Седьмой урок

СЕДЬМОЙ УРОК, ИЛИ ПОХИЩЕНИЕ САЛАМАНДРЫ

Роман

Часть первая

КАФЕ НА ПРОСПЕКТЕ

Солнце и мартышки

Незадолго до этого случая Анатолий Саранцев, следователь по уголовным делам, встретил Катерину Михайловну в кафе. Как всегда после разлуки, украдкой приглядывались друг к другу; в каждой новой черте лица, недомолвке, произнесенном имени — годы пережитого. Саранцев предложил Катюше стул за неуютным столиком, она устроилась поближе к окну — знакомая Анатолию привычка выглядывать в окошечко.

Просторный зал кафе-ресторана выходил застекленным углом на пустырь и потянувшуюся за ним череду новостроек и котлованов. Приглушенный говорок, шарканье шагов, звон посуды — Катюша и Саранцев обосновались в этой обычной сутолоке, не замечая ее, — уединение в людском водовороте.

— Учительствуешь? — расспрашивал Саранцев.

— Стремлюсь. Молюсь на Ушинского и Макаренко, но все еще пребываю шкрабом.

— Изменила нашему юридическому!

— Не можешь простить…

— Ты всегда стремилась к праздничному, красоте, лирике. А мне почему-то всегда выпадала будничная работенка. Даже на праздничных вечерах кто-то должен был передвигать тяжести, налаживать сцену, чтобы другие лицедействовали.

Приглушенные тона, неяркая роспись, серые тени — особый час заката, когда погасает день и не вспыхнуло еще электричество.

Все в мягких, расплывшихся сумерках. Расплывшиеся очертания вещей. И только за буфетной стойкой четко: девушка в белом.

Белая наколка, крупные чистые руки. И вся она светлая, свежая, опрятная — Катюша невольно подумала: диетическая!

И вдруг, чуть в стороне, огненная печатная косынка с африканскими пальмами, оранжевым солнцем, пляшущими мартышками.

Метнулась, исчезла за портьерой.

— Знаешь, что самое трудное в моей работе? — продолжала Катюша, проводив быстрым взглядом огненную косынку, — самое трудное — благополучные, обтекаемые. Все благополучно: в журнале, табелях, аттестате; все знают, все понимают, а в душе пустота.

— Наболевшие вопросы?

— Что поделаешь, Толик, наша с тобой постоянная заботушка.

— Ты и сюда пришла с подобными вопросами?

— Нет А точнее мимоходом. После совещания в райкоме. Молодежные дела, общежития, досуг, танцы, музыка…

— Включили в комиссию?

— А тебя не приглашали?

— Мой удел — чрезвычайные происшествия.

За соседним столиком спорили вполголоса:

— Не знаю, как тебя зовут, друг, но ты неправ. Ты хороший парень, но ты неправ.

Бородатый мальчик в просторной вельветовой куртке, похожей на детскую распашонку, задвинув под стул этюдник с дюралевыми самодельными ножками, рисовал огрызком карандаша на полях потрепанного журнала длинноногих девчонок. Лица едва различались. Ноги получались выразительней. Его сосед, бритоголовый парень в грубошерстном пиджаке, слушал внимательно, возражал резко, утверждая каждое суждение ударом кулака по хлипкому пластиковому столику.

— Даешь реальное! Реальное, понял? Правду и только правду.

— Мы говорим о разных вещах. Я говорю о проникновении, а ты о повседневности.

— Ты художник? — строго допытывался молодой человек в грубошерстном пиджаке.

— Маляр-самоучка, малюю-размалевываю. Украшаю твою жизнь.

— И то хлеб.

— Так вот, ты неправ, дружище, не знаю, как тебя зовут. Сергей? Сергей Сергеев? Сергеев, да еще Сергей? Ну, ладно, Сережа, будем знакомы — Виктор Ковальчик. Не спутай, пожалуйста, не Коваль, а всего лишь Ковальчик.

— Значит — художник?

— Не в том суть. Суть в твоей совершенно недопустимой позиции.

— Реализм! Нормальная позиция нормального человека. Так?

— Ты говоришь: реализм. Согласен. А ты подумал о нашем сегодня? О теперешнем реализме? Теория относительности — реализм. Плазма — реализм. Синхрофазотроны — реализм. Если бы вчера изобразили цвета и света космоса, сказали бы: абстракция. А сегодня это реальность, фотографии Алексея Леонова.

— Модерн, в общем, какой-то.

— Никакого модерна. Я абсолютный, закоренелый реалист. Я лишь против вульгарного реализма, архаизма и бытовизма, выдаваемых за реализм. Абстракция не наш хлеб; мы живем в конкретном мире, участники конкретных событий. Даже тайны космоса познаем в конкретных делах. Нам нужен реальный хлеб, руда, металл, машины. Все это конкретно и реалистично. Таково знамение времени. Но я против регистрирующего догматизма. Реализм я вижу в постижении современности, современного человека — в его деяниях и чаяниях, в реальном познании бытия и предвидении.

— Слова! У стариков картины, у тебя — слова!

— Ты не видел моих работ!

— А ты их видел?

— Ты не знаешь, что я могу. А я могу. Знаю, что могу.

— Студенты? — прислушалась к спору Катюша.

— Скорее, заводские, — предположил Саранцев.

— Теперь, собственно, это мало различимо, — Катюша заторопилась, — ну, мне пора, Толик.

Саранцев молча последовал за ней.

Девочка в огненной косынке выглянула из-за портьеры:

— Тася, смотри — наша учительница!

— Катерина Михайловна?

— Катюша! — фыркнула девочка и снова скрылась за портьерой.

— Люблю наш район. Влюблена! — проговорила Катюша, когда они вышли на площадь. — Осязаемо предстает новое: люди, стройка, простор улиц, настроения — все по-новому. Светлей, чище, праздничней. Ритм другой, что ли.

— Ты всегда отличалась восторженностью.

— Это плохо?

— Напротив, насущно. Кто-то должен заставлять нас видеть, замечать окружающее.

— Зажглись уже окна. Хорошо, что по-разному расцвечены. Помнишь, детворой бродили по улицам, заглядывали в освещенные окна, и всюду однообразные оранжевые абажуры в оборочку.

Высотный дом кораблем врезался в слияние площади и Нового проспекта, возвышался над котлованами и пустырями.

— На третьем этаже черное окно, — остановилась Катюша, — мне всегда тревожно, если в освещенном доме вдруг черное окно. Это еще в детстве — возвращалась домой, и вот погасшее окно…

Анатолий мельком глянул на черный квадрат и перевел взгляд на витрины и лица людей.

— Видишь, внизу на пустыре — хата? — продолжала Катюша. — Сейчас кран подхватит ее и вознесет на этажи!

— Хату снесут.

— Снесут глину А я говорю о живом. Величии жизненной силы.

Саранцев вдруг оглянулся на черный квадрат окна.

— Я должен вернуться, Катюша.

— Ты всегда должен! — она протянула ему руку. — Ни о чем не расспрашиваю…

— А я охотно поясню: раскопал закрытое дело, которое не следовало закрывать. Как писалось тогда в газете: крупное хищение.

Он снова посмотрел на погасшее окно:

— Должен вернуться…

Она задержала его руку:

— Позвони как-нибудь!

Смотрела вслед Анатолию: шагает по-военному, стараясь не сутулиться. Он всегда отличался военной выправкой; еще мальчишкой повторял: «мы солдаты…»

Она любила думать и говорить о радостном, праздничном, вспоминать хорошее. Он говорил о войне: «…Деда моего, полного георгиевского кавалера — четыре солдатских медали, четыре креста, — убили в первую германскую. Отца накрыло бомбой на днепровской переправе. Старший брат каких-то шагов не дошел до германской границы, ползком дополз. Мы малыми детьми на войне были, без винтовок, только в мыслях солдатами…»

В кафе за дальним столиком все еще спорили. Сергей не отпускал Ковальчика, требовал разъяснить, что есть образ. Каждый толкует по-своему, неразбериха какая-то.

— Если ты художник, расхаживаешь с этюдником, завладел кистями, значит обязан, доказывай!

Уставился на Ковальчика, точно ждал ответа разом на все:

— Ты сказал: проникать, проникновение… А с тобой случалось такое — прошел мимо человек, чужой, неизвестный. И задел тебя. Не локтем, не плечом. Мыслями. И ты чуешь — плохо ему, беда навалилась!

Сергей вдруг повернулся к окну:

— Вот смотри, дом напротив. Каждый день в этот час появляется женщина, совсем молоденькая, легонькая такая. Русая. Может, волжанка, может, сибирячка.

Он недоговорил; к столику приблизился румяный парень в модном пиджаке:

— Здоров, Серж!

— Здоров, Руслан, — едва кивнул ему Сергей, — садись, пей, молчи.

И продолжал:

— Легонькая, говорю, кажись, вскинул бы на ладошке, как дите малое. И походка такая легкая. Летит, несется над землей. Выглянет в окно, как боярышня из теремочка.

— О ком, о чем разговор? — придвинулся к Сергею Руслан.

— Слушай, молчи, — отодвинулся Сергей, — светлая, говорю, весенняя. Но вот подоспели денечки. Вчерашний и еще перед тем. Сижу здесь, у окна. Вдруг промелькнула черной тенью… Нет жизни в человеке.

— Нервы, — небрежно бросил Руслан.

— Не хочу думать, и все думаю о ней, — не слушая Руслана, рассказывал Сергей.

— Нервы, говорю!

— Все нервенные стали, — согласился Ковальчик, — у нас по соседству сопляк проживает. Клоп. Без году неделя. Так он на нервной почве родную мамку обзывает.

— А ты объясни, если ты художник, — рассердился почему-то Сергей, — разъясни, может, надо понять человека? Может, плохо ему?

— Ты не удивляйся, — подмигнул Руслан Ковальчику, — с нашим Сережей бывает такое. Ничего не поделаешь, — наследственное. У него гросмутер, бабця, проще сказать, — знахарка. Травками лечила.

Сергей внезапно выскочил из-за стола:

— Смотри!

Молодая женщина, одетая легко не по времени, появилась в дверях высотного дома.

— Идет, словно перед прорубью! — вырвалось у Ковальчика.

— Как ты сказал? — оглянулся Сергей. — Подходяще сказал! Наверно, и твоя бабця знахарка.

Вернулся к столику, ткнул Руслана кулаком в плечо:

— Вот кому завидую! Никто никого у них не лечит. Сами у профессоров лечатся, — придвинул стул ближе к Виктору, — ну что ж, будем спокойно допивать свое, потому как ничто уличное нас не касается.

Сергей Сергеев о себе

Спасая меня от смерти и голодухи, мать ходила на менку, таскала на себе как мешок, а то и сам следком топал, спотыкаясь, ковыряя носом землю. Малолетство прошло в злыднях оккупации, и сейчас еще ночами, бывает, тревожит покалеченное детство.

Много ли таких сегодня на факультете, знающих цену хлебной корочке? Сытые, обутые, одетые коллеги мои хорошие, веселые девочки и мальчики в брючках фасонных, наверно, и не подозревают, какой дорожкой пришел я к ним. Можно сказать, наилучшие денечки в колонии промаялся вместе с урками и хулиганьем. Крепко запомнился вечер, когда дружки грохнули о рельсу окантованный ящик — рассыпалось барахлишко, утаили, потянули на толчок. Я в стороне был, да все равно в одной компании. Смолчал, не выказал.

Так всей компании и дали срок.

Однако не колония меня исправила, хоть проводились различные мероприятия, беседы и методы. Братва в колонии подобралась правильная, имелись свои законы и методы. В общем, не знаю, которым чудом, материнскими молитвами или всесильным случаем, а только я оторвался от дружков — взяло верх наше, рабочее. А тут еще повезло, пересмотрели дело и сняли судимость ввиду отсутствия прямого соучастия.

Себя я нисколько не оправдывал — мальчишка, дурак, чистое от нечистого не отличал. Есть счастливые, которым отродясь все дадено, что к чему, ни в чем не промахнутся и другим еще подробно разъяснят, а мне все своим горбом. Не один годок отгрохал на строительстве, в школе вечерней упущенное догонял.

Еще годок поработал, строили вузовский корпус; тягал кирпичи, командовал транспортером, а то и на себе старинным дедовским способом. Так с кирпичами и в аудиторию вошел. Про колонию разговора не было, благо судимость снята, паспорт после отбытия получал, а сам с воспоминаниями не напрашивался. Опасался, как бы в стипендии не отказали, в рубликах. Из-за этих рубликов я и в общежитие не пошел, халтура попадается — угловиком сподручнее, ни перед кем не отчитываешься, когда вышел, когда пришел, кому печь складывал, кому гараж соорудил.

Так и живу, вроде все наладилось, в люди выхожу, но выпадают ночки неспокойные, снятся страшные сны, глупое сомнение берет — все как будто не с плацкартой, а на подножке висишь.

Недавно случай был. Прислали моему соседу по углу, Руслану Любовойту, пухлому мальчику с девичьим румянцем, денежный перевод на крупную сумму; богатый папаша очередной телеграммой поздравил. Шутка ли, две косых, а может, и более, это при нашей-то студенческой жизни! Да еще так пришлось — новенькими бумажками выдали. То больше залапанными выплачивают, считанными-пересчитанными, а тут с хрустом, с шелковым шелестом выдали. Ну, похрустел он, похрустел бумажками, думал, что я сплю и без внимания. Потом сунул всю пачку в новый пиджак. И вдруг что-то его дернуло, то ли услышал, что пиво в киоск привезли, то ли кефиром запахло — вылетел из комнаты. А пиджак, как висел на гвоздике, так и остался. Со всеми денежками.

Вылетел мой сосед и завеялся. Битых два часа ждал его возвращения, уйти боялся — выйду, думал, пиджачишко его на произвол кину, ветром косые снесет, а тогда с кого спрос? Пойдут судить да рядить, спрашивать и допрашивать, гляди, и колонию припомнят.

Так и сторожил пиджак румяного мальчика.

А мальчик прибежал запыхавшийся, с шуточками, прибауточками.

— Извини, — говорит, — в киношке задержался. Новый фильм заграничный крутят. Про мошенников. Я такие фильмы непременно первым экраном смотрю.

Мало ему местных жуликов, еще и заграничных подавай!

Черт его знает, что ему на нашем факультете требуется. Ехал бы к своему папаше косые запросто замолачивать, без диплома и высшего образования. Так нет, ему еще и диплом подавай, с дипломом приятнее.

Вчера приметил дружка своего, Жорку Крейду, который в прошедшие времена с платформы окантованный ящик сбросил. Он меня не видел, но я Жорочку хорошо разглядел — раздобрел, задубел, мужик хоть куда. Вышел из высотного дома с девочкой, неспокойная девчонка, вроде неприметная, а все про нее вспоминаю. Напомнила чем-то годы молодые.

Руслан Любовойт о себе

Я родился после войны, не знал ни руин, ни затемнения. Но она живет во мне — война. Радиоволнами, атомными взрывами. Она всегда со мной: в аудиториях, в театре, в походах, на вечеринках. Когда я пою и когда с любимой, когда я один и когда в толпе. Я сжился с ней, порой не замечаю, верней заставляю себя не замечать. Не хочу думать о ней, но она постоянно врывается в мою жизнь страданиями и смертями, воплями и стонами, и я боюсь только одного: чтобы не привыкнуть к этим воплям. Закатываюсь в киношку, в джаз, на танцульки — лишь бы уйти от всего, от самого себя. Смеюсь, пляшу, пою, учусь на пять. Радую папашу и мамашу. Получаю от них монету, прогуливаю с братвой, трачу на девчонок. Шлю подарки домой. Или отгрохаю костюмчик — последний стиль. Займу ребятам без отдачи — как взбредет в голову. Соберусь с деньгой — куплю «Яву» одноцилиндровую. Загоню одноцилиндровую, подберу двухцилиндровую.

И снова после прогулов за учебу.

Не могу без учебы, как без поводыря.

В одной комнате со мной проживает еще угловик — студент Сергей Сергеев.

У него такой вид, точно прошел всю войну от Сталинграда до Берлина и расписался на стенах рейхстага. Но его при войне на свете не было: или в пеленках пеленали, или за мамкину юбку цеплялся. Сергей этот сосед тяжелый, но я терплю. Не жалуюсь. Не собираюсь менять — никогда не знаешь, на что выменяешь. В трамвае соседа не выбирают. Нас, счастливых, он ненавидит, презирает. Дружит с подобными себе работягами. А может, и не дружит, я в его жизнь не лезу. Пребываем по своим углам.

Вчера в нашей харчевне познакомился с чудаковатым пареньком. Художник. По имени Виктор. Фамилию не усвоил. Философствующий младенец с прокуренной шкиперской трубкой в зубах. Приходит с этюдниками и учебниками, и трудно определить, что это за учебники — букварь или квантовая механика. Разговорились. Словами перекидывались легко. Что у нас общего? Год рождения? Собирается определиться на факультете производственной эстетики. А пока рисует девчонок. Здорово! Только чирк — и готово. Одним штрихом. Попросил мою нарисовать, думал, откажет, они все с бзиком, эти художники. Нет, ничего, любезно согласился:

— Нарисованная, — говорит, — всегда интереснее. Я свою нарисовал и влюбился. Перестал рисовать — разошлись.

Только он это произнес, подошла девушка. Уверенно присаживается к нашему столику. Виктор мне и говорит:

— Знакомься. Моя бывшая супруга.

Хорошо так, задушевно посидели, попили кофе. Потом еще долго бродили по улицам. Расстались друзьями. Моя Кира после того заявила:

— Наверно, и ты предпочитаешь с женой случайно встречаться? Так я, например, не согласна!

Она очень ревнива, моя Кира. Ревнует к собственной тени. Я сказал ей однажды: «Твоя тень удивительно нежная…» Мы сидели под каштанами, и мне все тогда представлялось весенним и нежным. И песню в те дни пели такую… А Кира посмотрела на меня и говорит:

— Ты уже тени замечаешь! Раньше только на меня глядел.

Виктор Ковальчик о себе

Мне едва исполнилось двадцать лет, когда мы поженились. Я давно уж был самостоятельным человеком, имел свою койку, свой чемодан и авторучку. Ребята еще в школе называли меня стариком, а дома и теперь именуют мальчишкой. Не помню, какие слова говорил я любимой и что она отвечала, но стало ясно, что жить друг без друга не можем. Все наши однокурсники обрадовались событию — кругом уже праздновали свадьбы, а наша группа отставала. О родителях на первых порах как-то не подумали, но потом все устроилось, и они вскоре поправились после предынфарктного состояния.

Свадьбу сыграли весело, на трех такси с музыкой, фотоаппаратами и кинокамерой. Правда, на ленте вместо нас получилась пожарная команда, но это потому, что Семка — оператор на радостях перехватил шампанского.

Через год мы разошлись.

Не помню, какие слова говорили.

Мы не разводились, просто она убежала к своим родителям.

Целую неделю прожили в разлуке. Потом я пошел к ней, бросил каштан в окно и, когда она выглянула, сказал, что довольно, хватит, все живут вместе и мы будем жить вместе. Лара согласилась, что вместе, пожалуй, веселее.

Последний раз мы разошлись перед праздником. Я забыл преподнести цветы, с этого все и началось. К родителям она не убежала, родители заявили:

— Живите, как хотите, и оставьте людей в покое!

Люди, это они. Мы — это мы.

Теперь живем, как хотим. У нас одна комната в коридорной системе. Приземлились на разных полюсах. Лара разместилась на диване, а я самостоятельно живу на раскладушке. Утром вместо приветствия она называет меня законченным себялюбцем, а я отвечаю:

— От такой слышу!

Потом она, как женщина, наспех занимается хозяйством, приготавливает общий омлет, предупреждая, что в последний раз, и убегает на работу в парфюмерный магазин, наверно, строит там глазки покупателям. У меня вечно на уме эти покупатели, особенно в голубой форме с серебряными крылышками.

Мы с Ларой окончили строительный техникум. Не тот, который с железобетонными блоками, а паркового строительства и зеленых насаждений. Насаждения тогда еще широко не проводились, и нам выдали свободные дипломы. Лара временно устроилась в парфюмерии, а я по специальности в городском благоустройстве.

— Городу нужны красивые плевательницы! — сказали мне в управлении. — Создайте, Ковальчик, что-либо новое.

Я проектировал, мучился в поисках недели две, потом заявил руководителю:

— Плевать я хотел на ваши плевательницы!

И уволился по собственному желанию.

Остаток месяца жили на Ларину зарплату.

— Помогаю, как бывшему товарищу, — пояснила она.

На досуге я проектировал озелененные подземные станции метро, так, знаете, для себя, в порядке самодеятельности. Лара посматривала мельком, говорила снисходительно:

— Ничего-о…

Ребята находили решение гениальным:

— Так держать, старик, — хлопали меня по плечу и обещали выдвинуть на соискание.

Потом Ларина зарплата кончилась. Вспомнили о родителях.

Ужинали у моих.

Обедали у стариков Лары.

Обеды, в общем, были неплохие и ужины тоже, но омрачались бесконечными поучениями: вот мы жили так, а вы живете не так.

Однажды я попался на глаза нашему преподавателю.

— Ковальчик! До сих пор болтаетесь без дела! Подавали надежды!

— Я и теперь подаю.

— Сейчас кругом сады, парки. До самого Полярного круга. Неужели не могли устроиться по специальности?

— Я не знаю, в чем моя специальность.

— Затянувшееся детство! Я начинаю понимать, почему у вас, подобных молодых, такое тяготение к коротким штанам и юбкам. Облегченность во всем. Желаете порхать и веселиться. Пусть другие ходят в рабочей робе.

Он смотрел на меня с негодованием и скорбью. Сказать бы ему, что короткие штаны давно вышли из моды, но не хотелось обидеть немолодого педагога. Разумный, знающий человек, относился к нам что называется со всей душой; ученики его кругом, от южных ботанических садов до северных параллелей украшают землю. Но что поделаешь, если я действительно не обрел любви к его специальности. Меня тянет рисовать. Рисовать вообще. Человеку свойственно любить жизнь. Я вижу жизнь в цвете.

С Ларой сохранили студенческую дружбу. Она мне рубашки стирала, а я ей все переглажу, что накопилось — трусишки там, бюстгальтеры. За обедом в «Динамо» сбегаю. Ничего, ладно получалось. Только вот я совсем загрустил от того, что разошлись, запсиховал, стал стихи писать.

Старик, ты остался один,

Пролетела молодость, как птицы…

Я и раньше писал стихи, еще на первом курсе. Влюбился в нашу машинистку, воспевал ее в гекзаметрах. Она бесплатно перепечатывала рукописи в трех экземплярах: один мне, один себе на память. А третий — мужу. Чтобы ревновал и скрежетал зубами.

Устроился в одну контору проектировать журнальные киоски.

Киоск, конечно, не Останкинская башня и не петергофский фонтан, но все же…

Как-никак, четыре стены и фасонная крыша. Стекло, алюминий.

И краску кладешь, какая только взбредет в голову.

И вот снова стихи… Студию я не посещал, теперь это не модно.

Читал стихи приятелям в сквере, или на пустующей танцевальной площадке, или в кафе. Ребята хвалили, но указывали, что «пролетела, как птицы» старая форма, и советовали вместо «птицы» включить «рванула ракетой».

Вчера задержался, сижу один за столиком, задумался — так, вообще — о жизни. Вдруг кто-то придвинул стул:

— Здоров, Виктор. Неожиданная встреча!

Поднимаю голову — жена.

— Это ты, Ларка! Здравствуй. Присаживайся.

— Здесь не занято?

— Нет, пожалуйста. Ты была дома?

— Да. Но, знаешь, как-то пустынно у нас.

— Да, конечно, неуютно. Хочешь кофе? Жаль, что простыл.

— Может, пойдем домой? Сварим горячий?

— Да нет… Все равно уплачено.

Посидели за столиком. Немного потанцевали.

— Проводишь меня домой? — попросила Лара.

Пришли домой, темно, одиноко. Торчит посреди комнаты раскладушка.

Жизнь!

Наутро она, как всегда, приготовила общий омлет и убежала в парфюмерию.

Я не любил бывать в этом магазине, все меня раздражало — и толчея, и незамысловатая красивость флакончиков, и даже запах — у меня обостренная чувствительность, идиосинкразия. Какой-то запах вырывается из общего сгустка, привязывается, преследует целый день. Впервые случилось это в детстве. Отец уехал консультировать строительство завода, а в дом повадился его сослуживец в пестром пиджаке, в узких полосатых брюках, оставлявших голыми щиколотки. Был я тогда совсем малышом, ничего не ведал, ни в чем житейском не разбирался, до сих пор не могу понять, почему возненавидел этого человека. Возненавидел всего, с ног до головы, с его пестрым пиджаком, полосатыми штанами, пряным запахом духов. Так и представляю себе: звонок, щелкает задвижка, открывается дверь и вместо отца появляется пестрый пиджак. Но еще раньше вползает в комнату приторный запах духов. Я готов был броситься на эту пестроту, кусаться. Бился в припадке, кричал:

— Не хочу! Не хочу! Не хочу!

И выжил-таки, выгнал этого в полосатых штанах!

Мать жаловалась:

— Не с кем даже в театр пойти!

Ничего, благополучно дождалась возвращения отца.

Всякий раз, когда Лара просила зайти за ней, я возражал:

— Ладно. Подожду тебя в сквере под нашими кленами.

— Другие мальчики часами торчат у прилавка.

— А я не хочу быть другим. Не хочу быть парфюмерным мальчиком.

Я относился ко всему, что касалось ее работы, пренебрежительно, как будто цветастыми коробочками и пахучими флакончиками определялась сущность ее дня, ее работы.

Как-то, уже поздним вечером, мы случайно узнали, что Ларина мама заболела гриппом. Ларе пришлось перебраться к ней, чтобы помочь больной.

— Оставлю пока мои вещи у тебя, — сказала Лара на прощанье, — не хочу говорить мамочке, что мы разошлись. Ее это всегда расстраивает.

Лара оставила у меня свои зимние ботики, полотенце с цветочками, чемодан со всякой всячиной. Дня два я продолжал приземляться на раскладушке, потом сложил ее и перекочевал на диван.

В комнате стало пусто. Избегал пустоты, уходил из дома, но и от прежней холостяцкой компании уходил, и у меня больше не собирались — не хотелось, чтобы окурки, карты, нечистая посуда. И еще удивительное чувство: вот сейчас откроется дверь, и войдет Лара.

В один из таких неприкаянных дней, верней, вечеров, я отправился проведать родителей.

— Папа, — проговорил я еще на пороге, — знаешь, у меня великолепная идея. Ты должен мне помочь.

Лицо отца вытянулось.

— Большая просьба. Очень важная.

— Мотоцикл?

— Нет, что ты, я не ребенок.

— Значит «волгу»?

— Да нет. Совсем другое. Я надумал продолжать учебу.

— Что-о-о?

— Хочу подавать в институт.

Отец пересел на диван. Это был зловещий признак, всякий раз, когда ему становилось плохо, он обеспечивал себе тыл.

— Последнее время ты много работаешь, сынок, — с тревогой присматривался он ко мне. — Я всюду вижу твои киоски.

— Папа, я совершенно здоров. И все хорошенько обдумал. Видишь ли, папа, я неуч. Да-да, недоучка. Конечно, я сам во всем виноват. Другие ребята давно устроились. Но у меня, видно, иной уклон. Меня тянет рисунок, краски.

— Тебя уже тянуло во все стороны.

— Папа, я все обдумал. Только помоги немного! Видишь ли, моя безалаберность не позволяет рассчитывать на стипендию.

— Меня всегда умиляла твоя самокритичность.

— Экзамены я сдам. Рисунок вытяну. Но, кроме рисунка, есть еще всякие предметы.

— Хорошо. Довольно, — поморщился отец и вдруг спросил: — Как твои семейные дела?

— Папа, я же не вмешиваюсь в твою семью!

— Та-ак, ясно. Все ясно. Ты, наверно, догадываешься — не тебя, ее жаль. Девушке не повезло. Ее жаль, понял! И тебя, если угодно. Мелкодушие, по-моему, самая страшная беда.

Он откинулся на спинку дивана, долго лежал, не глядя на меня.

— Ну, хорошо… Подумаем… — наконец проговорил он.

Ушел я обнадеженный. «Подумаем» — это уже кое-что.

Но когда я снова заглянул к старикам, у отца был тяжелый приступ.

— Второй звоночек! — смущенно пробормотал он.

Возвращаясь к себе, я думал уже не об институте и красках, думал о том, что беда разом распределила все по полочкам. Впервые вместо джазовых шлягеров в голове завертелось обидное хрестоматийное слово «недоросль».

Но и на этот раз беда миновала. Врач сказал отцу:

— У вас железный организм!

— Не железный, а выносливый, — поправил отец, — мужицкий.

Жизнь стариков налаживалась, но я не мог воспользоваться помощью хворавшего отца — рука не протянулась. Да кроме того, приближался разговор с военкоматом, отсрочка по состоянию здоровья заканчивалась, само собой пришло решение — все потом, после армии. А пока, для души, определился в изобразительную студию.

В сумерки, когда не была еще освещена лестничная площадка, пришла Лара — не хотела, чтобы ее увидели, чтобы сегодня, вот сейчас заговорили о нашем разрыве; не открыла дверь своим ключом, а позвонила, нерешительно, словно опасаясь чего-то, не зная что ждет ее за дверью, ставшей чужой.

И прямо с порога:

— Не могу так больше! Мамочка говорит — нам лучше разойтись.

Она пришла за своими вещами.

…Теперь уже не чудится: откроется дверь, и войдет Лара.

Загулял с дружками. Приглядывался к девчонкам, но не мог остановиться ни на одной, все казались одинаковыми, милые картинки из модного журнала.

Все чаще думал о Ларе.

Изменился я за это время, что ли, — не мог уж, как прежде, запросто пойти к ней, кинуть камушек в окно и сказать: хватит, мол, вместе лучше…

…В работе преуспеваю. Хвалят. Набил руку. Нет, не только это — увлекает хорошо сделанная, отработанная вещь. Появился аппетит к завершенной форме.

И странным порой кажется в этом мире отточенной формы, совершенных решений, в мире человека, который пытается что-то постичь — тот, другой человек, другое «я», мелкодушное, маленькое, бездумно причиняющее боль и горе другим. Безразличное к горю других и болезненно чувствительное к малейшей царапине, малейшему уколу личного самолюбия.

Рождаемся в сукровице, в плаценте.

Может, есть второе рождение — душевное?

Томик Петрарки… Не искал его, не рыскал по магазинам, случайно увидел на прилавке.

— Уличная открытая выкладка товара, — зазывал продавец, — пользуйтесь случаем, выполняем план!

И третьи есть, отравленные ядом

Любви к огню; и пыл их так велик,

Что платят жизнью за желанный миг, —

Судьба дала мне место с ними рядом!..

Всю ночь со мной поэзия Петрарки. Над головой белесый светильник — двадцать пять ватт; за окном ощутимая, домашняя луна…

…Мгновенья счастья на подъем ленивы,

Когда зовет их алчный зов тоски;

Но чтоб уйти, мелькнув, — как тигр, легки…

Лаура… Анахронизм, испепелена высокими напряжениями, сверхзвуковыми скоростями. Иван-да-Марья? Две хаты на селе, полоска связывала на всю жизнь… А сейчас за один миг тысячи встреч…

Но человек остается человеком! И в мире современных сверхскоростей и сверхнапряжений — Человек. Всё мелкое и подлое было всегда.

И святое всегда остается святым…

…Нельзя огонь перебороть огнем,

Равно река от ливней не мелеет;

Свое своим обычно богатеет,

Как и чужое черпает в чужом…

Саламандра

Уголовная история, о которой упомянул Анатолий Саранцев, давно уже стала занумерованным делом, виновные понесли наказание. Наставник Саранцева — Анатолий в то время стажировал в прокуратуре, — знакомя с делами, упомянул об этой папке:

— Советую изучить. Лично меня, например, продолжают беспокоить некоторые обстоятельства.

Внимание Анатолия привлекли свидетельские показания о серебряной диадеме старинной чеканки. Описание ее занимало добрых пол-листа: саламандра с мерцающим, выпуклым глазом цвета запекшейся крови.

Свидетели с предельной полнотой, во всех подробностях, не упустив ни единой детали, описали это украшение — показания давали девушки:

— Мы слышали, кто-то сказал…

— Не помню точно… Кажется, сказал: караты, черный бриллиант.

— А знаете сколько это — карат? Это целая квартира со всеми удобствами.

Форма, узоры, каждая мелочь, каждая завитушка были описаны свидетельницами с исчерпывающей точностью. На остальные вопросы они отвечали кратко:

— Не знаем. Не слыхали. Не видали.

Один из привлеченных (некто Роев, впоследствии оправданный за недостаточностью улик) признал:

— Подобное украшение действительно имелось в наличии. Не отрицаю. Приобретено случайно и продано за весьма незначительную сумму. Никакой ценности не представляло.

На приобщенной следствием фотографии красовалась женщина с диадемой в пышной, по-модному взбитой прическе. О дальнейшей судьбе этой женщины гражданин Роев ничего сообщить не мог:

— Случайное знакомство. Вместе пляжились. Вместе плавали. Где она теперь плавает, не имею представления. Имя? Как же, отлично помню — Ирина. Нет, простите — Магдалина. Ирина — это на другом пляже.

Фотография была любительская, лицо Магдалины потонуло в тенях.

Но саламандра, выхваченная скользнувшим лучом, запечатлелась отчетливо. По настоянию старого следователя была приобщена к делу.

Саранцев перелистывал страницы, стараясь представить себе лица людей, дававших показания. Вертлявые девчонки, неудержимо словоохотливые, когда речь шла о нарядах и украшениях, но теряющие дар слова, когда задавались вопросы по существу. Что руководило их поведением? Негодование? Чувство справедливости? Зависть?

Кто таков Роев? Взглянуть бы на него. Анфас и в профиль. Но ни анфаса, ни профиля приложено не было — он не осужден, не преступник, не подошел ни под одну статью. Всеми материалами и показаниями (кроме сбивчивых свидетельств девчат) обойден и остался в стороне.

Кто же такой Роев? Дошлый деляга, умеющий прятать концы в воду? Рядовой пошляк, любитель пляжных приключений, одаривающий своих случайных подруг драгоценностями, не имеющими «никакой» цены?

Остальные лица, проходившие по делу, ничем приметным не отличались, во всем признались, просили снисхождения, ссылаясь на соответствующие статьи уголовного кодекса.

Общеизвестно: ни один делец не позволит своей женщине форсить драгоценностями, если приобретения не подстрахованы правдоподобным объяснением: счастливый лотерейный билет, удачливая облигация, наследство двоюродной тетушки — все, что угодно, лишь бы имелся оправдательный документ.

Значит, Роев говорил правду, утверждая, что диадема не имела особой ценности?

Но ведь это было единственной уликой против него!

Диадема появлялась на людях только дважды: в вестибюле приморской гостиницы и в курзале на том же побережье. Роев не знал, что в гостинице остановились его сослуживцы. Впервые столкнулся с ними в курзале.

И вслед затем саламандра исчезла.

«…Не имела никакой ценности…»

Но тогда почему нескромный взгляд сослуживцев вспугнул ее?

Роев дал ложные показания, и диадема представляет собой значительную ценность?

А как же закон солидного деляги?

Курзал, конечно, за горами. Но не за границей. Транзитные дороги, трасса, людской поток конвейером от станков и предприятий к самому морю…

Саранцеву вспомнилось показание свидетельницы о черном глазе саламандры:

— Так и впился! Прямо никуда не уйдешь!

Быть может, в этом разгадка: «никуда не уйдешь…»

Возможно, женщина пренебрегла законом деляги?

Всего лишь домыслы.

А может, дело обстоит проще: заурядная безделушка, продана со всяческим прочим добром, ежегодно продающимся на курортах? Не хватило на обратный проезд, на такси, на прощальную бутылку?

Не придавая своим домыслам какого-либо значения, Саранцев тем не менее продолжал изучать материал, заглядывая на досуге в ювелирные и комиссионные магазины, знакомясь с выставленным товаром. Он не мог бы объяснить в формальном, служебном отчете, почему так поступает, почему, отбросив простое, житейское толкование, пытается построить свою версию, нащупать ниточку в закрытом деле.

В комиссионных магазинах неизменно заявляли:

— Подобных изделий на комиссию не принимаем.

На прилавках ювелирных магазинов такие вещи не встречались.

— Старинная работа, — разглядывали снимок опытные продавцы, — потолкуйте с кустарями. Может, где восстановили сходную чеканку.

Бывая в поездках, личных и служебных, Саранцев присматривался к изделиям кустарей. Но работа их отличалась своей местной манерой и приемами, своим почерком. Еще по настоянию старого следователя были разосланы запросы в музеи и хранилища, отовсюду один ответ: «в наличии — ни в экспозиции, ни в фондах — не числилась».

Как-то Анатолий наведался в ломбард, посоветоваться с осведомленным оценщиком.

— Проходила у нас! — воскликнул тот, едва взглянув на снимок, — недавно выкупили. Глубокая чеканка старинных мастеров. Меня еще поразило: синтетические камни в подобной оправе.

— Вы сказали…

— Утверждаю — старинная чеканка. Работа мастера.

— Допускаете ли вы, что в этой оправе раньше могли быть крупные бриллианты?

— Несомненно.

— В серебряной оправе?

— Как раз это имею в виду. Было в то время такое исполнение — бриллианты обрамляли не золотом, а серебром. Или платиной. Черный бриллиант в серебре — это вещь!

Оценщик продолжал рассматривать снимок.

— Еще заметьте, перед нами скорее всего предмет из гарнитура бижу. Скорее всего, был ансамбль. Так делалось: диадема, колье или камея и еще — запястье. Если найдутся другие предметы, удастся определить, которые каменья входили в композицию.

Вскоре саламандра снова появилась в ломбарде; принимал подсменный оценщик и только уж потом в разговоре со своим коллегой обмолвился о любопытной вещице.

Кто закладчик?

Диадема была заложена на вес вместе со столовым серебром. Закладчик в срок не явился по той простой причине, что ему не потребовалось уже ни столовое серебро, ни диадема…

…Тончайшая, глубокая чеканка, ажурная игра света и тени; едва заметные переходы от чернения к потемневшему серебру — удивительное проникновение резца, когда линии и формы обретают речь, когда металл обретает дыхание. Синтетические камни в старинной оправе сверкали новенькими фабричными гранями. Камни были хороши. По-своему…

— Да, синтетика, — подтвердил оценщик, — в подобном исполнении вещица вполне доступна массовому покупателю.

Чеканные лапки, ощутимо выпуклые, крепко впились острыми коготками в камни. Оценщик разглядывал коготки через увеличительное стекло:

— Готов категорически утверждать, что камни заменялись. Смотрите, по всей окружности камня касты — оправа камня — чуть отогнуты. Угол, если внимательно присмотреться, изменился. Подменный камень оказался на микроны большего размера, — оценщик еще ниже склонился над изделием, — странно, ювелир почему-то не стал обтачивать камень…

— Видимо, его торопили, — заметил Саранцев, — очевидно, работа производилась в присутствии клиента.

— Но и в присутствии клиента не составляет особого труда обточить на микроны подобный камень по рундисту, по наибольшему ярусу граней, на котором производится закрепка каст.

— А если предположить, что владелец сам произвел замену камня?

— Ну, об этом мне трудно судить. Единственно, что могу подтвердить категорически, — камни заменялись.

Почему ювелир не стал обтачивать камень, предпочел отогнуть оправу? Скорее всего это сделал сам Роев. В курзале увидели диадему сослуживцы, заметили дорогие камни. С минуты на минуту могли явиться. Роев наспех заменил камни.

Анатолию представилась полная возможность решать, рассуждать на досуге, составлять версии, анализировать.

Но досужие домыслы не раскрывали преступления.

Ниточка оборвалась.

Вскоре после того Анатолий Саранцев перешел из прокуратуры в следственный отдел милиции, поближе к самой житейской гуще; это представлялось ему оперативней, действенней. Но, как часто бывает в подобных случаях, когда меняется место работы, все пришлось осваивать заново. По-прежнему положение новичка, мелкие текущие дела, мелкие поручения, повседневные хлопоты — история с диадемой отодвинулась в минувшие времена, мало-помалу забывалась.

Но вот как-то после затянувшегося служебного дня…

Был восьмой час, минутная стрелка чуть сдвинулась с двенадцати, когда девушка подошла к буфетной стойке ресторана:

— Один коктейль!

Никто ее не сопровождал, никуда она не спешила — это сказывалось в неторопливой походке, неторопливых движениях человека, распоряжающегося своим досугом, в медлительности речи, когда она заказывала состав коктейля, недурно разбираясь в коньяках.

Во всем подчеркнутая независимость. Подчеркнутая уверенность в себе.

И вдруг — безвольно метнувшаяся рука, отыскивающая опору.

Одета она была легко, сейлоновая блузка оставляла открытыми руки и плечи. Серебряное запястье, усыпанное граненными каменьями, заиграло на тусклой поверхности прилавка. Анатолий невольно наклонился к запястью — из глубины серебряного сплетенья выглядывала сплющенная голова саламандры с опаленным мерцающим взглядом. Настороженное око в треугольнике вечности.

Толчея у прилавка, мелькающие руки, мелькающие лица; толчея улицы, треугольник вечности в уличной толпе.

Девушка, почуяв назойливый взгляд, прижала руку к груди, пряча запястье; ускорила шаг — это не было девическим смущеньем, кокетством существа, привлекшего внимание. Скорее, это походило на смятение затравленного зверька. Перекрестки, толчея в дверях универмага, в троллейбусе, снова улицы, простор Нового проспекта — она затерялась в толпе.

Дом номер двадцать. Двадцать седьмой на противоположной стороне. Снова четные номера. Вернулся: двадцать девятый, тридцать первый, тридцать третий…

Толпа схлынула. Витрины. Асфальт. Мгновение, когда шумный квартал становится вдруг пустынным.

И только далеко из-за угла вылетел мальчишка на роллере.

Вверху над головой — черный квадрат вспыхнувшего было и погасшего окна.

Вскоре Анатолий снова встретил ее. Неспокойная, невесомая, перекати-поле, подхваченное ветром. Задержалась у витрины ювелирного магазина, привлекла пестрота, а может, ждала кого-нибудь. Взгляд Анатолия невольно скользнул по ее руке — старенькие часы, вышедшие из моды, прихвачены позолоченным браслетом, позолота потускнела, стерлась — повседневная, привычная вещь. Щурясь девушка разглядывала безделушки, рассыпанные на прозрачных плоскостях витрины.

— Любуетесь? — вырвалось у Саранцева. — Любуетесь камнями?

Она тряхнула гладко расчесанными, откинутыми на плечи прядями.

— Это все синтетика. Гордость науки и техники.

— Вы разбираетесь в камнях?

— Мой дед был гранильщиком самоцветов, — она вскинула голову, глянула на Саранцева свысока; потом вдруг доверчиво, как давнему знакомому, бросила: — Вы тоже любите камни?

Она украдкой присматривалась к Анатолию, словно пытаясь что-то разгадать. Его пристальность встревожила ее, она порывалась уйти и оставалась. Пыталась скрыть свою растерянность напускной словоохотливостью.

— У нас, ну в нашем крае, совершенно потрясающие камни…

Анатолия покоробило это «совершенно потрясающие»; она заметила, потупилась. И снова неспокойный рывок — уйти! И осталась.

— …У нас находили топазы, хризолиты. И подлинные алмазы. Да, алмазы. Еще задолго до открытия якутских трубок.

Ее стремление что-то узнать, понять Анатолия становились приметным, она это сознавала и ничего не могла поделать с собой.

— …Я видела однажды такой камень. Еще девчонкой. До сих пор помню его, каждый лучик. Прославленный алмаз, ограненный двойной розой. Северная роза, слыхали о такой? Гранильщики называли его Северной розой, а я бы назвала Северным сиянием. Три цепочки расхожих граней сводились вершиной коронки. Удивительный камень!.. — Она чуть было не повторила: «совершенно потрясающий». — Его спрятали в шкаф. За стекло. Заперли семью замками. И показывали только по торжественным дням. Водили гуськом, указывали указкой. Лежал за стеклом всехний и ничей. Любуйся и не смей прикоснуться.

— Разве красота непременно должна кому-то принадлежать?

— А разве у вас никогда не являлось желание обладать? Владеть? Чтобы всегда с вами, всегда видеть, ощущать, наслаждаться? Есть у нас желания или нет?

— Все есть: желания, потребность, алчность, ненасытность. В мире всего достаточно.

— Нет, вы ответьте! Нет, не отвечайте. Я знаю, что вы скажете. Но вы посмотрите сюда. Посмотрите на витрину. Взгляните, сколько разноцветного товара выброшено на прибавок. Зачем? Зачем, скажите! Что же вы молчите? Боитесь повторить общеизвестное? Ну, хорошо, я сама скажу: каждой желательно иметь свое, у себя, а не где-то за стеклом…

Анатолий хотел повторить что-то о «всехней красоте», но промолчал, рассматривая безделушки, рассыпанные на витрине.

А когда поднял голову — девушка скрылась в толпе.

Седьмой урок

(Страницы из дневника Марины Боса)

На большой перемене я слышала, как мои новые подружки шушукались:

— Что она за птичка, эта Марина Боса?

— Говорят, вокруг Европы путешествовала.

— Похоже. Обратили внимание — туфельки. А чулки какие!

— А платочек видели, с обезьянами? В школу в нем не показывается. Но я случайно встретила на улице.

— Девочки, после уроков непременно пойдем провожать Марину Боса. Надо освоить новенькую.

Новенькая — это я. Перевелась сюда в конце первой четверти. Дядя Григорий тяжело заболел, все стало как-то по-иному, все трудно, неспокойно в семье, и тетя Клара сказала, что мне лучше вернуться домой, к старикам.

— Он скоро поправится, — говорила мне на вокзале тетя Клара, — я верю… Очень, очень верю… И тогда к Первомаю…

Так и живу теперь в ожидании Первомая. Здесь, в школе, я все еще новенькая; ребята давно сдружились, разбились на группы и команды, на дворовые орбиты. Класс жил, конечно, общешкольной жизнью, и я легко вошла в это общешкольное, как всегда бывало, в лагерях, экскурсиях, в летних поездках к морю — в поезде и на пароходе, на пляже и в горах, в палаточных городках и гостиницах, всюду сразу находились друзья. Но все же у ребят было что-то свое, устоявшееся за долгие годы совместной учебы, и я это сразу почувствовала.

Только с Олегом Корабельным мне было проще, свободней говорить.

Хлопец он такой, с легкой душой, доверчивый. Сидели мы на разных партах, и это хорошо — рядом всегда тесно, цепляешь локтями и знаешь, какой завтрак из дома принес. Не то чтобы мы сдружились, но как-то всегда видели друг друга. Говорю с девчонками или с кем-нибудь, а вижу Олежку. Краешком глаза. А если не вижу, угадываю, что он здесь, близко.

Возвращаясь домой, мы могли хоть всю дорогу молчать, и нам не было скучно. Или перебрасывались обычными замечаниями: тепло, холодно, будет дождь, что в кино, что по телику, какая команда выиграла, да мало ли о чем. Он никогда не провожал меня до самого дома, да я и не просила. Дойдем до нашего всегдашнего угла и — до завтра в школе!

Еще одно (теперь мне кажется это странным): мы никогда не говорили о школе. Как будто ее не было. Впрочем, чаще всего возвращались всей компанией, все, кому в нашу сторону. Но и тогда мы оказывались вместе — Олежка и я.

Кругом уже просохла земля, и ребята катят на великах, а на пустыре нашем не вылезешь и, чтобы пробраться на шоссе, нужно тащить велосипед на себе.

Олежка успел загореть, появились веснушки и вообще как-то изменился, исчезла молчаливость, может часами говорить о музыке, знает все оперы, все хоры и арии. Память у него безотказная, целые поэмы декламирует. Или пересказывает содержание. Наполнен он всякими мечтами и планами, даже когда молчит, кажется, что молчит о чем-то.

И мне хочется рассказать что-нибудь о себе, заветное.

Мечтаю стать актрисой, но все девочки мечтают о том же, и я избегаю говорить о театре.

— А мое любимое — велик, — уверяю Олежку и сама начинаю верить в свое спортивное счастье, — правду говорю: все мальчишки утверждают, что я резво гоняю машину.

— Давай когда-нибудь покатаемся вместе!

Я молчу, неохота признаться, что у нас на пустыре сейчас с великом не проберешься.

А дома пристаю к брату:

— Когда, наконец, переедем в новые дома?

— К маю. Не позже — к осени. А что? Тебе не нравится наша хата?

— А тебе нравится? Весь завод новоселье справил. Одни вы очереди дожидаетесь. Даже ни разу не пошел посмотреть, где строится!

— От этого дом скорее не вырастет.

— Все уже ходили смотреть. И мебель заранее подобрали. А ты что, особенный?

— Не особенный, а характер спокойный. Не могу об этом с утра до вечера думать.

— Это знаешь почему? Знаешь, почему спокойный? Неженатый. Вот. Женишься, сразу забегаешь, полетишь этажи проверять. Еще и крик поднимешь: мне, мне, мне первому!

— Ишь ты, образованная!

После уроков девочки догнали меня на улице:

— Мы с тобой, Марина!

Мери Жемчужная произнесла это так решительно, словно собиралась следовать за мной на край света.

— Напрасно выглядываешь Олежку Корабельного, — тараторила Жемчужная, — он остался на репетицию духового оркестра. Играет на валторне. Правда, смешно — мальчик с валторной?

Уставилась на меня выпуклыми рыбьими глазками. Есть такие ослепительные японские рыбки с глазами навыкате.

— Где ты живешь, Марина? Говорят, на Новом проспекте? Счастливая, все под боком: универмаг, ателье мод, кино, танцплощадка. Говорят, там у вас горячая вода и все-все?

Я ничего не ответила. Не хотелось почему-то рассказывать этой девочке про нашу хату на пустыре. Обычно прощалась с подружками у самого красивого дома на Новом проспекте: «Ну, мне сюда…» И пряталась в подъезде, пока скроются с глаз…

— А нам предлагали трехкомнатную, но папа отказался, — подхватила Вера Корж, — у нас, правда, дом старый, зато стены толстые. И потолок даже папа рукой не достает.

Она шла чуть впереди и смотрела не на нас, а на свой острый, стремительный нос. Наверно за эту привычку идти впереди мальчишки прозвали ее Лоцманом.

На углу Нового проспекта я стала прощаться.

— Ну, девочки…

— Нет, мы с тобой!

— Зачем, девочки? Дома вас давно ждут.

— Ну и что ж. Немного побродим по улицам.

— Нет, лучше в парк, — предложила Верочка Корж, — посмотрим на весну. Поговорим на вольные темы. Ты любишь вольные темы? Говорить и думать, что вздумается?

— Нет, девочки, давайте заглянем в магазины. Наверно, привезли что-нибудь, — настаивала Жемчужная и, поглядывая на меня, продолжала допытываться, — а вы гуляли так, коллективно? Все вместе, после занятий?

— Конечно! Путешествовали после уроков по городу; смотрели на жизнь, на современность. Ребята называли это седьмым уроком.

— Просто бродили по городу, и все? — воскликнула Верочка Лоцман, — и никаких приключений?

— Девочки, она замалчивает! — подхватила Жемчужная, — она все замалчивает.

И продолжала расспрашивать о девочках и мальчиках, о вечеринках школьных и внешкольных, о всяческих тайнах и приключениях И чтобы вызвать меня на откровенность, сама откровенничала. Мне было трудно отвечать, тревожно слушать, особенно тревожно потому, что напоминало прошлое. Но я слушала и отвечала, стараясь не уступить ни в чем этой девочке… Даже не заметила, как начался седьмой урок.

— Ваш дом самый красивый, — проговорила Жемчужная, окидывая быстрым взглядом Новый проспект-стильный!

— Да… Можно сказать, — не сразу ответила я.

— Высотный.

— Да, выше других.

— Универмаг близко.

— Да, совсем рядом.

— Я тебе завидую!

— Ну, что там. Теперь все… Очень многие переезжают. И мы скоро… И мы тоже переехали.

Шли медленно, подолгу останавливались у витрин. Я все ждала, когда им надоест шататься по улицам.

— Красивые у тебя туфли, — разглядывала меня Жемчужная.

— Это старые. Еще осенью привезли из Парижа.

— Ездили за границу?

— Служба…

— Служба? Как ты смешно сказала. Ты ведь не служишь!

— Так я не о себе!

Вспомнилось вдруг, что давно не было писем, и стало еще тревожней.

— Ну, девочки дорогие, пора домой.

— Нет-нет, мы с тобой!

Наверно, в каждом классе есть свои Мери, милые, бездумные, беспечные, которым все представляется легким, доступным. Всюду успевают и преуспевают, все знают, обо всем умеют поговорить, правда, потом трудно вспомнить, что говорили…

Но я не о них, я о себе!

Почему дорожу их мнением, почему верховодят они в классе? Почему они решают, что модно, что не модно, у кого собираться, какую пластинку вертеть, и мне лестно, когда хвалят мою прическу, платье, шляпку? Я могу сколько угодно осуждать, бранить, высмеивать их, но мне хочется быть первой среди них, ни в чем не уступать, ни единым словом, ни единой тряпкой.

Наконец мы расстались.

— Всего, девочки! — бросила я подружкам, свернула за угол, потом в первый подъезд, потом через двор, чтобы не увязались за мной.

Так всякий раз прощались мы здесь у подъезда нового высотного дома, пока не произошла эта история.

Вчера Катерина Михайловна остановила меня в коридоре:

— Марина Боса, зайдешь в учительскую после уроков.

Меня не особенно тревожат подобные приглашения, привыкла уже к разговорам в учительской, но на этот раз почему-то все уроки вертелось в голове: «Марина Боса!..» Перебирала в уме всяческие случаи нашей школьной жизни: ссоры, споры с учителями, разбитые стекла, переданные кем-то записки…

А когда прозвенел звонок и ребята кинулись в раздевалку — девочки подхватили мой портфель, я погналась за ними — вдруг из учительской:

— Марина Боса!

А ребята нарочно удерживали мой портфель:

— Эх ты, Бос! Нашей Катюши испугалась! Тоже мне босс!

— Так она ж не от босса происходит. Ее фамилия от босая, а не от босс!

Я выхватила портфель и поспешила в учительскую.

— Марина Боса, — приглядывалась ко мне Катерина Михайловна.

Я вздрогнула — впервые моя фамилия, с которой свыклась с детства, показалась мне неприятной.

— Марина, сколько времени ты у нас в школе?

— Не знаю, Катерина Михайловна. Не помню.

— Даже не помнишь! Ну, давай посчитаем по пальцам.

И она принялась высчитывать месяцы и дни.

— И вот уж — апрель. Вот сколько времени ты являешься ученицей нашей школы и ни с кем не подружила, никто из ребят не бывает у тебя?

Я молча смотрела учительнице в глаза, стараясь понять, к чему клонится разговор.

— Уверена, ты искренне отнесешься к моим словам, — она продолжала приглядываться ко мне, не позволяя отвести глаза, — ответь, пожалуйста, на один вопрос. Это верно, что никто из ребят не знает, где ты живешь?

— Все знают! Все знают, что живу на Новом проспекте.

— Новый проспект протянулся на многие километры. Там и универмаг, и кинотеатр, и котлованы, и новостройки. И хаты на пустыре.

Она чуть заметно наклонилась, как будто говорила с маленькой. Я сразу уловила ее движение и выпрямилась, даже приподнялась на цыпочках — уж потом заметила, что приподнялась, а в первую минуту только вырвалось:

— Там одна хата… Осталась одна!

— Да, одна. Совершенно верно — одна. И в этой хате ты живешь.

Я, кажется, покраснела. Выхватила платочек из рукава, мяла платочек, не зная, что ответить.

Наверно, вчера девчонки проследили меня, узнали, где я живу. Наверно, Жемчужная насплетничала. Рассказала всем, что я обманывала ребят, скрывала, что живу на пустыре, в старой, покосившейся хате.

…Мы рано остались без родителей. Выкормили дед с бабой, дряхлые и мудрые, как столетние вороны. Отец наш, солдат, всю войну прошел без ранений, погиб во время восстановления, тут рядом, на строительстве, — нес арматурные стержни, зацепил провод высокого напряжения.

С малых лет жила я в дядиной семье. Дядя Григорий был очень привязан к моему отцу, не только потому, что братья, но и войну вместе воевали. И он, и вся его семья относились ко мне заботливо, ласково. Была я самой маленькой, так и называли Малюткой.

А когда дядя Григорий заболел, долго пролежал в больнице, потом дома, пришлось мне вернуться в старую хату. Собрали меня, одарили и отправили домой.

Старики совсем уж высохли, уже и хата не греет. Но старшие сестры и братья поднялись на подмогу — Василь работает на моторостроительном, сестра закончила ремесленное и сейчас на стройке — штукатурщица. Другая — Тася — устроилась на работу в кафе. Я забегаю к ней после уроков помочь или так — попить кофе…

…Я стояла перед Катериной Михайловной, комкая платочек.

— Катерина Михайловна, знаю, о чем хотите говорить со мной. Но это мое личное дело.

— Конечно, девочка. И я от души советую тебе подумать о своих личных делах. Пришло время подумать. Так у каждого.

— Хорошо, Катерина Михайловна, подумаю.

— Честно? Или заученная фраза?

— Честно, Катерина Михайловна. Мне самой стыдно. Не знаю, как все получилось.

— Хорошо, я верю тебе.

Обычный школьный разговор, обычные слова. Но мне нужны были они в ту минуту, — наверно, угадываем человека, независимо от произнесенных слов. Я хотела сказать: судим о словах по тому, кто их произнес. И если бы сказал кто-нибудь другой…

Почему, например, перед одними мне совестно, а перед другими — нет?

Говорят, для того, чтобы узнать человека, нужны поступки.

Верно, конечно.

Но в нашем классе какие поступки?

Звонок — урок. Урок — звонок. Не всегда ж спасаем погибающих, тушим пожары, размыкаем короткое замыкание.

Я новенькая, я не знаю, навещает ли Катерина Михайловна больных и пострадавших, является ли опорой ребят, угнетаемых отсталыми родителями. Но когда я рядом с ней, мне легче, проще, кажется, знаю, как надо жить.

Не могу объяснить, как это передается. Какими поступками, какими мыслями. Она преподает нам литературу. Но она не пересказывает и не требует буквальных пересказов. Она старается понять и нас учит пониманию. Олежка сказал: исповедует. Он сказал: «Катюша исповедует художественность!» Не знаю, где Олежка вычитал это древнее слово — «исповедует». Он объяснил так: «Катюша верует во все то, что говорит, и мне верится вместе с ней!»

Я ответила Катерине Михайловне искренне.

Вышла из учительской, навстречу девочка из комитета:

— Марина Босая!

— Боса, а не Босая, — поправила я.

— Ну, все равно. Как тебе не стыдно, Марина. Что мне про тебя девочки рассказали! Ты стыдишься своих родителей-тружеников.

— Мои родители давно умерли.

— Ну все равно. Старших братьев и сестер. Стыдишься, скрываешь от ребят свое место жительства. У тебя брат — передовик, работает на строительстве.

— Не брат, а сестра.

— Не имеет значения. Такие фокусы! Мы все прямо опозорены.

И она принялась срамить меня, как будто я совершила тяжкое преступление.

Но я знала, как следует отвечать:

— Прости, я поняла, я обещаю. Я исправлю.

Так и сказала — исправлю. Словно речь шла о классной тетрадке, о домашней работе, в которой ничего не стоило исправить перышком допущенные ошибки.

— Ну и молодец. Постарайся. Чтобы нам не ставить на комитете.

Мне стало жаль ее — девочка, школьница, щеки пухлые, детские!

На следующий день в школе еще на крыльце меня встретила Мери Жемчужная:

— Ну как? — выпучила она рыбьи глазки. — Пойдем вместе домой?

— Конечно. — Я уже не сомневалась, что это она насплетничала про меня. — Непременно. Зайдем к нам. Посидим в нашей хате. Все очень, очень обрадуются тебе. Особенно мои братья, передовики производства.

— Ой, как интересно! — она повернулась на острых каблучках и вскоре шушукалась уже о чем-то с подружками.

На лестнице я догнала Олега:

— Здоров, Олежка!

— А Боса! Ну как?

Должно быть это «ну как?» у него вырвалось случайно, но Олег повторил словечки Жемчужной, и они больно ударили меня.

— Больше ничего не скажешь, Олег?

На нашей лестнице не так уж много ступеней, но, бывало, пока поднимешься, узнаешь все, что на душе У друга.

— Скажу, — не глядя на меня, бросил Олег, — в общем, со школьным приветом!

Так просто — настроение, обычные школьные слова?

Но в такие минуты все кажется самым главным.

Домой возвращалась одна. Почему так бывает — из-за мелочи, пустяка, ломается дружба?

Дед мой сидел за воротами на дубках, беседовал с каким-то соседом. У него все соседи. С каждым словом перекинется. Он глуховат, мой дед. Говорит громко, чтобы слышать себя. Еще издали донеслось — хвалился старшими внуками. А потом мне вслед:

— А це таке — вітер!

На пустыре, неподалеку от нашей хаты появился чудаковатый паренек в просторной вельветовой куртке; такие куртки были очень модными в прошлом столетии — одна моя подружка собирает древние журналы, я встречала в них подобные силуэты. Шагал он стремительно, хлюпая по лужам, шнурок туфли развязался, подстегивал штанину; то и дело приглаживал беспокойной рукой разметавшуюся шевелюру. На боку, на потертом ремне висел большой ящик, этюдник с алюминиевыми ножками. Я и раньше встречала этого паренька — в нашем кафе. Горбился за дальним столиком в углу; а теперь увидела во весь рост: поджарый, сухой, как обглоданная рыбья кость, черный чуб лезет на черные глаза, а глаза… У меня самой бывают такие глаза, когда в кого-нибудь влюбляюсь.

Остановился, долго возился, раздвигая треножник этюдника. Перебирал тюбики, пробовал кисти, топтался, высматривая и ощупывая глазами все вокруг. Наконец приметил меня:

— Здорова була, дівчино!

Я не ответила.

— Что же ты молчишь, давняя знакомая?

Нахал? Простачок? Чудик?

— Я встречал тебя на стройке!

— У меня сестра там работает.

— И в заводском клубе встречал.

— У меня брат там работает.

— И в кафе.

— У меня сестра там работает.

— Ты всюду и кругом. А здесь что делаешь?

— Мы тут живем. Давно тут живем. Еще когда ничего не было.

— От сотворения мира? Может, ты Ева? Или сама Земля?

«Нахал или псих», — решила я. А вслух сказала:

— Вы будете здесь рисовать?

— Да.

— Но это все уже рисовали. Тысячу раз. Это уже дети рисуют с закрытыми глазами.

— А я хочу с открытыми. Это трудней.

— Может, и меня нарисуете?

Он рассеянно глянул на меня; не на меня, а в мою сторону, как будто меня и не было, как будто пустое место.

— Не вижу тебя, — пробормотал он, — ты говоришь, вы тут всегда, а я не вижу тебя.

«Пижон, — решила я, — обыкновенный пижон. Таскает этюдник, чтобы дурить голову девчонкам!»

А парень уткнулся в свой холст, ожесточенно выдавливал краски, точно выгонял джина из тюбиков. Я отступила немного, не очень далеко, чтобы все же получиться на картине. Но он даже не посмотрел на меня. Прямо зло взяло, так бы и смешала все краски. Убежала в хату, смотрела в окно.

Воображает мальчишка!

Сколько ему лет? Шестнадцать? Двадцать? Двадцать пять? А вдруг он настоящий художник? Бродит по нашим окраинам и новостройкам, отбивается от злых собак кистями и палитрой. Я видела художников только на торжественных встречах, когда они рассказывали, как рисуют великие полотна. Или в гостях, когда они рассказывали, как подсиживают их, зажимают бездарные коллеги. Еще в парке встречала — на этюдах. Но не обращала на них внимания. Они были какие-то обязательные, непременные, как детская площадка или гипсовый мальчик с лебедем на клумбе. Почему этого паренька заметила? Что было в нем особенного! Ничего! Просто так получилось.

Мы с моим двоюродным братом — Артуром играли в такую игру: наугад наметим какого-нибудь прохожего, идем за ним, пока не узнаем о нем что-нибудь интересное. В каждом есть что-нибудь интересное. Артур называл это необыкновенностью обыкновенного.

Наконец художник сложил свои кисти.

Я выскочила на крыльцо посмотреть, как он будет хлюпать по лужам. Но потом взяло любопытство, подошла поближе глянуть, чего он там намалевал. Наша хата, но такая, словно ее три дня дождями размывало. Над ней нагроможденный этажами город. Люди выхвачены одним мазком. Смотришь — мазок. Отошел — задвигались. И я их только что где-то видела. Шли по проспекту, выходили из ворот завода, а теперь движутся по холсту.

Вот сейчас захлопнется этюдник. Исчезнет холст и все эти люди. А как же я? Как же я останусь? Что-то уйдет из моей жизни!

Парень с ящиком на боку шагал по лужам, развязавшийся шнурок змейкой вился за ним.

А я думала о том, что для меня не нашлось места на холсте.

Хоть бы платочек мелькнул!

На другой день я сказала Олегу:

— Давай пойдем в художественный музей.

— Почему в музей?

Я ничего не могла объяснить ему; сама не знала, почему вздумалось.

— Говорят, там новая выставка. Молодых. Представляешь, впервые выставляются.

— Я домой спешу, — нерешительно проговорил Олежка, — у меня с интервалами запарка. На валторне беру, а голосом не вытягиваю.

— Откуда у тебя время берется на валторну?

Он пожал плечами:

— Одними школьными предметами не проживешь.

— Ты думаешь уже о жизни?

— А ты думаешь, что жизнь начинается после школы?

Я не нашлась, что ответить, и мы долго шли молча. Но теперь нам не было хорошо молчать. Ничего как будто не произошло, непонятно, откуда появилась неловкость; наверное, Жемчужная наговорила про меня.

Олег вдруг спросил:

— Ты катаешься на коньках?

— Зима прошла, а ты спрашиваешь?

— Вспомнил, что не встречал тебя на катке.

— Ты уже говорил об этом.

Снова шли молча.

Я заговорила первой:

— Пойдешь в музей?

Он медлил с ответом.

— Знаешь, пойдем завтра. Я должен предупредить дома.

— Да что там! На полчасика!

— В музей на полчасика?

— Ну и хорошо. Пойду одна.

Долго бродила по залам музея, не задерживаясь ни перед одним полотном. Гляну сразу на всю пестроту стены, отыскивая знакомые размашистые мазки, очертания новостроек. Новостроек было множество, высились краны, улыбались девушки и парни, но все они были нарисованные, и мне не хотелось с ними оставаться. Перестала смотреть, разглядывала посетителей, но Виктора не было и среди посетителей.

Сестру я застала чем-то расстроенной. Не смотрела мне в глаза, металась по комнате, то за мытье посуды бралась, то за утюг, то с веником по комнате бегала — все сразу потребовалось. Я хорошо знаю это состояние нашей Тасеньки, лучше не попадайся под руку.

Наконец она заговорила. Чего только не посыпалось на меня. И чужая, и скрытная, и стиляжка бесстыжая. Только с трудом из всех ее жалоб и выкриков удалось разобрать; Тасю вызывали в школу. Я знала об этом, сама принесла ей дневник на подпись. Но в дневнике говорилось о неуспеваемости. Второй год в восьмом классе. Правда причиной неуспеваемости была постигшая нас беда, болезнь дяди Григория и все, что произошло, но двойки оставались двойками. Директора беспокоили двойки, однако попутно он заговорил о моем поведении:

— Мы воспитываем в детях гордость трудовыми делами. Рабочую гордость. А мне сообщили о вашей сестре странные вещи. Стыдится своего местожительства, своей семьи! Откуда подобное в нашей среде? Откуда это щегольство, это барышенство?

Должно быть, он говорил не так, наверно не так, но сестра пересказала все по-своему, пересыпая жалобами и упреками:

— Мы на все ради тебя! Работаем, спину гнем, в институты не пошли, лишь бы ты училась. Человеком стала. Никто себя не жалеет, лишь бы тебе хорошо. А ты что? Стыдишься нас, за версту нашу хату обходишь. Перед своими задрипанными стиляжками фокусничаешь!

Она едва сдерживала слезы:

— А если тебе плохо у нас… Если уж ты такая…

Она ненавидела меня в эту минуту; в ее глазах ничего не было, кроме мутной, слепой обиды:

— Наверно, и меня стыдишься, что я в кафе работаю. Подавальщица. Ка-ак же, вы модные-благородные. А мы не люди! Наше дело подать-принять. Обслуживающий персонал. Наверно, руки после нас душистым мылом моете. Замуж выскочишь, так и на улице не признаешь!

Слезы душили ее, добрую, родную, любящую Тасю.

Но сейчас она не была ни доброй, ни родной. Все сбилось комком, подступило к горлу. Выскочила я из хаты, не знала, куда кинуться. Подружек здесь у меня не было, то есть подружек, милых девочек погулять, потанцевать, нарядами похвастать — пожалуйста! Но, вот, чтобы беду развеять…

Летела по улице очертя голову.

А следом:

— Марина-а! Мариночка-а!

Сестры догоняли меня.

Потом мы долго сидели в хате, плакали непрошеными, дурацкими слезами.

— Мы все какие-то неприкаянные, точно после бомбежки разбросанные. Укрываемся от непогоды капроновыми крылышками, а сердечко под капроном ноет и болит…

В школе после уроков подошел Олег Корабельный:

— Пойдем в музей?

— У меня сегодня не музейный день.

— Но ты сама предлагала…

— А ты не пошел, когда я предлагала.

— Но я же не мог! Меня ждали дома. А сегодня я сказал маме…

— Сказал маме!

— Да, я предупредил ее, что мы пойдем в музей и чтобы она не волновалась.

— Ой, как это хорошо с твоей стороны, какой ты хороший мальчик!

Я отступила на шаг и принялась разглядывать его, как будто никогда раньше не видела:

— Ну, расскажи, пожалуйста, расскажи, что ты говорил своей мамочке?

— Что, что… Обыкновенно говорил…

— Нет, ты расскажи. Это очень интересно, Олежка. Наверно, так говорил: «Мамочка, дорогая, золотая моя мамулечка, разреши мне немного погулять с одной очень красивой девочкой!»

— Зачем ты так!..

— Что, неприятно слушать? Неприятно, да? Плохая, злая, испорченная?

Я понимала, что поступаю дурно, напрасно обижаю мальчишку, но ничего не могла поделать с собой.

— Плохая, да? Плохая? От ребят скрываюсь, обманываю. Живу в глухом углу. Скрытная. А ты не ходи с плохой. Не ходи в глухие углы. Обойди. Обойди нашу хату за сто верст. У нас знаешь, какие живут? Ночью встретишь, ножки затрясутся!

— Ну, зачем ты так? Зачем? — он вдруг умолк, потупился, потом отвернулся и кинулся прочь.

Мери Жемчужная ждала его на площадке.

Снова возвращалась одна, ушла поскорей из школы.

И домой не хотелось. Дед уставится, как сыч, сквозь стены все видит; баба начнет причитать, вчерашним борщом и кашей кормить.

