Егор Яковлев, Александр Цыпкин

Россия на Западе: странные сближения

© ООО Издательство «Питер», 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Благодарности

Авторы благодарят Центр исследований исторической памяти БФУ им. И. Канта за прочтение книги и в высшей степени компетентные, глубокие и деликатные комментарии. Они помогли сделать книгу гораздо лучше!

Отдельная наша признательность за ценные замечания одному из лучших калининградских историков, кандидату исторических наук Константину Петунину!

Также великое спасибо друзьям «Цифровой истории»: кандидату исторических наук Юрию Бахурину, историку Сергею Махову, историку Борису Мегорскому, – потрясающим специалистам, которые ознакомились с текстом на этапе создания и дали важные советы.

Предисловие

Иногда мне кажется что Бог все-таки писатель (на самом деле программист, но мечтать же я могу?). Почему я сделал такое предположение? Да потому, что иногда судьбы исторических персонажей так искусно переплетены, что решительно отказываешься верить в случайность совпадений. В истории земель, которые ныне составляют нашу Калининградскую область, таких узлов на несколько лихо закрученных сериалов.

Этими сюжетами я заинтересовался исключительно по причине туристической лени. Оказавшись первый раз в Калининграде по делам, я решил заодно посетить какую-то местную достопримечательность. Одну. Чтобы маме отчитаться. Читать о регионе не хотелось, слушать экскурсии тем более: нужно было что-то быстрое и приемлемое для мамы. И разумеется, я пошел на могилу Иммануила Канта – а куда, казалось бы, еще тут идти? В центре, удобно, брендово. К тому же не в каждом городе автор категорического императива[1], который ты сдавал на университетском экзамене, лежит вот так, в общем доступе, можно сказать, автографы раздает. Подходи, вызывай дух и мучай вопросами о мироустройстве.

Чтобы не скучать, я начал написывать в мессенджере своему другу Егору Яковлеву, надеясь получить от него короткие и емкие комментарии относительно биографии философского светила.

Когда-то давным-давно по субботам в полупустом зале питерской Капеллы на утренних концертах классической музыки сидели два мальчика. Одним из них был я, а другим – Егор. И меня, и его родители с изрядной настойчивостью приучали к прослушиванию Чайковского и Шопена. Правда, познакомились мы значительно позже, но ленинградская закваска быстро нас подружила. Егор стал известным историком и, что немаловажно, блогером (говорю без тени сарказма, ведь умение доносить свои знания до публики – навык чрезвычайно ценный). Его «Цифровая история» – лучший в России проект исторического просвещения, и теперь по каждому туманному историческому вопросу я адресуюсь к нему. Он или сам интересное расскажет, или что-то умное почитать посоветует.

Немудрено, что, направляясь к Кафедральному собору, где покоится кенигсбергский гений, я вступил с Егором в оживленную переписку. Среди прочего поделился таким умозаключением:

– Знал бы Кант, что местом его вечного покоя станет другая страна, в которой философ и не бывал-то никогда. А тут вдруг раз – и он слушает «Маяк» прямо в собственной могиле.

– Ну, вообще-то, бывал. Он же присягал русской императрице. И даже писал нашей Елизавете Петровне прошение о занятии кафедры в Кенигсбергском университете.

– ???

– Восточная Пруссия четыре года была под русским управлением, фактически нашей провинцией.

– Да?!

Позорно, конечно, считать себя образованным человеком и так откровенно провалиться. Начал думать, как выпутаться. На что свалить: на амнезию или на плохое воспитание, сопряженное с детской травмой? Пока думал, услышал следующее, зовущее в архив:

– Это еще что: в то же самое время в Кенигсберг приезжал молодой Суворов. Его папа был губернатором занятых земель. Хотя прямых свидетельств нет, но теоретически он мог видеть Канта. Или хотя бы слышать о нем.

На этом месте я окончательно разочаровался в своей эрудиции. Что, впрочем, неважно: если ты чего-то не знаешь, всегда можно узнать.

Интересней другое: меня как сценариста зацепили эти неожиданные, странные сближения. Суворов, Кант, Елизавета. Каким еще калининградским сюжетом, объединяющим такие разные фигуры, можно порадовать маму?

Спустя двадцать минут таких историй накопилось в избытке. Наша переписка превратилась в любопытную игру: мы выделяли хронологический период в прошлом янтарного края и набирали в него русских героев, которые здесь воевали, интриговали, любили, проклинали, путешествовали, жили и умирали. Иногда они пересекались друг с другом – или со знаменитыми европейцами; иногда проходили мимо, не заметив поблизости других героев, которых мы знаем со школьной скамьи. Через биографии, связанные с Кенигсбергом-Калининградом и окрестностями, мы постепенно соткали полотно о русской истории, протекавшей в отдельно взятой иностранной провинции. А под конец решили, что было бы просто преступно не превратить наш замысел в книгу. И вуаля, вот она.

Александр Цыпкин

Эпизод первый. Царь в Королевце

Внимательный взгляд быстро обнаруживает незримые нити, связывающие янтарный край с прошлым большой России. Первая из них протянулась от статуи Петра Великого возле Калининградского кафедрального собора. Юный царь опирается на руль ботика потешной флотилии, оригинал которого можно видеть в музее села Веськово близ Переяславля. Кто-то может сказать, что в этом месте был бы уместнее не «переяславский Петр», а, скажем, Петр времен Великого посольства, посетившего Кенигсберг, но отсылки к истории зарождения русской морской славы в Калининграде вполне логичны. Ведь сегодня именно здесь находится штаб Балтийского флота, любимого детища государя, путь к которому начинался далеко к востоку отсюда, на Плещеевом озере, в начале 90-х годов семнадцатого века.

Собственно кенигсбергские приключения Петра начинаются позже, в 1697-м, когда монарху уже двадцать четыре: он неопытен, слишком порывист, временами безрассуден. Он еще не великий, хотя знаменитый уже весьма.

Славу царь заслужил громкой, прозвучавшей на всю Европу победой над турками. Менее года назад его войска взяли крепость Азов, которая считалась неприступной, и тем пробили для России выход к южному морю, утраченный много столетий назад. Энергичный правитель-полководец из далекой страны стал предметом разговоров, расчетов, надежд и опасений в кругах европейских столиц. На волне неожиданного триумфа посланный в Вену дипломат Козьма Нефимонов склонял императора Священной Римской империи Леопольда I к наступательному союзу против Стамбула и был близок к успеху.[2]

За военными делами часто забывается факт огромного политического значения: зимой 1696 года в тридцатилетнем возрасте мирно скончался «старший» царь Московского государства – больной, почти парализованный Иван V, с которым его младший сводный брат Петр до сей поры делил трон. Хворый государь не оставил мужского потомства, и это устранило опасную перспективу конкуренции за престол, вроде бы заложенную самим фактом двоецарствия. На Руси остался только один правитель, который четко знал, чего он хочет, и уже приступил к достижению своих целей.

30 октября 1696 года Боярская дума постановила: «Морским судам быть…», дав официальное начало регулярному русскому флоту. На отбитом у турок берегу Азовского моря по приказу царя уже стали оборудовать гавань и планировать крепость, из которой позже вырастет Таганрог. 22 ноября 1696 года Петр подписал указ об отправке дворянских детей на обучение за границу.

Но это был только дебют. Далее Петр Алексеевич затеял нечто совершенно небывалое. Впервые за всю историю Русского царства государь решил покинуть пределы своей богоспасаемой державы и отправиться к иноземцам сам. Некоторые подданные в тот момент его не очень поняли и вдвойне не поняли потом, после возвращения, когда он, насмотревшись на европейские порядки, усилил свои знаменитые реформы: иным было совершенно дико, что царь приказал брить бороды, носить европейское платье и вообще уподобляться проклятым немчинам. Наш человек, ясное дело, так поступать не мог. Отсюда широко разошедшийся слух: царь ненастоящий, подменили его в чужих краях! Некоторые так считают до сих пор, но мы не из их числа.

Предприятие, которое организовал Петр, именовалось Великим посольством. Официально его возглавлял близкий друг царя Франц Лефорт, швейцарец с прекрасными манерами, обаятельный и остроумный франт. Он был своего рода лицом делегации и выполнял представительские функции. Собственно же дипломатическая работа возлагалась на двух петровских сподвижников, уже имевших посольский опыт: Федора Алексеевича Головина, который заключил важный Нерчинский договор с Китаем, и Прокофия Богдановича Возницына, в 1681 году убедившего турецкого султана отказаться от претензий на Украину. Сам государь присутствовал в посольстве инкогнито, но нельзя сказать, что совсем тайно. Просто официальное прикрытие – личина урядника Преображенского полка Петра Михайлова – позволяла ему избежать утомительных церемоний и заняться действительно важными для него делами.

Что же это были за дела?

Обычно считается, что ключевая цель Великого посольства – найти новых союзников для борьбы против Турции. Но историк Валерий Возгрин недавно обнаружил в копенгагенском архиве красноречивый документ – донесение датского посланника Пауля Гейнса, въехавшего в Москву вскоре после отъезда Петровского поезда. Гейнс имел инструкции предложить дяде царя Льву Кирилловичу Нарышкину союз против Стокгольма, однако глава московского правительства опередил дипломата. 11 августа 1697 года Нарышкин пригласил Гейнса к себе и после торжественного обеда начал переговоры за закрытыми дверями. О содержании этого диалога дипломат доносил в Данию:

«И вдруг ни с того ни с сего он [Нарышкин] спросил, достаточно ли дружески настроено ваше величество к царю, чтобы помочь ему делом, если он начнет войну». Гейнс ответил, что его король «всегда подавал руку тому, кто просил ее в справедливом деле, не изменит он своему обычаю и теперь… когда надо защищать права обоих государств».

Речь о войне против Швеции, о возвращении России выхода к Балтике.

Этот эпизод отчетливо перекликается с более ранними рижскими событиями весны 1697 года. Рига, принадлежавшая тогда шведам, была первым крупным иностранным городом на пути Великого посольства. Оказавшись здесь, царь внезапно приказал зарисовать городские укрепления и вызнать глубину рвов, что крайне не понравилось губернатору Ливонии Эрику Дальбергу. Петру красноречиво, под угрозой применения оружия, запретили осматривать рижскую твердыню, что он впоследствии представил как один из поводов к началу Северной войны. Но, судя по всему, Дальберг проявил бдительность не без оснований. Видимо, к этому моменту русский государь действительно уже имел намерение пробиваться к Балтике.

Хотя Петр и отбил у турок Азов, но без обладания Крымом или хотя бы Керчью выход в Черное море был для России закрыт. Между тем решительное сокрушение Османской империи представлялось делом трудным и возможным только в могущественной коалиции. А вот с этим были проблемы. Козьме Нефимонову, правда, удалось склонить Леопольда I к формальному антитурецкому союзу с Петром, но Австрия действовала вяло и все больше смотрела в сторону испанских дел. В Мадриде в это время дышал на ладан бездетный король Карл II, который приходился Леопольду двоюродным братом. Император претендовал наследовать кузену, но тот завещал трон другому родственнику – герцогу Анжуйскому, внуку Людовика XIV, и всем было понятно, что ни одна из сторон не отдаст испанский куш без боя. Петр, политик прозорливый, это сознавал и просто обязан был заблаговременно раздумывать о плане Б: если антитурецкая коалиция развалится и продвижение России к южным акваториям станет невозможным, то нельзя ли вернуть себе побережье Балтики, отошедшее к шведам в 1617 году по Столбовскому миру?

Это представляет визит в Кенигсберг совсем в ином свете: царю было крайне важно узнать настроения бранденбургского курфюрста и одновременно прусского герцога Фридриха III, земли которого граничили со Шведской Померанией[3].

Но у Петра была и еще одна цель, не менее важная. Он ехал за наукой, хотел учиться. И в этом смысле именно Пруссия стала для него первым университетом.

Посольство покинуло Москву в марте 1697 года, посетило Шведскую Ливонию и Курляндию, а после направилось в прусскую землю. В то время как основная делегация двигалась посуху, Петр с несколькими спутниками отплыл из Либавы на зафрахтованном любекском корабле «Святой Георгий» в Пиллау, нынешний Балтийск, совершая первое в жизни путешествие по Балтийскому морю. В прусском порту царь пересел на речное судно и в итоге 7 мая прибыл в Кенигсберг, или Королевец, как называли тогда этот город на Руси. Ганноверский посланник Хойш зафиксировал первые слухи о владыке «московитов», быстро разошедшиеся по городу:

«Владелец корабля, на котором он прибыл, говорит, что на корабле он часто стоял у руля и вел корабль как опытный моряк. Когда они въезжали в так называемую военную гавань, он плыл один на маленьком корабле одного голландца и спрашивал, как называются находящиеся там города и где находится Кенигсберг. Пока кормщик показывал ему местность, он спросил, не лучше ли видны окрестности с мачты, и когда корабельщик ответил ему утвердительно, то он тотчас же взобрался на мачту».

Какой же прусская столица предстала перед взором молодого царя?

Центром Кенигсберга в течение многих лет был мощный старинный замок Тевтонского ордена, возвышающийся над городом на горе. Он был основан в 1255 году, когда германские рыцари покоряли огнем и мечом прибалтийский народ пруссов. Этих последних – частью убитых, частью ассимилированных – давно уже не было; память о них жила только в названии герцогства Пруссия, которым владели потомки суровых тевтонцев, четыре с половиной века назад осуществивших «натиск на Восток». Завоевание прусских земель балтийскими крестоносцами началось в 1217 году и заняло примерно полвека. Особая веха этой истории – крестовый поход в самбийские земли[4], обьявленный папой римским Иннокентием IV: на его призыв откликнулись благочестивые европейские феодалы, в том числе великий магистр Ордена Поппо фон Остерна и богемский король Оттокар II Пшемысл. Во время нашествия местным жителям пришлось несладко; их поражение было окончательно оформлено постройкой грозного орденского замка на месте старого прусского городища Тувангсте. Замок получил название Кенигсберг, то есть «королевская гора»; если верить хронисту Петру из Дусбурга – в честь победоносного и беспощадного Оттокара. Парадокс заключается в том, что в течение столетий Королевской Горой владели отнюдь не короли. В первый приезд Петра не был королем и ее тогдашний хозяин Фридрих Гогенцоллерн (пока только герцог). Не был, но, безусловно, очень хотел им стать.

У нас нет свидетельств, интересовался ли Петр историей замка и германским завоеванием этих земель. Можно предположить, что события XIII века могли вызвать у пытливого русского государя определенные ассоциации: современником Оттокара был святой благоверный князь Александр Невский, который умерил притязания крестоносцев на земли Новгорода и деяния которого царь хорошо знал. Но даже если Петр и подумал о чем-то подобном, то вряд ли где-то упомянул: с точки зрения исторических параллелей для него гораздо важнее была победа Александра над шведами на Неве, чем над германцами – на Чудском озере. Ведь со Швецией он предполагал воевать, а с наследниками тевтонцев – дружить.

Замок Петр Алексеевич застал вовсе не в его изначальном виде. Когда-то это было в первую очередь военное укрепление; ядром постройки выступал угрюмый четырехэтажный Дом рыцарского собрания – Конвента, где жили и молились местные братья-тевтонцы; здание окружали крепкие стены с башнями и скромные флигели. Однако время не стояло на месте. На смену Средневековью приходила эпоха Возрождения, и новый владетель Пруссии Альбрехт Бранденбург-Ансбахский из рода Гогенцоллернов затеял перестройку мрачной цитадели в ослепительный дворец.

Альбрехт, замечательный человек своего времени, запомнился потомкам как прогрессивный, ловкий политик, успешный преобразователь и покровитель наук. В 1511 году он был избран великим магистром Тевтонского ордена и переехал из Берлина в Кенигсберг, где с 1457 года располагалась столица тевтонцев. Орден между тем пребывал в глубоком кризисе. Язычников вокруг уже давно не наблюдалось, стезя рыцаря более не сулила ни высокого (в средневековых понятиях) служения, ни богатой добычи; утрачивался смысл в самом существовании этой организации. Неудивительно, что о посвящении в братья, сопряженном, ко всему прочему, с обетом безбрачия, мечтало все меньше немецких мужчин. Собственно, и сам Альбрехт вряд ли подался бы в рыцари, но ему не повезло родиться третьим сыном бранденбургского курфюрста, в связи с чем его жизненные перспективы выглядели весьма туманно.

Новый великий магистр пытался ответственно исполнять свои обязанности. Он воевал с Польшей, пытаясь вывести хиреющий орден из-под ее сюзеренитета, установленного после предшествующих болезненных поражений. Успеха лидер не достиг и все больше ощущал внутренний разлад с самим собой.

Однако в это время гроссмейстер услышал про дерзкое учение богослова Мартина Лютера, который обрушился на католическую церковь с критикой устаревших догматов. В разгар духовных терзаний Альбрехт стал искать встречи с опальным проповедником, которая и произошла в 1523 году. Лидер Реформации дал великому магистру рецепт исцеления: «отбросить бессмысленные и глупые правила, взять себе жену и установить в прусских землях ордена политическую власть, превратив их в княжество или герцогство».

Альбрехт исполнил этот совет в точности: в 1525 году Пруссия стала светским государством, а сам он – ее герцогом, способным передать свою власть и титул по наследству. Более того, новосозданная держава сменила веру и стала первой в мире официально принявшей лютеранство. Понтифик предал ее правителя анафеме, но опытным путем выяснилось, что в лютеранских землях католические анафемы утрачивают свою силу.

Менялись времена, менялся и замок. Вместо узких бойниц появлялись широкие окна, на смену аскетичным кельям приходили большие комнаты, в Восточном флигеле были созданы блестящие аристократические покои – так называемый дом Альбрехта, а в Северном флигеле появился представительный зал для приемов, известный под именем Moskowitergemach, Покои московитов. Название появилось после переговоров Альбрехта с послами великого князя московского Василия III, отца Ивана Грозного, о союзе против Польши. Что касается Дома Конвента, то его сначала перестроили под нужды разных государственных служб, а при наследниках Альбрехта и вовсе снесли: его Петр Великий уже не увидел.

Над воротами Кенигсбергского замка при Альбрехте появилась комната, в которой разместили так называемую Серебряную библиотеку – уникальное книжное собрание, которое являлось предметом отдельной гордости герцога и его преемников. Откуда такое любопытное название? Все дело в том, что в 1550 году родоначальник прусских герцогов и заядлый библиофил вторым браком женился на юной Анне-Марии Брауншвейг-Каленберг-Геттингенской[5]. Цветущая невеста привезла в Кенигсберг новые книги, и Альбрехт заказал для них двадцать баснословно дорогих, искусно выполненных серебряных переплетов. Они и дали имя легендарному собранию. К сожалению, часть его исчезла во время Второй мировой войны, другая часть ныне находится в Польше. Впрочем, одна из книг Серебряной библиотеки благодаря Петру и его дочери оказалась в России, но об этом чуть позже.

Жизнь округи веками складывалась вокруг замка. С течением времени рядом с рыцарским оплотом выросло три городка: Альтштадт, Лебенихт и Кнайпхоф. К моменту приезда Петра они практически слились воедино, но сохраняли свою автономность, и общее название Кенигсберг пока что распространялось на них неофициально. Юридически их объединение будет оформлено только в 1724 году.

Петр Михайлов остановился в Кнайпхофе, расположенном на одноименном острове реки Прегель (сегодня это остров Канта). Пристанищем царя-урядника стал дом местного торговца Христофора Негеляйна, который позже станет кнайпхофским бургомистром.

Постоялец Негеляйна ежедневно созерцал здание расположенного неподалеку Кенигсбергского университета, названного по имени основателя – все того же герцога Альбрехта – Альбертиной.

Университет Королевца по европейским меркам был молод. В отличие от средневековых Болонского (1088), Оксфордского (1096), Парижского (1180), Падуанского (1222) или Ягеллонского (1364) университетов он открыл свои двери для студентов уже в Новое время. Это случилось в 1544 году, через девяносто девять лет после изобретения книгопечатания, сорок шесть лет после открытия Америки и через год после выхода книги Коперника «О вращении небесных сфер». К моменту открытия Альбертина была самым восточным университетом Европы и сохраняла это положение к 1697 году. Здесь действовало четыре факультета: теологический, медицинский, юридический и философский. В первую очередь в Альбертину приезжали учиться сторонники протестантского вероисповедания.

Положение студента сопрягалось с массой особенностей и даже привилегий: достаточно сказать, что он был неподсуден городскому законодательству, а либеральные законы самих университетов кружили голову и открывали широкую свободу для прямо-таки асоциального поведения за стенами учебного заведения. В джентльменский набор студиозусов очень часто входили пьянство, хамство, задиристость, драчливость… и бретерство. Да-да, дуэль на шпагах и, как следствие, смерть в ее результате – это обыденность студенческой жизни XVI и XVII веков. Первая документированная студенческая дуэль германского мира произошла именно в Кенигсберге в 1546 году, и царь во время своего приезда еще мог встретить возле дома Негеляйна молодых людей со шрамами, оставленными ударом клинка.

Здесь же, на Кнайпхофе, высился (и, к счастью, продолжает) впечатляющий Домский собор Богоматери и Святого Адальберта, главный храм города. Построенный в стиле балтийской готики, он был завершен в год Куликовской битвы – 1380-й[6]. Помимо Девы Марии, храм прославляет христианского миссионера, который происходил из чешского рода князей Славниковичей и носил от рождения имя Войтех.

В Адальберта Войтех превратился во время миропомазания, совершенного его духовным наставником Адальбертом Магдебургским, знаменитым проповедником и первым христианским епископом, приезжавшим на Русь – ко двору княгини Ольги. Весной 997 года будущий святой, а пока что просто Адальберт отправился проповедовать Слово Божие в земли пруссов. Делал он это в сопровождении только двух спутников, и в результате принял мученическую смерть от воинственных язычников. Покровитель и друг миссионера польский король Болеслав Храбрый выкупил его останки. В 999 году Адальберта канонизировали, а поскольку произошло это до разделения церквей (в 1054 году), то этого святого на самых законных основаниях почитают и православные.

В соборе был похоронен герцог Альбрехт; позже там стали погребать профессоров университета (последним этой чести удостоится как раз Кант в 1804 году).

Конечно, царю довелось прогуляться или проехать по знаменитым кенигсбергским мостам через Прегель, соединяющим разные части города. Всего мостов было семь. Лавочный, возле которого шла бурная торговля. Зеленый, рядом с которым почтальон выдавал горожанам корреспонденцию. Рабочий, который был поставлен дополнительно для перевозки грузов. Кузнечный, рядом с которым трудились кузнецы. Деревянный мост и Высокий мост, чьи названия отражают их определяющие качества. И наконец, Медовый мост, который, по легенде, был оплачен не деньгами, а бочонками меда; якобы так владелец медовой лавки сократил покупателям путь до своего заведения. Впрочем, иные считают, что это название восходит вообще не к слову Honig – «мед», а к слову Hon – «насмешка». Якобы, построив этот мост, ведущий на остров Ломзе, обитатели Кнайпхофа посмеялись над соседями из Альтштадта, потому что раньше на Ломзе можно было попасть только кружным путем через них и альштадцы от этого слишком задавались. Бог знает как там было на самом деле: эта версия тоже похожа на туристическую байку.

Замысловатое расположение мостов породило легендарную математическую задачу – один из тех феноменов, которыми Кенигсберг прославился на весь мир. Задача звучит так: можно ли совершить прогулку по кенигсбергским мостам, не проходя по любому из них дважды? Ответ: нельзя. Как это связано с Петром Великим? Прямо. Математически задачу о кенигсбергских мостах решил в 1735 году гениальный Леонард Эйлер, а произошло это… в Петербурге. Математик был академиком Петербургской академии наук, основанной первым российским императором; именно в ее трудах состоялась публикация статьи, с которой ведет отсчет математическая теория графов.

Особо важное петровское место в Кенигсберге – Фридрихсбургская крепость. Сегодня от нее остались только ворота, да и то перестроенные; в начале же XVIII века это был отвечающий велениям времени, надежный элемент обороны прусской столицы, созданный по приказу Великого курфюрста. Фридрихсбург представлял из себя квадрат, составленный из земляных валов-куртин с четырьмя пятиугольными бастионами по углам. Петр зачастил сюда, и, в отличие от Риги, никто его не гнал, совсем наоборот.

Государь с ранних лет интересовался артиллерийским искусством, и его первые опыты в этом деле связаны с историей потешных полков. Но в Пруссии у царя появилась возможность поучиться у отличного военного профессионала, и Петр не преминул ей воспользоваться. Он поступил на обучение к опытнейшему инженеру подполковнику Штейтнеру фон Штернфельдту. Впоследствии наставник прислал способному ученику в Москву диплом со словами: «Господина Петра Михайлова признать и почитать за совершенного в метании бомб осторожного и искусного огнестрельного мастера и художника». Но не артиллерией единой: корпел Петр и над фортификацией. Отчасти под влиянием образца Фридрихсбургской крепости будут спроектированы Кронштадт – русская морская крепость на острове Котлин в Финском заливе – и Новодвинская крепость в Архангельске.

В конце XVII века Кенигсберг населяло около сорока тысяч жителей, в два раза больше, чем Берлин, но в пять раз меньше, чем Москву. Основная масса исповедовала лютеранство, хотя после Вестфальского мира, закончившего религиозную резню Тридцатилетней войны, здесь охотно принимали и католиков, на которых были распространены гражданские права. Единственное, чего они не могли, – стать преподавателями Альбертины. В похожем положении находились иудеи, которым было разрешено построить себе синагогу. Хуже всего приходилось кальвинистам, последователям протестантского проповедника Жана Кальвина, который многие вещи толковал иначе, чем Лютер. Их в университет не принимали даже студентами, а кальвинистская церковь находилась за пределами городской черты. В ходу была поговорка «лучше паписты, чем кальвинисты». Что касается православных, то, судя по заверениям прусских послов, на них распространялась политика равноправия, аналогичная отношению к католикам. Однако православная община Кенигсберга была так малочисленна, что ее члены не испытывали нужды в строительстве отдельного храма. Дипломаты упоминали лишь существование отдельных частных домов, где проходили православные богослужения. Православных студентов в Альбертине в допетровское время, похоже, просто не было.

В городе шла бойкая торговля, небольшие суда привозили по Прегелю в Кенигсбергский порт из приморского Пиллау товары со всех концов света. Строились богатые купеческие дома и роскошные аристократические усадьбы, открывались кофейни, выходили газеты. Вместе с тем в этой жизни, которая так напоминает нашу, еще было немало темных сторон, связанных с дикостью и суевериями. В деревне лютовало крепостное право. Распространенным способом казни оставалось колесование, когда осужденного раскладывали на колесе и железным ломом разбивали ему все крупные кости тела. В 1697 году в Кенигсберге последний раз сожгли ведьму: ей было четырнадцать. Старое и новое перемешивалось.

От конца XVII века сохранилось не так много текстов, как нам хотелось бы. Многие ценные разговоры и суждения исторических фигур не были зафиксированы на бумаге и канули в Лету. Однако, зная интересы и характер Петра Великого по другим источникам, мы можем предположить, о чем он мог вести беседы с Негеляйном и образованными жителями Кенигсберга.

Живой интерес царя должна была вызвать история Пруссии как протестантского государства, а также отношения герцога Альбрехта с Мартином Лютером. Ведь позднее Петр неоднократно будет выказывать симпатию к личности знаменитого реформатора западного христианства. Так, приехав в 1712 году в Виттенберг, русский монарх пожелает посетить дом-музей Лютера.

«Мне надобно это осмотреть, – пояснит царь. – Я слышал много доброго об этом почтенном человеке, который так отважно восстал против Папы со всем его войском, к великой пользе своего Государя и многих других владетелей, которые были умнее прочих». Упразднение в России патриаршества и постановка церкви под полный контроль государства будут, несомненно, осуществлены Петром под влиянием Лютеровых идей.

«Много доброго об этом почтенном человеке» царь мог услышать в том числе и в Пруссии, где, между прочим, нашли свое упокоение дети Лютера. Негеляйн и тем более герцог Фридрих прекрасно знали, что в Альштадтской кирхе Кенигсберга похоронен старший сын богослова Иоганн. Отпрыск преобразователя, скажем честно, звезд с неба не хватал. После смерти отца он приехал в Кенигсберг, рассчитывая получить здесь образование за счет стипендии герцога Альбрехта. Приверженность последнего лютеранству позволяла надеяться на такую милость, а кроме того, имелись и другие семейные связи. Преемником Лютера во главе Реформации стал его друг Филипп Меланхтон, дочь которого состояла в браке с ректором Кенигсбергского университета филологом Георгом Сабинусом. Неудивительно, что при поддержке герцога, да еще и ректора, Иоганн в 1550 году начал бесплатное обучение в Альбертине. Однако его присутствие на берегах Прегеля продлилось недолго. Уже в 1551-м разгневанный Альбрехт выразил матушке Ганса неудовольствие поведением ее первенца:

«Мы полагали, что наши милостивые намерения не будут использованы в иных направлениях, и ожидали от него учебы, хотя бы ради приличия. Теперь же мы не можем поступать и далее так потому, что он участвовал в каких-то подозрительных торговых делах и пребывал в праздности».

Иоганну пришлось убраться. Однако на излете жизни сын Лютера вновь обосновался в Кенигсберге. В 1571 году носитель знаменитой фамилии опять прибыл в прусскую столицу и попытался устроиться на новом месте. Однако тщетно: Альбрехт уже умер, а личных связей переселенца не хватало для получения хорошей должности. Известно только, что он был зачислен в сотрудники университета. В 1575 году Иоганн скончался, пребывая в довольно стесненных обстоятельствах. Его хоронили за счет Альбертины, благо новым ректором был родственник покойного доктор Иоганн Виганд, женатый на внучатой племяннице Мартина Лютера.

Гораздо дольше, чем Иоганн, в Пруссии жила младшая дочь Лютера Маргарита. Она вышла замуж за представителя знатнейшей местной семьи фон Кунхаймов. Отец ее мужа служил комендантом замка в Тапиау и был на очень хорошем счету у герцога Альбрехта. Когда в 1541 году фон Кунхайм-старший тяжело заболел, Альбрехт пригласил для его лечения известного европейского врача и по совместительству астронома Николая Коперника, который прибыл в Кенигсберг и поставил своего пациента на ноги. Не исключено, что попутно Альбрехт вербовал великого ученого в протестанты и профессора уже задуманной им Альбертины (увы, безрезультатно). Кстати, в Калининграде есть улица Коперника, одна из немногих, сохранивших старое название после присоединения города к Советскому Союзу.

Маргарита вышла замуж за Георга фон Кунхайма летом 1555 года. Она прожила тридцать шесть лет и подарила мужу девятерых детей. Погребли ее в кирхе города Мюльхаузена (ныне это поселок Гвардейское), которая сохранилась до наших дней и в которой сейчас действует лютеранский храм. Сложно поверить, но и в России есть конкретное место, прямо связанное с Мартином Лютером, одним из величайших героев западноевропейской истории.

О чем еще несомненно, расспрашивал Петр своих собеседников в Пруссии, так это о кораблях, мореплавании и создании флота.

Такие беседы были для него тем интереснее, что, в отличие от Англии, Франции, Голландии или Испании, Пруссия обзавелась флотом совсем недавно, при отце нынешнего правителя, Великом курфюрсте, фигура которого также должна была представить интерес для русского царя: слишком уж многое из его деяний напоминает последующие реформы самого Петра.

Великий курфюрст Фридрих Вильгельм приходился герцогу Альбрехту праправнуком – но не по мужской, а по женской линии. Единственный сын первого герцога Пруссии Альберт Фридрих, отличавшийся слабым умом, не имел сыновей. Поэтому ему наследовал муж старшей дочери Анны Иоганн Сигизмунд – дальний родственник из того же рода Гогенцоллернов, носивший титул курфюрста Бранденбургского. Брак оказался судьбоносным, определившим векторы мировой истории: их сын Георг Вильгельм получил от родителей и Пруссию со столицей в Кенигсберге, и Бранденбург со столицей в Берлине. Два немецких государства, несмотря на отсутствие общей границы, под его началом постепенно стали объединятся в одно.

А в 1640 году на престол взошел двадцатилетний наследник Георга Вильгельма – Фридрих Вильгельм: именно он и получил прозвище Великий курфюрст. Стоит уточнить, что курфюрстом он был именно в Бранденбурге. Это титул князя Священной Римской империи, который участвует в выборах императора. Однако Пруссия, вассальная Польше, частью империи не была, и здесь Фридрих Вильгельм носил титул герцога, как и его предок Альбрехт.

Почему же этот курфюрст стал Великим? Перечислим его основные заслуги, которые, если приглядеться, весьма перекликаются с делами самого Петра.

Первое. Наголову разгромил шведов в решающей битве. Словосочетание «сражение при Фербеллине» ничего не скажет русскому читателю. Но если мы назовем его Прусская Полтава – станет понятнее. В 1672 году, в год рождения Петра Великого, Людовик XIV начал войну против Голландии. Между прочим, именно в ней при осаде Маастрихта 25 июня 1673 года погиб Д’Артаньян. При чем тут Фридрих Вильгельм? Он был союзником голландцев и двинул свою армию им на помощь. «Король-солнце» попытался подкупить Гогенцоллерна, и вроде бы стороны достигли соглашения по сепаратному Фоссенскому миру, но более щедрые дары из Гааги и дружественной ей Вены внезапно склонили курфюрста к верности союзническому долгу. Тогда Людовик ввел в действие план Б: он побудил шведскую корону ударить по беззащитному Бранденбургу из Померании. Узнав о вторжении, Фридрих Вильгельм молниеносно развернул армию и проделал форсированный 250-километровый марш назад. Появление курфюршеского войска стало полной неожиданностью для расслабленных шведов. 18 июня 1675 года Фридрих Вильгельм феерически разгромил их, после чего, собственно, и получил знаменитое прозвище. Но будет справедливо указать на другие примеры его неоспоримых успехов.

После Тридцатилетней войны, закончившейся в 1648 году, население Бранденбурга-Пруссии поредело, и, чтобы исправить это, Фридрих Вильгельм широко приглашал в свои владения иностранцев, особенно предпринимателей и специалистов-профессионалов. На его призыв откликнулось около двадцати тысяч французских гугенотов и множество голландцев, которые создавали на землях правителя самые современные и совершенные мануфактуры, от шелковых до зеркальных. Это в сочетании с высокими пошлинами на ввоз иностранных товаров (вот она, поддержка отечественного производителя!) дало сильный толчок развитию бранденбургско-прусской экономики. Дополнительно нажав на крестьянство, Фридрих Вильгельм получил средства для создания крепкой боеспособной армии численностью около тридцати тысяч солдат. Без этого победа при Фербеллине была бы невозможна.

Фридрих Вильгельм добился нового статуса для своей державы. Нет-нет, на карте Европы не появились Бранденбургская или Прусская империи. Все было более скромно, но не менее эффектно: благодаря первоклассному политическому маневрированию умный политик освободил Пруссию от вассальных отношений с Польшей. Сначала, в Тридцатилетней войне, он поддерживал Швецию и добился от Стокгольма признания независимости герцогства. Потом тайно сблизился с ослабленной и разбитой Варшавой и променял свою поддержку на официальный отказ поляков от претензий на былое положение сюзерена Пруссии.

Ну и, наконец, флот. Фридрих Вильгельм постиг его значение для торговли еще в молодости, когда обучался в Голландии. Там же он уверился, что каждая уважающая себя держава должна иметь заморские колонии, ключом к чему являются корабли. Главное же, он получил яркий опыт боевых действий на море: в 1675 году, во время войны со Швецией, Фридрих Вильгельм вступил в судьбоносный альянс с отчаянным голландским предпринимателем и авантюристом гугенотом Беньямином Рауле. Этот владелец судоходной компании, чьи дела шли не лучшим образом, получил от курфюрста каперские патенты на охоту за шведскими кораблями. Дерзкий Рауле, подобно какому-нибудь Френсису Дрейку, за месяц захватил двадцать одно неприятельское судно, чем оказал Бранденбургу и Пруссии неоценимую услугу.

Курфюрст был доволен, но, как рачительный хозяин, он посчитал, что иметь свой флот дешевле и выгоднее, чем постоянно нанимать чужой.

Да и у Рауле оказалась своя выгода. Дело в том, что успешное каперство оказалось по вкусу далеко не всем в Европе. Путь в Балтику пролегает через пролив Эресунн, который контролировала Дания и за проход через который взимала так называемую Зундскую пошлину. Шведы от уплаты этой пошлины были освобождены, а вот все прочие должны были раскошеливаться. Естественно, голландские и английские купцы придумали хитрый способ избежать этой участи: они просто ходили по Балтике под шведским флагом, в том числе во время войны, которая кое-кому мать родна. В общем, среди тех шведских кораблей, которые захватил Рауле, обнаружились не совсем шведские. В результате английские и голландские власти отказывались считать их призами, то есть собственностью капера, и несколько судов под угрозой вообще пришлось возвратить владельцам. Но Великий курфюрст был заинтересован в голландском партнере, поэтому возместил ему все убытки.

В том же 1675 году правитель приобрел у Беньямина пять первых кораблей: два фрегата, один галеот и два пиннаса. Позже он организовал создание собственных верфей, а опытного Рауле в 1679 году пригласил на пост генерального директора военно-морского флота. Спустя два года в Пиллау открылось первое морское училище, которое возглавил все тот же неутомимый гугенот.

Иностранный специалист работал не за страх, а за совесть, и вскоре у Фридриха Вильгельма было уже двадцать восемь кораблей; это, конечно, значительно меньше, чем на тот момент у англичан, французов или голландцев, но тем не менее Бранденбург-Пруссия отчетливо превращалась в морскую державу.

Флот стал для Фридриха Вильгельма эффективным средством выбивания долгов. Так, чтобы получить назад сто тысяч талеров, он блокировал гавань вольного города Гамбурга и достиг цели. Так же он пытался воздействовать и на испанскую корону, задолжавшую почти два миллиона талеров и не желавшую их отдавать. В 1680 году семь кораблей курфюрста, совокупно имевших сто шестьдесят шесть пушек, начали охоту на испанский серебряный флот. Правда, в этом деле успехи оказались значительно скромнее. Немцам удалось захватить лишь несколько кораблей, но один из них, фрегат «Карлос II», вошел в состав прусских морских сил под названием «Маркграф Бранденбургский», чем хотя бы потешил герцогское самолюбие.

Обретя военно-морскую мощь, Великий курфюрст задумался о колониях. В мае 1681 года корабли под Бранденбургским флагом, с красным орлом на белом фоне, впервые появились у берегов современной Ганы. Разведка прошла успешно, и в 1682 году в Кенигсберге была официально учреждена Бранденбургско-Африканская компания во главе все с тем же Беньямином Рауле. А 1 января 1683 года бранденбургско-прусские корабли вновь бросили якоря в Гвинейском заливе, на этот раз с твердым намерением обосноваться здесь надолго. Посланцы курфюрста под командованием Отто Фридриха фон дер Гребена добрым словом и огнестрельным оружием быстро уговорили четырнадцать местных вождей перейти под власть Фридриха Вильгельма и основали на Золотом берегу крепость Гросс-Фридрихсбург.

Основной задачей колонии стала работорговля. Она строилась по классической для европейцев той эпохи схеме: в Гросс-Фридрихсбурге находилась немецкая администрация и небольшие колониальные войска, в 1683 году состоявшие из девяносто одного немецкого и ста тридцати туземных солдат. Колонизаторы договаривались с местными князьками о том, что те будут отлавливать своих земляков и централизованно свозить их к берегу, а немецкий флот развозил живой товар по оживленными рынкам…

В 1685 году бранденбургско-прусский фрегат «Красный Лев» подошел к острову Аргуин недалеко от современной Мавритании. Там появилась вторая германская фактория. Теперь Фридриху и Рауле для успешной торговли рабами и другими товарами нужны были опорные пункты в Вест-Индии, то есть в Америке. Хотя в этих краях все уже было поделено между великими державами, но Бранденбургу-Пруссии и тут удалось урвать кое-что. Первоначально часть карибского острова Сен-Томас была арендована у датчан на тридцать лет, но вскоре немцы, почувствовав слабость партнеров, просто захватили ее. Компания превратилась в Бранденбургско-Африканско-Американскую.

Правда, к моменту визита Петра флот Бранденбурга-Пруссии уже поредел и насчитывал всего семь или восемь единиц. Фридрих не так интересовался морем, как его отец, корабли гибли от стихии и действий более сильных конкурентов, а денег на строительство новых не хватало. Кроме того, у нынешнего правителя не складывались отношения со строптивым Рауле, чьи позиции значительно ослабли. Спустя год после приезда Великого посольства фактический основатель бранденбургско-прусского флота будет арестован за финансовые махинации и брошен в тюрьму, где проведет четыре года… В начале XVIII века Пруссия утратит заморские владения и останется практически без флота. Но пока это еще не случилось, и Петр увлеченно слушает рассказы о далеких морских путешествиях пруссаков.

Вернемся, впрочем, к делам дипломатическим. Собственно Великое посольство подступило к городу 18 мая и въехало в столицу герцогства Прусского через Закхаймские ворота. Это была блестящая процессия. Во главе ее следовал придворный конюший, за ним под уздцы вели девять лошадей под роскошными чепраками – накидками на конские спины. Потом шли прусские лейб-гвардейцы, гремевшие в литавры. За ними двадцать девять богатых пустых, как того требовал обычай, карет. Потом дефилировали курфюрстские и посольские пажи, калмыки с луками и стрелами, трубачи из свиты главного посла – Франца Лефорта, нарядные всадники и собственно дипломаты – вся эта потрясающая церемония длилась более полутора часов. На таинственных гостей сбежался посмотреть едва ли не весь город. Миссия царя тоже остановилась на Кнайпхофе и спустя три дня представилась правителю Пруссии официально в местном замке.

Александр Сергеевич Пушкин так описывал эту аудиенцию:

«Послы благодарили курфюрста за присланных инженеров (эта помощь была оказана во время Азовских походов. – Примеч. Цыпкина и Яковлева). Курфюрст слушал стоя, без шляпы и спросил их о здравии государя (стоявшего от него в нескольких шагах). Послы ответили, что оставили его в Москве в добром здравии».

Петр, находясь под конспирацией аки Джеймс Бонд или Штирлиц, уже успел завязать отношения с Фридрихом, который специально для встречи с коллегой прибыл из Берлина. Это был уже опытный политик, на пятнадцать лет старше Петра, получивший в наследство от своего отца Фридриха Вильгельма относительно небольшие, но благополучные земли и хорошо обученную армию. Главные его цели состояли в том, чтобы повысить свой статус приобретением королевского титула и заполучить под свою власть новые территории.

К успеху Фридрих пришел в 1701 году, убедив императора Священной Римской империи признать его королем в обмен на солдат для Войны за испанское наследство. Но королем именно прусским; напомним: герцогство Пруссия, в отличие от Бранденбурга, не входило в состав Священной Римской империи, и внутри нее формально Фридрих оставался равным другим имперским князьям. В Бранденбурге он числился по-прежнему лишь курфюрстом. Собственно и титул-то его пока что назывался «король в Пруссии». Королем Пруссии без «в» начнет именовать себя только его внук, Фридрих II Великий.

Понятие «Пруссия» постепенно распространилось на все владения прусского короля. Таким немного парадоксальным образом столицей Прусского королевства стал бранденбургский Берлин, а территорию бывшего Прусского герцогства стали называть Восточной Пруссией (ее, так сказать, понизили в статусе). Однако Кенигсберг всегда оставался местом коронации или принятия присяги монарха: этот факт еще долгое время напоминал, откуда «есть пошла прусская земля». Можно сказать, что Кенигсберг – это прусская Москва.

