказанное было не вполне понятно, Гитлер разъяснял, что, говоря о «будущей политике почвы… мы можем в первую очередь иметь в виду только Россию и ее пограничные вассальные государства»[155].

Таким образом, хотя общая тема восточной экспансии существовала уже довольно давно и все еще витала в воздухе после Первой мировой, именно Гитлеру, похоже, принадлежит важный и, вероятно, ключевой вклад в то, что она стала частью не только актуальной внешней политики Германии, но и идеологии нацизма. Иными словами, превращение идеи Lebensraum в значимую тему не было чем-то очевидным или естественным. Джеффри Стоукс делает вывод, что «понятие Lebensraum превратилось в ключевое для философии нацизма усилиями Гитлера – похоже, это была идея его собственного сочинения». Но и после того как Гитлер взял под свой контроль партию и затем определил, а по сути изобрел нацистскую идеологию, даже внутри его партии оставалось немало противников экспансионистских положений Lebensraum в партийной доктрине[156].

Тем не менее возможна еще одна линия аргументации. Допустим, что превращение Lebensraum в сердцевину идеологии и политики нацизма произошло исключительно усилиями Гитлера. Но если бы сама идея экспансии, ясно изложенная в «Майн Кампф», не была привлекательной, Гитлер не смог бы получить должность рейхканцлера или удержать ее. Таким образом, если бы Гитлер не оказался в нужное время в нужном месте, экспансионистский импульс германского духа, вероятно, нашел бы иной выход вовне.

Проблема подобного рассуждения заключается в следующем: собственная политическая тактика Гитлера подразумевала, что тема экспансии как раз не является особенно популярной. Поэтому Гитлер считал тактически разумным смягчать и преуменьшать этот элемент своей программы, пока он подбирался к посту рейхсканцлера и в дальнейшем, уже когда его получил. Похоже, что после написания «Майн Кампф» Гитлер и правда больше нигде публично не делал отдельных заявлений, что Россия является потенциальной областью экспансии. Как отмечал Норман Рич, Гитлер, «решительно открещивался от любых экспансионистских амбиций… особенно в первые годы пребывания у власти»[157].

В своих выступлениях Гитлер делал акцент на проблемах, которые находили отклик у публики, в частности на возмущении условиями Версальского договора и недовольстве экономическим, социальным и политическим беспорядком. Но практически в каждой речи 1930-х годов, посвященной внешней политике, он решительно заявлял о своем отвращении к войне. Именно в этом ключе Гитлер энергично отрицал любые экспансионистские амбиции и неоднократно утверждал, что его расизм на деле диктует неэкспансионистскую политику. При этом Гитлер приводил такие доводы: поскольку он явно хочет «очистить» немецкую расу, экспансия бессмысленным и абсурдным образом потребует поглощения низших рас его драгоценным рейхом. «Мы, – провозглашал он, – в силу убеждений и образа жизни не просто не сторонники – мы противники империализма… Национал-социализм считает вынужденное смешение одного народа с другим, чуждым ему народом не только бесполезным в политических целях, но и в длительной перспективе опасным для внутреннего единства, а следовательно, и силы нации». В частности, Гитлер утверждал, что экспансионистская война была бы абсолютно бессмысленной:

«Вот почему наша расовая теория рассматривает любую войну за подчинение и господство другого народа как процесс, который рано или поздно изменит и ослабит победителя изнутри, а в конечном счете приведет к его поражению… Национал-социалистическая Германия хочет мира в силу своих фундаментальных убеждений… Неужели стоит положить два миллиона человек ради завоевания территории с таким же населением? К тому же для нас это означало бы пожертвовать двумя миллионами лучших немцев, мужчин в расцвете сил, элитой нации ради того, чтобы получить смешанное население, которое не является полноценными немцами и не ощущает себя немцами[158]».

Действия Гитлера также подкрепляли подобную позицию. На страницах «Майн Кампф» он мог призывать к вторжению в Россию, но одним из его первых внешнеполитических шагов на посту канцлера стало заключение в 1933 году десятилетнего пакта о ненападении с Польшей – страной, которая лежала прямиком на пути вторжения в Россию. «Проблема не в том, чтобы знать, что именно написал Гитлер» в «Майн Кампф», отмечает Ф. М. Х. Белл, «а в том, что за этим последовало»[159]. В контексте середины 1930-х годов справедливо задавать вопрос так: почему нужно ставить ахинею из «Майн Кампф», написанную десяток лет назад, когда Гитлер сидел в тюрьме, выше того, что Гитлер говорит и делает сейчас как ответственный политик на посту канцлера Германии?

Таким образом, в своей агрессивной политике восточной экспансии – именно этот вопрос и станет спусковым крючком для континентальной войны в Европе – Гитлер разыгрывал старые карты. Но, несмотря на поддержку этих тем среди отдельных немцев, в том, что они стали господствовать во внешней политике Германии в 1930-х годах, и близко не было чего-то естественного или неизбежного. Кроме того, чтобы претворять свою политику в жизнь, Гитлеру приходилось не только вводить в заблуждение собственный народ, но и преодолевать возражения некоторых из его наиболее значимых приспешников и соратников, которые выступали против агрессивной экспансии на восток и пытались изменить политический курс фюрера. Как сказал он сам в конце 1938 года, «обстоятельства десятилетиями вынуждали меня говорить почти исключительно о мире»[160].

Тактика готовности использовать войну

Хотя гитлеровская политика экспансии на восток могла вызывать в Германии определенный абстрактный энтузиазм, представление, что для реализации этой политики необходима война, пользовалось незначительной поддержкой. В Германии, как и на Западе в целом, страх перед войной был огромен. Некоторые немцы уже пришли к полному и принципиальному неприятию войны, а также были те, кто выступал против нее из опасений, что новая война, как и Первая мировая, обойдется стране крайне дорого и/или из уверенности, что Германия проиграет.

По счастливому стечению обстоятельств нам доступно довольно много информации об общественном мнении в нацистской Германии. Разумеется, в то время не проводились опросы, но правительство, полиция, сотрудники органов юстиции, службы безопасности и подразделения нацистской партии регулярно готовили бесчисленные конфиденциальные и, по-видимому, объективные доклады о настроениях и моральном состоянии общества. К этим материалам добавляется ряд докладов об общественном мнении в Германии 1930-х годов, которые тайно вывезли из страны сторонники социалистической оппозиции либо были подготовлены их изгнанными из страны лидерами. Изучив этот массив материалов, Иэн Кершоу пришел к выводу, что население Германии, как и жители других государств Европы, было «чрезвычайно напугано перспективой новой войны» и при мысли об «очередном конфликте» испытывало «явный ужас». Уильям Манчестер писал, что «немецкий народ ненавидел войну так же страстно, как и его бывшие и будущие враги»[161].

Все это нисколько не опровергает того, что германская общественность обнаруживала привлекательность во многих внешнеполитических устремлениях Гитлера. Кершоу отмечает, что «желание масс видеть растущий национальный престиж и мощь Германии было сродни расистско-империалистическим устремлениям Гитлера. Идея расширения границ Германии, в особенности включения в состав рейха ее „этнической“ территории, пользовалась огромной популярностью», но лишь «до тех пор, пока ее воплощение не предполагало кровопролития»[162]. Возможно, эти настроения во многом были схожи с общественным мнением Западной Германии после 1945 года в отношении территорий страны, оккупированных Советским Союзом. В каком-то смысле западные немцы хотели расширения на восток (что в конце концов и произошло), но решительно не желали применять для этого силу.

Особого энтузиазма по поводу войны на континенте не было и в армии. «В 1914 году, – замечает Уотт, – воинственно настроенные армейские вынуждали к вступлению в конфликт осторожные гражданские власти, не гнушаясь обмана и подтасовки фактов, чтобы добиться от кайзера, австрийского императора и русского царя принятия принципиальных решений. В 1938–1939 годах все было наоборот: отсрочить войну повсюду в Европе пытался именно генералитет». Военное руководство Германии разделяло почти всеобщее мнение, которое, по утверждению Вайнберга, «было способно представить себе еще одну мировую войну лишь как повторение недавней Великой войны»[163]. Но Гитлер придерживался иного мнения, и тот факт, что именно он возглавлял Германию, оказался решающим для преодоления этих опасений и начала войны.

Чтобы осуществить свои планы, Гитлеру нужно было разобраться как с тактическими, так и со стратегическими возражениями военных против его экспансионистской политики. На тактическом уровне, утверждает Барри Поузен, его вмешательство было «решающим» для утверждения в качестве главного новшества в доктрине германского вермахта тех мер, которые известны под термином «блицкриг», а еще бо́льшую роль Гитлер сыграл в разработке стратегии, которая делала возможной тактику быстрой войны. Гитлер соглашался с мнением большинства своих советников, что с имеющимся запасом ресурсов Германия едва ли способна выиграть войну на истощение[164]. Но в отличие от других сторонников этого мнения в своем окружении, Гитлер был убежден, что ему удастся разъединить своих врагов и расправиться с ними поодиночке[165]. Кроме того, похоже, лишь Гитлер верил, что с помощью серии впечатляющих завоеваний ему удастся запугать своих противников до состояния оцепенения. Таким образом, Гитлер придумал не только теорию экспансии и завоевания, но и военную методологию для ее осуществления.

Далее, преодолев как внутреннее, так и внешнее сопротивление, Гитлер приступил к воплощению своей теории в жизнь. Его непревзойденное упорство сыграло важную роль в перевооружении Германии и обеспечило ее первый крупный военный успех – повторную оккупацию в марте 1936 года Рейнской области, демилитаризованной в соответствии с условиями Версальского договора. Французы значительно превосходили немцев числом, однако Гитлер пришел к выводу, что из-за Рейнской области французы и британцы не станут ввязываться в войну. При этом военные советники Гитлера, напротив, сочли «немыслимым», что «Британия и Франция оставят столь грубое нарушение их внешнеполитических интересов без внимания», и, как писал Мэтью Купер, «опасались худшего». Ободренный удачным демаршем, Гитлер алчно нацелился на Австрию и Чехословакию. Хотя высшему генералитету нравилась идея включения Австрии в состав рейха и они не возражали против уничтожения Чехословакии, они были твердо убеждены, что попытки сделать все это военным путем вызовут сопротивление, и это приведет к еще одной общеевропейской войне. Но под руководством Гитлера и в порядке прямого осуществления его воли Германия захватила часть Чехословакии, которую она не сумела получить от Запада в рамках политики умиротворения. Затем Германия последовательно вторглась в Польшу, Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, Люксембург, Францию и, наконец, в Советский Союз. В этой череде неспровоцированных агрессий, отмечает Манчестер, только нападение на Норвегию не было инициативой Гитлера[166].

Вторжение в Советский Союз в итоге сокрушило Гитлера, но его прочие военные начинания были успешными и обошлись ценой удивительно малых затрат. Учитывая опыт 1914–1918 годов, ловко осуществленное Германией в 1940 году уничтожение голландских, бельгийских, британских и французских сил, возможно, следует признать самым впечатляющим военным успехом в истории. Под воздействием постоянно растущего списка безупречных успехов Гитлера количество сомневающихся и оппонентов постоянно сокращалось, а возражения постепенно фокусировались не столько на обоснованности стратегии, сколько на второстепенных вопросах тактики[167].

Личность и лидерские качества Гитлера

Гитлер лично и в полном объеме контролировал всё и вся. Захватив власть в стране в 1933 году, он быстро и решительно взялся за дело – увещевал, запугивал, подавлял, обводил вокруг пальца, дискредитировал, а во многих случаях и убивал реальных и потенциальных оппонентов. К концу 1930-х годов он устранил всех маловеров, лично возглавив военное министерство, и окружил себя подхалимами. Как писал Норман Рич, «Гитлер был хозяином Третьего рейха – не больше и не меньше». По наблюдению Иоахима Феста, «с первой выигранной внутрипартийной битвы летом 1921 года до конца апреля 1945 года… власть Гитлера была безраздельна; он даже теоретически не мог допустить, что какие-то иные принципы или доктрины одержат верх над его исключительным диктатом». Смит указывает, что «Гитлеру принадлежало последнее слово при определении внешнеполитических аспектов нацистской программы и осуществлении внешней политики Германии при нацистском режиме». Кроме того, «далекоидущие представления Гитлера в области внешней политики, несмотря на множество заблуждений и противоречий, составляли основу для принятия наиболее важных решений Германии в области международных отношений в 1933–1945 годах». Решение о начале войны, отмечает Вайнберг, «Гитлер принял единолично», а Джеффри Стоукс делает вывод, что, «несмотря на так называемый „плюрализм“ внешнеполитических концепций внутри нацистского государства, главным автором политики оставался Гитлер»[168].

Над Гитлером можно смеяться за его карикатурные ужимки и чаплиновские усики, однако делать на этом акцент – значит и дальше недооценивать его фигуру: подобная недооценка Гитлера современниками способствовала тому, что они заблуждались и оказались в ловушке. Как отмечает Джон Лукач, «многими своими успехами Гитлер обязан оппонентам, которые недооценивали его способности». Наличие у Гитлера экстраординарных лидерских качеств представляется очевидным. Норман Рич подчеркивает, что он обладал невероятной энергией и выносливостью, исключительной способностью убеждать, великолепной памятью, сильной способностью к концентрации, непреодолимой тягой к власти, фанатичной верой в свою миссию, непоколебимой уверенностью в себе, непревзойденной дерзостью, впечатляющим талантом лжеца, гипнотизирующим ораторским стилем и умением быть совершенно беспощадным к любому, кто стоял на его пути или пытался сбить его с намеченного курса действий. Вслед за Аланом Баллоком и Хью Тревор-Роупером Рич считает Гитлера «политическим гением»[169].

Рядом с Гитлером попросту не было никого, кто обладал таким же набором способностей. Большинство других представителей немецкой верхушки были подхалимами или лизоблюдами, и, разумеется, никто из них и близко не мог рассчитывать на слепой восторг и преклонение, которые пробуждал Гитлер. Вспомним слова Германа Геринга, одного из главных соратников фюрера: «У меня нет совести. Адольф Гитлер и есть моя совесть». Когда другой его близкий сподвижник, Рудольф Гесс, улетел на переговоры в Великобританию, предприняв нелепую попытку убедить британцев сдаться, в Германии шутили, что «рейх теперь не тысячелетний, а столетний, поскольку одним нулем стало меньше»[170].

По мнению Вайнберга, Гитлер был «единственным человеком, способным, готовым и даже стремившимся повести за собой Германию и втянуть весь мир в войну». Сам Гитлер прекрасно это понимал. В 1939 году он сказал своим генералам: «По сути, все зависит от меня, от моего существования, от моих политических талантов». Гитлер хвастался, что он «незаменим. Ни среди гражданских, ни среди военных нет человека, способного прийти мне на смену»[171].

Стали бы воевать генералы?

Историк Генри Эшби Тернер предположил, что демократия в Германии, вполне возможно, а точнее, скорее всего, была обречена, и даже без Гитлера в 1930-х годах в стране все равно появилась бы военная диктатура[172]. Если вдобавок допустить, что даже без организаторских и манипуляторских способностей Гитлера эта диктатура со временем встала бы на путь экспансионизма, то все равно представляется маловероятным, что она ввязалась бы в большую войну. Во-первых, Германия, вероятно, так бы и не подготовилась к той войне, которую представляли себе немецкие генералы. Запад, довольно поздно начавший реагировать на наращивание Германией вооружений, стал стремительно оснащать свои армии самолетами и танками более новых и совершенных моделей, чем немецкая техника. Поскольку в 1937–1938 годах военное руководство Германии было убеждено, что страна неспособна вести всеобщую войну, оно вряд ли бы пересмотрело свою точку зрения в дальнейшем, а тем временем перевес в гонке вооружений стал бы складываться в пользу Запада. Во-вторых, чтобы прийти к войне, немецким военачальникам пришлось бы, подобно Гитлеру, творить политические чудеса. Но, как указывает Мэтью Купер, «ни один из военачальников в решающий период 1933–1938 годов не обладал какими бы то ни было политическими способностями»[173].

Менее категоричной точки зрения придерживается Генри Тернер. По его мнению, какие-либо признаки того, что германское военное руководство вообще стало бы брать на себя гитлеровские амбиции на континенте, отсутствуют, не говоря уже о том, что военачальники стали бы начинать ради этого войну. Однако, считает Тернер, существует вероятность, что даже без Гитлера немецкая военная диктатура решилась бы на компактную военную кампанию против Польши, чтобы вернуть территории, переданные ей по итогам Первой мировой войны:

«Территориальные задачи этой военной диктатуры… были бы совершенно иными, нежели радикальные завоевательные цели Гитлера. Если лидер нацистов осмеивал идею воссоздать рейх в границах 1914 года как безнадежно мелочную, большинство немецких генералов традиционно придерживались необходимости пересмотра границ. Генералы прежде всего были решительно настроены при первой же возможности вернуть часть территорий, которые державы-победители в Версале отторгли у рейха и передали возрожденному польскому государству… Немецкая военная диктатура была бы готова начать войну за Польский коридор и Данциг».

Далее Тернер предполагает, что Великобритания и Франция, склонные к умиротворению агрессора и отчаянно опасавшиеся новой континентальной войны, скорее всего, не сопротивлялись бы вторжению Германии в Польшу (в особенности если бы пересмотр границ оказался относительно небольшим), а Советский Союз, вероятно, поприветствовал бы вторжение «доброжелательным нейтралитетом, а возможно, даже активным содействием». Поляки, несомненно, дали бы отпор, но, считает Тернер, война, «вероятно, не продлилась бы долго, поскольку Германия превосходила Польшу и в размерах, и в промышленном отношении». После нескольких лет напряженности Европа «теоретически могла достигнуть умиротворения»: «уязвленная гордость Германии была бы утолена, а все остальные, за исключением поляков, нашли бы общий язык между собой»[174].

Эта гипотетическая война, конечно же, ничем не напоминала бы Первую или Вторую мировую – это было бы лишь относительно небольшое вторжение с целью пересмотра границ, и потерпевшей стороной оказалась бы второстепенная держава. Тем не менее представляется, что военная диктатура вряд ли привела бы или могла бы привести Германию даже к такой компактной войне.

Начнем с того, что к гипотезе Тернера применимы два вопроса, о которых шла речь выше. Во-первых, в конце 1930-х годов в готовность Германии к войне, кажется, верил только Гитлер. Генералы, прежде чем предпринимать какие-либо военные действия, все как один хотели подождать, пока страна не нарастит военную мощь, но за это время укрепились бы и Франция с Великобританией. А во-вторых, чтобы развязать любую войну, Германии требовалось то или иное политическое руководство, однако никто из генералов не обладал значительными политическими способностями.

Более того, как отмечалось ранее, военачальники были охвачены страхом перед новой войной. Хотя Тернер, пользуясь преимуществом ретроспективного взгляда, возможно, прав в том, что британцы и французы не стали бы воевать за Польшу, немецкие генералы вовсе не были убеждены в этом. В конце концов, британцы неожиданно объявили войну, когда Германия в 1914 году вторглась в крошечную Бельгию, и генералы опасались аналогичного результата при каждом акте экспансии Гитлера в Восточной Европе, испытывая огромное облегчение, когда это не провоцировало континентальную войну.

Кроме того, похоже, сложно обнаружить хоть какого-нибудь германского военачальника, по-настоящему желавшего войны в том или ином ее проявлении. Принимать войну в расчет и строить военные планы входило в занятия военачальников, и некоторые из них, возможно, видели кое-какие преимущества в быстрой и успешной войне. Но в отличие от своих воинственных коллег в преддверии 1914 года, которые главным образом рассчитывали на то, что следующая война будет короткой, решительной и даже искупительной, немецкие генералы конца 1930-х годов, как и военные западных стран, почти безальтернативно ожидали и страшились повторения Первой мировой, о чем уже говорилось выше.

Наконец, вполне возможно, что Германия и европейские державы, придерживающиеся политики умиротворения, могли бы достигнуть договоренностей, так или иначе приемлемых для всех. После Великой войны у Германии действительно были поводы для недовольства, которым Дэниел Баймен и Кеннет Поллак дают следующую общую характеристику: «Народ Германии питал отвращение к Версальскому договору. Большинство считало, что Германия должна перевооружиться, вернуть свои отторгнутые в Версале восточные территории и потребовать интеграции с Австрией и населенной немцами Судетской областью». Но большинство этих обид сами по себе не могли привести к новой мировой войне, потому что победители – в особенности британцы – позже сами пришли к убеждению, что условия Версальского мира были неоправданно и неразумно жесткими. В связи с этим они либо помогали Германии устранять причины ее недовольства, либо пассивно наблюдали, как немцы в одностороннем порядке меняют условия мира в свою пользу. В итоге Германии не только было позволено не выплачивать репарации, не исполнять обязательства, предусмотренные статусом виновника развязывания войны, вновь овладеть территориями вдоль французской границы и перевооружиться, но и вдобавок захватить земли, которые прежде никогда ей не принадлежали, – Австрийскую Республику и немецкоязычные области Чехословакии. Что касается ключевого из остававшихся вопросов – требования о возвращении немецких земель, отданных Польше, – то победители также были готовы работать над мирными компромиссами по тем областям, где проживало значительное количество немцев. Победители оставались открытыми для таких решений даже после того, как Германия силой присоединила оставшуюся часть Чехословакии. Не соверши Германия этот инспирированный Гитлером акт агрессии, сторонники умиротворения, вероятно, были бы еще больше готовы искать решения и давить на неуступчивых поляков, которых, разумеется, не радовала перспектива утраты территории, но при этом они сохраняли договороспособность. Например, в определенный момент министр иностранных дел Польши полковник Йозеф Бек предложил двум странам выработать компромисс по управлению городом Данцигом, который ранее был частью Германии[175]. Учитывая искренний страх немецких генералов перед войной, представляется чрезвычайно вероятным, что мирные договоренности могли бы в принципе удовлетворить их недовольство.

Выводы

Если, вопреки всем обстоятельствам, величайший катаклизм в истории произошел лишь потому, что такова была воля одного впечатляюще умелого, удачливого и решительного человека, то это утверждение явно влечет за собой ряд значимых выводов. Например, оно подразумевает, что Вторая мировая война в Европе не была продолжением Первой мировой. Во многих отношениях Первую мировую можно рассматривать как нечто вроде «естественной» войны: она была в планах и могла вырасти из различных конфликтов, участники которых ожидали или даже жаждали войны. Вторая мировая, напротив, ни в коей мере не была неизбежной. Она не произрастала из «семян», посеянных Первой мировой войной, международная «система» накануне Второй мировой была достаточно стабильной, а ее институты – работоспособны[176]. Чтобы война началась, потребовался удачливый и чрезвычайно искусный инициатор, которому подвернулись легковерные и несообразительные противники.

Еще один вывод заключается в том, что 1920–1930-е годы были не так уж нестабильны. Как и в любую эпоху, в этот период было множество обид и проблем. Однако ужасная война, завершившая эти два десятилетия, была не естественным следствием их специфики, а результатом исключительно успешных махинаций одного человека. Таким образом, Веймарская республика и пресловутая (и при этом преувеличенная) распущенность Германии в этот период не были чем-то неодолимо скверным и не являлись важными причинами Второй мировой. Веймарская демократия, возможно, была достойна не меньшего восхищения и была не менее жизнеспособна, чем та разновидность демократии, которая после Второй мировой восторжествовала во Франции. Если бы восстановлением порядка в Германии Веймарского периода занялся не фанатичный агрессор типа Гитлера, а консолидирующий лидер наподобие Шарля де Голля, то эта эпоха стала бы восприниматься просто как яркий период бурного развития демократии (нечто подобное пережила Россия в 1990-х годах в эпоху Ельцина). Вторая мировая не была обусловлена и экономическим кризисом 1930-х годов. Проблемы в экономике, возможно, помогли Гитлеру прийти к власти, но война началась уже после того, как он явно вывел страну из депрессии и сделал экономическую ситуацию комфортной.

Более того, истоки войны в Европе, по-видимому, никоим образом не связаны с милитаризмом немецкого общества или немецкого национального характера. В определенной степени милитаризм (зачастую весьма брутального толка) был устойчивым явлением в Германии после Великой войны, о чем свидетельствуют квазивоенные движения 1920-х годов, такие как уличные бойцы Фрайкора. В целом милитаристский облик принимали также ритуалы и организация нацистской партии и ее вспомогательных структур наподобие гитлерюгенда: хотя в 1930-х годах Гитлер мог произносить речи о мире, эти выступления порой звучали нелепо, поскольку предназначались для выстроенных в боевом порядке людей в полном военном обмундировании. Впрочем, милитаристские шоу обладают привлекательностью для многих или даже почти для всех, но зрелище совершенно не обязательно подразумевает войну. В конце концов, нацепить на себя униформу с нашивками, пройтись парадом в военной экипировке, размахивать флагами и организовывать массовые зрелища – все это можно обнаружить где угодно: от походов бойскаутов до празднований Дня независимости США, ритуалов ку-клукс-клана или тайных обществ, первомайских демонстраций и церемоний во время Олимпийских игр. Для нас нацистская версия милитаристского шоу выглядит зловеще, поскольку мы знаем, к чему это все привело[177]. За проявления милитаризма в Германии действительно во многом принимались пустяковые вещи. Как отмечает Роберт Уэйт, подавляющее большинство ветеранов Первой мировой пошли мирной стезей гражданской жизни, а не вступили в Фрайкор, а нацистская партия на протяжении большей части первых 12 лет своего существования была маргинальной группой, вызывавшей смех. И даже несмотря на определенную популярность ярких романов Эрнста Юнгера, в чем-то напоминающих приключения Рэмбо, главным бестселлером в истории немецкой литературы стал антивоенный роман Эриха Марии Ремарка «На западном фронте без перемен», изданный в 1929 году и разошедшийся в Германии тиражом более 2 млн экземпляров[178]. А Гитлер и нацисты, несмотря на уже отмеченную пафосную риторику и ритуалы, все эти факельные шествия и парады, размахивание флагами и торжественные церемонии, так и не смогли заставить немецкий народ воспринимать войну без ужаса и дурных предчувствий. Люди действительно с полной искренностью приветствовали мирные рассуждения об «общегерманской обескровленности», но в 1930-х годах Германию подталкивал к войне не милитаризм, а Гитлер.

Кроме того, исторический опыт показывает, что тоталитаризм способен функционировать без войны и необязательно ведет к войне. Многие мыслители послевоенного времени, в том числе Джордж Оруэлл на страницах своего знаменитого романа «1984», были склонны связывать два эти феномена. Однако если бы не маниакальное экспансионистское рвение Гитлера и его экстремальная готовность к риску, даже тоталитарная нацистская Германия не вступила бы в войну – и, возможно, в той или иной форме осталась бы на карте Центральной Европы до наших дней.

Стоит добавить, что выдающиеся личности, похоже, могут оказывать принципиальное влияние на ход истории. Историософская теория «великого человека» Томаса Карлейля и других мыслителей оказалась, в сущности, несостоятельной, и сегодня, как отмечает Иоахим Фест, мы склонны «отводить личности малое место по сравнению с интересами, отношениями и материальными конфликтами внутри общества». Однако в случае с Гитлером «конкретный человек в очередной раз продемонстрировал колоссальную власть отдельного человека над историческим процессом… Своим грандиозным произволом он тоже делал историю – способом, который даже в его время представлялся анахроничным»[179].

Наконец, вполне возможно, что политика умиротворения агрессора приобрела незаслуженно дурную репутацию. Сторонники умиротворения, такие как премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, почти все делали правильно, и их стратегия примирения вполне могла сработать с любым другим лидером Германии и предотвратить войну. Как сказал Чемберлен в момент Мюнхенской конференции 1938 года, ключевой вопрос заключается в том, какова «цель политики [Гитлера] – расовое единство» или «господство над Европой». Чемберлен не угадал – прав оказался его политический оппонент Уинстон Черчилль. Однако усилия Чемберлена все же не были совершенно нерациональными, особенно ввиду непревзойденной способности Гитлера лгать. Не будь Гитлера, сегодня мы бы могли считать Чемберлена выдающимся провидцем, а Великая война 1914–1918 годов, возможно, оправдала бы свое право называться войной, которая покончит со всеми войнами. Иными словами, те, кто в 1914 году выдвигал отчаянно оптимистичные лозунги и зачастую подвергался насмешкам, теперь могли бы считаться провидцами по меньшей мере в своем стремлении отправить в небытие одну разновидность войны – европейскую войну между развитыми странами. В таком случае сегодня мы бы праздновали столетие мира на континенте или воспринимали бы это как нечто само собой разумеющееся[180].

Воздействие Второй мировой войны

Первая мировая потрясла до основания «воинственный дух» в Европе и Северной Америке: подавляющее большинство людей на этих континентах стали бескомпромиссными сторонниками мира. Вторая мировая, похоже, закрепила для них этот урок (возможно, без какой-либо необходимости) и донесла его содержание до японцев, которые прежде не были склонны к пацифизму. Когда пыль над руинами осела, представление о том, что в прямой войне между развитыми государствами есть своя привлекательность и мудрость, было максимально дискредитировано. Уроки Великой войны были в огромном масштабе закреплены уроками еще более крупного конфликта.

Кроме того, из опыта Второй мировой были почерпнуты знания о стратегии и тактике мира. Для выхода из военной системы страна, для которой неприемлема возможность войны, может выбрать один из двух основных путей. Первый подход – пацифистский, или чемберленовский: будьте разумны, не провоцируйте, делайте упор на компромиссы и умиротворение, надейтесь, что противник проявит себя с лучшей стороны. Как уже было сказано, этот подход мог сработать почти с любым немецким лидером – за исключением Адольфа Гитлера. Второй подход – сдерживание, или подход Черчилля: вооружайтесь и ведите переговоры с нарушителями спокойствия с позиции военной силы. Главный урок, полученный к концу 1930-х годов, в особенности из опыта взаимодействия с Гитлером, заключался в том, что если для одних стран пригоден пацифистский подход, то в отношениях с другими единственный верный путь – это сдерживание и даже конфронтация. В этом смысле война оставалась на политическом горизонте даже для ее противников.

Глава 5. Войны и конфликты времен Холодной войны

«Всеобщее нежелание войны», отмечает Эван Льюард, может оказаться исключительно полезным моментом для сдерживания обстоятельств, ведущих к войне: в таком случае кризисы, которые могут быть использованы для оправдания войны, скорее всего, будут разрешаться с «осмотрительностью, осторожностью и общим интересом к избежанию провокаций»[181]. На протяжении быстро начавшейся после Второй мировой холодной войны между западным и коммунистическим мирами кризисы, конечно же, случались. Но когда ситуация накалялась, политические лидеры, склонные избегать войны, преимущественно старались локализовать проблемы или хотя бы предотвратить перерастание кризисов в открытую межгосударственную войну.

Если же вынести холодную войну за скобки, то развитые страны поддерживали между собой столь дружественные по историческим меркам отношения, что было бы странно и даже банально предполагать, будто они демонстрировали друг другу примечательное «нежелание воевать». Тем не менее тот факт, что на протяжении нескольких десятилетий во Франции или Германии никто и никоим образом не агитировал за войну между этими некогда готовыми к войне странами, совершенно примечателен. А еще более впечатляет то, что никто даже не потрудился прокомментировать этот феномен (или же отсутствие в этом явлении чего-то феноменального).

В период холодной войны прочие виды войн – колониальные, межгосударственные в целом, конвенциональные гражданские с участием организованных армий и идеологические гражданские войны – примечательным образом пошли на спад. Обозначенным тенденциям и моделям посвящена настоящая глава.

Государственный суверенитет и попытка запрета на агрессию

Общая реакция на Вторую мировую была вполне предсказуемой: «Это не должно повториться». Однако для того, чтобы это категорически настоятельное желание исполнилось, государствам требовалось выяснить, из-за чего в конечном итоге разгорелся пожар. Основной тезис о первопричинах войны сводился к территориальным претензиям: Гитлер стремился обеспечить Германии жизненное пространство на востоке, Муссолини хотел господствовать в Африке и на Балканах, а блистательная Японская империя – в Восточной и Юго-Восточной Азии. Такие открытия или выводы не были чем-то новым. Непосредственными мотивами войн могли выступать идеология, религия, уязвленное самолюбие, импульсивная агрессия, вооруженное соперничество, национализм, жажда мести, экономические потери (или, наоборот, изобилие) либо страсть к битве. Но, начиная со времен, описанных в первых исторических хрониках, а возможно, и задолго до этого, все побудительные мотивы и страсти, как правило, выражались в стремлении завоевать территории и овладеть ими. Таким образом, отмечает Джон Васкес, территория является «общей основной причиной войны» и «мало какие межгосударственные войны не имеют за собой того или иного территориального спора»[182].

Поэтому может сложиться впечатление, что потенциальным средством от большинства войн (по крайней мере, межгосударственных) является запрет на осуществление государствами территориальной экспансии. Побродив вокруг да около, именно к этому решению пришли в 1945 году архитекторы послевоенного мира. Опираясь на миротворческие усилия, предпринятые после Первой мировой, они объявили международные границы неприкосновенными вне зависимости от того, насколько нелогичными или несправедливыми отдельные из этих границ могли казаться заинтересованным сторонам. Подразумевалось, что народы, населяющие такие территории с четко обозначенными границами, создадут на них правящие режимы, которые, сколь бы неприятными или достойными порицания они ни были, непременно будут приняты в специальный клуб «суверенных» государств, известный как ООН. Попытки изменить международные границы при помощи силы или угрозы ее применения были определены негативным понятием «агрессия» и объявлены строго неприемлемыми.

Удивительно, но в силу различных причин предложенная схема преимущественно работала. Многие международные границы оставались предметом споров, все еще существовали обширные колониальные империи, в рамках которых одни государства владели другими странами или квазистранами, а некоторые крупнейшие государства после Второй мировой быстро включились в глубокое идеологическое и военное противостояние холодной войны, но, несмотря на все эти обстоятельства, запрет на территориальную агрессию оказался поразительно успешным. Начиная с 1945 года произошло немало инцидентов, в ходе которых государства распадались в результате внутренних вооруженных конфликтов (в том числе антиколониальных войн). Однако, вопреки опыту и устойчивым образцам всей запротоколированной истории, за послевоенные десятилетия почти не было случаев изменения международных границ с применением силы. Фактически единственным явным исключением, когда один из членов ООН попытался завоевать другое государство, входящее в эту организацию, было «анахроничное», как охарактеризовал его Майкл Ховард, вторжение Ирака в Кувейт в 1990 году. Этот акт агрессии вызвал почти единодушное осуждение мирового сообщества наций и в 1991 году был отражен с использованием военной силы[183].

Холодная война

С уничтожением агрессивных милитаристских режимов, развязавших самую разрушительную войну в истории, центральное положение на международной арене заняли Соединенные Штаты и Советский Союз. Настороженные союзники в годы войны, две эти большие страны – или, как их быстро окрестили, сверхдержавы – постепенно превратились в соперников и зачастую враждебных друг другу противников. Их противостояние породило ряд кризисов и «суррогатных» войн, но представляется, что они никогда не стояли на пороге непосредственного военного столкновения, причем со временем его вероятность только ослабевала.

Идеология и арсенал борьбы

С одной стороны, Советский Союз был в принципе доволен послевоенным статус-кво: за исключением послевоенного расчленения Германии, размер территории, оказавшейся под контролем Сталина, фактически устроил бы даже его заклятого врага Гитлера, истощенного войной. Но, с другой стороны, СССР инстинктивно сопротивлялся этому порядку.

Согласно идеологии, на которой в 1917 году был основан советский режим, мировая история представляет собой масштабный непрерывный процесс прогрессивной революции. В соответствии с теорией, которую разработали Карл Маркс и Фридрих Энгельс, актуализировал и приспособил к применению на практике Владимир Ленин, модифицировал и довел до совершенства Иосиф Сталин, институционально оформили Никита Хрущев и Леонид Брежнев, коммунистическая революция в России была лишь первым шагом к окончательной победе коммунизма в масштабах всего мира. Предполагалось, что угнетенные трудящиеся классы будут неуклонно, в одной стране за другой поднимать насильственные восстания, уничтожать капиталистов-эксплуататоров и устанавливать собственные новые режимы, идущие в ногу с другими аналогичными странами. В конце концов мир изменится, классовые и национальные конфликты исчезнут, и на планете настанут вечный мир и утопическое блаженство.

Эта теория выглядит враждебной по отношению к тем, кого она именует угнетателями, и она с самого начала внушала вражду. Как отмечает Джон Гэддис, «со времен Русской революции приверженность Москвы идее свержения капитализма во всем мире была главной болевой точкой в ее отношениях с Западом»[184].

Вопрос о том, в какой степени идеология на самом деле определяла советскую политику, давно вызывает большие споры[185]. Вот, впрочем, несколько примеров высказываний, с которыми на протяжении десятилетий неоднократно выступали руководители СССР:

Ленин: Существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов либо одно, либо другое победит. А пока это наступит, ряд самых ужасных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежен.

Ленин: Как только мы будем достаточно сильны, чтобы побороть мировой капитализм, мы тут же возьмем его за горло.

Сталин: Наша цель – утвердить диктатуру пролетариата в одной стране и использовать ее как базу для свержения империализма по всему миру.

Сталин: Чтобы устранить неизбежность войн, нужно уничтожить империализм.

Хрущев: Политика мирного сосуществования по своему социальному содержанию есть форма напряженной экономической, политической и идеологической борьбы пролетариата с агрессивными силами империализма на мировой арене.

Хрущев: Все социалистические страны и международное рабочее и коммунистическое движение признают своим долгом оказывать всемерную моральную и материальную поддержку народам, борющимся за свое освобождение от империалистического и колониального гнета[186].

Разумеется, есть некая вероятность, что подобные заявления были не более чем шаблонными фразами, чем-то вроде коммунистического символа веры. Однако после того, как такие слова миллионы раз произносились и цитировались в речах, официальных заявлениях, книгах, листовках, научных трактатах и методичках, на знаменах, в публицистических памфлетах, прокламациях и объявлениях, на официальных бланках и рекламных щитах, в учебниках, наклейках на бамперы и футболки, можно заподозрить, что они действительно могли отражать реальные процессы в головах людей. Как бы то ни было, поскольку эти заявления явно имели угрожающий характер, чреватый летальными последствиями, ответственным лидерам капиталистических стран стоило – по меньшей мере просто из соображений благоразумия – отнестись к ним серьезно[187].

Не на шутку встревоженные действиями СССР и влиянием его идеологии, США в годы президентства Гарри Трумэна разработали политику обращения с советской угрозой, которая в свое время могла бы сработать против Гитлера, – сдерживание. Нехотя признавая, что вытеснить Советы с территорий Восточной Европы, оккупированных ими после Второй мировой, будет сложно и опасно, Трумэн рассматривал политику сдерживания как настоятельный, аккуратный и кропотливый процесс, в рамках которого Запад должен сделать все возможное, чтобы не допустить дальнейшей коммунистической экспансии – желательно при этом избегая непосредственного военного столкновения. К соответствующему разнообразию мер относились давление и создание неудобств в экономике, наращивание военной мощи, поддержка антикоммунистических движений, попытки использовать внутренние расколы в коммунистическом блоке и при необходимости – военная конфронтация в периферийных территориях. Надежда возлагалась на то, что в долгосрочной перспективе Советы разочаруются в своем стремлении к расширению территории и зон влияния, что сделает их дружелюбнее и договороспособнее[188].

Международные коммунистические силы были больше всего заинтересованы в разработке разумных и эффективных методов потенциального противостояния и подрыва «деградирующего капиталистического мира». Основные контуры построения антикапиталистической стратегии были ясны: история работает на пользу коммунистам, но капиталисты изворотливы, а на повестке дня стоит «борьба». Однако вместе с признанием того, что история развивается в благоприятном для них направлении, коммунистам было важно вести борьбу таким образом, чтобы человечество не исчезло с лица земли, и одновременно осторожно искать способы ускорения исторического процесса. Для этого им были доступны различные возможности: большая война, разведка боем, кризис и блеф, а также подрывная работа, подстрекательство и революция.

Большая война

В рассуждениях марксизма-ленинизма о большой войне – войне между развитыми странами – различаются две ее разновидности: война между капиталистическим и коммунистическим мирами и война между капиталистическими странами.

Даже если в некоторых отношениях допустимо сравнивать советский режим с режимом Гитлера, коммунисты, какой бы динамичной и угрожающей ни была их идеология, никогда не склонялись к представлениям в духе Гитлера о прямом завоевании, угрожающем поставить на кон судьбу человечества. Ленин мог прийти к выводу о «неизбежности жестоких столкновений» между Советской республикой и капиталистическими государствами в преддверии краха международного капитализма, однако Советы рассчитывали, что большая война между коммунистическим и капиталистическим миром возможна только в случае нападения со стороны капиталистов, постоянно ссылаясь на пример вмешательства Запада в Гражданскую войну, начавшуюся в России после Первой мировой. Однако самое позднее – к 1935 году из официальных заявлений исчезла идея неизбежности подобных войн – такой поворот событий следовал из предположения, что им воспрепятствуют международная солидарность рабочего класса и растущая мощь советских вооруженных сил[189].

Более того, в ленинской методологии присутствует заметная доля осторожного прагматизма: хороший революционер внимательно действует во враждебном мире, нанося удар, когда есть блестящие перспективы успеха, и избегая рискованных начинаний. Как указывал Натан Лейтис, советские вожди руководствовались тремя ключевыми правилами: избегать авантюр, не поддаваться на провокации и знать, когда нужно вовремя остановиться[190].

Помимо замечания о «жестоких столкновениях», Ленин мог мало что сказать о войнах между коммунистическим и капиталистическим лагерем. Однако он очень много рассуждал о другой разновидности большой войны – войне между капиталистическими государствами. Именно этот тип войны занимал центральное место во всей его теории империализма. Ленин утверждал, что чем более алчно капиталистические государства делят мир на колонии, тем чаще между ними будут возникать столкновения за территории. Эти конфликты в конечном итоге перерастут в войны, не сомневался Ленин, отмечая «абсолютную неизбежность империалистских войн на такой хозяйственной основе, пока существует частная собственность на средства производства»[191]. Эти войны представляли собой предельное «противоречие» капитализма, и Ленин полагал, что при должной ловкости и хватке революционеры смогут превратить их в массовые гражданские войны, которые в итоге приведут к окончательному краху капитализма. Сталин в своей последней крупной работе, опубликованной в 1952 году, по-прежнему настаивал, что в какой-то момент капиталистические страны наподобие Германии и Японии, временно оказавшиеся в затруднительном положении, вновь окрепнут и «попытаются „сломить“ режим США», даже несмотря на то что после Второй мировой противоречия между капиталистами сдерживал «сапог американского империализма» – таким образом, «неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе». Однако через несколько лет преемник Сталина Хрущев объявил, что тезис Ленина о неизбежности войны устарел: хотя «острые противоречия и антагонизмы между империалистическими странами… все еще существуют», они «вынуждены принимать в расчет Советский Союз и весь социалистический лагерь, в связи с чем опасаются вступать в войны между собой». Таким образом, «велика вероятность того, что войн [между ними] не будет… хотя полностью такую возможность исключать нельзя»[192].

Иными словами, с течением времени коммунисты занимали разные позиции по отношению к войнам между капиталистами. Однако неизменным оставалось представление коммунистов о том, что эти войны порождает специфически конкурентная природа стяжательского капитализма, а не их собственные усилия.

Разведка боем: война в Корее

Хотя коммунистические государства никогда не видели особого смысла в развязывании или даже в создании угрозы большой войны с капиталистическим миром, время от времени они были готовы прибегнуть к военной силе, то есть к агрессии, ради достижения своих целей. Например, поначалу советские коммунисты заигрывали с идеей, что Красную армию можно направлять на помощь революциям в близлежащих государствах[193], а в преддверии вступления во Вторую мировую сталинский Советский Союз вторгся в ряд небольших соседних стран, расширив свои границы. Затем, уже после войны, к коммунистической империи присоединились несколько восточноевропейских государств, территорию которых советские войска заняли в ходе Второй мировой, а также СССР безуспешно пытался удержать оккупированные во время войны отдельные районы северного Ирана.

Наиболее важное послевоенное событие произошло в 1950 году, когда Советский Союз и новый коммунистический режим в Китае дали добро на вторжение коммунистической Северной Кореи в Южную Корею – коммунисты ожидали, что эта дистанционная экспансионистская война руками преданного союзника пройдет быстро и обойдется без рисков и больших затрат. По мнению Хрущева, у Сталина не было выбора: «Ни один истинный коммунист не стал бы препятствовать Ким Ир Сену в его страстном желании освободить Южную Корею от [ее политического лидера] Ли Сын Мана и реакционного влияния Америки. Пойти на такое препятствие противоречило бы коммунистическому мировоззрению». Возможно, в этом смысле Сталин и был «настоящим коммунистом», но при этом он предпринял меры предосторожности, чтобы локализовать войну, отозвав из Северной Кореи большинство советских военных советников и советскую технику[194].

Лидеры Запада в большинстве своем также сочли, что Сталин действует как «настоящий коммунист»: по их мнению, Сталин подтверждал самые худшие опасения по поводу того, что это значит. Отправляя войска на помощь Южной Корее, Трумэн заявил, что «нападение на Корею, вне всякого сомнения, ясно показывает, что коммунизм перешел от подрывных действий к завоеванию независимых государств и теперь будет прибегать к вооруженным вторжениям и войнам»[195]. В 1953 году потребовавшая огромных издержек война завершилась прекращением огня, однако граница между двумя Кореями изменилась лишь незначительно.

Корейская война – возможно, самое важное событие в своем роде после Второй мировой – продемонстрировала пределы холодной войны. Запад увидел, что опасность прямой трансграничной военной агрессии со стороны коммунистов очень реальна, в связи с чем военная составляющая политики сдерживания была чрезвычайно расширена. США увеличили свой военный бюджет в четыре раза, что прежде было невообразимо как с экономической, так и с политической точки зрения. Антикоммунистическая Организация Североатлантического договора (НАТО), которая прежде существовала преимущественно на бумаге, обладая большой символической, но малой военной силой, быстро трансформировалась в боеспособные, хорошо оснащенные, управляемые из единого центра многонациональные вооруженные силы. Одновременно Соединенные Штаты распространяли готовность вести антикоммунистические действия по всему миру. Массовое беспокойство, которое вызывали у американцев намерения СССР, отражает динамика опросов общественного мнения, представленная на рис. 2. Если в 1946 году 58 % респондентов изъявляли уверенность в том, что СССР станет «ведущей мировой державой», то к ноябрю 1950 года эта доля выросла до 81 %.

Рисунок 2. Общественное мнение – о холодной войне. Источник: Центр исследований общественного мнения Роупера

Фактическая степень эскалации конфликта в Корее не входила в чьи-либо планы, поэтому после его завершения Восток и Запад решили избегать ограниченных конвенциональных конфликтов. В этом смысле Корейскую войну можно вполне рассматривать как важное стабилизирующее событие, которое выступило наглядным ограничителем для тех методов, которые каждая сторона могла использовать в реализации своей политики: после войны в Корее других «корей» уже не случалось.

Китайские коммунисты, вступившие в Корейскую войну в конце 1950 года, также извлекли из нее урок. Несмотря на масштабный блеф на словах, они также явно не хотели идти на риск прямого военного столкновения с крупными капиталистическими державами, хотя и использовали силу, чтобы захватить сопредельное государство Тибет, и успешно применили вооруженные силы в Индии, организовав в 1962 году стремительное наступление и организованное отступление из спорных пограничных районов.

Кризис, блеф и контроль над войной: Берлин и Куба

Несколько менее безопасными для коммунистов были попытки манипулировать различными антагонизмами или «противоречиями» между государствами капиталистического лагеря, которые ленинская теория долгое время считала естественными и неизбежными условиями капиталистического строя. Эта тактика была знакома Сталину, а Хрущев в 1960 году провозгласил, что она была связана с победой СССР во Второй мировой войне: «Мы сокрушили агрессоров, одновременно используя противоречия между империалистическими государствами». Кроме того, познакомившись с лидерами различных западных государств, Хрущев обнаружил, что они не выступали единым фронтом: говорили на множестве языков (причем в ряде случаев двусмысленно) и время от времени даже противоречили друг другу – вот и доказательство того, что Ленин был совершенно прав. Хрущев намеревался использовать «межимпериалистические противоречия», натравливая западные страны друг на друга[196]. Чтобы реализовать свой план, он блефовал, иной раз доводя напряженность до критического уровня при помощи угроз и демонстрации силы. В значительной степени его чванство и раздражение были направлены на разделенный на две части Берлин и в целом на опасное для СССР перевооружение Западной Германии.

Кризис достиг апогея в 1962 году, когда Хрущев попытался разместить на территории коммунистической Кубы ракеты малой дальности и бомбардировщики. Соединенные Штаты обнаружили ракеты в тот момент, когда они находились в процессе сборки, установили морскую блокаду острова, привели войска в состояние повышенной боевой готовности и намеревались уничтожить ракеты с помощью воздушных бомбардировок или вторжения. В конце концов Хрущев пошел на попятную и приказал убрать ракеты в обмен на гарантии ненападения США на Кубу и неофициальное обещание американцев убрать ракеты из Италии и Турции[197].

В момент Карибского кризиса война казалась неудобно близкой как участникам событий, так и иным странам, пытавшимся разглядеть контуры будущего – аналогичные ситуации возникали и во время берлинских кризисов, хотя для них не была характерна настолько напряженная конфронтация. Однако Хрущев с самого начала видел в происходящем потенциал большой войны и не собирался предпринимать шаги навстречу этому бедствию. Спустя год в одном из выступлений Хрущев ответил на упрек в том, что он боится войны: «Я хотел бы увидеть такого чертова дурака, который на самом деле ее не боится». Та же мысль выражена в грубоватой ремарке, которую позволил себе Хрущев, общаясь с военными моряками вскоре после Карибского кризиса: «Я не царский офицер, который пошел и повесился, пукнув на балу-маскараде. Лучше отступить, чем начинать войну». Американцев также чрезвычайно беспокоила эскалация, хотя, возможно, они выражали свою тревогу в менее эксцентричной манере. Под огромным впечатлением от книги Барбары Такман «Августовские пушки»[198] президент Кеннеди рассуждал о том, что в 1914 году европейцы «словно бы кубарем скатывались в войну, – говорил он, – по глупости или недоразумению, по индивидуальным капризам, ослепленные манией преследования или величия». Кеннеди не собирался становиться главным героем такой же книги о его эпохе, которая получила бы название «Октябрьские ракеты»[199].

Несмотря на ряд рискованных моментов, в особенности в самом начале Карибского кризиса, присутствие горячих голов с обеих сторон и совершенно реальную возможность эскалации, которая привела бы к войне, в арсенале Соединенных Штатов имелся ряд мер воздействия, позволявших не идти на крайности – усиление блокады, бомбардировка ракетных объектов, вторжение на Кубу и ограниченные боевые действия на море. В качестве небольшого шага по эскалации конфликта был запланирован воздушный удар по ракетным объектам на Кубе, но один из ключевых субъектов принятия решений, заместитель государственного секретаря США Джордж Болл утверждал, что «сомневался в реализации этой меры, поскольку президент явно желал избежать необратимых действий». Более того, Кеннеди, по-видимому, был готов рассмотреть возможность официального вывода американских ракет из Турции, если это потребуется для вывода советских ракет с Кубы без дальнейшей эскалации. По воспоминаниям министра обороны Роберта Макнамары, Кеннеди сказал: «Я не собираюсь воевать из-за бесполезных ракет в Турции. Я вообще не хочу войны, в особенности из-за бесполезных ракет в Турции». Стенограммы ряда встреч, состоявшихся в разгар Карибского кризиса в Белом доме, похоже, подтверждают, что Кеннеди придерживался именно такой позиции. Об этом же свидетельствует и сделанное двадцать пять лет спустя бывшим госсекретарем Дином Раском признание, что Кеннеди действительно разработал механизмы ракетной сделки, если бы до этого дошло дело[200]. Советы же, со своей стороны, так и не продемонстрировали боеготовности своих ракет.

Некоторые американцы, принимавшие участие в принятии решений в 1962 году, задним числом оценивали вероятность перехода конфликта в стадию обмена ядерными ударами соотношением примерно 1:50 – так или иначе, полагали они, это все равно высокая вероятность, и мало кто с этим поспорит. Но вполне вероятно, что и этот показатель мог быть преувеличен. Аналитики Дэвид Уэлч и Джеймс Блайт, ознакомившись со стенограммами встреч американской стороны, пришли к выводу, что даже если бы Советы выдвинули унизительные для США условия урегулирования конфликта, шансы на то, что Штаты развязали бы войну, «были близки к нулю»[201]. Как указывает Льюард, очень сложно начать войну, если никто не имеет ни малейшего желания воевать.

Без предшествующего кризиса или по меньшей мере возрастания напряженности и угроз исследователи в большинстве своем затрудняются дать объяснение началу больших войн. После 1962 года Соединенные Штаты и Советский Союз в значительной степени отказались от практики выстраивания непосредственных отношений друг с другом посредством кризисов, напряженности и угроз[202], в результате чего в течение нескольких десятилетий поводы для развязывания большой войны уходили в прошлое.

Подрывная работа, подстрекательство и революционная война: Вьетнам

В 1948 году Коммунистическая партия демократической Чехословакии в сговоре с соседним СССР совершила государственный переворот, захватив власть в стране и приведя ее в социалистический лагерь. На Западе опасались, что подобное может произойти и в других государствах Европы, в особенности в Италии и Франции, где коммунизм, казалось, имел значительную поддержку. Однако в Европе привлекательность коммунизма постепенно ослабевала.

Более перспективными для международной экспансии коммунизма могли оказаться не столь развитые части света, где появлялись десятки новых наций, преимущественно на развалинах колониальных империй, которые в послевоенные годы постепенно распадались. В странах третьего мира, как их теперь называли, коммунизм мог делать успехи благодаря знакомству с примерами других государств, получению помощи извне, убеждению, а возможно, как в Чехословакии, и за счет продуманной подрывной деятельности[203]. Лидеры и элиты большинства новых и многих старых государств третьего мира не были коммунистами в классическом смысле этого слова, но представлялись коммунистам приемлемыми фигурами благодаря своим бурным идеям по поводу экономики, политики и общества, которые идеологи коммунизма с легким сердцем могли называть «прогрессивными»[204]. В качестве примеров можно привести успешную антиколониальную войну, которая привела к установлению коммунистического режима в Северном Вьетнаме в 1954 году, и потенциально благоприятствующие коммунизму режимы, установившиеся в Индонезии в 1949 году и в Алжире в 1962 году. В 1959 году к этому лагерю присоединилась и Куба после прихода к власти Фиделя Кастро.

На Западе борьба с подрывной деятельностью, революцией и революционными гражданскими войнами в странах третьего мира рассматривалась как важная задача политики сдерживания, которая оказалась наиболее кровопролитной в Южном Вьетнаме. Казалось, что к 1965 году местных повстанцев, получавших все больше помощи и поддержки от коммунистического Северного Вьетнама, отделял от победы лишь один шаг, а единственной возможностью спасти ситуацию выглядела отправка американских войск. При этом Вьетнам рассматривался как важный полигон для испытания эффективности подобных войн. Как утверждал в то время министр обороны США Роберт Макнамара, конфликт стал «испытанием на прочность способности Америки помогать отдельно взятой стране справиться с коммунистической „освободительной войной“». Лидеры Северного Вьетнама придерживались аналогичной точки зрения. Как утверждал генерал Во Нгуен Зяп, «Южный Вьетнам является моделью национально-освободительного движения нашего времени. Если мы справимся с теми особыми военными мерами, которые американские империалисты испытывают в Южном Вьетнаме, то в будущем им можно будет нанести поражение в любом месте планеты»[205].

Для противостояния коммунистам во Вьетнаме была избрана стратегия войны на истощение. Исходная идея заключалась в том, чтобы направить во Вьетнам большое число американских солдат с целью «перехватить инициативу», перенести войну на территорию противника и в процессе достичь переломного момента, когда, по словам одного из командующих американскими силами, генерала Уильяма Уэстморленда, «враг убедится, что военная победа невозможна, и окажется не готов терпеть дальнейший урон»[206].

Американцам были доступны по меньшей мере три варианта успешной реализации избранной стратегии, каждый из которых имел исторические прецеденты. Во-первых, ослабевшие коммунисты могли попросту «угаснуть», то есть, по словам Макнамары, «предпочесть сократить свои действия в Южном Вьетнаме и попытаться сохранить ресурсы для другого случая». Примерно по такому сценарию ранее разворачивались события в Греции, на Филиппинах и в Малайзии[207]. Второй потенциальный сценарий предполагал сочетание эффективного применения вооруженных сил и дипломатических маневров. Потеряв возможность военной победы, коммунисты могли попытаться заключить сделку наподобие тех, что состоялись в Корее в 1953 году, в Индокитае в 1954 году и в Лаосе в 1961 году. Третья возможность заключалась в том, что Советский Союз, важный союзник и поставщик Северного Вьетнама, мог потерять мотивацию к поддержке своего клиента и, опасаясь экономических издержек и рисков эскалации конфликта, вынудить его занять более компромиссную позицию, как это уже произошло в 1954 году[208].

Лица, принимавшие решения в США, допустили в своих расчетах одну ключевую ошибку: как признал в 1971 году Раск, они «недооценили упорство и решимость северных вьетнамцев». Однако имеющийся опыт подсказывает, что эта недооценка, сколь бы несчастные последствия она ни имела, в то же время была вполне резонной: оказалось, что коммунисты Северного Вьетнама и их союзники на юге были совершенно никудышними ленинцами. Вместо того чтобы добиваться своей цели с осторожностью и избегать потерь, они продолжали посылать на юг, прямиком в мясорубку американской военной машины, десятки тысяч молодых людей. Готовность вьетнамских коммунистов терпеть урон действительно была практически беспрецедентной в истории войн Нового времени. При подсчете уровня боевых потерь в показателях доли довоенного населения для каждой из нескольких сотен стран, которые начиная с 1816 года участвовали в межгосударственных и колониальных войнах, Вьетнам, по-видимому, займет в этом рейтинге первую строчку. Даже если имеющиеся данные о числе погибших сильно преувеличены, уровень боевых потерь с коммунистической стороны был примерно вдвое выше, чем, скажем, у фанатичных и зачастую готовых к самоубийственным подвигам японцев во Вторую мировую войну. Кроме того, немногие из участвовавших в войнах стран, которые понесли сопоставимые с вьетнамскими коммунистами потери, например Германия и СССР во Второй мировой войне, вели смертный бой потому, что на кону стояло выживание нации, а не просто экспансия, как в случае Северного Вьетнама. Похоже, что во Вьетнаме США столкнулись с чрезвычайно эффективно функционирующей организацией, которую отличали терпение, строгая дисциплина, самоотдача командиров, а также почти полное отсутствие коррупции или пускающей на ветер ресурсы расхлябанности. Хотя коммунисты часто терпели масштабные военные неудачи в бою и порой сталкивались со стрессом и истощением, им всегда удавалось восстановиться, перевооружиться и вернуться в строй с новыми амбициями. Скорее всего, прав был один американский генерал, предположивший, что «за всю свою историю США не доводилось сражаться с более подготовленным врагом»[209].

Когда в 1965 году американские войска отправлялись во Вьетнам, в США это решение единодушно воспринималось как мудрое и необходимое[210]. Однако в течение года поддержка войны со стороны как элиты, так и общественности стала снижаться. Возрастали не только издержки отпора коммунистам в Южном Вьетнаме, снижалась и ценность этих действий в рамках холодной войны. В Индонезии, которая еще недавно питала симпатии к коммунизму, наступила резкая антикоммунистическая реакция, а в Китае, на словах сохранявшем воинственный настрой, все силы были брошены на внутренний фронт, поскольку в стране начался экстравагантный ритуал самоочищения, получивший название «Великая пролетарская культурная революция»[211].

После наступательной операции коммунистов в 1968 году, которая показала, что до конца войны, скорее всего, еще далеко, администрация США под руководством президента Линдона Джонсона, по сути, решила прекратить наращивание американского присутствия во Вьетнаме и передать ведение войны Южному Вьетнаму[212]. В 1973 году Соединенные Штаты пошли на прекращение своего и без того значительно сократившегося прямого участия в войне, позволив коммунистам беспрепятственно готовиться к наступлению на юге, а Северный Вьетнам согласился вернуть американских пленных. После долгой и дорогостоящей борьбы воля американцев была сломлена, поэтому война во Вьетнаме действительно оказалась триумфом стратегии борьбы на истощение, только, вопреки планам американских стратегов, истощены были сами Штаты.

После того как в 1975 году вооруженные силы Южного Вьетнама, по сути брошенные и не имевшие эффективного командования, капитулировали, для политики США по сдерживанию коммунизма на протяжении нескольких лет наступила полоса неудач. По большей части американцы никак не реагировали на действия СССР, который, руководствуясь конъюнктурными соображениями (хотя в ретроспективе все это выглядит серией опрометчивых решений), сформировал собственную заморскую империю из нескольких малозначимых стран. Для каждой из них вхождение в советскую орбиту почти незамедлительно оборачивалось приближением к экономическому и политическому банкротству, после чего эти страны обращались к Советскому Союзу с надеждой получить братское одобрение и поддержку. В числе этих стран были Вьетнам, Камбоджа и Лаос в Юго-Восточной Азии, Ангола, Мозамбик и Эфиопия в Африке, Южный Йемен на Ближнем Востоке, а также Гренада и Никарагуа в Латинской Америке. Советы благополучно уверовали, что «соотношение сил» волшебным и решительным образом смещалось в их пользу[213].

В 1978 году в советских объятиях оказался Афганистан. Военный переворот привел к власти в этой стране марксистское правительство, а Советский Союз радостно его поприветствовал, направив туда помощь и семь тысяч советников. Однако непопулярные реформы и борьба в рядах афганских коммунистических лидеров спровоцировали разгорающийся мятеж. Опасаясь, что победа мятежников приведет к установлению в крупной соседней стране враждебного режима, в декабре 1979 года силы СССР вторглись в Афганистан: находившийся у власти лидер коммунистов был убит, на его место был поставлен угодный Советам человек, а войну теперь вела советская армия. Вскоре Советы оказались втянутыми в долгий изнурительный конфликт, наподобие того, который американцы пережили во Вьетнаме. Повстанцы получали убежище в соседнем Пакистане, где им оказывалась помощь, включая все более совершенное оружие, от Соединенных Штатов и других стран.

Примерно в это же время после серии приграничных столкновений вьетнамские коммунисты вторглись в соседнюю Камбоджу и свергли там еще более жестокое коммунистическое правительство. С опорой на значительную финансовую помощь СССР вьетнамцы продолжали оккупацию Камбоджи, несмотря на активное партизанское сопротивление (эту ситуацию кое-кто называл «Вьетнамской войной для самого Вьетнама») и карательное нападение с севера, которое предприняли китайские коммунисты, недовольные тем, что они считали вьетнамским империализмом.

Прекращение Холодной войны

К началу 1980-х годов в Советском Союзе начали задумываться, что именно этот революционный прогресс несет первой стране победившего социализма – или чем он ей обходится. Кое-кто считал, что в идеологическом смысле все идет отменно. «Подвиг, совершенный в Никарагуа, – с энтузиазмом заявлял один из представителей СССР, – свидетельствовал об усилении революционных процессов на Латиноамериканском континенте» и «несомненно, станет действенным стимулом для продолжения борьбы… против империализма и его приспешников». Но были и те, кто видел обратную сторону процесса. Явные советские успехи конца 1970-х годов не только беспокоили Запад, ложась на него затратным и малоприятным бременем, для самого Советского Союза экономическая стоимость содержания растущего списка зависимых территорий по всему миру приобретала все более драматичный масштаб[214].

Михаил Горбачев, получивший бразды правления Советским Союзом в марте 1985 года, обнаружил немало поводов для беспокойства. Росли не только издержки советской империи – проблемы имелись и внутри страны: замедление темпов экономического роста, постоянные неурядицы в сельском хозяйстве, стагнация в промышленности, перебои с энергией, серьезные технологические изъяны, сокращение продолжительности жизни, рост детской смертности и повальный алкоголизм[215]. Более того, все эти мучительные явления советской жизни возникли под руководством, а во многих случаях и при непосредственном участии окопавшейся в коридорах власти элиты бюрократов и партийных халтурщиков, которая компенсировала любые административные и бюрократические провалы поистине виртуозным талантом к бюрократической борьбе, позволявшим ей держаться за свои привилегии. Таким образом, во многих важных аспектах доставшаяся Горбачеву система государственного управления, по правде сказать, прогнила до мозга костей.

Ко всему этому добавлялось непосильное бремя расходов на оборону, которые поглощали по меньшей мере вдвое больший процент валового национального продукта, чем соответствующая статья расходов в бюджете США. Экономические перспективы омрачали и две неприятные тенденции в мировой торговле: снижение цен на основную статью экспорта СССР – нефть – и усиление конкуренции в странах третьего мира за обладание оружием – второй по значимости статьей советского экспорта. Восточноевропейские сателлиты также переживали экономическую стагнацию и превращались в серьезное бремя для Советского Союза и его долготерпеливых и зачастую злопамятных граждан[216].

Таким образом, по прошествии времени инструментарий для продвижения коммунистического интернационализма оказался неэффективным или недостаточным: большая война никогда не имела какого-либо смысла; Корейская война продемонстрировала слабости гипотетической целесообразности разведки боем (если она вообще могла быть результативной), кризис и блеф по большей части ушли в историю вместе с Хрущевым, революция и подрывная деятельность в капиталистическом мире вскоре утратили весь свой былой потенциал, в странах третьего мира революции оказались делом затратным и неубедительным, а продвижение коммунизма при помощи убедительных примеров и соблазнительных идеалов к 1980-м годам разве что вызывало смех.

Реакцией Горбачева на все эти проблемы стало решение отказаться от приверженности Советского Союза идее всемирной революции. Иными словами, Горбачев избавился от всего, за что ратовал Ленин, за что убивал Сталин, чего всеми правдами и неправдами добивался Хрущев и за что платил Брежнев. Избрав такой курс, Горбачев, по сути, пошел по тому же пути, на который свернули другие бывшие идеологические догматики, например Югославия и Китай. Еще в 1948 году в советской империи произошел важный раскол: Сталин изгнал Югославию из числа братских стран, после чего она перешла от ревностной и даже агрессивной пропаганды международного коммунизма к продуманному прагматичному национализму. Несмотря на то что Югославия оставалась коммунистической диктатурой (такая ситуация сохранится еще на несколько десятилетий), Запад почти немедленно отреагировал на ее разрыв с СССР, предоставив стране помощь, а вскоре было объявлено, что Югославия «имеет прямую значимость для обороны Североатлантического региона» и даже для безопасности Соединенных Штатов. Какое-то время Югославия была близка к тому, чтобы стать неформальным участником НАТО. Аналогичным образом Китай в 1970-х годах, после многих лет устроенного властями внутреннего хаоса и нарастания враждебных отношений со своим бывшим союзником СССР, отказался от курса на всемирную антикапиталистическую революцию и революционную войну. Как и в случае с Югославией, Китай вскоре был принят в объятия капиталистического мира. Уже в 1980 году состоялись официальные обсуждения возможной передачи КНР американских оборонных технологий и «ограниченного стратегического сотрудничества по вопросам, представляющим интерес для обеих сторон». И все это несмотря на то, что Коммунистическая партия обладала (и обладает) всей полнотой власти в Китае, расцвет демократии в Китае так и не был дозволен, а экономика страны оставалась строго централизованной (хотя со временем она претерпела существенные реформы)[217].

Отказавшись от грозной экспансионистской идеологии и приверженности побудительным идеям классовой борьбы, Советский Союз при Горбачеве стал действовать как консервативный эгоистичный участник мирового сообщества, а не как сотрясающий основы революционер. В 1985 году Горбачев объявил, что его стране необходим «не только надежный мир, но и спокойная, нормальная международная обстановка». К 1988 году Советский Союз признал «несостоятельность тезиса о том, что мирное сосуществование является формой классовой борьбы», а главный идеолог Кремля [Александр Яковлев] недвусмысленно отвергал идею о том, что между капитализмом и коммунизмом идет борьба в масштабах всего мира. Затем в знаковой речи, произнесенной в декабре 1988 года перед Генеральной Ассамблеей ООН, Горбачев отдельно призвал к «деидеологизации межгосударственных отношений» и провозгласил, что «сегодня перед нами другой мир, из которого надо искать иные пути в будущее». Но самым впечатляющим было то, что Горбачев подкреплял слова действиями, в особенности, когда вывел советские войска из Афганистана[218].