Заглянула к Тасе в кафе. Портфель под стойку, копейки на стойку: Тася требует, чтобы я у всех на глазах за кофе расплачивалась — честно, до копеечки. Сахара лишнего не прибавит. Тасенька наша в кафе новенькая, недавно перевели в буфет подсменной, желает, чтобы все чисто, по-комсомольскому. Долго ли продержится на честных копеечках? Дорожит своей работой — буфетчица, хоть не министр, а все же не подавать-принимать за каждым столиком.

Кафе собираются сделать молодежным, студенческим, изгоняют алкоголь и чаевые. Готовятся к ремонту, будут расписывать плафоны и панно в новом стиле под древнюю пещеру.

Тася приняла от меня деньги и точно выдала, за что уплачено.

За столиком у окна заводские ребята дожевывали пирожки с капустой. Мясные привезли вчерашние, и Тася их не приняла. Старший из ребят — Валерка — дружит с моим братом. Валерка высокий, строгий, как часовой на границе. Он всегда почтительно раскланивается со мной, точно на выпускном вечере:

— Как ваше учение?

И, пожелав успеха, направляется к своим дружкам. У них за столиком вечно громкий разговор: подшипники, рекорды, моторы, когда и с кем играет «Динамо». Джаз приехал, театр приехал. И снова подшипники и шестеренки. Каждую новую модель машины обсудят, разберут по деталям.

Зашел Виктор Ковальчик, по-приятельски кивнул мне, отозвал Тасю в сторону, долетели обрывки разговора:

— Зачем позволяешь ей торчать в ресторане?

— Хоть на глазах.

— Тогда давай откроем заведение для малолетних. С детскими буги-вуги.

— Они не станут танцевать устаревшие танцы.

Тася вернулась за стойку буфета и занялась посетителями.

Почему Виктор говорит ей «ты»?

Он всем говорит «ты»?

Или только всем продавщицам?

Не люблю оставаться одна, раньше так не было…

Случилось это еще до болезни дяди Григория. Ушла из школы тайком, никому из ребят не сказала. На углу ждали девчонки, случайные знакомые: попросили взять билеты в киношку, сидели в одном ряду, вместе переживали кинодраму. Потом танцплощадка, вечеринка.

А через несколько дней меня из-за этих девчонок вызывали и допрашивали. И если бы не выручили свидетели, девчата с фабрики, слышавшие наш разговор…

Ни о чем не хочу вспоминать. И все время вспоминается праздничный школьный вечер, освещенные окна большого зала, музыка, песни. И еще почему-то скользящие ступени школьной лестницы.

Девушка из тридцать третьего

Тася, обслужив посетителей, вернулась к Виктору:

— О моей сестренке беспокоишься? Заботливый! Все вы заботливые, пока безответственный разговор.

Она украдкой оглянулась на Марину:

— А ты скажи, как быть с девчонкой. Неплохая, неглупая, во всем лучше нас разбирается, хоть в театре, хоть в музыке. А так, чтобы своими руками — ни шить, ни варить, ни в дуду дудеть. Школу едва вытягивает. Может, в техникум?

— Ты меня спрашиваешь? А вот он я, перед тобой, продукт зеленого техникума. Приглядись хорошенько.

— Да что мне на тебя смотреть. Как ты кофе пьешь?

— А ты обрати внимание на газетный киоск, вон там на углу. Мое творение.

— Каждый свое работает. Мой братишка еще и техникума не закончил, а на заводе уважают.

— Так ты и поспрошай своего уважаемого братика.

— Василь видит Марину по праздникам. А тут она почти каждый день.

— Питание вещь первостепенная.

— Да, с питанием у нас наладилось.

Зашумели посетители: «девушка, что вы там, понимаете!» Разговор оборвался. Виктор Ковальчик завладел стулом рядом с Любовойтом и Сергеем Сергеевым. Сергеев представлялся Виктору парнем разумным, толковым — похож на рабочего высокого разряда или классного шофера. Разговор интеллигентный, мелькают, правда, неуместные словечки «вполне», «точно» или в конце фразы вдруг выскочит вопрошающее или утверждающее «Так?»

Виктор приглядывался к новому знакомому:

«…Любопытный паренек. Во многом сведущ, начитан или наслышан. Не удивлюсь, если заговорит о Возрождении. Например: «Микеланджело славен постижением пространства и материала. Так?»

Сергей заговорил о новейшем времени:

— Как теперь живем? В работе себя нашел — все! — И принялся разглядывать посетителей, будто обращался к ним за ответом.

— А это что за ребенок за стойкой, рядом с Тасей? — спросил он вдруг.

— Сестренка Таси. Марина. Моторная девчонка.

— Школьница?

— Насколько могу судить. Кстати, обрати внимание — глаза!

— Обыкновенные, детские.

— Обрати внимание — разрез глаз.

— И разрез обыкновенный.

— Природа наделила обыкновенным. А ты внимательней приглядись — уголочки. Чуть-чуть синевой кверху, к вискам. Софи Лорен. Едва заметно, а все же вытянула «усики». Школьница, говоришь? Да, школьница. А попробуй отказать этой школьнице в заграничной тряпке, она тебе такой внешкольный концерт устроит!

— Ко всякой мельчайшей черточке цепляешься.

— Профессия. Сам понимаешь, для того чтобы проектировать современные сельтерские халабуды, требуется предельная тонкость восприятия.

— Наговаривает на себя. Прибедняется, — вмешался Руслан, — он девчонок предельно отображает. Гений. Кистью раз — и живая!

— А что ж, если душа живая… — сощурился Ковальчик, — а то попадется чурбан. Каменный век прошел, а каменные люди остались.

— Словами играешь. Сейчас многие любят словами играть, — озлился почему-то Сергей. — Каменный век? А ты не больно в него камнями кидай, если уж словами играть. В каменный век людишкам приходилось шибко ворочаться. Дармоедам неуютно было в каменном веке.

— Не об этом речь…

— Каменный век, — повторял Сергей. — Живые души! Послушай, а сам ты живой? Можно к тебе, живому, обратиться? Наверно, покажется странным, но ты сам бросил слово. Так? — Сергей медлил, нерешительно поглядывая на Ковальчика. — Ну, ладно, раз затеяли разговор. Помнишь, говорил тебе об одной девице? — Сергей посмотрел на часы, перевел взгляд на окно, — сейчас седьмой. Каждый день в этот час… Измученные глаза, беспомощные руки. Я сразу обратил внимание на ее руки.

— Ты знаком с ней? — вмешался Руслан Любовойт.

— Нет, не перебивай.

— Тогда прощайте. Оставляю вас с незнакомками. Меня знакомые ждут, — и бросил на прощанье Виктору, — не слушай его; Сережка припадочный. Лунатик. По крышам бродит.

Сергей не заметил его ухода, как будто и не было; а Виктору глаз на глаз с чудаковатым парнем стало не по себе.

— Говоришь, не знаком с ней?

— Нет.

— Встречал где-нибудь?

— Да вот так, на улице, — Сергей не сказал, что видел ее в обществе своего давнего дружка Егория Крейды.

— Если не секрет, у тебя есть какие-либо основания наблюдать за ней?

— Нет.

— Имеешь отношение к прессе? Или, возможно…

— Нет.

— Тогда, извини, это ребячество.

— Здорово! Заметить человека — ребячество. А пройти мимо — мужество? Но и ты проявил ребячество, ты, а не я сказал: «над прорубью!..»

Сергей снова посмотрел на часы.

— Ее нет… Это впервые сегодня…

Взволнованность Сергея поразила Ковальчика, — поражал непонятный строй души, предельно напряженный, противоречащий строю речи — банальные, избитые слова и человеческая встревоженность.

— Грубо живем. Жестоко. Красиво говорим, а живем? Вот я увидел ее и знаю: человеку страшно. Беда! Вот так, под горло; хоть бы руку кто протянул, хоть бы слово! И — никто. Все мимо. Да и не можем, ну как подойти, в чужое впутаться? Пущай закричит, позовет на помощь. Тогда прислушаемся. А может, и не прислушаемся? Может, кто-то другой обязан?

— У тебя здорово нервы растрепаны!

— Да, растрепаны. Да-да, Руслан прав — все нервы. Рождаемся и помираем на нервной почве. И подлости творим все на том же основании. Ну, прощай пока!

Сергей вернулся поздно, хозяйка притихла на своей половине, Руслан еще бодрствовал, попивал какао с булочкой.

— Угощайся!

— Спасибо. После водки какао не пью.

— Напрасно. Нормальный напиток, — Руслан достал из кулечка вторую булочку, — послушай, что ты завел сегодня в нашей забегаловке насчет таинственных незнакомок? Уверен, совершенно обыкновенная, заурядная.

— Потому и завел, что заурядная. Сам заурядный, о таких и душой болею.

Что-то в сказанном, в голосе Сергея задело Любовойта:

— Послушай, — отложил он надкушенную булочку, — а почему ты со мной так разговариваешь?

— Именно?

— А так, — Руслан отряхнул с пруди осыпавшуюся сахарную пудру, — так, словно своими руками, своей грудью Сталинград отстоял, до Берлина дошел, на рейхстаге расписался!

— Мои братья расписались!

— Братья воевали, а ты расписываешься! А сам чего стоишь? Ты сам? Понял? Оба-два живем за чужой спиной, за чужие копеечки, так нечего, понимаешь…

— Ты мои копеечки не считай, — оборвал Сергей, — ты свои тыщи подсчитай, или верней, папашины.

— Обиделся! А мы ничего, мы не обидчивые. Потерпим. Мы потерпим пока что.

Руслан Любовойт снова принялся за свою булочку, запивал простывшим какао.

Сергей снял пиджак, швырнул на койку:

— И мы потерпим. Пока что…

— А я, между прочим, ничего особенного не сказал. Заурядная. И не намерен каждую-всякую подобную переживать. Которая потеряла себя и стала, извини, общественным местом.

— Сволочь ты!

— Знаю, почему о ней завел. Видел меня с ней…

— Врешь ты, она всегда одна.

— Видел! И совершенно напрасно обо мне подумал. Я случайно оказался с ней в одной машине. Такси всяких подбирает, кто проголосует.

— Я и говорю, сволочь ты.

— А ты не очень, — отодвинул допитую чашку Любовойт, — и запомни: не позволю никому про меня трепаться. Я с подобными не знаюсь. У меня, заметь, правильная девушка имеется. Вам и не снилась. И я никому не позволю…

Сергей задергался, громыхнул было стулом…

— Ну, драться с тобой не намерен. Так? А по-деловому, спокойно, по-хорошему — пошел вон. Собирай свои шмутки, модные тряпочки и выматывайся.

Руслан вскочил из-за стола.

— Вот как! Расхамился! Думаешь, не знаю, куда гнешь? Коечка потребовалась. Свободная коечка для незнакомочки! Так бы и сказал. Пожалуйста. На ночь? На время? Пожалуйста, говорю. Для друга. Сейчас заведу свою «яву» и гуд бай!

Из-за перегородки выглянула хозяйка:

— Вы что, перепились по случаю выпивки?

— Не волнуйтесь, мамаша, — успокоил ее Руслан, — ничего особенного. Выиграли трусики на общий лотерейный билет. Никак не поделим.

Ночь Сергей провел неважно, ребята правы, нервы растрепались. Спасибо, еще на первой паре лекций не было по случаю болезни профессора. Отлежался до полудня. Трудно ему. Вечерняя школа — всего лишь вечерняя. А колония — всего лишь колония. И всегда в дни запарки болезненная придирчивость ко всему и всем. Так в малолетстве бывало, когда отнимут кусок. И еще — накипающая боль, обида, тревога о судьбах людей, подобных ему — с трудной юностью, исковерканным детством. Это не было настоящей, великой человеческой заботой, чувством всеобщего, а всего лишь вспышка; непонимание того, что надобно, что делать, а всего лишь переполох перед неурядицами.

Поздно вечером кто-то постучал, затем звякнул звоночек.

— Сереженька! — окликнула хозяйка, — говорит, к вам!

Выглянул — кого принесло.

Жорка!

Не попадись Егорий Крейда перед тем Сергею на улице, не признал бы он своего давнего приятеля — вместо задиристого, разухабистого поселкового орла с ненасытными глазами предстал солидный, обтесанный жизнью молодец. Все ладно, все новое — кепочка, туфли, галстук. Может, не первый сорт, но аккуратно подобранное.

— Жорка!

— Он самый, Егорий, — заулыбался приятель, — он самый Егорий и есть.

— Откуда?

— Интимный вопрос.

— Давно?

— Да уж да-а-а. Вообще. А тут не очень. Перевелся на лучший кусок.

— Ну, заходи. Заходи, Егорий. Рад повидаться.

— Да уж рад, не рад, а приходится. Увидал тебя на проспекте. Разгуливал. Ну и думаю: зачем где-нибудь, когда есть где.

— Заходи, заходи…

И крикнул хозяйке:

— Это ко мне, старый дружок.

— Ну что ж, гуляйте. Да не загуливайте, до петухов не засиживайтесь.

Однако гость не только засиделся, но и на ночевку запросился:

— Ты не сомневайся, — уговаривал он Сергея, — у меня полный порядок. Отбыл, как часы. И документы — все нормально.

— Зачем мне твои документы!

— Не сомневайся, говорю. Не тот Жорка, который с вами, шпаной, ящики с платформы кидал. Дурак был.

— За ящик давным-давно должен был отсидеть!

— Не один-единственный ящик на земной планете, — вздохнул Егорий, — говорю, дурак был. Сам себе враг. Верно сказано. А теперь точка. Сейчас другая жизнь пошла. Нужно до жизни пристраиваться.

Помолчал, осматривая комнату.

— Ну, так как же?

— Да я сам угловик.

— Ну и порядок. В хате четыре угла. На каждого хватит. А с хозяюшкой договорюсь. Ни в чем не сомневайся. Я и на заводе уже устроен. По хорошей специальности. Кругом договорюсь.

И договорился. Хозяйке деньги вперед. Во всем согласие. Домой позднее курантов не является. Ведерко с мусором аккуратно в отведенный ящик вытряхивает. Туфли в коридоре оставляет. С дворником лады. Так и полетели день за днем в трудах праведных — с утренней зарей на работу, с вечерней в свой угол.

Картошка и пирожные

На другой или третий день после встречи с Анатолием Катюша снова заглянула в кафе и снова за буфетной стойкой мелькнув пестрая косынка. Под окном, на улице вертелись мальчишки с голосистым транзисторным приемником, в недостроенном клубе напротив репетировал оркестр; рычали бульдозеры на пустыре — новый город утверждался в степи, катили уже по целине детские колясочки и младенец гремел погремушкой, требовал, чтобы давали дорогу:

— Я-а-а!

Рядом с Катюшей за столиком целая ватага подростков: черные креповые костюмы, один в один, наверно вместе у знакомой девчонки-продавщицы покупали; черные туфли с модными носками, яркие платочки в боковых кармашках пиджаков — все с иголочки, франтовато, модно, стиль!

Но если прислушаться, разговор цеховой, рабочий, и это рабочее крепко переплелось со всем окружающим, и они сами не замечают, как разговор переходит от цехового к праздничному, семейному, событиям в городе и стране.

Сегодня в новом театре гастроли заезжего джаза, любимая солистка, любимые песни, да еще обещают новинки. Начало в поздний час, есть еще время посидеть за столиком, гулять, так гулять. Но и здесь, за чашкой кофе, цеховые заботы, еще свеж, не остыл рабочий денек — да что ж, это их жизнь, труд, творчество, хлеб. Толкуют, судят-рядят, порой придирчиво и ревниво, порой восторженно. Мальчишки, все горячо. Мирово, так мирово, ругнуть, так ругнуть!

Спорят о чем-то, кажется, о недавних велогонках, раскладывают для наглядности пирожные на тарелке:

— Он вот так на вираже, а ты должен был так, рывком…

Сергей Сергеев все эти дни чувствовал себя неважно; ссора с Любовойтом, неожиданное явление Жорки, мерзкое ощущение, когда обстоятельства наваливаются на тебя горой, вертят тобой и швыряют, как щепку. Все раздражало, все не по нем, и вместо занятий бесцельно шатался по улицам, заскочил в кафе. Уж второй месяц харчился тут.

— Черный с двойным!

Завершил обычный круг и снова к буфетной стойке:

— Повторим, Тасенька!

— Кофе повторим, а коньяк нет.

— Почему, Тасенька?

— Достаточно. Уже повторяли.

— А как же план, Тасенька?

— Уж как-нибудь, Сережа. Верно я ваше имя назвала?

— Я имени своего не зна-аю… — негромко пропел Сергеев и придвинул чашку к самой руке девушки, так что коснулась пальцев, надеясь на доброту девичьих рук, — я страдаю от жажды, родненькая!

— Страдайте себе на здоровьице. А я побежала товар принимать.

Потоптался у стойки, прислушиваясь к привычному приглушенному говорку кафе. Девчонки за ближним столиком щебетали про любовь, носатый пенсионер из актеров громко, так, чтобы слышали все, весь зал, весь мир, говорил о минувшей славе, о кулисах и лавровых венках:

— Таланты! Таланты! С кем я играл! — И перечислял имена, колотил себя в грудь. — А теперь что? Что, я спрашиваю? Поклонники без талантов и таланты без поклонников!

За другим столиком расфранченные парни сгрудились над тарелкой с пирожными. Сергей, прихлебывая кофе, недружелюбно косился на пижонов: разгалделись, модники желторотые! Перекладывают пирожные на тарелке, ворожат, приговаривают. Костюмчики — шик, галстуки сверкающие. Папаши зашибли деньгу — сынаши прошибают.

А мальчишки продолжают шаманить над тарелкой с пирожными.

— Он сюда на вираже…

Сергей, оставя чашку с недопитым кофе, навис над мальчишками.

— …Он сюда, а ты его сюда, рывком!

И показывают на пирожных, как все это должно было произойти.

И вдруг над их головами:

— Здорово!

Незваный-непрошеный, ворвался в их спор долговязый парень.

— Здорово, мальчики! Чапаев картошками боевой путь намечал. А мы, слава богу, уже до пирожных доросли. Достижение!

За столиком притихли.

И вокруг притихли посетители.

Потом один из ребят неторопливо приподнялся.

— А если правильно отметить, не очень красиво в чужие тарелки заглядывать!

— А если правильно отметить, с каждым пижоном не собираюсь про красоту разговаривать.

— Ну, насчет пижонов поосторожней, — вскочил из-за стола второй паренек, — а то, знаешь, можно и схлопотать!

Ссора, неожиданная, нелепая, мало-помалу разгоралась.

Сергей обычно избегал всего, что могло поломать его новую жизнь, а тут вдруг ни с того ни с сего сам полез на рожон.

За соседними столиками нарастал шепоток. Какой-то в модной шляпе, грузный, задубелый, возмущался: куда смотрят дружинники!

Куда смотрят!

Схватившиеся парни не видят и не слышат ничего. Еще одно неосторожное слово, несдержанное движение, и полетит к черту хороший вечерок. А может, и не только вечерок…

Что-то в глазах долговязого парня, в его словах подсказывало Катюше: не обычная хулиганская выходка, что-то иное… В следующее мгновение она была уже рядом с заводскими ребятами.

— А мы, помнится, встречались в клубе машиностроителей! Не ошиблась? Механический цех? Фрезеровщики?

Обращалась к ребятам и украдкой поглядывала на долговязого, как воспримет ее слова, разгадала его или не разгадала, как отнесется к тому, что перед ним рабочие, заводские ребята?

Один из пареньков оглянулся — нетерпеливое, неспокойное движение, отойди, мол, отскочи, девушка!

Но другой, более покладистый, ответил добродушно:

— Токари-пекари. Автоматчики. В общем — рабочий народ.

Едва долговязый заслышал это «в общем — рабочие», отступил, потупился.

И заводские пареньки притихли — острая минута миновала. Один из ребят проговорил примирительно:

— Между прочим, при подобных обстоятельствах джентльмены непременно извинялись!

— Ладно, считай, состоялось, — буркнул долговязый и отошел к столику, но обосновался подальше от заводских и поближе к тому краю, где осталась чашка Катюши.

— Прикажете вынести благодарность? — проговорил он, когда Катюша вернулась к своему кофе. — Вы, должно быть, из Армии спасения? Должно быть, и псалмы распеваете?

— Давайте без псалмов!

— Понял. Сознаю. Но, представьте, с детства ненавижу пижонов.

Разглядывал Катюшу, как разглядывают диковинку:

— А вы молодец. Раскусили меня. И всю картину. Похвально.

— Противно было смотреть. А вам не противно портить жизнь себе и людям?

— Простите, вы что здесь… — он пересел за столик Катюши и продолжал, понизив голос: — вы здесь по поручению? Актив направил?

— Нет, самостоятельно. Люблю черный кофе, но ленюсь готовить.

— Понял. А вы заметили, все ангелы-спасители брезгуют земными делами?

— Ну, что ж, у каждого своя специальность.

— У одних специальность приготовлять, у других — распивать?

И, не откладывая, счел нужным представиться:

— Сергей Сергеев. Возможно, пригодится вам для отчета. Например: «Что такое молодежь и как с ней бороться».

— Мелко! А у вас, простите, какая специальность?

— Студент-вольнослушатель. В смысле — не всегда слушаю. Из этих, знаете, гуманитарное направление.

— Трудновато вам придется в гуманитарном направлении.

— А вы полагаете, что Макаренко закончил институт благородных девиц?

— Я полагаю, что Макаренко в ваши годы был безупречным коммунистом.

Заводской паренек подошел к ним с тарелкой, предложил Катюше пирожное:

— От нашего стола вашему столу.

— Историческое пирожное, — сощурился Сергей.

— Повторяетесь!

На улице фыркнул и заглох мотоцикл, — в кафе влетел Руслан Любовойт, ворвался вместе с гулом улицы, подскочил к Сергею:

— Видел сейчас твою модерную! Развалилась в машине принцессой. Рядом с ушлым боярином. Куда та-ам! А ты, чудак, переживал!

И выскочил из кафе так же внезапно, как ворвался.

Тася приняла товар, перетащила ящики в подсобку, аврал почему-то всегда сваливался на ее плечи. Вернулась к буфету — навстречу огненная косынка:

— Ой, Тасенька, что тут было! Мальчишки чуть не подрались. Наш Василь и длинный студент. Он сумасшедший, этот студент. Клинический. Ко всем придирается. И с Катюшей громко говорил. Представляешь, с нашей Катюшей!

— С Катериной Михайловной, — строго поправила Тася.

— Я ж и сказала с Катериной Михайловной. Разве я не так сказала? — И вслед за тем скороговоркой: — Представляешь, только и слышно было: я, я, я! Просто ужас какой-то. Прямо, как наш Эдька Перепуткин.

— Какой еще Эдька?

— Да наш неисправимый. Которого все исправляют.

— Болтаешь все, — озабоченно глянула на сестру Тася, — толком можешь рассказать?

— Я уже сказала, он клинический, этот студент.

— Не смей отзываться о человеке, которого не знаешь.

— А ты знаешь?

— Он принципиальный. Очень. Всегда на принципе.

— Да почем ты знаешь?

— Можешь поверить. Я же слышу человека. И главное, ступай домой. Нечего торчать. Постой… — Тася неспокойным взглядом окинула зал, — а где же Сергей? Погоди, Марина!

Но огненный платочек мелькнул уже на улице.

Сергей догнал Катюшу.

— Простите меня… Но как-то все получилось. Не хочу, чтобы вы нехорошее обо мне думали.

— А вы странный человек, Сережа.

— Не знаю… Да это не важно.

— А что важно, Сережа?

— Я сказал: не хочу, чтобы плохое думали.

— А что думает о вас ваша модерная?

— Да никакая она не моя. Случайно увидел. Мимо прошла. Бывает так: глянешь человеку в глаза и станет тревожно. Я всегда тревожное угадываю.

— Послушайте, Сергей, вам не кажется неуместным ваше поведение?

— Неуместным? Да, конечно. Неуместно! Слово какое жесткое. Не у места. Знай свое место, свою полочку. Не смей! А я и не смею. Всего лишь не хочу, чтобы решили обо мне раз и навсегда!

Он нервничал, что-то доказывал, о чем-то спорил; это было навязчиво, нелепо, но он не походил на любителя уличных приключений.

«Что ты за человек? Что выбило тебя из колеи? Почему цепляешь каждого встречного вместо того, чтобы вернуться на свою дорогу?»

— Вот вы явились в наше кафе, — продолжал Сергей, — наверно собираетесь молодежные вечера устраивать. Чашку кофе с поэзией. Ну и прекрасно, устраивайте. Организуйте. Но только молодежное, молодежное, а не для молодежи. «Для» — это всегда плохо, всегда благотворительно: для бедных, для сирот, для престарелых. Понимаете — народу, — это всегда великое. Это революция, наука, служение, подвиг. А «для» — это все равно, что  д л я  простонародья. Крохи со стола. Для меньших братьев, для недоросших. А я не хочу быть недорослем. Недоросль — привилегия. У дворян. А я без привилегий.

— Вы новейший разночинец?

— Нет, вовсе без чинов.

Сергей вдруг оглянулся — неожиданное резкое движение — мимо прошла женщина в легком не по сезону платье.

— Это она! — воскликнул Сергей. — Я давно ее заметил. Идет, словно перед прорубью…

— А вы порядком взвинченная личность!

Впереди, загораживая дорогу, семенили вертлявые девчонки, светя голыми голенями, тараторили:

— С этой модой просто ужас! То ноги открывают, то спину. Прямо не знаю, что открывать, что закрывать.

Сергей продолжал выкрикивать:

— Слышал, вы говорили другу своему о школе. А я вам скажу — надо в школе преподавать, что планета наша мало оборудована. И что подлое является не только в чужом мундире.

— Надо щадить детей.

— Щадить значит вооружать.

Он долго еще что-то говорил, доказывал, потом вдруг притих, извинился: «да, конечно, вы правы, неуместно получается», стал прощаться, держался неуверенно, неловко, как человек, который сам понимает нелепость своего поведения.

Вскоре она встретила Сергеева у ворот стадиона, у заветных ворот западной трибуны. Подумать только: западная трибуна, билет в кармане, ворота распахнуты, заходи, будь любезен, располагайся, болей, вопи, наслаждайся. Так нет, дернуло его, схватился с какой-то фигурой, загородившей солнце.

Он не был пьян, верней был опьянен негодованием.

Была еще встреча, столь же случайная, воскресная — в парке.

Праздничная пестрота, лязг аттракционов, перегруженных гуляющими, галдеж детворы, щелканье ружей в тире — все это далеко, за живой стеной березняка, а здесь — тишина перелеска, два цвета над головой: голубизна свода и весенняя зелень вершин. И еще — сырость, чернота пробуждающейся земли. Сергей не злословил, казался успокоившимся, умиротворенным, и эта умиротворенность невольно передалась Катюше. Нежданной выпала весенняя теплынь, душевность бытия, удивительная ясность дали.

Короткая встреча, считанные шаги по затерявшейся дорожке; а там снова улицы, рокочущий машинами город, очередь у троллейбусной остановки, снова прохожие…

Я и рядом со мной

В первые дни писала письма каждый день; всем моим друзьям, с которыми проводила время. Рассказывала о моей жизни, о том, как мне трудно здесь. Получила в ответ сразу пачку писем, все были очень похожие: «Бедная Мариночка…»

Потом пришло еще несколько открыток с картинками.

Еще одно письмо.

Потом — ни одного.

Двоюродному брату Артуру (дядя Григорий усыновил этого хлопца) я не писала. Он какой-то чужой, законченный эгоист, ни в чем мне не уступает. Только и знает свой ринг, бокс, свою команду. А надо мной вечно насмехается. Есть же такие люди, кузен называется!

Наконец, долгожданное письмо в красивом конверте.

«Девочка, дорогая!

Как ты устроилась? У нас, слава богу, все благополучно. Если и далее так, к Первомаю ждем тебя в гости, а на каникулы — совсем. У нас тут сплошная медицина, консилиумы, вся квартира пропиталась лекарствами. Но мы надеемся, что к празднику избавимся от аптечного запаха. Врачи обнадеживают, да и по всему видать…

Бедная Мариночка, тебе очень неуютно у твоих?

Эти ваши дед и баба настоящие мастодонты мелового периода!

А Василий, по-моему, грубиян. Диву даешься, как в такой семье расцвел наш дорогой цветочек.

Потерпи, родная!

Привет всем. К маю готовлю тебе подарочек, правда, скромный, но уж не осуди. Шлем тебе горячие поцелуи. Страшно-страшно соскучились.

Крепко обнимаю и целую. Тетя Клара».

Сколько сразу поцелуев!

Однако никто из моих кузенов и кузин письма не прислал, даже на полях не расписался. Только Людмила Бережная (чужая девочка, по соседству, на одной площадке квартира) прислала открытку, спрашивает, не нужно ли чего, может, учебники на будущий год доставать. На родичей не обижаюсь, они все — очень хорошие люди, но болезнь в доме и потом перед праздниками…

От Артура ни строчки, занят тренировками. Дерется он отчаянно, уверяет, что мужчина должен драться, наносить и переносить удары. Вечерами, бывало, рассказывал, как он бил и как его били.

Письмо тети Клары встревожило, если б раньше пришло — собралась бы и полетела! А теперь… Не знаю, что со мной творится. Хата детство напомнила? Все пережитое, радостное и горестное: выйдешь на крылечко, солнышко светит и на душе светло. Подсолнух расцвел, к солнцу потянулся — для всего семейства счастье. А горе тоже общее, друг к дружке прижмемся, стерпится.

Едва успела дочитать письмо, Василь вошел в хату. С ним товарищ его, напарник Валерка. Тот, что меня торжественно приветствует, про ученье расспрашивает.

Василь сразу приметил красивый конверт:

— Наконец родичи откликнулись!

— Да. И тебе привет передают.

— Спасибо. А кроме того?

— Так, ничего. Всем приветы.

— Слышал уже. Про дядю Григория что тетка пишет?

— Лучше ему.

— С этого разговор и начинай, — Василь отвернулся, — а то чужие слова какие-то. Чужая приехала. И не видать никогда.

— Я у Таси все время…

Убежала. А что мне с ним переговариваться!

Вернулась, мальчишки все еще за столом сидят, над чертежами колдуют. Инженеры! Тася и то над ними смеется: нашли, что стряпать, — велосипеды. Лучше бы для станка что-нибудь придумали; вон соседский Павел сварганил резец и целый год план выгоняет. Но Василя ничем не проймешь, уж если нацелился…

Вошла я — тихо. Мальчишки меня не заметили, слышу, Василь товарищу докладывает:

— Девчонка ничего, грамотная. Но вдруг накатит, глаза к носу скосит, завеется. Где ее носит? Домой вернется, не подступись.

Про кого это?

— Ничего-о-о, — покладисто отзывается Валерка, — перерастет.

— Перерастает-перерастает, уже восьмой переросла.

— Она ж болела!

— Ну, верно, болела. Пара бы выздороветь.

Заметили меня:

— Ступай, определяйся на кухне, — повелел Василь, — пристройся, там стол свободный. Нам большой стол для чертежей требуется. Уступи на вечерок. А я зато всю кухню в порядок приведу. Всю посуду и кастрюли перемою.

— Можешь сам на кухне сидеть. Подумаешь!

— Я же говорю: как палубу кухню надраю. А нам сейчас чертежи развернуть надо.

— Ну и разворачивайте. А я на кухне не намерена. Я лучше тут у окна устроюсь.

Уроки приготовила, учебники давно сложила, а мальчишки все еще на шестеренки молятся. Один кричит — задача! Другой кричит — передача. Тот про шарикоподшипники, а тот про обороты. Ничего не разберешь. Я и не думала, что над велосипедами так колдуют. Два колеса, чего там голову ломать!

— Ой, Василек, в ушах у меня гудят ваши шестеренки!

— А ты привыкай; дома привыкнешь, в цеху легче жить будет.

— Только и думаю про ваш цех.

— А ты подумай. Подумаешь — человеком станешь. — И обращается к Валерке: — Видал нашу леди? Маркизы-графини! Шестеренки ей некрасиво. А что тебе красиво?

— Пригласи ее на велотрек, — советует Валерка, — пусть полюбуется машинами на виражах. Зачем ты ее шестеренками пугаешь?

— У шестеренок своя красота, — упрямится Василь. — Кто деталь не поймет, не полюбит, тому и машина — чужое дело. Так, лишь бы сесть да поехать.

И снова за свои чертежи.

— Если выиграть на одном микроне, только на одном микроне, и то дистанция! Да снизить лобовое, изменить посадку гонщика.

— Не забывай про утомляемость! Лобовое снизишь, утомляемость нагонишь. То на то. Посадка гонщика не последнее дело. Удобство седла! Утомляемость снизим, машина побежит резвее.

Прильнули к столу, про меня забыли. А я не люблю, когда меня не замечают:

— Машина должна быть красивой! — бросила из своего угла.

— Ты смотри, понимает, — поднял голову Василь, — а ты знаешь, в чем есть краса машины? Рисуночек? Узорчики? Красота машины, — это когда она входит в бег, как влитая, когда она вся вогналась в движение.

— А если рама рыже-буро-малиновая? Это ничего, по-твоему?

— Верно, Марина, — подхватил Валерка, — краски тоже на бег влияют. Не уступай Василю в красочках.

— Так я ж не спорю, — прикидывается ладненьким Василь, — я ж никогда напрасно не спорю. Согласен. Машина должна звать гонщика вперед. Я ж понимаю, скорость зависит от настроения гонщика.

— Душевно рад, что мы все тут за красоту, — подхватил Валерка и обратился ко мне, — привыкай к нашей жизни, Мариночка.

— Машины, машины, машины! Вы скоро стихами про машины говорить будете!

И сама не замечаю, как постепенно привыкаю к их жизни.

Тася сегодня всю ночь проплакала — недостача.

Хорошо, что у нее отгул, а то бы перед всеми в кафе с глазами распухшими!

Виктор исчез. Не появляется. Мальчишки все такие, не надо переживать, все равно, что в троллейбусе — все рядышком до первой остановки. Назло себе так говорю, а думаю другое, жду чего-то настоящего…

Девчонки наши с ума посходили, задыхаются от весны, у каждой уже свой закрепленный «он». Только и слышно: «Он поглядел, он сказал, он написал…»

Жизнь моя меняется, скоро кухонный передник надену. Наши все в разгоне, все на работе; старики в землю вросли. Бабця еще ничего, борща наварит, на три дня хватает. А то и перепечки замесит. А дед все больше на завалинке мировые вопросы решает, на солнце щурится, погоду предсказывает:

— Марина, ты сегодня свою болбонью одевай. Сильный дождь предвидится.

Я и без его предсказаний каждый день болонью таскаю и в холод и в зной, от ледохода до заморозков; у нас все так — мода.

Вчера не смолчала, спросила Тасю:

— Что это твоего мальчика не видать?

— Какого мальчика? У меня никаких мальчиков нет. Не знаю, про которого спрашиваешь.

«Не знает, про которого спрашиваю!..» Овечка. Не пойму ее. На работе — работа. Придет домой, разговор про работу. Вырвется на танцплощадку, повертится до упаду в тесных туфлях, потом дома мозоли целый час отпаривает. Наутро снова на работу. Ей уж скоро двадцать один. Старая дева двадцатого столетия.

И мои дни убегают. Скоро старухой стану. Хозяйничаю, по пальцам каждую копеечку считаю. На хлеб, на крупу. На кино не остается, у Василя выпрашиваю.

По утрам будят чуть свет моторы; гудят, ползут бульдозеры, подбираются к нашей хате, сровняют все под котлован. А я бы оставила ее, нашу хату, — для воспоминания!

Сегодня Тася снова плакала. Не пойму, как у нее получается, — считает, пересчитывает, все правильно.

Встретила Олежку на улице. Ни школы, ни классов, ни звонков — только Олежка и я. Совсем другие, не ученики, просто девочка и мальчик.

Еще издали увидела Олежку, идет-бредет притихший, ни на кого не смотрит.

— Ты чего без своей валторны?

— В поликлинике был. Просвечивался.

— А Мери тебя искала.

Не ответил, смотрит в землю.

— Тебе нравится Мери? Ничего, красивая девочка.

Молчит.

— Что ты невеселый, Олежка?

— В оркестре играть запретили. Уплотнение верхушек легких.

Ему тяжело, видно, а я вспомнила вдруг: «…играет на трубе!» и едва сдержала улыбку. Стиснула зубы, чтобы не рассмеяться. А ведь ему плохо, я вижу, глаза совсем другие стали. Неужели я злая? Неужели такая плохая девчонка! Вот стою перед ним, раскинув руки, как дурочка. Но что могу сделать, чем помочь? Если б рана или на рельсах… Но он здесь передо мной на спокойном асфальте и, должно быть, врачебное заключение в кармане, все там предписано, указано.

— Как же теперь, Олежка?

— Не знаю.

— Да ты не бойся. Главное, не бойся. Теперь у всех уплотнения. И у меня было, — соврала я, — еще какое! Все верхушки. Петь запрещали. И все прошло.

— Совсем прошло?

— Даже забыла. Ничего не осталось. Теперь я совершенно свободно плаваю, ныряю. По снегу босиком бегаю…

Честное пионерское, я тут же сняла бы туфли и стала бегать по снегу, если б остался снег.

— И в хоре пою, ты же знаешь. И на велике катаюсь, гоняю машину лучше мальчишек.

Он повеселел, глаза ожили:

— Мне и врачи так говорили. Один там есть, хороший дядька. Ты что, говорит, ты что, мужик, скис? Мне, говорит, в молодости азот в легкое вдували. А теперь все обратно выдули и ничего, живой. Моржом плаваю.

Но потом снова задумался:

— Играть все равно не позволят.

— Ну почему не позволят? Почему не позволят! Играй себе сколько угодно. На валторне не позволят — подбери другое. Мало ли музыкальных инструментов на свете. Подумаешь — валторна.

— На барабане, что ли, барабанить!

— А что? И на барабанах концерты дают. Главное — музыкальность и талант. С твоим талантом…

— Ты не понимаешь! Я духовой оркестр люблю. Слышала когда-нибудь духовой? Настоящий. Сила! Знаешь, как медь звучит! А еще бывают серебряные оркестры. Серебро, понимаешь!

Все же он успокоился, мечтал вслух о том, как все устроится, непременно выздоровеет, и серебро зазвучит.

Я шла рядом, слушала его и думала: удивительно, простое, обыкновенное слово. Я ведь ничего не совершила, ничем не помогла. Он поверил моему слову.

Раньше я не верила в слова!

Наконец собралась, ответила тете Кларе.

«Дорогие мои, любимые!

Получила Ваше письмо. Спасибо. И за подарок, и за все. Но вы, тетя Клара, пожалуйста, больше пишите о здоровье дяди Григория. А насчет моего приезда — не знаю. Мне тут по хозяйству приходится. Старики совсем старые. Наши все работают. Им трудно без меня. Разве что на Первомай вырвусь. Крепко целую. Пишите. Пусть и Артур строчку припишет. Как его дела? Читала про его команду, но его имени в составе не было.

Ваша малютка Марина».

Сегодня узнала, случайно подслушала, как получается недостача. Пришел хозяин (так за глаза называют директора ресторана) и взял из буфета бутылку три звездочки.

— На минутку, — говорит, — мой вышел. Потом перекроем.

Я слышала, как он выговаривал Тасе:

— Не в состоянии поллитровки перекрыть? А вдруг комиссия? Недостача. На что надеешься? Никто за тебя распинаться не станет!

Помолчал, покурил, заговорил ласково:

— На твоем месте, учитываешь, как можно жить? Все с зависти полопаются!

Потом совсем тихо:

— У тебя достаточно красивые ноги, чтобы занять приличное место и положение.

И продолжал уговаривать:

— Запомни, я к тебе с хорошим. Принял, устроил. И сестренка твоя кормится.

— Она за свои деньги кормится.

— А я ваших денег не считаю. И ничего не имею — пользуйтесь. Однако и меня не обижайте. С меня тоже требуют. Надо по-человечески.

— Интересно у вас получается, все наоборот. Перекрывать — у вас «по-человечески». А честно — продала!

— Молодец! Правильно ответила. Так всегда отвечай. Это я проверял тебя. Испытывал. Поняла? Так и дальше держись. Все правильно. Ажур. И не дай бог тебе промахнуться!

Я притаилась за портьерой и не знаю, что делать, не знаю, почему тогда не кинулась на него, — как посмел! Почему Тася позволила ему говорить такое? И жаль было Тасю, и противно, и стыдно, что подслушивала.

Дома хотела поговорить с Тасей, да не решалась, подойду, загляну в лицо и смолчу. И она смотрит на меня, как будто догадывается, о чем хочу заговорить, отвернется, займется домашней работой. Так и прошел вечер, сидим рядом — чужие.

Ночью проснулась внезапно, словно случилось что-то страшное.

«Он запутает, погубит Тасю!»

Успокаивала себя: он же похвалил — молодец, все правильно, испытывал тебя.

Старалась думать о чем-нибудь другом, хорошем, радостном. Но радостное в ту ночь не думалось.

Тетя Клара обмолвилась в письме одной строчкой:

«Артур доигрался на ринге, провалялся в больнице. Сейчас ничего, обратно на ринг собирается».

И вот мне представилось, что и я в больнице. Ну, вот, прямо все вижу — термометры, скляночки и я в сером халате под серым одеялом на белой койке. И кругом все белое. Между мной и Артуром стена, но мы очень близко друг от друга, и я слышу его дыхание.

Утром очнулась — небо голубое, солнышко.

Распахнула окно — сколько весеннего счастья кругом!

Скорее в школу, к ребятам, чтобы уроки, звонки, переменки, смеяться, шуметь…

Не могла, не хотела вспоминать, о чем думалось ночью.

Ничего не было. Ажур.

И все же сказала Олежке:

— Будешь носить передачу, если окажусь в больнице?

Он удивленно уставился на меня:

— Ты всегда что-нибудь выдумаешь!

— Нет, ты скажи. Ты прямо скажи.

— Зачем загадывать? Разве можно знать, что случится?

— Конечно, нельзя. Вообще — нельзя. Но иногда бывает. Есть такие случаи, которые в нас самих. Ты это понимаешь?

— Вычитала в каких-то книгах.

— Я не вычитала. Я сама думала, лежала и думала. Ну, вот, например, рассеянный с улицы Бассейной. Ты понимаешь? В нем самом все, что случится. Или, если на ринге, очертя голову…

— Но ты ж не на ринге! И не с улицы Бассейной, — рассмеялся Олежка. — Если так по-глупому думать, тогда и я могу сказать, что не вернусь в оркестр. А я вернусь. Буду в оркестре. Знаю, что буду.

— Вот и ты знаешь, что будет!

— Ты странная девочка.

— Да, наверно ты прав. Наверно очень странная. Тетя Клара сказала про нас с Артуром, что мы больные дети. Свалились на ее голову. Все дети, как дети, а мы вдруг!

В школе все трудно, не хочется ребятам в глаза смотреть.

Уроки тянутся один за другим, сменяются преподаватели, говорят, объясняют, спрашивают. Я слышу все, что делается вокруг, но думаю свое.

После уроков Олежка сказал мне:

— Ты сегодня неважно выглядишь, Марина! Тебе нездоровится?

Смешной мальчик, ему теперь всюду мерещатся уплотненные верхушки.

— И на хор не останешься? — с тревогой спросил он.

Не до хора и песен мне было, хотелось поскорей уйти, но глянула на встревоженного Олега и сказала твердо:

— Непременно останусь. Я очень люблю хор.

— Но тебе нездоровится! Ты говоришь с трудом.

— Что ты, напротив. Я даже очень в голосе. Послушаешь, как буду форте тянуть.

Пришлось петь, чтобы успокоить Олежку; он страшно переживает, — вернется ли в оркестр?

— Бодрее, бодрее Боса! — требовал музрук. — Фортиссимо, Марина Боса! А здесь нежнее. Дольче! Дольче!

И я тянула дольче.

Мне почему-то казалось, что Олежка остался в школе, стоит за дверьми и слушает. Но когда я вышла, в коридоре никого не было.

Нехотя брела домой. Школьный поток давно схлынул, гулко раздавались мои шаги. У меня бывает так, слышу свои шаги. Потом вдруг чьи-то чужие, торопливые… Нет, знакомые… Да, я узнала шаги. Кто-то догонял меня.

— Погоди, Маринка, нам по дороге, — Катерина Михайловна поравнялась со мной. Я знала, что она живет совсем в другой стороне, но не обратила внимания на ее слова, все мне было безразлично. Катерина Михайловна замедлила шаг, не поднимая головы, я чувствовала ее взгляд:

— Тебе нездоровится?

— Нет, ничего. Почему вы так думаете?

— Олег сказал.

— Олег добрый мальчик, очень добрый… Но зачем всюду рассказывать…

— Мне — это не всюду!

Я промолчала.

— Некоторые ребята, очевидно, считают учителя начальством? И сторонятся…

— Нет, нет, Катерина Михайловна, мы вас очень уважаем. Очень.

— Спасибо. Весьма лестно. Но сейчас речь о тебе.

«Непременно скажет, как все: скрытная!» — подумала я.

Но Катерина Михайловна проговорила озабоченно:

— Мы с тобой, Марина, новенькие в школе. Должны помогать друг другу освоиться в новой обстановке. Так что, если потребуется мой совет, помощь…

— Да, конечно, Катерина Михайловна.

Но я ни словом не обмолвилась о том, что мучило меня. И все же стало легче: подошла ко мне, верит мне. Самой как-то невольно поверилось в хорошее.

Прошли еще немного, и Катерина Михайловна стала прощаться.

— Уговор, девочка?

— Да, конечно…

Почему я  т о г д а  не рассказала ей?

Тася! Если бы касалось только меня… Ни в чем не могла разобраться, все спуталось. И чтобы как-то жить, быть со всеми и как все, убедила себя — ничего не было, все в порядке, ажур.

Обычно на ночь наговоримся с Тасей досыта, я про школу, она про свою работу и мечтанья. Особенно любила она послушать о столичных театрах, магазинах, о всем красивом.

Но в ту ночь нам не мечталось.

Уткнулись каждая в свою подушку, спим не спим, а так — занемели.

И все замерло на нашем пустыре. Затихли котлованы.

— Марина! — тихо позвала Тася, — ты где была вчера вечером?

— Когда?

— Ну, вечером, после школы.

— У подруги.

— Неправда! Ты в кафе была, наши девочки видели. Ты подслушивала! Я знаю! Я знаю, ты все слышала, Марина! Марина-а, почему ты молчишь? Затаилась!

— Оставь меня.

— А ты не смей! Ишь затаилась!

Тася вскочила с постели, кинулась ко мне, тормошила, больно вцепилась в плечи:

— Не смей. Ты что, чужая? Слышала, значит, говори. И знай, я не боюсь, что слышала. Ничего не боюсь. Я чистая. Понимаешь, ничем не запачканная.

Впервые она говорила со мной откровенно, как со взрослой, которой можно довериться, которая может понять.

— Что у нас в законе записано? Друг и брат. А в нашей харчевне как живут? Мало, что брат, надо еще, чтобы сват. Тогда порядок, ты мне — я тебе. А гром грянет, тогда уж получи, сколько положено. Слышала разговор? И хорошо, что слышала, — глухой не проживешь.

Она замолкла, наверно плакала, но потом приглушила слезы:

— Слышала, что требуется? А я не хочу так. Не хочу, поняла? Лучше свои доплачивать буду.

— Долго хватит доплачивать?

Она вдруг вскинулась, уставилась на меня:

— Как ты сказала! Ишь, как сказала! Ты смотри, как говорит — школьница!

— А что — неправда? Сама знаешь. Будет путать, пока не запутает.

— Разбирается! А я думала — все еще с пионерским галстуком.

Разобралась! Никакого ажура, все открылось таким, как есть, без кисельных берегов.

За стеной, на другой половине нашей хаты шаги, грохнул стул.

И Василю не спится, наверно корпит над своим ватманом, благо выходной; заря в окно, а Василь только-только чертежи в трубку сворачивает, я уж знаю этот упругий шелест скручиваемых листов ватмана.

А потом — утро, свежее, умытое росой, и снова не верится, что в такое ясное утро может твориться недоброе. Хотела заговорить с Василем о Тасе и не смогла. Есть такое, что трудно произносить.

А тут еще вскоре прибежал Валерка.

— Эх вы, запечатались в своей хате! Василь, айда на велотрек. Выкатывайте машины. Тут тропку протоптали, можно провести. А я забегу за своей.

— Со старыми машинами на велотрек?

— А что? На печке сидеть?

— Погоди, закончим новую, пойдем гонять.

— До новой еще деньков и деньков.

— А что, Валерка, запарка? — встревожилась я. — Палки в колеса?

— Хуже всяких палок обычное, нормальное прохождение. Вот так, девочка! Никто не против, все за, а в поток не влезли. Ни бранить, ни обижаться не на кого.

— Короче, давай посидим за чертежиками, — настаивал Василь, — помозгуем до поры до времени.

— Нам бы под яблоню. Чтобы яблочко ньютоновское упало.

Но яблоки пока что не падали, обошлись прогулкой на старых «Туристах».

— Эх вы, конструкторы, — допекала я мальчишек, — не можете себе машины построить.

— А мы еще юные техники. Мы растем, и машина растет. Имей терпение.

Кое-как добрались по размякшей глине до шоссе. Я первой ступила на педаль:

— Ну, Валерка, нравлюсь я тебе на велике?

— Нет, не нравишься, — подкатил он ко мне колесо в колесо, — не нравишься. Ты не гонишь машину, ты фасонишь. А машина не любит фасона.

Вырвались на площадь, на простор.

— Ты на велике, как в гостях, — приноравливался к моему ходу Валерка, — любопытно узнать, чем ты увлекаешься?

— Всем.

— А более всего?

— Тобой!

— Дзенькую, пани. Сгорел от счастья. А делом? Чего-нибудь дельного?

— Конечно. Чулки штопаю! — и рванулась вперед. — Докажите, мальчики!

Пролетев площадь, развернулась, погнала машину навстречу ребятам:

— Я резвее вас, мальчики!

Они катили молча, держась ровной, первоначальной скорости, прислушиваясь к машинам, проверяя ход, торможение.

— Ты не ответил, Валерка. Я резвее вас!

Велотрек был закрыт на ремонт, но ребята договорились с покладистым сторожем. Первый круг оказался трудным, отвыкла от машины, подшипники застоялись за долгую зиму. Намытый весенним потоком глинистый грунт скользил; на виражах ничего, скорость сама держала, а на спаде чуть сносило. Ребята покатили первыми, я за ними, вроде как за лидером.

Голубое небо и солнце над серым бетоном, хоть не гляжу, но вижу солнышко, чую его в самой себе, в радости бега, в нарастающей тяге скоростей. Замкнулся круг, пошел второй, еще… Обогнала ребят, бросила машину вперед.

И вдруг над головой, над парапетом увидела Виктора Ковальчика. Прямо надо мной. Летит навстречу. Навис над парапетом, уставился на меня…

Что меня подхлестнуло, не знаю. Последним дыханием погнала машину, рванула вверх, еще выше…

Стертое скоростями лицо Виктора… Совсем близко…

Бросила руль, раскинула руки крыльями…

Небо навстречу, и я в небе птицей.

Ветер захлестнул дыханье. Бетон зашипел под шинами, велик повело… Удар железа о бетон, и удар тела, как будто чужого… Скрежет машин, налетевших на меня… Мелькнуло лицо Василя… Валерки… Невыносимая боль — и все утонуло в липкой темноте.

Очнулась, когда раскачивались носилки.

И вдруг сквозь боль:

— Легонькая!

Кто-то откликнулся:

— Мальчишки потяжелее…

На одно мгновение лицо Виктора Ковальчика. Близко-близко, у самых глаз. И снова ничего, темень, только слышно бьется чье-то сердце.

Сколько пробыли в больнице — неделю, больше? Очень запомнился день, когда выписывались и когда приходил Виктор. А вот когда попала в клинику, когда очнулась на койке — забывается. Санитарка напутствовала:

— В рубашке родились вы, девочка. Тут одному, перед вами, целые месяцы кости склеивали.

Навещали ребята, Олег Корабельный, Мери Жемчужная. Такие все добрые, хорошие. Мери уверяла, что на больничном дворе весь класс собрался. Хорошие ребята! Теперь все кажутся хорошими.

Первым выписался Валерка, заглянул ко мне в палату.

— Не ждал, не гадал, что такая приличная леди покорежит нашу дорожку!

И меня же утешал:

— Ничего, обойдется. До свадьбы заживет.

— А испытания новой машины?

— Обойдется, — вздохнул Валерий, — испытания самодеятельные, плану не помеха.

Но я знаю, на заводе одобряют их самодеятельность, ждут новую машину.

Вскоре появился Виктор Ковальчик. В белом халате выглядел торжественно, как врач во время обхода. И поглядывал так, с медицинским вниманием.

Нарисует меня? Изобразит на треке или забинтованной?

Тася пишет записки, бранится, сердится. И передает сладенькое и всякие витамины, чтобы скорей заживало.

Василь выписался следом за Валеркой, пригрозил мне на прощанье:

— Скажи спасибо, что моя рука в гипсе!

Еще в клинике решила: непременно расскажу Василю о Тасе. Он — брат, самостоятельный парень, должен все знать; у нас в семье, кроме него, нет защиты. Пусть заботится, не все ж ему велики гонять.

Но день убегал за днем, больница, перевязки, потом школа, уроки, нужно было догонять упущенное — все откладывала разговор.

Вернулась как-то домой, Василь один в хате, озабочен чем-то, роется в комоде. Бросила книжки на стол, он оглянулся.

— Чего шумишь?

Невольно вырвалось:

— Надо поговорить с тобой, Василь.

— Ну что ж, найдется подходящий часок.

— Надо сейчас. Очень важный разговор, Василь.

— Сейчас не выйдет, — а сам продолжает в комоде рыться.

— Спешишь куда-нибудь?

— Не я спешу. Меня спешат. Улетаю. Слет передовиков.

— Ну, тогда, конечно, тогда потом, когда прилетишь.

— Ясно. По свободе, — придвинул мне стул, — посидим перед дальней дорогой. Ну, все. Обнялись. Поцеловались. Всего!

А сам в окно смотрит. За окном развевается на ветру легкий шарф, ждет его девчонка, крутится на каблуках. Провожала Василя на аэродром — одна от всех нас.

Уже в порту (рассказывал потом) забеспокоился.

— Слушай, будь другом, — попросил свою девочку, — Марина хотела говорить со мной. Кажется, о чем-то важном. Будь человеком, поговори с ней. Или попроси Валерку. Чтобы непременно, сегодня же, с Мариной поговорил.

Передоверил заботу другу.

Расспрашивала Тасю:

— Ты что надумала насчет работы?

— А что думать? Работаю.

— Ты бы написала про подлости.

— Это как же? Подскажи, если такая разумная.

— Но что-то ж надо делать!

— Вот и я думаю — что?

Прибежал Валерка встревоженный, озабоченный, смотрит на меня отеческими глазами, не знает, с чего разговор начать.

— Проводили Василька, — чмыхнул носом и продолжает на меня испытующе поглядывать, — но ничего, вскоре вернется.

— Да, он говорил.

— Ну, а ты, Мариночка, как жизнь?

— Ничего, Валерка. Спасибо.

— Как ученье?

— И ученье ничего.

— Значит, порядок?

— Порядок, Валерка.

— Ну и хорошо.

Через день снова прибегает:

— Как жизнь? Ученье? Порядок?

Добросовестно выполнил просьбу друга.

В тот же день написала еще письмо — так, никому, на деревню дедушке. Рассказала обо всем, что было на душе, о том, что день выпал нехороший и что люди неискренние.

Долго просидела над последней строчкой, разорвала письмо, написала Артуру:

«Если можешь, приезжай. Мне очень трудно. Поцелуй тетю Клару. Спасибо ей за все. Если не можешь приехать, хоть напиши или подумай обо мне, только думай хорошее.

Ваша Малютка».

Откровенный разговор

Вскоре Сергей снова встретил Катюшу. Черная «волга» замедлила на повороте бег, седой человек с холеной бородкой уверенно выруливал к светофору; расчетливый взгляд старика, управлявшего машиной, запомнился Сергею. Рядом с ним сидела Катя. Присущая перекрестку пестрота отвлекла ее внимание, она не заметила Сергея, раскланявшегося с ней обрадованно. Получилось неловко, так и остался с поднятой рукой в хвосте машины.

Угрюмо посмотрел вслед: богатая учительница!

Дома сосед по углу, Егорий Крейда, впервые за все дни затеял разговор:

— Ты с кем это прохлаждаешься на перекрестках? С которой «волгой» любезно раскланиваешься?

— Заметил?

— Егорий все примечает. Такой уж Егорий, примечательный.

— А тебе что?

— Да так. Друзья друга — мои друзья. Так кто же она?

— Обыкновенная учительница. Случайная встреча. Не более.

— Богатая учительница.

Сергею стало неприятно, что Жорка повторил его слова, будто подслушал.

— А тебе что, спрашиваю? Может, она дочка твоего директора?

— Угадал. Однако не знаю, о чем речь?

— Слышал, на директорских дочек мода пошла. Баланда такая пущена.

— Мне директор до лампочки.

— А «волга»?

— И «волга» тоже. Я про твою учительницу спрашиваю. Девка культурная. Я ее давно приметил. Еще раньше твоего.

Жорка достал из шкафа бутылки с белой и красной головками, со звездочками и без звездочек.

— Открывай, с которой начинать… Эх, Сереженька, живем, хлеб жуем, а зачем жуем?

Принялся разворачивать свертки:

— Вот для нас балычок, вот сардиночки. Еще кой-чего достанем.

Сергея тянуло выпить, перебить, переломить день, но боялся, что за первой последуют не первые.

— И не помысли отказаться, — предостерег его Жорка, — не дай те господь оскорбить дружка, отойти от нашей душевности.

— Куда гнешь, не пойму.

— Не сомневайся. Ничего такого не последует. Ничего за мной нет. Верно тебе сказал, поменял жизнь. Однако не забывай, кто мы, одна крыша над головой. Нам врозь не приходится, Сереженька.

Сергей, не слушая его, думал о давешней встрече:

«Богатая учительница. Интересно живем. На тротуарах здороваемся, мировые вопросы решаем. А в машине вперед глядит, не замечает. Интересно живем, праведно — «ому как удастся».

— Ну, давай по первой! — торопил Егорий. — Культурно за культурненькую!

— Если уж на то, давай пойдем посидим как люди. С музыкой.

— А что нам музыка? Кто от накрытого стола уходит? Тихо-солидно, душевный разговор.

И Жорка звенел уже горлышком о край стакана.

Опрокинул стакан:

— Хорошо пошла!

Сергей молча осушил свой.

— Ну, и повторить не грех.

— Давно не пил стаканами… — откинулся на спинку стула Сергей.

— Стаканами! Да это ж стаканчики, стопочки.

Но, приметив, что Сергей и впрямь отвык от стаканов, Егорий отодвинул свой.

— Ладно, передохнем малость. Подзакусим, — не давая Сергею выбиться из хмеля, продолжал: — Послушай, Серега, я бы ни за что не завел подобный разговор, ни под каким видом; но ты сам признался — случайная встреча. Тебе случайная, мне вот так! — Жорка чиркнул себя большим пальцем по горлу.

Сергей слушал и не слушал его.

Егорий налил по второму стакану, придвинул стакан к себе и снова отодвинул в сторону.

— Ответь мне, Серега, одно. Как лучшему другу. У тебя что до нее, до этой самой, культурной? Серьез или между прочим?

Сергей склонился к стакану, поднял стакан и враз опрокинул.

— Слушай, Сережа, — прилип к его плечу Егорий, — давай сменяемся. По-хорошему. Без ссор, без обид. Я тебе за нее каких хочешь По-дружески. Чтоб ничего между нами. Каких хочешь, говорю. Есть одна, познакомлю; для себя берег. Полный стиль, модерная.

Неожиданность, наглость Егория придавили Сергея, слова не мог произнести.

А Егорий по-своему истолковал его состояние и продолжал горячась:

— Давай сменяемся, говорю. Для тебя она встречная-поперечная. А для меня через такую любовь вся жизнь откроется. Я теперь, знаешь, до какой жизни иду? Еще годок, другой в слесарях покрутимся, а там… Ты знаешь, на каком я разряде? На какой специальности? На несгораемых кассах. Я и сейчас косые запросто. Могу и на заочный, если потребует! До культурной жизни иду!

— Мало тебе разбитых контейнеров, — вскинулся Сергей, — тебе еще культуру подавай.

— А что? Не хуже других. На свою судьбу имею право. Или они особые, не такие? Все на одну мерку, на один фасон.

— Ты ж о культуре говорил!

— Говорил? — желтые глаза Егория забегали. — Верно, говорил; это верно… — он задергался, заметался, — это верно, черт! — потянулся к стакану, заглянул в стакан, точно гадал на нем про будущее, — ну, что ж, постараемся. И мы люди. Так что, давай меняться, Серега Выйду в люди, и тебе хуже не станет.

Сергей подался вперед, налитые хмелем губы онемели.

— Ты что, ты что уставился? — отодвинулся Жорка, — что я такого сказал? Что сказал? Ничего не сказал. Все по доброй воле. — торопливо убрал бутылки, — что глаза пялишь на меня? Не насмотрелся? — принял со стола нож, спрятал за спину. — Ты лучше на себя посмотри, каков ты есть. А вдруг она спросит: где вы были, Сереженька, какой срок отбывали, где время проводили до нашего первого знакомства? Я завсегда отбрешусь. А ты?

— Я чистый, чистый, понял, гад!

— Все мы чистые, все ангелы.

Крейда поднялся с трудом, пошатнулся, но тотчас выпрямился, зашагал к двери, выдерживая линию, на пороге оглянулся:

— Ну ты, погуляй тут. Посиди. Обмозгуй. А я побежал. Мне еще нужно на Проспект заглянуть, в тридцать третий. Классная девица. Так что, если надумаешь!..

— Знаю, о ком сказал, — приподнялся Сергей, — знаю, гад!

Сергей рванулся было за ним, шага не ступил, повалился на стул, бился головой о край стола, разорвал на себе рубаху.

На шум прибежала хозяюшка:

— Что вы тут, опять лотерейку не поделите?

— Сволочь я! Сволочь, — выкрикивал Сергей, — смолчал! Подлецу смолчал. С мальчишками, сопляками заводился, а этому смолчал!

Накинулся на хозяйку:

— И ты смолчишь, старая! Стопку поднесет, шлепанцы подарит и смолчишь!

Хозяйка отвела его на кухню, отливала под краном шипящей струей, так что вода лилась потоком по лицу, скатывалась холодом за шиворот, на грудь.

— Шпана психованная! Стопку раздавят, на стенку, на небо до бога лезут!

Притиснула его под кран, пока не пришел в чувство.

Хмель вскоре прошел, но похмелье было тяжелым, как всегда после навязанной пьянки без веселья, без круга добрых друзей.

Свалился на койку переспать угар, но короткое забытье сменилось смятением, мысли путались, голова трещала. То возвеличивал себя, то вдруг вниз, в бездну — с великих высот к уязвленному маленькому человечку. И злоба, и страх безотчетный, и жалость к себе. И спорит с собой — не хочет, боится этого спора, но ничего не может поделать.

Вышел Сергей из рабочей семьи, не знавшей ни нервов, ни зубной боли.

«Та хіба ж кістка болить?»

Рождались, жили и помирали, как положено всем, в трудах праведных, в спокойной уверенности в своей правоте. Сергей не был приучен к душевным болям, не умел превозмогать их, обращаться к лекарям за советом. Как все в его роду, в трудные минуты глушил себя работой либо уходил к друзьям, на люди, надеясь, что пройдет. И проходило. Но теперь навалилось внезапно, он терял веру в себя, в того нового, который вырвался из омута, мечтал о своей трудовой доле, о справедливости и добре.

Плюнули в глаза, утерся рукавом, тварь жалкая! Шумел, провозглашал, красивые слова говорил.

Ну, погоди ж ты, Жорочка!

Час прошел, другой, Егорий не возвращался. И наутро не пришел.

Аудитории, говорок профессора где-то внизу, формулы на черноте доски и зеленые листья за окном, совсем свежая, просвечивающаяся листва. Сутулящиеся спины на скамьях, словно надавила на них надвигающаяся сессия.

Вернулся домой — барахлишко Егория исчезло, а на столе, как в песне поется, лежит записка:

«Под одной крышей не уживемся. Давай не мешать друг другу. За угол сполна заплачено».

Снова розовый мальчик. Полундра

Это случилось в седьмом часу вечера; завсегдатаи собрались уже в своем углу, когда появился Ковальчик, непривычно щеголеватый, в новом весеннем костюме, с выпущенными белоснежными рукавами нейлоновой рубахи, чуть заметными черными крылышками под тугим воротником. И в лице что-то иное, едва уловимое, словно начинает человек новую жизнь.

Марина обрадовалась приходу Виктора, а Виктор не заметил ее, сразу к друзьям, и вскоре за столиком зашумели, заспорили о современном искусстве, абстракции, фресках, о Пикассо, который неизменно оставался современным.

Марина вертелась за стойкой, надеясь, что Виктор увидит ее, но какие-то дородные девицы заслоняли собой все.

— Пойми, Сережа, — доказывал Ковальчик, — нам теперь недостаточно повторять: творчество, творчество, творчество. Нам сейчас новое требуется: сотворчество. Сотворчество зрителя, читателя, народа. Искусство, оберегаемое массами. Народ как а́рбитер элеганциа́рум. Массы, поднявшиеся до сотворчества. Только так, старик. Иначе — случайные суждения, окрики, произвол. Народ должен воспитывать в себе творческую ответственность перед искусством.

Марина перегнулась через стойку буфета, прислушиваясь к тому, что говорил Ковальчик.

— Наконец мне повезло, Сережа, — делился удачей Виктор, — подвернулся заказ, оформление молодежного кафе. Интерьер, плафоны и т. д. Правой рукой солидного мастера.

— Краски твои, подпись мастера?

— Лобово, старик. Подмастерье и мастер — начало извечное.

— Вот тебе и сотворчество.

— Прямолинейно берешь, Сергей.

— Я, разумеется, не поэт и не художник. Но мне так представляется: творчество есть полнейшая цельность души. А не только умение сварганить чего-нибудь этакого. Да какое ж это творчество, когда душонка слаба, когда эта самая душонка налево и направо мигалками подмигивает, за ломаный грош со всяким готова пойти.

— Ну ты, знаешь, — вскипел Ковальчик, — аккуратней подбирай слова!

— А я не про тебя. Я про себя. Верней, про нас с тобой. Чтецы-декламаторы, вот мы кто. Большие буквы охотно исповедуем: Долг, Честь, Справедливость. Тут мы всегда «за». А чуть на маленькие литеры перейдем, тут уж прошу прощения. Тут нас не хватает. Никак к малым буквам не снизойдем. Прохожего не приметим, старушке не поможем, дружка в беде не выручим.

— При чем тут литеры и старушки? Я о чем говорю?

— Да так, в голову взбрело: большие буквы к маленьким приставляются. Без малых им места нет.

Виктор что-то возражал, но Сергей уже не слушал его, уставился на дверь кафе-ресторана — портьера полыхнула, шаркая туфлями, задевая посетителей, к ним приближался Руслан Любовойт:

— Полундра! Девчонку прикончили, — шепнул он Сергею.

— Какую девчонку?

— Ну эту, из парфюмерного…

Сергей уставился на Любовойта, словно не понимая, о чем речь; взгляд внимательный, напряженный, но ни встревоженности, ни сочувствия, только вот эта напряженность человека, пытающегося разобраться в происшедшем. Опустил голову, разглядывал нехитрый, машинный узор пластикового столика. Потом вдруг вскинул голову:

— Любопытно получается, — присматривался он к Любовойту, — мы все тут сидим, ничего не знаем. А ты знаешь!

— Все кругом уже знают. Это вы тут кофейничаете.

Сергей продолжал разглядывать пластик.

— Все соседи всполошились, — причитал Любовойт.

— Теперь всполошатся…

— О чем это вы? — придвинулся к ним Виктор Ковальчик.

— Разве не слышал?

— Слышал, но не пойму, о ком — засуетился Виктор.

За соседними столиками насторожились. Бросив прилавок и выручку, подбежала Тася:

— Что случилось, мальчики? Я вижу, что-то случилось!

— Руслана спроси. Он в курсе. А впрочем и я могу сказать, — повернулся к ней Сергей, — девушку убили.

Все заговорили неспокойно, выкрикивали, как будто непокой мог принести успокоение.

У прилавка кто-то негодовал:

— Девушка, вы обслуживаете или не обслуживаете?

— А вы не кричите! — крикнула Тася. — Чего кричишь, рот открыл. Девушка, девушка! Тут девушку убили, а он свое кричит!

Из-за портьеры выплыл хозяин:

— Тася, работай!

За окном синяя машина с красной полоской развернулась и, набирая скорость, понеслась по проспекту.

— Говорят, она работала в парфюмерном, — рассказывал кто-то, — я сам ее видел.

— Она и в такси села возле парфюмерного, — подхватил Любовойт.

— Он здесь рассказывает! — вспылил Сергей. — Ты пойди  т а м  расскажи. Пригодится.

— Парфюмерного? — насторожился Виктор Ковальчик. — Какого парфюмерного?

— А этого… Нового. «Троянда» или «Лаванда». Они все теперь «Троянды». В любом городе, кругом — «Троянды».

— Верно сказали? «Лаванда»? — подался вперед Ковальчик.

— Я же точно сказал. «Троянда» или «Лаванда».

— Погодите, ребята! — вскочил Ковальчик. — Ты говоришь «Лаванда»? Он говорит «Лаванда», ребята!

Виктор выбежал из ресторана.

— Сегодня все сумасшедшие! — бросила ему вдогонку Тася.

— У него девушка в парфюмерном работает, — сказал Любовойт.

— Не девушка, а жена, — нахмурился Сергей.

Подскочила Маринка:

— Случилось что-то?

— А ты ступай домой, — рассердилась Тася, — вечно тут околачиваешься.

Виктор долго не решался зайти в магазин, торчал у витрины «Троянды»: привезли гору нового товара, ящики громоздились на улице и за прилавками; продавщицы распечатывали картонные короба с яркими наклейками — запах амбры, мускуса, цветочных масел и разгоряченных тел вырывался из магазина.

Виктор с трудом пробился сквозь толпу покупателей. Со всех сторон к товару тянулись требовательные руки:

— Девушка, почему не обслуживаете!

— Девушка, что вы спиной на меня смотрите?

За прилавком мелькали голубые атласные спецовки.

Лары не было.

Метались новенькие, незнакомые продавщицы, встревоженные, сумрачные, — в магазине знали уже о случившемся, решил Виктор. Он пробирался вдоль прилавка, заглядывая девушкам в лицо:

— Лара вышла на работу?

Никто не слушал его в суматохе торговли.

— Лосьон! «Поморин»! Наборы, вы только что получили наборы, я сама видела.

— Что вы занялись наборами? Отпускайте людям «Поморин».

Виктора затолкали локтями, боками. Какая-то разукрашенная дама, затянутая в джерси, обремененная амулетами и запястьями, оттеснила Ковальчика пухлым бедром.

— Лара вышла на работу?

— А вы кто будете? — насторожилась продавщица.

— Я? Да я тут… Зашел. Заглянул. Скажите Ларе, муж спрашивает.

— А-а-а, муж! — девушка разглядывала Ковальчика с любопытством, так же, как перед тем заграничные короба.

— Ой, девочки, — обратилась она к подружкам, — видали — муж заявился!