А что же насчет земельных приращений? Фридрих, человек осторожный, воевал только в самом крайнем случае. Его первая беседа с царем носила характер взаимного зондажа. Началась она с объятий, а продолжилась за венгерским вином. Государи весело болтали и провозглашали тосты – в известной степени дежурные – за всех, кто сражается против Турции.

Нападать же на сильную Швецию Фридрих III откровенно опасался: как бы чего не вышло? По правде сказать, пока что его больше беспокоили вопросы обороны, ведь в это время престол в Стокгольме, приходя на смену умирающему отцу, собирался занять молодой, активный и воинственный Карл XII. А вдруг он вздумает расширить шведские владения в Европе? Хозяин Кенигсберга предлагал русским заключить союзный оборонительный договор, вступающий в действие в случае, если одна из держав подвергнется нападению. Но Россия в то время еще вела войну с Турцией и пока не имела сил сражаться на двух направлениях. Поэтому Петр не хотел связывать себя договором, по условиям которого ему пришлось бы воевать раньше, чем он окажется готов. Как быть? Царь, желая поддержать завязанные отношения, ловко схитрил. «…Петр предложил не включать в письменный текст статью о союзе, но договориться об этом устно, закрепив союз только словесным обещанием», – писал об этом историк Николай Молчанов.

Хотя это выглядело неплохим решением, но, скорей всего, Фридрих оказался несколько разочарован. Кроме того, русские послы уклонялись от целования руки правителя, поскольку подобная почесть полагалась только королям: это тоже могло уязвить самолюбивого Гогенцоллерна. Курфюрст/герцог демонстрировал к Петру явное расположение и велел показать царю свои корабли, но вскоре выяснилось, что дружелюбие все же имело предел. Когда чуть позже в Пиллау царь праздновал именины и ожидал в гости своего нового друга, Фридрих внезапно не приехал – прислал вместо себя дипломатов. Досада Петра сказалась на отношении к посланцам правителя Пруссии. В их присутствии царь раздраженно бросил Лефорту: «Курфюрст добр, но его советники – черти».

И все же в Кенигсберге Петр, пожалуй, понял главное. Фридрих не готов нападать на Швецию, но он заинтересован в ее ослаблении и не будет мешать его планам. Отчетливо антишведский союз России и Пруссии оформился только после Полтавской битвы. 22 ноября 1709 года в Мариенвердере монархи заключили договор, по которому Пруссия обязалась не предоставлять шведам свою территорию для прохождения войск. А в 1714 году уже преемник Фридриха, скончавшегося годом ранее, его сын Фридрих Вильгельм, наконец вступил в Северный союз, объявив войну слабеющей Швеции. Не прогадал – в итоге к его королевству отошли Штральзунд и Передняя Померания с городом Штеттином и островами Узедом и Волин. Приобретения скромней, чем у Петра, но тоже неплохо.

Именно с первыми прусскими королями партнерство Петра оказалось наиболее удачным и принесло взаимную выгоду. Кстати, отношения эти поддерживали оригинальные дипломатические подарки государей друг другу. Королевский скипетр Фридриха украсил большой рубин, презентованный ему Петром во время первого визита. А наследнику своего высочайшего приятеля – Фридриху Вильгельму – царь посылал высоченных русских солдат, потакая его причуде брать на службу в собственный его величества полк пехотинцев не ниже одного метра восьмидесяти восьми сантиметров. Эти так называемые потсдамские великаны составляли разительный контраст с самим королем, рост которого едва ли достигал метра шестидесяти сантиметров.

Впрочем, Фридрих Вильгельм тоже сделал Петру поистине царский подарок: в 1716 году он преподнес ему знаменитый янтарный кабинет, который в России позже доработали и превратили в Янтарную комнату. Во время Великой Отечественной войны нацисты подарок отняли и вывезли реликвию в Третий рейх, где она и сгинула – кстати, возможно, что в Кенигсберге. Иные следопыты до сих пор пытаются ее здесь найти.

Однако все это будет позже, а каким же был дипломатический итог пребывания царя в Кенигсберге в 1697 году? Хотя трактат о дружеских отношениях России и Пруссии, заключенный тогда, – это скорее декларация, но кое-что имевшее важное практическое последствие там тоже было. Речь про пункт о содействии курфюрста русским «волонтерам», посланным за границу «для науки». Впитывая знания сам, царь раздумывал о том, что и другим боярам-дворянам тоже было бы неплохо поучиться уму-разуму. Первым из российских студентов Альбертины стал Иван Лаврентьевич Блюментрост, из которого вырастет знаменитый врач, лейб-медик Екатерины I и организатор прообраза современной поликлиники – лечебницы для приходящих больных при Московской придворной аптеке.

Но не только русские студенты поехали учиться в Кенигсберг: в новую столицу России потянулись ученые – выпускники местного университета. Здесь кое-кто гневно скорчит лицо – вот они, иностранцы, понаехавшие в Русь-матушку, – и будет не прав. Многие из «понаехавших» иностранцами были недолго. Потом они обрусели, посвятили свою жизнь служению России и внесли важный вклад в укрепление империи. Наиболее яркий пример – действительный член Петербургской академии наук Христиан Гольдбах. В истории математики он остался как автор проблемы Гольдбаха – гипотезы, что каждое четное число больше четырех может быть представлено как сумма двух простых чисел. Но этот «варяг» знаменит и как лидер так называемого черного кабинета – службы криптографии российской разведки – при Елизавете Петровне. Именно он дешифровал депеши французского шпиона маркиза Шетарди, который плел интригу против императрицы и хотел полностью подчинить ее влиянию Парижа. Шетарди – остроумный кавалер, красавец и донжуан (именно он, кстати, впервые привез в Россию шампанское) был по сердцу веселой дочери Петра. Но расшифровки Гольдбаха, в которых открылось истинное лицо этого ловкого агента, привели царицу в ярость. Шетарди оказался настолько недалек и нагл, что умудрился в своих донесениях глумливо отозваться о… нравах императрицы. Вы сами можете представить, что было дальше. Его как следует поучили манерам и выслали из России. А Гольдбах за отличную службу получил щедрую награду в тысячу рублей – сумма колоссальная. В общем, знаменитый математик из Кенигсберга – хороший претендент на увековечивание его памяти в современном Калининграде.

Ну и еще одно: неофициальное, но важное. Именно в Кенигсберге впервые была сформулирована мечта царя иметь свой большой город у моря. Петр увлеченно и немного наивно расспрашивал горожан о глубине реки Прегель, на которой стоит Кенигсберг-Калининград. Ему отвечали, что возле дома Негеляйна глубина составляет около девяти метров. Петр в свойственном для него духе печалился, что город принадлежит не ему, и говорил: «Я бы сделал здесь военную гавань». Зато современное положение дел его бы точно обрадовало. Сегодня на набережной Петра Великого в Калининграде работает Музей мирового океана: там пришвартованы уникальные корабли, в том числе бывший флагман экспедиционного флота СССР – научно-исследовательское судно «Витязь». Именно с его борта в Марианской впадине была установлена максимальная океанская глубина – одиннадцать километров двадцать два метра, а еще открыто тысяча сто семьдесят шесть новых морских животных и растений. Петр, который на берегах Прегеля только обдумывал создание русского флота, пришел бы от этого в восторг. Вот уж поистине «Небываемое бывает»![7]

Жители Кенигсберга остались царем довольны. Ладно, может быть, не все, иные упоминали его грубость и вспыльчивость, но русский царь как минимум не выглядел диким варваром, пожирающим младенцев верхом на медведе. Историк Александр Брикнер отмечал:

«Петр в Кенигсберге произвел вообще чрезвычайно выгодное впечатление. Хвалили его оживленную беседу; воспроизводили некоторые из его замечаний и отзывов о разных предметах. Он оказался искусным трубачом и не менее искусным барабанщиком…»

Про посещение прусской столицы русским царем осталось несколько международных анекдотов, которые далеки от достоверности, но передают впечатление, оставленное Петром в Кенигсберге. Тут и его страсть ко всему, что связано с морем, и не вполне светские манеры, и любопытство, проявляемое ко всяческим механизмам.

Так, журнал Calcutta Review в конце XIX века сообщал читателям:

«Однажды на улице молодой царь встретил знатную немку, носившую эмалированные золотые часы, чудо искусства, совершенно неизвестное московскому государю. Хотя он прежде никогда не видел эту даму, но остановил ее на улице, схватил часы, открыл их и несколько минут рассматривал в совершенном молчании. Затем возвратил часы женщине, поклонился и ушел все также молча, размышляя над увиденным».

Другие легенды из той же публикации сообщают, что Петр обошел все мастерские Кенигсберга и настойчиво расспрашивал местных ремесленников о премудростях их труда. В восторг царя привел один местный столяр, научивший его делать янтарные мундштуки для курительных трубок.

После Кенигсберга, 20 июня 1697 года, Петр вновь отправился в Пиллау, к милому для него морю. Вообще этот город должен был вызывать особый интерес царя. Он, несомненно, знал, что его отец Алексей Михайлович в свое время намеревался… строить здесь русский флот. Идея основать русские морские силы на Балтике, которую так блестяще реализует Петр, витала в воздухе давно. В разгар русско-шведской войны, в 1656 году, московский посол Григорий Карпович Богданов прибыл ко двору Великого курфюрста с предложением «перейти под руку царя».

«Государь наш так могущественен, что окажет курфурсту защиту против всех врагов его; царю нужна лишь гавань, где бы он мог приступить к постройке флота», – уверял дипломат Фридриха Вильгельма. Но тот, как мы видели, сам был человек с амбициями и ни под чью руку идти не собирался. Так что проект Алексея Михайловича остался лишь замыслом.

Петр не собирался оставаться в Пиллау надолго. Но внезапно государю пришлось окунуться в большую политику и задержаться на двадцать дней. «В Пиллау жили за елекцию Польскою, где, сколько возможно, сделали», – писал царь.

О чем речь? За год до описываемых событий скончался польский король Ян Собесский, и с тех пор в Польше длилось бурное бескоролевье, чреватое политической нестабильностью. В Речи Посполитой правление не было наследным; монарха выбирал сейм – собрание шляхты. Каждые новые выборы государя знаменовались международной политической борьбой за избрание «своего» кандидата. Практически все ведущие европейские дворы пытались пропихнуть в короли того, в ком видели выгоды для себя. Ян Собесский был настроен антитурецки, что приносило пользу России, Австрии и Венеции. Но после его смерти Франция, которая дружила с султаном, вознамерилась возвести на трон в Варшаве Франсуа-Луи, 3-го принца Конти. Это косвенным образом соответствовало интересам Швеции, другого традиционного союзника Парижа. В Пиллау царя настигли вести, что у французского кандидата хорошие шансы на успех. Конти гарантировал, что в случае его победы турки добровольно вернут полякам утраченный ранее Каменец-Подольский. Французские агенты влияния на все лады обещали шляхте невиданное благоденствие. Союзник Петра император Священной Римской империи Леопольд уже бил тревогу и просил срочно послать в Варшаву сибирских соболей, чтобы как можно громче зазвучала альтернативная точка зрения.

Петр, равно как и цесарь Римский, продвигал в короли саксонского курфюрста Фридриха Августа. Царь отправил соболей по назначению, но чтобы еще весомей поддержать своего претендента, прямо из Пиллау отослал сейму решительное послание:

«…Имея к государству вашему постоянную дружбу, мы такого короля французской и турецкой стороны видеть в Польше не желаем, а желаем, чтобы вы выбрали себе короля какого ни есть народа, только бы он был не противной стороны, в доброй дружбе и крепком союзе с нами и цесарем римским, против общих неприятелей Креста Святого».

В результате сейм развалился на две половины, каждая из которых законным парламентом провозгласила себя. Чуть бо́льшая голосовала за француза, чуть меньшая – за саксонца. Прослышав об этих неправильных выборах, Петр потерял терпение и двинул к польской границе армию под командованием Михаила Григорьевича Ромодановского.

В ожидании вестей из Варшавы, 29 июня 1697 года, царь отпраздновал в Пиллау свои именины и впервые в жизни собственноручно организовал фейерверк. На берегу моря была сооружена иллюминация в виде триумфальной арки с латинской надписью: «Да здравствуют союзники, да убудет полумесяц и да увянут лилии». По этой фразе видно, что волновало царя в этот момент!

От политических переживаний Петр отвлекался, изучая организацию пиллауской крепости и каждый день выходя в плавание на яхте голландского судовладельца. Ночевал он на той же яхте – и у нас остались воспоминания про быт и нравы государя во время пребывания в прусском порту.

«…Петр обыкновенно приходил в 11 часов, никем не сопровождаемый, раздевался один, никогда не хотел пользоваться лучшей кроватью, но всегда ложился в самую низкую, и весь наряд его состоял из грубого ночного матросского колпака, пары домашних туфель, подошвы которых были подкованы железными гвоздями. Он всегда оставлял двери открытыми, не боясь никого. Он обычно поднимался в семь часов утра и ввиду отсутствия гребня всегда пользовался гребнем хозяина яхты, голландца по происхождению. С ним перед тем, как сойти на берег, он всегда выкуривал по трубке табака. Он часто разговаривал с ним по целому часу, причем исключительно о навигации. Сначала хозяин хотел именовать гостя “Величеством”, но он был этим разгневан и сказал, что называть его нужно только капитаном Петером. Когда он на корабле, то работает как матрос, взбираясь на мачту с руками, выпачканными в дегте».

Можно скаламбурить, что в море Петр всегда был на своей волне. Родись он не царем, из него вышел бы отличный капитан, а произойди это в Англии или Португалии, мы бы почти наверняка получили нового Дрейка или Магеллана. Но у русского правителя иные обязанности и задачи, поэтому вскоре ролевую игру в капитана Петера пришлось прекратить. Политическое давление России и ее союзницы Австрии увенчалось успехом – Август хотя и со скрипом, но все же пролез в польские короли. Надо было двигаться дальше.

Из Пиллау Петр отплыл в Кольберг, чтобы затем держать путь в Голландию. В 1709 году царь рассказывал датскому посланнику Юсту Юлю что бранденбуржцы отговаривали его от плавания, говоря, «будто по Балтийскому морю во множестве ходят турки и корсары и что этим бранденбуржцы хотели напугать его и отклонить от путешествия, которое могло бы открыть ему глаза, ознакомив его с состоянием других краев, и тем способствовало бы устройству собственного его государства по образцу прочих стран Европы».

Как понимать эти утверждения? Откуда турки на Балтике? Существовала ли реальная угроза царю? Ключ к ответу на эти вопросы дают донесения все того же ганноверского резидента:

«Распространившийся здесь безо всякой причины слух о том, что капитан Барт с эскадрой вошел в Зунд и проник в Балтийское море, заставил их [московитов] задуматься, следует ли продолжать путешествие… по морю».

Слух был вовсе не беспочвенный. Поскольку принц Конти не терял надежды стать польским королем, он принял решение прибыть в Польшу и лично вступить в противоборство с Августом. Ехать по суше было слишком опасно, в центре Европы шла Война за пфальцское наследство, поэтому претендент сделал выбор в пользу морского вояжа. Доставить его в Данциг взялся легендарный французский моряк, самый знаменитый из дюнкерских корсаров, адмирал французского флота отчаянный Жан Бар. Дюнкерк блокировали англичане, но эскадра Бара из семи кораблей проскочила мимо них в открытое море и скоро оказалась на Балтике. Репутация лихого капитана раздувала слухи, говорившие о несметном количестве судов под его началом. А поскольку избрание Конти польским королем было в интересах Османской империи, то очень скоро молва стала сообщать, что вместе с Баром идут и турки. Проверить все это у Петра не было никакой возможности, чем черт не шутит, и под влиянием тревожных разговоров он действительно изменил маршрут, часть пути до Голландии проделав по суше.

Жан Бар тем временем подтвердил репутацию отличного моряка и доставил-таки принца Конти в Данциг, откуда претендент выехал в Варшаву. Но все оказалось напрасно: к этому моменту Август честь по чести уже короновался в древнем Кракове, где традиционно проходила королевская инаугурация. Строго говоря, у него не все прошло гладко: сторонники Конти отказались отдавать ключи от вавельской сокровищницы, где хранились королевские регалии, необходимые для коронации по закону. Но курфюрст нашел выход: его «партия» просто проделала в стене сокровищницы дыру, знаки отличия были добыты, и церемония состоялась с соблюдением всех формальностей. Ключевую роль сыграло то, что саксонец прибыл в Польшу с собственным войском и богатыми дарами, а это постепенно переменило настроения шляхты в его пользу, тем более что на восточной границе Речи Посполитой за развитием событий хмурыми очами наблюдали солдаты Ромодановского. Положение французского кандидата на этом фоне замечательно охарактеризовал Александр Дюма в «Жизни Людовика XIV»:

«Конти ничего не мог поделать, поскольку не имел ничего, кроме имени, влияния кардинала Полиньяка[8], войска в 2–3 дворянина и заемных писем вместо денег».

Принц пал духом и, когда к Варшаве приблизились саксонские войска, убрался восвояси.

Вероятно, спустя много лет, когда угроза Бара уже не казалась столь серьезной, царь задним числом излил свое негодование на тех, кто передавал ему панические слухи. А впрочем, несмотря на это ворчливое замечание, в целом-то он явно остался доволен прусским приемом.

История пребывания Великого посольства в Кенигсберге и Пиллау, к сожалению, не на слуху. Гораздо больше известно о жизни Петра в Голландии, где он работал на Заандамской верфи и где родился хрестоматийный образ русского царя-плотника. Прославлен и визит государя в Лондон, где будущий основатель Российской империи общался с Вильгельмом III Оранским и, возможно, встретился с великим Исааком Ньютоном. На этом фоне остановка царя в Пруссии выглядит как случайный отдых на полустанке по дороге к более важным целям путешествия. Но этот стереотип несправедлив.

Пруссия предлагала Петру опыт, которого не могла дать ему ни Англия, ни Голландия: опыт процесса, а не результата; опыт окраинной европейской страны, которая, подобно России, только пытается возвыситься на международной арене, совершая ради этого невероятные творческие усилия. Она прямо сейчас создает современную армию и флот, массово приглашает иностранных специалистов, развивает науку и поощряет искусства. Поэтому изучение Пруссии было для великого царя-преобразователя особенно ценно и сказалось на истории России самым положительным образом.

Петр приезжал в Пруссию еще шесть раз, и всегда его встречали с большим радушием. В 1711 году[9] во время очередного посещения Кенигсбергского замка государь обратил внимание на удивительную вещь – старинную русскую летопись, хранящуюся в Королевской библиотеке и снабженную уникальными миниатюрами. Она известна под именем Радзивилловской, по имени одного из прежних владельцев – Богуслава Радзивилла. Естественно, эта реликвия вызвала огромный интерес царя – и он немедленно приказал сделать с нее список. Позже, во время Семилетней войны, Петербург запросит из оккупированного Кенигсберга оригинал – для определения точности петровской копии, – получит его и назад уже не вернет. Можно считать, что Радзивилловская летопись стала главным трофеем той войны…

Но не будем забегать вперед.

В другой визит, в 1717 году, в Кенигсберге произошла еще одна судьбоносная для царя встреча – с итальянским архитектором, скульптором и ювелиром Бартоломео Растрелли. Этот мастер трудился при дворе «Короля-солнце», Людовика XIV, но после его смерти остался не у дел. Петр же строил свою европейскую столицу, и ему требовались способные кадры. Хотя царские эмиссары завербовали Растрелли заблаговременно, но по дороге в Петербург в Кенигсберге архитектор познакомился с монархом лично. Часовой разговор мастера с государем убедил основателя Петербурга, что перед ним подлинный талант. С Бартоломео ехал его сын Франческо, человек еще более одаренный. Он станет любимым архитектором Елизаветы Петровны и построит знаменитый Зимний дворец на берегу Невы. Наследие самого Бартоломео тоже известно. Он отлил конную статую Петра, практически копию памятника Марку Аврелию в Риме, но она не понравилась ни Елизавете Петровне, ни Екатерине II. Однако нашелся царь, которому монумент пришелся по вкусу: Павел I извлек работу Растрелли из специально построенного сарая и поставил в столице перед своей резиденцией – Михайловским замком. Там она стоит и по сей день, поражая горожан любопытной деталью: после установки статуи на постамент возник оптический обман – кажется, что одна из передних ног царской лошади заканчивается не копытом, а человеческой ступней в туфельке…

В 1723 году Пруссия первой из европейских держав признала за Петром титул императора. Государь имел основания полагать, что он крайне успешно выстроил отношения с ее монархами. Но все течет и меняется. Хотя дружба Петра с домом Гогенцоллернов казалась прочной, дочь Петра и внук Фридриха стали врагами. Через тридцать три года после смерти царя Россия завоевала Пруссию.

Эпизод второй. Война наследников

Они взошли на престолы с промежутком в полтора года, но при очень разных обстоятельствах.

Фридрих II наследовал своему отцу Фридриху Вильгельму, который мирно скончался 31 мая 1740 года. Хотя отношения наследника с родителем были извилисты – в юности кронпринц пытался бежать от деспотичного папаши в Англию, попался и оказался в крепости, – тем не менее король не лишал первенца прав на трон. Процедура престолонаследия совершилась спокойно, и в Кенигсберге прошли торжества по случаю присяги нового монарха.

Иначе было в России. Недавно провозглашенную империю один за другим сотрясали дворцовые перевороты. Именно в ходе такого придворного заговора к власти пришла дочь Великого царя: в ночь на 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна свергла своего двоюродного внучатого племянника Иоанна VI, прямого правнука Ивана V, который качался в колыбели, не понимая, что за страшные дела творятся вокруг него. Младенец, его мать-регентша Анна Леопольдовна и все их семейство отправились в заточение. Елизавета силой вернула на трон линию потомков Петра.

Король и царица: сложно найти более непохожих людей. Фридрих любил политику и войну, работал на износ, общался с Вольтером, играл на флейте, ругал религию, сыпал циничными остротами, словом, представлял собой соединение черт грубоватого солдата и просвещенного монарха.

Елизавета не имела особого вкуса к государственным делам, философии, науке, тем более к военному делу. Она, казалось, мало унаследовала характер гениального отца, который нашел бы с Фридрихом II куда больше общих тем для разговора, чем с ней. Ее интересовали красивые наряды, галантные кавалеры, роскошные праздники с фейерверками, охота и прочие радости жизни. Эта набожная женщина на троне больше царствовала, чем управляла.

Исторический парадокс заключается в том, что веселая русская жрица гедонизма едва не уничтожила прусского короля-воина с его стратегиями и тактиками.

Политика Пруссии с течением лет становилась все более дерзкой. Если Фридрих Вильгельм осторожно копил силы, продолжая растить могучую армию, то его сын вознамерился пустить ее в ход. Придя к мысли, что королевство маловато и разгуляться негде, новый король начал стремительную экспансию в сопредельные территории.

В 1740 году власть сменилась не только в Берлине; скончался австрийский кесарь Карл VI, у которого не было сыновей и который завещал престол дочери Марии-Терезии. Она стала первой и, как оказалось, единственной императрицей Священной Римской империи; ладно, диковатая Россия, там все возможно, однако женщина на троне Габсбургов по законам эпохи выглядела чересчур экзотично, и само ее право на титул многими в Европе подвергалось сомнению. Непрочность положения Марии-Терезии усугублялось упадком ее армии, изнуренной долгими войнами с Турцией и Францией. Легендарный полководец Евгений Савойский сошел в могилу; сопоставимых с ним по таланту генералов в империи не имелось. Иными словами ситуация благоприятствовала тому, чтобы уменьшить наследство Карла VI, и Фридрих приступил к делу. Уже в декабре 1740-го он напал на богатейшую австрийскую провинцию Силезию, где располагались четыре небольших княжества, на которые Гогенцоллерны теоретически имели права. За два года король сумел нанести противнику несколько мощных поражений и принудить Вену к переговорам. Растерянная Мария-Терезия была готова отдать прусскому королю спорные земли, но к Фридриху пришел аппетит. «Это годилось бы прежде, теперь не годится!» – сурово чеканил он австрийским послам. В конце концов 11 июня 1742 года в Бреслау между Австрией и Пруссией был подписан мир, по которому Священная Римская империя потеряла всю Силезию. Население Прусского королевства увеличилось почти вдвое, а доходы выросли на одну треть.

После такого успеха коронованный рейдер Фридрих черно пошутил, давая рекомендацию будущим мастерам геополитики:

«Если вам по нраву какая-то провинция, то нужно ее немедленно захватить, а потом ваши юристы убедительно докажут, что вы имели на это полное право».

Строго говоря, это была игра на тоненького, жуткий авантюризм, который остался без последствий только из-за фантастического везения короля. Приобретение Силезии могло стать пирровой победой самоуверенного монарха, поскольку оно запустило самые неблагоприятные для Пруссии политические сценарии. Австрия собиралась для реванша и ради него была готова преодолеть все былые предрассудки. Немецкий историк Себастьян Хаффнер отметил:

«Хищение Силезии Австрия… не простила – по крайней мере, на протяжении половины столетия, а в глубине души – и вовсе никогда…»

Первая попытка австрийцев отвоевать Силезию в 1744–1745 годах успехом не увенчалась. Они опять были биты, но вскоре судьба посулила Вене новые возможности: заполучить в неожиданные союзники своих исторических врагов – французов, которые по ту сторону океана сошлись в смертельном противоборстве с англичанами.

Война в Северной Америке грозила перекинуться на Европу.

У короля Великобритании Георга II имелось на континенте родовое владение – курфюршество Ганновер, и англичане справедливо опасались, что французы посягнут на него. Чтобы защитить собственность, Лондонский двор обратился за помощью… к Фридриху II, предложив ему баснословную финансовую поддержку. Король охотно ее принял, заключив с англичанами Вестминстерскую конвенцию, или Уайтхоллский договор, который произвел в Европе эффект разорвавшейся бомбы. Людовик XV пришел от него в бешенство, ведь у него с пруссаками был свой союзный договор, и Франция еще недавно горячо поддерживала их против Австрии. Фаворитка французского короля мадам Помпадур, которая фактически правила страной от имени своего венценосного кавалера, пыталась воздействовать на Фридриха через Вольтера. Прусский монарх насмешливо ответил своему другу-философу, что не понимает, почему он должен слушать советы какой-то мадам. Чтобы еще больше унизить ее, Фридрих дал кличку Помпадур одной из своих собачек. При прусском дворе стало хорошим тоном насмехаться над любовницей Людовика, которая мнит себя королевой. Но все это солдафонство вышло Фридриху боком. Мария-Терезия, хорошо понимавшая женскую психологию, немедленно отправила мадам Помпадур любезное письмо, которое начиналось словами «Дорогая сестра»…

Так возникли новые альянсы: Австрия и Франция против Англии и Пруссии. Вопрос заключался только в том, кого в этих условиях поддержит Россия. Фридрих рассчитывал на то, что англичане, главный торговый партнер Петербурга, договорятся с Елизаветой и «северные варвары» не полезут в европейские разборки. Однако прусский король уже создал себе репутацию правителя слишком амбициозного и лицемерного, чтобы на рост его могущества можно было взирать бесстрастно.

Многие политические шаги Фридриха и без того выглядели как откровенно антироссийские. Еще до разрыва Пруссии с Францией канцлер Бестужев указывал царице:

«Излишне бы толковать, коль вредительно интересам ее императорского величества усиление короля прусского. Всему свету знакомая история то показует: дед и отец его, не имевши толиких сил поблизости к России, не гордиться и ссориться, но союза с нею искать принуждены были, следовательно, и сим союзом силы российские прирастали, по меньшей мере с той стороны опасаться нечего было. Напротив уже того, какая великая разность!..»

Нарастив силы, прусский король нацеливался на Курляндию, которая была формально вассалом Польши, но со времен брака курляндского герцога и племянницы Петра Анны Иоанновны Россия считала это прибалтийское герцогство своей сферой влияния. Между тем в новые владетели этой земли прочили Морица Саксонского, которого прусский король открыто поддержал и которому предложил в жены свою сестру. На берегах Невы занервничали по поводу уплывающей из рук Курляндии. Если бы она в той или иной форме оказалась подчинена Пруссии, то притязания последней могли бы распространиться уже на Лифляндию со столицей в Риге, присоединенную к России по итогам Северной войны.

Уайтхолльский договор тоже не понравился Елизавете. Ранее Англия обращалась за помощью в защите Ганновера к России и страны даже заключили под это субсидную конвенцию. Лондону, естественно, выразили недоумение и конвенцию расторгли. Новые условия усиливали конкурента Российской империи. Вся эта головная боль царице была решительно не нужна, поэтому Фридриха решили подбить на взлете.

25 марта 1756 года Конференция при Высочайшем дворе под председательством императрицы постановила, что Россия должна ослабить прусского короля, принудить его к возврату Силезии австрийцам и занять Восточную Пруссию с тем, чтобы позже передать ее Польше, а взамен получить Курляндию.

Прусский король не стал дожидаться, когда его противники придут в полную боевую готовность, и в конце августа 1756 года ударил первым. Он захватил Саксонию, союзную России и Австрии, и был полон надежд в будущем году быстро разгромить своих противников поодиночке.

Так началась фактически мировая война, известная под названием Семилетней.

Вы помните роман Фенимора Купера «Последний из Могикан»? Это тоже про нее. Мало кто отдает себе отчет, что Соколиный Глаз и Чингачгук принимали участие в тех же событиях, что и наши гардемарины из популярного сериала Светланы Дружининой. Только полковник Мунро и гарнизон форта Уильям-Генри были союзниками Фридриха II, а Леша Корсак, Никита Оленев и Паша Горин – его противниками.

При этом между собою герои Купера и гардемарины все же не воевали. Что бы там ни думал себе Фридрих, а русская дипломатия исхитрилась вступить в войну на особых основаниях. Лондону было заявлено, что к нему претензий нет и петербургское правительство хотело бы поддерживать с ним прекрасные отношения, то есть и дальше торговать к взаимной выгоде. Возможные французские притязания на Ганновер Россия декларативно не поддерживала, более того, оказала в этом смысле на Париж дипломатическое давление. Но Франция – это одно, а Фридрих – совсем-совсем другое. Фридрих ненадежен. Он забылся, он представляет угрозу миру и стабильности в восточной Европе. Поэтому Россия оставляет за собой право поставить возмутителя спокойствия на место. Циничную Англию, которую волновал Ганновер, а не Восточная Пруссия с Силезией, это вполне устроило.

Король, чья дипломатия провалилась, по-солдатски грубо назвал коалицию своих противников «союзом трех баб». Его пренебрежительное отношение к женской инициативе объяснялось тем, что его армия считалась непобедимой. Но, как известно, с Россией ничего нельзя планировать заранее, а непобедимые армии – ее конек.

Армия Елизаветы начала военные действия весной 1757 года, выступив из Риги. Уже 25 июня русские войска под командованием генерал-аншефа Виллима Фермора взяли первый неприятельский город – приморский Мемель, ныне Клайпеду. После этого фельдмаршал Степан Федорович Апраксин соединился с силами Фермора, и русские двинулись вглубь Восточной Пруссии, которая по-прежнему была отделена от остального королевства. Армия форсировала Прегель и остановилась у деревни Норкитен, в районе нынешнего поселка Междуречье.

Сам Фридрих воевал на западе, оставив оборону Восточной Пруссии на своего старого верного соратника Иоганна фон Левальда. Апраксин намеревался обойти и окружить противника, который стоял у Велау, однако фон Левальд разгадал замысел визави и решился бить первым.

Что можно сказать о военных вождях двух армий? Это были заведомо неравнозначные фигуры.

Пятидесятичетырехлетний Апраксин нынешним местом своим был более всего обязан происхождению и придворным связям. Обширного боевого опыта он не имел. До этой кампании Степан Федорович участвовал только в одной войне: семнадцать лет назад против Турции, на должности дежурного генерала, который контролировал исполнение приказов командования. Армию он не водил еще никогда, а чин фельдмаршала ему присвоили только что, дабы упрочить его статус. Известный историк князь Михаил Щербатов писал, что Апраксин человек доброго нрава, но «малознающ в вещах, пронырлив, роскошен, честолюбив… палатки его величиною город составляли». В общем, надо признать, что русских вел довольно посредственный полководец.

Пруссаков, правда, тоже возглавлял не мастер уровня Петра I или Фридриха II. Однако семидесятидвухлетний Иоганн фон Левальд все же был крепким военным профессионалом. Он участвовал еще в Войне за испанское наследство, помнил герцога Мальборо и Евгения Савойского, а в последней силезской кампании стяжал новые лавры, громя противников своего короля в битвах при Гогенфридберге, Сооре и Кессельдорфе. Левальд, несмотря на преклонный возраст и боевые заслуги, стал фельдмаршалом только в 1751 году. В знак уважения к воинским доблестям своего сподвижника Фридрих II подарил заслуженному старику свой портрет, украшенный бриллиантами.

Впрочем, насколько бы прусский командующий ни превосходил Апраксина опытом и заслугами, этот фактор далеко не всегда имеет решающее влияние на исход битвы. Как показали дальнейшие события, зато русская армия обладала уникальной стойкостью, а командиры среднего звена в условиях хаоса начинали действовать самостоятельно и крайне творчески. Если до начала войны прусский генералитет оценивал русского противника крайне невысоко, то в конце ее сам Фридрих был вынужден отдавать должное особым качествам русского воинства. Позже король говорил: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить».

Противники нашли друг друга на исходе лета туманным утром 30 августа 1757 года. Левальд, который имел с собой около двадцати пяти тысяч войска, рассчитывал внезапно напасть на превосходящие почти в два раза силы русских в их лагере на рассвете, застав противника полусонным. Но Апраксин накануне отдал приказ выступать для обходного маневра, и его армия по узким просекам Норкиттенского леса двинулась вперед, не подозревая, что навстречу ей идут силы неприятеля. Позже и современники, и военные историки будут ломать голову, как вышло, что русское командование, зная о близости врага, полностью пренебрегло ведением разведки…

Около половины четвертого утра приближающийся Левальд неожиданно услышал бой неприятельских барабанов и понял, что русские покинули лагерь. Было очевидно, что застать их полусонными не удастся, но фактор внезапности сохранялся. Несмотря на сильный туман, фельдмаршал отдал приказы о немедленной атаке. Передовые части Апраксина, выходя из леса, вдруг увидели приближающихся по Егерсдорфскому полю пруссаков и сразу попали под их обстрел. На какой-то недолгий срок это вызвало панику. Лесные просеки были запружены обозами, за которыми оставалась часть войск, не способных быстро пробиться на помощь к своим товарищам. Об отступлении тоже не могло быть и речи. Однако первоначальное смятение улеглось, и воинство Елизаветы стало быстро строиться в боевой порядок возле леса.

Главный удар приняла на себя дивизия генерала Василия Абрамовича Лопухина, оказавшаяся на левом фланге. Здесь закипела самая отчаянная битва, и Лопухин стал ее главным героем. Этот представитель старинного боярского рода, племянник первой жены Петра Великого чуждался придворных интриг и делал исключительно военную карьеру. Ветеран войн с Турцией и Швецией, он был очень любим простыми солдатами и почитаем офицерами, как храбрый опытный командир. Не случайно Лопухин стал персонажем солдатского фольклора, который никогда не станет прославлять труса и ничтожество.

На зеленом на лугу

Стоит армия в кругу,

Лопухин ездит в полку,

Курит трубку табаку.

Для того табак курит,

Чтобы смело подступить,

Чтобы смело подступить

Под лютого под врага,

Под лютого под врага

Под пруцкого короля.

Так пели про него и много лет спустя.

Участник сражения офицер Второго Московского полка князь Александр Прозоровский вспоминал:

«Наш полк не успел порядочно, патрона по три, выстрелить, как сборные конных гренадер роты, под командою тогда волонтера Билова… дрогнули от неприятельского огня и смешали Второй Гренадерской полк… Киевской, Второй Московской и далее. Но за всем тем солдаты не бежали и, будучи уже в расстройке, не преставали стрелять. А особливо побуждены бывши к сему примерною храбростию дивизионного своего командира Лопухина, который взял свое место при Втором Гренадерском полку, удержал фланг онаго и тем все полки остановил. Сей отменного духа начальник, получая в сражении раны, присутствовал до тех пор, покуда ранен будучи сквозь желудок, [не был] отведен в сторону».

Мемуарист Андрей Болотов, которого мы процитируем еще не раз, в свою очередь свидетельствовал, что во время рукопашной схватки тяжело раненный Лопухин был схвачен пруссаками и почти утащен ими в плен.

«Его самого, многими ранами покрытого и кровью обагренного, волокли уже в полон прусские гренадеры… И конечно, увели бы, если бы не увидели то несколько человек наших гренадеров. Несмотря что сами погибали, они восхотели спасти любимого ими генерала. Ничто не могло удержать стремительства их. Как львы, бросились они и вырвали его из челюстей змеиных, но, к сожалению, уже едва дыхание имеющего».

Смертельное ранение Лопухина подорвало дух его бойцов. Казалось, еще чуть-чуть и пруссаки сомнут их, прижатых к Норкиттенскому лесу. Силы таяли. Однако реальная жизнь в очередной раз выписала кинематографический сюжетный финт: откуда ни возьмись во фланг атакующему противнику вдруг ударили свежие русские полки! Они, как пишет Болотов, «не стали долго медлить, а, дав залп, бросились в штыки на неприятеля. Это решило нашу судьбу и произвело желаемую перемену. Неприятели дрогнули, подались несколько назад, хотели получше построиться, но некогда уже было. Наши сели им на шею и не давали им времени ни минуты. Тут прежняя прусская храбрость обратилась в трусость, и в сем месте тотчас неприятели обратились назад, искать спасения в ретираде…»

Что же произошло? В самом начале сражения Апраксин оставил в лесу три пехотных полка резерва под началом генерал-майора Петра Александровича Румянцева: Воронежский, Новгородский и Троицкий. То ли командующий просто про них забыл, то ли в горячке боя Степану Федоровичу было не до них, но, пока их товарищи умирали, удерживая свои позиции из последних сил, эти солдаты маялись бездельем. Приказа резерв так и не получил, но командовал им персонаж крайне беспокойный, который с юных лет отличался необузданным нравом и категорически не любил рамки, границы и субординацию. Этому приказ и не требовался.

Юный дворянин Петя, получивший только домашнее образование, в пятнадцать лет был отправлен служить по дипломатической части в берлинское посольство. Оттуда его очень быстро вернули, ведь постоянные драки с подданными страны пребывания и патологическая лень не лучшие качества для дипломата. Многие родители думают, что их неуправляемого сына исправит военное училище; с Румянцевым так не получилось. Зачисленный в кадетский корпус, Петр продержался там всего два месяца и покинул его с репутацией неисправимого шалопая.

Но учеба учебой, а война войной: в 1741 году на Российскую империю двинулась Швеция, одержимая идеей вернуть себе утраченные при Петре земли. И, когда молодой Румянцев оказался под пулями, внезапно выяснилось, что этот задира и недоучка чувствует там себя как рыба в воде.

Именно он вместе с отцом, генералом и дипломатом, привез в Петербург известие о заключении Абосского мирного договора, который фиксировал поражение Стокгольма и передачу России части Финляндии с Нейшлотом и Вильманстрандом (сегодня мы знаем эти города как Савонлинну и Лапеенранту). Подпоручик, который в общем просто сопровождал батюшку, был произведен Елизаветой… сразу в полковники. С чего такое благоволение? Можно, конечно, предположить, что императрица отблагодарила Александра Ивановича Румянцева, защитившего интересы России на мирных переговорах, да и вообще пребывала в приподнятом расположении духа. Но существует и другая версия, которая объясняет неизменное расположение Елизаветы к диковатому Петруше: он был ее сводным братом.

Да, при дворе ходили такие слухи. Петр Великий состоял в отношениях с красавицей Марией Андреевной Матвеевой, которая в 1720 году была выдана замуж за царского денщика Румянцева. Правда ли Петр Александрович был сыном основателя империи, никто не знает. Возможно. Один из крупнейших современных специалистов по Петровской эпохе, Евгений Анисимов, считает, что так оно и было. Многознающий биограф фельдмаршала Арсений Замостьянов выражается осторожнее:

«Оставим эту версию на примете, но, не имея точных доказательств, станем относиться к Петру Александровичу как к сыну Александра Ивановича, а к Марии Андреевне – как к фаворитке Петра и жене генерала Румянцева. Все эти факты вполне совместимы».

Буйства Румянцева изживались постепенно. Александру Ивановичу еще не раз приходилось краснеть за наследника. Легенда гласит, что однажды бывший петровский денщик, а ныне граф в сердцах выпорол Петю. Тот пытался протестовать, ссылаясь на свой чин: «Я полковник». «А ты снимай мундир, – ответил отец. – Я буду сечь не полковника». Сохранилось отчаянное письмо Александра Ивановича к отпрыску:

«Знай же, я уже в ваши дела вступаться не буду: живи как хочешь, и хотя до каторги себя доведи, слово никому не вымолвлю, понеже довольно стыда от вас натерпелся… Мне пришло до того: или уши свои зашить и худых дел ваших не слышать, или отречься от вас…»

Но вот Александр Иванович ушел в лучший мир, и Петр, теперь уже генерал-майор, стал более собранным, ответственным, спокойным. Это – в частной жизни. А на войне его темперамент проявился в неожиданных экспромтах, внезапных озарениях, незаурядной инициативе. В разгар Гросс-Егерсдорфского боя он шестым чувством осознал, что необходимо выступать на помощь товарищам, и, продравшись сквозь лес, нанес пруссакам неожиданный и, как выяснилось, фатальный удар. После этих событий слава Румянцева разнеслась по всей армии. И не только. Еще до конца Семилетней войны Фридрих II, знавший толк в военном деле, скажет: «Берегитесь собаки Румянцева! Остальные русские генералы неопасны». В последнем он ошибался, но в первом, безусловно, был прав. Противники должны были опасаться Румянцева: в молодом генерале уже проглядывали черты великого полководца, будущего Румянцева-Задунайского, победителя при Ларге и Кагуле.

Кстати, решающая атака Петра Александровича в Гросс-Егерсдорфском сражении нашла отражение в знаменитой киносаге «Гардемарины, вперед!». Правда, в фильме ее идея приписана вымышленному герою Павлу Горину в исполнении Александра Домогарова. По воле сценаристов она стала конной, хотя на самом деле была пешей. Да и поражение русские войска наносят не фон Левальду, а сразу Фридриху II. Тут имеет место художественное допущение: киношники совместили битву при Гросс-Егерсдорфе со сражением при Кунерсдорфе 1759 года, где Петр Семенович Салтыков при активном участии Румянцева действительно наголову разбил самого прусского короля.

На правом фланге русские тоже добились неординарного успеха. Донские казаки налетели на 5-й гусарский полк короля Фридриха, знаменитых «черных гусар», носивших на киверах эмблему с черепом и костями. После недолгого боя донцы бросились наутек, а противник беспечно пустился преследовать их. Болотов в своих воспоминаниях не пожалел красок для описания трусости нашей кавалерии, явно не понимая, что это была классическая военная хитрость: казаки вывели неприятеля прямиком на русские пушки, которые безжалостно скосили прусских конников.

Инициатива полностью перешла к русским, и Левальд отдал приказ об отступлении. Пруссаки ретировались спешно, оставив противнику двадцать девять орудий, почти половину своей артиллерии. Это была несомненная победа, которую французский историк Альфред Рамбо назвал «воистину солдатской». По его справедливым словам, «пехота после первого замешательства сумела собраться, несмотря на отсутствие приказов, и выстоять в разрозненных рукопашных схватках. Если бы не цепкая стойкость 1-го Гренадерского полка на правом фланге и не жертвенный героизм 2-го Московского и Выборгского полков в центре, все было бы потеряно уже с самого начала». Но надо отдать должное и русским офицерам: тридцать восемь из них было убито, двести тридцать два ранено. В конце битвы скончался израненный Лопухин. Прозоровский вспоминал, что перед смертью отходящий генерал спросил: «“Побежден ли неприятель?” – и как сказали: “Побежден”, то отвечал: “Теперь с покоем я умираю”, что чрез полчаса и последовало». Вся армия скорбела об этом отважном человеке. Апраксин написал императрице:

«Главная наша потеря в том состоит, что… храбрый генерал Василий Абрамович Лопухин убит, но своею неустрашимою храбростью много способствовал одержанию победы, толь славно жизнь свою скончал, что почтение к своим добродетелям тем еще вящше умножил».