Все эти изменения пошатнули само основание, на котором покоилась политика сдерживания, и холодная война подошла к концу. Даже забрезжила надежда на то, что Соединенные Штаты и СССР могут вновь стать союзниками, как это было во время Второй мировой войны. В 1988 году в ходе последней пресс-конференции на посту президента США Рональду Рейгану задали об этом отдельный вопрос, и он, подчеркнув идеологическую природу споров между двумя странами, дал на него, по существу, утвердительный ответ: «Если ситуация уверенно сложится так, что Советский Союз больше не будет следовать политике экспансии, появившейся в ходе коммунистической революции, которая ставит обязательной целью создание единого всемирного коммунистического государства… [тогда] он, возможно, захочет присоединиться к семье наций во имя идеи установления или укрепления мира». Весной 1989 года преемник Рейгана на посту президента Джордж Буш – старший неоднократно подчеркивал, что геополитическая стратегия Запада должна измениться – выйти «за рамки сдерживания» в направлении «интеграции Советского Союза в сообщество наций»[219].

Таким образом, если судить по риторике и действиям ключевых наблюдателей и игроков на международной арене, таких как президенты Рейган и Буш, то холодная война закончилась весной 1989 года[220]. Такая хронология, по сути, подразумевает, что холодная война была прежде всего идеологическим конфликтом, в котором Запад рассматривал Советский Союз как последователя угрожающей экспансионистской доктрины. Как только благодаря политике Горбачева эта угроза стала восприниматься уходящей в прошлое, западные лидеры и наблюдатели начали указывать на исчерпание конфликта. Иными словами, суть холодной войны не имела отношения к поддержанию военного, ядерного или экономического баланса в отношениях между Востоком и Западом, к коммунизму как форме правления, к необходимости вести планету в направлении демократии и/или капитализма либо (в определенной степени) к доминированию СССР в Восточной Европе[221]. Ко всем этим вопросам холодная война не имела отношения потому, что она закончилась еще до того, как все они получили реальное решение.

Ряд опросов общественного мнения емко подводит итог сказанному. Вспомним представленные на рис. 2 ответы на пару вопросов, которые упрощенно, но четко формулируют главную дилемму холодной войны: в конечном итоге Советский Союз был преимущественно заинтересован в мировом господстве или в обеспечении своей национальной безопасности? На начальном этапе холодной войны, в особенности во время войны в Корее, респонденты уверенно склонялись к первому варианту ответа. Однако к концу 1988 года общественное мнение изменилось.

Затухание войн во время Холодной войны

Несмотря на периодические кризисы и глубину идеологического конфликта, основные участники холодной войны все же никогда по-настоящему на рассматривали возможность прямого военного столкновения. А фактически в этот же период произошло затухание нескольких разновидностей войны.

После окончания Второй мировой не произошло ни одной войны между развитыми государствами – самая примечательная и поразительная статистика в истории войн. То обстоятельство, что на протяжении самого длительного периода своей истории эти некогда воинственные страны живут мирно, можно считать масштабным нарушением исторического прецедента. Как отмечает Льюард, «с учетом масштабов и частоты европейских войн в предшествующие столетия это перемена впечатляющего размаха – возможно, самый поразительный разрыв, который когда-либо наблюдался в истории войн»[222].

После Второй мировой, породившей у многих глубокое ощущение отчаяния, далеко не все рассчитывали, что теперь начнется продолжительная эпоха без больших войн. К тому моменту человечество не только изобрело новые, еще более эффективные методы саморазрушения, но, казалось, было и совершенно не в состоянии контролировать собственную судьбу. В 1950 году выдающийся историк Арнольд Тойнби писал, что «в недавней истории Запада каждая следующая война была более масштабной, чем предыдущая, и сегодня уже очевидно, что война 1939–1945 годов стала кульминацией этого крещендо». Политический ученый Ханс Й. Моргентау не был одиноким голосом, когда в 1979 году мрачно объявил, что «мир неизбежно движется к третьей мировой войне – стратегической ядерной войне. Я не верю, что какие-то действия смогут ее предотвратить. Международная система попросту слишком нестабильна, чтобы просуществовать долго». Более того, зачастую казалось, что холодная война непреодолима, а ее стороны глубоко привержены непримиримым и удаляющимся друг от друга мировоззрениям. Совладание с советской мощью, утверждал в 1976 году государственный секретарь США Генри Киссинджер, является ситуацией, которая, «вероятно, никогда не будет убедительно „разрешена“» – в обозримом будущем с ней придется иметь дело любой американской администрации. Збигнев Бжезинский, ключевая фигура одной из следующих президентских каденций, в 1986 году заявлял, что «американо-советский конфликт – это не какая-то краткосрочная аберрация, а историческое соперничество, которому суждено длиться долго»[223].

Основной тезис этой книги заключается в том, что длительный мир между развитыми государствами был обусловлен главным образом изменением отношения к войне. Однако этому феномену были предложены и другие объяснения: в особенности подчеркивался такой фактор, как угроза со стороны ядерного оружия, кажущаяся непреодолимой и затмевающей все иные обстоятельства. Эти альтернативные моей гипотезе объяснения будут рассмотрены в главе 9.

В целом Советский Союз и Соединенные Штаты не позволяли своим разногласиям, какими бы принципиальными они ни были, зайти слишком далеко, а по мере разворачивания холодной войны два ее главных участника стали, скорее, все больше остерегаться прямого столкновения. Тем не менее их противостояние породило или стало стимулом для многочисленных войн, сопряженных со значительными человеческими жертвами и материальными затратами. В их список вошла не только война в Корее, но и гражданские и революционные войны, которые вели имевшие международную поддержку группировки идейных марксистов в России, Испании, Финляндии и Венгрии до Второй мировой войны, а после нее такие конфликты разворачивались в Греции, на Филиппинах, во Вьетнаме, в Никарагуа, Таиланде, Перу, Сальвадоре, Гватемале, Анголе, Мозамбике и многих других местах. Кроме того, в 1980-х годах состоялся ряд «обратных» войн, в ходе которых антикоммунистические повстанцы, зачастую при поддержке США, выступали против утвердившихся у власти марксистских режимов в Никарагуа, Афганистане, Эфиопии и Анголе.

По мнению Льюарда, на протяжении XX века основная динамика войн проистекала именно из идеологического конфликта. С окончанием холодной войны и исчерпанием коммунизма как активной разрушительной силы подобная разновидность войн, по сути, отжила свой век. В некоторых случаях, как в Никарагуа и Сальвадоре, бывшие левые мятежники решили отказаться от насилия и стремились продвигать свое дело мирными демократическими средствами. В иных случаях, например в Колумбии, левые не сложили оружие и после окончания холодной войны, но в значительной степени отказались от движущей ими идеологии, в связи с чем их усилия стали больше напоминать криминальные начинания – эта трансформация является основной темой следующей главы[224].

Кроме того, с кончиной коммунизма развеялись и многие романтические мифы о революции. На протяжении последних двух столетий многие публичные фигуры, философы и политические деятели с энтузиазмом рассуждали о якобы очищающем воздействии насильственной революции, а коммунисты десятилетиями проповедовали, что за успешными революциями и освободительными войнами последует социальное, политическое и экономическое блаженство. Еще в 1970-х годах идея насильственной недемократической революции по-прежнему вызывала энтузиазм даже у многих из тех, кто не считал себя коммунистами[225]. Но во всех странах, которые в 1975–1979 годах приблизились к коммунистическому лагерю или внезапно там очутились, добившиеся успеха революционеры тем или иным способом приносили обществу гражданскую войну, экономический коллапс и жестокую социальную несправедливость. Именно бедствия, последовавшие за успешными революциями во Вьетнаме и других странах, очистили мир от представления о том, что революция может быть очищающей: по словам британского историка Пола Джонсона, «поиски утопии привели в ад»[226]. В результате политическая конструкция, ради которой человечество два столетия подряд извело столько бумаги и чернил и пролило столько крови, была без церемоний отвергнута.

Обойтись без взаимных столкновений в период холодной войны удалось не только развитым странам, включая ключевых участников этого противостояния. В целом после завершения Второй мировой войны в мире состоялось впечатляюще мало межгосударственных войн любого рода, а в последние полтора десятилетия холодной войны их почти вовсе не было. Единственным действительно заметным исключением в период с 1975 по 1989 год (в данном случае временной промежуток важен) стала кровопролитная война между Ираном и Ираком 1980–1988 годов. Кроме того, помимо вооруженных вмешательств в гражданские войны в соседних странах со стороны Израиля, Сирии и Советского Союза в 1970-х годах имели место стычки и конфликты на приграничных территориях между Китаем и Вьетнамом, а также Эфиопией и Сомали; к смене политического режима привели вторжения Танзании в Уганду в 1978–1979 годах и Соединенных Штатов – в крошечную Гренаду в 1983 году; отметим и краткий вооруженный конфликт между Великобританией и Аргентиной в 1982 году из-за отдаленных и почти бесплодных Фолклендских островов в Южной Атлантике. Возможно, определенное значение для рассматриваемого периода имеет и тот факт, что, несмотря на множество вооруженных столкновений между властями Израиля и палестинскими повстанцами, после 1973 года ни одна арабская или мусульманская страна не была готова довести арабо-израильский конфликт до межгосударственной войны, направив свои войска для непосредственного участия в нем.

По мере затухания межгосударственных войн в эпоху холодной войны такая же тенденция была характерна и для важной разновидности гражданских войн – конвенциональных вооруженных конфликтов с участием организованных или по меньшей мере полуорганизованных армий, наподобие тех, что участвовали во Вьетнамской войне на ее поздних стадиях в 1972–1975 годах. В зависимости от того, какое определение давать подобным конфликтам, при желании с некоторой натяжкой к их числу можно отнести ряд гражданских войн в Африке, Афганистане и, возможно, Латинской Америке.

Наконец, сошли на нет колониальные войны. Многие войны предшествующих двух столетий были вызваны попытками имперских государств установить, а затем удерживать контроль над отдаленными, а в некоторых случаях и прилегающими колониальными территориями. По подсчетам Льюарда, без малого 199 из 244 войн, состоявшихся между 1789 и 1917 годами, действительно были связаны с колонизацией или деколонизацией. В еще одном исследовании перечислено 149 колониальных и имперских войн в период с 1816 по 1992 год[227].

Одним из грандиозных, но зачастую выпадающих из поля зрения изменений, состоявшихся в период холодной войны, было окончательное крушение самой идеи империи, которая прежде была одной из великих констант, определявших целые эпохи в истории человечества[228]. Последняя из великих империй – империя Советского Союза в Восточной Европе – ушла в небытие в конце холодной войны. Разумеется, конец колониализма подразумевал и прекращение сопутствующих ему войн, хотя отдельные остаточные проявления колониализма сохраняются. К ним можно отнести контроль Китая над Тибетом, а наиболее проблематичным остается неутихающая распря вокруг продолжающейся несколько десятилетий оккупации, если не колонизации в полноценном традиционном смысле этого понятия, Израилем примыкающих арабских территорий.

После Холодной войны: виды на будущее

По некоторым подсчетам, для уничтожения рабства как одного из основных институтов человеческих отношений потребовалось ровно сто лет: первые значимые протесты против рабства вспыхнули в 1788 году, а последняя крупная рабовладельческая система, сохранявшаяся в Бразилии, была демонтирована в 1888 году ценой масштабных проблем для ее экономики. Как отмечалось в главе 2, настоящее антивоенное движение началось либо так или иначе стало набирать ход с публикации в 1889 году беллетристического произведения Берты фон Зутнер «Долой оружие!». Сто лет спустя, в 1989 году, война – по крайней мере та ее разновидность, которая прежде всего беспокоила фон Зутнер, – если и не окончательно ушла в прошлое, то как минимум во многом вышла из употребления.

Положив конец многовековому кровопролитию, развитые страны Европы и других регионов мира принципиально отвергли войну как метод разрешения своих разногласий. Кроме того, завершилась и холодная война – серьезное глобальное соперничество между развитыми странами, которое нередко казалось способным привести к взрыву настоящей большой войны. С ее окончанием и последовавшим в том же году мирным уходом СССР из Восточной Европы перспективы войны между развитыми странами, похоже, стали исчезать из виду. Конечно, не следует забывать о войне между менее развитыми государствами Ираном и Ираком, которая обошлась для них очень высокой ценой и с трудом завершилась за год до окончания холодной войны, но даже такая разновидность войны стала примечательно необычным явлением для своего времени. Таким образом, институт войны, как некогда институт рабства, проявил заметные признаки упадка во многих своих аспектах и во многих разновидностях, в особенности тех, которые традиционно были наиболее испробованными, наиболее обсуждаемыми и наиболее угрожающими.

Тем не менее войны или, во всяком случае, боевые действия продолжают идти во многих регионах земного шара. В последующих главах мы обратимся к этим войнам, сохраняющимся после холодной войны, и рассмотрим, какие возможности в новую эпоху примечательного принципиального консенсуса между развитыми странами существуют у них для применения военной силы с целью контроля над этими войнами. Иными словами, война по-прежнему остается способом нейтрализации войны.

Глава 6. Гражданская война и терроризм после Холодной войны

То обстоятельство, что привлекательность, а следовательно, и частота войн – точнее, определенных их разновидностей – на протяжении примерно последнего столетия снижались, никоим образом не означает, что война как таковая или тот или иной ее тип стали невозможны.

Ядерное оружие по-прежнему существует в больших количествах, и нельзя исключать, что в один прекрасный день какие-то государства начнут метать друг в друга боеголовки. Франция и Германия – две страны, которые в былые времена на удивление хорошо разбирались в том, как втягивать друг друга в войну, – однажды могут снова взяться за старое: ресурсов у них на это определенно хватит. Китай может напасть на Тайвань, Северная Корея выдвинет свои армии на юг, Пакистан – на восток, Сирия – на запад, Таджикистан – на север. Гитлеры, к счастью, кажется, рождаются крайне редко, но очередная подобная фигура может появиться в какой-нибудь крупной стране и взяться за свою дьявольскую магию. Более того, восхищение войной и насилием остается привлекательным для довольно многих людей: непохоже, что человеческая природа (или общий уровень тестостерона) за последние годы или десятилетия заметно изменилась.

Кроме того, воображением молодежи, жаждущей сделать этот мир лучше, способно завладеть какое-нибудь новое романтическое революционное движение, возможно религиозного или националистического толка. Иными словами, снова могут возникнуть разрушительные идеи, «переосмысленные очередным поколением недовольных юных дарований-визионеров, появлению которого уже сейчас способствуют интеллектуалы-мизантропы, обитающие в стенах наших просвещенных университетов», предостерегает Дэниел Чирот[229]. В прошлом экономические кризисы и конфликты неоднократно подталкивали революционеров к попыткам переделать мир насильственным путем. Принято считать, что после смерти коммунизма во всех его ипостасях люди преимущественно встречают экономические неурядицы с мрачной пассивностью и предпринимают различные усилия по ликвидации ущерба в рамках принципиально капиталистической парадигмы. Именно так было в Мексике в 1994 году, в Восточной Азии в 1997 году, в России в 1998 году и в Аргентине в 2002 году. Иными словами, сейчас капитализму нет особенно привлекательной экономической альтернативы, но в будущем положение дел может измениться.

В целом непосредственные перспективы классической конвенциональной межгосударственной войны или полномасштабной идеологической войны, конечно, не выглядят слишком высокими. Тем не менее мир по-прежнему полон насилия, и война или те или иные виды боевых действий ежегодно по-прежнему происходят в немалом количестве точек планеты.

Остающиеся с нами войны почти целиком относятся к двум разновидностям. В этой главе будет рассмотрена самая распространенная из них – гражданская война, а также мы уделим внимание терроризму, в особенности международному, который стал масштабной угрозой, едва ли не сопоставимой с войной. Вторая актуальная разновидность войн – это военно-полицейские интервенции, в ходе которых развитые страны, различными способами используя вооруженные силы, пытаются прекратить гражданское насилие или свергать политические режимы, которые они считают опасными либо достойными порицания. Об этой разновидности войн пойдет речь в главах 7 и 8.

Некоторые аналитики рассматривают современные вооруженные гражданские конфликты как новую или даже «постмодернистскую» разновидность войны. Мартин ван Кревельд утверждает, что со вступлением в «новую эру, где на смену мирной конкуренции между торговыми блоками приходит вооруженное противостояние между этническими и религиозными группами», война «трансформировалась»: «в будущем войны будут вести не армии, а группы, членов которых мы называем террористами, повстанцами, бандитами и грабителями». Барбара Эренрайх также указывает на возникновение «новой разновидности войн», которые, «в отличие от прежних, являются менее организованными и более спонтанными», в них «зачастую сражаются плохо экипированные группы, более напоминающие банды, чем армии». В том же ключе о «новых войнах» пишет Мэри Калдор: по ее мнению, принципиальным моментом для них является «политика идентичности»: эти войны ведутся в контексте глобализации «разнородным множеством групп разного типа, среди которых, например, военизированные формирования, местные полевые командиры, криминальные банды, полицейские силы, группы наемников, а также регулярные армии, включая отколовшиеся от них формирования». Сэмюэл Хантингтон проводит масштабную, чуть ли не эпическую экстраполяцию, утверждая, что гражданские войны, разразившиеся в Югославии в 1990-х годах, стали предвестником совершенно нового поворота вектора мировой политики, когда происходит столкновение целых цивилизаций, в особенности в тех территориях, где, как в Югославии, проходят «линии разлома», то есть цивилизации уже соприкасаются друг с другом[230].

Рисунок 3. Частота войн в 1946–2003 годах. Представленные данные охватывают насильственные вооруженные конфликты, в результате которых боевые потери составляли не менее 1000 человек за весь период конфликта для международных войн, в среднем не менее 1000 человек в год для имперских и колониальных войн, не менее 1000 военных и участвовавших в боях гражданских лиц за год конфликта для гражданских войн. Источник: Gleditsch 2004

Однако, как было показано в главе 2, бандитизм и набеги бродячих воинств – явление далеко не новое, а поскольку организованная конвенциональная война стала сравнительно редким явлением, мы все чаще сталкиваемся с разрушительными, зачастую зверски жестокими действиями иррегулярных формирований. Как показано на рисунке 3, сегодня практически все вооруженные конфликты в мире по сути являются гражданскими или преимущественно гражданскими. Большинство из них по своей природе представляют собой древние формы криминальной войны, в которой преступники и головорезы – «силовые предприниматели»[231] (entrepreneurs of violence), как их метко назвали Вирджиния Гамба и Ричард Корнуэлл, – участвуют в боевых действиях во многом так же, как это происходило в Европе Средних веков и начала Нового времени. Иными словами, они выступают в качестве наемников, которых вербуют или отправляют на войну силой слабые или вовсе находящиеся на грани краха государственные режимы, либо же они представляют собой банды под руководством полевых командиров или ватаги, возникшие на территориях несостоявшихся или слабых государств[232]. Впрочем, в отдельных сегодняшних гражданских войнах по-разному проявляются элементы организованных (пусть и неконвенциональных) конфликтов, то же самое во многом характерно и для терроризма. Далее мы рассмотрим форму и содержание этого организованного и полуорганизованного насилия.

Криминальные военные действия в исполнении наемников

Лучшей иллюстрацией феномена современных наемников выступают войны на территории бывшей Югославии, но множество образцов таких войн мы найдем в других регионах.

Хорватия и Босния

Вопреки мнению Сэмюэла Хантингтона, видевшего в югославских войнах масштабные «линии разлома» между сталкивающимися друг с другом цивилизациями, и характеристике войны в Боснии как «архетипического примера, прообраза нового типа военных действий», предложенной Мэри Калдор, насилие, вспыхнувшее на этой территории в начале 1990-х годов, не было вызвано ни пароксизмом цивилизационного страха, ни безумием старинного или недавно возникшего национализма[233]. Напротив, основной причиной стали действия дорвавшихся до власти головорезов, на которых не было законной управы. Эти войны могли начинать политики, вбрасывавшие в атмосферу изрядное количество ненависти. Но основная группа людей, совершавших убийства, состояла не из масс обычных граждан, переставших сдерживать свои страсти или подстрекаемых к насилию против своих соседей. Наоборот, политики сочли нужным набирать для этого фанатиков, преступников и хулиганов[234].

Существенно значимым является тот факт, что сербская (или югославская) армия[235] фактически распалась уже на ранних стадиях конфликта. Его будущие участники, конечно же, могли испытывать ненависть, а на ее возбуждение, несомненно, работала пропаганда, однако двух этих факторов было недостаточно для раздувания того целеустремленного этнического насилия, к которому звучали призывы[236]. Утверждается, что после многих лет влиятельной пропаганды в СМИ и нескольких столетий подавляемого этнического и цивилизационного антагонизма простые сербские солдаты получили наконец возможность выразить все подразумеваемые этим склонности в насилии, санкционированном властями. Однако на эту выгодную возможность большинство солдат демонстративно реагировали отказом: утверждая, что не знают, за что сражаются, они зачастую бунтовали или массово дезертировали. Между тем в самой Сербии молодые люди главным образом осознанно уклонялись от призыва[237].

Настроения, царившие в сербской армии, более чем наглядно характеризует казус, произошедший с генералом Славко Лисицей. Пытаясь пристыдить сербских призывников, не желавших воевать в Хорватии, генерал заявил, что все, кто не готов «защищать славу сербской нации», должны сдать оружие и снять военную форму. По утверждению генерала, он был поражен, когда его приказу «последовало все подразделение, включая офицера». Разъяренный Лисица заорал, чтобы они «сняли с себя все, включая трусы, и все, за исключением одного человека, сняв трусы армейского покроя, замаршировали прочь совершенно голыми. Я все еще надеялся, что они передумают, но тщетно», – рассказывал Лисица. Впоследствии, по словам генерала, этим новобранцам удалось раздобыть пушку, из которой они обстреляли его штаб[238].

Поскольку сербы, проживавшие в Сербии, не желали воевать за пределами собственной республики, Белграду пришлось значительно менять подход к войнам в Хорватии и Боснии. Как охарактеризовал ситуацию один сербский генерал, изменение военных планов потребовалось ввиду «безуспешной мобилизации и высокого уровня дезертирства». Отчасти избранное сербским военным командованием решение заключалось в вооружении местных жителей, прежде всего сербских районов Хорватии и Боснии[239]. Но в целом, особенно на начальном этапе конфликта, их боевые качества были низкими: ни дисциплины, ни эффективного командования и контроля, ни готовности нести потери.

По наблюдениям Стивена Бурга и Пола Шаупа, подобные трудности «заставили все стороны конфликта полагаться на нерегулярные подразделения и специальные части», в особенности, как отмечает Энтони Обершалл, для наступательных операций. В общей сложности в Хорватии и Боснии действовали по меньшей мере 83 таких группы, насчитывавших от 36 до 66 тысяч человек. Подобно многим сеньорам и королям средневековой Европы, политики вербовали преступников и хулиганов, чтобы комплектовать ими свои армии. Средневековые практики напоминало и то, что для участия в войне из сербских тюрем были выпущены тысячи заключенных, прельстившихся обещанием смягчения приговора и перспективами «брать любое добро, какое только можно». Примечательно, что в самые инициативные (и самые смертоносные) подразделения сербов вошли не убежденные националисты и борцы за идею, не местные жители, желавшие устроить неприятности соседям, не обычные люди, которых довели до исступления демагоги и СМИ, а преступники и головорезы, завербованные для выполнения боевых задач, по сути, в качестве наемников. Аналогичным образом боевые силы Боснии и Хорватии изначально преимущественно состояли из небольших банд преступников и склонных к насилию авантюристов, завербованных или пришедших по собственной инициативе из уличных группировок. Военизированные подразделения, как правило, действовали по своему усмотрению, совершая тактические импровизации в зависимости от обстоятельств. Тем не менее в районах, населенных сербами, по-видимому, осуществляла координацию сербская тайная полиция, тогда как армия, в которой становилось все больше бандитов, обеспечивала общее подобие порядка и время от времени заодно непосредственно занималась хищничеством[240].

Появление головорезов на войне отчасти было обусловлено падением армейской морали, но их присутствие могло лишь ухудшить ситуацию. В одном внутреннем документе югославской армии, изданном в начале войны, сказано, что присутствие преступников опасно для боевого духа, поскольку их «главным мотивом было не сражаться с врагом, а грабить частное имущество и бесчеловечно обращаться с мирными хорватами». Генерал Лисица называл этих людей «субъектами, которые убьют 90-летнего старика, если позарятся на его барана», а его подчиненные постоянно говорили: «Эти недоделанные солдаты грабят, насилуют и воруют. Так почему и за что мы воюем?»[241]

Траектории входа

Часть головорезов укрепили остатки югославской армии. Однако, по словам известного сербского журналиста той поры, Милоша Васича, «они вели себя совершенно не как солдаты, носили всевозможные отличительные знаки сербских шовинистов, бороды и ножи, часто были пьяны (впрочем, как и многие обычные солдаты), грабили, убивали или преследовали гражданских. Офицеры редко осмеливались наводить среди них дисциплину»[242].

Другие присоединились к полуорганизованным военизированным группировкам, таким как четники Воислава Шешеля (эта публика, похоже, была «постоянно пьяной») и «Тигры» Аркана. Обе эти структуры уже в значительной степени состояли из преступников, авантюристов, наемных охотников за наживой, а в случае «Тигров» – и футбольных хулиганов. Аркан (Желько Ражнатович) был лидером «Делие», официального фан-клуба белградской футбольной команды «Црвена звезда» («Красная звезда»), который, подобно другим футбольным клубам, магнитом притягивал громил и безработную молодежь, и «Тигры» в основном и создавались с опорой на подобных лиц. Военизированными группировками, защищавшими мусульман, командовали осужденный насильник Чело и бывший босс мафии Юка – рэкетир и криминальный авторитет. У хорватов же был Тута, в прошлом – специалист по рэкету и крышеванию[243].

Некоторые другие головорезы, похоже, действовали сами по себе, став полевыми командирами в районах, попавших под их контроль. По оценкам Васича, независимые или полунезависимые военизированные отряды полевых командиров «в среднем на 80 % состояли из обычных преступников и на 20 % – из фанатичных националистов. Последние обычно надолго не задерживались (фанатизм вредит бизнесу)». Немало было и «солдат выходного дня», то есть тех, кто занимался хищничеством не все свое время. Они время от времени появлялись на территории конфликта из Сербии и других мест, а затем преимущественно грабили и мародерствовали – для многих это стало источником обогащения. Одним из таких лиц был Чеко Дачевич, которого сербские официальные лица характеризовали как «преступника и патологического вора», «невежественного, необразованного человека, к которому тянулись недалекие и кровожадные преступники». Сколотив банду из «нескольких десятков безработных» и «швали со всей Сербии», Чеко регулярно совершал набеги на мусульманские районы Боснии и грабил их[244].

Именно так, отмечает последний посол США в Югославии Уоррен Циммерман, «отбросы общества – мошенники, головорезы, даже профессиональные убийцы – поднялись из грязи, чтобы стать борцами за свободу и национальными героями». Как указывает Дэвид Раефф, «одним из первых, глубочайших и самых устойчивых последствий войны» оказалась «перевернутая с ног на голову социальная пирамида… Простые юноши из сельской местности и крутые городские парни обнаружили, что оружие позволяет им обзавестись дойчмарками и почестями, стать сексуальными и т. п.». Кроме того, им были свойственны манеры Рэмбо: каждый из них одевался так, будто «получил роль головореза в кино», отмечает Роберт Блок. Эти люди настолько вживались в образы героев из фильмов наподобие «Рэмбо» или «Безумный Макс», что один театральный режиссер из Сараево даже в шутку предложил представить к трибуналу по военным преступлениям в бывшей Югославии Сильвестра Сталлоне, «несущего ответственность за многое из того, что здесь произошло» (см. таблицу 3). Одна сербская военизированная группировка в самом деле называла себя «Рэмбо»: ее участники появлялись на публике в сетчатых масках, черных перчатках и с неотразимо повязанными вокруг головы черными лентами[245].

Таким образом, отмечает Сьюзен Вудворд, «военизированные банды, иностранные наемники и осужденные преступники рыскали по территории, которую гражданские власти контролировали лишь в незначительной степени». В боснийском репортаже Питера Мааса постоянно попадаются такие формулировки, как «пьяная деревенщина», «смерть и бандитизм», «они не носят нормальную армейскую форму, у них зубы в шахматном порядке», «пьяницы с пальцем на курке», «боснийцы, возможно, и более слабая сторона, но большинство их солдат на передовой – жулье», «от полевого командира пованивало», «на дело выходили только пьяницы и бандиты», «вооруженные головорезы», «трудно разобраться… это сербские солдаты или наемные бандиты». В описании репортера Эд Валлиами бойцы оказываются «в лучшем случае пьянчугами, в худшем – дикарями и садистами», «беззубыми бандитами» с «проспиртованным дыханием». По утверждению эксперта по организованной преступности Владана Василевича, большинство детально задокументированных свидетельств злодеяний в Боснии было совершено людьми с богатым криминальным прошлым. Комиссия ООН также обратила внимание на «выраженную корреляцию» между действиями военизированных формирований и сообщениями об убийствах гражданских лиц, изнасилованиях, пытках, уничтожении имущества, грабежах, местах содержания под стражей и массовых захоронениях. В целом, как выразился один журналист, Югославия стала «страной, где бывшие футбольные хулиганы и главари неофашистских банд [устроили] дебош, вооружившись не ботинками и бутылками, а автоматами и минометами» или, по словам другого журналиста, местом, «где полевые командиры и бандиты силились выдавать себя за профессиональных солдат»[246].

Таблица 3. Количество убитых в фильмах о Рэмбо

Примечание: в трилогию о Рэмбо входят фильмы «Рэмбо. Первая кровь» (1982, рейтинг R[247], 93 минуты), «Рэмбо. Первая кровь. Часть II» (1985, рейтинг R, 96 минут); «Рэмбо III» (1988, рейтинг R, 102 минуты).

При подсчете в качестве убитых учитываются лишь те действующие лица, которые явным образом выбывают из действия в результате бомбежки, взрыва, удара ножом, удушения руками или удавкой, попадания мины, артиллерийского обстрела, гранаты или других взрывчатых предметов, попадания пули, артиллерийского снаряда или стрел, от пожара или пламени огнемета, ударов дубинкой или избиения, сталкивания или сбрасывания с обрыва или самолета, а также от сворачивания шеи. Кроме того, имеется множество эпизодов, где Рэмбо взрывает танки, вертолеты, легковые автомобили, грузовики, сторожевые вышки и другие постройки с людьми. Предполагаемые жертвы этих действий не учитываются при подсчете убитых, за исключением случаев, когда не остается сомнений в том, что люди внутри этих объектов погибли, например когда один из персонажей выбирается из своего укрытия на открытую местность, ощупывает различные части своего тела, выразительно морщится и падает на землю.

Количество кодеров: 1. Показатель надежности интеркодера: 100 %. Rambo® является зарегистрированным товарным знаком, принадлежащим компании CAROLCO.

Стадии войны и этнические чистки

Таким образом, похоже, что так называемая «межэтническая война» в Боснии и Хорватии на деле была чем-то куда более банальным – формированием сообществ лиц, занимавшихся криминальным насилием и хищничеством. В конце концов, события в Боснии и Хорватии напоминали кинематографические образы Дикого Запада или гангстерского Чикаго – нередко они представляли собой проявления криминального авантюризма и садистской жестокости, чаще всего подогреваемых алкоголем, а не национализма. В этом процессе можно выделить четыре стадии: овладение ситуацией, карнавал, возмездие, оккупация и бегство[248].

На первом этапе зачастую примечательно малочисленная группа хорошо вооруженных головорезов, завербованная и воодушевляемая политиками, нередко действующая под юрисдикцией порядка, обеспечиваемого армией, появляется на той или иной территории, где перестал существовать прежний гражданский порядок либо местная полиция фактически действует на стороне этих людей или присоединится к ним в дальнейшем. Будучи единственной группой, готовой, а иногда и действительно желающей применять силу, головорезы быстро берут ситуацию под контроль. Представителей других этнических групп в лучшем случае запугивают с применением насилия, в худшем – устраивают против них зверства. Организованные или неангажированные полицейские силы для их защиты отсутствуют, поэтому лучшим решением для таких групп является бегство – сильно убеждать их для этого не приходится: зачастую достаточно слухов или неявных угроз[249]. Что же касается соплеменников головорезов, то их вынуждали травить и проявлять враждебность по отношению к представителям других этнических групп, а любой, кто мог противостоять действиям хищников, становился мишенью для еще более целенаправленного насилия и запугивания, а затем таких людей изгоняли, убивали или подчиняли[250].

Динамику карнавальной фазы можно описать при помощи знаменитого высказывания лорда Актона: «Абсолютная власть развращает абсолютно». В своих небольших владениях феодального типа хищники зачастую осуществляли верховную власть и господствовали над своими новыми подданными. Это оборачивалось карнавалом грабежа и разрушения: насилие, произвол, убийства и беспробудное пьянство. Хотя в любой человеческой группе доля садистов, вероятно, невелика, но в таких обстоятельствах они оказываются на высоте положения (самостоятельно или с посторонней помощью) и пускаются во все тяжкие. В этом новом мире беспредела (unrestrained), где, по словам одного представителя ООН, правят бал «любители хвататься за оружие, головорезы и просто преступники», другие люди, включая порой и местную полицию, могут в зависимости от ситуации присоединяться к насилию, порой, чтобы поквитаться за старые обиды. В конце концов, если имущество местного жителя-мусульманина неизбежно разграбят и подожгут (как это было с магазинами корейцев во время беспорядков в Лос-Анджелесе в 1992 году), то может показаться разумным – даже рациональным – присоединиться к ворам: отказ от таких действий из высоких соображений морали уже не принесет покинувшему эти места владельцу никакой пользы. В процессе многие обычные граждане могут подвергаться опасности, на которую порой идут с готовностью. Например, один полицейский из боснийских сербов, пользуясь, подобно Шиндлеру, своим служебным положением, спас жизни нескольких мусульман, но в условиях чрезвычайной ситуации и он, возможно, изнасиловал двух или больше мусульманских женщин – как минимум в одном случае это произошло после того, как он сделал предложение руки и сердца[251].

Третья стадия – возмездие. Некоторые жертвы жестокостей могли захотеть сражаться и отомстить своим преследователям. В целом они обнаруживали, что организовать сопротивление на месте – не лучшая идея, поэтому бежали вместе со своими соплеменниками, а затем присоединялись к аналогичным вооруженным группам в более безопасных частях страны. Например, «элитную» семнадцатую мусульманскую бригаду Краины называли «разгневанной армией обездоленных», хотя адекватность ее боевых действий вызывала вопросы[252]. Очень скоро представители всех этнических групп обнаруживали, иной раз с чувством бессильного отвращения, что «их» головорезы по крайней мере готовы сражаться и защищать их от кровожадных головорезов на стороне противника. Зачастую выбор, по сути, сводился к тому, каким пьяным фанатикам подчиняться – из своего народа или из чужого.

Наконец, последняя стадия: оккупация и бегство. Жизнь в описанных условиях могла становиться весьма незавидной, поскольку ее новые хозяева постоянно выясняли отношения и искали, чем бы еще поживиться у оставшегося местного населения вне зависимости от его этнической принадлежности. Например, банда «Желтые осы» численностью примерно 66 человек, сколоченная в боснийском городе Зворнике, чтобы «защищать сербский народ», в конечном итоге занималась в основном грабежами и вымогательством у самих же сербов. В истерзанном войной Сараеве преступные группировки, которые в 1992 году помогали оборонять город от сербов, вскоре начали терроризировать тех, кого они защищали, без оглядки на их этническую принадлежность. Они угоняли машины, вымогали деньги и ценности, похищали, издевались и насиловали гражданских лиц, грабили склады и магазины, «реквизировали» частные транспортные средства, нападали на иностранных журналистов, обворовывали международные агентства по оказанию помощи, похищали транспорт ООН и монополизировали черный рынок, наживая состояния в городе, где многие жители проводили свои дни в поисках воды и хлеба[253].

Самые везучие быстро обнаружили золотую жилу – снабжение врага оружием, боеприпасами, топливом и иными товарами. Обороты такой торговли исчислялись миллионами немецких марок. Боснийским сербам досталось много оружия в наследство от югославской армии, и, как только война немного поутихла, многие отправились на поиски покупателей. Идти далеко не пришлось: хорваты и мусульмане остро нуждались в оружии, с помощью которого можно было бы нападать на сербов в Хорватии и Боснии (а какое-то время и друг на друга). Война давала и иные возможности обогатиться: например, спикер ассамблеи боснийских сербов заработал миллионы, покупая топливо в Хорватии, а затем продавая его врагам Хорватии – сербам в Боснии. Хорваты иногда арендовали у сербов танки по обычной ставке – тысячу немецких марок в день. Приходилось ли им доплачивать за страховку, неизвестно. Постепенно многим людям, находившимся под самоуправной и сеющей хаос «защитой» головорезов, в особенности тем, кто придерживался более умеренных взглядов, и юношам, не желавшим силком оказаться на военной службе, удавалось эмигрировать в более безопасные места. В результате со временем численность «защищаемых» групп существенно сократилась – в два раза и более[254]. Остатки банд окончательно заполонили фанатики, мародеры, воинствующие радикалы, обычные преступники, аферисты, предприимчивые приспособленцы, озлобленные реваншисты и кровожадные пропойцы.

Значение этнической составляющей конфликта

Совершенно непонятно, какова связь между столь тривиальным поведением и национализмом, политикой идентичности и межэтнической ненавистью (как старинной, так и возникшей недавно), а заодно возникает вопрос, как все это соотносится с концепцией столкновения цивилизаций. Между тем связь такого поведения с обычной преступностью не вызывает сомнений.

Этничность в войнах на территории бывшей Югославии была важным фактором в качестве упорядочивающего, организующего, распределяющего или прогностического инструмента или принципа, но не ключевой мотивирующей силой. Она выступала тем человеческим качеством, вокруг которого происходила организация рядовых участников событий и политиков, которые их вербовали и воодушевляли, и этот момент обеспечивал их действиям определенную степень предсказуемости. Если вы представляете противоположную группу, не сомневайтесь, что ее участники будут вас преследовать, а если вы принадлежите к их группе, они будут так или иначе защищать вас (по крайней мере, поначалу), если вы покажетесь им достаточно лояльным. Иными словами, даже если перед вами головорезы, они занимаются своим делом избирательно.

Однако такие же механизмы могли бы действовать и в том случае, если бы организующим принципом головорезов была классовая или идеологическая принадлежность, или, если уж на то пошло, отдавай они явное предпочтение правшам или преданности определенной футбольной команде. Представим, что они завладели каким-нибудь городом и решили насильственно очистить его, скажем, от левшей или болельщиков команды противника. В таком случае представители этих групп быстро бы поняли, что в их интересах уехать. Тем временем местные правши или фанаты любимой захватчиками команды смирились бы (зачастую неохотно) с тем, что головорезы стали их единственной защитой от жаждущих мести головорезов из другой группы. Затем представители каждой группы, вынужденные залечь на дно, не привлекая внимания своих «защитников», или пытаясь бежать из зоны боевых действий, вероятно, время от времени с удивлением будут ловить себя на мысли, что до появления головорезов они зачастую даже не знали, какой рукой пишут и за какую футбольную команду болеют их друзья, соседи или одноклассники. Идентичность, отмечает Хаим Кауфман, в подобных обстоятельствах «зачастую навязывается противоположной группой, в особенности ее самыми кровожадными представителями»[255].

Все это, разумеется, не означает, что в подобных конфликтах ненависть не играла никакой роли или что соседи никогда не устраивали друг другу травлю. Некоторые местные жители действительно охотно участвовали в конфликтах, иногда из-за межэтнической ненависти, иногда – чтобы свести старые счеты, но чаще всего, похоже, потому, что им подвернулся случай извлечь выгоду из хаоса. В некоторых случаях война обнажала в людях худшие стороны их натуры, а жертвы порой действительно знали своих палачей, хотя в целом такое случается в ходе большинства гражданских войн, а не только межэтнических конфликтов. А когда головорезы брали власть в свои руки, межэтнические отношения, в том числе дружеские, зачастую, конечно же, осмотрительно прерывались, поскольку головорезы, с высокой вероятностью, могли наказать за подобные симпатии.

Тем не менее ключевым механизмом насилия были не всплески ненависти или конфликты между соседями, а в еще меньшей степени столкновение цивилизаций. Все дело в целенаправленном хищничестве сравнительно небольших групп склонных к насилию головорезов и преступников, которых вербовали, а затем так или иначе координировали политики. Отсылки к идентичности, этнической принадлежности, национализму, цивилизации, культуре и религии, скорее, служили оправданием или предлогом для «хищничества», нежели его самостоятельной причиной.

Косово

Происходившее в Косово в конце 1990-х годов зачастую напоминает более ранние события в Хорватии и Боснии, за тем исключением, что насилие, вероятно, было еще более сконцентрированным.

По сути, косовскую проблему, в особенности после 1989 года, создали сербские власти под руководством Слободана Милошевича, и она была связана с дискриминацией албанцев на официальном уровне. Когда в 1998 году некоторые албанцы прибегли к направленным против сербов террористическим действиям, сербы опрометчиво отреагировали на них чрезмерной жестокостью, включая массовые убийства, из-за чего появилось множество беженцев, прежде всего в сельских районах. Хотя террористы из Армии освобождения Косово (АОК) не пользовались значительной поддержкой албанцев, в особенности проживавших в городах, сербские налеты, осуществляемые главным образом специальными военизированными подразделениями под руководством министерства внутренних дел в Белграде, увеличивали симпатии к террористам. По сути, албанцы были вынуждены принимать решение в духе конфликта в Боснии: им пришлось делать выбор между брутальными головорезами-расистами из соплеменников и властью таких же головорезов другой этнической принадлежности. Численность АОК до начала массовых убийств едва ли насчитывала больше 150 человек, но затем быстро возросла до примерно 12 тысяч участников[256].

Косово гораздо ближе, чем Босния или Хорватия, к принципиальным интересам Сербии, не говоря уже об умонастроениях сербов, которые на протяжении без малого шести столетий добросовестно создавали об этом крае причудливые мифы и легенды. Тем не менее впечатляюще значительная доля молодых сербов не проявляла особого энтузиазма по поводу реальных боевых действий за милое сердцу Косово – мы уже наблюдали аналогичную реакцию на войну в Хорватии и Боснии. По словам одного сербского журналиста, «не найдется никого, кто был бы готов отправить своих детей на поле боя». Один сербский автор вообще назвал Косово «мертвой историей» – местом, где находится множество красивых старых монастырей, за которые, правда, вряд ли стоит проливать кровь. Другие просто считали Косово «безнадежным делом» или приходили к тому же выводу, что и один водитель грузовика из Белграда: «Теперь мы будем воевать за то, чтобы Милошевич усидел на троне. Я бы и волоска не отдал ни за Косово, ни за Милошевича». Белградские газеты цитировали отчаянные письма призывников, не желавших воевать, а некоторых полицейских уволили за отказ от назначения в Косово. Для многих сербских полицейских, которые туда действительно отправились, перевод в Косово был связан с понижением по службе или дисциплинарным взысканием[257].

В 1999 году Милошевич с фаталистической готовностью повторить ошибку предшествующего года позволил уверить себя в том, что по-настоящему масштабная наступательная операция позволит уничтожить АОК за пять-семь дней. Для выполнения этой задачи нужны были целеустремленные бойцы, и Милошевич нашел их там же, где и прежде: преступников выпускали из тюрем, чтобы они присоединялись к военизированным формированиям или создавали новые. По словам одного из таких бойцов, ради того, чтобы оказаться на воле, они были готовы почти на все. Некоторые из их жертв впоследствии особо упоминали, что их преследователи были преступниками. «Это заключенные, которые только что вышли за тюремные ворота, преступники и цыгане с большими пушками, в черных масках», – ужасался один албанский беженец. «Они не полицейские. Это были преступники, которых Милошевич выпустил из тюрьмы», – рассказывал другой[258].

Тем временем НАТО угрожала бомбардировками, если наступление состоится. Эта перспектива встревожила сербское командование, и оно прилагало усилия, чтобы держать свои силы под тем или иным контролем. Учитывая качество личного состава, преимущественно задействованного в наступлении, можно было вполне обоснованно предположить, что операция будет жестокой (и в конечном счете бесплодной), как и наступление годом ранее. Однако были предприняты усилия, чтобы наступательные действия были локализованы и в основном направлены на опорные пункты АОК. Сербская «полиция особого назначения», предположительно, в попытке сдержать НАТО, демонстративно объявила западным журналистам, что они «убьют каждого албанца в поле зрения», если НАТО нанесет удар. Этнические албанцы и другие жители Косово опасались, что эта угроза не беспочвенна[259].

Отмахнувшись от таких заявлений, как от «глупой бравады сербов», НАТО в марте 1999 года нанесла воздушные удары, предполагая, как позже признал президент США Билл Клинтон, что после «пары дней» бомбардировок сербы остановят наступление. Однако бомбардировка оказала на сербов эффект Перл-Харбора: как и американцы после атаки японцев в 1941 году, они пришли в состояние праведного гнева. Любая открытая оппозиция Милошевичу практически исчезла, и теперь приказы о призыве и мобилизации стали часто выполняться – ситуация серьезно изменилась[260].

Сербы не могли выместить свою ярость непосредственно на Брюсселе, Лондоне или Вашингтоне, но у них очень кстати был враг под рукой: косовские албанцы. После начала бомбардировок контроль над ситуацией даже в прежнем специфическом виде исчез, и начался хаос: по словам одного наблюдателя, это «подорвало и без того слабую дисциплину»[261]. В течение нескольких недель сербские силы в Косово предавались мстительному насилию и разрушениям, явно нацеленным на изгнание албанского большинства, что прежде считалось нереальным.

Однако насилие, по-видимому, в основном творили мародерствующие головорезы, порой облаченные в военную форму, а не армейские призывники. Как и в Боснии и Хорватии, армия оказывала своего рода общую поддержку беспорядкам; в некоторых районах она принимала в них непосредственное участие, так что в любом случае с нее едва ли можно снять обвинения в произошедшем. Тем не менее, как утверждается в одном докладе, «в сотнях интервью» косовские албанцы «утверждали, что почти все убийства гражданских лиц совершали сербские военизированные формирования, а не регулярная армия». Общая модель развития событий напоминала ситуацию в Боснии: «Армия оставалась на позициях, а специальные полицейские и военизированные подразделения, иногда состоявшие из длинноволосых бородачей в банданах, зачищали деревни, зачастую убивая тех, кто не хотел убираться; гражданских лиц сажали в автобусы или препровождали к границе; тела нередко убирали другие полицейские подразделения. Затем армия снова проверяла деревню»[262].

Даже если жестокость мародеров (в конечном счете оказавшаяся безрезультатной) и преследовала националистические цели, они, как и такие же головорезы в Боснии и Хорватии, едва ли руководствовались благородными соображениями, демонстрируя неприкрытый садизм, бессмысленное насилие, предаваясь пьяной распущенности и в основном интересуясь грабежами, пусть и случайными. Убийства и различные жестокости были обычным явлением, но если называть вещи своими именами, то истинным мотивом, похоже, было личное обогащение. Один из участников событий выразился философски: «Я сербский патриот. Я сражался за дело Сербии. А также ради денег. Деньги были важнее всего». Поэтому во многих случаях участники сербских военизированных формирований уделяли особое внимание домам богатых албанцев. Истинные борцы за национальную идею едва ли были бы столь разборчивы при выборе жертв. И хотя убийств было много, албанцы в основном могли спасти себе жизнь за выкуп. Сербские резервисты рассказывали, что «повсюду видели в Косово сербов в военной форме, которые тащили украденные телевизоры, спутниковые тарелки и другое электронное оборудование». По словам одного солдата, эти картины дали повод для «одной из лучших шуток за всю войну»: один «рэмбо», которого спросили, почему он бросил воевать, ответил: «Не мог одновременно носить оружие и телевизор»[263].

Руанда

Значительная часть написанного о геноциде в Руанде в 1994 году, в ходе которого в течение нескольких недель погибли 500–800 тысяч человек (в основном они были зарублены мачете), оставляет впечатление, что это была война всех против всех: друзья против друзей, соседи против соседей, чуть ли не Каин против Авеля. Друзья и соседи (а возможно, даже братья) действительно убивали друг друга, но похоже, что наибольший ущерб, равно как и в Хорватии, Боснии и Косово, был нанесен бесчинствами кровожадных головорезов, действовавших по наущению властей и по природе своей бывших наемниками.

Конфликт далеко не был спонтанным, поскольку экстремисты из народа хуту, которые, по сути, возглавляли правящую партию, государственную бюрократию, армию и полицию Руанды, на протяжении ряда лет планировали основные элементы геноцида[264]. Вооруженные силы хуту проигрывали в Гражданской войне силам Руандийского патриотического фронта (РПФ), где доминировали представители народа тутси[265]. Стороны конфликта разработали соглашение о разделе власти, но вместо того, чтобы дать договоренностям вступить в силу, фанатики-хуту, воспользовавшись инцидентом со сбитым самолетом президента Руанды, приказали перебить всех тутси в стране. После этого РПФ, который прекратил участие в конфликте в силу соглашения о разделе власти, вновь мобилизовался и пошел в наступление.

Поначалу жертвами были преимущественно тщательно отобранные тутси, о которых было известно, что они противостоят экстремистам хуту, а также ненадежные элементы среди самих хуту. Но процесс быстро пошел по нарастающей, когда лидеры партии и правительства из хуту и местные власти откликнулись на приказы о проведении геноцида по всей стране. Повсюду представителей хуту, включая полицейских, заставляли или обязывали участвовать в убийствах, и многие откликнулись на этот призыв с энтузиазмом. Наиболее последовательно и целенаправленно убивала, по-видимому, президентская гвардия. Свою лепту внесла и армия хуту – Вооруженные силы Руанды (Forces Armées Rwandaises, FAR/ФАР). Большинство ее солдат были спешно набраны в предшествующие годы из безземельных крестьян, городских безработных и скитавшихся по Руанде иностранцев, которые вступали в армию в основном ради гарантированной еды и выпивки (каждому полагалось две бутылки пива в день – роскошь по меркам Руанды) и возможности грабить, поскольку жалованье военных было низким, а платили его с перебоями. Во время геноцида начался переход в наступление сил РПФ, поэтому ФАР приходилось бороться и с этой угрозой. Хотя участие ФАР в геноциде было довольно эпизодическим, она, видимо, все же приложила руку к крупнейшим массовым убийствам, а также армию хуту часто призывали на помощь, когда другие участники геноцида сталкивались с решительным сопротивлением[266].

Наконец, в геноциде участвовали интерахамве – отряды ополчения, созданные и обученные экстремистами-хуту. Как отмечает Филип Гуревич, интерахамве зародились в клубах футбольных фанатов, среди которых вербовали безработных молодых людей, «погрязших в безделье и сопутствующих ему обидах». Лидеры молодых экстремистов разъезжали на мопедах и щеголяли «модными прическами, темными очками, цветастыми пижамными костюмами и балахонами, выступая за этническую солидарность и гражданскую оборону» на митингах интерахамве, «где алкоголь обычно лился рекой, а строевая подготовка ополченцев больше напоминала модный зажигательный танец». Представители интерахамве были склонны видеть в геноциде «шумное карнавальное действо»[267].

Кроме того, как только начался геноцид, в их ряды влились орды аферистов. Жерар Прюнье подчеркивает, что «социальный аспект убийств часто упускался из виду»: как только группы убийц «брались за дело, вокруг них собирался сонм людей, которые были еще беднее – люмпен-пролетариат, состоявший из уличных мальчишек, сборщиков тряпья, мойщиков автомобилей и бездомных безработных. Для людей такого рода геноцид был лучшим из всех возможных событий в их жизни. Им было предоставлено нечто вроде полномочия мстить людям, добившимся успеха в обществе, пока те находились в неправильном политическом лагере. Они могли грабить и убивать под минимальным предлогом, насиловать и бесплатно напиваться. Исполнители были счастливы, а политические цели, которые преследовали хозяева этого мрачного карнавала, совершенно вышли за рамки их контроля. Организаторы просто плыли по течению».

«Отряды пьяных ополченцев, – отмечает Гуревич, – подбадривавших себя сильнодействующими препаратами из разграбленных аптек, перевозили на автобусах от одной бойни к другой». Как и в Югославии, для участия в погромах из тюрем выпустили преступников, а также, отмечает Питер Ювин, в дело активно вошли многие молодежные банды, которые «первоначально были не более чем шайками мелких уголовников, юных головорезов, работавшими на тех, кто больше заплатит». В ходе геноцида возможности обогащения за счет грабежа резко выросли, и этот момент в качестве отдельного стимула использовали организаторы, многие из которых сами с удовольствием захватывали добычу. Изнасилования и садизм также были обычным явлением. Неудивительно, что дисциплина в бандах буйных убийц была слабой, особенно среди новобранцев, которыми, как отмечает Прюнье, «обычно были уличные мальчишки, в основном находившиеся в пьяном состоянии». На следующей стадии войны «формирования ополченцев превратились в вооруженные банды… поскольку развалилась административная структура, которая занималась их вербовкой и снабжением». Идеология геноцида была в особенности ориентирована на увеличение числа убийц, и соплеменники хуту часто были вынуждены присоединяться к убийцам под страхом немедленной смерти. Другие хуту участвовали в геноциде, охраняя блокпосты на дорогах или указывая на местных тутси опасным для них мародерствующим участникам геноцида[268].

Тем не менее многие хуту защищали и прятали своих соседей-тутси, а иногда и вовсе незнакомых людей, несмотря на давление и угрозу наказания в виде мгновенной жестокой смерти. Количество тех, кто поступал таким образом, вероятно, было сопоставимо с числом тех, кто под давлением зачастую пьяных и непременно кровожадных участников геноцида указывал, где могут проживать или прятаться тутси. Что же касается остальных, то в большинстве своем люди просто дистанцировались от происходящего вне зависимости от того, поддерживали они происходящий вокруг ужас или осуждали. «Мы закрыли двери и старались ничего не слышать», – утверждал один из таких людей[269].

В масштабном исследовании, проведенном организацией Human Rights Watch, не содержится прямых оценок численности хуту, непосредственно участвовавших в убийствах. Однако в отдельных фрагментах исследования предполагается, что ряды убийц насчитывали «десятки тысяч». В верхушку хуту, руководившую геноцидом, входило приблизительно 600–700 лиц, президентская гвардия насчитывала от 700 до 1500 человек, а штат полиции, первоначально насчитывавший около 1200 человек, вскоре после начала геноцида был увеличен до 4–6 тысяч человек. По данным западных источников, армия Руанды формально насчитывала около 5200 человек личного состава, а к моменту заключения соглашения о разделе власти достигла численности 20 тысяч человек, причем в некоторых источниках приводилась информация о 50 тысячах. Также насчитывалось около 1700 «профессиональных интерахамве», которые прошли подготовку и получили форму, а тысячи или десятки тысяч человек присоединились к ним (иногда по принуждению) после начала геноцида. Таким образом, ряды интерахамве, которых один из очевидцев охарактеризовал как «ужасающих, кровожадных и пьяных личностей», возможно, насчитывали в целом 20–30 тысяч, а то и до 50 тысяч человек[270].

Исходя из этих данных, можно с основанием предположить, что в Руанде могли действовать около 50 тысяч бескомпромиссных убийц. Этого было вполне достаточно, чтобы совершить геноцид: если предположить, что каждый из этих людей убивал по одному человеку в неделю в течение ста дней руандийского холокоста, то общее количество жертв составит более 700 тысяч человек[271]. Указанные 50 тысяч участников геноцида – это 2 % мужского населения хуту старше тринадцати лет. Можно допустить, что в массовых убийствах участвовали 200 тысяч человек, но это почти наверняка завышенный показатель, включающий людей, которые под давлением убежденных убийц показывали, где жили тутси, или же охраняли блокпосты, выполняя приказы. Но даже этот высокий показатель охватывает примерно 9 % мужского населения хуту старше тринадцати лет[272].

В каком-то смысле это очень высокие – чудовищно высокие – цифры, которые демонстрируют, насколько экстраординарным был геноцид. Для сравнения, в обычный мирный год доля мужчин старше тринадцати лет, совершавших убийства в Руанде, вероятно, составляла примерно 1 на 1000 человек. Тем не менее то обстоятельство, что более 9 % мужского населения хуту старше тринадцати лет не участвовали в убийствах, едва ли соответствует представлению о том, что в Руанде шла война всех против всех и сосед покушался на соседа. Произошедшее в Руанде действительно было эксцессом, однако, как и в Хорватии, Боснии или Косово, основную лепту в хищничество, похоже, внесли мародерствующие банды жестоких, действующих бессистемно и зачастую пьяных головорезов, которые ради этого нанимались или вербовались правящим режимом.

Восточный Тимор и иные случаи

Индонезийская армия, особенно в последние годы оккупации Восточного Тимора[273], посчитала необходимым объединить местных «головорезов» и «амбалов» (musclemen), как их называет Сэмюэл Мур, в военизированные подразделения и координировать их действия с регулярными силами. Каждая из таких группировок, по-видимому, состояла не более чем из нескольких сотен человек и получала прямое финансирование (первоначально с использованием фальшивых денег или посредством особых привилегий: скажем, лидеру одной из группировок был предоставлен контроль над рэкетом игорных заведений в столице Восточного Тимора). Эти группы, отмечает Мур, «позволяли армии терроризировать сторонников независимости, действуя чужими руками». Например, в конце оккупации боевикам было разрешено бесчинствовать – по словам Мура, они «получили доверенность на убийство» – в расчете на то, чтобы запугать избирателей перед референдумом о независимости. Эта мера оказалась совершенно безрезультатной, а когда индонезийская армия покинула Восточный Тимор после референдума 1999 года, военизированные группировки приступили к хищнической кампании, грабя и разрушая, пока их действия не пресекли международные миротворческие силы, преимущественно прибывшие из Австралии[274].

К другим случаям, когда гражданские власти и армии вербовали преступников и головорезов фактически в качестве наемников, относится ряд примеров использования эскадронов смерти в Латинской Америке и других странах. После распада Советского Союза в 1991 году стремительно криминализировалось новое руководство одного из регионов России – Чечни. Ее власти активно вербовали на службу в национальную гвардию преступников, многие из которых освобождались из тюрем. Во время войны в Чечне в 1994–1996 годах российские войска, введенные на территорию мятежного региона, не очень успешно пытались формировать подразделения наемных «казаков» для участия в боевых действиях на своей стороне. О более успешной американской попытке вербовать и руководить подразделениями наемников в Афганистане в 2001 году пойдет речь в следующей главе. В Зимбабве президент Роберт Мугабе поддержал бесчинствовавших и отбиравших землю у законных владельцев «ветеранов войны», многие из которых были слишком молоды, чтобы участвовать в борьбе за независимость, завершившейся в 1982 году. Вызывающая ненависть многих людей религиозная полиция в странах наподобие Ирана и Саудовской Аравии часто представляет собой банды головорезов. В Кении правительственные чиновники, по сути, сами устроили нечто вроде «этнического конфликта», жертвами которого становились потенциальные сторонники оппозиции. Власти нанимали головорезов, чтобы те убивали, калечили и насиловали, жгли дома и угоняли скот за вознаграждение в 200 долларов за одно сожженное капитальное строение и 20–40 долларов за каждого убитого или сожженную соломенную хижину[275].

Криминальные военные действия в исполнении банд

Когда власть в государстве слабеет, активность криминала, скорее всего, по определению будет расти – не в последнюю очередь эта закономерность объясняется тем, что ослабевает контроль над тюрьмами. Иногда возникающая в условиях упадка государства преступность настолько организованна, что ее действия напоминают войну. В некоторых случаях такое организованное преступное хищничество сосредотачивается на похищении людей с целью выкупа, вымогательстве, бандитизме, грабежах, вооруженных налетах, мародерстве и даже (по меньшей мере один такой случай имел место в Нигерии) в организации засад на коммерческие самолеты на взлетной полосе международных аэропортов[276]. Вероятность такого развития событий особенно велика для стран, которые специализируются на экспорте какого-нибудь сырья, и прежде всего для тех стран, где такой экспорт является почти единственной статьей дохода – в этом случае действия криминала, скорее всего, будут напоминать войну, причем способную приобрести межгосударственный масштаб. Зачастую само правительство или даже правительство соседней страны может, по сути, выступать в качестве одной из криминальных банд или группировки под руководством полевого командира[277].

Лучше всего эту смычку между войной и бандитизмом иллюстрирует ряд войн в Африке. По словам Билла Беркли, «этнический конфликт в Африке – это форма организованной преступности… Группировки, ведущие африканские войны, лучше всего рассматривать не как „племена“, а как предприятия, зарабатывающие рэкетом». Как правило, сначала необходимо «раздразнить чьи-то скрытые предрассудки и подлить масла в огонь, подыскав козла отпущения, затем мобилизовать банды головорезов, преступников и безработных, вооружить их, накачать наркотиками и выпивкой и натравить на беззащитных гражданских лиц, пообещав добычу и воздаяние за былые обиды». В определенном смысле под эту схему, в сущности, подпадают затяжная гражданская война в Колумбии и другие войны. Многие наблюдатели отмечают примечательное сходство между подобными военными действиями под руководством полевых командиров и войнами в Европе в Средние века и в начале Нового времени[278].

Либерия

В 1980 году к власти в Либерии пришел старший сержант Сэмюэл Доу, который правил, опираясь на щедроты, перепадавшие в условиях холодной войны преимущественно от США, и сформированную им патронажную сеть. Для последней были характерны «насилие и грабеж, которые осуществляли вооруженные мародеры, чья идеология заключалась в поиске денег, а их амбиции сводились к удержанию власти ради накопления и защиты своих состояний». В конце 1989 года, после того как Соединенные Штаты, уже не слишком обремененные холодной войной, прекратили спонсировать отвратительного либерийского правителя, ослабевшему режиму Доу угрожала вооруженная группа численностью около ста человек, во главе которой стоял непревзойденный мастер побегов из тюрем Чарльз Тейлор, обвиняемый в растрате бюджетных средств (на сумму 922 382 доллара), а также чуть более многочисленная группа, в свое время отделившаяся от сил Тейлора, под командованием психически неуравновешенного пьяницы и любителя распевать церковные гимны по имени Принц Йорми Джонсон. Повстанцы быстро приобрели множество сторонников, поскольку либерийцы были недовольны чрезмерным и огульным насилием, на которое пошли власти в безуспешной попытке подавить мятеж. В 1990 году Джонсон взял Доу в плен и, напившись, казнил его, сняв жестокое убийство на видео в доказательство, что это сделал именно он, а не его конкурент Тейлор[279].

Страна погружалась в хаос, и Соединенные Штаты направили в Либерию две тысячи морских пехотинцев для обеспечения эвакуации американских граждан. Морскую пехоту можно было задействовать и для наведения порядка в стране, однако США отказались принять на себя сию благородную миссию и вместо этого помогли создать западноафриканские миротворческие силы, в основном из нигерийцев, которые получили звучное название ЭКОМОГ. Этих сил хватило, чтобы не пустить повстанцев в столицу Либерии Монровию, но в остальных регионах страны власть вскоре поделили семь банд полевых командиров, которые время от времени сражались между собой за территорию, но преимущественно были заняты грабежами, изнасилованиями, пытками, иногда каннибализмом и продажей на международном рынке таких товаров, как железная руда, древесина, каучук, золото, алмазы и наркотики. Особенно преуспел в незаконном экспортном бизнесе Чарльз Тейлор. Он быстро разбогател, в том числе за счет того, что иногда продавал одни и те же концессии иностранным компаниям по нескольку раз. Силы ЭКОМОГ, которым мало платили и плохо снабжали, вскоре сами стали во многом походить на участников местных банд, отличаясь от других лишь тем, что они защищали эфемерное, но признанное на международном уровне правительство. Бойцы ЭКОМОГ регулярно грабили, торговали контрабандными товарами, демонтировали и продавали промышленное оборудование, участвовали в наркобизнесе, занимались сексом с несовершеннолетними либерийскими девушками и взаимодействовали с группировками повстанцев – продавали им оружие и сдавали в аренду портовые терминалы, которые сами же и охраняли. Силы ЭКОМОГ столь виртуозно справлялись с задачей сбыта награбленного, что жители Монровии придумали альтернативную расшифровку этой неуклюжей аббревиатуры, намекавшую на то, что на любой угнанной машине или пропавшем предмете можно было ставить клеймо «ЭКОМОГ»[280].

По словам одного чиновника, «до войны боевики-повстанцы были в основном преступниками – мелкими воришками, карманниками, дебоширами. По меньшей мере 80 процентов из них были людьми такого сорта». По-видимому, это преувеличение, но вполне очевидно, что бандитские шайки не проявляли и толики избирательности в способах вербовки: в качестве главного стимула для желающих к ним присоединиться выдвигалась удачная возможность грабить и насиловать, что, несомненно, привлекало в их ряды «последних подонков общества», по выражению Стивена Эллиса. Билл Беркли описывает новобранцев так: «Сироты, жаждущие мести, неграмотные сельские подростки, парни, бросившие школу и теперь ищущие шанс преуспеть, безработные уличные головорезы, которых на местной версии английского называли „груна-бойз“, то есть „взрослые мальчики“ (grown-up boys), и другие личности, движимые страхом, голодом или нежеланием отличаться от сверстников». Как правило, бандитские шайки избегали боевых столкновений друг с другом, а их «главной целью», отмечает Эллис, «было запугивание и вымогательство – зачастую они добивались этого, совершая индивидуальные образцово-показательные зверства и терроризируя людей». По одной из оценок, в дальнейшем примерно «60 тысяч либерийцев встали под ружье, причем лишь совсем немногие из них имели хоть какую-то формальную военную подготовку». В стране разворачивался карнавал мародерства и грабежей, время от времени происходили и массовые убийства. Банды даже грабили друг друга. Последнее наступление Тейлора на Монровию в самой беспардонной манере окрестили операцией «Плати за себя сам»[281].

Участники банд обычно вели себя в стиле героев жестоких американских боевиков наподобие «Рэмбо», «Терминатора» и «Убийцы из джунглей», а многие из них выбирали такие причудливые позывные, как Полковник Заваруха, Капитан Миссия невыполнима, Генерал Убийца, Молодой полковник Киллер, Генерал Король джунглей, Полковник Злой убийца, Генерал Монстр, Генерал Босс войны III, Генерал Иисус, Майор Беда, Генерал Голый зад и, разумеется, Генерал Рэмбо. Особенно в первые годы войны повстанцы любили наряжаться в причудливые, даже безумные одеяния типа женских платьев, париков и колготок, нацепляли на себя украшения из человеческих костей, кое-кто красил ногти, а один персонаж даже увенчал себя головным убором из сиденья для унитаза в цветочек (желающих повторить это, кажется, не нашлось). Подобному поведению боевиков и их образу жизни в целом привычно способствовали алкоголь и наркотики: по некоторым оценкам, 25–30 % из них вернулись с войны с серьезной наркозависимостью[282].

Неудивительно, что острые ощущения от войны довольно скоро улетучивались, в особенности потому, что обещания немедленного обогащения преимущественно оказывались иллюзорными – разочарование, дезертирство и переход на сторону противника становились повсеместными. Во время немногочисленных сражений для предотвращения бегства боевиков с линии фронта в тылу появлялись контрольно-пропускные пункты. По достоверным оценкам, 10–15 % боевиков составляли дети – мальчики и девочки в возрасте до пятнадцати лет[283]. Некоторые из них оказались опасными и даже бесстрашно преданными воинами, но и они могли быстро разочароваться в происходящем и тоже стать ненадежными.

В 1997 году Тейлор и ЭКОМОГ достигли соглашения о проведении выборов. Тейлор получил три четверти голосов, потому что казался сильным лидером, в котором, по мнению граждан измученной и опустошенной войной Либерии, нуждалась их страна. Кроме того, люди опасались, что в случае проигрыша Тейлор вновь начнет гражданскую войну. После выборов он вступил в должность президента – иными словами, произошло именно то, чего не должны были допустить силы ЭКОМОГ при их создании в 1990 году. Тейлор пробыл у власти несколько лет преимущественно благодаря подчинявшимся ему полевым командирам. 80 % государственного бюджета Тейлор тратил на личную безопасность, в то время как его головорезы, которых теперь называли «государственными служащими», продолжали охоту на местных жителей. В 2003 году под внутренним и внешним давлением Тейлор был свергнут. Хотя либерийцы отчаянно умоляли Соединенные Штаты прийти им на помощь, а контингент из 2000 морских пехотинцев США некоторое время оставался в прибрежных водах Либерии, американская администрация отказалась задействовать их на суше и вновь отдала ситуацию на откуп западноафриканским силам правопорядка[284].