Они оставили покупателей и, переступая через нагроможденный за прилавком товар, кинулись к Виктору:

— Пришел! Муж пришел, девочки!

— А что же вы, муж, — ждали мы вас, ждали…

— Лару спрашиваете? Нету Лары. Нету вашей Ларочки!

— А ты думал? Вот так бывает: пришел и не нашел!

Старая продавщица оборвала девчонок:

— Не время разыгрывать. Видите, человек не в себе.

И крикнула в подсобку:

— Лариса, муж интересуется!

Он не поверил этому непривычному, чужому «Лариса». Невероятным представлялось, что вот сейчас выйдет она, живая-невредимая. А когда Лариса показалась в дверях, чем-то взволнованная, быть может его приходом, когда увидел ее, озабоченную, усталую и от этого будничную, — все стало обычным, беспричинная тревога оказалась смешной, и он досадовал на Лару за то, что сам унизил себя.

— Выйди, если можешь?

Она вышла на улицу с непокрытой головой. Подружки проводили неодобрительным: выскочила!

Голубая атласная спецовка, новенькая, не обмявшаяся, вспыхнула празднично в закатных лучах, но лицо оставалось сумрачным, припухшие от недавних слез глаза застыли.

— Прибежал? Зачем прибежал?

— Еще спрашиваешь?

— Чепе пригнало?

— Я давно собирался прийти. Дома был у вас. Бродил вокруг дома.

— Бродил! А если б не чепе? Так бы и бродил до сих пор?

— Лара, здесь неудобно, девчонки из магазина выглядывают. Я зайду за тобой.

— Уходи, Виктор. Мне сейчас тяжело. Испортили себе жизнь. А теперь что?

— Зачем дальше портить?

— Не знаю, ничего не знаю сейчас. Посмотри на наших девчат, сегодня каждая плохое думает.

— Лара!

— Уходи, говорю. Может, время пройдет. А теперь уходи.

Но, когда Виктор отошел, вернула его.

— Знаешь, что хочу сказать?

Он заглянул жене в глаза и еще до ее слов угадал все:

— Уверена?

— Иначе не вернула бы. А теперь ступай. Прибежал, как мальчишка, люди смеются. Ступай!

— Нет, теперь не имеешь права. Если призналась. Сяду тут на ступенечках, буду до закрытия магазина ждать.

— Оголтелый!

Убежала, требовал прилавок, кричали уже, почему не обслуживает.

И снова лосьоны и «Поморин», миндальное и пчелиное молоко. А ей требовались рублики для себя и малыша, который все сильней, все настойчивей стучался в этот соблазнительный мир сладких запахов, ярких флаконов и наклеек, манящий притягательной надписью: «Все для тебя, покупатель!»

Виктор, заложив руки в карманы, торчал перед закрывшейся дверью…

Шагнул было прочь, когда вдруг пряный запах, похожий на запах ночной фиалки, сдобренный какими-то примесями, заставил его оглянуться. Обрюзглый от сытой жизни, но все еще осанистый человек вошел в магазин, вскоре появился вновь, потоптался перед витринами и снова скрылся в магазине. Виктор подождал немного — чем-то привлек его внимание этот незнакомый гражданин — потом направился в сквер.

«Вспомнит про нашу скамью под топольками, значит придет. Нет, значит — нет!»

Он расположился под молоденьким тополем, робко раскрывшим первую листву. Слушал говорок листвы, повторял про себя игру полутонов, как повторяют строфы поэмы. А пряный запах, похожий на запах ночной фиалки, все еще преследовал его: внезапно возникшая частица минувшего.

Плотная стена живой изгороди отодвинула суету вечерней улицы. Приглушенный шум успокаивал Виктора, как успокаивает плеск реки, и это спокойствие, сменившее недавнюю тревогу, казалось ему добрым предзнаменованием — присущее Виктору свойство приписывать всему свои чувства и мысли…

…Совсем близко возбужденный разговор. Донесся пряный запах ночной фиалки…

— Разрешите, по крайности, считать, что наше знакомство состоялось.

— Зачем это вам?

— Но что вас смущает? Что тут такого? Простое знакомство. Всегда может пригодиться.

Голос Лары нетерпеливо перебил:

— Да зачем? Вы человек занятой, солидный. Пожилой. Зачем вам лишние хлопоты?

— Приезжает красивый балет. Импортный, — рокотал вкрадчивый басок, — могу устроить на все спектакли.

— Вовсе незачем вам затрудняться.

— Но я бы очень хотел установить дружеские отношения.

— Право, незачем.

— Разрешите сопровождать вас?

— Спасибо, меня ждут. Прощайте!

Лара бежала по аллее, выглядывая Виктора:

— Я знала, что ты здесь, под нашим тополиком.

— Что это за тип с тобой разговаривал?

— Да так, какой-то из треста. Говорит, приехал сюда знакомиться с продвижением товара.

— Видать его продвижение. Ты гони его. Гони, а я помогу.

Виктор провожал недобрым взглядом мелькавшую за живой изгородью лохматую сиреневую шляпу с куцыми полями.

Лара опустилась на скамью, откинулась на спинку, рука упала с колен, наверно, день был нелегкий.

— Он ключи мне предлагал…

— Какие ключи?

— От квартиры.

— От какой квартиры?

— От своей. Уезжает надолго, оставляет пустую квартиру.

— Но почему — тебе?

— Решил, что я нуждаюсь в отдельной квартире.

— Кто он?

— Говорит, приехал… Да почем я знаю?

— Уехал-приехал, уезжает-приезжает! Ничего не пойму. Да кто он?

— Не знаю, говорю, не знаю!

— А я было подумал…

— Затем и сказала, чтобы подумал. Хоть немножечко, хоть долю того, что я передумала, что мне пришлось.

Она сложила руки на коленях, смотрела прямо перед собой; ей не хотелось говорить, хотелось тепла, уюта, заботы.

Так и просидели они, прислушиваясь к шелесту весенней листвы, пока запах, доносившийся из соседней харчевни, не напомнил о хлебе насущном.

Едва Маринка появилась на Новом проспекте, ее кто-то окликнул, громко, грубо, на всю улицу:

— Эй ты, в косынке!

Она оглянулась — кто-то на противоположной стороне размахивал руками:

— Стой! Стой, говорят!

Было уже с ней такое, слышала подобный окрик; безотчетно, даже не разобравшись, что произошло, кто обращался к ней, что от нее требовали, бросилась прочь.

— Задержите ее! Держи-ите-е! — неслось следом. — Товарищ участковый, что же вы! Задержите девчонку.

Марина слышала торопливые, сбивающиеся шаги, ускоряющийся бег, тяжелое с присвистом дыхание пожилого человека; он отставал, дышал еще тяжелее и еще громче вопил:

— Что же вы все! Держите ее! Она тут каждый день шаталась. И сегодня была на площадке.

Кричавшего человека она не видела, но почему-то бросился в глаза другой, далеко на углу, в сером плаще. Марина кинулась к противоположному углу, юркнула в проходной двор, в глухой переулок старого квартала, снова проходной двор, площадка новостройки, еще переулок — чуть не сбила с ног Катерину Михайловну.

— Марина!

Отпрянула в сторону.

— Маринка!

Молчит.

— Маринка, что случилось? Избегаешь меня?

— Нет-нет, Катерина Михайловна, я не видела вас.

Не смотрит в глаза, понурилась, сжалась комочком, точно спеленутая.

И вдруг бросилась к учительнице, прижалась испуганным щенком:

— За мной гнались!

— Кто? Никого нет вокруг.

— Но я слышала, — Маринка украдкой осмотрелась по сторонам, — я слышала, он кричал. Он бежал за мной. И на углу какой-то в сером плаще.

— Тебе померещилось. Мало ли что кричат на улице, — приглядывалась к девочке Катерина Михайловна.

— Нет, он гнался за мной. Не знаю, что ему нужно.

— Да что случилось? Ты что-то недоговариваешь?

— Нет-нет, я ничего не скрываю, честное слово. Я ничего не знаю, ни в чем не виновата!

Она повторяла свое «не знаю, не знаю», не слушала Катерину Михайловну, расспрашивать было бесполезно.

— Пойдем, девочка, я провожу тебя.

— Нет, не надо… Тут совсем близко.

Катерина Михайловна только теперь приметила печатную косынку.

— Ты сегодня нарядная!

Марина молчала.

Катерине Михайловне была знакома эта особенность, это состояние Марины Боса: внезапная замкнутость, отчужденность, тусклый отблеск застывших глаз. Но она заговорила так, словно не замечала настороженности, словно продолжала давнюю дружескую беседу. Говорила о вещах, не имеющих отношения к случившемуся, о новостройках, предстоящих каникулах. Марина успокоилась, шаг стал свободней — размашистые движения непоседливой девчонки; рассказывала о себе, о своих мечтах и своих невзгодах, просто, откровенно. Нет, не откровенно. Оставались какие-то тайники, белые пятна, которые девочка тщательно обходила, о которых ей не хотелось вспоминать.

— Ты все рассказала мне, Марина?

— Да, Катерина Михайловна.

— Хорошо, помни наш уговор — все по-честному.

— Да, конечно, Катерина Михайловна.

— Обещаешь?

— Конечно, Катерина Михайловна.

— Ну, вот мы и пришли. До завтра, девочка!

— До свидания, Катерина Михайловна.

Сперва она бежала напрямик, перепрыгивая через рытвины пустыря. Потом потянулась протоптанная старожилами тропка, Марина замедлила шаг, в нерешительности остановилась на пороге хаты.

«Если совесть ее чиста, — думала Катерина Михайловна, — почему всполошилась?»

Вдруг на углу она увидела человека в сером плаще.

«За мной гнались… Он бежал за мной… А на углу стоял человек в сером плаще».

Катерина Михайловна не ожидала, что встревоженность девочки передастся ей так навязчиво.

— Саранцев!

— Ой, до чего ж официально, Катюша!

— Прости, но у тебя уж такой представительный вид. Дежуришь?

— Служба.

— Доверительно!

— А ты свой брат, — Анатолий бросил на Катюшу рассеянный взгляд, — но кроме того, мне показалось… — помедлил, — показалось, что за тобой следовала девчонка.

— Тебе действительно показалось.

— А если нет? Если я не ошибся?

Катюша смутилась:

— Но я не видела никакой девчонки! Уверяю, никакой  д е в ч о н к и  не было со мной.

— Но я заметил…

— Ты не заметил, Толик, — ты предполагаешь…

— Поверь, Катюша, если я обратился к тебе, значит — важно. Очень важно. И прежде всего для нее самой.

— Повторяю, Анатолий, никакой  д е в ч о н к и  я не видела.

— Послушай, пройдем немного со мной. Нам по дороге.

«Пройдем!» — любопытно его речь перестроилась…

— Ну что ж, пройдем.

— Ты знаешь ее? — спросил Анатолий.

— Я знаю другое, — нахмурилась Катюша, — вы балдеете, когда теряете нить расследования. Когда все ускользает и приходится цепляться за любые ниточки. И всякие там выборочные методы.

— Могла бы мне поверить!

— Не сотвори беды, Анатолий. Сам признался — не разглядел. Но уже преследуешь. А я бы не смогла оскорбить девочку напраслиной.

— Сейчас эти девочки такие дела делают…

— Следи за теми, кто делает дела.

— Хорошо. Вернемся немного назад. К тому дому, у которого мы встретились.

— Зачем?

— Сейчас объясню. Но прежде позволь поблагодарить тебя за то, что сообщила полезные сведения, — Саранцев снисходительно глянул на Катюшу, — эта девчонка из вашей школы. Точнее — ученица твоего класса. Ты оберегаешь ее, стало быть, веришь ей.

Он остановился перед подъездом нового девятиэтажного дома.

— Вот здесь. Дом номер тридцать три.

Анатолий помолчал, как бы припоминая весь ход событий.

— Немногим более часа назад из этого подъезда вынесли труп молодой женщины. Преступление было совершено днем, дерзко, нагло. Симулировали самоубийство. Вот взгляни, окно третьего этажа, это ее комната. Еще вчера… Еще сегодня!.. Прости, я не ожидал, что ты так остро…

Саранцев поддержал Катюшу.

— Прости, пожалуйста, не предполагал, что ты так непосредственно…

— Ты прав, Толик, мне все еще недостает спокойной рассудительности. Продолжай, пожалуйста.

— Да собственно уже все. Разве только еще… — он медлил, заботливо поддерживая Катюшу, — да, вот еще: девчонка прибегала сюда, в этот подъезд, каждый день. И сегодня была здесь, на площадке… Ни у кого из местных жильцов она не бывала. Могла заходить лишь…

— А если девочка пряталась в подъезде от подруг?

— Пряталась? Зачем?

— Именно этот вопрос я задала Марине. И она чистосердечно рассказала все. Глупая, конечно, история. Но нельзя, недопустимо в каждом неразумном поступке усматривать зло.

— Я не усматриваю. Я расследую. Неужели нужно объяснять тебе? Тебе! Я должен знать…

— Да, конечно, ты прав. Ты должен. Ну, что ж, ты узнал все, что должен был узнать. А теперь извини, мне необходимо побыть одной, собраться с мыслями. Все так неожиданно. Мне нехорошо, Анатолий…

— Я провожу тебя, — забеспокоился Саранцев.

Только что, вот сейчас, она с этими словами обращалась к Марине, предлагала ей свою защиту, помощь: «я провожу тебя, девочка!» Как все повернулось жестоко!

— Нет, Анатолий. Я сказала, мне нужно остаться одной. Если что возникнет, найдешь меня в школе.

«Девочка доверилась мне, была откровенна, — убеждала себя Катерина Михайловна, — она ни в чем не виновата!»

И только дома, проверяя тетрадки и как бы беседуя с глазу на глаз со своими учениками, Катерина Михайловна отложила тетрадь Марины Боса:

«Но сегодня! Почему оказалась там, на лестничной площадке сегодня? Что привело ее к двери этой квартиры? Ребяческая игра — если можно назвать это игрой — игра в красивое уже раскрылась, подружки все знают… Зачем сегодня? Окликнули? Позвали на помощь? Если это преступление, могла услышать крик. Но почему никто, кроме нее, не слышал? Почему молчит?

Я верю ей, верю Марине! Но ложная вера может погубить, а не спасти. Что защищаю — чистоту или преступление?»

Катерина Михайловна была еще очень молодым педагогом, порой теряла уверенность в себе, теряла в себе  у ч и т е л я. В ней все еще жила чувствительная, неуравновешенная Катюша. И сейчас у нее не было твердого понимания, твердого решения, как вести себя; то ей казалось, что Анатолий прав и необходима жесткая линия следствия, то представлялось подлым подвергать девочку необоснованным подозрениям.

Впервые плохо подготовилась к уроку, вышла из дому раньше обычного; утро было свежим, серым, тянуло с гнилого угла мелким дождем и снегом, казалось, вернулась зима; потом вдруг проглянуло солнце, растопляя тучи, согревая землю. Катерина Михайловна ничего не замечала вокруг, только на проспекте донесся обрывок фразы: «Девушка из парфюмерного…»

Катерина Михайловна бывала в этом магазине… Или, возможно, она из другого? Какое-то цветочное название. Они все почему-то ютятся в тесных клетушках. Спертый воздух специй, толкотня. Только новый магазин более просторный. Посетителей обслуживают три девушки. Которая из них?

Солнце отражалось в окнах домов. Окно на третьем этаже плотно закрыто, занавешено. Или ей так почудилось — черное окно. И дверь, должно быть, опечатана. В доме все еще живут случившимся, вокруг дворника сгрудились встревоженные люди. Катюша всматривалась в их лица: простые, искренние люди, добрые и непосредственные. И вот все они не могли предотвратить зла.

Кто-то позвал ее:

— Катюша!

Сергей догонял:

— Катерина Михайловна…

— Вы, Сережа?

— Шел следком и не решался заговорить.

— Что это вы здесь… Чем-то взволнованы?

— Да вы же знаете, — он запнулся, — я видел вас вчера здесь, возле этого подъезда. Разговаривали с каким-то гражданином в сером плаще. И еще раньше приметил, были с ним в кафе. Я хотел спросить, Катерина Михайловна, кто этот человек?

— Сережа, согласитесь, несколько бесцеремонный вопрос!

— Да-да, — я знал, что так отнесетесь. Но поверьте, мне, до крайности важно. Не всегда ж человеку все ясно. Так?

— Откровенно говоря, удивляете меня.

— Я понимаю. Но я не могу вам сейчас объяснить. Сам не могу еще во всем разобраться. Мне всегда трудно, особенно когда… — он недоговорил, потеряв нужное слово, приблизился к ней вплотную, как будто опасаясь, что она уйдет, — но прошу поверить, если можете. Катерина Михайловна, помните, встретили девушку. Вот здесь, на этом проспекте, молодую, растерянную. Вы еще спросили меня…

— Это она? — вырвалось у Катерины Михайловны.

— Да, Катерина Михайловна…

Оттого, что видела ее, видела ее лицо, заглянула в глаза, стало еще тягостней.

— Вы знали ее? — строго спросила Катюша.

— Нет, я же сказал. Зачем вы снова спрашиваете! Я же сказал тогда — почему-то думал о ней, зацепила своей судьбой. Но вы не ответили мне!

— Это очень важно?

— Да, уверен, вы говорили с ним о случившемся. Говорили, как с близким человеком. Я догадываюсь, кто он…

«А ты что за человек? — подумала Катерина Михайловна, — чего добиваешься. Почему, собственно, должны верить тебе?»

И вслух сказала:

— Это мой школьный товарищ.

— Мне надо посоветоваться с ним. Понимаете, не с каждым вопросом обратишься в юридическую…

— Вы чем-то встревожены! И не только случившимся. Что-то мучит вас, Сергей?

— Да, есть один вопрос. Насчет одного человечка. Был он в тридцать третьем. В тот самый день. Предполагаю, у этой девушки.

— Уверены в своих словах Сергей?

— Не уверен. Если б уверен…

— Не уверены! Как же вы, Сережа!..

— Он назвал номер дома.

— Дом большой. Вы слишком впечатлительны, а обвинение слишком тяжко.

— Поэтому я и хочу сперва с вашим школьным товарищем посоветоваться. Пусть подскажет, как мне решать.

— Хорошо, Сергей, позвоните мне. Запишите номер. Я познакомлю вас с Анатолием.

В условленный час Сергей позвонил.

Рабочий народ

В соседних домах все еще толковали о случившемся, каждый судил и рядил по-своему; дворник из тридцать третьего, человек бывалый, уважаемый, определил все со свойственной ему рассудительностью:

— Вообще принимаем меры, однако остался еще про́цент.

В семье Босы разговор заводили по вечерам, когда собирались все в хате.

— Без веры люди живут, — повышал голос хмурый дед, — я не про бога кажу, в себя люди веру потеряли. Это еще от фашиста пошло. Попадается другой, не разберешь — человек или зверь. Слыхал, происшествия пошли?

Валерка спорил с дедом:

— Дед! Вы прожили жизнь на задворках, на выселках; три двора и лелека на крыше. В сто лет случалось что-нибудь, и потом еще сто лет про то рассказывали. А теперь вокруг вас миллионы и каждую секунду что-либо происходит — статистика.

Дворник сказал — про́цент.

Валерка сказал — статистика.

А дед, как все деды, оглядывался на века прошедшие, заглядывал в грядущее, и ему горько было, что люди не хотят жить как положено людям.

Василь в подобных разговорах участия не принимал, занятый своими заводскими делами и мыслями. Завидной удачи был он человек. И возраста завидного, когда жизнь слагается из бесконечного числа великих и малых радостей. Свежесть утра, первый снег, первые встречи, нежданный грозовой дождь. И нужно укрыться от непогоды, накинуть на плечи подружки пиджак и согреть плечи, а потом прыгать через лужи, и снова солнце и радуга, вещающая погожий день, и смех от того, что промокли до нитки и одежда прилипает к телу.

У Василя как-то все ладилось — фартило, говорили ребята.

Должно быть, эта удача крылась в нем самом, в душевном складе, в душевном здоровье.

И на заводе в бригаде все хорошо сложилось, одно к одному, ребята делом живут, работой, а не так, — от проходной до погребка. Но и то сказать, бригада не с неба упала, по одному подбиралась; дело новое, сложное, каждая деталь требует внимания и грамоты. Без должного навыка и понимания микроны не доведешь. Так что получалось — дело людей отбирало, а люди к подходящему делу стремились. По взаимности. Ну и мастер. Известно, от мастера многое зависит, вокруг нерадивого толковая бригада не соберется.

А мастер у Василя был молодой, с малым опытом и корней особых заводских не имел, не то чтобы потомственный — на новом заводе новый человек. Казалось, вот где прогадал Василь! Рисковое дело, сорваться легко, запорят заказы, повалит брак, пропала заводская репутация. Но что в молодом мастере с первых дней увидел Василь — рабочую хватку, великую тягу к своему делу. Воистину человек верного глаза; автоматику тонко понимал, как подлинный художник видел деталь и жизнь ее в общем, целом. Не имел он еще ни наград, не говорили еще, не писали о нем, утверждался, измерялся человек совершенной работой.

Вот, собственно, и весь фарт Василя — собрались вокруг общего дела дельные ребята. Потом, все по тому же закону, обосновалось любительское конструкторское звено. У каждого свой конек в самодеятельности, одни пляшут или крутят киноленты, другие собирают пуговицы и этикетки; звено Василя создало модель новой гоночной веломашины — легкую, с неслышным, шелковым ходом, обтекаемой осанкой, предельными скоростями.

Для ребят, столь успешно начинающих рабочую жизнь, завод становится сущностью бытия, мерилом всего происходящего. Василь все больше входил в производство — так он говорил о себе. И дома производственный разговор, все мерится заводской меркой; постепенно из него вырабатывался деловой, погруженный в производственные заботы человек, и уж чему другому сквозь этот круг деловой озабоченности пробиться трудно.

Не сразу заметил Василь встревоженность Таси. Он не любил рассуждать вообще, вне событий и времени; жил непосредственными впечатлениями, считал действительным только то, что подходило вплотную, осязаемо — работа, учеба, машины, скорости на велотреке и гоночных дорожках, — судьба страны, непосредственное следствие деятельности его и всех людей.

А тут вдруг ворвалось иное, вне заводского потока, учебников и чертежей, за гранями налаженного, точно очерченного мира.

Произошло это, помнится ему, в праздничный вечер, когда вдруг за окном увидел Тасю, очень близко в квадрате окна. Вернулась из кафе, поникшая, с потухшими глазами. Внезапно вспомнилось — Маринка хотела говорить с ним о чем-то важном, может, о Тасе?

Что-то творилось с ней, никогда такой не была. Почему раньше не видел, не замечал?

Тася долго возилась в своей комнате, переодевалась в домашнее, приводила в порядок разбросанные всюду Маринкой вещи, наконец обратилась к Василю:

— Где Марина?

— В кино пошла с подружками, — рассеянно отозвался Василь.

Нерешительно поглядывал на Тасю: старшая сестра, что он может сказать ей, о чем смеет расспрашивать?

Так и смолчал было… Но потом, когда принялась убирать комнату и задержалась на миг у портрета матери, что-то в движении ее, тревожном и вместе знакомом, родном, больно задело Василя:

— Поговорить с тобой хочу, Тася.

— Да о чем? — растерянно оглянулась она.

— Разве не о чем? Ничего не случилось? Только правду скажи!

— Да ничего нет, Василько!

— Что ж я, не вижу! Что у меня глаз нет?

— Это у тебя глаза от чертежей воспалились.

Но Василь не отступал, не умел отступать. Дознался обо всем, о хозяине, о недостачах…

— Ладно ж! — проговорил он таким тоном, словно был самым всесильным человеком на земле. Много было еще в нем мальчишеского, неуравновешенного; то казалось, что весь мир опрокинет, стоит лишь замахнуться, то робел перед первым же столкновением с неурядицами, обычными, житейскими, о которых не раз слышал и читал. Но одно дело понаслышке, где-то там, на чужой улице, а другое, когда не чужая, а своя сторона, когда надо самому, своими руками развеять беду. Он не мог отгородиться от случившегося подленьким «живут же все», «как-нибудь», потому что принял уже законы своего цеха, своих людей. Однако недостаточно исповедовать, нужно действовать, совершать. Что делать в повседневном, малом, когда приходится самому решать?

Где-то вопили транзисторы и магнитофон; захлебывались наперебой, выли на луну истошно, по-шакальи. Пританцовывали-дотанцовывали после вечерухи. Слышней всего выкрикивали девчонки. Напевали то хрипло, то визгливо что-то современное.

«…Современность, — прислушивался к вою Василь, — современность? Весь этот сумасшедший пляс и вой — современность? Тогда зачем завод-трудяга? Зачем требовать от себя и других, доводить до микрона? Зачем походы, Брест и миллионы погибших! Что мы — строим или прячемся в грохоте джаза от нависшего атомного гриба?

Но ведь над землей всегда, извечно нависали зловещие отблески комет, пламя вулканов, взорвавшиеся и погасшие миры… Всегда было какое-то сегодня с угрозой ледников и мора, войн, голода, пожаров. И всегда была молодость, юность, стремление к чистоте».

Еще нынешним утром священнодействовал в цеху, мнил себя заправским работягой, конструктором, обещающим малым. С ним считались, отмечали, на него надеялись. Все было просто, ясно, — над головой цеховые своды, под ногами цеховая твердь. И вдруг…

За гранью точных чертежей — огромный, неустоявшийся мир… Что осталось от его самоуверенности, фарта, гладкой, расчерченной дороги?

Растерялся мальчишка. Это не было малодушием; недоставало хватки, навыков, не задубел еще в житейском котле. Но были рядом товарищи, цеховые дружки, были люди, о которых говорил Василь:

— Мы!

В трудную минуту так и рассуждал:

— Что ж нам теперь делать?

Или:

— Вот такие у нас дела.

Вернулся после работы озабоченный, придирался ко всему, схватился с дедом — тот вздумал журить Василя:

— Хата валится, ни у кого руки не доходят!

— Да провались она!

Сдуру сорвалось с языка. И деда он уважал, и тепло хаты, вырастившей и вскормившей не забывал. Так, сгоряча вылетело. А деду горе. Горе ему, и на белый свет смотреть не хочет, махнул рукой, ушел в хату. Крепкая ж то хата, святые дела; в Отечественную три полутонных бомбы в яру ахнули, ничего — устояла. Только горобцы из-под крыши чвыхнули. А хата ничего, держится.

Наутро Василь вышел на крыльцо, дед распекает Маринку. Распекает ни за что, под руку подвернулась. Постоял Василь на крыльце, послушал ворчанье деда, подошел к старику и ласково, почтительно:

— Дед! А вы потише.

Прикрикнул на Маринку:

— А ты слухай деда!

Приладил доску на крыльце, зашагал пустырем на шоссе, где катилась уже лава рабочих. Смотрел ему старый вслед, пока не скрылась задиристая голова в заводском потоке.

Неожиданно ворвавшаяся тревога сломила привычный распорядок, внесла смятенье, все пошло по-иному, даже солнце светило иначе; по-иному ложились тени, иными казались лица людей. День не приносил, как бывало, радости, все раздражало, на каждом шагу бросались в глаза неполадки. И у самого, передовика производства, дрогнула рука, изменило чутье точности, запорол деталь, которая до того шла картинкой, выставлялась на показательном стенде.

Парень завидной удачи спасовал перед первой невзгодой.

Его напарник по самодеятельному изобретательству Валерка, как всегда, торопил Василя:

— Соберемся сегодня вечерком насчет рабочих чертежей. Пора двигать рабочие, надо двигать пока горячо, пока есть внимание.

— Не пойдут чертежики, — отрезал Василь грубо, точно его чем-то обидели.

Напарник опешил:

— Как ты сказал?

— Не пойдут, сказал.

— У тебя что, дела?

— Да, дела. Вот так, сверх головы, — потом проговорил уже покладистей. — Прости, друг, голова раскалывается. Детский грипп с младенческими осложнениями.

— Ну, конечно, если болен… — сочувственно заморгал Валерка, — погуляй день-другой. Перебудем как-нибудь.

— Да, перебудем. Как-нибудь. Все как-нибудь. Сегодня, завтра. Перебываем, велосипеды изобретаем — во второй половине двадцатого столетия! Горе-изобретатели!

Напарник удивленно, с опаской уставился на друга. Был Валерка хлопец ладной души, ровного, устойчивого горения. Ни младший, ни старший в семье, а как раз средний, так что всегда было кому позаботиться о малолетних. Хоть самому меньше благ перепадало, зато и хлопот меньше. Семья рабочая, крепкая, как тот мотор с маховиком, всегда через мертвые точки перекрутит. Вот он теперь и поглядывает на друга-напарника со своих крепеньких устоев, поглядывает настороженно: верно ли поступил, что к нему припасовался, тот ли это человек, который может поднять полезное дело?

— Сам виноват, если что… Не говоришь с людьми по-людски. Все с кроссвордами.

— Говорю, говорю. Ты слушай, — перебил Василь, — ты слушай, а я уж тебе скажу.

Взгляд его метнулся по сторонам, как бы разыскивая, на чем остановиться:

— Ну, вот, смотри, ну хоть в эту сторону посмотри — завод на Новом проспекте. Ты думаешь, глупые, бездарные люди проектировали завод и площадку? Ничуть. Не хуже других. Вполне разумные. Только разумные по своему ведомству. Все сделали, в лепешку разбились, чтобы протолкнуть свой проект. Протолкнули и вылезли на красную линию проспекта. Потому что красную линию проектировало другое ведомство. Не ведая и не гадая про завод. И тоже проталкивали. И протолкнули… Вот я и думаю, а вдруг и мы так проталкиваем. Свое, свои чертежи. Не для красоты общей жизни, а для красивости своего личного благополучия? Вдруг и нам неведомо, где красная линия!

— Ты что? — продолжал опасливо поглядывать на своего друга Валерка. — Ты, Василек, взял бы у лекаря больничный листок. Отлежался бы дома. А то что мне слушать? Сам на гоночные машины подбил. Рекорды, золото, скорости! А теперь что? Кто про скорости говорил, спрашиваю? Про золото всего мира? Надо машину под гонщика подгонять, на рекорды равняться! А теперь на что равняешься?

— Отложим разговор, — потупился Василь, — ни о чем хорошем мне сегодня не думается. Вон, смотри, небо потеплело. Должно, завтра хороший день придет. Завтра и поговорим.

На другой день гоняли велики по площади вкруговую, испытывали машины, проверяли свои косточки после аварии на велотреке.

Марина увязалась за мальчишками, отставала, плелась в хвосте или вдруг вырывалась на вираже:

— Эх вы, ребенки!

Дома у крыльца ребята чистили велосипеды, снимали накипевшую грязь.

Потом Василь отвел Валерку в сторону:

— Заглянем в наше кафе? Ну, в котором Тася работает?

— Когда?

— Сегодня, завтра, когда скажу.

Они разговаривали тихо, доносились лишь отдельные слова; Василь что-то растолковывал товарищу, тот сперва переспрашивал, допытывался, потом принялся возражать:

— Пиши заявление. Все подпишемся.

— В чем подпишетесь? «Твоя мама говорила, моя мама чула?»

— Ну я не знаю. Есть же контроль. И другие учреждения…

— Правильно. Жалобная книга, заявления. Но разве может жалобная книга всю жизнь заменить? Жаловаться, жаловаться, жаловаться… Штаны не такие продали — жалуемся. В детской коляске колесо отвалилось — жалуемся. Часы обратным ходом пошли — обратно жалуемся. А если так — без жалоб, будь любезен, чисто живи. Мы за станком честно стоим, выполняем и перевыполняем. И ты будь любезен. И не жди, чтобы жаловались. Мы на совесть, и ты на совесть.

— Ну, это ты вообще говоришь. Вообще — правильно.

— Да, вообще — сегодня, завтра и всегда. И пусть каждый-всякий знает: все видим его. Нету тайников и лазеек. Все на виду. Перед людьми живешь, не спрячешься!

Валерка уже не возражал, но и не соглашался. Слушал, что дальше скажет Василь.

— Жалобная книга, говоришь? А по-моему, есть дела, которые жизнь сама должна решать, самим своим течением. Если жизнь правильная. Ты утречком встаешь, свежей водой умываешься; домой вернулся, руки чисто вымыл — без жалоб, прошений и заявлений. Самому желательно чисто жить. Вот так и жить нам — чисто! А кто не допер — помочь надо. Чтобы сама наша жизнь своим течением предлагала и обязывала. Вот на тебе штаны современные. Казалось бы, чего там — штаны? Можно такие, можно сякие. Однако не попрешь в устаревших, когда кругом новый фасон. Подстраиваешься. Вот так и с грязными лапами не попрут, когда вокруг чисто. Когда знает, что видят его.

И вдруг крикнул Маринке:

— А ты в кафе не смей бегать. Можешь дома варить кофе «Здоровье»! Очень полезно для девочек.

— Подумаешь! — фыркнула Маринка. — В Москве для малых детей кафе открыли.

— Вот когда у нас откроют детское!..

— Ты что, Василько?

— А что? Брат я тебе или не брат?

— Тогда купи новый примус. И керогаз. И фартук с чепчиком! И новую квартиру в новых домах не прозевай!

Встретил Василь художника Ковальчика на улице, остановил:

— Наше кафе не забывай, заглядывай.

— Когда, Василек?

— Сегодня и завтра. Договорились? — и пояснил, зачем в кафе приглашает.

— Смешной ты человечек! — с любопытством разглядывал парня Виктор Ковальчик — Нет, ты просто чудик. Мы уж забыли это слово, а ты напомнил. Чудик — девичьи грезы!

— Если грезы, не приходи!

— Нет, напротив. Непременно приду. Обожаю наивность. В ней есть что-то божественное.

С Сергеем сговорился легко, тот всегда готов был отвести душеньку.

В цеху сказал Валерке:

— Пойдешь сегодня со мной в кафе?

Валерка озабоченно разглядывал бутылку с кефиром:

— Опять тощий привезли!

— Ты отвечай, когда спрашивают.

— Отвечаю: от нашего дела отбиваешься. Завалил модель.

— Давай короче.

— Короче — уже и в комитете говорят: шумели, шумели со своими моделями и остыли…

— А при чем тут шумели или не шумели? Наши личные часы досуга. Хобби, можно сказать.

— «Машину на рекорд рассчитывать, машину лично на гонщика строить, на его характер, на его посадку, на его моторчик, как в ателье, по заказу». Это чьи слова? Что же тут личного в этом личном?

— Брось, мне сейчас дышать тяжело, не то что… Друг называется!

— А ты дружбой не бросайся.

— А ты друга не бросай! Слыхал такое выражение? Рекорды, золото, ателье… А человек? Такой себе, безрекордный? Телесный, не прославленный? С душой заболевшей, он что, в планы и показатели не вписывается?

И снова в упор:

— Придешь сегодня?

— Ладно, стукну в оконце.

Василь был младшим в семье, если не считать Марину — она с малых лет жила в другом городе на отдельных харчах. Привык, чтобы не он — о нем заботились. Так все вокруг него и ходили:

Пряник — Васильку.

Яблоко — Васильку.

Новые чоботки — малому Василечку.

Да он и стоил того, резвый, ласковый, «слухняный» хлопец.

И вот теперь вдруг довелось думать о других. Все был младшим да младшим и вдруг — самый старший в семье.

Не по возрасту старший, по свалившейся заботе.

Чаще стал наведываться в кафе, приглядывался, кто вокруг Таси.

Бросился в глаза парень с этюдником, принял этого парня благожелательно, потому что относился он к Тасе с уважением, дружески. И еще парень, с которым сперва поцарапались — Сергей, кажись, студент, задиристый на вид, однако столь же к Тасе уважительный.

С Виктором легко разговорились — маленький столик не мог разъединить молодых людей.

— Тебе хорошо, — бубнил Виктор, — ты рабочий класс. Гегемон. А я? Я что? Дохлый интеллигент. Художник по сельтерским будкам. Ты знаешь, мы ж в школе — каждый себя по меньшей мере Леонардо мнил. А теперь? Где Леонарды? Где? Я потому и в техникум пошел, что в гениях ходил. Зачем гению девятый, десятый? Зачем вуз? Давай элементарную азбуку, лишь бы знать, с чем краски смешивать, в какой руке кисть держать. Лишь бы колонок от белки отличить. А там сами до неба достанем. Вот и достал — художник художественных плевательниц.

— А мы тоже не с кораблей начинаем, — ухмылялся Василь, — у нас свои техникумы и свои институты.

— Но все равно — сознание! Рабочий народ, крепко стоишь на ногах.

Василь занялся своим кофе, не любил простывшего, надо выпить положенное в надлежащем виде.

— Ты говоришь, рабочий класс, — проговорил он, отодвинув чашку, — а я о себе думаю: класс я или не класс? Видишь, как живу? Нестопроцентный. И вся семья такая — разная. Один брат ракетчик, другой десятитонку водил, погиб при аварии; одна сестра штукатурщицей работает, другая коктейли сбивает, каждый может окликнуть: девушка, налейте стаканчик. И я — без года неделя фрезеровщик. Сам не знаю, где кончается ученичество и начинается мастерство. Но я о чем думаю? У нас на заводе таких нестопроцентных немалый процент. Завод новый, без корней, без баррикад девятьсот пятого года. Вот, значит, какие мы, новые пролетарии. И, выходит, нам самим и дело делать, и о корнях тревожиться, чтобы и впрямь коренными стать. — И вновь ребяческая улыбочка:

— Я к чему говорю? Так и тебе, друг, — назвался Леонардо, сполняй. Снимай звезды с неба, освещай землю…

Двигался он за стойкой, матерый, впритирку протискивался, проводя по краю настороженной рукой, проверяя, не минуло ли что, не упало, не закатилось — стойка чистая и чуть влажная с обычным холодком металла и лишь противоположный край нагрет и натерт локтями — добрый знак успешной торговли. Сдержанный, меленький шаг…

Подплыл к Тасе, снял с буфетной полки три звездочки, склонился к самому лицу девушки:

— Приплюсуй!

И зашептал что-то.

Тася вспыхнула.

— Что вы там шепчете? — поднялся вдруг из-за столика какой-то посетитель. Ласково и обходительно продолжал: — Покорнейшая просьба — говорите громче. Как можно громче, чтобы все слышали!

Заводской парнишка подхватил:

— Правильно! Если вас не затруднит, повторите громко. И нам интересно. Мы тоже люди.

А другой паренек подходил уже к стойке:

— Имею честь. Родной, единокровный брат Таси. Всегда к вашим услугам.

Хозяин выпрямился, любезная улыбка не сходила с его лица, но глаза обуглились.

Не успел Василь отойти, Валерка рядом.

— Честь имею! Друг и брат. Так что прошу. И всегда рад.

И уже Сергей, не учтивый и не обходительный, придвинулся к стойке:

— Привет, кормилец!

Постоял, поглазел на кормильца и направился к выходу:

— Пока!

Виктор Ковальчик церемонно представился хозяину:

— Рекомендуюсь, завсегдатай вашего заведения. Мечтаю и планирую, готов изображать вас во всех видах: анфас, профиль, труа-катр, с тыльной стороны и в прочих ракурсах; углем, красками, резцом и долотом. Всегда здесь, в любое время. Так что не сомневайтесь.

Если бы кричали, грозили, требовали жалобную книгу — он нашелся бы что ответить. Но никто не кричал, ничего не требовал, не грозил. И все же он зачуял угрозу. Откатился от стойки, закатился в свой угол — переморгать.

Ребята вышли из кафе-ресторана.

— Сейчас я абсолютно спокоен, — буркнул Сергей, — сейчас, сегодня. Именно сей час. А потом? Завтра?

— Разве это завтра не наше? — отозвался Василь.

— Мальчик!

— Мальчик? Нет, не такой уж я мальчик, не такой простачок. Не хуже других разбираюсь. Слышал, что можно заявления подавать, жалобы писать. А если без заявлений? А самой жизнью всюду и всегда, на каждом шагу! Обязан жить по-нашему, по-рабочему! Понимаешь, вот я вижу его, и он знает теперь, что вижу, и не посмеет! Не посмеет, потому что — мы!

Много еще в нем было мальчишеского.

Только, пожалуй, это  м ы  ребяческим не было.

Поздно вечером кто-то нерешительно постучал в окно; Маринка, как всегда, откликнулась первой, выглянула из-за занавески — девушка в шарфе-паутинке, накинутом поверх-замысловатой прически.

— Можно Василька?

— Ва-асиль, к тебе!

Он выскочил на крыльцо без пиджака, застегивая на ходу ворот рубахи.

— Целых два дня не показываешься! — голос девочки дрогнул.

— Прости, родная, я сейчас. Запарка! Если хочешь, можешь войти в хату.

— Нет, подожду здесь. Скорей! Погоди! Какой ты сегодня! Подойди к свету. Морщинки! Осунулся, старичок!

— Ничего, теперь ничего. Порядок. Подожди, я мигом, только новую рубаху.

Розыск

До первого звонка оставалось еще время, и ватага ребят кружила на школьном крыльце.

— Девочки, не видели Марину Боса? — окликнула учениц Катерина Михайловна.

Мери Жемчужная вскинула чуть заметно подрисованные брови:

— Здравствуйте, Катерина Михайловна! Что это сегодня все про Марину спрашивают?

— Кто это — все? — невольно забеспокоилась учительница. — Может, ты пояснишь, Жемчужная?

— Не знаю, Катерина Михайловна… Девочки говорили, что кто-то спрашивал.

Катерина Михайловна не стала допытываться — в потоке школьников показалась Марина. Она была в старом поблекшем платочке, низко напущенном на лоб, в старом пальто, в котором до того ни разу не появлялась в школе. Прошмыгнула так быстро, что Катерина Михайловна не успела остановить ее. Учительницу поразил необычный наряд девочки, несвойственное проявление скромности. Что это — чувство самосохранения? Таится от кого-то? Кто напугал ее? Или, возможно, появился бывалый советчик; если Марина причастна и преступники заметили слежку за ней — девчонку могут убрать…

В вестибюле Катерину Михайловну остановила сторожиха:

— Вас один молодой родитель спрашивал. Наверху дожидается.

В коридоре, неподалеку от учительской, ее встретил Саранцев.

— Так это ты молодой родитель?

— Необходимо продолжить наш разговор, Катюша.

— Представить тебя директору, завучу?..

— Прежде всего необходимо поговорить с тобой.

— У меня весь первый час свободен.

Завуч на первом уроке проводил контрольную, и он, человек доброжелательный, гостеприимный, любезно предложил свой кабинет для беседы с чрезвычайно обеспокоенным родителем.

— Ты была права, — обратился к учительнице Саранцев, едва они остались одни, — несомненно ты права, не следует тревожить эту школьницу…

— Понимаю… Ты предоставляешь это мне?

— Я говорю только о том, что является твоим прямым долгом — разобраться в ее поступках…

— Но почему ты упорно отстаиваешь версию преступления? А если это несчастный случай? Личная трагедия?

Саранцев разглядывал развешенные по стенам диаграммы, таблицы, портреты великих педагогов. Подошел к столу, достал из кармана блокнот, положил на стол перед Катериной Михайловной:

— Ну вот, смотри…

Саранцев размашисто, через всю страницу блокнота написал:

«…Ни винить некого…»

— Вот и все, что значилось в записке, оставленной погибшей. Вернее, о с т а в ш е й с я  или кем-то оставленной на столе у ее изголовья.

Как подобало учительнице, Катерина Михайловна прежде всего обратила внимание на орфографические ошибки; как подобало причастной к юридическому цеху, она спросила:

— Подлинность документа установлена?

— Имеется соответствующее заключение экспертизы. Впрочем, одна подробность: судя по состоянию чернил, по сравнительной картине в ультрафиолетовом свете, запись сделана не менее чем за сутки до совершения преступления.

— Но это объяснимо. Записка могла быть написана накануне. Потом раздумье, нерешительность, смятение…

— Еще одно примечательное обстоятельство. Я навел справки: девушка закончила школу с хорошими оценками. Особенно по языку и литературе. Одна из самых грамотных девушек во всей их торговой сети.

— Я сказала — смятение, душевное состояние…

— Верно. А еще верней, это не записка, а обрывок письма. И я попытался восстановить эту часть письма. Смотри!

Анатолий написал полностью всю фразу:

«А теперь ни упрекать, ни винить некого!»

— Девушка обращалась к адресату в отчаянии, — продолжал Анатолий, — сознавая свою ошибку, свой роковой шаг. Это было последней надеждой, криком. А в ответ — вырван клочок письма и подброшен рядом с телом погибшей.

Катерина Михайловна всматривалась в строчки, в сотый раз перечитывала, как будто перед ней был подлинник письма.

— Оградить Марину Боса, — воскликнул Анатолий, — это значит понять ее, знать о ней все, и прежде всего — почему оказалась в день убийства на лестничной клетке, что привело ее туда и что напугало. Почему молчит? Нет иного выхода. Где-то здесь затерялась ниточка.

— Есть еще одна ниточка. Один человек, по-моему, вполне приличный, искренний…

— Еще один искренний человек?

— Да, производит впечатление вполне порядочного. Добивается встречи с тобой.

— Милости просим в Управление. Комната номер… От — до.

— Он хотел бы предварительно посоветоваться, поговорить с тобой в обычной обстановке. Частным образом.

— Я не частная контора…

— А если этому человеку известно лицо, бывшее в квартире погибшей? Накануне или в день убийства?

— Известно? — Саранцев уставился на Катюшу. — Ты сказала известно? Но почему он…

— Это уже твое дело — разобраться.

— Но ты почему до сих пор молчала!

— Только утром, сейчас узнала…

— Целое утро прошло, Катюша!

— Но ты ни о ком и ни о чем слышать не хотел, кроме своей версии, кроме этой школьницы…

— Кто он, где он, этот искренний? Где и когда я могу встретиться с ним?

— Позвони мне вечером…

Дверь кабинета приоткрылась неслышно, но Саранцев тотчас оглянулся — мягко очерченный профиль неярко отпечатался на белой поверхности двери:

— Катерина Михайловна!

— Ты почему разгуливаешь, Мери! — порывисто поднялась учительница.

— Я не разгуливаю, я отпросилась, я вас кругом разыскиваю.

— Ты же знаешь, что я на втором уроке?

— Да, но Марина Боса исчезла!

— Что?

— Да. Я же сказала — Марина исчезла.

— Но я только что, перед самым уроком видела ее.

— И мы все видели, а теперь нигде нет. Пальто в раздевалке висит, книжки в парте лежат, а ее нету.

Мери шагнула в кабинет, плотно прикрыла дверь:

— Катерина Михайловна, вы знаете, я ни за что бы не пришла сюда, не стала говорить. Особенно при наших отношениях с этой девочкой. Но сейчас в нашем районе… Вы же знаете, чрезвычайное происшествие.

Тут она заметила Саранцева или сделала вид, что только теперь заметила.

— Я не знаю, можно ли мне говорить? — перевела она взгляд на учительницу.

— Говори, конечно, — подхватил Саранцев, не дожидаясь ответа Катерины Михайловны, — я хорошо знаю семью Марины Боса и могу ей помочь, если что-нибудь случилось.

— Тогда я скажу. Я видела, как перед самым уроком какой-то парень торчал под окном нашего класса и подавал руками условные знаки. Вот так: «Я тебя жду. Сейчас же выходи!» Но я не могла понять, кому он подавал знаки. Сначала я подумала, что мне, и махнула ему рукой, чтобы приходил после урока. Он ответил мне вот так, чтобы я скрылась. А когда я оглянулась, Марины Боса уже не было в классе.

— Что это за парень? — встревожилась Катерина Михайловна.

— Не знаю. Неизвестный парень. Я никогда его раньше не видела.

— Значит, раньше он не приходил к Марине?

— Я же сказала.

— Как был одет? Как выглядел? — расспрашивал Саранцев. — Опиши его наружность Отвечай по порядку, спокойно, не волнуйся.

— А я и так не волнуюсь. Я уже переволновалась и могу спокойно отвечать на все вопросы.

— Хорошо, говори: рост?

— Невысокий. Но сверху все кажутся невысокими.

— Справедливо. Цвет волос?

— Цыганский.

— Что?

— Ну, черный. Очень черный. Как наша классная доска.

— Цвет глаз ты не могла разглядеть?

— Нет, конечно. Но они светлые. Очень. И вообще, очень красивый парень.

— Удивительно точная примета. Головной убор?

— Ну, что вы! Разве мальчики станут носить что-нибудь! Современная прическа, и все.

— Хорошо. Вспомни — он стоял внизу, под окном вашего класса. Там проходит живая изгородь. Вспомни: был кустарник ему по плечо? Ниже? Выше?

— Как раз по плечо.

— Молодец. А теперь мы попросим у директора разрешения и отправимся к Марине домой. Ты согласна пойти со мной?

— Да, конечно!

— Отлично. Ступай пока в класс. Катерина Михайловна вызовет тебя.

Катерина Михайловна выпроводила девочку, посмотрела на часы:

— Считанные минуты до звонка. Мне не хотелось бы встретиться с завучем.

— А мне придется.

— Я оставлю тебя, извини. — И задержалась. — Не правда ли, противоречивые обстоятельства — на мой взгляд, Мери Жемчужная самая несносная девочка в классе. А по-твоему?

Дверь приоткрылась, и мягко очерченный профиль снова отпечатался на белом квадрате:

— Я забыла сказать: у него, у этого парня, одно плечо немного ниже другого. Как будто его стукнули!

— Молодец, Мери! — похвалил Саранцев, — весьма существенная примета. Можешь идти.

Саранцев прикрыл за ней дверь:

— Отвечаю на твой вопрос Катюша. Относительно поведения Мери Жемчужной. Относительно оценки ее поведения. По-моему, по-твоему. Я, например, считаю так: она по-своему помогает нам. Еще одно — если появится Марина Боса, сообщи мне. И пожалуйста, пусть Мери захватит ее учебники. Я сам передам их Марине. Надеюсь, она дома…

В юности (и у Егория Крейды была юность, было детство, мама самая лучшая в мире и отец не какой-нибудь, не учил подлости, вполне пристойный человек, прошедший, правда, жестокую житейскую школу — надо ж было вытянуть семью в тяжкие послевоенные годы, прокормить, одеть, обуть) в юности мальчишки дразнили Егорку:, расширение зрачков. Потому что глаза на все вокруг пялил, всякую ладную вещь мигом подмечал — подходящая! Меткий был взгляд на любое добро. Иной мимо пройдет, не оглянется, а Егорушка тут как тут, тотчас прилипнет, не ошибется: «груба́я»!

С летами подхватил новое слово — качественная. Так и тянуло его ко всему подходящему, качественному; подыскивал пути полегче покороче, лишь бы руку протянуть да ухватить.

Вскоре он снова увидел Катюшу. На этот раз машину вел не ее отец, не товарищ директор, а какой-то другой, помоложе, покрупнее, более лихой. Пожалуй, Крейда не заметил бы его, ноль внимания, не покажись знакомой крутая спина водителя.

Может, почудилось? Обознался? Другой?

Но Жорке никогда ничего не чудилось. Не верил в сны и видения, все вещи надлежаще на своих местах, ночью с закрытыми глазами найдет.

Знакомая крутая спина, встречал на площадке тридцать третьего, у двери своей модерной девчонки. Или, может, обознался? Страх перед надвинувшимся старым, с приводами, допросами, дознаниями, опаска за новую, налаженную жизнь, — может, замутила голову лихорадка?

Обознался, не обознался, а душа не на месте, сам не знает, что с ним творится. Что ему до промелькнувшей чужой машины? Имеется при ней свой водитель и свой товарищ директор.

А что ж он, Крейда, хуже других, не удержит баранку, не крутнет что надо на вираже?

А машина — вперед! И голова кружится от ее бега.

Остался Крейда в хвосте, ни при чем. Так же, как давеча Сережка.

Нет, не так — глянул вслед, словно «волга» у него на прицепе, словно потянулась за ней веревочка и, стоит только Жорке дернуть к себе, в свою сторону — побежит машина обратным ходом в его лапу.

Сперва думал только о машине, шуршал в ушах ее ласковый ход, маячили перед глазами лоснящиеся бока, в руках, в пальцах ощущал каждую деталь. Потом скрылась поглощенная далью машина, размылась скоростями и только — лицо девушки…

Непонятное с Жоркой творится, бывало менял людей на любое барахло. А теперь уже не вещи в мыслях, не жадность к ним — протянет руку к барахлу и отвернется. И думает только о ней, всегда перед ним ее глаза, ее лицо, старается ее думки понять, постичь ее и что вокруг нее. Знает ее и не знает, повторяет про себя: все одинаковые — и не верит себе.

Залился б водкой, да не смеет, перед собой не смеет, перед жизнью своей, перед прошлым, из которого вырвался, как смертник из последней ямы.

Он встречал ее всюду, на заводском дворе, когда навещала она своего родителя; на улице в толпе видел ее косынку, ее шапочку, даже когда Катюши не было в городе…

Однажды, подбирая в новом универмаге модный галстук, он вдруг приметил на прилавке ее сумочку — сперва сумочку и только уж потом увидел Катюшу; покупала безделушки, донимая продавщицу:

— Вот эту! Да нет — вот ту, пожалуйста.

Внезапно чья-то рука из-за спины Егория протянулась к сумочке:

— Извиняюсь!

И сумочка слетела с прилавка.

Никто вокруг ничего не заметил, глазом моргнуть не успел, а Жоркина душа перевернулась. Все спуталось, и чистая работа шельмеца (этого Жорка не мог не отметить), и злоба, что посмел зацепить ее сумочку. Но главное — вот сейчас Катюша оглянется — сумочки нет, а Крейда торчит рядом…

Жорка рванулся, перекрыл дорогу корешу, тихо, в самое ухо прошипел, указав на прилавок:

— Об это место!

— Вы что? Ты ж понимаешь… — лопотнул было паренек. Крейда легонько помог ему вернуться к прилавку.

— Об это место. И не крути финку — у меня красивее твоей.

Катюша оглянулась, рука ее потянулась к прилавку.

— Простите, — поклонился ей Крейда, — вот этот симпатяга желает вручить вам сумочку. Упала на пол.

И подтолкнул симпатягу.

— Подай, сынок, девушке сумочку!

Крейда предупредительно сопровождал Катюшу до самого выхода и, когда они уже отошли, очнувшиеся покупатели зашумели, засудачили насчет безобразий, куда, мол, смотрят и до каких пор, и кто-то уже выкрикнул: «вешать надо» и, выкрикнув, поспешно удалился, опасливо озираясь по сторонам.

Егорий и Катюша беспрепятственно покинули универмаг, и только на улице к Егорию вплотную притиснулся какой-то мелкий босс с прищуренными глазами, надавил острым локтем под пятое ребро — дескать, понимай и запомни. Но встретив скошенный взгляд Крейды, отступил, и враз уличная толпа завертела его, утопила, как оторвавшуюся накипь.

Когда это произошло? Какой был день? Егорий запомнил все — острый черный угол тучи над новостройками, первые капли дождя на витринах, лица людей, вспугнутых внезапными ударами грома, заблестевшие под ливнем плащи, девочку, застигнутую налетевшим потоком, погасший, потушенный дождем окурок — каждую черточку этого дня, и не мог назвать число: выпал он какой-то особый, вечный, без календарей и летосчислении…

Катюша укрылась в подъезде недостроенного дома. В легком весеннем платье, светлом и радостном, в светлых открытых туфлях-лодочках… Еще издали приметив ее, Крейда налетом захватил такси, отбросив, отгородив спиной топтавшуюся под зонтиками очередь. Подкатил к подъезду, распахнул дверцу:

— Пожалуйте!

Глаза Катюши выглядывали из-под нависшей влажной пряди волос.

Егорий выскочил из машины, бросился к ней, будто хотел подхватить на руки и, не посмев прикоснуться, повторял бессвязно:

— Пожалуйста… Вот пригнал машину. Прошу. А то промокнете.

— Да нет, зачем. Дождь скоро пройдет.

— Может, и скоро. Но мутной грязи еще на часы хватит.

— Ну, что вы, спасибо…

— Хоть свои туфельки пожалейте, если себя не жалеете! — замолк, наежился, должно быть от хлеставшего ливня. Потом вдруг, пряча неспокойные глаза, воскликнул: — Да вы не сомневайтесь. Я, ведь, не просто с улицы. Я у вашего папаши на заводе работаю. Знают меня.

И помог ей, почти перенес в машину.

— Где ехать? — не поворачиваясь спросил шофер.

— Куда они скажут, — глянул на Катюшу Егорий.

Она чуть отодвинулась в сторону, в угол — невольное движение в чужой машине с чужим человеком.

— Не признаете меня? — ухмыльнулся Крейда.

— Нет, почему же… Отлично помню, выручили мои богатства.

— Богатства, не богатства, а все равно неприятно. Я сам не люблю, когда пропадают вещи. Хоть ни какой пустяк, а все же обидно.

— А я до сих пор думаю, как вы не побоялись. Уверяют, лучше обходить…

Катюша не могла объяснить себе, почему говорила с ним  т а к, подстраиваясь под уличную, обывательскую болтовню, так же, как не смогла бы объяснить и даже не заметила, что отодвинулась в сторону.

И он, кажется, ничего не замечал — ни ее отчужденности, ни того, что придвинулся к ней:

— Всех и каждого не обойдешь, — продолжал благодушно ухмыляться Егорий, — пусть уж лучше нас обходят.

Она промолчала.

Он еще что-то сказал, и она снова промолчала. Смотрела на стекла, залитые дождем.

— Как себя чувствует папаша? Что-то его не было вчерась на заводе?

Она удивленно, рассеянно и как-то сбоку глянула на него.

И только теперь почувствовал он ту отчужденность, которую должен был угадать с первого шага. Они сидели очень близко друг к другу, он ощущал ее тело, ее теплоту, ее дыханье…

Он всю дорогу порывался спросить — кто тот, другой, с крутой спиной, которого недавно видел рядом с ней в машине, да так и не посмел спросить.

— Остановите здесь, — попросила шофера Катюша, — поближе к подъезду филармонии.

Расплатилась с водителем, несмотря на возражения Крейды.

— Музыкой увлекаетесь? — все таким неспокойным взглядом проводил ее Егорий.

— А теперь где ехать? — осведомился шофер.

— А теперь подожди.

Крейда выскочил из машины, мельком глянул на афиши, сунулся было в кассу, но билеты на концерт были проданы, о чем гласила табличка над закрытым окошечком. Не веря табличке, Егорий потребовал открыть окошечко, долго на все лады морочил голову кассиру, называя пожилую женщину красавицей-кассиршей, девочкой, милочкой, цыпочкой.

Наконец, изнемогая, она предложила ему ложу на следующий день, ансамбль песни и танца.

— Сама пляши на следующий день! — ругнулся Егорий и отвалил от кассы.

— Кошмар! — высунулась из окошечка обрюзгшая девочка. — А еще на концерты просится!

Крейда потолокся на улице, изучая афишу, читал и перечитывал все напечатанное крупным шрифтом и мелким, плохо разбираясь и в крупном, и в мелком.

— Скоро вы там? — негодовал водитель. — Я не намерен концерты обслуживать.

Крейда направился к машине, но тут его окружили парни и девушки:

— Уступите лишний билетик! Продайте и нам билетики!

Они клянчили и вымаливали, решив почему-то, что Крейда запасся билетами, и эта их уверенность в том, что Крейда «работает на билетах», возмутила его:

— Да пошли вы! — и кинулся в машину: — Поворачивай к универмагу!

Когда шофер развернул машину, спросил вдруг:

— Композитора Сибелиуса слышал?

— Наверно, слышал. Я все слушаю, шо передают.

— Может, и я слышал, черт его знает. Шопена знаю, Бетховена запросто, Грига с танцами; все джазы до отказа, с головой, вот так! А этого не помню. Фамилия какая-то китайская… Ну, в общем, давай в «Музыку».

— Не успеем. Уже табличку закрытия выкинули.

— Ничего, я под табличку. У меня там блат.

— Может, и мне вынесешь? — шофер назвал любимые пластинки.

— А ты гони, пока пломбы не наложили.

Дома Крейда долго разглядывал себя в зеркале — в шляпе и без шляпы, в кепке и без кепки, при галстуке и без галстука. Выпросил у хозяйки «на минутку» патефон, крутил Сибелиуса до тех пор, пока хозяйка не появилась на пороге с подурневшим лицом:

— Вы эти джазы бросьте. Соседи в стены стучат! — и отобрала патефон.

Против обыкновения сам бриться не стал, отправился в парикмахерскую, доверился девушке, испытанному мастеру. В завершение потребовал подправить прическу под композитора.

— Под композиторов не работаем. Могу бокс или полубокс.

Еще предложила — модную.

Остановились на модной.

Дома снова выпросил патефон, руки хозяйке целовал, конфетами угощал.

Смотрел на вращающийся диск:

— Ничего, подходящая…

Старался постичь, что же тут подходящего.

И снова долбил, принижая: «Все с одной мерки. Хоть с концертами, хоть без концертов. А все равно — до первой постельки!» Но не мог перебить, преодолеть то непонятное, что творилось с ним.

Саранцев провел следствие со всей тщательностью, по всем предписаниям руководств и наставников, помноженным на пыл новичка; осмотр обстановки, предметов обихода, одежды. Ничто не подтвердило версию насильственной смерти. Были обнаружены следы ног в прихожей на половиках, на полу служб — собака взяла след и привела в ЖЭК.

— Что же вы к нам с овчаркой! — посетовал управдомами. — Мы и так можем помочь со всем старанием. Собственнолично обходил со слесарями квартиры, осматривал санузлы. Здание, знаете ли, новое, неустоявшееся, смотри да смотри. Гражданка эта находилась дома, в квартире, в японском халате. Кимоно. Заметно чем-то расстроенная. Запястье, говорите? Запястье! Какое уж тут запястье при нынешнем состоянии и ремонте. Да вы знаете, сколько санузлов при данном укрупнении ЖЭКа на одного слесаря приходится? А вы про запястье спрашиваете!

При досмотре помещения запястья обнаружить не удалось, словно его и не было. Никто из соседей не видел его:

— Ничего не знаем, даже не слышали. Не носила. Браслетку с часами носила. Это точно. Не знаем — золотая, не знаем, нет. Возможно, золоченая. Про нее можем показать. А про запястье ничего не знаем. И вообще, у нас не говорят так — запястье.

Однако девушке-буфетчице, отпускавшей в тот памятный вечер коктейль, запястье запомнилось:

— Вот так, здесь передо мной на стойке ее рука лежала. И камни огнем сверкали. Среди тысячи рук ее руку с этим сверканьем признаю. До сих пор передо мной!

Сергей ушел со второй пары, сославшись на нездоровье. Дверь комнаты оказалась открытой, кто-то на досуге освежался сквознячком.

— Жорка! — решил Сергей и кинулся в комнату — поперек койки, утвердив ноги на спинке стула, возлежал Руслан Любовойт.

— Ты?

— Я, Сережка, я. Вот, понимаешь, вернулся в свой угол.

— Желаешь продолжить разговор?

— Брось, Сережа. Я пришел с миром.

— А как же друзья-приятели?

— Оказались заурядной сволочью. Пока мой предок был наверху…

— Ясно.

— Вот так, Сережа. А ты против меня злобы не таи. И без того знаешь…

— Ладно, черт с тобой. Не ты самое страшное.

Любовойт вскочил с койки:

— У меня сейчас все скрутилось. И эта девушка не выходит из головы. Ну, эта, из «Троянды». Что мне до нее? Тысячи происшествий каждый день, каждый час — случайная встреча. Так нет, зацепила, точно виноват перед ней. Правда, ляпнул тогда в такси, когда села в машину: голос, говорю, у вас отсырел от поцелуев! Смолчала, стерпела…

Шаркая длинноносыми туфлями, Руслан засновал по комнате.

— Ну, ляпнул, ну и что? Все мы не прочь высказаться. А теперь торчит перед глазами, разговор ее слышу…

Говорил он отрывисто, то и дело умолкая, как бы вызывая Сергея на откровенность. А Сергей едва слушал Любовойта, — мелькает человек, шевелится, заполняет угол комнаты, ну и ладно.

— И весь этот вечер и встреча не выходят из головы. Слышишь, Сережа? Взял я такси, смотрю на углу голосует какой-то босс. Остановил машину, запросился в такси. С ним женщина молоденькая, почти девочка. Да ты видел ее!

— Видел, видел… Все видели!

— Я говорю им: пожалуйста, если шофер не возражает.

Усадил он свою даму в машину, а сам остался, дверцу захлопнул. «Разве ты не со мной?» — открыла она дверцу. «У меня ще делов! — и махнул шоферу рукой: — Погоняй лошадку!» Да ты не слушаешь меня, Сережка! Я видел сегодня этого субчика в «Лаванде».

— Слышу! Теперь слышу!

Сергей заставил Любовойта рассказать все сначала, расспрашивал и переспрашивал, допытывался до мелочей:

— Что он за человек? Молодой? Моих лет? Постарше?

— Солидный. Отяжелел в житейских перегрузках.

— Поджарый такой, верткий?..

— Солидный, говорю.

— Глаза желтые, липкие…

— Да разве я мог разглядеть?

— А походка? Подпрыгивает, точно мозоли на пятках, плечами играет, смотрите, мол, Жорка идет!

— Совсем другой. Не знаю, о ком толкуешь.

— Был тут один на твоей коечке.

— Студент?

— Напротив, вполне законченное образование.

Сергей подхватил с койки пиджак Руслана:

— Вот в таком фасонном оформлении, — он франтовато расправил на себе пиджак, перекосил бедра, выпятил грудь, выпустил манжеты рубахи до самых пальцев, — не попадался такой в «Лаванде»?

Сергей повернулся на каблуках, прошелся по комнате:

— Не встречал такого?

— Совсем другой человек.

— Другой говоришь?

Сергей остановился перед Любовойтом:

— Другой?

Ждал, что еще скажет Руслан:

— Ну, что ж, значит — другой!

Внезапно наклонился к самому лицу Руслана:

— Послушай, парень, ты подал мне правильную мысль: а вдруг я встречу Жорку в «Лаванде»? Или в «Троянде»? А вдруг потянет человечка в знакомый магазин?

И уже в дверях бросил Любовойту:

— Располагайся на старом месте. Привет хозяюшке. Скоро вернусь!

У Сергея не было ни плана, ни решения, ничего, кроме уверенности в том, что встретит Жорку вот сейчас, где-то за поворотом, или на перекрестке, в улицах Новостройки, в закоулках старого города.

Навстречу тысячи лиц, бесконечный неумолчный круговорот на перепаде угасающего и зачинающегося дня; тысячи человеческих судеб, неизвестных, чужих — чужих, но близких, знаемых, как знает птица родное небо, родной простор.

Фабричные и фирменные машины — товар; распахнутые ворота заводов и фабрик — товар на-гора; товар, сгружаемый с платформы, вагонов и самолетов; выкладка товара на полках, прилавках и лотках — город завершал и зачинал новый день, создавал, строил, торговал, выбрасывал на рынок творение своих рук, свою щедрость, свой труд — уголь и нефть, цемент и шелка, убранство и сукна, красное дерево и меха.

Витрины в закатном солнце, манящая пестрота товара…

На красном полотнище лотка писчебумажная мелочь: блокноты, карандаши, открытки. И особо на лоскутке, так, чтобы и покупателю видней, и продавцу под рукой, — перочинные ножи. Не перочинные — охотничьи. С увесистыми, пластмассовыми рукоятками, удобными в обхвате, с медным упором, чтобы не соскользнула рука.

Сергей соблазнился, подхватил нож, повертел, попробовал, удобна ли рукоятка.

Девчонка-продавщица горбилась, ежилась — выскочила утром налегке, доверясь солнышку, застудилась на сквозняке перехода. Лица не разглядеть, только слышится голос простуженный:

— Ходкого товара не дают, торгуй, как хочешь!.. А вы положите нож, если покупать не намерены.

— Почему не намерен? Вполне даже, — жалостливо глянул на простывшую девчонку Сергей, — сколько уступишь ради позднего почина?

— Там цена написана. Я своего не прибавляю.

Сергей бросил деньги на лоток и, только уж отойдя, стиснув рукоятку ножа, подумал:

— На черта мне охотничий?

Еще о тех, кто рядом

С дождями и снегом, с холодными ветрами — дед Юхим сказал: подуло с гнилого угла — налетел грипп. Катерина Михайловна не пришла в школу. Непривычно стало в классе, все равно, как в доме, когда уедет близкий человек. Раньше мы к ней совсем равнодушно относились. Читает себе — то есть нам — литературу, преподает. Кто-то ж должен преподавать. Сперва один педагог, теперь другой. Прежний почему-то ушел, новый пришел. У Катерины Михайловны даже прозвища не было. Катюша и все. Только уж потом у Мери Жемчужной как-то вырвалось:

— Краса души!

Это, когда Катерина Михайловна похвалила Жемчужную за красивые наряды, но посоветовала подумать о красе души человеческой.

— Совсем она никакой не педагог, — заявила Мери Жемчужная на нашей летучке в коридоре, — так себе — старшая пионервожатая.

И верно, Катюша похожа на пионервожатую. Маленькая, быстрая. Когда окружают ее ребята, особенно наши дылды баскетбольные, Катюшу совсем не видать. Она все еще студентка, смотрит на нас и чему-то учится. Только не такая студентка, какие к нам в школу приходили — практиканты. Тихо-тихонечко вошли в класс, как неживые. Сидели за партой незаметные, точно боялись, что их к доске вызовут. Катюша у нас боевая: однажды Эдьку так в коридор выставила! Потом сама переживала недозволенные приемы. Но, правду сказать, тоже можно человека из себя вывести. Не знаю, почему на ее уроках ребята не шумели.

Так шел день за днем, она спрашивала, мы отвечали. Она задавала — мы готовили. Или не готовили, как придется.

И вот влетает в класс Мери Жемчужная — она всегда влетает, точно кто-то выталкивает из-за двери:

— Ребята! Леди и джентльмены, «Краса души» на больничном!

— О чем ты шепчешь, Жемчужная? Какая Краса?

— Да наша Катюша.

И вот с этого дня и повелось — Краса души.

Ходили ее навещать. Не сговариваясь заранее, не отмечали в плане внешкольной работы. А так — потопчемся на школьном крылечке, потолкуем о том о сем, все новости переберем, потом кто-нибудь скажет:

— Хлопцы, надо все ж таки нашу Катюшу проведать.

И я собиралась зайти, навестить Катерину Михайловну. Да так и не собралась. По уважительной причине. Пристал грипп в троллейбусе. Какой-то дядька, раздувшийся от насморка, чихал-чихал мне в затылок, пока я сама не стала чихать. А дома температура поднялась.

Пришли мы с Катериной Михайловной после болезни в один день.

Мери, как всегда, влетела в класс:

— Мальчики-девочки! Последние новости: Краса души закрыла больничный!

У Мери папа медик, и она очень любит точные медицинские выражения.

Могла бы я рассказать Катерине Михайловне о том, что не скажу другим?

Наверно, у каждого есть что-то свое, невысказанное.

Сегодня в классе на уроке Катерины Михайловны Олежка поднял руку, встает и говорит:

— Извините нас, Катерина Михайловна, но мы о домашнем задании как-то не побеспокоились, никто не подготовил.

— О чем же вы беспокоились?

— О вашем здоровье, Катерина Михайловна!

Кто-то фыркнул, но потом общий вздох — всем классом — сочувственный:

— Он верно сказал, мы все переживали.