С битвой при Гросс-Егерсдорфе связан устойчивый миф об участии в ней будущего вождя крестьянского восстания Емельяна Ивановича Пугачева. Якобы он, донской казак, в разгар сражения увидел, что пруссаки убили лошадь под генералом Петром Ивановичем Паниным. Неприятели уже бежали к спешенному командиру, чтобы пленить его, но Пугачев оказался быстрее; он подскакал к Панину, усадил в седло и вмиг умчал от опасности.

Красивая история, но совершенно вымышленная. Придумал ее классик советской литературы Вячеслав Шишков, автор знаменитой «Угрюм-реки», для своего романа о Пугачеве. Писателю надо было создать сквозную историю о связи крестьянского предводителя и его будущего противника графа Панина.

«Чрез семнадцать лет, и тоже на поле брани, но при других обстоятельствах, судьба вновь столкнет лицом к лицу графа Петра Панина и донского казака Емельяна Пугачева – мужицкого царя. Казак узнает графа и не подаст о том виду. Граф не узнает казака, но барской рукой отблагодарит его за спасение от смерти – громкой, на всю Россию, пощечиной. Сердце казака обольется тогда кипучей кровью и желчью».

Так говорится у Шишкова, но в реальности складывалось по-иному. Об участии Емельяна Ивановича в Семилетней войне рассказывают его допросы в 1774–1775 годах. Из них следует, что на фронте он оказался только в 1760 году, проследовав через Киев в Торн и потом в Познань. Таким образом быть про Гросс-Егерсдорфе Пугачев никак не мог.

Итак, победа. Но что же дальше? А дальше произошло то, над чем историки спорят и сегодня. Пройдя немного по пятам Левальда, Апраксин собрал военный совет, который предложил… отступать, и командующий легко согласился с этим решением. Армия испытывала проблемы с продовольствием и фуражом, многие солдаты были больны, давали о себе знать потери в прошедшем кровопролитном сражении. И все же до конца неясно, насколько все эти факторы были причиной, а насколько поводом для ретирады.

Официальный Петербург победу при Гросс-Егерсдорфе воспринял с ликованием. Елизавета пролила дождь милостей на всех к ней причастных. Однако радость эта была зыбкой: царица тяжело болела, шептались, что дни ее сочтены. А ее племянник и наследник Петр Федорович вовсе не приветствовал успехи русского оружия; наоборот, демонстративно печалился им. Фридрих II был кумиром великого князя: родись он в наше время, вся его спальня, пожалуй, была бы увешана плакатами с лицом прусского короля. Двору было понятно, что, когда Петр станет царем, политика империи радикально изменится. И многие стремились вести себя так, чтобы, внешне сохраняя покорность императрице, не вызвать раздражения ее преемника. Нельзя исключить, что Апраксин, царедворец куда более умелый, чем полководец, тоже держал это в голове.

Но если так, то он серьезно просчитался. Елизавета пошла на поправку, и у нее предсказуемо появились вопросы к Степану Федоровичу. Фельдмаршал был арестован и спустя год умер под следствием. Легенда гласит, что после очередного допроса председатель суда произнес фразу «Приступим к последнему». Это означало объявление о помиловании, но Апраксин подумал, что теперь начнутся пытки. Его хватил удар…

В 1758 году русские войска, которыми теперь командовал Виллим Фермор, вернулись в Восточную Пруссию. Армию Левальда Фридрих затребовал в Померанию, против напавших шведов, и провинция оказалась практически беззащитной. Не встречая особенного сопротивления, воины Елизаветы 22 января торжественно вошли в Кенигсберг. Через два дня, по иронии судьбы в день рождения Фридриха II, жители всей области присягнули русской императрице. Одна из целей войны оказалась достигнута. Легкость, с которой сердцевина королевства отдалась русским завоевателям, нанесла Фридриху страшную душевную рану. Эту горькую обиду он пронесет через всю оставшуюся жизнь и больше никогда не приедет в предательскую восточную провинцию.

Но местное население нужно понять. Представление о национальности в середине XVIII века только-только начинало пробуждаться в сознании людей. Целые страны покорно переходили от одного сюзерена к другому, если новый властитель не слишком отличался от прежнего. А жизнь пруссаков при елизаветинской администрации точно не изменилась к худшему. Русская армия двинулась дальше в Европу, где ее ждала славная битва при Кунерсдорфе, а Восточная Пруссия превратилась в тыл. Россия была заинтересована в том, чтобы этот тыл был надежным и мирным. Новая власть получила категорические приказы установить с местным населением самые дружеские отношения. О проявлениях религиозной нетерпимости не могло быть и речи. Налоги и реквизиции взимались умеренно, грабежи, если кто-то и помышлял о них, жестко пресекались. Опыт уже имелся: точно так же тридцатью годами ранее в империю были беспроблемно интегрированы Эстляндия и Лифляндия.

По сравнению с Петербургом Кенигсберг представлял из себя полусонную провинцию. Подданные Елизаветы принесли сюда более свободные столичные нравы. Они, привыкшие к балам и раутам, оживили светскую жизнь. В моду вошел пунш. Местные купцы впервые оказались в одних гостиных с аристократами. Альбертина не только сохранила все свои привилегии, но и приобрела новых слушателей. Русские охотно посещали лекции местных преподавателей, включая молодого приват-доцента Иммануила Канта, читавшего курсы математики и фортификации. Будущий автор «Критики чистого разума» даже успел отправить Елизавете Петровне ходатайство о занятии должности ординарного профессора логики и метафизики в Кенигсбергском университете. Он мотивировал свою просьбу тем, что написал по теме две диссертации и несколько статей в местной научной газете.

Очаровательна подпись в документе:

«Готов умереть в моей величайшей преданности вашего императорского величества наиверноподданнейший раб Иммануил Кант».

Занять профессорское место тридцатичетырехлетнему приват-доценту тогда не удалось. Но здесь не стоит видеть коварную руку русских варваров: просто подающему надежды таланту предпочли более зрелого и почтенного Фридриха Иоганна Бука, за которого императрицу просила бо́льшая часть университетской администрации.

Над чем работал будущий великий философ в эпоху русского правления? Он принимал участие во всеевропейской дискуссии мыслителей, которую спровоцировали недавние трагические события. Речь не о войне: война для Европы была делом обыденным и привычным. Но незадолго до ее начала континент потрясла катастрофа, которую люди, находившиеся в ее эпицентре, посчитали началом апокалипсиса.

1 ноября 1755 года в 9 часов 20 минут утра в Лиссабоне произошло одно из самых ужасных землетрясений в человеческой истории: огромные трещины в земле поглотили множество жителей португальской столицы; других завалило обломками зданий; третьих добило чудовищное цунами; четвертые сгорели в пожарах. За этот день погибло около девяноста тысяч человек, причем бо́льшая часть всего за шесть минут. Город был разрушен почти полностью, королевский дворец лежал в руинах, безвозвратно утратились картины Рубенса и Тициана, архивы Васко да Гамы, уникальные первопечатные книги. Эта внезапная трагедия ошеломила современников и породила спор о замысле Бога относительно мира, где возможно такое торжество зла.

Еще в начале XVIII века Готфрид Вильгельм Лейбниц выдвинул концепцию «философского оптимизма», которая описывалась остроумной формулой «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Она означала, что любое зло необходимо, поскольку подчеркивает существование добра. Сама природа перерабатывает это временное зло и в итоге приводит его к добру. Вольтер под влиянием лиссабонских событий язвительно высмеял Лейбница: в какое добро может преобразиться столь чудовищная вещь? И как наш мир можно называть лучшим из возможных, если в нем происходит такое?

Вскоре дискуссия дошла и до Кенигсберга. Сторону Вольтера и его немецкого последователя Христиана Крузиуса занимал магистр Альбертины Даниэль Вейман. Кант, напротив, стоял на позициях Лейбница. В октябре 1759 года задиристый магистр пригласил приват-доцента оппонировать ему на защите диссертации. Дальнейшее Кант описал в одном из своих писем:

«На днях здесь на академическом горизонте появился метеор. Магистр Вейман попытался при помощи достаточно неряшливой и непонятно написанной диссертации выступить с оптимизмом как в театре… Я отказался ему оппонировать из-за его известной нескромности, но в брошюре, которую я распространил через день после его защиты…. я кратко защитил оптимизм… Его желчь тем не менее проявила себя. В прошедшее воскресенье он передал мне бумагу, полную нескромностей, искажений и т. п., из которой следует, что он будет защищаться от моих мнимых нападок, а также просит, чтобы я переслал их ему, так как за руку теперь я с ним не здороваюсь».

О какой «известной нескромности» идет речь в письме Канта? Судя по всему, дело в том, что между преподавателями Альбертины шла жесткая конкуренция за студентов. Ни Вейман, ни Кант еще не были профессорами и не получали жалованье от университета; их услуги оплачивали добровольные слушатели. Главный бытописатель русского Кенигсберга молодой офицер Андрей Тимофеевич Болотов рассказывает, что Вейман ловко переманивал студентов у других лекторов; сам мемуарист ходил именно к нему и был так им доволен, что на прощание даже подарил философу овчинный тулуп. Очевидно, у Канта были и неакадемические причины для недовольства оппонентом.

Из этого примера видно, что все шло как водится: ученые спорили о высоких материях, придирались друг к другу и делили деньги. Спокойное, обыденное течение жизни вообще характеризует русский период истории Кенигсберга. В этом, удивительное дело, солидарны отечественные, немецкие и французские авторы. Все они пишут, что местное население легко свыклось с новой властью.

Рамбо, как положено французу, обращает особое внимание на женщин: он ставит русским в заслугу то, что за несколько лет пребывания в Восточной Пруссии они буквально раскрепостили пруссачку.

«Прежде она жила затворницей или в поместье, или в родовом доме, воспитанная в строгих правилах протестантизма, пропитанная дворянской или бюргерской спесью, пышно разряженная в пожитки своей бабки, лишь изредка показывалась на балах и никогда не бывала в театре. Из дома она выходила только в церковь к проповеди и непременно вместе с дуэньей. Для женщины считалось, например, неприличным стоять, облокотившись у окна. Русский генерал-губернатор приглашал кенигсбергских дам к участию в “публичных актах” университета. Это стало модным так же, как у нас посещать Французскую академию».

Немцев больше интересуют вещи практические. Биограф восточнопрусской столицы Фриц Гаузе сообщает, что ремесленники и купцы Кенигсберга хорошо заработали на оккупационных властях. Баснословные состояния на военных поставках сделали солепромышленник Фридрих Райнхольд Фаренхайд, ставший самым богатым человеком провинции, и зерноторговцы Адольф и Фридрих Сатургусы.

Для Болотова, поступившего переводчиком в канцелярию губернатора, едва ли не самое яркое его воспоминание тех времен – это многочисленные гастроли артистов, балы и маскарады. Можно подумать, что все это было только для русских офицеров и чиновников, но нет:

«Мы впервые еще научили пруссаков пользоваться театрами для больших и многочисленных собраний и, делая над всеми партерами вносимые разборные помосты, превращать оные в соединении с театром в превеличайшую залу… Одни только ложи доказывали прежнее… существование [партера]. Но самые сии и придавали маскараду наиболее пышности и живости, ибо все они наполнены были множеством зрителей и всякого народа, которого набиралось такое множество, что было для кого наряжаться и выдумывать разнообразные одежды. В сих старались тогда все, бравшие в увеселениях сих соучастие, друг друга превзойтить, и можно сказать, что в выдумках и затеях сих не уступали нимало нам и пруссаки, а нередко нас еще в том и превосходили».

Русским, как видите, тоже было вполне комфортно. Да и что им могло не понравиться? Разве что некоторые специфические местные нравы. Чуть позже драматург Денис Иванович Фонвизин, посетивший Кенигсберг уже в 1780-х годах, выскажет недовольство горожанами:

«Всего же больше не понравилось мне их обыкновение: ввечеру в восемь часов садятся ужинать и ввечеру же в восемь часов вывозят нечистоты из города. Сей обычай дает ясное понятие как об обонянии, так и о вкусе кенигсбергских жителей».

Но если этот обычай и находил критиков в середине XVIII века, то на общую картину взаимоотношений здешних и пришлых он никакого влияния не оказал.

Звездой светского Кенигсберга некоторое время пробыл любимец армии, отчаянный поручик Григорий Григорьевич Орлов, который получил в битве при Цорндорфе три раны, но остался в строю. Орлов еще с одним офицером были приставлены к ценному пленнику, взятому в недавнем сражении, – флигель-адъютанту Фридриха II графу Вильгельму фон Шверину. Шверин ничуть не тужил и не тяготился своим положением. Вдвоем с Орловым они шастали по кенигсбергским балам-маскарадам, где бывший флигель-адъютант короля, не покидая плена, даже удостоился «особливого дружества» герцогини Голштейн-Бекской. Отдохнув в столице Восточной Пруссии, Орлов повез графа в Петербург, навстречу своей судьбе. Там он познакомится с великой княгиней Екатериной, станет ее фаворитом и в 1762 году возглавит дворцовый переворот в ее пользу.

Для русско-кенигсбергской истории важен еще один сюжет, связанный с упомянутым Болотовым, будущим знаменитым агрономом. В Пруссии Андрей Тимофеевич чуть ли не впервые увидел… картошку, к тому времени еще малоизвестную у него на родине. Вообще Семилетняя война сыграла огромную роль в распространении этого лакомства. Картофель был завезен в Европу в середине XVI века из Северной Америки, но долгое время его воспринимали как декоративное и ядовитое растение. Осознание, что клубни картофеля можно употреблять в пищу, приходило очень постепенно. Первым из монархов в деле разобрался Фридрих II, а поскольку его владения год за годом поражал голод, то предприимчивый король начал активно внедрять урожайную новинку сочетанием драконовских и пропагандистских мер. Это возымело результат; традиция сложилась так, что и по сей день на могилу великого короля немцы приносят цветки картофеля в знак благодарности.

Во время Семилетней войны в плен к пруссакам попал французский военный врач Антуан Огюст Пармантье. В 1747 году парламент его страны законодательно запретил употреблять картофель в пищу, обосновав это тем, что он вреден и может привести к страшным заболеваниям вплоть до проказы. Пармантье в плену кормили преимущественно этим ужасным ужасом, но он ничем не заболел, а, наоборот, окреп и выжил. Вернувшись домой, Антуан стал яростным пропагандистом картофеля и приучил-таки к нему соотечественников.

Нашим Пармантье стал Болотов, который в Восточной Пруссии также узрел, что пруссаки охотно едят картошку, оставаясь вполне здоровыми. Позже в своем тульском имении он стал выращивать это экзотическое по тем временам растение. Причем – впервые в России – не на клумбе, а на огороде. Более того, он экспериментировал с его сортами, а результаты публиковал. 26 августа 1770 года в трудах Вольного экономического общества вышла первая на русском языке статья о картошке, которая называлась «Примечание о картофеле». Собственно, этим русским словом мы обязаны именно Андрею Тимофеевичу, адаптировавшему немецкое Kartoffel. Привези кто-нибудь из Англии potato, ели бы мы жареный потат.

Кто же управлял восточнопрусским краем от имени императрицы Елизаветы?

Первоначально эти обязанности были возложены на главнокомандующего Виллима Виллимовича Фермора, генерала с английскими корнями, который, впрочем, родился в Пскове, с юности служил в русской армии и не считался заезжим варягом. Это был толковый военный, уровнем явно выше Апраксина: Суворов, некоторое время бывший при нем, называл Фермора своим вторым отцом. Таланта Виллима Виллимовича вполне хватало для операций уровня взятия Мемеля. Собственно, однажды его армия не уступила в поединке с самим Фридрихом: это произошло 14 августа 1758 года при Цорндорфе. Но все же этой кровопролитной ничьей Россия была вновь обязана фантастической стойкости русской пехоты, которую прусскому королю не удалось сбить с позиции. Сам же главком во время битвы растерялся и покинул поле боя, чем уронил себя в глазах войска и двора. Второй отец Суворова чувствовал вину и был готов к отставке. Но Петербург, хотя и не слишком довольный действиями полководца, всего лишь вернул его на положение второго номера, которое он когда-то занимал при Апраксине. Новым командующим стал вдумчивый и смелый Петр Семенович Салтыков, при котором Виллим Виллимович восстановил репутацию достойного командира. В Кенигсберге Фермор пробыл недолго, и хотя был облечен должностью генерал-губернатора Восточной Пруссии, но фактическое управление провинцией после его отбытия с армией на Запад передали просто губернатору, неотлучно находившемуся на берегах Прегеля.

Первым русским губернатором области и новым хозяином Королевского замка стал остзейский барон Николай Андреевич Корф, родственник самой императрицы, женатый на ее двоюродной сестре по материнской линии. Самый яркий эпизод в его политической биографии – перевоз арестованной семьи свергнутого Иоанна VI в холмогорское заточение. С этим кузен царицы справился образцово и бесстрастно, за что был пожалован сенатором. В Кенигсберге он правил мягко и не слишком утруждаясь, поскольку, по словам Болотова, «был к тому не слишком способен». Корф много веселился и, поскольку недавно овдовел, «заразился страстию» к местной аристократке графине Каролине Кейзерлинг. Графиня была красавицей и светской львицей, неплохо играла на лютне и прекрасно рисовала, держала салон и, конечно, умела нравиться. Николай Андреевич из кожи вон лез, чтобы порадовать свою пассию, но безуспешно; кстати, в доме Каролины он неоднократно мог видеть Канта, которому просвещенная хозяйка оказывала покровительство.

Портрет Корфа получился у Болотова особенно цельным:

«…жил он во всю бытность свою в Кенигсберге прямо славно и великолепно и не так, как бы генерал-поручику, но как какому-нибудь владетельному князю… Платье, экипажи, ливрея, лошади, прислуга, стол и все прочее было у него столь на пышной и великолепной ноге, что обратил он внимание всех прусских жителей к себе; а как присовокупил он ко всему тому со временем и весьма частые угощения у себя всех наизнаменитейших жителей кенигсбергских и старался доставлять всякого рода увеселения, то… сан его сделался у всех так важен, как бы действительно какого-нибудь владетельного герцога и государя…»

Что же не жить с таким губернатором? Однако при этом щедром и светском наместнике хозяйственные дела провинции оставляли желать лучшего. Расходы превышали доходы, что не особенно нравилось коронованной родственнице Николая Андреевича. В 1760 году на смену Корфу назначили Василия Ивановича… нет, не Чапаева, а Суворова – «первого отца» великого русского полководца, человека не очень блестящего, но зато рачительного, скрупулезного и ответственного.

Василий Иванович, генерал-аншеф, тоже был сыном эпохи дворцовых переворотов. Он участвовал в следствии над фаворитом императора Петра II Иваном Долгоруковым. После скоропостижной смерти царя Долгоруковы, стремясь сохранить свое придворное влияние, пытались навязать новой императрице Анне Иоанновне так называемые кондиции, ограничивающие ее власть. Интрига закончилась для них Сибирью, где Долгоруков продолжал вести себя вольно, много пил, хулил власти и государыню, отчего снова попал под следствие. Вести его и поручили Суворову-отцу, служившему военным прокурором. Вместе с начальником тайной канцелярии Андреем Ушаковым он выехал в Тобольск. Времена стояли жестокие: главным орудием дознания считалась пытка, которой следователи отнюдь не погнушались, добыв у бывшего временщика признание в заговоре.

Позже Суворов-старший, имевший заслуженную славу хорошего организатора, стал членом Военной коллегии и сенатором. В 1760 году он обеспечивал снабжение армии провиантом. И вот теперь Елизавета отправила его наместником в свои новые владения. По словам Болотова, Василий Иванович сильно отличался от своего предшественника.

«Он был довольно во всем сведущ, но только в нем не было ни малейшей пышности и великолепия, какое мы привыкли видеть в прежнем губернаторе. Губернатором он был разумным, деловым и притом очень трудолюбивым… Стол его был очень умеренный, гостей он к себе никогда не звал и вообще отличался крайней расчетливостью. Он входил во всякое дело с основанием и никому не давал водить себя за нос».

Основательность Суворова проявилась в том, что за год он сделал Восточную Пруссию прибыльной для государства Российского, доведя ее доходность почти до миллиона рублей.

Некоторую головную боль толковому, но суховатому чиновнику доставил приезд двух симпатичных дочерей на выданье. Василию Ивановичу тоже пришлось давать балы, к которым душа его откровенно не лежала. Зато девицы были довольны. По всей видимости, именно здесь, в Кенигсберге, Анна Васильевна Суворова познакомилась с князем Иваном Романовичем Горчаковым, за которого вскоре и вышла замуж. Их сын, Андрей Горчаков, станет учеником и любимцем своего знаменитого дяди и не подведет его: он прославится как ярчайший генерал наполеоновских войн, герой Фридланда, Бородина, Лейпцига…

А что же Александр Васильевич? Был ли он в Кенигсберге, в гостях у батюшки? Да, молодой подполковник Суворов, получивший в Семилетней войне боевое крещение, приезжал в столицу Восточной Пруссии на отдых после ранения. Более того, здесь с ним случилось весьма таинственное приключение: он вступил в масонскую ложу.

В зрелом возрасте Александр Васильевич отзывался о масонстве иронически. Потому-то его биографы долго не верили, что полководец мог принадлежать к братству вольных каменщиков. Однако недавно в Москве историк Александр Серков обнаружил протоколы заседаний кенигсбергской ложи Трех корон, из которых следует, что в 1761 году Суворов действительно прошел там посвящение в высокие шотландские степени.

В круг прусских масонов сын губернатора попал при любопытных обстоятельствах: он с порога представился там членом петербургской ложи Трех звезд, о которой самые пытливые историки не смогли найти ни малейшего упоминания. Судя по всему, будущий триумфатор Рымника, Адды и Нови просто дурил голову своим новым знакомым. Вопрос: зачем? Историк Вячеслав Лопатин – гуру сувороведения – предположил, что Александр Васильевич был отправлен отцом в качестве шпиона:

«Знаток финансов и специалист по тайным розыскным делам, Василий Иванович Суворов, очевидно, был осведомлен о роли масонов в политических играх. Резонно предположить, что новому генерал-губернатору хотелось познакомиться с настроениями кенигсбергских вольных каменщиков. Приехавший на побывку сын как нельзя больше подходил для этого. Александр Васильевич прекрасно владел немецким языком, имел большой опыт военной службы и знал толк в разведке».

Версия интересная и кажется вполне правдоподобной. Хотя, право же, нельзя исключить, что Саша Суворов просто маялся от скуки и решил развлечься столь экстравагантным способом. В конце концов, масонство было в моде.

Протоколы говорят, что в ложе Трех корон будущий генералиссимус пересекался с Готлибом Гиппелем, который спустя годы станет бургомистром Кенигсберга. Этот человек открыто симпатизировал России[10], стал известен как писатель и философ, а в историю вошел тем, что Эрнст Теодор Амадей Гофман, тоже уроженец «прусской Москвы», списал с него образ советника Дроссельмейера в «Щелкунчике». Каждый раз, когда в Большом или Мариинке вы видите танцующего Дроссельмейера, вспоминайте Суворова: в некотором смысле они были знакомы.

Итак, что при Корфе, что при Суворове русская Пруссия жила спокойной и даже веселой жизнью. 1 августа 1759 года прогремела Кунерсдорфская победа, которую громко и пышно отпраздновали в Кенигсберге. Армия Фридриха была разбита, сам он бежал и, находясь в глубокой подавленности, думал покончить с собой. Но разногласия союзников не позволили добить прусского короля в этом году. В следующем он попытался взять реванш и с огромными потерями одержал пиррову победу над австрийцами при Торгау. Но русские по-прежнему гнули: в 1761 году Румянцев взял стратегический порт Кольберг, открывающий дорогу на Бранденбург. Перспективы войны для Австрии и Франции еще выглядели туманно, но позиции России уже были обеспечены прочно. И Фридрих ясно отдавал себе в этом отчет. Но 25 декабря 1761 года случилось событие, которое современники назвали «чудом бранденбургского дома». В Петербурге скоропостижно умерла Елизавета Петровна.

Ее преемник, Петр Федорович, молниеносно сделал то, чего от него все и ожидали: он предложил Фридриху мир. Новый император, сын дочери Петра I и голштинского герцога, по духу и воспитанию был немцем. Очень характерны строки его переписки с прусским королем. «Я не доверяю русским», – нервозно сообщал своему молодому корреспонденту Фридрих. «Могу Вас уверить, что, когда умеешь обращаться с ними, можно на них положиться», – отвечал ему император. И это слова внука Петра Великого…

Нового государя более всего волновала судьба родных шлезвиг-голштинских владений, часть которых еще со времен Северной войны находилась под властью датчан. За освобождение вотчин он собрался воевать с Данией, запросив поддержку прусского короля. 24 апреля 1762 года в Петербурге был подписан сепаратный мирный договор между Россией и Пруссией, согласно которому Россия обязывалась возвратить Фридриху занятые земли через два месяца. Впрочем, Петр был готов поддержать Фридриха II не только возвратом территорий: он передал под начало своего кумира корпус Захара Чернышева, который теперь должен был действовать против бывших союзников – австрийцев.

Был ли в повелениях новоявленного царя хоть какой-то политический смысл для России, или он всецело находился во власти эмоций, своего голштинского происхождения и преклонения перед королем Пруссии? Защитник Петра III историк Александр Мыльников справедливо напоминает, что Восточная Пруссия не имела с Россией общих границ: между русской Прибалтикой и занятой провинцией лежали герцогство Курляндское и владения Речи Посполитой. Оборона новых земель в будущем представляла бы тяжелую задачу. Но ведь и Елизавета, как вы помните, изначально хотела поменять завоеванную область на Курляндию, с которой у России граница как раз была.

Мыльников указывает, что Петр III тоже не забывал про курляндский вопрос. Он получил согласие Фридриха II на избрание герцогом Курляндии своего голштинского дяди. Кроме того, прусский монарх обязался способствовать избранию королем Польши пророссийского кандидата. Война же против Дании, по мнению историка, была выгодна России в том смысле, что на западе от Прусского королевства возникла бы крепкая пророссийская Голштиния и Фридрих, таким образом, оказался бы окружен со всех сторон российской сферой влияния. А это вынудило бы его идти в фарватере политики Петербурга.

Однако, на наш взгляд, все не так просто. Во-первых, нет никаких доказательств того, что Петр III выстраивал именно такой стратегический план относительно русских интересов в Голштинии, а не просто радел за владения своего отца.

Во-вторых, в случае будущего конфликта России и Пруссии Петербургу было бы крайне сложно оказать какую-то помощь маленькой голштинской армии на другом конце Балтики и это герцогство было бы скорее российской ахиллесовой пятой, вроде Ганновера для англичан, чем шпагой, направленной в сердце Берлина.

В-третьих, все обещания, которые давал Фридрих II относительно Курляндии и Польши, носили гипотетический характер и касались будущего, а Восточную Пруссию Петр обязался отдать прямо сейчас, хотя этого никто не только не просил; на это никто даже не рассчитывал. Своему дипломату Гольцу Фридрих первоначально дал такую инструкцию относительно переговоров с Петербургом:

«Они (русские) предложат отвести свои войска за Вислу, возвратить нам Померанию, но захотят удержать Пруссию или навсегда, или до заключения общего мира. На последнее вы соглашайтесь; но если они захотят оставить за собой Пруссию навсегда, то пусть они вознаградят меня с другой стороны…»

В-четвертых, России в целом была невыгодна война с Австрией по той простой причине, что у империй по-прежнему имелся общий враг – Турция. Поэтому Елизавета и не хотела особенного ослабления Вены, но Петр вообще не интересовался южным направлением российской политики. Ведомый хитрым прусским поводырем, он, наоборот, стал поощрять турок к нападению на Вену…

В-пятых, настрой Петра III вызывал большие сомнения в том, что Россия сможет играть первую скрипку в нарождающемся русско-прусском союзе. Свидетельства по-детски наивного восхищения царя Фридрихом можно почерпнуть даже в апологетической книге Мыльникова. 30 марта 1762 года император писал королю: «Вы хорошо знаете, что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем за ревностное служение вам в своей стране…» Канцлеру Воронцову царь говорил, что «всегда считал себя состоящим на прусской службе». На наш взгляд, за свое недолгое царствование Петр не сделал ничего, что однозначно говорило бы о его отставке «с прусской службы» и поступлении «на службу российскую». А поскольку новый император действовал резко, бесхитростно и даже демонстративно, часть гвардии, армии и чиновничества предсказуемо начала роптать.

При Петре III началась молниеносная смена кадров. Суворов-отец, имевший репутацию верного человека Елизаветы, был немедленно отозван из Кенигсберга и назначен губернатором… в Тобольск, что фактически равнялось сибирской ссылке. В Пруссию отправили генерала Петра Ивановича Панина, героя приведенной нами выше легенды о Пугачеве. Семилетняя война, по сути, была его звездным часом. Он бился при Гросс-Егерсдорфе и Цорндорфе, а в победе при Кунерсдорфе сыграл заметную роль, за что, помимо наград, получил тысячу пятьсот червонцев от императрицы Марии-Терезии.

Панин, будучи строевым военным, назначением тяготился и мечтал поскорее покинуть Кенингсберг. Инструкции, полученные им из столицы, носили размытый и непродуманный характер. Он должен был вернуть пруссакам области, города, места и крепости, но что делать с провиантом, боеприпасами, фуражом? Губернатор горько жаловался брату:

«Сколь в великих я трудностях теперь нахожусь, по которым опасаюсь не толико под неповинное какое прегрешение подпасть, но и репутацию потерять: ибо ни от кого я никаких наставлений в свое время не получал и получить не могу, но и всякий от меня отрекается».

Можно констатировать одно: Петр Иванович, человек ответственный, из последних сил пытался сохранить и вывезти максимум русского имущества. 24 июня он сбросил наконец с себя обузу и отбыл в армию.

Дальнейшая судьба Панина сложилась довольно ярко; во время турецкой войны он взял Бендеры, прославился как военный реформатор, родоначальник егерских войск в России, подавил восстание Пугачева.

Всю жизнь он был сильным и независимым, способным перечить даже императрице. Любопытным штрихом к портрету генерала может стать его трогательная верность своему командующему Петру Семеновичу Салтыкову, лучшему русскому полководцу Семилетней войны, разбившему пруссаков при Пальциге и Кунерсдорфе. Позже, при Екатерине II, Салтыков на посту московского генерал-губернатора не справился с эпидемией чумы в первопрестольной и угодил в опалу. Когда сломленный семидесятипятилетний старик умер в подмосковном поместье Марфино, губернские власти не сделали ничего, чтобы отдать усопшему почести, положенные за его былые заслуги. Тогда в усадьбу покойного приехал возмущенный Панин и в одиночку с обнаженным оружием встал у гроба Салтыкова, объявив, что уйдет только тогда, когда ему на смену прибудет почетный караул.

Последним русским губернатором Восточной Пруссии стал генерал-поручик Федор Матвеевич Воейков, бывший посланник в Речи Посполитой. Стоило ему только вступить в должность, как в Петербурге развернулись судьбоносные события: Екатерина Алексеевна решилась на переворот, чтобы свергнуть с престола своего непопулярного мужа. Интересно, что участие в нем приняли и бывшие кенигсбергские губернаторы.

Николай Андреевич Корф после отъезда из Восточной Пруссии получил должность петербургского генерал-полицмейстера. Болотов, служивший теперь его адъютантом, писал, что буквально все вокруг говорили о близости мятежа, но полиция странно бездействовала. Корф не сделал ничего для спасения императора. Разгром заговора мог бы дать новый толчок его карьере, но барон-эпикуреец самоустранился от политических катаклизмов.

Если Корф помогал Екатерине пассивно, то Василий Иванович Суворов действовал самым решительным образом. Он задержался с отъездом в Сибирь и в день переворота, 28 июня, находился в столице. Жена императора отправила его разоружить гарнизон Ораниенбаума, состоявший из верных Петру голштинцев. Суворов-отец провел эту операцию в жанре «глазомер, быстрота, натиск», чем во многом способствовал общему успеху Екатерины.

Но вернемся в Кенигсберг. Получив известие о свержении Петра III, Воейков немедленно отдал приказ приостановить передачу Восточной Пруссии пруссакам: во Фридрихсбургскую крепость были возвращены русские солдаты, а в сам город срочно вызвано подкрепление из кирасир. В этом губернатор нашел полную поддержку фельдмаршала Салтыкова. Однако вскоре пришло разъяснение от императрицы: мир с Фридрихом остается незыблем. Из занятой провинции нужно уходить.

По итогам Семилетней войны прусский король сохранил Силезию, упрочил свое положение и получил прозвище Великий. Строго говоря, этому он обязан случайности. Проживи Елизавета еще два-три года, воинственный монарх мог бы остаться в истории как Фридрих Неудачник или Фридрих Безземельный. С потерей Восточной Пруссии он юридически терял даже право на королевский титул, поскольку формально Бранденбург и все остальные его владения по-прежнему были частями Священной Римской империи. Однако судьба оказалась благосклонна к старому Фрицу.

Почему Екатерина, придя к власти, не разорвала сомнительный мир, заключенный ее мужем? Стратегическая инициатива, еще полгода назад бывшая в руках русских войск, к июню 1762-го оказалась утрачена. Корпус Чернышева, один из самых боесопособных, вообще находился уже в рядах пруссаков и мог быть легко пленен. За месяц до этого из войны против Пруссии вышла Швеция. Прусский король, наоборот, за последние полгода обрел второе дыхание: уже в июле он нанесет поражение австрийцам при Букерсдорфе, навсегда похоронив их мечту о возвращении Силезии. Таким образом, ситуация стремительно изменилась не в пользу России. А власть самой императрицы была еще очень непрочна… В таких обстоятельствах не делают резких движений.

Екатерина почла за благо восстановить статус-кво, но использовать благодарность Фридриха II в своих целях. В первые годы ее царствования возобладала концепция Северного аккорда: союза с Пруссией, вовлечения в свою орбиту Польши и Швеции и противодействия Парижу. Эта политика в итоге обернулась разделами Речи Посполитой, а также долгожданным присоединением Курляндского герцогства. Таким образом, старая елизаветинская цель России в Прибалтике была достигнута ее невесткой. Но для этого потребовались десятилетия дипломатического маневрирования, демонстрация силы и крепкая политическая хватка.

В действиях Екатерины с самого начала были существенные отличия от намерений ее мужа Петра III. Она отдала Фридриху Восточную Пруссию, но отозвала в Россию корпус Чернышова и таким образом радикально не ухудшила отношений с Австрией. Была отменена и голштинская авантюра с походом против Дании. В отношении к прусскому королю императрица никогда не питала того восторженного поклонения, которое было свойственно ее супругу. Немецкий историк Клаус Шарф признает: «Если дело касалось интересов России, Екатерина не уступала ни на йоту».

Свою самостоятельность государыня стала демонстрировать очень быстро, но надо признать, что у нее были такие возможности. По итогам Семилетней войны Россия оказалась единственной из трех основательниц антипрусской коалиции, которая не понесла территориальных потерь и не проиграла ни одного сражения. Вся Европа увидела и осознала мощь русской армии и государственного аппарата, которые оказались способны успешно вести боевые действия далеко от своих границ против сильнейшего соперника. Это поставило Петербург на новую ступень влияния и могущества.

Хорошую науку получил и лично король Пруссии, понявший, что за пренебрежение к России можно заплатить самую высокую цену. Историк Сергей Соловьев писал о нем:

«Не должно забывать, что теперь Фридрих был другой человек, чем прежде. Как до Семилетней войны он был смел, предприимчив, всегда готов наступательным движением предупредить противника, так после этой войны он стал необыкновенно осторожен, начал страдать войнобоязнию».

Таким образом, не приобретя территории, Россия приобрела авторитет и славу победителей непобедимых прежде пруссаков. Пройдет много лет, и пожилой Суворов, вспоминая бурную молодость, с гордостью скажет: «Русаки пруссаков всегда бивали».

Эпизод третий. Когда пришел Наполеон

Поэт Державин ловко поиграл с фамилией Петра Ивановича Багратиона, переиначив ее так: Бог-Рати-Он. Острота прижилась, ибо полностью соответствовала положению дел. Угрюмый, резкий, грозный генерал, потомок грузинских царей, любимец самого Суворова, он как никто вызывает ассоциации с богом сражений. Зевс в эполетах, взирающий на нас с портрета мастерской Джорджа Доу, явно создан не для парадов и уж тем более не для паркета аристократических гостиных. Его место в пекле, «у мрачной бездны на краю», где свистят ядра, льется кровь, и смерть собирает обильную жатву. Багратион прошел десятки битв, и место одной из самых жестоких теперь носит его имя. Он единственный полководец наполеоновских войн, в честь которого назван город современной России. Впрочем, название это можно воспринять и как собирательное, в котором, наряду с Петром Ивановичем, ассоциативно присутствуют другие герои славной грозовой эпохи: Денис Давыдов, Сергей Волконский, Алексей Ермолов, Барклай-де-Толли – все они были тут.

Раньше Багратионовск именовался Прейсиш-Эйлау. Возле этого маленького городка, от которого шли две дороги – до Кенигсберга и до Фридланда у русской границы, – император Наполеон впервые получил болезненную пощечину. Здесь в феврале 1807 года его войска бились с русской армией и, выражаясь поэтически, потерпели сокрушительную ничью.

Итак, переносимся в 1807 год. Бонапарт разгромил Австрию, и теперь его войска победоносно идут по Пруссии. Армия короля Фридриха Вильгельма III находится при смерти после страшных ударов при Йене и Ауэрштедте. Единственный шанс прусской короны на спасение – помощь русского царя. Два года назад, еще до Аустерлицкого сражения, Александр I, король Пруссии и его супруга торжественно поклялись у гроба Фридриха Великого хранить друг другу верность в борьбе с Наполеоном. Малодушный Фридрих Вильгельм позднее нарушит эту клятву; накануне войны 1812 года он будет выпрашивать у императора французов остзейские провинции России и даже город Псков – за содействие в разгроме русских. Неудивительно, что Наполеон отреагирует на это фразой: «Какой он все-таки негодяй». Но Александр верен обету – в ноябре 1806-го его войска выдвигаются на помощь истекающим кровью пруссакам.

С 1 января 1807 года во главе русской армии встал персонаж яркий, малоизвестный и неоднозначный – уроженец Ганновера, барон и генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Сказать что-то определенное о его военных талантах на тот момент было трудно, и тем не менее Беннигсена хорошо знали в придворных кругах. Он прославился как один из вождей комплота против Павла I, который как один из заговорщиков проник в Михайловский замок ночью с 11 на 12 марта 1801 года. Когда мятежники ворвались в спальню императора и не увидели его в кровати, только Беннигсен сохранил хладнокровие. Он дотронулся до постели и почувствовал, что она теплая. «Если птичка и упорхнула, то куда-то недалеко», – сказал барон соратникам, чем развеял их нервозное замешательство. Те бросились искать Павла и вскоре нашли за занавеской – что и решило судьбу царя. Через несколько минут – после отказа подписать отречение – государь был убит. Правда, сам Беннигсен позже оправдывался тем, что покинул покои монарха до этого и в расправе не участвовал: но вряд ли, уходя, он не понимал, к чему все идет.

Новый хозяин земли Русской, Александр Павлович, не решился судить вершителей кровавого дела, поскольку, хоть и косвенно, был вовлечен в заговор сам. Бунтовщики уверяли наследника, что его взбалмошного, непредсказуемого отца возьмут под стражу и объявят безумным, после чего цесаревич начнет исполнять при нем роль регента. Молодой человек, изведенный болезненно подозрительным императором, дал на это согласие; однако на деле капризного венценосца цинично удушили шарфом, сделав его первенца в некотором смысле соучастником преступления, практически отцеубийцей. Неудивительно, что Александра зримо тяготило любое общение с участниками мартовского переворота.

Беннигсен не являлся исключением, но круг, из которого государь мог выбирать вождя для армии, был, мягко говоря, узок. Багратиона, известного своей горячностью, Александр даже не рассматривал, а Кутузов, недавно разбитый при Аустерлице, на время утратил высочайшее доверие. Первоначально же назначенный командующим русской Заграничной армией шестидесятивосьмилетний фельдмаршал Михаил Федотович Каменский с самого начала похода повел себя как безумец. Этот старик, которого в столице помпезно именовали «последним мечом Екатерины», отдавал взаимоисключающие приказы, жаловался на всевозможные болезни, молил императора об отставке и в конце концов просто бросил войска, предписав им возвращаться к русским границам, при необходимости оставляя неприятелю обозы и артиллерию! Такое «командование» грозило русским небывалой катастрофой, а Наполеону, наоборот, предвещало триумф, по сравнению с которым «Солнце Аустерлица» могло показаться малоразличимой звездочкой в ночном небе.

Но тут шестидесятиоднолетний генерал Беннигсен, состоявший под началом Каменского, своенравно не подчинился ему, справедливо посчитав, что «сей последний сошел с ума». 26 декабря 1806 года он на свой страх и риск вступил в бой при Пултуске с маршалом Ланном.

Ганноверский барон нежданно показал себя крепким орешком, не дав звезде французского маршалитета разгромить русские силы. Более того, русский генерал имел все основания считать, что у него похитили победу, и вовсе не французы: буквально в пятнадцати верстах от Беннигсена находились войска под началом его сослуживца Федора Буксгевдена которому сдал дела бежавший Каменский. Они, слыша грохот канонады, не двинулись на помощь своим, формально исполняя эксцентрический приказ надломленного старца. В чем тут было дело? В беспрекословном подчинении неадекватному командованию? Неверной оценке ситуации? Или, как шептались в армейских кругах, в ревности Буксгевдена, не желавшего лишней славы сопернику, метившему на место заржавевшего «екатерининского меча»?

Если верно последнее, то расчет с треском провалился: Беннигсен хоть и не разбил Ланна, но сражался с честью и войско свое сохранил. Удержав Пултуск 26 декабря, генерал все же отступил на следующий день, разумно опасаясь, что к неприятелю подойдут подкрепления и позиция русских станет уязвимой. Однако в Петербург полетела победная и, как водится, преувеличенная реляция, которая стала бальзамом для измученного сердца императора. В Беннигсене Александр увидел решительность, смелость и в конце концов полководческое дарование, как будто бы способное переломить военную удачу Наполеона. Царь ни на секунду не забывал о том, что автор донесения совершил когда-то в Михайловском замке, но теперь этот соучастник цареубийства подарил Александру надежду в ситуации, которая казалась отчаянно безнадежной. В столице шумно отпраздновали «победу» при Пултуске, Беннигсен получил орден Святого Георгия II степени и был немедленно назначен главнокомандующим, а пассивного Буксгевдена из Пруссии отозвали. Тот пришел в бешенство, но что делать? Фортуна любит дерзких; к тем, кто переминается с ноги на ногу, она равнодушна.

Столь внезапный и блестящий взлет Леонтия Леонтьевича, конечно, был авансом, и генерал понимал это как никто. Он жаждал случая упрочить свою славу. И вскоре возможность такая представилась.