Сьерра-Леоне

В поисках новых источников наживы и способов чинить препоны своим противникам Чарльз Тейлор положил глаз на богатое алмазами соседнее государство Сьерра-Леоне. Когда в 1991 году там началась гражданская война, Тейлор поддержал группу повстанцев под командованием одного бывшего армейского капрала. Правительство Сьерра-Леоне, и так отличавшееся, по словам Майкла Чига, «продажной некомпетентностью», в сложившейся ситуации предсказуемо приняло катастрофическое решение увеличить свою посредственную армию из 3 тысяч человек до 14 тысяч, ставших действительно ужасающей силой. По свидетельству одного известного местного правозащитника, этот организованный сброд, состоявший главным образом из «отщепенцев и грабителей», голодных, неподготовленных и нищих, тут же отправили в бой под руководством командиров, которые явно предпочитали отсиживаться в тылу. Вместо того чтобы сражаться с повстанцами, войска быстро распались на бандитские шайки, искавшие возможность извлечь выгоду из творящегося вокруг хаоса – вскоре жители Сьерра-Леоне стали называть их словом «собель», то есть солдат-мятежник (soldier-rebel). Эта разношерстная публика, среди которой было много детей, регулярно подпитывала себя кровью и наркотиками. Они насиловали, убивали, грабили, вымогали, занимались мародерством, разрушали и калечили. Ничего нового в этом не было: по словам сотрудника одной из гуманитарных организаций, «участие в войне дает вам много денег, заряд эмоций и возможность путешествовать по стране: вы превращаетесь из жалкой деревенщины в Рэмбо». Действительно, прежде чем отправить своих подопечных в сражение (хотя, возможно, для этого действа было бы уместно какое-то другое название), командиры повстанцев часто показывали им фильмы о Рэмбо[285].

Когда в 1995 году боевики напали на столицу страны Фритаун, правительство в отчаянии наняло базирующуюся в ЮАР частную военную компанию Executive Outcomes, которая направила около двухсот сотрудников, чтобы те подготовили эффективные вооруженные силы и командовали ими. Для того чтобы очистить столицу от повстанцев, потребовалась неделя, а в течение нескольких месяцев удалось вернуть контроль правительства над ключевыми месторождениями алмазов, и это позволило властям расплатиться с Executive Outcomes. В такой обстановке в 1996 году в Сьерра-Леоне прошли выборы, однако в начале 1997 года в силу разных причин новое правительство отказалось продлевать контракт с компанией. В течение нескольких месяцев порядок рухнул: объединенные силы повстанцев и «собелей» разграбили столицу, а новоизбранный президент отправился в бега[286].

В дальнейшем ситуацию сумела взять под определенный контроль другая частная военная компания совместно с нигерийскими солдатами из ЭКОМОГ. В конце 1999 года они покинули Сьерра-Леоне, а на смену им пришли на удивление некомпетентные силы ООН: 500 солдат из этого контингента, идя по устаревшим картам, забрели в заросли, где их схватили и обезоружили повстанцы. Наконец, в 2000 году для стабилизации ситуации в Сьерра-Леоне была направлена слаженная группа британских военных, которой в целом удалось добиться успеха – подробнее об этом речь пойдет в следующей главе[287].

Сомали

Во время холодной войны, дабы создать противовес марксистскому режиму в соседней Эфиопии, Соединенные Штаты спонсировали коррумпированный режим сомалийского лидера Мохаммеда Сиада Барре, но к концу холодной войны дотации прекратились[288]. Далее разворачивался привычный для Африки сюжет: правительство слабело – на сей раз вплоть до того, что фактически прекратило существование, а страна, обладавшая примечательной однородностью как с этнической, так и с религиозной точки зрения, в 1991 году погрузилась в преступное хищничество и периодические войны, организацией которых занимался ряд полевых командиров, набиравших людей по клановому признаку. Особенно активные боевые действия шли на юге страны – в столице Могадишо и ее окрестностях.

В этом прогрессирующем хаосе выделялись буйства юных гангстеров – любителей местного наркотика ката и почитателей актерского таланта Сильвестра Сталлоне. Совершая массовую резню, участвуя в грабежах и беспорядках в столице, они желали походить на Рэмбо. По словам очевидца тех событий, «это была полная анархия… С падением сомалийского правительства вооруженные группы захватили Могадишо… Ворота тюрем распахнулись, рядовые преступники с оружием в руках заходили в дома и убивали всех. Это было беспросветное горе». Обычно люди боялись уходить из своих домов и магазинов, поскольку без охраны они наверняка были бы разграблены[289].

В 1992 году для нормализации ситуации в Сомали прибыл международный миротворческий контингент. Оценка этого начинания будет дана в следующей главе.

Колумбия

Здесь в гражданской войне (или их череде, к чему ситуация пришла в 1990-х годах) участвовали три стороны: партизаны, правительственные войска и военизированные формирования. Все они были вовлечены в преступную деятельность: одни – ради достижения своих целей, другие – эпизодически, для третьих она была основным занятием.

Партизаны главным образом делились на две существенно различающиеся группы. Во-первых, это ФАРК, прокоммунистическое повстанческое движение, существовавшее на протяжении нескольких десятилетий[290]. ФАРК состоит примерно из 15–20 тысяч боевиков и, по-видимому, является довольно организованной военной силой, которая иногда вступает в прямые боестолкновения с правительственными войсками, но преимущественно использует тактику партизанской войны. Хотя с окончанием холодной войны идеологические скрепы ФАРК ослабели, движение под руководством своего лидера Мануэля Маруланды, который впервые взял в руки оружие пятнадцатилетним юношей, а на момент написания этой книги разменял восьмой десяток, явно не оставляет попыток захватить власть в стране и резко сдвинуть национальную политическую и экономическую повестку влево. В то же время ФАРК во многом действует в качестве организованной преступной группы, которая держит под контролем отдаленные районы страны и финансирует свои начинания, удовлетворяя спрос на черном рынке наркотиков в США и других богатых странах, а также получая выкуп за похищенных ее участниками людей и промышляя другими видами вымогательства. Примерно в одном направлении с ФАРК действует более жесткая (хотя и не всегда идеологически единая) коммунистическая группа Армия национального освобождения (Ejército de Liberación Nacional, ELN/АНО), которая насчитывает примерно 3–5 тысяч участников. В соответствии с критериями таблицы 1, ее, вероятно, следует отнести к террористическим группам, а не к партизанским силам, поскольку деятельность АНО, по-видимому, почти полностью сводится к бессистемным актам разрушения и вымогательства, направленным на подрыв нефтяной промышленности и экономики страны[291].

Основным противником партизан, прежде всего ФАРК, является примерно 150-тысячная армия правительства, основная масса которой задействована для стационарной обороны нефтяных месторождений и сопутствующей инфраструктуры. По большей части это призывная армия, которой плохо платят, ей не хватает подготовки, она плохо экипирована, ей не хватает мотивации, уровень образования оставляет желать лучшего (в Колумбии мужчины со средним школьным образованием освобождаются от службы в условиях, близких к боевым), но зато она весьма коррумпирована. Несмотря на беспросветный хаос, в котором пребывает страна, правительство Колумбии тратит на оборону всего 3,5 % ВВП[292].

Отчасти из-за того, что непосильная задача по защите большой страны от атак партизан и террористов, которых можно ожидать повсюду, легла на плечи некомпетентной армии, в Колумбии то тут, то там появилось множество частных отрядов ополченцев. Численность этих военизированных формирований, или сил самообороны, как они предпочитают себя называть, составляет около 8 тысяч бойцов. Кое-кто из них нанимается к землевладельцам или бизнесменам, отчаянно пытающимся защитить свои предприятия и семьи от хищничества партизан, а другие действуют сами по себе, применяя тактику партизанской борьбы, предъявляя претензии на контроль над территориями и превращая их в свои вотчины. Многие из таких формирований, как и их заклятые противники партизаны, ведут преступную деятельность: торгуют наркотиками, похищают людей с целью выкупа и занимаются рэкетом. Иной раз эти начинания весьма изобретательны. Когда какой-то территории угрожают партизаны, цены на землю резко падают, поскольку все больше сельских жителей бегут в относительно безопасные города – в результате конфликтов около 2 млн колумбийцев уже покинули места своего постоянного проживания, а примерно 800 тысяч человек уехали из страны. Военизированные формирования скупают или захватывают подешевевшую землю, защищают ее от нападения партизан, а затем перепродают втридорога. Кроме того, поскольку на такие земли, находящиеся под защитой частных структур, больше не претендуют партизаны, они едва ли будут представлять интерес для грабежей со стороны колумбийских вооруженных сил, предпринимающих неуклюжие и зачастую чрезмерно агрессивные попытки дать отпор партизанам. В какой-то степени военизированные формирования укреплялись за счет перебежчиков из партизанских групп. «Отряды самообороны» могут обеспечить им защиту от мести партизан, в них не требуется столь же строгой дисциплины, как у повстанцев, а еще там есть непосредственная возможность заработать, не обременяя себя обветшавшим и сбивающим с толку идеологическим хламом[293].

Насилие или нарушения прав человека, которые привели к запустению целых крупных территорий Колумбии, преимущественно творили военные и другие представители государственной власти, а также военизированные формирования, но не партизаны[294]. В общей сложности война в ее различных проявлениях уносит около двух тысяч жизней в год – гораздо меньше, чем количество колумбийцев, ежегодно погибающих от рук обычных людей и уличной шпаны[295].

Совершенно неудивительно, что колумбийцы с отвращением относятся к нескончаемым и губительным для экономики насилию и вымогательству: половина всех похищений людей в мире происходит именно в Колумбии. Похоже, что около 5 % населения страны поддерживают ФАРК – эта доля меньше, чем масштаб поддержки «отрядов самообороны», которые, возможно, творят больше насилия, но не представляют стратегической угрозы для страны. Впрочем, последний момент не способствовал значительным симпатиям к властям или поддержке их безуспешных и зачастую коррумпированных и порочных военных начинаний против стойких и хорошо вооруженных партизан. «Силы самообороны» потенциально способны поучаствовать в решении этой проблемы, но им недостает координации, а власти отказываются признавать их самостоятельной политической силой, считая их просто криминальными предприятиями[296].

Интересы Соединенных Штатов в войнах в Колумбии главным образом были связаны с кампанией по пресечению транспортировки наркотиков, за которые многие американцы готовы выкладывать внушительные деньги. Этот мотив воспринимается многими колумбийцами с немалым отвращением, поскольку они считают, что настоящая война с наркотиками должна быть сосредоточена на снижении спроса на них в США, и указывают на почти полное отсутствие успехов в усилиях Соединенных Штатов по сокращению наркотрафика. Поддержка создания в Колумбии компетентных вооруженных сил со стороны США теоретически может лишь подлить масла в огонь гражданской войны, а вот на международную торговлю наркотиками эта помощь, скорее всего, повлияет незначительно[297]. Этот вопрос будет более подробно рассмотрен в последующих главах.

Другие страны

Аналогичные криминальные или околокриминальные процессы происходили во многих странах мира, зачастую приводя к состоянию, очень похожему на войну. В список этих стран входят Судан, Ангола, Демократическая Республика Конго, Бирма, Нигерия, Алжир, Македония, Грузия, индонезийская провинция Ачех и другие регионы Кавказа и Центральной Азии[298].

Гражданская война с участием организованных сил

Хотя лишь немногие вооруженные гражданские конфликты в эпоху после холодной войны явно и недвусмысленно напоминают организованные войны, провести различие между криминальной и организованной войной в соответствии с определениями в главе 1 не всегда легко. Почти во всех войнах, в особенности гражданских, присутствуют черты обеих этих разновидностей. Более того, возникают ситуации, когда организованные участники боевых действий могут деградировать до состояния криминальных хищников-авантюристов, а криминальные армии иногда способны координировать свои действия и напоминать организованные силы – удерживать позиции, сражаться и идти на смертельный риск ради общего дела или идеи.

Хорошим примером в данном случае выступает Афганистан. В ответ на советское вторжение в 1979 году афганские бойцы-моджахеды упорно и, по сути, организованно вели партизанскую войну против хорошо вооруженных, но плохо управляемых и некомпетентных захватчиков, что в итоге в 1989 году вынудило их отступить. Однако после этой победы организованные силы афганских боевиков распались на десятки враждующих и коррумпированных отрядов полевых командиров и бандитских шаек, грабивших население, которое они прежде защищали. По словам Ахмеда Рашида, они «занимались беспричинными издевательствами над людьми, похищали маленьких девочек и мальчиков для сексуальных утех, грабили торговцев на базарах и устраивали побоища и потасовки на улицах», «захватывали дома и фермы и, вышвырнув вон прежних владельцев, передавали их своим сторонникам», а также «продавали пакистанским торговцам все, за что можно было выручить денег, демонтировали телефонные кабели и столбы, вырубали деревья, продавали торговцам металлоломом целые фабрики, оборудование и даже дорожные катки». Ситуация осложнялась тем, что многие преступники, желавшие скрыться от иранского или пакистанского правосудия, видели в погруженном в анархию постсоветском Афганистане безопасное прибежище. Там они присоединялись к бандам полевых командиров или же продолжали заниматься преступным ремеслом самостоятельно. Кроме того, значительная часть регулярной афганской армии дезертировала, не пожелав в условиях советского вторжения сражаться со своими согражданами-повстанцами. После вывода советских войск многие бывшие солдаты вернулись к мирной гражданской жизни, а на их место пришли криминальные элементы[299].

Похоже, что по аналогичному сценарию развивались события в ходе войны в Чечне 1994–1996 годов. Столкнувшись с жестоким вторжением России, местные силы сопротивления зачастую самоотверженно и упорно сражались за национальную независимость. Как охарактеризовала их Ольга Оликер, это были «хорошо подготовленные, неплохо оснащенные партизанские силы, защищавшие свою территорию»[300]. Однако, одержав победу, чеченские боевики быстро вернулись к саморазрушительному бандитизму и бесчинствам, жертвами которых зачастую становились те самые люди, которых они еще недавно столь доблестно защищали от российских сил[301].

Аналогичные процессы можно разглядеть в затяжной гражданской войне в Ливане, завершившейся в середине 1990-х годов. В соответствии с нашей терминологией, значительную часть боевых действий в ходе этой войны можно отнести к организованному типу: силы противников удерживали позиции, сражаясь за ту или иную цель, религиозную секту[302] или из соображений мести, иногда рискуя или идя на самоубийство. Однако по мере развития этой чрезвычайно сложной по составу участников войны все больше задействованных в ней сил вырождались в нечто подозрительно напоминающее самовоспроизводящееся криминальное или мафиозное хищничество. Конкурирующие анклавы феодального типа, частные армии, ополчения или банды занимались рэкетом, грабежами, похищениями с целью выкупа, насиловали и вымогали, а в основе непредстанных и перемещавшихся с место на место войн за территорию лежали попытки ограбить тот или иной банк либо контролировать прибыльную торговлю наркотиками – единственную отрасль экономики страны, процветавшую во время беспорядков. Многие из боевиков, похоже, сами значительную часть времени находились под кайфом. Кроме того, среди участников боевых действий были «вооруженные подростки» и сумасшедшие: как выразился один психиатр, «психиатрические больницы не работают, потому что пациенты ходят по улицам с оружием»[303].

Среди конфликтов периода после холодной войны существенные элементы гражданской войны с участием организованных сил можно усмотреть и в длительном и неослабевающем конфликте в Шри-Ланке, в ходе которого упорная партизанская группировка «Тигры освобождения Тамил-Илама» боролась с правительством за создание собственного государства. Хотя партизаны частично финансируют свою деятельность за счет средств, добытых преступным путем, таким как контрабанда, отмывание денег, вымогательство, торговля наркотиками и людьми, «Тигры» превратились в хорошо организованную военную силу, принудительно вербующую в свои ряды юношей и девушек, убивающую или запугивающую умеренных тамилов, чтобы они не вели дел с правительством или не вступали в его армию, а также организующую массовые убийства, предпринимающую нападения смертников и ведущую ожесточенные сражения с вооруженными силами центральных властей[304]. В ходе второй войны в Чечне, начавшейся в 1999 году, некоторые из оборонявшихся боевиков, похоже, вновь перешли от бандитизма к дисциплинированным и целеустремленным действиям против причинявшей масштабные разрушения российской армии. Впрочем, в отличие от предыдущей войны, на этот раз ее существенно поддерживало местное население, возмущенное чеченским терроризмом и нападениями в межвоенный период. Гражданские войны в Алжире и Турции в том или ином смысле тоже, вероятно, можно назвать организованными, как и повстанческое движение, возникшее в Ираке после американского вторжения в эту страну в 2003 году.

Терроризм

В соответствии с определениями, представленными в главе 1, терроризм нельзя отождествлять с организованной войной, но это не связано с неорганизованностью террористов. Называть терроризм войной нельзя по другой причине: террористические акты осуществляют отдельные люди или малочисленные группы, а кроме того, это в целом спорадическая и недостаточно последовательная деятельность. От преступности терроризм отличается не только организованным характером, но и наличием некой более масштабной политической или социальной цели, нежели просто развлечение и личная выгода. Именно потому, что для осуществления террористического акта достаточно отдельных лиц или малочисленной группы, терроризм, как и преступность, существовал всегда и, предположительно, будет существовать и впредь.

Террористы либо стремятся совершать насилие до тех пор, пока противники не согласятся с их требованиями, либо рассчитывают, что к ним постепенно примкнет достаточное число сторонников для превращения их действий в полномасштабную повстанческую войну, либо стремятся выполнить обе эти задачи. Затянувшиеся до 1990-х годов террористические кампании в Северной Ирландии и в Стране басков в Испании не достигли ни одной из этих целей, хотя и продолжали доставлять немало беспокойства британским и испанским властям. Деструктивная деятельность японской террористической группировки «Аум Синрикё» вызывала естественный страх и сеяла хаос, но в конечном итоге ей не удалось устроить апокалиптическую трансформацию японского общества, на что надеялись лидеры группы. Террористическая деятельность, нацеленная на утрату Индией своих позиций в Кашмире, также не привела к значительным успехам. А усилия такой хорошо финансируемой международной террористической группы или движения, как «Аль-Каида»[305], направленные на изменение политики США на Ближнем Востоке, до сих пор оставались, по существу, безрезультатными.

В целом творимое террористами насилие наносит вред не столько за счет своих прямых последствий, сколько из-за паники и чрезмерной ответной реакции, которую оно зачастую провоцирует. Отчасти это важный для нашего исследования вывод: если деструктивная деятельность наносит значительный ущерб (наподобие того, что удалось устроить коммунистам в первые годы конфликта во Вьетнаме при помощи избирательных убийств и других видов насилия), то мы склонны называть ее войной, а не терроризмом. Памятуя об этом, можно привести такую статистику: каждый год от рук международных террористов во всем мире обычно погибают лишь несколько сотен человек. На протяжении всего XX века произошло менее двух десятков терактов, число жертв которых достигало сотни человек, и ни в одном из них не погибло больше 400 человек. Полнейшим исключением из общей картины стали террористические атаки 11 сентября 2001 года, забравшие жизни около трех тысяч человек. До этого момента за любой промежуток времени от всех разновидностей международного терроризма погибало меньше американцев, чем от удара молнии. Но даже с учетом жертв трагедии 11 сентября количество погибших от рук международных террористов ничтожно мало в сравнении с числом погибших в большинстве гражданских войн или, если уж на то пошло, в автомобильных катастрофах.

Разумеется, такая ситуация может измениться, если международные террористы смогут заполучить достаточно оружия или изобретут новые тактики массового убийства, а также если они поставят свою деятельность на повседневную основу, в чем и заключается основное опасение. Но чрезвычайные события зачастую остаются именно исключениями – по сути, отклонениями от обычного хода вещей, а не предвестниками его изменения[306].

Последовательное осмысление проблемы терроризма осложняется тем, что журналисты и политики преимущественно считают, что аудиторию легче удержать, впадая в алармизм и крайности, нежели рассматривая данный вопрос в расширенном контексте и тем более обращаясь к сухой статистике. Если кто-нибудь из гостей популярного шоу «60 минут» на телеканале CBS имеет неосторожность предположить, что «шансы любого из нас погибнуть в результате теракта очень, очень, очень малы», то в конечном итоге его одернет интервьюер, сказав, что «людям все видится иначе».[307] В действительности, как это часто бывает, истинны оба утверждения. Стоит быть начеку и принимать меры предосторожности, однако многие крайние формы, которые принимает алармизм, зачастую действительно граничат с истерией. После терактов 11 сентября некоторые известные комментаторы стали утверждать, что Соединенные Штаты стали «уязвимыми» и даже «хрупкими» или что опасности, которым страну подвергают террористы и жалкие обнищавшие тирании наподобие Ирака и Северной Кореи, имеют «экзистенциальный» характер[308]. Любое общество уязвимо перед крошечными группами фанатиков-самоубийц, поскольку предотвратить все террористические акты невозможно. Но в целом Соединенные Штаты едва ли уязвимы в том плане, что впечатляюще деструктивные акты терроризма, даже самого экстремального, не могут поставить под сомнение само существование государства. Страна действительно способна, пусть это и прозвучит мрачно, с готовностью перенести этот ущерб точно так же, как она ежегодно «переносит» гибель примерно 40 тысяч человек в автомобильных авариях. Практика показывает, что серьезные экономические последствия терроризма обычно заключаются не в непосредственном воздействии терактов, а в дорогостоящих и зачастую поспешных, даже истеричных усилиях по предотвращению новых атак.

В период после холодной войны реальные или кажущиеся успехи террористов преимущественно ассоциируются с Израилем, включая оккупированные им арабские территории Палестины, и южной частью Ливана. (Однако вполне можно утверждать, что в обоих случаях насильственные акции совершались достаточно многочисленными группами и были довольно последовательными, в связи с чем их можно считать военными действиями, а не терроризмом. В таком случае, как и конфликт на Шри-Ланке, эти случаи можно назвать гражданской войной с участием организованных сил.) Непрекращающиеся нападения террористов, включая смертников, или организованных боевиков на израильтян в южном Ливане в конечном счете оказались успешными: они значительно увеличили издержки восемнадцатилетней оккупации, которая с самого начала вызывала споры в Израиле, и в итоге в 2000 году израильтяне вывели свои войска. На волне этого успеха некоторые террористы попытались взять на вооружение тактику насильственного выдавливания Израиля из оккупированной Палестины, а в самых смелых мечтах – и со всего Ближнего Востока. Хотя последний исход крайне маловероятен, состоявшееся в 2003 году смягчение некогда жесткой позиции премьер-министра Израиля Ариэля Шарона по вопросу о палестинской государственности, вероятно, отчасти является следствием действий террористов, не оставлявших Израиль в покое в течение трех предшествующих лет.

Некоторые террористы, по-видимому, преследовали цель сорвать переговоры, которые могли бы привести к достижению мирных соглашений между израильскими и палестинскими властями. Именно с этим явным намерением один еврейский террорист нанес сокрушительный удар делу мирного урегулирования в регионе, убив в 1995 году видного израильского политика-миротворца Ицхака Рабина, а взрывы, организованные арабскими террористами, также не желавшими мира, подтолкнули израильтян в 1996 и 2001 годах избирать на пост премьер-министра политиков, выступавших за продолжение войны.

Различные политические режимы неоднократно позволяли действиям террористов существенно влиять на исход мирных переговоров. Утверждая, что переговоры не начнутся, пока продолжаются нападения террористов, власти Израиля и Великобритании (в последнем случае применительно к Северной Ирландии) фактически позволили отдельным террористам следовать своим планам. Правда, если эти правительства в любом случае не хотели идти на переговоры, террористические акты лишь дают им удобное оправдание для отказа от мира.

Гражданская война и ее изображение у Гоббса

Майкл Игнатьефф сравнивал обстановку, которая господствовала в бывшей Югославии, с естественным состоянием в том виде, как его описывал Томас Гоббс, а Крис Хеджес называет территории наподобие Конго «аренами для игры по правилам Гоббса»[309]. Несмотря на широкое использование подобных образов для рассмотрения многих гражданских конфликтов в период после холодной войны, упоминаемых в этой главе, опыт подсказывает, что Гоббс (по меньшей мере в том виде, в каком его учение известно широкой публике) ошибался, причем, скорее всего, очень существенно, в определении ряда важных аспектов естественного состояния.

Гоббс был одержим хаосом и бедствиями гражданской войны в Англии 1642–1649 годов, события которой разворачивались на его глазах. Поводом для создания одного из главных его трудов, «Левиафана», «послужили переживаемые нами беспорядки». В частности, Гоббс рассматривал конфликт как, по сути, борьбу конкурирующих идей – в его времена это были религиозные идеи, а не националистические, идеологические или этнические. Ситуацию гражданской войны в Англии Гоббс видел в том же ключе, что и Игнатьефф в случае войны в Югославии, – как падение в некое исходное природное состояние, в «царство тьмы» и «союз обманщиков», в котором «сила и коварство» становятся «двумя основными добродетелями» и где без «общей силы, которая держала бы всех в страхе», люди живут в состоянии постоянной войны, «когда каждый является врагом каждого». Здесь «нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда», здесь царят «вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти», а жизнь, согласно знаменитому определению Гоббса, становится «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна». Гоббс признает, что люди объединяются в группы (поэтому естественное состояние может быть не таким уж «одиноким», как подразумевают его определения), а стало быть, в естественном состоянии идут нескончаемые войны между группами, а не между отдельными лицами[310]. Однако смысл этого образа, по крайней мере в общепринятом понимании, сводится к постоянному и тотальному насилию, в котором участвуют все или практически все[311].

Опыт гражданских войн, рассмотренных в этой главе, заставляет усомниться в представленной Гоббсом картине. Хотя в этих конфликтах в самом деле было много обмана, насилия и мошенничества, их участники все же не опускались до войны всех против всех, которую столь ярко живописует Гоббс и которую он столь горячо и проникновенно для других ненавидит. Ситуация принципиальной незащищенности определенно напоминает естественное состояние Гоббса, однако она объясняется не тем, что люди обычно склонны к смертельной вражде, вовлекаются в нее манипуляциями или не могут перед ней устоять, а тем, что люди оказываются под властью творящих произвол групп кровожадных вооруженных головорезов или фанатиков, зачастую на удивление малочисленных.

Мы неоднократно наблюдали, как неистовое мародерство и запугивания, которым предается небольшая группа людей, оказывают опустошающее воздействие на общество. В конфликте, для описания которого Майкл Игнатьефф использует образы Гоббса, ядро внушавшего страх подразделения Аркана составляло примерно 200 человек, а в целом оно насчитывало, видимо, от 500 до 1000 человек. Вышеград, боснийский город с населением 50 тысяч человек, на протяжении нескольких лет, по сути, находился под контролем одного вернувшегося в родные места юноши по имени Милан Лукич, которому помогали примерно полтора десятка хорошо вооруженных товарищей, включая его брата и местного официанта, любившего появляться на публике босиком. Прибегая к жестоким и нередко садистским методам запугивания (Питер Маас называет Лукича «убийцей-психопатом»), эта крошечная банда вынудила покинуть город 14,5 тысячи мусульман и пресекала малейшие проявления несогласия со стороны местных сербов (многие из которых, правда, воспользовались ситуацией, чтобы поживиться за счет своих бежавших соседей-мусульман). Город Теслич контролировали примерно «пять-шесть человек, которые хорошо устроились и были готовы применять насилие». Одна из военизированных «группировок», обнаруженных аналитиками ООН, вообще состояла из одного человека с подобающим случаю именем Адольф, который, как сообщается, выстроил в ряд 150 безоружных мирных мусульман и хорватов в городе Брчко и затем убил их одного за другим из автоматического пистолета с глушителем. Насилие, которое в 1992 году раздирало Сребреницу, город с населением 37 тысяч человек, творили не более трех десятков сербских и мусульманских экстремистов. Насер Орич[312], мусульманский полевой командир, который на протяжении нескольких лет держал Сребреницу под контролем (и таинственным образом исчез вместе со своими подручными, когда этот город в 1995 году захватили сербские войска), возглавлял вооруженную банду, ядро которой составляли всего пятнадцать человек. Они контролировали несколько предприятий, жили в больших домах, имели больше еды, чем у других, и завышали численность местного населения, чтобы получить больше гуманитарной помощи, которую они придерживали, чтобы сыграть на повышение цен и впоследствии выгодно продавать ее на черном рынке. В какой-то момент появились три человека, которые стали возражать этим феодальным замашкам, – их заманили в засаду, и по крайней мере один из них был убит. Поскольку беженцев, по сути, использовали в качестве живого щита для прикрытия имущества и доходов Орича и его людей, мусульманам запрещали покидать город, а об улучшении условий жизни людей, особенно беженцев, заботились только в том случае, если это было выгодно господствующей банде[313].

Подобные ситуации представляются вполне общим местом, а возможно, и вовсе имеют универсальный характер. Например, во время восстания в Голландии в середине XVI века, отмечает Джеффри Паркер, кальвинисты малым числом смогли свергнуть власть католиков во многих областях, разрушая церкви и придорожные часовни, часто «при большом скоплении людей, которые и пальцем не пошевелили, наблюдая за происходящим». На юге страны такими разрушениями занималась группа, насчитывавшая 50–100 человек, среди которых были лица, вернувшиеся из изгнания, сидевшие без дела работяги, пьяницы, шлюхи и мальчики-подростки – всех их нанимали заниматься погромами за дневное жалованье низкоквалифицированного рабочего. В наши дни силы, устроившие хаос в Либерии, поначалу насчитывали 150 человек или и того меньше, а в Гватемале беспорядки начинала группа численностью менее 500 человек[314]. В Колумбии фактическое количество участвующих в боях повстанцев насчитывает лишь примерно 5–6 тысяч человек, а во время войны в Чечне 1994–1996 годов численность боевиков в отдельно взятый момент времени никогда не превышала трех тысяч человек. В Восточном Тиморе партизан, доставлявших столько хлопот многочисленным силам индонезийской армии, было ощутимо меньше двух тысяч человек. На Ямайке, по словам одного местного священника, трущобы Кингстона, где проживает восемь тысяч человек, полностью контролируют 30 гангстеров. В Сомали полевой командир Мохаммед Айдид правил своей вотчиной с помощью нескольких десятков наемных убийц, труды которых он частично оплачивал наркотиками. Без сомнения, в эпоху после холодной войны событием, больше всего напоминающим войну соседа против соседа в духе Гоббса, предстает геноцид в Руанде 1994 года. Тем не менее, как было показано выше, доля занимавшихся резней представителей хуту в общей численности этого народа была намного ниже, чем может показаться на первый взгляд, поэтому в Руанде определенно не шла война всех против всех. В 1998 году в Ирландии был проведен референдум по давнему ключевому требованию Ирландской республиканской армии (ИРА), предполагавшему, что вопрос об объединении страны должен решаться путем голосования жителей всего острова, а не только жителей севера с протестантским большинством населения. Оказалось, что в Ирландской Республике 95 % избирателей проголосовали против этой идеи – показатель, редко достижимый (а то и вовсе невозможный) в рамках полноценной демократической процедуры. Многие избиратели, по-видимому, были против насилия как средства объединения, хотя и не против заявленной цели как таковой. Однако определяющей и отличительной особенностью террористов ИРА было не достижение этой цели, а готовность применять насилие. Напрашивается совершенно обоснованный вопрос: кого же в таком случае они представляли?[315]

Брайан Холл, давая оценку насилию в Югославии, рассуждает, что «1–5 % представителей любого народа, любой нации» обращаются к насилию «не потому, что их напугали, сбили с пути истинного и не в силу своего идеализма, а потому, что хотят причинить боль людям… Война стала их сбывшейся мечтой». Аналогичным образом, комментируя ситуацию в Шри-Ланке, Стэнли Тамбия делится наблюдением, которое можно в целом применить к феномену, получившему название межэтнического насилия. Тамбия подчеркивает «ужасающий факт нашего бытия»: «меньшинство активистов, популистов и террористов с обеих сторон» может держать «в заложниках целое общество», в то время как многих людей, занимающих серединную позицию, «посулами или силой заставляют необратимо принимать чью-либо сторону по мере того, как кровопролитие с обеих сторон усиливает эмоции и чувства, связанные с такими исконно близкими каждому темами, как родство, народ, религия, язык и „раса“»[316].

Обычно утверждается, что 7 декабря 1941 года на Перл-Харбор напали «японцы». Разумеется, никто не воспринимает это утверждение буквально, будто это все население Японии или хотя бы бо́льшая его часть непосредственно участвовала в этом предприятии. Скорее, под этим подразумевают, что атаку предприняли отдельные подразделения вооруженных сил Японии по приказу властей страны и, возможно, при определенной поддержке со стороны японского населения. Напротив, при обсуждении межэтнических и, шире, гражданских войн такие тонкости часто упускают из виду. Когда делается утверждение, что в войне участвуют «сербы» или «хорваты», из этого зачастую проистекает представление, будто две эти группы докатились до чего-то вроде войны всех против всех, когда сосед идет против соседа. В итоге ошибочное и даже расистское представление о том, что целая группа искренне стремится уничтожить другую группу, действительно оказывается важной причиной самого насилия, и подобное представление может разрушить любую возможность воспринимать нюансы и разнообразие оценок.

Головорезы как боевые единицы пережитков войны

В большинстве, а то и во всех современных гражданских войнах преимущественно или в первую очередь участвуют полуорганизованные и главным образом беспринципные криминальные хищники, привлеченные или завербованные творить насилие ради насилия и того личного и материального удовлетворения, которое насилие зачастую может обеспечить. Подобно бандитам и командам пиратов, численность этих людей нередко невелика, хотя при этом их вполне достаточно, чтобы запугивать безоружных и дезорганизованных гражданских лиц, которые выступают для них главной добычей и источником удовлетворения.

Таким образом, для большинства конфликтов, которые сегодня называют войнами, прежде всего характерны бессистемные и спорадические стычки между головорезами. Это не запрограммированное и/или первозданное столкновение цивилизаций, хотя многие участники таких конфликтов в самом деле с оглядкой прибегают к этнической, национальной, идеологической или цивилизационной риторике, дабы оправдать свои действия, поскольку подчеркивать волнительную сторону и выгоды хищничества было бы ошибкой с политической точки зрения. Например, мясник из Сьерра-Леоне Фодей Сабана Санко говорил, что взялся за оружие после «некоего виде́ния», а своей целью называл «защиту демократии». Похоже, именно это и заставило его привести своих одурманенных наркотиками юных подопечных в раж и вызвать у них желание отрезать людям руки, чтобы те не смогли голосовать на выборах, которые сторонники Санко бойкотировали[317].

Джеймс Фирон и Дэвид Лейтин в своем обзоре исследований, посвященных «межэтническим» войнам, отмечают: «Феномен, описываемый как межэтническое насилие, очень напоминает гангстеризм без обязательного этнического компонента», и для этого требуется лишь «наличие головорезов, которых можно мобилизовать». «Можно задаться вопросом, – рассуждают далее авторы, – наблюдаем ли мы стремительный подъем межэтнических войн после окончания холодной войны или же все больше выступлений повстанцев именуются „этническими“ благодаря ситуационным новым определениям и умению правильно преподнести суть происходящего со стороны лидеров повстанцев, жаждущих заручиться поддержкой великих держав, которые теперь склонны видеть в конфликтах этническую составляющую, а не противостояние левых и правых»[318]. Такая постановка вопроса действительно выглядит обоснованной.

Более того, участники многих подобных конфликтов на самом деле не хотят, чтобы «война» заканчивалась, потому что они с легкостью нагревают на ней руки. При этом наблюдается и некое подобие обратной причинно-следственной связи: по словам Дэвида Кина, «чем дольше длится гражданская война, тем больше вероятность того, что люди найдут способы извлечь из нее выгоду»[319]. Корректность этого тезиса иллюстрируют длительные гражданские войны в Ливане и Бирме. Также его подтверждает пример Колумбии: хотя у правительства страны, по-видимому, имеется стимул прекратить войну, большинство партизан и военизированных формирований не слишком разделяют это устремление. Партизаны (или, по крайней мере, их лидеры), похоже, действительно хотят захватить власть и реформировать страну, но если этот план не удастся реализовать, они, скорее всего, сочтут бесконечную войну более удовлетворительным и экономически выгодным сценарием, чем мир, и, как видно, совершенно не склонны торопить развитие событий[320]. Между тем многие полевые командиры и наемные формирования благоденствуют в своих персональных криминальных вотчинах, а некоторые даже рассчитывают стать респектабельными фигурами.

Хотя количество войн, идущих в отдельный момент времени, на протяжении большей части последних четырех десятилетий неуклонно увеличивалось, существенного роста числа войн, начинавшихся в отдельно взятом году, не наблюдалось. Это означает, что войны стали более продолжительными, и это согласуется с представлением об их зачастую криминальном характере[321].

Стоит задаться вопросом: действительно ли многие из этих предприятий вообще являются войнами? Основная цель войны – победа (а зачастую и сопутствующая ей добыча). Для экономически выгодных предприятий, которые, по замыслу их инициаторов, создаются на века, существует другое название – бизнес, а если такие начинания незаконны, то перед нами преступность. Оценивая хищничество полевых командиров в ряде африканских стран, Дэвид Кин описывает процесс, участники которого «избегают сражений, нападают на безоружных гражданских лиц и зарабатывают деньги»[322]. Кин использует слово «война», но его характеристики представляются гораздо ближе к описанию преступности.

«Суть войны», утверждает Мартин ван Кревельд, «заключается не в том, что представители одной группы людей убивают представителей другой, а в том, что они, в свою очередь, готовы быть убитыми в ответ, если это будет необходимо». В аналогичном русле рассуждает Роберт О’Коннелл, который, рассматривая под разными углами историю и предысторию военных действий, ищет некое определение, позволяющее отличить войну от кровной мести и других форм вооруженной бойни и насилия. По мнению О’Коннела, для того чтобы вооруженный конфликт считался войной, он должен быть преднамеренным и осуществляться под руководством той или иной структуры государственной власти. Кроме того, такой конфликт должен быть сосредоточен «на общественных проблемах с акцентом на их силовом решении с использованием групповых ресурсов». Участники боевых действий должны преследовать осязаемые экономические и/или социальные цели и быть готовы «к риску умереть или получить увечья ради достижения этих целей, исполняя приказы командиров». Наконец, воюющие стороны должны понимать, что итоги войны «будут иметь не сиюминутный, а растянутый во времени характер»[323]. Если определение и «истинные сущностные черты» войны выглядят именно так, то бесчинства банд головорезов попросту не имеют с ними ничего общего.

Но даже если считать криминальные гражданские конфликты войной, то они все в большей степени оказываются не какой-то новой разновидностью войны, а ее остаточным явлением. Вопреки ван Кревельду, это не означает, что подобный вид боевых действий стал преобладающим. Напротив, военные действия такого рода все больше оказываются единственной сохраняющейся разновидностью войны: криминальные военные действия – это ее остаточная, а не зарождающаяся форма. Нельзя согласиться с ван Кревельдом и в том, что «сама война, война как таковая – жива, активна и не сегодня завтра переступит порог новой эпохи»[324]. Напротив, представляется, что война все больше сводится к жалким, хотя и зачастую чрезвычайно разрушительным, ее пережиткам.

Глава 7. Мир после Холодной войны: проблема поддержания порядка

В январе 1953 года Гарри Трумэн, выступая с прощальной речью в преддверии окончания своих президентских полномочий, предвкушал время, которое наступит после холодной войны, говоря о «том мире, где мы, надеюсь, будем жить, когда коммунистическую угрозу удастся преодолеть». Это, предполагал Трумэн, будет «новая эпоха», «прекрасный золотой век, когда мы сможем использовать разработанные наукой инструменты для победы над голодом и нищетой на всей планете»[325].

В эту новую эпоху (кое-кто называл ее «новым мировым порядком») мир вступил в 1989 году. За пару лет едва ли не все основные проблемы, почти полвека осложнявшие отношения между тяжеловесами международной политики, которых иногда именуют великими державами, были решены почти без единого выстрела, насильственных жертв или вызывающих действий. К этим проблемам относились непопулярная и зачастую жестокая советская оккупация Восточной Европы, искусственное и порождающее огромные сложности разделение Германии, дорогостоящее, ожесточенное, провоцирующее кризисы и явно опасное военное соперничество между Востоком и Западом, нередко вызывавшая возмущение гегемония России над ее нерусскими соседями, а также идеологическая борьба между авторитарным, экспансионистским и способствующим насилию коммунизмом и вынужденной реагировать на него (иногда панически) капиталистической демократией[326].

Однако далеко не все воспринимают эпоху, наступившую после холодной войны, как «прекрасный золотой век». Развитые страны, возможно, и достигли принципиального согласия по большинству основных вопросов, а особых опасений по поводу вооруженного конфликта между ними больше нет – не исключено, что риск такого конфликта полностью снят. Однако явные проблемы никуда не делись. Особое место, несомненно, занимает вопрос о том, как обустроить вступление в международное сообщество России и Китая, главных проигравших в холодной войне. Представляется, что в целом этот процесс пока протекает гладко: к началу XXI века посткоммунистический период, похоже, в принципе подошел к концу, и после богатого на события предыдущего десятилетия в соответствующей части планеты наконец наступила определенная стабильность. Разумеется, ряд вопросов по-прежнему не решен, в особенности острое желание Китая вернуть Тайвань под свою власть. Однако в большинстве случаев проигравшие в холодной войне стали воспринимать мир во многом так же, как и победители.

Еще одной ключевой проблемой, имеющей более неопределенный и двусмысленный характер, является формирование механизмов, позволяющих справиться с сохраняющимися очагами беспорядка в этом новом мировом порядке. Как уже отмечалось, начиная с 1918 года развитые страны участвовали в военных действиях четырех разновидностей, три из которых в силу различных причин уверенно остались в прошлом. Первый из этих типов войны – взаимосвязанные события, в совокупности составляющие Вторую мировую войну, – был рассмотрен в главе 4. Еще двум разновидностям – колониальным войнам и военным действиям, порожденным противостоянием в холодной войне, – была посвящена глава 5. Наконец, четвертый актуальный или потенциальный тип военных действий формируется уже после холодной войны. В новую эпоху принципиального консенсуса между развитыми странами они оказались в состоянии по своему усмотрению использовать различные инструменты управления миром. Некоторые из них являются дипломатическими, социальными или экономическими, однако в арсенале таких средств потенциально присутствует и обоснованное применение (или его угроза) вооруженных сил в рамках акций, которые можно назвать военно-полицейскими интервенциями.

Возможно, здесь нужно вернуться к определениям, которые были даны в начале книги. Ключевой проблемой, связанной с войной, конечно же, является не ее сущность (война зачастую действительно разрешает спорные вопросы), а принципиально неестественные смерти и разрушения, неизбежно сопровождающие войну. И хотя прежде неизбывная проблема межгосударственных войн, похоже, принципиально взята под контроль, по-прежнему сохраняются и никуда не исчезают еще два значимых источника насильственных смертей и разрушений.

Первый из них – гражданская война, главная остающаяся на сегодняшний день разновидность войны, которой было уделено основное внимание в главе 6. Другим источником является государственная власть. По сути, на протяжении кровавого XX века гораздо больше людей погибли от рук властей собственных стран, чем во всех войнах вместе взятых[327]. В предыдущей главе мы рассмотрели пример Руанды 1990-х годов, где власти предпринимали систематические попытки истребления одного из меньшинств, в результате чего примерно за сто дней было убито полмиллиона человек, а то и больше. В этой главе мы обратимся к Северной Корее, где приблизительно в те же годы режим продемонстрировал такую некомпетентность и неспособность справиться с решением продовольственной проблемы, что сотни тысяч человек умерли голодной смертью, а в некоторых тщательных оценках приводятся другие данные – более 2 млн погибших.

В целом международное сообщество плохо подготовлено к урегулированию гражданских конфликтов и взаимодействию со злонамеренными, преступными или совершенно некомпетентными властями, поскольку механизмы международного сообщества преимущественно ориентированы на решение проблем, которые выходят за рамки государственных границ, а не таятся в их пределах. Однако, предприняв принципиальный отказ от вооруженного конфликта между собой, развитые страны при желании могут расширить свои усилия и взаимодействовать в вопросах международного поддержания правопорядка, что помогло бы справляться с гражданскими войнами и деструктивными политическими режимами. Ведущие участники холодной войны нередко оказывались по разные стороны внутригосударственных конфликтов, и поддержка этих сторон часто приводила к обострению проблем. В эпоху консенсуса, пришедшего на смену холодной войне, подобное едва ли повторится.

Репертуар возможностей для вмешательства международных сил во внутренние дела государств велик. Большинство гражданских войн (хотя и явно не все) определенно могут быть взяты под контроль сил правопорядка, поскольку участниками таких войн чаще всего являются разрозненные, хотя и кровожадные головорезы. Кроме того, многие из самых порочных режимов, по сути, имеют криминальную природу, и такие режимы нередко могут быть демонтированы при помощи внешних скоординированных сил. Как уже говорилось в главе 1, такой исход связан с тем, что криминальные или полукриминальные силы при столкновении с эффективно организованным противником, как правило, демонстрируют трусость и некомпетентность.

В этой и следующей главе будет дана оценка некоторых политических последствий нового консенсуса, возникшего после холодной войны. Сначала мы рассмотрим случаи применения силы развитыми странами, имевшие место после холодной войны, а затем с учетом этого опыта обратимся к перспективам систематического использования международным сообществом во главе с развитыми странами военно-полицейских интервенций для обеспечения нового мирового порядка.

Военно-полицейские интервенции после Холодной войны

По окончании холодной войны развитым странам неоднократно приходилось применять или угрожать применением военной силы в попытке скорректировать ситуации, которые они считали в принципе недопустимыми (см. таблицу 4). Во главе большинства этих военных начинаний, или военно-полицейских интервенций, стояли США, которые могли выступать и единственным их участником в самопровозглашенной после холодной войны роли «единственной оставшейся сверхдержавы» или «незаменимой страны»[328].

Таблица 4. Случаи применения и значимые угрозы применения военной силы развитыми странами после окончания холодной войны*

Н/y – не установлено.

* Без учета войск, направленных для спасения или эвакуации соотечественников.

** Без учета погибших вследствие действия санкций, число которых насчитывает десятки, а возможно, и сотни тысяч человек.

Развитым государствам удавалось участвовать в этих операциях примечательно низкой ценой, в частности, с точки зрения людских потерь, хотя иногда они, похоже, мало заботились о жертвах, которые сами причиняют в ходе таких акций. Опыт показывает, что довольно многочисленные, впечатляюще вооруженные и основательно организованные силы правопорядка зачастую могут быть эффективным инструментом прекращения локальных конфликтов, в которых основную роль играет криминал, и свержения соответствующих режимов. Рассмотрим несколько примеров.

Панама (1989)

Диктатор Мануэль Норьега[329] был отъявленным бандитом, беззастенчиво подтасовавшим результаты выборов в Панаме, чтобы оставаться на своем посту. Кроме того, Норьега был замешан в наркоторговле, в своих выступлениях допускал недружественные высказывания в отношении США и не счел нужным принести извинения после того, как его подручные в перебранке на контрольно-пропускном пункте застрелили американского солдата, избили еще одного американского служащего и угрожали насилием его жене. Также американцы беспокоились о безопасности Панамского канала, несмотря на то что Норьега остерегался покушаться на него, поскольку спустя десятилетие канал и так должен был перейти в собственность Панамы. Во время предвыборной кампании 1988 года Джордж Буш – старший неоднократно выступал с резкой критикой в адрес Норьеги: похоже, что будущий американский президент видел в панамском диктаторе «неприглядный символ бессилия США в борьбе с криминальным наркотрафиком», а в политической программе Буша эта борьба была одним из главных пунктов. Кроме того, Буша явно беспокоили постоянные замечания недоброжелателей, что он является нерешительным и колеблющимся слюнтяем. Будучи вне себя от высокомерных заявлений и поведения Норьеги, в конце 1989 года Буш отдал приказ о развертывании операции с участием 24 тысяч американских солдат. Им противостояли имевшие существенную криминальную составляющую силы обороны Панамы, насчитывавшие 16 тысяч человек, из которых только 3,5 тысячи считались боеготовым контингентом – особый энтузиазм в бою проявляли немногие[330].

Как и состоявшаяся в 1983 году, еще во времена холодной войны, интервенция на крошечном острове Гренада, реализованная предшественником Буша Рональдом Рейганом, вторжение и оккупация Панамы обошлись для американцев небольшой ценой. Норьега сдался и был отправлен во Флориду, где предстал перед американским правосудием. Присяжные признали его виновным, и он сел в тюрьму. В Панаме было сформировано новое правительство – не идеальное, но по всем меркам оно было заметно лучше, чем предыдущее. Однако никакого особого влияния на ситуацию с наркотрафиком американская операция, похоже, не оказала.

Война в Персидском заливе (1991)

В 1990 году Саддам Хусейн, бывший гангстер, ставший президентом Ирака с диктаторскими полномочиями, начал демонстрировать особое недовольство действиями соседней страны – Кувейта. Ирак испытывал отчаянные экономические сложности, и Саддам заявил, что Кувейт должен простить Ираку долг, образовавшийся в ходе восьми лет войны с общим недругом – Ираном, – завершившейся в 1988 году. Кроме того, Хусейн утверждал, что Кувейт ворует у Ирака нефть, буря наклонные скважины вблизи границы, и превышает оговоренные квоты добычи, в результате чего мировые цены на принципиальное для Ирака сырье снижаются. Дабы заявить соседу о своем недовольстве, Хусейн выдвинул к границе Кувейта войска. В ходе серии переговоров по этим вопросам Кувейт по настоянию премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер отказался идти на уступки. Утверждалось, что на встрече, состоявшейся 1 августа 1990 года, наследный принц Кувейта, занимавший пост премьер-министра, завопил, что «если иракцам нужны деньги, то пусть посылают своих жен на улицу торговать собой»[331].

Последовавшее на следующий день вторжении Ирака в Кувейт стало громом среди ясного неба почти для всех, в том числе для арабских правителей Кувейта и других государств Ближнего Востока, которые приняли военные приготовления Хусейна за блеф[332]. Эта военная акция в стратегически важном регионе встревожила большинство мировых лидеров, в особенности Тэтчер и Буша, которые увидели в произошедшем «неприкрытую агрессию». Саддама сравнивали с Адольфом Гитлером в 1930-х годах, но при этом, разумеется, не проводились параллели с состоявшимся несколькими месяцами ранее вторжением американцев в Панаму.

В одном значимом аспекте эти операции действительно различались. В результате военно-полицейской интервенции в Панаме была восстановлена избранная власть страны, после чего агрессор совершенно добровольно покинул ее территорию. Агрессия Саддама против Кувейта фактически была завоеванием независимого государства, но иракская оккупация не продлилась долго.

Воодушевляемый Тэтчер («Помните, Джордж, времени на раскачку нет»), Буш возглавил решительные международные усилия по введению против Ирака карательной экономической блокады, а военные корабли США и других стран отправились в Персидский залив. Участие в этих действиях приняли не только страны Запада, но и большинство арабских государств. Кроме того, поскольку холодная война уже кончилась, к бойкоту Ирака присоединился его прежний друг и союзник СССР, что для Саддама стало неожиданностью[333]. Экономика Ирака вскоре начала трещать по швам – карательный эффект санкций оказался беспрецедентным[334].

Однако к октябрю Буш решил, что санкции работают недостаточно быстро. Он явно понимал, что общественная поддержка действий против Ирака начнет ослабевать, а антииракская коалиция в итоге может развалиться, в связи с чем использование военной силы с целью изгнания Ирака из Кувейта станет проблематичным. Кроме того, как отмечал один симпатизировавший американскому президенту колумнист, если санкционная политика будет тянуться до бесконечности, «Буш лишится репутации, популярности и шансов на переизбрание»[335].

Как следствие, вскоре после выборов в Конгресс 1990 года Буш объявил о значительном увеличении войскового контингента на Ближнем Востоке, чтобы приступить к реализации «наступательного военного сценария». Американский президент рассчитывал, что эта угроза вкупе с санкциями заставит Ирак отступить, выполнив предъявленные ему требования. К концу месяца угроза обрела более четкие очертания, поскольку Буш заручился согласием Совета Безопасности ООН на применение военной силы, если Ирак не выведет войска из Кувейта до 15 января 1991 года. Первоначально политику Буша в отношении Ирака безоговорочно поддерживали лидеры и республиканцев, и демократов, но многих встревожило одностороннее ноябрьское решение президента пойти на эскалацию и его явное стремление начать войну до того, как возымеют эффект экономические санкции. Впоследствии Буш формально обратился к Конгрессу за разрешением на использование американских войск за рубежом по истечении срока ультиматума, установленного Совбезом ООН. После продолжительных дебатов большинство конгрессменов, в Сенате оказавшееся весьма незначительным, проголосовало за, тем самым поддержав политику, в целом угодную обеим партиям.

По мере развития событий Буш полностью сконцентрировался на ситуации в Ираке и едва ли не стал одержим ею, считая, что «проходит настоящее испытание огнем». Некоторые наблюдатели считали, что он жаждет войны. Буш настаивал, что в сложившейся ситуации компромисс невозможен: по его мнению, Саддам должен с позором покинуть Кувейт без каких-либо условий, понеся за свою агрессию максимальное унижение. Кроме того, усиливались опасения, что Ирак создаст примитивную атомную бомбу, и в дальнейшем это усложнит силовое решение. К тому же постоянные сообщения о зверствах, творимых иракскими войсками в Кувейте, приводили Буша в подлинную ярость. Тем временем его военные советники пришли к выводу, что война против иракской армии может быть легко выиграна – как выразился сам Буш, «мы надерем Саддаму задницу». Влиятельный сторонник военной операции, конгрессмен-демократ Лес Аспин, возглавлявший комитет по делам вооруженных сил в палате представителей, публично объявил, что «шансы на скорую победу чрезвычайно велики», предположив, что общее число потерь среди американцев составит 3–5 тысяч человек, включая 500–1000 погибших[336].

Саддам Хусейн явно убедился, что война была неизбежной, а унизительное отступление для него равносильно «самоубийству». В связи с этим он заявил, что Буш блефует, и отказался вывести войска из Кувейта. Нарастающее ощущение беспомощной неизбежности присутствовало и в Вашингтоне: казалось, Соединенные Штаты уже не в силах отказаться от дорогостоящей и все более масштабной военной операции, за два месяца до этого единолично инициированной президентом. Заручившись согласием Конгресса, Буш провозгласил, что грядущая победа станет «великим предвестником нового мирового порядка», и начал военные действия безлунной ночью 16 января 1991 года, за несколько дней до запланированных в Вашингтоне массовых антивоенных демонстраций[337].

При обсуждении итогов и уроков Войны в Заливе часто звучал вывод, что она продемонстрировала, как выразился один из аналитиков, «революционный потенциал новых технологий» или же действенную «мощь согласованности и синхронности». В то же время основной урок этой войны, похоже, заключается в легкости победы над врагом, который имеет мало представления об эффективной системе обороны, стратегии, тактике, планировании, поддержании боевого духа или командовании. На поверку сколько-нибудь существенных признаков того, что иракское руководство уделяло серьезное внимание выработке целостной эффективной стратегии, не обнаружилось. Видимо, иракцы не утруждали себя и особыми размышлениями о возможных действиях противника, оставив без прикрытия свой правый фланг, растянувшийся на сотни миль[338].

Саддам грозился устроить «мать всех сражений», но вместо этого его войска вместе с командирами продемонстрировали мать всех поражений. Похоже, что многие офицеры бросили свои части в самом начале кампании, оставив жалких солдат на произвол судьбы. Но тот факт, что командование иракской армии явно не имело четкого представления о том, как противостоять противнику, оказался, по-видимому, лучшим исходом для всех. Наиболее популярной у иракцев «тактикой» было окопаться на почтительной дистанции от потенциальных целей бомбардировок и дожидаться там благоприятной возможности сдаться в плен. Несколько сражений, организованных танковыми силами Республиканской гвардии Ирака, были короткими (не более 75 минут) и продемонстрировали недостаток внятного мышления у иракского командования, поскольку эти бои происходили слишком далеко на юге, что позволило основным силам американского наступления совершить фланговый обход танковых частей с севера. По словам генерал-майора Барри Р. Маккефри из 24-й пехотной дивизии, эта война напоминала «футбольный матч команды восьмого дивизиона с клубом премьер-лиги». Или, как сказал один американский морской пехотинец, «боевые навыки иракцев заслуживают единицы по десятибалльной шкале»[339].

Подлинным реальным достижением вооруженных сил США в Войне в Заливе, скорее всего, был тот способ, который позволил нанести поражение жалкому и напуганному, но при этом хорошо вооруженному противнику, отделавшемуся небольшими потерями. Судя по всему, во всех сражениях на земле и в воздухе в Кувейте и на юге Ирака погибло лишь несколько тысяч иракцев. Вероятно, главный военный урок кампании в Персидском заливе заключался в том, что «массовые жертвы не есть признак эффективного ведения войны», как выразился по этому поводу Джон Хейденрич[340].

Сдерживание и устрашение Ирака после Войны в Заливе (1991–2003)

Однако последствия победы в Войне в Заливе оказались хлопотными. Буш и американская пропаганда спровоцировали выступление врагов Саддама внутри Ирака – курдов на севере страны и шиитов на юге. Воспользовавшись благоприятным моментом, они восстали в надежде на поддержку победивших американцев. Но Буш, даже несмотря на торжественное заявление, что Америка наконец преодолела «вьетнамский синдром», снова руководствовался подобными опасениями: когда жалкие защитники Ирака покинули свои разрушенные бомбами укрытия, президент США отказался от интервенции с целью поимки Саддама или помощи мятежникам, дабы не втягивать американских солдат в затяжной конфликт, подобный войне во Вьетнаме[341]. Поскольку Соединенные Штаты заняли позицию стороннего наблюдателя, остатки армии Саддама жестоко подавили восставших, что спровоцировало масштабное и получившее большую публичную огласку бегство перепуганных курдов в Турцию (или прилегающие к ней территории), которая является важным союзником НАТО. Тем временем Саддам Хусейн непоколебимо продолжал контролировать власть в Ираке, что совершенно шло вразрез с уверенными прогнозами большинства аналитиков, предрекавших скорое падение его режима[342].

В итоге ситуация потребовала от американской администрации определенных действий. Для того чтобы помочь Турции, которую осаждали беженцы, американцы создали для курдов на севере Ирака зону безопасности, а также установили на юге страны бесполетную зону, чтобы помочь шиитам[343]. На протяжении последующих 12 лет ценой значительных затрат США, время от времени поддерживаемые союзниками, продолжали кампанию точечных бомбардировок, направленных на то, чтобы изнурить и запугать иракский режим, а также для сохранения бесполетных зон.

Кроме того, применялись экономические санкции. До войны их целью было вынудить Ирак к уходу из Кувейта. Однако в ходе войны и после ее окончания США и ООН существенно повысили требования, необходимые для снятия санкций: теперь Ираку нужно было выплатить репарации. Кроме того, инициаторы этих мер настаивали, что Ирак должен пустить в страну различные инспекционные группы для оценки ее вооружений, в особенности чтобы удостовериться в отсутствии в стране ядерного, биологического или химического оружия.

Санкции крайне болезненно били по экономике Ирака, которая слишком зависела от экспорта нефти. Кроме того, Ирак еще не восстановился после затяжной войны с Ираном. Последствия санкций усугублялись тем, что во время Войны в Заливе значительная часть довольно развитой инфраструктуры Ирака была уничтожена, а режим Саддама проводил грубую и даже демонстративно дерзкую политику. Последствия всего этого выглядели опустошительными: по оценке аналитиков Дэвида Кортрайта и Джорджа Лопеса, ситуация в Ираке представляла собой «страшную человеческую трагедию», а в одном докладе ООН 1999 года делался следующий вывод: «Тяжесть гуманитарной ситуации в Ираке не вызывает сомнения и не подлежит переоценке» – страна претерпела «переход от относительного благополучия к масштабной бедности»[344]. По имеющимся данным, санкции внесли свою лепту в смерть сотен тысяч иракцев от нехватки продуктов питания и медикаментов, а также развала систем канализации и очистки воды; обеспечивающая их работу электроэнергетика также находилась в плачевном состоянии. Все эти системы были разрушены бомбардировками во время Войны в Заливе и зачастую не восстанавливались, поскольку из-за санкций для этого не было денег, оборудования и запчастей[345]. Лишь в 1998 году, то есть почти через восемь лет после введения первых санкций, Ираку было позволено закупать материалы для реорганизации сельского хозяйства, водоснабжения, нефтяной промышленности и некогда впечатляющей системы здравоохранения. Внешние поставки ряда категорически необходимых компонентов шли с задержками или вовсе были невозможны из опасений, что Ирак сможет использовать их для производства ядерного, химического или биологического оружия. Например, в Ирак было запрещено ввозить хлор, важный компонент для дезинфекции воды, который можно использовать и для производства хлорного газа – первого в истории химического оружия, примененного в Первую мировую войну, от использования которого затем отказались с появлением более эффективных средств. Аналогичные опасения возникали у инициаторов санкций по поводу разрешения на импорт в Ирак удобрений и инсектицидов, которые тоже могли быть использованы для производства оружия массового уничтожения. В результате в Ираке расплодились болезнетворные микроорганизмы, которые не удавалось контролировать. Хотя из гуманитарных соображений для ряда товаров постоянно действовали послабления санкционного режима, Ирак порой не спешил пользоваться этими преимуществами, поставки зачастую сталкивались с административным хаосом и проволочками[346].

Изначально Буш анонсировал, что экономические санкции останутся в силе до тех пор, пока «Саддам Хусейн не уберется из Ирака», а заместитель его советника по национальной безопасности объявил, что «иракцы будут расплачиваться, пока Саддам остается у власти». В 1997 году, уже в президентство Билла Клинтона, государственный секретарь Мадлен Олбрайт сообщила, что санкции не будут сняты, даже «если Ирак выполнит обязательства по отказу от оружия массового поражения». Аналогичной позиции придерживались британцы[347]. В отличие от многих диктаторов, Саддаму было некуда бежать: единственным относительно безопасным местом для него был подконтрольный ему Ирак. Поэтому даже довольно сдержанная идея, что он должен уйти со своего поста, или, как говорил президент Буш, «отступить», фактически звучала как смертный приговор диктатору. Неудивительно, что Саддам не желал идти на сотрудничество и позволял санкциям делать свое дело, невзирая на их цену для иракского народа, страдания которого позволяли выставлять Ирак как пострадавшую сторону. Кроме того, Хусейн явно пытался восстановить военные силы Ирака.

В 1996 году Саддам продемонстрировал определенную готовность к компромиссу и, надеясь на некоторое ослабление санкций, позволил международным инспекторам в области вооружений посетить страну. В то же время Хусейн по-прежнему остерегался таких гостей, опасаясь, что их работа позволит вычислить места его пребывания. Так и оказалось: как следует из раскрытой в дальнейшем информации, в среду инспекторов по вооружениям действительно внедрялись шпионы[348]. Когда в конце 1998 года инспекторы потребовали допустить их в штаб партии Саддама, он ответил отказом. После этого инспекторы были отозваны (тем самым иракский режим лишился потенциальных заложников), а периодические бомбардировки Ирака, которые не прекращались со времен Войны в Заливе, на короткое время усилились.

Тем временем поддержка санкций против Ирака сходила на нет – их убежденными сторонниками оставались только США и Великобритания. Поскольку все больше стран сомневались в эффективности санкций, а Ираку (отчасти в связи с этим обстоятельством) все успешнее удавалось их обходить, санкционный режим постепенно ослабевал. Это помогало как минимум облегчить страдания иракцев, однако в масштабах проблем страны помощь такого рода была зачастую запоздалой и недостаточной[349].

Хотя от расширяющихся последствий Войны в Заливе погибли десятки, а возможно, и сотни тысяч иракцев, Саддам, затеявший всю эту игру, оставался жив и здоров. Инициаторы санкций надеялись, что их политика спровоцирует или поможет организовать государственный переворот, убийство диктатора, армейский мятеж, народное восстание, мятеж или вторжение вооруженных противников Саддама. В теории все эти сценарии были, конечно, возможны, но перспективы их реализации на практике никогда не выглядели слишком блестяще. Память о жестокости, с которой Саддам подавил восстание 1991 года, уверенно сдерживала новые попытки выступить против его режима, а оппозиция как внутри страны, так и за ее пределами была расколота и наводнена агентами иракского правительства[350]. Санкции не ослабили контроль Саддама над страной, и едва ли стоило надеяться, что он попрощается со своим постом (а заодно и с жизнью), беспокоясь о страданиях, причиненных иракскому народу санкциями и его собственной политикой.

Таким образом, государства, желавшие достичь своих целей посредством санкций, сознательно пошли на реализацию военных и экономических мер, которые неизбежно привели к гибели огромного количества мирных иракцев. Многие наблюдатели, например бывший Генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали, стали задаваться вопросом: является ли страдание уязвимых групп населения страны, избранной мишенью санкций, легитимным средством давления на политических лидеров, которые едва ли будут вести себя иначе под влиянием бедствий своих подданных?[351]

Сомали (1992–1994)

После падения режима Мохаммеда Сиада Барре в 1991 году Сомали погрузилась в хаос хищничества и криминальной войны между кланами: в стране нарастал голод, сотни тысяч человек погибли, а еще больше бежали. В марте 1992 года прекращение огня между воюющими кланами позволило ввезти в страну продовольствие. Однако вооруженные банды, обычно находившиеся под воздействием ката – местного наркотика амфетаминового типа, – разграбили эти поставки, введя на них налоги и пошлины. В результате продовольственная помощь фактически поддерживала войну и зачастую не доходила до тех, кому предназначалась[352].

Когда угроза голодной смерти нависла над более чем миллионом сомалийцев, ООН в конце 1992 года собрала вооруженный контингент для защиты поставок продовольственной помощи. ООН объявила, что ситуация в Сомали угрожает межгосударственному миру, – это был первый случай, когда такую характеристику получила отчетливо внутренняя гуманитарная проблема отдельно взятой страны, причем ООН приняла решение без формальной исходной инициативы со стороны каких-либо органов государственной власти. Иными словами, как указывают Йоан Льюис и Джеймс Майелл, «никогда прежде отсутствие государственности не признавалось угрозой для международного сообщества, представленного суверенными государствами». Самым масштабным и значимым участником операции в Сомали выступили США: 28 100 человек из задействованных в дальнейшем 33 656 военных были американцами. Предпринимая интервенцию в Сомали, американцы действовали из гуманитарных соображений, однако был и еще один мотив: многие представители уходящей администрации Буша хотели помешать будущей администрации Клинтона направить войска в Боснию, где ситуация была значительно более опасной и неопределенной[353].

Силы ООН почти сразу справились с хаосом, распределение продовольствия пошло без особых проблем и с минимальными потерями, после чего основная часть американских военных была выведена из страны. Возможно, никогда прежде не удавалось сделать так много столь малыми усилиями. По подсчетам государственного секретаря США Уоррена Кристофера, в результате операции было спасено как минимум 110 тысяч жизней, хотя были и значительно меньшие оценки (порядка 10–25 тысяч спасенных), а затраты США составили приблизительно 2,3 млрд долларов[354].

Однако попытки разоружить кланы и подвизавшихся с ними бандитов (предприятие, по сути, безнадежное, учитывая огромное количество оружия в Сомали и соседних странах) встретили сопротивление. В июне 1993 года толпа людей, связанных с полевым командиром Мохамедом Айдидом, убила и надругалась над телами 24 пакистанских миротворцев. В связи с этим Айдид был объявлен вне закона, и миротворцы, прежде всего американцы, попытались схватить его вместе с подручными. Серия облав с применением тяжелого вооружения закончилась неудачей: поймать никого не удалось, зато в процессе было немало непреднамеренных жертв среди сомалийцев, а население страны стало испытывать все больший гнев в отношении американцев[355].

3 октября в ходе операции в столице Могадишо удалось захватить нескольких пособников Айдида, но одновременно сомалийцы сбили два американских вертолета. В одном из них осталось тело американского десантника, и его товарищи, сами оказавшиеся под огнем сомалийцев, решили следовать воинскому кодексу и не захотели бросать погибшего на месте – в итоге они вели перестрелку до тех пор, пока не прибыла помощь, чтобы извлечь тело и спасти оставшихся солдат. За это время 18 американцев были убиты, один попал в плен, тело еще одного протащили по улицам города, что подтверждается фотосвидетельствами, а также погибло несколько сотен сомалийцев[356].