Тогда, навалившись локтем на парту, приподнялся Эдька Перепуткин и, подмигнув соседу, масляным голосом протянул:

— Олег Корабельный заверил, Катерина Михайловна, что если потребуется переливание крови…

— Садись, Перепуткин! — одернула его Катерина Михайловна. — Помолчал бы уж лучше насчет переливания крови!

Каждый день спорим с дедом.

— От у нас було, як ми казали: тато — ви; мамо — ви. Бо я ж мале щеня, а мама, як сонце! А тепер ледве воно вилупилось і вже до мамки — ти. Панібратство. Та ще добре, як братство. А як звичайнісіньке хамство? А ще ж, було, казали за старих часів: паніматко. Он бо як. Може, й не треба казати пані. Та не кажіть «мамка-дура». Або ще чув, як один жжентельмен до рідної матусеньки промовляв:

— Та пішла ти…

— Дед, а если б этот джентльмен сказал «пошли вы», было б красивее?

— Та я ж не про «ви». Не про те «ви», що «вы, они, оне». Я про людську гідність. Про красу життя. Треба ж до краси. От я кажу: мама до хати — як сонечко піднялося. На душі радість. Мама вийшли з хати, як сонечко зайшло. І навкруги: річенька, берізонька, жито красується. А дівчині казали: серденько, ластівко, кохана моя, зіронько, зоренько, ясочка…

— Діду, та хіба ж туги не було, злиднів, жорстокості? Хіба ж про те в піснях не співано, в книжках не писано, люди не розказують?

— Знов не про те. От я бачив: дівчині лапу на плече, наваливсь, як лантух з камінням: «Пошли, говорит, прошвырнемся на танцульки!»

Зиронька… Зоренько… Взойду ли я зиронькою или так — лапу на плечо положит запросто. Потащусь поводырем слепца.

Почему сейчас и в школе, и дома, и дед Юхим, и Катерина Михайловна заговорили о красоте души?

Сегодня ночью снова привиделись мне серые ступени лестницы, уводившие из школы тайком. Мне трудно вспоминать об этом. Никому — когда вернулась в нашу хату, — ни Василю, ни даже Тасе не рассказала…

Хотела уйти от повседневного — новые девчонки, новые знакомства… Хотелось необычного. Но они по-обычному втягивали меня в свои обычные дела, не искали новое, а подбирали новенькую — новенькую «свою».

Когда я это поняла?

В такой же весенний предмайский вечер встретились в глухой аллее за эстрадой. Они впервые заговорили со мной откровенно, стараясь запутать первым блатным делом: требовалось заманить богатого мальчика.

Вдруг раскрылось все как есть, без угара танцулек, без дурманной музыки. Я крикнула:

— Нет!

— Не психуй, дура!

— Нет! — кричала я. — Не-ет!

— Заткнись! — оттолкнула меня старшая. — Можешь катиться. Однако обмозгуй: вместе были. Куда денешься?

Сгоряча ни они, ни я не заметили девушек за поворотом аллеи — потом оказалось, фабричные девчата, пришли на танцы, они нас заметили, все слышали. Девчата выручили меня, не позволили скатиться на чужую дорожку. Тогда бы уж трудно отойти, самое трудное, когда связанный, когда теряешь себя.

Часть вторая

ПОИСК

Больные дети

Мери Жемчужная не ошиблась, у этого парня правое плечо было вздернуто — похоже, что под курткой топорщилась плотная повязка.

— Уйдем отсюда, Артур, — торопила Марина, оглядываясь на окна школы, — скорее, Артур, там, в кабинете завуча, какой-то в сером плаще.

Она уводила приземистого паренька все дальше от школы.

— Я был у вас, Маринка. Никого, кроме стариков, не застал.

— Все на работе. И Василь уже на заводе работает.

Марина подхватила Артура под руку:

— Приехал, Артурчик!

— Тебе повезло, Марина! Поломали меня, а то бы и не увидела.

— Покалечили! Совсем старенький, смотреть жалко. Крепко досталось, Артур?

— Три нокдауна и перелом ключицы. Но если б знала, с кем дрался! Чемпион Европы в полусреднем. Два раунда я держался, что надо.

— А в полусреднем очень больно?

— Ничего, малютка, заживет, — Артур снисходительно поглядывал на девочку, — но я правильно держался, поверь. Весь зал стоя аплодировал. Сам тренер помог мне перелезть через канат.

— Прилетел, Артурчик… А если б не поломали ключицу?

— Понимаешь, малютка, Артур принадлежит команде.

— Да, ясно, команда — это очень важно. Но и мне ты очень нужен, Артур. Что-то страшное происходит.

— Я здесь, Марина. Собрался в два счета. Только на минуту забежал домой сказать, что улетаю, — Артур высвободил руку, — пожалуйста, переключись на другую, правая еще не вполне склеилась, — он поддержал Марину уцелевшей рукой, — а ты заметно подросла, девочка!

— Я все еще ничтожная козявка, Артур. Всего страшусь. Ждала тебя, Артур. Ни с кем не могу говорить, кроме тебя.

— Но и мне ничего не говоришь!

Они вышли на окраину; дорога, обогнув крутым виражом новостройки, сбегала в долину; по обе стороны раскинулись напоенные влагой, пронизанные солнцем рощи, усыпанные прозрачной, светящейся листвой; и холмы над рощами, и — меж холмов — убегающая вдаль тропка, на которой невольно задерживался взгляд, извечная непреодолимая тяга манящего пути.

Парень с этюдником на ремне, запрокинув голову, так что едва не падала кепка, шагал по тропке, размахивая рукой, дирижируя неслышной песней.

Пахнуло свежестью близких озер, и Марине вдруг стало тревожно — не может, как бывало, бездумно жить этой свежестью, безмятежной ясностью дня. Все вокруг: и ласковый лик озер, и светлое облачко над холмами — все стало чуждым, не для нее… Она завидовала спокойствию встречных и, подавленная тревогой, не думала, что у каждого из этих людей свои невзгоды и заботы.

Как-то дед Юхим сказал ей:

— Родную хату кинула, от корней оторвалась.

А неласковая баба Марья на этот раз заступилась:

— На то ж и корни, чтоб цвет красовался!

— Бывает цвет, а бывает пустоцвет…

Марина тяжело опиралась на руку Артура:

— Ты у нас крепенький мужик. Живешь, не тужишь.

— А что скулить? На ринге слезам не верят.

Трасса, миновав дамбу, возвращалась в городские кварталы. Нарастающий гул был привычным, они не замечали его.

— Я подумал сейчас… И когда в больнице лежал, тревожное думалось. Представилась наша жизнь: квадрат громадный — ринг. Четыре угла, который красный, который синий, не разглядеть. И вот сейчас бой — бокс! И на меня смотрят. Зрители. Со стороны. И я когда-то смотрел так — со стороны. Кто-то дрался, кто-то другой, а я смотрел. Понимаешь — со стороны. Кто-то другой свершает все за нас и для нас…

— Не понимаю, о чем говоришь?

— Я потому и на ринг пошел, чтобы самому, а не со стороны. Опротивели опущенные руки, слабосильные. Идешь, болтаются, повисли.

— Не знаю, зачем говоришь…

— И о тебе думал. О том, как терзали отца твои выходки, бесконечные чепе в школе и не в школе…

— Замолчи, Артур!

— Не обижайся, Марина, должен сказать. Ты родная мне, хоть я чужой в вашей семье. Приймак! Воплощение доброты дяди Григория. Но ты все равно мне родная. И он мне отец родной. Сейчас я всегда о нем так думаю.

— И я так думаю…

— По ночам слышу, как тяжело дышит он, старается дышать ровно, чтобы не тревожить нас, чтобы спокойно жилось. А я прислушиваюсь к тишине в его комнате.

— А я все о себе, о себе. Даже не спросила… Ему легче, Артур?

— Врачи говорят, надо надеяться.

— Скажи ему, Артур, у меня все хорошо. Клянусь! Все хорошо.

— Отец часто вспоминает о тебе.

— А ты, Артур?

— Мы не умеем так близко принимать к сердцу, честно признаюсь. Но я думал о тебе: выну почту из ящика, смотрю, нет ли писем от нашей малютки.

Марина молча прижалась к нему. Они вышли на Новый проспект, потянулись едва обжитые кварталы. Вокруг все светло и празднично, все чисто и ново, и лица людей невольно отражают эту праздничность, и Марине спокойней, радостней среди этих людей.

Это был час, когда объявили розыск Марины Боса.

Сергей перестал замечать время. Он знал за собой это болезненное состояние, когда что-либо выбивало его из колеи. Он бродил по окраине, возвращался в центр, толкался в магазинах, снова бродил по улицам, гонимый непонятной, навязчивой уверенностью в том, что непременно встретит Крейду.

Уже смеркалось, когда он вдруг увидел Егория, щеголеватого, самодовольного, всем своим видом утверждающего: вот так теперь живем, не хуже других.

Шел он с девушкой, плечом прокладывал ей дорогу в уличной толпе.

Что-то в облике девушки показалось Сергею знакомым — сдержанность движений, строгость, все, что в представлении Сергея определялось словом «интеллигентность».

Жорка в черной тройке, нейлоновой рубахе — Жорка с нечистыми лапами и чисто выбритыми щеками — шел рядом с Катериной Михайловной, Катюшей!

Говорили о чем-то важном, это легко угадывалось по неспокойным движениям Жорки, по тому, как она — Катюша — склонила голову.

Вскоре они расстались; Катюша села в ожидавшую ее машину, Егорий уходил неторопливо, то и дело оглядываясь. Потом ускорил шаг, расталкивая прохожих, словно кого-то приметил впереди.

Тупой, упрямый затылок. Самоуверенная поступь.

Сергей ничего уже не видел, кроме этого тупого затылка.

В конце улицы, там, где она круто спускалась к лодочной станции, Сергей догнал Жорку, молча пошел рядом.

— А, дружок правильный! — приветствовал его Крейда, не подавая руки, не сбавляя шага. — Откуда и куда? Если не военная тайна?

— Скрываешься? — процедил сквозь зубы Сергей.

— Напротив, обыкновенно прогуливаюсь.

— Придуриваешься!

— Не понял.

— А если человек сорвался, барахло свое тайком забрал?

— Обыкновенно — не сошлись характерами. — И подмигнул дружку:

— Знаешь, кого встретил сейчас? И не просто встретил, но имел честь… Знаешь, кого? Угадал! Вижу, что угадал!

Где-то в глухой улочке разгулявшиеся парни напевали невесело и нестройно, и эта нестройность раздражала Сергея; он ощутил вдруг свои руки разболтанные, неспокойные; заложил руки в карманы, словно опору искал — рукоятка ножа. Тяжелая. Нагретая его теплом. Зачем нож?

— Кино в двух сериях! — Крейда метнул озорными глазами. — Серия первая: в универмаге сопляки хватают ее модную сумочку. Я, конечно, хватаю сопляков…

— И ножа не побоялся?

— Таков закон.

— А вторая серия?

— Про вторую сам догадывайся.

Сергей, стиснув рукоятку ножа, слушал Егория.

— Я, Серега, твою Катюшу до самой машины проводил. И в машине прокатил…

— Тогда слушай третью серию, — придвинулся к нему Сергей, — ты эту девушку оставь. Оставь и забудь.

— А по какому правилу? Девушки для всех красуются.

— А по такому правилу: отойди и скройся.

— Зарываешься, парень.

— Это кто зарывается? Кто? — кинулся на Крейду Сергей. — Отмой сперва руки после мокрой. Одну девку извел, хватит!

— Ошалел! — отступил Жорка. — Ошалел, мальчик!

— Убью, гад! — выхватил закрытый нож Сергей.

— Отстань, юродобешеный, — отбивался Егорий, — отстань, говорю; я на крючок не пойду.

Сергей вцепился в борт Жоркиного пиджака.

— Верно говорю — скройся!

— Не жди, не стану с тобой связываться, — вырвался Жорка, — не стану из-за тебя жизнь ломать.

— Ты сперва с прежней жизнью рассчитайся. Ты сперва расскажи, где в ту ночку был, до которой девочки заявлялся!

Сергей притиснул Жорку к стене.

Надрывная песенка в ближнем переулке оборвалась; три рослых парня показались в просвете между домами.

— Ребята! — окликнул их Егорий, отбиваясь от Сергея. — Ребята, давай сюда, давай скрутим хулиганчика!

Марина сказала неправду, уверяя, что ничего не знает о случившемся.

Она не могла сказать правду, потому что эта правда страшила ее, напоминала о происшедшем с ней ранее, когда ее вызывали, допрашивали, обвиняли в знакомстве с дурными людьми.

Артур хорошо знал это ее состояние скованности, замкнутости, щадил и не донимал расспросами.

— Ты предлагала пойти на лодочную станцию?

— Сперва в кино. Мне нужно рассеяться.

— А я, честно сказать, не прочь пообедать. Но раз нет, значит нет. В конце концов, промежутки пустячные: час перелета и два часа от аэродрома…

— Пообедаем в городе. У тебя есть копеечки?

— Вполне. На два первых, одно второе и два пива.

— У меня есть на кино — живем.

— А в город — пешком?

— Не зевай, прыгай в автобус. Там всегда битком, контроль не пролезет.

Пообедали в диетической столовой, славившейся хорошо налаженным самообслуживанием. Обслуживала Марина. Загрузила алюминиевый, пропахший кашами поднос тарелками с борщом и макаронами, и немного хлеба ломтиками.

Артур деловито, по-рабочему расправился с борщом. Марина едва шевельнула ложкой.

— Был у тебя дома, — отставил тарелку Артур, — старики жаловались, рассказывали о твоем номере на велотреке. Идиотская история!

— Мне не хочется говорить об этом.

— Ты права, малютка, не самые лучшие воспоминания.

Артур потрогал вилкой макароны, определяя сопротивляемость материала.

— Артистка! Петушиные бои. Потешаешь публику. И вот теперь сидим здесь рядышком, бедные, пострадавшие детки. Покалеченные. Инвалиды труда. И нет поблизости доброй мамочки, чтобы обласкала, пожалела и поплакала, — он принялся ожесточенно нанизывать на вилку макароны, — но я дрался. Марина! Понимаешь — дрался. Был бой, Для меня сейчас это все. Сама жизнь. Я сказал, мне осточертела моя беспомощность. Надо было преодолеть себя. Спорт, ринг, бокс — что угодно, лишь бы преодолеть.

Он отложил вилку, уставился на Марину сочувственно:

— А ты?

— Замолчи, Артур! Что вы хотите от меня? Уехала от вас, избавила. Что еще надо?

— И здесь снова истории?

— Я сказала, ничего нет. Клянусь! Я прошу тебя — помоги. Помоги, а не мучай!

Она готова была расплакаться. Это всегда пугало Артура, он не переносил ее слез:

— Хорошо, хорошо, ладно, забудем, малютка.

Марине вдруг показалось, что Артур не слушает ее.

— У тебя завидный аппетит, — уставилась она на опустошенную тарелку, — берегись, утратишь весовую категорию.

Она отвернулась. За окном три березы на сером асфальте. Встречают весну. Весна во всем, в потеплевших лицах людей, убыстренном беге машин, гулком говоре города. Марина смотрит на зеленую дымку берез, — ближняя, пережившая многие зимы, держится строго, раскинула ветви уверенно, знает, что впереди еще заморозки, но должно зеленеть и цвести. Дальняя робко и наивно брызнула листвой.

Артур перехватил взгляд Марины:

— Как здорово — жизнь! Подумай, сколько пели и воспевали зеленый шум берез, с детских лет видели-перевидели, а все равно не наглядишься.

— А я думала, ты смотришь на макароны!

— А я не путаю одно с другим.

— Уйдем отсюда, — она так и не притронулась к своей тарелке, ее все время что-то тревожило, — пойдем куда-нибудь. Давай завалимся в киношку.

— Только и слышу: уйдем, скорее, пошли; вчера, сегодня, завтра… А потом? Разве уйдешь от себя? — он больно стиснул ее руку, — зачем ты позвала меня?

— Мне тяжело, неужели ты не понимаешь?

— Хорошо, я помогу тебе. Смотри — вот березки впереди, наша дорога! Последние шаги вместе, всего тебе осталось времени. Решай!

Три березы на асфальте. Первая в ясном весеннем свете. Средняя в створе, вся в Тени, и не различишь ее ветвей. И, наконец, третья…

— Я расскажу, Артур. Все расскажу… Не знаю, что мне делать…

— Кому ты более всего веришь?

— Тебе.

— Спасибо. А кроме?

— Дяде Григорию.

— А в школе?

— В школе? Наверно, всем.

— А более всех?

— Не знаю. Наверно, Катерине Михайловне.

— Ну, вот, ты сама ответила себе, малютка.

Подходили уже к новостройкам, когда вдруг в ближнем переулке раздался крик.

— Погоди, — прислушался Артур, — зовут на помощь.

— Да это мальчишки перекликаются, — не отпускала руку Артура Маринка, — видишь, хлопцы на углу.

Сумерки уже сгустились, переулок тонул в темени, но над стеной, отделявшей глухой угол парка, вспыхнул фонарь, осветив парней, отбивавших чечетку на плиточном тротуаре.

— Пойдем, — торопила Маринка.

Но в этот миг где-то на верхнем этаже хлопнуло окно и женский истошный голос завопил:

— Люди-и-и! Сюда-а-а-а!

Артур кинулся на зов.

— Хлопцы, сюда, — кричал Егорий, расчетливо поглядывая на приближающихся людей, — скрутим хулиганчика!

Сергей притиснул Егория к стене, сдавил горло; над головой Крейды тускло сверкнула стальная полоска. Внезапно кто-то схватил и отвел руку Сергея:

— Балуете, мальчики! — послышался незнакомый голос.

Сергей изо всех сил ударил навалившегося парня; тот глухо вскрикнул и затих. Сергей вывернулся, отскочил в сторону, перед ним скрючился совсем еще зеленый паренек. Обхватив обвисшую руку, словно силясь сдержать нарастающую боль, бормотал сквозь стиснутые зубы, обращаясь к самому себе:

— Все! Теперь все, Артурчик!

Марина набросилась на Сергея:

— Бандит! Бандит несчастный, погубил человека!

— Человека погубил! — подхватил Егорий, поправляя смятый воротничок. — На людей кидается, юродобешеный!

Егорий поднял с земли нож, повертел, пощупал, проворчал осуждающе:

— И на шо их такие продают — ни охотнику, ни работнику!

Сунул нож в карман.

У ворот соседних домов задвигались всполошившиеся тени. На перекрестке мелькнул, приближаясь, зеленый огонек; Марина остановила такси, помогла Артуру устроиться в машине:

— В ортопедический!

Истошный женский голос где-то наверху, под самой крышей, продолжал вопить:

— Люди-и-и!

Жорка, зачуяв полундру, стушевался, рванулся в сторону, растворился в темноте, — из-за угла появился патруль. Дружинники завершали обычный обход окраинного района; дежурство прошло спокойно, и, наверно, поэтому разговор завязался благодушный, далекий от всяческих чрезвычайных происшествий. Крик о помощи ворвался в их беседу внезапно. Еще слова «красота», «любовь» были на языке, — ребята бросились в глухой переулок. Там уже шумели; одни возмущались: «Распустили!..» и требовали скрутить. Другие, напротив, защищали: «Цепляются к людям!»

И дружинники, опасаясь, как бы не помешали задержать нарушителя, толкали Сергея:

— Изволь следовать!

Вскоре привели его к новому жилому дому, озаренному мирными вечерними огнями. Над гостеприимно распахнутой дверью виднелась табличка:

«ШТАБ»

Приближался час веселья, танцев и нарушений, все ребята с красными повязками были в разгоне, в дежурке находились только двое подростков.

— Вот, с приводом, — доложили задержавшие Сергея ребята, — выискался. Такой был подходящий, культурный вечерок.

— А тут у нас за углом чрезвычайное. И лейтенант поспешил на подмогу.

— Вы не имели права меня задерживать, — горячился Сергей, — не имелось никаких оснований.

— Он еще говорит: основания! На человека с ножом кинулся. Вся улица жаловалась.

— Никто не кидался. Был личный разговор. Никого не касается.

— Здорово! Если каждый станет заниматься подобными личными разговорами, если каждый с ножом…

— Заладил свое, — распалялся Сергей, — нож, нож!

— Да что разговоры разговаривать, — перебил дежурный, — предъяви документы.

— Не имеете права! Набрали мальчишек, каждую уличную сплетню слушают.

— А вы не смейте тут выражаться!

— Я не выражаюсь, я требую. Превышаете власть!

— А ты, парень, в бутылку не лезь, — урезонивал Сергея дежурный, — допустил нарушение, отвечай.

— Дело шьете? Дело мне шьете? Не пугайте, пуганый.

— Ты лучше расскажи, где тот гражданин делся, на которого кинулся?

Сергей не успел ответить, в помещение штаба вошел лейтенант, разгоряченный, поправляя на ходу форменку — должно быть происшествие за углом потребовало от него должного внимания и усилий.

— Документы все же придется предъявить!

Сергей безотчетно подчинился человеку в форме.

— Как же так получается, гражданин, — разглядывал студенческий билет лейтенант, — образованный, можно сказать, человек. Интеллигентный. Сами, небось, с повязкой ходили? Мы на вашу помощь надеемся!

— Я сказал — был личный разговор.

— Гражданин Сергеев, если в руках нож, это уж извините, не личный разговор.

Лейтенант был молоденький, моложе Сергея, служить начал недавно, он уже наперечет знал нарушителей своего района, а главное, наловчился распознавать состояние человека, совершившего или готового совершить нарушение. Несмотря на ершистость и задиристость, Сергей не походил на злонамеренного нарушителя, и лейтенант попытался облегчить его положение:

— Может, вы оборонялись, гражданин? Расскажите нам, объясните.

— Ничего не оборонялся. На меня никто не нападал.

Лейтенант внимательно разглядывал задержанного: разговором от него ничего не добьешься, требовались улики, факты, свидетели.

— Наблюдал кто из вас происшедшее? — осведомился он у бригадмильцев.

— Нет. Спокойно возвращались с обхода, а нам сообщили. В общем, крик подняли.

— А где сообщившие?

— Рассредоточились, товарищ лейтенант.

— Надо точнее работать, ребята.

— Если б не мешали, товарищ лейтенант. Если б помогали.

Лейтенант продолжал присматриваться к задержанному: «Ошибочно или по заслугам?» Что-то в нем вызывало доброе чувство, хоть и грубил в ответ порядком. Но бывает так, разойдется человек без удержу. Шумит, оттого что убежден в своей правоте. А виновный смоется и оставит такого шумливого расхлебывать. Лейтенант попытался еще потолковать с Сергеем, но в ответ на его доброе парень только хамил, и лейтенант милиции испытывал уже к этому молодому гражданину не доброе чувство, а раздражение, разбирало зло на всех этих мешающих жить нормально и хотелось уже не разобраться, не выяснить, а припаять построже. Ты ему руку протягиваешь, а он эту же руку зубами!

Впереди предстояло хлопотливое дежурство, большое гулянье, танцы, хороводы с гитарами, освещенные и неосвещенные аллеи, освещенные и неосвещенные кусты.

Нож не был найден, пострадавшего не обнаружили, свидетели рассредоточились. Однако нарушение тишины и порядка было налицо — мелькнула вспышка, щелкнул фотоаппарат, три рубля штрафа и фото на стенд.

Скромно?

Но вполне достаточно для стипендиата.

Вечерок выпал суматошный, какая-то брашка перепилась, мутила воду; потом, уже заполночь, задержали залетного орла. Без применения оружия. Обошлось благополучно, бригадмильцев поцарапал, не нарушая внутренностей; лейтенанту поковырял форменку. Дома лейтенант о происшествии ничего не рассказывал, не хотел понапрасну тревожить молодую жену, форменку успел незаметно сбросить. И думал не о залетном орле — о Сергее.

— Нарвался сегодня один, — проговорил лейтенант, принимая из рук жены тарелку с заново разогретым ужином, — не пойму таких, образованные, кажется, люди. На вид вполне приличный гражданин. Чего дергается?

— Осточертели мне твои образованные и необразованные! Едва дождались с дежурства. Другие живут себе, ничего не знают, без всякой форменки. Как только пожелается. А нам с тобой и по праздникам целоваться некогда. Больше всех надо.

— Кто-то ж должен…

И, слушая по радио музыку и стихи, пока стелила постель жена, стараясь перебить музыкой навязший в ушах хамеж и брань разгулявшихся молодчиков, лейтенант продолжал думать, что вот, наверно, музыка и все прочее красивое существует для того, чтобы решать загадки встревоженных душ, сообразовывать огромный океан человеческих судеб, который не обхватить никакими служебными колесиками, и что без этой человечности не проживешь и жизнь станет пустой, никчемной, сплошной суматохой с приевшимися, избитыми глаголами: отхватить, оторвать, провернуть, прошвырнуться…

«Что-то случилось», — решила Катерина Михайловна, когда в назначенный час Сергей не пришел. Он казался ей прямолинейным парнем, неспособным на хитрости и увертки.

Накопилась уже горка проверенных ученических тетрадей, а Сергея все не было.

В школе объявили очередной аврал, вспышка гриппа подкосила словесника, биолога, физкультурника. Физкультурник держался долее других. Глотая кальцекс с пирамидоном, тренировал ребят на школьном дворе, усиливал хриплый голос фонофором:

— Раз-два, делай. В здоровом теле здоровый дух!

Занятия в школе возобновились, но педагоги продолжали хворать, Катерине Михайловне довелось помогать коллегам, брать на буксир, проверять домашние работы других классов.

Встречались сочинения гладкие, причесанные, в чем-то очень похожие, как детские костюмчики с поточной линии: либо откровенно списанные, либо — что еще тревожней — тождественные в силу единообразного мышления. Было немало хороших и отличных работ, были и такие, о которых Катерина Михайловна подумала: талантливо. И оценить эти работы хотелось именно так, а не выводить стандартную пятерочку.

Огорчили тетрадки двоечников, но более всего последняя, аккуратная, в чистой обертке — должно быть потому, что отвечала тревожным мыслям Катерины Михайловны. На первой странице неровным ребяческим почерком было выведено:

«С мальчиками не дружу, потому что они смотрят на меня ненормальными глазами».

На обложке:

«Ученица 8-го «Б» класса».

А в другой тетради забытая записка:

«Все наши девочки громко смеются над тобой, потому что ты мендальная (так и написано: мендальная) мимоза. Теперь это не модно!»

Катерина Михайловна продолжала проверять тетради. «…Оцениваем работы учеников, отмечаем грамматические и стилистические огрехи, ставим оценки в тетрадях, табелях, аттестате, не ведая порой души ученика, которая не всегда проста и ясна. Не ведая, кто грядет — созидатель, творец или потребитель, убежденный, что все вокруг для него и ради него.

Ученик — мы так часто повторяем, склоняем это слово, что, кажись, забываем его истинный смысл.

Ученик — последователь, верящий нам, идущий за нами, приобщаемый нами к святая святых нашего времени».

Саранцев, как всегда, явился точно в условленный час:

— А твой подопечный, Катюша? — осведомился он, едва переступив порог.

— Подождем немного, — Катюша приняла со стула горку тетрадей, убрала учебники со стола, — посидим, потолкуем, попьем чайку.

— Не помешал тебе?

— Нет, я проверила уже тетрадки.

— Переживаешь ошибки и грехи?

— Больше смущает гладкость и похожесть сочинений. И очень радует, когда свое, не списанное, не скатанное, не составленное. В общем, класс большой, ребята разные, — безотчетно глянула на часы.

— Кстати, — перехватил ее взгляд Саранцев, — а где проживает твой подопечный?

— Не знаю.

— Где работает?

— Не знаю. Кажется, студент. Мы встретились случайно. Сергей произвел на меня впечатление честного, искреннего парня.

— Случайно, кажется, впечатление! И ничего кроме впечатлений? — Саранцев помедлил немного, как бы взвешивая что-то про себя. — Тогда разреши подсказать: Сергей действительно студент — Сергей Сергеев. Гуманитарного направления, по его собственным словам. Угловик. Проживает на улице Новопроложенной в доме номер…

— Предельно точно! Что еще надо знать о человеке!

— Погоди, это не все. Имел судимость. Отбывал. Судимость снята…

— Несправедливо осужденный! Теперь мне много понятно в его характере.

— Прошлое объясняет, однако не снимает ответственности за дальнейшее.

— Подозреваешь?

— Мой долг раскрыть все, что связано или что вокруг происшедшего. Я должен сказать тебе еще о другом… — Саранцев снова помедлил, потом отрезал враз: — Отпечатки пальцев на записке погибшей и на учебниках Марины Боса тождественны!

Саранцев не видел глаз Катюши, но весь облик ее поникший, дрогнувшие плечи…

Он пожалел, что так внезапно, жестоко ранил ее, и продолжал, не то оправдываясь, не то отстаивая свое:

— Ты видишь, я не ошибся относительно Марины Боса!

— Да, конечно — отпечатки… Отпечатки — это очень важно. Очень… Но что ты скажешь относительно… — Катерина Михайловна торопливо перебирала ученические домашние работы, — …относительно вот этих отпечатков, — она протянула Анатолию тетрадь Марины Боса.

«…Нам всем дорого красивое. Раньше я очень любила красивые витрины, часами любовалась красивыми вещами. Даже блестящие упаковки, яркие, целлофановые, с ленточками нравились мне. Потом вернулась в старую хату. Дед, баба, дымящая печь и нужно самой чистить картошку… Но вчера я подумала: вот были хаты с маленькими окнами и большим голубым небом над ними. Были песни — это значит красивая душа. Самое красивое, что есть на свете!»

— Почему ты защищаешь эту истеричку? — бросил на стол тетрадку Анатолий.

— Я не защищаю, я стараюсь понять. Понять ее и тех, кто рядом. За первой партой и за последней. Нельзя воздействовать не понимая.

— Понимать — воздействовать, игнорируя факты?

— Анализируя факты, как ты сам требуешь. Что такое мой труд, учительство, школа? Это прежде всего познание нового, самой новейшей нови со всем ее великим, радостным и тревожным. И могучая поросль, и мелкие кусты. Которые также являются действительностью, хоть и не всегда приятной. Для того, чтобы организовывать, я должна видеть все таким, как есть.

Саранцев знал, что остановить Катюшу, когда ее осеняло, невозможно, и не пытался прерывать.

— Истеричка? Да, истеричка. Но она вошла в мой класс. Такая, как есть. На картинках рисуют несравненно более приятных, белее совершенных. Но передо мной не картинки, а живой класс. Сейчас многие педагоги жалуются: «не такие дети»; в прошлые наборы были «такие», а теперь «не такие», трудные, сложные… Что делать? Не знаю, у меня нет рецепта. Я сама новенькая, еще не педагог, не учитель и даже не шкраб, а всего лишь человек, познавший ответственность перед своим классом.

Позвонили.

— Ну, вот… — порывисто поднялась Катерина Михайловна, — погоди, Толик, я открою…

Саранцев прислушивался к ее шагам — все такая же быстрая и шаги рассыпались звонко, как в школьном коридоре, — девочка с высшим образованием. Открыла дверь, не спрашивая, кто пришел, притихла и только уж потом:

— Маринка! Марина Боса!

— Я пришла, Катерина Михайловна… Я должна…

— Я ждала тебя. Я знала, что придешь!

— Я должна рассказать… Я долго не решалась…

— Хорошо, хорошо… Заходи, Мариночка. Я очень ждала тебя!

Рассказ Марины

Накануне дед наш ворожил по вечерней зорьке: солнце, мол, ушло в тучи и весь край неба над тучами разгорелся багровым огнем.

Перед рассветом что-то разбудило меня, тополя метались, стучали в окна. Пошла в школу пораньше, не сиделось дома. Причесалась гладко, туго повязалась косынкой, чтобы ветер не растрепал. На перекрестке вырвались сквозняки, обдали песком и цементом. Отбивалась от ветра и чуть было не споткнулась о ступеньку подъезда, в котором пряталась от ребят.

Вдруг на третьем этаже сквозняком распахнуло окно, посыпались осколки. Над головой закружил подхваченный ветром небольшой обрывок бумаги. Я не обратила бы на него внимания, но в окне появилось встревоженное, распухшее лицо, протянулась рука, словно хотела поймать листок. Я подумала: наверно, какой-то важный документ. Кинулась за листком — обыкновенный клочок почтовой бумаги. Написано что-то, фиолетовые чернила. Всего одна строчка. Я не хотела читать, зачем мне чужое? Но строчка так и осталась перед глазами «ни винить некого…» А из подъезда выбежал суетливый человек. Улыбается, благодарит. Выхватил листок и шмыгнул в подъезд. Я иду за ним, — показалось, что Тасин «хозяин» из кафе-ресторана. Голова такая же маленькая под модной велюровой шляпой и шагает так же нахально, но потом вдруг оглядывается.

И вот уж лестница, первая площадка, вторая.

А я все иду за ним…

У раскрытой двери он внезапно остановился, вижу, совсем другой человек. Хлопнула дверь, щелкнул замок.

Потом соседская дверь чуть-чуть приоткрылась, узкой щелочкой, ничего не видать, только вверху напудренный нос и внизу черный, блестящий нос косолапой собачонки. И сразу оба носа исчезли, дверь закрылась.

…А после уроков я узнала о том, что произошло.

Катерина Михайловна и Саранцев проводили Марину «до самой хаты», рассказывала потом Маринка. Бабця накинулась было на нее: «де блукала?» Но, приметив чужих, всполошилась; сгорбленная, морщинистая, как пересохшая земля, застыла на пороге. Потом, угадав добрых людей, успокоилась, хоть все еще продолжала ворчать — вот раньше жили, а теперь живут…

Катерине Михайловне вспомнилось сказанное Саранцевым: «Хату снесут».

Хату снесут, но живая душа ее незыблемо утвердится в новом возникающем мире. Великая честь и великая радость хоть малой долей содействовать счастью, жизнестойкости, силе разума этого мира, детей его…

— Итак, твой честный, непосредственный, искренний парень не явился. И не явится, надо полагать, — проговорил Анатолий.

— Меня всегда раздражала твоя категоричность.

— Не явится по той простой причине, что в данный момент застрял в погребке, уперся локтями в стойку, глубоко осмысливает бытие.

— Ты видел его?

— Торчит в кабачке. Раскис. Пьет. Разглагольствует.

— Как все это обидно, Толик. Неглупый парень. Душевный. Ты бы послушал его.

— Почему он не явился? Вот что хотел бы услышать. Почему не явился? Что это? Широта души, не укладывающейся в рамках времени и пространства? Малодушие? А впрочем, черт с ним. Обошлись без него…

— Значит, тебе все известно? Не терял даром времени в кафе?

— А ты думаешь, легко пробиться сквозь этот барьер неизвестных? Происшествие в сгустке жизни. Пробейся сквозь этот сгусток. Все эти завсегдатаи — Русланы, Викторы. И этот Сергей — участливый или причастный?

Шеф Саранцева слыл в отделении человеком правильным, требовательным, справедливым, а главное разумным, что всегда надлежаще ценится подчиненными, особенно молодежью. Это и в прозвищах отражалось: Сам, Вий, Старик — говорили о нем за глаза.

Молодых подкупало то, что войдя в кабинет, они прежде всего встречали человеческий взгляд, а потом уже отдавали должное регалиям и знакам служебного отличия.

— Вот тебе ниточка, Саранцев, — напутствовал вчера Анатолия Богдан Игнатьевич, — распутывай клубочек.

Но клубочек ускользал, ниточка оборвалась. Саранцев торопливо собирал в папку мелко исписанные листки, шелест бумаги раздражал его, раздражала эта бумажность подшитого дела, за которой не было еще подлинного раскрытия. Он повертел папку, бросил на стол, снова перебирал листы, когда вдруг кто-то приоткрыл дверь:

— Саранцев, тут к тебе!

И вслед за тем на пороге появился невысокий, по-спортивному собранный гражданин неопределенного возраста:

— Разрешите? — и тут же, без долгих слов: — Я относительно девицы из тридцать третьего номера. Относительно случая на Новом проспекте, дом номер тридцать три.

— Садитесь, — предложил Саранцев, стараясь подавить непрошеную встревоженность, — садитесь. С кем говорю и зачем явились?

— Егорий Крейда. Имел прозвище — Жорка. Но в настоящее время именуюсь в соответствии с паспортом. Слесарь «Металлмашпрома», специально по кассам.

— Повторите, какая специальность? — не разобрал Саранцев.

— По несгораемым кассам, по ремонту сейфов.

— По ремонту? — приглядывался к посетителю Анатолий.

— Так точно, по ремонту и установке. Разъездной.

— Как вы сказали?

— Разъездной, говорю. По вызову.

— И много приходится разъезжать?

— Дело показывает.

— Что же привело вас сюда?

— Я уже сообщил, относительно этой самой девицы.

— Она что, знакомая ваша? — уставился на посетителя Саранцев.

— Да, можно сказать, — не отвел глаза Егорий, — с давнего времени.

— Рассказывайте. И, если уж явились, рассказывайте точно, — предупредил Саранцев.

— Затем и пришел, начальник.

— В данный момент можете говорить: товарищ следователь.

— Понял, если доверяете, — поспешно продолжал Егорий Крейда. — Что имею заявить? Я так считаю, зачем мне лишнее на себя брать? Я свое отбыл. Все чисто. У меня сейчас совершенно другая жизнь.

— Сколько имели судимостей? Две или более?

— Хватит с меня двух. Вот так! — Крейда поднял руку над головой.

— Значит, две?

— Рецидив подгоняете, товарищ следователь? А вы не подгоняйте. Одно на одно не приходится. Вы меня послушайте, что я вам сейчас говорю. Точно указываю: имею характеристики и поощрения. Намереваюсь, как наилучше. И не желаю принимать чужих пятен.

— Ближе к делу, Крейда! Вы чем-то взволнованы?

— Именно взволнован. Каждый взволновался бы на моем месте. Эта девица, про которую вы знаете, вполне была чистая гражданка. Ни в чем замешана не была. Это я точно говорю. Познакомился случайно. Гулял с ней, ни во что не путал. Я еще тогда завязать хотел. Годы идут, товарищ следователь. А куда идут? Что мы хорошего видим? Сами знаете. Думал, вернусь, может, что получится. У меня и в мыслях не было ее запутывать.

— Ну, и как в дальнейшем, потом, когда вернулись?

— Сейчас обо всем доложу. Я в данный момент на хорошем счету, товарищ следователь. Точно говорю. И могу еще выше пойти. Короче сказать, интересы мои переменились. И у нее не оставалось уже прежнего интереса ко мне.

— Ближе к делу, — торопил Саранцев.

— Понял. Перехожу, — засуетился Егорий, — должен был зайти к этой девице в тот самый день.

— Должен был или заходил? — подался вперед Саранцев.

— Не заходил я! — вскинулся Егорий. — Не заходил! — лицо его побагровело, а потом кровь схлынула, он судорожно задвигал губами, как будто пережевывал трудный кусок, — собирался зайти, однако не зашел. Честно говорю — собирался. И дружку своему бывшему так сказал: зайду, мол, к одной модерной девице в тридцать третьем номере. Не отрицаю, было говорено. Но не зашел.

— Погодите, — придвинулся к нему Саранцев, — уточним для порядка имя и отчество дружка.

— Сережка. Сергей Сергеев. Студент одного института, не знаю в точности — которого, не интересовался. Мы с ним на одной квартире проживали.

— Вот как, на одной квартире Значит — Сергеев? И сказали ему…

— Да, сказал: зайду, мол, проведаю девицу Я познакомить их намеревался, предполагал, что подойдут друг другу.

— Еще уточним — давно с Сергеевым приятельствуете?

— Давно, до судимости.

— У тебя все судимостями измеряется, Крейда!

— Куда денешься, гражданин следователь, из песни слов не выкинешь.

— Хороша у тебя песня!

— Какая есть, гражданин следователь. И то сказать — была б хороша, не стал бы менять!

— Дальше! — перебил его Саранцев. — Намеревались пойти и не пошли. Где же вы были в этот день и в этот час?

— Сейчас все точно, — собирался с мыслями Егорий Крейда, — я собственно, что хотел сообщить? Главное сообщить хотел: видел я этого, который был у нее, с которым сошлась до моего возвращения.

— Который — который! Путаешь, Крейда!

— Я не путаю, гражданин следователь, я точно говорю. Видел его с нею. И разговор слыхал. Такой разговор, если б раньше на меня, я б его… Однако в настоящее время не счел возможным вмешиваться. Последний он человек, гражданин следователь!

— Не пойму, Крейда. Начали излагать одно, теперь другое?

— Вы спрашивали, я отвечал. А я за этим другим и пришел. Мне девку жаль, гражданин следователь, это я вполне честно говорю. Девка подходящая, никому не мешала.

— Точней, Егорий Крейда! Точнее! Назовите имя этого человека, фамилию. Кто, где проживает, где работает?

— Если б я знал, гражданин следователь. Знаю, что запутал он ее. Только всего и знаю.

Саранцев недоверчиво покосился на Егория:

— Не пойму тебя, Крейда. Не пойму, чего добиваешься?

— А я сказал — не желаю чужие пятна на себя брать. Кто сотворил, нехай тот и отвечает.

— Ладно, давай по порядку, давай сперва о себе: давай час и место пребывания в тот день!

— Часа не могу знать. Не могу знать часа. Не могу знать, когда это произошло!

— Допустим, — досадливо повел плечом Саранцев, — а где был весь тот день? Ну, начнем с предшествовавшего вечера?

— Перед тем, то есть, как вы указываете, вечером. Да, собственно, это не имеет значения. Ее утром видели.

— Хорошо, начнем с утра. Где утром был и в последующие часы?

— А где мне быть? На работе.

— На работе?

— На работе.

— Припомни хорошенько.

— Что ж тут помнить. Даже очень хорошо помню.

— И полностью отвечаешь за свои слова?

— А как же иначе? Дело не сложное. Вы спросили — я ответил.

— Значит, с полной определенностью утверждаешь, что в тот день был на работе?

— Совершенно определенно. Все видели. И не знаю, что вы имеете ко мне, гражданин следователь.

— Сейчас поясню: упустил маленькую подробность, Крейда! Пустячную деталь.

— Какую подробность? — тяжело перевел дух Крейда.

— А такую — охотно подскажу. Насколько мне известно, «Металлмашпром» перешел на пятидневку, и у них был выходной. Возможно, я ошибаюсь?

— А я и не говорил, что был в мастерских; я сказал — на работе.

— Какая ж такая работенка попалась в выходной день?

— Подвернулось предложение, верней вызов. Проще сказать, просьба по старой памяти.

— Какое ж предложение?

— Известно какое — по сейфам. По несгораемой кассе.

— Ну и как? Не сгорела? Касса, касса спрашиваю, не сгорела?

— Что вы, товарищ следователь, полный порядок. И благодарность от начальника отделения.

— От кого?

— От товарища начальника третьего подрайона милиции. Они меня по старому знакомству пригласили.

— Кто пригласил?

— Третий подрайон, говорю. Я у них перед самой судимостью проходил. Начальник сразу признал меня и спрашивает: «Писателя О’Генри читал, Егорий Крейда?» А я отвечаю: «Всех и каждого не перечитаешь». — «Ну, хорошо, — говорит, — ты нам замок в несгораемой почини, а я тебе после расскажу». Да так и не рассказал, вызвали на совещание. У них там всегда, если чепе, непременно совещание.

— И что же ты там — весь день пробыл? — допрашивал Саранцев.

— А куда денешься? Вас бы пригласили, и вы пробыли б.

— Ну, тут у тебя надежное алиби, — усмехнулся Саранцев, — железное, несгораемое.

— Это вам требуется мое алиби, — вспылил Крейда, — а у меня свое, я по совести пришел, по доброй воле. Чужие пятна мне ни к чему, своих хватает. И эту девушку по совести жаль. Я ее с хорошим человеком намеревался познакомить.

— Значит, ты считаешь Сергеева человеком хорошим?

— А что ж, человек как человек. Поцарапались, это правда. Но это наше личное, к делу отношения не имеет.

— Тогда перейдем к тому, что имеет отношение.

— Докладывал уже. Запутал ее. Этот, с которым сошлась. Как змеи боялась…

— Ты сказал — боялась. Значит, говорила с тобой об этом человеке? Защиты искала, просила помочь?

— Ничего не просила…

— Как же так — опасаться опасалась, а говорить не говорила?

— Таилась. Все «потом-потом». Знаете, как у них: «Не спрашивай, не допытывайся. Потом сама расскажу». А вот этого «потом» и не произошло. Оборвалось!

— Так и не пытался поговорить откровенно, как с близкой женщиной? Не имел намерения прямо спросить?

— Было намерение. Особенно, когда встретил этого у самой ее двери, навстречу шел. Как раз, думаю, выпадает, — обо всем раз и навсегда. Однако не застал ее. И он, видно, не достучался, потому и повернул от двери. Ну, в магазин я не пошел, какой может быть серьезный разговор в магазине? На другой день обратно не застал. А на следующий в подрайон пригласили. Закончил кассу и снова к ней. А там уж и протокол составили.

Крейда поник, сидел пришибленный и, казалось, уже раскаивался, что явился сюда.

Но в следующий миг злоба снова закипела в нем.

— А все равно прижму его. Вот до этих самых дверочек! Честно говорю…

Анатолий украдкой присматривался к Егорию, стараясь понять его, уяснить представление Егория о честности, — осталось ли в этом человеке хоть что-нибудь человеческое?

О’Генри он не читал.

Но уголовный кодекс несомненно изучил до тонкости.

Анатолию казалось уже, что Крейда, — бывалый, отмеченный судимостями жулик, — водит его, малоопытного, начинающего следователя. Знает все, а может, и причастен, связан с шайкой и только прикидывается дурачком. Напуган угрозами Сергеева и мутит, темнит картину преступления. Накипала злоба, Анатолий стучал уже кулаком по столу, а Крейда смотрел на него потемневшими, понимающими глазами.

— Еще вопрос, Крейда. После того, как увидел с этим твою девушку, встречал его где-нибудь? Припомни хорошенько. Это очень важно В магазинах, в кафе; может, отдыхает где, развлекается, увлекается чем-либо; может, в каком-нибудь учреждении или у входа в учреждение? Припомни, Крейда!

— Затем и пришел, товарищ следователь. Распорядитесь — со мной кого-либо. Завтра — бега.

— Какие бега?

— Обыкновенно — испытание рысистых…

— Ты что, играешь на бегах?

— Нет. Не болею. Однако следовал за ним, за этим самым. Ну, который дорогу мне перешел. Интересовался его личностью.

— Что же ты молчал? — вскочил Саранцев. — Ты что дурочку разыгрываешь!

— Да вот так… — развел руками Крейда, — с этим сюда и шел. А вот, значит, другие ваши вопросы забили голову.

— Когда это было?

— Да сразу, как вернулся. Когда впервой столкнулся с  н и м  у моей. Хотел знать, кто привязался.

— У нее не могли спросить?

— У нее спросить? — усмехнулся Жорка, — а что она знала? Она сама ничего тогда не знала… — Крейда выжидающе уставился на Саранцева. — Как же теперь, товарищ следователь? Относительно ипподрома? Может, и нашей лошадке повезет?

Саранцев перекладывал бумаги, отложил бумаги, подошел к Егорию.

— Я сам пойду с тобой, Крейда. Вместе поглядим на лошадок.

Анатолий Саранцев никогда не посещал ипподрома, не играл на бегах, так и прошли его лета без лихорадки и азарта, выпала судьба уравновешенного в этом отношении человека, более увлекающегося общественными явлениями, чем игрой. О бегах он знал понаслышке, да по аляповатым кадрам боевиков, оглушающим гулом трибун, цокотом копыт, воем толпы, пестротой зрелища.

Анатолия поразила тишина и серость входа, ничем не отличавшегося от подступов к любому заброшенному окраинному саду, — легко было угадать, что выпал неудачный день, настоящего праздника не было.

— Два на трибуну! — подошел к окошку кассы Анатолий.

Егорий Крейда одернул Анатолия:

— Обойдемся входными.

Проследовали аллеей, отгороженной от городского шума тополями; обогнули здание, которое могло быть и кинотеатром, и торговой конторой, и захудалым, старомодным, присутственным строением.

И снова бросилась в глаза обыденность окружающего, приглушенность трибун, всего происходящего: ни азарта, ни страсти, ни увлеченности бегом. Стало даже обидно, что не в разгар, а в такое время пришли.

Толпятся у барьера, даже не толпятся, а прижимаются к барьеру, едва слышный говорок бежит вдоль рядов — по всему видать, день выпал будничный, не разыгрались еще лошадки, И ставки ставят, и выдачи принимают, проигрывают-выигрывают молча, с постными лицами, даже у окошка тотализатора все та же будничность, словно повседневную службу несут. Нет еще настоящего бега на беговых дорожках. Хоть дорожки легкие и ветер не в помеху, и температура плюс восемнадцать, лошади дышат хорошо, выглядят резво.

Вся обстановка не в привычку Саранцеву; но более всего поразили дети, присутствие детей — не подростков, соблазненных игрой, а детей, малых ребят, попавших на ипподром раньше, чем впервые войти в школу. Увязались за родителями, шныряют всюду беззаботно, по-домашнему; сразу бросалась в глаза именно эта домашность, привычность. Никто из ребятишек не стремился пробиться вперед, протолкаться поближе к дорожке, поглазеть на лошадок, на разноцветные камзолы и шлемы, подивиться яркости нарядов. Даже не глянув в сторону барьера, кружили они по двору, занятые своими детскими играми: а куда денешься?

Удивительная детская способность бытовать в самых неподходящих местах, завтракать в забегаловках, подавать карты картежникам.

Конечно, можно запретить. Как запрещают фильмы до шестнадцати лет. С таким же успехом.

Требуется нечто иное.

Требуется то, чего никогда не было на нашей планете, — всеобщее внимание, всеобщая ответственность.

Саранцев поглядывал на трибуну, пытаясь разыскать неизвестного, узнать незнаемого. Крейда указал на него одними глазами, не поворачивая головы:

— В первом ряду, можно сказать, в ложе. Полтинников не жалеет, не то что мы с вами.

Что-то было примечательное в движениях этого человека, пренебрежительное и вместе настороженное, надменное и вместе опасливое — наглость деляги, преступившего все; и вместе с тем затаенная тревога, — а вдруг и через него перешагнут.

Но пока что крепенько сидит на своем месте, играет на лошадках. Влитой, приклепанный, свысока поглядывает. Должно быть, его гнедая правильно тянет к финишу. Чуть подался вперед — величественное, царственное движение; застыл, не двинется, не шелохнется до конца заезда — несомненно швырнул деньгу на гнедую кобылу.

Эта прикованность, окаменелость подвела Саранцева…

Егорий Крейда топтался рядом, толкал Саранцева локтем:

— Может, подсяду? Может, заведу разговор? Могу и на скандал пойти.

— Отставить, Крейда! Занимайся спокойно лошадками. Ничего не смей!

— Слушаюсь, — уныло потупился Крейда, — слушаюсь, но не согласен.

Только на миг перевел Саранцев взгляд на гнедую — неизвестный на трибуне исчез. Опустело кресло. Хоть бы программу оставил!

Крейда задергался, как бесноватый.

— Эх, завлеклись мы проклятыми рысаками!

— А ты куда смотрел?

— Смотрел-смотрел. Сказали не смей, вот и не посмел. Проморгали, товарищ следователь.

— Замолчи, так надо… — Анатолию самому себе не хотелось признаться, что прозевал самым постыдным образом.

— Теперь держи его, зачуял гад! — не мог успокоиться Крейда.

Показания продавщиц магазина «Лаванда»

«…Пришла она к нам из техникума, кажется, не закончила. Девочка как девочка. Побыла немного за прилавком, потом кассирша наша расхворалась, стали новенькую понемногу приучать, доверяли кассу. Ничего, аккуратно работала все правильно, до копеечки, все хорошо. Только по дому скучала, что ни заговорит, непременно со слов начинается: «А у нас, девочки…» Так и прозвали ее «А у нас, девочки…»

Старались развеселить ее, — никому не приятно, чтобы среди людей тихая тень бродила. На вечеринки приглашали, гуляли вместе и в парке, и за парком. С мальчиками познакомили. А то и без мальчиков, как придется. Было и вино, и танцы. Только с вином у нее смешно получилось. Сперва боялась, как огня. Особенно крепкого. А потом… Вскрикнет, бывало: «Эх, девочки!» И — запросто. Даже неприятно. Мы побалуем вином, так, для настроения и — ничего. Она — непременно до головной боли.

Потом замечаем, отбилась от нас. Ни с кем не дружит, все одна и одна. Ну, мы, конечно, расспрашиваем, каждой интересно, что случилось. Призналась наконец: «У меня, девочки, друзья в нашем районе остались. Тревожусь, нет письма, ни строчечки». А всех-то друзей — единственный дружок, да и тот не откликается. Прошла неделя, другая — заявляет вдруг: «Я, девочки, мечтаю образование продолжить». — Ну и продолжай, говорим, продолжай себе на здоровье. Кто мешает? Пока не ворвется покупатель, свободно можешь в своей будке учебники читать. У нас, знаете, товар привезут — задыхаемся. Товара нет, так и отвечаем: нет, нет, нет. Покупатель уже сам знает, приученный — в дверь заглянул, носом повел, и ходу.

Вот так незаметно оторвалась от нас. Гуляет сама, с кем — не знаем. Заведующая уж поглядывает — касса все-таки, выручка! Однако на всех проверках полный порядок, на учетах и переучетах. Является на работу минута в минуту. С покупателями вежлива, еще и улыбнется, когда требуется, с начальством как следует. Ну, так и шло все, пока не стряслось. Но вы не думайте, у нас ажур, до копеечки. И на полках все на месте, до самой залежалой коробочки».

Ажур, все на месте — а человека не стало…

Лаура и Лара

Коридор был длинный, с темными закоулками, оканчивался общей светлой, благоустроенной кухней; примусы давно изгнали из обихода, полыхало пламя газовых горелок, каждому свой газовый очаг, место повседневных встреч. Жили добрососедски, просто — милые, доброжелательные люди. Но добрые, как всегда, были незамечаемы, замечаемой была Тозя Шубейко-Латузева, верткая, целкая, с чрезмерно вырисованными глазами, в пестром халате, скрывавшем — впрочем, ничего не скрывавшем, откровенном до нельзя, хотя, собственно, и нельзя никакого не было.

Как ни странно, имелась у нее дочь, большеглазая дочурка с капроновым бантом. Это мама так говорила:

— Смотрите, какая шикарная. С капроновым бантом! Кукла!

А кукла — первоклассница — поглядывала на всех понимающе и задумчиво, слишком задумчиво для первоклассницы. Проворная, резвая, она первой бросалась на привычный звонок (два коротких), опережая соседей:

— Это к нам!

И впускала знакомого дядю.

Время от времени приходил новый дядя.

Тозю не осуждали — должна ж была она, незамужняя и сдетная — так соседи выражались: «сдетная», в отличие от бездетных — должна была устраивать свою жизнь. И устраивала, как могла, работала, служила, выполняла, перевыполняла, уплачивала взносы, выезжала в подшефный на уборочную. Воспитывала. Одевала, наряжала. Если засиживался гость, выпроваживала первоклассницу:

— Ступай, побудь с детками!

А когда дворовая детвора расходилась по домам, первоклассница говорила:

— Мне еще рано домой.

По утрам Тозя задерживалась у двери Виктора Ковальчика:

— Виця, вы не спице?

— Я не сплю, но я не Виця.

Вечером, а то и ночью она снова возникала у двери:

— Виця вы дома?

— Я дома, но я сплю.

А когда Ковальчик появлялся на кухне, чтобы вскипятить чайник или разогреть отсыревшие котлеты, она кружила возле плиты, развевая полы халата:

— Виця, если желаеце, у меня с вечера сохранился потрясающий закусон.

Как-то Виктор заглянул к ней — потребовалась открывалка для консервов.

Тозя заботилась о нежданном деревенском госте, — нагрянувшем родителе, престарелом родном папаше, или, как говорилось давно-давно, в селе забытом, — батьке.

— Кушайте, папаша. Закусывайте! — угощала она отца, принимая со стола и пряча в холодильник балычок, рулет и прочие подробности закусона.

— Виценька, вы ко мне?

— Извиняюсь, по ошибке! — попятился Ковальчик.

Потом он слышал, как на кухне она рассуждала по поводу деревенских гостей:

— Знаете, их прикормишь, век не откормишься! Отвыкнут от борщей, тогда что?

Пристыдила Виктора:

— Почему вы удрали, как мальчишка? Испугались старика?

— Не старика испугался, меня дочь рассмешила. Я ужасно смешливый.

В другой раз она спросила Ковальчика:

— Что вы носитесь со своими проектами? Могли бы запросто устроиться.

— Я не хочу запросто. Я хочу по-человечески.

— Как это? — силилась понять она. — Секреты полишинеля какие-то!

Метнула полами халата, оглянулась в дверях, чуть отступила в глубь комнаты, оставя дверь открытой, чего-то ждала и, не дождавшись, шумно захлопнула дверь.

А Виктора потом этот клятый полишинель всю ночь медными тарелками пытал — грохотал, звякал.

Под утро в квартире стряслась беда — закончила заслуженный отдых престарелая соседка, отзывчивая, сердечная женщина. Не однажды выручала она Виктора, одалживала то кастрюльку, то спички. Снабжала горчичниками и пирамидоном, когда он грипповал. Образумила добрым словом, когда поссорились с Ларой:

— А ты, парень, глуп. Форменный дурак. Пожалеешь.

И еще немало подобных полезных слов сказала ему.

Прибавилась в квартире жилплощадь, повеяло пустотой, и Виктор невольно думал о несуразности бытия — замечаешь человека, когда его уже унесли.

Хоронили почему-то без музыки, и это уязвило Ковальчика.

До рассвета Ковальчик составлял проекты надгробий и все думал о женщине, которую похоронили без музыки, увезли на торопливой, выполняющей план машине. О безвестной женщине, родившейся в таком-то году в таком-то городе, которая — как все мы — болела корью, бегала в школу. Наконец выросла, изведала счастье, любила, мучилась родами. Провожала мужа на фронт, спасала ребятишек, укрывая их собой от бомб. Получала по аттестату, ходила на менку, вывозила хлеб фронту, помогая загнанной бездорожьем лошади, ждала мужа, поверив, что надо ждать.

Обыкновенная женщина, родившая нас, родившая мир для счастья.

Виктор промаялся всю ночь, одолеваемый образами, не ведая, как воплотить их, каким венцом венчать — лавровым или терновым.

А потом — рассвет, утро…

Надо было торопиться, войти в привычную колею, устраивать, продвигать, проталкивать, и Ковальчик разменял возникший образ на мелочишку повседневности…

Много довелось передумать ему, поразмыслить в стремлении постичь сущность своего труда, росписи плафонов и стен.

В тот же вечер пришел он к Ларе:

— Быть нам вместе!

— Вместе веселее? — усмехнулась она.

— Трудно жизнь складывается. Надо помогать друг другу. Да и тебе одной с малышом. Давай будем подкреплять друг дружку.

— Ладно. Я как раз получила получку. Погоди, соберу вещи.

Уже более недели Виктор и Лара снова жили вместе; безоблачного рая не было, но появилось в их отношениях новое: дорожили дружбой, совместной жизнью, не разменивали дни на пустячные дрязги. Это новое входило в дом исподволь, незаметно, порой в мелочах, весенними цветами или обычным приветливым словом. Новое было еще не осознанным, неназванным, но билось уже под сердцем матери. Лара терпеливей относилась к бесконечным проектам озеленений станций метро; Виктор освоился с мыслью, что его Лаура предстала в образе законной супруги и даже написал пастелью ее портрет в реалистическом духе, чуть смазав контуры романтической дымкой и сместив времена, — это меньше походило на сегодняшнюю Лару, зато ближе было к нетленному образу.

Однажды, вернувшись домой, Виктор застал рабочий стол отодвинутым в сторону:

— Что здесь происходит? Зачем двигали стол? Мне нужен свет. Свет! Такой свет, который был здесь, на этом месте! Зачем у меня отняли свет?

— Можешь передвинуть стол на прежнее место. Я просто пробовала, как будет потом.

— Что значит потом? Какое потом? Зачем мне это потом?

— Я смотрела, где лучше маленькому. Здесь больше света. Но от окна будет дуть.

— Прости. Я не подумал.

Как-то он прибежал запыхавшийся:

— Скорее давай деньги. Соседи по дешевке продают совершенно новую чудесную коляску!

Так, день за днем налаживалась жизнь, все было хорошо, только вот клетчатый пиджак, встретившийся в «Троянде», не давал Ковальчику покоя:

— Заходил этот типчик в магазин?

— Не появляется.

— Да кто он такой?

— Никто из девчат не знает.

— Здо́рово! Красиво получается. Явился, ключиками побрякал — поверили.

— А чему тут верить или не верить? Товар не получал, кассу не принимал. Каждый может в магазин войти. На то и торговля.

— Правильно! Кассу не зацепил, и ладно. А в душу каждый может лезть, на замочки не заперта, печатями не запечатана. — Виктор отбрасывал работу, — а я так считаю: не касайся грязными лапами. Попадись он мне!

— На дуэль вызовешь? Сатисфакция?

— Дуэль, не дуэль, а спросить бы насчет ключиков.

Однажды, как в былые времена, супруги случайно встретились у двери кафе:

— Зайдем, — предложила Лара, — у меня получка. Угощаю.

Пока Лара заказывала коктейль, Виктор неторопливым движением завсегдатая облокотился на стойку, принялся наводить в этюднике порядок — старые, отощавшие тюбики разболтались, дребезжали, это раздражало Виктора. Он проверил все свое хозяйство, палитру, масленку и уже закрывал этюдник, когда вдруг запах пряных духов заставил его оглянуться — рядом, кроме Лары, никого не было. Ковальчик накинулся на Тасю:

— Это ты надушилась заграничными?

Девушка удивленно уставилась на Виктора:

— Откуда у меня заграничные?

— Противно, когда в кафе пахнет не кофе, а снадобьями.

— Да что вы… Я никогда не позволяю себе на работе. Это сейчас был здесь один. Подошел ко мне, потом вдруг… Не знаю, должно, отозвал кто. Или, может, знакомого увидел…

— Это его духи! — повернулся к Ларе Виктор. — Он только что был здесь!

— Я не заметила.

— Не заметила! Никогда ничего не замечаешь… — Виктор снова набросился на Тасю. — Он что, ключики тебе предлагал?

— Ключи? Какие ключи? — испуганно уставилась на Ковальчика девушка. — Почем вы знаете?

Виктор уже не слушал ее, подхватил этюдник, кинулся к выходу, но крышка, не защелкнутая крючками, раскрылась, небрежно уложенная палитра вывалилась, и тюбики посыпались на пол. Виктор кинулся подбирать свое добро, кто-то помогал ему, девушки собирали тюбики и кидали в этюдник, как медяки в шапку.

Невысокий парень в кепке, надвинутой на глаза, оттолкнул Ковальчика:

— Сойди с дороги, парень!

— Виктор! — позвала Лара. — Виктор! — повысила она голос.

Виктор нехотя подошел.

Они еще сидели за столиком, когда вернулся парень в надвинутой на брови кепке:

— Разрешите? — и, едва присев, панибратски заговорил с Ковальчиком. — Эх, художник, перешел ты мне дорогу. И сам прозевал, и мне палку в колеса!

Круто повернувшись, он крикнул официантке:

— Девушка, и сюда с коньяком. Нет коньяка? Ни одной звездочки? Тогда с ликером. Или чего-нибудь. Кофе поменьше! — Снова обратился к Виктору: — А мне с этим господинчиком вот как повидаться желательно.

— Если вам охота повидаться — у каждого гражданина есть адрес и рабочее место.

— Умница. Догадливый, — похвалил Виктора парень, — как раз затем и подсел к тебе. Будь любезен, подскажи его место жительства?

— Да почем я знаю!

— То есть, как понять? За человеком бегаешь, а человека не знаешь?

И уставился на Лару:

— И вы не знаете?

— Он не нашей системы.

— Слыхал? — подхватил парень в кепке, — не их системы! И так они все.

— Послушай! — вскинулся Ковальчик. — На каком основании?..

Но парень не слушал его.

— Она сказала: «не нашей системы». И другая говорила — «не нашей системы». И так каждая. Понял, что получается? Есть гад и нету. Но где-то ж он сидит, подрабатывает? Рукой подать, а схватить не моги.

Парень все больше распалялся, растравлял, разжигал себя — словно нарочито, чтобы отважиться на какой-то поступок.

— Что получается, говорю? Егорий Крейда за все ответчик. По каждому делу, на каждый случай своя статья и параграф и до каждого параграфа примечание!..

— Да отстань, ты, — выкрикнул Ковальчик, — какое мне дело…

— Вот, правильно, — кивнул головой Крейда, — какое нам дело? А между прочим вдогонку за ним кинулся, — значит, было дело?

— Ты что пристал ко мне? — вскипел Ковальчик. — Я художник. Понял — художник. И все. Маляр. Мое дело крыши красить!

— Виктор! — одернула художника Лара.

— Виктор, Виктор — а чего он пристал ко мне?

— Верно. Правильно, — одобрительно закивал головой Егорий. — Каждый сам по себе. Никому нет дела… — и Крейда занялся своим напитком, разбавленным кофе.

Ковальчик подхватил с пола этюдник, положил на колени, принялся наводить порядок; попались листы полуватмана, залежались еще с той поры, когда, расставшись с Ларой, он играл в «Монпарнас», рисовал в кафе девчонок. Положил листок на стол, пробовал карандаш, заштриховал краешек, набросал профиль Лары, очень похожий, но простенький, контурный, ученический. Покосился виновато на Лару, торопливо перевернул листок, продолжал водить карандашом, возникли очертания надменного человека с настороженным взглядом.

Крейда отодвинул пустую чашку поднялся было из-за стола и вдруг склонился над листом полуватмана:

— Ты что малюешь? Ты что малюешь, художник? Ты кого нацарапал?

— Не узнаешь?

Крейда воспаленными глазками прилип к рисунку:

— А черт его знает… Вроде узнаю. А вроде и нет.

Виктор подвинул рисунок Ларе:

— Лариса, скажи слово!

— Обычная твоя манера; мелькнет что-то… Но тебе ж сказали — не похож. И уши у него не торчат так зверски.

— Ага, значит зацепили ушки? И на том спасибо.

— Ничего более не могу сказать.

— А почему ты разволновалась?

— Не знаю. Что-то неприятное, даже страшное в твоем рисунке.

— Страшное? Признаться, не заметил.

Виктор разглядывал свой набросок, положил на пол, продолжал разглядывать:

— Рожа как рожа. Упорная, самовлюбленная:

— Не знаю, не замечала. Не видала его таким. Или нет, однажды — он стоял у витрины, у нас еще не зажигали свет. А на улице были ясные сумерки. И вот, когда он не знал, что за ним наблюдают…

— Извиняюсь, разреши подробней рассмотреть? — приглядывался к рисунку Крейда.

— Можешь взять на память. О сегодняшней встрече.

— Если позволишь…

Крейда с неуклюжей осторожностью, как берут неловкой рукой нужный документ, поднял с пола рисунок, бережно сложил, так что чистая половина прикрыла рисунок, спрятал в карман:

— Всех благ!

Он двинулся мелкими шажками к выходу и вдруг остановился.

Виктор видел, как Егорий подошел к новому посетителю, молодому, подтянутому человеку в сером плаще; о чем-то заговорил с ним и — Виктору показалось — передал ему рисунок.

Лариса упрекнула Виктора:

— Там был еще другой набросок — на другой стороне!

— Я не помню. Разве я рисовал что нибудь? Ах, да…

— Ты удивительно невнимателен. Хотя бы каплю уважения! — Лара порывисто встала из-за столика. — Ты знаешь, кто этот, в серой болонье? — проговорила она тихо. — Он приходил к нам. Ну, после того случая на Новом проспекте. Девушки говорили — из управления.

— Ладно, пошли, Лариса.

— У меня эта продавщица из «Лаванды» все время перед глазами.

— А я подумал о твоих девчатах: всполошились. «Ахах, происшествие!» В зеркало глянули, губы подмалевали и пошли себе дальше улыбаться. Может, такова и есть жизнь — улыбайся, пока улыбается?

— А я сейчас о нашем маленьком думаю, жду его. Хочу ему хорошей, настоящей жизни. Ревниво присматриваюсь ко всему вокруг: что ждет его? Раньше я так не думала.

— Ты упрекаешь меня в чем-то?

— Нет, Вика, я не упрекаю, говорю о том, что на душе. Маленький придет, и я хочу, чтобы все для него было хорошо, всюду, где ему быть, по земле ходить. Чтобы всегда — доброе. Пойми меня, я говорю сейчас не только о великом добре, я говорю о повседневном, о том, что рядом с ним. Да, рядом. Потому что, если рядом плохое — можешь потом утешаться, что где-то поблизости процветает великое добро. И так думает каждая мать. Все мы — спроси любую…

…Навстречу — первая смена моторостроительного: обгоняя стариков, рванулся вперед молодняк на автобусы и трамваи, облипая, повисая на подножках, ворочая плечом двери, утрамбовывая, распирая кузова машин до отказа. И только местные, близживущие, двигались спокойней, обсуждая по дороге дела заводские и житейские, но и тут стремились потоком, половодьем, и этот поток был легко различим в уличной толпе, и разговор на ходу выработался особый — скороговорка, недомолвки, угадывание с полуслова.

Виктор Ковальчик еще издали приметил Василя и его друга — шли рядышком, а спорили так, точно вот сейчас готовы были разойтись, расстаться навеки.

Василь говорил неспокойно, то и дело выкрикивал или вдруг умолкал, и, видно, ему казалось, что друг не понимает его, все время повторял: «Понял? Понятно?»

— Душу замутило. Понял? А человек должен к работе приступать с чистой душой. Чтоб ничего кроме. И так кругом — вся жизнь. А то что ж — все равно, что стоишь за конвейером и чужой брак подходит к тебе. А ты его, чужой брак, принимай. Отвечай за чужой брак. Разве такое мыслимо?

Напарник перестал возражать, молча прислушивался.

— Так я тогда думал. А теперь другое. Жизнь — не поточное производство, не конвейер, своего уголочка не выкроишь, все кругом касается, все на себя принимай.

Как часто бывает у сверстников, Виктор Ковальчик угадал их разговор — не слова, не точный их смысл, а настроенность, как распознают свой голос, повторенный эхом.

Он первым окликнул Василя:

— Здоров, рабочий класс!

— А, художник! Что это вы движетесь, вроде как будто детскую коляску перед собой толкаете? — и, смекнув, что сболтнул лишнее, поспешил заговорить о своем. — Не забывайте нашу харчевню. Заглядывайте, посидим за столиком. Верно, приходите, друзья!

И весь разговор. Старикам на целый день хватило бы — как, да что, да я сказал, да ты сказал…

А эти словом перекинулись и разошлись — все ясно…

Виктор Ковальчик работал много, работа была подрядная, и это мешало ему должным образом посещать студию — появлялся, как солнышко в пасмурный день (посмеивались ребята), лишь бы глянуть, чем люди живы. У него не было цеховых навыков, не было родословной, цеховой преемственности — все приходилось добывать своим горбом, И самое трудное — чтобы труд не стал ремесленничеством.

Было множество неудач. Были удачи. Достаточно редко, чтобы ими дорожить.

По вечерам заглядывали друзья студенческой поры — требовалось завершить спор, начатый еще древними под сводами пещер: что такое искусство; функциональная взаимосвязь формы и содержания, современность и сверхсовременность, и уж непременно — реализм. У каждого сложилось свое понимание, и каждому хотелось его утвердить.