В сражении при Прейсиш-Эйлау в известной степени виноват французский маршал Мишель Ней. Недовольный зимними квартирами, он без ведома Наполеона двинул свои войска восточнее. Беннигсен интерпретировал эти действия как начало масштабного наступления неприятеля на Кенигсберг, который был тылом русских и пруссаков. Помимо чисто военных соображений, диктовавших необходимость активных действий, имелись еще и психологические: после падения Берлина город, где традиционно присягали прусские монархи, оставался символом независимости королевства. В общем, защищать «прусскую Москву» было обязательно. Беннигсен составил амбициозный план отрезать Нея и Бернадота, далеко отстоящих от основной французской армии, и молниеносно покончить с ними. Его хороший замысел, однако, был скверно исполнен: сказалась и нерасторопность исполнителей, и отвратительные погодные условия. Пока русские по-черепашьи пытались что-то сделать с французскими корпусами, в дело вмешался лично Бонапарт.

Наполеон, хотя и недовольный самоволием Нея, решил действовать по своему старому принципу: «Сначала ввяжемся, а потом посмотрим». Видя, что русские пришли в движение, он предписал Бернадоту отступать на запад, заманивая Беннигсена и растягивая коммуникации неприятеля, а сам начал готовить ловкий маневр, намереваясь обойти русскую армию с юга, отрезать ее от путей снабжения из Кенигсберга и в итоге разгромить.

Все зависело от того, удастся ли сохранить приготовления французов в тайне. Но тут Бонапарта постигла неудача: что у русских было налажено образцово, так это слежка за дорогами. Курьер, скакавший от французского начальника штаба Бертье к Бернадоту, попался в ласковые объятия гусарского разъезда из авангарда, в командование которым только что вступил Петр Иванович Багратион. Чуть позже казаки перехватили еще несколько неприятельских депеш, и план Бонапарта предстал перед Богом Рати во всей полноте. Он имитировал дальнейшее наступление на Бернадота и заставил его продолжать движение на запад в то время, как сам начал отступление. Это исключительно успешная военная хитрость привела к тому, что корпус наполеоновского маршала оказался «выключен» из дальнейших событий. Тем временем Беннигсен, получивший донесение Багратиона, организовал перестроение войск, чтобы заслонить Наполеону путь.

Император французов вскоре понял, что его первоначальный план сорван, и погнался за русской армией. Беннигсен, впрочем, не робел перед Наполеоном и находился в поисках выгодной позиции для генеральной битвы, которую он в итоге и найдет возле городка Прейсиш-Эйлау. Саму же возможность такого поиска командующему героически обеспечивал именно Багратион, авангард которого внезапно превратился в арьергард.

К тому времени Петр Иванович уже имел репутацию короля арьергардных боев – пожарной команды или кареты скорой помощи, надежно прикрывающей отступление. Встав стеной и отбивая французские атаки, ветеран суворовских походов не дал Бонапарту добраться до армии Беннигсена. 26 января она организованно прошла через Прейсиш-Эйлау и расположилась за городом, готовясь к будущей битве. «В этой защите арьергардной более всех участвовал и заслужил всеобщую похвалу командующий… 3-м егерским полком генерал-майор Барклай-де-Толли, который в этом сражении и был ранен», – вспоминал Сергей Волконский, в ту пору – адъютант Беннигсена. Так на авансцене русской истории появился еще один будущий герой Отечественной войны 1812 года.

Вечером под натиском неприятеля войска Багратиона отошли и присоединились к основной армии, однако Беннигсен внезапно отдал приказ выбить французов из Эйлау. Солдаты были измучены и нуждались в отдыхе, однако тут Петр Иванович буквально выдал мастер-класс по мотивации.

«Багратион безмолвно слез с лошади, стал впереди передовой колонны и повел ее обратно, – вспоминал Денис Давыдов. – Все другие колонны пошли за ним спокойно и без шума. Но при вступлении в улицы все заревело “ура!”, ударило в штыки, и мы снова овладели Эйлау. Ночь прекратила битву. Город остался за нами».

Увы, чуть позже Эйлау все же перешел в руки французов. Почему так случилось, сказать однозначно нельзя. Беннигсен приписывал внезапный отход своему хитрому плану – заставить Наполеона атаковать из города и бить по хорошо укрепленному центру его позиции, что действительно привело к тяжелым последствиям для французской армии на следующий день. Однако остается вопрос, зачем в таком случае он ранее отдавал приказ возвратить Эйлау. В мемуарах Леонтий Леонтьевич ответил так:

«Чтобы неприятель не имел возможности занять днем местность, находящуюся между городом и нашей позицией (что совершенно напрасно могло беспокоить наши войска постоянными тревогами в течение ночи)».

Другие участники событий – например, тот же Денис Давыдов – приписывали потерю города ошибкам оставшегося там после отъезда Багратиона генерала Сомова и внезапной контратаке французов. По словам известного гусара и поэта, благодаря этому несчастному происшествию французы, точнее, их часть, разместились на теплых квартирах, в то время как русские были вынуждены ночевать под открытым небом при минусовой температуре. Однако последующие события продемонстрировали, что неудобства не сказались фатальным образом на боевом духе русской армии.

Основная фаза сражения при Прейсиш-Эйлау разыгралась 27 января 1807 года. Как соотносились армии противников?

Современные историки установили, что они были примерно равны: по семьдесят тысяч человек с той и с другой стороны при двукратном преимуществе русских в артиллерийских орудиях. Однако все могло измениться. Бонапарт ждал подхода корпусов Даву и Нея; Беннигсен же уповал на прибытие прусского корпуса Антона Вильгельма фон Лестока, частично укомплектованного русскими полками.

Битва началась около восьми утра с ожесточенной артиллерийской дуэли. Русские готовились к обороне, французы медлили, ожидая подхода корпуса Даву. Лишь к десяти часам Бонапарт получил ободряющие новости о том, что подкрепление приближается. Передовая дивизия Даву вместе с дивизией из корпуса маршала Сульта энергично атаковала левый фланг русских, которым командовал генерал Остерман. Чтобы сдержать нарастающий натиск неприятеля Беннигсен вынужден был перебросить туда силы, ослабив свой центр. В этот-то момент на русские позиции двинулся корпус маршала Ожеро – тринадцать тысяч французских пехотинцев.

Относительно задачи, поставленной перед ними, идут споры. Одни полагают, что корпус должен был усилить натиск на фланг Остермана перед подходом Даву; другие думают, что цель пехоты состояла, наоборот, в прорыве ослабленного русского центра, где французы не демаскировали артиллерийскую батарею. Так или иначе, в дело вмешался фатум: разыгралась небывалая снежная буря; неприятель не видел в точности, куда он идет, и вскоре оказался перед русской центральной позицией. Но и наши солдаты не ведали, что противник уже вблизи. Как позже выразился участник битвы Александр Бенкендорф:

«Маршал Ожеро… едва не оседлал наши пушки. Против этих колонн, которых мы не могли видеть в этот момент полного ослепления, не было сделано ни единого пушечного выстрела, и мы были бы разбиты, но небеса, которые, казалось, столь таинственным образом помогали французам, вовремя открыли нам опасность, перед лицом которой мы находились; снег прекратился…»

Когда метель стихла, вражеские колонны оказались прямо перед пушками:

«Семьдесят жерл рыгнули адом, и град картечи зазвенел по железу ружей, застучал по живой громаде костей и мяса…»

Это суровое, но поэтическое описание от Дениса Давыдова.

Бенкедорф высказался более приземленно:

«Огонь был сильный и так хорошо направлен, что в одно мгновение опрокинул весь корпус маршала Ожеро; колонны пришли в расстройство и отступили в полном беспорядке».

Впрочем, отступили не сразу. Да, картечь молниеносно выбила более пяти тысяч французов. Оказался тяжело ранен и спустя три дня скончался герой революционных войн, знаменитый дивизионный генерал Жак Дежарден. Это были страшные, жестокие потери. Но остальные воины, которым оставалось каких-то ничтожных сто шагов до русских позиций, бросились к ним в отчаянной атаке. И навстречу им, с тем же бесстрашием и решимостью, ринулись русские, желая в беспощадном штыковом бою решить исход великого противостояния.

Денис Давыдов с жаром, не охлажденным прошедшими годами, вспоминал:

«Произошла схватка, дотоле невиданная. Более двадцати тысяч человек с обеих сторон вонзали трехгранное острие друг в друга. Толпы валились. Я был очевидным свидетелем этого гомерического побоища и скажу поистине, что в продолжение шестнадцати кампаний моей службы, в продолжение всей эпохи войн наполеоновских, справедливо наименованной эпопеею нашего века, я подобного побоища не видывал! Около получаса не было слышно ни пушечных, ни ружейных выстрелов, ни в средине, ни вокруг его; слышен был только какой-то невыразимый гул перемешавшихся и резавшихся без пощады тысячей храбрых. Груды мертвых тел осыпались свежими грудами, люди падали одни на других сотнями, так что вся эта часть поля сражения вскоре уподобилась высокому парапету вдруг воздвигнутого укрепления. Наконец наша взяла!»

Французы дрогнули и побежали. Они стремились к Эйлау и кладбищенскому холму, на котором располагалась ставка императора. Беглецов преследовала русская пехота и кавалерия князя Голицына. Центр наполеоновской армии рушился на глазах у непобедимого прежде гения войны. Артиллерия Бонапарта открыла огонь по наступающим русским, попадая и по своим: в этот момент картечью был ранен сам маршал Ожеро. Четырнадцатый линейный полк его корпуса единственный сумел сохранить порядок и построил каре на небольшом холме. Император, пытаясь спасти этих солдат, отправлял к ним гонцов с приказом прорываться к французскому левому флангу, где на помощь им придет легкая кавалерия. Первые два посланца Бонапарта были убиты казаками, и только третий, Марселлен Марбо, добрался до своих соотечественников. Но помочь им было уже невозможно; как раз в этот момент в атаку на холм пошли русские гренадеры, прорвавшие каре. Один из офицеров полка упрашивал Марбо спасти хотя бы полковое знамя, легендарного «орла», но, едва Марселлен протянул руку к древку, его контузило. Из пекла боя бесчувственного императорского гонца вынесла лошадь Лизетта, которая получила случайный штыковой удар в бок и, обезумев, помчалась прочь. Родившийся в рубашке офицер остался жив и после написал интереснейшие мемуары.

Между тем безудержно преследуя бегущих французов из корпуса Ожеро солдаты Московского полка приблизились к ставке Наполеона на городском кладбище Эйлау. Бой закипел в каких-то десятках шагов от места, где находился император. Сам Бонапарт был в восторге от действий русских. «Какая отвага!» – публично восклицал он, наблюдая за атаками войск Беннигсена. Потом Наполеон скажет своему визави: «Вы были злы при Эйлау». Из его уст – это весьма высокая оценка.

Бой на кладбище – один из критических моментов битвы. Видя, насколько угрожающим стало положение, Бонапарт бросил вперед кавалерию. «Надеюсь, ты не отдашь меня им на съедение?» – иронично спросил император ее командующего маршала Мюрата.

Внезапный бросок двенадцати тысяч французских кирасиров и драгун отбил атаку противника, более того почти что прорвал русский центр, едва не переломив ход событий. Безудержная атака смяла три линии русской пехоты, но последняя выстояла; артиллерия открыла по французам убийственный огонь. Полковник Луи Лепик кричал своим солдатам: «Не пригибаться. Это не дерьмо, это всего лишь картечь». Сказано красиво, но от смерти не спасает.

Потери атакующих оказались огромны. Русским ядром был смертельно ранен легендарный наполеоновский генерал, вождь кирасиров Жан Жозеф д'Анж Опуль, знаменитый на всю армию феноменальной физической силой и храбростью. Между тем прорыв за спинами неприятельских кавалеристов затянулся. Окруженные конники оказались в западне; они вынуждены были прорываться уже назад, погибая под градом пуль и осколков.

Не случайно Оноре де Бальзак сделал своего героя, полковника Шабера, участником этой знаменитой атаки. Бальзаковский персонаж был тяжело ранен, сочтен погибшим и возвратился во Францию через много лет, когда его жена уже вторично вышла замуж за состоятельного человека и отказалась признавать в больном искалеченном старике того самого Шабера. Вот как несчастный ветеран Эйлау рассказал о своих злоключениях поверенному Дервилю:

«Мы прорвали три неприятельских линии, но враг быстро сомкнул ряды, и тогда нам пришлось пробиваться обратно, к своим. В ту минуту, когда мы уже добирались до императорской ставки, я наскочил на крупный кавалерийский разъезд противника. Я кинулся на этих упрямцев. Два русских офицера – оба настоящие великаны – разом налетели на меня. Один из них ударил меня саблей по голове и глубоко раскроил мне череп, разрубив и каску, и черную шелковую ермолку, которую я, по своему обыкновению, всегда надевал под нее. Я упал с лошади. Мюрат поспешил нам на выручку, но и он, и весь его отряд – как-никак полторы тысячи человек – промчались над моим телом».

Кому удалось выбраться из пекла, так это отчаянному Лепику. Бонапарт сказал ему по возвращении: «Я знал, что у меня лучшая в мире пехота, но теперь я вижу, что у меня и лучшая в мире кавалерия». Однако итог кавалерийского смерча не давал Наполеону особенных поводов для радости. Как точно заметил Сергей Волконский:

«Эта отчаянная и успешная атака имела бы для нас губительные последствия, но, не быв поддержана, оказалась ничем, то есть: cela n’a ete qu’un beau fait d’armes consequense – это было не более как прекрасный поступок без последствий!»

Отсутствие «последствий» прекрасного поступка воодушевило уже русские войска. Глядя на потрепанную отступающую кавалерию, и Денис Давыдов, и Александр Бенкендорф были уверены: контратака в этот момент принесла бы русским безоговорочную победу. Ждали приказа главнокомандующего. Но неожиданно выяснилось, что Беннигсен куда-то подевался! Его загадочное исчезновение позднее вызвало много слухов и пересудов, вплоть до обвинений в дезертирстве. Сам Леонтий Леонтьевич уверял, что он отправился навстречу к подходящему корпусу Лестока и… заблудился. Не верить генералу причин нет, он неоднократно демонстрировал свою храбрость в бою, но следует признать: эта заминка, а Беннигсена не было на поле боя несколько часов, дорого обошлась русской армии, возможность решить все в свою пользу была упущена.

Между тем к месту сражения наконец-то в полном составе подошел корпус Даву. Он нанес мощный удар по русскому левому флангу, буквально сминая его. Казалось, чаша весов вновь клонится на сторону французов. В этот роковой момент был тяжело ранен командующий русскими резервами генерал Дохтуров, и его вынужденно заменил несгибаемый Багратион. В рядах царской армии чувствовалось замешательство; одно верное решение или одна ошибка могли изменить все. К счастью, произошло первое: дежурный генерал-лейтенант Петр Александрович Толстой несколько робко, но все же перебросил с правого фланга на левый две роты конной артиллерии под командованием будущего покорителя Кавказа, а тогда еще малоизвестного полковника Ермолова.

«Граф Толстой махнул рукою влево, и я должен был принять сие за направление, – вспоминал Алексей Петрович. – Я не знал, с каким намерением туда я отправляюсь, кого там найду, к кому поступаю под начальство… Прибыл я на обширное поле на конечности левого фланга, где слабые остатки войск едва держались против превосходного неприятеля, который подвинулся вправо, занял высоты батареями и одну мызу, почти уже в тылу войск наших».

Ермолов организовал оборону и завязал с французами жаркую артиллерийскую дуэль. Чуть позже к нему подошла еще одна артиллерийская рота под командованием графа Кутайсова. Они поломали план Даву расчленить русскую армию, задержали французов на два часа и буквально дотерпели до того момента, когда на левом фланге появился долгожданный прусский корпус.

Отдавая дань русским героям, нужно вспомнить и про малоизвестного у нас Лестока. Учитывая, что прусская армия была почти рассеяна, фактически он один, во главе корпуса, лишь наполовину состоявшего из его соотечественников, сохранял честь своего королевства. Генералу было уже семьдесят лет, он начал службу еще во времена Фридриха Великого и возмужал в сражениях Семилетней войны, но до сих пор сохранял ясность рассудка и крепко сидел в седле. Его правой рукой был генерал-майор Кристоф Фридрих Отто фон Дирик.

Поразительно, что союзников отыскал вовсе не Беннигсен, который бессмысленно блуждал по окрестностям и вернулся на поле битвы, когда кризис уже миновал. Лестока нашел один из русских курьеров, от которого пруссак узнал про тяжелое положение левого фланга. И хотя первоначально военачальнику предписывалось действовать на правом, он двинулся на шум баталии и с ходу атаковал французов. «Прибыв на наше левое крыло, Лесток немедленно атаковал деревню Кушиттен, которая была занята французами под начальством Даву. Они были выбиты из деревни, отброшены в березовую рощу и затем в Клейн-Саусгартен, при чем потеряли четыре орудия. Затем они были также вытеснены из занятой ими возвышенности около деревни Кушиттен», – рассказывал Беннигсен.

Лихая атака Лестока превратила героизм Ермолова в успех. К сожалению, отважного полковника, сыгравшего столь важную роль в битве, обошли при награждении. Возможно, всему виной скверный характер Алексея Петровича, который принес ему немало невзгод. Так или иначе, основную заслугу в том, что конная артиллерия удержала левый флаг до подхода пруссаков, приписали графу Кутайсову, за что Александр Иванович получил орден Святого Георгия III степени. Ермолову же последовал более скромный Владимир III степени. Никто не оспаривал замечательной храбрости и сметки Кутайсова (он героически погибнет спустя пять лет в Бородинской битве), но несправедливость по отношению к Ермолову покоробила многих боевых офицеров. Князь Багратион, на глазах которого разворачивалась отчаянная борьба артиллеристов с Даву, даже счел это личным оскорблением и позже высказал жалобу великому князю Константину Павловичу.

Вскоре сражение стихло – земли возле Эйлау были усеяны трупами. Вечером к городу подошел маршал Ней, не оправдавший надежд своего императора и успевший только к шапочному разбору. По легенде, глядя на кровавую картину, открывшуюся его глазам, опоздавший маршал промолвил: «Что за бойня, и без всякой пользы». Действительно, хотя французы и русские потеряли от пятнадцати до двадцати тысяч убитыми и ранеными, а может быть, даже больше, исход сражения нельзя было считать чьей-либо победой. Обе стороны, шокированные понесенными потерями, собирались отойти.

Среди русского командования единственным сторонником отступления был сам Беннигсен. Он указывал на подход к противнику Нея и близость Бернадота, который задерживался из-за хитростей Багратиона, но которого ожидали вот-вот. Практически весь штаб армии настаивал на продолжении битвы; генерал Кнорринг в сердцах даже обнажил шпагу, и его пришлось разнимать с Беннигсеном. Но, несмотря на кипевшие страсти, командующий остался непреклонен. Он не знал в то время, что Бернадот оказался бы возле Эйлау только через два дня, а Бонапарт, не будучи уверенным в завтрашнем триумфе, тоже размышлял о ретираде. Уход русской армии со своей позиции дал Наполеону возможность объявить о своей победе. Впрочем, позже Бонапарт скажет русскому ротмистру Чернышеву: «Если я объявил себя победителем при Эйлау, то только потому, что вам угодно было отступить».

Леонтий Леонтьевич, несмотря на тактический отход, между тем провозгласил победителем себя. И, положа руку на сердце, к тому были основания: ибо никто и никогда прежде не наносил Наполеону такого чудовищного урона. Русские отходили совершенно беспрепятственно, без малейшего намека на преследование со стороны противника. По словам Дениса Давыдова, «французская армия, как расстрелянный военный корабль, с обломанными мачтами и с изорванными парусами, колыхалась еще грозная, но не способная уже сделать один шаг вперед ни для битвы, ни даже для преследования».

По всей Европе заговорили о том, что Бонапарт уже не тот. Император впервые не смог одержать однозначную победу. В кровопролитной битве погибло восемь французских генералов (при Аустерлице только один), в том числе прославленные Дежарден и Опуль. Корпус Ожеро оказался полностью разгромлен. В Петербург привезли шесть захваченных наполеоновских «орлов», пять из которых были взяты 8 февраля, а один в предшествующих боях (французы между тем не захватили при Эйлау ни одного русского знамени). Александр I был весьма доволен этими несомненными свидетельствами успеха: трофеи торжественно провезли перед войсками и доставили в Петропавловский собор. После Прейсиш-Эйлаусского сражения и отчасти под впечатлением от него был учрежден знак отличия военного ордена, впоследствии известный как Георгиевский крест – высшая русская награда для нижних чинов.

Психологический эффект от самого факта, что Бонапарт не сумел добиться желаемого и вынужден зализывать раны, отодвинул ошибки Беннигсена на второй план. Леонтий Леонтьевич получил от царя ласковое письмо, орден Андрея Первозванного и пожизненную пенсию в двенадцать тысяч рублей. В течение нескольких месяцев в Пруссии русского командующего будут льстиво называть не иначе как Invicti Victor – Победитель Непобедимого.

А что же Непобедимый Побежденный? Видя, что его воинство обескровлено, а могущество поколеблено, Наполеон отправил генерала Анри Гасьена Бертрана к Беннигсену и прусскому королю с предложением мира. Это была хитрость корсиканца с целью выиграть время, а может быть, и разбить коалицию своих противников. Но она не удалась. Леонтий Леонтьевич ответил Бертрану, что государь отправил его воевать, а не вести переговоры. Воспрявший духом Фридрих Вильгельм III уверился в скором падении своего врага и тоже отказал французскому посланцу. В результате Бонапарт увел свои войска на Вислу ни с чем.

Фаддей Булгарин довольно точно подвел итог сражения:

«Наполеон был в отчаянии! Он вывел в поле все свое войско в самое неблагоприятное время года в полной надежде разбить и рассеять русскую армию – и возвратился в свою главную квартиру если не побежденный, то униженный чудным сопротивлением русских, лишившись притом до 16 000 убитыми, ранеными, пленными и почти столько же заболевшими и множества военных запасов и лошадей. Все это почти равнялось поражению и произвело весьма сильное впечатление в Европе, благоприятное для России, пагубное для Наполеона».

В современном Багратионовске есть только один памятник битве при Прейсиш-Эйлау, и памятник это прусский. Обелиск, созданный скульптором Фридрихом Августом Штюллером по воле короля Фридриха Вильгельма IV, был открыт в 1850-х годах. Надпись на нем гласит: «Достославной памяти Лестока, Дирика и их братьев по оружию». Каких братьев – не сказано. Правда, на монументе, помимо изображений двух прусских генералов, есть и профиль Беннигсена, но без пояснений, кто это такой. Вообще Леонтию Леонтьевичу крайне повезло: его посмертная репутация, связанная в основном с последующим поражением и желчными наветами на Кутузова, кажется исключала возможность установки ему памятника в России. Однако судьба распорядилась иначе, и Беннигсен почтен в месте своего звездного часа. Чего, увы, не скажешь о Ермолове, Кутайсове, Толстом, Волконском, Денисе Давыдове, Барклае…

А между тем для русской истории сражение при Прейсиш-Эйлау ничуть не менее важно, чем для прусской, и гораздо более славно. К нему, пожалуй, лучше всего подходит определение «близнец Бородина». Две битвы и правда очень похожи: отмеченные страшным кровопролитием, они не выявили явного победителя и закончились организованным отступлением русских. Но Бонапарт ни там ни там не защитил своей славы непобедимого военного гения. А для таких, как Наполеон, победа по очкам – это практически поражение: она подтачивает уверенность в себе и воодушевляет мужественного противника.

Сергей Волконский, возвратившийся в 1850-х из сибирской ссылки, писал на склоне лет в своих записках:

«Чистосердечно скажу, не из чванства, но из любви к истинным событиям, что из всего того, чего лишен… приговором [по делу декабристов], Прейсиш-Эйлаусский крестик и медаль 1812 года – одно, о чем сожалею, ставя себе в великую честь быть соучастником в событиях, ознаменованных этими знаками отличия».

Соседство Прейсиш-Эйлау и 1812 года кажется тут неслучайным. В забытой битве на территории Пруссии впервые, еще очень неясно, проступили контуры будущей русской победы в Отечественной войне. Но современники пока не поняли значения тех событий – вскоре их ошеломило побоище при Фридланде, в котором Наполеон все-таки добился своего.

Магистр Тевтонского ордена Карл фон Трир основал Фридланд, нынешний Правдинск, в 1313 году. Год не сулил везения этому месту, но кто же знал, когда и кому не повезет? Не повезло здесь Беннигсену, которому наконец изменила удача, и русской армии, вновь сошедшейся с войсками Наполеона в начале июня 1807-го.

Три месяца понадобилось обоим противникам, чтобы привести себя в относительный порядок после прейсиш-эйлаусских потрясений. Бонапарт искал случая для нового решающего сражения, чтобы восстановить репутацию и наконец положить Россию на лопатки. Между тем Беннигсен, не проиграв Наполеону, в конце концов испытал некоторое головокружение от успехов и публично обещал расправиться с грозным противником в ближайшее время. Собственно, от него этого и ждали, и требовали.

Визави попробовали друг друга на зубок в сражении при Гейльсберге, где французские атаки на укрепленные позиции русских оказались уверенно отбиты. После этого император французов решил ударить по тылам противника и двинулся к Кенигсбергу. Прикрывать свой фланг он отрядил корпус маршала Ланна, который был отделен от основных сил и выглядел легкой добычей.

У Беннигсена было несколько вариантов: к примеру, он мог уйти, не ввязываясь в сражение, но Леонтий Леонтьевич вознамерился атаковать Ланна, над которым имел подавляющее численное преимущество. Он приказал войскам перебираться на левый берег реки Алле, где находилась его цель.

Место для переправы было крайне неудачным. Река там делает поворот на девяносто градусов, и, таким образом, войска оказались перед водной преградой не с одной, а с двух сторон. Кроме того, хотя численно русских было сорок пять тысяч, а французов всего семнадцать, но позиция оказалась с изъяном: левый фланг царской армии отделялся от центра ручьем и оврагом, что сильно затрудняло переброску сил в случае необходимости.

Все это было бы, конечно, поправимо, если бы не главное: переживая острый приступ мочекаменной болезни, Беннигсен фатально промедлил с атакой, и, пока он готовился нанести смертельный удар Ланну, донесение отнюдь не глупого французского военачальника достигло Наполеона. Тот гениальным полководческим чутьем увидел долгожданную возможность для разгрома русских и отдал приказ стягивать силы к Фридланду. Беннигсен беспечно болел, полагая, что слабый Ланн никуда от него не денется, а тем временем на помощь маршалу шли главные силы французской армии.

Впоследствии Леонтий Леонтьевич посыпал голову пеплом:

«Признаюсь охотно, по совести, что поступил бы лучше, избегнув совершенно этого столкновения. Это вполне от меня зависело, и я, конечно, остался бы верен моей решимости не вступать ни в какое серьезное дело… если бы только ложные сообщения, которым подвержен всякий генерал, не ввели бы меня в заблуждение и если бы все показания пленных, схваченных в разное время и в различных местах, не свидетельствовали единогласно, что по ту сторону Фридланда находятся только корпуса маршалов Ланна и Удино и отряд Домбровского с иностранными полками, но что император Наполеон со всей армией двинулся по дороге к Кенигсбергу».

Ложные сообщения… Сколько же битв проиграно из-за ложных сообщений!

В рядах русской кавалерии при Фридланде в чине корнета отметился Фаддей Булгарин, человек авантюрной судьбы, который после Тильзита окажется на службе у Наполеона и пройдет кампанию 1812 года вместе с Великой армией. Это не помешает ему после войны снова стать русским подданным и снискать славу на литературном поприще: он будет писать верноподданные статьи в журналы и доносы в Третье отделение. Это тот самый Видок Фиглярин, которого как следует прожарит Пушкин в знаменитой эпиграмме. Но надо признать: его воспоминания о Фридландской битве вполне передают нерв событий. Вот как Булгарин описывает утро 2 июня перед сражением, когда русские еще уверены, что противостоять им будет только Ланн.

«Восходящее солнце играло на блестящем оружии наших колонн, шедших в различных направлениях для занятия позиции. Белые перевязи на зеленых мундирах блестели, как весенний цвет на деревьях. Пушки светились, как жаровни! Одним взглядом можно было обозреть огромное пространство между городом и лесом. Почти вся кавалерия наша была на правом фланге. Три дивизии пехоты, под начальством князя Горчакова, прикрывали кавалерию. Левое крыло, состоявшее почти исключительно из пехоты и артиллерии, занимало позицию между рекой Алле и ручьем, вытекающим из большого пруда, за городом; позади нашего левого фланга устроены были три моста».

Казалось бы, все торжественно и предвещает большой успех. Но сюда уже мчался сам Бонапарт: он прибыл к Фридланду около часа дня, сразу оценил слабую позицию противника и приказал маршалу Нею, «прогулявшему» Прейсиш-Эйлау, но ныне пришедшему чуть раньше самого императора, обрушиться на неблагополучный левый фланг. Багратион, находившийся там, быстро понял, к чему все идет. Он сообщил Леонтию Леонтьевичу о том, что французы, вероятно, атакуют, однако… реакции не последовало. Русский главнокомандующий продолжал плодить ошибки; в этот момент состояние его здоровья настолько ухудшилось, что он не мог сидеть в седле и только лежал или сидел на земле. Естественно, в этих условиях Беннигсен был мало способен полноценно руководить боем.

Впрочем, Багратион все же сорвал назревающую катастрофу. Так просто снять опытного полководца не получилось: его солдаты дрались как звери. Бонапарт даже вынужден был отправить Нею подкрепление из корпуса маршала Виктора. Но артиллерия генерала Сенармона в тот день действовала крайне успешно: в конце концов она подавила русскую батарею и обеспечила наступление, потеснившее Петра Ивановича. Слово Булгарину:

«Особенно тяжело было князю Багратиону, на левом фланге, куда устремлены были все усилия французской пехоты и артиллерии. Выстрелов уже нельзя было различать: гремел беспрерывный гром и поле покрыто было дымом. Страшный гул разносился по полю и по лесу, земля стонала. Местоположение, занимаемое князем Багратионом, было самое невыгодное. Река Алле изгибается в этом месте в виде буквы С, с острою впадиною в середине. Долина эта острым концом примыкает к городу. На этой-то площади, в 250 квадратных сажен, дрался князь Багратион с величайшим отчаянием и ожесточением, против тройных сил, удерживая штыками густые колонны неприятеля. Тридцать шесть французских орудий беспрерывно стреляли картечью на один пункт, на пятьдесят сажен расстояния, между тем как французская пехота неустрашимо лезла на штыки. Намерение Наполеона состояло в том, чтоб, перекинув наши левый фланг и центр за реку, овладеть городом и таким образом отрезать наш правый фланг. Однако ж пехота наша держалась до вечера, с величайшим мужеством – и каждый шаг вперед дорого стоил французам».

Тем не менее для русской армии назревал серьезнейший кризис. На дороге, ведшей к французской позиции, стал отчетливо виден огромный столб пыли, и Беннигсен отправил двух офицеров подняться на башню ратуши, чтобы выяснить причину. Одним из этих офицеров был английский агент Кристофер Хели-Хатчинсон, другим – Сергей Волконский.

Последний оставил красочное описание своей разведки:

«Прибыв к ратуше, не могу я утаить, что при входе в нижние комнаты оной я встречен был зрелищем весьма неожиданным и стыдным для русского имени, особенно в виду иностранца; комната была наполнена двумя генералами и многими штаб– и обер-офицерами, нераненными, отлучившимися со своих мест в позиции… Мы, не останавливаясь, взошли на верх башни, и генерал Гученсон узрел, что причина этого пыльного столба было шествие войск французских, идущих в подкрепление к таким же войскам французским, сражающимся с нами».

Стало ясно: вечером возле города окажется уже вся восьмидесятитысячная армия Наполеона. Было сорок пять тысяч против семнадцати, станет сорок пять тысяч против восьмидесяти плюс один Наполеон. Так себе перспектива, если не сказать откровеннее.

Беннигсен наконец отдал приказ об отступлении во Фридланд. Возникла традиционная для срочной ретирады неразбериха и давка. Наполеоновская артиллерия обрушила огонь на город, и в скором времени три из четырех мостов через Алле оказались уничтожены[11].

Но и в проигранных сражениях есть герои. Память о них иногда не такая звонкая, но подвиг их от этого ничуть не меньше. И пусть портрета Николая Николаевича Мазовского нет в военной галерее Зимнего дворца, имя его навсегда вписано в славную историю русского оружия.

Мазовский был храбрым и честным офицером суворовского склада сорока семи лет от роду. Кавалер ордена Святого Георгия, участник войн Екатерины и Павла, а также недавних сражений при Пултуске и Прейсиш-Эйлау, среди своих бойцов он имел заслуженную репутацию отца-командира, поскольку был толков, корректен и не глядел на солдата как на пушечное мясо. Много о Мазовском говорит то, что он полностью искоренил в полку телесные наказания. «Мои гренадеры настолько отличны, что совершенно не нуждаются в палках» – его фраза.

В аду Фридланда солдаты Мазовского, находившиеся в подчинении Багратиона, до последнего защищали городские ворота, прикрывая отступление русских войск. Отважный Николай Николаевич был ранен в руку и ногу и уже не мог вести солдат в контратаку. Тогда он приказал двум гренадерам взять его на руки и в таком виде повел бойцов в штыки. «Друзья, неприятель усиливается, умрем или победим! – кричал он. – Не робейте!»

В этой отчаянной атаке Мазовский погиб от картечи. Впоследствии рассказывали, что французы надругались над его трупом, стащив с него всю одежду, исколов его штыками и выбросив изуродованное нагое тело в ров. Если так, то это редкое для тех относительно благородных времен свинство. После ухода наполеоновских войск останки генерала были преданы земле жителями Фридланда. Спустя десятилетия надгробие обветшало – его восстановили только в царствование Александра II и, к сожалению, с ошибкой. В надписи на могильном камне генерал назван Маковским. Но это ничего не меняет в его посмертной славе: он достойно жил и храбро погиб, как и подобает честному офицеру. Будете у его могилы – поклонитесь. Пусть Николай Николаевич знает, что о нем помнят и сейчас.

Итак, войска левого фланга и центра с потерями отступили за Алле. Но правый фланг под началом князя Горчакова – того самого племянника Суворова, чьи родители познакомились в Кенигсберге, – оказался отрезан, как и планировал Наполеон. О сдаче в плен никто не помышлял. Русские бросились на прорыв, намереваясь штыками проложить себе дорогу. Пробившись в город, практически занятый французами, русские столкнулись с солдатами Нея, Виктора, Ланна и Мортье; завязался ожесточеннейший бой с превосходящими силами врага.

Ермолов рассказывал о воинах Горчакова:

«Отчаянно вторглись они в горевшее предместье и в объятый пламенем город и после кровавой резни выгнали французов из Фридланда. Чувство мщения русских было таково, что некоторые из них бросились преследовать неприятеля. Пока одни очищали город от французов, другие спешили к реке.

Мостов уже не было; рушился порядок. Люди кидались в реку, стараясь переплыть на другой берег. Во все стороны рассылались офицеры отыскивать броды. Наконец они были найдены. Войска устремились в реку под рев батарей французских и русских, установленных на правом берегу Алле. Солдаты на руках перекатили полевые пушки. Нельзя было переправить только двадцать девять батарейных орудий из-за испорченных спусков к реке; под прикрытием Александрийского гусарского полка их увезли левым берегом Алле в Алленбург, где они соединились с армией».[12]

Когда уже стемнело, к берегу Алле с другими уланами пробился корнет Булгарин. Его лошадь прыгнула в реку и тяжело поплыла, перенося на себе всадника. Тут же переправлялись пехотинцы; многие из них не умели толком плавать и держались за хвосты уланских коней. Солдат, пристроившийся к лошади Булгарина, внезапно выпустил ее хвост и в отчаянии схватил за ногу всадника.

Это едва не стоило Фаддею Венедиктовичу жизни.

«Я стал барахтаться, чтобы освободить ногу, а между тем лошадь моя начала фыркать, пыхтеть, отстала от других и наконец приметно опустилась в воду… Нет спасенья, подумал я… как вдруг стременка (по-нынешнему штрипка) на рейтузах лопнула, сапог слез с ноги, и пехотинец ухватился за гриву плывшей рядом со мною лошади, а я давай жарить фухтелями и даже колоть саблей мою лошадь – она ободрилась и кое-как доплыла до берега. Выйдя на берег, я перекрестился!»

В другом уланском полку, Конном польском, тут же, рядом с Булгариным, сражалась при Фридланде еще одна знаменитая мемуаристка – кавалерист-девица Надежда Дурова, которая недавно прибыла в войска, выдавая себя за мужчину. Прототип Шурочки Азаровой из «Гусарской баллады», Надежда со своим верным конем Алкидом спасла тяжело раненного однополчанина, который еле держался в седле. Она взяла в руки поводья чужой лошади и, рискуя быть захваченной в плен, медленно вывезла бедолагу в безопасное место.

Итак, русская армия отступила, горящий Фридланд оказался в руках французов. Очевидно, что, кроме как поражением, такой исход назвать было нельзя, но поражения бывают разные.

Катастрофой битва все же не увенчалась. Беспримерная стойкость русских воинов исключила самое страшное.

«Фридландское сражение ничем не походило на разгром при Аустерлице: в русской армии было убито и ранено около десяти тысяч, а у французов – более пяти тысяч человек. В войсках от Беннигсена ожидали нового сражения: оправившись, русская армия забыла фридландскую неудачу».

Так писал Ермолов.

Доблесть полка Мазовского была отмечена Александром I особо. Из двух тысяч гренадеров к заключению Тильзитского мира в живых оставалось чуть более четверти. Признавая их небывалый героизм, царь приказал сохранить головные уборы солдат в том виде, в каком они оказались по окончании битвы, даже если те были повреждены. И с тех пор гвардейцы этого полка носили каски с пулевыми отверстиями, что и отметил Пушкин в знаменитом «Медном всаднике».

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Более того, в 1809 году Александр приказал нанести на каски выживших гренадеров их имена. И это была первая коллективная награда в истории русской армии. Представьте, как замирали прохожие, видя, что мимо идет настоящий воин, чье имя, как знак отваги, выгравировано на пробитом пулями и осколками высоком шлеме. Название Фридланд в России начала XIX века было знакомо многим.

Кстати, именно после Фридланда были вручены учрежденные недавно солдатские «Георгии»: считается, что первым этот орден получил герой сражения, унтер-офицер Кавалергардского полка Егор Иванович Митрохин «за умелое и храброе выполнение поручений»[13].

Подобные последствия говорят о том, что в неудачной битве русское командование все же видело немало поводов для гордости.

Одним из второстепенных итогов Фридланда стало падение Беннигсена. Генералу не могло постоянно везти, а собственных его дарований все же не хватало для успешных действий против Наполеона. Поведение Леонтия Леонтьевича во время битвы при Прейсиш-Эйлау создало ему неоднозначную репутацию в армии, отзвуки чего, разумеется, дошли до Петербурга. В этих условиях менялось отношение к нему императора: Александр все чаще вспоминал ночь с 11 на 12 марта 1801 года и раздражение его против Беннигсена нарастало. Еще до Фридланда князь Куракин сообщал вдовстующей императрице Марии Федоровне:

«Государь, кажется, переменил мнение, которое он имел, о великих способностях Беннигсена; по крайней мере, он его не принимает к себе и оставляет при вверенном ему командовании, без сомнения, только вследствие трудности его заменить с выгодою. Он его считает весьма коварным и сознался, что ему очень неприятно с ним видеться вследствие воспоминаний о прошлом. Государь сказал еще, что подчиненные все единодушно его не уважают, солдаты не могут иметь к нему привязанности и доверия, потому что он не в состоянии говорить с ними на их языке; что у него в войске очень плохая дисциплина и что он ослабляет ее из личных видов, думая тем заслужить больше любви».

С этим можно было бы мириться при победах, но поражения царь Беннигсену не простил. Тем более что через некоторое время без боя был оставлен Кенигсберг, и русская армия отступала к Неману, за которым уже начиналась русская территория.

Наполеон тем временем праздновал долгожданную решительную победу. Военное счастье вновь улыбнулось ему. И, хотя многие в русской армии жаждали реванша, психологический эффект от успеха на поле брани оглушил его политических соперников: прусского короля и русского императора. Путь Бонапарта лежал в город Тильзит, где он готовился продиктовать побежденным свою волю.

* * *

Тильзит нынче называется Советском. Можно сказать, что это единственное место на карте бывшего СССР, где до сих пор сохраняется советская власть (ну а как еще назвать местную администрацию?).

Город является родиной сыра «Тильзитер» (не переименовать ли его в «Советский»?), но во всех учебниках истории он упомянут в связи с заключением 13 июня 1807 года Тильзитского мира.

Наполеон Бонапарт не только полководец, но и политик. Всячески третируя прусского короля, он выказывал уважение к русскому императору и давал понять, что именно с ним готов обсуждать условия мира. Хотя военная сила оказалась на стороне французов, церемониал подчеркивал равноправие государей. Местом встречи двух императоров стал плот, установленный на середине Немана.

Наполеон находился в Тильзите, его противник – на противоположном берегу. Лодки с высочайшими особами отплыли одновременно и синхронно подошли к плоту: правда, император французов ступил на него чуть раньше и успел подойти к барке царя, встречая его. После чего произнес историческую фразу: «Так из-за чего же мы воюем?»

Выше мы уже заметили, что главным врагом Наполеона была Англия. Россию он видел младшим, покорным, полностью подчиненным его воле, но все-таки союзником. Его цель заключалась в том, чтобы Петербург примкнул к континентальной блокаде Альбиона, то есть перестал с ним торговать и помог задушить экономически.

Александр оказался весьма любезен с собеседником, но его учтивость маскировала неприязнь. Потом Бонапарт скажет про русского царя: «Это настоящий византиец», имея в виду его лицемерие. Но внука Екатерины Великой нужно понять: дело-то ведь было не только и не столько в его самолюбии. Англия на тот момент – главный торговый партнер России, мы с большой прибылью продавали туда пеньку, незаменимую при создании корабельных снастей. Тильзит, наложивший на это запрет, пробил огромных размеров дыру в русском бюджете. Представьте, что современная Россия теряет право продавать нефть и газ.

Страшновато? Неудивительно, что, подписывая мир, Александр уже думал, как бы его порвать.

Кстати, благодаря Тильзиту была решена судьба Швеции – нашего северного соседа, который со времен Петра Великого изрядно потерял в надменности (помните пушкинское «назло надменному соседу»), но все же тщился играть заметную роль в европейской политике. Стокгольм продолжал торговать с англичанами, и его следовало поставить на место. Наполеон попросил Александра выполнить эту черную работу, намекнув, что не возражает, если Россия в награду за труды заберет себе Финляндию. Так оно и случилось.

Однако ни эта, ни другие мелкие уступки Наполеона не могли решить экономических проблем России, возникших из-за прекращения торговли с Англией. Русское общество воспринимало Тильзитский мир так же, как потом Ленин охарактеризует мир в Бресте, – как похабный. Как унизительный и навязанный силой. Пушкин напишет: «Тильзит! (при звуке сем постыдном // Теперь не побледнеет росс)». «Теперь» – это после победы над Бонапартом и взятия Парижа. А тогда бледнел, и еще как.

Французы между тем ликовали. Несмотря на дипломатические условности, которые подслащивали пилюлю для Александра, всем было ясно, кто победитель в этой игре. В те дни наполеоновские солдаты сложили песню со строчками, которые в духе Самуила Маршака можно было бы перевести так:

Всего один

Тильзитский плот

Мощней, чем весь

Британский флот.[14]

Оказавшись в Тильзите-Советске, мы пришли к знаменитому мосту Королевы Луизы, который ныне соединяет Россию с Литвой. Его открыли в уже считай предвоенном 1907 году к столетию Тильзитского мира, когда в Европе вроде бы царило спокойствие, но многие видели, что бойня неизбежна и близка. И будет эта бойня настолько кровавой, что Наполеоновские войны по сравнению с ней покажутся просто учениями.