В строго военных терминах эту октябрьскую операцию в Сомали можно считать успешной. Хотя первоначальные планы пошли наперекосяк, а затем пришлось на ходу придумывать чрезвычайные меры, чтобы не допустить ухудшения ситуации (разумеется, на войне все это вполне привычная история), миссия была выполнена с малыми потерями у американцев и высокими у противника. Однако задача операции в Сомали была гуманитарной, а не военной. В конце 1992 года, когда Буш объявил о ее проведении, она получила значительную поддержку. Но уже в 1993 году политика Клинтона, направленная на создание в Сомали жизнеспособного правительства под вывеской «строительства нации», вызвала значительную критику республиканцев за бездумное «размывание миссии», и еще до гибели американских солдат в октябрьской перестрелке операция стала утрачивать поддержку Конгресса и общественности[357]. А после инцидента в Могадишо эта поддержка, и без того существенно сократившаяся даже, по-видимому, среди «ястребов», стала еще меньше, уступив место яростной критике. Клинтон благоразумно отступил, хотя, чтобы хоть как-то сохранить лицо, он оставил американских солдат в Сомали еще на шесть месяцев, предварительно удостоверившись, что риск боевых потерь сведен к нулю. В связи с этим из Сомали были выведены и контингенты других государств из миротворческих сил ООН. Пока их войска оставались в стране, ситуация была относительно упорядоченной. Но с их уходом обстановка вновь сорвалась в хаос, пусть и не такой беспросветный, как ранее. Северным областям Сомали, которые из-за беспорядков вокруг столицы получили возможность самостоятельно устраивать свои дела, удалось установить тот или иной порядок на местах и обеспечить функционирование экономики, хотя международное сообщество не признало их статус[358].

Несмотря на то что присутствие американского контингента спасло жизни огромному количеству сомалийцев, политика США в этой стране была признана провалом – во многом из-за гибели нескольких американских солдат[359]. Отвечая на вопрос, сколько американских солдат должны пожертвовать жизнью ради мира в Сомали, американцы называли цифры, близкие к нулю[360].

Впоследствии власти США стремились не повторять аналогичных действий. Когда в 1994 году начался геноцид в Руанде, Соединенные Штаты приложили усилия для того, чтобы оставаться, наряду с международным сообществом, в стороне от этого конфликта[361].

Северная Корея (1994)

В ходе конфронтации с Северной Кореей в 1994 году США так и не направили туда войска, хотя определенно находились на грани принятия такого решения, а одновременно продемонстрировали свои ключевые ценности, опасения и интересы.

С окончанием холодной войны и ощутимым сокращением поддержки со стороны бывших покровителей – России и Китая – изоляция Северной Кореи, и так являвшейся самой закрытой и замкнутой страной мира, усилилась. Состояние ее экономики ухудшилось до столь плачевного уровня, что в стране даже возникла угроза голода, а усугубляло ситуацию сохранение у власти анахроничной коммунистической партии, лидеры которой исповедовали доктринерство и последовательно предавались самообману в отношении реальности. С неизбывным страхом внешнего вторжения они тратили четверть доходов страны на содержание гигантской армии, насчитывавшей более миллиона недоедающих бойцов и не имевшей достаточных запасов топлива[362].

По сведениям некоторых американских аналитиков, Северная Корея заодно предпринимала попытки разработать ядерное оружие. К 1994 году разведка США пришла к выводу, что шансы Северной Кореи на создание ядерной бомбы малой мощности были «лучше, чем когда-либо прежде». Другие американские аналитики горячо оспаривали это утверждение, которое затем было «переоценено» разведывательными ведомствами и признано, возможно, преувеличенным. Более того, если бы к 1994 году Корея действительно имела соответствующие наработки, ей все еще предстояло преодолеть ряд серьезных препятствий, прежде чем получить функциональное ядерное оружие[363].

Несмотря на это, администрация Клинтона явно готовилась к войне с жалким северокорейским режимом, чтобы не допустить или прекратить ядерные разработки, опасаясь, что со временем КНДР сможет штамповать бомбы и продавать их за границу либо предпримет самоубийственную попытку угрожать какой-нибудь стране, имеющей десятки тысяч ядерных зарядов. Соответственно, США решили ввести против Северной Кореи суровые экономические санкции, чтобы пребывающая в изоляции страна стала еще беднее (впрочем, куда уж беднее), однако это намерение США не вызвало энтузиазма даже у ближайших соседей КНДР – России, Китая и Японии. Также США стали существенно усиливать свое военное присутствие в регионе. Настрой северокорейского руководства в отношении этих начинаний был настолько апокалиптическим, а то и попросту параноидальным, что кое-кто из представителей верхушки страны склонялся к возможности превентивного удара, если заявленные США меры будут реализованы. По оценкам Пентагона, которому, вероятно, также были не чужды апокалиптические настроения, полномасштабная война на Корейском полуострове могла стоить жизни миллиону людей, включая 80–100 тысяч американцев, потребовала бы расходов в объеме более 100 млрд долларов и причинила бы экономический ущерб порядка триллиона долларов[364]. Немалая, прямо скажем, цена за то, чтобы не дать убогому режиму обзавестись бомбой, способной убить несколько десятков тысяч человек – если бы она вообще взорвалась – и наверняка ставшей бы самоубийством для режима.

Однако в результате руководители Северной Кореи, по сути, вполне намеренно занимались масштабным политическим вымогательством. Дело в том, что на этот режим никто не обращал особого внимание, за исключением случаев, когда КНДР подозревали в разработке ядерного оружия. Поэтому северокорейские лидеры явно были невероятно польщены, когда в попытке урегулировать кризис 1994 года к ним приехал бывший президент Джимми Картер, ставший самым известным американцем, когда-либо ступавшим на эту землю. Картер быстро устроил сделку, предполагавшую, что Северная Корея примет международных наблюдателей, которые удостоверятся, что страна не занимается разработкой ядерного оружия. Взамен Северная Корея великодушно приняла от Запада взятку в виде помощи, включавшей несколько высокотехнологичных реакторов, которые могли производить большие объемы энергии, но не обогащенный до уровня ядерной бомбы плутоний. Кроме того, прозвучали разнообразные обещания о нормализации отношений, которые, по сути, остались невыполненными, поскольку существовали надежды и ожидания, что северокорейский режим скоро рухнет[365].

В последующие годы эти расчеты порой казались оправданными, поскольку к экономической катастрофе, собственноручно организованной северокорейскими правителями, добавились наводнения и плохие погодные условия. В стране разразился голод, жертвами которого стали сотни тысяч, а по некоторым скрупулезным оценкам, даже более 2 млн человек. После этого Запад направил Корее продовольственную помощь, хотя Соединенные Штаты поначалу, похоже, пытались систематически отрицать факт голода. США опасались, что лишенная политической составляющей реакция на гуманитарную катастрофу подорвет их усилия по использованию продовольственной помощи для получения от Северной Кореи дипломатических уступок[366].

В 1994 году полномасштабная война всерьез рассматривалась в качестве способа не дать Северной Корее шанса на создание нескольких, по сути, бесполезных атомных бомб[367]. Однако никто из высокопоставленных лиц, по-видимому, не допускал, что гуманитарные бедствия в этой стране можно наиболее эффективно прервать при помощи военно-полицейской операции для избавления от главной причины невероятных страданий северокорейского народа – никчемного политического режима.

Гаити (1994–1996)

Когда в 1991 году законно избранная власть Гаити была свергнута в результате военного переворота, президент США Джордж Буш отреагировал на это жестко: он заявил, что ситуация в крошечной нищей стране «представляет беспрецедентную и чрезвычайную угрозу национальной безопасности, внешнеполитическим интересам и экономике США»[368]. (Примерно в то же время дискредитировавшая себя диктатура в Алжире, гораздо более важной стране, чем Гаити, отменила выборы, однако США отреагировали на это с напускным спокойствием – вероятно, потому, что на выборах, скорее всего, победили бы исламские экстремисты.) Чтобы выразить свое возмущение, Буш ввел в отношении Гаити экономические санкции. Как и следовало ожидать, санкции почти не затронули местных головорезов, но привели к еще большему обнищанию всех остальных жителей страны. Остров покидали толпы несчастных беженцев, многие из которых направлялись в США, что порождало там уже внутриполитические проблемы[369].

В ходе предвыборной кампании 1992 года кандидат в президенты США Билл Клинтон раскритиковал действия администрации Буша и двусмысленно намекнул на готовность помогать беженцам. Одержав победу, Клинтону пришлось взвалить на себя эту нерешенную проблему: он попытался договориться с гаитянской диктатурой, что та добровольно сложит полномочия и передаст власть законно избранному президенту. Когда в силу ряда причин этот процесс не увенчался успехом, администрация Клинтона в 1994 году стала рассматривать возможность интервенции для наведения порядка. Объясняя ситуацию общественности, Клинтон предпочел использовать блестящую риторику Буша об антидемократическом перевороте. В отличие от проблем вокруг Сомали, поток отчаявшихся беженцев, прибывавших в США, позволял считать ситуацию на Гаити более значимой для внутренней повестки. Однако американская общественность, похоже, так и не уяснила неотложность гаитянской проблемы, и политика Клинтона на этом направлении никогда не имела особой поддержки, несмотря на масштабное давление «черного лобби» в Конгрессе, чьи голоса требовались президенту для решения других вопросов[370].

С приближением американского вторжения Джимми Картер и Колин Пауэлл[371], действуя в качестве частных переговорщиков, смогли убедить гаитянскую хунту, что мирный отказ от власти является для нее делом чести. После этого американские войска восстановили полномочия избранных властей Гаити, предоставили им содействие и привлекли ООН для помощи стране вернуться к жизни. Однако идеальных решений не было – преимущественно из-за бесконечных политических раздоров и патовых ситуаций. И в марте 1996 года американские войска брезгливо покинули Гаити. В New York Times этому событию была уделена небольшая заметка в «подвале» 14-й страницы[372].

Босния (1995)

Ведущим развитым государствам было сложно разобраться с конфликтами, которые разразились в Хорватии в 1991 году и в Боснии в 1992 году, – это были первые за целое поколение гражданские войны в Европе. Ключевые державы демонстрировали возмущение происходящим, принимали патетические резолюции, проводили мирные конференции и предоставляли ООН разнообразные полномочия по оказанию гуманитарной помощи и организации неких «безопасных зон», то есть слабо охраняемых анклавов, на которых спасавшиеся от этнических чисток беженцы могли найти пищу и приют. Кроме того, в 1992 году был направлен небольшой контингент в Македонию – еще одну бывшую югославскую республику, над которой нависла угроза гражданской войны, но она так и не материализовалась.

Если в силах сербов в Хорватии и Боснии все больше доминировали преступники[373], то их противники, наоборот, работали над созданием полноценных армий. Хорватия на момент провозглашения независимости не была готова к войне и имела очень слабое вооружение, однако затем, несмотря на международное оружейное эмбарго, постепенно комплектовала и обучала конвенциональные вооруженные силы, используя западных советников и, по сути, получая западную, в особенности американскую, помощь. Правительство Боснии для создания своей армии в октябре 1993 года предприняло опасную, но в итоге увенчавшуюся успехом операцию по ликвидации двух из самых влиятельных банд в Сараево. Годом ранее эти группировки помогали защищать столицу страны, но затем взяли под свой контроль несколько районов города и терроризировали их жителей, как мусульман, так и не мусульман. Об их готовности сражаться свидетельствует то, что многие бандиты, арестованные в ходе операции, быстро «отказывались от своих командиров и просили пощады»[374].

Уже в январе 1993 года, то есть всего год спустя после того, как сербы фактически разделили Хорватию на части, новая хорватская армия атаковала несколько значимых объектов на территории, подконтрольной сербским силам, не встретив серьезного сопротивления[375]. В мае 1995 года она добилась еще одного успеха в центральной части Хорватии, известной под названием Западного сектора, установив над ним контроль за 32 часа. Далее за три-четыре августовских дня, следуя планам, к разработке которых приложили руку отставные американские генералы, хорватская армия вытеснила продолжавших оказывать сопротивление сербов с большинства остальной территории страны. В основном хорватские сербы последовали примеру своих былых «защитников» и попросту бежали. По словам Маркуса Таннера, «с началом обстрелов сербские войска бежали с передовой, спровоцировав паническое бегство в Боснию тысяч мирных жителей, которые покидали свои дома, не сняв с веревок постиранное белье и оставив на столах недоеденный обед». Аналогичные результаты вскоре были достигнуты и в Боснии организованными силами хорватов и мусульман[376]. Даже имея численное превосходство, державшие оборону сербы могли медлить с наступлением и предпочитали вести партизанскую войну, хотя у них была возможность для организованных боевых действий. Вместо этого сербские подразделения оставляли позиции, многие их участники попросту смешивались с гражданским населением и затем возвращались к обычным преступлениям, продолжая охоту на безоружных граждан[377].

Время от времени ведущие державы, в особенности члены НАТО, много говорили о необходимости бомбардировок сербских позиций. Было предпринято несколько попыток применить эту тактику, но в каждом случае они заканчивались конфузом, поскольку сербы хладнокровно брали под стражу европейских миротворцев и, по сути, удерживали их в расчете на выкуп. Однако к моменту наступления хорватов и мусульман в регионе уже не осталось миротворцев, и похищать было некого: сербы жестко ликвидировали «зоны безопасности», отправляя находившихся там иностранных наблюдателей по домам, а из других уязвимых территорий миротворцы были тихо выведены[378]. Впоследствии, когда для этого появился предлог, начались массированные бомбардировки сербских позиций, которые продлились несколько недель[379].

Бомбардировки, вероятно, помогли привести сербов в чувство, однако они, по всей видимости, не были необходимыми для достижения договоренностей, положивших конец войне. Сербские военные позиции и так развалились под натиском хорватов еще до начала бомбардировок – значимость этого эпизода, как отмечает участвовавший в переговорах американский дипломат Ричард Холбрук, в то время не была оценена политическими стратегами. Кроме того, боснийские сербы уже доверили представлять свои интересы на переговорах президенту Сербии Слободану Милошевичу, фактически делегировав ему полный контроль над своей судьбой. Но с учетом того, что на протяжении двух предшествующих лет Милошевич постоянно вынуждал боснийских сербов к принятию различных планов мирного урегулирования, предлагаемых Западом, это решение было близко к признанию поражения. Важно и то обстоятельство, что в итоговом варианте мирного соглашения предполагались существенные уступки правительства Боснии в пользу сербов[380].

Косово (1999)

На протяжении ряда лет НАТО – организация, объединявшая развитые страны, – была обеспокоена, по-видимому, систематическими преследованиями албанцев в югославской провинции Косово (в Югославии в целом они были меньшинством, но в самом регионе составляли подавляющее большинство). Как уже отмечалось в главе 6, когда небольшая группа албанских террористов прибегла к насилию в знак протеста против доминирующего положения сербов, югославские власти в 1998 году усугубили ситуацию, ответив на эти действия масштабным и зачастую неизбирательным насилием, из-за чего ряды террористов и их сторонников резко пополнились.

В 1998 году угрозы НАТО начать бомбардировки будто бы возымели эффект: югославский президент Слободан Милошевич хотя бы на время остановил использование войск. Но в следующем году, несмотря на сохранявшиеся угрозы бомбардировок, Милошевич решил развернуть очередную кампанию по ликвидации террористов, рассчитывая на быстрый успех. Появление массы беженцев привело к гуманитарной катастрофе, и НАТО перешла от слов к делу. Однако бомбардировки, начавшиеся в марте 1999 года, ожесточили сербов и привели к эскалации насилия.

Операция в Косово отличалась от ситуации Сомали в начале 1990-х годов, где государственная власть фактически прекратила существовать. А в отличие от ситуации в Боснии в 1995 году, в Косово не было гражданской войны, приобретавшей характер межгосударственного конфликта. НАТО последовательно признавала Косово частью Югославии, имеющей признанное правительство, а следовательно, альянс открыто осуществлял военное вмешательство во внутренний конфликт в границах суверенного государства с устойчивыми органами власти.

Как и США на Гаити, НАТО, в сущности, оказалась заложницей ситуации в Косово по собственной вине. С натовским блефом по поводу бомбардировок вышла неудобная ситуация: он не сработал, и лидеры альянса убедились, что теперь на карте принципиально стоит его репутация и состоятельность вплоть до самого существования организации, которая в тот момент отмечала полувековой юбилей – в случае, если бы НАТО не справилась с этим вызовом, все могло бы кончиться ее развалом. Однако в действиях НАТО присутствовала и убедительная, пусть и территориально ограниченная, гуманитарная составляющая. С момента окончания Второй мировой войны и до начала конфликтов на территории бывшей Югославии в 1990-х годах на той части Европы, которая не относилась к коммунистическому лагерю, не было случаев насильственного преследования национальных меньшинств[381], и многие испытывали сильное желание, чтобы так продолжалось и впредь. В ходе войн в Хорватии и Боснии европейцы в целом не справились с этой задачей, но были решительно настроены преуспеть в Косово. Как выразился премьер-министр Великобритании Тони Блэр, «либо мы бездействуем и позволяем этому человеку [Милошевичу], по сути, проводить в Европе политику расового геноцида, либо говорим ему, что не потерпим подобного»[382].

В связи с этим НАТО озаботилась сведением к минимуму, вплоть до полного исключения, потерь вне зависимости от того, что могло бы в процессе случиться с албанцами, которых альянс намеревался защищать. Дабы исключить возможность захвата заложников, международные наблюдатели, размещенные в Косово в рамках предшествующих договоренностей, были эвакуированы из региона в ходе подготовки к бомбардировкам. Кроме того, для того чтобы бомбардировщики были потенциально недосягаемы для сил ПВО, удары наносились с больших высот, что существенно снижало их точность и эффективность. Проведения наземных операций не ожидалось и не планировалось. Надежды НАТО на то, что бомбардировки приведут к успеху, по-видимому, основывались на том, что в 1998 году Милошевич вынужден был отступить, и на переоценке эффективности бомбардировок позиций боснийских сербов в 1995 году, хотя тогда на это потребовалось гораздо больше, чем два дня, – именно в такой срок, по расчетам НАТО, должна было уложиться новая операция. По оценке ЦРУ, вероятность того, что бомбардировки помогут изменить политику Югославии, составляла 50 % – иными словами, существовала аналогичная вероятность, что такой результат не будет достигнут. Один разочарованный таким прогнозом чиновник Госдепартамента, желавший иметь определенный сценарий, а не обоснованную оценку вероятных исходов, заявил, что эта оценка сделана «ублюдками», которые «предусмотрели оба варианта». Никто не планировал и не допускал, что развитие событий может пойти по альтернативному сценарию, предложенному ЦРУ, и бомбардировка обернется массовым исходом беженцев из региона[383].

Спустя примерно три месяца бомбардировок Милошевич наконец пошел на уступки. Бомбардировки прекратились, после чего было разработано соглашение о предоставлении Косово фактической, но не имевшей международного признания независимости наряду со значительной поддержкой и покровительством со стороны международного сообщества. Причины, заставившие Милошевича капитулировать, в точности никому неизвестны. Возможно, он пришел к выводу, что, несмотря на рано проявившиеся признаки разногласий внутри НАТО, альянс не допустит раскола по вопросу о бомбардировках, а следовательно, будет продолжать их бессрочно, а Россия, выступившая против бомбардировок, не придет на помощь. Кроме того, Милошевич мог опасаться вторжения в страну, которое приведет к его свержению – потенциально с территории соседней Венгрии, незадолго до этого принятой в НАТО. Кроме того, условия сделки, которые принял Милошевич, были лучше, чем те, что НАТО предлагало первоначально[384].

Но с капитуляцией Милошевича положение сербов в Косово стало только хуже: албанцы жаждали мести, и этнические чистки возобновились с новой силой. В 2000 году оппозиционные политические силы Сербии наконец преодолели разногласия и скоординировали свои усилия. Получив значительные денежные средства от правительств западных государств, они организовали масштабную избирательную кампанию, а затем устроили демонстрации против Милошевича, благодаря которым его наконец удалось свергнуть после попытки подтасовать результаты выборов.

Австралия в Восточном Тиморе (1999)

30 августа 1999 года в Восточном Тиморе состоялся одобренный властями референдум, по итогам которого подавляющее большинство граждан высказалось за независимость от Индонезии. Как до, так и после референдума отряды из местного ополчения, действуя под контролем или под прямым влиянием индонезийских военных, устраивали погромы, грабили, мародерствовали, насиловали и пытали людей. По их вине около тысячи тиморцев лишились жизни, а три четверти населения нового государства были вынуждены покинуть свои дома[385].

Под эгидой ООН была сформирована «коалиция добровольцев» из нескольких тысяч представителей сил правопорядка, которую возглавила и преимущественно укомплектовала Австралия, а также в ней приняли участие несколько других стран. Тиморские ополченцы публично принесли клятву защищать индонезийский флаг «до последней капли крови», однако с прибытием организованных австралийских войск это заявление оказалось пустой бравадой. За исключением нескольких мелких стычек ополченцы быстро испарились[386].

Британцы в Сьерра-Леоне (2000–2002)

Хаос в Сьерра-Леоне, спровоцированный, по определению журнала The Economist, «шайкой накачанных наркотиками подростков с калашниковыми, продлился до 2000 года, когда к силам ООН в этой бывшей британской колонии присоединились несколько сотен солдат регулярной армии Великобритании. Благодаря этому вмешательству, как пишет Майкл Мэйрен, «создававший одну большую проблему сброд из армий третьего мира» удалось превратить в некое подобие боеспособной и компетентной силы. Один местный девятнадцатилетний студент метко описал эту разницу так: «Мы любим британских солдат – они здесь выступают чем-то вроде военной гарантии. У них хорошее оружие и амуниция. Это вам не силы ООН наподобие людей из Кении и Замбии, которые просто бросали оружие и сдавались в плен. Британцы здесь не для того, чтобы заниматься ерундой». Как отмечает Майкл Чиг, к 2002 году Сьерра-Леоне «восстала из мертвых». После того как несколько десятков тысяч повстанцев и лиц, объявленных вне закона, сдались, британцы обучили новую армию страны, и в Сьерра-Леоне состоялись выборы[387].

Кампания по борьбе с терроризмом в Афганистане (2001–2002)

Выяснив, что террористы, которые в сентябре 2001 года участвовали в атаке на Международный торговый центр в Нью-Йорке, здание Пентагона в Вашингтоне и захватили самолет, упавший на поле в Пенсильвании, были связаны и, по-видимому, подготовлены «Аль-Каидой» – иностранной террористической группой, базировавшейся в Афганистане, – США потребовали у фундаменталистского правительства движения «Талибан»[388] выдать находившихся на афганской территории лиц, которых американцы считали виновными в терактах. Талибы увиливали от прямого ответа, и администрация Джорджа Буша – младшего, заручившись одобрительными резолюциями со стороны НАТО и Конгресса, а также принципиально важным содействием Пакистана, который прежде поддерживал «Талибан», и недовольных режимом афганцев, решительно направила на помощь противникам талибов значительные силы для участия в гражданской войне, которая уже шла в стране на протяжении многих лет.

В предшествующее десятилетие силы, действовавшие против талибов, зачастую демонстрировали выраженное отсутствие единства и криминальные наклонности. Преимущественно они представляли собой нестабильное сборище банд под руководством полевых командиров – в этом качестве мог выступать почти любой обладатель суммы примерно в десять тысяч долларов. Как подробно пояснял один сведущий афганец, за эти деньги «вы нанимаете сотню гангстеров, берете несколько пикапов „Тойота“, и все – вы уже в деле». В дальнейшем эти банды кормились за счет вымогательства у богатых торговцев и дельцов, а также активного участия в крайне прибыльной торговле опиумом и героином»[389].

США продемонстрировали полную готовность играть по этим правилам. Помня народную мудрость «Афганца нельзя купить, но его можно нанять», направленные в Афганистан отряды специального назначения и агенты ЦРУ имели при себе большие армированные чемоданы, в каждом из которых лежало по 3 млн долларов сотенными банкнотами без последовательных номеров. Располагая такими деньгами, американцы наняли несколько взводов боевиков, которым щедро платили от ста до тысячи долларов в месяц. Каждый боец получил новенький автомат с прослеживаемым серийным номером (американцы обоснованно опасались, что боевики могут продавать вооружение, заявив, что его потеряли, поэтому в день расчета наемники получали деньги, только если могли предъявить выданное им оружие). Кроме того, американцы позаботились еще о двух ключевых элементах кампании. Первый из них – командование и тактическое руководство. Афганцы, как правило, сражались лишь до тех пор, пока у них были боеприпасы, и были склонны оставлять позиции, бросая дело на полпути, даже если преимущество было на их стороне. Американцы обеспечили своих наемников неиссякаемым запасом боеприпасов и строго заставляли их выполнять все поставленные боевые задачи. Вторым важным компонентом была тщательная координация точных и порой массированных воздушных бомбардировок[390].

После восьми лет своего хаотического и нередко брутального правления «Талибан» стал крайне непопулярным в опустошенной войной стране. Слабо подготовленные силы талибов, несколькими годами ранее объединившие Афганистан, побеждая или подкупая банды полевых командиров, которые разрывали страну на части, в основном рассыпались под натиском на земле и с воздуха. Многие участники «Аль-Каиды» действительно стойко сопротивлялись, но среди афганцев, похоже, мало кто был готов добровольно сражаться плечом к плечу с этими чужеземцами[391].

Предприятие в Афганистане оказалось впечатляюще успешным. Накануне операции ожидалось, что на полное уничтожение «Талибана» и «Аль-Каиды» потребуются долгие годы, поэтому строились планы по отправке в зону боевых действий в случае необходимости 50 или 55 тысяч американских солдат. Однако натиск на земле и с воздуха быстро породил ощущение, что победа неизбежна, и эти настроения, подкрепленные вполне достойными вознаграждениями, разделяли и афганцы: все больше боевиков «Талибана» (духовный лидер талибов утверждал, что они «вели себя как куры») и подкупленных полевых командиров переходили на сторону американцев без боя. За два месяца в стране был наведен порядок, что, по подсчетам ЦРУ, обошлось примерно в 70 млн долларов. Кроме летчиков и ряда морпехов, задействованных на заключительном этапе, американский контингент в этом конфликте включал около 110 офицеров ЦРУ и 316 офицеров специальных подразделений. В ходе операции в Афганистане американцы потеряли убитыми двоих человек, трое стали жертвами ошибочного нанесения ударов по своим, еще десять человек погибли в результате несчастных случаев. ВМФ и ВВС США выполнили около 6,5 тысячи ударов с воздуха, из которых 57 % пришлось на высокоточные управляемые боеприпасы[392].

Впоследствии США, их союзники и афганские подручные провели еще одну совместную операцию, чтобы выбить остатки боевиков «Аль-Каиды» с их баз в отдаленных горных районах. Успех этой операции уже не был безоговорочным, поскольку многие из важнейших предводителей талибов и «Аль-Каиды» сумели скрыться. Существует мнение, что этому способствовал переизбыток доверия недостаточно мотивированным и в чем-то ненадежным афганцам. В ходе операции были убиты 11 американцев и трое лояльных им афганцев[393].

После завершения войны в Афганистане появилось новое правительство, опирающееся на широкие слои населения, многие афганцы вернулись в свою истерзанную страну, а значительное число стран предоставили Афганистану материальную и иную помощь. Обстановка в стране стала безопаснее, в особенности в Кабуле, однако на значительной территории за пределами столицы продолжали править или грабить предприимчивые полевые командиры, которые придерживались сложившейся прежде линии поведения. Центральное правительство поставило сложную задачу – либо разгромить полевых командиров, либо переманить их на свою сторону. «Теперь мы называем их региональными лидерами», – пояснял один представитель нового правительства Афганистана[394]. Ситуацию осложняли разнообразные случаи террористических атак и спорадических нападений партизан, за которыми явно стояли возрождающиеся участники «Талибана» и «Аль-Каиды» – некоторые из этих акций нанесли дополнительные потери американцам и их союзникам[395].

Война в Ираке (2003–…)

Относительно преступного иракского режима Саддама Хусейна существовал масштабный консенсус, в особенности среди развитых стран, что он заслуживает полного презрения. Более того, вполне обоснованно ожидалось, что полноценное вторжение организованной армии положит конец этому режиму, и представлялось совершенно вероятным, что отличающаяся слабым командованием и деморализованная армия Ирака, которая во время Войны в заливе вообще едва ли вступала в бой, в случае вторжения будет не в состоянии оказать серьезное вооруженное сопротивление[396]. К тому же в случае проведения международной военно-полицейской интервенции можно было уверенно рассчитывать, что серьезного кровопролития, почти неизбежного при любом гражданском конфликте в Ираке, удастся избежать. Однако в 1990-х годах собраться с духом для подобной войны так никто и не смог.

Тем не менее после террористической атаки на США 11 сентября 2001 года президент Джордж Буш – младший начал всерьез обдумывать возможность развязать в Ираке войну, чтобы низложить Саддама Хусейна, примерно как в свое время его отец организовал в Панаме свержение Норьеги. В 2002 году, после успешного предприятия в Афганистане, администрация Буша-младшего нацелилась на кампанию в Ираке. Попытки установить причастность Ирака к международному терроризму оказались преимущественно тщетными, однако оставались значительные опасения, что в ненадежные руки диктатора попадет или уже попало оружие массового поражения. Страх усиливался утверждениями, что Саддам может передать это оружие убежденным террористам для использования на территории США. Эта точка зрения имела немалую поддержку среди общественности и в Конгрессе, поскольку Америка все еще не оправилась от терактов 11 сентября.

Однако за пределами США замысел войны в Ираке вызывал куда меньший энтузиазм, в особенности среди масс граждан, и американцам так и не удалось добыть хоть какую-то резолюцию международных структур в поддержку своих действий, хотя они усиленно добивались этого как от НАТО, так и от ООН. Единственным явным союзником США по иракской проблеме был премьер-министр Великобритании Тони Блэр, а лидеры большинства государств, в том числе граничащих с Ираком, похоже, никогда и близко не видели в Ираке угрозу того масштаба, о которой заявляли Штаты, находясь за тысячи километров. Другие страны считали неубедительными или неполными доказательства того, что Ирак разрабатывает или владеет оружием массового поражения, которое было запрещено в стране рядом постановлений ООН. Как и многие американские аналитики, различные мировые лидеры полагали, что ничтожный с военной точки зрения режим Саддама без труда можно сдерживать и контролировать[397]. Кроме того, кое-кто полагал, что в действительности американским стремлением к войне движет желание обеспечить контроль над иракской нефтью или задобрить неоконсерваторов (в особенности в Министерстве обороны), которые в основном активно выступали за обеспечение безопасности на Ближнем Востоке в интересах Израиля[398]. Что касается Буша, то он выдвигал и гуманитарные доводы, утверждая, что Саддам Хусейн – это чудовище, избавление от которого однозначно пойдет на пользу угнетенным и измученным гражданам Ирака. Однако эта аргументация почти не получала развития в сравнении с утверждениями о явных нарушениях Ираком резолюций ООН о разоружении, а также о том, что Ирак представляет угрозу интересам США на Ближнем Востоке, в особенности из-за связей с террористами. Похоже, что администрация Буша понимала: сугубо гуманитарные аргументы не обеспечат операции существенную поддержку как внутри страны, так и в международном сообществе.

В конечном счете, решившись действовать, Буш закрыл глаза на отсутствие международного одобрения и сколотил небольшую, основанную на его персональных предпочтениях «коалицию добровольцев», куда также вошли преимущественно британские и некоторые австралийские политики, и направил в Ирак американские войска. Примечательно, что, несмотря на масштабное неодобрение этого предприятия, американцы не опасались, что шатающемуся иракскому режиму придут на помощь другие страны, в особенности развитые, – существенное изменение со времен холодной войны.

Как и следовало ожидать, иракские вооруженные силы проявили себя примерно так же, как и в ходе кампании 1991 года: обычно они разбегались под натиском американцев и, похоже, не имели чего-то даже близко напоминающего связную стратегию сопротивления. Сцены, аналогичные тем, которые наблюдал один журналист, посетивший Ирак в ходе кампании, могли иметь место и в 1991 году: «На местах боев, где я побывал, обнаруживались признаки панического бегства: брошенные форма и противогазы иракцев; бронемашины, оставшиеся в укрытиях, откуда не представлялось возможным не только стрелять, но и видеть бронетехнику наступающего противника; развернутые спальники. Я искал тела и пятна крови, но так и не увидел их на поле боя, где еще дымилась подбитая морпехами иракская техника. Должно быть, обороняющиеся бежали еще до того, как их стали обстреливать. Иракские командиры бросили своих людей… и почти наверняка вслед за ними в бегство обратились все остальные». Этим лишь номинально боеготовым подразделениям не хватало подготовки, подходящей экипировки и снаряжения, а также они не имели коммуникаций друг с другом. Указания из штаба Саддама, если их вообще получали, были бессистемными и часто противоречили друг другу. Это были «распоряжения идиота… действия подростка, играющего в войну на видеоприставке, – с горечью вспоминал один генерал иракской армии, – никто не хотел умирать за Саддама»[399]. Общее число погибших американцев и британцев не превышало 150 человек, то есть даже меньше, чем во время Войны в Заливе[400].

В итоге за считаные недели Ирак был избавлен от двух зол: четвертьвековой диктатуры Саддама Хусейна и тринадцатилетнего режима международных санкций. В совокупности они унесли гораздо больше жизней, чем обе войны, начатые отцом и сыном Бушами.

Буш-старший в своей войне играл наверняка: в 1991 году, сразу после изгнания иракцев из Кувейта, в эту страну вернулось из изгнания ее правительство, взяв бразды правления в свои руки, и американским войскам оставалось лишь отправиться домой, чтобы пройтись с победоносными парадами по городам. Однако в 2003 году США подвернулась не столь приятная миссия: американцам пришлось остаться для создания жизнеспособной государственности Ирака из руин после Саддама, санкций и войны. Возлагались надежды на то, что иракцы встретят победителей с ликованием на улицах и каким-то образом самоорганизуются в работоспособное и компетентное правительство. Многие действительно радовались, что тирании Саддама пришел конец, но зачастую завоеватели встречали злопамятных и униженных, а не ликующих и благодарных иракцев. Кроме того, наведение порядка невероятно усложнялось тем, что свергнувшее режим Саддама вторжение фактически превратило Ирак в несостоявшееся государство, наподобие Сомали, где процветают грабежи и криминал. Кроме того, нашлись люди, включая ряд прибывших в Ирак в собственных целях международных террористов, которые стали подрывать установленный победителями мир и убивать представителей сил правопорядка. Международное сообщество, чьей позицией пренебрегла администрация Буша, не спешило присоединяться к монументальным усилиям по восстановлению Ирака. Это нежелание лишь подкреплялось тем, что победители так и не представили хоть какое-то доказательство наличия в Ираке запрещенного оружия массового поражения – первоисточника всех страхов (по «консервативным подсчетам» администрации Буша, запасы только химического оружия в стране якобы составляли от 100 до 500 тонн), не говоря уже о причастности Ирака к международному терроризму.

Опыт войн после Холодной войны

Мартин ван Кревельд утверждал, что «армии будут заменены специальными силами безопасности полицейского типа, с одной стороны, и бандами головорезов – с другой»[401]. Опыт развитых стран после окончания холодной войны свидетельствует о том, что по разумным военным стандартам подобные полицейские действия не являются чем-то невероятно сложным или затратным. В рассмотренных случаях организованные вооруженные силы различными способами использовались преимущественно против криминальных армий или воинств, представлявших криминальные или существенно криминализированные политические режимы. Во всех, без исключения, случаях организованные силы одерживали триумф легко и с примечательно малыми потерями, хотя в случае Сомали издержки миротворцев оказались весьма низкими, поскольку невысокой была ценность ставок в игре, а в Ираке количество жертв послевоенной оккупации продолжало опасно увеличиваться[402].

Однако к рассматриваемому периоду относятся и другие события, заслуживающие внимания. Когда в 1994 году относительно боеспособная армия тутси в конце концов вошла в Руанду, ей пришлось сражаться за столицу с малочисленными, но довольно решительными силами противника, хотя остальная часть страны была захвачена почти без боя. Столкнувшись с организованной военной силой, правительство хуту, как и их «коллеги» из бывшей Югославии, в основном попросту приказывало своим войскам и другим участвовавшим в геноциде мародерам бежать[403]. Затем, преследуя занимавшихся убийствами хуту на территории соседнего Заира, тутси столкнулись с бандитской криминализированной армией этой страны, укомплектованной, по описанию Микелы Ронг, «свирепыми парнями в солнцезащитных очках, какие носят сутенеры, с перемотанными скотчем магазинами для калашникова и в штанах, перепоясанных обувными шнурками». Это воинство, поднаторевшее в охоте на мирных жителей, попросту развалилось, встретившись с довольно организованными военными силами, собранными тутси, которые разгромили армию Заира в «ходе одной из самых быстрых военных кампаний в истории современной Африки»[404]. Тем временем в Либерии даже минимально компетентные, во многом коррумпированные, низкооплачиваемые и недостаточно мотивированные войска ЭКОМОГ смогли удерживать столицу и другие районы страны от повстанцев. В объявившей о независимости Абхазии силы местной национальной гвардии при поддержке российских военных с легкостью разгромили направленных против них грузинских ополченцев, которых мобилизовали политические силы (из-за пристрастия к наркотикам в народе их уничижительно называли гашишистами или морфинистами). Как отмечалось в предыдущей главе, после того как в 1989 году советские войска были вынуждены уйти из Афганистана, многие группы моджахедов распались на различные банды и подразделения под руководством полевых командиров. Когда в 1994–1995 годах эти некогда эффективные, но затем деградировавшие группы боевиков столкнулись с дисциплинированными и даже фанатичными отрядами недавно появившегося «Талибана», многие подразделения моджахедов просто в беспорядке разбегались, порой без единого выстрела с противоположной стороны. Часто талибы подкупали полевых командиров, чтобы те переходили на их сторону[405]. О способности молодых, но организованных армий хорватов и боснийцев одержать победу над сербскими подразделениями криминализированного типа также было сказано выше.

Таким образом, представляется, что с «бандами хулиганов» можно с легкостью справиться силами правопорядка. Устрашающие и бессистемно действующие головорезы добивались успеха преимущественно потому, что были первыми «быками на районе». Однако большинство подобных личностей, подобно садистам и мучителям, как правило, не жаждет помериться силами с действительно грозным противником. Более того, им ощутимо не хватает организованности, дисциплины, последовательной тактики или стратегии, искренней мотивации, массовой поддержки, идеологических убеждений, и, по сути, отваги – как метко выразился ван Кревельд, «если отнять у армии боевой дух, то такой армии будет грош цена»[406]. Следовательно, достаточно большие, впечатляюще вооруженные и хорошо организованные силы правопорядка могут эффективно гасить конфликты, в которых преобладают криминализированные силы, или смещать преступные политические режимы. Конечно, головорезы никуда не денутся, а многие из них могут проживать в своих прежних местах, но до тех пор, пока они остаются под контролем, им не удастся завладеть целыми городами или районами – их действия будут ограничиваться спорадическими и спонтанными преступлениями и актами насилия.

Таким образом, у нас уже есть свидетельства того, что войны полицейского типа можно использовать для поддержания порядка в новом мире – по крайней мере таким способом можно устранять многие преступные режимы и прекращать многие криминализированные гражданские войны, которые в сегодняшнем мире являются основной причиной насильственных смертей и обнищания. Перспективы превращения таких методов наведения порядка в систематическую практику оцениваются в следующей главе.

Глава 8. Перспективы военно-полицейских интервенций

Опыт проведения военно-полицейских интервенций после окончания холодной войны, описанный в предыдущей главе, в целом был успешным – по меньшей мере с точки зрения ставившихся задач: гражданские войны прекращались, а порочные режимы удавалось свергать или существенно сдерживать. Таким образом, после окончания холодной войны имеются значительные перспективы для международной работы сил правопорядка. В этой главе мы рассмотрим, каковы возможности того, что развитые государства используют этот благоприятный шанс, создав механизмы для систематического осуществления таких военно-полицейских интервенций.

В целом их перспективы выглядят ограниченными. Интервенция в Ирак в 2003 году, осуществленная в основном американцами, породила как энтузиазм, так и страх относительно будущих военно-полицейских операций под предводительством США. Зачастую в основе этих настроений лежало скользкое понятие «гегемония» либо представление о возможности или целесообразности создания новой «американской империи». Однако представляется маловероятным, что международное сообщество или американцы без чьей-либо помощи смогут соответствовать масштабам вызовов либо сохранить необходимый импульс, заданный успехами последних лет, для того чтобы превратить военно-полицейские интервенции в некий регулярный институт. Вряд ли получит последовательную поддержку и создание дееспособных миротворческих сил, укомплектованных международным контингентом военнослужащих или нанятыми частными военными компаниями. Системное решение проблем гражданских войн и порочных режимов лежит в иной плоскости.

Препятствия для международных усилий по наведению правопорядка

Можно выделить несколько причин, в силу которых развитые страны не способны систематически формировать эффективные международные силы правопорядка[407].

Отсутствие интереса

Напряженность противостояния в годы холодной войны заставила обе ее стороны поверить, что их значимые интересы присутствуют почти повсеместно. Ключевая догма коммунистической идеологии предполагала, что насильственный революционный конфликт практически неизбежен, а коммунистические государства обязаны оказывать помощь везде, где он неожиданно проявляется. Между тем западная политика сдерживания была основана на представлении, что любой успех коммунизма чреват ослаблением позиций Запада, в связи с чем следует активно противостоять практически любым проявлениям коммунистического натиска. Хотя на протяжении холодной войны ее основные участники непосредственно инициировали лишь несколько войн, их вмешательство усугубило немало локальных вооруженных конфликтов. Порой главные участники холодной войны сдерживали или пытались сдерживать своих более мелких клиентов, но чаще охотно им помогали[408]. Но как только это неконтролируемое соперничество прекратилось, значимость большинства регионов планеты для развитых стран существенно снизилась. Например, в начале 1960-х годов гражданская война в Конго сподвигла на активное вмешательство обе стороны холодной войны, однако в конце 1990-х годов никто не горел особым желанием вмешиваться в непростую и чрезвычайно разрушительную гражданскую войну или череду гражданских войн, опустошавших эту страну[409].

Таким образом, на волне окончания холодной войны имели место две противоречивые и даже парадоксальные тенденции. С одной стороны, договариваться о сотрудничестве между Востоком и Западом, а также между крупными странами стало гораздо проще. С другой стороны, эти же страны считали достойными своих забот лишь немногие «горячие точки». Таким образом, несмотря на заинтересованность развитых стран в мире и стабильности, они, вероятно, решатся на значительные действия, такие как отправка своих войск на опасное дело, лишь в тех немногих территориях, которые считают важными для своих интересов.

Однако точное определение того, что именно то или иное государство посчитает соответствующим его интересам, едва ли возможно. Например, если ориентироваться на классические жесткие концепции жизненно важных национальных интересов, то далеко не всегда очевидно, в чем состоял интерес участников военных кампаний по установлению правопорядка и интервенций, описанных в предыдущей главе. Эти концепции, полагает Роберт Дипризио, могут быть применимы к таким вопросам, как выживание государства, защита его территории, населения и экономической жизнеспособности, а также, скорее всего, защита близких союзников, престижа или чести страны[410].

Другое дело – использование военной силы против Панамы и Ирака в Кувейте: похоже, что здесь решения во многом были продиктованы личной неприязнью президента Соединенных Штатов к диктаторам, правившим в этих странах. Норьега никогда не угрожал Панамскому каналу, который представляется единственным реальным предметом существенного интереса США в регионе. Принцип нетерпимости к агрессии действительно нужно отстаивать на практике, однако наложенные на Ирак санкции и так свели на нет все достижения Саддама в Кувейте и обладали масштабным карательным эффектом. Более того, как отмечали критики действий США в тот момент, санкции могли бы в конечном итоге заставить Саддама отказаться от завоеванного Кувейта без новой войны, хотя для сохранения лица их, возможно, потребовалось бы сопровождать бряцанием оружия[411].

Риторика политиков, заманивавшая их в ловушку, или ханжеская демонстрация возмущения, похоже, сыграли в подготовке операций на Гаити, в Боснии и Косово такую же роль, как и другие факторы. Сама мысль, что ситуация на Гаити каким-либо образом связана с безопасностью США, может показаться абсурдной. То же самое верно и применительно к идее, что события в далекой раздробленной Югославии, которую многие европейцы считают задворками своего континента, решительно повлияют на судьбы процветающих и экономически развитых стран его северной и западной частей. Операции в Сомали и Сьерра-Леоне были почти исключительно гуманитарными, а в случае с Восточным Тимором любому, кто взглянет на карту, будет сложно понять, как из непосредственной близости этой территории к Австралии проистекает ее значимость для австралийских интересов. Наконец, не вполне понятно, почему Соединенные Штаты после полувекового сосуществования с СССР и сдерживания этого решительного противника, в арсенале которого были тысячи ядерных ракет, должны настолько беспокоиться по поводу того, что ничтожная, нищая и далекая Северная Корея может обзавестись несколькими боеголовками.

Травматический опыт террористических атак 11 сентября 2001 года, возможно, и подтолкнул США к операции в Афганистане, но это вторжение, по всей видимости, было продиктовано не только трезвым расчетом национальных интересов, но и в равной степени было яростным актом возмездия[412]. Вероятно, что для борьбы с терроризмом были более важны международные меры наведения правопорядка, и они в тот момент в самом деле резко усилились. Террористическая угроза была одним из многих факторов, приводившихся в обоснование войны США против Ирака, но никаких или почти никаких свидетельств связей этой страны с террористами не было, а идея, что вооруженный Ирак представляет собой настоящую или будущую угрозу для всего региона, была неочевидной почти для всех его соседей. Саддам настолько не доверял собственной армии, что не позволил бы разместить тяжелое вооружение поблизости от Багдада из страха, что военные могут использовать его против правительства. Наконец, учитывая то, насколько жалким показал себя Ирак в ходе Войны в Заливе, а также ввиду настороженно-враждебного отношения к нему со стороны соседей Саддама можно было эффективно обуздать и сдерживать политическими средствами, которые обошлись бы гораздо меньшими издержками для иракского народа и, скажем прямо, для стран, применявших санкции[413].

Однако в таком положении дел, по сути, нет ничего нового. По едкому замечанию Уорнера Шиллинга, «в эпицентре внешней политики всегда найдется место упрощениям и страшилкам». Например, Шиллинг допускает, что в 1930-х годах американское противодействие экспансии Японии в Восточной Азии «было основано на сомнительной гипотезе, что потеря Юго-Восточной Азии может оказаться катастрофой для военных целей Великобритании, и на установке на сохранение территориальной целостности Китая – установке, которая по своей логике была столь же мистической, как и все замыслы японцев». Эту точку зрения разделяет Мелвин Смолл: «Необходимость защищать Китай была неоспоримой аксиомой, которую американские политики впитывали с молоком матери и доктриной Монро. Тщетно искать официальные документы 1930-х годов, где кто-либо из выдающихся государственных деятелей сказал бы: «Минуточку! Почему это Китай так важен для нашей безопасности?» Как отмечает Брюс Рассетт, лидеры США попали под воздействие «сентиментального отношения американцев к Китаю как к „подопечному“». Возможно, им бы удалось увидеть в Китае и важного экономического партнера, хотя, наложив эмбарго на Японию, американцы «отказались от экспортной торговли с оборотом, по меньшей мере в четыре раза большим, чем у торговли с Китаем»[414].

Характерная для холодной войны доктрина сдерживания, стержнем которой выступала идея противостояния коммунистической экспансии, также не привносила особой последовательности во внешнюю политику США[415]. Сама эта доктрина была сформулирована в 1940-х годах, но именно в это время американская администрация позволила Китаю присоединиться к коммунистическому лагерю. В 1950-х годах американцы оказались не готовы прибегнуть к военному вмешательству, чтобы предотвратить победу коммунистов в Индокитае, однако всеми силами держались за крошечные острова Кемой и Мацзу у берегов Китая[416]. А в 1960-х годах США стремились не дать коммунистам закрепиться в Южном Вьетнаме и ради этого согласились передать под контроль коммунистов изрядную часть территории соседнего Лаоса.

Таким образом, следуя сложившемуся обыкновению, после окончания холодной войны развитые страны участвовали в конфликтах совершенно по своему усмотрению. Босния волновала воображение (хотя в течение нескольких лет за этим не следовало каких-либо действий), в то время как гораздо более серьезная гражданская война в Судане была, в сущности, проигнорирована[417]. События в Гаити привлекали внимание, тогда как катастрофы в Либерии или Алжире[418] – нет. Были предприняты усилия по борьбе с голодом, вызванным гражданской войной в Сомали, однако несколько лет спустя, когда голод сопоставимых масштабов ударил по Конго, такой реакции не было. Беды, которые причинили соотечественникам индонезийцы в Восточном Тиморе, талибы – в Афганистане и Саддам Хусейн – в Ираке, терпели годами, а положившие конец проблемам военно-полицейские интервенции в итоге были спровоцированы в основном случайными, а иногда и вовсе не связанными событиями.

Таким образом, интерес к активным военизированным действиям пробуждается, как правило, в тех случаях, когда развитые страны приходят к выводу, что ситуация каким-то образом затрагивает их проблемы, когда они попадают в ловушку собственной риторики, когда этого требует их внутренняя политика или когда ситуация волнует лично их лидеров. Политические режимы Ирака и Северной Кореи, возможно, и правда достойны презрения и вредоносны для их народов, но интересы развитых государств почти полностью связаны со страхом, что эти страны обзаведутся оружием, которое способно угрожать внешнему миру. Соединенные Штаты оказались втянутыми в трясину конфликта на Гаити в основном в силу внутренних проблем, а также из-за политически неудобного наплыва беженцев, вызванного преимущественно экономическими санкциями в отношении этой страны. Из-за конфликта на Балканах в северном направлении устремился доставляющий проблемы поток беженцев, а разгоравшееся в этом регионе насилие порождало опасения, что оно каким-то образом может перекинуться на соседние страны. Австралийцы направили силы правопорядка в Восточный Тимор в значительной степени потому, что хотели стабильности у своих границ, какими бы средствами она ни была достигнута. Как отмечают Филипп Геншель и Клаус Шлихте, интервенции «в большей степени обусловлены политическими императивами государств, которые их предпринимают, нежели обстоятельствами гражданских войн, ради прекращения которых их начинают»[419].

Страхи, связанные с международным терроризмом, резко усилились после разрушительных атак на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и Вашингтон 11 сентября 2001 года, и вполне возможно, что эта неотложная проблема могла придать определенную степень последовательности и согласованности будущей интервенционистской политике. Однако, как было сказано выше, страх перед коммунизмом в годы холодной войны не привел к осуществлению подобной задачи. Более того, сомнительно, что кампания по борьбе с терроризмом будет включать большое количество эпизодов, подобных операции в Афганистане, поскольку в будущем благоприятствующие террористам режимы вряд ли будут слишком открыто заявлять об этом, а международные террористы (если им вообще понадобятся базы), скорее всего, будут концентрировать свои силы в еще меньшей степени, чем сейчас.

Образ старинных обид

Лидеры и общественность развитых государств не раз приходили к выводу, что многие гражданские войны, по сути, представляют собой неустранимые конфликты всех против всех, коренящиеся в старых обидах, которые едва ли удастся сгладить при помощи благонамеренных, но не причастных к происходящему и наивных внешних посредников. Отсюда следует, что их вмешательство в лучшем случае будет просто краткосрочной паллиативной мерой, а следовательно, бессмысленной тратой сил.

Этот благовидный предлог для бездействия использовался в Европе в начале 1990-х годов, когда разразилась шокирующая гражданская война в Югославии, – к тому моменту континент не знал гражданских войн уже более сорока лет. Потребность в объяснении – желательно простом – этих событий с готовностью удовлетворили небезызвестные эксперты, такие как модный писатель-путешественник и прирожденный пессимист Роберт Каплан. В своей книге и, что, возможно, гораздо важнее, в статье на первой полосе одного из выпусков воскресного книжного обозрения New York Times 1993 года он зловеще назвал Балканы «регионом абсолютной памяти», где «чувства и воспоминания любого отдельно взятого человека провоцируют тектонические столкновения между целыми нациями». По утверждению Каплана, эти процессы истории и памяти на протяжении 45 лет были «поставлены на паузу» коммунизмом, «тем самым создав нечто вроде мультипликативного эффекта для насилия». Но с падением этой подавляющей силы древняя бурлящая межнациональная и межэтническая ненависть смогла спонтанно вырваться на поверхность, что обернулось националистским насилием[420]. Далее подобный подход расширил до теории космических масштабов гарвардский профессор Сэмюэл Хангтинтон, дав ей громкое название «столкновение цивилизаций». Хантингтон признавал, что до Второй мировой войны межэтническое насилие в Югославии было незначительным или вовсе отсутствовало, но это все равно не помешало ему определять боснийскую войну как одно из ключевых столкновений цивилизаций или войн на линии разлома, которые «редко заканчиваются навсегда», поскольку «война возобновляется, когда одна из сторон сочтет, что настал благоприятный для нее момент». Хангтингтон также утверждал, что если Соединенные Штаты уйдут из Боснии, то война там, скорее всего, возобновится[421].

Эта точка зрения отчасти объясняла нежелание администрации Буша вмешиваться в ситуацию в Боснии, а первоначально и в Сомали, а вскоре таких же взглядов стала придерживаться и администрация Клинтона. Например, в 1995 году вице-президент США Эл Гор, красноречиво описывая боснийский конфликт в выступлении на национальном телевидении, допустил, что трагедия разворачивалась, «по некоторым оценкам, на протяжении пяти столетий». Дабы не отставать от своего коллеги, президент Билл Клинтон в том же эфире высказал мнение, что «вражда между этими народами тянется пятьсот лет, а некоторые говорят, что и тысячу». Конкретные имена не уточнялись, но среди этих «некоторых», вероятно, был Генри Киссинджер, который безапелляционно заявлял, что «этнические конфликты были эндемичным явлением на Балканах на протяжении столетий» (по-видимому, в отличие от утонченной, миролюбивой Западной Европы), а затем, рассуждая в той же снисходительной манере, пришел к абсурдному выводу, что «ни у одного балканского народа нет никакого опыта, а по сути, и веры в западные концепции толерантности». Как было показано в главе 6, подобное объяснение, столь удобное для предпочитающих невмешательство, в корне неверно. Но, как замечает Брайан Холл, «литературные клише нелегко изжить, особенно если в их основе лежат поверхностные представления»[422].

Подобные суждения в ряде аспектов проистекают из представления о гражданской войне в духе Гоббса. Поскольку он полагал, что любой человек исходно «принципиально лишен чувства безопасности, не доверяет другим людям и боится за свою жизнь», то единственным способом справиться с этой бедой, пригодным для всех, оказывается постоянное подчинение авторитарному правителю. Такой правитель в первую очередь ценит славу и стабильность, а не верность доктринам или идеологическую (этническую) чистоту, он будет постоянно прилагать усилия, необходимые для того, чтобы удержать людей от возвращения к их естественной склонности к индивидуализму, враждебности и безразличию к правам других[423].

Однако опыт гражданских войн, рассмотренных в этой книге, подразумевает, что эта монументальная, а возможно, и совершенно неисполнимая задача едва ли необходима. Большинство людей преимущественно не испытывают особых трудностей с тем, чтобы поладить друг с другом, и вырабатывают эффективные правила и модели поведения, которые позволяют им мирно сосуществовать[424]. Полиция действительно может быть нужна и даже необходима для поддержания порядка, но в нормальной ситуации ей не требуется быть многочисленной и осуществлять контроль в духе Левиафана у Гоббса. Так происходит потому, что полиция в основном нужна просто для защиты большинства от немногих, а не каждого от каждого, как предполагал Гоббс, или по меньшей мере как обычно воспринимается его учение. Иными словами, силам правопорядка приходится иметь дело не с широкими массами граждан, а лишь с малым их сегментом, склонным к насилию.

Одна из крайностей заключается в том, что образ войны всех против всех может подтолкнуть власти или участников некой группы, находящейся в опасности, к, по сути, расистскому выводу о том, что единственным эффективным методом устранения угрозы, исходящей от определенной группы, является ее уничтожение. Как продемонстрировал Бенджамин Валентино, это простое, но чудовищное суждение неоднократно становилось основной причиной масштабных перемещений населения и массовых убийств[425]. Другая же крайность подразумевает, что образ войны всех против всех может препятствовать деятельности по поддержанию правопорядка в связи с огромными затратами, поскольку при таком подходе нужно прямо и всеохватно контролировать все население, а не всего лишь небольшой, действующий бессистемно и зачастую довольно трусливый его сегмент.

Неприятие потерь

Международное сообщество крайне болезненно реагировало на людские потери, понесенные в ходе военных миссий, имевших отчетливо гуманитарный характер, то есть в кампаниях, в ходе которых значимые национальные интересы не могут стоять на кону ни в актуальной, ни в потенциальной форме.

Эту аксиому продемонстрировал опыт США в Сомали, рассмотренный в главе 7. Данную закономерность можно усмотреть и в общем нежелании участвовать в боевых действиях в Боснии в начале 1990-х годов, несмотря на несколько лет «эффекта новостей CNN», который, казалось, побуждал к действию, несмотря на целенаправленные попытки западных журналистов вынудить военное вмешательство и на тот факт, что Европа явно считается ближе к американским интересам, чем нищие территории Африки[426].

До того как войска США в конце 1995 года были направлены в Боснию, порядка 67 % американцев в ходе опросов утверждали, что одобряют их участие в конфликте при условии, что все солдаты вернутся домой, однако при допущении, что операция может унести жизни 25 американских солдат, ее поддержка падала до 31 %. Судя по всему, это всеобщая тенденция. Например, к 1997 году испанские войска, которые после завершения войны в Боснии выполняли полицейские функции в неспокойном городе Мостаре, потеряли убитыми 17 человек, и правительство страны, решив, что этого хватит, свернуло свои действия, чрезвычайно сыграв на руку орудовавшим в городе хорватским бандам. Аналогичным образом Бельгия спешно отказалась от военного присутствия в Руанде, после того как на ранней стадии геноцида десять представителей бельгийских сил правопорядка были убиты, а их тела расчленены. Правда, чтобы сохранить репутацию, правительство Бельгии призвало другие страны тоже покинуть Руанду[427]. Такая же нетерпимость к потерям привела к выводу миротворцев, инспекторов и других потенциальных заложников из Боснии в 1995 году, из Ирака в 1998 и 2003 годах, из Косово в 1999 году до начала бомбардировок. В последнем регионе, чтобы избежать дополнительных жертв, Соединенные Штаты осуществляли бомбардировки с высоты примерно в 4,5 километра, и это существенно снижало их эффективность.

Иногда утверждается, что эффективная публичная поддержка со стороны глав государств может сподвигнуть нерешительную общественность признать необходимость опасных миротворческих миссий. Именно эту тактику в конце 1995 года пытался использовать президент Билл Клинтон, когда собирался отправить силы правопорядка в Боснию. Впрочем, данные опросов показывают, что Клинтону так и не удалось увеличить количество американцев, считавших это начинание мудрым или полезным, даже несмотря на то что прогнозируемые потери были невелики. Точно так же оба президента Буша не смогли кардинально изменить общественное мнение в свою пользу в преддверии войн против Ирака в 1991 и 2003 годах[428].

Это нежелание вмешиваться не следует рассматривать как некий новый импульс изоляционизма. Американцы – по меньшей мере первоначально – с готовностью принимали то, что солдаты отправляются умирать в Корею и Вьетнам, поскольку верили в доктрину сдерживания, считая коммунизм настоящей угрозой Соединенным Штатам, которую следует пресекать везде, где она делает успехи. Опросы того времени ясно показывают, что американцы были мало заинтересованы в гибели соотечественников просто ради помощи Южной Корее или Южному Вьетнаму. Поэтому нежелание американцев посылать войска на смерть ради достижения преимущественно гуманитарных целей далеко не ново. Для любых гуманитарных миссий это в целом привычная картина: если в процессе погибают сотрудники Красного Креста или другие участники, то организации часто сворачивают свое присутствие вне зависимости от того, сколько пользы они могли бы принести, по сути, давая понять, что спасение жизней не стоит смерти даже нескольких их коллег[429]. Однако в том случае, если на кону стоят национальные интересы – реальные или воображаемые, – уровень терпимости к жертвам может быть высоким. Из всех военно-полицейских интервенций, рассмотренных в главе 7, единственным подобным примером может быть вторжение США в Афганистан, направленное против террористических организаций, которые совершили атаку 11 сентября[430].

Выше уже говорилось, что операции по прекращению конфликтов, в которых активно участвуют бандиты, равно как и свержение бандитских режимов, не будут представлять собой невероятную сложность и требовать огромных затрат. Например, в Боснии потребовалось бы изрядное количество солдат (возможно, более 100 тысяч человек), но, по всей видимости, им бы не пришлось активно участвовать в реальных боевых действиях, а основной части контингента вряд ли пришлось бы находиться там долго. В Руанде, по обоснованным с военной точки зрения оценкам главы местной миссии ООН и ряда других экспертов, пять тысяч хорошо подготовленных и мотивированных солдат, наделенных полномочиями вести боевые действия, возможно, быстро прекратили бы геноцид, устроенный кровожадными буйными головорезами. А если бы две тысячи морских пехотинцев США, в 1990 году отправленных в Либерию для эвакуации находившихся там американцев, остались в стране, они, по всей вероятности, смогли бы пресечь серию гражданских войн, которые опустошали ее на протяжении следующих полутора десятилетий[431].

Однако гарантировать полное отсутствие или минимальное число потерь по итогам таких операций невозможно. Головорезы, возможно, трусливы, но некоторые из них способны сражаться, особенно если их загнать в угол, а другие могут устраивать взрывы или обстреливать силы правопорядка. Даже среди самых отъявленных бандитов может найтись несколько преданных, даже фанатичных бойцов, готовых умереть за идею, что подтверждает опыт Соединенных Штатов в Ираке[432]. Ущерб, который могут нанести такие люди, по меркам обычной войны, скорее всего, будет незначительным, однако во многих случаях потенциальной угрозы будет достаточно, чтобы подобные операции оказались невозможными по политическим соображениям.

Неприятие долгосрочных инициатив по поддержанию порядка

Как отмечалось в главе 6, во многих случаях гражданское насилие более резонно рассматривать в качестве преступной деятельности, а не военных действий, поскольку для его прекращения более уместны полицейские, а не собственно военные методы. Иными словами, на первый план должна выходить рутинная, сдержанная, методичная, терпеливая правоохранительная (или социальная) работа, а не впечатляющие технологии или «генеральное» сражение. С наступлением мира криминалитет и головорезы не сгинут, и хотя их хищничество будет больше напоминать обычные преступления, оно будет все так же тревожить граждан и потребует постоянной, повседневной, скучной полицейской работы, какая ведется и в других обществах, которые считаются пребывающими в мирном состоянии. Кроме того, возможно, придется иметь дело с масштабными страхами и неприязнью этнического характера, которые, с большей вероятностью, являются следствием, а не причиной конфликта.

У развитых государств перспектива долгосрочной полицейской деятельности зачастую не вызывает энтузиазма, а реалистичное понимание того, что интервенция будет иметь затяжные и малоприятные последствия, нередко является основной причиной неготовности участвовать в подобных начинаниях. Эти опасения подтвердились в ходе операции в Сомали, а интервенция на Гаити их подкрепила. Контраст между монотонной обстановкой на Кипре или в Северной Ирландии и впечатляющей катастрофой в Боснии наводит на мысль, что терпеливая полицейская работа, проведенная в Никосии и Белфасте, вероятно, спасла за эти годы тысячи жизней. Но охрана порядка, как правило, является крайне неблагодарной работой, потому что люди, чьи жизни были спасены, не осознают, кто их спас, и зачастую критикуют или даже презирают своих спасителей, чья роль остается без должной оценки. Эта вероятная неблагодарность еще сильнее снижает энтузиазм международного сообщества.

После окончания военно-полицейской интервенции в Ираке в 2003 году один известный своими резкими суждениями газетный обозреватель откровенно констатировал, что «две быстрые войны сделали американских солдат главными гарантами государственной целостности Ирака и Афганистана на годы вперед». Непростые и дорогостоящие последствия этих войн, в которых на карте стояли (или по меньшей мере так казалось) значимые интересы, вероятно, дополнят и без того масштабную осторожность стран развитого мира по поводу участия в таких мероприятиях. Случай Афганистана, интерес к которому ощутимо снизился после того, как страна перестала служить базой для международных террористов, демонстрирует проблему сохранения импульса и обеспокоенности, заставляющих развитые страны участвовать в интервенциях. Новые и принципиально более эффективные афганские власти, пришедшие на смену талибам, получили помощь от США и других развитых стран, но ее масштаб оказался гораздо меньше того, что обещалось в разгар боевых действий. На деле американская администрация исходно даже забыла включить помощь Афганистану в бюджетный законопроект на следующий после войны год[433].

Отсутствие политической выгоды от успеха

Впечатляющая победа в Войне в Заливе в 1991 году явно не принесла Джорджу Бушу – старшему устойчивых электоральных преимуществ, а менее масштабные военные достижения оказались как минимум столь же тщетными в смысле политических очков. Президент Клинтон обнаружил, что проделанная в 1995 году интервенция в Боснию, которая в большей степени имела гуманитарный характер и обошлась без жертв, вряд ли способствовала его переизбранию на второй срок: год спустя американцы едва могли вспомнить об этой операции. Аналогичным образом во время бомбардировок в Косово в 1999 году в СМИ утверждалось, что президентские амбиции и политическое будущее потенциального преемника Клинтона, вице-президента Эла Гора, висят на волоске[434]. В глазах общественного мнения косовская авантюра, похоже, была успехом, но когда несколько месяцев спустя Гор начал свою президентскую кампанию, он не считал Косово важным эпизодом, достойным упоминания.

Похоже, что в целом большинство обществ естественным образом склонно не слишком заботиться о международных проблемах и концентрироваться в первую очередь на своих внутренних делах. Внимание может отвлекаться на серьезные угрозы или явные, конкретные и впечатляющие риски, но как только вызванная ими тревога рассеивается, люди обычно с большой готовностью возвращаются к внутренним проблемам, подобно тому «как растянутая резина восстанавливает свою форму», как однажды выразился Гэбриел Алмонд. Например, несмотря на масштабный общественный резонанс, американцы говорили, что уделяют пристальное внимание событиям в Боснии лишь в те моменты, когда один американский пилот на какое-то время исчез в тылу противника или когда Клинтон принял решение отправить туда воинский контингент. За последние 70 лет лишь единичные события действительно заставляли американскую общественность отвлечься от внутренних проблем, и в промежутке между началом 1968 года, когда во Вьетнаме началось Тетское наступление, и терактами 11 сентября 2001 года внешнеполитические вопросы не перевешивали внутренние, судя по опросам, в которых американцев просили назвать самую важную проблему страны[435].

Людям, занятым международными отношениями, подобная тенденция может показаться синдромом дефицита внимания. Однако такие общественные настроения заодно предполагают, что если в ходе малозначимых операций что-то пойдет не так, то войска можно легко вывести, не слишком опасаясь за сохранение лица или долгосрочные политические последствия, хотя такой эпизод, разумеется, вряд ли станет поводом для хвастовства. Например, после гибели американских солдат в Сомали в 1993 году усилились требования о выводе войск (после того как был возвращен единственный американский военнопленный), но не звучали призывы отомстить за унижение, а к предвыборной кампании 1996 года общественность практически забыла об этом эпизоде. Так может происходить даже в случае операций, которые поначалу имели высокую значимость. Как отмечалось в главе 5, субъективно воспринимаемая внешнеполитическая ценность удержания позиций США во Вьетнаме с годами снижалась, а затем самым важным оказалось то, что в 1973 году из Вьетнама вернулись американские военнопленные. В силу этой и ряда других причин американцы восприняли поражение 1975 года с удивительным хладнокровием[436]. Существенно большее политическое значение имела бы ситуация со взятием миротворцев в заложники – такое событие внезапно и в непропорциональной степени повысило бы ставки, поскольку люди обычно придают сохранению жизни соотечественников очень высокую ценность[437]. Однако тот факт, что политики в целом далеко не всегда страдают от внешних провалов, едва ли компенсирует незначительные или нулевые выгоды от успехов в международной политике.

Предубеждение против войны и агрессии

Для того чтобы эффективные международные меры по поддержанию правопорядка стали нормой, международному сообществу необходимо открыто, отчетливо и систематически отвергнуть или переосмыслить концепцию суверенитета. В последние годы у Совета Безопасности ООН определенно появилась правоспособность вмешиваться в гражданские войны или объявлять, что власти того или иного государства являются настолько некомпетентными либо настолько недостойными дальнейшего существования, что в связи с этим может быть предоставлен мандат на военное вмешательство. Таким образом, Совет Безопасности может «дисквалифицировать» определенное государство и низложить его руководство, направив туда вооруженные силы ООН или обратившись с соответствующей просьбой к другим игрокам. При этом многие наблюдатели, включая прежде всего Генерального секретаря ООН Кофи Аннана, допускали, что, возможно, уже настало время, когда «суверенитет личности» – принципиальная свобода каждого человека – в определенных случаях должен иметь приоритет над суверенитетом государства[438].