Это было время, когда главным ему представлялась способность отстоять свое суждение — не в творчестве, не в деле, а в словопрениях. Мыслей было множество, но они еще не доходили до рук, не сказывались в образе, решениях цвета и света. Потом слова исчерпались. Главным стала работа. Спорили о работах, в обиход и даже в моду вошло косноязычье:

— Так! А тут не так. А тут чуть-чуть…

И в каждой работе прежде всего — современность.

Современность не исчерпывалась словом «модерн».

Потому что куцее слово «модерн» обозначало всего лишь давно состарившуюся моду.

А Лара ступала уже осторожно, покачиваясь, убаюкивая не проснувшуюся еще жизнь.

Собственно, это и была современность — постучавшийся в мир человек и все то, что придет с ним, что он потребует.

Потребует или создаст?

С чего начинается цех

— Куда идешь? Когда придешь? Где была?

Василь замучил меня расспросами. Пока тянулись тревожные дни, пока висело надо мной чепе, кое-как переносила его придирки. Порой даже спокойней было, когда услышу знакомое:

— Брат я тебе или не брат?

Но потом все улеглось — «розвіялось проміж людей», сказал дед, — однако по-прежнему мне вслед: куда, где, когда?

— Да брось ты, — вступился за меня Валерка, — что ты девчонке жизнь портишь! — и обратился ко мне: — Не обижайся на парня. Он, вообще-то, неплохой парень. Это он в себе старшого вырабатывает. Учится семьей руководить.

И вот пришло время — не слышу: куда, где, когда.

Иду в кино — ни слова.

Гуляю с подружками — ни слова.

Возвращаюсь домой — молчание.

Даже как-то не по себе. Жду-жду, не слышно родного голоса. Собрались однажды с нашими ребятами в театр. Встретился в дверях Василь, посторонился, смотрит отечески-ласково.

— Ва-ся! Василько, почему ничего не спрашиваешь? Брат ты мне или не брат?

— Ладно, сестренка, мы поняли друг друга.

Вскинула я по-пионерски руку:

— Салют!

С того дня сама все решаю самостоятельно — собираемся ли на вечеринки с подружками, или в театр, или в парк. И все время как будто со мной рядом Василь, старший брат, и ничего мне не страшно.

Нет, не потому, что он рядом, не потому, что старший — сама уже старшая. Это главное, чтобы сама.

За стеной Василь, стараясь двигаться бесшумно, громыхает стулом, шуршит ватманом. Я вижу его, не раскрывая глаз, словно нет между нами перегородки, обклеенной обоями с кудрявыми цветочками: работает стоя, склонился над чертежной доской, то и дело передвигает мешающий стул, не догадываясь его отставить. Я уж не могу отличить — где ученье, где производство, где домашнее, где заводское. Иногда мне кажется, что наша хата на заводском дворе — пристройка к заводским корпусам. А когда смотришь из окон на новые дома, завод вырастает над ними трубами, светится небо пламенем плавок.

И жизнь у Василя такая, словно все заводское начинается дома, у нас, среди нас.

Валерка ревнив, придирчив ко всему, что касается производства, вечно торопит, подгоняет Василя. Какой-то передовик прославился своими знаменитыми резцами, заточкой, конфигурацией, профилями. И теперь Валерка никому не дает покоя:

— Слыхал? Читал? Видал? Изучать надо. Отстаем.

И начинает разбирать резцы по косточкам, все повороты и углы, минуты и проценты. Высчитывает он здорово, мгновенно, в уме.

И всюду у нас в доме — на листах, на страницах журналов, на старых моих тетрадках — эти резцы со всевозможными заточками, большие, малые, со скошенными под разными углами жалами.

А в школе девчонки заглянули украдкой в мою черновую тетрадь, вздумали проверить секреты. Раскрыли, — выстроились на развороте резцы всех калибров. Когда только Василь успел разрисовать мою тетрадку?

Олежка Корабельный выхватил тетрадку:

— Внимание! Ребята! Братья и сестры! Небывалое происшествие среди мирного школьного населения! Наша горячо любимая леди Марина Боса записалась в самодеятельные конструкторы!

— Ну и записалась! — выхватила я тетрадку. — Ну и что? Не всем же играть на трубе!

Дома готовлю уроки и слышу, как мальчишки спорят:

— С чего начинается театр? — тихо, чтобы не мешать мне, кричит Валерка. — Театр, сказано древними, начинается с вешалки. А план начинается с настройки станков. И цех начинается с настройки станков.

— План начинается здесь! — еще тише, чтобы мне не мешать, кричит Василь. — Здесь, на этой точке земли. Вот здесь в моей душе и в моем сердце. И все начинается с настройки души!

— Фундамент — производство. Все знают, — настаивает Валерка, — а на фундаменте уже мы с тобой. Что есть мы с тобой без производства? Мы растем вместе с ним, и вместе с ним возвышаемся.

— А душа моя настраивает производство, растит фундамент. Круговорот!

Так они покричат, покричат, спросят меня заботливо:

— Не мешаем тебе Мариночка?

И снова за резцы, сопромат и основы.

После уроков догнал меня в сквере Олежка и поцеловал в ушко, в самые клипсы, так что клипсы больно врезались. Хорошо, что уши еще под сережки не проколола, как все наши девчонки. Не умеет целоваться!

Я зажмурилась и ничего не сказала, только пошла быстрее, а он бежит за мной. Я целовалась уже с мальчишками, после танцев, но так, несерьезно, поцелуемся и разбежимся. Но сейчас это было неожиданно и совсем другое. Голова закружилась, я не знаю, что делать.

— Олежка, — наконец проговорила я, — ты хороший мальчик. Очень. Но у меня есть уже. Другой. Мы дали друг другу слово. Я должна прямо сказать.

— Тогда все! — он подхватил портфель под мышку, метнулся прочь, кружил по аллеям.

…Кто же он, другой? Когда увижу его впервые?

Олежка половину большой перемены бродил по коридору — выглядывал в окна, смотрел, как дождь подгоняет прохожих. Наконец решился подойти ко мне:

— Мариночка, сбегаем сегодня в киношку?

— Сегодня не могу, Олег. Мне нужно передачу одному парню передать.

— Как ты сказала?

— Я сказала: передать передачу.

— А как он туда попал, этот парень?

— Глупый! Он лежит забинтованный в ортопедии.

— А кто он, этот парень?

— Мой брат.

— Двоюродный?

— Родной! Самый родненький. У нас, правда, отцы разные. И мамы разные. Но все равно, он самый родной.

— Значит, и я могу быть твоим братом? Самым родненьким?

— Олежка, я, кажется, уже сказала!..

— Ну и ладно, можешь хоть всю жизнь передачи носить!

— Да ты не огорчайся, Олег. Смотри, вон ждет тебя наша милая Мери! И не какая-нибудь, а Мери — Жемчужная!

Ну, что ж, я готова всю жизнь… Лишь бы правильный бой, лишь бы рефери поднял его руку, чтобы его перчатка выше всех!

Да, ношу передачи… Артур ждет меня, выглядывает в окно, узнаю его издали — опущенное, перекошенное плечо, упрямо вскинутая голова… В теплые дни, когда разрешают посещения, выходим на больничный двор, греемся на солнышке, а если не разрешают посещений, пробираюсь тайком. Артур радуется моему приходу, но бранит наставительно: «Теряешь перед экзаменами золотые минуточки!» Бранит и просит, чтобы приходила. Я прислушиваюсь к его негромкому, глуховатому баску, и мне кажется, что вся жизнь наша будет такой неспокойной, с авариями, ушибами, боем на ринге, поражениями и все же — я верю — с победой.

Он скоро улетит, и я знаю — снова в репортаже: «…несмотря на перелом… честь команды…»

А ведь это здорово — честь команды!

Зловещий сон Катерины Михайловны

Школьная страда! Катерина Михайловна возвращалась домой, нагруженная тетрадями, школьными заботами, экзаменационными тревогами, гулом голосов — школа, школа, школа… Как отвечал Олег Корабельный, что сказала Марина Боса, что выкрикнула Мери Жемчужная, звон разбитого стекла, металлический голос фонофора, умножающий назидательные напутствия директрисы, преследовали ее до самого сна и во сне. Все, что не относилось к жизни ее классов, учебе, урокам, стало далеким, мешающим, забытым — и странный парень Сергей, и погибшая девушка, и встречи в кафе. Катюша поймала себя на успокоительной мысли — уголовное дело перешло к Анатолию, приписано к ведомству Саранцева…

Сергея она не встречала давно, и, хотя это «давно» измерялось днями, она не могла определить время отсчитанными календарными листками; мысли о Сергее всегда были подавлены повседневными хлопотами, каждодневной работой.

Как-то он попался ей на улице, не подошел, даже не заметил или сделал вид, что не заметил.

Кажется, был пьян.

И еще — из окна автобуса. Всклокоченный, неряшливый и нетрезвый.

Уже сказывался непокой последней четверти учебного года, Катерина Михайловна нервничала, раскричалась на уроке, потом стыдно было вспоминать об этом, так и слышала свой расстроенный, сорвавшийся голос, преследовало ощущение раскрасневшегося, вспотевшего лица. Ночь спала дурно, одолевали нелепые, навязчивые кошмары — будто всех учителей ее школы объявили в приказе великомучениками, вручили каждому по светящемуся нимбу и вознесли на небо. И только она, Катюша, Катерина Михайловна, не причисленная еще к сану, новоиспеченная, осталась на пороге восьмого «Б» с ученическими тетрадками под мышкой.

А ее учительское место за столом занял прохвост Эдька Перепуткин, чудом избежавший судимости.

Проснулась Катерина Михайловна с тяжелой головой, не отдохнувшая, долго не могла прийти в себя.

В школе ждал ее необычно притихший класс и почтительные взгляды — приближение экзаменов давало себя знать. Урок проходил, как никогда спокойно, говорили почему-то тихими голосами, словно настраивались уже на едва уловимое звучание подсказок.

Чудесные юные лица, и весна за окном. Весенняя теплынь в распахнутые окна! Хорошо!

На своей скамье замер Эдька Перепуткин, блаженно ухмыляясь, склонив голову: слушает зажатую в кулаке муху — первую весеннюю муху.

Обыкновенный, повседневный Эдька.

Вдруг она уловила его взгляд, косящие зрачки мелкого затаившегося зверька и подумала, что этот повседневный, затаившийся Эдька гораздо опаснее того, другого — из ночных кошмаров.

На улице она встретила Саранцева:

— Толик, проводи меня немного. Побудь со мной, нервы растрепались до безобразия.

— Ты всегда была впечатлительной девицей.

— Послушай, Анатолий, тебе снятся когда-нибудь зловещие сны?

— Да, как всем высокоразвитым интеллектам. Недавно привиделась ужасная история: как будто меня назначили учителем в нашу школу, в наш класс. И мне пришлось нас перевоспитывать. Представляешь — тебя, меня и всю компанию!

— Издеваешься?

— Отвечаю на вопрос.

— Сочувствуешь?

— Искренне. Но ты не унывай, твоя профессия не самая тяжкая на земле, есть вещи потрудней.

— Спасибо, не ропщу.

Цветы! Сколько цветов навстречу — в руках, на груди, у самых глаз влюбленной парочки, так что глаза тонут в прозрачных, нежных лепестках; сколько солнца в улицах, на лицах людей, все напоено солнечными лучами и в этом весеннем солнцевороте, стремительном вихре лучей, лазурной ясности неба — тревоги ее и сомненья представляются жалкими и мелочными, и странным даже кажется, что все это могло быть, словно чужие мысли, чужой день.

Внезапно она увидела Сергея. Он шел чуть впереди, пошатываясь, а может, его отбрасывала встречная людская волна. Катюша продолжала разговаривать с Анатолием, старалась быть внимательной, подбирала нужные слова, но не переставала следить за Сергеем.

И вдруг Сергей исчез. Как в страшной сказке, населенной злыми духами. Исчез среди бела дня, в железобетонном городе, в грохоте улицы, заполненной машинами и людьми.

«Побудь со мной», — просила она Саранцева и тут же оставила его, кинулась в толпу, к тому углу, где только что видела Сергея.

Старый, буднично-серый дом. Открытая дверь, крутая лестница вниз, стертые ступени. Обычный погребок, повседневные посетители, озабоченные, торопливые, не заходят, а заскакивают — мгновение, перебивка, перекур в житейской суете, чтобы потом снова выскочить, двигать, толкать, вертеть шестеренки огромного города.

Тусклый свет над стойкой и полумрак в углах, приглушенный неумолчный говор, лица людей то возникают, то утопают в тенях, каждый принес свои заботы, свой непокой, все смешивается в чуть слышном гуле.

Катюша остановилась на верхней ступени, скорее угадала, чем разглядела Сергея — внизу, голова к голове возбужденные люди вокруг помнящегося им, но давно убранного столика; с недопитыми стаканами в руках — словно ждут кого-то или чего-то, собираются сказать или услышать нечто чрезвычайно важное, что можно познать только сейчас, только здесь, в это мгновение.

Все это было обычным, повседневным.

Необыденной была только ее тревога.

Сергей увидел ее, круто повернулся, впился застывшим взглядом. Покачиваясь, с поднятым непочатым стаканом в руке, пробирался к лестнице.

— Это вы! К нам?

И, пошатнувшись, навалился на перила, не расплескав вина.

— Вы к нам? Осторожно! Ради бога, осторожно. Не уроните себя!

Подняв стакан, как светильник, он попытался перешагнуть ступень.

— Не смотрите на меня так! Не возвышайтесь там наверху, снизойдите к нам. — Он качнулся, удерживая стакан над головой. — Не бойтесь, здесь все приличные люди, — снизойдите к нам. Я хочу спросить… — Сергей заговорил тихо, почти шепотом: — Я спрашиваю тебя — кто ты? Кто?! Святая? Мадонна? Защитница? Обвинитель?

Он прижал стакан к груди, как будто опасаясь, что его отнимут, вырвут вместе с сердцем.

— Не-ет! Ты не обвинитель и не защитник. Ты — проповедница. Ты обучаешь нас: «А-Бе-Ве». И дважды два. Ты занята поисками философского камня, учительского феномена. Тебя влечет познанье истин.

Катюша застыла на верхней ступени, не могла вымолвить ни слова.

— Ты не желаешь снизойти к нам? Брезгуешь? Тогда я сам поднимусь к тебе… — Он переступал со ступени на ступень, с трудом удерживая равновесие. — …Я открою тебе тайну философского камня. Она проста, как твое дважды два. И сложна, как сегодняшний день.

Он смотрел на Катюшу, запрокинув голову.

— Проста и поэтому недоступна.

Он остановился, собираясь с мыслями.

— Слушай!

Поднялся еще на одну ступень:

— Я узнал это не из книг, не вычитал; постиг своей шкурой, своей поломанной жизнью. Слушай, — разве не бывает так: развращают детей, развращают распущенностью, наплевательством, блатом; живут-гуляют без стыда, втягивают в гулянки, приучают к безделью, барахлу, развращают двуличием, лицемерием. Развращают — так? А потом судим их… Вот и вся философская магия. Принимай ее, взвали на свои плечи. Воспитывай детей в отвращении к подлости. Или нет — воспитывай родителей, если хочешь воспитать детей!

— Это отвратительно, — выкрикнула Катюша, — все в вас отвратительно! — и кинулась прочь из погребка.

Саранцев ждал ее неподалеку:

— Я знаю, где ты была, и догадываюсь, с кем встретилась.

Она виновато глянула на Анатолия:

— Понимаешь, какое-то непонятное, дикое состояние. Я словно в чем-то виновата перед ним. Дико! А он прямо безобразен. Мы от детей требуем, от малых детей требуем благопристойности!..

Ей нужно было слово Анатолия, любого другого человека — со стороны, чей-то отрезвляющий голос. Но Анатолий молчал. Катюша нервничала, утратила самоуверенность, семенила за ним, чуть отставая, как в детстве, когда бывало увязывалась за старшими ребятами. Постепенно тревога о другом человеке сменилась потребностью успокоиться, вернуть душевный лад, уравновешенность. Она заговорила, точно перед кем-то оправдываясь:

— Неглупый парень. По-моему, честный. И вот, пожалуйста, сгорел.

Сергей вернулся в подвал, не расплескав вина. Он и раньше заглядывал сюда, потом зачастил, а теперь становился завсегдатаем. Не прикасаясь губами к стакану, держал его перед собой, забился в угол — пить не хотелось, тянул время, отдаляя извечное слово «домой».

— Сереженька, что вы тут?

Он вздрогнул и по какому-то странному, безотчетному движению не оглянулся, а, напротив, понурился и долго не смотрел в ту сторону, откуда донеслось его имя.

— Что ж это вы, Сереженька, пьете и не закусываете? — продолжал тихий, озабоченный голос. — И даже не пьете вовсе? Позабыли про нас. Променяли на подвальное помещение!

— Ты зачем здесь, Тася? — не поднимая головы, пробормотал Сергей.

— А я уж давно, уж который день собиралась к вам подойти. Смотрю — зачастили. Что ж это с ним, думаю. Такой самостоятельный. Что ж вы про нас забыли, Сереженька?

— Я не про вас, я про себя забыть хочу.

— Один тут. Без друзей, без товарищей. Может, помешала вам?

— Да нет, что же… Тут никто никому не мешает. Я даже рад тебе. Честное слово. Мне почему-то легко слушать тебя.

— А что же слушать. Я ничего не говорю. Просто заглянула. Неужели, думаю, он обратно здесь. Такой, говорю, самостоятельный человек.

— А я не человек, Тася. Не человек! Человеки там, наверху. Двигают, толкают, перевыполняют. А я такой, знаешь, чокнутый.

— Наговариваете на себя!

— Не наговариваю, а криком кричу. Без повышения голоса. Или, может, слушать не желательно?

— А я слушаю вас, Сереженька. Да только что же тут в погребке разговаривать! Может, проводите меня? Еще часок до работы есть.

Он не знал, почему подчинился ей; собственно, не подчинился, а в чем-то поверил, хотя она ни к чему его не призывала, никакой веры не предлагала — поверил, как верят теплу и свету.

Он шел за ней и говорил о себе, ему нужно было рассказать о себе, разобраться в собственных мыслях, чтобы кто-то сказал «да», когда его мучило это, — «да» или «нет», когда неуверен был в себе.

— Что же вы так отчаялись? — непонимающе смотрела на него Тася. — Если вы по справедливости и ничего за вами нет, — значит, вас не касается. Не касается и отпадет. Если вы правильно себя понимаете.

— Как ты странно рассуждаешь.

— Ничего не странно. Если справедливо себя понимаешь, значит, и жизнь твоя чистая.

Говорила она нескладно, не красно, но он понимал ее и почему-то верил ей. Не видел в ее глазах ни отчужденности, ни жалостливости — самого ненавистного для него. Рядом был близкий, понимающий человек, с такой же нелегкой жизнью, так же трудно пробивающийся своей тропой.

Наконец он поднял голову.

— Странно рассуждаешь, все просто у тебя.

— У меня просто, а ты непростой; на других кидаешься, себе ладу не дашь.

— Ладу-ладу. У тебя все лад. Нет, с институтом покончено. Вот и весь лад. Не они, я сам покончил. Не могу, не призван.

— Сгоряча говоришь. Остынешь — передумаешь.

— Думал уже. Передумалось. Мечталось широко размахнуться, чего-то достичь. И вижу как будто, как правильно надо, по-справедливому…

Тася уже не перебивала его, ей самой довелось немало передумать, перемучиться — пусть человек душу отведет, может, и повернет «до ладу».

По дороге Катюша заходила в магазины, останавливалась у афиш, разглядывала витрины, старалась рассеяться, забыть о неприятной встрече.

— Совестливый… Разве это — хотя бы только это — не заслуживает сочувствия? Не такое уж пустячное достоинство в наш железобетонный век.

Думала о себе: может ли она, вот такая, как есть, сегодняшняя, со своими развинченными нервочками, душевной неустойчивостью, сомнениями, стать учителем, волевым вожаком, способным повести за собой, покорить юные сердца? Или так и останется школьной служащей, добросовестно «сполняющей», добросовестно отбывающей часы?

Чистота, чистоплотность, чистоплюйство…

Теперь все казалось иным — поведение Сергея, слова, брошенные ей в лицо, и, несмотря на взбалмошность и фиглярство парня, готова была признать его правоту.

У самого дома замедлила шаг, потом, не зная еще, на что решится, что скажет Сергею, вернулась в погребок.

Сергея не было.

Хорошо, что так получилось: случай избавил ее от неловкости, неприятного разговора. Что ей до этого балахманного парня? Христа ради юродивого, как говорили в старину.

— Катерина Михайловна!

Катюша вздрогнула от неожиданности.

— Катерина Михайловна! — заглядывала ей в лицо Марина Боса. — Гуляете?

— Денек погожий, — не сразу откликнулась учительница.

— Разрешите, я с вами?

— Конечно, девочка!

Сперва шли молча; Катюше трудно было погасить нахлынувшее раздумье, вернуться к сегодняшнему дню, принять сан Катерины Михайловны. А Марина не решалась заговорить.

— Катерина Михайловна, — обратилась, наконец, она к учительнице, — я хотела поблагодарить вас!

— За что, девочка?

— Ну, я не умею так вдруг объяснить… Но теперь у нас все хорошо дома.

— Мне очень приятно, Мариночка. Но при чем тут я?

— Вы мне помогли. Очень помогли. Очень…

Потом вдруг:

— Ну, до свиданья, Катерина Михайловна. Меня Олежка ждет. Мы с ним в картинную галерею. Там новые картины из запасника.

— Счастливо, девочка. Наш класс не забывайте. Нас всех интересуют запасники.

— Непременно, Катерина Михайловна. Обещаю вам.

— Осмотрите все внимательно. Будете нашими проводниками.

— Непременно, Катерина Михайловна. Я побежала.

Катерина Михайловна снисходительно глянула на ученицу — признательность девочки растрогала ее. В своем поступке Катюша не усматривала ничего  у ч и т е л ь с к о г о, так — проявление слабости, безотчетное душевное движение сердобольной женщины.

Но вот музей! Катерину Михайловну порадовало, что она удачно подхватила ученический почин, удачно повернула личное на общественное. Это уж несомненно — учительское мероприятие.

Марина вернулась.

— Я еще хотела сказать: не обижайтесь на наш класс за то, что шумим и вообще. Ребята уважают вас. Это точно. А шумим просто так — город большой, все шумят — и мы шумим.

«…Уважают? За что? За какие похвальные дела? Может, ни за что, т а к  п р о с т о, по выражению Марины. Так просто шумят; так просто уважают; так просто изводят педагога. Все «так просто».

…Бывает — впервые входит в класс новый педагог, и класс принимает его с первого часа. Почему? Не было еще поступков, взаимоотношений с классом и вот — приняли. Тот самый класс, который числился невозможным, который давал концерты, не принимал. Почему?

Только бы не угодничество, не заискивание перед классом!

Вспомнить, как жили мы? Как и почему принимали? Это ведь совсем еще недавно. И очень давно — они другие, они новые. У них все свое…»

На углу стайка ребят: только-только распили «Жигулевское», добавили «Рижским», осоловелый взгляд блуждает, цепляясь за все и ни на чем не останавливаясь. Что это — распущенность? Или снова: «так просто…»

Помнится, Анатолий сказал: «В основном сталкиваемся с двумя причинами нарушений…» — у него всегда в основном две причины — «Во-первых — от недостатка. И во-вторых — с жиру…»

Ad libitum

Рабочий день закончился, Анатолий вошел в кабинет шефа без папки и доклада, а всего лишь с обычными внеслужебными раздумьями.

— Разрешите?

Саранцев приблизился к столу, положил на стол сложенный вдвое лист полуватмана:

— Взгляните, Богдан Игнатьевич, на это изображение. Неправда ли, характерный набросок?

— Вы что, художеством занялись? — скептически разглядывал рисунок Богдан Игнатьевич.

— Да нет, что вы. Не имею склонности. Автор — молодой художник. Прикладник. Некто Виктор Ковальчик.

— К чему же он прикладывается?

— Выпускник техникума зеленых насаждений. Работает не по специальности. То есть не по зеленым насаждениям. Более подробными сведениями не располагаю.

— Это что же — реализм? — внимательно присмотрелся к наброску Богдан Игнатьевич.

— Не берусь судить. Могу только засвидетельствовать — коренным образом отличается от того, что я наблюдал в реальности. На ипподроме. С помощью призматического бинокля. Но вместе с тем…

— Тогда зачем это нам? Мы люди реалистического направления.

— …но вместе с тем тревожит меня этот портрет, и с каждым часом все более.

— Вот как! — Богдан Игнатьевич придвинул к себе листок полуватмана, продолжал придирчиво разглядывать портрет. — Привлекаете автора?

— Нет, за что же?

— Вызвали свидетелем?

— Я бы сказал иначе, я бы сказал: свидетельствует.

— Свидетельствует? Да, пожалуй, это точнее. — Богдан Игнатьевич встал из-за стола, не переставая поглядывать на рисунок. Знаете — любопытно!

В темнеющем квадрате окна, похожем на экран, — вечерний, готовящийся к празднику город, расцвеченный огнями.

— А не кажется ли вам, что он, этот ваш художник зеленых насаждений, упрекает нас… — Богдан Игнатьевич подошел к Саранцеву. — Нет, нет — не наше ведомство, а всех нас. И самого себя… — он вернулся к столу, взял листок, пристально вглядывался в едва намеченные черты. — Да, разумеется, и самого себя. В чем-то упрекает. А впрочем, нет… Пожалуй, вы правы: свидетельствует. Свидетельствует о появлении… Кто же появился и зачем? Какое влечет за собой действие? Помнится, сказано в классической литературе: ходит-бродит. Усвоил нашу фразеологию, форму общежития, проникает всюду, попирая законы и все самое святое, что у нас есть, и над нами же потешается, почитая свой скотский закон превыше всего.

Богдан Игнатьевич отложил рисунок.

— Итак, некий Икс. Православным именем называть его не хочется. Личность, не желающая принимать никаких законов добра, не признающая ничего, кроме собственных вожделений. Безличная личность, однако с превеликой претензией. Вот о чем свидетельствует ваш зеленый художник.

— Как же прикажете быть в данном конкретном случае?

— А это уж вы доло́жите нам. Подготовите все дело — послушаем.

Час общечеловеческих размышлений истек. Саранцев был свободен.

Богдан Игнатьевич бросил вдогонку:

— Да, вот еще что — инициативность, это прекрасно, творческий огонек в нашем деле — великолепно. Однако не зарывайтесь. По неопытности. А то, знаете, у вас, как в нотной литературе — не приходилось встречать? — ad libitum.

И остановил Саранцева на самом пороге:

— Не обольщайтесь услужливостью Крейды. Это тертый калач. Черт его знает, куда гнет.

— Вам сообщили уже?!

— Должен я разгадывать мысли молчаливых сотрудников или не должен? До завтра! Не забывайте сказанное насчет «ad libitum».

Саранцев продолжал расследование порученного ему дела. Православного имени преступника установить все еще не удавалось, и Саранцеву приходилось довольствоваться личными местоимениями для обозначения безличной личности: о н, е г о, о  н е м.

Рабочий день закончился ночью. Когда-то, в первые дни службы, Анатолия Саранцева забавляла эта игра слов, игра дня и ночи, тешило сознание неутомимости, беспредельной выносливости, он «жил» работой, хоть была она незначительной, повседневный надзор за вверенным участком; к большому, настоящему делу только готовился. Присущая ему добросовестность связывала его множеством обязанностей и нагрузок, на выносливые плечи как-то само собой сваливалось все: шефские хлопоты, всевозможные чепе, любые непредвиденные обстоятельства.

Но потом он стал приглядываться к работе и судьбе людей, столь же преданных делу и — незаметно для самих себя — погрязающих в повседневности, превращающихся в службистов. Стал думать о совершенствовании труда. Совершенствоваться, а не закапываться! Думал о том, что «закапываться» нисколько не способствует, а напротив, вредит делу, лишает размаха, глубины видения, легко переходит в рутину.

Все чаще вспоминал сказанное институтским наставником:

«Для того чтобы успешно нести службу, успешно разбираться в общественных явлениях, надо жить всеми наивысшими интересами этого общества, отстаивать интеллигентность своего труда».

Отвоевывал свой душевный час, причастность ко всему, что творилось в мире прекрасного: живопись и музыка, литература, поэзия, — все было насущным. Постоянной потребностью. Стремлением, которое не всегда удавалось осуществить. Порой добывалось рывком. У него уже появилось определяющее слово: подарок. Спектакль — подарок. Солнечный денек за городом — подарок. Иногда получалось неловко, неуклюже, и это огорчало его: в предыдущую ночь он говорил об искусстве по телефону. О Шекспире по телефону. О Бетховене по телефону. Говорил с Катюшей, предложил тряхнуть стариной, вспомнить студенческие времена и вместе на концерт.

Она отвечала:

— Непременно!

Но о дне и часе столковаться не могли. Все завершилось коротким «как-нибудь…»

А тут позвонил старинный институтский друг, Евгений Крыжан:

— Жив? Растешь? Афиши примечаешь? Забежать завтра вечерком?

Условились, что забежит.

Концерт начинался в восьмом часу, а в семь из окна троллейбуса Саранцев увидел человека, на которого указал Егорий Крейда.

Троллейбус еще не набрал скорости, но створки дверей сомкнулись.

— Давай скорее, — бросился к выходу Саранцев, — видишь этого господинчика на остановке!

Евгений ворчал, проталкиваясь следом за ним — пока объяснялись с водителем, пока выбрались из троллейбуса…

Анатолий заметался от перекрестка к перекрестку:

— Ушел, гад!

— Он что, по делу проходит? — едва поспевал за Анатолием Крыжан.

Саранцев не ответил.

— Не мог людей подключить? Имеется как будто отработанная, налаженная служба!

И вдруг:

— Знаешь, я сталкивался с этим гражданином. Хоть и не припомню где и когда. Но фигура знакомая.

— А ты припомни! Припомни, друг. О таких не имеем права забывать. Перебери в памяти всю клиентуру.

— Да нет, не в нашем учреждении. Так где-то, в домашней обстановке.

— В домашней? В домашней, говоришь? Извечная наша беда, в этой самой домашности. Привыкаем, уживаемся… — И потом уж спокойнее. — Но ты все-таки вспомни, где видел его?

Евгений позвонил в третьем часу ночи.

— Толик, помнишь, встречали Новый год у Кандауровых? Помнишь Кандауровых?

— Разумеется. Приятная, приличная семья.

— Так вот, я видел  э т о г о  у Кандауровых. Перед самым Новым годом. Помнится, составили пульку.

— Ты мне, кажется, говорил что-то. О каком-то четвертом.

— Да, никак не составлялась игра.

— Послушай, Женя, завтра же… То есть, значит, сегодня. Сегодня же сведи меня к ним.

— Учти, Толик — это вполне пристойные люди. Никоторых задевающих вопросов.

— Исключено. Никакой службы. Да здравствует домашний очаг и уют. Устал от следствий. Устал от негодяев. От розыска. Жажду чистоты и приличия.

— Профессиональное заболевание. Несколько преждевременное.

— Что поделаешь, друг. Ты сам встревожен. Позвонил в третьем часу! Тебе самому не безразлично, зачем и для чего  о н  переступил порог пристойного дома.

Колосок

Кандауровы приняли гостей радушно:

— Женя! Очень мило и кстати. Это ваш товарищ? Помнится, вы были у нас на первомайские или на Новый год? Андрей? Нет, простите — Анатолий… Чудесно! У нас гости, но все свои люди, молодежь и молодые старики. Так что прошу запросто.

В большой комнате, которую можно было бы назвать гостиной, или столовой, смотря по обстоятельствам, собрался круг добрых друзей. Закусывать еще как следует не закусывали, но вина уже испробовали, так, между прочим, в порядке преамбулы: «Отведайте этого или вот этого. Это кавказские, это крымские, а это… Позвольте, это ж которое?»

Обстановка была непринужденной, беседа, как всегда, разумна и увлекательна, Саранцев и Евгений вскоре освоились, оживленный разговор невольно захватил их, заставил позабыть о цели своего прихода.

Впрочем, Анатолий все же отметил: е г о  среди гостей не было.

Остановился было взгляд на больших, черных очках, но под черными очками открылись светлые глаза юнца, похожие на широко раскрытые глаза взъерошенного котенка, нацелившегося на нечто непонятное: быть может, мышь, а может, забавка на веревочке.

Кто-то рядом шепнул, уважительно косясь на черные очки:

— Наша надежда. Светило. Любой вирус насквозь видит.

Тостов не было, чередования вин не придерживались, в одном углу предпочитали сухие, в другом десертные; пробовали, едва прикасаясь к рюмкам, и многим наперстка хватило на весь вечер; нашлись и знатоки русской горькой. Разговор был такой же свободный и разнообразный. Товарищ младшего сына, мальчик-бригадир, рационализатор, опора цеха, говорил о мотоциклах. Он все измерял мотоциклами, как в старину измеряли хлебушком. Все вокруг — единой мерой — купил кто-то шубу жене, подумай, сколько рубликов отвалили, на целый мотоцикл; заговорили о столовом гарнитуре, снова рублики высчитал — да это же «Ява» с коляской!

Сперва подобная мера благополучия забавляла Анатолия; но вот зашла речь о театре, об экране голубом и кинематографическом, — паренек, позабыв о мотоциклах, рассуждал толково, метко оценивал поведение героев, точно и кратко определял свое отношение к увиденному, обстоятельно оценивал, пригодится ему в жизни или нет. Дурные фильмы не бранил, а деловито осуждал:

— Ясно — план выгоняют!

Прислушиваясь к его словам, Анатолий подумал, что и мотоциклы для него явление насущное, знамение времени, надежная ступень к чему-то большему.

Молодой архитектор говорил о своем новом проекте:

— Настаиваю на архитектурном решении бытия. Момент воспитания решается уже в самом проекте.

— Например? — полюбопытствовал Анатолий, разглядывая четко организованные клетки на пиджаке молодого архитектора. — Дворцы пионеров? Пионер-бассейны? Детский айсревю?

— Примитив! Я выдвигаю абсолютное архитектурное решение всего массива. Разрешите с карандашом в руках…

Он достал из просторного кармана обширный блокнот, выхватил карандаш:

— Вот, в общем виде… Жилой квартал. В центре — сад. А в центре сада начальная школа. Пять классов. И здесь же в саду, как положено в эллипсе — второй центр, столь же насущный и необходимый — база внешкольного воспитания. А это значит, что внешкольную жизнь ребят определяют не случайные, разобщенные мероприятия, а четкая система с таким же отрядом воспитателей, каким располагает общеобразовательная школа, но с одним лишь различием — внешкольного воспитания.

— Вы хотели бы всю жизнь ребят превратить в хорошо организованный лагерь? — усмехнулся кто-то из гостей.

— Нет, это просто графический расчет жилого массива. Современного жилого квартала. Единственно возможное решение.

Голоногие девицы на экране телевизора отплясывали и щебетали что-то весеннее.

Не слушая архитектора, гости смотрели на экран.

— Есть вещи, — продолжал архитектор, — которые  п о з д н о  преподавать в школе, излагать в лекциях, внушать по радио. Истины, которые должны быть впитаны вместе с молоком матери, от рождения, с первого дня, с первым проблеском света. Вы улыбаетесь?

— Напротив, слушаю внимательно, почти как на семинаре.

— Вы не поняли нашего молодого друга, — рассмеялся вирусолог, — он предлагает нечто особое. Он настаивает на соответствующей перестройке хромосом, на включении запрограммированного «мы» в недра ДНК и РНК! Воздействие «до рассвета».

— Как вам угодно: хромосомы, гены, сверхгены… — невозмутимо продолжал архитектор, — только не хватайтесь за голову и не вопите о беспринципности, неверии, безразличии, не жалуйтесь на то, что с каждым годом детвора становится все труднее. У нас какая-то удивительная способность отделываться от действительности разговорчиками, анекдотиками, прибауточками, пока не грянет. А грянет — наваливаемся мероприятиями. Не лучше ли  в и д е т ь  и  п р е д в и д е т ь?

— Перекур! — объявил кто-то.

— Да, перекурим. Только еще одно, быть может, самое главное. Если не  м ы, значит апре ну! Апре ну ле делуж. Или-или. Другого нет. И заметьте: одно дело, когда этим самым леделужем занимается фаворитка Людовика, когда леделюж умещается в королевском алькове, в хоромах придворных, но совсем иное, когда уже не только мадам Помпадур, но и мадам Мещанка со всей своей оравой, всем ненасытным семейством предается современному леделюжу. В стиле откровенного свального греха. Трудновато будет воспитывать их ребятишек в духе уважения общественности и благонравного поведения.

Знатоки тонких вин смаковали из «наперстков» марочные, а на другом конце стола наполнили чарки русской горькой, и разговор принял задушевный характер. Вспоминали славное прошлое, рассказывали о доброте, счастье и горе людском… Кто перебирал в памяти приятные и веселые истории, а кто, напротив, предпочитал таинственное и страшное.

— Слышали про «чепе» в нашем квартале? Суматоху подняли — машину, морг, следствие… — воскликнула сидевшая рядом с Анатолием сдобная блондинка, — а моя приятельница проживает поблизости, прямо говорит: все ясно!

— А что же, собственно, ясно? — насторожился Саранцев.

— А то ясно — гулял с ней один. Ну, в общем, один там довел девчонку.

— Кто же он — этот один?

— А я не знаю. Мало ли. Обыкновенный негодяй.

— То есть как это — обыкновенный?

— Да так… Ну, которые без судебных последствий. Мы уж знаем.

— Знаете?

— Люди знают. Люди все знают. А что вы на меня  т а к  смотрите?

— Ничего, ничего. Продолжайте, пожалуйста.

— Да что продолжать? Я ничего не знаю.

— Но вы только что говорили…

— А что говорила? Ничего не говорила. Это вообще говорят.

«Любопытно получается, — размышлял Анатолий, поглядывая на собеседницу возможно учтивее, — кропотливый труд, экспертиза, поиск, вся сложнейшая новейшая техника, все это только для того, чтобы вскрыть обстоятельства, давным-давно и в полной мере кому-то известные. Кто-то знает и молчит».

— Представляете, — не умолкала соседка, — моя подруга так переживает эту историю!

— Легко понять человека, — сочувственно отозвался Анатолий.

— Да, конечно, скоро снимут печати, будет решаться вопрос о жилплощади.

«Снимут печати?.. — Анатолий, не выпуская рюмку из рук, разглядывал розовые ободочки на стекле — ощутимо нанесенную краску. Вот так, значит — снимут печати, распределят жилплощадь, и все! Ничего ей больше не нужно. Закроют дело, заселят площадь, и жизнь покатится дальше…»

— Вы закусывайте, закусывайте, — хлопотала соседка, — закусывайте, а то знаете, я прошлый раз не закусывала…

Анатолий не слушал уже, думал о жилплощади, о всем житейском, в чем никого осудить невозможно.

Молодой вирусолог, то и дело поправляя черные очки, уставился на донышко опустошенной стопки, так, словно это была чашка Петри:

— Мещанин живуч. Не сдается, а внедряется. Внедряется, понимаете, провоцирует оболочку. Гниль — его естественная среда. Растлевает, чтобы существовать.

Неизвестно, о чем бы еще зашел разговор за вечерним семейным столом, но подоспел час голубого экрана, шахматных досок и преферанса. Поднялись составлять пульку.

— Кстати, — воспользовался заминкой Евгений Крыжан, — насчет пульки. Никак не вспомню, кто выручил нас в нашу последнюю игру — кто присоединился четвертым?

— Кто же помнит четвертого? — пожал плечами хозяин.

— Вот здесь сидел, солидный такой, обходительный. Неужели не запомнили?

— Что вы, очень даже помню: недоставало четвертого, потом кого-то привели. Спасибо, подбросили. Наконец игра состоялась.

— Так вот я о нем, об этом четвертом, и спрашиваю.

— Ну что вы, понимаете, все про него и про него. Не знаю. Не помню, кто привел. Решительно не помню. Анютушка, девочка, — обратился хозяин к своей, несколько расплывшейся, но все еще приятной супруге, — не подскажешь ли, кто был этим четвертым?

— Господи, разве я могу запомнить все твои преферансы?

— Да что о нем толковать, — засуетился хозяин, размещая гостей, — и без него все отлично получается. Надеюсь, не откажетесь? — предложил он стул Евгению.

— Четвертым?

— Уж так получается.

Составили пульку, завязался картежный разговор, а за большим столом звенели еще рюмками, кто-то хвалил сладкие вина; пискливый детский голос подхватил:

— И мне, и мне сладенького!

— Оно не сладкое, оно — противное.

— И мне, и мне противного!

В пылу спора обронили упругое слово «лоббисты», и снова детский голос подхватил:

— У меня кукла лобистая! Смотри, какой у нее лоб!

Старая, седая бабушка Надия увела внучку, оторвала от экрана, на котором дюжина герлс, отвергая ханжество, лицемерие и фарисейство, отплясывала свободный современный танец.

— На всі боки! — вздыхала бабуся. — Содом и Гоморра!

— А ты расскажешь мне сказочку? Расскажешь сказочку? — приставала внучка. — Расскажешь, тогда пойду спать!

— Та яку ж тобі розказати?

— Про колосок. Про колосок! И еще, знаешь, про Телесика.

Ночь.

Приглушенный гул голосов. Полумрак в спальне, сквозь опущенные шторы — электрический сполох ночного города.

— Ну, слухай, дитино, про колосок…

…Жили собі на світі двоє мишенят, Круть і Верть, та півник Голосисте Горлечко. Мишенята тільки те й знали, що співали і танцювали, крутились та вертілись. А півник рано-ранесенько прокидався, спочатку всіх піснею будив, а потім до роботи брався…

— Бабуся, а почему Круть-Верть?

— Слухай, дитино, слухай далі…

Ночь. Прильнул к окну огненными глазами огромный, город.

Затихают моторы, гаснет свет в окнах, притихла внучка, не дослушав сказочки.

Ой, спи, дитя, без сповиття…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

…Ой, спи, дитя, колишу тя,

Доки не вснеш, не лишу тя…

Кто-то из гостей прислушался к словам колыбельной: «Ой, спи, дитя, без сповиття…»

— Удивительно! В скупых поэтических строчках весь символ веры воспитания — освобождение от всяческих пут. «Доки не вснеш, не лишу тя!» Будь свободен, под моим материнским неусыпным взглядом, оберегающим тебя, твою свободу, твое счастье, твою жизнь…

Дом Кандауровых покинули заполночь; в опустевших улицах гулко отдавались шаги; ночные трамваи, непривычно просторные, просвечивались насквозь, как елочные игрушки; сверкали в сумраке глаза женщин, неслышно таились в тенях влюбленные. Ночной город возникал мерцающим маревом, доносящимися откуда-то шумами, все измерялось по-новому, далекое становилось близким, сирены электричек раздавались рядом, осязаемо, а говор загулявшей компании выступал вдруг выпукло в емком пространстве и внезапно проваливался в темноту.

— Милейшие, интеллигентнейшие люди! — вспоминал Евгений о недурно проведенном вечере, — и разговор прелюбопытнейший.

— Да, все хорошо. Умно. Благородно. Во всем разобрались. Все понимаем. За малым лишь остановка — как воплотить, претворить в жизнь… — не сразу отозвался Саранцев.

— Да-да, все умно и благородно, — подхватил Евгений, — все разумно. И насчет добра, и насчет зла. Однако жулика — скажем прямо — придется нам с тобой ловить, дорогой мой юный следопыт, Анатолий.

— Распределение труда.

— Вот тебе и ответ на твои проклятые вопросы: общественное и профессиональное. Общество дело сложное, глубинное, противоречивое. Еще долго будут требоваться профессиональные поправочки и подпорочки. Прощай, друг. Ни пуха, ни пера — верю, что раскроешь  э т о г о, приведешь к нам.

— На том стоим!

Непредвиденный поворот

Саранцев просматривал материалы экспертизы, когда телефон тревожно звякнул, запнулся и снова позвал; Анатолий снял трубку, звонили по автомату — сквозь дребезжание разболтанной мембраны явственно прослушивался гул улицы.

— Извиняюсь, Крейда беспокоит. Егорий Крейда.

— Что тебе, Крейда? Случилось что-нибудь?

— За  н и м  иду. В данный момент  о н  в погребке. Целый час караулю.

— Не уйдет?

— Зачем вопросы, товарищ начальник! Подошлите человека. Иначе решусь на скандал. На все решусь, однако прижму гада.

— Спокойно, Крейда! Где ты находишься?

— На ближнем квартале. Как раз против погребка.

— Оставайся там, пока к тебе подойдут.

— Поспешайте, товарищ начальник: о н  вышел из погребка, направляется в переулок, перпендикулярно к вашему фасаду. Можете видеть его!

Саранцев подошел к окну. «Ближний квартал» — он весь перед ним — от погребка до высветленного солнцем сквера; пересеченье улиц, новопроложенная трасса, испещренная движением машин; тихий переулок, в котором каждый пешеход как на ладони…

Девушки в спецовках…

Расстроенный чем-то командировочный, дожевывающий на ходу сосиску.

Девочки с младенцами — легкие, стремительные, еще недавно играли в дочки-матери. И другие, постарше, степенные, с достоинством катят коляски с малышами — расступитесь все!

Подумалось почему-то: занятый повседневными делами, озабоченный охраной города, он редко выглядывает в окно на раскрывающийся перед ним город.

И вдруг среди всех этих людей, озаренной солнцем детворы Саранцев увидел  е г о. Узнал по барски вскинутой голове и внезапной трусливой оглядке.

Прошли какие-то доли времени — дверь кабинета приоткрылась:

— Разрешите?

О н  вошел не один, за ним сутулясь следовала женщина, маленькая, сухонькая, словно увядший лист, рано поседевшая. Одета она была в темное, новое платье старого кроя — так наряжались когда-то жители далекой глубинки отправляясь в центр, и Анатолию невольно вспомнилось: «В старомодном ветхом шушуне…»

— Разрешите? — направился к столу посетитель.

Седая женщина осталась за его спиной; Анатолий тотчас предложил ей стул, а посетитель немедля опустился на другой стул, придвинутый к столу следователя:

— Позвольте пояснить, моя фамилия Роев.

— Как вы сказали?

— Роев, говорю. Роев, Неонил Степанович.

«…Роев? Роев… Да, конечно — Роев!»

Саранцеву вспомнились страницы протокола, вспомнились дни, когда рыскал он всюду, наводил справки в магазинах и музеях, разыскивая изделия старинных мастеров. И вот теперь перед ним — Роев! Подавлен чем-то, в уголках рта притаилась скорбь, потухшие глаза измученного бессонницей человека. Привычно, по барски вскинутая голова…

«Да он ли это? Тот ли Роев?»

Саранцев сложил бумаги аккуратной стопочкой:

— Продолжайте, слушаю вас, Роев.

…Место работы, специальность, место жительства…

Пряча бумаги в шкаф, Саранцев мельком посмотрел в окно — Егорий Крейда рыскал по аллеям сквера, заглядывал в окна управления, обескураженный и разгневанный, точно у него кусок изо рта вырвали.

— Я слушаю вас, Роев, — вернулся к своему столу Саранцев.

— Позвольте пояснить, я относительно происшедшего в доме номер тридцать три по Новому проспекту.

«Явился? Сам? По личному побуждению? Зачуял слежку, зачуял Крейду? Опередил? Шакальная повадка — навстречу погоне?»

Позвонил сотрудник, которому Саранцев поручил наблюдение за Роевым:

— На дальнейшее имеются указания?

— Да-да. Кстати, на рыбалку собираешься? Вот, значит, и созвонимся.

И обратился к Роеву:

— Простите, нас перебили…

Саранцев положил трубку, внимательно слушал Роева, украдкой поглядывал на седую женщину: «Кто она? Почему с ним? Зачем явилась?»

И хотя Роев ничего не сказал о ней, не назвал имени, Саранцеву казалось, что знает о ней самое главное: неизъяснимое горе в глазах, выстраданная седина.

Роев говорил ровным приглушенным голосом человека, который все передумал, у которого все перегорело и теперь осталось лишь одно: правда, и только правда!

…Да, он был в ее квартире в тот день. Они давно разошлись, но сохранили дружеские отношения. Накануне он получил ее письмо, в котором она прощалась перед отъездом на курорт. Роев тогда не знал, о каком курорте шла речь. Не требовала ни свидания, ни ответа. Благодарила за все и прощалась. Но Роев все же зашел к ней. Вот так — шел мимо и заглянул. Даже не знает, как это получилось. Не стучал, не звонил — имелся второй ключ…

— Второй ключ? — насторожился следователь.

— Да, сохранился от прежнего времени. Мы были в близких отношениях. Не отрицаю. Зашел я в тот день в ее комнату и потерялся. То есть совершенно потерял себя. Все как-то сразу, нежданно… Ужасно! Понимаете — очень близкий человек… Как бы в жизни у нас не получилось, но очень близкий!

Роев вел себя, как человек, позабывший, где он находится, с кем говорит; происшедшее подавило его, речь походила более на исповедь, чем на показания следователю:

— Остановился я на пороге, как громом сраженный. Думал, упаду замертво. А потом…

Роев поник, но тотчас снова вскинул голову:

— Разрешите?

Дрожащими пальцами достал и раскрыл массивный серебряный портсигар, вынул папиросу, безотчетно положил портсигар на столе перед Саранцевым — черненое серебро старинной чеканки. Так показалось Саранцеву, теперь ему всюду мерещилась старинная чеканка…

Роев перехватил взгляд следователя, и Саранцеву почудилось, что Неонил Степанович усмехнулся — это была мгновенная, едва уловимая усмешка, и странно было видеть ее на лице подавленного скорбью человека. Саранцев молчал, смотрел на свои руки, как бы опасаясь, что неосторожное, непроизвольное движение выдаст его волнение, — рука потянулась к портсигару — Анатолию показалось, что на внутренней стороне крышки выгравирована монограмма и что инициалы не совпадали с начальными буквами имени и фамилии Неонила Степановича. А Неонил Степанович притих, сощурился, притаился и медлил, стараясь в свою очередь разгадать, что означал пристальный взгляд следователя. Наконец, все так же безотчетно, он принял портсигар со стола, повертел в руках, так что открылась другая сторона его, усыпанная каменьями, глянул на каменья и спрятал портсигар в карман. И взгляд его, и жест его как бы говорили:

«Вещица на вид скромная. Однако камешки многообещающие и значимые. Так что… Если вы действительно уж такой ценитель!..»

— …А потом, — проговорил с трудом Роев, — потом за дверью на лестничной площадке послышались шаги. Кто-то позвонил… И я струсил. Подло струсил. Подло, мерзко! — задыхался Роев. — Я сам презираю себя. Я понимаю, как вы относитесь к моим словам. Но я был в таком состоянии! Находился в безрассудстве. Огляделся вокруг — нигде не было ее предсмертной записки, никакого объяснения поступка. Каждому понятно, чем это угрожало!

Да, теперь Роев не может оправдать своего поведения. И не пытается оправдываться. Он первый осуждает себя… Но тогда… Он вспомнил вдруг о письме, вырвал из письма последние строчки: «не винить некого». Не мог приблизиться к ней, сковал подлый страх, пытался дотянуться до противоположного края стола к ее изголовью, к стакану, стоявшему на самом краю, и положить записку под стакан… Не дотянулся, потому и подхватило записку сквозняком. Какая-то девчонка подобрала листок на улице…

— Где это письмо?

— Не знаю… Ничего не знаю, что было дальше. Вышел в беспамятстве. Возможно, осталось там где-нибудь, в ее комнате. Ничего не помню. Да я вам и так перескажу в точности. Письмо-то я уж запомнил… Обыкновенное письмо расстроенной девушки. Жаловалась на изломанную жизнь, писала, что сама во всем виновата, что очень устала, хочет отдохнуть, уезжает на курорт. Я тогда ничего такого не подумал. Вот и все, что писала. Я вам слово в слово передал. Совершенно точно. Ничего другого не было.

Он говорил еще долго, не владея собой, потрясенный случившимся. Говорил с искренней взволнованностью, верней неподдельной нервозностью, естественной при столь тягостном положении. Быть может, в силу этой неподдельности, или от того, что все приметы и подробности, приводимые Роевым, нисколько не противоречили материалу экспертизы и следствия, — Саранцев не сомневался в подлинности версии. По крайней мере, что касалось происшедшего в тот памятный день.

Но странно, именно эта обстоятельность и подлинность показаний задела следователя. Задел разнобой между состоянием человека и обстоятельностью показаний.

И вдруг, противореча доверительному тону Роева, взволнованности Роева, собственному своему доверию к сказанному, следователь воскликнул:

— Перчатки! Вы в перчатках работали!

Глаза Роева застыли, он захлебнулся и не сразу преодолел спазму, потом по-бабьи всплеснул руками:

— Я не работал! Я был в отчаянии! Перчатки! Холодно было, если помните. Как был в перчатках, так и остался. Весна холодная, свежая, мокрая…

— Мокрая? — переспросил Саранцев, стараясь поймать глаза Роева.

— Да, дождливая, сами знаете.

— А как же отсутствие следов?

— Отсутствие? Какое отсутствие? А, следы! Выпал сухой, ветреный день. И всю ночь буря. В коридоре и комнате половики. Да я и не подходил к ней… И это уж ваше дело — следы! Что вы нажимаете на меня? Я не оправдываться сюда пришел. Я с полным раскаянием. Следы! Что я — отрицаю, что был там? Я же не отрицаю. При чем тут следы? Несу полную моральную ответственность. Я сказал: сам презираю себя!

— Продолжайте, Роев.

— А что продолжать? Я все изложил. Полагал, поможет вам в следствии. Да и не мог более… Места себе не нахожу…

— Попрошу рассказать подробнее. Я упустил некоторые обстоятельства.

Саранцев открыл дверцу стола, выдвинул ящик, перебирал бумаги:

— Продолжайте, Роев! — Достал из ящика тощую, казалось, пустую папку без номера и титула, только в углу чуть заметно карандашом «Саламандра». Раскрыл папку — несколько исписанных страничек блокнота, четвертушка ватмана, фотоснимок тринадцать на восемнадцать. Придвинул к себе четвертушку ватмана:

— Рассказывайте, Роев, я слушаю.

Разглядывал набросок, сделанный художником Виктором Ковальчиком, искоса посматривая на Роева: ни малейшего сходства, ни малейшего портретного внешнего сходства, и нос не такой, и рот не такой. Разве только в этом — затаившийся зверь под маской добропорядочности. Саранцев перевел взгляд на посетителя:

— Достаточно, Роев. Вполне достаточно!

— Нет, извините! — еще плотней придвинулся к столу Неонил Степанович. — Нет, уж извините, совершенно недостаточно. Если уж потребовали обстоятельства! Мамаша! — обратился он вдруг к седой женщине. — Предъявите, мамаша, документ товарищу следователю.

Неонил Степанович взял из рук седой женщины письмо и положил на стол перед следователем, как раз на том углу стола, где только что лежал портсигар, усыпанный каменьями:

— Прошу ознакомиться с обстоятельствами. Как вы сами потребовали. В этом ее письме к своей родной матери разъясняются все обстоятельства, а также моя полнейшая непричастность.

Анатолий читал письмо, забегая вперед, перепрыгивая через строчки и снова возвращаясь к началу:

«Дорогая, родная мамочка!

Не могу больше!..»

Перечитывал письмо — ни слова о тех, кто погубил ее, ни малейшей попытки противостоять злу; только покаяние и слезы…

Уходит, увертывается товарищ — товарищ! — Роев.

Девчонку погубили, а виновных нет.

Сейчас вот Роев встанет и уйдет.

Но даже если не уйдет сейчас, если предложить задержаться — все равно выкрутится, понесет моральную, а от статьи уйдет.

Вот он говорит о чем-то, требует проверки, экспертизы, установления подлинности письма — документа! Чтобы все по справедливости. Готов нести морально-общественную ответственность. А что ему мораль?

Саранцев смотрел в глаза седой женщине:

— Мамаша! Что же вы, мамаша, столько времени отсиживались! Почему сразу не обратились к нам?

— А я гостила, сынок. Гощу у своих по старости. У меня две дочки. Было две…

Саранцев смотрел на свои руки.

Руки лежали спокойно на столе.

Что он скажет Роеву? Неонилу Степановичу?

Задержитесь?

Надо будет, вызовем?

«…Я гостила, сынок. Только возворотилась, мне говорят — письмо. Глянула на конверт, сразу почуяла — от доченьки…»

— Вам придется ответить, Роев. Ответить по всей строгости!

— А как же! Затем и пришел. Жизнь человека — это для нас первое.

— Так вот, признавайтесь! Объясните нам, что толкнуло ее на этот несчастный поступок?

— Чужая душа — потемки, — развел руками Неонил Степанович, — если не ошибаюсь, скрывала злосчастный роман с одним лагерником. Рецидивист. Верткий такой субчик. Некий Крейда. Егорий Крейда. Со студентами разными общалась, в такси разъезжала, в соседнем кафе встречалась. Закрутилась, в общем, девочка.

— Вы о себе расскажите! — вспылил Саранцев.

— Я все сказал. Никакой моей вины в несчастии нету. И должен вам заметить, что в те часы, когда свершилось, я совсем в другом месте находился, у другой женщины. В квартире этой женщины коридорная система, вполне уважаемые соседи с положением, все меня видели и полностью могут подтвердить. А у вас несомненно имеется заключение судебной медицины о времени и часе происшедшего. Так что тут и говорить не о чем.

— Это все, что считаете нужным сообщить нам, Роев?

— Да, теперь все.

— Тогда у меня имеется один вопрос. Одно обстоятельство. Раз уж затронули обстоятельства!

Саранцев вынул из папки фотоснимок диадемы и бросил его на стол перед Роевым:

— Знакома вам эта вещь?

Роев нехотя, мельком глянул на снимок, отвернулся, как бы не желая смотреть на незначащее, не имеющее отношения к делу. Прошло некоторое время, прежде чем он снова взглянул на фото:

— Говорено-переговорено об этой безделушке!

— Значит, вы и по данному делу проходили!

— Не проходил, а был безосновательно привлечен. И по суду оправдан.

— Та-ак. А не можете ли сообщить что-либо о дальнейшей судьбе упомянутой безделушки?

— И об этом достаточно говорено. Разъяснял в свое время. Продана за бесценок случайному покупателю. Разве вам не приходилось встречать на курорте странички блокнота и тетрадей, пришпиленные на стендах и стенах павильонов: «Продаются дамские шорты неодеванные пятьдесят восьмого размера» или «мужские тапочки, совершенно не ношенные, номер тридцать девять»?

— Ключ! — оборвал его Саранцев.

— Не понял вас.

— Ключ от ее квартиры. Ваш личный ключ, о котором упомянули.

— А-а, ключ… — Роев, продолжая говорить о том, что его волновало, а не о каких-то там ключах, перчатках, диадемах, принялся шарить по карманам, достал ключ, маленький, плоский, от обыкновенного дверного, накладного замка и подал его следователю:

— Вот, пожалуйста… Теперь он мне без надобности, — ухмыльнулся беспомощно, — да, знаете ли, она и так частенько оставляла дверь незапертой. Натура уж такая, ко всему безразличная и доверчивая.

Саранцев долго разглядывал ключ, словно он мог в чем-то помочь, облегчить розыск. Взвесил на руке и приобщил к делу.

Позвонил Крейда:

— Как же теперь? Я ж видел, в какие двери он стукнулся, — Егорий обращался к Саранцеву не по званию, не «гражданин», не «товарищ начальник», а по имени-отчеству, как бывало взывал к учителю своему — еще мальчишкой — запутавшись в школьных злоключениях и пытаясь вывернуться из беды, — что ж теперь получается?

— Ты ж прижал его к дверочке? Добился своего? Чего еще желаешь?

— А дальше как? Он вошел, он и вышел. А нам что делать?

— Разопьем по чашке кофе в том же кафе.

Но еще до встречи в кафе Анатолию довелось испить чашку чая в кабинете Богдана Игнатьевича. Разбирали шаг за шагом — по косточкам — все деяния молодого следователя. Все должное в подобных случаях было сказано и отмечено.

Но, кроме служебных и деловых, были потом разговоры и оценки дружеские, которые не отмечаются ни в приказах, ни в характеристиках, однако в немалой степени определяют дальнейшую судьбу новичка.

За пределами кабинета Богдана Игнатьевича, вне стен учреждения, приятельски, с шуточками, похлопыванием по плечу, говорилось о замашках детектива-частника, о поучительном включении в розыск рецидивиста. Не преминули вспомнить о последнем матче и ретивых футболистах, норовящих самолично, во вред делу, бить по воротам.

Анатолий ершился, отбивался, как мог:

— Знаю! На первых курсах проходили, со школьной скамьи запомнили: личное увязывай с общим, проникновение с управлением. Опирайся на аппарат, и да будет тебе благодать. Но, послушайте, на той же школьной скамье мечталось о поиске, творческом поиске, страстности, риске… Значит, все это наивное детство? Романтика юности? А теперь нажимай на массовые мероприятия, отработанную технику, выполняй свое в налаженной машине. Аппарат? Оснащение? Да! Разумеется! Сейчас все вокруг опирается на современную технику. Но, позвольте напомнить: иного мощной техникой и не возьмешь. Слишком тонок и скользок для широкого захвата, для мощной техники — вирус под гусеницами бульдозера!

Применяли ж широкие мероприятия — собирали сведения о коллекциях и гарнитурах бижу старинной чеканки, размножили снимки, разослали во все углы, в музеи и хранилища, запрашивали о наличии, возможном хищении и утратах. Отовсюду один ответ: нет, неизвестно, не было. Я не отказываюсь от аппарата и новейшей техники, но позвольте поразмыслить, р а з о б р а т ь с я  в  о б с т а н о в к е, о к р у ж е н и и  чрезвычайного происшествия…

Судили-рядили, спорили в товарищеском кругу, в приватной, внеслужебной обстановке.

Но главным для Анатолия остались слова Богдана Игнатьевича, сказанные еще утром, на совещании:

— А все-таки, Саранцев, не упускай ниточку, придерживайся своей версии!

Анатолий вновь навестил людей, именуемых в протоколах свидетелями, а в просторечье — соседями. Наверно потому, что расспросы велись неоднократно, соседи отвечали торопливо, неохотно, и в памяти Саранцева осталось лишь наиболее существенное или, напротив, однообразно, заученно повторяемое.

Первая соседка:

— Да-а-а, жила-была девочка. А что, собственно, вам от меня нужно?

Вторая соседка, деловитая, обстоятельная кассирша сберкассы:

— Ой, я вам скажу — не было меня. Была в отпуску. Путевка горела, так, спасибо, про меня вспомнили. Была бы я дома, я бы уж отстояла девоньку. Близко знакомы не были. Но, понимаете, — общая лестница. Вместе, бывало, поднимаемся, на площадке встречаемся или у почтового ящика. В «Гастрономе» у прилавка всегда в чем-нибудь уступим друг другу. А как же? Обе — женщины. То мелочи не хватит, то посуды, а то и рублика. Сами знаете, как в жизни получается. Ей, между прочим, всегда недоставало. Есть такие граждане, сколько не имеют, все не хватает. Ты им хоть целый дом преподнеси со всеми удобствами — гвоздя не хватит вешалку прибить. Автомобиль с гаражом заимеют — будут по соседям бегать на бензин занимать. Однако, должна сказать, девчонка душевная, добрая, готова каждому помочь. Тут у одной технички несчастье стряслось, так она со своей руки браслетку сняла, говорит: «Денег у меня нет, говорит. Растратилась. Может, эту вещицу продадите!..» А та наотрез отказалась: «Что я, какая-нибудь, с вашей руки снимать!..»

Саранцев: «Расскажите, пожалуйста, подробней об этой браслетке. Опишите детально, как она вам запомнилась!»

Свидетельница: «Да что описывать? Обыкновенная, не модная. Теперь таких не носят. Но узор любопытный. И камень, большой, искристый. Черный глаз в треугольнике. Потом я уже эту браслетку не видела. Наверно, отдала кому-нибудь, подарила или продала. У нее никогда ничего долго не держалось. Чуть что — в комиссионку. Или так подружкам отдаст…»

Саранцев: «Простите, очень важно уточнить — у нее что, родители с большим достатком?»

Свидетельница: «Этого вам не могу объяснить: не знаю. Я сказала — близко не были знакомы. Возможно, родители высокооплачиваемые. Возможно, от жениха подарки. Ни о чем не расспрашивала. Но, должна сказать, оставайся я здесь, дома — я бы уж заметила, поняла ее, уберегла. Я сама не легкую жизнь прожила, многим людям обязана. Можно, кажется, другого понять…»

Жилица из нижнего этажа (о ней соседи отзывались уважительно, ни о месте работы, ни о других анкетных данных не обмолвились, упомянули только: «Сына из армии ждет!..») рассказала:

— Я всегда ее каблучки над собой слышала. Остро так цокала. А то вдруг — тишина. Не слыхать. Замерла. Балахманная девчонка. Вроде, как бывает, птенец из гнезда не впору ринется…

Празднично, чисто в комнате — особая чистота ожидания. И цветы на столе чуткие, поднялись на цыпочках, так и тянутся навстречу. Портрет старого солдата на стене и рядом — молодого в парадной форме.

Все в горнице в ожидании. А ведь до осени, до срока не мало еще дней.

— Настырливый вы человек, — приветствовала Саранцева хозяюшка, — надоедливый. Все вам дотошно требуется. В который раз осчастливили?

Она вздохнула, выглянула в окно на улицу:

— Ну, что ж. И мои такие ж требовательные, хоть старший, хоть меньшой. Я уж старшему говорю: «Как только тебя на заводе держат? Поди, всем там голову заморочил!» Но, представьте, ничего, уважают. Хоть и спорят порядком. Ну и меньшой такой же, уж что наметит…

Помолчала, поглядывая на портрет молодого солдата.

— Приезжал на побывку, встретил случайно на лестнице эту девчонку, — хозяюшка указала рукой на потолок, — ну потом в магазине еще, в «Гастрономе», тут у нас… Была с каким-то пожилым. Дядя он ей, сват или брат. Заглядывал раньше, теперь не видать, не слыхать. Ну и еще на площадке встретились они с моим сыном — всего и знакомства. Здрасьте — до свидания друг дружке не сказали. Но прибегает мой меньшой после этой встречи и говорит: «Вы, мамуся, эту девчонку из внимания не выпускайте. Странная она какая-то. Жалкая. Точно мотылек, грозой оглушенный!» Ему срок в часть возвращаться, так он меня просит. А я и без него присматривалась. Еще тут одна соседка пугала меня: «Ой, гляди, береги сына!» А я ничего, я спокойная. Мой, говорю, плохим не соблазнится. А если выберет, — значит, достойного избрал человека. Не-ет! Ничего не могу сказать против этой девочки. Жизнь, она не всегда гладко складывается.

Снова помолчала.

— Говорила я с ней. Все, что было на душе, все чему жизнь научила, все сказала. Слов красивых не подбирала. Но и чернить не чернила. Как с дочкой родной говорила. Слушала меня, все понимала, со всем соглашалась. Уйдет, бывало, — личико светлое, детское. И глаза хорошие, чистые. А на другой день, как подменят, и глаза чужие, в глаза не смотрит. Что такое, думаю — человек, как человек, а то вдруг! Ну, думаю, только одно — привязалась к плохим людям. Сама не своя. Потерял себя человек. И тебе скажу: не то главная беда, когда человек с дороги сбился. Такому еще помочь можно, только руку протяни. А то беда, когда человек себя потерял, самому себе не хозяин. Что я могла сделать против тех, кого не видела и не знала?

Саранцев: — Бывало так, что она оставляла дверь квартиры незапертой?

— Да уж сколько раз! Кинет хату, завеется. А соседи переживают. Случалось, выговаривали ей, указывали. Смеется! «Ты что смеешься, — стыдим, — дверь сквозняком распахнуло, раскрыта настежь. А нам что думать?» Рукой махнет: «Да что там! Что у меня? Сейфы? Да я вроде как ангел небесный — одни крылышки за спиной!» И вот так — расправит свои крылышки и полетела…

Саранцев: — Заходил к ней кто-нибудь? Навещал? Собирались знакомые?

— Да я уж говорила. Уж сколько раз спрашивали. Последнее время никто у нее не бывал. Да и сама дома редко оставалась. Забежит, пошумит, постучит каблучками… А уж к семи непременно исчезнет. Раньше, бывало, заглядывал один, солидный. Да уж давно, говорю, не заявляется. Разошлись дорожки…

Показания ее совпадали с показаниями Роева…

Вновь просторный, запомнившийся расцвеченными плоскостями зал кафе, углом врезающийся в кварталы новостроек; перегруженная машинами трасса, проспект и пустыри, заросшие бурьяном.

Девушка в белоснежной наколке за влажной буфетной стойкой и влажные от соков и коктейлей деньги в сторонке на подносе. Завсегдатаи с соломинками — синтетическими — и без соломинок; чуть слышный, нарастающий рокоток за столиками, неразличимый разговор… Анатолию нужен сейчас этот рокочущий покой, вечерняя городская тишина, слагающаяся из подавляющих друг друга шумов, нужен отдых среди людей, когда не уходишь, а познаешь, не отчуждаешься, а приобщаешься к окружающему. Он не мог бы сейчас сказать, что привело сюда — поиск или стремление отойти от поиска, взглянуть со стороны на все и на себя, начать все сызнова, от угла, где возник и потерялся след. На душе было неспокойно, не улеглись еще разговоры в служебных кабинетах, замечания, советы, споры и насмешки друзей, горечь неудач. И должно быть, поэтому появление Крейды, надушенного и напомаженного, раздражало его. Торчит он перед глазами вопрошающий, всполошившийся, с затаенной жадностью под выстриженными бровями. Крейда был нужен ему, нужна была нить затерявшаяся, зажатая в лапах рецидивиста; Саранцев выспрашивал, выпытывал, выжимал каждое слово, а мысленно отталкивал, отбрасывал Крейду, гнал прочь, чтобы с глаз: «К черту, га-ад!..»

И обращался к нему:

— Будь добр, припомни… Еще, позволь, спросить… Давай, друг, разберемся хорошенько…

Разберемся? В чем? Что еще можно выжать из этого рыжеглазого парня, смекнувшего, кажись, которым способом можно добывать деньгу, монету, не подпадая под статью.

— Ты вот что расскажи, друг…

Друг! Что это с ним сегодня? Чистенький, с иголочки костюм, модный, но без крика; старательно сдержанные движения, точно смотрится на себя в зеркало, проверяет себя, подражает чему-то или кому-то. Тянется человек — к чему? Что с ним творится?

Непокой, раздражение Саранцева передались Крейде: Егорий ерзал, закуривал, извинялся перед соседями, что закурил, тушил о край стола папиросу, скрипел железными ножками стула. Отвечал невпопад, ощетинился — не помогал разобраться, а путал и, кажется, только о том и думал, как бы не оплошать, не уронить себя.

Саранцев умолк, досадуя на Крейду, на свою беспомощность.

В гуле улиц и новостроек, в тишине пустырей, повседневной сутолоке и скоростях затерялась нить происшедшего. Собрали накипь, сумму зарегистрированных фактов, а жизнь осталась там где-то, в глубине.

Подлетела девушка в белоснежной наколке, шепнула Крейде:

— Вас спрашивал один парень. Художник. Подождали б его. Очень хотел видеть.