У вас может возникнуть законный вопрос: какая связь между Тильзитским миром – для Пруссии в высшей степени позорным – и королевой Луизой? Чем эта хрупкая смешливая красавица заслужила, чтобы мост назвали в ее честь? Решительностью! В этом смысле она значительно превосходила своего вялого супруга Фридриха Вильгельма. Когда Наполеон практически уничтожил прусские войска и шаг за шагом занимал провинции ее королевства, она, несмотря на тиф, вместе с детьми и прислугой бежала из Кенигсберга. По Куршской косе в полуобморочном состоянии королева добралась до мужа, который пребывал в Мемеле. Там чета узнала о поражении русских войск при Фридланде и поняла, что все кончено. Пруссаки не могли разбить Наполеона, но верили, что это получится у русских. Не получилось.

На мужа Луизы Наполеон смотрел как на пустое место: большего унижения король в своей жизни просто не испытывал. Спасти всех и вся взялась женщина: она сама отправилась на встречу с Бонапартом, который остановился в доме тильзитского юриста Эрнста Людвига Зира (это здание, увы, погибло во время Второй мировой). Наполеон настолько чувствовал себя там хозяином, что подарил роскошную, отделанную золотом кровать Зира императору Александру. Эта бесцеремонность неудивительна: для Бонапарта вся Пруссия тогда была одной большой кроватью Зира, находившейся в его безраздельной власти. Ее он тоже мог кому-то подарить, полностью или по частям.

Император французов принял Луизу 6 июля 1807 года. Она прибыла на свидание с узурпатором в роскошном туалете, в то время как Наполеон, только что вернувшийся с верховой прогулки, был облачен в простой егерский мундир и дал ей аудиенцию как бы между делом. Королева пустила в ход все свое очарование, и позже Бонапарт признался Жозефине, что «собеседница была полна кокетства».

Пока жена пыталась добиться хоть каких-то политических уступок, Фридрих Вильгельм угрюмо сидел в приемной. Страшно даже представить, какие картины рисовало его воображение относительно происходящего за закрытыми дверями. Приближенные посматривали на Фридриха не то с сочувствием, не то с насмешкой. В конце концов монарх не выдержал и нервно ввалился в комнату. Но это лишь послужило поводом для очередного унижения. Бонапарт при появлении «пустого места» просто прервал переговоры, а вечером публично сострил: «Если бы король вошел позже, я, пожалуй, вынужден был бы уступить Магдебург!» Конечно, император издевался: не для того он побеждал прусские и русские войска, чтобы купиться на нежную улыбку венценосной прусской красавицы. На острове Святой Елены Бонапарт напишет: «Говорили, будто я оскорбил Королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей: “Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству”».

Итак, в Тильзите Пруссия испила горечь позора. Она осталась на карте Европы только благодаря заступничеству Александра I. Царю требовался буфер между Россией и Францией, а Наполеон хотел союза с Александром против Англии и пошел на незначительную уступку, забрав, впрочем, у Пруссии огромные территории и больше половины населения. Произошедшее повергло королевскую чету в глубокую депрессию. Фридрих Вильгельм без конца твердил об отречении. Нежная жена поддерживала его как могла, но переживания подкосили ее здоровье. 19 июля 1810 года она умерла от воспаления легких.

В 1813 году под воздействием победы России в Отечественной войне Пруссия восстала против Наполеона. И вот тут-то красивая, женственная королева, умершая во цвете лет, превратилась в символ борьбы за независимость. Именно поэтому в ее честь впоследствии был назван мост, а также кирха и театр в Тильзите. Солдаты шли умирать с ее именем на устах. Как гласит апокриф, прусский герой борьбы с Бонапартом фельдмаршал Блюхер после Ватерлоо воскликнул: «Теперь Луиза отмщена».

Кстати, прекрасная королева не чужая и для России. Ее дочь Шарлотта вышла замуж за великого князя Николая Павловича – будущего Николая I – и в итоге стала русской императрицей Александрой Федоровной. Соответственно Луиза – бабушка Александра II, царя-освободителя.

* * *

В конце 1812 года и начале 1813-го земли нынешней Калининградской области вновь стали ареной Наполеоновских войн.

Со времен Тильзитского мира прошло всего пять лет, а как изменился политический ландшафт Европы. Бонапарт вторгся в Россию, пытаясь заставить хитрого Александра исполнять условия мирного договора (ведь русский царь, латая пробоину в казне, начал принимать английские корабли под американским флагом!). Бывшие союзники стали врагами. Зато, как помнит читатель, прусский король Фридрих Вильгельм, покоряясь Бонапарту, предоставил в его распоряжение свои войска: около двадцати тысяч человек, которые влились в 10-й корпус императорской армии.

Однако Великая армия потерпела поражение и бежала. На исходе 1812 года авангарды отдельного корпуса генерала Петра Витгенштейна перешли прусскую границу, отрезая неприятелю пути отступления. 24 декабря Тильзит занял шеститысячный отряд Павла Васильевича Голенищева-Кутузова. А между тем к городу спешил тот самый 10-й корпус под командованием французского маршала Жака Макдональда, который ранее осаждал, но не смог взять Ригу.

В войне 1812 года в обеих армиях-противницах воевало по яркому полководцу с шотландскими корнями: у нас это был Барклай, а у французов – Макдональд, о чем несложно догадаться по его фамилии. Командующий 10-м корпусом прославился еще в эпоху революционных войн, но при Наполеоне долгое время находился не у дел – из-за симпатии к опальному генералу Моро, объявившему корсиканца узурпатором и врагом революции. Только в 1809 году, с видимой и даже демонстративной неохотой, Бонапарт вернул ветерана в обойму. Но Макдональд, изнывавший от бездействия, не упустил шанс. Во время сражения при Ваграме он так ловко и талантливо атаковал австрийцев, несмотря на шквальный огонь противника, что Бонапарт переменил к нему отношение. Перед битвой император даже не поздоровался с Макдональдом, едва кивнув генералу, но в ходе боя, наблюдая за его действиями, не мог сдержать восторга. «Какой храбрец!» – кричал он. После победы впечатленный государь прямо на поле битвы произвел Макдональда в маршалы, обнял и предложил ему дружбу. Чуть позже полководец получил еще и титул герцога Тарентского.

И вот теперь этот личный друг Бонапарта, маршал и герцог, отступал в Восточную Пруссию. Его корпус ретировался двумя колоннами. Первая, под началом самого командующего, достигла Тильзита и, потеснив Голенищева-Кутузова превосходящими силами, вынудила его отступить. В месте, где Наполеон достиг зенита славы, Макдональд стал ожидать подхода второй, более многочисленной колонны во главе с прусским генералом Людвигом Йорком. Однако ее он так и не дождался. Между Йорком и Макдональдом успел вклиниться отряд Ивана Ивановича Дибича.

В нашей истории есть только четыре полководца, получивших ордена Святого Георгия – главной военной награды империи – всех четырех степеней. Это Кутузов, Барклай, Паскевич и… Дибич. Последний известен скромно, и этому есть целый ряд причин. В 1825 году именно он, будучи начальником Главного штаба, предупредил Николая I о подготовке восстания декабристов; во второй армии прошли аресты заговорщиков, включая одного из главных революционных вождей – Павла Пестеля. Верноподданность Дибича сделала его персоной нон-грата в советском пантеоне героев 1812 года, но и во времена империи память о нем оказалась скомпрометирована. Виной всему неудачи полководца при подавлении польского мятежа 1830–1831 годов. Исправить их Иван Иванович возможности не получил: в разгар кампании он заболел холерой и скоропостижно скончался в момент, когда общество единодушно роптало против него.

Нерешительность Дибича вызвала резкие, почти убийственные отзывы современников. Денис Давыдов писал, что «клеймо проклятия горит на его памяти в душе каждого россиянина, кто бы он ни был…». Пушкин в письме Вяземскому язвил, что потеря Дибича будет весьма чувствительна… для поляков, то есть скорбеть о нем будет Варшава. Сдержанней и справедливей поэтов оказался Бенкендорф, отметивший: «Он умер в цвете лет, после блестящего поприща, омраченного единственно этой кампанией. Армия и Россия почти обрадовались его смерти, приписывая ему одному срам столь продолжительной борьбы против польской революции». Эта судьба ярко показывает, как молниеносно испаряется мирская слава. Череда побед ничего не значит, если ее итогом становится поражение. Что значила бы для нас Полтава, погибни Петр Великий в 1711 году, прорываясь из Прутского окружения? Каким бы мы помнили Суворова, сгинь он на перевале Сен-Готард? Что писали бы в учебниках истории о Кутузове, умри он не в апреле 1813 года, а в начале сентября 1812-го, сразу после оставления Москвы? Посмертная биография Ивана Ивановича предлагает печальные ответы на эти вопросы.

Но вспомним Бенкендорфа, сказавшего, вопреки общему хору, о «блестящем поприще» Дибича. Каким оно было? Всего за два года до кончины Иван Иванович, командуя Дунайской армией, нанес несколько уверенных поражений туркам, осуществил сенсационный переход через Балканы, считавшийся невероятным, и овладел Адрианополем – второй столицей Османской империи.

Этот успех произвел настолько удручающее впечатление на противника, что он запросил мирные переговоры. По Адрианопольскому трактату Россия получила все черноморское побережье современного Краснодарского края – землю, на которой уже стояли Анапа и Геленджик и где позже возведут Новороссийск и Сочи! Довольный Николай I даровал Дибичу «победный титул» графа Забалканского, поставив его в один ряд с Потемкиным-Таврическим, Суворовым-Рымникским, Кутузовым-Смоленским…

А что до этого? До этого были Наполеоновские войны, в которых Дибич сражался при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Фридланде, Полоцке, Дрездене, Кульме, Лейпциге, Ла-Ротьере, Арси-сюр-Об. Бился он и в Восточной Пруссии.

Вернемся же в декабрь 1812 года, когда в российских Колтынянах, на территории нынешней Литвы, авангард Йорка внезапно наткнулся на солдат генерал-майора Дибича.

Поначалу у Ивана Ивановича было всего тысяча четыреста человек против почти четырнадцати тысяч у противника. Но положение второй колонны 10-го корпуса к тому моменту выглядело весьма расстроенным. На дворе уже стояли крепкие морозы, к которым пруссаки оказались не готовы, в обозе скопилось много раненых и больных, маршевая убыль росла с каждым днем, а снарядов для артиллерии не хватало. И хотя формально неприятель превосходил русских по численности, но уже почти уступал в боеспособности. Между тем Йорку в тыл заходил семитысячный русский отряд, а к Дибичу шло подкрепление.

Прусский генерал не был предан Наполеону. Как и большинство его сослуживцев, он сражался против Бонапарта в кампании 1806–1807 годов и раненый попал в плен при Любеке. С каждым днем идея воевать против русских за интересы Франции нравилась ему все меньше. Похоже, что от перехода на сторону России Йорка удерживало только предсказуемое недовольство Фридриха Вильгельма, которого Наполеон морально подавил, изрядно запугал и сделал трусливо-покорным. Внутренне генерал склонялся к соглашению с Дибичем, но в этом случае успешный прорыв со стороны Тильзита мог поставить его в положение предателя и нарушителя присяги. Кстати, герцог Тарентский действительно пытался пробить коридор для второй колонны, но его вылазка закончилась ничем.

Итак, первоначально Йорк занял выжидательную позицию. Стороны договорились, что Дибич двинется к Пруссии, Йорк пойдет за ним, но в боевые действия вступать они не будут. Если по достижении прусской границы связь с Макдональдом не восстановится (читай, если маршал не прорежет пруссакам путь), Йорк сложит оружие и объявит нейтралитет. Очевидно, никакой непреклонности в словах генерала не звучало; скорее, в них был намек на то, что русские должны помочь ему сохранить лицо.

В невнятных маневрах прошло три дня. За это время настроение прусской армии уверенно склонялось в сторону братания с бывшим неприятелем. 17 декабря Дибич, приукрасив действительность, сообщил Йорку, что в Восточную Пруссию заходят основные силы Витгенштейна. Кроме того, прусскому генералу представили перехваченное письмо Макдональда с нелицеприятными выражениями по адресу пруссаков и их командующего лично. Эта психологическая обработка достигла цели, и 18 декабря в городе Таурогген (ныне Таураге в Литве) состоялось подписание знаменитой Тауроггенской конвенции, знаменовавшей выдающийся военно-дипломатический успех России. Йорк объявил нейтралитет для всех пруссаков в составе Великой армии. Это был тот случай, когда чернила нанесли противнику более сильный урон, чем пушки: корпус Макдональда фактически перестал существовать.

Новость о подписании Тауроггенской конвенции оказалась для герцога Тарентского ударом под дых. Маршал терял не только вторую колонну, в мановение ока от него откололись и те пруссаки, что находились непосредственно под его началом. Кавалерия подполковника Трескова, стоявшая рядом с Тильзитом, в соседнем Рагните, тут же побраталась с казаками князя Репнина. Генерал Массенбах со своим отрядом заявил о том, что уходит к Йорку. В распоряжении французского полководца осталась лишь одна дивизия Шарля Гранжана.

Понеся столь внезапные дипломатические потери, Макдональд дал притворное согласие на переговоры с русскими, а сам начал спешный отвод войск к Кенигсбергу. Отчаянный Дибич тут же занял Тильзит и организовал преследование остатков 10-го корпуса.

Фридрих Вильгельм, опасаясь французских оккупационных войск в Берлине, денонсировал Тауроггенскую конвенцию и заверил Наполеона в неизменной дружбе. Йорка он объявил изменником и повелел предать военному суду. В армию поскакали эмиссары короля, но, едва они достигли русских позиций, Дибич с порога отправил их назад. Повернуть историю вспять было уже нельзя, начинался «пожар в степи». В пруссаках просыпался патриотический дух, все больше офицеров и солдат, чиновников и представителей интеллигенции выражало готовность сбросить французское ярмо, отомстить за унижение Йены и Ауэрштедта. Король не мог не замечать этих настроений, и страх перед Наполеоном вскоре сменился страхом перед собственным окружением. Фридрих Вильгельм затеял тайные переговоры с Россией и Австрией, и в конце концов Пруссия открыто восстала. Йорк, решение которого разожгло огонь освободительной войны и который отлично показал себя в дальнейшей борьбе с французами, стал национальным героем. О Дибиче этого не скажешь. Его имя известно сегодня разве что профессионалам, единственная в России статуя полководца находится среди прочих на памятнике Тысячелетие России в Новгороде. Сольного монумента Иван Иванович до сих пор не удостоился, хотя, на наш взгляд, и заслужил его. Где увековечить его память? Конечно, учитывая последующие заслуги полководца, подойдет любой город Краснодарского края на Черном море. Но и в Советске, и в Калининграде было бы неплохо вспомнить о генерале Дибиче, сделавшем Тильзитское ожидание герцога Тарентского совершенно напрасным.

Впрочем, победа Ивана Ивановича выходила далеко за рамки обессиливания 10-го корпуса: это был удар по всей Великой армии, точнее, по тому, что от нее оставалось. Наполеон уже умчался во Францию, оставив во главе войск маршала Иоахима Мюрата, короля Неаполитанского, который рассчитывал удержать оборону по линии Немана. Однако без прусского вспомогательного корпуса остановить продвижение русских было малореально.

Надо сказать, что настроение французского маршалитета вообще оставляло желать лучшего. Самые прославленные сподвижники Бонапарта натурально переживали моральный надлом. Неудивительно, учитывая в каком состоянии некоторые из них добрались до Восточной Пруссии. 15 декабря в трактир Гумбиннена, ныне Гусева, зашел грязный, оборванный француз и нетвердой походкой подошел к столу, где обедали наполеоновские офицеры. Подумав, что опустившийся бродяга будет клянчить еду, они хотели вышвырнуть его вон, но тут человек закричал: «Генерал Дюма, вы меня не узнаете?.. Я арьергард Великой армии, маршал Ней».

Луи Даву не пришлось бродить по зимним лесам, прорываясь к своим, но он тоже был глубоко удручен ужасным для французов итогом кампании. В горячке бегства из России он бросил даже свой маршальский жезл, позже попавший в экспозицию Государственного исторического музея в Москве. Даву раздражало командование нелюбимого им Мюрата, который действительно чувствовал себя крайне неуверенно в роли военного вождя. На всю эту напряженность и наложилось шокирующее известие о Тауроггенской конвенции. На военном совете в Гумбиннене произошел эмоциональный взрыв: Даву обозвал Мюрата клоуном от кавалерии, тот тоже не остался в долгу. Все закончилось тем, что король Неаполитанский отдал приказ уходить на Вислу, передал командование Евгению Богарне и, покинув Кенигсберг, двинулся в Италию, давая таким образом понять, что дальнейшие боевые действия его совершенно не касаются. Могущество французов зримо таяло.

На фоне склок командования поредевшие силы Макдональда отступали к Кенигсбергу. В Лабиау, нынешнем Полесске, маршал оставил бригаду генерала Жильбера Башелю, которой была поставлена задача прикрывать отход французов. 3 января сюда же подошел отряд под командованием генерал-майора Дмитрия Дмитриевича Шепелева, в который влились и войска Дибича. Развернулось жаркое девятичасовое сражение. В конце концов противника удалось обойти с флангов, и французы, а точнее, вестфальцы и поляки, составлявшие костяк бригады, спешно бежали, потеряв пятьсот человек пленными и триста убитыми. Передовые отряды Шепелева гнали их до Кенигсберга и вечером 4 января вступили в бой уже под стенами города. Они опрокинули неприятельские форпосты и ворвались в столицу Восточной Пруссии. Внезапная атака шепелевцев вызвала сущий переполох в рядах французов и сорвала спокойную эвакуацию: неприятели покинули город в состоянии, близком к панике, побросав орудия, обозы и раненых. Шепелев докладывал Витгенштейну:

«Полковник Ридигер сделал сильный неприятеля натиск и по жаркой перестрелке вогнал его в Кенигсберг, куда и сам на плечах неприятеля вошел. Французские войска вынуждены были, пользуясь ночным временем, поспешно уходить, а с ними равномерно выступил и сам маршал Магдональд. При сей ретираде у неприятеля захвачено два генерала: инспектор кавалерии граф Вавржецкий и бригадный генерал Еверс и до 1000 человек рядовых в плен. Сверх сего они оставили в Кенигсберге до 7000 человек усталых и отставших, утопили 30 пушек с принадлежащими ящиками и снарядами; и значительные магазейны провиантские и комиссариатские достались в руки победителям».

Местные жители встречали русские войска с криками «ура» и «виват». Наполеоновская армия всецело способствовала такому настроению обитателей Кенигсберга. Про ее поведение в 1812 году историк Гаузе писал:

«…Хотя на этот раз французы пришли не как враги, а как союзники, их поведение и требования немногим отличались от тех, что были в 1807 году… В городе не было прусских солдат; французские офицеры отдавали приказы… Обер-бургомистр Хайдеманн и правительственный директор Фрай с большим трудом выполняли требования о поставках большого количества мяса, муки, водки, о создании лазаретов и складов, о предоставлении повозок с лошадьми и извозчиками».

Надо отдать должное политической мудрости русского командования. Кенигсбергу сразу дали понять, что он не оккупирован, а, наоборот, освобожден. 8 января в город прибыл Йорк, принявший пост генерал-губернатора провинции Восточная Пруссия. Русские вели себя как союзники, но в то же время демонстрировали силу и могущество, оказывая моральное давление на Берлин. Теперь и Фридриху Вильгельму предстояло определиться, что же произошло с его исторической столицей: она избавлена от ига узурпатора Наполеона или, наоборот, захвачена русскими варварами?

Дмитрий Дмитриевич Шепелев, овладевший Кенигсбергом в 1813 году, – еще один малоизвестный герой Отечественный войны. Его военная биография героически типична для той эпохи: начинал службу при Суворове, участвовал в подавлении восстания Костюшко и в легендарном Швейцарском походе. Потом были Аустерлиц, Гейльсберг, Фридланд, сражения русско-шведской войны. В родном гусарском гродненском полку Шепелева обожали. Это был типичный гусар: храбрый до безрассудства, душа компании, весельчак, чудак и мот, герой многочисленных анекдотов. Один из них связан с его крайне удачной женитьбой: избранницей отважного (но бедного) генерала стала Дарья Ивановна Баташева, любимая внучка владельца железоделательных заводов, купца-миллионщика Ивана Родионовича Баташева (именно его богатейший дом в занятой французами Москве выбрал для себя маршал Мюрат). Злые языки утверждали, что Дмитрий Дмитриевич специально вел охоту за богатой невестой.

«Шепелев, служивший в гусарском полку и порядочно промотавшийся, поселился поблизости где-то Мурома или даже в этом городе, завязал оттуда сношения со знакомым ему доктором, нянюшками и мамушками Дарьи Ивановны, не жалел для них подарков, еще щедрее сулил им золотые горы впереди, а они на все лады восхваляли его богатой наследнице. Когда почва была достаточно подготовлена, Шепелев проезжал через Выксу, и пред самым домом – разумеется, согласно заранее составленному плану – коляска его опрокинулась, и он притворился, что шибко ушиб себе ногу. На Выксе, где были рады всякому заезжему гостю, приняли его с распростертыми объятиями, а он не спешил с отъездом и успел так пленить Дарью Ивановну, что она согласилась выйти за него замуж».

Сплетня – она и есть сплетня. Факты говорят, что брак оказался крайне счастливым, в нем родилось четверо детей. Шепелев, казалось, остепенился, можно сказать, одомашнился и вышел в отставку, стремясь все время проводить с семьей. Ревнивый и строгий дед Иван Родионович, который души не чаял во внучке, принял и полюбил Шепелева как родного сына. Но грянула гроза 1812 года, и Дмитрий Дмитриевич немедленно написал прошение о повторном зачислении в армию, которое, разумеется, вскоре было удовлетворено.

С приездом Шепелева в войска связан еще один гусарский анекдот. Якобы Дмитрий Дмитриевич взял с собой огромный обоз с всяческими яствами, винами и предметами роскоши. В дороге ему будто бы повстречался… Александр I, ехавший значительно скромнее. При виде раблезианской процессии император разгневался и приказал Шепелеву возвращаться домой: «Этот генерал едет пировать, а не воевать». Имеет ли эта история под собой реальную основу, сказать сложно. На самом деле Шепелев благополучно прибыл к армии, но там действительно проявил по отношению к сослуживцам невиданное хлебосольство и радушие.

Об этом в своих воспоминаниях рассказал адъютант прославленного Милорадовича Федор Глинка:

«4 октября 1812 г. Село Тарутино. Сегодня генерал Милорадович взял меня с собой обедать к генералу Дмитрию Дмитриевичу Шепелеву, который имел свои биваки за правым крылом армии. Обед был самый великолепный и вкусный. Казалось, что какая-нибудь волшебница лила и сыпала из неистощимого рога изобилия лучшие кушанья и самые редкие плоды. Хозяин был очень ласков со всеми и прекраснейший стол свой украшал еще более искусством угощать».

Но искусство воевать Шепелев тоже не утратил. Он отличился в сражениях при Малоярославце и Красном, а после был назначен командующим 2-го авангарда в армию Витгенштейна. За овладение Кенигсбергом, взятие богатых трофеев и почти восьми тысяч пленных, включая двух наполеоновских генералов, Дмитрий Дмитриевич получил чин генерал-лейтенанта. Удивительно, но ни памятника, ни бюста, ни улицы Шепелева в современном Калининграде нет.

В Кенигсберге был освобожден единственный русский генерал, попавший в плен во время Бородинского сражения, – Петр Гаврилович Лихачев. В отличие от многих своих сотоварищей он не принимал участия в первом этапе борьбы с Наполеоном. Мало кто сегодня помнит, что параллельно Российская империя вела на юге тяжелую войну с Персией. Небогатый псковский дворянин более десяти лет служил и воевал на Кавказе, сыграв значительную роль в покорении Дербентского и Кубинского ханств. Неоднократно раненный, Лихачев к тому же страдал от ревматизма ног и к пятидесяти годам уже испытывал трудности с ходьбой. Однако в 1812 году заслуженный генерал по-прежнему был в строю: теперь он командовал 24-й пехотной дивизией из корпуса Дохтурова. Во время Бородинской битвы бойцы Лихачева заняли оборону легендарной батареи Раевского после того, как корпус самого Раевского был полностью обессилен и обескровлен. Новая отчаянная атака Наполеона ударила по русской позиции; ценой огромных потерь, включая убитого кавалерийского генерала Огюста де Коленкура, французам удалось ворваться на батарею и завязать там рукопашную мясорубку. Лихачев, несмотря на недуг, бросился на врага. Его поведение мы можем увидеть глазами противника благодаря Чезаре Ложье, графу де Беллекуру, офицеру из корпуса пасынка Наполеона Евгения Богарне:

«Командир батальона Дель-Фанте, из штаба вице-короля, обходит тогда слева редут во главе 9-го и 35-го полков и, несмотря на храбрую защиту отчаянно бьющихся русских, захватывает его. Осажденные не хотят сдаваться, и там происходит поэтому ужасная резня. Сам Дель-Фанте, увидав в схватке русского генерала – это был генерал Лихачев, – бросился к нему, обезоружил, вырвал его из рук освирепевших солдат и спас ему жизнь против его воли».

Немного иначе описывал эти события Федор Глинка:

«Генерал Лихачев, страдавший сильною ломотною болью в ногах и сверх того израненный, во все время обороны сидел в переднем углу редута на складном кожаном стуле и под тучею ядер и гранат, раздиравших воздух, спокойно нюхал табак и разговаривал с ближними солдатами: “Помните, ребята, деремся за Москву!“ Когда ворвались французы и все падало под их штыками, генерал встал, расстегнул грудь догола и пошел прямо навстречу неприятелю и смерти. Но французы, заметя по знакам отличия, что это русский генерал, удержали штыки…»

Лихачева привели к Наполеону, который выказал героическому пленнику уважение и приказал возвратить ему шпагу. Петр Гаврилович ее, однако, не принял. Французские источники говорят, что причина его отказа тривиальна: шпага оказалась чужой. В России бытовала монархическая легенда, будто Лихачев ответил Бонапарту, что может принять оружие только от своего государя. Так или иначе, но упрекнуть генерала было не в чем. Успехи русских войск под Кенигсбергом подарили ему свободу, но, увы, ненадолго: через несколько месяцев Петр Гаврилович скончался от ран и болезни. К счастью, о герое не забыли. Когда в 1820-х годах Александр I задумал Военную галерею 1812 года, возник вопрос, а как писать изображение почившего воина? Обратились к вдове Лихачева, и она передала в мастерскую Джорджа Доу портрет мужа, вероятно, выполненный каким-то провинциальным художником. По мотивам того портрета и была написана картина для галереи Зимнего дворца. Это на данный момент единственное произведение искусства, увековечившее память генерала. И тут вновь можно высказать замечание, что памятник Петру Гавриловичу Лихачеву был бы весьма уместен в Калининграде.

Рассказывая о героях войны против Наполеона, чьи биографии связаны с Восточной Пруссией, невозможно не упомянуть про одного из военных вождей русской армии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Через шесть лет после Отечественной войны он умер по стечению обстоятельств на территории нынешней Калининградской области.

Нам уже приходилось упоминать, что и начало его военной славы тоже связано с этими местами. Барклай, к тому моменту малоизвестный еще генерал, отличился в битве при Прейсиш-Эйлау, сражаясь в арьергарде Багратиона. 7 февраля 1807 года он был тяжело ранен и эвакуирован на излечение в Мемель, нынешнюю литовскую Клайпеду. Повреждение руки его было столь тяжким, что встал вопрос об ампутации. Услышав о несчастье командира, проявившего невиданную храбрость в бою, Александр I послал к нему своего лейб-медика Джеймса Виллие. Царский врач, осмотрев рану, немедленно провел операцию по удалению осколков, причем ассистировать ему пришлось тринадцатилетней падчерице пациента Каролине, ведь никого другого рядом просто не оказалось. Руку удалось спасти…

В исторической литературе часто пишут, что уже в те дни Барклай, размышляя о будущей борьбе с Наполеоном, задумал хитрый «скифский план», которым поделился с навестившим его прусским чиновником, будущим известным историком античности Бартольдом Георгом Нибуром. «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, – якобы рассуждал тогда Барклай, – я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву».

Насколько это сообщение достоверно? На наш взгляд, не очень. Во-первых, известно оно не от Нибура лично, а от третьих лиц, которые якобы слышали от него эту историю, например от французского генерала Матье Дюма. Во-вторых, сообщения эти появились спустя годы по окончании Отечественной войны 1812 года; вполне возможно, они просто подстраивались под реально произошедшие события. Весной 1807-го было трудно представить нашествие Наполеона на Россию; это было еще до Фридландского сражения, тогда, когда Бонапарт ушел на Вислу, потрепанный при Эйлау, и военное счастье, казалось, клонится на сторону его противников. Тогда все ожидали решительной победы над врагом на полях Пруссии.

Для истории гораздо важнее другой разговор Барклая, состоявшийся в Мемеле несомненно. Раненого героя Эйлау навестил император, там произошло их личное знакомство и возникло взаимное доверие, постепенно переросшее в союз. Михаил Богданович быстро выдвинулся на первый план в военной элите империи. После заключения Тильзитского мира он превосходно показал себя в войне против Швеции и на ее завершающем этапе стал главнокомандующим русских войск в Финляндии, обеспечив оглушительную победу над противником. В начале 1810 года царь назначил его военным министром. И вот тут Барклай действительно выдвинул «скифский план», описанный им в документе под названием «О защите западных пределов России». Император высказал ему устное одобрение. Когда в 1812 году нападение Наполеона состоялось, Михаил Богданович, командуя 1-й русской армией, начал воплощать его в жизнь.

Стремительное возвышение Барклая принесло ему много завистников и недоброжелателей. Они зорко следили за любой неудачей и даже любой двусмысленностью в поведении полководца. Его план отступления с самого начала вызвал всеобщее осуждение. Особенно отличился в этом вспыльчивый, резкий Багратион, который командовал 2-й армией и который видел или, правильнее сказать, хотел видеть в Барклае выскочку, карьериста, холодного иностранца, которому Россия безразлична и чужда. Это было несправедливо: хотя Барклай имел шотландские корни, он был российским подданным в четвертом поколении, хорошо писал по-русски и был всецело предан Родине. Но после оставления Смоленска без генерального сражения ропот пошел уже по всей армии. Нижние чины недовольно переиначили фамилию генерала в «болтай-да-и-только».

Хитрый и осторожный Александр, видя всеобщее недовольство, ни словом не обмолвился о поддержке плана Барклая. Он назначил военный совет, на котором его приближенные сановники должны были избрать главнокомандующего армией, то есть человека, в подчинении которого поступят и Барклай, и Багратион. Им стал Кутузов.

Барклай не без оснований воспринял это как оскорбление, ведь Михаил Илларионович, по сути, продолжил выполнять его замысел. Но надо признать, что главнокомандующему в войсках доверяли гораздо больше. И в его пользу говорила не только русская фамилия. Кутузов, в отличие от Барклая, умел, когда это нужно, резко сузить дистанцию между собой и простым рядовым: его легко представить сидящим на биваке в окружении нижних чинов и хлебающим с ними кашу из одного котла. Он запросто мог травить военные байки о Суворове и войнах Екатерины на языке, понятном каждому служивому. Его солдаты воспринимали как своего. Не зря тут же по его приезде родилась народная поговорка: «Приехал Кутузов бить французов».

Что касается офицерского корпуса, то здесь и у Кутузова было много конкурентов-ненавистников. Но для борьбы с ними Михаил Илларионович обладал навыками, которых не имел прямодушный Барклай: Кутузова можно смело назвать гроссмейстером аппаратных игр, ловким политиком, царедворцем и даже интриганом. Благодаря исключительной хитрости и лукавству главнокомандующий установил в армии единоначалие, кого-то попросту из нее удалив, как желчного Беннигсена, а кого-то отрешив от реального управления войсками. В число последних попал и Барклай, для которого подобное положение было попросту унизительным и нетерпимым. В Бородинском сражении приниженный генерал устремлялся в самые опасные места, ища смерти, но она миновала его. После оставления Москвы, попросив увольнения под предлогом поправки здоровья, Михаил Богданович покинул войска. Кутузов ответственность за потерю древней русской столицы возложил на неудачное управление войсками на первом этапе войны. То есть на Барклая. Пока удрученный полководец ехал в свое лифляндское имение, толпы народа выкрикивали проклятия ему вслед и называли изменником. От будущего Михаил Богданович не ожидал ничего хорошего. Жене он написал: «Готовься к уединенному и скудному образу жизни, продай все, что ты сочтешь излишним, но сохрани только мою библиотеку, собрание карт и рукописи в моем бюро».

Желая все же оправдать себя в глазах царя, Барклай направил ему несколько посланий и внезапно получил довольно любезный и ободряющий ответ. С одной стороны, царь указывал на ошибки генерала, ключевой из которых в глазах Александра было оставление Смоленска. По версии царя, именно этот первый на пути врага «истинно русский город» должен был стать пределом отступления. С другой стороны, император ясно давал понять Барклаю, что высочайшее доверие им не утрачено, и осуждал его отъезд из войска.

«Я предполагал, что вы будете довольны остаться при армии и заслужить своими воинскими доблестями, что вы и сделали при Бородине, уважение даже ваших хулителей. Вы бы непременно достигли этой цели, в чем я не имею ни малейшего сомнения, если бы оставались при армии, и потому, питая к вам неизменное расположение, я с чувством глубокого сожаления узнал о вашем отъезде. Несмотря на столь угнетавшие вас неприятности, вам следовало оставаться, потому что бывают случаи, когда нужно ставить себя выше обстоятельств… Я никогда не забуду существенных услуг, которые вы оказали Отечеству и мне, и я хочу верить, что вы окажете еще более выдающиеся. Хотя настоящие обстоятельства самые для нас благоприятные ввиду положения, в которое поставлен неприятель, но борьба еще не окончена, и вам поэтому представляется возможность выдвинуть ваши воинские доблести, которым начинают отдавать справедливость».

Поддержанный императором, Барклай возвратился на поле брани и в Заграничных походах возглавил объединенную русско-прусскую армию. В 1814 году он командовал войсками империи в битве у стен Парижа и за взятие французской столицы получил чин генерал-фельдмаршала. Казалось бы, его репутация полностью очищена перед современниками и потомством. И все же это не совсем так. Его роль в победе 1812 года замалчивалась, о ней попросту не вспоминали. Позже было решено поставить перед Казанским собором в Петербурге памятники Кутузову и Барклаю. Пушкин прочитает это символическое действие так: «Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов». Но Николай I ставил скульптору Борису Орловскому задачу прямо противоположным образом: отразить, что победой 1812 года Россия была обязана Кутузову, а окончательным разгромом Наполеона – Барклаю. На тот же замысел, по наблюдению прекрасного ученого Андрея Тартаковского, намекают изображения полководцев в Военной галерее Зимнего дворца. Кутузов там предстает на фоне заснеженных полей Родины, а за спиной Барклая ясно различим Париж.

Только много позже публицистика, мемуаристика и литература XIX века очертили реальную роль Барклая в Отечественной войне. Наиболее громкой его апологией стало стихотворение Пушкина «Полководец».

И долго, укреплен могущим убежденьем,

Ты был неколебим пред общим заблужденьем;

И на полупути был должен наконец

Безмолвно уступить и лавровый венец,

И власть, и замысел, обдуманный глубоко, –

И в полковых рядах сокрыться одиноко.

– О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

Пушкин знал, о чем говорил, ведь он и сам пережил нечто подобное.

Новый всплеск неприличного, уже посмертного поношения Барклая начался в СССР после 1947 года, когда Иосиф Виссарионович Сталин опубликовал в журнале «Большевик» ответ на письмо преподавателя военной истории полковника Разина. Вождь разбирал тезисы, изложенные в послании советского офицера, про то, насколько «ленинским» является учение Карла Клаузевица о войне и военном искусстве. Там совершенно мимоходом Сталин дал оценку и Барклаю-де-Толли. Во всем советском и постсоветском барклаеведении это замечание вырывается из контекста, но мы воспользуемся случаем и дадим его полностью, чтобы пояснить, по какому поводу Сталин обратился к фигуре полководца.

«Нельзя двигаться вперед и двигать вперед науку без того, чтобы не подвергнуть критическому разбору устаревшие положения и высказывания известных авторов. Это относится не только к авторитетам военного дела, но и к классикам марксизма. Энгельс говорил как-то, что из русских полководцев периода 1812 года генерал Барклай-де-Толли является единственным полководцем, заслуживающим внимания. Энгельс, конечно, ошибался, ибо Кутузов как полководец был бесспорно двумя головами выше Барклая-де-Толли. А ведь могут найтись в наше время люди, которые с пеною у рта будут отстаивать это ошибочное высказывание Энгельса».

Итак, Барклай у Сталина появился походя, в заочном споре с Энгельсом, который (уточним: совместно с Марксом) вознес Барклая надо всем русским генералитетом. Можно упрекнуть главу Советского государства в полемическом преувеличении, но, собственно, из его слов отнюдь не следует, что Барклай был ничтожеством, бездарностью или придворным лизоблюдом, то есть обладал всеми теми негативными качествами, которыми позже наделяла его угодливая историография, пытаясь быть святее папы римского. Строго говоря, Сталин скорее возвышал Кутузова, чем принижал Барклая.

Главным довоенным консультантом вождя по вопросам Наполеоновских войн был академик Евгений Викторович Тарле, опубликовавший накануне и во время Великой Отечественной войны несколько работ, посвященных 1812 году. Основным героем этих текстов, безусловно, является Кутузов, но и Барклай выглядит в них вполне достойно. Так, в брошюре 1938 года «Освобождение России от нашествия Наполеона» говорится:

«Главнокомандующий Барклай де Толли понимал, что Наполеон стремится к битве в первой части войны, чтобы устроить новый Аустерлиц, разгромить русских и на этом закончить дело, выиграть войну. Барклай хорошо усвоил правило Наполеона: “Никогда не делать того, что хочет от тебя противник”. Значит – отступление».

В монографии «Нашествие Наполеона на Россию» Тарле рассуждал более развернуто:

«Великая заслуга Барклая не в том, что он перед войной и в начале войны говорил о заманивании неприятеля в глубь страны. Многие говорили об этом задолго до начала войны… У Барклая оказалось достаточно силы воли и твердости духа, чтобы при невозможном моральном положении, когда его собственный штаб во главе с Ермоловым тайно агитировал против него в его же армии и когда командующий другой армией, авторитетнейший из всех русских военачальников, Багратион, обвинял его довольно открыто в измене, – все-таки систематически делать то, что ему повелевала совесть для спасения войска…»

В 1943 году на экраны Советского Союза вышел художественный фильм «Кутузов», консультантом которого был Тарле и где образ Барклая выписан вполне сочувственно. В картине показано несправедливое отношение к генералу со стороны других офицеров и солдат во время отступления. Так, рядовой в исполнении чудесного Михаила Пуговкина, не понимая, что перед ним находится сам командующий, простодушно признается ему, как он рад удалению из армии ненавистного «немца». В ответ Михаил Богданович горько произносит: «Он не немец, он шотландец». Демонстрируется в фильме и храбрость Барклая, проявленная в Бородинском сражении. Однако экранный Кутузов превосходит его пониманием, что идет не обычная, а народная, отечественная война.

Картину Сталин не просто смотрел – он подарил пленку с ней Уинстону Черчиллю: английский премьер позже написал советскому лидеру, что это один из лучших фильмов, которые он когда-либо видел. Очевидно, Иосиф Виссарионович не имел ничего против трактовки образа Барклая в этом кинопроизведении. Его лояльность к военачальнику доказывается также и тем, что 8 сентября 1945 года по инициативе наркомата обороны, который возглавлял сам вождь, было принято постановление Совнаркома о двухсотлетии со дня рождения Кутузова: в рамках празднования даты правительство решило установить на Бородинском поле памятники «соратникам» юбиляра: Багратиону и Барклаю-де-Толли. Бюсты двух генералов отлили в 1949 году.

Стало быть, нет никаких оснований полагать, будто сталинское мимолетное замечание в «Ответе товарищу Разину» намекает на подлость, глупость, бездарность военачальника. Однако именно так оно было воспринято некоторыми конъюнктурщиками от истории, и в целом ряде послевоенных сочинений на несчастного Барклая повторно возводили немыслимые поклепы. Особенно в этом отношении преуспел популяризатор военной истории Николай Гарнич, под пером которого Михаил Богданович предстал «клеветником», «посредственным полководцем», «сварливым и ограниченным лицемером». Впрочем, было бы ошибкой считать поливание Барклая помоями каноном историографии конца 1940-х – начала 1950-х. За полководца, хотя и с оговорками, заступались даже столпы официальной науки. Так, профессор Военной академии имени Фрунзе Любомир Бескровный в рецензии на книгу Гарнича писал:

«Автор называет Барклая-де-Толли посредственным полководцем. Это, конечно, неверно, ибо Барклай был одним из выдающихся генералов своего времени. Другое дело, что Кутузов был выше его двумя головами. Принижая Барклая, мы этим принижаем и гениальность Кутузова. Барклай был выше любого из французских маршалов и мог тягаться с Наполеоном, что и доказано было его действиями в 1813 и 1814 году».

Кроме того, не стоит забывать: Барклаю отдавала должное классическая русская литература. В 1949 году в СССР широко отмечалось двухсотпятидесятилетие со дня рождения Пушкина. В новом собрании сочинений гения по-прежнему можно было прочитать не только стихотворение «Полководец», но и прозаическое «Объяснение», написанное в ответ на критику со стороны племянника Кутузова, которому помни́лось, будто Пушкин хотел унизить «священную славу» его дяди. Поэт отвечал разумным и ясным вопросом:

«Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что Кутузов велик? Ужели… поэзии не позволено произнести его имени с участием и умилением?»

Этих прекрасных строк никто не вымарывал из его текста.

Сдержанно, но без уничижения показан Михаил Богданович и у Льва Толстого в «Войне и мире», романе, который переживал огромный всплеск популярности во время и сразу после Великой Отечественной войны. Князь Андрей там эмоционально говорит, что Барклай честный и основательный человек, который не мог понять, что в Смоленске «мы в первый раз дрались… за Русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром». Позже поручик Берг рассказывает о Бородинской битве: «Генерал Барклай-де-Толли жертвовал жизнью своею везде впереди войска, я вам скажу».

Тем не менее «линия Гарнича» имела своих сторонников. В 1952 году директор музея на Бородинском поле Сергей Кожухов воспротивился установке памятника Барклаю на Бородинском поле. Хотя бюст был уже давно готов и лежал в музейном дворе, однако постамент для него еще не сделали. По словам директора, это было и не нужно, так как «сейчас началась отрицательная оценка роли Барклая-де-Толли». Впрочем, Кожухов провалил своевременную установку даже памятника Кутузову и в том же году был снят с работы. Мнение его в расчет не приняли: Барклай вместе с Багратионом занял свое место перед музеем, где обоих можно видеть по сей день.

Вокруг бюста полководца в Москве шли закулисные интриги, а в другом регионе СССР практически незаметно появился иной памятник Михаилу Богдановичу. Все дело в том, что в состав СССР вошла северная часть Восточной Пруссии. Там, неподалеку от Черняховска, бывшего Инстербурга, стоял и, к счастью, стоит по сей день старый прусский обелиск в честь нашего знаменитого героя. В 1818 году заслуженный полководец отправился в Европу лечиться на воды и в дороге плохо себя почувствовал возле мызы Штилицен, ныне известной как поселок Нагорное. 26 мая военачальника не стало. Тело Барклая доставили в прибалтийское имение Бекгоф, но сердце, согласно легенде, похоронили неподалеку от места смерти в памятнике, воздвигнутом по приказу Фридриха Вильгельма III. Тогда тело героя оказалось в России, а сердце – за границей. Сегодня же все наоборот: тело его за рубежом, но сердце – в пределах державы, которой он всю жизнь служил верой и правдой.