В ряде случаев, имевших место после холодной войны, развитые страны, или по меньшей мере некоторые из них, постепенно двигались в сторону преодоления рамок суверенитета. Последнее десятилетие XX века началось с военно-полицейской интервенции (или же акта агрессии) США в суверенной, хотя и находящейся под властью бандитов Панаме, а завершилось аналогичной операцией (или агрессией) НАТО против суверенной Сербии под властью президента Милошевича. Уже в начале нового века, вскоре после победы на выборах президента, Джордж Буш – младший усмотрел немалый смысл в военно-полицейской интервенции (или агрессии) против Ирака с целью устранения создающего проблемы режима этой страны.

Для Совбеза ООН процесс «дисквалификации» мог бы стать способом обойти обозначенную правовую коллизию, но представляется маловероятным, что предубеждения против агрессии и войны, равно как и приоритет суверенитета, которые столь тщательно и последовательно культивировались в развитом мире и за его пределами на протяжении последнего столетия, удастся в полной мере преодолеть, за исключением особых случаев. Более того, некоторые члены Совета Безопасности, обладающие правом вето, с подозрением относятся к соответствующим прецедентам. Например, Россия, с ее гражданской войной в Чечне, и Китай, с несколькими сепаратистскими движениями на западе страны, не проявляли никакого энтузиазма по поводу санкционирования операции НАТО в Косово в 1999 году. А деспотические режимы, имеющие основания полагать, что они окажутся в дисквалификационном списке международного сообщества, конечно же, получают все стимулы вооружаться (в случае Северной Кореи и Ирана, вероятно, ядерным оружием), дабы воспрепятствовать интервенциям, – при рассмотрении с другой точки зрения это едва ли желательный сценарий.

Преодоление препятствий

По меньшей мере в теории существуют методы устранения или значительного облегчения проблем, с которыми сталкиваются развитые страны в пресечении криминальных военных действий. Один из таких методов – создание компетентных постоянных вооруженных сил ООН. Другой – привлечение частных военных компаний. Наконец, третий – положиться на «добровольные коалиции» с участием сил, предоставленных заинтересованными странами в зависимости от конкретной ситуации. Однако при ближайшем рассмотрении ни один из этих вариантов не выглядит слишком многообещающим.

С окончанием холодной войны перспективы миротворческой деятельности ООН значительно увеличились: в самом деле, более 25 из 40 миротворческих миссий, организованных ООН в 1945–1998 годах, были начаты после 1988 года, то есть уже после холодной войны. Однако фиаско в Сомали в 1993 году ощутимо поубавило желание проводить новые операции, и численность персонала миротворческих операций ООН сократилась. Расходы ООН на поддержание мира достигли максимума в 4 млрд долларов в 1993 году, но к 1998 году они снизились до уровня менее 900 млн долларов[439].

В настоящее время создание миротворческих сил ООН (а также других подобных структур) сопряжено с рядом проблем. По сути, эти силы состоят из независимых военных и полицейских подразделений, направляемых отдельными странами и сохраняющих свои отличительные особенности. Например, военные США в Сомали действовали в составе миротворческих сил ООН, которые, впрочем, полностью состояли из американских подразделений, отобранных из частей регулярной армии. Соответственно, общественность восприняла гибель американских миротворцев в 1993 году как прямые потери вооруженных сил США.

В некоторых случаях подразделения для участия в миротворческих операциях направлялись бедными государствами, поскольку за это можно выручить неплохие деньги. Многие такие части состояли из солдат, которым недоплачивали, плохо экипированных и обученных, что зачастую становилось дополнительной проблемой, поскольку такие военные становились столь же коррумпированными и недисциплинированными, как и мародеры, которых они должны были утихомирить. А государства, действительно располагающие довольно компетентными силами, зачастую оставляли их на своей территории для защиты политических лидеров или национальной обороны. Кроме того, как отмечает Алан Райан, «за ООН тянется не лучшая репутация в части возмещения расходов на такие операции», а миротворческие миссии организации в целом следуют «бюрократической и коллегиальной модели командования, в рамках которой эффективностью операции поступаются ради соблюдения принципа национального представительства». Кроме того, подчеркивает Райан, «существует базовый уровень профессиональной компетентности и боеспособности, ниже которого не может опускаться то или иное подразделение. Игнорирование этого требования чревато катастрофой»[440].

Альтернативным решением для ООН было бы создание хорошо оплачиваемых, хорошо оснащенных, хорошо обученных и готовых к опасной работе постоянных миротворческих вооруженных сил. Такая возможность предусмотрена уставом организации, однако она так и не была воплощена в жизнь в силу глубоких политических разногласий между постоянными членами Совета Безопасности, которым в конечном итоге придется отвечать за эту структуру[441]. Американцы и граждане других государств могли бы вступать в такие силы добровольно, но в случае гибели при исполнении долга в ходе конфликтов, не представляющих особого интереса для их стран, погибших можно было бы рассматривать в качестве сотрудников международной организации без привязки к их гражданству, а не как участников подразделений с отчетливой принадлежностью к какому-либо государству, направленных в горячую точку его политическим руководством. Следовательно, можно предположить, что внутриполитические последствия подобных потерь будут ограниченными.

Предложения о создании подобных сил часто звучали после окончания холодной войны[442]. Но сколь бы разумной эта инициатива ни была по своей сути, она наталкивалась на гласные и негласные возражения. Некоторые страны опасаются, что данные силы могут быть использованы в ущерб их национальным интересам или даже против них самих. Поскольку миротворцы будут находиться под прямым контролем Совета Безопасности, в котором Соединенные Штаты имеют право вето, можно предположить, что США опасения такого рода будут чужды, но на практике происходило обратное. Кроме того, высказывались возражения в связи с предполагаемыми затратами: скорее всего, постоянные силы окажутся довольно дорогостоящим делом, причем затраты будут лишь расти по мере использования их во все новых горячих точках. К тому же миротворческие усилия могут растягиваться на годы, а в отдельных случаях даже на десятилетия.

Перечисленные опасения порой усугублялись тем обстоятельством, что ООН зачастую оказывалась примечательно некомпетентной организацией с сильно раздутыми расходами, где, как это часто бывает, 20 % сотрудников выполняют 80 % работы. Для какой-нибудь благотворительной организации такая расточительность быстро обернется потерей спонсоров, и не вполне понятно, как можно доверить структуре, настолько обремененной бюрократией и погоней за рейтингами, создание и управление силами правопорядка, которые должны обладать как компетентностью, так и эффективностью с точки зрения затрат. При формировании подобных сводных сил существуют и всевозможные прикладные проблемы. В частности, как указывает Райан, даже в ходе относительно легкой и безопасной интервенции в Восточный Тимор возникали серьезные языковые проблемы при взаимодействии даже ее англоговорящих участников – многие из них с трудом понимали австралийцев из-за их акцента[443].

Кроме того, предшествующий опыт, особенно в Боснии, показал, что даже после окончания холодной войны работу Совета Безопасности могут существенно замедлить, а то и парализовать политическая неопределенность и разногласия, особенно в ситуациях, когда требуются четкие решения или когда начинают расти финансовые издержки. Такие ситуации могут приводить к появлению директив и инициатив, которые сбивают с толку, ослабляют эффективность, противоречат друг другу или же просто невыполнимы, либо результатом может быть отсутствие каких бы то ни было инструкций. Если один из ключевых членов Совета Безопасности имеет особое мнение, связанное с его внутриполитическими соображениями, как это было в случае позиции России и Китая по операции в Косово, никаких действий со стороны этого органа, скорее всего, не последует.

Наконец, несмотря на то что грамотно созданные международные силы правопорядка будут гораздо спокойнее реагировать на потери, нежели силы отдельных стран, вероятно, что при достижении определенного, причем довольно низкого, масштаба потерь будет приниматься решение о сворачивании операции, вне зависимости от того, какими бы благими ни были ее последствия.

Второе доступное для международных структур решение заключается в привлечении частных компаний в сфере безопасности для выполнения работы по наведению правопорядка. В последнее время подобные предприятия процветали: в 1995 году расходы американцев на частные услуги безопасности более чем в два раза превысили расходы на содержание национальной полиции, и появление аналогичной тенденции на международном уровне кажется вполне естественным. На самом деле довольно многие из этих компаний, зачастую возглавляемых или комплектуемых бывшими военными из развитых стран, начали свой бизнес после завершения холодной войны. Например, в 1990-х годах частные охранные компании преимущественно успешно осуществляли полицейские операции и подготовку местных силовых структур в Папуа – Новой Гвинее, Анголе, Сьерра-Леоне, Хорватии, Боснии и других странах[444]. Кроме того, как отмечалось в главе 7, в ходе военно-полицейской интервенции в Афганистане в 2001–2002 годах Соединенные Штаты успешно нанимали местных жителей.

Хотя частные военные компании презрительно называют наемниками, они отличаются от тех нередко криминальных или полукриминальных наемнических структур, которые ранее действовали под такой вывеской, зачастую пятная ее позором. Прежде всего, как отмечает Дэвид Ширер, частные военные компании рекламируют свои услуги и являются официально зарегистрированными организациями, их штаты «укомплектованы в соответствии с определенной структурой, условия и сроки работы оговариваются в контрактах, существуют определенная субординация и система отчетности перед компанией». Такие структуры «несут ответственность перед заказчиком, зачастую в рамках договора, имеющего юридическую силу». Кроме того, они представляются оптимальным вариантом соотношения издержек и результатов. Ныне расформированная компания Executive Outcomes, которая на протяжении 21 месяца успешно усмиряла беспорядки в Сьерра-Леоне, прежде чем правительство этой страны по глупости отказалось продлевать с ней контракт, запросила за свои услуги 35 млн долларов. Напротив, расходы сил ООН, пришедших ей на смену, всего за восемь месяцев составили 47 млн долларов. Таким образом, в месячном эквиваленте силы ООН, выполнявшие те же задачи, обошлись более чем втрое дороже. К тому же, судя по проблемам, с которыми силы ООН сталкивались в Сьерра-Леоне, пока туда не прибыл контингент британских войск, Executive Outcomes работали гораздо эффективнее[445].

До последнего времени частные охранные компании демонстрировали, что относятся к своим обязательствам со всей серьезностью и в целях долгосрочной деловой репутации предпочитают не работать на негодяев и не вредить внешнеполитическим целям государств, из которых они происходят. Опасения, что такие структуры выйдут из-под контроля, в особенности если им не заплатят, как это случалось с наемниками в стародавние времена, пока не реализовались. Например, когда контракт Executive Outcomes в Сьерра-Леоне истек, компания просто упаковала свое имущество и отбыла восвояси, причем в организованном порядке, который едва ли был присущ остававшимся в стране воинственным бандитам, «собелям» и полевым командирам. К тому же во многих случаях было трудно представить, что разгулявшиеся наемники нанесут больший ущерб, чем местные жители уже причинили друг другу. Понятно, что частные военные компании не застрахованы от потерь. Однако до сих пор они не отказывались продолжать выполнение задач, даже если несли гораздо более существенные в относительных показателях потери, чем США в Сомали (хотя вне контекста эти цифры почти ни о чем говорят). Правда, одна из таких компаний, Gurkha Security Group, нанятая для подготовки вооруженных сил Сьерра-Леоне, отказалась от задачи после того, как в 1995 году, попав в засаду, по имеющимся данным, понесла тяжелые потери[446].

Разумеется, частные компании в сфере безопасности вызывают обоснованные опасения, к примеру по поводу подотчетности их деятельности. По этой причине, а также потому, что для многих неприемлемо само слово «наемник», использование частных военных компаний, по-видимому, останется незначительным или вспомогательным (подготовка личного состава, снабжение, логистика) фактором в любых решениях проблемы криминальных военных действий.

Наконец, можно создавать «коалиции добровольцев» в зависимости от конкретной ситуации. Основная часть военно-полицейских интервенций, рассмотренных в предыдущей главе, действительно осуществлялась развитыми странами или коалициями стран, которые действовали прежде всего исходя из собственных соображений, хотя в большинстве случаев им удавалось изыскать юридические основания для участия в операциях[447]. Вполне вероятно, что мы столкнемся с подобными действиями и в будущем, особенно после успешной операции в Ираке в 2003 году, на которую не предоставлялся международный мандат, а основным ее участником были США. Однако подобные начинания не выглядят перспективным общим решением проблемы гражданских войн и внутригосударственных конфликтов и порочных режимов. Скорее всего, они по-прежнему будут точечными, произвольными и ограниченными препятствиями, перечисленными выше.

Наведение правопорядка в ходе организованных военных действий

До сих пор мы рассматривали способы установления правопорядка во время конфликтов, основными участниками которых, как, например, в Югославии и во многих частях Африки, были представители преступного мира – такие конфликты представляются сегодня наиболее распространенной разновидностью военных действий. Но если из таких в основе своей криминальных сил возможно сформировать дисциплинированное и целеустремленное войско, готовое стойко сражаться, неся значительные потери, то у сил правопорядка может появиться грозный враг, способный нанести им немалый урон. При таких обстоятельствах формирование эффективных международных военно-полицейских сил любого типа едва ли будет возможным, за исключением тех случаев, когда интересы крупных стран окажутся в той или иной степени под значительной и непосредственной угрозой. Иными словами, скорее всего, будет исключительно сложно заручиться поддержкой для интервенций против таких организованных сил, как «Тигры освобождения Тамил-Илама», либо преданных своему делу палестинских или курдских партизан. Что же касается Северной Кореи, то ее, по-видимому, многочисленная и заведомо организованная армия, вероятно, даст отпор интервенции с целью свержения деструктивного режима этой страны.

Ситуация еще больше усложняется, поскольку сложно предугадать, будут ли силы противника действовать организованным или криминальным способом. С одной стороны, прежде организованные и высокоэффективные силы могут выродиться в небоеспособные криминальные отряды, которые легко уступят силам правопорядка. Именно по такому сценарию, описанному в предыдущей главе, развивалась ситуация в Афганистане в начале 1990-х годов. С другой стороны, криминальные силы могут превращаться в организованные, в особенности если к ним присоединяются боевики, которых побуждают к действию власти или интервенты, проявляющие чрезмерную жестокость в попытке подавить исходно криминальные силы. Этот процесс будет подробнее рассмотрен в следующей главе.

Силы правопорядка против террористов

В противодействии различным пережиткам войны наибольших успехов международное сообщество, скорее всего, добьется в борьбе с международным терроризмом. Как следует из определений в главе 1, терроризм по своей природе гораздо ближе к преступности, нежели к войне. В кампаниях по борьбе с терроризмом порой могут быть полезны военные меры, однако по большей части противостояние терроризму больше напоминает кампании по борьбе с преступностью, чем войну, какие бы картины «войны с террористами» ни рисовало наше воображение. В данном случае наиболее востребована работа полицейского характера: сбор разведданных, наблюдение за подозреваемыми, поиск доказательств, выявление источников финансирования, проверка и перепроверка, охрана потенциальных объектов атак и т. д. Как и в любой грамотной полицейской работе, здесь необходимы выборочные и избирательные действия, поскольку чрезмерные реакции могут быть неэффективны – они больше поспособствуют появлению террористов и терроризма, нежели их ликвидации[448].

Поскольку терроризмом, как и преступлениями, занимаются отдельные лица и малые группы, его невозможно обуздать, угрожая некой центральной властной инстанции при помощи ультиматумов. Отдельных, индивидуальных, террористов будет сдерживать понимание того, что в случае поимки они понесут серьезное наказание, но очевидно, что этот стимул едва ли подействует на смертников. Войны теоретически получится прекратить, но терроризм, как и преступность, едва ли ждет такая судьба, хотя его проявления и последствия (опять же, как в случае с преступностью) можно будет сократить.

Потрясение от терактов 11 сентября, вероятно, оказало стимулирующее воздействие на ход борьбы с международным терроризмом: почти все страны могут с основанием предполагать, что они не застрахованы от подобных рисков. Соответственно, у них есть стимул сотрудничать для решения этой проблемы.

Преступность и другие проблемы, спровоцированные или усиленные международными мерами правопорядка

Перечисленные выше препятствия для борьбы сил правопорядка с криминальными режимами и гражданскими войнами нередко приводили к провалам усилий развитых стран. В то же время они предпринимали значительное количество мер, которые по самой своей природе зачастую фактически вознаграждали, вдохновляли или стимулировали преступность, а в конечном счете и некоторые криминальные войны.

К таким последствиям определенно приводили санкции, и желающие обнаружить некую новую разновидность войны могли бы более тщательно сосредоточиться на боевых действиях на экономическом фронте. Разумеется, в техническом смысле ничего нового здесь нет: у такой формы войны есть давняя история – от осад замков до блокады Германии во время и после Первой мировой войны, – и количество ее жертв часто оказывалось больше, чем при бомбардировках или обстрелах. Новизна же санкционных войн заключается в том, что с окончанием холодной войны их инструменты стали гораздо более эффективными. В новую эпоху относительной гармонии ведущие страны имеют в своем распоряжении надежное и потенциально мощное оружие, которое может быть использовано против неприятеля, располагающего малой и средней территорией, нанеся огромный урон при удивительно малых затратах для инициатора санкций или для мировой экономики. В 1990-х годах санкции применялись неоднократно – самыми известными и заметными случаями их введения стали Ирак в 1990 году, Гаити в 1991 году и Сербия в 1992 году[449].

Однако экономические санкции не только приносят огромный человеческий ущерб, о чем шла речь в главе 7, но и почти неизбежно способствуют росту преступности в подвергаемых им обществах. Искусственно ограничивая предложение различных товаров, санкции автоматически идут на пользу тем, кто в состоянии удовлетворить этот спрос. В результате в выигрыше неизбежно остаются лица с криминальными навыками, а кроме того, санкции ведут к криминализации целых политических режимов или усиливают ее.

В Сербии, отмечает Тим Джудах, «беспрецедентный крах законности и порядка вкупе с фантастическими возможностями для бизнеса, предоставленными санкционным давлением, привели к тому, что многие югославские гангстеры, которые до этого кормились на более перспективных „пастбищах“ Германии и Швейцарии, вернулись домой пожинать плоды войны. Некоторые присоединились к сербским военизированным формированиям, которые, прикрываясь патриотическими лозунгами, безостановочно предавались ненасытному грабежу. Украв все машины и другие товары в городах на линии фронта, они нашли новый фронт во внутренних районах страны». Такая ситуация сохранялась и после войны. В послевоенном Белграде, отмечает Крис Хеджес, была очень заметна прослойка криминалитета, «многие представители которого сколотили состояние, разворовывая имущество хорватов и мусульман, изгнанных или убитых в Боснии во время войны». Бандиты возвращались, чтобы взять в свои руки «торговлю ворованной итальянской одеждой, угнанными автомобилями, наркотиками и нерастаможенными сигаретами, заведовать рэкетом и проституцией». Известный белградский гангстер Аркан заработал миллионы долларов, продавая награбленное и контрабандную нефть. Также он занимался рэкетом и содержал частную тюрьму, где держали похищенных с целью получения выкупа. Все это сопровождалось катастрофической утечкой мозгов. Тем временем в сербской части Боснии местные лидеры, сопровождаемые бритоголовыми телохранителями в темных очках, экспроприировали самые большие дома и ездили на роскошных седанах, в то время как по улицам бродили банды вооруженных угонщиков. Вооруженные бандиты продолжали править и во многих местах остальной части Боснии, например в хорватской части Мостара[450].

Что касается Ирака, то, вероятно, не вполне корректно утверждать, что криминальный режим в этой стране был создан санкциями, поскольку Саддам Хусейн, бывший уличный бандит, с самого начала фактически управлял страной как преступным предприятием. Однако санкции лишь способствовали укреплению его контроля над страной: они создавали искусственный дефицит и рост цен на дефицитные товары, спрос на которые могли удовлетворить только контрабандисты и нарушители ограничений. Поскольку режим мог контролировать этот чрезвычайно выгодный рынок, он был способен направлять значительные поступления от подобных начинаний своим сторонникам. Для усиления контроля властями использовалась и система распределения продовольствия, которую пришлось вводить из-за санкций. Как утверждал один житель Ирака, «мне приходилось клясться в верности партии. Малейший признак неповиновения – и у меня отберут месячную карточку». Значимые сторонники системы получали дополнительные пайки[451]. Кроме того, годы санкций измотали население Ирака, поскольку вопрос выживания вышел на первое место.

Как указывает Джонатан Киршнер, для того чтобы санкции были эффективны, принципиально важно, чтобы они ослабляли связи внутри группы ключевых сторонников лидера подсанкционного государства. Однако в большинстве случаев, похоже, наблюдается обратное[452].

Преступности и криминальным вооруженным конфликтам также способствовали «войны» с наркотиками, которые вели развитые государства в отчаянной попытке сократить поставки этого международного товара, на который в этих странах существует платежеспособный спрос. Некоторые специфические начинания, наподобие вооружения некомпетентных, склонных к бандитизму правительственных армий или уничтожения различных сельскохозяйственных культур вследствие применения гербицидов, на деле иногда помогали повстанцам под командованием военных баронов[453]. Значительный объем криминальной активности, порой напоминающей военные действия, в особенности в Латинской Америке и Азии, можно резко сократить, если наркотики будут легализованы или если развитые страны станут тратить все свои силы не на устранение внешних источников их поставки, а на сокращение внутреннего спроса, как они поступают в отношении алкоголя и табака.

Кроме того, возможности для преступности и преступных режимов зачастую создает нецелевое использование помощи. Во время холодной войны вопрос о получении помощи решался по принципу политической лояльности, поэтому деспотические или чудовищно некомпетентные и/или коррумпированные правители сплошь и рядом получали вознаграждение за правильный выбор покровителя. Как указывает Джеффри Хербст, шесть африканских стран, получавших от США наибольший объем помощи – Эфиопия, Кения, Либерия, Сомали, Судан и Заир, – демонстрировали исключительно плохие экономические и политические результаты и сегодня, за исключением Кении, считаются «несостоявшимися государствами»[454]. Аналогичный советский опыт, вероятно, был еще хуже. В период после 11 сентября существует такая же опасность, что никчемные правительства будут получать поддержку за то, что умело выбирают правильную сторону в «войнах» с терроризмом или наркотиками.

Сколь бы неполиткорректным ни было это утверждение, однако стоило бы задуматься о том, не был ли процесс деколонизации после Второй мировой войны слишком поспешным. В некоторых случаях он увенчался успехом, но во многих других деколонизация привела к появлению условий, которые с гуманитарной точки зрения были значительно хуже, поскольку к власти пришли головорезы, чудовища и фанатики, бесстыдно грабившие или разрушавшие молодые государства.

Когда бельгийцы в 1960 году под давлением мировой общественности покинули Конго, они настаивали, что подготовка этой колонии к независимости потребует около тридцати лет. В пользу такого довода, помимо прочего, указывал тот факт, что на момент деколонизации в Конго было всего 17 человек с университетским образованием. Впоследствии, несмотря на значительные объемы помощи, получаемые от развитых стран в годы холодной войны, страна под руководством диктатора Мобуту, по словам Микелы Ронг, «последовательно скатывалась в нищету». К середине 1980-х годов телефонная связь в стране оборвалась, а к 1994 году производство меди составляло менее 15 % максимального показателя. Экономика страны оставалась на уровне 1958 года, хотя население с тех пор выросло втрое – 80 % жителей занимались натуральным хозяйством. Менее чем через три десятилетия после ухода бельгийцев средняя зарплата составляла около 10 % зарплаты колониальных времен. В соседней Анголе через десять лет после того, как ее покинули португальцы под давлением местных борцов за независимость, производство кофе сократилось до 5 % уровня колониального периода[455].

Последствия преждевременной деколонизации в виде появления государств с некомпетентными, продажными и преступными режимами и спровоцированное этим нарастание гражданских войн будут рассмотрены в следующей главе.

Наконец, ограничительная торговая и иммиграционная политика развитых стран превращает в рискованный, но крайне прибыльный бизнес контрабанду товаров и людей. Одновременно огромным стимулом для преступности и криминальных войн стало оружие, которое очень легко купить на международном рынке у развитых государств. Обе стороны холодной войны в неимоверных количествах поставляли оружие своим союзникам, а в случае Сомали оно поступало то из капиталистического лагеря, то из коммунистического. Значительная часть этого оружия была полностью задействована во многих гражданских конфликтах, раздиравших развивающийся мир после холодной войны, а развитые страны до нынешнего момента остаются крупнейшими поставщиками оружия в мире.

Перспективы международных усилий по наведению правопорядка

Международные организации и объединения развитых государств часто могут быть полезны в качестве посредников в переговорах о прекращении огня и заключении мира, а после достижения мира они иногда могут предоставлять гуманитарную помощь и поддерживать экономическое и политическое развитие. Хотя, как отмечено выше, международное вмешательство зачастую оказывалось ошибкой и лишь усугубляло ситуацию, некоторые операции все же, видимо, достигали своих целей, пусть зачастую довольно беспорядочными или неуклюжими способами. «Люди получают питание, и заключается хрупкое перемирие», – так характеризует результат этих усилий Мэри Калдор[456]. Например, эскалацию насильственного конфликта на Кипре, вероятно, удалось предотвратить благодаря продолжающемуся уже несколько десятилетий вмешательству международного сообщества, в Камбодже положение дел улучшилось благодаря присутствию различных внешних миссий, а Босния и Косово, похоже, успокоились под международным присмотром, хотя уровень преступности там по-прежнему значительный.

Однако развитые государства склонны к уверенному вмешательству (самостоятельному или в составе международных структур) только в том случае, если они считают, что их интересы существенно затронуты, либо если оказываются в ловушке, которую сами же и создали. Но даже в этом случае вмешательство будет сопровождаться огромными опасениями по поводу слишком больших потерь. К проблемам, которые могут время от времени привлекать внимание развитых стран, относятся международный терроризм, распространение оружия массового уничтожения среди так называемых государств-изгоев, контрабанда наркотиков в развитые страны, локальные угрозы поставкам на международный рынок значимых товаров, например нефти, и потоки беженцев, которые причиняют развитым странам проблемы и обходятся им большими издержками. Но в большинстве случаев они, вероятнее всего, будут рассматривать гражданские конфликты и катастрофы, устраиваемые порочными режимами на своей территории, как не слишком актуальные для их интересов и поэтому решат оставаться в стороне. Рискованные, утомительные и неблагодарные миссии, которые развитым странам кажутся сугубо гуманитарными, не приносят особого успеха – у развитых стран к таким мероприятиям просто не лежит душа.

Таким образом, представляется очевидным, что действительно эффективное и систематическое решение проблемы гражданской войны и жестоких режимов не лежит в плоскости военно-полицейских интервенций, проводимых развитыми странами. Но можно найти и еще один выход.

Глава 9. Угасание войны. Объяснения и прогнозы

Эта книга посвящена признакам угасания войны. Чуть ли не на всем протяжении истории человечества этот почтенный институт считался естественной, неизбежной, а зачастую и желательной составляющей взаимоотношений между людьми. Однако за последнее столетие он, похоже, утратил свою привычную приемлемость и уходит в прошлое примерно таким же образом, как некогда стали достоянием истории рабство и дуэли. Хотя возможность войны как таковой сохраняется, самая обсуждаемая ее разновидность – большая война, или война между развитыми государствами, – становится все менее вероятной, поскольку эти страны контролируют собственные судьбы и пришли к решению, что война друг с другом не должна входить в их планы. Сегодня даже на подсознательном уровне мы не допускаем возможности войны между странами развитого мира, многие из которых, как Франция и Германия, раньше были врагами. Война между ними не рассматривается как один из сценариев развития событий – его даже теоретически придется отвергнуть не в силу его нерациональности, а потому, что он абсурден[457].

Примерно той же траектории, видимо, следуют и многие другие формы войны, включая межгосударственные войны в целом. Из всех разновидностей войны сохраняются преимущественно гражданские конфликты, многие из которых представляются совершенно неотличимыми от организованной преступности или высокоинтенсивного криминала, а также военно-полицейские интервенции – спорадические и не предполагающие больших потерь усилия развитых стран по прекращению тех гражданских войн, которым удалось завладеть их вниманием, и смещению тех немногих режимов, которые развитые страны считают злонамеренными. В попытке истолковать эту примечательную историческую тенденцию мы делали акцент на изменении отношения к войне как главной независимой объяснительной переменной, уделив особое внимание предпринимателям от идеологии, которые разработали и «продали» общественности некогда новую идею, что от войны следует отказаться.

В этой главе мы рассмотрим три вопроса. Во-первых, угасание войны необходимо поместить в более широкий контекст. Во-вторых, нужно оценить альтернативные объяснения этого процесса, которые не сосредоточены на изменении отношения к войне как институту. В-третьих, необходимо дать экстраполированный прогноз, изучив вероятность того, что война, которая и так уже, в сущности, сведена к криминальным пережиткам, в будущем полностью исчезнет.

Угасание войны в широком контексте

Явное угасание войны или же по крайней мере наиболее обсуждаемых ее разновидностей может быть составляющей более масштабной, присутствующей по меньшей мере в развитом мире тенденции к отказу от приемлемости ряда форм преднамеренного, умышленного убийства. Например, на протяжении столетий шли на спад детоубийства и человеческие жертвоприношения, хотя, как напоминает Барбара Эренрайх, некогда эти «практики были широко распространены в различных культурах – от небольших племен до могущественных урбанизированных цивилизаций»[458].

Дэвид Гарленд дает следующее обобщение недавних тенденций: «В настоящее время историки преимущественно, пусть и не единодушно, сходятся во мнении, что начиная с 1700 года произошло изменение отношения к насилию: нарастала антипатия к любым проявлениям жестокости, а появление новой структуры чувственности трансформировало природу отношений между людьми и их поведение»[459].

Прежде всего явным образом сходило на нет неофициальное правосудие, отправляемое самодеятельными поборниками справедливости, толпами линчевателей или криминальными группами, а от таких форм частного правосудия, как вендетта и кровная месть, которые ранее считались приемлемыми, во многих культурах в целом удалось избавиться. Дональд Хоровиц также отмечает, по-видимому, связанное с этим процессом значительное снижение числа гражданских беспорядков со смертельным исходом на Западе. Подобные тенденции представляются тесно связанными с появлением в развитом мире компетентных и слаженных правительств. Можно вспомнить и о такой формализованной практике, как дуэли, некогда очень распространенной в определенных социальных кругах: теперь она ушла в прошлое, хотя в видоизмененной форме может сохраняться в других группах, например среди уличных банд. Официально санкционированное убийство, обычно именуемое смертной казнью, в большинстве развитых стран также упразднено и осуществляется лишь в очень редких случаях в некоторых государствах, например в США, где такая правовая практика еще сохраняется. Телесные наказания, некогда также представлявшие собой стандартную практику, больше не применяются. Наконец, в ряде исследований показано, что столетия назад убийства и в целом насилие на частном уровне были гораздо более распространенным явлением, в особенности в сельских районах. Возможно, с этой тенденцией связано наблюдающееся на протяжении десятилетий снижение числа насильственных смертей среди взрослого населения США. По-видимому, отчасти это результат ряда усилий, направленных на неприемлемость насилия к детям и между супругами[460].

В то же время все более приемлемыми становились некоторые разновидности того явления, которое условно можно назвать «летальным ненасилием». Например, расширяющееся признание обществом абортов, зависящее от определения человеческой жизни, может рассматриваться – и рассматривается – многими как тенденция, уверенно идущая вразрез с постепенным отказом от намеренных убийств. Еще в 1960-х годах такие организации, как Planned Parenthood, заявляли, что уничтожение человеческих зародышей медицинскими методами является инструментом контроля над численностью населения. Довольно внезапному и удивительно масштабному распространению этой некогда осуждаемой практики, по-видимому, способствовал тот факт, что аборты выполняются без лишнего шума, с соблюдением приватности и вдали от любопытных глаз.

Явлением примерно того же порядка можно считать преимущественно спокойное отношение к другой форме летального ненасилия – последствиям экономических санкций 1990-х годов, которые косвенным образом причинили людям больше страданий, чем прямой человеческий ущерб от большинства войн. Например, в случае Ирака, если имеющиеся расчеты хотя бы приблизительно верны, экономические санкции стали неизбежной причиной большего числа смертей, чем общее количество погибших от ядерного оружия во Вторую мировую войну и химического оружия в Первую мировую[461].

Это безразличие или отсутствие внимания имеет несколько объяснений. В опустошительном эффекте санкций по меньшей мере частично виновен президент Ирака Саддам Хусейн, так как он всячески избегал выполнять предъявляемые со стороны инициаторов санкций требования, хотя этот факт дает, мягко говоря, весьма шаткие моральные основания для убийства других людей[462]. Кроме того, порой казалось, что Хусейн больше заинтересован не в облегчении страданий своей страны, а в их усилении в пропагандистских целях, в особенности по поводу отмены санкций. По сути, иракцы стали заложниками диктатора, а инициаторы санкций фактически позволили им умирать, но не пошли на уступки Саддаму. Кроме того, возлагались надежды на то, что санкции помешают Ираку разрабатывать оружие массового поражения и подтолкнут жителей страны свергнуть тиранию.

Однако в значительной степени безразличие было обусловлено тем, что, в отличие от разрушений, причиняемых бомбами террористов, экономическая война, как правило, убивает тихо и косвенно. Смерти рассеяны во времени, они не происходят одномоментно и предстают статистическими фактами, а не трагедией. Кроме того, для тех, кто вводит санкции, умирающие от их последствий являются безвестными людьми в далекой стране – смерть не происходит у вас на глазах[463]. Каковы бы ни были тенденции в военной сфере, терпимость к подобной разновидности преднамеренного убийства, похоже, остается на удивление высокой.

Альтернативные объяснения угасания войн

Рассматривая изменение отношения к войне в качестве основного механизма, объясняющего угасание этого института, я соглашусь с Робертом Далем, который указывал, что «большинство социологов отвернулись от концепции исторического движения из-за проблем с недостаточной строгостью „мягкого“ исторического описания, обобщения и объяснения. В результате собственные теории социологов, какими бы „строгими“ они ни были, не учитывают важные объясняющие переменные, что часто приводит к наивному механицизму (reductionism)». Этой важной объясняющей переменной, отмечает Даль, зачастую оказываются идеи и убеждения, поэтому невнимание к идеям, идеологиям и настроениям чревато тем, что мы упустим из виду нечто существенное[464]. Таким образом, идеи важны сами по себе, и если те, кто их разрабатывает и продвигает, добиваются успеха в изменении умонастроений, то это может повлечь принципиальные и глубокие последствия.

В то же время для объяснения нарастающей неприязни к войне или угасания войн предлагался ряд других теорий. В некоторых из них подчеркивается воздействие технологий, в особенности ядерного оружия, а другие указывают на экономическое развитие, рост военных издержек, подъем демократии, расширение международной торговли или роль норм и международных институтов.

Ядерное оружие

Стремясь объяснить величайшее несостоявшееся событие в истории – большую войну на протяжении последней половины столетия, которая так и не случилась, – многие наблюдатели связывают это с неожиданным изобретением ядерного оружия в 1945 году, подчеркивая особый ужас, который оно вызывает[465]. Сторонники этой теории признают контрфактическую гипотезу Черчилля о возникновении после Второй мировой войны «любопытного парадокса» и «иронии свыше»: ядерное оружие необъятно расширило «зону смертельной опасности», в результате чего «ужас произвел на свет жизнеспособное дитя – безопасность, а у уничтожения нашелся брат-близнец – выживание»[466]. Если отказаться от вычурности в пользу ясности, то мысль Черчилля сводится к утверждению, что без изобретения ядерного оружия катастрофа была бы куда более неизбежной (хотя проверить эту гипотезу на практике уже невозможно). Иными словами, предполагается, что те самые люди, которые после 1945 года творили международную политику, были в большинстве своем столь неосторожны, столь привычны к человеческой смерти, столь склонны к разжиганию конфликтов и мазохизму, столь некомпетентны и/или просто глупы, что они, по всей вероятности, не могли не развязать или ввязаться в большую войну, если от этого предприятия нельзя было ожидать чего-то худшего, нежели катастрофические разрушения, которые совсем недавно эти же люди пережили в ходе Второй мировой. Поэтому, рассуждая подобным образом, противникам войны, видимо, стоит последовать совету Кеннета Уолтца и «поблагодарить наше благословенное ядерное оружие» или же вовсе вручить атомной бомбе Нобелевскую премию мира, как предлагала Элспет Ростоу[467].

Мне представляется более правдоподобной другая контрфактическая гипотеза: если бы ядерное оружие не было изобретено, то история международных отношений во многом была бы той же самой[468]. Иначе говоря, это не ядерное оружие и ассоциирующиеся с ним картины разрушений заставили мировых лидеров после 1945 года чрезвычайно опасаться повторения опыта Второй мировой (равно как и Первой). В конечном итоге большинство из этих людей либо лично пытались предотвратить Вторую мировую либо были интеллектуальными преемниками тех, кто предпринимал эти отчаянные, лихорадочные, страстные, но в итоге тщетные попытки. Отчасти они делали это из опасений, что следующая большая война будет еще хуже, чем Первая мировая, – проверить это предположение на практике действительно никто не хотел[469]. Сложно представить, как люди с подобным мировоззрением, имея перед собой наглядный и ужасающий опыт двух мировых войн, в дальнейшем не задумывались бы о возможности его повторения или, того хуже, стремились бы к этому. Тем не менее гипотеза Черчилля пытается убедить нас именно в этом.

Не стоит упускать из виду и другие существенные факторы, препятствовавшие новой большой войне. После 1945 года устройство мира определяли победители Второй мировой, в целом довольные территориальным статус-кво. Более того, как отмечалось в главе 5, хотя коммунистическая идеология – главный фактор дестабилизации международных отношений в эпоху холодной войны – действительно приветствовала насилие, в ней делался акцент на подрыве государственной власти и революции изнутри отдельно взятых стран, а не на трансграничной агрессии, и эту идеологию сопровождала осторожная тактика, унаследованная от Ленина[470].

Все сказанное, разумеется, не отрицает того, что ядерная война станет ужасным зрелищем и привлекает внимание своим драматизмом, в особенности за счет возможной скорости массового уничтожения. Невозможно отрицать и то, что политики, как в кризисные периоды, так и в спокойные времена, прекрасно осознавали, каким катаклизмом может оказаться ядерная война. Представленная гипотеза просто подчеркивает, что ужас повторения Второй мировой является не менее впечатляющим или драматичным, а лидеры, в принципе согласные со статус-кво, стремились бы избегать действий, которые, по их мнению, могли бы привести к любой катастрофе. Иными словами, мысль о прыжке из окна пятидесятого этажа, вероятно, пугает несколько больше, чем о прыжке с пятого этажа, но при этом крайне маловероятно, что всякий, кто хоть сколько-нибудь дорожит своей жизнью, вообще будет рассматривать один из этих вариантов[471].

Таким образом, эффектные картины ядерных грибов не были обязательным фактором, заставлявшим мировых лидеров опасаться большой войны после 1945 года. Но несмотря на это, можно представить себе обстоятельства, в которых наличие ядерного оружия пошло бы на пользу – например, если где-то вновь появится столь же везучий, сообразительный, отчаянный и агрессивный фанатик, как Гитлер. Кроме того, в некоторых ситуациях фактор атомной бомбы мог бы изменить ход истории. Например, Ирак, возможно, не напал бы на Иран в 1980 году или на Кувейт в 1990 году, будь у этих стран ядерное оружие, с помощью которого они могли бы нанести ответный удар. Я не пытаюсь доказать, что ядерное оружие не способно влиять на ситуацию положительно, скорее, его существование не было необходимым условием возникновения продолжительного мира, которым развитые страны наслаждаются с момента завершения Второй мировой.

Экономическое развитие и промышленная революция

Давая оценку нарастанию антивоенных настроений в развитых странах, Майкл Ховард предлагает в качестве объясняющего их фактора развитие экономики. В свое время, отмечает он, развитый мир состоял из «обществ воинов», где война считалась «благороднейшим из человеческих уделов». Индустриализация, по мнению Ховарда, привела к изменению этой ситуации, «в конечном итоге породив совершенно невоинственные общества, приверженные материальным благам, а не героическим подвигам»[472].

Основная проблема такого подхода, которую вполне признает сам Ховард, заключается в неоднозначности самой индустриализации. В 1750–1900 годах в развитом мире состоялись промышленная революция, грандиозный рост экономики (см. рис. 1 в главе 2), становление среднего класса, необычайное усовершенствование средств транспорта и связи, повышение уровня грамотности и масштабная активизация международной торговли. Однако если для одних людей все это способствовало отказу от воинственности, то других случившиеся перемены, напротив, явно подтолкнули к еще большей привязанности к институту войны, о чем говорилось в конце главы 2. Ховард и сам отслеживает сохранение и даже подъем духа милитаризма, подпитываемого неистовой жаждой экспансии и национализмом, в процессе европейской индустриализации XIX века. Таким образом, индустриализация способна вдохновлять не только противников войны, но и ее сторонников. Ховард и правда нигде не приводит развернутого объяснения, как или почему индустриализация должна неизбежно вести к антимилитаристским настроениям, а сопровождавшие индустриализацию ужасы и массовые убийства он расплывчато связывает с «нарастающими недугами индустриальных обществ»[473].

Рост военных издержек

Уходящим в прошлое явлением считал большую войну и Карл Кейсен – его аргументация напоминает тезисы Ховарда, но с гораздо большей детализацией, в особенности в экономических аспектах процесса. Кейсен утверждает, что «на протяжении большей части человеческой истории общества были организованы так, что война могла быть выгодной победителям как в экономическом, так и в политическом плане». Однако «глубокие изменения… последовавшие за промышленной революцией, изменили условия задачи»[474], в результате чего потенциальные выгоды от войны уменьшились, а потенциальные издержки возросли.

Кейсен склонен минимизировать экономические издержки войны до начала Нового времени, хотя, как было показано в главе 3, они могли быть чрезвычайно высокими как для победителей, так и для проигравших – вспомним о том, что выражение «пиррова победа» появилось благодаря битве, произошедшей еще в 279 году до н. э. Кроме того, гражданские войны зачастую становились запредельными упражнениями в мазохизме, уничтожавшими обе стороны конфликта, а многие примитивные войны, по сути, приводили к гибели целых обществ. Как отмечает Лоренс Кили, для примитивных обществ издержки войны выше, чем для государств или империй, поэтому последние могут позволить себе воевать чаще. Однако факты, похоже, говорят об обратном. Германии на восстановление экономики после Второй мировой войны потребовалось пять лет, а Япония, изначально более бедная и сильнее пострадавшая в ходе этой войны, восстанавливалась менее десяти лет (см. рис. 1). Для Соединенных Штатов как одного из победителей Вторая мировая была выгодна как политически, так и, возможно, экономически, а относительные потери в масштабе численности населения у США были мизерными в сравнении с аналогичными показателями других стран во многих предшествующих войнах. «Самый принципиальный вопрос, – утверждает Алан Милуорд, – заключается в том, поглощали ли военные издержки все большую долю растущего ВВП участвовавших в войнах стран. Если рассматривать войну как вариант экономического выбора, то при таком критерии подсчета сколько-нибудь заметной долгосрочной тенденции к увеличению стоимости войны не наблюдается»[475]. Опыт двух мировых войн подтолкнул многих людей к выводу, что они не хотели бы его повторения, но по меньшей мере для некоторых стран-победительниц это не проистекало из беспрецедентной политической и экономической невыгодности данных войн. Более того, как и в случае с тезисом Ховарда, проблема заключается в том, что резкое ускорение экономического роста в Европе после промышленной революции сопровождалось не только случившейся в итоге активизацией движения за мир, но и возрождением романтического стремления к войне как некоему очистительному процессу. Полноценная ядерная война, безусловно, была бы ужасна как для победителя (если он вообще будет), так и для проигравшего. О сомнительном вкладе ядерного оружия в предотвращение будущих больших войн уже говорилось (а также не стоит забывать, что и после Хиросимы было множество войн без применения ядерного оружия). Однако тезис Кейсена в основном относится к войнам доядерного периода.

Распространение демократии

В последние лет десять развернулась бурная и интригующая дискуссия о способности демократии вызывать неприятие войны или вести к нему[476]. В значительной степени ей способствовали эмпирические наблюдения, в соответствии с которыми демократические государства никогда или почти никогда не начинали войн друг с другом.

Корреляция между неприятием войны и демократией представляется мне принципиально сомнительной. Подобно самым важным идеям последних нескольких столетий, представление о нежелательности и неэффективности войны, равно как и представление о демократии как хорошей форме правления, в целом следовало одной и той же траектории: сначала они были приняты на севере Европы и в Северной Америке, а затем, преодолевая множество травматичных препятствий, постепенно приживались и в других местах. В рамках подобного представления подъем демократии связан не только с нарастанием неприятия войны, но и с утратой позиций такими феноменами, как рабство, религия, смертная казнь или, скажем, курение, в то время как все более приемлемыми становились капитализм, научные методы познания, права женщин, защита окружающей среды, аборты и рок-музыка[477]. Кроме того, несмотря на преимущественно одинаковую траекторию, процессы распространения демократии и неприятия войны, по сути, не были синхронизированы во времени: если движение к демократии началось примерно в 1800 году, то антивоенное движение стартовало где-то столетием позже. Противники представления о связи между демократией и поддержанием мира нередко указывают на войны или сходные с ними ситуации, в которых участвовали демократические государства. Большинство из этих случаев имели место до Первой мировой войны, то есть до того, как антивоенные настроения получили широкое распространение[478].

Со времен Первой мировой войны развитые демократические страны возглавляли процесс превращения неприятия войны в системную основу международных отношений. Как полагают некоторые сторонники взаимосвязи демократии и мира, это объясняется тем, что демократическая норма ненасильственного разрешения конфликтов все шире распространялась на международной арене. Однако, как уже отмечалось, развитые демократии необязательно придерживались пацифистского подхода, особенно после того, как он потерпел столь явный провал в попытке предотвратить Вторую мировую войну. Кроме того, как отмечалось в главе 5, в годы холодной войны демократии в ситуациях приближающейся угрозы были готовы вести подрывную деятельность, угрожать противнику, а иногда и применять военную силу. В некоторых случаях такие действия направлялись даже против режимов, которые претендовали на статус демократических, например в Иране в 1953 году, Гватемале в 1954 году, Чили в 1973 году и, пожалуй, Никарагуа в 1980-х годах[479]. Кроме того, как показано в главе 7, демократии иногда использовали военную силу в своих разрозненных попытках наводить порядок в мире после холодной войны.

Демократии действительно не воевали друг с другом, а поскольку до последней четверти XX века таких режимов за пределами развитого мира было немного, именно эта статистическая закономерность наиболее явно задает гипотетическую связь между демократией и миром. Однако развитые демократии вряд ли нуждались в демократии как таковой, чтобы прийти к представлению о нежелательности войн между ними. (Едва ли для этого требовалось и «американское превосходство», вопреки отдельным мнениям по этому поводу[480].) Кроме того, в отношении множества диктаторских и прочих недемократических режимов, не создававших угроз в годы холодной войны, демократии придерживались подхода «живи и дай жить другим», а на деле зачастую поддерживали и приветствовали такие режимы, если считали их занимающими нужную сторону в конфликте с коммунизмом.

Кроме того, авторы, прослеживающие взаимосвязь между демократией и миром, уделяют мало внимания рассмотрению этой корреляции с точки зрения основной проблемы этой книги: предполагаемая склонность демократий к миру не всегда шла им на пользу в ситуациях, когда демократии сталкивались с гражданскими войнами, в особенности с сепаратистскими требованиями. В некоторых случаях демократии справлялись с этими проблемами, не прибегая к насилию и убеждая потенциальных сепаратистов отказаться от своих стремлений к независимости (как это было в Канаде или Бельгии) или же позволив им уйти (как в случае «развода» Чехии и Словакии). Тем не менее сепаратизм привел к войне в демократической Швейцарии в 1847 году[481] и в Соединенных Штатах в 1861 году, причем в последнем случае война была чрезвычайно жестокой. Кроме того, демократии вели много войн за сохранение своих колониальных владений (одна лишь Франция после Второй мировой участвовала в шести подобных столкновениях). По мнению Джеймса Фирона и Дэвида Лейтина, такие конфликты во многих отношениях можно рассматривать как, по сути, гражданские войны[482]. Безусловно, демократическим странам зачастую удавалось решать проблемы с колониями мирным путем, в основном предоставляя им независимость. Однако схожие способности демонстрировали и авторитарные государства, например когда Советский Союз ушел из Восточной Европы, а затем и сам распался – оба эти процесса почти не сопровождались насилием.

Широко распространено и мнение о том, что демократии стремятся к миру, поскольку их структура требует от политических лидеров готовности к компромиссам и получения поддержки граждан. Однако для выживания авторитарных режимов также требуется развивать навыки поиска компромисса, причем у всех таких режимов есть собственные структуры поддержки, чьи интересы необходимо обслуживать, например церковь, землевладельцы, потенциально мятежные элементы в городах, номенклатура, аристократия, члены правящей партии, военные, крупный бизнес, полиция или спецслужбы, кредиторы казначейства, потенциальные соперники в борьбе за трон или недовольные крестьяне[483].

Демократия, как утверждал Генри Менкен, представляет собой «теоретическое представление, будто народ знает, чего хочет, и заслуживает того, чтобы желаемое предоставлялось ему в должном объеме». В основе своей демократия – это не мистика, а просто удачный трюк для аккумулирования предпочтений людей. Демократическая общественность, порой находящаяся под большим влиянием ловких лидеров, в зависимости от ситуации может хотеть самых разных вещей, но в дальнейшем меняет свои предпочтения (см. таблицу 5). Таким образом, если людям придет в голову, что они хотят войны, они будут к этому стремиться[484]. До 1914 года демократии были особенно готовы к войне, в том числе и с другими демократиями: в ходе Фашодского кризиса мир между Францией и Англией, вне всякого сомнения, висел на волоске, да и противниками в Англо-американской войне 1812 года и в Первой мировой тоже, в общем-то, были демократии. А если бы в 1898 году жестокие порядки на Кубе установила не полудемократическая Испания, а, скажем, демократическая Бельгия, это едва ли снизило бы возмущение Соединенных Штатов колониальным правлением на острове[485]. Из недавнего: совсем не очевидно, что «ястребы», избранные депутатами парламента Иордании, хоть немного согласятся умерить свою враждебность к Израилю, исходя из того, что последний является демократическим государством. Разнообразные настроения в пользу войны можно было обнаружить в выборных парламентах бывшей Югославии в начале 1990-х годов или в 1999 году в момент начала конфликта между Индией и Пакистаном, где на тот момент существовал демократический режим. Если бы Аргентина была демократической страной во время оккупации Фолклендских островов в 1982 году (кстати, оказавшейся очень популярным начинанием), Британия едва ли бы отреагировала на этот инцидент менее жестко. По замечанию Мириам Фендиус Эльман, изучение первоисточников приводит к выводу, что «важен не столько факт наличия в стране демократической формы правления, сколько приверженность правящей коалиции мирным методам разрешения конфликтов». Эльман обращает внимание, что страны Латинской Америки, как и большинство африканских государств, не будучи демократиями, участвовали лишь в нескольких межгосударственных войнах (Аргентина, например, в течение столетия до фолклендской авантюры 1982 года вовсе не воевала)[486].

Таблица 5. Послужной список демократии

Таким образом, хотя сторонники демократии зачастую ратовали и за неприятие войны, между этими феноменами, по-видимому, нет причинно-следственной связи. А длительный мир, которым наслаждались развитые страны после Второй мировой войны, конечно же, был достоянием не только демократических государств, но и, что более важно, стран, находящихся посередине между авторитарным Востоком и демократическим Западом. Даже если между демократией и отсутствием войны существует какая-то логическая или умозрительная связь, этот феномен невозможно объяснить с ее помощью.

Расширение торговли и экономической взаимозависимости

Продолжительное отсутствие войн может объясняться увеличением объемов торговли и наращиванием других международных взаимосвязей. Но даже если подобная корреляция действительно имеет место, отсутствие войны представляется ее принципиальным следствием, а не причиной. Расширение торговли и взаимосвязей может укреплять или усиливать мирный процесс, но ключевым фактором в рассматриваемом отношении, скорее всего, останется изменение отношения к войне.

Часто указывалось, что войны и вооруженные конфликты между странами приводят к сокращению торговли между ними. Напротив, если пара некогда враждовавших государств придет к устойчивому миру и война между ними будет крайне маловероятной, то, скорее всего, коммерсанты с обеих сторон используют возможность наладить взаимовыгодные торговые связи. Например, Эдвард Ярдени указывал, что холодная война, помимо прочего, была гигантским торговым барьером, но как только она закончилась, торговые и иные связи значительно активизировались[487]. Одной из причин примечательного расширения международной торговли в Европе XIX века, несомненно, было беспрецедентное отсутствие войн на континенте, хотя торговые взаимосвязи, очевидно, не помешали Европе в 1914 году погрузиться в Первую мировую войну[488]. Именно мир провоцирует и стимулирует торговые и иные взаимосвязи, а не наоборот.

Но применение тезиса о взаимозависимости к иным войнам, кроме межгосударственных, затруднительно. Гражданские войны, гораздо более распространенные, чем войны между государствами, и гораздо более разрушительные для их участников, обычно ведутся между группами, взаимозависимость которых, экономическая и иная, близка к тотальной. Лоренс Кили в своем исследовании примитивных войн приходит к выводу, что «экономические обмены и смешанные браки создавали наиболее богатую почву для возникновения насильственных конфликтов… Обмены между обществами представляют собой благоприятный для конфликтов и тесно связанный с ними контекст»[489].

Развитие международных институтов и норм

Международные институты и нормы часто апеллируют к важности мира, но, как и в случае с расширением торговых потоков, этот акцент при всей его значимости представляет собой не столько причину, сколько результат мира и неприятия войны. Многие созданные в Европе международные институты, в частности Европейское объединение угля и стали, над учреждением которого после Второй мировой войны кропотливо работали Франция и Германия, были специально задуманы с целью снижения риска войны между бывшими врагами. Однако с учетом того, что после 1945 года, кажется, совершенно никто среди французов или немцев никогда не выступал за войну между двумя этими странами, трудно понять, почему за мир в Европе на протяжении последнего полувека следует благодарить международные институты[490]. Их наличие также является следствием мира, установившегося в Западной Европе начиная с 1945 года, а не его причиной. Как выразился по этому поводу Ричард Беттс, рассуждая об институтах коллективной безопасности, «мир – это предпосылка данной системы, а не ее порождение»[491].

Аналогичный аргумент справедлив и применительно к воздействию международных норм. Возьмем, к примеру, норму о неприкосновенности территориальной целостности государств. Как указывалось выше, со времен Второй мировой войны имели место несколько случаев, когда межгосударственные границы менялись по итогам военных действий. В то же время отмечалось, что эта норма была специально придумана и разработана потому, что страны, избегавшие войны, стремились ее обеспечить и закрепить, исходя из того, что основной причиной международных войн были территориальные споры. Наличие этой нормы не было причиной их неприязни к войнам – дело обстояло совершенно наоборот.

Установление нового мирового порядка: внутриполитические детерминанты

Лейтмотив этой книги аккуратно и емко сформулировал Джон Киган: «Война ускользает из-под контроля государства и попадает в руки бандитов и анархистов». Поэтому «назревает необходимость повторить принципиальное достижение монархов XVII века и империй XIX столетия – проделать огромную работу по разоружению племен, сект, военных баронов и преступников»[492]. Разумеется, в развитых странах контроль над войной никуда не исчезает и лишь усиливается, однако в развивающемся мире определенно существуют значительные территории, где до этого еще далеко.

Развитые страны взяли под контроль некогда преследовавшие их гражданские войны, в целом отказались от войн между собой и после холодной войны пришли к принципиальному консенсусу относительно желаемой формы мирового порядка. И хотя теперь им как будто ничего не препятствует взяться за ту «огромную работу», о которой говорит Киган, в силу различных причин, изложенных в главе 8, они едва ли пойдут на это, за исключением особых обстоятельств и зачастую в силу неверных соображений.

Оптимальное решение проблем, связанных с гражданскими конфликтами и режимами, которые обладают криминальным потенциалом и совершают преступные жестокости, заключается не в международных усилиях по наведению правопорядка, а в создании компетентных внутренних военных и полицейских сил по образцу того процесса, что происходил в Европе в середине прошлого тысячелетия. В конце концов, Европа обязана установлением контроля над войнами, в особенности гражданскими, не международному сообществу, а появлению того феномена, который Чарльз Тилли называет правительствами с «большими способностями»[493].

Государственная власть как причина гражданских войн

Сохранение в современном мире военных действий в очень значительной степени – а в случае гражданских войн фактически стопроцентно – обусловлено тем, в каком масштабе существуют режимы, неспособные к грамотному управлению.

Яхья Садовски подсчитал, что в развитом мире происходит примерно столько же культурных и этнических конфликтов, как в более бедных странах, однако в процветающих обществах вероятность того, что конфликты перерастут в насилие, ниже. Или же, как выразился Джон Киган, «война все чаще становится занятием бедных, а не богатых государств». Согласно одному из подсчетов, в бедной стране вероятность возникновения насильственного конфликта в 85 раз выше, чем в богатой. Исходя из этих данных, Садовски приходит к выводу, что экономический прогресс способствует снижению межкультурного насилия[494].

Впрочем, представляется, что процветающие общества успешнее контролируют внутригосударственные конфликты, чем бедные, не потому, что они процветают, а в силу более эффективной охраны правопорядка – и это, вполне вероятно, и есть одна из причин их успехов. Некоторые исследования более общего плана показывают, что гражданские войны с наименьшей вероятностью происходят в стабильных демократиях и стабильных автократиях, то есть в странах с эффективными правительствами и полицейскими силами[495]. Стабильные демократии почти по определению располагают компетентными полицейскими силами, при этом они работают с недовольными, вовлекая их в процесс решения проблем (до тех пор, пока те действуют мирно) и принимая во внимание их жалобы. Стабильные автократии также эффективно осуществляют полицейские меры – недаром их часто называют полицейскими государствами. Правление в них реализуется посредством избирательного, но настойчивого применения террора – бдительного внутреннего шпионажа и адресного, хотя зачастую жестокого, подавления несогласных. Примеры современных полицейских государств – Северная Корея и Куба.

Многие гражданские войны действительно были в значительной степени спровоцированы неумелыми правительствами. «Вести войну против повстанцев – дело непредсказуемое и долгое, – однажды заметил Т. Э. Лоуренс, – как если бы вы решили есть суп, пользуясь вместо ложки ножом»[496]. Полицейские силы, которые не понимают этого простейшего факта, скорее всего, проявят поспешную чрезмерную реакцию, которая перерастет в неэффективную или контрпродуктивную политику. Если полицейские силы действуют достаточно жестко и последовательно, подобные методы иногда могут быть успешны, особенно в краткосрочной перспективе[497]. Но когда такие же средства оказываются в неумелых руках, это равносильно катастрофе. В закрытых политических системах при использовании таких полицейских методов, которые предполагают чрезмерное, неизбирательное и зачастую непоследовательное применение силы против относительно небольших групп нарушителей спокойствия, неумелые власти могут превратить дружественных им или равнодушных людей в своих врагов и необъятно увеличить масштабы проблем, с которыми они пытаются совладать.

Показательный пример был приведен в главе 6 – вопиюще неэффективные усилия сербских властей по пресечению деятельности мелких банд албанских террористов в Косово, где чрезмерная реакция привела к впечатляющему росту числа экстремистов. Более жестокими и еще более неэффективными были индонезийское военное вторжение и оккупация Восточного Тимора в 1975 году. Появившись вслед за кратким гражданским конфликтом между левыми и правыми силами, в котором победили левые, индонезийцы, вероятно, могли бы получить определенную поддержку со стороны правых, а также молчаливое одобрение большинства населения. Один очевидец описывал события так: «Судя по моим личным наблюдениям того времени, большинство тиморцев, пусть они и выступали за независимость, остались бы в городах со своими семьями, а не бежали в глубь острова, если бы вторгшиеся войска проявили уважение к жизни, собственности и правам гражданского населения». Но вместо этого захватчики устроили оргию огульной жестокости, пытки, убийства, изнасилования, массовое уничтожение мирного населения, грабежи и мародерство. Эти меры действительно ненадолго утихомирили недовольных, но в то же время вынудили значительную часть населения перейти на территорию повстанцев, усилили сопротивление и привели к партизанскому конфликту, периодически обострявшемуся на протяжении 24 лет. По всей вероятности, конфликт стоил жизни десяти тысячам индонезийцев и более ста тысячам жителей Восточного Тимора, закончившись тем, что Индонезия утратила Восточный Тимор под международным присмотром. Примечательно, что португальцам для контроля над Восточным Тимором хватало не более полутора тысяч солдат, в то время как индонезийцам потребовались десятки тысяч[498]. Аналогичные ситуации по-разному разворачивались в Алжире, Сьерра-Леоне, Либерии, Чечне, Гватемале и других местах[499].

Нечто сопоставимое может случиться, когда полиция и правительство либо в силу некомпетентности, либо из-за отсутствия желания неспособны защитить различные меньшинства от буйных нарушителей спокойствия, которые якобы выступают представителями большинства. В Шри-Ланке, например, тамилы идентифицировали себя как по месту, куда они мигрировали, так и по региону страны, в котором они жили. В ответ на теракты, организованные тамилами, банды сингальцев в 1983 году устроили беспорядки в Коломбо и других местах. В ходе этой «вакханалии насилия», как назвал произошедшее Стэнли Тамбия, сингальцы грабили, убивали и жгли, в то время как полиция в основном бездействовала, тем самым косвенно, а иногда и напрямую выступая соучастником этих беззаконий. В процессе беспорядков их участники уже сами определяли, что значит быть тамилом, сыграв на руку тамильским экстремистам и террористам, которые совершали насилие именно для того, чтобы подчеркнуть свою тамильскую идентичность. В ходе последовавшей этнической чистки как миролюбивые, так и радикально настроенные тамилы, бежавшие в более безопасные местности, стали концентрироваться в пределах одного потенциально сепаратистского региона, который фактически безраздельно контролировали сторонники отделения от Шри-Ланки, ставшие полевыми командирами[500].

По аналогичной схеме в 1988 году развивались события в Азербайджане, где толпы предавались бесчинствам и грабежам, протестуя против отделения Карабаха – района, населенного в основном армянами. Несмотря на то что многих армян спасли от погромщиков их соседи-азербайджанцы, конфликт и поляризация настроений в обществе резко усилились. Этому процессу способствовали соучастие или в лучшем случае умышленная некомпетентность милиции, неуклюжие и в конечном счете безрезультатные усилия советских властей по урегулированию ситуации и способствовавшие беспорядкам махинации некоторых местных чиновников[501].

Таким образом, процветание государства помогает сдерживать конфликты, если оно способствует появлению компетентных властей и полицейских сил либо начинает ассоциироваться с ними, но само по себе богатство не является определяющим фактором. Например, вполне возможно представить, что процветающий Квебек или Северная Ирландия погрузились бы в хаос, подобный боснийскому, если бы канадские или британские власти попытались разрешить конфликты в этих территориях разгулом насилия вместо терпеливой и целенаправленной правоохранительной работы и поиска политических компромиссов. Разумеется, и развитые страны допускали ошибки: неконтролируемая жестокость сил британцев во время и после Пасхального восстания в Дублине в 1916 году и Кровавого воскресенья в Северной Ирландии в 1972 году оказалась крайне непродуктивной. Аналогичным образом беспорядочная и смертоносная американская бомбардировка Сомали в июле 1993 года заставила многих умеренных жителей этой страны оказывать масштабное сопротивление. Однако во всех этих случаях силы правопорядка не усугубляли допущенные ими ошибки, переходя к неконтролируемому и неизбирательному насилию[502].

Государственная власть как решение проблемы гражданских войн

Когда бедные страны принимают весомые и компромиссные политические меры, они зачастую могут добиваться неплохих результатов. Так, Болгария и Румыния избежали насилия на этнической почве, хотя эти государства едва ли более развиты, чем Сербия или Босния, а в своей истории они имели разнообразный опыт гораздо более острой этнической напряженности[503].

Несомненно, самым впечатляющим подобным примером эпохи после холодной войны является Македония – беднейшая провинция бывшей Югославии, положение которой на протяжении большей части 1990-х годов усугублялось двойным экономическим эмбарго, инициированным, с одной стороны, Грецией, а с другой – международным сообществом, выступавшим против торговли Македонии с Сербией. В 1991 году Роберт Каплан мрачно предрекал, что «Македония вновь готова взорваться. Никогда за последние полвека ее не переполняло столько гнева, как теперь, когда народ Македонии пробуждается ото сна коммунизма». Сербия, по мнению Каплана, находилась в ощутимо более выгодном положении: «Неспособная устоять на своих ногах Македония, в отличие от более населенной и имеющей историческую традицию соседнюю Сербию, может развалиться под давлением албанского национализма с запада и болгарского национализма с востока, не говоря уже о давлении греческого национализма на юге… Различные масштабные катаклизмы, охватившие Балканы, неумолимо сходились на Македонии… Редко когда исторический процесс столь явственно предстает перед нами в своей цикличности». Даже впоследствии, когда война началась не в Македонии, а в Словении, Хорватии и Боснии (с различными вмешательствами со стороны обладавших численным превосходством и веками проживавших в регионе сербов), Каплан продолжал рассматривать Македонию как «отправную точку грядущей эпохи столкновения культур». Как замечает Стюарт Кауфман, в течение следующего напряженного десятилетия, несмотря на эти «прозрачные и циклические» угрозы для страны, македонские «элиты с обеих сторон хотели избежать насилия». Соответственно, они стремились урегулировать разногласия мирно, что им в значительной степени удалось. В дальнейшем ситуация усложнилась с усилением вооруженных повстанцев, которые базировались за пределами страны, в Косово, после состоявшейся там войны 1999 года. Иногда возникали очень неприглядные ситуации, особенно когда власти, казалось, были на грани того, чтобы прибегнуть к услугам сколоченных славянами банд, таких как Организация македонского действия, которая была «тесно связана» с фанатами одного из местных футбольных клубов. Однако отчасти благодаря активной работе и поддержке представителей Европейского сообщества, македонскому руководству вновь удалось сохранить контроль над ситуацией[504]. Опыт Македонии[505] убедительно свидетельствует о том, что бедствий в более благополучных районах бывшей Югославии, которые отнюдь не были неизбежными, можно было избежать, если бы политики и полиция вели себя более разумно.

Как отмечал Дэвид Кин, «агрессия борющихся с повстанцами сил неоднократно отталкивала от них потенциальных сторонников среди гражданского населения, но зачастую продолжалась даже в тех случаях, когда агрессия была явно неэффективна с военной точки зрения». Такой подход «нередко выражал кредо военных, предпочитающих завоевывать сердца и умы массированным применением силы», а догадливые повстанцы, как это было в Косово, нередко стремились спровоцировать подобные жестокие репрессивные меры в надежде, что они «приведут именно к такому контрпродуктивному эффекту». Европа, в конце концов, решила эту проблему, отчасти потому, что всерьез восприняла простое, хотя и не вполне очевидное наблюдение Аврелия Августина, сделанное в V веке: выплата солдатам жалованья гарантирует, «что они не превратятся в разбойников, чтобы компенсировать свои расходы»[506]. Разумеется, как отмечалось в главе 2, сохранение гражданского порядка не препятствовало европейским государствам участвовать в войнах друг с другом. Однако нынешнее неприятие межгосударственных войн и агрессии должно и дальше ограничивать подобные конфликты даже в мире с большим количеством компетентных государств, как это было в некогда воинственной Европе.

Таким образом, создание компетентного правительства – или, более конкретно, связных политических систем и организованных военных и полицейских сил, – является ключевым фактором возникновения и сохранения гражданского мира, подразумевающего применение мер правопорядка к головорезам, грабителям, бандитам, разбойникам, громилам, шпане, преступникам, пиратам, пьяницам, наемникам, ворам, авантюристам, хулиганам, фанатикам и малолетним, то есть лицам, которые, похоже, выступают главными виновниками той разновидности насилия, что по внешним признакам напоминает войну.

Эффективная государственная власть и тенденции пережитков войны

Несомненно, пока еще слишком рано давать гарантии относительно дальнейшей судьбы пережитков войны, будь то война криминальная или организованная, но результаты ряда исследований предполагают или по меньшей мере не противоречат гипотезе, что гражданские войны, возможно, сходят на нет. Наблюдатели, внимательно отслеживающие возникновение различных видов насильственных конфликтов, в том числе достаточно крупных, чтобы называть их войнами, в целом согласны с той общей моделью военных действий и вооруженных конфликтов со времен Второй мировой, которая представлена выше на рисунке 3 в главе 6[507]. После Второй мировой их количество сокращалось, затем, с 1960-х годов, стало расти (главным образом за счет гражданских войн), а после достижения пика в начале 1990-х годов начался спад[508].