— Да, вот — художник! — подхватил Саранцев. — Расскажи о нем.

— Спрашивали уже. Рассказывал.

Да, спрашивал. И не узнал главного, оставалось что-то за пределами заученных вопросов. Он был уверен — упустил самое нужное звено. Саранцев заново заставил Крейду рассказать о встречах случайных и не случайных, о людях причастных и безучастных.

Так прошел час.

Саранцев готов был отказаться от дальнейших расспросов, отступить, признаться в бесцельности встречи, когда к ним подошел Виктор Ковальчик:

— Разрешите?

И, придвинув стул, обратился к Егорию:

— Без лишних слов, верни мой рисунок. Прошу извинить, конечно. Там на обороте второй набросок. Профиль близкой мне девушки. Рассеянность! Что поделаешь… В общем, настоятельно прошу.

Крейда, не отвечая, покосился на Саранцева.

— Безусловно вернем, парень, — воскликнул тот, — рисунок в сохранности. Будь спокоен. Но, согласись, есть вещи, когда рассеянность…

— Согласен. Но так пришлось. Был расстроен. И вот с ним столкнулся, — Ковальчик снова обратился к Егорию, — встречал впоследствии этого типа?

— Да где уж там, без твоей помощи… — огрызнулся Егорий.

— А вы не встречали? — перебил Саранцев.

— Нет, с того дня… А хотелось бы встретиться, я бы уж кой о чем спросил.

Ковальчик стал было прощаться.

— Погодите, — остановил его Саранцев, — раз уж собрались тут за столиком. Потолкуем. Припомним всю эту историю. Ну, вот когда ты столкнулся в кафе с Крейдой. И еще до этого…

Но Виктору Ковальчику не хотелось толковать, не хотелось вспоминать — он не любил, чтобы копались в его жизни, предпочитал сам проникать и отображать.

Саранцев глянул ему в глаза. Так смотрят сверстники в час откровенной беседы. И Ковальчик, отвечая самому себе, а не следователю, бросил:

— Хотел бы спросить у него насчет ключиков. Ключи от квартиры он девушкам предлагал!

Ключи… Вот все, что вынес Саранцев из этой встречи. Не было еще решения, ничто не было раскрыто. Но возникли ключи. Ключи от двери, которая часто не запиралась.

Ознакомились с трудовой биографией Роева; характеристики и отзывы оказались вполне благоприятные; свидетельства с предшествующих «мест работы и деятельности» также представляли Неонила Степановича с наилучшей стороны. На одном участке сохранились, правда, воспоминания о крупном хищении, однако виновные понесли заслуженную кару, а непричастность Роева была документально установлена.

…Заново проверил обстановку в магазине. Магазин как магазин, «Лаванда» как «Лаванда». Чудесные девушки со всеми присущими им достоинствами и недостатками. Счета и касса в порядке. Только что прошел переучет, подтвердивший полное наличие до последней, залежавшейся коробочки.

В чем же побуждающие причины?

Почему это дело захватило Анатолия? Почему не закрыл, не списал за счет личной трагедии, как напрашивалось само собой, подтверждалось предсмертным письмом, подлинность которого установила экспертиза? Почему он убежден в том, что совершено преступление? Предвзятость? Горячность новичка — как щенок грызет стулья, прежде чем войдет в рост, возьмет правильный след? Протест здорового, молодого существа против недопустимого, не укладывающегося в его сознании?

Преступление?

В чем побуждающие причины? Расплата? Садизм? Слишком много знала?

Не спалось. Работа требовала отдыха, свежей мысли; еще институтский наставник внушал ему:

«Запомни азбуку: поиск прежде всего требует ясности разума, чистоты мышления. Порядок мышления, а не ночные видения и призраки».

Но, вопреки наставлениям наставника, уснуть не мог — так же, как, должно быть, и сам наставник после особо напряженных дней учения и наставлений.

«Дорогая, родненькая, пишу тебе последнее письмо!»

Последнее… Но были и, возможно, остались еще письма, кроме этого последнего! Почему он не подумал об этом раньше? Отрезанный ломоть, перекати-поле — она могла годами не писать домой, и потом сразу последнее, когда пришел край? Нет, должны быть ее письма, хоть весточка в трудную минуту, хоть просьбы «вышли», «помоги», что-либо сердечное, забота о престарелой матери, посылка, перевод, подарки из большого города или, напротив, просьбы, болезни, праздники, радости, невзгоды — что-то связывает человека с родным очагом!

Должны быть письма! Они так и маячили перед Анатолием. И что бы не крылось в них и за ними, значимое или пустое, все равно они слепок человеческой души, какие-то нити истины.

Под утро ему привиделись вспугнутые девичьи строчки. Неощутимое видение, которое не приобщишь, не подошьешь к делу. Даже в простоте душевной не упомянешь в служебном порядке:

«Я тут совсем одна. Город большой, а я маленькая-маленькая. Сначала все было очень хорошо. Чудесно! Веселилась со всеми. У нас много мировых девчонок и мальчишек. Столько музыки! Цветов! Совершенно потрясающе! Потом все изменилось. Теперь только ты у меня самая родненькая…»

Потом пришло простое решение. Там, в далеком углу, где проживала ее мать, работали такие же люди, как Саранцев, столь же преданные делу, можно было воспользоваться телеграфом, телефонными проводами, снестись перепиской. Но ему требовались не провода, не телеграф, не переписка. Надо было видеть самому. Все складывалось тревожно, жестоко. Подавленная горем седая женщина, мама. А дело требовало проверки свидетельских показаний, человеческое горе становилось предметом следствия.

Требовались факты, улики, документы.

А перед глазами — горестный, скорбящий лик.

Или, возможно, не улики, не документы — по-человечески, душевно понять человека?

А если преступление прикинулось скорбью?

Нет, он всем существом своим слышит ее — мама!

И если она поверит ему, угадает в нем человека, так же чисто и ясно видящего мир, так же по-народному отличающего добро от зла, ненавидящего зло?

Но, если ошибка, если нет преступления — напрасно растревоженные раны!

На один только миг он вызывает в памяти обличье Роева, и все сомнения рассеиваются.

И снова явился он к шефу без папки, но не с пустыми руками.

Получил благословение на кратковременный отпуск, не командировку, а отпуск по личным делам и обстоятельствам.

И вот перед ним несколько писем:

«Прости, что долго молчала. Все очень хорошо, все так интересно. Много хороших ребят. Как ты живешь там, мамочка?»

«Дорогая, родненькая, прости! Завертелась. Город такой большой».

И еще — похожие.

И вдруг совсем иное, хоть и ее рукой, но словно продиктованное:

«Дорогая мамочка! Нам очень желательно, чтобы ты побыла у нас, пока мы вернемся. Приезжай срочно. Деньги на дорогу Неонил Степанович перевел. У меня отдельная однокомнатная. Так что устроишься прекрасно».

— Я была у них, — пояснила старуха, — человек он ничего, обходительный. Только не могла понять: записаны они или не записаны. Да уж это ихнее дело. Горько, правда, мне, но я уж смолчала.

— А зачем вас приглашали? Погостить? Познакомиться с Неонилом Степановичем? Или дело какое?

— Просили постеречь квартиру, присмотреть за обстановкой.

— Да какая ж у нее обстановка?

— А этого уж не знаю. К городу не привычная. Как кто в городе живет. Просили постеречь, и я стерегла. Потом снова просили, чтобы к весне приехала. Я и собралась было…

— Что же, снова постеречь обстановку?

— Нет, ремонт у них затевался. Шашель в полу. Полы требовалось перекидывать. Так чтобы я ремонта до их возвращения не допустила.

— Как вы сказали? Шашель?

— Да, полы по дому перекидывали.

— То есть как же — шашель? Дом-то новехонький!

— А этого не знаю. Писали мне, я и собиралась. Как в прошлый раз. Чтобы никого не впускать. А если заявятся — дать телеграмму.

— Телеграмму? И телеграмму требовали?

— А как же, теперь кругом все дают телеграммы.

— И вы телеграфировали?

— Да я и приехать не успела — стряслось!

— А в прошлый раз?

— В прошлый раз до телеграммы не дошло. Никто по ремонту не тревожил.

И разговор этот, и вся встреча складывались совсем иначе, чем представлялось Анатолию. Печаль еще не сошла с ее лица, но сквозь печаль проступила настороженность, словно она опасалась чего-то или кого-то, словно приезд Саранцева встревожил ее. Пригрозили ей? Запугали? Или сама испугалась? Возможно, обычная неохота простого человека вступить в объяснения по тревожным делам. Обида, что в горести донимают и беспокоят.

Что-то появилось в ней новое. Зачуяла недоброе? Оберегает память и честь дочери? Не допускает, отбрасывает недоброе?

Если бы запугали, не стала бы рассказывать о шашеле, ремонте и телеграмме. Да и Роеву теперь пугать ее ни к чему. Верней отпустить с миром в глубинку. Что она знает? Чем опасна ему? Первым долгом заказал бы упоминать про ремонт, если в этом ремонте что-либо кроется.

Шашель? Условный сигнал? Тревога?

— Вот вы сказали — шашель. Но из ваших слов получается, что никто по этому поводу не приходил?

— Никого не было.

Да, сейчас она совсем иная, затаилась. И Анатолий говорит с ней иначе, чем предполагал, он как бы невольно подстраивается под ее настороженность, пытается преодолеть эту настороженность, добиться откровенности, правды, но вместо добрых чувств, человеческого понимания одно за другим возникают обычные служебные слова — неужели перед ним обычная дорога службиста? Он старался убедить себя, что все от неуверенности, неопытности и что служение преодолеет службистику…

Самолет шел низко над землей, постепенно набирая высоту. Серые сумерки в долинах, озаренные вершины и склоны отрогов, прижавшиеся к земле строения, бескрайняя поросль лесов с просветленными глазницами озер и водоемов — весь этот все более раскрывающийся простор с нехожеными чащами, загруженными трассами, необжитыми углами и суматошным движеньем новостроек поражал своей необъятностью, теряющимися в облаках далями. В полете нет накатанных рельсов, мелькающих верст, полосы отчуждения, изломанного поворотами пространства — чем выше уходил самолет, тем шире раздвигались дали, и покинутый городок долго оставался в прямой видимости с неба. Саранцев думал о городке, затерявшемся в глухомани, заново рожденном велением новостроек, думал о его людях, о человеке, замкнувшемся в своей печали.

И вдруг представилось ему, что эта замкнутость — не только ожесточенье горя, но и безвольный уход от зла, подале от беды!

Он думал о земле, раскинувшейся под крылом, о вековечной борьбе за землю, крестьянских бунтах и восстаниях, самоотверженности революций… И хате с краю — на той же земле. О восстании против зла и непротивлении злу.

…И если родное не встает на защиту собственной своей кровинки, своей правды, святая святых земли — до конца, до последнего издыхания, — следствию трудно помочь установлению истины.

…Она сказала — шашель…

Саранцев проверил с присущей ему придирчивостью — дом № 33 по Новому проспекту, недавно построенный, ни в каком ремонте пока не нуждался, на шашель никто не жаловался.

Саранцев долго не мог уснуть, требовалось еще время, еще толика уходящего дня. В окне расплывался сизо-голубой отблеск уличного светильника, почему-то именуемого дневным светом…

«…Ключи… Шашель, ключи… Затем эти назойливые разговоры с Ларой Ковальчик? Внезапное увлечение? Новое увлечение на склоне лет? Почему потянуло Роева в магазин «Троянда»? Послушать, узнать, о чем людская молва? И лишь ради этого новое знакомство с предложением ключей от квартиры… Нет! Всполошился, рывок, судорожный рывок. И, возможно, зацепка на будущее. В чем эта зацепка?»

И вдруг в памяти всплыли слова миловидной соседки за семейным столом у Кандауровых: «Скоро снимут печати… Претендуют разные учреждения и трест…» У Лары Ковальчик есть основания претендовать. Роев, видимо, рассчитывает ей посодействовать. Задача не легкая. Но, стало быть, у Роева имеются веские причины, если идет на это, рискуя навлечь подозрения…

Зачем?

Что руководит поведением Роева?

Проходит час, еще… Рука Анатолия потянулась к телефону:

— Катюша, не спишь?

— Что-нибудь случилось, Толик? Неприятности?

— Нет, просто хотел услышать твой голос. Нужен добрый дружеский голос.

— Но телефон меняет голос.

— Делает его слышнее, очень близким и очень слышным.

— Это что, особенность века?

— Возможно. Что у тебя в школе?

— Экзамены, Толик, снова готовлюсь к экзаменам.

— Послушай, а как эта девочка, Марина Боса?

— Марина? Все хорошо. Я оказалась права — все хорошо.

— Все хорошо, потому что в данном случае мы опередили события.

— Лучше всего опережать с самого детства…

…Она сказала «спокойной ночи» и положила трубку. Собственно, ради этих слов он и позвонил…

Потом без всякой связи с только что законченным разговором:

«Скоро снимут печати…»

«Роев, несомненно, попытается проникнуть в квартиру. Он добивается этого, что-то заставляет его добиваться».

«Ну что ж, попытаемся выяснить все относительно шашеля…»

Страничка из тетради Катерины Михайловны

1. Воспитание, а не перевоспитание. Воспитание рентабельней.

2. Воспитание дело всенародное, государственное, стало быть, и решать должно государственно. Никакие разрозненные мероприятия, самые прекрасные, обособленные площадки, эпизодические кампании, самые лучшие дворцы не могут заменить  с и с т е м ы  внешкольного воспитания.

3. Внешкольный день должен быть так же продуман и творчески решен, как день школьный; должен иметь на своем поле такой же отряд образованных, разумных вожаков.

Речь идет не о том, чтобы отгородить детей от семьи. Все, что есть доброго и великого в нашем народе, в нашем обществе — понятия справедливости, героизм, самоотверженность, революционность, творчество — передается не только генами, не только по радио и телевидению, но и в непосредственном общении. И по той причине, что в семье не без урода, нельзя все остальное множество семейств стричь под урода. Стало быть, дело не в том, чтобы отгораживать, а в том, чтобы осмыслить и наладить досуг. Нельзя забывать, что вокруг площадок, бассейнов и дворцов огромное внедворцовое пространство.

4. Еще об одном — о глобальности вопросов воспитания. Усвоено уже понятие глобальности атома. Но вопросы воспитания в наши дни, забота о грядущем не менее насущны. В нынешних условиях, а тем более в условиях грядущего усложненного бытия, обязательно сознавать, что распад душевный не менее угрожающ, чем распад атома. Кому же, если не нам, — в ряду забот о мире и добром атоме, — ратовать за глобальное здоровье, судьбу грядущего поколения, провозгласить всеобщую ответственность перед грядущим.

Солнце и ночь

Весь день пишем шпаргалки — гармошками, завитушками, на резиночках, на ногтях. Мери Жемчужная выдвинула тезис:

— Шпаргалки — это метод познания!

— Абсолютно! — подхватила Верочка Корж. — Если сложить все шпаргалки воедино, получится учебник. Можно было бы, конечно, готовиться по учебнику, но как-то не хочется нарушать традиций.

Собираемся в парке на заветной площадке, неподалеку от форума футбольных болельщиков. Спорим, кружимся в надежде, авось чудом занесет сюда решение задач или тексты сочинений.

На последнем уроке Катерина Михайловна явилась классу словно на капитанском мостике.

— Ребята! В эти дни мы все, как один человек, будем особенно деловиты, спокойны и внимательны. Деловитость и спокойствие — наилучшая обстановка для экзаменов.

Элька вскочил и поднял руку:

— Катерина Михайловна, а что такое валидол?

— Я могу объяснить… Но, зачем тебе, Эдик?

— А зачем вы носите валидол с собой в сумочке?

Утром я все смотрю на солнце, как наливается оно летней теплынью, смотрю, пока не заболят глаза, нарочно, чтобы проверить — выдержу или не выдержу.

Достала купальник, не надо ли где отпустить. Тесный, едва надела! Хоть болела зимой, а все равно тесный…

Последние странички дневника, мне и на письма не хватает времени… Хорошо было древним, сиди себе в усадьбе, пиши мемуары или письма кузине в столицу, кузену в Париж; музицируй, разговаривай с попугаем по-французски…

Странно, почему мы, вспоминая о прошлом, видим себя на балах рядом с Татьяной или Онегиным, Вронским, Волконским. Думаем об усадьбе и Париже, а не о крепостных мужиках? Мои деды, например, крепостные, не рауты у них были, а страда. На конюшне их секли, продавали вместе с мертвыми душами.

Спросила об этом Олежку:

— Почему?

— А я всегда думаю: мы ж рабочие из крестьян!

Письмо от тети Клары:

«Слава богу, все благополучно, меньше лекарств и рецептов, больше ясных дней. Часто говорим о тебе, Григорий Павлович винит во всем себя и всех нас: недоглядели. Вот сколько у нас с тобой переживаний. Ну, ничего, теперь все уладится. Так и Григорий Павлович говорит: «Посмотришь — перерастет, человеком станет. Ради бога, напиши ему о себе, напиши хорошо, честно».

Я напишу ему большое, хорошее письмо. Только бы найти нужные слова. И чтобы все — правда.

Еще девятый класс, потом еще год в десятом. Потом, вот как сейчас, открою дверь школы и тогда — жизнь.

Все чаще думаю об этом «тогда».

В окне летнее, ярое солнце.

Что означает слово — ярое?

Мы проходили, но я забыла, и не хочется вспоминать.

Ярое и все!

А вдруг спросят на устном?

Артур давным-давно уехал.

Ничего не написал и не напишет, хоть обещал. Пока не случится чепе — тогда сразу прилетит.

Бродим с Олежкой по аллеям лесопарка. Я его спрашиваю по истории, он меня. Пока не разболится голова.

— Почему ты не рисуешь? — пристаю я к нему. — Смотри, как тут кругом: зеленое, голубое, пестрое. Почему ты не рисуешь, а дудишь на медной трубе?

— Из медных труб состоит оркестр.

— Хочешь, я познакомлю тебя с настоящим художником?

— А как ты узнала, что настоящий?

— Почему раньше художники рисовали все красивое — красивых женщин, цветы, плоды, — а теперь все войну и войну?

— А ты забыла про войну?

— Что значит забыла? Я никогда ее не видела. Я не хочу думать о ней.

— Мы всегда думаем о ней. Даже когда кажется, что не думаем.

Вот так поговорим и разойдемся!

— Пока!

Я знаю, он смотрит мне вслед, а я не оглядываюсь. Не люблю оглядываться, раз ушла, значит ушла. Не люблю вспоминать о тревожном. И сейчас забыла о происшедшем. Происшедшее, значит — прошло! Но все равно, что-то осталось во мне, не хочется быть одной, неприятны слишком шумные ребята, крикливые патефонные пластинки (Олежка так говорит: патефонные, вместо «грамзапись», и я стала так говорить). Что-то непонятное со мной, незнакомое. Как будто уезжаешь в поезде и где-то далеко осталось детство, игрушечная жизнь, витрины «Детского мира».

Бегу в школу по отсыревшей после дождя земле, шпильки туфель вгрузают в глину пустыря, оставляя точечки, — вся наша дорожка исколота шпильками. Так, и бегут они через пустырь в город. Неприятно проходить мимо подъезда, в котором скрывалась от ребят…

Июнь для Егория Крейды выпал денежный, было за что расписаться в платежной ведомости, да и приработок на стороне подвернулся, таких бы месяцев поболее. В голове Крейды уже складывались всяческие планы и выкладки, сколько в кармане зашуршит, сможет ли человек зажить по-человечески. Прикинул, подсчитал, дела свои устраивал: в профком за путевкой метнулся, в очередь на квартиру записался; предупредили его, что, дескать, поработать надобно, старые кадровики ранее его обращались, потерпи, дескать, до следующего строительства.

— Ну, что ж, потерпим. Как положено. А фамилию запиши. Нехай Егорий Крейда по ступенькам поднимается.

Наведался в ателье мод, в магазины, перебирал товар, примеривал, приценивался, присматривался, щупал материал, выбирал для летних дней и на пальто к к осени, загодя. Ничего, имеется товар подходящий, всякие там мули, крепы, ратины, есть из чего Егорию приличный вид выкроить, как подобает истинному джентльмену.

Разведав, насмотрев, побеспокоился о кредите.

Бухгалтер тянул, не подписывал справку, поглядывал на Крейду стеклами бифокальных очков, пускался в рассуждения, то да се, погодим, без того много справок выдали. А счетоводу украдкой шепнул (Крейда услыхал, ухо у него острое, локаторное) предостерегающе:

— Рецидив имеет? Зачем нам на шею брать?

С бухгалтером Крейда кое-как справился, объяснил права и законы, как сам понимал. Дополнительно в профком сбегал, к начальству стукнулся: проверьте, мол, дебиты-кредиты, заработки, поощрения, помогите трудовой личности. День, другой — справка на кредит в кармане.

Но Крейда не только о денежном кредите заботился — купил справочник по всем республикам «Куда пойти учиться», читает-перечитывает. В который техникум заявление подать для заочного завершения образования?

По утрам песни поет. О труде. О труде и любви. На работе с начальством обстоятелен: сделаем, выполним. С товарищами доброжелателен, задушевен. Однако без панибратства. Поможет во всем, посочувствует, компанию готов составить хоть в кости, хоть в карты и выпить не дурак, но все в меру, для поддержания дружественного духа. Словом, осознал человек свою линию.

Следователю Анатолию Саранцеву так и не признался, что видел Роева с Катюшей в машине. Не потому, что сомнение было — может, обознался — а в силу привычной настороженности: кто ж его знает, как обернется. А вдруг Катюшу потревожат, мало ли что бывает?

Надеялся сам своего достигнуть — Катюшу оградить, Роева добить.

Человек Егорий Крейда был судьбы нелегкой, жесткой, хватки крепкой, но перед Катюшей робел, спросить о Роеве не решался. Даже подойти не осмеливался, когда она появлялась на заводском дворе, навещая своего родителя. Бывает так с жесткими людьми, возникает вдруг умиление перед нежным, неизведанным.

Пока модный крой выбирал, пока примеряли и шили, весна переспела, необычные холода повернули на небывалую теплынь. Июнь пришел голубой, без единого облачка, засушливый, и товарищи в цеху тревожились насчет хлебов и огородины. Но Крейда не думал об огородине и по утрам уж пел не о труде, а все более про любовь.

Однажды, погожим деньком, отправился на рынок. Впервые в жизни не на толчок, не на тучу, а в цветочные ряды. Шнырял, присматривался, принюхивался, глаза разбегались, едва отобрал из множества желаемое соцветие.

Потом долго стоял у двери с табличками:

«М. И. ИВАНЧЕНКО».

«К. М. ИВАНЧЕНКО».

Смотрел на личинку тщедушного, ширпотребовского замка — и не такие, бывало, расщелкивались перед ним запросто…

Строгая девочка открыла дверь, разглядывала цветы:

— Вы от родителей? А почему так поздно? Катюша уже на вокзале. Они все на вокзале. Весь класс.

Не спросил даже, когда отправляется поезд, куда, с которой платформы. Нашел Катюшу, издали разглядел — в кругу ребят чуть виден светлый веночек волос. В сторонке ждал, пока ребята расступятся. Потом ждал, пока пересчитает ребят, пропустит по одному в вагон.

Да так и не подошел, не решился. Стоял, опустив цветы веником.

К вокзалу подкатил в такси, а домой плелся пешком через весь город. Толокся в толпе, не замечал, как встречные сбивают лепестки цветов; брел в гулком городе, словно по лесной тропе.

И вдруг, где-то впереди, в тенях и сутолоке перекрестка увидел свое затерявшееся детство — пробиралось украдкой, вороватое, расхристанное, бестолковое; промелькнуло, прижимаясь к стенам домов. А над ним вверху лицо незнакомой девочки. Он всегда видел ее, когда шел на дело, на блат — доверчивый взгляд и светлое, детское платье над черной, грязной улицей. Внезапно подумалось — ничего не было в его жизни, тупой и страшной, кроме этой незнакомой, далекой девочки — не подумалось, это не было мыслью, чувством, — так, всего лишь проблеск юности, до первого перекура, до первой затяжки.

«Детектив-частник» — зло сказано, дружеская шуточка задела Анатолия больнее служебных замечаний. Саранцев горячо, увлеченно говорил о романтике поиска, о личном и общем, но как определить это личное, его долю, его предел?

На этот раз версию Саранцева одобрили. Не было сомнений, что сообщники покрыли Роева, предоставили возможность затаить награбленное до поры до времени. Подобные примеры имелись в анналах истории, встречались в практике.

Требовалось подтвердить предположение фактами.

Ремонт в квартире погибшей произвели аккуратно, не нарушая покоя соседей. Работали люди надежные, Саранцев остался доволен их расторопностью и мастерством.

Шашеля не обнаружили. Но ценностей изъяли на изрядную сумму, хватило бы на годичное содержание образцового детского сада.

Анатолий сразу признал — в груде награбленного добра — черный, мерцающий камень. Сверкнул вдруг круглым глазом птицы, вырвавшейся на волю. Двойная роза усложненной огранки. Тонкий кружевной кант по рундисту — мастер не гнался за сохранением веса камня, не дрожал над каратами, стремился к наилучшей игре света, лучей. Тройная цепочка расхожих граней. В вершине коронки они сведены в пункт, окруженный северным сияньем. Работа старых северных гранильщиков. Сияние, проникающее сквозь черноту бриллианта. Удивительное противоречие лучей и черноты, ночи и света.

Должно быть, именно эта чернота в потемневшем серебре охраняла бриллиант от алчных глаз, жадных и невежественных рук — не усмотрели в нем особой рыночной ценности. Пока однажды девушка из далекого края…

Анатолий думал о девушке с чистыми детскими глазами и безвольно обмякшими руками. Перекати-поле, утратившее племя и род.

Он все еще смотрел на мерцающий камень.

Утаенная, украденная краса.

И краса для всех людей.

— Товарищ следователь!

Анатолий очнулся.

Следователь?

Да, это его окликнули. Следователь… Да, конечно, преступление раскроют. И он, Анатолий, немало потрудился для этого. Но он стремился к другому, большему — предупредить! Что помешало? Неопытность, нерасторопность? Стечение обстоятельств, время — упущенное время?

Следователь Анатолий Саранцев поднялся, зашагал по комнате, отдавая положенные в подобных случаях распоряжения.

Предстояло встретить тех, кто явится за награбленным добром.

Надо было создать для них благоприятные условия. Печати с комнаты были сняты. Появились новые жильцы, железнодорожники, постоянно находившиеся в отлучке. По мысли Саранцева, это должно было поощрить, подхлестнуть Роева и его сообщников.

Саранцев угадывал телефонные звонки Егория Крейды, выжидательное молчание, слышное, перехваченное спазмой дыхание. И только уж потом:

— Крейда звонит!

На этот раз — по собственным словам Егория — он беспокоил Саранцева ввиду чрезвычайного обстоятельства:

— В данный момент не имею возможности просигналить: прохожие девицы повисли над телефоном. Однако поторопитесь до меня — не пожалеете!

Анатолий не торопился. Теперь, когда дело Роева приближалось к завершению, Крейда мог только помешать, вспугнуть преступника. Но Егорий настаивал, просил «подмогнуть», повторял, что подвернулось чрезвычайное, все сошлось вот так в его руке:

— Сами увидите!

Егорий снова обращался к Саранцеву по имени-отчеству, но в этом уже не было ничего школьнического, докладывал равному, с которым предстояло совместно действовать; Анатолий прислушивался к торопливому, самоуверенному говорку Крейды, и эта нагловатая самоуверенность коробила молодого следователя.

И все же он вышел на встречу с Егорием. Но угодливый, не нарушающий статей, не совершающий преступлений, а напротив, содействующий Крейда тревожил его не менее преступника Роева: — что же человеческого в человеке?

Крейда по-своему расценил душевное состояние Саранцева:

— Не доверяете? Предполагаете — путаю вас? Вы все время такое думаете: путает рецидивист Крейда. Вот что вы думаете. Разве не вижу.

На углу, неподалеку от цветочного магазина, Крейда остановился.

— Здесь. Сейчас выйдет!

Роев вскоре вышел. Задержался в дверях — черное пятно с белым, сверкающим в изломах, целлофановым бликом: сквозь грани изломов просвечивались белые розы.

— Цветы! — вырвалось у Крейды. — Видал, цветы. Второй раз с цветами направляется.

Он так и впился рыжими глазами в укрытые целлофаном розы, потом кинулся следом за Роевым, таясь в толпе, прячась за спинами людей.

Подвернулась машина, такси. Роев остановил машину, наклонился к водителю, сказал что-то коротко.

Водитель озорно осведомился:

— У вас тут уже и кладбище имеется?

— Все как у людей, — неловко придерживая цветы, умащивался в машине Роев.

— Давайте за ним! — торопил Анатолия Крейда, кинулся на дорогу, остановил первый встречный «москвич».

Осенние сумерки сгущались исподволь, в долине накоплялись уже тени, и примыкающая роща стояла черной стеной с едва озаренными вершинами старых, поднимающихся над молодой порослью берез и елей.

— Снимите шляпу, — потребовал Крейда, — пристроимся к чужим похоронам, чтобы не заметил нас…

Завершая дневные дела, люди повсюду спешили, и Крейда торопил Саранцева:

— Пошли боковыми, давайте сюда. Я знаю тут правильную дорожку.

Он двинулся первым, свернул с главной аллеи на едва протоптанную тропку, заросшую степными травами. Она терялась в березняке, сливаясь с большой, исхоженной дорогой — это была дорога живых через кладбище на работу, на фабрики, заводы, стройки. Тут было пустынно в часы работы и оживленно в часы смен.

— Пройдем рощей, — подсказывал Крейда, — подойдем незаметно.

Он вдруг остановился:

— Разбираетесь в их номерах?

— О чем разговор, Крейда?

— Не поняли меня? — он снисходительно поглядывал на Анатолия; рыжие глаза озорно заиграли — сейчас подойдем, сами увидите.

И все еще не мог успокоиться:

— Заметили — цветочками, цветочками украсился!

И зашагал еще осторожнее, подал знак, чтобы теперь все тихо, чтобы ветки не задеть. Шли в обход рощей и кустарником, Крейда воровато пригибался к земле, то и дело останавливался, прислушивался. Где-то на другом краю доигрывал последний марш оркестр, где-то произносили последнюю речь…

Целинная степная земля перемежалась развороченной сырой глиной.

— Здесь! — шепнул Крейда.

Впереди по только что проложенным аллеям бродил сутулый человек; сразу бросалась в глаза странность его поведения — он то подходил к ограде, опираясь локтями на железные прутья, смотрел на могилу, то удалялся, чтобы вернуться вновь. И снова склонялся над могилкой, тиская цветы, не замечая, что смял их, и эти смятые цветы, бережно укрытые целлофаном, выглядели жалко и тревожно…

— Видал — кружит! — нашептывал Крейда. — Цветочками прикрывается. А сам поглядывает, где что…

Анатолий не слушал Крейду, не сводил глаз с сутулого, сгорбившегося человека — Роев вернулся к ограде, подергал дверцу, потом, как бы очнувшись, уставился на смятые цветы, развернул целлофановую обертку и бросил цветы через ограду. Они рассыпались на могиле.

Крейда неслышно пробирался в кустарнике.

— Погоди, — остановил его Анатолий.

— Тихо, — предостерег Крейда, — вспугнете мне его!

— Погоди! — повторил Анатолий.

Рыжие глаза Крейды застыли:

— Как вы сказали?

Анатолий сказал: «уйдем пока…». Он видел перед собой сгорбленную спину человека, запутавшегося среди могил, смятые цветы на могиле и знал лишь одно: в эту минуту не подойдет к нему. Что бы потом не произошло, как бы потом он сам и другие не расценивали его поступок.

— Вы что? — вплотную придвинулся Крейда. — Вы что сказали? Вы что на него так смотрите?

И заговорил уже не заискивающе, обращался не по имени-отчеству, как бывало к своему учителю, а с хамовитой развязностью стреляного воробья.

— Вы что? Вы что, товарищ начальник, ихние номера не знаете? У него тайнички здесь, это я точно говорю. Видал — кружит?

Егорий вцепился в руку Саранцева:

— Знаешь, чья это могила? Это ее, из тридцать третьего. Видал, где тайники завел!

Саранцев оттолкнул Крейду…

Роев вдруг оглянулся. Саранцеву запомнился его взгляд — отчаяние, исступление, взгляд человека, дошедшего до последней черты.

Анатолия поразила перемена, происшедшая в нем: не было ни самоуверенности деляги, ни барской выправки. Рванулся в сторону, затем внезапно круто повернул. Разболтанные, неуверенные движения, валится словно в пропасть, лица не видно — черная туша, белое пятно измятого, развернувшегося целлофана.

Крейда невольно отступил, сунул руку в правый карман.

Роев надвигался, что-то бормоча, потом закричал бессвязно, исступленно — Саранцев не враз разобрал, что он выкрикивал.

— Берите! Берите… Ну! А что мне?.. Что лезете в душу?

Крейда скрючился, шмыгал рыжими глазами, при каждом выкрике дергался, словно под ударами; рука его выскользнула из кармана, безвольно обвисла. Пряча глаза, отступил к роще, еще отступил и вдруг метнулся через рощу на проезжую дорогу…

Саранцев коротко предложил Роеву:

— Пройдемте!

Неонил Степанович, оглянувшись на рассыпанные цветы, молча последовал за Анатолием.

— Могилу потеряли? — осведомился Саранцев.

— Нет, что вы, разве это возможно? Тут полный порядок, все зарегистрировано.

Запнулся, шаркал ногами по усыпанной песком темнеющей аллее:

— Замок на ограде поменяли, — пробормотал он наконец, — наверно, ее мамаша поменяла. Мой сняла, свой навесила. Не желает, чтобы за оградку проходил.

Анатолий продолжал присматриваться к нему: постарел Неонил Степанович. А времени немного прошло со дня чрезвычайного происшествия. Да, вот так, точно по календарю: апрель, май… август и вот — осень. Ну, что ж, зеленый художник Виктор Ковальчик зверя разглядел, а вот человека, пожалуй, проглядел, — последнюю, угасающую искорку человеческую.

А что, если он сам, Анатолий Саранцев, ошибается, и за потускневшим взором Неонила Степановича не осталось ничего человеческого?

Роев замедлил шаг, выпрямился, поправил сбившийся пиджак, настороженно покосился на Саранцева:

— А чем, собственно, обязан? — он поглядел в ту сторону, где скрылся Егорий Крейда. — Чему и кому?

Роев потянулся к правому карману, но Саранцев предупредил деликатно:

— Руки!

На допросе Неонил Степанович рассказывал откровенно, обстоятельно, словно находя в этой откровенности и обстоятельности какое-то удовлетворение, как бы перебирая, воскрешая в последнюю минуту звенья отжитого.

В хищениях участие принимал и даже руководил. Не отрицает. В этой части смягчения не просит. Было. Возглавлял. И готов понести. Признает: разве ж эти подонки без него!.. Утаенное добро хранилось в квартире погибшей. В надежном тайнике. О тайнике она ничего не знала. Расчет был нехитрый — в случае провала Неонил Степанович отрекался от всего, оставался в стороне.

— Вначале она ничего не знала, — повторял Роев, — все было подготовлено до ее вселения. Но однажды подвернулся подходящий покупатель, залетел с южной стороны; надо было подготовить камни и металл. И случилось — раньше обычного вернулась она с работы. Ей бы еще часа два в магазине оставаться до закрытия. Дверной замок, я, как всегда, на защелку не защелкивал, чтобы не вызывать подозрения, проверял на слух. Вообще, она резкая девочка, шумная, каблуками зацокает — всей лестнице звон. А то вдруг, как назло, купила новомодные туфли парижские на широком тупом каблуке, может новые туфли берегла, шла осторожно, может проверить хотела, возникло подозрение — так уж пришлось — заслышал ее, когда уже открывала входную дверь.

Какие-то там два-три шага, секунды до комнаты… Едва успел все собрать и закрыть — ну, вы теперь сами знаете, как там устроено… А диадема осталась на столе, в сторонке, в жестянке из-под чая… Более всего ею дорожил и особо прятал, — так бывает, чем больше дорожишь…

Она эту коробку сразу заметила.

— Вот чудесно! Цейлонский привез, молодец! Обожаю цейлонский…

Одно оставалось — сказать, что приготовил ей подарок.

— Это настоящие камни! — воскликнула она. — Несколько карат.

— Синтетика!

— Нет, настоящие камни. Я знаю.

— Ну, какие-нибудь самоцветы. Топазы. Наследство тетушки.

— Это настоящие камни. Ты не понимаешь, ты даже не знаешь, что у тебя в руках!

Она не выпускала диадему, вела себя как сумасшедшая, вертелась перед зеркалом, красовалась, любовалась камнями и собой. И меня заставляла любоваться. И, конечно, пожелала всюду сверкать — и на улице, в театре и дома, перед самой собой. Я не знал, что делать. Появись она где-нибудь… Благо, мы уезжали на Кавказ, надеялся, что все обойдется. Теперь столько всяческой синтетики вокруг, надеялся, что не обратят внимания. Но в курзале встретились сослуживцы. Девчонки так и впились в эту проклятую саламандру. Было ясно — завалюсь. Я пошел на крайнее. Признался ей, то есть солгал, что у меня растрата и что есть только одно спасенье — продать диадему, покрыть недостачу. Она не спала ночь. Наутро говорит:

— Да, конечно, Неонил, продай!

Ну, все как будто устраивалось, взял я диадему, камни заменил, саламандру сбыл с рук, а ее заверил — порядок. Так и жили. Старался доставить все, что пожелает, так же как ранее другим девицам доставлял. Не думал тогда, что не забуду так легко, как других забывал.

Неонил Степанович попросил разрешения закурить и, не закуривая, продолжал:

— Верила она мне или только себя старалась уверить? Она знаете, как ребенок, — скажешь, верит. Возможно, догадывалась, но уже втянулась, ни о чем не расспрашивала, лишь пила более обычного.

Анатолий останавливал Роева, заставлял повторять, допытывался, добиваясь достоверности, сопоставляя сказанное с показаниями свидетелей, данными экспертизы. Пытался восстановить все звенья происшедшего, судьбу и трагедию погибшей: рухнул мишурный мирок, пестрая картинка из модного журнала, узнала наконец, поняла все… Предстояла расплата за легкомыслие и легковерие. И за соучастие…

Появился страх. Боялась оставаться одна. Пугалась каждого звонка, шагов на лестнице. Пугалась чего-то на улице…

— Как вы сами считаете, Роев, — спросил Анатолий, перебирая страницы дела, — могу я довериться вашим показаниям?

— А как хотите. Я не вам, я себе говорил. Живем не оглядываясь. Дальше, дальше! А что вокруг, кто вокруг? Разве ей такую жизнь подлую? Девчонка. Ребенок. Бестолковый, психованный, а все равно душа детская. Ее бы поберечь. Другую жизнь подсказать. А теперь что же?

Роев помолчал.

— Прошедшее вот как понимаем. Разбираемся! А в настоящем — кроты слепые, несчастные.

— На тридцать восьмую рассчитываете?

— Да у меня без тридцать восьмой алиби железное. Могу все отрицать. И ничего бы со мной, гражданин следователь, не совладали. Если б минута не подошла. В такую минуту настигли, гражданин следователь, душа перевернулась. Тридцать восьмая, говорите? А что ж — буду бить на тридцать восьмую. И досрочного добиваться стану. Как все. А только от себя куда уйдешь? Никуда не уйдешь, ничего не вернешь, гражданин следователь.

«А если не срок, а построже? Если строже, Роев?» — хотел было спросить Анатолий и не спросил.

Последняя страница дневника Марины Боса

Раньше я ничего не боялась, не понимала, что такое страх. Обо мне так и говорили:

— Страха на нее нет!

Читала, слышала — даже фронтовики рассказывали: бывает с каждым человеком, и надо преодолеть. Понимала, о чем говорят, но словно о дальних странах.

А когда случилось это… Нет, не страх — переболела. Все равно, когда во сне сбился с дороги и надо повернуть и не можешь, все закаменело.

А страшное пришло обычной телеграммой, в обычный день:

«ДЯДИ ГРИГОРИЯ НЕ СТАЛО…»

— Телеграмма пришла ночью, оставалась на почте до утра.

Это Валерка сказал. Он зашел за мной, звал в парк отдышаться после экзаменов. Увидел телеграмму, перечитывал, разглядывал почтовые пометки. Тася плакала. Бабця уткнулась в передник и замерла. А я все еще не могла понять, что произошло.

Смотрю в окно — лето, да вот — лето за окном. Говорю себе — лето! И ничего не вижу.

Не помню что было потом. Когда очнулась, в окне солнце. Смотрела на солнце, пока не стало больно глазам.

Дяди Григория не стало. Был он простоватый человек. Ласковый и суровый. И заботился о нас простодушно, чтобы все, как у людей, хата не хуже других в городе, солдатское дите обуто, одето; чтобы цвели и красовались, как жито. А мы кружились, форсили дорогими шмутками.

Почему все так теперь жестоко, так отчетливо?

Его подолгу не бывало дома, командировки, нагрузки, перегрузки.

Он верил нам.

Он редко, только в особые дни говорил о своей солдатской службе, но всегда оставался солдатом — не знаю, как объяснить: все тяжелое брал на себя.

Мы жили за его спиной. Простодушную заботу принимали как должное. Ждали, когда улетал. И забывали о нем, когда прилетал. А ведь мы любили его. По-своему. Но боялись красивых слов. Больше всего боялись красивых слов и не нашли для него слов человеческих. И всегда было некогда.

Умирая, уже не видя, не узнавая никого, дядя Григорий проговорил:

— Земля, наша земля…

Вчера Мери Жемчужная сказала:

— Девочки, я, кажется, состарилась на школьной скамье!

Она кокетничает, наша Мери, это все напускное: нарядилась, расфрантилась, Самодельные сережки в ушах; дома, наверно, во все зеркала гляделась, любовалась собой.

Завтра — девятый класс. А должна была — в десятый.

Пропал целый год.

Могла пропасть вся жизнь.

ЗОЛОТОЙ ПЕРСТЕНЬ

Роман

Богдан Вага

В Москву Богдан Протасович прибыл после полудня. Не останавливаясь в столице, взял билет на самолет, спешил в свои Колтуши — так несколько нескромно в кругу друзей именовал он лабораторию экспериментальной микробиологии, которую возглавлял в течение последних лет.

Весь путь до Москвы прошел спокойно; в зарубежных поездках профессор Богдан Протасович Вага бывал не раз, чувство новизны сгладилось, и мысли его были заняты не внешними впечатлениями, а результатами симпозиума, встречами, дискуссиями. Сообщения советских ученых выслушали с должным вниманием, вопреки обычной сдержанности не скупились на похвалы; особо был отмечен доклад главы делегации, известного вирусолога, друга и однокашника Богдана Протасовича.

Не преминули вспомнить о поэте биологической науки.

А глава делегации всюду рекомендовал Богдана Протасовича в качестве обещающего, пылкого биолога.

Потом, в дороге, профессор Вага все время мысленно возвращался к событиям минувшей недели. Оставаясь внимательным собеседником, любезно откликаясь на каждое слово, умудрялся сохранять внутренний, сокровенный строй мыслей.

«…Океан выплеснул жизнь на сушу, и она овладела землей; жизнь проникнет сквозь пояса радиации и овладеет новыми мирами…»

В Москве на старой квартире его ждало письмо жены. Надушенный конверт, знакомые изломанные строчки, напоминающие разговор жеманницы:

«Устроился, наконец? Знаешь, брось философию. Не чуди. Живи по-современному!»

В завершение Варвара Павловна осведомлялась о ценностях. О культурных ценностях, нажитых совместно. Перечисляла офорты, автолитографии, подлинники прославленных мастеров. Требовала разделить все честно, пополам. Она писала: «напополам». Вздорная, бессмысленная записка — все накопленное и без того принадлежало ей сполна, безраздельно. Богдан Протасович не копил ценностей, тем более культурных — прекрасное, увиденное однажды, оставалось в нем навсегда.

Более всего раздражила размашистая приписка:

«Сердечно, горячо, искренне поздравляю с надвигающимся юбилеем полнолетия. Желаю, чтобы второе совершеннолетие»… — и так далее.

Второе совершеннолетие! Любит женщина красивые выражения.

И, разумеется, путает даты и числа, опередила события. Ей всегда хотелось, чтобы Богдан Протасович был старше.

Но завтра, через месяц или через год — не все ли равно!

Скоро уж это второе совершеннолетие.

«Сердечно, искренне, горячо»… — придает она значение сказанному или по-прежнему бездумно лепечет, повторяя общепринятое?

Вага скомкал и отшвырнул письмо. Но душевный лад был нарушен.

Теперь все — минувшие дни, поездка, отношение людей и даже брошенное мимоходом «пылкий биолог» — воспринималось по-иному.

Он слишком остро, слишком болезненно относился ко всему происходящему вокруг, порой даже в ущерб исследовательскому труду.

Удивительно — живой отклик мешал изучению живого!

Вспомнилось почему-то: сперва главой делегации прочили его, Богдана Протасовича Вагу, но предсказания друзей не подтвердились. И тотчас, одно к одному, возникли в памяти неурядицы, дрязги, мелочное и важное, повседневные неполадки, неудачные опыты в лаборатории проникающей радиации.

Странно сложилась жизнь Богдана Протасовича: создал одну из первых лабораторий антибиотиков в стране, ютились в каморке, а когда пришло признание, главой лаборатории назначили другого.

К назначению этому Вага отнесся равнодушно — появились уже новые увлечения, ополчился против некоторых форм антибиотиков. И вновь в пасынках: уход от антибиотиков в лаборатории антибиотиков!

Наконец успех, рекомендации клиник; всюду цитируют, упоминают — если не имя Богдана Ваги, то хотя бы этикетку актина.

Профессора Вагу утверждают руководителем лаборатории «Актин».

Теперь только собирать людей — и за работу!

Успешный труд, признание, почет, проверенный годами путь — чего еще желать человеку!

Но вдруг, когда испытывалась последующая, более эффективная модификация препарата, непредвиденный рывок, новая одержимость — поручив все работы помощнику своему Надежде Кирилловой, Богдан Протасович занялся опытами в области проникающей радиации. Выкроил уголок на задворках в своей же лаборатории, в приймах у самого себя. Да еще наименовал задворки Главной лабораторией!

На этот раз перестройка досталась нелегко — все трудней становилось начинать заново. Минул год. Главная лаборатория не принесла ничего, кроме горечи.

«…Пылкий биолог…» — слова друга казались уже обидными.

После разрыва с женой Богдан Протасович остался одиноким, новая семья не складывалась.

— Женись! Самый раз для академика! — зубоскалили приятели. Незлобивая товарищеская шутка — Вага не был академиком. Ему недоставало именно академизма, завершенности, доскональности.

Какой-то циник отметил:

— Вага не умеет обгладывать кость до конца!

Когда в семье случилось несчастье, многие пытались помочь советом, добрым словом; удивлялись ранимости, малодушию. Именовали Богдана Протасовича однолюбом тургеневского толка, говорили — изверился. Но так или иначе Вага не искал замены утраченному.

«Возможно, Варвара права — не следует чудить, надо по-современному? Но в чем ее понимание современности?»

Школьный товарищ Ваги решил просто: служба, нагрузки, преферанс, пляж, ласты, акваланг. Акваланг, ласты, преферанс, служба. И еще диссертация с помощью друзей по преферансу.

Порой Богдану Протасовичу становилось невыносимо. Все больше тянуло на приволье; ночами прислушивался к шуму листвы.

Он любил голубые пихты, называл их по-народному смереками.

В его представлении это связывалось — просто по звуковому ряду — со словом «сумерки». Любил вечерний свет, догорающий на ветвях смерек.

Наверно, это напоминало далекое детство.

Когда закончилось строительство новой лаборатории, профессор Вага распорядился посадить под окнами голубые пихты…

«…Океан выплеснул жизнь на сушу, и она овладела землей…»

«…Поделим все честно, напополам…»

В Москве Богдан Протасович пробыл считанные часы, но все же выкроил время, заглянул в книжные магазины — закоренелая страсть, неутраченное чувство свежей книги, наивная детская восторженность перед новинкой. Пестрые обложки, множество ярких, разноцветных пятен; он не знал, почему из этого множества выбрал одну, в голубом переплете. Девушка за прилавком, которую перед тем расспрашивал о новинках поэзии, сочла нужным пояснить:

— Это избранное. Есть стихи давно написанные.

Давно… Видимо, она смешивала новое и модное. Давно? Да, очень давно, избранное и утвержденное временем. Первые годы нового мира, первый день юности. Мальчишкой привез Богдан книгу в село, подарил Лесе. Тогда не было еще золотых букв на обложке, не было золотых листьев славы, но в студенческих общежитиях читали взахлеб; в настороженные улицы заполночь, продолжая споры литературных вечеров в рабочих клубах, Артемовке, сельбуде, высыпали хлопцы в косоворотках и вышитых рубахах, девчата в красных косынках, в кожанках нараспашку; шли шеренгой, как в революцию, читая самозабвенно стихи, только что подхваченные строки, и в городе, в котором еще недавно рвались снаряды, во весь голос звучала поэма.

Богдан Протасович, не раскрывая книги, не слушая пояснений продавщицы, угадывал знакомые строфы:

І все, куди не йду, холодні трави сняться,

де дерева шумлять і плачуть за Дінцем,

де вулиці п'янить солодкий дух акацій,

востаннє за вікном заплакане лице…

После заоблачного неба — дорога под землей, вагоны, переходы, лестницы — лица, лица, миллионы незнакомых и родных лиц, заботы и улыбки, словно отблеск весеннего солнца. Цветы, площади, звезды. Весенние наряды и серые, тяжелые — не по-солнечному дню — пальто командировочных, застигнутых врасплох теплынью. Машины и снова цветы, горячий, дымящийся асфальт, едва просохла земля уже, слава богу, починяют дороги, копают поперек дорог канавы, тянут трубы — воткнули дорожный знак «Проезда нет». Все, как всегда, все свое, родимое, с весенним солнцем, счастьем и дымом отечества…

Самолет долго не отправляли, что-то не ладилось в небесах. И, как всегда, девушка за стеклом отвечала коротко:

— Посадку на ваш самолет еще не объявили.

Ее выслушивали сдержанно — на аэровокзалах самая дисциплинированная публика.

Встречающие суетились, нервничали, расправляли неспокойной рукой поникшие цветы, завернутые в целлофан, опрыскивали их минеральной водой из недопитых стаканов. Улетающие сидели чинно, говорили вполголоса. Детвора — мальчик и две девочки, — не обращая ни на кого внимания, играли в прятки, скользили по паркету, перекликались, прятались за пальмой.

Рядом разговаривали вполголоса:

— Меня другое волнует — вырабатывается особый тип обтекаемого товарища, легко отступающего, легко со всем соглашающегося, охотно присоединяющегося к предыдущему оратору. Абсолютная противоположность солдату, стоявшему насмерть…

Полная дама в темных очках-консервах рассказывала:

— Слышали о случае с нашей стюардессой? Я сегодня утром вызывала Междуреченск. Говорят, там нашу стюардессу с самолета сняли.

Что произошло в Междуреченске, Вага так и не узнал — мальчонка, игравший в прятки, шлепнулся на пол, повалив кошелку с банками.

Но обрывок разговора о стюардессе почему-то запомнился.

Под крылом самолета открылась равнина, озаренная солнцем. Зеленый разлив озими и — сквозь дымку — гряда скал на горизонте.

Знов лице дороге за вікном

у прощальному шумі беріз…

…Село в долине. По склонам холмов, по шелковым травам, по солнечным тропам рассыпается Червень. Далекая песня за рекой, шелест листьев.

И чудится — шаги…

Леся…

Почему они расстались? Ребяческая размолвка! Но теперь, после долгих прожитых лет, все представилось иначе: убоялся деревни, убоялся, что навсегда останется деревенским фельдшером, захолустным коновалом.

Манил город, ученье, лаборатории. Слово «институт» кружило голову.

Вернулся в село ранним летом. Леся долго, слишком долго ждала его. Ревниво заглядывала в глаза. Богдан был рассеян, и ей казалось, что он думает о других, о тех, кого оставил в городе.

Неосторожное слово, неласковый ответ…

Богдан Протасович привык уже, что возвращение — это не узкие линии рельсов, пересечения и стрелки, бесконечные железнодорожные строения, бараки, развешанное на веревках белье — это плывущая навстречу земля, когда прежде всего в глаза бросается главное, а все мелкое, ничтожное растворяется в беспредельном пространстве.

На аэродроме Богдана Протасовича встретил давний приятель, шофер Виктор Прудников. Вага обрадовался этому парню: доброжелательный, прямодушный, все определенно, все ясно, — именно такого человека ему сейчас недоставало. У Прудникова всегда вид хлопотливого, озабоченного главы многодетного семейства, хотя все потомство его умещается на ладошке — годовалая голубоглазая девчонка.

Когда Вага устроился рядом, Виктор неодобрительно оглянулся на пустое заднее сидение, тряхнул головой, включил мотор; машина вырвалась на шоссе.

Прудников спросил:

— В лаборатории?

— Да, сперва в лаборатории.

— Согласен.

Солнце ударило в ветровое стекло, рассыпалось ослепительными лучами, но Вага не видел солнца, обида и горечь заслонили весенний день, спутали все, чем жил, что привык считать самим собой, своим «Я», что определяло его место в науке, обществе. Уважаемый всеми Вага, профессор, доктор Прометеич, как величали его студенты, отступил перед уязвленным человеком.

Curriculum vitae, или весьма краткое жизнеописание

Впервые он встретил Варвару Полувторову на песчаной отмели, там, где в чистое студеное течение стрежня впадает глинистый приток. Помнится, были в моде платья из полосатой ткани, — Варвара никогда не отставала от моды и сразу бросилась в глаза.

Богдан Вага только что окончил медицинский институт, за плечами остались семилетка, родное село, звонкоголосая хата. Чудом сбереглась школьная тетрадь с благоговейно переписанными стихами, детский, неумелый рисунок на обложке: верба над кручей, прямые, как стрелы, солнечные лучи и в сиянии лучей милое сердцу девичье имя — Леся.

Потом город, фельдшерская школа, ускоренный выпуск лекпомов в ударном порядке на эпидемию: брюшняк, дизентерия, бараки, санпоезд. Дежурства без отдыха и срока. От бессонницы и смертельной усталости падал замертво рядом с койкой больного, на загаженный пол.

Ночами слышался ему шум родного леса, мерещилось тепло родной хаты и прямые, как стрелы, солнечные лучи. А днем снова неугомонный город и новые городские друзья.

Варваре Полувторовой не было шестнадцати, когда она сошлась с любителем настольного тенниса Эммануилом Красильщиковым и должна была стать матерью. Далее все пошло по заведенному порядку: Эммануила перевели в другой город, а Варвару отправили в провинцию к двоюродной бабушке — более современные меры принимать было поздно. Варвара прогостила в глухом углу около года. Затем, оставив мальчонку, окрещенного Иваном, на попечение добрейшей бабуси, вернулась в город.

Здесь, в живописной окрестности промышленного города, в знойный день тридцать шестого года, купаясь в Донце, Варвара познакомилась с Богданом Вагой.

Полуденный жар подступал к самой реке; растопленные солнцем тени жались к стволам; завороженные сосны замерли на горячем песке.

Манила прохладой заводь. Серебристые рыбешки шныряли быстрыми стайками. Девушка в тугом купальнике бросилась в реку, ловила пригоршнями серебристую россыпь — стайки исчезали мгновенно — только всплеск белых рук, сверканье звонких струек и девичий смех на широком раздолье реки.

…Она уплывала, оглядываясь через плечо — плыла вразмашку, по-мужски, все дальше к студеным ключам. Избрав приглянувшуюся заросль кувшинок, взметнула руками и крикнула:

— Тону!

Стон прокатился над излучиной и замер в плесах.

Богдан вытащил ее, безвольную, с влажными косами, прилипавшими к его груди.

Девушка не скоро открыла глаза: сначала чуть-чуть один, потом другой.

Отдыхали в тени крутых берегов; она долго рассказывала о себе: горькая судьба беззащитного молодого существа. Она была очень красива, все еще трепетала от испуга. Богдан любовался ею украдкой. Было жалко, как в детстве, когда рядом кто-то плачет…

Вскоре после того молодой терапевт Богдан Вага вошел в семью известного вирусолога профессора Полувторова. Несомненно, под его влиянием Вага оставил терапию и увлекся микробиологией. Однако работал не под началом тестя, а в «чужой» лаборатории — первое проявление упрямого норова. Кажется, тогда Богдан получил семейное звание донкихота биологических наук.

Довелось начинать с азов, чуть ли не мыть посуду, пока завоевал право на самостоятельное исследование. Но долго еще сотрудники величали его лекпомом, полулекарем.

Незадолго до войны закончил аспирантуру, готовил работу «Стрептоцидум рубис и некоторые отрицательные моменты его воздействия на организм». Добивался скорейшей публикации, дабы осведомить человечество о нежелательных последствиях. В пылу борьбы с последствиями забросил кандидатскую — второе и последнее столкновение донкихота с именитым тестем и отлучение от лона профессорской семьи.

В первые годы войны Вага не был призван, имел бронь. В сорок втором в дни тяжелых боев пошел добровольцем, был зачислен в строевой комсостав; потом, при первой проверке, переведен в санчасть: требовались специалисты для защиты армии от бактериологической угрозы. Война обусловила тему кандидатской работы: «Некоторые моменты бактериологического исследования в условиях военно-полевой обстановки».

Это уже после ранения, после войны.

Запомнились побеленные, обжитые улицы и необжитые квартиры, трудно было оставаться дома у себя — это представлялось кощунственным, жили на людях.

Докторская: «О реакциях макроорганизма на введение антибиотиков».

Вот и все жизнеописание.

Да, еще одно событие: в начале шестьдесят второго года Варвара на старости лет — перевалило уже за сорок — вернулась к своему мастеру тенниса и стала Красильщиковой. Увлекаются теоретической частью пинг-понга, пишут совместно диссертацию: «Настольный теннис на современном этапе».

Многое можно перечеркнуть, забыть полувторовых, красильщиковых…

Но юность!

В жизни не дано трех попыток…

Он стал думать о сыне. О ее сыне — у них был только один ребенок — ее. Варвара Павловна не хотела иметь детей, с ужасом вспоминала о первых родах.

Непонятно, почему мальчонка привязался к Богдану Протасовичу.

Расставания всегда были мучительны; мальчик ждал его возвращения, выглядывал в окно, угадывал шаги. Изнеженный, приученный к домашнему уюту малыш, мечтатель, музыкант. Теперь он в Арктике. Хвалят по радио, называют героем. Баловали, приучали к теплу, а теперь — Заполярье.

Почему-то вспомнилось: Иван всегда величал его батько, батько Богдан…

…Молодые, наверно, не станут гнездиться по старинке. Все пойдет иначе, лучше. Но как? Вопрос не менее насущный, чем путь частиц в ускорителе.

Они пересекли город по главной магистрали — лаборатории Института экспериментальной биологии помещались в Новом поселке, в лесу — добрых двадцать километров от центра. Вага попросил было Виктора проехать боковой дорогой, более тихой, спокойной, но Виктор коротко отрезал:

— Так красивей!

Ему было лестно промчать своего профессора на виду у всех, обрезать нос всем прочим машинам.

Шофер Виктор Прудников отличался строптивым характером, любил допекать вопросами «отчего» и «почему».

Дорога пошла под гору; откуда-то прорвались ручьи, хлынули на асфальт, машину повело; Прудников выровнял машину и, не сбавляя хода, продолжал разговор, но Вага перебил:

— Что в институте?

— Часы! — Прудников редко пользовался обычным словечком «порядок», а все больше применял устаревшее «часы», перенятое от родителя. Он вывел машину на чистый асфальт, оторвал руку от баранки и стиснул в кулак:

— Товарищ Шевров крепко держит!

Серафим Серафимович Шевров был заместителем директора филиала по административной части. Сменил старика, ушедшего на покой. Об этом старике ходили легенды, уверяли, что он определял штаммы по запаху и цвету. Был он ходячей историей института, помнил времена, когда создавалась первая лаборатория, когда каждая чашка Петри находилась на строгом учете, каждый грамм агара отпускался на вес золота, аппаратуру мастерили собственными руками. Теперь все изменилось, хозяйством филиала заведовал человек с высшим образованием, незаурядных организаторских способностей — Серафим Серафимович Шевров. Отличался он деловитостью, придерживался безукоризненного порядка — недаром в свое время выбирали его народным заседателем.

В судебных разбирательствах Серафим Серафимович проявлял последовательность и строгость, особливо в отношении избалованных, распущенных элементов — мальчишек и девчонок, болтавшихся по жизни без руля и без ветрил. Всегда добивался неукоснительного применения закона. Ходили слухи о каком-то нашумевшем процессе — деле юнцов или юнцах, причастных к уголовному делу. Серафим Серафимович с предельной настойчивостью требовал перевести свидетелей на скамью подсудимых.

Более других внимание его привлек некий Арнольд, он же Арник, он же Андрейка Максимчук. Этакий лихой малый, щеголявший зачесанной назад гривой. С первого взгляда пришелся он не по душе Серафиму Серафимовичу. Однако не имелось необходимых фактов и улик, хотя бы малейшей зацепки для привлечения.

Следствие установило, что Арнольд — он же Андрейка — попал в компанию судимых случайно.

Но Серафим Серафимович все же не поверил…

Богдан Протасович продолжал расспрашивать о событиях минувшей декады так, словно говорил не с шофером, а с научным сотрудником лаборатории. Прудников отвечал уклончиво, возможно потому, что знал больше, чем полагалось: в кругу сведущих людей поговаривали уже о неудаче последних опытов.

На склонах холма появились первые строения научного городка, открылись сооружения из стекла и алюминия; сверкающие плоскости врезались в чащу леса, казались чужеродным телом, фантастическим явлением.

Но этот фантастический мир уже обживался, возникал свой уклад, свой норов.

Еще не убрали леса, еще продолжалось строительство, искрилась сварка, а в лабораториях велись уже исследования.

Была своя песня, были первые живописные полотна в клубе, названия улиц, номера домов.

Уже вытащили мальчишку из проруби, отметив в районной газете героический поступок дежурного милиционера. Были свадьбы, родилась двойня…

Из соседнего древнерусского села пришли пасечники украинцы, которых, как известно, развеяло по всему белу свету. Потребовали лично профессора Вагу. Сообщили, что поставили перед правлением колхоза категорический вопрос о снабжении нового института сотовым медом. И, между прочим, осведомились, не повлияет ли на пчел близость научного учреждения. Богдану Протасовичу пришлось провести беседу, разъяснить, что институт не распространяет радиацию, а напротив, ведет борьбу с последствиями возможной радиации.

«То інша справа», — успокоились старики.

— В институт или на квартиру? — спросил Прудников.

Богдан Протасович заложил руки в карманы макинтоша, звякнул ключами — ключи показались холодными, хотя еще на аэровокзале переложил их из чемодана в карман.

— В институт.

— Согласен.

У главного корпуса Вага отпустил шофера:

— Отвези чемодан на квартиру.

До начала занятий оставалось не менее получаса, но сотрудники уже собирались, лаборатории оживали. Вахтерша, заслышав шум знакомой машины, вышла на крыльцо.

Прудников прежде чем отвезти машину в гараж обошел ее с тряпочкой в руках — он не мог появиться в поселке с пятнышком на черном лаке. Да, это был черный крытый «ЗИЛ», не самая новейшая марка, но кузов и капот, никель и арматура так блистали, резина была столь упруга и свежа, мотор работал с таким безупречным ритмом, что прудниковский «ЗИЛ», подобно дорической колонне, мог выстоять века, оставаясь самым модным.

Какой-то румяный парень в гимнастерке с ворсистыми полосками на плечах — следами недавно споротых погон — подкатился к вахтерше. Поглядывая украдкой на Вагу, расспрашивал:

— Тут один товарищ работает. В рентген-лаборатории. Янка Севрюгина. Пришла или не пришла?

Вахтерша знала, что Янка Севрюгина выехала на летнюю базу института подготовить воскресный отдых комсомольцев, но отвечала уклончиво, со свойственным пожилой женщине строгим отношением к неизвестным кавалерам — дескать, товарищ Севрюгина в командировке. И обратилась к Ваге:

— Заждались вас, Богдан Протасович.

Румяный парень тотчас подхватил это имя:

— Богдан Протасович, помните меня?

— Извините, товарищ дорогой…

— Ну ясно: нас много, а вы один. Я на стройке нового корпуса работал. Не вспоминаете? Сейчас подскажу. Меня к вступительным не допускали. По причине того, что по суду привлекался. А вы настояли…

— А, позвольте — товарищ… Товарищ Максимович?

— Максимчук. Андрей Максимчук.

— Да-да, товарищ Максимчук, припоминаю эту историю. Но куда же вы потом пропали?

— Завалился, профессор. То есть, в смысле — засыпался. Я хотел сказать — по первому предмету срезался…

— К нам никогда не поздно.

— Нет, профессор, науку жизни я достаточно изучил — в технику потянуло. А к вам я в гости; одного товарища разыскиваю.

— Тогда рекомендую обратиться к тете Глаше. Она у нас главное справочное бюро.

В обширном вестибюле прохлада и свежесть нового здания. Сводчатый потолок и тяжелые опоры напоминают подземные станции метро. На фоне серого камня бросаются в глаза щиты с яркими объявлениями. И прежде всего самый большой, с огромными буквами на красном и синем квадрате:

ВСТРЕЧА ВЕСНЫ

Воскресная поездка в Междуреченский

палаточный лагерь.

ПРОГУЛКА В БЕРЕЗОВУЮ РОЩУ.

ЕСТЬ ЛИ ПОДСНЕЖНИКИ?

ЧАС РАЗДУМИЙ И ВОПРОСОВ.

«МЫ И ФИЗИКА»

Доклад младшего научного сотрудника

тов. ЧАПЛЫГИНОЙ.

Младшие научные сотрудники уже делают сообщения о физике!

В минувшем году прибыло пополнение: институтский автобус, забитый под веревочку людьми и чемоданами. Сперва ворвалась песня, а потом уж документы и анкеты. И вот пообвыкли, освоились, осмотрелись, пытаются опереться на плечо товарищ физики.

Рядом еще объявление, значительно более скромное:

ОТКРЫТОЕ ПАРТИЙНОЕ СОБРАНИЕ

«Моральный облик современника»

Доклад старшего научного сотрудника, кандидата наук

Н. С. Кирилловой

Просьба всем товарищам подготовиться.

Слово «всем» подчеркнуто красным карандашом. Вага наспех просмотрел объявления:

— Надежда Сергеевна заботится о нашем облике… — поднялся по широким ступеням — …и просит подготовиться!

Оставил в гардеробной пальто и шляпу — товарищ Шевров ввел новый обычай: самообслуживание в раздевалке, у каждого свой постоянный номерок. И в узком, на одну дверку, шкафчике — лабораторный халат. Халат был ослепительной, неприкосновенной белизны, топорщился. Вага сказал вахтерше, наклонясь через перила:

— Да что  о н и  крахмалят халаты, что ли? Терпеть не могу необжитых вещей. Торчит, точно кровельное железо!

Понемногу он входил в привычную колею, и голос становился требовательным. Расправляя на ходу халат, миновал лабораторию актина, бывшее свое детище, доверенное ныне другому вирусологу — Надежде Сергеевне Кирилловой.

Еще в минувшем году Вага занялся изучением биологического действия радиации, создал новую лабораторию, которую сам величал Главной, а Серафим Серафимович Шевров справедливо именовал незваным гостем.

Впрочем, незваному гостю предсказывали уже великую будущность, поговаривали об организации на базе ее самостоятельного исследовательского института.

Перед отъездом Богдана Протасовича подопытным животным, предварительно подготовленным по методу, разработанному лабораторией, была задана летальная, или попросту смертельная, доза облучения. Животные выжили. Тогда облучение повторили; подопытные перенесли испытание легче, период угнетенного состояния сократился, имел менее выраженный характер. Провели третий опыт, значительно повысив дозу. Все подопытные выжили. Две матери принесли потомство.

Вага медленно двигался по коридору, словно заново проходил целую жизнь.

Откуда-то донеслось пение, едва слышное пение. Вага прислушался. Неужели в его отсутствие установили в коридоре репродуктор?

Но пение доносилось из лаборатории, из Главной лаборатории!

Вага распахнул дверь — младший научный сотрудник Василь Корж стоял у окна и вместо того, чтобы наблюдать за белыми крысами, смотрел на солнце и пел.

— Вы что, в оперный театр готовитесь?

— Простите, профессор, — очнулся Корж, — это я просто так. Для себя. С детства не переношу крыс. Неприятно оставаться с ними наедине.

— А крысы?

— Что?

— Они как относятся?

— Ничего. Привыкают.

— Тогда пойте. Только про себя. Не нарушая условий опыта.

Вага продвигался вдоль столов, осматривая животных, изучая данные анализов. Внезапно он прекратил осмотр:

— Мне не нравится их состояние.

— И мне. Я не спал всю ночь.

Вага вернулся к первому столу.

— Забейте эту. Этих двух. И эту. И еще… — он миновал клетки, в которых помещались матери с приплодом, — пожалуй, достаточно. Значит, номера третий, Двадцать восьмой, двадцать девятый. Запишите в журнал: проверить белки сыворотки. Проверьте на электрофорез…

В коридоре Богдан Протасович столкнулся с Шевровым. Серафима Серафимовича озадачило нежданное появление Ваги и, видимо, обидело: не зашел к нему, не позвонил, не сообщил, бродит по коридорам.

— С корабля на бал, Богдан Протасович!

— Верней, с пирушки на пирушку. Имею в виду объявление молодых.

Шевров недоуменно поглядывал на Богдана Протасовича.

— С одного симпозиума на другой, — ухмыльнулся Вага.

— Ах да, это вы в древнегреческом смысле!

— Вот именно, в древнегреческом.

— А мы вас в понедельник ждали. Не останавливались в Москве?

— Нет, не остановился.

— А надо бы. Мы надеялись — заглянете. Побеспокоитесь. Как раз время побывать.

— Не побывал, Серафим Серафимович.

— Напрасно. За нас никто слово не скажет. Каждый сам своему счастью кузнец.

— Работы по горло. Не до счастья, Серафим Серафимович.

— Работа условий требует, Богдан Протасович. Добиваться надо. А кто добиваться станет? Сейчас самый раз. Ну, да, разумеется, ваше дело. Вам видней. Созывать нас будете?

— Как всегда, Серафим Серафимович.

— Сейчас извещу товарищей.

Они разошлись, не очень довольные друг другом.

Ежедневно в один и тот же час в кабинете Ваги собирались заведующие и старшие научные сотрудники; располагались по краям большого стола, Богдан Протасович в центре, как за патриархальной трапезой. Широкое, на всю стену окно выходило на юго-запад, от зорьки до зорьки наполнялось ярким светом, и в солнечные дни приходилось опускать шторы. Бескрайний разлив реки виднелся до горизонта — кабинет Ваги, по уверению Василя Коржа, походил на капитанскую рубку. Образцовый порядок, все вычищено, вылощено, надраено — старание невидимых заботливых рук.

И первые весенние цветы на столе.