Эпизод четвертый. Из XIX в XX

18 октября 1861 года в Кенигсберге состоялась коронация второго сына Фридриха Вильгельма III. Ее пышность подчеркивала могущество Пруссии и частично повторяла первую подобную церемонию, прошедшую в 1701 году, когда прусский герцог возвысился до королевского титула. Эта параллель как будто намекала на близость чего-то великого, что поднимет прусское государство на следующую ступень силы и влияния.

Новый монарх наследовал старшему брату, тезке отца под четвертым порядковым номером, который прожил долгую жизнь, но не оставил потомства. Судьба распорядилась так, что Вильгельм I воссел на трон уже в весьма зрелом возрасте: ему стукнуло шестьдесят три. Но прожитые годы не умерили пыла и амбиций этого человека. Он оставался еще физически силен, обладал ясным рассудком и умел собирать вокруг себя деятелей крупного калибра. Спустя год он назначил премьер-министром волевого Отто фон Бисмарка, снискавшего позже красноречивое прозвище «железный канцлер». Другим сподвижником пожилого короля стал исключительно одаренный начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке. В десятилетие после коронации это грозное трио провело три войны, против Дании, Австрии и Франции, и везде одержало громогласные победы, итогом которых стало объединение всей Германии под началом Пруссии. На карте Европы появилась Германская империя, а Вильгельм I превратился из короля в кайзера, возведя свою династию к зениту власти. Он успел насладиться этим политическим успехом и скончался в 1888 году глубоким стариком. Сын государя Фридрих пережил родителя всего на девяносто девять дней, и в том же году, который немцы остроумно назвали годом трех императоров, престол перешел к представителю следующего поколения Гогенцоллернов Вильгельму II. При нем недавно созревшая империя, амбициозная, поверившая в свою мощь, но опоздавшая к разделу мира, попыталась переделить его в свою пользу – по старому бисмарковскому рецепту, «железом и кровью». Дайте волю воображению, и вы увидите, как кенигсбергская коронация Вильгельма I в Королевском замке запускает цепочку событий, приведшую к Первой мировой.

Что принес 1861 год нашей стране? Конечно, отмену крепостного права. Но мало кто знает, что в том же году в Российской империи заканчивалось строительство Петербургско-Варшавской железной дороги. От основной магистрали отходила ветка, шедшая по территории современной Литвы к прусской границе и примыкавшая к немецким путям. Пограничной станцией на нашей стороне стало Вержболово, сегодня литовский Кибартай, а на стороне соседей – Эйдткунен, ныне поселок Чернышевское Калининградской области.

«Позевываю зевотой сладкой // совсем как в Эйдткунене // в ожидании пересадки». Так значительно позже, в 1923 году, напишет Маяковский. О какой пересадке речь? Все дело в том, что сквозного движения между Вержболово и его соседом не было: в России и Пруссии разная ширина железнодорожной колеи. Пассажирам волей-неволей приходилось делать остановку и переходить границу пешком, чтобы пересесть на немецкий поезд. Этим путем пять раз проследовал юный Владимир Набоков, ездивший с родителями во Францию на знаменитом поезде Норд-Экспресс, в роскошном вагоне, модель которого маленький Володя так любил рассматривать в витрине железнодорожного агентства в Петербурге.

«Можно было разглядеть в проймах ее окон голубую обивку диванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лампочки… Широкие окна чередовались с более узкими, то одиночными, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели. Тогдашний величественный Норд-Экспресс (после Первой мировой войны он уже был не тот), состоявший исключительно из таких же международных вагонов, ходил только два раза в неделю и доставлял пассажиров из Петербурга в Париж; я сказал бы, прямо в Париж, если бы не нужно было – о, не пересаживаться, а быть переводимым – в совершенно такой же коричневый состав на русско-немецкой границе (Вержболово – Эйдткунен), где бокастую русскую колею заменял узкий европейский путь, а березовые дрова – уголь».

Дорога от одной приграничной станции к другой, этот короткий пешеходный путь из России в Европу, для нескольких поколений наших соотечественников превратился в нечто вроде переправки через Стикс, с той оговоркой, что здесь не требовалось участие Харона. Тогда, как, впрочем, и сегодня, разные русские по-разному трактовали происходящее: покидая Родину, одни полагали, что попадают в царство мертвых, другие – что возвращаются из него.

К первым принадлежал Федор Михайлович Достоевский, для которого Эйдткунен стал символом чужбины, если не «загнивающего Запада». «Как только все мы переваливаем за Эйдткунен, тотчас же становимся разительно похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши своего хозяина», – писал он.

Александр Иванович Куприн, похоже, испытал оба ощущения: после революции одно сменилось другим. Во всяком случае, в очерке 1924 года он характеризовал это поселение как место, где начиналось пространство беспардонной клеветы на русские власти, чего, однако, ни он, ни его соотечественники раньше не понимали.

«…Всего больше плели мы друг другу на ухо – злой, вздорной, идиотской ерунды… о членах царствующего дома. Главным питательным источником в этом смысле были для нас те “запрещенные” книжки, на которые мы с такой жадностью накидывались, едва перевалив из Вержболово в Эйдткунен».

Для многих пограничная станция становилась местом долгожданной свободы и прогресса. Люди этого склада удостоились сатиры от Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, который в очерке «За рубежом» писал:

«Натурально, я понимал, что около меня целый вагон кишит фрондерами, и только ожидал отвала из Эйдткунена, чтоб увидеть цветение этого фрондерства в самом его разгаре…»

Классик иронизировал, что «по выезде из Эйдткунена даже по расписанию положено либеральничать», а в качестве примера приводил двух государственных старцев, которые страшно переменились по пересечении границы:

«…Я просто их не узнал. Как только с них сняли в Эйдткунене чины, так они тотчас же отлучились и, выпустив угнетавшую их государственность, всем без разбора начали подмигивать. И шафнеру немецкого вагона, и француженке, ехавшей в Париж за товаром, и даже мне…»

Вместе с тем Михаил Евграфович отмечал: России есть что перенять у Европы:

«…в Эйдткунене кнехты и в Вержболове кнехты; в Эйдткунене – господин Гехт, в Вержболове – господин Колупаев; в Эйдткунене нет распределения, но есть накопление; в Вержболове тоже нет распределения, но нет и накопления. Вот в каком положении находятся дела. Однако ж я был бы неправ, если бы скрыл, что на стороне Эйдткунена есть одно важное преимущество, а именно: общее признание, что человеку свойственно человеческое. Допустим, что признание это еще робкое и неполное и что господин Гехт, конечно, употребит все от него зависящее, чтоб не допустить его чрезмерного распространения, но несомненно, что просвет уже существует и что кнехтам от этого хоть капельку да веселее».

О переправе Вержболово – Эйдткунен можно было бы снять интересный сериал, показывая в каждом эпизоде несколько часов жизни знаменитого человека, пересекающего здесь границу в ключевой момент биографии.

Ну, например. Перенесемся в апрель 1867 года. Сорокашестилетний Достоевский с молодой женой Анной Григорьевной направляется в Европу. Великий писатель недавно опубликовал «Игрока» и «Преступление и наказание», но полученных гонораров все равно не хватает, чтобы погасить долги умершего брата Михаила, благородно принятые им на себя. Скрываясь от кредиторов, классик едет за границу, где хочет предаться дикому безумию рулетки и тайно надеется в одночасье разбогатеть. Бедная Анна Григорьевна еще не знает, каким несносным может быть ее Федя и как тяжело им будет преодолеть его болезненную лудоманию. Не знает она и о том, что сердце его еще не до конца остыло от любви к другой женщине: прекрасной, несчастной и роковой Аполлинарии Сусловой. Письма Поле, «другу вечному», Федор Михайлович будет отправлять из Германии, о чем супруга узнает случайно и учинит за мужем настоящую слежку. А пока поезд приближается к границе Пруссии и Федор Михайлович немного раздражен: вообще-то, он не любит немцев. Его супруга отметит в дневнике одну из первых перепалок с представителями немецкой нации:

«Когда сели в вагон, то пришел какой-то чиновник, очевидно немец, который довольно резко спросил: “Как зовут?” Федя едва с ним не поссорился, заметив, что он, вероятно, немец, и что спрашивают: “Как вас зовут?” Затем мы получили свой паспорт и поехали в Эйдткунен. В Эйдткунене прекрасный вокзал, комнаты в два света, отлично убранные, прислуга (чрезвычайно расторопная). Все пили, кто кофе, кто Zeidel Bier, пиво в больших кружках… Здесь мы купили папиросы, и Федя спросил себе пива».

Сев в поезд, Анна Григорьевна уснет и проспит всю Пруссию. А Федор Михайлович будет бодрствовать и, возможно, что-то придумывать: то ли новое письмо к Поле, то ли первые главы «Идиота». Во всяком случае, князь Мышкин, возвращаясь в Россию из Швейцарии, тоже проедет через Эйдткунен.

Другой эпизод: на дворе 7 сентября 1895 года. Из Эйдткунена в Вержболово переходит молодой опрятно одетый человек с высоким лбом и залысинами. Если пристать к нему с какими-то расспросами, вы услышите характерную картавость, а если он будет в настроении, то непременно назовет вас «батенька». Да, это Владимир Ульянов, еще ни разу не подписавший свои статьи псевдонимом Ленин. Будущий вождь революции возвращается из первой своей поездки за границу, где он установил связи с эмигрантской организацией «Освобождение труда». Там Ленин встречался с одним из ее лидеров, главным отечественным марксистом Георгием Плехановым, и теперь очень воодушевлен. Он задумал создать подобную организацию в России, возглавить рабочее движение и поднять русский пролетариат на вооруженную борьбу против царя. Ильич ходит по тонкому льду: в чемодане с двойным дном у него спрятана запрещенная марксистская литература. Если ее найдут, арест неизбежен. Но все обходится благополучно. Правда, опасный для империи вольнодумец давно находится на карандаше у полиции, и потому вержболовские жандармы сообщают коллегам в Вильно, что, судя по билету, подозрительный и неблагонадежный юрист направляется к ним. Будьте бдительны! Однако Владимир Ильич меняет маршрут и едет в Петербург, где в ноябре 1895 года будет создан «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», зерно Всероссийской партии большевиков.

Еще одна серия. Осень 1910 года. Из Эйдткунена в Вержболово движется молодой человек не от мира сего. «Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные». Через левую руку перекинут клетчатый плед… Это Осип Мандельштам. Таким, по заверениям Георгия Иванова, был облик поэта несколькими днями позже на Варшавском вокзале Петербурга, но вряд ли на границе он выглядел иначе. Возможно, был еще более растерян, поскольку только что утратил (украли?) свой единственный чемодан, в котором лежали зубная щетка, томик французского философа Анри Бергсона и тетрадь с первыми стихами. Можно представить, как бедный Мандельштам шевелит губами. Он читает свои строки, проверяя: помнит ли?

Дано мне тело –  что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть.

Узора милого не зачеркнуть.

От сердца отлегает: помнит, в потере нет ничего страшного.

Мандельштам едет в столицу, где его ждут разорившиеся родители, которые более не в состоянии оплачивать его европейское образование, вечера в «башне» Вячеслава Иванова, дружба с Ахматовой и Гумилевым и громокипящая поэтическая слава.

В декорациях Эйдткунена разворачивались не только тревел-стори, но и шпионские триллеры. Здесь состоялась прелюдия к разоблачению одного из самых известных двойных агентов мировой истории, полковника австро-венгерского генерального штаба Альфреда Редля. Его история неоднократно экранизирована, в том числе блистательным Иштваном Сабо, но, к сожалению, слабо документирована: многое в ней до сих пор неясно. Мы изложим этот сюжет так, как он закрепился на данный момент в мировой исторической литературе.

Альфред Редль, сын скромного чиновника из Львова, отличался заметными аналитическими способностями, которые позволили ему сделать стремительную карьеру в австрийской контрразведке. Но этот интеллектуал и полиглот, знавший, помимо немецкого, русский и украинский, имел свои слабые места: перспективный офицер любил пожить на широкую ногу и, судя по всему, отличался нетрадиционной сексуальной ориентацией. Не то первое, не то второе, не то все вместе привело к его вербовке российскими спецслужбами. Традиционно считается, что Редля в 1907 году привлек к работе царский военный атташе в Вене Митрофан Константинович Марченко. Сохранилось его донесение в Петербург с описанием «объекта»:

«Альфред Редль, майор генштаба, 2-й помощник начальника разведывательного бюро генерального штаба… Среднего роста, седоватый блондин, с седоватыми короткими усами, несколько выдающимися скулами, улыбающимися вкрадчивыми серыми глазами. Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая… Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив».

Немного иначе описывал Редля его знаменитый знакомый, австрийский писатель Стефан Цвейг:

«Он жил через квартал от меня. Однажды в кафе мой друг, прокурор Т., представил меня почтенному, располагающей наружности господину, курившему сигару, и с тех пор мы при встрече раскланивались друг с другом. Но лишь впоследствии мне открылось, что вся наша жизнь окутана тайной и как мало мы знаем о людях, живущих бок о бок с нами. Этот полковник, выглядевший заурядным добросовестным австрийским служакой, был доверенным лицом наследника престола; ему было поручено ответственнейшее дело: руководить армейской секретной службой и бороться с военной разведкой противника».

Насчет конфидента эрцгерцога Цвейг немного преувеличил, но в остальном прав. Осведомленность Редля трудно переоценить. Еще более сложно представить, что этот «добросовестный (с виду) служака» согласится сотрудничать с Марченко и сообщит щедрым русским имена австрийских шпионов в Российской империи, а также передаст им план сосредоточения австро-венгерских войск против России. Однако именно так и произошло.

Позже ценный агент получил пост начальника штаба VIII корпуса в Праге, что нарушило его прямые контакты с царским военным атташе. Теперь Редль отсылал свои материалы на конспиративные адреса в третьи страны, а гонорары Центр отправлял ему в письмах до востребования на имя получателя.

В марте 1913 года неизвестный нам сотрудник русской спецслужбы пришел на почту в миниатюрном Эйдткунене. Согласно данным виленского контрразведывательного отделения, в этом пограничном поселении проживало сразу три наших агента. Видимо, один из них и отправил в Вену два письма на имя господина Никона Ницетаса. 2 апреля оба конверта были вскрыты австрийской службой перлюстрации, и «черный кабинет» пришел в необычайное возбуждение: внутри обнаружились крупные денежные суммы, шесть и восемь тысяч крон. Находка выглядела крайне подозрительно: солдаты невидимого фронта решили проследить, кто придет получать это состояние на главный венский почтамт. Ждать пришлось почти два месяца. За это время загадочному Ницетасу поступило два новых письма, в одном из которых содержалось еще семь тысяч крон.

Забирать корреспонденцию Редль явился только 24 мая, когда смог получить отпуск со службы и прибыл в столицу из Праги. Он явился поздно вечером, буквально перед закрытием, заблаговременно взяв такси возле здания почты. Полиция перегорела за долгий срок ожидания и промешкала, благодаря чему полковник с пачкой писем спокойно ретировался. К счастью для нерасторопных стражей порядка, такси вскоре вернулось на стоянку к зданию почты; водитель сообщил, что отвез пассажира в гостиницу «Кломзер», а в салоне обнаружился забытый футляр от перочинного ножа. Прибыв в отель, полицейские пустились на хитрость: они попросили портье поискать владельца потерянного футляра, который якобы возвратил порядочный таксист. На объявление откликнулся человек, оказавшийся обер-офицером генерального штаба… Вечером полковник был арестован, сознался во всем и попросил позволения избежать позора. Редлю дали застрелиться.

Косвенным образом Эйдткунен связан еще с одним громким шпионским скандалом, главным героем которого стал начальник жандармов Вержболово Сергей Николаевич Мясоедов. Ответственный пост в приграничном городке делал его представителем России перед высокими лицами, пересекавшими границу. В этом качестве он был известен самому кайзеру Вильгельму II, который приглашал полковника на охоту в своих восточнопрусских угодьях и даже подарил ему в знак благоволения свое фото с автографом. Казалось, карьера Мясоедова идет в гору, однако в 1907 году охранное отделение, многолетний ведомственный конкурент корпуса жандармов, заподозрило полковника в контрабанде. Расследование возглавил корнет Пономарев, который из честолюбивых соображений хотел уличить Мясоедова во что бы то ни стало.

Сергей Николаевич, безусловно, не был ангелом во плоти; его отличало тщеславие, любовь к деньгам, надменность и высокомерие. И все же доказательств преступной деятельности полковника не нашлось. Тогда Пономарев решился сфабриковать их: его агент Донцов должен был подбросить в машину Мясоедова динамит и револьверы во время его приезда в Эйдткунен. Однако визави оказался не так прост. Он схватил злоумышленника с поличным и принудил написать признание. Вторая интрига Пономарева в том же Эйдткунене опять провалилась. Он лично пытался подкупить прусского торговца Шулера, чтобы тот незаметно запаковал в заказ для Мясоедова несколько винтовок. Добропорядочный немец просто вышвырнул интригана из своей лавки.

Полковник строчил жалобы. Делу, однако, не дали ход, и безнаказанный Пономарев вознамерился взять реванш. На этот раз он установил контакт с шайкой контрабандистов, которую возглавляли два бывших сотрудника вержболовской таможни. Через подставных лиц корнет заказал им незаконную переправку товара через русско-германскую границу; в тюки нарушителей были тайно подложены революционная литература, прокламации и оружие. На границе субчиков схватила заранее предупрежденная пограничная стража. Пономарев стремился записать этот «успех» на свой счет, ссылаясь на точные агентурные данные охранки и обвиняя вержболовских жандармов в преступном бездействии. Один из подсудимых вызвал Мясоедова в суд в качестве свидетеля защиты. И там жандарма будто прорвало: он публично обвинил корнета Пономарева в провокации, чем вызвал скандал в масштабах империи. Петербургское начальство было в высшей степени недовольно вынесением сора из избы; Мясоедова решили демонстративно убрать из Вержболово – он почел себя оскорбленным и вышел в отставку. Так, собственно, закончился эйдткуненский пролог мясоедовской истории.

Позже полковник вернется на службу в военное министерство, но политическая оппозиция, желая свалить военного министра Сухомлинова, через подконтрольную прессу объявит его нового протеже – бывшего вержболовского жандарма – немецким шпионом.

Оклеветанный Мясоедов вновь останется не у дел и в следующий раз наденет мундир уже в разгар Первой мировой. Наденет себе на беду. Ибо, когда в 1915 году русская армия начнет терпеть поражения и страну охватит бесконтрольная шпиономания, уже не газеты, а русская контрразведка обвинит его в работе на немцев. Ему припомнят все: и частые визиты в Эйдткунен, и совместную охоту с кайзером. А после, для успокоения общества, без всяких надежных доказательств, Мясоедова отправят на виселицу. В 1945 году бывший руководитель немецкой разведки Вальтер Николаи, находясь в советском плену, скажет сотрудникам Смерша, что Сергей Николаевич никогда не был завербован его подчиненными. Спустя двадцать лет советский историк Корнелий Шацилло докажет это документально…

Накануне Первой мировой в Восточной Пруссии действовали не только шпионы, но и революционеры. По сути, этот регион стал одним из плацдармов, с которого революционная пропаганда попадала в Российскую империю. В Кенигсберге и Тильзите присутствовали перевалочные пункты, где хранилась нелегальная литература, а также оружие и взрывчатка. Об организации таких пунктов уже после революции откровенно рассказал в мемуарах большевик Осип Пятницкий:

«Когда я был второй или третий раз в Тильзите, я напал на след крупной литовской организации, перевозившей через границу религиозные книги на литовском языке…»

Здесь читателям потребуется небольшое пояснение. После Польского восстания 1863 года в Российской империи было запрещено печатание книг литовской латиницей (но не кириллицей). Параллельно шло наступление царских властей на католичество в Прибалтике: церкви этой конфессии закрывались по причине (а иногда под предлогом) ветхости, а новые не возводились. Зато к услугам прихожан всегда был расположенный неподалеку православный храм. Эта политика вызывала сопротивление, апогеем которого стала так называемая «резня в Крожах» 1891 года, когда казаки ковенского губернатора Клингенберга вынуждены были брать штурмом костел этого скромного поселения: местные жители пытались защитить его от закрытия. В результате погибло девять человек, было несколько десятков раненых и покалеченных[15]. События приобрели большую огласку. Все это способствовало росту литовского национального сознания и религиозного фанатизма. Появился феномен так называемых книгонош, которые переправляли книги на литовской латинице, в том числе религиозного содержания, в Российскую империю. Преимущественно эти издания печатались на территории Восточной Пруссии, по соседству с российской Литвой. Неудивительно, что, приехав в Тильзит, Пятницкий без труда вышел на контакт с литовскими контрабандистами-пропагандистами.

«С этой организацией мы связались и с ее помощью стали перебрасывать через границу десятки пудов “Искры”, “Зари” и брошюр… В Тильзите нам энергично помогал сапожник Мартенс…»

Схема доставки марксистской пропаганды в Россию выглядела так. Революционная литература, в первую очередь газета «Искра», приходила в Берлин или Кенигсберг, оттуда ее под видом сапожного товара пересылали на берега Немана товарищу Мартенсу, который какое-то время хранил ее у себя, а после передавал для переправки за кордон. В 1904 году прусская полиция вскрыла на почте несколько ящиков и обнаружила подлог. Все, кто участвовал в пересылочной цепочке, включая самого Мартенса, попали под арест. Хотя противоречия Германии и России уже нарастали, тем не менее Вильгельм II был готов поддерживать борьбу Николая II с революцией. В Кенигсберге открылся громкий судебный процесс, который внезапно обернулся для обвинителей фатальным фиаско.

Русский консул Артемий Выводцев, который готовил переводы найденных прокламаций, брошюр и газетных статей, сгустил краски и включил в текст немецких вариантов выдуманные радикальные заявления, вплоть до требований цареубийства. Дело в том, что в Германии уже существовал парламент, и немецкая социал-демократическая партия была не только легальна, но и весьма влиятельна. В России же в 1904 году сохранялось самодержавное правление, а политические партии еще не допускались. Поэтому идея вынудить царя к дарованию подданным свобод, которую провозглашала революционная пропаганда, могла показаться кенигсбергскому суду не такой уж преступной. Требовалось максимально демонизировать то дело, которому содействовали подсудимые. Поэтому им приписали соучастие в планировании жутких кровавых злодеяний и попытались представить их не социал-демократами, а террористами-анархистами.

Эта фальсификация посыпалась прямо на процессе благодаря эффектной защите, в которой первую скрипку сыграл известный немецкий социал-демократ Карл Либкнехт. Поддержку ему оказал русский профессор-юрист Михаил Рейснер, отец «валькирии революции» и замечательной писательницы Ларисы Рейснер. Он вспоминал позднее:

«В старинном Кролевце-Кенигсберге в одной из высоких зал громадного и скучного здания судебных установлений… совершалась та удивительная драма русской революции, амфитеатром которой был весь культурный мир, а истинными героями – арестованные русские бунтарские идеи; целыми грудами в громадных тюках, зашитые в холст, лежали они перед судом председателя, словно вдруг окаменевший поток, остановленный в своем могучем стремлении… Картина была такая серенькая и обыденная, все было так же, как при любом разбирательстве о подделке чека каким-нибудь вероломным кассиром, и только темные массы брошенных на землю гробов с тысячами и тысячами газетных листов, брошюр, книг и прокламаций на четырех языках населяющих Россию народов говорили о том, что здесь дело идет не о Германии, а о России…»

Либкнехт яростно вскрыл разницу между русскими и немецкими текстами и, чтобы не допустить обмана, предложил читать документы параллельно вслух на обоих языках. Это произвело сильное впечатление на судей и общество. В итоге подсудимые отделались ничтожными сроками. И тем не менее внешне берлинский двор оказал Николаю II услугу, за которой, конечно, скрывался тонкий расчет кайзера Вильгельма.

Германский император пытался расколоть оборонительный союз России и Франции, который мог угрожать немецким интересам. Момент, выбранный берлинским властелином, был весьма удачен. Россия терпела болезненные поражения в Русско-японской войне. В январе 1905 года разразилась Первая русская революция, которая сотрясала основы абсолютной монархии Романовых. В этих условиях Вильгельм пытался создать у Николая II впечатление, что Германия, и, возможно, только она, является естественным и надежным союзником восточного соседа. Именно Германия поможет и поддержит в трудную минуту. Главный враг обеих держав – Англия, которая не дает немцам развернуться на морях, а России прямо сейчас вредит, оказывая поддержку японцам, да еще и конфликтуя против русских в Средней Азии. Кайзер предложил царю подписать союзный договор, согласно которому, если одна держава подвергнется нападению со стороны европейского государства, то другая всеми силами придет ей на помощь. Николай II, возможно под сильным впечатлением от британских интриг на Дальнем Востоке, пошел навстречу. 11 июля 1905 года на борту царской яхты «Полярная звезда» неподалеку от балтийского острова Бьерке два государя подписали соответствующий пакт. В текст его был внесен отдельный пункт, согласно которому царь «предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему».

Кому это соглашение приносило больше пользы? На наш взгляд, нельзя не признать, что формулировки документа были размыты, и это соответствовало скорее интересам Германии, нежели России.

Во-первых, речь шла только о нападении европейской державы. Россия в тот момент завершала войну с Японией миром, который не устраивал ни одну из сторон: Петербург был недоволен утратой контроля над Манчжурией и половины Сахалина, а Токио считал такую победу крайне скромной и совершенно неадекватной понесенным потерям. Таким образом, в 1905 году напряженность на дальневосточном направлении не исчезала, однако в случае обострения ситуации там Германия никаких обязательств не несла, ведь противником России в данном случае выступала бы азиатская держава.

Во-вторых, переговоры проходили в разгар так называемого Танжерского кризиса, когда Франция и Германия стояли на пороге войны из-за того, чьей колонией будет султанат Марокко. И это на фоне их старого территориального спора об Эльзасе и Лотарингии, спорных областях, которые Германия забрала себе по результатам Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Париж переживал эту потерю тяжело, и разговоры о реванше то и дело заходили в высоких французских кабинетах. У России при этом уже был оборонительный союз с Францией, предписывающий ей прийти на помощь союзнику, если он подвергнется агрессии. Таким образом, формально после заключения Бьеркского договора Петербург должен был вступить в войну на стороне Франции, если на нее нападет Германия, или на стороне Германии, если ее атакует Франция. На бумаге это выглядело более или менее совместимо, но в реальной политической практике все происходит отнюдь не явно: в дебюте конфликта каждая сторона пытается представить себя жертвой, как это ярко покажет начало Первой мировой. Таким образом, теперь Россия рисковала попасть в дурацкое положение, когда в случае франко-германской войны ей пришлось бы выбирать из двух государств, одинаково апеллирующих к ее союзническому долгу.

В-третьих, оскорбителен для Парижа был сам факт кулуарности подписания такого договора. Традиции союзничества подразумевали, что если уж Николай II пришел к идее о возможности альянса трех континентальных держав, то он должен был бы провести переговоры о нем одновременно и с Германией, и с Францией, а не тайно подписывать договор с кайзером, отделываясь пустым замечанием, что он, мол, позже попытается привлечь к соглашению и Париж. Французские политические круги неминуемо должны были воспринять это как недружественный акт, нарушающий их доверие к Петербургу. Если учесть, что в этот момент русская сторона вела переговоры о займах с французскими банкирами, то подобная политика со стороны царя выглядит как минимум опрометчиво.

Видимо, Николай и сам понимал неоднозначность Бьеркского договора. Поэтому он пятнадцать дней ничего не говорил о нем своему министру иностранных дел Ламсдорфу, а текст показал ему и того позже. Вероятно, потому же он предписал председателю комитета министров Сергею Юльевичу Витте, едущему из США после заключения Портсмутского мира с Японией, посетить кайзера, вероятно надеясь на убедительность и красноречие германского родственника. Встреча русского политика с немецким императором произошла в Восточной Пруссии, в имении Роминтен, куда Вильгельм часто приезжал на охоту. Ныне это поселок Краснолесье Нестеровского района Калининградской области.

«Роминтен – охотничий замок, – писал Витте в своих воспоминаниях. – Он представляет из себя простой двухэтажный деревенский дом, против которого находится другой дом, тоже двухэтажный, еще более простой конструкции. Вторые этажи обоих домов соединяются крытою галереею. Большой дом и часть второго этажа меньшого дома занимают Их Величества, а остальное помещение – свита и приезжающие….Вблизи деревня, вокруг леса, где ежедневно во время пребывания в Роминтене охотится Император. Он и вся свита, как и гости, носят охотничьи костюмы. Император ведь особый охотник до форм. Вся жизнь весьма проста; комнаты также весьма просты, но, как всегда у немцев, все держится в большом порядке и чистоте».

Любопытна судьба флигеля кайзеровского дома: в отличие от центральной постройки он сохранился, хотя и был перевезен в другое место. Сегодня его можно лицезреть в Центральном парке Калининграда, там заседает дирекция.

Что же обсуждалось в этом живописном месте двумя искушенными государственными мужами? Разумеется, Вильгельм пытался перекрестить Витте в свою веру и убедить его в правильности Бьеркского договора. Остается открытым вопрос, что отвечал ему Сергей Юльевич. В мемуарах русский министр заявляет, что кайзер велеречиво рассуждал о континентальном союзе, но не стал показывать гостю текст соглашения с царем. Император, наоборот, уверял, что представил Витте договор и тот радостно воскликнул: «Хвала Господу! Благодарение Господу! Наконец-то мы избавились от отвратительного кошмара, который нас окружал». Кто здесь лукавит? Рискнем предположить, что министр. Кайзеру не имело особого смысла утаивать от гостя документ: иначе в чем для него вообще был смысл этой встречи? А вот Витте, обладавший чертами хитрого царедворца, вполне мог изобразить восторг, дабы укрепить свои карьерные позиции. Выдвиженец предыдущего царя, Сергей Юльевич прекрасно знал, что сын Александра III не питает к нему большой симпатии, хоть и прибегает вынужденно к его услугам. Витте вовсе не хотел неосторожным словом испортить выгодное впечатление о себе, произведенное на государя заключением удачного для России Портсмутского мира. Поскольку Бьеркский договор был подписан лично Николаем, а кайзер явно обладал некоторым влиянием на русского коллегу, министр демонстративно соглашался с обоими. Косвенным образом это доказывает то, что кайзер буквально обласкал своего визитера, надев на него в Роминтене цепь Красного орла – высшую награду Германии, обычно вручаемую лишь членам правящих домов, подарил Сергею Юльевичу свой портрет и написал царю письмо с благосклонными отзывами о Витте.

Однако председатель комитета министров, как человек глубокий и опытный, не мог не понимать всех подводных камней договора в Бьерке. Поэтому по возвращении в Петербург он осторожно солидаризировался с главой МИДа Ламсдорфом, который был откровенным противником этого документа. За спиной настойчивых дипломатов Сергей Юльевич продолжал соглашаться с буквой пакта, но предлагал Николаю II внести одно только маленькое (на самом деле ключевое) изменение: не гипотетически, а реально присоединить к нему Францию и лишь потом окончательно ратифицировать. Русский император сдался. Париж, и так напуганный непонятными для него инициативами царя, ответил категорическим отказом, зато вновь посулил займы. Николай скрепя сердце написал Вильгельму о невозможности ввести в действие договор без присоединения к нему французов. Вильгельм был в ярости, но все его попытки переиграть ситуацию оказались тщетны. Отныне Германия и Россия пошли разными курсами, и это сделало их противниками в грядущей мировой войне.

Война эта, как известно, началась 1 августа 1914 года. Страны Антанты – Россия, Франция, Англия – сошлись с другой коалицией, которая пока что состояла из двух противников – Германии и Австро-Венгрии (позже к ней присоединятся Турция и Болгария). Стратегия Берлина в этом столкновении первоначально базировалась на плане Шлиффена, смысл которого сводился к разумной идее – бить своих противников на востоке и на западе поодиночке. Ничего нового: разделяй и властвуй. Сначала надо обрушиться на Францию и разгромить ее в кратчайшие сроки, ведь Россия страна большая и, пока она ведет мобилизацию, разворачивая свои силы, война на западе уже будет закончена. Таким образом, синхронные действия русских и французов будут сорваны и держава Николая II останется один на один против германо-австрийских войск. Что касается Англии, то у нее нет сухопутной армии, и если ее союзники на континенте будут сметены, то Лондон сам запросит мира. Хитрый и перспективный план, хотя и немного авантюрный. Однако русские оказались гораздо расторопнее, чем казалось Вильгельму II.

Восточная Пруссия играла большую роль в царских замыслах войны, одобренных еще до ее начала. Предполагалось, что две наши армии стремительно войдут в немецкую провинцию с юга и с востока и возьмут обороняющиеся немецкие войска в клещи. Этот план и стал воплощаться 4 августа, когда 1-я русская армия под командованием Павла Карловича фон Ренненкампфа вступила на территорию Восточной Пруссии возле современного города Нестеров, тогда называвшегося Шталлупенен. Перед ней ставилась задача нанести поражение 8-й армии немцев, отрезать ее от Кенигсберга и принудить к отступлению за Вислу; 2-я армия же под началом генерала Александра Васильевича Самсонова должна была перерезать германцам пути отхода.

С самого начала в действиях русских войск сказывались спешка и несогласованность. Разные соединения переходили границу неравномерно, ставя себя в угрожающее положение. Так, самый первый бой этой войны 3-й армейский корпус генерала Епанчина принял у Шталлупенена внезапно и понес большие потери. Тем не менее он вынудил 1-й армейский корпус немецкого генерала Германа фон Франсуа отойти на соединение с основными силами 8-й армии к городу Гумбиннену.

Преследуя противника, конная группа Хана Нахичеванского приняла тяжелый бой при Каушене (ныне поселок Междуречье Гусевского района Калининградской области). Хан не был сколько бы то ни было способным полководцем, потому его основным методом были лобовые спешенные атаки на артиллерийскую батарею противника. Исход дела решил ротмистр Петр Врангель, будущий лидер Белого движения на последнем этапе Гражданской войны, знаменитый «черный барон», который благодаря этим событиям стал одним из первых георгиевских кавалеров Первой мировой. После нескольких неудач командование бросило вперед эскадрон кавалеристов Врангеля, который, умело используя холмисто-лесистую местность, скрытно подошел на небольшое расстояние от позиций противника и внезапно вылетел на врага из-за каушенской мельницы. Неожиданная атака была дерзкой и рискованной. Командир во главе своих солдат с шашкой наголо ворвался на германскую батарею и захватил ее. Будь немцы точнее в тот день, антигероем легендарной песни братьев Покрасс про Красную Армию, которая всех сильней, стал бы кто-то другой.

Интересно, что Врангель воевал под началом генерал-майора Павла Петровича Скоропадского, тоже отмеченного «Георгием» за бой при Каушене. Никто тогда не мог предугадать в этом командире будущего гетмана независимой Украины, который в 1918 году будет еле-еле держаться у власти на штыках тех самых немцев, которым он нанес поражение в первый месяц войны.

Взятие Каушена улучшило положение русских, они уверенно наступали на Гумбиннен. В 1946 году этот город был переименован в Гусев – в честь Героя Советского Союза Сергея Гусева, смертельно раненного 18 января 1945 года. Маршал Василевский вспоминал о нем:

«Под Гумбинненом немецкая пехота, артиллерия и танки пытались отбросить наступавшие советские войска назад, к Литве. Здесь героически сражалась группа бойцов во главе с капитаном Гусевым. В жестоком рукопашном бою на подступах к Гумбиннену Сергей Иванович погиб…»

Но война проходила через эти места не впервые. В 1914 году возле Гумбиннена развернулось одно из самых крупных начальных сражений Первой мировой. В нем русская армия одержала победу, заслоненную будущими неудачами и забытую.

Все случилось 7 августа. Командующий 8-й армией Максимиллиан фон Притвиц решал внезапно атаковать противника. Ранним утром 1-й армейский корпус, который уже показал зубы при Шталлупенене, нанес жестокий удар по правому флангу русских и вновь добился частичного успеха, но для победы недостаточного. Отчасти неудачу на этом участке можно возложить на отсутствие кавалерии Хана Нахичеванского, которая накануне после тяжелых потерь возле Каушена была отведена в тыл.

Зато в центре русский 3-й корпус буквально расстрелял 17-й корпус Макензена и принудил его отступить с большими потерями. Капитан Александр Успенский из 106-го Уфимского полка вспоминал ход немецкой атаки:

«…Явился сюда к немцам сам командир 17-го корпуса – знаменитый впоследствии генерал-фельдмаршал Макензен и “искусству вопреки, наперекор стихиям” вместо атаки цепями двинул свои войска сомкнутым строем, непрерывными колоннами, причем развивались знамена и играла музыка! Их артиллерия в это время развила ураганный огонь.

Не могу забыть этого неожиданного и опасного момента! Генерал Макензен хотел подействовать на психику противника: несмотря на огромные потери, сразу запугать, ошеломить его воображение и могучим ударом опрокинуть врага!

Но наша дивизия не растерялась: открыт был такой точный и планомерный огонь по всей линии – а цель была такая большая! – что немцы, понеся огромные потери, остановились и залегли. Хорошо поработали здесь и наши пулеметы, и наша артиллерия! Бой продолжался».

Немецкий полковник Рудольф Шмидт отметил высокие боевые качества неприятеля:

«7 августа, впервые после полутора столетий, встретились прусские и русские войска в большом бою; русские выказали себя как очень серьезный противник. Хорошие по природе солдаты, они были дисциплинированны, имели хорошую боевую подготовку и были хорошо снаряжены. Они храбры, упорны, умело применяются к местности и мастера в закрытом расположении артиллерии и пулеметов. Особенно же искусными оказались они в полевой фортификации: как по мановению волшебного жезла вырастает ряд расположенных друг за другом окопов».

По свидетельству Успенского, позже немцы опозорили себя преступным деянием – во время одной из атак они поставили вперед своих войск безоружных русских пленных. Все эти несчастные погибли. Капитан задавался вопросом, как можно было совершить такое нечеловеческое, зверское преступление.

Все атаки немцев удалось отбить с большими потерями для них. Было захвачено более тысячи пятисот пленных, пятнадцать орудий и тринадцать пулеметов. Решающую роль в победе сыграла 27-я дивизия под командованием Карла Михайловича Адариди.

К этим событиям вполне применимы стихи офицера и поэта Николая Гумилева, который чуть позже сам будет воевать в Восточной Пруссии:

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Враг действительно отступал. Но русские войска, имевшие инициативу, реализовать ее не смогли.

«Успех наш был полный, – писал историк Антон Керсновский. – И лишь робость командира 3-го корпуса генерала Епанчина, удержавшего рвавшиеся вперед войска, не превратила его в решительную победу. Штаб же 1-й армии сразу не отдал себе отчета в размерах этого успеха, не сообразил, на что были способны им же подготовленные превосходные полки с сотыми и стодесятыми номерами. Весь день 8 [21] августа утомленные войска отдыхали и продвижение свое вперед – по обыкновению ощупью – возобновили только 9-го [22-го] пополудни».

Ренненкампф настаивал на том, что 1-я армия была измотана и нуждалась в отдыхе, соответственно остановка была оправданна. Очевидно, сыграло роль и некоторое головокружение от успехов: в расположение русских войск пошли слухи, что немецкая армия деморализована и бежит.

Однако это было далеко не так. Победа при Гумбиннене не переросла в разгром противника и оказалась временным успехом.

Да, на фон Притвица произошедшее произвело крайне тягостное впечатление. Оно только усугубилось, когда радиостанция в Кенигсберге перехватила сообщение о том, что в Восточную Пруссию вступает 2-я армия генерала Самсонова. И действительно под воздействием этих новостей командующий распорядился об отступлении за Вислу. Хотя позже он отошел от потрясения и стал готовиться к энергичным действиям по защите провинции, Берлин, возмущенный его малодушием, снял Притвица с поста: на смену колеблющемуся генералу прислали харизматичного Пауля фон Гинденбурга с новым начальником штаба мастером тактики Эрихом Людендорфом. Этот дуэт энергично перебросил основные части 8-й армии против Самсонова, заманил его в ловушку и разгромил в пределах нынешней Польши. Русский командарм, не вынеся позора, покончил с собой. Его тяжелейшее поражение полностью изменило обстановку на фронте. Теперь пришлось отступать и 1-й армии, которая к началу сентября покинула территорию Восточной Пруссии.

Неудачно сложатся судьбы творцов гумбинненской победы. Ренненкампфа позже будут обвинять в том, что он не пришел на помощь Самсонову и обрек того на поражение. Поставят ему в вину и неудачи русской армии в Лодзинской операции. 6 октября 1915 года – по сути, в разгар войны – Павла Карловича уволят в отставку. В 1918 году за отказ перейти на службу к красным в Таганроге его расстреляют большевики.

Выгонят из армии и генерала Адариди. Из-за конфликта с командиром 3-го корпуса Епанчиным он будет отдан под суд за неподчинение. 15 февраля 1915 года его также уволят – причем первоначально даже без права ношения мундира. После революции Карл Михайлович будет служить в РККА, а в 1926 году уедет во Францию.

Недруг Адариди Епанчин тоже будет обвинен в конце 1915 года в самовольном оставлении фронта и отставлен.

Все это печально.

С другой стороны, нельзя отрицать стратегического значения гумбинненской победы. Под ее воздействием в Берлине решились сломать план Шлиффена, согласно которому отправка войск на восток должна была произойти только после победы на западе. Гумбиннен побудил немцев перебросить в Восточную Пруссию два корпуса и кавалерийскую дивизию с Западного фронта. Возможно, именно их не хватило в битве при Марне, которую Германия проиграла, расставшись с мечтами о блицкриге.

В популярной отечественной литературе сложился миф, что такого мнения держался Уинстон Черчилль, писавший:

«Очень немногие слышали о Гумбиннене, и почти никто не оценил ту удивительную роль, которую он сыграл».

Увы, хотя эти слова действительно принадлежат британскому политику, но смысл их совсем не так комплиментарен, как это часто трактуют у нас. Далее Черчилль пишет:

«Сражение позволило Притвицу прекратить борьбу и продолжить отступление к Висле. Оно спровоцировало Мольтке отстранить Притвица. Оно вдохновило Мольтке назначить Гинденбурга и Людендорфа и тем самым вызвать многочисленные последствия этого решения… Оно сообщило русскому командования уверенность, которая никоим образом не была оправданна»[16].

В сентябре 1914 года Россия попыталась взять реванш: началась Первая августовская операция, в ходе которой царская армия вновь заняла приграничные области Восточной Пруссии. В этот период здесь – недолгое, правда, время – воевал Николай Гумилев, один из двух, наряду с Бенедиктом Лифшицем, классиков Серебряного века, надевших тогда мундир.

Гумилев не только поэт: он авантюрист, путешественник и солдат. Ему скучно дома, богемный быт давно осточертел, его натура жаждет открытий и завоеваний. Именно поэтому не ладится брак с Анной Ахматовой: жена не разделяет эти романтические порывы. В итоге муж уходит на войну добровольцем, чтобы придать больше смысла своей жизни. Ну или смерти.

А смерть, между прочим, ходила рядом. Однажды, осматривая покинутую обитателями восточнопрусскую ферму, Гумилев попал под обстрел и оказался на волосок от гибели.

«…Мое внимание привлекла куча соломы, в которой я инстинктом охотника угадывал что-то для меня интересное. В ней могли прятаться германцы. Если они вылезут прежде, чем я их замечу, они застрелят меня. Если я замечу их вылезающими, то – я их застрелю».

Интересное признание. Ему интересно или убить, или быть убитым. Война для Гумилева своеобразная форма игры в русскую рулетку.