Очевидно, что за подобными масштабными закономерностями скрываются всевозможные нюансы и отличия, однако общий тренд вполне вписывается в контекст предшествующих рассуждений. Как утверждалось, ключевой фактор, определяющий количество остаточных (в основном криминальных) войн в мире, заключается не в существующих масштабах ненависти и недовольства или глубине этнического или цивилизационного раскола, сопутствующего конфликту, а в том, насколько грамотно функционируют государства. Там, где правительства ведут себя неподобающим образом, преступность и дестабилизация будут нарастать (не в последнюю очередь из-за слабого контроля над тюрьмами), и некоторые из этих беспорядков будут ощутимо напоминать войну, в особенности если дестабилизация будет усилена неумелыми попытками неэффективных правительств взять ситуацию под контроль.

Представляется, что тенденции в сфере военных действий хорошо согласуются с существованием слабых государств. Вместе с деколонизацией конца 1950-х – 1960-х годов возникла группа плохо управляемых стран, многие из которых, отчасти в силу процессов, описанных выше, оказались вовлеченными в гражданскую войну. Более того, как отмечалось в главе 6, по мере криминализации этих гражданских войн их продолжительность, как правило, увеличивалась, равно как и количество подобных конфликтов. Эту модель, возможно, дополняло такое явление, как демократизация, в ходе которой государственная власть зачастую слабеет. Большинство подборок данных подтверждают заметный рост – или ускорение тенденции к росту – числа гражданских войн после 1975 года, что хронологически довольно точно совпадает с началом масштабного распространения демократии[509].

Затем, уже после окончания холодной войны, в начале 1990-х годов, некомпетентных правительств стало еще больше, поскольку во многих посткоммунистических странах появились слабые, дезориентированные, отличающиеся дурным руководством, а иногда и криминальные правительства, пришедшие на смену сравнительно компетентным полицейским государствам. Кроме того, с окончанием холодной войны развитые страны, такие как бывшая колониальная держава Франция, утратили интерес к оказанию финансовой поддержки некоторым странам третьего мира и помощи в обеспечении их внутреннего порядка, что было особенно заметно в Африке[510].

Однако к середине 1990-х годов многим таким государствам удалось пережить трудный переходный период и добиться существенного уровня демократической стабильности – в большинстве этих стран появились довольно эффективные правительства (в особенности в Латинской Америке, посткоммунистической Европе, Восточной и Юго-Восточной Азии). К тому же затянувшиеся идеологические гражданские войны, спровоцированные или обостренные противостоянием холодной войны, с ее окончанием также сошли на нет либо превратились в криминальные конфликты. Гражданские войны продолжались главным образом в Африке, где находятся самые слабые государства мира, а процесс демократизации начался лишь недавно, но угасание войн наблюдается даже там.

От Мобуту – к Манделе?

В течение последних десятилетий злонамеренных и/или преступных политических режимов стало несколько меньше, зато выросло количество государств, которыми руководят эффективные лидеры, заинтересованные, в отличие от заирского диктатора Мобуту, не в разграблении собственной страны, а в ее развитии – примерно это Роберт Ротберг именует «позитивным лидерством»[511]. Такие изменения почти повсеместно произошли в Латинской Америке, а также во многих странах Азии, например в Южной Корее, на Филиппинах, в Малайзии и Таиланде, – вряд ли можно считать совпадением, что на этих же территориях наблюдалось и существенное угасание войн.

Что касается Африки, то она не случайно продолжала сильнее прочих страдать от гражданских войн, и последует ли этот континент описанной модели, еще не предрешено. Однако и здесь есть ряд обнадеживающих признаков. Например, ЮАР пережила совершенно примечательную метаморфозу: эта чрезвычайно важная страна сумела перейти к последовательной и гибкой демократии от режима, сочетавшего признаки демократии и полицейского государства[512]. В стране остаются огромные проблемы, в особенности связанные с обычной преступностью и распространением СПИДа, однако демократический транзит состоялся. Залогом успеха во многом стали разумные политические шаги первого избранного после окончания апартеида президента ЮАР Нельсона Манделы.

По меньшей мере отдельные признаки того, что, как в Африке, так и за ее пределами, на смену методам Мобуту могут постепенно прийти методы Манделы, уже присутствуют. Например, в свое время в Африке (например, в Нигерии) была распространена модель государственного управления, которая предполагала формирование очереди из военных лидеров, желавших прибрать к рукам всю полноту власти, дабы грабить в еще большем масштабе, чем тот, что открывали перед ними высокие армейские чины. Но сейчас на смену подобным продажным и клептократическим лидерам, возможно, приходят новые фигуры, не склонные к эгоизму и не ставящие перед собой главную цель самообогащения. Скорее, они стремятся оставить свой след в истории, направив свои страны по пути целостности и процветания[513].

О возможности столь быстрых перемен свидетельствует опыт Латинской Америки, где во главе большинства стран некогда стояли военные лидеры, которые не только обогащались, но и были привержены чуть ли не «мессианскому представлению о себе». Как отмечают Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер, они полагали, что армия является «тем самым институтом, которому принадлежит последнее слово в трактовке и реализации высших интересов нации». В то же время в силу различных причин у военных лидеров Латинской Америки крепло убеждение в том, что времена военных диктатур ушли в прошлое, и страны этого континента одна за другой совершали переход к демократии. Когда в 1990 году в Аргентине была предпринята неуклюжая попытка государственного переворота, президент страны отреагировал на это не столько с тревогой, сколько с презрительным дистанцированием от происходящего. Он назвал усилия заговорщиков «нелепой выходкой» и, как отмечал один наблюдатель, «просто сказал им „нет“, после чего все закончилось в считаные часы»[514].

В самом деле, создается впечатление, что в ряде государств, прежде считавшихся несостоявшимися, в том числе в Африке, компетентность властей растет. В качестве признака хотя бы частичного прогресса можно привести следующие подсчеты Уильяма Рино: если в 1970–1980-х годах был насильственно отстранен от должности 71 % африканских правителей, то в 1990-х годах эта доля снизилась до 41 %. В списке потенциальных кандидатов в «новые лидеры» можно назвать такие фигуры, как Йовери Мусавени в Уганде, Жозеф Кабила в Конго, Поль Кагаме в Руанде, Олусегун Обасанджо в Нигерии, Идрис Деби в Чаде, Альфа Умар Конаре и, возможно, Амад Тумани Туре в Мали, Абдулай Уэйд в Сенегале, Михаил Саакашвили в Грузии и Хамид Карзай в Афганистане[515]. Появятся ли такие лидеры в других странах, действительно ли они пойдут по пути Манделы, а не по пути Мобуту и смогут ли они улучшить ситуацию в своих странах, пока неизвестно. Но поскольку секрет избавления от напасти гражданской войны кроется в наличии компетентных властей, их появление может иметь особое значение. Роберт Ротберг подчеркивает, что несостоятельность государства «в значительной степени является рукотворным, а не случайным явлением». Причины несостоятельности кроются не в «структурных изъянах» или «хрупкости институтов», а в целенаправленном поведении лидеров, которые «провоцировали переход от силы к слабости и умышленно возглавляли масштабный и дестабилизирующий процесс перекачивания ресурсов»[516]. Следовательно, люди способны обратить этот процесс вспять.

Важно и то, что стратегии достижения устойчивого экономического развития стали гораздо понятнее, чем в предыдущие десятилетия, когда в моде были государственная экономика и крайне ошибочная «теория зависимости»[517]. Если теперь экономисты верно поняли азы своей дисциплины, то компетентные правительства, которые в целом следуют их советам (и способны избегать гражданских войн), скорее всего, будут процветать[518].

МПХУ: канадская избыточность

Судя по опыту развитых стран последнего тысячелетия, принципиальное и долгосрочное решение проблемы гражданских войн заключается не в привлечении к ее решению международного сообщества, которое слишком часто оказывается нерешительным, разобщенным и непоследовательным, а в создании компетентных национальных правительств во многих местах, где их прежде не было.

Так вышло, что формула, выражающая эту чрезвычайно востребованную в наши дни идею, имеется у канадцев. У многих стран и организаций есть девизы, во имя которых люди готовы проливать реки крови, девизы, произносимые и зачастую преподносимые с немыслимым количеством восклицательных знаков: «Свобода! Равенство! Братство!», «Долг! Честь! Родина!», «Один рейх! Один народ! Один фюрер!». Национальный девиз Канады, напротив, звучит подчеркнуто скромно: «Мир, порядок и хорошее управление», или МПХУ, как иной раз небрежно произносят его канадцы.

Этот принцип не только не допускает кровопролития и обходится без восклицательных знаков, в совокупности он еще и оказывается избыточным: в конце концов, порядок уже подразумевает мир, а хорошее управление предполагает и то и другое. Но каковы бы ни были недостатки этой формулировки, она, как представляется, и выражает то, в чем так или иначе нуждаются и к чему стремятся люди во всем мире.

Канада на собственном опыте хорошо знакома с масштабным «этническим конфликтом» между франко- и англоговорящими жителями страны, но за последнюю треть столетия этот конфликт привел к гибели одного-единственного человека[519]. И на то есть причина: хорошее государственное управление. Суть дела раскрывает пример, удачно подобранный Лоренсом Кили применительно к экспансии в западном направлении в США и Канаде в XIX веке. В обеих странах индейские племена на пути этой экспансии встречали первопроходцев враждебно, однако если Штатам для того, чтобы получить земли индейцев, потребовалось вести против них дорогостоящие, частые и изнурительные войны, Канада справилась с этой задачей с гораздо меньшей жестокостью и почти вовсе без войн. Принципиальная разница, предполагает Кили, заключается в государственном управлении, а точнее, в хорошем государственном управлении. Власти Канады договаривались с индейцами до прибытия поселенцев, а не после, как в Соединенных Штатах, и канадцы действительно выполняли соглашения, выступая в качестве блюстителей порядка, а не солдат, и беспристрастно вершили правосудие в отношении как белых, так и индейцев, наказывая за проступки отдельных лиц, а не целые группы. Успех Канады, заключает Кили, «в основном был обусловлен посредническими и полицейскими полномочиями центрального правительства и тем способом, каким они использовались». Как предполагает Кили, «сдержанность, которую проявляли индейцы Западной Канады после того, как их лишили свободы и собственности, свидетельствует о том, как много несправедливости люди готовы претерпевать ради мира, если они уверены, что получат средства для выживания, что за нарушение мира последует наказание, а при сохранении мира их личность и имущество будут находиться под защитой беспристрастного правосудия»[520].

Как бы то ни было, наш мир – это не бурлящая масса разочарованных, разгневанных, полных ненависти фанатиков, стремящихся выразить свои этнические, религиозные, культурные или цивилизационные страхи в катастрофическом насилии друг против друга, характерном для естественного состояния в духе Гоббса. Разумеется, есть небольшое число людей, которых привлекает насилие, которые жаждут испытать его драйв и извлечь его потенциальные выгоды. Некоторые из них действительно фанатики, истинно преданные своей идее, но в большинстве своем эти люди – преступники и головорезы, и их небольшие, ускользающие от контроля сил правопорядка или плохо ему поддающиеся группы способны нанести гораздо больший ущерб, чем можно предположить исходя из их малочисленности.

По мере изменения отношения к войне организованные межгосударственные, да и организованные гражданские войны становятся все менее распространенными, и гражданский мир нарушают преимущественно насилие и хищничество банд головорезов. Для удержания их в узде, то есть для установления мира и порядка, необходимо хорошее правительство, идущее тем путем, на который развитый мир свернул еще в середине прошлого тысячелетия.

Однако установление мира и порядка при помощи надлежащего государственного управления – возможно, именно так следует понимать девиз Канады – граждане отдельно взятой страны должны осуществить собственными силами. В последние несколько десятилетий многие регионы, особенно в Латинской Америке и на большей части Азии, демонстрируют прогресс в решении этой важнейшей задачи. Иногда способствовать этому процессу или ускорять его могут международные структуры, созданные развитыми странами или работающие под их руководством. Безусловно, они могут оказать помощь, если то или иное государство искренне желает развивать компетентные военные и полицейские силы наподобие тех, что в свое время стали залогом мира и процветания развитых государств. Более того, пример развитых обществ – гражданских, процветающих, гибких, продуктивных и свободных от организованных насильственных конфликтов – может быть чрезвычайно привлекательным, о чем свидетельствует огромное количество людей из развивающихся стран, которые пытаются перебраться в развитый мир, оставив позади страх и отвращение от беспорядков и насилия у себя на родине.

Вторжение США в Ирак в 2003 году создало богатую почву для дискуссий или публичных рассуждений (некоторые из них были чистым самолюбованием) о новом американском колониализме или империи, в которой «единственная оставшаяся сверхдержава» возьмет на себя инициативу или будет единолично принимать решения о свержении презренных режимов и урегулировании опасных гражданских конфликтов. Однако неоднозначный опыт проведения военно-полицейских интервенций в период после холодной войны говорит о том, что в будущем подобные операции едва ли получат широкое распространение. Во время иракской авантюры Соединенные Штаты фактически отказались, в отличие от ситуации 1990 года, направить даже небольшой контингент полицейских сил для урегулирования гражданского конфликта в Либерии, хотя многие граждане этой страны отчаянно умоляли об интервенции. Заученные уроки, вероятно, будут дополнены опытом военно-полицейской интервенции в Ираке, в ходе которой Соединенные Штаты столкнулись с разрозненным, но дисциплинированным, самоотверженным и зачастую смертельно опасным сопротивлением, что, судя по событиям, описанным в главе 7, крайне нетипично для военно-полицейских интервенций. Таким образом, работу по государственному строительству, ведущую к установлению мира и порядка и в конечном итоге приносящую долговечные результаты, по-видимому, следует вести преимущественно собственными силами.

Ряд признаков, в особенности за последнее десятилетие, указывает на то, что этот процесс разворачивается: в мире все больше мест, где эффективные правительства берут под контроль или иногда умело интегрируют фанатиков, преступников и головорезов, чьими усилиями по-прежнему существуют пережитки войны (хотя ответственность за это несут не только они). Преступность и криминальное хищничество по-прежнему будут существовать – с их проявлениями можно столкнуться даже в Канаде, – а заодно, безусловно, появится немало других проблем, о которых стоит беспокоиться: голод, болезни, недоедание, загрязнение окружающей среды, коррупция, бедность, политические и экономические трудности. Кроме того, терроризм, который, как и преступность, может быть делом рук отдельных людей или малочисленной группы, вряд ли – опять же, как и преступность, – когда-либо будет полностью искоренен. И хотя терроризм нанес несопоставимо меньший ущерб, чем даже совершенно незначительные войны (по крайней мере, так было до сих пор), именно терроризм зачастую оказывается в центре внимания и вызывает реакцию, совершенно несоразмерную причиняемому им вреду. Оснований полагать, что в будущем эта ситуация изменится, нет.

Однако дальнейшее – или последовательное – угасание пережитков войны и сокращение количества стран с преступными режимами представляется совершенно реальной, хотя и далеко не определенной перспективой. Если этот процесс продолжится, то война, уже по сути сведенная к остаточным явлениям криминального характера, перестанет быть частью человеческого опыта.

Библиография (переведенные источники)

Acton J. 1948. Essays on Freedom and Power. Glencoe, IL: Free Press / Лорд Актон. Очерки становления свободы. М.: ИД «Социум», 2016.

Applebaum A. 2003. Gulag: A History. New York: Doubleday / Эпплбаум Э. ГУЛАГ. М.: Corpus, 2015.

Aristotle. 1958. The Politics of Aristotle. New York: Oxford University Press / Аристотель. Политика. М.: РИПОЛ Классик, 2016.

Brodie B. 1959. Strategy in the Missile Age. Princeton, NJ: Princeton University Press / Броди Б. Стратегия в век ракетного оружия. М.: Воениздат, 1961.

Bullock A. 1993. Hitler and Stalin: Parallel Lives. New York: Vintage / Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. М.: Русич, 1994.

Clausewitz, Carl von. 1976. On War. Trans. Michael Howard and Peter Paret. Princeton, NJ: Princeton University Press / Клаузевиц К. О войне. М.: Логос; Наука, 1998.

Conquest R. 1986. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York: Oxford University Press / Конквест Р. Большой террор. М.: Ракстниекс, 1991.

Contamine P. 1984. War in the Middle Ages. Oxford: Basil Blackwell / Контамин Ф. Война в средние века. М.: Ювента, 2001.

Dahl R. A. 1971. Polyarchy. New Haven, CT: Yale University Press / Даль Р. А. Полиархия: участие и оппозиция. М.: Изд-во Высшей школы экономики, 2010.

Kant, Immanuel. 1952. The Critique of Judgement. London: Oxford University Press / Кант И. Критика способности суждения. М.: АСТ, 2020.

Fest J. C. 1974. Hitler. Trans. Richard Winston and Clara Winston. New York: Harcourt Brace Jovanovich / Фест И. К. Адольф Гитлер. В 3-х томах. Пермь: Алетейя, 1993.

Freud S. 1930. Civilization and Its Discontents. London: Hogarth / Фрейд З. Недовольство культурой. Харьков: Фолио, 2013.

Freud S. 1957. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. London: Hogarth / Фрейд З. Психология масс и анализ человеческого «Я». М.: Академический проект, 2020.

Fukuyama F. 1992. The End of History and the Last Man. New York: Free Press / Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: Ермак; АСТ, 2005.

Hobbes T. 1994. Leviathan. Indianapolis, IN: Hackett / Гоббс Т. Левиафан. М.: РИПОЛ Классик, 2017.

Hobsbawm E. J. 1987. The Age of Empire, 1875–1914. New York: Vintage / Хобсбаум Э. Век Империи. 1875–1914. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

Howard M. 2000 The Invention of Peace: Reflections on War and International Order. London: Profile Books / Ховард М. Изобретение мира (размышления о войне и международном порядке). М.: МШПИ, 2002.

Huntington S. P. 1996. The Clash of Civilizations and the Remaking of the World Order. New York: Touchstone / Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003.

Jefferson T. Democracy. New York: Appleton-Century, 1939 / Джефферсон Т. О демократии. СПб.: Лениздат, 1992.

Josephus. 1982. The Jewish War. Ed. Gaalya Cornfeld. Grand Rapids, MI: Zondervan / Иосиф Флавий. Иудейская война. М.: Мосты культуры/Гешарим, 2008.

Kaldor M. 1999. New and Old Wars: Organized Violence in a Global Era. Cambridge, UK: Polity Press / Калдор М. Новые и старые войны: организованное насилие в глобальную эпоху. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.

Kennedy P. 1987. The Rise and Fall of the Great Powers. New York: Random House / Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав. Экономические изменения и военные конфликты. М.: Гонзо, 2020.

Kennedy R. F. 1971. Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: Norton / Кеннеди Р. 13 дней. Свидетельство о Кубинском кризисе. Париж: Editions de la Seine, 1969.

Lawrence T. E. 1926. Seven Pillars of Wisdom. New York: Dell / Лоуренс Т. Э. Семь столпов мудрости. М.: Терра, Книжный клуб, 2001.

Lieven A. 1998. Chechnya: Tombstone of Russian Power. New Haven, CT: Yale University Press / Ливен А. Чечня: трагедия российской мощи. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2019.

Lloyd George D. 1933. War Memoirs. Vol. 1. London: Ivor Nicholson and Watson / Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М.: Соцэкгиз, 1934–1938.

Lloyd George D. 1938. The Truth about the Peace Treaties. Vol. 1. London: Victor Gollancz / Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М.: Издательство иностранной литературы, 1957.

Lundestad G. 1999. East, West, North, South: Major Developments in International Politics since 1945. Trans. Gail Adams Kvam. 4th ed. New York: Oxford University Press / Лундестад Г. Восток, Запад, Север, Юг. Основные направления международной политики. 1945–1996. М.: Весь мир, 2002.

Milgram S. 1975. Obedience to Authority: An Experimental View. New York: Harper and Row / Милгрэм С. Подчинение авторитету: научный взгляд на власть и мораль. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Mueller J. 1999b. Capitalism, Democracy, and Ralph’s Pretty Good Grocery. Princeton, NJ: Princeton University Press / Мюллер Д. Капитализм, демократия и удобная бакалейная лавка Ральфа. М.: Олимп-Бизнес, 2006.

Ruskin J. 1866. War. In The Crown of Wild Olives: Three Lectures on Work, Traffic, and War. New York: Wiley, р. 83–127 / Рёскин Д. Оливковый венок. М.: РИПОЛ классик, 2018.

Shevchenko A. 1985. Breaking with Moscow. New York: Knopf / Шевченко А. Разрыв с Москвой. М.: Liberty Publishing House, 2000.

Spencer, Herbert. 1909. The Principles of Sociology. Vol. 2. New York: Appleton / Спенсер Г. Основания социологии. Изд. 3-е. М.: Книжный дом «Либроком», 2013.

Stalin J. 1973. The Essential Stalin. London: Croom Helm / Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952.

Tilly, Charles. 1995. War Making and State Making as Organized Crime. In Bringing the State Back In, ed. Peter B. Evans, Dietrich Rueschemeyer, and Theda Skocpol, 169–191. Cambridge: Cambridge University Press / Тилли Ч. Война и строительство государства как организованная преступность, в: Спiльне, 06.04.2016, https://commons.com.ua/uk/vojna-i-stroitelstvo-gosudarstva-kak-organizovannaya-prestupnost/.

Tilly, Charles. 1990. Coercion, Capital, and European States, A. D. 990–1990. Cambridge, MA: Basil Blackwood / Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009.

Tolstoy, Leo. 1966. War and Peace. New York: Norton / Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу книги «Война и мир», в: Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22 т. Т. 7. М.: Художественная литература, 1981.

van Creveld M. 1991. The Transformation of War. New York: Free Press / Кревельд М. ван. Трансформация войны. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005.

van Creveld M. 1999. The Rise and Decline of the State. Cambridge: Cambridge University Press / Кревельд М. ван. Расцвет и упадок государства. М.: ИРИСЭН, 2007.

Vassiltchikova M. 1987. Berlin Diaries (1940–1945). New York: Knopf / Васильчикова М. Берлинский дневник (1940–1945). М.: Полиграфресурсы, 1994.

Voslensky M. 1994. Nomenklatura: The New Soviet Ruling Class. Garden City, NY: Doubleday / Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия, 1991.

Wedgwood C. V. 1938. The Thirty Years War. London: Jonathan Cape / Веджвуд С. В. Тридцатилетняя война. М.: Центрполиграф, 2002.

Wells H. G. 1914. The War That Will End War. New York: Duffield / Уэллс Г. Дж. Война против войны (Меч мира). М.: Современные проблемы, 1916.

Werth A. 1964. Russia at War, 1941–1945. New York: Dutton / Верт А. Россия в войне. 1941–1945. М.: Воениздат, 2001.

Примечания

1

См. данные Uppsala Conflict Database по адресу: http://www.pcr.uu.se/database/index.php.

2

Scott Straus, «Darfur and the Genocide Debate», Foreign Affairs 84 (1) January/February 2005: 123–146.

3

См. также John Mueller, «The Iraq Syndrome», Foreign Affairs 84 (6) November/December 2005: 44–54; Mueller, «Force, Legitimacy, Success, and Iraq», Review of International Studies 31 (S1) December 2005: 109–125.

4

Andrew Mack, Human Security Report 2005 (New York: Oxford University Press, 2005). James D. Fearon and David D. Laitin, «Neotrusteeship and the Problem of Weak States», International Security 28 (4) Spring 2004: 5–43. Virginia Page Fortna, Where Have All the Victories Gone? War Outcomes in Historical Perspective (New York: Saltzman Institute for War and Peace Studies, Columbia University, 2005).

5

См. www.un.org/events/tenstories.

6

Gregg Easterbrook, «The End of War?», New Republic, May 30, 2005: 18–21. Как утверждал сам Истербрук, после выхода своей статьи он дал несколько интервью на радио – такой же была реакция на материал Джона Тирни «Дайте миру шанс», опубликованный в New York Times 28 мая 2005 года. Материалы Дайера см. по адресу: gwynnedyer.com.

7

Robert Jervis, «Theories of War in an Era of Leading-Power Peace», American Political Science Review 96 (1) March 2002: 1–14; см. также Robert Jervis, American Foreign Policy in a New Era (New York: Routledge, 2005). Raimo Väyryen (ed.), The Waning of Major War: Theories and Debates (New York: Routledge, 2006). Christopher J. Fettweis, «A Revolution in International Relations Theory», International Studies Review (8) 4 December 2006: 677–697.

8

Monty G. Marshall and Ted Robert Gurr, Peace and Conflict, 2005: A Global Survey of Armed Conflicts, Self-Determination Movements, and Democracy (College Park, Md.: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland, 2005). Mack, Human Security Report. См. также John Mueller, «Ideas, Thugs, and the Decline of War», in Manus I. Midlarsky (ed.), Handbook of War Studies III (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2009).

9

Тем не менее, как отмечается в этой книге, от рук террористов (по меньшей мере международных) во всем мире редко погибает более нескольких сотен человек за отдельно взятый год. Более масштабное рассмотрение этого вопроса см. в: John Mueller, Overblown (New York: Free Press, 2006).

10

Под конвенциональными войнами понимаются боевые действия без применения оружия массового поражения. В книге Мюллера этим термином обозначаются преимущественно войны с участием организованных вооруженных сил. – Прим. ред.

11

Howard 1989; 1991, 176; Keegan 1993, 59; Kaldor 1999, 5/Калдор 2015, 38; Jervis 2002, 1; Record 2002, 6. См. также Mandelbaum 1998–1999, 20–38; 2002; Johnson 1995; Mack 2002, 523.

12

Van Creveld 1991, 225, 218/Ван Кревельд 2005, 334, 325.

13

Cohen 1998, 297.

14

Высказывание Шварцкопфа цит. по: Woodward 1991, 313; Parker 1994, 44. Высказывание Наполеона цит. по: Chandler 1987, 74.

15

Исследования боевых действий показывают, что около 2 % участвующих в них солдат испытывают удовольствие от убийства, то есть являются «агрессивными психопатами» или, выражаясь чуть мягче, «будут убивать без сожалений и жалости при наличии легитимного основания» (Grossman 1995, 180; см. также Baumeister and Campbell 1999; Valentino 2004). О преступниках см. Katz 1988, особенно chap. 2. О футбольных фанатах см. Buford 1991.

16

Haney, Banks, and Zimbardo 1973; Zimbardo et al. 1973. Ситуативно обусловленное насилие (opportunistic violence) может иметь место, а фактически может стать или выглядеть рационально обоснованным при наличии двух преобладающих условий: во-первых, когда насилие оказывается неизбежным, а во-вторых, когда акт насилия не повлечет негативных последствий для того, кто его совершает. Представим, например, здание, предназначенное к сносу. Ответственные за это подрядчики решили, что большую стеклянную витрину на первом этаже необходимо разбить до того, как начнется снос, и для того, чтобы бросить в нее кирпич, им нужно кого-то нанять. И хотя в мире существует бессчетное множество витрин и еще больше кирпичей, людей лишь изредка (что, как может показаться, довольно удивительно) вдохновляет возможность собраться вместе, чтобы бросать кирпичами в окна. Однако многие, если не большинство – возможно, даже и вы, любезный читатель, – сочтут для себя возможным согласиться, а то и ухватиться за особую возможность совершить непривычный акт насилия и разрушения. Перенесем эти рассуждения на менее приятную ситуацию, когда в ходе массовых беспорядков полиция отступила и дебоширы грабят магазин с алкоголем. У кого-то в ситуации, когда можно поживиться парочкой бутылок виски, сработают определенные моральные ограничения, однако пострадавшему владельцу магазина едва ли станет от этого легче, потому что непременно найдутся другие желающие растащить его товар. Или представим, что в ходе беспорядков какие-то молодчики поджигают дом. Если дом уже не спасти, то почему бы не подлить масла в огонь? – в конце концов, человеку не часто выпадает возможность устроить пожар. В итоге поджигатели получают удовольствие, наблюдая, как пожар уничтожает жилье, а другие люди по привычке толпой стекаются посмотреть на работу пожарных, а заодно и на результаты трудов поджигателей, тем самым в определенной степени приобщаясь к их опыту. Представим еще одну ситуацию: кого-то запугивают и унижают таким образом, что это кажется забавным. Какова вероятность того, что вы захотите к этому присоединиться? Предположим, что кто-то собирается убить другого человека или изнасиловать женщину, и эти действия уже не остановить. Надеюсь, что в какой-то момент происходящего у большинства людей сработает моральное чувство и они с возмущением откажутся в этом участвовать, даже если единственным негативным последствием для насильника будут угрызения совести и даже если акт насилия неизбежно произойдет. Однако приведенные примеры свидетельствуют о том, что зачастую люди могут решиться на насилие и хищническое поведение именно потому, что обстоятельства складываются в пользу такого выбора либо сам акт насилия оказывается чудовищно привлекательным. См. также Valentino 2004, chap. 2; Tilly 2003, chap. 6.

17

James 1911, 282, 288. Фраза Черчилля цит. по: Manchester 1988, 28. См. также Gray 1959, chap. 2; Джесси Грей также делает акцент на «радости разрушения» или на «удовольствии, которое испытывают люди, охваченные жаждой к разрушению и убийству себе подобных»; на эту тему см. также работу Bourke 1999, chap. 1. О Гражданской войне в США см. McPherson 1997, 39–42 и Broyles 1984.

18

Broyles 1984, 57; Gray 1959, 226. См. также Bourke 1999, chap. 11; Hedges 2002, chap. 1. Дейв Гроссман отмечает, что даже большинство из тех, кого он называет агрессивными психопатами, после завершения войны, похоже, полностью способны вернуться к нормальной жизни, не испытывая потребности в новых убийствах (Grossman 1995, 181).

19

Keegan 1987, 196–197; Boardman 1998, 110–111, 158; Fussell 1989, 96–105; Lieven 1998, chap. 1; McPherson 1997, 52; Ellis 1999, 120–122.

20

О «замыкающих подразделениях» см. Keeley 1996, 46; McPherson 1997, 48–51; Keegan 1987, 196. Приведенные высказывания генерала и сержанта цит. по: Valentino 2004, 59.

21

McPherson 1997, 73; Shils and Janowitz 1948, 300–301, 309–310. Во многих примитивных войнах было принято не брать пленных, см. Keeley 1996, 83–86.

22

Shils and Janowitz 1948, 285.

23

McPherson 1997, 53.

24

Shils and Janowitz 1948, 297–299. О жестокости в российской армии см. Atkinson and Lee 1990; Williams 1999; Lieven 1998, 198, 290–293.

25

Милгрэм и другие исследователи видели проявление закономерностей, выявленных в ходе этих экспериментов, в таком эпизоде, как массовое убийство в Сонгми во время Вьетнамской войны, и в нацистских лагерях смерти во время Второй мировой войны (Milgram 1975, chap. 15; Kelman and Hamilton 1989; Staub 1989; Katz 1993). Второй из этих сюжетов рассмотрел Кристофер Браунинг, представив сенсационное исследование, посвященное тому, как значительное большинство обычных немецких полицейских непосредственно участвовали в уничтожении мирного еврейского населения, даже несмотря на то, что имели полное право отказаться от этой задачи, а многие из них явно считали ее отвратительной и ужасающей. Среди объяснений подобных действий, предложенных Браунингом, указываются подчинение авторитету и принуждение к конформному поведению в условиях войны и идеологического расизма (Browning 1998, chap. 18). Различные примеры воспроизведения и экстраполяции результатов работы Милгрэма см. в: Blass 2000.

26

О Второй мировой войне см. Shils and Janowitz 1948, 292–297; см. также Kellett 1982, 327–328. О Гражданской войне в США см. McPherson 1997, 22–29. О стыде и унижении см. Edgerton 1992, 186–187.

27

Keegan 1987, 197; Dyer 1985, chap. 5; McPherson 1997, chap. 6; Guilmartin 1997, 37–40; Hauser 1980, 188–195; Shils and Janowitz 1948, 283–288; Holmes 1985, 270–359; Grinker and Spiegel 1945, 25; Hedges 2002, 38, 40. См. также Smith 1949; Bourke 1999, chap. 5; Kellett 1982, chap. 18; Valentino 2004. Более общее рассмотрение данного процесса см. в: Sherif et al. 1961; Tajfel 1982.

28

Высказывание солдата XV века приводится в: Vale 1981, 30; см. также Parker 1997, 174. О конфедератах см. McPherson 1997, 87. Высказывание ветерана Второй мировой приведено в: Fussell 1989, 140.

29

Broyles 1984, 58; Gray 1959, 47; Browning 1998, 184–185.

30

McPherson 1997, 86; Keegan 1987, 197; Kellett 1982, 41, 320.

31

Ироничная аллюзия на один из главных гимнов пацифистского движения времен Вьетнамской войны – песню All You Need Is Love группы The Beatles. – Прим. ред.

32

Shils and Janowitz 1948, 284, 300, 302–303, 309; Fussell 1989, chap. 10; Desch 1993–1994; Browning 1998, 177–184; Kellett 1982, chap. 12.

33

«Ambush in Mogadishu», Frontline, PBS, August 29, 1998, а также November 1, 2001.

34

McPherson 1997, chap. 2.

35

По словам Пола Фасселла, «в атаку пойдут только молодые, атлетичные, легковерные и опирающиеся на ту или иную разновидность товарищества люди» (Fussell 1989, 4). Об этом же говорится в работе Эдварда Шилза и Морриса Яновица: когда люди «попадают в сугубо мужское общество военной части, где отсутствуют такие элементы гражданского общества, как контроль со стороны взрослых и различные удовольствия, они склонны к возвращению в подростковое состояние. Демонстрация „твердости“ и жесткости, почитаемых солдатами за достоинство, оказывается реакцией на это новое появление подросткового страха проявить слабость» (Shils and Janowitz 1984, 293–294).

36

Milne 1935, 222–223; Linderman 1987, 10; см. также McPherson 1997, chap. 5.

37

См. Smith 1949, 172–188; Keegan 1987, 197; Kellett 1982, 193–195.

38

В оригинале имеются в виду следующие высказывания: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!» – цитата из речи борца за независимость американских колоний Патрика Генри, произнесенной в ходе заседания второго Вирджинского Конвента 23 марта 1775 года; «Умрем за то, чтобы люди были свободны» – строка из Боевого гимна Республики, популярного среди солдат армии северян в годы Гражданской войны в США. – Прим. пер.

39

McPherson 1997, 16; Desch 1993–1994; Shils and Janowitz 1948.

40

McPherson 1997, 153; Peterson 2002; см. также Judah 2000.

41

См. также Valentino 2004.

42

Например, Фасселл, оценивая боевой опыт американских солдат во Второй мировой войне, отмечает серьезную ненависть, которую бойцы испытывали к японцам, и желание отомстить за нападение на Перл-Харбор. Но при этом Фасселл показывает, что у большинства бойцов формировалось стойкое циничное отношение к войне, на обсуждение вопросов идеологии они почти не тратили время, а сражались они преимущественно из верности товарищам и из желания покончить с войной, чтобы вернуться домой (Fussell 1989, chap. 10). См. также Bourke 1999, chap. 5.

43

Арчи Банкер – главный герой популярного американского ситкома 1970-х годов, нарицательное наименование человека с ксенофобскими и шовинистическими взглядами. – Прим. пер.

44

Таким же обычным явлением, как ненависть, не переходящая в насилие, выступает насилие без ненависти, для которого, в частности, характерны самые надуманные из всех возможных идентичностей. Например, футбольные хулиганы, несмотря на возможную принадлежность к одному и тому же социальному классу, религии, этносу или национальной группе, часто прибегают к насилию даже на местных любительских матчах (Buford 1991, см. также Tilly 2003, 81–87). Примерно так же может обстоять дело и с битвами уличных банд, участники которых зачастую отличают себя друг от друга благодаря созданию идентичностей, привязанных к конкретным городским кварталам – идентичностей, имеющих тонкие оттенки, но при этом подчеркнуто надуманных.

45

Данные по Африке приведены в: Fearon and Laitin 1996, 717; см. также Keeley 1996, 178. О слабой корреляции между негативными эмоциями и насилием говорится в следующих работах: Collier 2000; Collier and Hoeffler 2001; Fearon and Laitin 2003, 83–84; Sadowski 1998; Keen 1998, chap. 2; Valentino 2004. O высоком уровне межэтнических браков в период войн в бывшей Югославии см. в: Gagnon 1994–1995, 134; Bennett 1995, 192. О «деревенщине» см. Cohen 1998, 296. Аналогичным образом хорваты из Хорватии относились к хорватам из соседних стран: «Ненавижу их. Ненавижу беженцев: не хотят работать, от них воняет» (Merrill 1999, 126). См. также Spolar 1995; Woodward 1995, 364; Kinzer 1995b; Bowen 1996; Sadowski 1998, 78–80.

46

Keeley 1996, 158. О вырвавшемся наружу антисемитизме см. в: Goldhagen 1998, 443. О либерально-демократической нации «наподобие нас» см. в: Smith 1996, а также Goldhagen 1998, 593–594. Критические высказывания см. в: Bartov 1998, 34; Browning 1998, 193. Дауэр утверждает, что подобные представления эволюционируют от исходного озлобленного расизма к расизму уничижительному: например, японцы, которые некогда изображались устрашающими перемазанными кровью гориллами, превратились в симпатичных маленьких обезьянок (Dower 1986, 302). Но даже такая трансформация имеет глубокий характер, и произошла она почти сразу после окончания войны.

47

См. также Kaufmann 1996, 141–146; Keen 2000, 22.

48

Desch 1993–1994, 361.

49

McPherson 1997, 6–8, 59, 173. Кроме того, Макферсон с готовностью признает, что авторами подавляющего большинства дневников и писем, которые он анализирует, были идеологически ангажированные лица – офицеры, рабовладельцы, представители респектабельных профессий и выходцы из среднего класса, добровольцы, присоединившиеся к армиям в первые дни войны. Гораздо меньше письменных свидетельств осталось от призывников, от тех, кто отправился служить вместо откупившихся или завербовался за вознаграждение. Более того, Макферсон подозревает, что кое-кто «скрывал свои истинные мотивы за галантными рассуждениями о долге, чести, стране и свободе» (McPherson 1997, ix, 28, 101–102). Иные мнения об участниках Гражданской войны и таком вопросе, как продление контрактов на военную службу, см. в: Linderman 1987, особенно р. 261–265; оценку этой работы Макферсоном см. в: McPherson 1997, 186.

50

Milgram 1975, 116–121. См. также Valentino 2004, 268, n. 78.

51

Об использовании отбывающих срок преступников в ходе массового убийства турками армян в 1915 году см. Staub 1989, 182; Valentino 2004, chap. 5. Об использовании криминальных полувоенных формирований в резне в боснийском городе Сребреница в 1995 году см. Kaldor 1999, 55.

52

Semper fi – сокращенное латинское выражение semper fidelis (всегда верен долгу), ставшее девизом Корпуса морской пехоты США; «Долг, честь, родина» – формула из речи генерала Дугласа Макартура, произнесенной перед кадетами Военной академии США 12 мая 1962 года. – Прим. пер.

53

В 1863 году Конгресс принял первый в истории США закон о воинском призыве, однако он давал возможность откупиться от призыва за 300 долларов (порядка 6 тысяч долларов в сегодняшнем эквиваленте) и найти другого человека на замену. В итоге оказалось, что состоятельные американцы массово уклоняются от призыва, что спровоцировало в июле 1863 года пятидневные беспорядки в Нью-Йорке. – Прим. ред.

54

McPherson 1997, 8–9, 116.

55

Stouffer et al. 1949, 36–38; Watson 1978, 49; Grinker and Spiegel 1945, 11–12; McPherson 1997, 9.

56

Давление со стороны товарищей может выступать мотивирующим фактором и в некоторых криминальных войнах. Когда кто-то демонстрирует злобу, ухарство и дерзость, это способно мотивировать отдельных людей на совершение преступлений обычного типа. Однако участники криминальных военных действий, скорее всего, не будут доводить все это до такой степени, что станут с готовностью умирать друг за друга.

57

Как только после окончания такой войны преступники будут демобилизованы и окажутся среди гражданского населения, они, скорее всего, вернутся к своим хищническим привычкам, что, конечно же, особенно вероятно, если у них совсем нет доходов или им мало платят. Даже те, кто попал в криминальную армию, не будучи преступником, могут ими стать после возвращения к гражданской жизни: если солдаты в большинстве своем являются преступниками или производят соответствующее впечатление, работодатели, скорее всего, будут дискриминировать всех бывших солдат и прочих нежелательных лиц. Такая ситуация обычно обостряется тем обстоятельством, что война зачастую ослабляет экономику.

58

Терроризм принято определять по такому критерию, как его цель, и рассматривать в качестве террористических актов только нападения на гражданских лиц. Однако при таком подходе терроризмом придется признать стратегические бомбардировки городов или применение экономических санкций, что приведет к искажению устоявшегося значение термина «терроризм». Чтобы решить эту проблему, некоторые определения терроризма предполагают указание на то, что акты терроризма должны осуществляться негосударственными субъектами. Однако при таком подходе по меньшей мере одну из сторон почти любой гражданской войны, включая Вьетнамскую, придется считать террористами, особенно на ранних стадиях войны. Действия вьетнамских коммунистов в отношении гражданского населения в начале и середине 1960-х годов – заказные убийства, засады, преследования, саботаж и нападения – обычно квалифицировались как война, а не как терроризм, поскольку эти акты не были спорадическими и осуществлялись многочисленной хорошо организованной группой (см.: Pike 1966, chap. 8).

59

О сущности партизанской войны см. Kaldor 1999, 97. О фазах партизанской войны, выделенных Мао, см. Griffith 1961, 20–22.

60

Имеется в виду так называемое Пасхальное наступление войск Северного Вьетнама, которое оказалось неудачным, что в дальнейшем позволило США выйти из войны на «почетных» условиях. – Прим. ред.

61

Keeley 1996, 42–48. См. также Lieven 1998, 5, 130, 324–354; Valentino 2004, chap. 6.

62

О преимущественно тщетном стремлении к «решающей» битве см. Weigley 1991. Однако решающими могут быть общие результаты таких войн, поскольку они способны приводить к прекращению существования проигравшего субъекта, на что указывает Кили (Keely 1996, 223).

63

McPherson 1997, 42.

64

Keeley 1996, chap. 5 и p. 175.

65

Keeley 1996, chaps 2–4, 6, 7 и p. 174–175. Эти конфликты зачастую именуются конфликтами «низкой интенсивности» во многом в том же смысле, в каком человеческий ущерб, причиняемый автомобильными авариями в Соединенных Штатах, тоже можно считать низким. В среднем каждый день в стране с огромной территорией в автокатастрофах погибает лишь примерно сто человек. Однако в совокупности автомобили причиняют больше смертей, чем большинство войн: ежегодно на дорогах погибают десятки тысяч человек, а каждое десятилетие – более четверти миллиона.

66

Contamine 1984, 23 (Контамин 2001, 33); Kaeuper 1988, 11; Howard 2000, 13; Tilly 1990, 184 (Тилли 2009, 265) (курсив добавлен); см. также Parker 1996, 1. По подсчетам Джеффри и Анжелы Паркер, в период между 1550 и 1650 годами европейские государства не воевали между собой всего один год, и «даже в этот единственный мирный год армии находились на марше и едва не разразилась большая война» (Parker G. and Parker A. 1977, 46).

67

Tilly 1985, 173 (Тилли 2016); Keegan 1987, 194; см. также: Ehrenreich 1997, 160, 174. Описанную организацию рекрутских наборов высмеивает Шекспир в хронике «Генрих IV» (часть I, акт 4, сцена 2 и часть II, акт 3, сцена 2).

68

О рекрутских наборах см. Parker 1995, 32–39. Об армии как приюте и спасении см. Keegan 1998, 48–49. О Столетней войне см. Wright 2000, 69.

69

О дезертирстве см. Parker 1996, 55–58; 1997, 180–182. Об осадах см. Parker 1995, 38.

70

Boardman 1998, 92, 110–111, 158.

71

Tilly 1990, 184 (Тилли 2009, 265); Tilly 1995, 173 (Тилли 2016). О выжигателях земли см. Keegan 1993, 13. О войне как деловом предприятии см. Berdal and Malone 2000, 1. См. также Parker 1996, 58–59; 1997, 179. Даже командовавший хорошо организованной армией шведский король Густав Адольф говорил, что «война должна кормить войну» (Millett and Moreland 1976, 15; см. также Contamine 1984, 57). Бессмысленное разрушение было основой подхода к войне у Чингисхана. Он считал «величайшим удовольствием в жизни громить врагов, гнать их перед собой, отнимать у них богатства, видеть, как те, кто им дорог, умываются слезами, скакать на их лошадях и прижимать к груди их жен и дочерей» (Kellett 1982, 292–293).

72

Kaeuper 1988, 84; Hale 1985, 179.

73

Wright 2000, 7–8, 4–5, 69, 72–73, 3. См. также Lynn 2003, 85–93.

74

Caferro 1998, xiv (о названиях и девизах компаний), 2 (описание лагерей кондотьеров и характеристика Хоквуда), 1 (история о юной монахине), 25–30 и 36–80 (о разрушениях). См. также Singer 2003, 216.

75

Keegan 1993, 13–16. Об армиях наемников см. Caferro 1998; Ehrenreich 1997, 179–181. См. также Parker 1997, 183–186; Levy, Walker, and Edwards 2001, 28.

76

Parker 1995, 41.

77

О короле Фридрихе см. Luvaas 1999, 72–28. О Веллингтоне см. Brett-James 1961, 269. Как утверждал один современник, английский вербовщик «отправится в те места, где у него будет меньше всего шансов встретить уравновешенных и респектабельных людей: в публичный дом, на ярмарку, на скачки или на поминки, в притоны праздности и разврата, и во многих случаях, одурманив какого-нибудь ленивого бродягу хмельным напитком, он сунет ему в руку шиллинг… Лишь немногих из тех, кто записался в армию добровольно, толкала на этот шаг бедность… некоторые опозорили свое доброе имя на прежней службе или работе, многие совершили проступки, за которые по закону должны были понести наказание, а большинство были беспробудными пьяницами» (Davies 1954, 68).

78

Brett-James 1961, 269.

79

Tilly 1985, 178. О так или иначе связанном с этим процессом и установленном позже контроле государства над каперством, пиратством и компаниями вооруженных наемников см. Thomson 1994.

80

Августин цит. по: Kalyvas 2001, 105 [В российском издании трактата «О граде Божием» (Блаженный Августин. Творения: В 4 т. Т. 3: О Граде Божием. Книги I–XIII. СПб.: Алетейя; УЦИММ-Пресс, 1998) этот фрагмент из кн. 4 гл. 4 трактата «О Граде Божием» выглядит следующим образом: «Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает оседлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства»]. См. также Tilly 1985, 184.

81

Tilly 1990, 185 (Тилли 2009, 266); Schroeder 2001; Levy, Walker, and Edwards 2001, 27.

82

Tilly 1990, 185 (Тилли 2009, 266). См. также Levy, Walker, and Edwards 2001, 18–19.

83

Luard 1986, 58–59. См. также Levy, Walker, and Edwards 2001, 17–19.

84

Luard 1986, 330–31, 354, 349, 361. Parker 1994, 42.

85

Clausewitz 1976, 87–88, 605–10 (Клаузевиц 1998, 55). O теории Клаузевица см. Brodie 1959, 37–38; 1976.

86

Цит. по: Levy 1983, 45.

87

См. также Blainey, 5–9. Барбара Эренрайх живо рассуждает о том, как война «впивается железной хваткой в человеческие культуры», и о ее «поразительной устойчивости перед лицом меняющихся обстоятельств… Война, по-видимому, гораздо более жизнестойка, чем любая отдельно взятая религия, а возможно, и более жизнестойка, чем религия как таковая» (Ehrenreich 1997, 231–224.) Однако за последние несколько столетий некоторым некогда воинственным культурам, похоже, удалось избавиться от «железной хватки» войны. Создается впечатление, что они вполне счастливы и довольны тем, что полностью изменили свою линию поведения в отношениях с соседями, решив совершенно избегать войн (см. также Keeley 1996, 32). Казалось бы, прочность и устойчивость, должны быть сделаны из более твердого материала, однако все это не означает, что более прочной материей, чем война, оказалась религия: скандинавским народам, по сути, удалось избавиться и от нее.

88

Разумеется, в рассматриваемый период большинство этих стран занимали меньшую территорию и не отличались столь внушительной экономикой, как, скажем, Британия или Франция. Но при достаточных усилиях некоторым из них удалось на какое-то время закрепиться в европейской военной системе, соперничая по меньшей мере с не самыми крупными игроками, такими как Италия или Австро-Венгрия. В 1710 году, когда Нидерланды и Швеция взяли курс на голландизацию, их армии и вовсе были более многочисленны, чем армии Британии или Австрии, и ощутимо превосходили числом армию Пруссии. См.: Kennedy 1987, 99. Жертвы, на которые этим странам требовалось пойти для сохранения своей позиции в военной системе, в относительных показателях, вероятно, были бы не больше, чем те, которые терпел Советский Союз, предпринимая затратные усилия по поддержанию военного паритета с США во время холодной войны, или те, на которые пошел Израиль в своем стремлении самостоятельно решать свою судьбу на Ближнем Востоке, или же те, что взвалил на себя Северный Вьетнам для расширения контроля над южной частью страны. Однако страны, которые взяли курс на голландизацию, пришли к выводу, что статус военной державы просто не стоит тягот и усилий. За индифферентностью или нейтральностью этих стран по отношению к войне иногда присматривали другие, более сильные государства. Однако это обстоятельство не было причиной стремления указанных государств к выходу из военной системы – оно просто ему способствовало. Кроме того, на деле некоторые из этих стран для поддержания своего нейтралитета вооружались до зубов.

89

Высказывание Смита цит. по: Jones 1987, 235 [рус. пер. цит. по: Аникин А. В. Шотландский мудрец: Адам Смит, в: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2007. С. 884]. О легких налогах и терпимости в управлении см. Rosenberg and Birdzell 1986, 116–117. О тяжести военных налогов см. Dessert 1995, 57–81.

90

Активисты антивоенного движения во многом напоминали «транснациональных предпринимателей от этики» – этот типаж обнаруживает Этан Нейделманн: в XIX веке люди такого склада могли успешно агитировать против пиратства, каперства и рабства, а в наши дни выступают против международной наркоторговли, загрязнения окружающей среды и истребления слонов и китов (Nadelmann 1990, 479–526). Напоминают они и «предпринимателей от идеологии», о которых пишет Нета Кроуфорд (Crawford 2002) (на самом деле это могли быть одни и те же люди) – в XX веке они первыми в истории человечества возвели идею деколонизации до уровня международной нормы (Crawford 2002). Подробнее об истории антивоенного движения см. следующие работы: Beales 1931; Hinsley 1963; Chickering 1975, chap. 1; Howard 1978, chap. 2; Mueller 1989, chap. 1; Cooper 1991.

91

Wilde 1946, 133–134.

92

Angell 1951, 145–149; J. D. B. Miller 1986, 4–8.

93

Joll 1984, 176–182. Об антивоенной деятельности французских социалистов см. Chickering 1975, chap. 8.

94

Имеется в виду Николай II, который выступил инициатором Гаагской конференции 1899 года и поддерживал идеи разоружения и мирового арбитража. Его отец Александр III также не испытывал симпатий к войне и заслужил неофициальный титул Миротворца, поскольку при нем Россия не вела ни одной войны. – Прим. ред.

95

О фон Зутнер см. Chickering 1975, 92–93, 327–328. Angell 1951, 146–147. См. также O’Connell 1998, 248–249.

96

Keegan 1993, 21; Jefferson 1939, 262–63.

97

Stromberg 1982, 1–2. См. также Mueller 1989, chap. 2.

98

О. У. Холмс – младший (1841–1935) был участником Гражданской войны (получил три ранения), в 1902–1932 годах входил в состав Верховного суда США, установив возрастной рекорд среди членов этой организации. – Прим. ред.

99

Имеется в виду эпизод Крымской войны, имевший место во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года, когда британские кавалеристы под командованием лорда Кардигана совершили героическую, но бессмысленную и гибельную для них атаку на позиции русской армии. Этот сюжет лег в основу многочисленных произведений английской литературы и живописи. – Прим. ред.

100

Холмс цит. по: Lerner 1943, 20. Черчилль цит. по: Weidhorn 1974, 20. Токвиль цит. по: Stromberg 1982, 186. Фридрих Великий цит. по: Bernhardi 1914a, 27. Мольтке цит. по: Brodie 1973, 264; Ryder 1899, 727. См. также Ruskin 1866, 84, 85, 89 (Рёскин 2018, 46, 48); Milne 1935, 56.

101

Treitschke 1916, 2: 599; Bernhardi 1914a, 26; Ruskin 1866, 88–89.

102

Bernhardi 1914a, 26; Treitschke 1916, 1:50. Ницше цит. по: Barclay 1911, 16. Мольтке цит. по: Chickering 1975, 392–393. См. также Cramb 1915, 128, 146; Kant 1952, 113 (section 28) (Кант 2020, 130). Кант оказался в хорошей философской компании, поскольку в том же духе рассуждал еще Аристотель: «Война вынуждает быть справедливым и воздержным, наслаждение же благосостоянием и досуг, сопровождаемый миром, скорее способны избаловать людей» (Aristotle 1958, 221–222/Аристотель 2016, 464). Высказывание Люса цит. по: Linderman 1987, 292.

103

Беллок цит. по: Stromberg 1982, 180. Штенгель цит. по: Chickering 1975, 394; Stromberg 1982, 11, 189.

104

Пирсон и Ренан цит. по: Langer 1951, 88–89. Золя цит. по: Joll 1984, 186. Адамс и Люс цит. по: Linderman 1987, 292. Стравинский цит. по: Stromberg 1982, 51. Представлением о том, что война может быть прогрессивной, прельстились даже некоторые противники войны, хотя они пытались утверждать, что времена, когда война действительно была полезной и необходимой, уже в прошлом. В лекции, опубликованной в 1849 году, американский эссеист Ральф Уолдо Эмерсон заключал, что «война воспитывает чувства, пробуждает к действию волю, совершенствует физическое телосложение, стремительно и близко сталкивает людей друг с другом в критические моменты, давая помериться силами». Но, по мнению Эмерсона, «воевать тянет именно невежественную и незрелую часть человечества». Поскольку цивилизация уже созрела для того, чтобы перейти на «более высокие стадии» стадии развития, считал Эмерсон, война идет на «спад», фактически «находится на последнем издыхании» (Emerson 1904, 151, 152, 155, 156, 159). Герберт Спенсер, видный сторонник социал-дарвинизма, пришел к аналогичному выводу. Он утверждал, что в прошлом война была «незаменима» в качестве «процесса, посредством которого нации были объединены, организованы и дисциплинированы», однако теперь она выполнила свою работу. Благодаря тому, что «Землю уже населяют более могущественные и разумные расы», нам остается только ждать, пока под «незримым давлением распространения индустриальной цивилизации варварство окончательно сойдет на нет» (Spencer 1909, 664–665); см. также: Langer 1951, 89).

105

Холмс цит. по: Lerner 1943, 19–20; Treitschke 1916, 2: 396; James 1911, 300–311; Tolstoy 1966, 1372 (Толстой 1981, 364).

106

Treitschke 1916, 2: 443. О «ватагах вооруженных людей» см. Esposito 1979, 217. О войне как «бодром и веселом деле» см. Lebow 1981, 251. Об иллюзии короткой войны см. Farrar 1973; Snyder J. 1984; van Evera 1984, 58–107. Впрочем, Бернхарди считал, что еще одна Семилетняя война «объединит и возвысит народ и уничтожит болезни, угрожающие здоровью нации» (Bernhardi 1914, 233). С этой точкой зрения соглашались некоторые соотечественники Бернхарди, см. Chickering 1975, 390–391; Freud 1957, 278 (Фрейд 2020, 94).

107

Howard 1984, 9; Schroeder 2001; см. также: Joll 1984. Фон Зутнер цит. по: Chickering 1975, 91; James 1911, 304 (курсив в оригинале). Роберт О’Коннелл так размышляет о предвоенном времени: «Для многих утверждение о том, что столь фундаментальный институт, как война, мог изжить свою целесообразность, было не просто неправдоподобным – оно полностью противоречило представлению людей о происходящем вокруг… [Они рассматривали] войну как паллиативную меру, как некий противовес скуке и сомнениям повседневности… [который] открывал возможность пережить приключение в современном сверхцивилизованном мире… Есть все основания полагать, что такие представления были широко распространены… среди людских масс во всех уголках промышленно развитого мира» (O’Connell 1998, 248).

108

Все это, к примеру, обессмысливает диалог двух персонажей написанной в 1906 году пьесы Бернарда Шоу «Майор Барбара»:

«– Ну что ж, чем разрушительнее становятся войны, тем скорее они прекратятся, верно?

– Ничего подобного. Чем разрушительнее война, тем больше в ней увлекательного» [Шоу Б. Полное собрание пьес в шести томах. Т. 3. Л.: Искусство, 1979. С. 80. Пер. Н. Дарузес].

Ужасные вещи зачастую привлекательны, но из этого не следует, что они при этом будут считаться желанными.

109

Toynbee 1969, 214; Luard 1986, 365; Brodie 1973, 30; Hobsbawm 1987, 326 (Хобсбаум 1999, 468); Holsti 1991, 175.

110

О восстании тайпинов см. Ho 1959, 275. О потерях в Первой мировой войне см. Sivard 1987, 29–31 (все оценки автора этой работы основаны на данных, собранных Уильямом Экхардтом). Что же касается совокупной оценки погибших в ходе восстания тайпинов, то здесь Рут Сивард приводит практически непостижимо заниженные данные (см. Ho 1959, 236–247).

111

В данной оценке приведены военные потери в том виде, как они детализированы в работе Сивард (Sivard 1987, 29–31) для европейских участников боевых действий. Иными словами, в эту статистику не входят военные потери Австралии (60 тысяч человек), Канады (55 тысяч), Индии (50 тысяч), Новой Зеландии (16 тысяч), Турции (1,45 млн) и Соединенных Штатов (126 тысяч). Учет неевропейцев существенно повлияет на результаты калькуляции: относительные показатели военных потерь окажутся ниже, поскольку показатели численности населения указанных стран и территорий резко увеличат базу для исчисления доли погибших. По оценке Колина Макэведи и Ричарда Джоунса (McEvedy and Jones 1978, 34), совокупные военные потери в ходе Первой мировой составили 8 млн человек, что существенно меньше, чем 12,6 млн, которые приводит Сивард. Тщательная и получившая широкое признания оценка совокупных военных потерь, выполненная в 1923 году, также ниже – между 10 и 11 млн человек (Dumas and Vedel-Petersen 1923, 144). По другим оценкам, общее число погибших в боях составило 9 млн (Winter 1989, 206; Small and Singer 1982, 89) или 7,7 млн человек (Levy 1983, 91). Общие оценки численности населения представлены в: McEvedy and Jones 1978, 19.

112

Botterweck and Ringgren 1986, 189–198. Если рассматривать написанное в Библии как буквальную истину, то народ Израиля предпринимал целый ряд подобных войн. Как утверждается в Библии, Господь был обеспокоен тем, что тогдашние обитатели земли обетованной могут сбить народ Израиля с истинного пути, научив его «делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих», и тем самым заставив израильтян согрешить. Следовательно, во избежание этого народу Израиля следовало истребить еретиков до того, как они сделают свое черное дело (Втор. 20: 16–18). В книге Иисуса Навина рассказывается о последовавшем за этим полном уничтожении народов Иерихона, Гая, Ливны, Лахиска, Эглона, Хеврона, Дебира, Асора и районов между ними (однако жители Гаваона пошли на сделку и были просто порабощены).

113

Josephus 1982, 450–451. О Рязани см. Brent 1976, 117, 120. О Герате см. Rashid 2000, 37. См. также Queller 1977, 149–153; Keeley 1996, 89–94.

114

Оценка Фридриха приведена в: Luard 1986, 51. О войнах в XX веке см. Small and Singer 1982, 82–99. О Тридцатилетней войне см. Parker 1997, 188; Holsti 1991, 313.

115

По оценкам Рут Сивард, в ходе Наполеоновских войн погибло 2,4 млн военных и гражданских лиц (Sivard 1987, 29). Учитывая то, что население Европы в то время оценивается в 180 млн человек (McEvedy and Jones 1978, 18), доля погибших оказывается равной 1,3 % против 4,1 % для Первой мировой войны. Однако авторитетные оценки потерь в Наполеоновских войнах, выполненные историками в XIX веке (оценки, более актуальные для задач нашего исследования, поскольку они влияли на представления о войне людей того времени), часто были намного выше. Например, Сивард оценивает совокупные военные потери в Наполеоновских войнах в 1,4 млн человек, однако большинство историков утверждали, что только французы потеряли от 1,7 млн до 3 млн солдат. Даже те, кто находил эту оценку завышенной, считали, что совокупные боевые потери в Наполеоновских войнах составляли до 2 млн человек (Dumas and Vedel-Petersen 1923, 28). По оценке Джека Леви (Levy 1983, 90), военные потери составили 1,9 млн человек, что также значительно выше, чем данные Сивард. Оценки численности потерь в Первой мировой войне приведены в прим. 2 на с. 97.

116

Имеется в виду битва при Аускуле между римлянами и армией эпирского царя Пирра. – Прим. ред.

117

См. Wedgwood 1938, 516.

118

Kaeuper 1988, 77–117. О примитивных войнах см. Keeley 1996. Данные на 1929 год приведены в: Overy 1982, 16. В ходе Тридцатилетней войны почти две трети расходов баварского города Нёрдлинген поглощали прямые военные затраты, а средний уровень благосостояния резко снизился. Хотя в течение следующих 20 лет город постепенно оправлялся от потерь, очередной цикл войн оставил его «неспособным решить свои финансовые проблемы». Для восстановления потребовалось еще 50 лет (что потребовало внешней помощи), но французские революционные войны вновь погрузили город в долговую яму (Friedrichs 1979, 154, 169). В XIV веке итальянский город Сиена каждые два года подвергался набегам наемных армий, что истощило его экономику и уничтожило состоятельность Сиены как независимого государственного образования (Caferro 1998). Как писал Николас Райт о Столетней войне, «само присутствие „дружественных“ солдат, номинально представлявших ту же воюющую сторону, что и их жертвы, прерывало функционирование хилой фискальной организации и препятствовало справедливому распределению налоговых поступлений. „Вражеские“ же солдаты непременно кормились за счет захваченной страны, и само их предназначение состояло в уничтожении или захвате ее налогооблагаемых ресурсов» (Wright 2000, 122).

119

В силу этого обстоятельства Первая мировая была существенно более разрушительной, чем предшествующие войны континентального масштаба, в части лишь боевых потерь. Джек Леви, проведя подсчет боевых потерь в показателях доли совокупного населения европейского континента, приходит к выводу, что Первая мировая по этому критерию была в 3,6 раза более разрушительной, чем Наполеоновские войны, и примерно в 2,4 раза более разрушительной, чем Тридцатилетняя война (Levy 1983, 89–91). Однако порождаемый войной ужас должен логически проистекать из тотальной природы ее разрушительной силы, а не просто из того обстоятельства, что на войне гибнут молодые люди в мундирах. «Ненужная» смерть «ни в чем не повинных мирных жителей», как правило, действительно воспринималась как главное злодеяние войны. Квалифицированное рассмотрение этого вопроса см. в: Holmes 1989.

120

Например, лишь 2 % американцев, пострадавших в ходе газовых атак, умерли в сравнении с 24 % погибших среди тех, кто получил пулевые или осколочные ранения; для британских солдат это соотношение составляло 3 % против 37 %; для германских – 3 % против 43 % (Gilchrist 1928, 48; см. также McNaugher 1990, 5–34). В заключительной главе официальной британской истории Первой мировой химическому оружию нашлось место в сноске, где утверждается, что газ «напрасно сделал войну некомфортной» (Edmonds and Maxwell-Hyslop 1947, 606).

121

Кое-кто действительно проникся этой идеей. Например, ведущий специалист армии США по вопросам медицинских последствий применения химического оружия Х. Л. Гилкрайст пришел к выводу, что газ «представляет наиболее гуманный вид оружия из всех когда-либо применявшихся на поле боя» (Gilchrist 1928, 47). В 1925 году британский военный аналитик Бэзил Лиддел Гарт высказал предположение, что «в случае новой мировой войны газ может легко оказаться спасением цивилизации от неизбежной в ином случае гибели» (Mearsheimer 1988, 90). См. также Stockton 1932, 536–539.

122

Linderman 1987, 266–297; Mueller 1989, 30–32, 38–39.

123

О Первой мировой как первой «литературной» войне см. Fussell 1975, 157. Wilson 1962, ix; Winter 1989, 826.

124

Brown 1968, 65, 164, 180–181; Churchill 1932, 246, 248; Freud 1930, 144 (Фрейд 2013, 64). Высказывание Болдуина цит. по: Kagan 1987, 26. Кроме того, на Западе было широко распространено мнение, что большая война приведет к глобальному экономическому кризису – при условии, конечно, что на планете вообще что-нибудь останется (см. Milward 1977, 16). См. также: Bialer 1986, 46–47, 158.

125

В качестве примера этого теоретического рассуждения можно привести события Смутного времени в России. Войскам царя Василия Шуйского осенью 1607 года удалось нанести поражение армии Ивана Болотникова, которая незадолго до этого контролировала значительную часть южнорусских городов и грозила захватить Москву. Однако к тому моменту в России уже объявился новый претендент на престол (Лжедмитрий II), справиться с которым своими силами Шуйский не смог. В результате в 1609 году ему пришлось обращаться за военной помощью к Швеции, что привело к утрате значительных территорий на северо-западе, а поражения от вторгшейся в Россию польской армии летом 1610 года привели к падению Шуйского и фактическому распаду государства. – Прим. ред.

126

Clarke 1966, 169–170. Аналогичным образом в Великобритании официальные дискуссии о будущей опасности воздушных бомбардировок, похоже, вошли в обиход только в 1930-х годах, когда на горизонте явственно проступили очертания еще одной войны (а кроме того, конечно же, гораздо более совершенной стала авиация). По словам одного военного аналитика того времени, авиация «из подающего надежды юноши, родившегося в начале столетия, к началу 1930-х годов превратилась во Франкенштейна» (Bialer 1986, 12, 1–2). Примечательно, что те немногие европейцы, которые все еще хотели войны (в частности, Адольф Гитлер), верно предполагали, что провидцы судного дня ошибались (Ibid., 133–134). Неапокалиптические представления 1930-х годов о грядущей войне представлены в работах: Stockton 1932, 501–549; Dupuy and George 1937.

127

Lloyd George 1933, 65–66 (Ллойд Джордж, 1934–1938, I, 71). О превращении групп пацифистов и сторонников нейтралитета в сторонников войны под впечатлением от вторжения в Бельгию см. Robbins 1976, 30–32.

128

Rappard 1940, 20; об аналогичном заявлении лейбористов от 14 октября 1914 года см. Mayer1959, 143. Высказывание Асквита цит. по: Robbins 1976, 11.

129

Wells 1914, 9, 12, 14 (Уэллс 1916, 8).

130

Rappard 1940, 21.

131

Lloyd George 1938, 22 (Ллойд Дджордж 1957, 31). См. также Rappard 1940, 46–47; Herman 1969, 195.

132

Weigley 1976, 62; Mayer 1959, 347; George and George 1956, 173. О Вильсоне и антивоенном движении см. Patterson 1976, 205–209. См. также Herman 1969, chap. 7; Mandelbaum 2002.

133

Высказывание Асквита цит. по: Rappard 1940, 46. О жертвах газовой атаки см. Brown 1968, 14. Дискуссия об уничтожении прусского милитаризма как важной военной цели Британии представлена в: Gooch 1911, chap. 7. Об эффективности британской пропаганды см. Squires 1935.

134

Фраза из выступления Вудро Вильсона 2 апреля 1917 года перед Конгрессом с предложением об объявлении войны Германии (The world must be made safe for democracy). Как правило, она переводится на русский формулировкой «сделать мир безопасным для демократии». – Прим. ред.

135

Link 1957, 88–89. О полковнике Хаузе см. Rappard 1940, 33; см. также George A. and George 1956, chaps 9–11. Высказывание Ллойд Джорджа цит. по: Rappard 1940, 42–44.

136

Об антивоенном движении в Германии и Австрии см. Wank 1988; Chickering 1975, 1988. Об американских организациях сторонников мира см. Chatfield 1971, 15–87.

137

Конференцию США по вопросам поддержания мира и мирному урегулированию конфликтов, состоявшуюся в Карнеги-холле в Нью-Йорке в 1907 году, посетили 8 министров федерального правительства, 2 бывших кандидата в президенты, 10 сенаторов, 4 судьи Верховного суда, 9 губернаторов, 10 мэров, 27 миллионеров, 18 президентов колледжей, 30 лидеров трудящихся, 40 епископов, 60 редакторов газет, а также представители 166 компаний (Patterson 1976, 129). О социалистах см. Wank 1988, 48–52.

138

Gooch 1911, 248–249. Об аналогичных настроениях того же периода см. Mueller 1995а, 187–190.

139

Angell 1951, 178.