Впрочем, все знали, что цветы удержатся недолго, стол завалят снимки, графики, диаграммы, книги…

По заведенному обычаю каждый докладывал о работе своего участка, и хотя все подчинялось должным нормативам, выполнялось с необходимой, скрупулезной четкостью, следуя графику, — в этой естественной организованности не было и тени диктата. Совещания носили характер дружеского собеседования равных, каждого выслушивали с подобающим вниманием, решение принималось в соответствии со значением и сущностью сказанного.

Подобный порядок был установлен Богданом Протасовичем и определял направление всей работы и взаимоотношения сотрудников.

Серафим Серафимович Шевров также ввел некоторые правила внутреннего распорядка. Человек собранный, устремленный, он не терпел никаких препятствий на ясной, прямой дороге. Малейшее отклонение — и прежде всего лирическая разбросанность самого Ваги — возмущало его.

Серафим Серафимович постоянно приводил все к одному знаменателю, подтягивал, форсировал, направлял. Ввел дополнительные дежурства для наблюдения за ходом опытов в неурочное время и выходные дни на общественных началах; прикрепил младших научных сотрудников к старшим, а старших к руководителям лабораторий, чтобы на каждом лежала ответственность за рост и продвижение.

С профессором Вагой они не поладили в первый же день совместной работы. Шевров отличался большей собранностью, уверенностью, организованностью, выше стоял на административной лестнице. Но у Ваги было имя, хотя он все еще обитал в области незавершенных исканий.

Солнце поднялось над рекой, зажгло убегающие по стрежню последние льдины, ворвалось в кабинет. В солнечном свете — голубая обложка — Вага не помнил, как попала книга поэта на рабочий стол, в ряд электрограмм и рентгенпленок.

Кириллова рассказывала о практике применения катафореза. Лаборатория разработала новую методику: биофильтры, расположенные на пути движущихся частиц.

Докладывая, Надежда Сергеевна то и дело поглядывала на Вагу.

Тени облаков скользят по ветвям старого кедра; невидимая птица шумно взмахнула крылом, ветка колыхнулась и застыла…

…Якби помножити любов усіх людей,

ту, що була, що є й що потім буде,

то буде ніч… Моя любов, як день,

Не знають ще чуття такого люди…

Надежда Сергеевна продолжала рассказ о катафорезе.

Серафим Серафимович Шевров равнодушным, регистрирующим взглядом окидывал собравшихся, Кириллову, Вагу. Впрочем, это скорее было не равнодушием, а выжиданием, отвлеченностью человека, занятого своими соображениями.

Задетая крылом ветка маячит перед глазами…

— Богдан Протасович, желательно услышать ваше мнение! — Вага очнулся — впервые за все годы работы он упустил нить совещания:

— Простите, я несколько позже…

Однообразные пятна халатов сливаются сплошной белой полосой, и от этого лица людей выделяются резко; быстрый, броском, взгляд Кирилловой, выжидающий взгляд Шеврова.

Совещание закончилось, в кабинете задержались Шевров и Надежда Сергеевна, у каждого свои заботы, каждый надеялся, что уйдет другой. Надежда Сергеевна разглядывала портрет Мечникова с таким вниманием, словно только для того и осталась. Шевров раскрыл папку:

— Вот так, значит…

И, видя, что от Кирилловой не избавиться, обратился к Богдану Протасовичу:

— Разрешите поздравить с успехом, Богдан Протасович!

— Спасибо, Серафим Серафимович. Однако теперь это более относится к шефу лаборатории «Актин» — Надежда Сергеевна у нас полноправная хозяюшка!

Вага ждал, что скажет Кириллова; она промолчала, отошла к окну, смотрела на разлив.

— Отзывы клиник самые благоприятные! — Шевров раскладывал на столе перед Богданом Протасовичем письма и рекомендации, — это все относительно нашего актина. Подлинный успех…

— Подлинный успех — здоровье людей. Нам еще очень далеко до этого подлинного успеха, Серафим Серафимович.

— Мы высоко ценим вашу требовательность к себе, Богдан Протасович. Но именно подобная требовательность… Уверен, что и Надежда Сергеевна полностью согласна…

Кириллова смотрела в окно.

Черная черточка лодки выплыла на стрежень, пробиваясь против течения. Ее относило, но она упрямо стремилась вперед — наверно, в устье затор, иначе лодка не могла бы продвигаться на веслах против ледохода.

— Богдан Протасович, — раздраженно проговорил Шевров, — это не мое личное мнение, — снисходительный тон Ваги задел его: взобрался Прометеич на Олимп и вообразил, что ему богом положено, а другие, все прочие… — Это не мое личное мнение, Богдан Протасович! Так и в центре считают.

— Мне неизвестно, что там считают…

— Напрасно, Богдан Протасович. Приходится считаться. Приходится и вам заботиться. У вас авторитет, имя…

— Разве имя дано для того, чтобы обивать пороги?

— Кому-то приходится обивать. Посмотрите на наши электронные богатства. Это ж всего допроситься нужно было. Достать. Добыть. Вырвать. У нас новейшая аппаратура, которой никто еще не может похвастать. Сами знаете, Богдан Протасович, не потопаешь, — не то что электронной, простой плевательницы не добьешься. Стыдно сказать — наш сосед, туберкулезный институт, полгода портативные плевательницы для больных выпрашивал. Санитарию и гигиену проповедуем, а плевательниц нету.

Вага поморщился:

— Вечно вы с плевательницами!

— А куда денешься? Одними розами и тюльпанами не обойдешься. Кто-то обязан быть черненьким. Без черненьких плохо беленьким придется.

— Чего ж вы требуете от беленьких?

Шевров медлил с ответом. Бережно собрал документацию, сложил в папку — добротная, кожаная, министерского вида папка.

— Загляну к вам в другой раз, при более благоприятных обстоятельствах, — он покосился на Кириллову, — или ко мне, милости прошу.

— Смотрите, снег! — воскликнула Кириллова, когда Серафим Серафимович покинул кабинет.

— Снег? Какой снег? — не понял Вага.

— Самый обыкновенный. Мелкий, частый, косой — наверно, на буран.

— Позвольте, откуда снег?

— Сверху. С неба.

Снег просыпался внезапно, сизая пелена надвинулась со всех сторон, закрывая солнце; брызнул последний луч, ослепительно сверкнув в снежных нитях, и погас. Пелена сомкнулась. Снег сперва таял, земля покрылась черными расплывающимися пятнами, потом проталины затянуло, и только разлив стал еще чернее и резко выделялся. Вага следил за раскосыми строчками снегопада. Они склонялись все более, понеслись над самой землей, закружила поземка. И вдруг снегопад оборвался, направление ветра изменилось, должно быть, он стал теплым — на земле вновь проступили талые черные пятна.

Вага долго не мог успокоиться.

— Каков человек! Все правильно, не подкопаешься!

Подошел к Надежде Сергеевне:

— Ну, как сие именуется, по-вашему?

— Мне трудно судить, Богдан Протасович, я лицо пристрастное.

— Нет уж, извините, и вас тоже касается линия шевровых.

— Вы усматриваете линию?

— Да, представьте, усматриваю. Времена спецов давно прошли. Времена комиссаров при спецах тем более. В нашем институте понятия «общее собрание» и «партийное собрание» становятся синонимами. Задумайтесь! Это совершенно новое положение в науке, — Вага грозно уставился на дверь, догоняя взглядом Шеврова, — а он, видите ли, все еще мнит себя комиссаром при моей особе!

— Шевров по-своему прав, Богдан Протасович.

— И ты, Брут!

— Шевров прямолинеен, прост, пусть даже примитивен, но он несомненно предан интересам института. Верит в успех…

— Вы смешиваете разные понятия: веру в успех и готовность жить за счет чужого успеха.

— Вы чем-то раздражены, Богдан Протасович. В подобном состоянии…

— А разве у вас никогда не бывает подобного состояния? Такого изломанного дня? Неужели все уж так ровно, спокойно?

Она улыбнулась:

— Просто мы, женщины, более сдержанны. Врожденное стремление всегда быть в ажуре, производить приятное впечатление.

— В ажуре… Ажур… Чисто канцелярское, заскорузлое, бюрократическое выражение. Но странно — у вас оно звучит иначе. Совершенно по-иному. Вспоминается что-то красивое, легкое, светлое… Ну что ж — ажур, так ажур. — И затем, без видимой последовательности: — Разрешите проведать лабораторию «Актин»?

— Прощальный круг?

— Напротив, укрепление боевого духа.

Лаборатория, оставленная Богданом Протасовичем на попечение Кирилловой, оказалась в образцовом состоянии, всему было свое место, всему был лад.

Очевидно, хаос — не обязательный спутник исследования.

На окнах не было цветов, но зато окна выходили в цветник, и земля в цветнике была возделана. Впрочем, Богдан Протасович не приметил ни опрятности, ни цветника. Порой он и лиц не замечал — у него имелась досадная черта, которую он сам осуждал: в период увлечения работой уходил в себя, замыкался; в такие дни он обращался к сотрудникам не по имени и отчеству, а так: «я вас прошу», «разрешите вам напомнить», «от нас с вами зависит». И при этом не поднимал головы, не отрывался от поля наблюдения.

Все, что видел: работа, работа, рабочий стол.

Он не любил в себе это качество, стремился сгладить угловатость.

Но включалась работа, и все шло по-старому: «мы с вами допустили», «мы оказались…», «мы решили не наилучшим образом»…

Однако сегодня, неизвестно почему — быть может, повлияла поездка, долгое отсутствие — он видел только людей. Вещи, аппаратура, схемы — все это отодвинулось, утонуло в глубоких тенях. Только люди, только лица. Первое, что воспринял он, переступив порог лаборатории, — молодые голоса. Молодость — основной тон лаборатории Кирилловой. Вага увидел всех сразу, вместе, как видим птиц в небе, в едином полете. И только постепенно, после яркого света, определялись черты лица, присущая особенность движений.

Ближе всех востроглазая девушка. За стеклами очков не определишь цвета глаз. Белый колпак наподобие пилотки сдвинут залихватски набекрень. Большие очки с широкими заушниками-оглоблями представляются чем-то чужеродным на миловидном, чуть мальчишеском лице.

Богдану Протасовичу вспомнилось: как-то Чаплыгина оставила их на лабораторном столе. Требовалось спешно разобрать собственную убористую запись, без очков оказалось сподручнее.

Вага украдкой взял со стола ее очки, бифокальные, сверкающие, внушительные. Верхние и нижние стекла оказались простыми, нулевыми — только легкий дымчатый фильтр. Этакое своеобразное новомодное кокетство, научные сережки.

— Вы обратили внимание, — шепнул он Кирилловой, — обратили внимание на окуляры коллеги Чаплыгиной?

Надежда Сергеевна восприняла это замечание по-своему:

— Да, с девушкой что-то творится. Обычно она очень собрана.

— Я об очках.

— А я о человеке…

И затем, когда зашли в бокс, продолжала:

— У нас тут трагический случай… Сняли стюардессу с самолета в тяжелом состоянии, после заграничного рейса. Новейшая ипостась вируса. Таинственный незнакомец. — Кириллова указала на термостат. — Сейчас он здесь, в нашей коллекции. Самый разбойный характер, какой только приходилось наблюдать. Применяемая форма актина оказалась неэффективной.

Вага вспылил:

— Ну вот, пожалуйста!

— Очевидно, было упущено время. Это ведь зарубежный рейс, а не клиника.

— Время упущено!..

Кириллова прикрыла дверь бокса:

— Девушку спасли… Но Танюша… Таня Чаплыгина пережила все это крайне болезненно.

— А нам как пережить? Постараемся сохранить ажур, Надежда Сергеевна?

Они вышли из бокса.

Взгляд Богдана Протасовича скользнул по окружающим вещам — обычная обстановка современной экспериментальной лаборатории: стекло, белая эмаль, никель. Тут все ново, и уже тесновато от новшеств. И только в самом углу сохранилась реликвия — старый стол, заново покрытый линолеумом. Оцинкованные подносы, штативы для пробирок, платиновые петли и иглы для посевов, чашки Петри, которые здесь принято называть чашками Гейденрейха.

— Все сохранилось здесь… — проговорил Вага.

Кириллова, кажется, не расслышала.

— И я вижу маленькую хрупкую девчушку, — продолжал Вага, — вот она впервые подошла к этому столу, взяла скальпель… Сколько прошло времени с тех пор?

— Пятнадцать лет.

— Неужели пятнадцать?

Пятнадцать лет назад Надежда Сергеевна впервые вошла в лабораторию профессора Ваги. Он упрямо называл лабораторию биологической, а не вирусологической, должно быть потому, что в исследованиях своих шел не от изучения повадок и характера вируса, не от момента вирус-клетка, не с позиций микробиолога, а от попытки расшифровать общую защитную функцию макроорганизма, механизм уравновешивания с внешней средой. И уже отсюда — механизм специфического иммунитета — как частное проявление общих защитных свойств.

Это более напоминало путь Мечникова, чем путь Флеминга.

Пятнадцать лет ежедневно приходила сюда Надежда Сергеевна, и всякий раз это было откровением, ибо все вокруг с восходом солнца возникает заново. Обыденности нет, есть только обыденный взгляд на вещи. За эти немалые годы Надежда Сергеевна никак не могла привыкнуть к чудачествам и капризам человека, которого считала своим учителем.

Она, разумеется, уважала Богдана Протасовича, восторгалась умением безукоризненно построить опыт, глубиной и последовательностью анализа, но вместе с тем ужасалась его несобранностью, порицала не свойственную солидному возрасту неуравновешенность, а порой жалела, как жалеют дурно воспитанного ребенка. Однако никогда не оставалась равнодушной, не могла примениться к его характеру. Впрочем, и не пыталась.

Чаплыгина смотрела на Богдана Протасовича так, словно он обращался к ней, говорил только с нею, ждал ее слова. Потом, почувствовав неуместность своего поведения, смутилась, сощурилась, спрятала глаза за стеклышками пенсне. Когда Вага вышел, Кириллова сказала ей, хотя Таня не произнесла ни слова:

— Да, конечно, он очень устал. Очень…

Таня не ответила, занялась своим дневником, личным лабораторным дневником, скрупулезно фиксирующим каждый день, каждый час, каждое мгновение опыта, исследований. Если бы Кириллова вздумала заглянуть в дневник своей самой исполнительной, самой пунктуальной помощницы, она нашла бы на раскрытой странице только одно слово: «Весна!»

А на последующих…

На последующих вирусы, антигены и антитела уступили место девическим мыслям и тревогам.

Младший научный сотрудник Татьяна Чаплыгина. Весьма краткое жизнеописание

«…Почему я так поступила? Быть может, причиной всему случайно подслушанный разговор. Серафим Серафимович Шевров любит остановить в коридоре единомышленника, подхватить под локоток. Вчера он нашептывал какому-то посетителю:

— Что такое Вага? Человек былой славы. Увядший лавровый листок. Знаете, как мы сейчас живем? Воспоминаниями и мечтами.

Посудачили, как бабы на завалинке, и разошлись, а я весь день думала о Богдане Протасовиче. Вспомнилось, как мы — первокурсники — любили его, верили в нашего Прометеича. Ребята говорили: сила!

Замечательно это — восторженность первокурсников!

…Человек былой славы.

Долго не могла уснуть. Окна уже посветлели, когда забылась.

И снова мой навязчивый, страшненький сон: сумрачная улица, пустынно, кто-то молит о помощи, а я рукой не могу шевельнуть. Мучительно, когда не можешь помочь! Улица упирается в излучину реки, горбатые дома, похожие на изломанный график, а потом высокая, нескончаемая стена, толпы людей, мчатся машины, играют дети, детский переливчатый смех, и к небу взлетает разноцветный, сверкающий мяч…

Внезапно вспыхнул ослепительный свет, черная тень мяча застыла над головой ребенка. Все исчезло: улица, машины, дети… Замерла долина в излучине реки, только тени на каменной стене, и нужно разгадывать по очертаниям теней, что было теплом, жизнью, счастьем…

Впереди двое. Не вижу лиц, но знаю: Главный Зодчий долины и рядом наш Прометеич. Постепенно их лица сливаются в едином образе сурового Человека. Он движется вдоль каменной стены и прикосновением руки воскрешает тени; и вот уж снова стремятся и рокочут машины, резвятся дети и в небо летит, кружась, сверкая, легкий, яркий мяч.

…Детство мое было трудным, долго хворала, перенесла тяжелые осложнения. Выздоровление шло медленно, исподволь. Помню: совсем крохотной, стиснув зубы, напрягала силенки, чтобы стать на ноги. Все, что другим доставалось легко, само собой, от рождения, приходилось брать с боя: каждый шаг, рукой шевельнуть, с постели подняться.

Хотелось бегать, играть, работать!

С какой завистью смотрела на подружек, на прохожих, на всех, кто мог двигаться, держаться на ногах — вот так, просто, пройти по комнате, по улице своими ногами, без посторонней помощи.

Какое великое счастье здоровые руки, какое великое счастье стоять на крепких ногах.

Еще и теперь, когда все прошло, преодолено, когда врачи говорят мне «молодец», — остались внезапные приступы слабости, возвращаются черные дни и всегда перед тем, накануне, страшные сны и предчувствие надвигающейся бури.

Наверно, это осталось еще от пережитого бедствия в нашем совхозе.

Катастрофа была местная, но мне тогда едва минул третий год, и все представлялось бескрайним, необъятным, шпиль на коньке совхозной конторы казался вершиной, подпирающей небо…

Я рано потеряла отца, погиб в Отечественную, в День Победы. Помнится, приезжал на побывку. Странно, не лицо запомнилось, а множество сверкающих орденов. Мама — контролер, все время в разъездах. Воспитывали дед и баба. Дед садовничал в совхозе, в степном углу между Челябой и Оренбургом. Изба на отшибе, добрый километр до совхозной усадьбы. Подковой обхватила дворик степная, своенравная речушка. Летом мальчишки переходили ее вброд — по щиколотки. Весной забурлит, зашумит, вздуется… Однажды по весенней распутице, налетела буря, погнала речушку вспять. Поток закипел, вспенился, хлынул в избу. Я оставалась одна, перетрусила насмерть, вцепилась руками в кровать — насилу потом пальцы разжали.

Нелепо, конечно, но до сих пор в неспокойную предгрозовую ночь охватывает тревога.

Впервые я увидела Богдана Протасовича в день открытых дверей — в те времена он вел кафедру… Нет, я видела его еще раньше, он выступал по телевидению, разъяснял роль и значение микробиологии: экран полыхал голубым светом, окружая чело ореолом… Но в действительности Богдан Протасович оказался совсем иным, простым, общительным, а главное, живым, удивительно живым. Наверное, у многих сохранился в памяти его облик, впечатления первых студенческих лет, сохранилась наивная влюбленность…

Сейчас у нас в институте все кипит: за Вагу или против Ваги!

Молодые упрекают его в консерватизме, утрате широты, размаха, в измене самому себе. А консерваторов, напротив, раздражает его неосновательность, неспокойствие, метания. Он мешает им создать хорошо отработанное учреждение с незыблемым реноме.

Вчера в обеденный перерыв мы, как всегда, высыпали на крыльцо с бутербродами, бутылками кефира, грелись на солнышке, толковали о текущих делах, о поэзии. Я читала стихи, свои и чужие. Мы — это младшие научные сотрудники: Василь Корж, Степан Федотов, Виталик Любский, прозванный пижоном за пристрастие к изысканному стилю. И еще Янка Севрюгина, лаборант рентгенлаборатории. Однокашники с одного факультета. Только Янка Севрюгина убоялась одноклеточных, ушла со второго курса: «Очень нужно! У меня от этих одноклеточных в глазах темно!»

Степан Федотов посоветовал Янке определиться в рентгентехникум: «Запросто устроишься летом в санатории. Представь: Кавказская Ривьера, пальмы, Сочи, кипарисы… Отдыхающие в красивых пижамах и все, как один, — представители Воздушных Сил!»

Степан подмигнул ребятам…

А Янка поверила.

Вот она, наша очаровательная Янка, на самой верхней ступенечке крыльца, подальше от сырой земли, вертится на острых каблучках. Такой себе пышный, ароматный пустоцветик…

А меня сегодня Степан обрадовал:

— Паршивый вид! Желтая. Синева под глазами…

Подумаешь, открытие. Промучился б до рассвета, не смыкая глаз!

Отвернулась, смотрю на Янку — и зло берет: все ей дано, молодость, красота, здоровье, богатые папа и мама — горы сдвинуть можно. Так нет — разменяет жизнь на побрякушки.

Степка продолжал разглядывать меня:

— Будь другом, отправляйся в летний лагерь. Вместе с Янкой. Поможешь ей. Подготовите вылазку для всеобщего блага.

— Не знаю. Настроение противное. Наверно что-то случится. Гроза или, может, буран.

— Буран весной!

— Непременно что-нибудь случится. Я всегда предчувствую… Наверно, уж где-нибудь гремит…

— Сны наяву. Глупо. Тебя подавляют шумовые эффекты. Гул, вой, гром. А меня другое волнует: когда человек гибнет без шума и гула. Трагедия в будний день. Без криков о помощи. Вот я смотрю на тебя, и мне тревожно. Ты сегодня бледная. Без кровинки.

— Ты сказал «желтая».

— Ну, это гипербола. Игра теней и света.

— Не пойму, зачем говоришь? Обидеть хочешь?

— Нет, разозлить. Шлепнуть, как застывшего новорожденного. Отвлечь от шумовых эффектов. Знаешь, бывает так: за шумом и громом проглядим соседнего товарища. Смотрим слишком далеко, с высокой вышки. Вперед, за линию горизонта. А рядом…

— Что — рядом?

— Покой и равнодушие.

О чем он?

О ком?

Обо мне? О себе? О Ваге? Или так, вообще, к слову пришлось?

— Мы заработались, Танюша. Нам требуется солнце. Раздолье. Леса. Поезжай в лагерь. Позаботься о нас!

— Ну что ж, согласна. Проведем на полянке симпозиум: «Мы и физики!»

— Вумственная ты, неисправимо вумственная!

— Да, вумственная. Ты прав. Неисправимо. А разве современная девушка может быть иной? Вся наша жизнь в лабораториях. От зари до зари. Электроника. Циклотроны. Квантовые генераторы…

— Таня, учти, ребята прозвали тебя Квантой.

…Или, может, прикажете проживать наподобие Янки? Распустить веером пестрые крылышки. Мозги набекрень. А лаборатория — это так, декорация, между прочим, на манер древнего теремочка. Работенка за пяльцами. Рукоделие для честных девушек. Глазки долу, а в мыслях усатый кавалер!

— Ты обиделась?

— Нет, Степанушка, Кванта не обиделась. Кванта благодарит за идею. Итак, наш форум переносится на солнечную поляночку: биология — физика — фиалки. Объяви народу.

Степан поглядывал на меня снисходительно. Он всегда смотрит так, чуточку сверху вниз — рад, что ростом вышел. А я маленькая, незаметная. Недавно мимоходом глянула на себя в зеркало: серенькая, невзрачная, с голубыми непонятными глазами. От стеклышек холодок. Неужели я такая! Вышколенный, заправский лабораторный товарищ.

Снисходительный взгляд Степана раздражает, — гордится своими сибирскими корнями, исконным таежным родом. А мы тоже не последние; сторонка у нас привольная, степная — по одну сторону казахстанская равнина, по другую уральское предгорье. Когда студенчество собиралось на целину — для меня это означало возвращаться домой. Целина — моя земля, моя степь, мое детство. Золотые холмы — мары — перекатываются верблюжьими горбами. А за марами раздольная гладь и небо без края, идешь по степи между небом и землею и солнце над головой — единственный твой дорожный товарищ. Говори с ним, пой для него, открывай душу начистоту — самые сокровенные мысли! А впереди, на гребне холма, вдруг возникнет пахарь, небо плечом подпирает — Микула Селянинович!

И все кругом — шабры, добрые друзья. Хоть за сто километров — все равно рядом, соседи. Никакие перегоны не в счет, словно двор ко двору, окно в окно, вся жизнь на ладони.

Вышел на крыльцо, глянул через степь — за сотню километров дружка видно.

Вот так живем!

Я выдержала взгляд Степана, повернулась и побежала к ребятам. Степан кинулся за мной, ступенька за ступенькой, вот уже неделю преследует, как во французской песенке: «Жду ответа!».

Сперва думала — блажь весенняя накатила.

Но у Степана все строго, крепко, навеки.

— Жить нам с тобой вместе, Татьяна. Так надежней. В общем, мы друг другу подходим.

Жених нашелся!

Решил.

Пьер Кюри.

Пять курсов прожили мирно, спокойно, никаких неприятностей, как хорошие товарищи. И вдруг — пожалуйста. Неотложная любовь.

Янка и Арник в шестом классе записками обменивались, все тетрадки пронзенными сердцами размалевали, на каждом углу клялись. А Степке Федотову высшее образование потребовалось, чтобы выяснить свои чувства и намерения.

— Степа, прости, друг, ничего сейчас ответить не могу. Понимаешь — ни да, ни нет.

— Ты рассуждаешь, как старая дева!

— Да, старая. Двадцать четыре года! На твоих глазах состарилась.

— Ну, ладно.

Он милостиво определил мне срок до выходного. Я не рассердилась. Он смешной, несуразный, пожалуй, грубоватый, но в грубости его нет ничего обидного. Может, потому, что хорошо знаю, понимаю его, может, потому, что сейчас это самый близкий, самый дружественный мне человек. И ответить ему могу только искренне, твердо, чистосердечно.

Хорошо, пусть до выходного. Пусть еще хоть один мой, личный, независимый денечек!

…Призналась Степану, что боюсь весенних бурь. Рассказала откровенно, как другу:

— Собственно, это не страх, это непонятное, неопределенное чувство. Понимаешь? Необыкновенное…

— Напротив — самое обыкновенное. Ты самая обыкновенная трусишка. Вот и все.

— Ты становишься самоуверенным, Степан!

— Ну что ж, я мужчина, мужик! Великое, высокое звание. Одного корня: муж, могу, всемогущий.

— Любопытно у вас, мужиков, получается. По-вашему, полюбить, значит, получить право говорить в глаза гадости.

Хлопнула дверью и ушла.

Пусть почувствует, суженый!

Вечером писала стихи. Для себя, в записную книжечку. Еще со школьной скамьи мечтала написать поэму, роман в стихах о великой любви и страсти, но всю жизнь строчила маленькие стишата, четыре строчки на полях конспектов.

Недели две назад произошел трагический случай — с транзитного самолета, возвращавшегося из-за рубежа, сняли в тяжелом состоянии нашу стюардессу. Первая форма актина оказалась неэффективной. А нынешняя, новейшая, не прошла еще должных испытаний, не проверена на человеке.

У нас возникли долгие, принципиальные дискуссии…

А я видела перед собой молодую, чудесную девушку, которой жить бы еще и жить…

…Почему я так поступила? Для людей? Да, несомненно, это главное в нашей работе, мы привыкли так мыслить и жить со времени пионерского галстука. Но было еще нечто, какая-то ниточка, едва уловимый толчок… И теперь это нечто мне самой мешает определить: поступок или проступок?

Во всяком случае, Кириллова никогда не простит нарушения священных законов нашей лаборатории.

Богдан Протасович вернулся сегодня утром, прямо с самолета — к нам. Утомлен и чем-то расстроен — мне знакомо это состояние недовольства собой.

А в газетах все еще мелькают лестные отзывы.

И по-прежнему друзья верят в него, прощая неудачи.

Одного только не простим — растерянности и охлаждения.

Друзья…

Кто рядом с ним?

Кириллова?

Надежда Сергеевна — разумная, доброжелательная женщина.

Но уже слишком хозяйственна, уж слишком старается все уравновесить, уладить, сгладить, как подобает в добропорядочном доме.

Кириллова любит его. Степенно, солидно, а не так, как мы, девчонки, — влюблялись, очертя голову, фантастически, с бессонницей, с телефонными звонками, записочками. У нее все житейски крепко, определенно: заботы о преуспевании и престиже; тревоги по поводу простуд и спазма сосудов; нитроглицерин, грелочки и прочее, составляющее счастье и краеугольный камень святого научного семейства. Да, она предвидит уже это семейство, стремится к нему, нетерпеливо подсчитывает листки в календаре.

Я по-женски угадываю ее чувство. Она досадует на меня за это, неприязненно поглядывает, однако печется обо мне, воспитывает — готовит кадры, ваговскую когорту. Я нужна ей, Ваге, лаборатории.

Меня ценят.

А я расту.

Это произошло в среду, во второй половине дня.

Перед тем мы поспорили со Степаном.

— Актин значительно эффективнее, чем полагает сам Вага, — утверждала я.

— Поверь, и мы обожаем Богдана Протасовича. Однако препараты проверяют практикой, а не лирическими отступлениями.

Степан утратил присущую ему сдержанность, в конце концов чуть было не поссорились. Разговор оборвался, Степан привел какой-то довод, а я не нашла, что ответить.

Обеденный перерыв был на исходе, а мы все еще шагали по коридору из конца в конец, не глядя друг на друга. Я старалась ни о чем не думать, смотрела в окно, чтобы рассеяться, отдохнуть перед работой.

И вдруг отчетливо и сухо, как в протоколе:

…— наш институт проводит испытания в первоклассных клиниках, в классических условиях; предписания института выполняются скрупулезно, с предельной точностью, как подобает в показательных лечебных учреждениях. Но мне приходилось сталкиваться с отзывами отнюдь не первоклассных клиник, где в процессе проведения испытаний наблюдались отклонения от заданных условий, препарат вводился позже установленного срока, а диапазон показаний произвольно расширялся. Тем не менее всюду положительные результаты.

Создалось парадоксальное положение: отступление от предписания не ослабило действия препарата (как это наблюдалось с антибиотиками), а раздвинуло пределы исследования, расширило представление о его возможностях.

Почему до сих пор никто — ни Кириллова, ни сам Вага — не приняли этого во внимание? Привычка опираться на образцовые клиники? Стремление получить авторитетный отзыв, заключение солидного учрежденья?

Мы живем и работаем по раз навсегда заведенному порядку, все рассчитано, размерено, процесс повторяется ритмично, как маятник, в строгом соответствии с предначертаниями графика. Это общий, естественный закон для всякой лаборатории, но у нас все свершается с особой, подчеркнутой пунктуальностью. Не только новый препарат, но каждая модификация его проходит непреложный путь исследования: чашки Петри, мышки, крысы, кролики, собачки и, наконец, — Богдан Протасович, Кириллова, Степан, а в завершение, на закуску — я. Затем второй круг — студенты-добровольцы. Никто не смеет нарушить священный порядок. Степан ни за что не уступит своего этапа, своей ступеньки. Это не тщеславие, не служебное рвение, это традиция и, если хотите, своеобразная мужская гордость, забота — защищает меня могучей грудью.

О Кирилловой и говорить нечего. Я разгадала уже святая святых ее души: удивительную смесь исследовательской страсти и неистраченных материнских чувств. Я для нее старшая дочь или младшая сестра. Сперва попробует ложечку мама!..

А между тем, в кругу младших научных живет еще предание о том, как утвердилась первая серия актина. Это произошло давно, в дни расцвета ваговского гения. Испытания не были завершены, оставался еще целый ряд ступеней. Вспыхнула эпидемия. Нужно было форсировать, и Вага, минуя традиционную лесенку, принял новый вирус на себя. И победил. Победил потому, что  з н а л, предвидел. Его поступок не был предписан правилами, результат невозможно было высчитать на электронных машинах. Но точнее самых точных машин было его проникновение, абсолютное видение — признак подлинного открытия.

Наверно, так видели день и час революции.

Наверно, так видели победу на подступах к Москве.

В среду, во второй половине дня, воспользовавшись тем, что Кириллова покинула бокс, я — в нарушение всех правил — привила себе вирус, новую форму, проникшую из-за рубежа, едва прописанную в нашей коллекции.

Испытывая действие препарата на себе, я задержала включение актина более чем на сутки, отступая от предписанных сроков. Это было необходимо для того, чтобы провести опыт в обычных житейских условиях, проверить эффективность препарата в повседневной практике, а не в искусственной лабораторной или клинической обстановке. Захворавший никогда — в девяносто девяти случаях из ста — не обратится за помощью немедленно, точно по часовой стрелке, по предписанию.

И вот только теперь, когда вирус и препарат уже введены, когда все уже свершилось, пришлось задуматься о правомочности моего поступка. Мы не принадлежим самим себе и, даже когда принимаем самостоятельные решения (Гастелло, Матросов), — выполняем волю всех, отвечаем перед всеми. Иначе самые благие порывы не станут благом.

Я не испугалась, не струсила — просто горько, что так опрометчиво отступила с позиций исследования.

Но я должна была это сделать! Должна была укрепить веру в открытие, в учителя!

Ну что ж, теперь остается одно: тщательно и последовательно вести журнал.

8 часов утра. 37,0 — для меня это повышенная. Обычно существую где-то на пределе 36,5.

Состояние взвинченное. А тут еще Степан донимает непрошеными заботами:

— Что это ты вроде болезненная? Не нравишься мне сегодня…

Неправда, я ему и сегодня нравлюсь, вот такая, измученная бессонницей, лихорадящая, поблекшая. Чем трудней выпадает для меня день, тем больше привязанности в его глазах.

Чтобы уйти от неспокойных мыслей, присматриваюсь к людям, ищу опору в окружающем. О Степане стараюсь не думать. Не знаю, что ответить, ничего еще не решила.

Немало снует вокруг бездушных, вертлявых девчонок, готовых жить с любым подходящим парнем. Не завидую. И не осуждаю. Сестрички-овечки, что с них взять!

В коридоре Вагу остановил Василь Корж.

— Богдан Протасович!

— Результаты электрофореза? — отрезал Вага.

— На прежнем уровне.

— Неприятный уровень, коллега Корж.

— Поэтому я и решился говорить с вами.

— Ну, если решились — прошу в мой кабинет. Потолкуем.

В кабинете Вага предложил стул — рядом.

— Слушаю вас, коллега Корж.

— Видите ли, профессор, мы — новички — пришли прямо в Главную. Не знакомы с лабораторией актина. Имеем, конечно, общие представления. — Василь Корж замялся, принялся разглядывать блокнот, раскрыл блокнот — проклятая привычка к шпаргалкам.

— Я слушаю вас, коллега Корж.

— У нас некоторые говорят: вы не являетесь сторонником выработки специфического иммунитета. Придерживаетесь иных взглядов…

— Неверно. Злостно! Я преклоняюсь перед классиками. Перед спасителями миллионов жизней, — Вага отвечал неожиданно резко, — кто гнал вас на прививку оспы, когда возникла угроза черной оспы? Кому вы подсовывали липовые, подправленные справки, лишь бы не принять три ничтожные царапины? С кем вы воевали из-за прививок против брюшняка? А комбинированные прививки? Все это свято и должно. Но прививки нельзя умножать до бесконечности. На все пожарные случаи. Вот в чем дело.

— Во всяком случае вы не являетесь поклонником антибиотиков.

— Вот-вот, не являюсь идолопоклонником.

— И ваш актин представляет собой попытку воздействовать на внутренние защитные силы, присущие организму, активизировать защитную функцию, присущую клетке. Как бы дальнейшее развитие и углубление принципа интерферона…

— Неверно. Совершенно иной принцип. Мой, ныне покойный дед, возглавлявший исследовательский институт Цоб-цобе, сформулировал этот принцип абсолютно научно: «нас не береть!» Я посвятил годы и десятилетия тому, чтобы развить и углубить этот дедовский принцип, чтобы постичь, почему именно «не береть», раскрыть сущность и механизм этого «не береть», заставить служить не только дедам, но и внукам. Так появился актин.

Василь слушал уважительно, но Богдан Протасович легко угадывал за этой внешней почтительностью скрытую настороженность.

— Я упомянул о моем полтавском деде лишь для того, чтобы мы, исследуя, создавая и применяя препараты, не забывали о естественных эволюционно выработанных защитных силах организма.

Василь Корж почтительно слушал, раскладывая все по полочкам — согласия и несогласия.

— Теперь вы понимаете, почему я с таким благоговением упомянул о своем полтавском деде? Он обходился без антибиотиков и сульфамидов. Согласитесь, это великое достижение!

Василь Корж слушал почтительно.

— Если бы мы бережливее, внимательнее, сыновнее относились к жизненной мудрости, богатствам опыта своего народа, и у нас, несомненно, имелся бы общий принцип народной медицины, а не разрозненные списки, разноречивые схемы сочетания лечебных трав. Из всех возможных форм неуважения самое позорное и пагубное неуважение к мудрости, жизнестойкости своего народа… Простите, — спохватился Вага, — я несколько отвлекся. В чем заключаются ваши наметки, товарищ Корж?

— Видите ли, профессор, я придерживаюсь того мнения…

— Очень хорошо, что у вас есть мнение, товарищ Корж.

— Позвольте напомнить, профессор, вы только что охарактеризовали актин как средство, воздействующее на общий защитный механизм. Общий, а не специфический…

— Продолжайте, товарищ Корж.

— Значит, речь идет об укреплении жизнестойкости организма, его способности противостоять патогенным факторам.

— Да, несомненно.

— Стало быть, наряду и в дополнение к специфической подготовке перед облучением…

— Вы предлагаете применять актин?

— Да. В качестве подсобного момента перед облучением. А возможно, и на протяжении всего периода.

Почему он сам — Вага — не подумал об этом? Почему исключил актин из практики Главной лаборатории? Убоялся, что старое свяжет, потянет назад?

— Продолжайте, слушаю вас, товарищ Корж.

— Еще один вопрос, Богдан Протасович, — осмелел Василь, — быть может, недостаточно продуманный. Однако разрешите, поскольку речь зашла о Главной лаборатории…

— Слушаю внимательно, товарищ Корж.

— Впервые в нашей лаборатории после такой дозы выживает мать с потомством. У нас нет еще проверенного режима.

Вага молча слушал.

— Ведь это мать. У нее и без того большие биологические нагрузки. А мы держим ее на общем режиме. И подготовку она прошла на общих условиях…

Вага с любопытством разглядывал юношу.

— Мы понадеялись на естественную мобилизацию сил. Мне представляется необходимым форсировать поддержку. Как вы решите, Богдан Протасович?

Вместо ответа Вага спросил:

— Вас зовут Василь, коллега Корж?

— Василь? — растерянно повторил Корж, напрягая память. — Да, верно — Василь.

— Хорошее имя. Чудесное имя. Так вот что, коллега Василь, у меня к вам просьба: останьтесь сегодня в Главной на дежурстве. Скажите, что Вага распорядился. На вас я больше полагаюсь.

«…Принять мысль Василя? Снова пересмотр азбучных истин, снова ученическая парта, новый взгляд на дважды два…»

Воскресная прогулка

Междугородная вызвала Шеврова. Звонил приятель Серафима Серафимовича Брамов, один из самых осведомленных людей в Головном институте.

— Здоров, Серафим! Говорит Брамов. Как работаешь?

— Спасибо. Слушаю тебя, Олег Викентьевич.

— Как работаешь, спрашиваю?

— Не знаю, что ответить. Трудненько приходится. Наш глубокоуважаемый — тяжелый человек. Не знаю, удастся ли сработаться.

— Не торопись с выводами.

— Да — чего там, Олег Викентьевич: Вага есть Вага!

— А такое выражение слыхал: на каждого Вагу есть перевага!?

— Ты хотел мне что-то сообщить, Олег Викентьевич? — тотчас перевел разговор на деловые рельсы Шевров.

— Да, сообщаю: прибываем к вам всей комиссией. Для всестороннего ознакомления. Насчет разбухания строительства.

— Да, нашему глубокоуважаемому тесно в филиале. Подавай филиал филиала. Добивается строительства специальной лаборатории для своей радиации. Уже фундамент закладывать собираются, неподалеку от летнего лагеря. Базируются на верхней площадке. Растягивают подъездные пути.

— Ну, приедем, разберемся в фундаменте. Одним словом — встречай, старик. Советуют у вас в летнем лагере остановиться. Говорят — красота!

— Золотой уголок. Легко дышится.

— Ну, вот и дыши себе спокойно, старик. Понял? Поцелуй ручки Янке!

— Кому? — не расслышал Шевров.

— Янке! Янке Севрюгиной. Забыл? Вместе Новый год встречали…

— А, Севрюгиной… А она сейчас в Междуреченске. Готовит на воскресенье вылазку.

— Я письмо и телеграмму ей послал. Передай: прилетаю завтра прямо в Междуреченск. Там и остановимся. На природе. Пока, старик!

Шевров не сразу положил трубку, ждал замечаний деловых, служебных. Но трубка молчала, пока не раздался нетерпеливый девичий голос:

— Закончили разговаривать?

— Да. Все.

Серафим Серафимович смотрел на телефон так, будто видел в трубке квадратный, обрубленный лик Брамова: напряженный взгляд, оттопыренные рупором губы, точно пловец на финише, одним дыханием заглатывающий воздух. Странный вид, словно только-только пробился сквозь толпу — всей тушей, локтями, зубами — вырвался на простор, однако чувствует, что сзади прищемило, кто-то накрепко прижал полы пиджака.

Посмотришь и не скажешь, что перед тобой баловень судьбы, столичная птица большой удачи.

Когда-то служил в глуши, под началом Серафима Серафимовича, с дешевенькой бумажной папкой топтался у стола. Обошел, обскакал и вот теперь трезвонит сверху, подбадривает с барской снисходительностью.

Фундамент, видите ли, его тревожит. А черта ему междуреченский фундамент, да и все фундаменты вообще! Разве что который под собственными его ножками!

Шевров не осуждал, Шевров завидовал Брамову.

И завидуя, всполошился: едут разбираться, а сигналов снизу не было и не имеется…

Что это он намекнул — Новый год?

Да, собирались, встречали. В узком кругу. Шевров познакомил Брамова с Янкой. Новый год давно стал старым, много дней ушло, но Брамова снова потянуло: целую ручки!

Неожиданный телефонный разговор не выходил из головы Серафима Серафимовича. Брамов умеет втиснуть между строк нужное дельце. В чем это дельце? Что главное для него: комиссия или Янка? Тон столичного друга благожелательный, ничто, видимо, не угрожает Серафиму Серафимовичу. Напротив, все складывается благоприятно, не противоречит служебным и житейским планам Шеврова.

Давно миновали времена — уверял в откровенных, приятельских беседах Серафим Серафимович, — когда человек мог жить, как бог на душу положит. У него, Серафима Серафимовича, все было рассчитано, расписано, учтено, на каждого встречного свой реестр, на каждом листке календаря пометочки, крючочки, запоминания.

Шевров остановил в коридоре Надежду Сергеевну:

— Брамов только что звонил. Собираются…

— К нам всегда кто-нибудь собирается.

— Надо Богдана Протасовича предупредить. Да не знаю, как заговорить. Опасаюсь. Больно уж крутоват.

— А вы никак не говорите. Приедут, тогда и станем разговаривать.

— Надежда Сергеевна, дорогая, вы заметили — с вами я всегда откровенно. Вы прямой человек, и я прямой человек. Признаюсь, Брамов опять свое, насчет нашего глубокоуважаемого. Глубокоуважаемого Богдана Протасовича. Пущай, мол, на кафедру возвращается. Молодым девицам биопоэмы читать.

— Вас, очевидно, возмутил недопустимый тон?

— Да, безусловно. Однако, Надежда Сергеевна, верите ли, не нашел, что ответить. Искренне говорю. Так молча и положил трубочку. Положил, а сам рассуждаю: Брамов, конечно, резкий человек. Жестко поворачивает. Однако кто же его знает, а вдруг Брамов прав по-своему?

«Что это Шевров разоткровенничался? — недоумевала Надежда Сергеевна, — сколачивает общественное мнение? Готовится к собранию? Воевать с ним? Спорить? Но ведь сама сегодня — пусть иначе, иными словами — упрекала Вагу, обвиняла… Воевать или не воевать?..»

Вспомнилось: однажды на собрании хвалили товарища за умение сглаживать углы. Так и записали одобрительно: «всегда сглаживает острые углы».

— Серафим Серафимович, вы любите сглаживать острые углы?

— Не понял вас, Надежда Сергеевна.

— Острые углы, спрашиваю, умеете сглаживать?

— Какие углы, извините?

— Острые, острые! На собрании сглаживать будете или выступите прямо? Имейте в виду, я прямо выступлю. Открыто. Против вас и против Брамова.

— Против меня? Почему, Надежда Сергеевна?

— Да потому, что вы черните Вагу, даже не понимая, что такое Вага. Даже не представляете себе значения для нас, для нашей работы…

— Верите в незаменимых, Надежда Сергеевна? Не верите в силу коллектива?

— Что вы, Серафим Серафимович, такое тяжкое обвинение! Неправильно меня поняли. Убеждена в полнейшей заменяемости. Нужно только хорошенько продумать этот вопрос.

До встречи с Надеждой Сергеевной Шевров не собирался возобновлять разговор с Вагой, но теперь это стало необходимым.

— Я к вам, Богдан Петрович.

— Что-либо срочное?

— Нет. Однако утром нам помешали…

— Вы где обедаете, — спросил Богдан Протасович, — дома или в столовой?

— Дома. По причине желудка и печени.

— Дома-а… — протянул Богдан Протасович, прислушиваясь к теплому, уютному слову, — представьте, и мне пора домой…

— Долго не задержу. Придется уделить время, Богдан Протасович.

— Ну что ж, прошу вас, — Вага предложил стул, не тот, на котором только что сидел Василь Корж, а прямо перед собой, по другую сторону стола.

— Богдан Протасович, разрешите говорить откровенно.

Вторично в этот день Шевров начинал откровенный разговор.

— Звонил Брамов. Вы знаете его — из отдела…

— Да, нам приходилось встречаться с товарищем Брамовым.

— Завтра он прилетает с комиссией… — Шевров присел к столу, — надо как-то подготовиться, — проговорил Шевров таким тоном, будто оказывал Ваге неоценимую услугу.

— Разве мы не готовы, Серафим Серафимович?

— Вы как-то рассеялись, Богдан Протасович, отошли от насущных вопросов, слишком много времени уделяете молодым.

— Здесь не может быть слишком много. Может быть только слишком мало.

— Непомерно много. Это не мое личное мнение. У нас сейчас создалось исключительно благоприятное положение в лаборатории актина. Исключительно благоприятный момент. А вы рассеиваетесь. Слишком много доверяете самостоятельных работ молодым. Могут затормозить, потянуть назад…

— Серафим Серафимович, бога побойтесь, как могут тянуть назад самостоятельные работы? Назад тянут несамостоятельные!

— Как знаете, Богдан Протасович. Мой долг — обратить внимание.

Серафим Серафимович положил черную папку на стол, но на этот раз не раскрывал, отодвинул и тут же позабыл о ней, отрешась от служебных дел.

— Богдан Протасович, по правде говоря, я заглянул не для официальных разговоров. Разрешите по-дружески, в качестве коллеги по институту, в качестве сверстника, если хотите…

Серафим Серафимович еще чуть дальше отодвинул папку.

— …Конечно, все еще впереди, — продолжал Шевров, — однако приходится тщательно взвешивать. Актин — это хлеб насущный. Вся ваша жизнь, опыт, знание — все связано с лабораторией «Актин»… — Шевров говорил все настойчивее. — Желаете или не желаете, а придется прийти к выводу, Богдан Протасович. Всякое открытие имеет свою молодость, золотые годочки и свой износ. Извините, но это закон. Примеров тому множество. Только еще вчера актин был в зените. Сегодня еще имеет вес. При известном внимании и усилиях можем выйти и занять надлежащее место не только у нас, но и в мировом масштабе. А завтра…

— Все как-то не по-людски у вас, Серафим Серафимович. Заботитесь и печетесь о том, во что… не верите!

— Теряем драгоценное время, Богдан Протасович. Вот о чем забочусь.

— Серафим Серафимович, у меня был школьный дружок по фамилией Буцим. Так этот Буцим в подобных случаях обычно говорил не «выйти», а «выскочить». Так и говорил: «Сейчас как раз время выскочить». Ему страшно хотелось выскочить и греметь. И, представьте, выскочил! Гремит. Чем уж гремит и кому от этого польза, не знаю. Но гремит.

— Ну что ж, принимаю. Пусть — выскочить. Меня не пугает это слово. Если не быть впереди, значит, быть позади. А задним невеселая жизнь достанется.

— Голубчик, я никогда не стремился к веселью.

— Дальтонизм какой-то, честное слово. Не воспринимаете яркой краски, — Шевров говорил уже запальчиво, толковал относительно понимания главного, понимания порядка.

— У вас изуверское представление о порядке, — пробормотал Вага. Богдану Протасовичу дышалось все трудней, никогда еще он не чувствовал себя так мерзко. — Совершенно искренне хочу уяснить, что разделяет нас, Серафим Серафимович. Почему так по-разному смотрим на вещи, почему никак не можем понять друг друга?.. — Богдан Протасович пытался собраться с мыслями. — Пожалуй, все сводится к одному слову. Все лишь к одному слову: в е д о м с т в о! Вот оно, жесткое слово, которое разделяет нас — ведомство, вместо живых людей, добра, любви, счастья. Все, что было святым, великим для целых поколений, вы сводите к ведомственному распорядку.

— Богдан Протасович, я протестую!

— Душно!

Вага откинулся на спинку стула.

— Здесь очень душно. Откройте, пожалуйста, окно…

И, не дожидаясь, пока Шевров выполнит просьбу, бросился к окну.

— Весна! Удивительно ранняя весна. Хорошо! И не верится, что на земле существуют конторы, входящие, исходящие. Непонятно, как могут быть рядом весна и конторы.

«…А что если Шевров прав? Может, действительно надо выскакивать и греметь?..»

«…Но русская наука никогда не была крикливой!»

Весна. Солнце озаряет землю, детвора шумит, заглушая щебетанье птиц.

Откуда-то, наверно, из преисподней, доносится голос Шеврова:

— Богдан Протасович, я решительно протестую!

— Нет уж, погодите, товарищ Шевров. Вы сами напрашивались на откровенный разговор. Так будем говорить откровенно. Я долго, терпеливо слушал вас, товарищ Шевров. Пришел черед вам послушать.

Разговаривали негромко, не повышая голоса, сдержанно, как подобает интеллигентным людям:

— Вы изволите рассуждать о порядке, — старался сохранить спокойствие Богдан Протасович, — да, разумеется, неукоснительный, абсолютный рабочий порядок. Порядок дерзновенной и организующей мысли, добра, познания, а не порядок службистики и департамента.

— Я коммунист, а вы мне департаментом в лицо тычете!

— Вы — коммунист. А я? Я кто, по-вашему?

— Да, действительно, интересно уточнить: как вы понимаете коммунизм? Ваша личная точка зрения?

— Моя личная? Сейчас, сейчас, товарищ Шевров. Сейчас попытаюсь сформулировать. Ну вот, пожалуйста: «Мы наш, мы новый мир построим!» Вы согласны с этой формулой, Шевров?

Серафим Серафимович встал, повернулся налево кругом и вышел из кабинета.

На закате они покинули учреждение. Шевров — чуть раньше, шел впереди. Вага замедлил шаг, не желая видеть его. Оба двигались пешочком, чтобы подышать свежим воздухом. Почти одновременно появились в научном городке. Шевров по-прежнему шагал впереди и первым снимал шляпу, отвечая на приветствия знакомых.

Возле клуба толпился народ, выстроилась очередь за билетами — демонстрировался новый фильм, комедия. В малом зале обещали диспут о любви и семейном счастье.

На углу девушка и парень толковали об экзаменах, о правах заочников, о высшей математике.

На другом углу две приземистые девчонки в огромных серых папахах, на манер Робинзона Крузо и Пятницы. Долетела нелепая фраза:

— Нет, довольно. Пардон. Фатит. Фатит, я говорю: вчера с ним встречалась? Встречалась. Ну и все. Теперь одна погуляй. Надо совесть иметь.

«О какой совести они спорят? В чем их совесть?» — старался отогнать прицепившуюся фразу Богдан Протасович.

Домашняя работница Пименовна, обслуживающая многие семьи городка, встретила Вагу ворчаньем:

— Прибыл наконец. Чемодан прислал, а самого нет.

Опустился в кресло, намертво, недвижимо. Слышал — Пименовна звала к столу. Как всегда, говорила о пользе горячей пищи. Отвечал: «Да, да» — и не двигался с места.

Перед глазами, за окном — разлив, кипенье льдов до самого горизонта.

А может, до самого Полярного круга.

Из Москвы позвонила Варвара. Пименовна подала трубку Богдану Протасовичу, стояла рядом, за спинкой кресла, и ждала, что скажет бывшая хозяйка. Варвара спрашивала, получил ли Богдан письмо, интересовалась культурными ценностями.

— Что же ты молчишь? Тебе передали письмо? Уяснил суть моей просьбы?

Богдан Протасович положил трубку.

— Все не как у людей! — буркнула Пименовна.

— Если приедут без меня, — распорядился Вага, — пусть отбирают культурные ценности по своему усмотрению.

— Голые стены профессору тоже не очень удобно, — ворчала Пименовна.

Ваге вспомнился сын Варвары. Смешной такой, с белесым торчащим чубом, болезненный. Потом — подростком. Старался побороть свою хилость, стать, как все. Советовался с Богданом Протасовичем: «Батько Богдан, что же мне делать? Только и знаю: кашляю да чихаю!»

Потом самые тяжелые годы: случайные мальчишеские знакомства, карты, папиросы, девочки. Богдану Протасовичу пришлось тогда повоевать за паренька. Перемололось. Из хилого, болезненного мальчонки вырастал крепкий, дельный Иван!

Глядя на кипящие льды, Вага упрекнул себя: проклятый эгоизм, до сих пор не радировал Ивану на зимовку. Когда была последняя перекличка? Как там приходится ему с непривычки?

Голос Пименовны:

— Зловредный ты человек, Протасович. Мне еще к Шевровым спешить. Еще Кирилловой помочь надо. Мне к другим людям пора, а у тебя на столе все простыло!

Шевров любил этот час возвращения, когда все заботы и всяческая суета оставались за порогом дома, когда можно было отвлечься от служебных дрязг и треволнений. Не то чтоб он тяготился работой, у него сохранился еще вкус к делу, желание вершить и направлять, однако нервы уже поистрепались и неизбежно наступало мгновенье, когда необходимо было отрешиться от всего, выключиться, отлежаться в тишине и тепле.

В прихожей, прикрытая чистым платочком — в ряду прочих вещей, отложенных для хранения на зиму, — висела школьная форменная фуражка с маленькими серебристыми веточками на околышке. Примерная сохранность и опрятность указывали, что обладатель ее пребывает еще в младшем классе.

В комнате на ученическом столике аккуратно сложенные горочкой учебники, все тщательно убрано, всему свое место и вокруг образцовый порядок. Только крышка пианино осталась открытой, и на откинутом пюпитре нотная тетрадь «Юный пианист» — как будто в ожидании…

Девочка — маков цветик — кружила по комнате:

— Павлик скоро вернется! А наш Павлик скоро вернется!

Серафим Серафимович не прикоснулся к обеду, забился в свою комнату, приказал не мешать, спросил лишь жену:

— Ну, как там Павлик?

— Все хорошо… Только что Вера звонила…

Дочь Шевровых уехала с мальчонкой по вызову мужа — он работал на зарубежном строительстве.

Серафим Серафимович раскрыл окно, счистил легонько, чтобы не повредить краску, клочок оставшейся зимней обклейки, проверил, хорошо ли политы цветы, особенно нежная олеандра, присел к столу. Долго шелестел бумагой, отбирая листы побелей, поплотней, посолидней. Попробовал золотое перышко, почистил, вновь попробовал и пустил гулять по белоснежному полю:

«…Считаю своим долгом и обязанностью поставить в известность и поднять вопрос…»

Задумался, впрочем, не долго — все уже было взвешено и отмерено:

«…Профессору Ваге, Богдану Протасовичу, были созданы все условия, но несмотря на это… Во главе лаборатории стоит маловер… Он не только не прячет своих сомнительных взглядов, но бравирует ими и открыто проповедует и навязывает пришедшим в институт свежим силам и пополнению.

Возникает закономерный вопрос: может ли подобный человек стоять во главе научного начинания, призванного…»

Серафим Серафимович перечитал написанное, разорвал листок и принялся строчить вновь, добиваясь наибольшей точности и ясности, а главное — накопления убедительных, с его точки зрения, фактов.

В передней раздался звонок. Шеврова не пожелала выйти, Серафим Серафимович открыл дверь. Весенний ветер рванулся в квартиру, подхватил со стола белоснежные шелковистые листы.

— Раззвонились тут не вовремя! — прикрикнул Шевров на Пименовну, вернулся в комнату и, увидя опустошения, произведенные весенним ветром, кинулся на улицу ловить листок. Шарил под окнами… Кто-то из первого этажа окликнул его: «Что вы там ползаете?» — Серафим Серафимович заглядывал в ниши подвала, в мусорные урны… С пустыми руками поднимался по лестнице — у людей не станешь расспрашивать!

— Ничего, — утешал себя Серафим Серафимович, — письмо ведь без подписи.

…Первое, что различил Богдан Протасович — голоса детворы за окном. Он все еще полулежал в кресле-качалке. Нить времени оборвалась: вечер, ночь, утро?

Во дворе тоненькая девочка в красной шапочке:

— Все ко мне! Все за мной!

Мальчишки в треуголках, с саблями на боку играли в гусаров. Самый старший, самый грозный стучал кулаком в дверь:

— Здравствуйте. Наполеон дома?

Вага с трудом преодолевает оцепененье, включает настольную лампу. В комнате безукоризненный порядок. Паркет сверкает. Металл начищен.

Только теперь заметил этот заботливый порядок вещей. Вспомнилась книжка, прочитанная в юности, — о невидимых руках, оберегающих человека.

На столе аккуратно оторванный листок:

«Богдан Протасович!

Уже седьмой час. Бегу к товарищ Кирилловой, просила убрать квартиру. Белье Ваше постирано. Списочек под чернильницей. Холодильник включила. В нем все свежее. Кефир и сливки на завтра не оставляйте. Обед доставят из домовой кухни, когда позвоните. Счетик тоже под чернильницей. Остаток после расходов: 43 р. 14 к. Побежала к товарищ Кирилловой.

Пименовна».

Побежала к товарищ Кирилловой! Несмотря на годы, Пименовна все еще проворно бегает.

Вага принял ванну, Укутался в халат, вернулся в комнату. К свежим продуктам, заготовленным Пименовной, не прикоснулся. Разболелась голова, да и не любил сам доставать из холодильника всякие скляночки. Бывали дни, когда стекло утомляло его еще в лаборатории, а дома, на обеденном столе, хотелось видеть все уже в готовом виде, на тарелках, горячим, аппетитным, без препарирования.

Незаметно, не надеясь на приход сна, Вага задремал. Когда он проснулся, стол был накрыт, часы пробили полночь. Пименовна журила и причитала, как нянюшка. Вага смотрел на ее сердитое лицо и чувствовал себя провинившимся мальчишкой. Она снова объясняла, как важно вовремя принять горячую пищу. Стучала тарелками, сменяя посуду, говорила так строго и проникновенно, как будто речь шла о чем-то более значительном, чем тарелка супу, обвиняла в неустроенности жизни:

— Ночью обедаем. На рассвете ужинаем. Слушая ее, Богдан Протасович думал:

«Добрая, даже когда сердится. Сердится от доброты».

Она напоминала ему мать Леси — шумливую, неспокойную, болезненную от постоянных невзгод. Вспыхнет, как спичка, а глаза ласковые, жалеющие всех. Новые пуговицы на старом жакете Пименовны — она питала страсть к новым пуговицам — и перевязанный палец. Вот будет возиться с пальцем, парить, прикладывать «доктор», а к доктору не пойдет. И он к доктору не пойдет, хотя чувствует недомогание — голова отяжелела, горечь во рту. Он хорошо знает этот симптом: пересохшая слизистая, такая жесткая, черствая, как подогретый лист бумаги. Студентам, бывало, разъяснял — классический грипп начинается не насморком, а жесткой слизистой. А теперь, наверно, у него истинный вирусный, а вот он тянет, старается уйти от врача, значит, и в нем крепко засел своенравный неотесанный мужичишко.

— А ты нездоров. У тебя грипп! — категорически установила диагноз Пименовна. В письмах и записках писала она «Вы» с большой буквы — так научила ее супруга Шеврова, интеллигентная, знающая толк в обращении женщина. Пименовна всегда внимательно относилась к наставлениям хозяек, видимо, следуя древнему правилу: в чужой приход со своим уставом не суйся. Ее семья и очаг давно разрушились, лепилась к чужому теплу, ходила по домам, помогала людям — не самая приятная работа! Нечто вроде бюро добрых услуг. При случае писала хозяевам записки, дабы подчеркнуть свою грамотность, обращалась на «Вы», а в глаза говорила: «ты».

Богдан Протасович не сразу привык к этому «ты». На Украине родной матери из уважения говорили «Вы». А здесь в старину к самому царю обращались: «Ты, царь…»

— Ступай, бери бюллетень! — требовала от Ваги Пименовна. — Себя не жалеешь, хоть своих крыс пожалей. Передохнут от гриппа, а ты потом ночами каяться будешь: «Ах, опыт не удался, ах, не удался!» Небось, нам, грешным, цельный день по радио трубите: оберегайтесь от заразы, остерегайтесь. Платочком закрывайтесь, в коробочку чихайте. А сами что? Вот я сейчас врача позову. Малинку заварю!

Малинка — это еще полбеды. Однажды она — в московскую бытность — весь столичный цвет на ноги подняла, консилиум созвала по поводу недомогания Богдана Протасовича, грозила в телефонную трубку: «А ты не задерживайся». И потом наставления читала светиле московскому, как надлежало врачевать в подобных случаях. Тот только головой кивал и приятно улыбался:

— Я с вами согласен. Совершенно согласен…

Испытания всегда приходили к Богдану Протасовичу купно, сомкнутым строем, только шею подставляй. Закономерная случайность, разумеется, — цепная реакция. В этом не было ничего исключительного, необычного — все промахи и ошибки накоплялись, отстаивались в долгом ящике, а потом обрушивались на голову.

Пименовна спешила домой.

— Ну, я побегу!

Входная дверь захлопнулась, щелкнул замок, а в комнате все еще продолжал журчать старческий голос, обвиняя и укоряя. Богдан Протасович закрыл глаза, но строгое лицо Пименовны не исчезло. Менялись только черты, по-иному складывались тени, становилась похожей на Прудникова или Кириллову. Они все  т а к  относятся к нему — лаборанты, вахтер, кастелянша, все, на чьих плечах держится филиал: заботятся, требуют и ждут чего-то решающего, важного для всех. Почему вокруг него всегда собираются добрые люди?

Дверь бесшумно растворилась, на пороге возник Василь Корж.

— Богдан Протасович, указанные вами подопытные забиты. Катафорез и анализы подтвердили сублетальное.

— Ну что ж, товарищ Василь, значит, Серафим Шевров прав!

— Слишком легко отступаете, профессор!

Вага открыл глаза — в комнате никого не было.

Три радиоприемника и телевизор наполняют двор шумом песен и плясок: звуковые потоки скрещиваются где-то вверху, образуя сводный оркестр. Богдан Протасович пытается мысленно отстроиться от всех каналов и программ, вообразить несуществующую тишину. Каким-то чудом удалось забыться. Голос диктора возвращает к действительности:

«…К услугам жителей новый пляж на новом море.

Новый трактор готов и проходит испытания.

Атеросклероз и кукурузное масло…»

И вдруг, сквозь грохот джазов, фортиссимо хора, лихой свистопляс пробивается знакомое имя:

«…Александр… Александр… Александр Петров… Инженер Александр Александрович Петров по возвращении с острова Свободы выступил в клубе строителей…»

Богдан Протасович придвигается к окну, напряженно прислушивается:

«…Товарищ Петров, — продолжает диктор, — поделился со своими земляками впечатлениями…»

Александр вернулся! Сашко здесь, дома…

Богдан Протасович окликнул Пименовну:

— Александр Александрович не заходил? Пименовна, Сашко не заходил? Не звонил?

И прежде чем Пименовна собралась с ответом, схватил телефонную трубку, набрал знакомый номер. И уже набирая номер, вспомнил, что завтра воскресенье, можно провести денек вместе. Ему слышался уже спокойный, уверенный басок Сашка. Слышалось дружеское слово…

С Александром Петровым они сдружились на войне. Два санитарных эшелона встретились на полустанке. Налетели стервятники, разбомбили полустанок. Из двух эшелонов едва собрали вагон раненых. Потом долгие месяцы в госпитале, на соседних койках…

В телефонной трубке слабенький, срывающийся детский голос:

— Он молчит! Вам кого? Я слушаю…

— Пусти, Ленка. Дай сюда трубку! Алло, я у телефона, — голос уверенный, переливчатый и, наконец, третий — целая эстафета:

— Вам, наверно, Александра Александровича? Папы нет дома. Выехал в район. Это вы, Богдан Протасович? Папа скоро вернется. Непременно приходите к нам. Мы все будем очень рады!..

Все! Сколько их там всех собралось сейчас у телефона? Которая первой взяла трубку? Неужели та, что возили в колясочке?

Они не отпустили Богдана Протасовича от телефона, пока не заручились обещанием непременно приехать.

Богдан Протасович положил трубку. И хотя Сашко был поблизости, рукой подать, — Богдану Протасовичу представилось, что они не свидятся. Одолевали его порой подобные непростительные состояния.

Продолжение весьма краткого жизнеописания Татьяны Чаплыгиной

Вчера встретила инженера Петрова, друга Богдана Протасовича. Созерцал собственный проект, выставленный в клубе. Должно быть, удивительное чувство — видеть воочию творение своих рук!

Недавно Серафим Серафимович Шевров рассказывал, что Петрова «шибко прорабатывали». Петров консультировал в общественном порядке строительство образцово-показательного детдома. Серафим Серафимович выразился по этому поводу так: «Законсультировал». Рекомендовал избрать для строительства верхнюю площадку, растянул подъездные пути и тем самым удорожил строительство.

— Мы боремся за экономию, а вы дорогу вверх вытянули. Надавили своим авторитетом…

— Считаю, что один дом экономичнее, чем два! — угрюмо отбивался Петров и сослался на отметки 1822 года, когда льды из устья двинулись вверх по течению, — строитель обязан помнить, видеть и предвидеть.

Серафим Серафимович уверял, что с Петрова еще спросят, Серафим Серафимович очень любит, когда с кого-нибудь спрашивают, кого-либо прорабатывают… Шевров убежден, что это укрепляет. Однако сам он не любит укрепляться.

Итак, мне предстоит самое трудное: рапортовать грозному шефу Надежде Сергеевне о своем поступке. Она ни за что не простит самоуправства и ячества. Ну что ж, голубушка-свет Татьяна Дементьевна, пожалуйте на огонь критики и самокритики!

А все равно земля вертится и польза людям будет!

Любопытная история — вирус хлебнула запросто, а доложить шефу робею.

И еще любопытно: выполняла и публиковала самостоятельные студенческие работы, выступала с докладами и рефератами, прорабатывала моральный кодекс, но только теперь впервые реально представилась ответственность исследователя — не в декларациях, а практически, абсолютно, как служба солдата.

Мне нужна вера. Это главное.

Тогда можно жить!

Девять часов утра. Подло нервничаю, в третий раз меряю температуру — серебряная жилка застряла на 37,4.

Немного повозилась с косметикой, пудрилась, наводила красоту, чтобы скрыть разгорающуюся лихорадку. Опоздала на работу, впервые за все время. В вестибюле, как всегда, мимоходом глянула в зеркало: белый халат, белая шапочка, руки в карманы, независимый вид, аккуратно, лабораторно — стандарт, что и требовалось доказать.

Я самая младшая в семье. Мама говорила — последненькая…

А всегда хотелось быть самой первой.

Расфилософствовалась! Не глядя на ртутный столбик, знаю: перевалило на 37,5 — порог взбудораженных мыслей и чувств.

Первый час дня — по графику. А по-житейски — обеденный перерыв.

37,8.

Мобилизация или атака вируса?

Держусь крепко. Только опьянение, как после большого бокала шампанского.

Хорошо, что завтра воскресение, целые сутки внеслужебной жизни, некоторая оттяжка разговора с Кирилловой.

Работаю судорожно, но без ощутимых промахов.

Слизистая пересыхает, горло шероховатое, глаза горят, режет, словно под веками песок.

Все еще не решаюсь сказать Кирилловой…

Ночь промаялась. Десять, двенадцать. Первый час ночи, третий… Ртутный столбик продолжает ползти.

38,6 — скачок.

Неужели актин отступил?

Рассвет. Тоненькая серебряная жилочка вытянулась еще чуток, самую чуточку.

Неужели наш актин не одолеет?

Спокойствие, Татьяна. Сомнения — это измена. Пусть другие, пусть все… Но я верю. Верю, даже если…

Небо голубеет. Ртутный столбик застыл, точно гвоздем приколотили.

Голова кружится, озноб. Движенья развинтились, ступаю, словно над пропастью, проверяю каждый шаг. Тянет в землю. Ртуть на термометре приклеилась накрепко.

Солнце в окне.

Явился проведать Степан, принес первые степные цветы. Уставился на меня черными казацкими глазами, догадывается: что-то произошло… Но слишком ревнивое внимание путает его, мешает мыслить и видеть — всюду мерещится счастливый соперник:

— Расцвела! Похорошела! Весна!

Заговорили о летнем лагере, о том, что я должна спешить, помогать организовать.

А я сказала:

— Степа, надвигается буря. Я чувствую…

— И пущай. Грянет буря — и померимся мы с ней.

— У тебя все просто и определенно. Как в календаре: черное есть черное, красное — красное.

Я отказалась организовывать и хозяйничать. Поеду вместе со всеми в автобусе.

Степан ушел. Я решила еще немного отдохнуть перед поездкой, набраться силенок. Прилегла и забылась.

Бесконечная смена образов, красочных, стройных, строгих, как работы древних мастеров: интерьеры, своды, плафоны, множество незнакомых лиц — люди в ярких пурпурных одеяниях, двусветные залы, лепные арки, непрестанная смена цветов: голубой, розовый, оранжевый, сиреневый или вдруг полумрак, пронизанный мерцающими опаловыми лучами; все необычно, сказочно, невиданно.

Так всегда у меня на пороге тридцати девяти. Потом, когда лихорадка перешагнет порог, цепь красочных видений распадается, блекнет, сбивается сгустком, тускнеет; лица людей становятся сумрачными, злыми, угрожающими. Я мечусь, пытаясь противостоять злу, преодолеть сумрак.

Наверно, так буду умирать, в мучительной схватке с теменью.

Очнулась, на веках еще розовый отблеск. Солнце расплавило оконные стекла. Дышится легко. Я сильна и здорова.

Значит, отвоевали рубежи, дорогой мой учитель!

Но поднялась с постели — мгновенная реакция, слабость, тяжесть в затылке — словно другой человек…

Ввела вторую дозу актина.

Степан провожал меня до остановки.

— Степка, мальчик, поедем со мной!

— Не могу, Танюша. Лаборатория!

— Да там дежурные!

— Должен проверить дежурных.

Должен!..

Эх, Степушка, друг, почему ты не заметил, что мне трудно, что я теряю силы!

Он остался, удержала лаборатория, неожиданная соперница моя.

Но едва автобус рванулся на шоссе, Степка кинулся следом.

Итак, отправляемся на весеннюю прогулку. Ребята поют, горланят — мотора не слышно. И сквозь песню настойчиво, сурово, как чужой голос:

«Опыт всегда всеобщее…»

«Мы дети фронтовиков, а это особое детство…»

«Дерзновение и своеволие — вот в чем вопрос»…

Не имею права далее оттягивать, в лагере сообщу Кирилловой — на весеннем солнышке она, наверно, станет добрее.