«Я стал объезжать солому, чутко прислушиваясь и держа винтовку на весу. Лошадь фыркала, поводила ушами и слушалась неохотно. Я так был поглощен моим исследованием, что не сразу обратил внимание на редкую трескотню, раздававшуюся со стороны леса. Легкое облачко белой пыли, взвивавшееся шагах в пяти от меня, привлекло мое внимание. Но только когда, жалостно ноя, пуля пролетела над моей головой, я понял, что меня обстреливают, и притом из лесу… Моя лошадь сразу поднялась в галоп, и как последнее впечатление я запомнил крупную фигуру в черной шинели, с каской на голове, на четвереньках, с медвежьей ухваткой вылезавшую из соломы».

Русская рулетка закончилась вничью. Гумилеву так не очень интересно.

«…Мне было только мучительно обидно, что какие-то люди стреляли по мне, бросили мне этим вызов, а я не принял его и повернул. Даже радость избавления от опасности нисколько не смягчала этой внезапно закипевшей жажды боя и мести. Теперь я понял, почему кавалеристы так мечтают об атаках. Налететь на людей, которые, запрятавшись в кустах и окопах, безопасно расстреливают издали видных всадников, заставить их бледнеть от все учащающегося топота копыт, от сверкания обнаженных шашек и грозного вида наклоненных пик, своей стремительностью легко опрокинуть, точно сдунуть, втрое сильнейшего противника – это единственное оправдание всей жизни кавалериста».

Ну или смерти, как мы уже отметили выше.

Успехи Первой августовской операции были вновь ревизованы немцами в ходе наступления в феврале-марте следующего года. Наша армия под натиском противника покидала Восточную Пруссию. Под воздействием поражений по России медленно разливалось уныние, охватывающее все бо́льшие слои населения. Общество требовало назвать имена виновных в том, что враг теснит русские силы. 18 февраля в Ковно был арестован несчастный Мясоедов, назначенный властями на роль «козла отпущения». 2 апреля его казнили в Варшаве, но отступление не прекратилось: к концу сентября армия Николая II оставила не только занятую прежде Галицию, но также Польшу и Литву. В империи вызревал глубочайший политический кризис, который вскоре разорвет ее изнутри. А после революционного катаклизма власть в России перейдет к той силе, которую прозревал Владимир Ульянов, переходя из Эйдткунена в Вержболово в сентябре 1895 года.

Эпизод пятый. Логово Коха

Эриху Коху в жизни везло. Негодяям, как ни печально, тоже сопутствует удача. Он выходил сухим из воды не только тогда, когда его хотели скомпрометировать; но даже тогда, когда его хотели убить. Верховные нацисты уже давно были на том свете, а он жил. Хитрый Кох, изворотливый Кох много лет топтал землю даже после вынесения ему смертного приговора.

В начале тридцатых в Кенигсберге жила еврейская девушка по имени Ханна Арендт. Дом ее семьи стоял на Бузольт-штрассе, ныне улице Ермака. В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, пережив арест и запугивание, Ханна покинула сначала Германию, а потом и Европу. После войны она стала всемирно известным историком: одна из главных ее работ, посвященная иерусалимскому процессу над архитектором холокоста Адольфом Эйхманом, называется «Банальность зла». Это книга о заурядности человека, который стоял у истоков чудовищного геноцида. Похожую книгу Арендт могла бы написать и о Кохе, которого судили за три года до Эйхмана, в 1958 году, в Варшаве. Он тоже был исключительно обыкновенным и гораздо больше походил на тихого счетовода или бухгалтера, чем на исчадье ада. Но именно этот гауляйтер НСДАП, гитлеровский обер-президент провинции, обладатель партийного билета под номером 90 и прочая, прочая, деловито выпестовал нацизм в Восточной Пруссии, где росла и училась Ханна.

Когда мы говорим о немецком прошлом Калининградской области, мы должны отдавать себе отчет, что это прошлое было разным. В том числе оно включает в себя тринадцать лет Третьего рейха со всеми вехами его мрачной истории. Ночь длинных ножей, Хрустальная ночь, нападение на Польшу и СССР, уничтожение советских военнопленных и евреев, концлагеря, рабский труд – все это происходило и здесь. По улицам Калининграда когда-то ходил фюрер. Нынешняя площадь Победы при нацистах называлась Адольф-Гитлер-плац. Стадион «Балтика» носил имя его наместника Эриха Коха.

Кох происходил из небогатой рабочей семьи, тянул солдатскую лямку во время Первой мировой, а после нее работал на железной дороге, все больше и больше проникаясь реваншистскими настроениями. В конце концов они и привели его в ряды национал-социалистов. Будущий сатрап был невысокого роста, отчего, кажется, комплексовал, и преодолевал неуверенность, подражая Гитлеру. Он отпустил усики а-ля фюрер, а в спорах с соратниками сражал их наповал цитатами из «Майн кампф», которую выучил чуть ли не наизусть. В 1926 году состоялось личное знакомство с партийным вождем, который отметил ретивого партайгеноссе многолетним благоволением. Впервые оно проявилось 1 октября 1928 года в назначении Коха гауляйтером, то есть руководителем регионального отделения НСДАП, в Восточной Пруссии.

Версальский мир восстановил независимую Польшу, которой страны-победительницы прирезали кусок бывшей Померании с выходом к морю. Таким образом, Восточная Пруссия вновь оказалась лишена сухопутной границы с остальной Германией. Это делало политическую борьбу в эксклавной части страны особенно важной. Если бы позиции нацистской партии там оказались слабы, то отделенная провинция, пользуясь обособленным географическим положением, могла бы не признать результаты нацистского переворота, последовавшего за поджогом Рейхстага в январе 1933-го. В этом случае вероятным становилось провозглашение ее независимости или, чего доброго, присоединение к Польше. Однако Кох постарался на славу. Коммунисты, социал-демократы и масоны были убиты, изгнаны, запуганы или распиханы по тюрьмам. В центре восточнопрусской столицы прошло классическое нацистское сожжение «вредных» книг: в костер бросали сочинения Маркса и Энгельса, Джека Лондона, Эриха Марии Ремарка, Генриха Манна, Генриха Гейне, Эрнеста Хемингуэя, Максима Горького. В Кенигсберге НСДАП установила такую же надежную диктатуру, как и в Берлине.

Правда, в 1934 году верноподданный гауляйтер, получивший должность государственного обер-президента области, чуть не погиб во время Ночи длинных ножей.

До поры Гитлер был вынужден действовать с оглядкой на харизматичного лидера штурмовиков СА – военизированной нацистской гвардии – Эрнста Рема, который имел амбиции возглавить обновленную армию Германии. Однако военные категорически отказывались признавать Рема, что придавало непрочность и самому режиму Гитлера. После года пребывания у власти фюрер окончательно убедился, что Боливар не вынесет двоих, и решил отделаться от опасного конкурента. Он сделал выбор в пользу альянса с рейхсвером.

Инструментом расправы с неугодными стала личная охрана фюрера Schutzstaffel, более известная под аббревиатурой СС. За три дня с 30 июня по 2 июля 1934 года все руководители СА во главе с Ремом, а также другие влиятельные оппозиционеры, всего от ста пятидесяти до двухсот человек, были убиты в разных концах Германии. Народу объявили, что фюрер крайними мерами подавил злодейский путч штурмовиков.

Часть этих событий развернулась и в Восточной Пруссии, где руководителем «Черного ордена» служил Эрих фон дем Бах-Зелевский. Здесь начинался кровавый путь этого нациста, который позже приведет его на пост высшего фюрера СС в Белоруссии и Центральной России. Пользуясь открывшимися возможностями, во время Ночи длинных ножей Бах решил устранить двух людей, которые казались неблагонадежными лично ему. Одним из них стал знаменитый немецкий наездник и кавалерист, офицер рейхсвера и одновременно член СС Антон Фрайхерр фон Хоберг, владелец поместья в местном Дульцене (ныне это территория Польши на самой границе с Калининградской областью, возле Багратионовска).

На одном из эсэсовских совещаний Хоберг услышал от группенфюрера Курта Виттье, что части СС могут использоваться против рейхсвера. Это не соответствовало видам офицеров, которые в целом поддерживали Гитлера и стояли за постепенное сближение армии с НСДАП. Прусский аристократ передал эту информацию своему единомышленнику генерал-майору Вальтеру фон Рейхенау, который неосторожно обрушился на шефа СС Генриха Гиммлера, открыв имя источника своих сведений. В результате Бах начал считать Хоберга предателем и в Ночь длинных ножей отправил двух убийц для его устранения. Ветеран кавалерии был застрелен в своем усадебном доме.

Другой жертвой Бах-Зелевский назначил Коха, к которому подбирался уже давно. Он обвинял обер-президента в коррупции, покровительстве сомнительным личностям, левацких настроениях. Но, похоже, главное было не в этом. Восточнопрусский губернатор пытался подмять под себя спецслужбы, в то время как Бах ориентировался на инструкции главы СС Гиммлера или в крайнем случае, как глава местного гестапо, на премьер-министра Пруссии Геринга. Суматоха, возникшая в связи с делом Рема, позволяла одному пауку в банке сожрать другого под благовидным предлогом. Однако в этот-то момент Кох впервые проявил свою завидную непотопляемость. Напрасно боевики Баха искали его в Кенигсберге; чуя опасность, обер-президент немедленно выехал… в Берлин, чтобы засвидетельствовать Гитлеру свою безоговорочную лояльность. Это его спасло. Но Кох не забыл пережитого потрясения и не собирался лебезить перед враждебным руководителем СС; ему не составило труда узнать, что обе сестры Баха… замужем за евреями. Конечно, они уже покинули Германию, но разве родство с «биологическими врагами немецкого народа» не предосудительно для высокопоставленного фюрера СС? Именно такие намеки гауляйтер рассыпал в докладах наверх по партийной линии, и в результате его аппаратных интриг Баха перевели в Силезию.

В 1938 году, в ночь с 8 на 9 ноября, в Кенигсберге произошел варварский еврейский погром, подготовленный местными властями во главе с Кохом. Множество людей было избито и покалечено; под звуки нацистского гимна «Хорст Вессель» толпа сожгла синагогу на острове Ломзе и разгромила еврейский детский приют, выгнав детей в пижамах на холод. Пока что евреев целенаправленно и массово не уничтожали: вся эта дикость имела целью сделать их жизнь в Германии невыносимой и принудить к эмиграции. Аба Дуннер, сын кенигсбергского раввина Иосифа Дуннера, вспоминал, что в Хрустальную ночь нациствующие молодчики вломились к ним в дом и забрали отца в тюрьму. Спустя месяц его отпустили. «Он шел по улицам Кенигсберга без бороды, ее сбрили тюремщики. Отец подошел к киоску, чтобы купить сигареты, и продавец, поглядев на него, закричал:

«“Да что ты себе позволяешь!” – и плюнул раввину в лицо. Это убедило отца в том, что мы должны оставить город как можно быстрее».

К началу Второй мировой войны стараниями Коха Кенигсберг окончательно превратился в надежнейший оплот гитлеровского учения. Именно отсюда, по словам нацистских пропагандистов, исходил национальный, а значит, и национал-социалистический дух немцев. От констатации этого фюрер протянул логическую ниточку к нетерпимости положения, при котором Восточная Пруссия, историческое сердце государства, не имеет прямой связи с остальным рейхом. Одно из воинственных требований, которое Гитлер предъявил полякам, – создание экстерриториального шоссе, которое соединило бы две части его государства. Вторым был возврат Германии приморского Данцига, который после Первой мировой де-юре имел статус вольного города, но состоял в таможенном союзе с Польшей и де-факто принадлежал ей. Все эти спорные вопросы, однако, были только поводом к будущей войне, которым фюрер цинично воспользовался. В сентябре 1939 года Польша была разгромлена: часть ее территорий перешла в состав Восточной Пруссии, под начало Коха. Спустя два года его провинция стала одним из плацдармов для нападения на СССР.

Немецкий историк Фриц Гаузе довольно флегматично описал жизнь восточнопрусской столицы в первые годы войны: спокойную, размеренную и благополучную.

«Война против Советской России еще больше подняла значение Кенигсберга. Отсюда… навстречу своим победам и поражениям выступили две войсковые группы, состоявшие из нескольких армий. Люди очень скоро привыкли к множеству командных центров, вспомогательных частей, лазаретов и служб обеспечения. Они стали обыденностью. И отдельные налеты советских бомбардировщиков не могли омрачить создавшуюся картину».

Германский хронист и житель королевского города бесстрастно вспоминает, как толпы горожан сбегались посмотреть на Янтарную комнату, украденную из Екатерининского дворца в Пушкине и выставленную на всеобщее обозрение в Королевском замке.

Тем временем у Коха появилась новая работа: с 1941 по 1944 годы он успешно совмещал должность обер-президента с обязанностями… рейхскомиссара Украины. Первоначально министр оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг планировал назначить Коха главой другого рейхскомиссариата – Московия. Мотивировка его кандидатуры ярко характеризует как репутацию партайгеноссе, так и нацистские планы относительно жителей России:

«Оккупация [России] будет направлена на подавление любого русского и большевистского сопротивления и потребует безжалостной личности как со стороны военного представительства, так и со стороны политического руководства. Задачи, которые вытекают из этого, теперь не нуждаются в записи. Если в Московии не будет предусмотрено постоянное военное управление, то на пост рейхскомиссара рекомендуется гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох».

Однако под давлением Геринга, в задачи которого входило выкачивание зерна из черноземных территорий, Коха отправили на Украину. Там заслуженный палач развернулся в полную силу. Своего номинального шефа Розенберга, который хотел использовать украинских националистов против Москвы, рейхскомиссар ни во что не ставил и поощрял режим самого крайнего террора. Геринговский выдвиженец четко обозначил свое кредо по отношению к коренным жителям оккупированных земель:

«Я выжму из этой страны все до последнего. Мы должны осознавать, что самый мелкий немецкий работник расово и биологически в тысячу раз превосходит местное население».

Министр восточных территорий попытался добиться отставки строптивого подчиненного, но Кох вновь показал зубы. Поводом к конфликту послужили массовые убийства сельского населения на Волыни. Розенбергу доложили, что Кох собрался устроить в районе Цуманьских лесов свои охотничьи угодья для отдыха и встречи высоких гостей. Местное население хотели было переселить, чтобы не путалось под ногами, но это представляло известные трудности, и людей просто перестреляли. В результате не хватило рабочих рук для заготовки дров, и Розенберг сунулся было к фюреру с компроматом на зарвавшегося чиновника. Но Кох дернул за свои ниточки, и ситуация предстала перед Гитлером в совершенно ином свете. Цумань была преподнесена ему в образе партизанского форпоста, грозившего подорвать немецкий тыл, и только союз ответственного рейхскомиссара с органами СС сорвал вражеские планы коварных «жидобольшевиков». Розенберг вынужден был извиниться перед подчиненным, что знаменовало очередную аппаратную победу Коха.

Впрочем, какие бы победы ни одерживали одни нацисты над другими в придворных интригах, но у рейха в целом дела шли все хуже. Владения Коха стремительно сокращались. Те, кого гитлеровский наместник называл биологически малоценными унтерменшами, внезапно нанесли высшей расе череду болезненных поражений. Осенью 1944 года Красная Армия вышла к границам рейха.

Еще раньше, в конце августа 1944 года, союзники нанесли авиаудар по Кенигсбергу. Эта бомбардировка была одним из первых в истории случаев применения напалма: королевская авиация в пух и прах разнесла половину жилой застройки города. «Пока тысячи людей отчаянно пытались выбраться из пламени, я… смотрел на языки огня над пылающим городом, – вспоминал местный житель еврейского происхождения Михаэль Вик. – Теперь уже никого нельзя было спасти. Туча дыма все отчетливей вырисовывалась на фоне предрассветного неба и своими размерами походила на грибы будущих атомных взрывов. О борьбе с огнем даже силами профессиональных пожарных нечего было и думать. Любое приближение ближе чем на двадцать метров было немыслимо из-за убийственной жары. Спасатели занялись тушением отдельных зданий на окраинах, а исторический Кенигсберг пришлось оставить на произвол судьбы». Эти события для примерно трехсот шестидесяти тысяч местных жителей означали, что с посещением интересных выставок покончено.

16 октября войска 3-го Белорусского фронта генерала Ивана Даниловича Черняховского начали наступление на территорию противника. Провинция Коха оказалась не готова к приходу Красной Армии. По признанию немецких историков Курта Диккерта и Хорста Гроссмана, «…раскаты грома привели в испуг всю Восточную Пруссию… Ничего из того, что могло быть подготовлено по приказу гауляйтера Коха, не было сделано… Он позаботился только о самом себе… Всюду господствовало паническое настроение и дикая неразбериха». Первая полоса вражеской обороны была достаточно быстро прорвана, не оказавшись непреодолимым препятствием: хорошо обученные танкисты и пехотинцы уничтожали бетонные пулеметные гнезда огнем по амбразурам, подрывали их взрывчаткой, выжигали огнеметами.

17 октября утром артиллерийский разведчик Иван Блескин из 184-й стрелковой дивизии получил задание разведать брод пограничной реки Шервинта, разделявшей Советскую Литву и Восточную Пруссию. Он должен был скрытно перейти на немецкий берег и разминировать там участок для атаки красноармейцев. Блескину удалось невредимым добраться до цели. Через двадцать минут к нему прорвались еще два солдата, после чего боевое трио обезвредило вражеские мины и подало сигнал своим. При шквальной артиллерийской поддержке советские войска форсировали Шервинту и отчаянно ворвались в неприятельский городок Ширвиндт. «Русские, постоянно вводя в бой свежие силы, в кровопролитных рукопашных схватках, атаковали дом за домом, – сообщают Диккерт и Гроссман. – Число защитников таяло на глазах».

Блескин вспоминал, что особенно ожесточенный бой завязался на западной окраине города, возле молокозавода. Его взвод в составе боевых групп корректировал огонь артиллерии. Забежав в один из подъездов близлежащего жилого здания, офицер внезапно столкнулся с бойцом вермахта. «Схватка была мгновенной. Личным оружием воспользоваться не успели. Я упредил фашиста в ударе кулаком, и он, оглушенный, осел на пол». Потом Блескин нашел комнату, из которой была видна оборонительная позиция врага, и через полевой телефон сообщил ее координаты. К вечеру враг оставил Ширвиндт. Так был взят первый город Германии в Великой Отечественной[17].

18 октября Гитлер отдал нервозный приказ о формировании фольксштурма – ополчения из подростков и возрастных мужчин, ранее не подлежавших призыву. Кох отреагировал на действия Берлина бравурно, сообщая, что народ в едином порыве поддерживает фюрера. На самом деле избытка в добровольцах не наблюдалось: людей загоняли под ружье силой и быстро бросали в бой, пытаясь любой ценой остановить красноармейский потоп. Но тщетно: применение сбитых наспех батальонов закончилось обескураживающе и закономерно. Фольксштурм понес очень тяжелые потери при крайне умеренных результатах.

Однако, кроме этой инвалидной команды, немцы перебросили в Восточную Пруссию полноценные резервы – танковые дивизии – с других участков фронта. Черняховский, закрепившись в приграничных районах, взял паузу. Началась подготовка к масштабной Восточно-Прусской операции.

Эта операция потребовала координированных усилий сразу трех фронтов и в какой-то степени повторила, но с гораздо большим успехом, замысел царского генштаба в 1914 году. Силы 2-го Белорусского под командованием Константина Константиновича Рокоссовского должны были ударить по Восточной Пруссии с юга, из освобожденной Польши. Их задача заключалась в том, чтобы стремительным маршем прорваться к Балтийскому морю и отрезать провинцию от остальной Германии. Третий Белорусский Черняховского синхронно начинал наступление с востока, действуя на Кенигсберг и далее на Земланд. Вспомогательная роль отводилась 1-му Прибалтийскому фронту Ивана Христофоровича Баграмяна, который должен был овладеть самым восточным портом области – Мемелем, нынешней Клайпедой, а также содействовать Черняховскому.

Операция началась 13 января 1945 года. Блестяще действовали войска Рокоссовского: сминая оборону противника, они неуклонно и неумолимо мчались к Балтике, которой достигли в конце января. Восточная Пруссия, цитадель германской воинственности, оказалась в сухопутной блокаде. Отныне ее снабжение было возможно только по морю, через Пиллау. 28 января советские войска овладели и Мемелем. Наконец в тех же числах силы Черняховского, преодолевая упорное сопротивление вермахта, вышли к предместьям Кенигсберга, полностью окружили город и отрезали его от группировки противника на Земландском полуострове и порта Пиллау. К югу от города в Хайлигенбайльском котле варилась 4-я армия вермахта, прижатая к заливу Фришес-Гафф.

Таким образом, немецкие войска в Восточной Пруссии оказались умело рассечены на три части. Сил для штурма Кенигсберга пока не было, и Красная Армия приступила к ликвидации других группировок противника. В марте удалось разобраться с 4-й армией. Ее оборона была прорвана во многих местах, иногда при помощи солдатской смекалки. Так, гвардии капитан Боровченко обшил несколько немецких тракторов фанерой, установил на деревянные настилы сорокапятимиллиметровые пушки и в конце концов добился сходства сельскохозяйственных машин с танками. У немцев, никак не ожидавших танковой атаки, появление этих советских франкенштейнов на поле боя вызвало панику и привело к их бегству с позиций. Впрочем, более традиционные методы тоже работали. К концу марта весь южный берег Фришес-Гаффа, ныне Калининградского залива, оказался в наших руках.

А вот на Земландском полуострове немцы держались. Более того, 19 февраля начался внезапный удар противника с двух сторон, изнутри и снаружи окружения, по позициям советской 39-й армии. Вермахту удалось прорвать блокаду Кенигсберга и пробить коридор, соединяющий столицу области с Пиллау. Под вражеским контролем оказались шоссе и железнодорожная ветка. Вопрос о взятии Кенигсберга теперь мог решить только штурм, к которому советские войска вели планомерную подготовку.

Кого мы можем разглядеть среди советских бойцов, пришедших покончить с нацизмом в эту историческую область? Здесь много знакомых лиц. В 43-й армии 3-го Белорусского воюет командир тяжелого танка КВ с ясно различимой надписью «За Зою». Это младший брат знаменитой Зои Космодемьянской Александр. Увы, он погибнет в последние дни войны на Земландском полуострове.

В газете того же фронта под названием «Красногвардейская правда» трудится подполковник, сочиняющий последние главы поэмы, которую многие красноармейцы знают наизусть. Скоро появятся строки:

На околице войны –

В глубине Германии –

Баня! Что там Сандуны

С остальными банями…

Честь и слава помпохозу,

Снаряжавшему обоз,

Что советскую березу

Аж за Кенигсберг завез.

Это Александр Твардовский. Его замечательный «Василий Теркин» будет закончен в Тапиау, нынешнем Гвардейске.

В 50-й армии старшим лейтенантом служит Владимир Бушин, в будущем один из главных литературных критиков Советского Союза, о котором Сергей Михалков скажет: «Попал к Бушину на суд, адвокаты не спасут». Пока что он посылает в армейскую газету одно из первых своих стихотворений:

Все ближе заветная дата…

Я верю, что в этом году

Нелегкой походкой солдата

Я к двери твоей подойду.

Ты выйдешь навстречу, как прежде,

И, дверь не прикрыв за собой,

К моей пропыленной одежде

Внезапно прижмешься щекой.

За годы тоски и разлуки,

Что верности силу дают,

Твои драгоценные руки,

Как прежде, меня обовьют.

Редактор неожиданно отвечает: «Тов. Бушин, стихотворение Ваше получил. Оно настолько хорошо, что у некоторых товарищей в редакции возникло сомнение: действительно ли Вами написана эта вещь?…Прошу прислать другие Ваши стихи и указать Ваше воинское звание. Прошу не обижаться, если сомнение товарищей окажется неосновательным. К нам поступает много стихов известных поэтов, под которыми стоят подписи, не имеющие никакого отношения к этим стихам».

Автору лестно, что он заподозрен в плагиате… Он отправляет еще один текст – на этот раз по-военному суровый: про «логово Коха», разгром которого близок.

Готовит свой самолет к атаке на Кенигсберг летчик Владимир Гуляев, будущий актер, обаятельный милиционер-таксист Володя из «Бриллиантовой руки». Его «пассажир», Юрий Никулин, тоже неподалеку – в Курляндии, на территорию Восточной Пруссии он попадет уже вскоре после Победы, о чем напишет в мемуарах:

«В…одном небольшом городке наш дивизион разместился в здании бывшего немецкого танкового училища, на чердаке которого мы оборудовали клуб: сбили сцену, поставили скамейки. Здесь показывали кино, нашими силами устраивались концерты»[18].

Но это потом. Сейчас все ждут сигнала к штурму.

Несмотря на то что столица Восточной Пруссии не пала с наскока, близость Красной Армии деморализовала жителей города. Среди местного населения распространились панические слухи, что всех их убьют или отправят в Сибирь: начались самоубийства. Поведение Коха только усиливало опасения. По вечерам он выступал по радио, но говорил одно и то же. Шептались, что в эфир ставят пластинку, а сам гитлеровский наместник давно бежал. На самом деле это было не так. Гауляйтер лихорадочно пытался управлять своим разваливающимся владением. Он на чем свет стоит ругал коменданта крепости генерала Отто Ляша, утверждая, что он оправдывает свою фамилию: «ляш» (Lasch) по-немецки «вялый, безвольный». И Коху было отчего нервничать.

На землях Украины и юга России он прославился невиданными жестокостями и расправами, за которые шли спросить и с него, и с других сопричастных. Но и в Восточной Пруссии все годы войны совершались многочисленные преступления против человечности. Советские военнопленные целенаправленно содержались в ужасающих условиях, что предсказуемо приводило к огромной смертности. Так, возле нынешнего поселка Долгоруково Калининградской области частично располагался лагерь IA Штаблак. В позднейшем отчете СМЕРШа приведена ужасающая картина медленного истязания и в конечном счете уничтожения людей по национальному признаку:

«Лагерь… разбивался на участки военнопленных по национальностям… французы, поляки, бельгийцы и др. национальности, за исключением русских, беспрепятственно ходили по всему лагерю, а некоторые из них за пределами его…

Питание русских военнопленных в лагере было исключительно плохое… В связи с плохим питанием истощение советских военнопленных доходило до пределов. Вследствие этого военнопленные во избежание голодной смерти летом 1944 года взломали продуктовые склады лагеря, после чего участники взлома складов гестаповцами были подвергнуты жестокой расправе: 30 человек было расстреляно, 3 человека приговорены к смертной казни через повешение…»

Отчет говорит, что военнопленных косили тиф, туберкулез, дизентерия. Никакой медицинской помощи им не оказывалось: в больных эпидемическими заболеваниями нацисты видели живое покамест биологическое оружие. Их осознанно размещали в бараках со здоровыми, чтобы заразить и таким образом уничтожить других.

Потрясающее свидетельство о страданиях советских военнопленных оставил еврейский житель Кенигсберга Михаэль Вик, тогда мальчик, а в будущем знаменитый скрипач, который в нацистском обществе сам находился на положении парии.

Однажды утром из окна своего дома он увидел двух изможденных русских солдат, которые под вооруженным конвоем должны были вывозить городской мусор. Пленные пытались найти в баках какие-то остатки еды, но надсмотрщики со страшной бранью не давали им это сделать.

«У двоих парней раны были обмотаны туалетной бумагой, – вспоминал Вик. – Все указывало на то, что этих людей мучили умышленно и для облегчения их положения не предпринималось ничего. Я обратил внимание отца на несчастных, и он рассказал о сотнях тысяч голодающих русских, которых содержали в строго охраняемых лагерях, где они не получали никакой помощи и гибли. Но этим, которые вывозили мусор, можно было помочь, и мы решили класть в баки хлеб и картофельные очистки – другой еды нам едва хватало самим».

Увы, вскоре конвоиры раскрыли благородную хитрость Виков.

Одна из самых ужасных страниц истории Восточной Пруссии – Пальмникенская бойня, произошедшая в ночь с 31 января на 1 февраля 1945 года. Советские войска, отрезающие Восточную Пруссию от остальной Германии, приближались к концлагерю Штуттгоф возле Данцига. В связи с этим лагерное руководство погнало несколько тысяч заключенных-евреев в поселок Пальмникен (ныне Янтарное), намереваясь замуровать их в одной из штолен янтарной шахты «Анна», а после затопить ее. Но это неминуемо сказалось бы на качестве питьевой воды в поселке, и от первоначального плана пришлось отказаться. Кроме того, убивать женщин и детей противился командир местного фольксштурма Ганс Фейерабенд. Его спешно отправили на фронт, а ополченцев заменили подростками из гитлерюгенда, которых предварительно накачали шнапсом. Несчастных, которые в это время ютились в местных фабричных мастерских, вновь выгнали на улицу, уверяя, что их на судах перевезут в Швецию. Колонна двигалась вдоль берега, как вдруг конвоиры, солдаты СС и коллаборационисты, отсекли группу из примерно пятисот человек и стали стрелять в них. Но патронов не хватало, поэтому ослабевших узников забивали прикладами или загоняли в ледяное море. Шедшие впереди поняли, что их ждет, и попытались оказать сопротивление, но тщетно. Спаслось только тринадцать человек.

Насилию и пыткам на территории Восточной Пруссии подвергались также принудительно угнанные советские граждане. Секретарь военного суда Екатерина Тутурова рассказала о процессе над местным бауэром, мучившим своих подневольных работников:

«…Он над ними там издевался, и насиловал, и кормил как свиней, в общем, было заведено на него уголовное дело. В его же имении мы его и судили. Свидетелей было очень много… Приговор был к лишению свободы на десять лет. Немцы этого боялись, Сибири они боялись больше расстрела. В этом имении мы пробыли с раннего утра до позднего вечера. Все это время шло судебное заседание».

Во время перерыва к Туторовой подошли две женщины остарбайтера, которые внезапно попросили… покормить бауэра. «Я говорю: “Так он ведь так издевался над вами, а вы заботитесь о том, чтобы его покормить”. Они говорят: “Да, конечно он издевался и всего претерпели мы, но все-таки он человек”. И вот они принесли ему миску каши и кусок хлеба. Он встал с этой миской около окна, а окно выходило в большой парк. И вот он ел эту кашу и смотрел в этот парк. А когда после этого продолжилось заседание суда, он встал на колени, и стал просить у всех прощения, за то, что он себя так вел, издевался и так далее, а русские женщины его пожалели».

Накануне советского штурма Кенигсберга местное нацистское руководство решилось на последнее злодеяние. Перед наступающими советскими войсками в столицу Восточной Пруссии согнали сотни немецких военнопленных и остарбайтеров. Их держали под открытым небом и практически не кормили. Вид несчастных умирающих деморализующе воздействовал на жителей города: они не могли не думать, что произойдет, если Красная армия возьмет Кенигсберг и увидит соотечественников, уморенных за считанные дни до ее прихода. В результате было принято решение массово расстрелять людей и спрятать их останки.

Один из членов расстрельной команды член НСДАП Отто Машон, уроженец Велау (ныне Знаменск) рассказывал, что партийное руководство дало убийцам такую инструкцию:

«…В связи с частыми бомбардировками города взрываются многочисленные склады с оружием, в силу чего совершенно исправное оружие может попасть в руки советских и итальянских военнопленных и быть использовано против нас. К тому же большинство из них, оказавшись в расположении Красной Армии, могут многое рассказать советскому командованию о нашей деятельности, а также влиться в ее ряды и бороться против нас. Поэтому партия приказывает расстрелять оставшихся в городе военнопленных и гражданское население, вывезенное из оккупированных областей Советского Союза…»

Согласно показаниям Машона, только в одном лагере Мительтрахгайм (на нынешней Пролетарской улице Калининграда) было убито 150 человек советских военнопленных и женщин с детьми. Всего же в последние дни нацистского Кенигсберга было истреблено не менее 1700 советских людей. Их трупы тайно закапывали специальные бригады из фольксштурмистов.

Однако скрыть свои преступления нацистам не удалось: вскоре Кенигсберг пал.

К сожалению, 18 февраля 1945 года осколком снаряда был смертельно ранен Черняховский. Гибель молодого и очень популярного в войсках генерала стала большой потерей для армии. Характерна запись в дневнике Бушина: «Ах, какого мужика не уберегли!..» Фигура комфронта внушала уважение и в стане союзников. Черчилль написал Сталину:

«С печалью прочел я о потере, которую Вы понесли в связи со смертью генерала Черняховского от ран, полученных им в бою. Талант и деятельность этого блестящего и храброго офицера вызывали большое восхищение у Правительства Его Величества и британской армии».

Начальник Генерального штаба маршал Василевский находился в Большом театре, когда его срочно вызвали к телефону. Звонил Верховный, сообщивший о смерти командующего 3-м Белорусским. Теперь Александру Михайловичу предстояло сменить его.

Именно Василевский готовил войска к овладению столицей Восточной Пруссии. В этот период советская разведка неоднократно проникала в город и смогла досконально изучить его, итогом чего стало создание уникального макета Кенигсберга, где были нанесены все оборонительные сооружения противника. В марте комфронта ознакомился с этим шедевром, на котором проходила отработка взаимодействия всех родов войск накануне штурма. Сегодня макет находится в Калининградском областном историко-художественном музее.

Столицу Восточной Пруссии окружала кольцевая система укреплений, так называемая «ночная перина»: двенадцать больших и три малых форта, находившихся друг от друга на расстоянии от двух до четырех километров. Таким образом, между соседними сооружениями была возможность взаимной огневой поддержки, так называемая огневая связь. Хотя к 1945 году форты частично устарели – все они строились еще в XIX веке, – но все же сохраняли свое значение и могли создать немало проблем нашим наступающим силам. Этим пользовалась нацистская пропаганда. На стенах кенигсбергских домов красовалась надпись: «Слабая русская крепость Севастополь держалась 250 дней. А Кенигсберг не будет сдан никогда».

Германской обороной командовал генерал Отто Ляш, тот самый, который никак не мог найти общий язык с Кохом. Это был опытный военный, ветеран еще Первой мировой, который с приходом Гитлера и преобразованием рейхсвера в вермахт вернулся на службу. Он сражался и в Польше, и во Франции, и на Восточном фронте: в Прибалтике, на Украине, под Ленинградом. Нацистское командование ценило Ляша: так, 10 сентября 1944 года он получил Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Но, несмотря на «ночную перину», этого орденоносца обуревали невеселые мысли. Он видел, что русские накапливают резервы вооружений, в то время как свое положение расценивал как уязвимое и ослабленное. 2 апреля в Кенигсберг приезжал командующий Земландской группировкой вермахта генерал Фридрих Вильгельм Мюллер. Гость произнес патетическую речь о том, что скоро начнется широкое наступление, в результате которого русские будут изгнаны из Восточной Пруссии. Реалиста Ляша, указавшего на абсурдность такого шапкозакидательства, Мюллер пообещал скоро заменить, заручившись поддержкой фюрера. Главу кенигсбергской крепости действительно скоро заменили, но отнюдь не Мюллер с Гитлером.

Все началось 6 апреля.

Самое эпичное описание штурма нам оставил, пожалуй, сам Ляш, впервые за всю войну ощутивший полное бессилие:

«…Русские войска начали наступление такой мощи, какой мне не доводилось испытывать, несмотря на богатый опыт на востоке и на западе… Около тридцати дивизий и два воздушных флота в течение нескольких дней беспрерывно засыпали крепость снарядами из орудий всех калибров и “сталинских органов”. Волна за волной появлялись бомбардировщики противника, сбрасывая свой смертоносный груз на горящий, превратившийся в груды развалин город. Наша крепостная артиллерия, слабая и бедная снарядами, не могла ничего противопоставить этому огню, и ни один немецкий истребитель не показывался в небе. Зенитные батареи были бессильны против тучи вражеских самолетов, и к тому же им приходилось с трудом обороняться от танков противника. Все средства связи были сразу же уничтожены, и лишь пешие связные пробирались на ощупь сквозь груды развалин к своим командным пунктам или позициям».

Для прорыва «ночной перины» Василевский организовал подавляющее преимущество над противником по всем видам вооружений. Особую роль играла тяжелая артиллерия. Старые, еще царские, трехсотпятимиллиметровые гаубицы и современные мортиры БР-5 методично били по немецким укреплениям, позволяя советским пехотинцам прорываться внутрь и подавлять живую силу противника. Кроме того, комфронта грамотно выбрал направление главного удара – с юга, где оборона немцев была слабее, чем на севере, в районе соединения Кенигсбергского гарнизона с Земландской группировкой. Впрочем, когда немцы стали судорожно перебрасывать резервы на юг, Красная Армия ударила и с севера.

Уже в первый день операции 11-я гвардейская армия под командованием генерала Кузьмы Галицкого, а также 43-я (там Космодемьянский) и 50-я (там Бушин) прорвали оборону и вошли на улицы города. Взяла реванш и 39-я армия; коридор между столицей и Пиллау был вновь перерезан, и Кенигсберг опять оказался в полной блокаде.

Наибольшую известность получили бои за Пятый форт, названный в честь мужа королевы Луизы Фридриха Вильгельма III. Твердыня сопротивлялась четыре дня: несмотря на то что советские бойцы сумели проникнуть внутрь и вели бой во внутренних помещениях, немцы уперлись и удерживали значительную часть укрепления. Только применение мортиры БР-5 привело к тому, что немцы выбросили белый флаг.

Пятнадцать советских бойцов удостоились звания Героев Советского Союза за участие в этом бою. Среди них – Владимир Константинович Полупанов, который позже стал генералом, прожил очень долгую жизнь и скончался в 2018 году. Сохранилось его письмо, отправленное из Восточной Пруссии домой родным; сегодня оно представлено в калининградском музее «Форт № 5», и его невозможно читать без содрогания…

«Здравствуйте, дорогие мои мамочка, Светка, бабушка, Люда и Вадик!

Вот после долгого молчания пишу вам письмо. А молчал, потому что все время находился в наступлении. Дорогая мамочка, я пока жив и здоров. Сейчас мчимся по проклятой Германии. Вы, наверное, знаете, что 1-й Прибалтийский прорвал оборону немцев и сейчас находится на территории Восточной Пруссии. До этих пор я еще такого бегства не видел. Немцы бегут, бросают всю технику и вообще все, что только можно. Мамочка, вот уже победа близка. Мы зашли в берлогу врага. Но и мне суждено еще, наверное, пожить. Вот в этом наступлении пуля с винтовки пробила шинель и обе рубахи на правой руке, а на руке даже не осталось пятнышка. Значит, еще поживу…

Дорогая мамочка! Вот много встречаю насильно угнанных на работу наших русских людей. И много киевских встречал. И все думаю: а где это Галя, Лида, Тамара?»

В ночь с 8 на 9 апреля Ляш по приказу командования предпринял отчаянную попытку прорыва и отступления к Пиллау. Она была обречена на неудачу. Не в силах сопротивляться, генерал принял роковое решение сдаваться на милость победителю. Он делал это на свой страх и риск, тайно, без санкции Гитлера или Коха, который на этот раз действительно покинул город.

9 апреля немецкий командующий устно приказал своему другу полковнику Гефкеру вместе с двумя офицерами перейти линию фронта и, попав в расположение советских войск, предложить прекращение огня (это был эвфемизм, которым Ляш пытался прикрыть позорное слово «капитуляция»). Гефкер дошел до порядков 11-й гвардейской стрелковой дивизии и передал предложение. Узнав об этом, маршал Василевский приказал комдиву генералу Цыганову немедленно согласиться на контакт и принудить вражеский гарнизон к сдаче. На переговоры в бункер Ляша отправили начальника штаба дивизии подполковника Петра Яновского. Тот недавно, прямо на фронте, сыграл свадьбу. Уходя в логово врага, он отдал жене пистолет. Жена сказала: «Если не вернешься, я из него застрелюсь».

Общение Яновского и Ляша в бункере командующего вермахта шло тяжело. Немецкий генерал до последнего пытался отгрызть максимально почетные условия капитуляции. В разгар переговоров в укрытие генерала пытались ворваться эсэсовцы, узнавшие о планах главы гарнизона сдаться. Жизни советских парламентеров, как, впрочем, и самого Ляша, повисли на волоске. Но солдаты и офицеры немецкой армии уже не горели желанием умирать за проигранное дело фюрера. Эсэсовцев обезвредили, а деморализованный Ляш своим войскам приказал сложить оружие. Гитлер в отчаянии приговорил его к смертной казни, но привести ее в исполнение будет уже не в его власти.

Штурм города, отлично продуманный и подготовленный, занял всего четыре дня: с 6 по 9 апреля. Десятого числа пало последнее укрепление Кенигсберга: башня Дона, получившая свое название в честь прусского героя Наполеоновских войн и знаменитого фортификатора Фридриха Карла Эмиля цу Дона-Шлобитена. Над ней вознеслось красное знамя, которое теперь поднимают ежегодно: чтобы помнили.

Одна из проблем, с которыми столкнулось советское руководство в Восточной Пруссии, – гнев и жажда мести военнослужащих немецкому гражданскому населению. Гоня врага на запад, Красная Армия видела выжженную землю, трупы зверски убитых стариков, изнасилованных женщин, детей, чьи головы разбивали о дверной косяк, кого закапывали живьем или сжигали в сарае. «Если мы с укоризненным видом показывали на тела жестоко убитых, – вспоминал Михаэль Вик, – русские пожимали плечами и возбужденно говорили о матери, об отце, сестре или брате, которые тоже погибли, и рассказывали… о своей разрушенной родине и обо всем ужасном, что там произошло». Оправдывать совершенные преступления нельзя, и в первую очередь их не собиралось оправдывать само командование Красной Армии. На этот счет были изданы категорические приказы, которые требовали искоренить насилие любыми мерами, включая расстрелы.

Эти приказы диктовались внутренней логикой, которая коренным образом отличалась от внутренней логики нацистов. Во-первых, военной целью Советского Союза был не захват жизненного пространства, а разгром Третьего рейха. Сталин, в отличие от Гитлера, не ставил своей задачей сокращение числа немцев и превращение их в рабов. Во-вторых, у Красной Армии не было и тени недооценки врага, свойственной гитлеровцам до окончания Сталинградской битвы. Бесконтрольное насилие могло лишь увеличить сопротивление противника, который получал дополнительный стимул сражаться до конца. Тем более что Геббельс, естественно, был готов немедленно уцепиться за любые факты бесчинств со стороны Красной Армии. Собственно, это он и делал. Наиболее громкая пропагандистская кампания была развернута нацистским министром пропаганды по поводу событий в восточнопрусском Неммерсдорфе (ныне поселок Маяковское).

21 октября 1944 года Неммерсдорф ненадолго оказался в руках советских войск, но затем был отбит немецкой контратакой. Ведомство Геббельса сообщило немецкому населению, что все гражданские мужчины поселка были немедленно расстреляны, женщины от восьми до восьмидесяти лет – изнасилованы и зверски убиты, а некоторые – живыми распяты на дверях своих домов. Нацистское министерство пропаганды отдало газетам распоряжение писать, что Красная Армия получила прямой приказ на физическое уничтожение всех немцев и в случае поражения Германия превратится «в одно большое кладбище». В реальности первые немецкие отчеты о произошедшем в Неммерсдорфе, которые уже могут носить на себе печать предвзятости, фиксируют установленное изнасилование только одной (и предположительно второй) женщины и смерть двадцати шести гражданских. Часть из них, судя по всему, погибло от шальных пуль и осколков: не стоит забывать, что за поселок шел ожесточенный бой. Остальные, по всей видимости, были убиты при неясных до сих пор обстоятельствах. Единственным более или менее достоверным остается свидетельство Герды Мешулат, которая во время обстрела со стороны отступивших немецких войск оказалась в бомбоубежище еще с десятью товарищами по несчастью. Позже в бункер спустились красноармейцы, поначалу не вызывавшие опасений. Их командир вел себя дружелюбно и даже играл с детьми. Однако затем появился старший офицер, который вступил в спор с первым и другими солдатами. Прятавшихся вывели на поверхность, где стояли солдаты с оружием на изготовку; в этот момент Герда споткнулась и от волнения потеряла сознание. Потом сквозь небытие она услышала выстрелы…

Немецкий военный Бернард Фиш, который участвовал в боях за Неммерсдорф, всю жизнь мучился вопросом, что же произошло в этом маленьком восточнопрусском поселке. Он выдвинул версию, что случившееся было нацистской инсценировкой, призванной мобилизовать немецкое население на смертельную борьбу против «диких большевиков» и «степных подонков». Другие историки полагают: убийства гражданских имели место, однако практически не подлежит сомнению, что нацисты увеличили их число, добавили фантасмагорические подробности, сфабриковали фальшивые фотографии и хронику, а возможно, и надругались над трупами, чтобы сделать картину как можно более ужасающей. Главный русскоязычный знаток этой темы Игорь Петров пишет:

«Мы можем только гадать, что стало причиной убийства гражданских лиц в Неммерсдорфе. Что произошло во второй половине дня 21 октября? Почему, если верить рассказу Герды Мешулат, советский офицер дал приказ открыть огонь по укрывавшимся в бункере? Какую роль тут сыграл человеческий фактор: личные мотивы для мести были у многих солдат и офицеров. По крайней мере, события утра 21 октября доказывают, что ни приказа, ни стремления “убивать всех немцев без исключения” у солдат Красной Армии не было».