140

Так характеризовал американского генерала Шермана (1820–1891), одного из самых прославленных полководцев времен Гражданской войны, известный английский военный историк Бэсил Хенри Лиддел Гарт, см. Liddel Hart B. H. Sherman: Soldeir, Realist, American. Boston, da Capo Press, 430. – Прим. ред.

141

Природу произошедшей перемены наглядно объяснял А. А. Милн: «В 1913 году чуть ли не все думали, что война естественна и прекрасна, если мы хорошо к ней готовы и не сомневаемся в своей победе. Теперь же, за немногими исключениями, мы утратили иллюзии: мы согласны, что война не является чем-то естественным и прекрасным, а победитель страдает от нее наравне с побежденным» (Milne 1935, 9–10). Наше рассмотрение меняющегося отношения к войне в определенной степени следует принципу восходящего анализа – по аналогии с предложенным Александером Вендтом нисходящим анализом (Wendt 1999, chap. 6.) Он называет «гоббсовским» характерное для Средневековья и раннего Нового времени состояние, когда другие государства рассматриваются в качестве «врагов»; за ним следует «локковское» состояние, когда другие государства считаются «соперниками», а ему на смену приходит «кантовское» состояние, при котором другие государства воспринимаются как «партнеры».

142

Zacher 2001, 219–220.

143

Kagan 1995, 329–330. Об ожиданиях Германии см. Fischer 1967, 1975, а также Kagan 1987, 22–24; Glynn 1987; Howard 2001, 78–84.

144

Mussolini 1935, 7. Цитата из статьи Муссолини «Политическая и социальная доктрина фашизма» (1935) – второй части его эссе «Доктрина фашизма» (1932). Обе работы внесены в федеральный список экстремистских материалов РФ. – Прим. ред.

145

Имеется в виду сражение при Адуа в ходе Первой итало-эфиопской войны 1895–1896 годов, когда итальянцы потеряли 11 тысяч человек убитыми, после чего Италия была вынуждена выплатить контрибуцию и признать независимость Эфиопии (Абиссинии). В военной истории это сражение известно как один из примеров успешных действий «примитивного» воинства против организованной армии. – Прим. ред.

146

Knox 1984, 44–45.

147

Knox 1982, 48, 122, 290.

148

Vagts 1959, 451.

149

Luard 1986, 368.

150

Butow 1961, 99–101, 108–109, 154; Rich 1973, 224–225.

151

Butow 1961, 267. О поддержке войны японцами см. Butow 1961, 167, 251–252, 332–333.

152

См. также Brodie 1973, 272.

153

Watt 1989, 610; с этим суждением Уотта соглашается автор рецензии на его книгу, еще один выдающийся историк Гордон А. Крейг (Craig 1989, 11). Weinberg 1980, 664 и 1994, 29–30; Hinsley 1987, 71–72; Manchester 1988, 197; Lukacs 1997, xi; Keegan 1989. См. также Kershaw 2000, 841; Byman and Pollack 2001; Bullock 1993, 973.

154

Smith 1986, 209–223, chap. 5.

155

Smith 1986, 231, 238–239; Hitler 1943, 649, 653–654 (курсив в оригинале). Книга Гитлера «Моя борьба» внесена в федеральный список экстремистских материалов РФ. – Прим. пер.

156

Stoakes 1986, 216. О противниках включения концепции Lebensraum в партийную программу см. Smith 1986, 239; Stoakes 1986, 237; Hildebrand 1973, chap. 1.

157

Rich 1973, xi. Нечто подобное происходило и с гитлеровским антисемитизмом. Хотя Гитлер никогда не отказывался от своего столь часто упоминаемого антисемитизма, по мере успешного продвижения к должности рейхсканцлера он смягчал свою риторику. Затем, уже заняв этот пост, он в течение нескольких лет вообще почти не упоминал на публике «еврейский вопрос» и проявлял чрезвычайную осмотрительность, дабы избежать ассоциаций своей персоны с непопулярными жестокими бесчинствами антисемитского толка, творимыми его последователями. См. Kershaw 1987, 233–241; см. также Steinert 1997, 136.

158

Hitler 1942, 1216, 1218, 1220, 1260, 1099. Подборка выдержек из речей Гитлера, где он отрицает необходимость войны, представлена в: http://psweb.sbs.ohio-state.edu/faculty/jmueller/hitpeace.

159

Bell 1986, 77. См. также Kagan 1995, 340.

160

Fest 1974, 536. Герман Геринг, взаимодействуя с сотрудниками гитлеровского министерства иностранных дел, по-видимому, стремился выработать мирную внешнюю политику, основанную на сильной позиции Германии в Европе – позиции косвенного господства, – но в то же время нацеленную на приобретение заморских колоний (Hildebrand 1973, 57, 71, 143, 173, n. 21; Stoakes 1986, 237). А гитлеровский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп был далеко не согласен с тем, что вторжение на восточные территории является естественной участью Германии, вместо этого выступая за формирование антибританского альянса с Советским Союзом и, подобно Герингу, за приобретение заморских колоний. Эту позицию также разделяли сотрудники министерства иностранных дел, военно-морской флот и крупнейшие немецкие промышленники (Hildebrand 1973, 48–49, 58; Stoakes 1986, 238).

161

Kershaw 1987, 2, 143; Manchester 1988, 307. Еще один исследователь общественных настроений в Германии пишет о «решительном неприятии» большой войны: Steinert 1977, 50. В разгар мюнхенского кризиса 1938 года из Берлина к чешской границе выехала моторизованная дивизия. Дело было вечером, когда берлинцы шли с работы домой. Вспоминая, как в 1914 году люди на этих же улицах провожали солдат на фронт добрыми напутствиями и цветами, американский журналист Уильям Ширер был поражен тем, что в 1938 году граждане «старались юркнуть в метро, отказывались смотреть на военных, а те немногие, кто все же остался стоять на обочине в полной тишине, были не в силах подобрать ни слова приветствия цвету немецкого юношества, уходящему на славную войну». Собрать толпу не смогло даже появление на балконе Гитлера для проведения смотра войск. «Гитлер выглядел мрачным, затем рассерженным и вскоре ушел обратно – его войска шли парадным строем без присутствия фюрера». Ширер назвал этот инцидент «самой выразительной из всех известных ему антивоенных демонстраций» и констатировал, что немецкий народ был «решительно настроен против войны» (Shirer 1941, 142–143). Утверждается, что Гитлер по этому поводу с отвращением, но, как оказалось впоследствии, безосновательно заметил: «С этими людьми я не смогу воевать» (Taylor 1979, 877).

162

Kershaw 1987, 229. Нацисты обнаружили, что «энтузиазм к войне как таковой и к апокалиптической борьбе за „жизненное пространство“ было трудно пробудить у кого-то еще, кроме обработанной нацистами молодежи, СС и партийных фанатиков». В итоге «несмотря на то, что подавляющее большинство населения Германии определенно желало „успеха нации“, то есть восстановления могущества и славы Германии в Европе, немцы столь же явно не хотели достигать этой цели ценой национальных жертв: еще одна война считалась наименее приемлемым решением – в особенности для старшего поколения, помнившего страдания 1914–1918 годов» (Kershaw 1987, 122).

163

Watt 1975, 11; Weinberg 1980, 18–19. См. также Gat 2000, 83.

164

В руководстве Германии середины 1930-х годов была крайне влиятельна точка зрения, что страна не сможет вести новую большую войну по экономическим соображениям. Фактически Гитлер смог приступить к политике тотальной милитаризации лишь после того, как потерпел аппаратное поражение главный сторонник этой позиции – министр экономики (до осени 1937 года) и президент Рейхсбанка (до января 1939 года) Ялмар Шахт. – Прим. ред.

165

Posen 1984, 211–213, 218. Об изоляции противников см. Weinberg 1994, 22.

166

Cooper 1978, 53; как писал один из генералов, эти события происходили в атмосфере «наподобие той, что царит за игорным столом, когда игрок ставит все свое состояние на одно число» (54); см. также Weinberg 1970, 262; Manchester 1988, 622.

167

Knox 1984, 42–43, 49–57; Steinert 1977, 25–102; Rich 1973, 211. О победе 1940 года см. также Mearsheimer 1983, 99. Гитлер часто жаловался на «страх и трусость в армии», командование которой «все еще не понимало смысла новой эпохи» (Knox 1984, 50).

168

Rich 1973, 11; Fest 1974, 8; Smith 1986, 238; Weinberg 1995, 47; Stoakes 1986, 238–239. «Похоже, историки в целом согласны, что после 1933 года Гитлер лично принимал „большие“ решения во внешней политике» (Kershaw 1985, 114); к 1936 году «власть Гитлера была абсолютной» (Kershaw 2000, xxxvi). «Очевидно, что решающим фактором, в силу которого была развязана Вторая мировая война… стала персона Гитлера» (Stoessinger 1982, 208). «Победы немецкой дипломатии в 1933–1940 годах были победами разума одного человека, и помрачение этого разума стало непосредственной причиной бед, которыми были отмечены последние годы нацистского режима» (Morgenthau 1948, 107). Не самый распространенный тезис о том, что Гитлер, несмотря на свою определяющую роль, ввязался в войну преимущественно в силу обстоятельств, см. в Taylor 1961; остроумное опровержение этого предположения см. в: Hinsley 1963, chap. 15.

169

Lukacs 1997, 134; Rich 1973, xxxii, xxxvi – xxxix; Bullock 1952, 735; Trevor-Roper 1953, vii.

170

Высказывание Геринга цит. в: Overy 1989, 39. Шутку о Рудольфе Гессе см. в: Vassiltchikova 1987, 52.

171

Weinberg 1980, 664. Заявление Гитлера 1939 года цит. по: Alexandroff and Rosecrance 1977, 416–417. Слова Гитлера о незаменимости цит. по: Documents on German Foreign Policy 1954, 443. См. также Knox 1984, 54; Mearsheimer 1983, 112.

172

Turner 1996, 111.

173

Cooper 1978, 26. По мнению Купера, «возможным исключением» мог быть Вальтер фон Рейхенау. Кроме того, многие военачальники считали, что для развязывания войны им нужна широкая народная поддержка. Как выразился глава генерального штаба немецкой армии генерал Людвиг Бек, «сегодня массы охвачены тревожным беспокойством; они боятся войны… не видят для войны разумных оснований» (Craig 1956, 488). Имеющиеся данные убедительно свидетельствуют о том, что эти настроения едва ли могли измениться.

Вальтер фон Рейхенау (1884–1942) – немецкий военачальник, один из создателей нацистского вермахта; известен как автор текста присяги на верность Гитлеру после его назначения рейхсканцлером. Во время Второй мировой войны командовал войсками при взятии Парижа, Киева и Харькова. – Прим. ред.

174

Turner 1996, 112–114. См. также Kagan 1995, 317, 327–328.

175

Byman and Pollack 2001, 115. О Польше см. Read and Fisher 1988; Byman and Pollack 2001, 117–118. См. также Kagan 1995, 413–415; Manchester 1988, 512–513.

176

О Первой мировой войне см. Howard 2001, 78–84. По поводу институтов можно уточнить, что, по мнению Джона Икенберри, катастрофа была неизбежна, поскольку США не смогли вступить в Лигу Наций (Ikenberry 2001, chap. 5). Правда, о ценности книги Икенберри можно судить по тому, что в ее указателе отсутствует Гитлер.

Несмотря на то что одним из инициаторов создания Лиги Наций выступил Вудро Вильсон, а США должны были стать пятым постоянным участником организации (вместе с Великобританией, Францией, Италией и Японией), американский сенат 19 марта 1920 года проголосовал против ратификации Версальского договора, и это решение заблокировало участие страны в Лиге. – Прим. ред.

177

Отдельные современники с тревогой наблюдали за происходящим, однако многие считали, что подобные действия – это всего лишь способ, при помощи которого немцы восстанавливали чувство общности, чести, самоуважения и национальной гордости после разрушений Великой войны и тяжелых последствий поражения. Смысл милитаристских ритуалов во многом действительно сводился именно к этому. О связи между униформой и чувством чести в Германии см. Vagts 1959, 444.

178

Waite 1952, 29. О романе Ремарка см. Owen 1984, 81–97; результаты опроса 2600 юношей, проведенного в 1932 году, показали, что эта книга оставалась самой читаемой (р. 98).

179

Fest 1974, 5–8 (Фест 1993, 21–22). См. также Haffner 1979, 100; Byman and Pollack 2001. С другой стороны, Гитлеру тоже повезло. Хаос, горе и недовольство в Германии работали на него, хотя он и сам во многом был их источником. Несомненно, он нуждался в помощи с разных сторон – благоговевших перед ним рабски покорных соратников; превосходной армии, которой можно было манипулировать и побуждать к действию; населения, способного, поддавшись его чарам, пойти на бойню; противников за рубежом, дезориентированных, дезорганизованных, доверчивых, близоруких и трусоватых; соседей, которые предпочли стать добычей, а не сражаться, – хотя все это во многом тоже было творением Гитлера. В свое время Гитлер принял мир таким, каким он был, а затем трансформировал его в угоду своим интересам.

180

Многие люди, пытавшиеся опровергнуть авторство пьес Шекспира (зачастую называя его «человеком из Стратфорда»), руководствовались сведениями о том, что Шекспир был плохо образован и не получил нормального воспитания. Гитлер чуть ли не из сточных канав Вены поднялся до небывалых высот власти, откуда он фактически в одиночку инспирировал и определял ход величайших и ужаснейших событий в истории. Но, будь нам известно о происхождении, врожденных навыках Гитлера и его способности к развитию не больше, чем о Шекспире, многие недооценили бы значимость личности фюрера и пришли бы к выводу, что он был удобной «говорящей головой» для неких скрытых за кулисами кукловодов. Сколь бы печально это ни было, но действительно можно обоснованно прогнозировать, что через несколько столетий, когда для большинства людей от XX века останется лишь несколько крылатых слов, в массовом воображении этот период не будет ассоциироваться с такими именами, как Уинстон Черчилль, Пабло Пикассо, Жорж Баланчин, Франклин Рузвельт, Альберт Эйнштейн или хотя бы Фред Астер. Самой запоминающейся фигурой XX века будет Адольф Гитлер.

(Фред Астер (1899–1987) – знаменитый американский актер и танцор, прославившийся своим перфекционизмом. – Прим. ред.)

181

Luard 1986, 231–233.

182

Vasquez 1993, 151, 293.

183

Howard 2000, 92. Описанный процесс и подробный перечень всех территориальных преобразований после 1945 года рассмотрены в: Zacher 2001. См. также van Creveld 1999а, 28–29; Gray 2002, 2; Kaldor 1999, 5.

184

Gaddis 1974, 388.

185

Тщательный анализ и рассмотрение этого вопроса см. в: Gould-Davies 1999, 90–109. См. также Roberts 1999; Lundestad 1999, chap. 2 и особенно Macdonald 1995/96, 152–188.

186

Высказывания Ленина цит. по: Burin 1963, 337; Leffler 1994, 17; фрагмент из выступления Ленина на открытии VIII съезда РКП(б) в 1919 году, цит. по: Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 24. М.: Политиздат, 1973. С. 122. Высказывания Сталина цит. по: Historicus 1949, 198; Taubman 1982, 224; цитата из последней крупной работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» (М.: Госполитиздат, 1952. С. 36). Как подчеркивает Уильям Таубман (об этом еще пойдет речь ниже), Сталин имел в виду войны между капиталистическими государствами, однако Запад, реагируя на его слова, зачастую пренебрегал этой важной деталью. Тем не менее, даже принимая во внимание этот нюанс, приведенные высказывания Сталина все равно глубоко враждебны капиталистическим государствам. Более общее рассмотрение этой проблемы см. в: Burin 1963, 334–354. Высказывания Хрущева цит. по: Hudson, Lowenthal, and MacFarquhar 1961, 214, 196; первая цитата – из выступления Хрущева в Институте марксизма-ленинизма 6 января 1961 года, цит. по: Хрущев Н. С. За новые победы мирового коммунистического движения. М.: Госполитиздат, 1961, 21–22, вторая – из отчетного доклада Н. С. Хрущева на XXII съезде КПСС 17 октября 1961 года. См. Материалы XXII съезда КПСС. М.: Госполитиздат, 1962.

187

Созданная в Советском Союзе общественно-политическая система вызывала у либеральных представителей Запада глубокое отвращение. При Ленине и Сталине в стране была установлена масштабная тирания, в условиях которой злонамеренное тоталитарное правительство систематически терроризировало собственных граждан и демонстрировало отсутствие управленческих навыков в области экономики. В годы правления Сталина миллионы людей были расстреляны, отправлены в лагеря смерти или намеренно доведены до голодной смерти. С точки зрения человеческих потерь для страны, появляется все больше свидетельств того, что при сравнении количества погибших Сталин, возможно, был еще большим чудовищем, чем Гитлер (Conquest 1986, 306; см. также Applebaum 2003, 578–585).

188

Новаторское и исчерпывающее изложение этой позиции, где изначально подчеркивалась идеологическая угроза, см. в: Kennan 1947. См. также Macdonald 1995/96. Во многих отношениях политика сдерживания была повторением и новым названием политики, применявшейся англичанами и французами против немцев в период «странной войны» 1939–1940 годов. См. Mueller 1995а, 105; Gat 2001, 83.

189

Блестящий анализ сложившейся ситуации см. в: Burin 1963. Даже многие из самых ярых противников советского режима в годы холодной войны пришли к выводу, что Советский Союз никогда не рассматривал большую войну как эффективный, жизнеспособный, полезный или хоть сколько-нибудь разумный способ продвижения революции. Например, Михаил Восленский утверждал, что советские лидеры стремились к «внешней экспансии», но «номенклатура не хочет войны. Она хочет победы. Одержать в борьбе двух систем победы без войны» (Voslensky 1994, 320–330/Восленский 1991, 458). А Ричард Пайпс считал, что «интересы СССР… заключаются в том, чтобы избежать крупной войны с „империалистическим лагерем“, одновременно разжигая и обостряя все возможные конфликты внутри него» (Pipes 1984, 190–191).

190

Leites 1953, 46–53. Пайпс также выделяет среди советских тактических акцентов «предельную осторожность», терпение и осмотрительность (Pipes 1984, 52–53).

191

Цитата из работы Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма», см. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 27. М.: Политиздат, 1969. С. 304. – Прим. ред.

192

Высказывание Ленина цит. по: Burin 1963, 336; Stalin 1973, 471–472 (Сталин 1952, 34–35). Высказывание Хрущева цит. по: Hudson, Lowenthal, and MacFarquhar 1961, 43–44, 210–211; см. также Burin 1963, 353.

193

Hosmer and Wolfe 1983, 185; Taracouzio 1940, 88–89.

194

Khrushchev 1970, 370; Simmons 1975, 163. О Сталине как «настоящем коммунисте» см. Khrushchev 1970, 368.

195

Shulman 1963, 150. См. также Rees 1964, 21–24; Gaddis 1974, 396; Taubman 1982, 193.

196

Высказывание Хрущева цит. по: Hudson, Lowenthal, and MacFarquhar 1961, 211. О «межимпериалистических противоречиях» см. Shevchenko 1985, 103. См. также Snyder 1987–1988, 108.

197

Kennedy 1971, 58, 86–87. Обещание американцев не вторгаться на Кубу требовало реализации ряда мер международного контроля. Поскольку кубинский лидер Фидель Кастро так и не дал на это своего согласия, технически обещание остается неисполнимым (Garthoff 1987, 80–83; Kissinger 1979, 633).

198

Исследование американской писательницы Барбары Вертхайм Такман, вышедшее в 1962 году, было посвящено анализу событий 1914 года, которые привели к Первой мировой войне. В 1963 году книга была удостоена Пулитцеровской премии. – Прим. ред.

199

Высказывание Хрущева цит. по: Werth 1964, xii; Lebow and Stein 1994, 110. В сведениях, полученных американцами от «надежного и хорошо информированного» советского источника, говорилось, что советское руководство издало официальную секретную директиву о решении не вступать в войну, даже если Соединенные Штаты вторгнутся на Кубу, см. Garthoff 1987, 51. Высказывание Кеннеди цит. по: Kennedy 1971, 40, 105 (Кеннеди 1969, с. 40); см. также Sorensen 1965, 513.

200

Высказывание Болла цит. по: Ball 1982, 307. Высказывание Макнамары цит. по: Trachtenberg 1985, 146. О стенограммах см. Welch and Blight 1987–1988, 27–28. Высказывание Раска цит. по: Lukas 1987, 58; Blight, Nye, and Welch 1987, 178–179; Lebow and Stein 1994, 127–128.

201

Welch and Blight 1987–1988, 27. См. также Blight, Nye, and Welch 1987, 184; Schlesinger 1978, 528–529; Lebow and Stein 1994, chap. 6; Jervis 1989; Brodie 1973, 426; Bundy 1988, 453–457, 461–462.

202

Наиболее вероятным претендентом на исключение из этого правила было противостояние между Соединенными Штатами и СССР в ходе войны Судного дня на Ближнем Востоке в 1973 году. Развернутый анализ этого события см. в: Lebow and Stein 1994, chaps 7–11. Как отмечают Ричард Нед Лебоу и Дженис Гросс Стейн, Соединенные Штаты пришли в состояние боевой готовности, чтобы воспрепятствовать Советам сделать то, чего они вовсе не собирались делать (р. 268). O кризисе и войне см. Harvard Nuclear Study Group 1983, chap. 3.

203

Шансы на успешный экспорт коммунистической идеологии за рубеж существенно выросли после запуска СССР в 1957 году первого искусственного спутника земли. Во многом под воздействием пропагандистской кампании, запущенной Хрущевым сразу же после этого события, многие пришли к убеждению, что впечатляющее достижение СССР в освоении космоса каким-то образом в целом свидетельствует о наличии сопоставимых достоинств у капитализма и коммунизма. ЦРУ под впечатлением от успеха СССР в 1960 году представило экстраполированный прогноз, согласно которому к 2000 году ВНП Советского Союза может втрое превзойти ВНП Соединенных Штатов (Reeves 1993, 54). Влияние космической гонки трудно переоценить. На протяжении почти десятилетия СССР одерживал триумф за триумфом, в то время как Соединенные Штаты лишь отчаянно пытались вступить в эту игру.

204

Bialer 1986, 188–189.

205

Высказывание Макнамары цит. по: Pentagon Papers 1971, 3: 500; см. также 3: 50–51. Высказывание Во Нгуена Зяпа цит. по: Maxwell Taylor, in Fulbright 1966, 169.

206

Pentagon Papers 1971, 3: 482–483. В 1967 году Уэстморлэнд также заявлял: «Мы будем продолжать обескровливать их до тех пор, пока Ханой не осознает тот факт, что это коммунисты на протяжении нескольких поколений обескровливали свою страну, приведя ее на грань катастрофы» (Lewy 1978, 73). Некоторые военачальники, по-видимому, были уверены, что резерв мужчин призывного возраста в Северном Вьетнаме может быть в принципе исчерпан, но аналитики Министерства обороны США сочли этот вывод не соответствующим действительности, см. Lewy 1978, 82–84; Enthoven and Smith 1971, 295–300; Jenkins 1970; Thayer 1977, 85–92; McMahon 1999, 131.

207

Высказывание Макнамары цит. по: Pentagon Papers 1971, 4: 624.

208

Имеется в виду исход Первой Индокитайской войны, завершившей период истории Вьетнама под колониальной властью Франции. Несмотря на решающий разгром французов в битве при Дьенбьенфу, коммунистам по итогам мирных переговоров удалось создать свое государство только на севере Вьетнама. – Прим. ред.

209

Полное рассмотрение этих тезисов см. в: Mueller 1980. Высказывание Раска прозвучало в интервью телеканалу NBC-TV 2 июля 1971 года. Высказывание генерала о Северном Вьетнаме цит. по: Kinnard 1977, 67. По воспоминаниям американского генерала Максвелла Тейлора, «Северный Вьетнам с невероятным упорством переносил потери, которые, с точки зрения западной логики, чрезвычайно превосходили ценность стоявшего на кону» (Taylor 1972, 400). Генерал Уэстморленд сформулировал ту же мысль выразительнее: «Любой американский командир, понесший такие же огромные потери… был бы в одночасье уволен» (Westmoreland 1976, 251–252). По этой теме см. также Pike 1966; Leites 1969; Karnow S. 1991, 19–23 и особенно Kellen 1972. Уверенно предвидеть исключительное упорство вьетнамских коммунистов было невозможно, а пример их предшествующей войны против французов оказался малопригодным. В крупных сражениях с американцами и силами Южного Вьетнама потери коммунистов исчислялись десятками тысяч человек, притом что, потеряв 7900 человек в большом массовом сражении с французами, они едва не очутились на грани поражения (см. Mueller 1980, 505, 509; Khrushchev 1970, 482).

210

В 1965 году будущий критик войны Дэвид Холберстэм называл Вьетнам «стратегически значимой страной в ключевом регионе, одним из лишь пяти или шести государств мира, которые действительно принципиальны для интересов США». Он выступал против ухода из Вьетнама, опасаясь, что это «снизит престиж США во всем мире», «усилит натиск коммунистов в остальной части Юго-Восточной Азии» и «повсеместно вдохновит врагов Запада на попытки восстания, подобного тому, что произошло во Вьетнаме» (Halberstam 1965, 315, 319). Репортер Нил Шихэн, еще один будущий критик политики США во Вьетнаме, в 1964 году утверждал: «В течение ближайшего десятилетия мы можем стать свидетелями величайшей геополитической катастрофы, если в результате поражения американцев во Вьетнаме Юго-Восточная Азия падет к ногам Китая или отвернется от Запада». Шихэн считал, что только Соединенные Штаты способны ответить на «претензии китайских коммунистов на гегемонию в Азии» (Sheehan N. Much Is at Stake in Southeast Asian Struggle // New York Times. 1964. 16 August. E4).

211

Подробнее см. Mueller 1989, 177–178. О значении ситуации в Индонезии см. McMahon 1999, 119–124.

212

Об этих решениях см. Schandler 1977.

213

Breslauer 1987, 436–437. См. также Hosmer and Wolfe 1983, chap. 12.

214

О Никарагуа см. Hosmer and Wolfe 1983, 59. Об экономических издержках см. Wolf et al. 1983. См. также Hosmer and Wolfe 1983, 78; Hough 1986, chaps 8, 9; Checkel 1997; English 2001.

215

Kennedy 1987, 488–498, 502; Bialer 1986; Pipes 1984, chaps 3–4.

216

Падение цен на нефть также означало, что арабские государства – заведомо крупнейшие покупатели советского оружия – сокращали объем своих заказов; см. Kramer 1987, 66; Kempe 1986. О бремени военных расходов см. Kennedy 1987, 498–504. О Восточной Европе см. Bunce 1985.

217

Подробнее об этом процессе см.: Mueller 1989, 184–186. О Югославии см. Campbell 1967, 24–27. О Китае см. Pollack 1984, 159; о возможном альянсе между США и Китаем см. Talbott 1981, 81–113. В 1985 году советник Рейгана Ричард Пайпс заметил: «Китай обратился к своим внутренним проблемам и перестал проявлять агрессию, поэтому мы относимся к Китаю так же дружелюбно, как к Югославии. Мы можем сожалеть о политических режимах этих стран, но они не пытаются экспортировать свои системы, а стало быть, не представляют угрозы для нашей национальной безопасности» (Policy Review. Winter 1985, 33).

218

Высказывание о надежном мире цит. по: Colton 1986, 191. Высказывание о несостоятельности цит. по Binder 1988. Высказывание главного идеолога Кремля цит. по: Keller 1988. Выступление Горбачева 1988 года цит. по: New York Times, December 8, 1988, A16; December 9, 1988, A18. Возможно, вспоминая программу КПСС 1961 года, где провозглашалось, что «наша эпоха» будет эпохой «борьбы двух противостоящих друг другу социальных систем» (Voslensky 1984, 319), один высокопоставленный советский чиновник в 1987 году заметил: «Прежде мы рассуждали так: чем хуже для противника, тем лучше для нас… Но сегодня все изменилось… Чем лучше идут дела в европейской и мировой экономике, тем стабильнее ситуация и тем лучше перспективы нашего развития» (Snyder 1987–1988, 115). Об истоках и становлении этого важного идеологического изменения см. также Mueller 1989, 205–213; Hyland 1990, chap. 14; Oberdorfer 1992, 141–142, 158–164; Garthoff 1994, 255–265, 358–368, 753–757, 769–778; Zelikow and Rice 1995, chap. 1; Checkel 1997; Vasquez 1998, chap. 13; Kramer 1999; Lundestad 2000; English 2001, 2002; Suri 2002; Brooks and Wohlforth 2000–2001, 200. Разбор тезиса о том, что снижение ревностной идеологической приверженности Советского Союза международному коммунистическому революционному движению «в конечном счете могло положить конец холодной войне», а тем самым, «возможно, и миру, каким мы его знали» см. в: Mueller 1986. См. также Mueller J. What Was the Cold War About? Evidence from Its Ending // Political Science Quarterly. 2004. № 119 (4). P. 609–631.

219

Высказывание Рейгана цит. в: New York Times, December 9, 1988, A18. Высказывания Буша см. в: Bush 1990, 541, 546, 553, 602, 606, 617. Примечательно, что Рейган связывал эту тенденцию с прекращением советской экспансионистской угрозы, но не с внутренними преобразованиями в СССР. Иными словами, сотрудничество и даже союзнические отношения не зависели от процесса внутренних реформ в стране. Кроме того, Рейган размышлял над одним замечанием ярчайшего представителя эпохи холодной войны Джона Фостера Даллеса: «Основные перемены, к которым нам нужно стремиться, не обязательно предполагают отказ от коммунизма в пользу другой формы правления. Вопрос заключается в том, довольствуются ли Советы коммунизмом внутри своей страны или же речь идет об экспансии в масштабах всего мира. В первом случае мы могли бы нормально вести дела с советским правительством» (цит. по: Gaddis 1982, 143).

220

2 апреля 1989 года газета The New York Times провозгласила, что холодная война закончилась. О других подобных заявлениях, звучавших в то время, и более подробное рассмотрение тезиса об идеологии и окончании холодной войны см. Mueller J. What Was the Cold War About?

221

По сути, ожидалось, что Советский Союз по-прежнему будет контролировать положение дел в Восточной Европе, но со временем начнет планомерно прорабатывать сценарии предоставления автономии отдельным государствам в своей зоне влияния и заниматься проблемой восстановления единой Германии. Урегулирование в Восточной Европе было не ключевым моментом для завершения холодной войны, а скорее первым действительно важным пунктом последующей повестки, который в итоге был разрешен с впечатляющей и неожиданной скоростью.

222

Luard 1986, 77; см. также Johnson 1995. Однако есть и несколько потенциальных исключений, из которых наиболее характерным случаем оказывается подавление Советским Союзом восстания, произошедшего в 1956 году в Венгрии, на тот момент бывшей его сателлитом, хотя во многих отношениях это событие больше напоминает колониальную войну. В качестве, по сути, межгосударственного конфликта иногда рассматриваются некоторые обстоятельства наступления хорватов в соседней Боснии в 1993–1994 годах во время хаотической гражданской войны на территории бывшей Югославии. В качестве исключения можно рассматривать и довольно странную «войну» НАТО за Косово в 1999 году, которую мы рассмотрим более подробно в последующих главах.

223

Toynbee 1950, 4. Высказывание Моргентау цит. по: Boyle 1985, 37. Kissinger 1977, 304; Brzezinski 1986, xiii. См. также Johnson 1995.

224

Luard 1986, 64. По словам одного журналиста, «тридцатилетняя одержимость латиноамериканских левых вооруженной революционной борьбой подошла к концу» (Rohter 1996, см. также Brooke 1990).

225

Например, американская журналистка Фрэнсис Фицджеральд, автор удостоенной многочисленных наград книги о Вьетнаме, опубликованной в 1972 году, как и множество людей по всему миру, пылко предвкушала результаты успешных революций в Юго-Восточной Азии. Фицджеральд, затаив дыхание, ожидала, что, «когда на смену „индивидуализму“ и сопутствующей ему коррупции придет революционное общество», «пригашенное пламя революции очистит массу вьетнамского общества от коррупции и хаоса американской войны» (Fitzgerald 1972, 589–590).

226

Johnson P. 1995.

227

Luard 1986, 52, 60; Ravlo, Gleditsch, and Dorussen 2001.

228

См. Crawford 2002; Jackson 1993; Ray 1989, 431–432; Keeley 1996, 166–67.

229

Chirot 2000, 675. См. также Howard 2000, 112–113.

230

Van Creveld 1991, ix, 197 (Ван Кревельд 2005, 15, 295); Ehrenreich 1997, 227; Kaldor 1999, 6, 8 (Калдор 2015, 44); Huntington 1993b, 1993c, 1996. См. также Hamburg 1993; Moynihan 1993; Brzezinski 1993; Ignatieff 1997, 3, 5–6, 132. Критический обзор этих источников см. в: Kalyvas 2001; см. также Henderson and Singer 2002. Как показывает Сандра Хальперин, в Европе XIX века часто происходили этнические конфликты – гораздо чаще, чем в XX столетии (Halperin 1998, 151–184).

231

Термин «силовое предпринимательство» введен в российскую социологию Вадимом Волковым в его одноименной работе об организованной преступности 1990-х годов. – Прим. ред.

232

Gamba and Cornwell 2000, 169–170.

233

Kaldor 1999, 31 (Калдор 2015, 83).

234

Подробнее см. Mueller 2000a, 2000b.

235

В Югославской народной армии (ЮНА) основные командные должности традиционно занимали сербы. Престиж военной службы среди сербов был обусловлен особой ролью сербских партизан в освобождении Югославии во время Второй мировой войны. – Прим. ред.

236

Во всех коммунистических странах, включая определенно и Югославию, люди десятилетиями пребывали под сильным воздействием коммунистической пропаганды в СМИ, однако на многих, а возможно, и на большинство, она так и не подействовала. Если бы кампании в СМИ обладали продолжительным эффектом, то все югославы сегодня поклонялись бы Тито, а все американцы ездили бы на автомобилях марки Edsel. Рассмотрение этого вопроса см. в Mueller 1994, 129–136. См. также Zimmermann 1996, xi, 209–210.

Edsel – дочерняя марка компании Ford, которая в 1958–1960 годах пыталась занять на рынке Северной Америки нишу «среднедорогих» автомобилей. Несмотря на огромные маркетинговые усилия, проект «не взлетел», а слово Edsel стало в США нарицательным обозначением полного провала. – Прим. ред.

237

Cigar 1993, 315–319; Woodward 1995, 238; Bennett 1995, 167; Vasic 1996, 128; Burg and Shoup 1999, 51; Tanner 1997, 269–270; Judah 1997, 185, 189; Oberschall 2001, 142; Udovicki and Cerovic 1995; Sikavica 1995, 138; Silber and Little 1997, 177; Gagnon 1994–1995, 162; Doder and Branson 1999, 98; Vulliamy 1994, 19.

238

Doder and Branson 1999, 97–98.

239

Burg and Shoup 1999, 84, 130; Judah 1997, 170–172, 192–195. О безуспешной мобилизации см. Tanner 1997, 269.

240

Burg and Shoup 1999, 137; Oberschall 2001, 141. Данные о 83 группах приведены в: United Nations Commission of Experts 1994, para. 14. О добыче см. Borger 1997b. См. также Ron 2000a, 297; Cohen 1998, 192, 410–411; United Nations Commission of Experts 1994, paras 3, 18, 24, 30; Firestone 1993; Thomas 1999, 98; Woodward 1995, 238, 249, 265; Vasic 1996, 128, 134; Kaldor 1999, 93; Udovicki and Cerovic 1995; Ignatieff 1997, 132; Tanner 1997, 245; Judah 1997, chap. 9; Doder and Branson 1999, 101–103, 117–118; Hedges 2002, 9; Andreas 2004.

241

О мотивах преступников см. United Nations Commission of Experts 1994, para. 100. Об убийстве за барана см. Doder and Branson 1999, 97.

242

Vasic 1996, 128. См. также Thomas 1999, 99.

243

United Nations Commission of Experts 1994, paras 125–129; Judah 1997, 186; Sudetic 1998, 97–98; Thomas 1999, 94. Аркан начал криминальную карьеру как малолетний правонарушитель, который со временем превратился в опытного грабителя банков, промышлявшего в основном в Северной Европе (лихой малый, он часто оставлял кассирам букеты роз). Вернувшись в Белград после побега из тюрьмы, он стал участником преступного подполья и поддерживал особые отношения с полицией и министерством внутренних дел Сербии (см. также Doder and Branson 1999, 100–101; Kaldor 1999, 47; Ron 2000a, 295). Аркан был убит в Белграде в январе 2000 года в ходе криминальной разборки. Пузатый фанатик Шешель, скорее, был интеллектуалом. В молодости он год преподавал политологию в Мичиганском университете, а затем, похоже, повредился рассудком в результате пыток и избиений, которые перенес в югославской тюрьме, куда попал за «контрреволюционную деятельность». По воспоминаниям университетского коллеги Шешеля, тот был «беспокойным, совершенно дезориентированным и психически неуравновешенным» (United Nations Commission of Experts 1994, paras 107, 108; см. также Judah 1997, 187). О его «постоянно пьяных» соратниках см. Kaldor 1999, 48. О Чело см. Cohen 1998, 280; Kaldor 1999, 48; Block 1993, 9. О Юке см. United Nations Commission of Experts 1994, para. 74; Maass 1996, 31; Block 1993, 9. О Туте см. Block 1993, 9. Также по этим темам см. Husarska 1995; Tanner 1997, 245; Rieff 1995, 131–132; Vulliamy 1994, 314–316; Ignatieff 1997, 131; Burg and Shoup 1999, 137–139; Sadowski 1998, 163. Похоже, что очень высокая доля лиц с криминальной историей среди футбольных хулиганов является общей тенденцией (Buford 1991, 28). Им также свойственны расистские настроения, склонность к праворадикальным политическим взглядам, умение употреблять немыслимое количество алкоголя, дерзкое и злобное хамство, неизбывная потребность в одобрении со стороны своих «парней», а также тяга, а то и пристрастие к острым ощущениям, возбуждению и эйфории, которые приносит насилие. О случившемся в 1990 году ожесточенном столкновении между фанатами футбольных клубов из Белграда и Загреба, ставшем предвестником войны, см. Tanner 1997, 228; Merrill 1999, 169.

244

Vasic 1996, 134. О «солдатах выходного дня» см. Sikavica 1995, 137. О Дачевиче см. Ron 2000b, 627–628.

245

Zimmerman 1996, 152; Rieff 1995, 130; Block 1993. Высказывание о Сталлоне см. в: Rieff 1995, 130; см. также Husarska 1995. О людях с черными лентами см. United Nations Commission of Experts 1994, para. 291; Cohen 1998, 126. Маас также использует образ Рэмбо, см. Maass 1996, 111, 155. Насер Орич, мускулистый телохранитель, ставший мусульманским полевым командиром в Сребренице, часто любил носить кожаные куртки, дизайнерские солнцезащитные очки и толстые золотые цепи. Отличительными признаками бойцов Юки, называвших себя «волками», были стрижки под бокс, черные комбинезоны, солнцезащитные очки, баскетбольные ботинки и маски (United Nations Commission of Experts 1994, para. 76). Военизированная мусульманская группировка «Черные лебеди», участники которой иногда выступали телохранителями президента Боснии, когда он выезжал за пределы Сараево (Burg and Shoup 1999, 137), носили круглую нашивку с изображением черного лебедя, совокупляющегося с беспомощно лежащей навзничь женщиной (United Nations Commission of Experts 1994, para. 142).

246

Woodward 1995, 254, a также 356, 485; Maass 1996, 6, 7, 16, 30, 48, 61, 79, 80, 85; Vulliamy 1994, 19, 46, а также 307–316. Vasilejevic: Firestone 1993. Отчет комиссии ООН: United Nations Commission of Experts 1994, para. 21; см. также Kaldor 1999, 53. О хулиганах и предводителях банд см. Ron 2000a, 288. О попытке выдать себя за профессиональных солдат см. Hedges 2002, 13. См. также Glenny 1993, 185; Sudetic 1992; Benard 1993.

247

Американская киноассоциация присваивает рейтинг R (Restricted, то есть для ограниченного просмотра) фильмам, которые лица до 17 лет могут смотреть только в сопровождении родителей. Одна из причин ограничения – продолжительные сцены насилия. – Прим. пер.

248

Частичным исключением из этой схемы выступает убийство нескольких тысяч мужчин-мусульман, которое совершили сербы после успешного вторжения в «зону безопасности» в Сребренице в 1995 году – это, по-видимому, просчитанное и организованное массовое убийство осуществили люди, считавшиеся солдатами регулярной армии (подробнее см. Sadowski 1998, 133). Поскольку в это время сербская армия все больше превращалась в сборище головорезов, формальное различие между ней и менее организованными криминальными силами может оказаться несколько затруднительным. Более того, многие военизированные группы к тому моменту были включены в состав регулярной армии в качестве «специальных подразделений», и похоже, что именно они на третий день после вступления сербов в Сребреницу были направлены на осуществление основной части насилия (Kaldor 1999, 55). Хотя этой резне нет оправдания, возможно, уместно заметить, что сербы были крайне разозлены сложившейся в Сребренице ситуацией. Дело в том, что в 1993 году они признали этот город зоной безопасности под эгидой ООН, рассчитывая, что его территория не будет использоваться для нападений на сербов (Silber and Little 1997, 345; Sudetic 1998, 207). Однако люди защищавшего Сребреницу командира Насера Орича, которых даже некоторые мусульмане называли «опасными дикарями» (Rohde 1997, 109), постоянно делали вылазки из города для нападения и убийства сербского гражданского населения (Rohde 1997, 215–216, 409; см. также Kinzer 1995a).

249

United Nations Commission of Experts 1994, para. 104. Это широко распространенное явление. Например, во время первой арабо-израильской войны в 1948 году израильские военизированные и террористические силы захватили стратегически расположенную деревню Дейр-Ясин, убили более двухсот арабских мужчин, женщин и детей, изуродовали тела, а затем бросили их в колодец. Хотя израильское руководство поспешило заявить о своей непричастности к злодеянию, арабские лидеры взахлеб рассказывали о произошедшем, иногда преувеличивая подробности, что привело к стратегически важному результату: многие арабские общины – сотни тысяч людей – обратились в паническое бегство еще до прибытия еврейских войск. См. Sacher 1976, 333–334.

250

Husarska 1995, 16. См. также Bennett 1995, 191; O’Connor 1996; Rieff 1995, 110; Judah 1997, 195; Maass 1992. У обычных людей, которым довелось очутиться в этом круговороте насилия и мародерства, происходящее, по-видимому, чаще всего вызывало не ярость, а растерянность. Работая в Боснии с мусульманскими беженцами в начале войны, Черил Бенард обнаружила, что они «совершенно не могут объяснить враждебность сербов. Все без исключения говорили, что жили и работали с сербами, были с ними близкими друзьями… Многие находили оправдания действий своих соседей-сербов». Отнюдь не считая насилие свидетельством прочности этнических связей, Бенард предполагает, что «пример Боснии может показывать, насколько слабой и текучей является политическая идентичность» (Benard 1993, 24). Социолог Галина Гжимала-Мощцынска, работающая с беженцами-мусульманами в Польше, в нашей личной беседе сообщила, что люди, с которыми она делала интервью, всегда называли своих преследователей не сербами, а преступниками.

251

Acton 1948, 364. О садизме см. Judah 1997, 233; Maass 1996, 52, 111; Borger 1997c. О людях, готовых хвататься за оружие, см. Sudetic 1992. О сербском полицейском см. Borger 1997a. В целом о действиях по ситуации см. Tilly 2003, chap. 6. O возможности поквитаться за обиды во время гражданских войн см. Kalyvas 2003.

252

Burg and Shoup 1999, 137.

253

О Зворнике см. Ron 2000a, 297; см. также Judah 1997, 242. О Сараево см. United Nations Commission of Experts 1994, paras 84, 86; Burns 1993a; Kaldor 1999, 51; Merrill 1999, 285 и в особенности Andreas 2004. Как отмечает Раефф, «участие гангстеров со всех сторон конфликта означало не только то, что боевые действия принимали все более беззаконный и жестокий характер, но и то, что политические цели войны на повседневном уровне безнадежно переплетались со спекуляцией и деятельностью на черном рынке» (Rieff 1995, 132). Тим Джудах отмечает, что «местные промышленные и сельскохозяйственные активы, которые помогли бы прокормить районы под контролем сербов как во время, так и после войны, были просто разграблены и распроданы» (Judah 1997, 254). Некоторые из этих закономерностей проявились еще во время боевых действий в Хорватии в 1991 году. Как вспоминал один серб, проживавший на территории боев, «я не отрицаю, что и сам постреливал, но самые страшные преступления совершали нерегулярные войска, прибывшие из Сербии. Сначала они разграбили дома хорватов. А когда они вернулись, то начали грабить дома сербов, потому что у хорватов уже все выгребли подчистую» (Stitkovac 1995, 160).

254

О торговле с противником см. Judah 1997, 242–252; Vulliamy 1996b; см. также Burg and Shoup 1999, 138; Sudetic 1998, 90; Andreas 2004. О двукратном сокращении населения см. Vasic 1996, 133; Woodward 1995, 246; Boyd 1995, 29; Malcolm 1995, 9; Judah 1997, 223, 237, 296; Kaldor 1999, 49, 56; Merrill 1999, 282; Hedges 1995, 1996a; Tanner 1997, 283.

255

Kaufmann 1996, 144. См. также Fearon and Laitin 2003, 88.

256

Об истоках АОК см. Hedges 1998c; O’Connor 1998a; Finn 1999; Judah 1999. О численности АОК см. Steele 1998; Hedges 1999, 34–36; Judah 2000, 309. Как и в Боснии и Хорватии, сербы совершали в Косово зверства, а рассказы о них точно так же зачастую были страшнее реальности, см. O’Connor 1998b. Перед войной 1999 года из-за действий албанцев сербы покидали Косово. В ответ на притеснения со стороны сербов албанское большинство чаще всего проявляло к местным сербам серьезную враждебность, и этого вкупе с пока еще незначительным насилием со стороны АОК было вполне достаточно, чтобы вытеснить многих сербов из Косово, даже несмотря на то что они находились под защитой двадцатитысячных полицейских сил, преимущественно укомплектованных сербами (Steele 1998, 4). На деле с большими сложностями сталкивались сравнительно немногие сербы, но большинство из них чувствовали себя в опасности, и для многих этого было вполне достаточно (Hedges 1998b; 1998c; 1999, 38; O’Connor 1998c; Erlanger 1999a). Предшествующий опыт Боснии и Хорватии показал: чтобы вынудить людей бежать, не требуется много усилий. При этом албанские повстанцы в Косово, похоже, так и не добились подлинной популярности: они набрали удручающе мало голосов на парламентских выборах, состоявшихся после того, как в 1999 году регион получил фактическую независимость.

257

Высказывание журналиста цит. по: Nougayrède 1999. Высказывания писателя и водителя цит. по: Perlez 1998. О письмах призывников см. O’Connor 1998c. О полиции см. Hedges 1999, 32.

258

Об уверенности Милошевича см. Perlez 1999; Dinmore 1999. Об освобождении преступников см. M. Gordon 1999; Ingrao 1999; Dorsey 1999; Judah 2000, 245–247. О готовности преступников на все см. Judah 2000, 247. Черные маски упоминаются в телеэфире: NewsHour with Jim Lehrer, PBS, April 1, 1999. Высказывания беженцев цит. в: Kifner 1999a.

259

О специальных полицейских силах см. Ingrao 1999. Об опасениях албанцев см. Gall 1999a, 1999b; Erlanger 1999c, 1999e; см. также Kuperman 1998.

260

Высказывания Клинтона см. в: Whitney and Schmitt 1999; Broder 1999; Judah 2000, 229–230. O повиновении приказам см. Erlanger 1999b; Harden 1999a; Hosmer 2001, 50–55.

261

Stanley 1999. См. также Daalder and O’Hanlon 1999, 107; Layne 2000.

262

Интервью с албанцами см. в: Harden 1999b; см. также Kifner 1999b; Dorsey 1999. Об общей модели см. Erlanger 1999f; см. также Judah 2000, 245–246.

263

О деньгах как главном мотиве см. Judah 2000, 246. О богатых албанцах см. Rohde 1999. О выкупе см. Kifner 1999a; Erlanger 1999d. Шутка о «рэмбо» упоминается в: Harden 1999b.

264

Prunier 1995, 169; African Rights 1995, 51–52; Jones 2001, 39.

265

Гражданская война в Руанде началась в октябре 1990 года с вторжения на территорию страны боевиков РПФ, которые базировались в соседней Уганде. Основателем РПФ выступил родственник бывшей королевской династии Руанды Поль Кагаме, в 2000 году ставший президентом страны и занимавший этот пост до последнего времени. – Прим. ред.

266

Об убийствах отдельных тутси см. Des Forges 1999, 9. О полиции и президентской гвардии см. Prunier 1995, 242–243; African Rights 1995, 49, 65. О ФАР см. Prunier 1995, 113, 246, 254; African Rights 1995, 48, 1050; см. также Feil 1998, 37.

267

Gourevitch 1998, 93.

268

О социальном аспекте геноцида см. Prunier 1995, 231–232; см. также Des Forges 1999, 11, 261; Gourevitch 1998, 115. О преступниках см. Gourevitch 1998, 242; Uvin 1998, 219. Об обогащении см. African Rights 1995, 1003–1006. О дисциплине см. Prunier 1995, 243–244; см. также Des Forges 1999, 13. О насильственном присоединении к геноциду см. Prunier 1995, 247; African Rights 1995, chap. 14; Gourevitch 1998, 307, 309. О блокпостах см. Prunier 1995, 253–254; Gourevitch 1998, 136.

269

African Rights 1995, 1017–1022; Prunier 1995, 253; Des Forges 1999, 11, 260–262.

270

О десятках тысяч участников геноцида см. Des Forges 1999, 2, 16, 260, 262. Об элитной президентской гвардии см. Prunier 1995, 242–243; African Rights 1995, 49. О полиции см. Feil 1998, 37–38. Об армии см. Feil 1998, 37–38; Prunier 1995, 113. Об интерахамве см. African Rights 1995, 55, 61–62, 114; Feil 1998, 38; Prunier 1995, 243. Характеристика интерахамве приведена в: Gourevitch 1998, 134.

271

Анализ, автор которого самостоятельно приходит к аналогичному результату, см. в: Jones 2001, 39–41. См. также Lemarchand 1998, 42; Valentino 2004, 178–187. Через год после того, как режим, организовавший геноцид, потерпел поражение, силы тутси заключили под стражу 33 тысячи человек, подозреваемых в участии в нем, а впоследствии их число возросло до 125 тысяч (Gourevitch 1998, 242).

272

Данные о населении Руанды приведены в: Prunier 1995, 79n, 264; Feil 1998, 32–34. В геноциде также участвовали женщины и девушки, хотя по любым меркам их было намного меньше, чем мужчин и юношей. Кроме того, часто к убийствам присоединялись мальчики младше тринадцати лет (Keller 1994). Если бы эти группы были учтены в расчетах, то приведенные процентные показатели, разумеется, были бы намного ниже.

Для полноты картины необходимо также указать, что на момент геноцида хуту составляли подавляющее большинство населения Руанды (по некоторым оценкам, до 90 %), что облегчало задачу организации массовых убийств тутси. – Прим. ред.

273

Западная часть острова Тимор была колонией Нидерландов, сразу после Второй мировой войны вошедшей в состав независимой Индонезии. Восточный Тимор оставался колониальным владением Португалии до 1974 года, после чего левая партия ФРЕТИЛИН провозгласила его независимость. Однако вскоре при поддержке местных правых Восточный Тимор был оккупирован армией Индонезии. Борьба за статус этой территории продолжалась до 1999 года, когда большинство жителей Восточного Тимора проголосовали на референдуме за независимость. – Прим. ред.

274

Moore 2001, 28–29 (о головорезах), 32n (размер формирований), 40 (финансирование), 29 (рэкет), 30 (участники насилия), 3 (доверенность на убийства).

275

Об эскадронах смерти см. Campbell and Brenner 2000. О Чечне см. Lieven 1998, 61–62, 75, 81. О казачьих подразделениях см. Lieven 1998, chap. 6. О Кении см. Brown 2002; Rotberg 2003, 17. См. также Tilly 2003, 238.

276

В работе известного политолога-африканиста Уильяма Рино, на которую ссылается Мюллер, упоминается случившееся в 1997 году вооруженное столкновение между агентами службы безопасности Федерального авиационного управления Нигерии и президентской оперативной группой ВВС. – Прим. ред.

277

Keen 1998, chap. 2; Reno 1998; Gamba and Cornwell 2000; Collier 2000; Rotberg 2003, 6, 10. Об авиапроисшествии в Нигерии см. Reno 2000, 54.

278

Berkeley 2001, 15, 140. Сравнение со средневековыми войнами см. в: Berdal and Malone 2000, 1; Keen 2000, 28; Ayoob 1998, 42; Wright 2000, 3.

279

О насилии и грабежах см. Ellis 1999, 62. О прекращении американского финансирования см. Reno 1998, 87–88. О Тейлоре и Джонсоне см. Ellis 1999, 2–4, 10, 15, 67–68, 74–75, 319; Reno 1998, 92. О безрезультатных усилиях см. Ellis 1999, 76–79, 113; Howe 1996–1997, 149. О казни Доу см. Ellis 1999, 9–11; Reno 1998, 93.

280

О морских пехотинцах см. Ellis 1999, 307. О создании ЭКОМОГ см. Ellis 1999, 174–175; Reno 1998, 93. О бандах полевых командиров см. Ellis 1999, 141; Howe 1996–1997, 156, 163. О богатстве Тейлора см. Ellis 1999, 90–91; Reno 1998, 94–102; Howe 1996–1997, 173. О превращении ЭКОМОГ в военизированную группировку см. Ellis 1999, 98, 104, 170–175; Howe 1996–1997, 156–157. О специфике аббревиатуры ЭКОМОГ см. Ellis 1999, 173; см. также Howe 1996–1997, 162, 169.

Every Car Or Moving Object Gone, буквально: украдут любую машину или движимое имущество. Официальная расшифровка ЭКОМОГ включает еще одну громоздкую аббревиатуру – Мониторинговая группа Экономического сообщества стран Западной Африки (ЭКОВАС). – Прим. ред.

281

О преступниках до войны см. Ellis 1999, 134; Berkeley 2001, 49; Ellis 1999, 312, а также 122–123, 145. Данные о 60 тысячах либерийцев см. в: Berkeley 2001, 53. О взаимных грабежах см. Ellis 1999, 126. О наступлении Тейлора см. Ellis 1999, 108.

282

Ellis 1999, 115, 121 (Рэмбо); 17–18 (причудливые одеяния); 118, 120–121, 127, 132, 134 (наркотики; см. также Kaldor 1999, 164n25). О военных позывных см. Goldberg 1995; Ellis 1999, 121; Reno 2000, 54.

283

О разочаровании см. Ellis 1999, 125–127, 141. О контрольно-пропускных пунктах см. Ellis 1999, 116. О детях-солдатах см. Ellis 1999, 132; Howe 1996–1997, 170n.

284

О событиях 1997 года см. Ellis 1999, 109, 185; Reno 2003, 93. О бюджете см. Reno 2003, 75. О событиях 2003 года см. Malinowski 2003.

Уточним, что небольшие отряды морпехов США все-таки участвовали в сухопутной миротворческой операции в Либерии в 2003 году. Преодоление последствий гражданской войны оказалось в целом успешным: в Либерии установился вполне демократичный по африканским меркам режим (власть в стране уже несколько раз сменилась мирным путем), а Тейлор был приговорен международным трибуналом к пожизненному заключению. – Прим. ред.

285

О капрале из Сьерра-Леоне см. Reno 1998, 123; Chege 2002, 149. Chege 2002, 151. Об армии Сьерра-Леоне см. Keen 1998, 26–28; Reno 1998, 125, Singer 2003, 111–112. О «собелях» см. Reno 1998, 125. Высказывание сотрудника гуманитарной организации цит. в: Keen 1998, 48. О наркотиках и фильмах о Рэмбо см. Ourdan 1999; Singer 2003, 111.

286

Reno 1998, 130–132; Chege 2002, 154–155; Singer 2003, 112–114.

287

Singer 2003, 114–115. О силах ООН см. Maren 2000. О британских силах см. Onishi 2000; Chege 2002.

288

Hirsch and Oakley 1995, 8.

289

О влиянии кино см. Maren 1997, 17. О Рэмбо в качестве ролевой модели см. Lewis and Mayall 1996, 106–107. О беспросветном горе говорила в телеинтервью некая г-жа Абшир: «Ambush in Mogadishu», Frontline, PBS, 1998, веб-сайт передачи www.pbs.org. О разграблении домов и магазинов см. Bowden 1999, 56, 82, 144.

290

Движение ФАРК (Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа) появилось в 1964 году в качестве военизированного крыла Коммунистической партии Колумбии. – Прим. ред.

291

О ФАРК см. Rabasa and Chalk 2001, xiv, 24, 39–45, 47–51, 56, 75–76; Keen 1998, 35. Об АНО см. Rabasa and Chalk 2001, 30–31, 45. В 1992 году группа видных колумбийских интеллектуалов, многие из которых придерживались весьма левых взглядов, опубликовала адресованное партизанам вежливое открытое письмо из пяти пунктов. «Ваша война, понятная вначале, теперь идет вразрез с ходом истории», констатировали его авторы, выражая сожаление по поводу нескончаемого насилия и призывая партизан «искать новые, еще неизведанные формы политического творчества, соответствующие реалиям современного мира». Десять дней спустя руководящий орган партизан опубликовал столь же вежливый ответ из шестнадцати пунктов, в котором, по сути, говорилось: «Сами этим и занимайтесь» (Bergquist, Peñarand, and Sánchez 2001, 214–220).

292

Об армии см. Rabasa and Chalk 2001, 103–104; Jenkins 2000–2001, 52. О доле расходов на оборону в ВВП см. Rabasa and Chalk 2001, 95.

Такой уровень расходов на оборону в целом соответствует аналогичному показателю для США. Для сравнения, такая нефтедобывающая страна, как Саудовская Аравия, где уровень угроз национальной безопасности существенно меньше, чем в Колумбии 1990-х годов, в 2018 году имела оборонные расходы, эквивалентные почти 9 % ВВП. – Прим. ред.

293

О военизированных формированиях см. Rabasa and Chalk 2001, xvi, 53–55, 58–59; Sánchez 2001, 20–25. О бегстве сельского населения см. Jenkins 2000–2001, 48. Об участии военизированных формирований в земельных сделках см. Cubides 2001, 133–134, 136. О перебежчиках от партизан см. Cubides 2001, 138; Rabasa and Chalk 2001, 56.

294

Sánchez 2001, 22; Rabasa and Chalk 2001, 55–56.

295

Sánchez 2001, 13; Rabasa and Chalk 2001, 56; Jenkins 2000–2001, 47–48.

296

Свидетельства о похищениях людей см. в: Sánchez 2001, 17. О массовой поддержке см. Rabasa and Chalk 2001, 29, 56, 60. Об «отрядах самообороны» как решении проблемы см. Sánchez 2001, 25; Rabasa and Chalk 2001, xvii, 59–60; Miller 2002a, 2002b; см. также Forero 2000; Miller 2001.

297

О проблеме наркотиков см. Jenkins 2000–2001, 51–55; Rabasa and Chalk 2001, xv, 21; Bergquist, Peñarand, and Sánchez 2001, 269–273. О формировании компетентной армии см. Rabasa and Chalk 2001, 95, 99.

Урегулирование ситуации в Колумбии было поэтапным. Еще в конце 1990-х годов было проведено несколько крупных международных операций против наркокартелей. В 2006 году были признаны экстремистской организацией и распущены Объединенные силы самообороны Колумбии – праворадикальная группировка, связанная с наркомафией. В 2016 году правительство Колумбии подписало соглашение с ФАРК о прекращении огня, положившее конец гражданской войне, после чего движение ФАРК было преобразовано в политическую партию, хотя его радикальные участники заявили о готовности продолжать партизанские действия. – Прим. ред.

298

О Судане см. Berkeley 2001. Об Анголе см. Gamba and Cornwell 2000. О Конго см. Reno 1998; Berkeley 2001. О Бирме см. Brown 1999. О Нигерии см. Reno 1998. Об Алжире см. Kalyvas 1999. О Македонии см. Hislope 2002. О Грузии см. King 2001. О провинции Ачех см. Malley 2003, 200–201. О Кавказе см. Lieven 1998, chap. 1. См. также Bayart, Ellis, and Hibou 1999.

299

Rashid 2000, chaps 1–2. Данные о преступниках получены из бесед с Эйламом Пайиндом из Университета штата Огайо. Об афганской армии см. Valentino 2004, 220.

300

Хотя к войне между славянско-православной Россией и мусульманской Чечней будто бы применима концепция столкновения цивилизаций, примечательно, что чеченцы почти не получали поддержки (за исключением периодических словесных интервенций) от своих мусульманских соседей (Lieven 1998, 97; ср. Huntington 1996, 277–278).

301

Oliker 2001, 72–73. О возвращении к бандитизму см. Lieven 1998, 146, 302, 348–349.

302

Для гражданской войны в Ливане была характерна значительная фрагментированность сил противоборствующих сторон. В целом это был конфликт между христианской и мусульманской частями населения страны, но и в том и в другом лагере действовало множество самостоятельных групп наподобие христианского ополчения Танзим и шиитского движения «Хезболла». – Прим. ред.

303

Mackey 1989, 162, 207, 214, 228–230, 233 (криминальное хищничество); 214, 229–230 (наркотики); 226 (пациенты психбольниц).

304

Jenne 2003, 228–230, 237.

305

Организация, запрещенная в РФ.

306

Mueller 2002c. O Вьетнаме см. Pike 1966, chap. 13.

307

См. интервью Майкла Мура Бобу Саймону в выпуске шоу «60 минут» от 16 февраля 2003 года.

308

О хрупкости см. Gergen 2002. Об экзистенциальных опасностях см. Krauthammer 2002–2003, 9.

309

Ignatieff 1993; Hedges 2002, 163.

310

О беспорядках эпохи Гоббса см. Hobbes 1994, 496 (обзор и заключение) (Гоббс 2017, 582); впрочем, некоторые из этих идей Гоббс разрабатывал еще в работах, опубликованных до гражданской войны, таких как трактат De Cive [О гражданине – лат.]. О естественном состоянии см. Hobbes 1994, 76–78 (chap. 13) (Гоббс 2017, 134–135, гл. XIII). О мнимом одиночестве в естественном состоянии см. Kraynak 1990, 148–149. По мнению Роберта Крайнака, Гоббс считал, что в какой-то момент людям действительно удалось перейти от варварского, хотя и невинного естественного состояния к упорядоченным условиям цивилизации. Однако это поступательное развитие было хрупким, поскольку ученые, священники и юристы разрабатывали конкурирующие и несовместимые религиозные доктрины, основанные на авторитете, а не на объективном знании, а затем убедили своих разнообразных единоверцев участвовать в порочных и разрушительных войнах во имя правоты доктрины. В частности, отмечает Крайнак, по мнению Гоббса, гражданская война в Англии началась в тот момент, когда «разнообразные властители дум, движимые жаждой чести и славы, соревновались в развращении и соблазнении доверчивых людей». Для Гоббса «трагедия и безумие политики доктринерства» заключаются в том, что в конечном итоге «интеллектуальные элиты мобилизуют массы против своих соперников и разжигают мятеж» (Kraynak 1990, 86, 88). Гоббс считал, что порождаемое этими действиями жестокое состояние гражданской войны едва ли отличается (если вообще отличается) от условий варварского и доцивилизованного естественного состояния (Kraynak 1990, 144).

311

Возможно, это даже более гоббсианский вывод, чем сами работы Гоббса. Рассел Хардин обращает внимание на следующие строки Гоббса: «Закон был принесен в мир не для какой другой цели, как только для того, чтобы ограничить свободу отдельных людей, с тем чтобы они могли не вредить, а помогать друг другу и объединиться против общего врага» (Hobbes 1994, 175, chap. 26/Гоббс 2017, с. 250, гл. XXVI). Исходя из этого, можно предположить, что проблема заключается именно в «отдельных людях», а не в человечестве в целом.

312

Насер Орич был арестован в 2003 году, затем предстал перед трибуналом по бывшей Югославии в Гааге, но был оправдан. Несколько последующих попыток привлечь его к ответственности за военные преступления увенчались лишь ограниченным успехом – дважды его приговаривали к небольшим срокам заключения, а в 2018 году Орич был полностью оправдан судом Боснии и Герцеговины. – Прим. ред.

313

Об Аркане см. Vasic 1996, 134; United Nations Commission of Experts 1994, paras 92, 138. О Лукиче см. Hedges 1996a; Vulliamy 1996a; Maass 1996, 12–14, 157; United Nations Commission of Experts 1994, paras 246–250, 540–556; Sudetic 1998, 120–125; Hedges 2002, 113–114. По некоторым сведениям, Лукич в послевоенные годы проживал в Сербии в большом достатке (Vulliamy 1996а). Он гордился тем, что в годы войны перебил так много мусульман, и заявлял о почти неконтролируемом желании убивать снова. Говорят, что он обращался за психиатрической помощью, стал невменяемым, спал с включенным светом и не садился дважды в одну и ту же машину (Sudetic 1998, 355–356, 358). О Тесличе см. O’Connor 1996; см. также Glenny 1993, 169–170; Bennett 1995, 249. Об Адольфе см. United Nations Commission of Experts 1994, para. 196. О Сребренице и Ориче см. Rohde 1997, xiv, 60, 107–109, 354, 355; Sudetic 1998, 223, 244. По слухам, Орич отменно зарабатывал на черном рынке и делал бизнес на проституции (обычно это называют сутенерством). Однако Орич отрицал все это, утверждая, что он «всего лишь мелкий бизнесмен», которому каким-то образом удалось достаточно четко вести дела, чтобы колесить по анклаву, где вечно не хватало топлива, на «Ауди», «Мерседесе» или «Фольксвагене», и раздобыть достаточно дизеля, чтобы запустить собственный генератор электроэнергии во время войны и открыть плавучий ресторан после ее окончания (Rohde 1997, 63, 354–355, 381; Pomfret 1994).

314

Имеется в виду гражданская война, продлившаяся с перерывами с 1960 по 1996 год. – Прим. ред.

315

Parker 1977, 78–79. О Либерии см. Reno 1998, 79. О Гватемале см. Valentino 2004, chap. 6. О Колумбии см. Jenkins 2000–2001, 50. О Чечне см. Lieven 1998, 4. О Тиморе см. Moore 2001, 13. О Ямайке см. выпуск программы 60 Minutes, CBS, May 14, 2000. О Сомали см. Bowden 1999, 109, 368. О референдуме в Ирландии см. Mitchell 1999, 188; этот необычный результат голосования в Ирландии можно сравнить лишь с рекордом, достигнутым в Калифорнии, где закон требует проведения сотен референдумов по пустяковым и зачастую формальным вопросам, но ни по одному из них за полвека не было получено одобрение большинством, превышавшим 65 % голосов (Mueller 1984, 151–157). О связи между преступностью и Ирландской республиканской армией, а также о навязчивом привыкании к военным методам решения проблем см. Grant 1998; George 1996.

316

Hall 1994, 210; Tambiah 1986, 120. См. также Valentino 2004, chap. 2; Keeley 1996, 158; Fearon and Laitin 2003, 81, 88.

317

О риторических приемах см. Collier 2000, 92; Collier and Hoeffler 2001; Keen 2000, 35. О Санко см. Ourdan 1999; Singer 2003, 276n41.

318

Fearon and Laitin 2000, 869.

319

Keen 1998, 43. См. также Howe 1996–1997, 173; Genschel and Schlichte 1998, 114; Keen 2000, 27; Collier 2000, 104; Berdal and Malone 2000, 2; Andreas 2004.

320

О Ливане см. Mackey 1989. О Бирме см. Brown 1999. О Колумбии см. Rabasa and Chalk 2001, xvi, 76; Jenkins 2000–2001, 55.

321

См. также Collier, Hoeffler, and Söderbom 2001; Fearon and Laitin 2003, 77–78; Global Menace 2003.

322

Keen 2000, 26.

323

Van Creveld 1991, 246 (Ван Кревельд 2005, 329); O’Connell 1995, 5, 225.

324

Van Creveld 1991, 2, 205, 223 (Ван Кревельд 2005, 19).

325

Truman 1966, 1201.

326

Таким образом, менее чем за три года мир пережил нечто вроде функционального эквивалента третьей мировой войны. Как и в случае с Первой и Второй мировыми войнами, в этот момент произошел распад крупной империи, в результате чего ключевые политические границы в Европе были реорганизованы, а в некоторых странах произошла политическая трансформация. Как древний институт монархий фактически не пережил Первую мировую, а опасные и, по-видимому, жизнеспособные идеологии нацизма и фашизма – Вторую мировую, так и еще одна крупная политико-философская доктрина, коммунизм, вокруг которой было изведено немало бумаги и чернил и пролито множество крови, была дискредитирована и явно ликвидирована в эту третью мировую войну.