Раскрыть эту историческую тайну будет очень трудно; в первую очередь потому, что свидетельство Герды Мешулат – единственное и проверить его детали, во всяком случае пока, не представляется возможным.

Как бы то ни было, Геббельсу удалось посеять панику. Население Восточной Пруссии в ужасе бросилось к берегу Балтики, чтобы морем перебраться в западную часть Германии. Собственно, этим же путем вскоре пришлось спасаться и нацистским войскам. Трагичность ситуации заключалась в том, что часть беженцев вывозилась на кораблях кригсмарине, которые были абсолютно законными военными целями, и гражданские люди, таким образом, становились заложниками военных действий.

В январе-феврале советская подводная лодка С-13 под командованием капитана III ранга Александра Ивановича Маринеско потопила в Балтийском море два крупных военных транспорта: «Вильгельм Густлофф» и «Штойбен». Первый был знаменитым лайнером, спущенным на воду в 1937 году и названным в честь руководителя швейцарского отделения НСДАП. Густлофф был убежденным нацистом и антисемитом, который на волне принятия Нюрнбергских законов о расе и крови принялся за активную пропаганду зловещих «Протоколов сионских мудрецов», сфабрикованного текста, якобы доказывающего существование еврейского заговора для захвата мирового господства. 4 февраля 1936 года еврейский студент Давид Франкфуртер застрелил Густлоффа в Давосе. Третий рейх превратил убитого политика в святого и мученика нацизма; сам факт его гибели от руки еврея послужил в пропаганде Геббельса доказательством того, что «Протоколы» вовсе не врут. Густлофф стал одним из знамен холокоста. В его честь был назван филиал Бухенвальда, где широко использовался рабский труд заключенных. И наконец, его имя было присвоено крупному пассажирскому лайнеру, который изначально планировалось назвать «Адольф Гитлер». Сам фюрер принял участие в торжественной церемонии спуска судна на воду. На этом корабле находилась его личная комфортабельная каюта.

Первоначально «Густлофф» принадлежал нацистскому обществу «Сила через радость», которое занималось организацией досуга населения. На лайнере проводились дешевые круизы для рабочих Германии. Вместе с тем корабль выполнял и пропагандистские миссии. В 1937 году во время выборов в Рейхстаг он послужил плавучим избирательным участком для тех немцев, которые проживали в Великобритании. Позже – перевез из Испании германских добровольцев из легиона «Кондор», принимавших участие в Гражданской войне на стороне генерала Франко. Европейская, особенно британская, пресса много и благосклонно писала об этом суперкорабле, призванном символизировать мощь и благополучие рейха.

С началом Второй мировой войны лайнер был реквизирован государством и превращен в плавучий госпиталь, но в этом качестве он просуществовал недолго. В 1941 году корабль стал плавучей казармой для школы подводников в Готенхафене. В связи с продвижением советских войск в Восточной Пруссии глава германского ВМФ Карл Дениц разработал операцию «Ганнибал» – массовую эвакуацию войск и населения морем. «Густлофф» должен был вывезти бригаду 2-го дивизиона школы подводников в составе девятисот четырнадцати военнослужащих, а также триста семьдесят три флотских зенитчицы, членов НСДАП и их семьи, а также некоторое количество беженцев. В реальности число гражданских лиц на борту составило, по официальной информации, около четырех тысяч человек, а по современным оценкам – в два раза больше. Вести лайнер в Киль должен был шестидесятитрехлетний ветеран торгового флота Фридрих Петерсен. Главным военным на борту оказался корветтен-капитан Вильгельм Цан, командир курсантов-подводников.

Цан был довольно известным человеком в подводном флоте. В начале Второй мировой войны он командовал подлодкой U-56, которая 30 октября 1939 года, прорвавшись сквозь плотное охранение, возле Оркнейских островов атаковала флагман британского королевского флота линкор «Нельсон». Позже сложилось представление (возможно, неверное), что в момент атаки на борту находились Уинстон Черчилль, первый морской лорд сэр Дадли Паунд и адмирал сэр Чарльз Форбс. По мнению Цана, две его торпеды попали в цель, но их взрыватели не сработали. Правда, британцы не заметили ни подлодки, ни торпед, однако вряд ли офицер мог так бесстыдно врать себе же в ущерб.

Этот эпизод психологически подавил Цана, и после ряда неудач командование сочло необходимым перевести его на преподавательскую работу. Тем не менее его можно назвать опытным и знающим морским офицером.

Важным для судьбы «Вильгельма Густлоффа» стал выбор фарватера, которым лайнер собирался пойти на запад. Имелась возможность следовать по мелководью вдоль берега, однако там существовала угроза мин, выставленных английскими самолетами. Петерсен и Цан совместно приняли решение идти глубоководным фарватером номер 58. В позднейшем отчете корветтен-капитан написал, что он не имел информации о наличии в этом районе советских подводных лодок. Таким образом, Маринеско оказался там, где его не ждали.

30 января «Густлофф» вышел в свой последний рейс с эскортом из миноносца «Леве» и торпедолова Тf 19. Последний почти сразу же сообщил о разрыве сварного шва и течи; ему разрешили вернуться в Готенхафен. Через некоторое время «Леве» отстал из-за сильного волнения на море. Цан, демонстрируя понимание обстановки, настаивал на том, чтобы лайнер развил скорость до шестнадцати узлов. Но выяснилось, что эта скорость недоступна для переполненного корабля, который к тому же не полностью «оправился» от последствий британской бомбардировки в 1943 году. Со своими габаритами он не мог выполнить и противолодочный зигзаг. Зато, словно помогая противнику, корабль на некоторое время включил ходовые огни, опасаясь столкнуться с шедшими навстречу немецкими тральщиками. В этот момент он и был замечен советской подводной лодкой.

Ее капитан Александр Маринеско был уроженцем южной солнечной Одессы. Его никогда не тянуло в военный флот: он с детства мечтал стать капитаном дальнего плавания. Но эпоха ограничивала возможность выбора: по комсомольской линии молодого моряка мобилизовали в подплав Балтики и всю Великую Отечественную он прослужил командиром разных субмарин. Подлодки Балтийского флота, покидая базы в Кронштадте и Ленинграде, попадали в смертельную опасность: плотная минная блокада Финского залива изначально делала их шансы на возвращение невысокими. Маринеско свои субмарины сберег и продемонстрировал дарование хорошего моряка; так, в 1942 году его М-96 высадила на побережье Нарвского залива десант. Десантирование прошло успешно, и роль Александра Ивановича в этом была велика. Представление к ордену Красного Знамени сообщает, что «выполняя специальное задание КБФ, тов. Маринеско проявил настойчивость и решительность… Скрытно провел подлодку в район, занятый противником, вышел на дистанцию до берега 2 кабельтова, высадил людей и в последующем принял их на борт ПЛ, а когда в силу сложившейся обстановки ночью унесло шлюпки с важной аппаратурой, командир, помня, что операция должна быть скрытной, разыскал в темноте ночи шлюпки и поднял на борт».

Члены экипажа любили и уважали Маринеско. Командование тоже его ценило, однако было одно большое «но». Александр Иванович тяготился военной дисциплиной; собранный и деловитый на борту, он преображался, едва его корабль возвращался в порт. Напряженная работа сменялась безудержным загулом с выпивкой, драками и любовными похождениями. В начале января 1945 года новая лодка Маринеско С-13 стояла в Турку, на территории Финляндии, которая еще несколько месяцев назад была противником СССР. И тут капитан опять сорвался: он самовольно покинул корабль и несколько суток провел в обществе какой-то красивой финки. Это было вопиющее нарушение устава, и командиру грозил трибунал. Однако нехватка кадров заставила повременить с наказанием: Александра Ивановича отправили в море с суровым напутствием – добиться успеха.

Увидев «Густлофф», командир С-13 начал его преследование. Он шел в надводном положении параллельным курсом, стремясь обойти лайнер и занять удобную позицию для атаки. Для этого лодке пришлось развить предельную скорость более девятнадцати узлов. Известный историк флота Виктор Доценко полагает, что маневрирование субмарины было выполнено безукоризненно. Оказавшись наконец впереди вражеского корабля, Маринеско повернул лодку перпендикулярно левому борту противника и дал залп тремя торпедами. Все три поразили цель. Спустя час она погрузилась на дно Балтики.

Сразу после событий шведская, а потом английская пресса писали о гибели трех тысяч семисот подводников, которыми якобы можно было бы укомплектовать семьдесят немецких подводных лодок. Эта лестная, но сильно преувеличенная версия результатов потопления «Густлоффа» стала известна советскому командованию, была принята за истину и позже нашла отражение в наградном листе Маринеско. Отдельная трагедия Александра Ивановича состояла в том, что, похоже, он сам до конца жизни верил, будто уничтожил цвет гитлеровского подводного флота. Тем обиднее для командира С-13 было то, что звезду Героя Советского Союза ему, с учетом январского загула, заменили еще одним орденом Красного Знамени.

Реальность выглядит иначе, нежели хлесткие строки иностранных газет военного времени. На «Густлоффе» погибло примерно шестьсот пятьдесят военнослужащих-комбатантов, четыреста шесть моряков и двести пятьдесят зенитчиц противника, что само по себе выглядит внушительно. Пусть эти солдаты и не были уникальными, незаменимыми профессионалами, как твердила пропаганда, но вряд ли кто-то позволил бы им сидеть без дела весной 1945 года: их вполне можно представить стреляющими в советских солдат во время штурма Берлина.

Однако главный успех Маринеско лежит не в военной, а в политической плоскости. Он потопил один из ярких символов Третьего рейха, корабль, известный всей Европе, названный в честь иконы национал-социализма, с личной каютой Гитлера на борту. Особую пикантность ситуации придает то, что это произошло 30 января, в годовщину прихода фюрера к власти. Залпы советской подлодки в этот день будто утверждали неотвратимость падения нацизма.

Отдавая дань памяти мирным немецким жителям, погибшим во время потопления «Густлоффа», мы хотели бы отметить важный нюанс. Количество спасательных средств на лайнере изначально было рассчитано только на тысячу девятьсот человек. Разрешая взойти на борт как минимум вдвое, а возможно, и вчетверо большему числу пассажиров, организаторы переброски заранее соглашались с тем, что в случае катастрофы большинство из них умрет. После атаки С-13 (напомним, вполне законной) единственная возможность минимизировать число жертв состояла в том, чтобы как можно быстрее отправить сигнал бедствия и уповать на то, что стремительно прибывшие спасатели оперативно выловят людей из ледяной воды. Этого сделано не было. Хотя основной передатчик на лайнере вышел из строя, а запасной мог отправлять сообщения только на две тысячи метров, «Леве» довольно быстро переправил SOS в эфир. Проблема заключалась в том, что для рейса была выделена запасная частота 2-й учебной дивизии школы подводников, которую не слушали большие военные корабли, находившиеся неподалеку. Они приняли сигнал по цепочке слишком поздно. Цан пишет в отчете, что отдавал миноносцу приказ стрелять сигнальными ракетами, но почему-то не произошло и этого. Таким образом, организовать полноценную спасательную операцию немцы не смогли по внутренним причинам. Кроме того, согласно рапорту корветтен-капитана, были проблемы и на самом лайнере. Из-за сильного обледенения шлюпбалок спуск на воду спасательных лодок представлял огромные трудности. В этих условиях выживали не испуганные и слабые, а сильные и умелые, то есть как раз моряки и военные, процент которых среди выживших просто поражает (из тысячи двухсот пятидесяти спасшихся пятьсот восемь человек составляют подводники, сто двадцать три – зенитчицы и восемьдесят три – члены экипажа). Так, капитан Петерсен и военный начальник Цан, поняв, что корабль скоро уйдет на дно, сели в командирский катер и покинули тонущий лайнер. Простые люди так поступить не могли. Несет ли за все это ответственность Маринеско? Очевидно, что нет.

В ночь с 9 на 10 февраля С-13 одержала еще одну победу. На этот раз субмарина атаковала транспорт «Штойбен», вышедший из порта Пиллау. Хотя он перевозил преимущественно раненых военных, однако имел на борту зенитное вооружение, был окрашен в трехцветный зимний камуфляж, шел в сопровождении сильного эскорта из двух миноносцев и опять же представлял собой легитимную военную цель. Маринеско преследовал его в течение четырех часов, что стало самой длительной охотой советского подплава в годы Второй мировой войны. Первые два часа наша подлодка не видела противника, а только слышала благодаря шумопеленгаторной станции. Наконец враг был обнаружен визуально: в ночных условиях советский командир ошибочно принял его за легкий крейсер «Эмден». Несмотря на эту неточность, далее Маринеско проявил себя как большой мастер военно-морского искусства.

Атака на «Штойбен» была лишена того благоприятного стечения обстоятельств, которые имелись в случае с «Густлоффом». На этот раз приходилось учитывать мощное охранение и противолодочные маневры кораблей противника. Маринеско всплыл и начал искать позицию для атаки, но погода сыграла за немцев: тучи разошлись, появилась луна и в ее свете С-13 могла быть легко обнаружена. Советский капитан ушел в темную часть горизонта, обогнал «Штойбен» и приготовился стрелять из носовых аппаратов, но вновь помешало препятствие: борт транспорта неожиданно заслонил один из миноносцев. Тогда С-13 сделала резкий поворот от германского конвоя и дала залп двумя торпедами из кормовых аппаратов. Несмотря на большое расстояние в 12–15 кабельтовых, обе или как минимум одна попали точно в цель. «Штойбен» затонул за каких-то пятнадцать минут, причем немецкие моряки даже не поняли, что причиной этого была атака подлодки. Долгое время в Германии считалось, что лайнер подорвался на мине.

Зимний поход С-13 сделал Маринеско советским рекордсменом по тоннажу потопленных кораблей противника: на его подтвержденном счету оказалось около сорока тысяч тонн (более двадцати пяти тысяч тонн – первая цель и более четырнадцати тысяч – вторая). По возвращении капитан был тепло встречен командиром дивизиона: про потопление «Густлоффа» уже было известно из зарубежной прессы, что производило сильное и крайне выгодное впечатление. О трибунале никто и не вспоминал. Однако то, что победы были оценены всего лишь орденом Красного Знамени, который у Маринеско уже был – причем за куда более скромные достижения, – судя по всему, уязвило и расстроило подводника.

В следующем, последнем военном походе С-13, проходившем с 20 апреля по 23 мая 1945 года, Маринеско ни разу не вышел на позицию для атаки. Справедливости ради отметим, что сам он был несколько раз атакован и осторожно, но умело уклонялся от боя. Считается, что причиной пассивности была обида Александра Ивановича на командование. Строго говоря, прямых доказательств этому нет. С такой же вероятностью можно предположить, что Маринеско, похоронивший за годы Великой Отечественной множество товарищей-подводников и умершего от ран отца, просто не хотел рисковать экипажем. Война явно заканчивалась (а 9 мая и закончилась), окончательная судьба ее решалась на суше.

Как бы то ни было, командование такой подход не оценило. Негативную характеристику командир C-13 воспринял как придирку, разразился новый скандал, после которого Александра Ивановича понизили в звании и фактически выгнали с подлодки. Недовольство Маринеско стал топить в алкоголе, и это привело к его окончательному увольнению с флота.

Дальнейшая судьба моряка полна трагических перипетий. Вредные привычки не довели Александра Ивановича до добра. Он побывал в заключении, прозябал в нищете, хотя умудрялся помогать престарелой маме и детям, в конце концов заболел раком пищевода, сожравшим боевого офицера за считаные месяцы. Успешный поход Маринеско в течение долгих лет был, по сути, предан забвению. Только на исходе его жизни благодаря писателям Александру Крону и Сергею Смирнову, раскопавшим эту историю, об атаках на «Густлофф» и «Штойбен» стало известно всему Советскому Союзу. Многие ветераны флота и представители интеллигенции стали ходатайствовать о присвоении командиру С-13 звания Героя Советского Союза. Однако прошения не находили отклика. Лишь через двадцать семь лет после смерти Маринеско, в 1990 году, на волне перестройки ему наконец была присуждена звезда Героя.

Некоторые авторы, например крупный современный историк флота Мирослав Морозов, считают это решение политическим, а самого Маринеско, ввиду его разгильдяйства, недостойным столь высокой награды. У нас другое мнение. Если оценивать достижения подводника только по реальным военным заслугам, то звания Героя он достоин вполне. Сам же Мирослав Эдуардович признает, что в годы войны эту награду могли дать и за несколько меньшие успехи. Что касается нарушений дисциплины, то спорить не о чем: командование справедливо наказывало Александра Ивановича, и его посмертное награждение «за мужество и героизм» отнюдь не становится индульгенцией за все прочее. Однако мы считаем, что потомки, более чем современники-командиры, могут проявить милосердие к боевому офицеру, провоевавшему всю Великую Отечественную от первого до последнего дня. Особенно с учетом того, что судьба и так очень жестоко наказала командира С-13.

Сегодня память о Маринеско увековечена в разных городах бывшего СССР, в том числе и в Калининграде. В 1990 году его именем здесь была названа набережная. Спустя одиннадцать лет на Нижнем пруду знаменитому капитану III ранга поставили памятник: на нем Александр Иванович смотрит в перископ, готовясь к очередной атаке на противника.

Но вернемся в 1945 год. После взятия Кенигсберга целью советских войск в Восточной Пруссии оставалась группировка противника, отрезанная на Земландском полуострове и прижатая к морю. Центром нацистской обороны стал Пиллау. Сюда перебрался бежавший Кох. Гитлеру он сообщил, что предатель Ляш сдал Кенигсберг в его отсутствие. Сам он по-прежнему в строю и будет сопротивляться до последнего.

На Земланде немцы сражались, надо признать, отчаянно. 22 апреля тут едва не погиб Василевский: его «Виллис» попал под осколки вражеских снарядов. И все же шаг за шагом Красная Армия занимала вражеский оплот. 25 апреля Пиллау был взят.

В современном Балтийске до сих пор живет легенда о том, что здесь существовала тайная гитлеровская база подлодок, на которых кое-кто из нацистов сумел бежать в Латинскую Америку. Отчасти этот миф питается сюжетом знаменитого романа Леонида Платова «Секретный фарватер», согласно которому в Пиллау была стоянка таинственной субмарины «Летучий голландец», выполнявшей личные поручения Гитлера.

После падения Пиллау остатки немецких войск отступили на косу Фрише-Нерунг, не оставляя надежд эвакуироваться морем. Чтобы исключить их спасение, советское командование решило высадить на косе десант. Кровопролитные бои с упорным противником продлились вплоть до 9 мая 1945 года, когда остатки Земландской группировки, двадцать две тысячи человек, все-таки капитулировали.

Советские бойцы вспоминали, как после объявления о конце войны люди принялись на радостях палить в воздух трассирующими пулями, осветительными ракетами, просто из винтовок и автоматов. Ликовали все, от офицеров на командных пунктах до раненых в госпиталях. Весь следующий день в войсках шло полустихийное празднование: импровизированные парады под звуки военных оркестров, митинги, салюты, обеды из рыбы, заглушенной на месте.

В этой радостной суматохе мало кто вспоминал про Эриха Коха, который вновь ускользнул от справедливого возмездия: ледокол «Восточная Пруссия» вывез нациста в Копенгаген. Оттуда он отправился во Фленсбург, где после самоубийства Гитлера собралось новое правительство агонизирующего рейха. Кох упрашивал адмирала Деница вывезти его на подлодке, но получил отказ и растворился среди беженцев. Несколько лет палач прожил под именем Рольфа Бергера, играя роль заурядного фермера. Но в 1949 году его все же опознали. Англия выдала одиозного пленника Польше, и там бывший наместник Гитлера наконец-то предстал перед судом.

Впрочем, Кох в который уже раз попытался ускользнуть от наказания. Учтя, что он оказался в социалистическом государстве, бывший обер-президент вещал о приверженности идеям Маркса и Энгельса, уверял, что нацисты никогда не считали его вполне своим, и приписывал себе ни много ни мало решающую роль в заключении пакта Молотова – Риббентропа! Естественно, в ход шли проклятья по адресу Гитлера, Гиммлера и бывшего шефа Розенберга, который якобы бесстыдно клеветал на него Нюрнбергскому трибуналу. Все эти красноречивые эскапады, однако, не помогли: суд приговорил сатрапа и расиста к смертной казни. И все же запредельное везение не оставило Коха. Приговор не был приведен в исполнение ввиду… слабого здоровья заключенного. Слабое здоровье не помешало экс-гауляйтеру прожить в тюрьме аж до 1986 года.

Еще находясь на свободе, Кох узнал об участи владений, которыми он когда-то управлял. Послевоенная судьба Восточной Пруссии была окончательно решена на Потсдамской конференции. Две трети региона отошли Польше, а северная часть вместе с Кенигсбергом – Советскому Союзу, который приступил к переименованиям старых немецких топонимов новыми русскими.

Относительно того, как теперь будет называться столица области, шли споры. Первоначально в Кремле склонялись к варианту Балтийск. Однако 3 июня 1946 года скончался Михаил Калинин, человек, который в течение десятилетий возглавлял главный институт советской власти, Верховный Совет СССР. Сталин предложил дать новому крупному городу страны имя почившего соратника.

Когда-то, еще в 1933 году, вождь написал на Калинина забавную эпиграмму:

Бокля, Милля, Конта, Канта

Сто раз легче прочитать

И дойти до их субстанта,

Чем тебя, мой друг, понять.

Можно пошутить: раз Калинин писал тексты заумнее Канта, то и город, где жил основоположник немецкой классической философии, можно смело называть именем Михаила Ивановича.

А что в реальности? Имел ли Калинин какое-то отношение к Кенигсбергу? Надежно установлено, что в самом городе он никогда не бывал. Но надо принять во внимание и ряд других соображений. Формально, согласно Конституции, Михаил Иванович был главой государства, которого на Западе называли советским президентом. Разумеется, его политическое влияние не стоит переоценивать, оно не было определяющим, и вместе с тем в годы войны этот человек в потертом пиджаке, выходец из простых рабочих, оставался символом и лицом власти, ведущим борьбу против нацистских захватчиков.

Судить о реальной роли Калинина в отечественной истории на самом деле очень непросто. Его современной научной биографии попросту нет. Лакированные тексты советского периода не могут удовлетворить взыскательных читателей так же, как и псевдоразоблачительные статьи времен перестройки. Тем не менее очевидно, что на советском политическом небосклоне Михаил Иванович был яркой фигурой, и вовсе не благодаря интрижкам, действительным или мнимым, с балеринами Большого театра. За годы «президентства» Калинин принял в своем кабинете восемь миллионов человек. Во время войны он довольно энергично, несмотря на возраст и болезнь, вел агитацию, разъезжал по всей стране, выступал на фронте. Это он в радиообращениях с 1942 по 1944 год поздравлял советских граждан с Новым годом, ободряя их обещанием неминуемой победы. Именно он традиционно вручал государственные награды, в том числе героям Восточно-Прусской операции Василевскому и Черняховскому. Именно его подпись стоит под указами об учреждении медалей за взятие и освобождение городов, в том числе «За взятие Кенигсберга».

Таким образом, это не был какой-то малоизвестный чиновник, о котором рядовые фронтовики и вообще граждане не имели понятия. Он отчетливо ассоциировался с властью, которая вела тяжелейшую борьбу с врагом и привела страну к победе. Присвоение имени Калинина столице новой области РСФСР можно оценить только в этом контексте.

Кстати, глава Верховного Совета в речах уделял внимание и Восточной Пруссии. Присоединение части старой германской провинции к СССР «всероссийский староста» трактовал как исправление исторической несправедливости, напоминая о несчастной судьбе пруссов. «Мы, – говорил он летом 1945 года, – вероятно, получим Кенигсберг с прилегающим к нему районом, то есть область, которую немецкие псы-рыцари захватили в Средние века и закрепляли за собой… посредством огня и железа, путем поголовного истребления… туземного населения».

Итак, 4 июля 1946 года Кенигсберг был официально переименован в Калининград.

Так закончилась история Восточной Пруссии и началась история Калининградской области.

Сегодня мы здесь дома.

Вместо эпилога. Зубры и аисты: заметки на полях

Итак, вы сами убедились, что русская история Восточной Пруссии легко может составить конкуренцию «Игре престолов». Саша Цыпкин три вечера пересказывал ее своей маме в лицах, чем вызвал ее неподдельную гордость за просвещенного сына. Но читатель вправе спросить: парни, а что в настоящем? Какие впечатления? Как оно вообще?!

Спокойно, товарищи. Естественно, совершив путешествие по области, мы специально для вас составили рейтинг впечатлений и неофициальных достопримечательностей.

Приступим.

Впечатление от местной кухни. Даже если разбудить нас ночью и спросить, а что является главным гастрономическим символом Калининграда, мы немедленно отчеканим: «Строганина из пеламиды!»

Забавно, что, как выглядит пеламида, мы понятия не имеем. И более того, не слышали про эту обитательницу подводного мира до тех пор, пока не попали в какой-то местный ресторанчик. Уже там у нас закралось подозрение, что с этой строганиной все немного странно. В смысле она вкусная, вопросов нет, но: почему мы не слышали о такой рыбе раньше, если она из того же Балтийского моря, на котором мы выросли? Навели справочки, задали вопросы. И оказалось, что пеламида к балтийским водам никакого отношения не имеет. Проживает и проплывает в Атлантике в районе Португалии. Мы предположили, что, возможно, пеламида попала в Калининград уже в замороженном виде. Понятно, что ее не выбросило на берег, скованную льдом, как муху янтарем. Но мало ли как причудлива бывает история? Оказалось, все весьма прозаично. Советские моряки, ходившие по миру, ловили рыбу-чужестранку, замораживали и везли в Калининград. Ну а дальше делали из нее строганину. Говорят, в Калининградском регионе существует около трехсот тысяч рецептов приготовления данного блюда. Сколько семей, столько и рецептов. Притом что все вариации касаются только соуса и пропорции соли/перца. Ну и еще один местный закон: строганину без водки не употребляют. Водку без строганины еще куда ни шло, но наоборот – никогда.

Впечатление мистическое. В Советске есть кладбище, на котором похоронены русские солдаты времен Первой мировой войны, и на одной из аллей некрополя наблюдательные горожане обнаружили соседствующие могилы с двумя фамилиями, известными ныне всему миру. На могильных плитах (барабанная дробь!) написано: Петров и Баширов. С учетом бесконечного количества мемов на тему деятельности двух наших разведчиков с такими же фамилиями народный фольклор немедленно измыслил версии о том, что Петрова и Баширова отправили в прошлое со спецзаданием и там что-то пошло не так. В общем, покой кладбищенский был нарушен, но хочется надеяться, герои той войны простят нас за легкомысленное вторжение в их вечный сон, равно как и нынешние Петров и Баширов не обозлятся на добродушное упражнение соотечественников в остроумии.

Впечатление от природы. В 1961 году на Куршской косе посадили хвойный лес, который вырос, мягко говоря, своеобразным. Местные назвали его «танцующим». На очень ограниченной территории практически все стволы причудливо и, прямо скажем, не очень естественно изогнуты. Такое ощущение, что группа великанов пыталась связать деревья в узел. Когда видишь в первый раз, вспоминаешь Петрова и Баширова на кладбище: уровень мистики такой же. Ученые не пришли к единому мнению относительно причин: одни винят шквальные ветра в разных направлениях, другие – геомагнитные поля, третьи – зловредных насекомых. Пока наука молчит, феномен в коммерческих целях оседлали эзотерики. Они убеждали туристов, что если в «танцующее» дерево запихать человека, то рассосутся грыжи, придут деньги и уйдет тоска (последнее не точно). Доверчивые клиенты залезали в кольцо, как в аппарат МРТ, а помощники жрецов брали их за руки за ноги и раскачивали, чтобы волшебная сила накрыла излучением как можно бо́льшую часть тела.

Как мы знаем, из всех человеческих желаний самым распространенным, мучительным и недостижимым является стремление женщины похудеть. Конечно, рано или поздно одна из страждущих была просто обязана застрять в ловушке, как Винни Пух в норе у Кролика. Только вот мультяшный медведь не мог вылезти из анимационной ловушки, а женщина была настоящей и тело ее было захвачено вполне реальным деревом. Которое, о ужас, пилить нельзя: оно находится в национальном парке! История умалчивает о том, какую технологию применили спасатели, чтобы достать обладательницу крупных форм, а также помогло ли ей приключение похудеть, но «Танцующий» лес в итоге оградили, а лавочку для калининградских колдунов прикрыли. Зато любоваться никто не мешает.

Впечатление орнитологическое. Один из символов Калининграда – аист. Аистов тут больше, чем строганины, и берегут их внимательнее, чем «танцующие» деревья. Всем известно, где они живут; все ждут, когда они вернутся из зимней загранкомандировки, ведь именно их появление свидетельствует, что зиме конец. Аистов используют в различных логотипах и даже в символе главного местного кинофестиваля «Короче». Оно и понятно: аист не только красивый и грациозный, но и обладает нужным флером, правильной репутацией. Это символ мира и семьи. Слезы умиления льются, когда мы смотрим на белоснежную птицу, кормящую в гнезде потомство, таких же прекрасных и бесконечно кротких пернатых. Но минутку! Именно в момент кормления любопытный наблюдатель может засомневаться в безупречности имиджа этих няш. Аист – хищник. Он убивает и ест всех, кто плохо лежит. А также ползет, плывет или бежит. Но особенной любовью у крылатых монстров пользуются… зайчата, которые истошно кричат, пытаясь вырваться из смертоносного клюва. Аисты могут и сами отобедать пушистым зверьком, и детишкам принести. В последнем случае по небу летит белоснежная птица, а в клюве верещит герой «Ну, погоди!», столкнувшийся с кем-то посерьезнее волка-Папанова. Крик зайчонка напоминает детский: отсюда и легенда, что аист, мол, приносит детей. Друзья, не верьте пиару и пиарщикам. Смотрите на жизнь трезво и без иллюзий. Свободу зайцам!

И наконец, впечатление от местной традиции. Что вы знаете о тщеславии и пафосе, если не слышали историю о трех такси китобоя. Ничего вы не знаете. Сегодняшние лимузины и фейерверки – это примитивная попытка воссоздать тот эффект, который производил возвращающийся из плавания советский охотник на Моби Дика. Рассказываем: в СССР в 50–60-е существовали целые китобойные флотилии. Борцы за права животных тогда не имели такого авторитета, и поэтому мужественные и смелые калининградцы отправлялись в море за добычей. Платили им бешеные по советским меркам деньги, но была проблема – куда их потратить? За машиной и квартирой надо вставать в очередь, для очередного гарнитура нужна опять же квартира, с одеждой все напряженно. Однако наш человек всегда найдет выход из лабиринта. Когда моряк возвращался домой из порта, к дому ехало три такси. Одно с фуражкой, второе с чемоданом и третье с самим графом Монте-Кристо. Таким образом семье и окружающим демонстрировали финансовую мощь и способность к бессмысленным тратам как доказательство первого[19].

Наш вояж по сегодняшнему Калининграду продолжился составлением рейтинга неофициальных достопримечательностей.

Первое место мы по обоюдному согласию присудили двум зубрам, стоящим у Калининградского государственного технического университета. Они стоят там не просто так: борются, символизируя противостояние адвоката и обвинителя. Не нужно искать мистическую связь между правосудием и техническим вузом, тут все проще. В здании нынешнего университета раньше находился суд. В качестве его символа выбрали зубров, неясно до конца почему: кажется, эти животные, по мнению скульптора, символизировали простоту и дикую природу Пруссии. Но потом суд превратился в учебное заведение иного толка, а зубры остались. И тут необходимо отметить, что скульптор лепил животных детально, выписывал все, чем природа наградила. К примеру, хвосты. Знатные хвосты. Студенты не оставили их без внимания: использовали в качестве турника. Студентов ругали (памятник все-таки), но не сильно. Ведь спорт полезен подрастающему поколению. Однако, помимо хвостов, у парнокопытных имелись и имеются недвусмысленные половые признаки самцов. И вот как-то в советское время на Пасху… Ну вы уже угадали. Их раскрасили! Ведь хватило у кого-то же фантазии! Сегодня кое-кто назвал бы такое действие перформансом, и быка с крашеными пасхальными яйцами немедленно повезли бы на биеннале, подогнав мощнейшую философскую базу под обычный акт вандализма. Но тогда любителям жестоко обращаться с железными животными не поздоровилось. Увы, Пасха бывает каждый год и креатив народных масс оказался неубиваем. Хочется сказать художникам: себе раскрасьте.

Второе место: памятник Космонавтам на проспекте Мира. Вот вы спросите – какая связь с Калининградской областью? Вроде бы нет в балтийском регионе космодрома. Его-то нет, а космонавты есть. Аж пять покорителей Вселенной выросли здесь, включая Алексея Леонова, который первым из землян вышел в открытый космос. Кроме того, в Калининграде, в Музее мирового океана, стоит единственное в мире судно космической связи. Понятно, что в честь героев названы улицы, школы и скверы, но и не обошлось без памятника. Мужчина стоит внутри огромного кольца, символизирующего орбиту. Одна рука у статуи поднята вверх, к звездам, другая опущена вниз, соответственно к траве у дома.

Казалось бы, даже самый красноречивый экскурсовод не удержит туристов у достопримечательности более положенных для осмотра тридцати секунд, но вы плохо знаете калининградцев. Неясно, кто первый это придумал, но сегодня существует устойчивое поверье, что ровно в полночь памятник меняет направление рук, превращаясь на несколько мгновений в этакого физкультурника. Говорят, дело не в мистике, а в секретном механизме. Вы не поверите, народ приходит смотреть, ждет чуда. И вот что настораживает: некоторые движение рук видят. Что они употребляют за несколько минут до полуночи, остается загадкой, но тем не менее факт неоспоримый. Хочешь не хочешь, вспомнишь классическое: «Видишь суслика?» – «Нет». – «И я не вижу. А он есть».

Третье место. Памятник Кутузову на улице, внезапно, Кутузова. Михаил Илларионович строен как кипарис и прекрасен как Аполлон. Но, видите ли, в чем дело… На полководце ордена, которые он мог носить только после знаменитых побед, в возрасте преклонном, когда его фигура приобрела несколько иные очертания. Экскурсоводы, которым попадаются знатоки истории, попадают в затруднительную ситуацию. Но они находят выход, отвечая, что данный монумент символизирует собирательный образ Кутузова. Ну а что…? Логично.

Четвертое место. Памятник Владимиру Ильичу Ленину в Советске. Узнать его непросто, ибо он подвергся неоднозначной модернизации. Когда-то Ленин тоже был маленьким и имел на плечах кудрявую голову. Таким его видел каждый октябренок Советского Союза. Неудивительно, что где-то на просторах СССР появлялись памятники Ильичу-ребенку. Кто бы знал, какая необычная судьба ждет одну из таких ювенальных статуй. Для начала она попала в частную собственность. Новая хозяйка по только ей ведомым причинам несколько изменила внешний облик вождя мирового пролетариата. Ну как несколько… Не будем вас томить. Она сделала из него Буратино. Владимир Ильич теперь цветной, в колпаке и с носом. Если взглянуть философски, то в этом можно даже углядеть глубокий смысл: ведь сын бедняка папы Карло в конце концов экспроприировал театр у буржуя! Вполне себе по-большевистски.

Ну и наконец. В Калининграде недавно открыли памятник Федору Михайловичу Достоевскому. И руками он не двигает, и с глазами у него все хорошо, и переделать его в Карабаса-Барабаса калининградцы попыток пока не предпринимали. Великий писатель бывал в городе только формально, проездом, но мы считаем установку его статуи тут крайне уместной, и вот почему. В знаменитой Пушкинской речи 1880 года автор «Братьев Карамазовых» замечательно сформулировал уникальное свойство отечественной культуры принимать чужое как свое. Он назвал это «всемирная отзывчивость русской души». Современный город на Преголе выглядит как ее образец. Еще в конце войны, когда ожесточение ко всему германскому, казалось, достигало пика, кто-то из советских бойцов написал на памятнике гениальному Шиллеру: «Не стрелять! Это свой». С тех пор зажили многие глубокие раны, и окончательно своими стали Гофман и Кант, собор Святого Адальберта и здание Биржи 1875 года постройки, Фридрихсбургские ворота и башня Дона, где теперь расположен впечатляющий Музей янтаря. Речь идет не о пустом присвоении немецкого, а об уважении и сопричастности к нему, без малейшего, впрочем, самоуничижения. То, что такое возможно, – главный урок, который может преподать современный, российский Калининград.

Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. Издание 2-е, перераб., доп.

Егор Яковлев

Международный военный трибунал в Нюрнберге вынес справедливый приговор лидерам Третьего рейха. Однако об одном из самых страшных преступлений нацистов всей правды мир тогда не узнал. На основании огромного массива документов, в том числе никогда не публиковавшихся на русском языке, Егор Яковлев убедительно доказывает: весной 1941 года лидеры Германии тайно согласовали план частичного уничтожения народов СССР. Его жертвами уже в ходе зимы 1941–1942 г. должны были стать от 20 до 30 миллионов человек. Такие, казалось бы, разные трагедии, как уничтожение советских военнопленных, искусственный голод в городах, сожжение деревень, блокада Ленинграда и отчасти холокост, на самом деле исходили из одной установки и были звеньями одной цепи. Книга, которую вы держите в руках, содержит принципиально новый взгляд на гитлеровскую агрессию и должна послужить серьёзным аргументом для официального признания геноцида советских народов со стороны нацистов. Для второго издания автор существенно переработал текст и вдвое увеличил его в объёме.

Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. 2-е изд., перераб. и доп.

Егор Яковлев, Александр Дюков, Владимир Симиндей

«Речь о борьбе на уничтожение… Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость – благо для будущего». Эти слова за три месяца до нападения на Советский Союз произнес Адольф Гитлер. Многие аспекты нацистской истребительной политики на оккупированных территориях СССР до сих пор являются предметом научных дискуссий. Были ли совершенные на Востоке преступления результатом последовательно осуществлявшегося плана? Чем руководствовались нацисты – расовыми предрассудками или казавшимися рациональными экономическими и военными соображениями? Какие категории населения СССР становились целью преступных действий нацистов и почему? Ответы на эти и другие вопросы дают историки из России, Германии, Великобритании, Канады, Латвии и Белоруссии.

Сноски

1

Категорический императив – понятие философии Канта, обозначающее высший нравственный закон.

2

Австрияки к моменту посольства Ефимонова воевали с турками уже больше 12 лет, но речь шла о совместных согласованных действиях.

3

Шведская Померания – часть исторической области на южном берегу Балтийского моря, захваченная Швецией в ходе Тридцатилетней войны.

4

Самбия, или Земланд, – историческая область Пруссии, занимающая весь современный Калининградский полуостров.

5

Первой супругой герцога была Доротея Прусская. У четы родилось шесть детей, но только двое мужского пола, и оба умерли во младенчестве.

6

Это дата завершения строительства нефа. Расписывался собор в начале XV века, а колокольни были возведены в середине XVI.

7

«Небываемое бывает» – надпись на медали, отчеканенной в честь первой победы русского флота, одержанной 7 мая 1703 года над шведами в устье Невы.

8

Кардинал Мельхиор Полиньяк (1661–1742) – французский политический и духовный деятель, главный покровитель принца Конти.

9

Впрочем, относительно даты этого события существуют разные версии: 1697, 1711 и 1716 годы.

10

В семье Гиппеля рассказывали легенду, будто в доме его деда гостил Петр Великий. Русскому царю приглянулся его смышленый маленький сын, и государь предложил хозяину забрать ребенка с собой в Россию. Дед был не против, но бабка спрятала мальчика на чердаке. Этот мальчик потом стал отцом бургомистра, писателя и мыслителя.

11

Впрочем, вопрос о виновнике уничтожения мостов – спорный. Часть историков обвиняют в этом, напротив, русских, получивших в неразберихе ошибочное приказание.

12

Часть войск Горчакова переправлялась через Алле не во Фридланде, а ниже по течению – у Клошенена (ныне Лукино).

13

«Первым» этот крест считается вследствие того, что Митрохин находился во главе списка как старший в чине наиболее престижного гвардейского полка.

14

Перевод Е. Яковлева.

15

Под воздействием этих событий на революционный путь вступил молодой Феликс Дзержинский.

16

Подлинный контекст цитаты установил калининградский историк И. О. Дементьев, по статье которого мы и цитируем слова Уинстона Черчилля.

17

После войны Ширвиндт был переименован в Кутузово. Сегодня не существует.

18

Юрий Никулин позже вернулся на эти земли. В 1976 году в Немане режиссер Алексей Герман снимал один из самых известных советских фильмов о Великой Отечественной «Двадцать дней без войны». В основу сценария легли произведения Константина Симонова. На роль главного героя, военного корреспондента Лопатина, Симонов лично утвердил Юрия Владимировича. Партийным органам выбор не понравился: мол, серьезная роль, а играет ее «какой-то клоун». Узнав об этом, Симонов пришел в ярость. «Лопатина я придумал, мне лучше знать, какой он», – бушевал писатель. Ему, живому классику и члену ЦК, удалось отстоять свое решение. И за это низкий ему поклон, ведь в фильме Германа комедийный, казалось бы, артист Никулин раскрыл огромный драматический талант. Во время съемок режиссеру разрешили взорвать одну из внутренних стен старой тевтонской крепости Рагнит. Прискорбное решение привело впоследствии к нарастающему разрушению крепости. Но, оценивая те события, надо иметь в виду контекст эпохи. В Рагните при Гитлере располагалась нацистская тюрьма: советская городская легенда даже называла ее местом заключения лидера немецких коммунистов Эрнста Тельмана. Образ Тевтонского ордена, который использовался в гитлеровской пропаганде, также вызывал крайне негативные ассоциации. Поэтому для военного и послевоенного поколения средневековый Рагнит в первую очередь был напоминанием о Третьем рейхе, для которого вполне естественно превратиться в руины. Но время стирает эмоции и страсти. Сегодня в красных стенах Рагнита мы видим не бывший нацистский застенок, а старинную крепость с богатой и яркой историей, где фюрер и его клика присутствуют лишь как случайные, эпизодические персонажи. Этот памятник стал объектом культурного наследия и постепенно восстанавливается.

19

Некоторые версии этой легенды рассказывают о калининградских моряках вообще, а не только о китобоях.

Content

Егор Яковлев, Александр Цыпкин
Россия на Западе: странные сближения

Благодарности

Предисловие

Эпизод первый. Царь в Королевце

Эпизод второй. Война наследников

Эпизод третий. Когда пришел Наполеон

Эпизод четвертый. Из XIX в XX

Эпизод пятый. Логово Коха

Вместо эпилога. Зубры и аисты: заметки на полях

Сноски