327

Rummel 1994; Valentino 2004, 1.

328

Правда, в годы холодной войны в большинстве определений понятия «сверхдержава» подчеркивалось, что она должна обладать ядерным оружием. Если бы этот критерий оставался актуальным, Россию, вероятно, все еще следовало бы считать сверхдержавой и сейчас.

329

Норьега стал фактическим правителем Панамы в 1983 году, занимая должность верховного главнокомандующего Национальной гвардии страны; затем он получил титул Верховного лидера национального освобождения Панамы. – Прим. ред.

330

Woodward 1991, 157–158 (столкновения), 86 (кампания в Панаме), 116 (неприглядный символ), 129 (Буш как слюнтяй), 164 (количество сил сторон). Об угрозе Панамскому каналу см. Johns and Johnson 1994, 59–60.

331

Simpson 1991, 20, 107–108; см. также Aburish 2000, 282.

332

Woodward 1991, 215–222.

333

Simpson 1991, 227; Wobbly, Smith 1992, 63. Соединенные Штаты и другие страны смогли убедить Саудовскую Аравию разрешить размещение на ее территории войск, направленных для войны с Ираком, а также саудиты согласились увеличить добычу нефти, чтобы компенсировать дефицит международных поставок, вызванный бойкотом Ирака и оккупацией Кувейта.

334

Hufbauer, Schott, and Elliott 1990; Cortright and Lopez 2000, 43–44.

335

О коалиции см. Sciolino 1991, 233; Woodward 1991, 42. О потере лица см. Barnes 1991a, 11.

336

Об эмоциональной вовлеченности Буша в ситуацию см. Woodward 1991, 255, 260; Barnes 1991b. Об «испытании огнем» см. Frost 1991. О жажде войны см. Drew 1991, 83; Tucker and Hendrickson 1992, 91; Simpson 1991, 215–216; Aburish 2000, 296. О невозможности компромиссов см. Tucker and Hendrickson 1992, 91, а также U. S. News and World Report 1992, 199–200; Smith 1992, 222; Drew 1991, 85. Как подсчитал тогда Фред Барнс, за первые пятнадцать минут одного телеинтервью «Буш исключил возможность компромисса 19 раз». О вероятности того, что Саддам был готов пойти на сделку, чтобы сохранить хорошую мину при плохой игре, см. Aburish 2000, 293, 301, а также 303–304. Об иракских зверствах в Кувейте см. Drew 1991; Woodward 1991 и особенно Frost 1991; правительство Кувейта в изгнании заявило, что в ходе вторжения и оккупации страны иракцы убили две тысячи кувейтцев, в то время как по данным агентства Middle East Watch погибли от 500 до 700 человек (Cockburn 1991). Высказывание Буша о Саддаме цит. по: Barnes 1991b, 9; Drew 1991, 83, и пресс-секретарь Белого дома Марлин Фицуотер настаивал, что это «не похвальба крутого парня» (Barnes 1991b, 9). Высказывание Аспина цит. по: Schmitt 1991; Moore 1991a. 12.

337

Об отступлении как самоубийстве см. Freeman and Karsh 1993, 431; см. также Viorst 1991a, 67–68; Sciolino 1991, 31; Karsh and Rautsi 1991, 240–241; Freeman and Karsh 1991, 9n; Simpson 1991, 17, 228, 231, 274. О неизбежности войны см. Mueller 1994, 56–58. О новом мировом порядке см. Frost 1991.

338

O выводах аналитиков см. Mueller 1995b. О технологиях см. Krepinevich 1994, 40; более скептические оценки приведены в: Keaney and Cohen 1993, chap. 10. О синхронности см. Cooper 1994, 29. Об отсутствии стратегии у иракцев см. Freeman and Karsh 1993, 387. Высказывалось предположение, что иракское командование отрицало возможность фланговой атаки, исходя из того, что любая армия заблудится в огромной пустыне. В таком случае иракцы совершенно опрометчиво недооценили уже хорошо известные к тому времени технологии системы глобального позиционирования (GPS), которые на Западе активно использовали дальнобойщики и яхтсмены. Также утверждалось, будто иракское командование было удивлено тем, что транспорт американцев не увяз в песках пустыни – на этом и были основаны расчеты иракцев. Поскольку потенциальный театр боевых действий в основном находился на территории Ирака, можно предположить, что за пять месяцев подготовки к войне иракцы могли бы потрудиться отправить на разведку местности несколько грузовиков и танков (понадеявшись, что те не заблудятся). «Иракцам просто не хватало профессиональных навыков», лаконично констатирует Стивен Биддл (Biddle 1997, 172). См. также Press 2001.

339

О брошенных войсках см. Dunnigan and Bay 1992, 75; Sciolino 1991, 259; Cordesman 1993, 443. О танковых сражениях см. U. S. News and World Report 1991, 340, 355, 385; McCaffrey 1991, 113. Высказывание морпеха цит. в: Moore 1991b. Отвечая на вопрос о тактике, один иракский артиллерийский офицер просто сказал, что «тактики не было… Мы не американцы; у наших кампаний нет логики. Мы не планируем, мы не тренируемся… День выдался напряженным, если на подготовку, причем без особых усилий, уходит час. Нам просто сказали стрелять до последнего патрона и до последнего солдата» (Liebl 1991). Показателем непригодности иракских вооруженных сил служит невероятно малое количество убитых ими американских солдат. Из 146 американцев, погибших в эту кампанию, 35 стали жертвами обстрелов со стороны своих, 11 погибли от неразорвавшихся боеприпасов союзников, 18 – от неразорвавшихся иракских боеприпасов и 28 – в результате шального попадания иракской ракеты «Скад» в американские казармы в Дахране в Саудовской Аравии (U. S. News and World Report 1992. P. ix). Таким образом, защитники Ирака непосредственно ликвидировали максимум 54 солдата противника. Так уж повелось, что ни одна арабская армия не преуспела в конвенциональной войне против достаточно квалифицированной армии европейского образца. Например, в сражении при Тель-эль-Кебире в 1882 году около 10 тысяч египтян сдались сержанту британского шропширского полка, вооруженного только палкой (Newman 1928, 113). Говорят, что во время войны в Персидском заливе был случай, когда остатки иракской роты сдались американской журналистке из Виргинии, вооруженной, надо полагать, только карандашом (Weil 1991).

340

Об иракских потерях см. Heidenrich 1993; Mueller 1995b, 87–95. Об эффективности см. Heidenrich 1993, 124.

341

См. Freeman and Karsh 1993, 417; Gordon and Trainor 1995.

342

В первом после окончания войны воскресном выпуске New York Times на одной полосе были опубликованы два уверенных и совершенно обоснованных прогноза. Автор одного из них, кадровый дипломат и эксперт по Ближнему Востоку Джеймс И. Эткинс, утверждал, что «американцам не стоит беспокоиться из-за Саддама. Он побежден и унижен, а вскоре будет убит своими же согражданами, если вдруг не найдет укрытие где-то за рубежом» (Atkins 1991, 17). Автор же другого прогноза, колумнист NYT Анна Куиндлен, с «резонной» уверенностью предсказывала, что «в 1992 году Джордж Буш будет избран президентом на второй срок».

343

DiPrizio 2002, chap. 2.

344

Cortright and Lopez 2000, 48; United Nations 1999, paras 43, 49.

345

Garfield 1997, 1999; Stahl 1996; O’Kane 1996; Simons 1996, chap. 3; UNICEF 1998; Ritter 1999, 147–150; Cockburn and Cockburn 1999, chap. 5; Mueller and Mueller 2000, 170–171; Cortright and Lopez 2000, 45–51; Baram 2000, 198–199, 204; Welch 2002; Pollack 2002, 125–140; Rieff 2003, 43; Mackey 2002, 365–367.

346

О поставках для восстановления экономики см. Loeb 1998; Melby 1998, 121. О хлоре см. Stahl 1996; Cockburn and Cockburn 1999, 131. О применении хлора в Первую мировую войну см. Brown 1968, 4, 38. Об инсектицидах см. O’Kane 1998a; Delays: Crossette 1999.

347

Высказывания Буша и Олбрайт цит. по: Cockburn and Cockburn 1999, 43, 263, 98; см. также Melby 1998, 118, 123. О позиции Великобритании см. Aburish 2000, 342.

348

Weiner 1999a, 1999b; Lippman and Gellman 1999.

349

Aaron 1998; Middle East International, 13 November 1998; Cockburn and Cockburn 1999, 135; Gordon 2002; Cortright and Lopez 2000, 48–51; Rieff 2003, 43.

350

О памяти о восстании 1991 года см. Cockburn and Cockburn 1999, chap. 1. Сеть иракских оппозиционеров, работу которой курировало ЦРУ, была уничтожена в сентябре 1996 года после того, как ее выдал один из лидеров курдов, боровшийся за власть с соперником в северном Ираке – районе, который защищали военные государств – инициаторов санкций (Weiner 1998; Cockburn and Cockburn 1999, chap. 7).

351

Цит. по: O’Kane 1996.

352

Lewis and Mayall 1996, 107–108. Подобные ситуации с гуманитарной помощью имели место не только в Сомали; см.: Terry 2002, 35–41.

353

Lewis and Mayall 1996, 94, 111n (количество военных). О мотивах США см. Western 2002; Maren 1997, 219; DiPrizio 2002, chap. 3.

354

Оценку Кристофера см. в: MacNeil/Lehrer NewsHour, PBS, March 2, 1995. Более низкие оценки см. в: Hansch et al. 1994.

355

Lewis and Mayall 1996, 116–17; de Waal 1997, 186; Hirsch and Oakley 1995, 117–126; Bowden 1999, 71–76, 365.

356

Atkinson 1994; Bowden 1999; Hirsch and Oakley 1995, 127.

357

Hirsh and Oakley 1995, 124; Larson 1996; Strobel 1997, 166–183; Burk 1999, 66–67; Klarevas 1999.

358

См. Herbst 1996–1997.

359

Призывая к немедленному выводу американских войск, обозреватель New York Times Уильям Сэйфайр ненавязчиво отмечал, что «спасение сотен тысяч жизней – дело немалое» (Safire 1993). Можно только догадываться, какой результат он бы посчитал действительно значительным? Общепринятое мнение о том, что в произошедшей катастрофе в Сомали виновата ООН (Dole 1995, 37), не только неверно, но и нелепо; см.: Gordon and Friedman 1993.

360

См.: Dole 1995, 41. Как показали результаты опроса, проведенного через несколько дней после октябрьского инцидента в Могадишо, 60 % респондентов согласились с утверждением, что «ни один американский солдат не должен отдать свою жизнь ради достижения любых целей США в Сомали» (Mueller 2002a, 162).

361

См. Power 2002, chap. 10; Des Forges 1999, 595–691; DiPrizio 2002, chap. 4.

Аналогичными соображениями, очевидно, было продиктовано нежелание США вмешиваться в гражданские войны в Либерии и Сьерра-Леоне, описанные в предыдущей главе. Вызванный быстрым уходом из Сомали миротворческих сил всплеск пиратства у берегов этой страны произошел уже после выхода книги Мюллера (2008–2010) и потребовал проведения новой операции международных сил под эгидой ООН. – Прим. ред.

362

Oberdorfer 2001, 314.

363

Oberdorfer 2001, 307; Harrison 2002, 213.

364

О военных приготовлениях см. Oberdorfer 2001, 308, 316; см. также Fallows 1994–1995. О санкциях см. Oberdorfer 2001, 318. Ключевые цифры см. в: Oberdorfer 2001, 329. О полномасштабной войне см. Oberdorfer 2001, 324; см. также Harrison 2002, 117–118.

365

О вымогательстве см. Eberstadt 1999; Oberdorfer 2001, 305, 336. О восприятии визита Картера в КНДР см. Oberdorfer 2001, 327; см. также Harrison 2002, 217. О сделке Картера см. Sigal 1998, chaps 6–7; Harrison 2002, chap. 18. Об ожидаемом крахе северокорейского режима см. Harrison 2002, chap. 1.

366

О жертвах голода см. Oberdorfer 2001, 399; Natsios 2001, 215. Об усилиях США см. Natsios 2001, 147–148.

367

В дальнейшем КНДР успешно расширяла ядерную программу. К началу 2022 года страна смогла создать и испытать межконтинентальные баллистические ракеты, теоретически способные достичь территории США. – Прим. ред.

368

Для США роль арбитра в политике Гаити была вполне традиционной на протяжении почти всей истории этого государства. Особое недовольство Буша было, вероятно, связано с тем, что за несколько лет до описываемых событий, в 1986 году, блокада американского ВМФ побережья Гаити способствовала падению диктатуры одиозной династии Дювалье, однако после этого установить в стране предсказуемый режим так и не удалось. – Прим. ред.

369

Cortright and Lopez 2000, 95–97; DiPrizio 2002, chap. 3.

370

Высказывания Клинтона см. в: Washington Post, 16 September 1994, A31. О настроениях американской общественности см. Strobel 1997, 184–189; Klarevas 1999. О давлении на Клинтона см. DiPrizio 2002, 94–100.

371

Госсекретарь США в первый срок президентства Джорджа Буша – младшего, при его отце был председателем Объединенного комитета начальников штабов США, а в описываемый период не занимал никаких публичных должностей. – Прим. ред.

372

Mitchell 1996. O ситуации на Гаити после ухода американских сил см. Fatton 2002.

373

Judah 1997, chap. 13; Andreas 2004. Интересно, что сербские войска так и не нашли достаточно сил, чтобы взять Сараево штурмом, хотя в начале войны город защищали лишь полицейские, добровольцы и вооруженные уличные банды (Vasic 1996, 135–136; Rieff 1995, 131; Hedges 1997c; Burg and Shoup 1999, 138; Judah 1997, 211–212). Нечто подобное происходило и в Сребренице в 1992 году (Rohde 1997, xiv – xv). У сербов также возникали огромные сложности в сражениях с разношерстной хорватской армией на боснийско-хорватской границе (Judah 1997, 208–210). И хотя сербы в итоге выиграли битву за хорватский город Вуковар, победа стоила им немалых затрат и усилий, даже несмотря на огромное огневое превосходство над его защитниками, которые преимущественно представляли собой неподготовленное и наспех собранное ополчение (Cigar 1993, 325–326; Silber and Little 1997, 177; Mackley 1993; Kaldor 1999, 50).

374

О хорватских военных приготовлениях см. Cviic 1996, 209; Vasic 1996, 134–135; Silber and Little 1997, 360; Silverstein 2000, 171–173; Tanner 1997, 284; Pavkovic 1997, 180; Binder 1998; Shearer 1998, 58–59; Singer 2003, 5, 125–127; Andreas 2004. Об уничтожении криминальных банд см. Vasic 1996, 136; Judah 1997, 217–218; Maass 1996, 33; Hedges 1997c; Burg and Shoup 1999, 138–139; Burns 1993a, 1993b; Merrill 1999, 285–286; Kaldor 1999, 46; Andreas 2004. Об отказе бандитов от прежних командиров см. Burns 1993a. Лидер третьей банды из Сараево продемонстрировал глубину преданности своей нации, покинув город и присоединившись к хорватам. Позже он бежал в бельгийский город Льеж, где 3 декабря 1993 года его убил двумя выстрелами в голову собственный телохранитель (United Nations Commission of Experts 1994, para. 78; см. также Burg and Shoup 1999, 139).

375

Bennett 1995, 228–229; Silber and Little 1997, 353; Tanner 1997, 288.

376

Речь идет об операциях «Молния» и «Буря», в ходе которых была ликвидирована непризнанная Республика Сербская Краина, откуда бежали до 250 тысяч сербов, что, по существу, являлось масштабной этнической чисткой. В 2001 году Международный трибунал по бывшей Югославии предъявил обвинения по этому эпизоду нескольким хорватским генералам, которые затем были полностью оправданы. – Прим. ред.

377

Tanner 1997, 294–297; см. также Silber and Little 1997, 353–360; Vasic 1996, 135. Однако, одержав победу, хорватские солдаты часто забывали о дисциплине и начинали жечь, крушить и грабить, см. Heller 1996; Tanner 1997, 298. Во многом война в Боснии кончилась тем же, с чего началась: сербские банды рыскали по пригородам Сараево, заставляя сербов уходить, после чего им на смену приходили головорезы-мусульмане, которые избивали и грабили тех немногих сербов, которые все еще там оставались, см. Wilkinson 1996a, 1996b.

378

Owen 1995, 331, Power 2002, 392, 439. Основным предназначением НАТО как военной организации, конечно же, было просто сдерживание советского вторжения. Поскольку в итоге оно так и не состоялось, некоторые с насмешкой расшифровывали аббревиатуру НАТО так: «Никаких действий, только разговоры» (No Action, Talk Only). В определенном важном отношении именно Босния стала первым случаем в истории существования НАТО, когда альянс принял реальное участие в военных действиях.

379

Имеется в виду операция НАТО «Обдуманная сила» (30 августа – 20 сентября 1995 года), ставшая последним крупным эпизодом в войнах на территории бывшей Югославии 1991–1995 годов. – Прим. ред.

380

Holbrooke 1998, 73; см. также Mueller 2000, 28, 36n82. О контроле Милошевича над ситуацией см. Owen 1995, 330. О «симпатиях» Милошевича к боснийским переговорщикам свидетельствуют его гневные заявления Холбруку: «Они мне не друзья. Они мне не коллеги. Тяжело даже долго находиться с ними в одной комнате. Дерьмо, а не люди» (Holbrooke 1998, 105–106). О заявлениях Милошевича по предшествующим планам урегулирования см. Silber and Little 1997, chaps 21, 27. Об окончательных мирных соглашениях см. Burg and Shoup 1999, 356.

Подписанные в конце 1995 года Дейтонские соглашения предполагали превращение Боснии и Герцеговины в конфедерацию, включающую мусульманско-хорватскую Федерацию Боснии и Герцеговины, Республику Сербскую и округ Брчко под международным управлением. Территория Республики Сербской в итоге оказалась существенно больше, чем области под контролем боснийских сербов на момент завершения боевых действий. – Прим. ред.

381

Этот тезис требует как минимум одного уточнения: в Испании после гражданской войны 1936–1939 годов режим Франко проводил последовательную политику дискриминации басков, ликвидировав их административную автономию и запретив официальное использование баскского языка. Аналогичные меры предпринимались и в отношении других этнических и языковых меньшинств страны. – Прим. ред.

382

О репутации НАТО см. Judah 2000, 235–236; Clark 2001, 422; DiPrizio 2002, 145. Высказывание Блэра цит. по: NewsHour with Jim Lehrer, PBS, April 22, 19.

383

Об эвакуации наблюдателей см. Erlanger 1999e. О двух сценариях см. McManus 1999. Об отсутствии расчетов на альтернативный исход см. Judah 2000, 252; Daalder and O’Hanlon 2000, chap. 4.

384

Оценки этого решения приведены в: Judah 2000, 287–285; Hosmer 2001; Posen 2000; Stigler 2002–2003; Daalder and O’Hanlon 2000, chap. 5; Lambeth 2000, 191–194; 2001, chap. 4.

385

Tiffen 2001, 75; Ryan 2000, 13–15.

386

Ryan 2000, 64–66, 131–135; Martinkus 2001, chap. 11. Формулировка «до последней капли крови» приводится в: Fischer 2000, 1.

387

Economist, May 18, 2002, 12; Maren 2000. Высказывание студента цит. по: Onishi 2000; Chege 2002; см. также Jones 2001, 126; Reno 2003, 95–96. Нечто похожее произошло в 2002 году в Кот-д’Ивуаре, где в ситуацию вмешались французские военные.

За последующие 20 лет рецидивов гражданской войны в Сьерра-Леоне не произошло, в стране дважды мирным путем сменилась власть. – Прим. ред.

388

Организация, запрещенная в РФ.

389

Anderson 2002, 173–174.

390

Woodward 2002, 253 (афганская пословица), 235 (чемоданы с деньгами). Источник дополнительной информации – брифинг ветеранов операции сил специального назначения «Несокрушимая свобода» в Мершон-центре Института штата Огайо, 19 ноября 2002 года.

391

Biddle 2002, 13–15, 27–28.

392

Woodward 2002, 254 (50 тысяч солдат), 253 (ощущение победы), 298 (поток перебежчиков), 329 (70 млн долларов), 314 (численность американского контингента). О переходе полевых командиров на сторону американцев см. Filkins 2001; Biddle 2002, 17–19. О потерях и воздушных ударах см. Birtle 2002. Высказывание духовного лидера талибов цит. в: O’Hanlon 2002, 52. См. также Record 2002, 8–10.

393

Biddle 2002, 40. О потерях см. Birtle 2002. О надежности афганцев см. O’Hanlon 2002, 56–57.

394

Интервью Джима Лерера с Торком Фаради. Эфир от 14 января 2003 года.

395

Книга Мюллера вышла в свет незадолго до того, как талибы смогли переломить ход войны – уже в 2008 году они организовали крупное наступление из пакистанской провинции Вазиристан, а затем последовательно расширяли подконтрольные им афганские территории, вынудив американцев покинуть страну летом 2021 года. В итоге за 20 лет войны в Афганистане потери коалиции НАТО составили порядка 3,6 тысячи человек убитыми (в основном американцев), а союзные афганские части потеряли порядка 70 тысяч человек. – Прим. ред.

396

O потенциале иракской армии см. также Ritter 1999, 199–201.

397

Mearsheimer and Walt 2003. Обоснования для начала войны подробно представлены в: Pollack 2002, а также см. Kaplan and Kristol 2003. Дискуссию по этому вопросу см. в: Mueller and Lindsey 2003. Оценки, в которых ставится под сомнение, что биологическое, а в особенности химическое оружие следует считать «оружием массового поражения», представлены в: Mueller and Mueller 1999, 45–48; Mueller and Mueller 2000,165–169; Easterbrook 2002.

398

Lind 2003; Roy 2003.

399

Высказывание журналиста цит. по: Wilson 2003. O распоряжениях идиота см. Zucchino 2003.

400

В ходе кампании в Ираке, формально завершившейся в 2011 году, коалиция потеряла более 4,8 тысячи человек, в основном американцев. – Прим. ред.

401

Van Creveld 1991, 225 (Ван Кревельд 2005, 334); см. также van Creveld, 1999a, 36.

402

По данным проекта Iraq Body Count, в 2003–2011 годах в Ираке погибли насильственной смертью от 103,2 до 113,7 тысячи гражданских лиц. – Прим. ред.

403

О минимальных боевых столкновениях см. Des Forges 1999, 692; Prunier 1995, 268. О приказах к отступлению см. Gourevitch 1998, 156–157. Несколько тысяч беженцев спаслись на стадионе в Кигали благодаря миссии ООН в Руанде (МООНПР), которую Жерар Прюнье называл «бессильной „военной“ силой»: представители миссии просто запретили бандам убийц пройти на стадион (Prunier 1995, 254, 377).

404

Эти события во многом были спровоцированы действиями одиозного заирского диктатора Мобуту Сесе Секо, который рассчитывал сформировать на территории своей страны силы хуту для ведения войны против новых властей Руанды. После серии поражений от армии тутси осенью 1996 года режим Мобуту просуществовал всего несколько месяцев, однако его падение стало прологом к затяжной войне, в которую так или иначе было вовлечено около 15 африканских стран. В терминологии Мюллера так называемая Вторая Конголезская война представляла собой некий гибрид криминальных войн и военно-полицейских интервенций. – Прим. ред.

405

Wrong 2001, 259 (свирепые парни), 263 (самая быстрая военная кампания). В процессе заирские генералы продавали захватчикам оружие, поджигали собственные склады, чтобы скрыть убыль припасов или собственное воровство лучшего оборудования. Как размышлял один посол, «они саботировали собственную кампанию. Однако не стоит видеть в этих людях политиков – это гангстеры. А гангстеры пытаются набить себе карман до самого последнего момента» (Wrong 2001, 263). О Либерии см. Ellis 1999, 315; Howe 1996–1997, 168. О Грузии см. Kaldor 1999, 93; о гашишистах в личной беседе сообщил проф. Георгий Дерлугьян. Об Афганистане см. Rashid 2000, chaps 1–2.

406

Van Creveld 1991, 222 (Ван Кревельд 2005, 331).

407

В ходе войны в Боснии обнаружилось одно дополнительное препятствие. Сторонние наблюдатели, как правило, сильно переоценивали боевую стойкость обороняющейся стороны, полагая, что наступавшие (в особенности сербы) были фанатично преданными своему делу бойцами. Это представление проистекает из родившегося во Вторую мировую войну мифа, согласно которому немецкие оккупанты, столкнувшись с решительным сопротивлением партизан, были вынуждены задействовать огромные силы, чтобы сохранять контроль над Югославией. Однако немцы заняли эту страну за считанные дни и редко рассматривали ее оккупацию в качестве отвлечения сил. При этом во время войны и сразу после ее окончания немало жителей Югославии погибло от рук сограждан (Bennett 1995, 49–50). В Боснии, по мнению Дж. Р. Мэкли, ни одно югославское боевое подразделение, регулярное или иррегулярное, не смогло бы успешно потягаться с американскими военными, «разве что в состязании кто кого перепьет» (Mackley 1993).

Во время Второй мировой войны на территории Югославии разворачивалось несколько внутренних этнических и политических конфликтов. Сербское население регулярно становилось жертвой карательных акций хорватских усташей, выступавших на стороне нацистов, а внутри сил сопротивления существовало противостояние между сербскими четниками-монархистами и партизанами-коммунистами Иосипа Броз Тито. После завершения войны значительная часть коллаборантов и политических оппонентов победившего режима была подвергнута репрессиям. В то же время Мюллер явно переоценивает эффективность немецкой оккупации Югославии, поскольку в силу сложного рельефа в горных частях страны с самого начала возникли анклавы под контролем сил сопротивления. – Прим. ред.

408

Помимо войн в Корее, во Вьетнаме, в Доминиканской Республике, Ливане (1958), Индии (1962), Афганистане и Гренаде, где войска Соединенных Штатов, Советского Союза и/или Китая непосредственно участвовали в боевых действиях, можно утверждать, что холодная война привела к эскалации насильственных конфликтов в Таиланде, Бирме, Гватемале, Никарагуа, Сальвадоре, Венесуэле, на Кубе, в Греции, Перу, Уругвае, Аргентине, Боливии, Камбодже, Лаосе, Анголе, Индии, Мозамбике, Чили, Конго, Бразилии, Эфиопии, Алжире, Ираке, в нескольких государствах на территории Йемена, в Венгрии, на Занзибаре, в ЮАР, Гайане, Французском Индокитае, Малайзии, Иране, Индонезии и на Филиппинах.

409

Решение западных стран не участвовать в качестве арбитра в ходе так называемой Второй Конголезской, или Великой Африканской, войны (1998–2002) привело к тому, что эту роль взяли на себя другие африканские государства – Ангола, Чад, Зимбабве, Ливия, ЮАР и др. В результате боевые действия на территории Демократической Республики Конго быстро приобрели характер пресловутой войны всех против всех. – Прим. ред.

410

DiPrizio 2002, 7.

411

Tucker and Hendrickson 1992, 95; Mueller 1994, 146–151. См. также Johnson 1994, chap. 9; Cortright and Lopez 2000, 44.

412

Сравнение реакций на теракты 11 сентября и нападение на Перл-Харбор см. в: Mueller 2003b. Гипотеза, что американский ответ на Перл-Харбор был ошибкой, а политика сдерживания и ущемления Японии в конечном итоге нанесла бы ей больше вреда меньшими затратами в сравнении с войной, развязанной в порыве ярости, рассматривается в: Mueller 1995a, 103–110.

413

Mueller and Mueller 1999, 52–53; 2000, 177–180; Mearsheimer and Walt 2003; Mueller and Lindsey 2003. О тяжелом вооружении в Багдаде см. O’Kane 1998b.

414

Schilling 1965, 389; Small 1980, 238–239; Russett 1972, 58–60. О преувеличенной угрозе в более общем контексте см. Johnson 1994.

415

Подробнее об этом см. Mueller 1995a, 14–16.

416

Эти расположенные в непосредственной близости от побережья КНР острова с 1949 года находятся под контролем Тайваня (Китайской Республики). – Прим. ред.

417

Конфликт в Судане продолжался с 1983 по 2005 год, унес несколько миллионов жизней и привел к провозглашению независимости южной части страны, где затем началась собственная гражданская война. – Прим. ред.

418

Противостояние между правительством Алжира и исламистами продолжалось с 1991 по 2002 год, количество погибших оценивается в диапазоне от 44 до 200 тысяч человек. – Прим. ред.

419

Genschel and Schlichte 1998, 120.

420

Kaplan 1993b. См. также Kaplan 1991; 1993a. Более позднее мрачное пророчество Каплана о судьбах Африки см. в: Kaplan 1994. Разгромная критика рассуждений Каплана представлена в работе Malcolm 1993, а также в работах Gagnon 1994–1995, 133–134; Hardin 1995, chap. 6; Sadowski 1998; Hall 1996, 83. Каплан рисует утрированную картину такой малоизученной территории, как Балканы, прибегая к избирательной работе с материалом. По словам Ноэля Малкольма, «как сороки собирают коллекции блестящих предметов, так и г-н Каплан отыскивает кровавые страницы истории» (Malcolm 1993, 85). В основе многих подобных представлений лежит двухтомная книга Ребекки Уэст «Черный ягненок и серый сокол», вышедшая в свет в 1941 году. Эта работа была написана после трех поездок автора в Югославию в 1936–1938 годах, причем самая продолжительная из них длилась менее двух месяцев. Превосходная оценка книги Уэст, на страницах которой зачастую излагаются, по сути, расистские взгляды, представлена в: Hall 1996.

421

Huntington 1996, 259, 291, 294 (Хантингтон 2003, 406–407, 479); а также Huntington 1993b, 1993c. До появления теории столкновения цивилизаций Хангтинтон был видным представителем направления, чьи взгляды можно выразить гипотетическим газетным заголовком: «Молния! Японцы покупают Перл-Харбор!» Он, похоже, совершенно серьезно предупреждал, что «экономика является продолжением войны иными средствами», и предостерегал, что теперь вопрос ставится так: смогут ли Соединенные Штаты «противостоять экономическому вызову со стороны Японии столь же успешно, как они противостояли политической и военной угрозе со стороны Советов?». В противном случае, считал Хантингтон, Америке суждено утратить «свое первенство на ключевой арене могущества» (Huntington 1991a, 8, 10, 16). По мнению Хантингтона, опасные сигналы нарастали, поскольку Япония стала крупнейшим донором в рамках программ международной помощи и финансировала профессорские ставки в Гарварде и Массачусетском технологическом институте (Huntington 1993a, 77, 80).

Военный контингент США был выведен из Боснии в 2003 году, после чего основная ответственность за миротворческую миссию в этой стране была возложена на Евросоюз. До последнего времени новых масштабных вооруженных конфликтов в Боснии и Герцеговине не было, хотя вопрос о формальном «разводе» между мусульманско-хорватской Федерацией Боснии и Герцеговины и Республикой Сербской возникает регулярно. – Прим. ред.

422

О Сомали см. Western 2002, 113, 119–121, 131–133. Высказывания Гора и Клинтона цит. по: Cohen 1998, 397–398; о том, как Клинтон проникся идеями Каплана, см. Drew 1994, 157; о запоздалом и полном сожаления публичном развенчании точки зрения Каплана в 1999 году см. Seelye 1999; впрочем, Каплан выразил притворное удивление по поводу того, что кто-то вообще должен был воспринимать его работу всерьез, см. Kaplan 1999. См. также Kissinger 1999; Hall 1994, 68.

423

Kraynak 1990, 165, 176, 179 (о принципиальном отсутствии чувства безопасности).

424

См. Ellickson 1991; Keeley 1996, 178; Mueller 1999b, chap. 4.

425

Valentino 2004.

426

О журналистах, ратовавших за интервенцию и вмешательство в войну в Боснии, см. Bennett 1995, 195–196, 236.

427

Об общественном мнении см. Mueller 2002b, 212; см. также Larson 1996, 2000. О позиции Испании см. Hedges 1997a. О позиции Бельгии см. Des Forges 1999, 618–620; Gourevitch 1998, 114, 149–150; African Rights 1995, 1112. Как выразился Мартин Белл по поводу Боснии, «негласный принцип, по-видимому, заключался в том, что жизни британцев, французов и голландцев имели большее значение – гораздо большее, чем жизни боснийцев. Вероятно, это мнение разделяло большинство общественности стран, направивших войска в Боснию» (Bell 1995, 266).

428

Об опросах общественного мнения при Клинтоне см. Larson 2000, 214. Фактически через шесть месяцев после начала операции в Боснии поддержка этой инициативы так и не увеличилась, несмотря на ее полнейший успех: жители Боснии перестали убивать друг друга (хотя едва ли прониклись друг к другу любовью), а самое главное, не погибло ни одного американца (Mueller 2002b, 213). Об опросах общественного мнения при Буше-старшем в 1991 году см. Mueller 1994, 29–34, опросы при Буше-младшем в 2003 году (выдержки) см. на портале www.pollingreport.com.

429

С другой стороны, сохранение вооруженного контингента в месте проведения операции, пока все солдаты живы, не представляется особой политической проблемой, даже если операция не представляет особой значимости. После фиаско в Сомали американцы оставались там в течение нескольких месяцев, и, поскольку никто не был убит, этот факт не вызывал большого внимания или беспокойства. Другой пример: несмотря на незначительную поддержку общественностью отправки американских войск на Гаити, до тех пор, пока там никто не был убит, публичной обеспокоенности по этому поводу почти не проявлялось. Этот вопрос возник бы лишь с появлением жертв. В конце 1995 года Клинтон сообщил скептически настроенной американской публике, что силы правопорядка, направленные в Боснию, пробудут там не больше года. Хотя многие американцы впоследствии стали считать Клинтона лжецом, такую репутацию он приобрел не благодаря кампании в Боснии. На самом деле никто особо не возражал и даже не обращал внимание на то, что американский контингент оставался в Боснии и пять лет спустя. Если солдат не убивают, едва ли важно, где они находятся – в Македонии или в Канзасе.

430

О Корее и Вьетнаме см. Mueller 1973, 44, 48–49, 58, 100–101. Об Афганистане см. Mueller 2003b, 33. Более общее рассмотрение вопроса о готовности американцев оправдывать людские потери в ходе военных кампаний см. в: Larson 1996; Mueller 2002b.

431

О Руанде см. Gourevitch 1998, 150; Des Forges 1999, 22, 607–608; Feil 1998. Алан Куперман, обоснованно подчеркивая логистические и другие потенциальные трудности подобной интервенции, в особенности в условиях поразительной скорости распространения геноцида, все же считает, что его можно было остановить. По оценке Купермана, прекратить убийства могли бы либо 15 тысяч своевременно направленных в Руанду солдат, либо 5 тысяч военных, если бы они уже были на месте на момент начала геноцида (Kuperman 2001, 65, 97; см. также Jones 2001, 126–127). О Либерии см. Ellis 1999, 4, 307.

432

Кроме того, кампания в Ираке показала, насколько прочными могут оказаться прежние организационные структуры, такие как правившая при Саддаме партия БААС, остатки которой внесли немалый вклад в формирование группировки ИГИЛ (запрещена в РФ). – Прим. ред.

433

Мнение обозревателя цит. по: Hoagland 2003. О бюджетном законопроекта см. Tucker 2003.

434

Kettle 1999; Zelnick 1999; Page 1999; Balz and Neal 1999.

Параллельно разворачивался скандал вокруг отношений Клинтона с Моникой Левински, который мог обернуться для президента импичментом. Согласно распространенной версии, операция в Косово могла использоваться в качестве маневра, отвлекающего внимание общественности от этого сюжета. В дальнейшем некоторые американские политологи признавали, что Гор на выборах 2000 года недобрал голосов именно из-за «Левински-гейт», снизившего поддержку Демократической партии. – Прим. ред.

435

Almond 1960, 76. О Боснии см. Sobel 1996, 162. Об опросах см. Mueller 2002a, 149–153.

436

Удивительно, что фиаско 1975 года тогдашний президент США Джеральд Форд смог обратить себе на пользу в ходе своей кампании по переизбранию в следующем году. Когда Форд в 1974 году стал президентом, он заметил, что «мы все еще глубоко погружены в проблемы Вьетнама», но теперь «живем в мире. Ни один молодой американец не сражается и не умирает на чужой земле» (Kraus 1979, 538–539). Его соперник Джимми Картер, похоже, решил, что указывать на принципиальную абсурдность остроумного аргумента Форда политически невыгодно.

437

См. Mueller 2002b, 183–187. Реакция, сходная с той, что последовала за инцидентом в Сомали, наблюдалась, когда Рональд Рейган вывел силы правопорядка из Ливана, где в 1983 году в результате взрыва бомбы террористом погибло более двухсот военных. Этот случай едва ли повлиял на победу Рейгана на выборах на второй срок год спустя. В этом контексте заметим: несмотря на то что республиканцы пытались заработать политические очки за счет нападок на ООН после фиаско в Сомали в 1993 году, рейтинг общественного одобрения этой организации оставался стабильным (Mueller 2002a, 171n12). O реакции американцев на фиаско во Вьетнаме см. Mueller 1984.

Здесь можно было бы вспомнить эпизод 1979 года с захватом заложников в американском посольстве в Тегеране сразу после Исламской революции в Иране. Президент Джимми Картер так и не смог разрешить этот кризис, что подорвало его репутацию в глазах американцев и во многом обусловило проигрыш на выборах 1980 года Рональда Рейгана. Также стоит упомянуть, что свергнутый Исламской революцией иранский шах незадолго до этого просил Картера прислать в страну военный контингент, но получил отказ. – Прим. ред.

438

Annan 1999. О правоспособности ООН см. Gray 2002, 3–7; см. также Rawls 1999, 81, 93n; O’Connell 2003, 450; Talentino 1998. Возможно, прецедентом могут послужить способы, при помощи которых США, преследуя собственные цели, «дисквалифицируют» режимы, которые, по мнению Штатов, занимаются торговлей наркотиками или не прилагают достаточно усилий для борьбы с ней; см. Herbst 1996–1997, 142.

439

О количестве миссий см. Gray 2000, chap. 6. Об издержках см. Jett 2000, 12, 27–34.

440

Ryan 2000, 43 (возмещение издержек), 83 (бюрократическая модель), 16 (базовый уровень). Об использовании войск для национальной обороны см. Maren 2000; см. также Onishi 2000; Gray 2000, 198. O том, что ООН не платит миротворцам, см. также Jett 2000, 12.

441

Gray 2000, 144.

442

См., например, см. Urquhart 1993.

443

Ryan 2000, 91. Критические замечания общего толка см. в: Maren 1997; de Waal 1997. Общую информацию о проблемах ООН см. в: Jett 2000; Singer 2003, 59–60.

444

О решении вопросов безопасности силами частных компаний см. Shearer 1998, 26. О полицейских операциях и подготовке местных силовых структур см. Shearer 1998, chap. 3; Silverstein 2000, chap. 4; Rubin 1999; Mallaby 2001; Singer 2003.

445

Об ответственности перед заказчиком см. Shearer 1998, 21. Об издержках в Сьерра-Леоне см. Shearer 1998, 51. О проблемах ООН см. Maren 2000; Onishi 2000; Genschel and Schlichte 1998, 119. См. также Singer 2003, chap. 14.

446

Shearer 1998, 43, 49; Singer 2003, 112.

447

Развернутую аргументацию в пользу того, что подобные действия должны считаться легитимными с точки зрения международного права, см. в: Slaughter 2003. В более общем контексте этот вопрос рассматривается в: Gray 2000, 2002.

448

См. Howard 2002; Mueller 2003.

449

О последствиях экономической блокады см. Meilinger 1993, 112, 194. О санкциях в 1990-х годах см. Cortright and Lopez 2000.

450

Judah 1997, 255–256; см. также Kinzer 1993; Firestone 1993; Sudetic 1998, 128; Glenny 2003; Andreas 2004; Hedges 1998a; см. также Judah 1997, 256–258; Harden 1999a; Glenny 2003. Об Аркане см. United Nations Commission of Experts 1994, para. 131. Об утечке мозгов см. Judah 1997, 276–278. О сербской части Боснии см. Hedges 1997b; см. также Borger 1997c. О Мостаре см. Hedges 1996b; Pomfret 1995. Однако в политике Аркан не преуспел: в 1993 году он создал политическую партию и потратил на предвыборную кампанию более 3 млн долларов, но, несмотря на такие щедрые расходы и явную поддержку со стороны Милошевича, его партия не смогла получить ни одного кресла в парламенте (United Nations Commission of Experts 1994, para. 136).

451

Downes 1998. См. также Sharrock 1999; Mackey 2002, 273; Borger 1998; Rieff 2003.

452

Kirshner 1997. Киршнер замечает, что санкции против Панамы не ослабили позиции Норьеги во многом в силу тех же причин, по которым не сработали санкции против Ирака (р. 50–56).

453

Jenkins 2000–2001, 51, 55; Bergquist, Peñarand, and Sánchez 2001, 267–273. «Дисквалификация», которой США подвергли Нигерию за участие в международной торговле наркотиками, серьезно ослабила финансирование войск ЭКОМОГ, поддерживавших шаткий мир в Либерии (Howe 1996–1997, 162). О тесной взаимосвязи между незаконным оборотом наркотиков и нескончаемыми войнами в Бирме см. Brown 1999.

454

Herbst 1996–1997, 124n.

455

О Конго см. Wrong 2001, 53, 133, 118. О средних зарплатах см. Greenhouse 1988. Об Анголе см. Brooke 1985.

456

Kaldor 1999, 113 (Калдор 2015, 237).

457

См. Mueller 1989, 240–244.

458

Ehrenreich 1997, 61. См. также Forsberg 2001.

459

Garland 1990, 232.

460

Horowitz 2001, 560–565. О смертной казни см. Garland 1990, 225–229. О тенденциях в области убийств см. Given 1977; Gurr 1981; Beattie 1984; Garland 1990, 230–231; Keeley 1996, 118; Tilly 2003, 60–61. Об убийствах взрослых см. Rosenfeld 2000. Дуэли прекратились потому, что они стали восприниматься как несуразная манера поведения, а не в связи с приходом на смену какого-то другого способа разрешения споров (Mueller 1989, 10). Как в былые времена, так и теперь поводом для дуэли редко являются вопросы, которые способна урегулировать правовая система. Как правило, дуэли провоцировались конфликтами вокруг чести и личного достоинства; один дуэльный кодекс 1847 года гласил, что «дуэль, как и война, является необходимым следствием оскорбления» (Stowe 1987, 15). Более того, дуэлянты, в особенности в Соединенных Штатах, едва ли были лишены доступа к правовой системе или каким-либо образом поражены в правах. На самом деле многие из них были юристами – например, около 90 % дуэлянтов в штате Теннесси (Seitz 1929, 30).

461

См. Mueller and Mueller 1999, 2000. Ситуация выглядит еще более вопиющей, поскольку к народу Ирака, похоже, почти не было враждебного отношения. Без малого 60 % американцев считали, что иракцы не должны нести никакой вины за политику своего лидера (Mueller 1994, 316). Однако со стороны общественности не было особой реакции, когда Мадлен Олбрайт, занимавшую на тот момент должность постоянного представителя США в ООН, спросили в эфире самого популярного национального телешоу, считает ли она, что смерть около полумиллиона иракских детей, вызванная санкциями, «того стоила». На это Олбрайт, не оспаривая приведенную цифру, ответила: «Думаю, что перед нами был трудный выбор, но, как нам кажется, его цена оправдана» (Stahl 1996). Слова Олбрайт облетели весь арабский мир (Cockburn and Cockburn 1999, 263; Mackey 2002, 372). То же феноменальное безразличие наблюдалось во время Войны в Заливе. Бесчисленные фотографии и освещение в СМИ жертв среди мирного населения, вызванных ударом по одному из бомбоубежищ в Багдаде, ничуть не повлияли на отношение американцев к политике бомбардировок (Mueller 1994, 317). Кроме того, невосприимчивость американской публики к снимкам «шоссе смерти» и появившимся в конце войны сообщениям о том, что она унесла жизни 100 тысяч иракцев, не ослабили энтузиазм в связи с предстоящими парадами и торжествами по случаю «победы» и «возвращения домой». Впрочем, указанные данные о потерях почти наверняка сильно завышены – возможно, более чем десятикратно, см. Heidenrich 1993 и Mueller 1995b.

«Шоссе смерти» – имеется в виду один из заключительных эпизодов Войны в Заливе (26–27 февраля 1991 года), когда в результате авиационного удара коалиции во главе с США по отступающим из Кувейта иракским войскам были уничтожены сотни единиц техники. – Прим. ред.

462

См. Gordon 1999, а также Baram 2000.

463

Интересно, что для офицеров ВВС США, вероятно, было бы некорректно исполнять возможный приказ о проведении бомбардировки, которая повлекла бы за собой такой же, как в случае с торговыми санкциями против Ирака, тяжелый ущерб при непропорционально малых результатах. Регламенты ВВС США особо оговаривают, что атаку с воздуха надлежит отменить или приостановить, если «можно ожидать, что она приведет к побочным жертвам среди гражданского населения, ранениям мирных жителей, повреждению гражданских объектов или сочетанию этих последствий, которые будут сочтены неоправданными в сопоставлении с ожидаемым конкретным и непосредственным военным преимуществом» (U. S. Department of the Air Force 1976, 5–9). За изучение этого вопроса автор признателен Карлу Мюллеру. Подробнее об этом феномене см. также Garland 1990, 242–243; Keeley 1996, 62. Как отмечает Дэвид Гарленд, даже несмотря на перемену настроений в пользу отмены или резкого сокращения использования телесных наказаний и смертной казни, в обществе сохраняется значительная терпимость к длительному тюремному заключению, которое может повлечь за собой острые психиатрические и психологические страдания, ухудшение физического здоровья, утрату социальных и когнитивных навыков, социальную деградацию и унижение заключенного, а также серьезные экономические трудности и эмоциональное потрясение для его семьи. Но «поскольку эти страдания проявляются в психической и эмоциональной плоскости, а не физически, поскольку их губительное воздействие становится очевидным по истечении длительного периода времени, а не мгновенно, поскольку они скрыты от глаз общества и юридически замаскированы под ординарное „лишение свободы“, все это не сильно задевает наши чувства, и в результате такие страдания способны отчасти формировать публичную политику». В целом большинство людей, похоже, обладает выдающейся способностью пассивно поддерживать акты насилия и иные методы причинения смерти (в особенности если это происходит не в их стране) или оставаться к ним равнодушными, даже если ужасы совершаются от их имени. Бенджамин Валентино называет это явление негативной поддержкой. Иной раз люди, разумеется, отводят глаза и не хотят знать, что происходит, поскольку боятся, что если узнают об этом, то им придется принимать моральное решение о действиях, которые могут поставить под угрозу их благополучие. Однако безразличие, похоже, вовсе не является чем-то необычным – напротив, это, вероятно, типичное явление даже в тех случаях, когда противодействие не требует затрат и не чревато физическими санкциями. Как правило, лишь незначительное меньшинство испытывает принципиальное отвращение к насилию, чтобы отказаться от его совершения или активно противостоять ему, когда ситуация явно к нему располагает. См. Browning 1998; Valentino 2004, 31–39.

464

Dahl 1971, 182–183, 188 (Даль 2010, 211–212). См. также Wendt 1999, chap. 3.

465

См., например, Jervis 1988; Gaddis 1992, chap. 6; 1999; Johnson 1995; O’Connell 1998, 258; van Creveld 1999a, 30–33; 1999b, 337–344.

466

May 1999, 1–2. В другом месте Черчилль выдвинул более конкретную «меланхоличную мысль», что «у Европы нет иного спасения от всеобъемлющей войны, кроме разрушительного потенциала Соединенных Штатов в этом ужасающем оружии» (Churchill 1951, 356; см. также Rosenberg 1999).

467

Waltz 1998; предложение Ростоу упоминается в работе Мау 1999, 3.

468

Развернутое обоснование этого тезиса см. в: Mueller 1995a, chap. 5. См. также Mueller 1985, 1988, 1999a.

469

В 1953 году бывший посол США в СССР Аверелл Гарриман заметил, что Сталин «был настроен сделать все возможное, чтобы избежать ужасов новой затяжной мировой войны» (цит. по: Newsweek, March 16, 1953, 31). См. также Howard 2000, 78.

470

Создание ядерной бомбы едва ли оказало и существенное влияние на формирование межгосударственных альянсов времен холодной войны. Фактически послевоенное разделение мира на два альянса, центрами которых были Вашингтон и Москва, подразумевает, что в их состав входила группа государств, мало участвовавших в ядерной безопасности, но при этом способных самостоятельно доставлять неприятности всему своему блоку. Таким образом, как заметил Уорнер Шиллинг, обоснования этих альянсов «пришли, по сути, из доядерной эпохи» (Schilling 1961, 26; см. также Schlesinger 1967, 6; Gaddis 1987, 230n).

471

См. также Luard 1986, 396; 1988, 25–31; Ray 1989, 428–431; Holmes 1989, 238–248; Vasquez 1991. O военных инициативах, которые страны, не имеющие ядерного оружия, предпринимали против ядерных держав, см. Paul 1994.

472

Howard 1991, 176.

473

Howard 1991, 1. На деле индустриализация могла даже усилить привлекательность войны, поскольку именно благодаря ей стали возможны «маленькие победоносные войны». Как отмечает Эван Льюард, «очень короткие войны (продолжительностью два месяца или меньше) фактически пришлись примерно на последнее столетие, поскольку лишь в этот период был достигнут уровень мобильности, достаточный для проведения молниеносной военной кампании» (Luard 1986, 79).

474

Kaysen 1990, 49; см. также Fukuyama 1992, 262.

475

Keeley 1996, 160; Milward 1977, 3. Этот тезис следует дополнить небольшой оговоркой. Этическое представление о священной ценности человеческой жизни, похоже, является относительно новым – в явном виде оно сформировалось в XIX веке, а прежде священной считалась лишь душа. Если ценность человеческой жизни возрастает, то следствием этого становится и увеличение издержек войны. Однако в силу полного равнодушия к гибели граждан других стран, о котором говорилось выше, не совсем понятно, насколько стоит делать акцент на данной тенденции.

476

См., например, Doyle 1986; Russett 1990; Singer and Wildavsky 1993; Russett and Oneal 2001.

477

Подробнее см. Mueller 1995a, 181–182; 1999b, chap. 8; Nadelmann 1990, 484.

478

См., например, Layne 1994; Rosato 2003, 591–592; Elman 1997, chaps 1–3; Pietrzyk 2002.

479

См. Rosato 2003, 590–591.

480

Подробнее об этом, в том числе об американском превосходстве, см. Rosato 2003, 599–600.

481

Имеется в виду так называемая Зондербундская война между католическими и протестантскими кантонами, которая продолжалась 26 дней, а количество погибших в ней составило около ста человек. – Прим. ред.

482

Fearon and Laitin 2003, 76.

483

См. также Rosato 2003, 593–594, 596–597.

484

Mencken 1920, 203. O демократии и мистике см. Mueller 1999b, chaps 6–8. Об эффекте «сплочения вокруг флага», когда люди часто склонны по меньшей мере поначалу поддерживать своих лидеров в моменты международных кризисов, см. Mueller 1973, 208–213. См. также Schweller 2002, 184; Rosato 2003, 594–596.

485

Имеются в виду события в преддверии испано-американской войны 1898 года, когда на Кубе произошел ряд восстаний против испанского владычества, поддержанных США. Поражение в войне привело к потере Испанией своих последних заморских колоний. – Прим. ред.

486

Elman 1997, 484, 496.

487

О разногласиях, вредящих торговле, см. Pollins 1989a, 1989b; Li and Sacko 2002; Yardeni 2000, 94. Осторожную попытку проверить обоснованность утверждения, что военные конфликты вредят торговле, предприняли Брюс Рассет и Джон Онил (Russett and Oneal 2001, 224–226). Данный эффект имеет место, даже несмотря на то что предметом их анализа становятся не только войны, но и милитаризированные споры, а последствия рассматриваются в динамике год к году, а не в более продолжительной перспективе. Более общие рассуждения о взаимосвязи войны и торговли см. в: Rosecrance 1986.

488

На самом деле в то время кое-кто утверждал, что благодаря экономической взаимозависимости появляется более терпимое отношение к войне. Например, большой почитатель войны Генрих фон Трейчке пришел к выводу, что экономика не позволит войне в Европе стать чрезмерно дорогостоящей. Он пояснял свою мысль так: «Цивилизованные нации страдают от разрушительных экономических последствий войны ощутимо сильнее, чем дикари, особенно из-за перебоев в работе искусственной кредитной системы, которые могут сказаться на ведении современной войны самым негативным образом… Поэтому войны должны становиться все реже и короче из-за естественного страха человека перед кровопролитием, а также из-за численности и уровня оснащенности современных армий, поскольку невозможно представить, как в нынешних условиях в течение долгого времени возможно нести экономическое бремя войны» (Treitschke 1916, 1:70; см. также Howard 2000, 58). Исходя из подобных соображений, известный экономист Джон Мейнард Кейнс ожидал, что война 1914 года будет короткой, причем даже после ее начала (см. Mueller 1995а, 190). Дэвид Роу утверждает, что растущая экономическая взаимозависимость европейских государств во многом и привела в движение процессы, повысившие вероятность большой войны. Экономический рост, которому способствовала эта взаимозависимость, увеличил сложности и затраты при комплектовании и содержании вооруженных сил, поскольку для потенциальных новобранцев частный сектор экономики выглядел привлекательнее армейской службы. Это, в свою очередь, сделало раннюю войну более необходимой, неотложной и неизбежной, поскольку сводились на нет допущения и практики, на базе которых основные страны строили довоенный мир (Rowe 2002).

489

Keeley 1996, 123, 126.

490

Тем не менее похвалы такого рода звучат: «Создание безопасного сообщества сделало вооруженный конфликт между Францией и Германией… немыслимым» (Russett and Oneal 2001, 158). См. также Ikenberry 2001, chap. 6.

491

Betts 1992, 23–24 (без курсива в оригинале). См. также Schweller 2001, 183.

492

Keegan 2001, 39. См. также Andreas and Price 2001.

493

Tilly 2003.

494

Sadowski 1998, 174–176; Keegan 1998, 68. Подсчеты вероятности конфликтов приведены в: Ellingsen 2000, 243. См. также Collier 2000, 97, 109–110; Hegre et al. 2001, 37, 40; Fearon and Laitin 2003, 83; Global Menace 2003.

495

Hegre et al. 2001; Oberschall 2001, 135–136; Russett and Oneal 2001, 70; Marshall and Gurr 2003, 19–20, 25; Fearon and Laitin 2003, 85, 88; Tilly 2003, chap. 2. См. также Scanlon and Jenkins 2001.

496

Lawrence 1926, 196 (chap. 33) (Лоуренс 2001, 271). См. также Fearon and Laitin 2003, 80.

497

См. Valentino 2004, chap. 6.

498

О большей части населения Тимора см. Dunn 1995, 68. О неизбирательной жестокости см. Dunn 1995, 65, 68; Taylor 1991, chap. 5; 1995, 36; Gama 1995, 98; Schwartz 1994, 204. О 10 тысячах погибших см. Schwartz 1994, 205. О португальском контроле над Тимором см. Dunn 1995, 72. Женщина, которая разыскивала информацию о своем муже, австралийском журналисте, убитом захватчиками, спросила сочувствовавшего ей индонезийского офицера, почему индонезийские солдаты вели себя так жестоко, и тот ответил: «У нас тут прилично головорезов в форме» (Shackleton 1995, 117). Индонезийские военные применили ту же жестокую и в значительной степени неэффективную тактику в провинции Ачех, где были сильны сепаратистские настроения, см. Murphy 2003; Malley 2003, 197–201. Вторжение Израиля в Ливан в 1982 году, судя по рассказу Сандры Мэки, в целом проходило по аналогичной схеме. Возмущенные серией террористических атак и обстрелов со стороны палестинских сил, базирующихся на границе с Ливаном, израильтяне ответили массированным ударом. Многих арабов на юге Ливана возмущало присутствие там палестинцев, и они приветствовали прибытие израильских военных цветами и улыбками. Но неизбирательная жестокость и безжалостность израильтян, которые вторглись в многочисленные арабские деревни и убили только на первых этапах кампании 1900 мирных жителей, быстро превратили, по утверждению Мэки, «антипалестинских союзников Израиля в его грозных врагов» (Mackey 1989, 175, 204). Благодаря вторжению действительно удалось выдавить из Ливана большинство палестинских боевиков, но в течение года более 5 тысяч человек просочились обратно (Mackey 1989, 250). К моменту вывода израильских войск в 2000 году число погибших в результате нападений арабов израильтян, прибывших в Ливан в составе оккупационных сил, значительно превышало количество израильтян, погибших от рук террористов до вторжения. См. также Jaber 1997, 14–21.

499

Об Алжире см. Kalyvas 1999, 261. О Сьерра-Леоне см. Keen 1998, 26–28. О Либерии см. Ellis 1999, 76–79, 113; Howe 1996–1997, 149. О Чечне см. Lieven 1998, 117–119, 130, 324–327; Oliker 2001; о готовности большинства чеченцев к нахождению разумного компромисса с Россией до войны см. Lieven 1998, 45, 67–68, 82, 337–338. О Гватемале см. Valentino 2004, chap. 6. O бестолковых действиях армии на Шри-Ланке см. Jenne 2003, 237.

500

Tambiah 1986, 21. См. также Kloos 2001.

501

Kaufman 2001, 64. Также представляется актуальным опыт Ливана. Затяжная и исключительно сложная по составу сторон гражданская война в этой стране была спровоцирована в 1975 году парой кровавых столкновений между силами христиан и мусульман, но решающее значение для эскалации насилия и развязывания полномасштабной гражданской войны имела полная неспособность властей контролировать ситуацию правовыми методами. Как отмечает Сандра Мэкки, не было «ни правительства, ни армии, готовых защищать Ливан. Война продолжалась, и некому было ее остановить» (Mackey 1989, 157–158). По словам Мэкки, умеренные силы вскоре обнаружили, что единственным реальным выбором для них было «связать свою судьбу с радикалами» из собственной группы (Mackey 1989, 162). Однако, как обычно, на ранней стадии конфликт все же было возможно пресечь. Даже несмотря на то что в этой хаотичной гражданской войне присутствовали значительные элементы организованных, а не криминальных боевых действий, в 1976 году ее довольно легко смогли остановить около 13 тысяч военных, направленных Сирией (Mackey 1989, 166). Однако мир оказался недолгим, поскольку Сирия не смогла установить полный контроль над ситуацией, создав устойчивое правительство, распределив в нем власть между враждующими группировками и начав подконтрольную полицейским силам нормализацию, которой, похоже, желало большинство людей (Mackey 1989, 166–168). В результате Ливан вновь погряз в распрях воюющих кланов, в ходе которых Сирия поддерживала то одну, то другую сторону, а оккупационные войска в дальнейшем криминализировались или стали походить на мафию, занимаясь контрабандой товаров в свою страну и подрывая ее экономику (Mackey 1989, 254).

502

О Сомали см. Bowden 1999, 71–76, 364–366. На этот счет см. также Judah 2000, 309; Fearon and Laitin 2003, 80.

503

О Болгарии см. Ganev 1997; Barany 2002. O Болгарии, а также Литве см. Gordon and Troxel 1995. O Румынии см. Brubaker 2002. O Румынии и Словакии см. Linden 2000. O Казахстане см. Kaufman 2001, 78–80.

504

О неустойчивом равновесии в Македонии см. Kaplan 1991, 104. О Македонии как отправной точке конфликтов см. Kaplan 1993c, 15. О македонском урегулировании см. Kaufman 2001, 193–195; Lund 2000; Ackermann 2000. О славянских бандах см. Wood 2001. О взятии ситуации под контроль см. Gall 2001; Pearson 2002; см. также Hislope 2002. O провалах руководства Грузии см. Kaufman 2001, 112.

505

Единственным крупным военным инцидентом на территории Македонии после распада Югославии были состоявшиеся в 2001 году столкновения между вооруженными силами страны и албанской группировкой Армия национального освобождения. Этот конфликт был урегулирован благодаря предоставлению албанскому населению страны языковой и культурной автономии. В 2018 году после того, как страна получила новое название Северная Македония, от претензий к ней отказалась Греция. – Прим. ред.

506

Keen 1998, 21. Блаженный Августин цит. по: Wright 2000, 124.

507

Об аналогичных трендах, обнаруженных в результате использования иных наборов данных и определений войны, см. Gantzel and Schwinghammer 2000, 112, 170; Gurr 2000; Marshall and Gurr 2003, 12–14; Fearon and Laitin 2003, 77–78; Tilly 2003, chap. 3; Global Menace 2003; Gleditsch et al. 2002.

508

Увеличение количества гражданских войн – это не просто результат выросшего после деколонизации списка независимых государств; указанная тенденция сохраняется даже тогда, когда количество государств остается неизменным (Fearon and Laitin 2003, 77; Gleditsch et al. 2002, 621–623).

509

О взаимосвязи между демократизацией и слабым государством см. также Collier 2000, 98, 108; Hegre et al. 2001; Jones 2001, 164–165; Marshall and Gurr 2003, 17–20; Fearon and Laitin 2003, 85. Джек Снайдер (Snyder 2000) утверждает, что в процессе демократизации государства часто ввергаются в войну, поскольку внезапное и повальное обретение возможности высказывать и публиковать свои мысли позволяет прытким демагогам-националистам подстрекать их наивную аудиторию к насилию. Опыт бывшей Югославии, подробно описанный в главе 6, свидетельствует об обратном: основной причиной насилия была не националистическая пропаганда, а мобилизация головорезов. О подъеме демократии см. Huntington 1991b; Mueller 1999b, chap. 8.

510

Berkeley 1997, 5; Reno 1998, chap. 2; Shearer 1998, 27–29; Keen 1998, 23; Ellis 1999, 306–307; Gray 2000, 163–164; Bates 2001, chap. 5; Wrong 2001, 200.

511

Rotberg 2002. Об этой тенденции см. также Marshall and Gurr 2003, 17–25.

512

В конце 1993 года Роберт Барро на основании использования экономического моделирования пришел к мрачному, но решительному выводу о перспективах демократии в ЮАР: «Учитывая уровень и распределение доходов в стране, этнические различия, а также политический и экономический опыт большинства стран Африки южнее Сахары, это событие могло бы стать величайшим политическим достижением в истории человечества. Иными словами, оно не должно состояться». Когда несколько месяцев спустя эта страна без принуждения стала демократической, неуступчивый Барро предсказал, что «политические изменения в Южной Африке в 1994 году, вероятно, уже превзошли все ожидания, и в дальнейшем, вероятно, мы увидим существенное сокращение политических свобод».

513

В случае Нигерии гипотеза Мюллера не подтвердилась. В конце 2000-х годов эту страну захлестнула волна радикального исламизма, с которым так и не смогло справиться правительство, фактически утратившее контроль над отдельными районами. При этом уровень коррумпированности нигерийских властей неизменно остается крайне высоким из-за наличия крупных запасов нефти. – Прим. ред.

514

O’Donnell and Schmitter 1986, 31 (курсив в оригинале). О событиях в Аргентине см. Kamm 1990. Возможно, самым впечатляющим примером новой «мгновенной» демократии, появившейся в этот период, стал Парагвай – страна, которая никогда не знала иной власти, кроме теократии иезуитов или жесткой военной диктатуры. В 1989 году правящий автократ Парагвая, пребывавший во главе государства с 1954 года, был свергнут одним из своих главных приспешников, который, пребывая подле вождя, нажил себе сказочное богатство. Однако новый лидер оказался чувствителен к повсеместной моде на демократию или же, как выразился один репортер The Economist, к тому, что «деспоты вышли из моды» (Economist, May 16, 1991, 48). В результате новый правитель провел честные выборы и пообещал, что в случае избрания президентом через четыре года приведет страну к полноценной демократии. Парагвайцы, для которых это были первые в мрачной истории их страны свободные выборы, поймали его на слове и на следующих выборах, состоявшихся по плану в 1993 году, избрали президентом другого человека (Brooke 1993). См. также Mueller 1999b, chap. 8; Solingen 1998. В начале XXI века появились признаки того, что многие страны Ближнего Востока, наименее демократизированного региона мира, стали на примерно тот же путь либерализации, какой в предшествующие два десятилетия прошли Латинская Америка и Восточная Азия. Как выразился в 2003 году эмир Катара, «всякий, [кто] хочет развивать свою страну, должен обратиться к демократии. Я в это верю… и везде в мире вижу наибольший прогресс [в] тех странах, которые практикуют демократию» (60 Minutes, CBS, March 9, 2003). Также стоит упомянуть, что после этого (в 1996 и 2000 годах) в Парагвае состоялось две попытки военного переворота, организованные генералом Овьедо Лино и его сторонниками, однако они оказались безуспешными. После высылки из страны и двух сроков тюремного заключения Лино было разрешено вернуться в политику, но больших успехов на выборах он не продемонстрировал. – Прим. ред.

515

Спустя почти два десятилетия по-прежнему занимают свои должности президенты Уганды и Руанды. Президент Чада Идрис Деби, правивший 31 год, был убит в бою с повстанцами в апреле 2021 года. Президент Мали Амад Тумани Туре был свергнут военными в 2012 году. Остальные из перечисленных политиков сложили полномочия мирным путем, хотя большинство из них с тем или иным успехом пытались продлить свои полномочия недемократическими способами. – Прим. ред.

516

Reno 2003, 74; Rotberg 2003, 22–23. См. также Reno 2000, 59; Berkeley 2001, 226–242; Rotberg 2002.

517

Мюллер имеет в виду популярные в 1950–1960-х годах идеи группы левых латиноамериканских экономистов во главе с аргентинцем Раулем Пребишем, которые доказывали, что попытки опережающего развития экономик глобальной периферии тщетны, поскольку они принципиально зависимы от мировых центров накопления капитала. Несмотря на то что эта теория действительно устарела, резкий рост долговой нагрузки развивающихся стран в 2010-х годах напоминает о по-прежнему высокой цене модернизации. – Прим. ред.

518

См. Yergin and Stanislaw 1998; Mueller 1999b, chap. 5.

519

Horowitz 2001, 561.

520

Keeley 1996, 152–156.

Content

Джон Мюллер
Пережитки большой войны

Благодарности

Предисловие к переизданию 2007 года

Введение. Угасание института войны, устойчивость войны как социальной практики

Предыстория и контрасты

Содержание книги

Глава 1. Криминальные и организованные военные действия

Почему люди воюют?

Становление армий: криминальное и организованное ведение войны

Криминальные и организованные войны, преступность, терроризм

Разновидности войн между организованными и криминальными вооруженными силами

Различия между криминальными и организованными военными действиями

Глава 2. Контроль над войной и нарастание неприязни к войне

Триумф организованных сил в Европе

Политический контроль над войной в Европе

Подъем антивоенного активизма накануне Первой мировой войны

Военный энтузиазм не сдает позиции

Положение дел в 1914 году

Глава 3. Первая мировая война: переломный момент

Опыт Первой мировой

Британский и американский вклад

Была ли необходимость в Первой мировой войне?

Глава 4. Вторая мировая война как катализатор антивоенных настроений

Запрос на мир после Великой войны

Италия и Япония

Гитлер как неизбежная причина европейской войны

Воздействие Второй мировой войны

Глава 5. Войны и конфликты времен Холодной войны

Государственный суверенитет и попытка запрета на агрессию

Холодная война

Прекращение Холодной войны

Затухание войн во время Холодной войны

После Холодной войны: виды на будущее

Глава 6. Гражданская война и терроризм после Холодной войны

Криминальные военные действия в исполнении наемников

Криминальные военные действия в исполнении банд

Гражданская война с участием организованных сил

Терроризм

Гражданская война и ее изображение у Гоббса

Головорезы как боевые единицы пережитков войны

Глава 7. Мир после Холодной войны: проблема поддержания порядка

Военно-полицейские интервенции после Холодной войны

Опыт войн после Холодной войны

Глава 8. Перспективы военно-полицейских интервенций

Препятствия для международных усилий по наведению правопорядка

Преодоление препятствий

Наведение правопорядка в ходе организованных военных действий

Силы правопорядка против террористов

Преступность и другие проблемы, спровоцированные или усиленные международными мерами правопорядка

Перспективы международных усилий по наведению правопорядка

Глава 9. Угасание войны. Объяснения и прогнозы

Угасание войны в широком контексте

Альтернативные объяснения угасания войн

Установление нового мирового порядка: внутриполитические детерминанты

Библиография (переведенные источники)

Примечания