Смотрю на часы-браслетку — стрелки раздвинулись координатами, отмеряя время и жизнь. А между стрелками маленькая-маленькая Танюшка Чаплыгина.

Застегнула пыльник, кутаюсь, все время холодок — трудно даже представить, что солнце теплое!

Автобус ведет новый шофер, шальной парень — полнейшая противоположность Прудникову. У него в Междуреченске знакомая девчонка, летит к ней с песней и присвистом, кепка набекрень, машину бросает так, что я прокляла и шофера, и его девчонку.

Чем ближе к лагерю, тем явственней выступает образ Кирилловой.

Никогда раньше не думала, что хороший человек может подавить так же или даже сильнее, чем недруг.

Кириллова затеяла домашний симпозиум, нечто вроде малого форума по вопросам морали и этики.

Глубокоуважаемая Надежда Сергеевна, мы прекрасно понимаем, в чью сторону направлен ваш озабоченный материнский взор. Вот мы перед вами крупным планом: Василий Корж, Степан Федотов, Виталик Любский — пижон. И, конечно, я. Новички. Прозелиты. Ваша тревога, надежды и сомнения.

Взбалмошность, зазнайство, непоследовательность, нервозность, неряшливость, критиканство, непризнание авторитетов — таков краткий перечень наших пороков.

У Надежды Сергеевны для нас постоянный эпитет: «новоиспеченные».

Любимое выражение: «Без году неделя». А между прочим, она сама новоиспеченный парторг, без году неделя!

Постоянная сентенция:

«Мы исповедовали свое призвание от колыбели. А они (они — это мы), они обошли полдюжины вузов, все приемные комиссии, прежде чем постучали к нам!»

Отчасти Кириллова права. Я, например, мечтала о поэзии. Виталик гремел в школьной самодеятельности, пожиная лавры, стремился во ВГИК, а поступил в медицинский. Так получилось. Впрочем, Степан и Василь Корж пришли твердой, сознательной поступью, с вещевым мешком за плечами — новоявленные колхозные Ломоносовы.

Но пять институтских лет, глубокоуважаемая Надежда Сергеевна, кафедра Богдана Протасовича… Да у нас машинистка канцелярии и та прониклась красотой исследования. Неужто до сих пор мы должны клясться, оправдываться, доказывать? Всякий раз после встречи с Кирилловой, после разговора на комсомольском Виталик мечется по коридору:

— Братцы! Ребятушки! Мирное, боевое сосуществование с шефом продолжается!

Эта воинственная дружба установилась с первого дня нашего появления, едва вышли из автобуса, едва барахлишко выгрузили.

Запомнился свежий денек с быстрыми, низкими тучами. Простор, сосны, раздолье реки. После коробочки автобуса вздохнулось вольготно. Закружились, зашумели. На Витальку Любского накатило ухарство. Ехал он в глубинку без особого рвения, всю дорогу рисовал мрачные картины: палатки без коек, проводка без лампочек, протекающие крыши, недостроенные корпуса.

— Вот приедем — и сразу аврал! Будем кирпичи таскать!

Приехали: город, асфальт, голубые пихты, афиши. Афиши более всего поразили Виталика — культура! Как дикарь вокруг костра, он отплясывал вокруг культуры. Подхватил Янку, завертел буги-вуги, рок-н-рол, твист — все подряд, без передышки, по всем ступеням институтского крыльца снизу вверх и сверху вниз.

Вдруг какая-то гражданочка в сереньком пальто, туго затянутом пояском, в бесцветном платочке — не то сестра-хозяйка, не то комендант женского общежития — появилась на крыльце.

— Приветик, девочки и мальчики! Насилу дождались!

Виталька бросил Янку и подкатился к неизвестной гражданочке:

— Приветик, тетенька! Разрешите на тур самодеятельного вальса. Раз-два-три! По случаю счастливого прибытия!

— Извините, на лестницах не танцую.

И захлопнула перед носом Витальки дверь.

Признаться, меня охватило недоброе предчувствие. Подошла к шоферу, спрашиваю:

— Кто эта женщина в сером пальто?

— А это, говорит, старший научный сотрудник, парторг института, шеф лаборатории… — Мало показалось ему всех этих титулов, так он еще прибавил с ухмылочкой: — Правая рука Богдана Протасовича, профессора Ваги — Надежда Сергеевна Кириллова.

Так вот она, правая рука нашего Прометеича!

Крепенько схватила нас с первой же встречи. Своей властью разбросала по разным углам общежития. Видать, здорово не по душе пришлась новая компания. Установка была явная: разделить, распылить в недрах проверенного коллектива, полное растворение в гуще испытанных масс.

Дифференциал с интегралом!

Но мы устояли и против дифференциала, и против интеграла. Годы студенческой дружбы, сессии, экзаменационная горячка, целина, общие горести и радости — несмотря на все различие характеров и качеств, мы едины, одна стайка, одного гнезда воробушки. Может, когда-нибудь потом жизнь сама разбросает нас, развеет по белу свету или потеряем товарищей тут же, за лабораторным столом, в длинных коридорах повседневного бытия, но сейчас, сегодня, позвольте принимать нас всех как есть, всю семейку, извольте считаться с непреложным фактом: мы!

Надежда Сергеевна посчиталась, изменила тактику, принялась исподволь, помаленечку прибирать к рукам. Пошли форумы, симпозиумы, танцы-переплясы, балы-маскарады, вечера поэзии и прозы — немудреный, но испытанный ассортимент. Сперва бунтовали, ершились, казалось, что сами знаем все и вся, видим острее, зорче. В общем, были схватки боевые.

Виталик Любский подметил восторженность Надежды Сергеевны, ее склонность к возвышенным выражениям: «Красота жизненных явлений… Удивительное величие мира… Гармония…»

Особенно привязался он к этой гармонии…

Однажды, когда для ради установления истины вскрывали погибших подопытных, Любский закатил очередное представление. Герой школьной и институтской самодеятельности, любимец публики, Виталька всегда готов к лицедейству и перевоплощению. Распотрошив кролика, вскрыв полость, он принялся критиковать создание природы:

— Тоже мне монтаж! Гармония! Собрано на живую нитку. Я бы лучше смонтировал: пару транзисторов, скользящий луч — будь здоров!

Он швырнул скальпель, кокетливо расправил халат, поправил шапочку, воздел руки к небу и, подражая Кирилловой, возопил:

— О красота, красота! Пупики, кишечки, мочеточники! Гармония гормонов. Ах-ах! — не замечая, что Кириллова стоит рядом.

— Коллега Любский, — ласково проговорила она, — еще одно «ах», и я вручу вам пару транзисторов и выставлю вон из лаборатории!

Пижон порядком струсил — Кириллова никогда не бросала слов на ветер.

Пришлось примириться с мыслью, что современные кролики по-прежнему обходятся без транзисторов.

Мы все еще воюем с Надеждой Сергеевной, спорим по общефилософским и практическим вопросам, однако законы лабораторного труда захватывают нас, определяя главное. Надежда Сергеевна стремится подчинить нас этому главному, зная, что прочее неизменно образуется.

Крутой вираж на развилке, автобус накренился, ветки кустарника захлестали по стеклам; шофер выруливал резко, рывком, наваливаясь всем телом.

И снова устойчивыми сходящимися линиями асфальтовая дорога, утыканная чистенькими, отточенными столбиками — приземлились аккуратно на все точки!

За окном хорошенькое, юное, почти детское личико; радостно полыхнул капроновый цветастый платочек — шальной шофер узрел-таки свою девчонку!

Скрежеща тормозами, придержал автобус, выскочил на асфальт, тиская маленькую, пухлую руку. Битый час толковал с девчонкой о разных пустяках, одновременно проверяя мотор автобуса и проклиная зажигание.

Мы ждали.

А что делать?

Хорошо, что живы остались.

— Пока! Встречай на развилке! — крикнул шофер на прощанье.

Мне представилось почему-то это «на развилке» с детской конкретностью — высокая, ветвистая развилка, а на вершине ее цветастый платочек крылышками райской птички. Далеко от земли, зыбко, но куда денешься — любовь!

Дорога пошла ровная, накатанная; машина бежала умиротворенно, преисполненная радостной, весенней благости.

Я закрыла глаза и погрузилась в небытие.

Сколько времени прошло — не знаю. Сладкая, сиреневая дурнота и расплывшийся цветастый платочек крылышками райской птицы.

Вдруг кто-то рядом, совсем близко, позвал Степана.

Потом поняла — это я сама звала Степана.

Вокруг меня суетились:

— Девушке дурно. Обморок…

— Это Чаплыгина из лаборатории Надежды Сергеевны.

— Остановите автобус. Шофер!..

— Крикните шоферу. Пусть сейчас же, немедленно остановит машину…

— Девчонки, расстегните ей платье. Ну, конечно, — запеленалась в свой пыльник. Задохнуться можно!

— Откройте окна. Шофер, почему окна не открываются?

— Любезничает со всякими встречными. А тут люди умирают!

— Останови машину, говорят, дуб!

— Слышишь, останови автобус!

Но я пришла уже в себя:

— Не надо, ребята, все хорошо…

Различаю лица людей. Исчезла ночная болезненная настороженность, знобящий холодок вещей. За окном птичий вскрик, ликующая белизна березок и тени облаков на озими. В машине шумно и пестро. Хорошо, что девушки наряжены ярко, хороши вешние краски платьев, каждая цветет по-своему. Придирчиво разглядываю линии и силуэты, каждую деталь, до малейшей складочки: тут не так, тут бы слегка отпустить…

Кто-то запевает песню, я подхватываю и слышу свой голос — сперва чуть дрогнул, а потом ничего, окреп, слился со всеми, и наша песня полетела над долиной. Здорова. Живу. Ты победил, учитель!

Влюбленный шофер вытряхнул нас на околице:

— Дальше дороги нету. Ремонт!

И помчался на развилку к своей ненаглядной.

Идем гурьбой, перекликаемся, спорим, галдим. Впереди распахнутые ворота летнего лагеря. Легко дышится, спокойно… Нет, не спокойно.

Актин превозмог, но все же это не опыт, не исследование — частный случай. Как в детстве, рука над пламенем свечи: могу или не могу!

Над воротами лагеря кумачовое полотнище:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МОЛОДОСТЬ!»

Это уж Янка Севрюгина позаботилась — встречает коллектив. В главном корпусе гудит пылесос, гремит радиола, Янка хозяйничает.

В небе на косых крыльях скользит ястреб, просматривая каждый квадрат земли. Вольготно раскинувшиеся перелески сменились геометрическими линиями парка. Отмеренные, подстриженные, словно тушью прочерченные ветви напоминают график… «Двугорбая температурная кривая чрезвычайно характерна для данной вирусной инфекции…» Что означает снижение температуры — локализацию или всего лишь интервал между горбами графика?

Поживем — увидим.

Еще немножечко времени.

Всего сорок восемь часов.

Серафиму Серафимовичу не спалось, навязчивые мысли лезли в голову, среди ночи вскочил и долго не мог сомкнуть глаз. Утро пришло дурманное, с тяжестью в затылке, ломотой в пояснице.

Первое, что вспомнилось, — письмо, подхваченное ветром.

Даже в окно выглянул: может, белеет где страничка?

Серафим Серафимович успокаивал себя: напрасно, мол, всполошился; дело правое, расхлябанность надлежит изгонять, маловеров к порядку призывать — на том стоим!

Однако, если дело правое, почему людям в глаза не смотрит? Почему неспокойно на душе?

Заведенный порядок дня был нарушен. Серафим Серафимович не мог войти в привычную колею. Все расчетики и заметочки на листках календаря спутались, все пошло вне планов и расписаний. К девяти утра собрался в Междуреченск, хотя до того не предполагал встречать весну и собирать подснежники.

Но теперь его потянуло к людям. Более всего опасался он остаться наедине с самим собой — Шевров не переносил одиночества. Манило к товарищам по работе…

Отказавшись от утренней зарядки — тяготили размеренные, ритмичные движения — Серафим Серафимович вышел во двор проверить на свежую голову, не виднеется ли где пропавшее письмо. Как всегда в этот час, Прудников возился у гаража, мыл и обхаживал машину. Шеврову показалось, будто шофер неуважительно ухмыляется.

«Небось, подобрал письмо, подлец!»

Серафим Серафимович отошел в сторонку, но потом вернулся, преодолев непростительную слабость:

— Ну?

Шевров в упор уставился на шофера, почувствовал себя неловко от этого нелепого, неуместного «ну».

— Ага-а, — неопределенно отозвался Прудников.

— Моешь? Драишь?

— Драю, — так же неопределенно откликнулся шофер, не отрываясь от работы.

«Нет, не поднимал», — решил почему-то Серафим Серафимович и двинулся дальше, посматривая по сторонам.

У соседнего крыльца дети играли в классы, прыгали на одной ноге, строго следя, чтобы не наступить на черту, чтобы все — по-честному.

«Пожалуй, подобрали, шельмецы, — приглядывался к ребятишкам Серафим Серафимович, — а скорее всего девчонки. Вечно суют нос в чужие дела».

Он попробовал было заговорить с детворой, но девочки деликатно попросили:

— Отойдите, дяденька! Вы нам мешаете!..

Подчиняясь стартеру, зарокотал мотор «ЗИЛа».

Шевров оглянулся — Виктор Прудников смотрел на него сквозь ветровое стекло. Солнечные зайчики разбегались по стенам гаража. На плоскости стекла искрились блики, дразня и подмигивая.

«Определенно Прудников подобрал письмо! Подобрал письмо и молчит, негодяй!

…А может, он? — Серафим Серафимович теперь на каждого поглядывал подозрительно: — нашел и молчит, приберегает до случая!»

В половине одиннадцатого объявил супруге:

— Начальство прибыло. Требует!

Наспех собрался и отправился на автостанцию, последним вскочил на подножку рейсового автобуса, придержав дверцу плечом. Кондукторша долго не могла успокоиться:

— Пожилой гражданин, а козлом прыгаете!

Уже сидя в автобусе, Серафим Серафимович понял всю странность и несолидность своего поведения, однако тут же уверил себя, что обязан быть в Междуреченске, должен позаботиться о приеме и устройстве прибывающих из центра товарищей. Поездка чисто деловая и притом в погожий денек — с пользой и приятностью. Одно лишь ничтожное обстоятельство мешало этой приятности и портило погожий день — Серафим Серафимович чувствовал себя неуютно в общей толчее, притиснутым к борту автобуса. Он слышал, как пассажиры перебрасывались словечками:

— Шевров! В автобусе! Неужели не имеет персональной?

— Персональную сняли. А личную не заимел.

Дорожная сутолока и встряска вернули Серафима Серафимовича к сегодняшнему дню, ночные тени отступили. С каждым километром пути Серафим Серафимович успокаивался все более и в Междуреченск прибыл солидный, знающий себе цену человек.

Прибыл не защищаться, а вершить дела.

Богдан Протасович смотрел в окно; никаких решений на предстоящий воскресный день еще не было. У гаража Прудников мыл и драил машину; черный лакированный «ЗИЛ» сверкал в утренних лучах. Виктор щеголял в одной рубашке, заправленной в замасленные брюки, заползал под машину, торчали одни сапоги. Чем чище становился «ЗИЛ», тем чернее делался Прудников. Не замечая своей черноты, Виктор выбирался на солнышко, любовался машиной.

Наконец исчез в гараже и вскоре появился в рыжей кожаной куртке, в оранжевой кепке.

— Куда это он наладился? — разглядывал шофера Богдан Протасович.

Прудников утвердился за рулем, развернул машину и подкатил к парадному крыльцу. Вага услыхал короткий призывный гудок.

Наспех оделся и вышел:

— Разве я просил подавать машину?

Прудников пожал плечами:

— У меня верная примета — окно в шесть распахнули, значит, дома не сидится!

Он вывел, было, машину на трассу, но Вага заставил вернуться:

— Сперва заглянем в лабораторию.

Богдан Протасович порядком задержался — Прудников занялся журналами.

Богдан Протасович появился на крыльце озабоченный: шляпа в руках, седеющие волосы серебрятся на солнце — еще одна примета из запаса Прудникова. Медленно переступал со ступеньки на ступеньку, как будто собирался вернуться. Неловко, грузно опустился на сиденье рядом с шофером:

— В Междуреченск!

«ЗИЛ» рванулся на шоссе, обгоняя грузовики и самосвалы. Вага молча уставился прямо перед собой на ветровое стекло, наверно, и дороги не видел. Прудникову хорошо было известно это состояние Ваги, и он не осмеливался тревожить профессора.

Пятьдесят километров — девяносто — сто…

Но скорость не приносила успокоения.

Вспомнился вчерашний разговор с Варварой; и почему-то теперь мучило не главное — не то, как сложилась жизнь, а мелочное: обидные слова, семейные дрязги. Расскажи ему, признайся кто-либо другой, он не поверил бы, что пустячное, ничтожное может так ранить, замутить душу.

Богдан Протасович старался побороть себя, но нервы разошлись, и он готов был вернуться назад, отказаться от поездки и отдыха, лишь бы не показываться на людях в подобном состоянии.

Полсотни километров пролетели незаметно — одним рывком за плечо бросили. Вдали на холмах поднимались уже междуреченские перелески.

Удивительно раскрывались в беге машины эти холмы, чередуя все времена года: северо-восточные склоны были одеты еще снегами, на западных сверкали ручьи, на южных нежилась в лучах изумрудная мурава.

Ранняя весна ворвалась сразу, плыла в небе горячим, ослепительным солнцем.

На пригорке Богдан Протасович приметил сотрудников института, молодняк. Зимой они приходили сюда на лыжах, а теперь, должно быть, встречали весну, щипали первую траву, разминали на ладони влажную, теплую землю. Далеко в стороне, над самым обрывом — тоненькая черточка, отделилась от всех, взметнулась, невозможно разглядеть лица — но в ней с предельной выразительностью все, что на душе: тревога, ожиданье, порыв. Удивительно, когда в далекой, едва заметной черточке угадываешь человеческую душу.

Прудников перехватил взгляд профессора:

— Янка!

Профессор знал это имя — девушка своенравная, взбалмошная, — новый лаборант рентгенлаборатории.

Прямая дорога шла к палаточному лагерю. Правый поворот уводил к плотине. Вага не хотел, не мог показаться в Междуреченске сейчас, нужно было хоть немного прийти в себя.

— Может, свернем на плотину? Нынче там разлив до горизонта, — и не дожидаясь ответа, Прудников завертел баранкой, — надо свежего воздуха набраться.

Ваге почудилось — множество глаз провожало черный «ЗИЛ», свернувший с прямой дороги.

Перелесок раздвинулся, открывая широкую, сверкающую на солнце гладь разлива.

Машина выкатила на мост и поплыла над рекой — было необычно видеть громоздящийся лед в такую теплынь.

Прудников придержал машину:

— Чудно смотреть — река вспять повернула!

«ЗИЛ» миновал последний пролет и с ветерком покатил по новой трассе.

Внезапно за холмом открылся аккуратный строй молодой посадки.

Деревца нежились на солнце. Они походили на детвору, завладевшую пригорком, — взялись за руки, разбежались до самого склона. Раньше этого сада не было, или, может, не замечал — с Вагой случалось так, вдруг бросится в глаза ветка, мимо которой проходил уже тысячу раз.

Что-то трогательное в этих гибких, юных побегах, трогательное и знакомое, родное, как детство.

Вага велел остановить машину.

У самой дороги — хлопцы и девчата в одинаковых робах: чуть поодаль молодая женщина в светлом платье, ладно облегающем крепкое тело. Тоненькая девочка-былиночка в синем затянутом комбинезоне следовала за ней, помогая и подражая степенным движениям.

Завидя машину, ребята на миг оторвались от работы.

Вага рассматривал укрытые соломой стволы:

— Вы что, пальмы разводите?

— Пальмы не пальмы, а яблочко будет, — женщина в светлом платье едва заметно улыбнулась, смутилась, но не сводила глаз с человека, которого никогда не видела ранее, которого только угадывала — знала, что по соседству дом отдыха ученых. Вага смотрел на сплетение молодых ветвей, и сквозь трепетные ветви возникла вдруг дымка яблоневого цвета, яблоневые сады Полтавщины.

— Не рано ли освобождаете от укрытия?

— Нельзя долее. Чуешь, солнце! Запреют.

— Неужто станут плодоносить в этих краях?

— Не знаем еще. Никто в округе не знает. Первый раз сорт выводим.

Девочка-былиночка выступила вперед и строго сказала:

— У нас примутся!

Женщина ласково глянула на нее.

Богдана Протасовича поразила едва заметная суровая ласковость, он подумал почему-то: негромкая. От чистого сердца, а не про людской глаз.

— Подшефные. Детдомовские, — пояснила женщина, — над самой рекой, неподалеку от вашего лагеря, живут.

Девочка все время приглядывалась к незнакомому, хотела, видно, заговорить, но не решалась. Наконец, осмелев, приблизилась к Богдану Протасовичу:

— Пожалуйста, посадите деревце вместе с нами. Мы вас очень просим!

— Уважьте! — подхватила женщина в светлом платье. — У них сегодня большой праздник.

Девочка взяла из захоронки саженец, пошла впереди, подняв его, как знамя. Ветви играли над ее головой: тонкий ствол, налитый соками, чуть сгибался, корни цепко удерживали влажную землю.

Девочка остановилась на берегу, над излучиной притока, чтобы новый цвет открылся всей долине.

Под острой лопатой обнажилась пронизанная теплынью, пахнущая весной земля. Укрывая корни, притаптывая лунку, Богдан Протасович жадно вдыхал забытый запах земли, ее тепло и снова — как будто не было времени и пространства — привиделось родное село.

Женщина в светлом платье помогала ему, глаза их встретились — она как бы пыталась разгадать, постичь этого человека. От внезапного смятения глаза ее стали глубже, красивее.

Что-то было знакомое в них, близкое — вот когда в далекой стороне услышишь русскую речь, такое же чувство.

Вага старался говорить проще, доступнее, приноровиться к ее разговору — укоренившаяся привычка заправского лектора. Она сразу уловила снисходительность, потупилась, умолкла. Потом извинилась и отошла к своим деревцам.

Девочка-былиночка следовала за ней, то и дело оглядываясь на Вагу. Ее привлекало слово «ученый» и пугал важный вид солидного человека.

В машине Вага продолжал думать о неожиданной встрече — поразило, должно быть, сходство душевного лада. Или, может, напомнила Лесю — не очертаниями лица, не цветом глаз, а ласковым прикосновением к ветвям, любовью к жизни.

В шоферском зеркальце все еще маячили аккуратные ряды посадки.

Вага отвернулся — он знал за собой досадную привычку приписывать другим свои мысли и чувства.

Прудников остановил машину, не доезжая до плотины, и первым выбрался на дорогу, проверяя грунт:

— Можно выгружаться, тут кругом песочек до самой реки.

Светлые облака повисли над долиной. Сосны и ели на пригорках чутко стерегли покой. Березы застыли, и только вершины лихорадил едва ощутимый холодок близкой реки — казалось, не ветви, а воздух колышется.

Прудников следовал за профессором, разминая ноги после долгого сидения в машине, двигался вразвалочку, как моряк на суше.

Простор. Небывалая теплынь. Тишина.

Прудников смотрел на край неба. Среди неподвижных облаков появилось одно перистое, седое. Поднялось невысоко над горизонтом и поплыло под нежными застывшими хлопьями. Потянуло холодком — он осязаемо пробивался колючими струйками в устоявшейся теплыни.

— Задует буран, будут яблоки, — проворчал Прудников.

Вага посмотрел на гребень холмов, где за поворотом остался молодой яблоневый сад. Круто повернулся и зашагал к машине: тишина и простор не успокоили его, а только еще более усилили чувство тревоги и смятенья.

Подождав, пока Вага утвердится рядом, почуяв его плечо, Прудников включил мотор, наклонился вперед, погнал машину. Стрелка спидометра дрогнула, заколыхалась, будто отмечая сейсмические сдвиги, рванулась за отметку «100».

Дорога завертелась в перелесках и топях, еще недавно слыла дорога эта нелегкой, особенно в непогоду, осеннюю распутицу или разливы.

Только в прошлом году открыли новую трассу с красивыми павильонами-ожидалками. И никто уже не вспоминал о том, как месили грязь, летали на кукурузнике: десять минут в воздухе, чтобы потом три часа брести по брюхо в воде.

Прудников, не отрывая глаз от дороги, спросил:

— О чем задумались, Богдан Протасович?

— Да, так, давнее вспомнилось…

— Тогда не смею мешать.

Однако деликатности Прудникова хватило лишь до первого поворота:

— Богдан Протасович, обратиться к вам хочу. Вчера вы спросили меня насчет филиала. А я отвечал: «Часы. Товарищ Шевров крепко держит». А ведь я это напрасно сказал. Из трусости. Чтобы, значит, не портить себе жизнь. Чтобы тихо и гладко. Вернуться домой спокойненько. А если б по чести ответить, по-человечески, а не для собственного спокойствия? Что должен был открыто заявить?

Вага молчал.

— Чудно у нас получается, — продолжал Прудников, так и не дождавшись ответа, — страшную войну воевали, против чумы устояли. Насмерть шли — ничего, не убоялись. А правду друг другу в глаза боимся сказать. Робеем. И культа вроде уже нету, а сами себе всякие разные культики строим. Каждый на свой манер. Культурные, черти, стали. Не желаем прямо жить, а все с вывертом.

— Если так культуру понимать… — буркнул Вага.

— Значит, я неправильно понимаю? Согласен. Ну, а вы, Богдан Протасович, извиняюсь, вы что мне ответили? Я сказал: «Шевров дело знает». А вы мне: «Да, это правильно». А что правильного? Разве вы так думаете? Не можете так думать! Как по-настоящему Шевров должен жить? В лепешку для нашей науки разбейся, чтоб все цвело и процветало. А если палки в колеса ставить, что ж тут правильного? Да вы сами, Богдан Протасович, знаете, а говорите: правильно. Вот вам и культура. Микробов на агаре посеять — тоже культурой называется!

Вага вспылил:

— Сто двадцать на спидометре, а ты нахальный разговор завел!

— То-то и оно, — фыркнул Прудников. — И вперед стремиться желаем, и на спидометр с опаской поглядываем!

Вага не слушал шофера, и только уж потом все сказанное Прудниковым собралось воедино.

«…А почему он, собственно, заговорил так? Как посмел судить о происходящем в филиале? И потом — эта фамильярность! Должно быть, он сам — Вага — потворствует, позволил подменить панибратством добрые отношения. На основании чего Прудников мог составить суждение о Шеврове? Спор с Шевровым происходил с глазу на глаз.

Допустимо ли, чтобы каждый…

…А есть ли у нас, может ли в нашем обществе быть это: каждый?»

И все же Богдан Протасович оборвал шофера. Почему? Так просто, для порядка. Для какого порядка? В чем этот внешний, удобный, спокойненький и не очень полезный делу порядок?

Незаметно для себя Богдан Протасович стал думать о Шеврове. В чем сущность, в чем механизм шевровского изуверства? В чем зло его кажущейся правоты?

Лучи солнца на дороге, как ступени в неведомую вышину.

Скорость, ветер, убегающая даль. В лучах солнца растворилось время.

Это не походило на обычные воспоминания, облик Леси возник вне событий и минувших лет, в нем самом, как неотъемлемая часть его жизни.

…Первый целомудренный снег. Ничего вокруг, кроме снежной равнины. Богдан шел, радуясь земле, по которой ступала ее нога; на заснеженном крыльце увидел Лесю — дыханием отогревала руки младшей сестренки — прижала к полураскрытым губам маленькие побелевшие пальцы.

…Белый, словно в первом цвету, яблоневый сад. Удивительное чувство, когда приходится запрокинуть голову, чтобы увидеть вершину выращенного тобой дерева.

Навсегда сохранился этот день, вкус пылающей от мороза щеки, первого поцелуя.

«…Наверно, в каждом человеке — в каждом здоровом человеке — до конца, до самого последнего часа живет его юность. Это она открывает новые земли, восторгается миром, поет солнце, создает все вокруг. А зрелость только бережно и придирчиво отбирает плоды, дань юных лет».

В летнем лагере Шеврова встретили с поклоном, как подлинное начальство. Двигаясь по усыпанным желтеньким песочком аллеям, Серафим Серафимович окидывал усадьбу хозяйским оком. У главного корпуса Шевров распорядился:

— Приготовьте к вечеру юго-западные комнаты. На втором этаже. С балконом. Товарищи прибывают.

— С балконом отведена для профессора Ваги.

— Вага здесь?

— Богдан Протасович скоро будет.

— Тогда так, — веско отчеканил Серафим Серафимович, не зная еще, что последует за этим «так», — тогда так: забронируйте всю юго-западную сторону. Товарищи сами выберут по усмотрению.

— А вы где расположитесь, Серафим Серафимович?

— Не имеет значения. Человеку много не требуется. В вашем кабинете. Диван есть?

— Имеется. В новом стиле. Выдвигается, задвигается. Откидывается.

— Отлично. Остановимся на этом варианте.

— Сейчас прикажу подготовить. Вам торшер или настольную?

— И то, и другое.

Шевров расположился за столом, проверяя готовность письменных принадлежностей. Поднял голову — Янка Севрюгина!

— Серафим Серафимович, слышали — Брамов прилетает!

— Да. Звонил. Вам низкий поклон. Приказал целовать ручки. Получили его письмо?

— Вчера вечером. Затевает потрясающую туристскую поездку. Все виды транспорта. Представляете: реактивный, электровоз, электроход, на крыльях, на оленях, на собаках. Буду просить отпуск, Серафим Серафимович.

— Ну что ж, Олег Викентьевич прилетит — договоримся.

Проводил Янку до крыльца, немного, несколько шагов, ровно столько, сколько позволяло положение начальства.

На крыльце задержался — уловил на себе чей-то взгляд. Серафим Серафимович всегда чутко настраивался на косые взгляды, жил, как перед объективом, — не от нутра, не как душа требовала, а для общего благоприятного впечатления.

Оглянулся — Прудников. Сидит на дубочках, уставился в землю, а Шеврову почудилось, что на него смотрит.

— Отдыхаешь? — осведомился Шевров неласково.

— На букашек смотрю. На бывших божьих коровок. Может, знаете, как теперь по-научному называются? А то, понимаешь, — божьи коровки! Это ж не по-научному.

— Делать тебе нечего!

— Воскресенье, Серафим Серафимович. Вы вот тоже гуляете. Утром приметил — даже на чистом воздухе во дворе под окнами бегали. Физкультурой занимались? Или, может, потеряли что?

«Нашел письмо, черт!» — подумал Шевров, но вместо того, чтобы прямо спросить, Серафим Серафимович завел дальний разговор — то да се, вокруг да около — так и не отважился на прямой вопрос, ограничился привычным: «Зайдешь, вечерком, потолкуем!»

Серафим Серафимович хотел было заглянуть к Богдану Протасовичу, но, поразмыслив, отложил свидание.

В вестибюле остановил Надежду Сергеевну и по-товарищески, по-деловому, как между людьми равно ответственными, поделился впечатлениями:

— Удивляет меня наш глубокоуважаемый, Надежда Сергеевна. Как хотите! Примчался в Междуреченск. Передоверил подопытных мальчишкам. А между тем, решается судьба всей работы, всего филиала! Не личный хутор, кажется.

— Опыт подготовлен Василием Коржом!

— Корж! Коржа еще воспитывать надо!

— Вот именно, Серафим Серафимович. Я с вами совершенно согласна.

Так и разошлись, не определив общего мнения.

Отряд младших научных следовал за Янкой Севрюгиной; ближе всех новички — едва переступили порог лаборатории, завязалась дружба, обращались ко всем по имени, хлопали по плечу, говорили «ты» — быстро все это у них — запросто.

Высокий, поджарый — в весе пера — парень, склонясь к Янке, что-то нашептывал. Кургузый плащ, длинные тонкие ноги — он походил на гриб с обвисшей колоколом шляпкой. На бледном, неподвижном лице блестящие, черные, тушью капнутые глаза, неспокойные и придирчивые. По застывшему лицу не разберешь, о чем думает, чем жив человек.

Рядышком, на невидимой веревочке неразлучный дружок, аккуратненький, похожий на манекенщика из ателье — и выступает так, рисуясь, пританцовывая. В студенческие годы прозвали Тишайшим за то, что в общежитии, «добивая» конспекты, требовал от товарищей:

— Ша! Тихо! Тише! И без вас калган не варит!

А нынче шумит, сыплет цитатами из новейших журналов на ломаном английском, на ломаном немецком языках: помаленечку-полегонечку движется Тишайший в науку. Знатный иностранец из нашенской провинции.

С поджарым объединило их превеликое уважение к личной персоне и неуважение ко всему прочему.

Профессора Вагу не признают.

— Не празднуем! — без колебаний расписывается за двоих Тишайший.

О фельдшерском прошлом Богдана Протасовича, о его рабфаковской закваске отзываются с ужимочкой: бурсак! Не прочь помучить глубокоуважаемого, потерзать. Эпатировать — по их любимому словечку. Имеется в запасе и другое словцо, более откровенное и сродственное — обхамить.

Друзья обладают какой-то удивительной способностью новое превращать в новомодное, а модное затаскивать до одурения. Независимо от того, попалось ли под руку новое открытие или новейший крой штанов.

Старожилы лаборатории «Актин» Степан Федотов и Татьяна Чаплыгина обособились, прокладывали свою тропочку по сочной, первой мураве. Степан, лобастый, простоватый, похожий на каменного мужичка из-под резца уральского умельца, спорил степенно. Чаплыгина нервничала, размахивая руками угловато, по-мальчишески. Высокая шапка, по-зимнему лохматая, съехала набекрень. Куртка-непромокайка распахнулась — жарко!

Прислушиваясь к переливчатому, взволнованному голосу Татьяны, Янка Севрюгина шепнула:

— Танечка у нас страшно заводная. Безотказно заводится на слова: кванты, фотоны, информации.

Как всегда на прогулках, хороводила Янка Севрюгина.

Татьяна Чаплыгина, продолжая спорить со Степаном, поглядывала на Янку искоса — на изогнутые, слишком черные брови, на взбитые, слишком рыжие волосы.

Еще в школе было замечено — Севрюгина и Чаплыгина неразлучные враги. Янка называла Татьяну очкариком и предсказывала:

— Сделаешь блестящую карьеру, отличница!

— Испортишь себе жизнь, дура! — отвечала Татьяна.

День-другой после того не разговаривали. Чаплыгина заверяла ребят: «Даже о ее существовании не вспоминаю!..»

И подходила первой:

— Яночка, почитаешь на вечере мои стишки?

Чаплыгина писала стихи, лирические, о весенней траве, пробивающейся сквозь асфальт, о девушке на берегу, о парне, шагающем по трассе. Писала она чистосердечно, увлеченно. А читала свои стихи плохо, особенно на людях, на школьных вечерах. Выручала Янка. Севрюгина декламировала отлично, хоть сама не сложила ни одной строфы, не умела отличить хорея от ямба. Так и жили они, разделяемые бесконечными ссорами и связанные чистосердечным стихом.

Янка вела свою группу на полянку, на южный склон, ближе к солнцу.

Расстегнула пальто, распахнула, бросила пальто на руки Виталика Любского:

— Мальчики, скоро брызнет листва! Зашумит роща! Весна, друзья мои!

В долине на трассе нарастал гул мотора; черный «ЗИЛ» вырвался на шоссе, замедлил бег.

— Машина профессора Ваги! — сразу узнала Янка Севрюгина. — Наш Прометеич вернулся, — проводила взглядом черный лимузин. — На плотину поехал. Посещает плотину, как древние посещали храм. Молится на строгость линий. Любуется творением зодчего.

— А ведь это здорово — любоваться творением друга. Любоваться, а не скрежетать!

— Закономерно! — Жан смотрел в свернутый трубкой журнал на реку. — Не являются конкурентами, вот и любуются.

— Он прав! — подхватила Севрюгина. — Я тоже, например, совершенно объективно любуюсь Мадонной Сикстинской. Но если какая-нибудь девчонка нарядней или красивей меня… Если увижу в чужих руках модную сумочку…

— Ну, вот, товарищи, прошу, — воскликнула Чаплыгина, — прошу созерцать: моральный облик!

— А ты что, не такая? Ну, скажи! Иначе думаешь? Из другого теста сделана? Ну, говори!

— Я? Ты меня спрашиваешь?

— Да, тебя. Тебя, правоверный товарищ.

— Меня! Да я плевать хотела на твою сумочку. Вот!

— Говоришь! Слова! А что думаешь? Говорить красиво каждый может.

— Это подлые говорят одно, а думают другое!

— Да ну вас, — отвернулась Севрюгина, присела на пенек, достала из белоснежной пластмассовой сумочки бутерброд с паюсной икрой, закусила крепкими зубками, щурясь глянула на солнце:

— Бог-солнце возбуждает аппетит!

— Бог-солнце принес тебе паюсную икру, — вздохнул Степан, — а мне не принес.

— Ты не веришь в солнце, не угоден богу. Потому.

Покончив с бутербродом, Янка достала из сумочки зеркальце без пудреницы, пудреницу без зеркальца, патрончик с помадой, черно-сине-зеленый карандашик.

Татьяна Чаплыгина сосредоточенно следила за каждым движением Янки. Потом извлекла из кармана пальто увесистую пудреницу с потускневшим зеркальцем и напудрила кончик носа. Он стал беленьким-беленьким и резко выделялся на смуглом мальчишеском лице.

Янка бросила сумочку на землю — новенькую, сверкающую сумочку на сырую землю.

Вскочила на пенек:

— Друзья, я поклоняюсь солнцу. Я жрица солнца. Кто верит вместе со мной, поднимите руки к небу!

— Изумительные руки, — любовался Янкой Тишайший.

— А товарищу Шеврову больше всего нравятся мои ноги, — возразила Севрюгина, — я заметила: всякий раз, когда вхожу к нему в кабинет…

— А ты не бегай в кабинет начальства, — возмутилась Татьяна и принялась сквозь очки разглядывать Севрюгину, — не пойму, что находят в тебе особенного. Почему все влюблены?

— Потому, что я женственна. Настоящая женщина, а не синий чулок.

— А что такое синий чулок?

— Ты не читаешь старых романов!

— Изумительные глаза! — не унимался Жан.

— Глаза, руки, ноги, — Янка спрыгнула с пенька, — кажется, готовы разобрать меня по частям, развинтить на винтики. А может, я — это не только руки и ноги, может, я живая душа. И может, слова хочется живого, настоящего, искреннего. А не все эти ваши — рефлексы!

Она повернулась к Степану.

— Ну, хоть ты, Степка, скажи слово человеческое! У тебя лицо честное! — рот ее искривился, стал некрасивым, и видно было, что губная помада расплылась за линии рта.

Все вдруг умолкли, дружеская бездумная болтовня оборвалась. Нехитрые шуточки, балагурство показалось плоским, неуместным. Непривычное, щемящее ощущение, точно у постели тяжело больного, охватило всех.

И так же мгновенно рассеялось.

Весна, солнце растопили размолвку. И снова им было хорошо вместе. Хотелось шуметь, спорить и уже не придирались к немудреным шуткам, все по-прежнему казалось важным, нужным: первая трава, набухшие почки и они сами — они сами прежде всего.

В конце концов, они жили и работали как умели. Работали много, особенно последние дни, когда завершалось строительство и оборудование нового корпуса. Комсомол объявил себя мобилизованным, наряду с исследованиями выполняли любую черную работу, выходили на воскресники, сгружали, переносили, устанавливали.

Теперь впереди заслуженный весенний отпуск.

У всех, кроме Янки. Для Янки забронирована путевка на бархатный сезон.

Янка подняла с земли свою сумочку. Белая сумочка нисколько не запачкалась, ни единого пятнышка.

— Ребята, а где Василь Корж? Где наш вдохновенный, проникновенный, многообещающий Корж?

— Возится со своими крысами.

— Ах, да — забыла! Храм белой крысы!

— У тебя удивительно меткие выражения, — сдвинула белесые бровки Чаплыгина, — всегда подберешь какую-нибудь гадость.

— Но это совершенно справедливо, — возразила Янка, — так и есть. Почему ты не хочешь видеть то, что есть? Мы все служим белой крысе. Поклоняемся, молимся. Ах, как чувствует себя белая крыса! Ах, какие сегодня рефлексы у белой крысы! Состав крови? Белок печени? Альбумины, глобулины? Сколько рентген она перенесла? Триста? Пятьсот? Семьсот? Ах, наша крыса! Что с нашей крысой? Тс-с-с, тише — все на цыпочки! Наша крыса ожидает потомство!

— Очередной припадок, — поморщился Степан, — честное слово, обидно, — красивая, умная девушка…

— А нынче красота не в моде. Нынче в моде уродство. О ты, уродливая моя. Самая уродливая на свете!

— Товарищи, я вспомнила, — подхватила Татьяна, — вспомнила, что такое синий чулок. В прошлом столетии так называемые синие чулки отрицали красоту внешнюю во имя красоты духовной. Гражданской.

Янка продолжала свое:

— Живем и дышим во имя белой крысы. Только и думаем о ней. В лабораториях, дома, здесь, всюду. Даже когда смотрели на реку, на восход. Смотрели на восход, а думали о белой крысе. Разве не правда? Твоя жизнь, Танечка, ничто в сравнении с ее жизнью. Ну, что ты из себя представляешь? Тебя ж не облучали! Ну, скажи, разве не правда?

— Ты любишь ложь, похожую на правду. Это как водка. Остро и опьяняет. Ты всегда немного пьяная. Иначе не можешь жить.

— Ложь? — повторила тихо Янка. — Ложь… Может, ты права. Хорошо, если права.

А Степан заговорил по-деловому. Перед тем он подлаживался под общий тон, под игривую легкость Янки, опасаясь прослыть корявым простачком.

— Богдан Протасович с нас спросит, товарищи! Богдан Протасович оставил подопытных в отличном состоянии.

— Мальчики, вчера я заглянула мимоходом в лабораторию, — вспомнила Севрюгина, — у подопытных такой печальный вид!

— Тебе бы отвалить столько рентген. Послушал бы твои песенки!

— Мерси. Ты всегда трогательно заботишься обо мне, — Янка спрятала руки в карманы платья. И вновь с обычной непоследовательностью: — Девочки и мальчики, если наша Белянка выживет…

— А кто это, Белянка?

— Неужели непонятно? Я назвала так подопытную крысу, принесшую потомство.

— Так бы и сказала: крыса.

— Крыса — это некрасиво. У нее дети. Она мать.

— Здорово! — воскликнул Степан. — Вы представляете, товарищи, нашлось красивое слово — и вот уже нет белой крысы, а есть Белянка. Оказывается, стоит только придумать красивое слово — и перед нами новое явление. Даже крысиный хвост выглядит теперь царственным шлейфом.

— Можешь говорить что угодно, а я требую не подвергать Белянку дальнейшим опытам.

— Янка всегда отличалась антинаучным мышлением, — сверкнула стеклышками Чаплыгина.

— Мы должны сохранить Белянку, как символ проникновения жизни за пределы Леты, — настаивала Севрюгина.

— Летальная доза весьма индивидуальна и относительна.

— Белянка первая сохранила потомство после облучения.

Очки дрогнули на переносице Чаплыгиной.

— У нас в медицинском был закон: тому, кто сдрейфит на пороге анатомички, не место в медицине. Вылетали с первого курса.

— Ты известная живодерка! И вообще у тебя специфический гуманизм.

— Это что означает — специфический?

— А то — избирательный. Узкая направленность. Не далее поля зрения микроскопа. В пределах микроскопического поля готова на любые жертвы. А за пределами зимой снега не выпросишь.

— Слово «гуманизм» происходит от слова «человек», а не «крыса».

Чаплыгина сдернула с носа очки:

— Ребята, я предлагаю определить Янку в лигу противников вивисекции, в лигу спасения, в компанию слезливых девиц: псалмы и молитвы. А потом наклеивать на атомные бомбы воззвания: «Господа туземцы! Жители атолла Ронгелеп! После атомного взрыва мойте руки мылом «Гуманизм». Действует нежно и приятно».

Степан старался погасить разногласия:

— Товарищи, скоро полдник, пора в городок.

Все двинулись к лагерю.

Татьяна остановила Севрюгину.

— Ты получила письмо Арника?

— Арник, Арник, Арник! Только и слышу целый день.

— Арник спрашивает о тебе. Я уже третье письмо получила…

— Очень рада. Хоть один верный мальчик нашелся.

— Гадючка!

— Тебя не укусила, ну и радуйся.

— Он разыскивает тебя…

— И ты, разумеется, сообщила?

— Да, сообщила!

— Трогательная забота. А хочешь — раскрою твои мысли?

— Янка!

— Да-да, думаешь — не вижу? Напоминаешь мне об Арнике, чтобы я забыла о Василе.

— Но ты не любишь Василя. Ты никого не любишь!

— А это уж моя печаль, кого любить.

Золотой перстень

Помнится, свежий весенний денек принес только одну алгебраическую запись в школьной тетради Арника Максимчука:

«ЯНКА + АРНИК = ЛЮБОВЬ!»

Возвращая Максимчуку тетрадь, учитель сказал:

— Советую тщательно пересмотреть и взвесить значение данного равенства!

Арник едва дождался переменки:

— Кто это сделал? — кричал он, размахивая тетрадкой. — Кто царапал мою тетрадь грязными лапами?

И хоть вокруг были товарищи, испытанные друзья, Арник в эту минуту не видел друзей; перед глазами маячила только нахальная лапа, испачкавшая чистую страницу. Он выбежал из класса. И про учебники позабыл, потом уже товарищи принесли.

В этот день Максимчук не ожидал, как обычно, Янку на третьей скамейке слева, под старым каштаном.

И Янка не ждала Арника. Нехорошо было на душе у девочки. Шла понурясь и вдруг заметила, что весна слякотная, что улица захламлена. Опустилась на скамью… Отвернулась от солнца, неба, прохожих — от всех; уткнулась подбородком в сложенные на спинке скамьи руки, уставилась в землю. Трава — старая, прошлогодняя, даже талым снегом не отмытая от грязи — бурой щетиной покрывала газон. А сквозь нее — искристая мурава.

На самой вершине стебля какая-то отважная букашка — одна из миллиардов — и солнце, великое солнце играет на крохотных крыльях.

Долго смотрела Янка на парну́ю апрельскую землю и вдруг внизу, за скамьей, в сгустке старой и свежей травы увидела маленькую, узенькую сумочку. Только потому и приметила, что сидела понурясь.

Рассматривала сумочку, не двигаясь с места, все также уткнувшись подбородком в сложенные руки. Уже потом подумала: кто-то потерял, наверно, разыскивает, переживает…

В сумочке оказались: ломбардная квитанция с обозначенной суммой заклада в 22 рубля 36 копеек, две десятирублевки, три рубля по рублю и двадцать шесть копеек мелочью. Ни документов, ни проездного билета, ничего более. Видно, паспорт женщина хранила отдельно, да он и не поместился бы в узенькой сумочке. Фамилия на квитанции написана размашисто, не разберешь: Шишина, Шилина, Жилина…

Янка бережно уложила в сумочку деньги и квитанцию, огляделась по сторонам — никого. Только по дальней главной аллее спешат озабоченные прохожие.

Что делать? В милицию? Конечно, в милицию…

Янка вскочила со скамьи. И вот в этот миг перед глазами, наискось, на углу кирпичное старое здание — городской ломбард.

«Да ведь квитанция ломбардная», — подумала Янка. Вынула квитанцию, внимательно осмотрела: срок выкупа — апрель. «Наверно, она сейчас там, в ломбарде… Наверно, расстроилась, мечется, плачет…»

Янка бросилась в ломбард, сперва растерялась в гуле и шуме, в толпе, шаркающей по каменным плитам. Наконец в углу, под тусклым окном расслышала всхлипыванье. Вокруг маленькой женщины, жилистой, высохшей, сгрудились сочувствующие. Добрые советы сыпались со всех сторон. А женщина продолжала всхлипывать и причитать:

— Вытащили… Вытащили… Изверги… Совести нету… У бедного, несчастного человека вытащили.

Янка едва пробилась к ней.

Шилина, Шилова или Жилина смотрела на девочку, точно та с другого света явилась. Слова не могла вымолвить. Очнувшись, кинулась проверять свои богатства:

— Квитанция есть. Квитанция на месте. А деньги? И деньги тут. Две десятки. Три рубля. Все до копеечки! Все до копеечки, граждане! — обратилась она к собравшимся, вытирая слезы и чмыхая носом. — Все тут, граждане! И квитанция! — и принялась благодарить Янку: — От спасибочко. От спасибочко. Ты ж погоди, хорошая, погоди, я тебя хоть пирожком угощу. Тут рядом пирожки горячие.

Но пирожком не угостила: зашумела публика у кассы, и женщина кинулась к окну.

— Я ж очередь пропущу! Бабоньки, я ж мою очередь пропущу!

Янка покинула душное помещение, вышла на солнышко, поскорей к весенней теплыни. На душе было хорошо, легко — так всегда у нее, если сотворит что-либо толковое. И все, что произошло в школе, — глупая выходка озорников, смешная формула «Янка плюс Арник», — казалось теперь незначительным, мелочным, и странно было, что это могло испортить погожий денек. Ей даже почудилось, что Арник ждет ее в скверике, на третьей скамье слева, под старым каштаном.

Но Арника не было…

Брела по аллеям, думала об Арнике и незаметно очутилась в углу сада, где нашла сумочку. И так же, как тогда, опустилась на скамью, смотрела на частую, напористую мураву, пронизавшую ржавые старые листья.

И вдруг в самой гуще травы сверкнул глазок, зеленый, острый, а рядом другой, огненный — уставились на Янку, переливаясь и маня.

Она наклонилась, разглядывая искристые глазки: небольшой перстенек лежал в траве.

Подняла перстень, повертела, разглядывая камешки и чеканку: золотистая, разноглазая змейка, застывшая в тугом клубочке, подмигнула лукаво. И кольцо само собою очутилось на пальце Янки — как раз!

Первое, что подумала Янка: скорее разыскать женщину, потерявшую сумочку — Шилину или Жилину.

Но почему эту женщину? Она ведь тщательно осмотрела сумочку, проверила все до ниточки и, если бы кольцо принадлежало ей, непременно хватилась бы.

«Нет, это не ее кольцо», — размышляла Янка, разглядывая золотистую змейку.

И все же Янка вернулась в ломбард, сновала в толпе, расспрашивая, не видел ли кто женщину вот такую, сухонькую, маленькую.

Толкнулась было в окно кассы:

— К вам только что подходила гражданка. Шилина, Жилина или Милина. Я уже забыла, как точно ее фамилия…

— Послушайте, барышня, — недовольно глянули на Янку из окна, — вы что тут, ради развлечения гуляете? Вспомните фамилию и обратитесь куда следует.

Янка продолжала расспрашивать посетителей, не признаваясь, зачем потребовалась ей незнакомая женщина, — почему-то не хотелось рассказывать людям о случившемся.

Потратив зря немало времени, вышла на улицу и направилась домой, украдкой любуясь перстеньком. Глянет на руку, пошевелит пальчиками:

— Как раз!

И спрячет руку в карман весенней курточки.

С этой минуты у Янки появилась настороженность, безотчетное движение — то и дело прятала руку. Она уже не думала о том, чтобы найти Шилину, вернуть владелице утерянную вещь. И все, что вертелось в голове, — красивенькое, глазастенькое, таинственное!

Янка заметила, что перстень великоват, ерзает на пальце, и все же не расставалась с ним. Только прятала руку, когда подходил кто-нибудь.

Первой заметила кольцо мама:

— Это что за новости?

— Ничего не новости. Еще вчера мне девочка подарила… — в таких случаях Янка обычно говорила все, что придет в голову, лишь бы «наоборот».

— Девочка? — глаза матери тревожно уставились на зеленый глазок.

— Да. Наташа Кузькина. Ты ее не знаешь, она недавно перевелась к нам.

— Недавно? И уже подарки?

— Ну, и что ж. Она добрая. И очень богатая. Приехала с Урала… — одно цеплялось за другое, цепочкой, и Янка уже не могла остановиться — …Там, знаешь, сколько угодно всяких разноцветных самоцветов! Правда, красивое колечко?

Янка подняла руку, и кольцо едва заметно скользнуло на пальце.

«Ничего, — подумала она, — не спадет!»

— Но это мужской перстень.

— Ну, так что ж. Сейчас очень модно. Сейчас девчонки даже часики мужские носят. Очень здорово.

— Не нравится мне это кольцо.

— А мне нравится.

— Гадючка с зелеными глазами.

— А мне нравится.

— У школьниц — кольца!

И мама принялась вспоминать, как девушки в ее время… И как все они трудились, стремились, гордились. Мама много раз рассказывала об этом, Янка заучила наизусть, но тем не менее всякий раз внимательно выслушивала, благоговейно склонив голову.

— Килина! — позвал из соседней комнаты отец. — Отложи, пожалуйста, разговор. Мы и так опаздываем к Мартыновым. Никогда не завяжешь пульку по-человечески.

И они заспешили к Мартыновым.

Весь вечер Янка носилась с перстеньком, играла, словно котенок.

Но потом все чаще стала замечать, что перстень не по руке, скользит на пальце, вертится, а когда мыла руки, упал в умывальник.

А тут еще на вечеринке у соседей подружка бросила небрежно:

— Где ты выдрала это колесо? Допотопщина.

— А мне нравится!

— Может, ты и права, — обдумывала что-то подружка, — может, откроешь новую моду.

И уже откровенно любовалась колечком.

В этот вечер Янка ни разу не вспомнила об Арнике. Наверно, потому, что было очень весело.

На прощанье подружка — щеголеватая девица, распевающая романсы утробным басом, — шепнула:

— Завтра у нас мировая вечеринка. Знаменитые мужики придут. Два физика и один локатор. Понимаешь, школа кончается, надо к жизни относиться сознательно.

Янка так и не рассталась с перстеньком и спать улеглась, крепко зажав его пальчиком: может, до утра палец распухнет и станет лучше держать кольцо.

Ночью привиделось ей худенькое, потемневшее лицо с маленькими, как осенний дождь, слезинками, застывшими в глубоких морщинах.

Янке стало не по себе, но потом пришло на выручку короткое привычное слово:

— Подумаешь!

Сказала себе: «подумаешь!» и ни о чем не стала думать. Повернулась, уткнулась носом в ковер, уснула безмятежно.

Максимчуку казалось, что весь класс украдкой наблюдает за ним и Янкой, в каждом взгляде угадывалось любопытство. Он сторонился ребят, разговаривал неспокойно, повздорил с товарищами, урок отвечал неважно. Учитель оценки в журнале не выставил, а только напомнил всем, как надо распределять время перед экзаменами.

И в этот день Арник не ждал Янку под старым каштаном, встретил случайно — Янка стояла у театральной афиши рядом с какой-то лохматой девицей в красной, крупной вязки, похожей на кольчугу кофте.

— В кино собираетесь? — спросил Арник.

— Ничего не в кино. Так себе, о жизни разговариваем.

— О жизни — это полезно…

Впервые эту девицу Арник увидел минувшей осенью, на танцплощадке. Девушки кружились вдвоем — было еще рано, ни оркестра, ни публики — разучивая какой-то лихой танец. Арник подозвал Янку:

— Кто эта дикая девуля?

— Подруга моей подруги.

— Что у вас общего? И, между прочим, как ты попала на танцплощадку?

— Так же, как ты, вход свободный.

— Ничего мне не сказала…

— А мне в милиции сказали, что я самостоятельная. И даже с паспортом поздравили.

Однако с подружкой Янка распрощалась и весь вечер посвятила Арнику. После того лохматая девица на глаза Максимчуку не попадалась.

А сейчас вот, у афиши, в красной кофте на фоне желтого афишного пятна: «Цирк. Последние гастроли».

— Если о жизни, это полезно… — Арник не договорил: приметил на руке Янки кольцо — золотистая змейка с хитрыми глазками. В школе этого кольца у Янки не было. Весь последний урок Арник смотрел на ее руки, ему нравились нежные руки с тонкими, красивыми пальцами.

Янка перехватила взгляд Максимчука.

— Ну, прощай, — Вика, — кивнула она подружке, — все, как договорились.

— Минутку, — остановила ее девушка в красной кофте и обратилась к Арнику: — Извини. Берем минутку!

Она отвела Янку в сторону:

— Опять этот парень. Что за тип?

Янка смутилась:

— Да так, школьный товарищ.

— Аккуратный цыпленочек. Приведи когда-нибудь на вечеринку. — Вика удалилась, раскачивая узкими бедрами.

— Чучело, — буркнул ей вслед Арник, — кто она? Ну, говори, кто?

— Я же сказала: общая знакомая.

— Ненавижу таких, общих!

Он смотрел на Янку так, будто старался что-то понять, будто в чертах ее лица заметил непривычное.

— Я сразу угадываю, когда ты бываешь у этих общих. Совсем другие глаза. Чужие! И говоришь со мной иначе. И думаешь, наверно, по-другому.

— Брось, Андрюшка… Не надо слишком глубоко в глаза заглядывать. Страшно станет.

Янка еще в шестом классе изобрела для Андрея красивое имя: Арник. И теперь только изредка, невзначай, обмолвится, вспомнит человеческое — Андрей.

— Смешной ты, Арник! Какой-то такой — мужичок с ноготок. С тяжелыми дровишками. Из леса, вестимо…

— Ты снилась мне Дюймовочкой, которую похитила отвратительная болотная жаба.

Ресницы Янки дрогнули, глаза стали жалостливыми, она хотела что-то сказать, но Арник перебил:

— Кольцо! Никогда раньше не видел…

— Разве не рассказывала? Наше… Наше фамильное кольцо. Старинное. Талисман. О нем в нашей семье целые легенды.

Арник верил ей. Это не было наивностью: он хотел, чтобы каждое ее слово было правдой. Она не могла, не смела изменить правде их детства, их юности.

И Янка заговорила торопливо, с напускной беспечностью:

— Знаешь, наша воспитательница, ну, еще в детском саду, — пела нам песенку:

Носи-носи колечко,

Носи, не потеряй…

А сама колечко не носила. Мы ее спрашивали: «А почему у вас нету?» Она отвечала печально: «Теперь не модно…»

— А теперь модно? — сощурился Арник.

— Да, модно. — И вдруг с неожиданной ласковостью, забыв все — и «общих», и то, как попал к ней перстень: — Возьми на память кольцо! Дай руку, я сама надену.

— Не надо. Зачем?

— Зачем! Разве так говорят девушке? Ты должен сейчас смотреть на меня святыми глазами и поцеловать. Да не меня! Кольцо!

Она взяла руку Арника и на безымянный палец надела перстень:

— Влитой! В школе можешь не носить. А в жизни…

— Школа для тебя одно, а жизнь другое?

— Разве я виновата? Так у всех.

— Ты как-то странно сегодня говоришь.

Янка не слушала:

— Носи, носи, колечко… Смотри, не потеряй!

Какой-то зеленоглазый молодец в сизой кепочке с куцым козырьком прошел мимо, больно задев Арника плечом.

Арник, едва не вскрикнув, процедил сквозь зубы:

— Ну, ты, полегче!

— А ты что, опасаешься подарочек потерять?

Арник хотел было ответить ему как полагается, но Янка судорожно стиснула руку Максимчука, прижалась к нему испуганно — из магазина вышла низенькая сухощавая женщина и направилась (так показалось Янке) прямо к ним. Морщинистое лицо, воспаленные глаза, недобрые и настороженные — Янка сразу узнала владелицу сумочки.

— Ты что, — удивленно глянул на девушку Арник, — жоржика испугалась?

Янка только еще крепче прижалась к Арнику, украдкой наблюдая за маленькой женщиной: «Шилина-Жилина-Милина…» Потом Янка оттолкнула Арника, подалась вперед, шагнула навстречу маленькой женщине, а та остановилась, осматриваясь, — нет ли машин, — перешла улицу и скрылась в подъезде старого одноэтажного дома, прижившегося в ряду новостроек, как гриб при корнях дуба. Янка облегченно вздохнула:

— Пошли, Арник. Проводи немного…

С утра Максимчук собрался на воскресник, нужно было подготовить пришкольный участок к весне, привести в порядок двор, площадки.

Малыши уже копошились в саду, на крыльце, на грядках.

Малышня поспевала всюду. Шумела больше всех. Звон стоял над школой.

Издали глянуть: бегут по двору метлы. И только уж потом приметишь муравья. Гремит железо, движется, грохочет, а за ним — мальчонка. И вцепятся всей гурьбой — тащат в разные стороны. Только и слышно: «Девочки! Мальчики!»

Арника приветствовали со всех сторон:

— К нам! В нашу команду!

А Максимчук не спеша шагал школьным двором, высматривая Янку.

Янки не было.

— Арни-ик! Давай к нам!

Но Максимчук покинул уже школьный двор.

Знакомая улица, серый дом смотрит сотнею окон. Максимчук остановился посреди каменного колодца и, сложив руки рупором, крикнул:

— Янка-а! Янка-а-а!

И чудилось, смотрят на него все окна, кроме одного.

— Янка-а-а! — звал Арник.

Наконец она выглянула — всклокоченная голова из-за занавески.

— Арник, зайди! Заходи, слышишь!

— Ты выходи. Выходи скорей!

— Нет, ты зайди. Мне нужно что-то сказать.

— Выходи, Янка-а! В школе ждут!

Теперь они перекликались так, словно в доме было только одно окно и обитала только одна душа:

— Мне нужно что-то сказа-ать. Что-то сказать…

Она вышла открыть дверь в шелковистой пижаме.

Арник, не переступая порога, повторял:

— Ребята ждут. Все ребята собрались.

— Мне нездоровится.

— Пойдем. Поработаешь — поздоровится.

— А я говорю…

— Все ребята работают, а ты в капроновой пижаме сидишь.

— Это не капроновая, чудак.

— Ты что, работы боишься?

— Ничего не боюсь. Сегодня сыро и грязно.

— Это земля, а не грязь. Забралась на верхний этаж, думаешь, далеко от земли ушла? Земли боишься?

— Да, видишь, боюсь. Колхозник объявился. Небось, тоже черного не любишь.

— У меня нет такого деления. У меня: могу или не могу — и все. Если могу — сила! Не могу — слабак, последний человек на земле. Короче: идешь или не идешь?

— Не могу, Арник. Ты мужичок. Из леса, вестимо. А я нежная.

— Ну и ладно. И сиди тут, нежная, в капроновой пижаме.

Прыгая через ступени, Арник сбежал на лестничную площадку.

— И забудь про меня!

Ступени замелькали под ногами, гулко отсчитывая мгновения.

И вдруг сверху, множась в пролетах:

— Арник! Арни-ик! Андрюшка-а-а!

«Ага, и про Андрюшку вспомнила!» — Запрокинув голову, он крикнул:

— Жду в шко-оле! Приходи-и!

Вернулся с воскресника, едва открыл дверь, чует — в доме неладно, тихо, на кухне ничем съедобным не пахнет. Мать с трудом поднялась с постели:

— Расхворалась я, Андрюшка. Разогреешь сам обед. Да сбегай в сберкассу за пенсией.

— Сегодня воскресенье.

— Наша касса и по воскресеньям выплачивает.

У Андрея уже был паспорт, он имел право получать деньги по сберкнижке.

Сберкасса находилась неподалеку, две троллейбусные остановки, но Андрей спешил домой — предстояла контрольная, надо было подготовиться — и на обратном пути вскочил в подоспевший троллейбус:

— Постоянный!

— Постоянный — не факт, — раздался позади чей-то напевный, врастяжечку тенорок, — надо предъявлять!

Молодцеватый паренек в сизой кепочке с куцым козырьком наступал Арнику на пятки. Максимчук пропустил замечание мимо ушей, а паренек не настаивал на предъявлении постоянного. Первую остановку проехали без каких-то либо происшествий. Не доезжая до второй, троллейбус тряхнуло, и Максимчук схватился за поручни.

— Красивое колечко! — буркнул парень в сизой кепочке, уставясь на руку Арника. — Могу сообщить кое-что по этому поводу.

— Никто не просит, — не оглядываясь, спокойно отрезал Арник.

— А ты не заносись, мальчик, — толкнул его в плечо парень, — а то вполне можешь потерпеть катастрофу.

Арник молча пробирался к выходу.

И так же молча неотступно следовал за ним парень в сизой кепочке. Потом вдруг повернулся, устремился к задней площадке на остановке раньше Арника:

— Могу представиться — Жора.

— Я так и знал, — фыркнул Арник.

— Слушай, не валяй дурака. Могу назвать имена, чтобы сообразил: разговор серьезный.

И тут же назвал имена подружек Янки, из числа общих знакомых.

— Теперь понятно — не чужой вам человек?

Он подхватил под руку Арника:

— Красивое колечко, говорю. Однако с жуткой биографией, — парень сочувственно ухмыльнулся, — но об этом разговор впоследствии.

Он подтолкнул Арника локтем:

— За пенсией смотался?

— А ты почем знаешь? — невольно схватился за карман Максимчук.

— Ха! Жора Кадык все знает. Да ты не бойся, чижик. Никто не посягает. Сами живем на кровные копеечки. Переложи денежки в правый карман. Под правую руку. Так надежней будет.

И сделал широкий жест завсегдатая в сторону ресторана:

— Заглянем в заведение? Чистота. Уют. Сервис. Саксофончики. Не желаешь? Ну, как знаешь. Тогда, может, кафетерий? Витрины. Автомат. Вполне приличное учреждение. Девочки из четырех школ сдобные булочки кушают. Черствые уроки сокращают. И в кафетерий не желаешь? Тогда будем говорить на открытой улице. Хорош у тебя перстенек! Если б не его биография. — Жора сыпал длинной очередью, дух не переводил: — Тетеньку, которая колечко носила, вчера загубили. Зарезали и убили. Смекнул, парень?

— Какую тетеньку? Ты что говоришь?

— А то говорю. Из дружеских чувств. Вижу, зеленый чижик в дело влип. Сами когда-то чижиками были. По-хорошему предупреждаю, берегись, чудик!

— Отстань, ты-ы! — Арник выдернул руку. — Иди своей дорогой.

— Я-то пойду. Мне ход открытый. А ты с чем останешься? Это колечко милиция по всему городу разыскивает. Все собаки на ноги поставлены. Не веришь — заглянем в соседнее отделение. Посоветуемся.

Арник спрятал руку в карман.

— Ну, вот это другое дело. Дошло! Правильно прячешь, чижик! Я тоже в детстве на подобном деле чуть не погорел. Сунулся в милицию за разъяснением. И будьте здоровы! Зачем им другого разыскивать, когда сам в руки лезет. Так-то, мальчик. На открытой улице приятней, чем в отделении, разговаривать.

— Что тебе надо? Чего пристал?

— А мне что? Мне ничего, никакого интереса. О тебе, чижике, забочусь, — он дружески хлопнул Арника по плечу, — не дрейфь. В обиду гадам не дадим. Сами в бригадмильцах состояли.

— Чего пристал, спрашиваю?

— А разве я не ответил? — вскинул белесые брови парень. — Или непонятное говорил? Так давай все по порядку расскажу. Ты на первой смене, кажись, занимаешься? Та-ак. Учтем. Значит, следующее: завтра после смены явишься сюда, как штык. Обрати внимание на сей кафетерий. Третий столик слева. На полочке под столиком пакетик будет лежать. Подарочек. Сюрпризик для одной девицы. Сам я влюбленный. Но притом застенчивый. Не решаюсь. А ты возьмешь и преподнесешь. От моего имени. И все. Точка. Разойдемся навсегда. Ты меня не знаешь, и я про тебя ничего не знаю. Согласен?

— Да отстань ты!

— Не желаешь? Ну что ж. Дело хозяйское. По-хорошему не нравится, можем перенести разговор в другое место. Только учти: дело не тебя одного касается. Которая по имени Янка. Придешь, все подробно объясню. Дошло? А теперь прощай. До свидания. Не станем торопить. Даем время на размышления. А завтра — как штык!

Арник обрадовался, что так легко отвязался от парня. Сперва он не придал значения этой встрече — всякие жоржики бывают на свете Однако мало-помалу закралась тревога: назвал имена, знает Янку!

Мог, конечно, случайно подслушать…

Арник свернул в боковую улочку, подозрительно оглянулся, снял кольцо и спрятал в карман.

— Ты что невеселый? — встретила сына Настасья Ивановна. — Случилось что-нибудь? На троллейбус цеплялся? Оштрафовали?

— Да нет, ничего.

— Пенсию получил?

Арник снова невольно схватился за карман.

— Да, все в порядке.

— А книжка?

— И книжка на месте.

Настасья Ивановна настороженно приглядывалась к сыну:

— Что-то с тобой неладное.

— Контрольная у нас.

— Не первая и не последняя…

Эти немудреные слова, не имеющие, казалось бы, прямого отношения к случившемуся, почему-то успокоили Андрея:

«…Парень знал, что я получил деньги в сберкассе. В троллейбусе в толчее мог запросто в карман залезть. Но деньги и сберкнижка — все в целости. Значит, не такой парень… Обыкновенный любитель попугать зелененьких…»

Максимчук пытался забыть о неприятной встрече, взялся за учебники. Но едва раскрыл книгу, буквы сдвинулись четко: «кольцо». Арник вздрогнул, засуетился, бестолку перелистывал страницы, не мог сосредоточиться. Смотрит в учебник, букв не видит, все расплылось перед глазами.

«…А тетеньку, тетеньку эту загубили».

— Мама! — вскочил из-за стола Арник. — Я сейчас вернусь. Сбегаю тут к товарищу. Задачка попалась правильная…

Настасья Ивановна тревожным взглядом проводила сына.

И снова каменный двор, стоглазый серый дом. Арник не знал, зачем пришел сюда, все спуталось, цеплялось бессвязно «…по всему городу разыскивают…»

— Янка! Янка-а-а! — хотел позвать Арник и не мог.

Торчал посреди двора, заглядывал в чужие окна — казалось, вот сейчас что-то случится, раздастся крик, позовут на помощь.

Но в доме все было тихо.

Один за другим вспыхивали вечерние огни. По-праздничному наполнялись светом квартиры, и в этом праздничном свете угадывались покой и уют.

Только одно окно выделялось черным пятном.

И над ним высоко в небе лучистая звездочка, далекая-далекая, но такая родная, заветная, словно маленькая частица сердца, самая сокровенная частица души.

— Янка-а!

Рокот легковой машины заглушил крик. Зеленая «волга», мерно покачиваясь, вкатила во двор, развернулась и застыла у крыльца.

Распахнулась дверца, первой проворно выпрыгнула Янка, за ней мама в ярком весеннем пальто.

Еще немного, и наверху вспыхнуло оранжевым светом окно, растопив черный прямоугольник. Потом новая вспышка света в хрустальном переливе, еще более яркая.

Но звездочка над ним, серебристая звездочка высоко в небе, наивная, ясная, как в забытых детских сказках — померкла.

Андрей глянул напоследок — в окне хрустальный пересвет — и нехотя побрел домой. Повторял про себя окостеневшее, затасканное: «все в порядке, все в порядке». А думал о том, что было жизнью или смертью для него.

«…В машине приехали, окна весело светятся и сами веселые. Все в порядке…»

Ночью Андрей спал плохо, метался, разбудил вскриком Настасью Ивановну.

— Щеголяете зимой по-весеннему, — журила она сына, — патлы распустили. Шевелюра! Тоже мне, итальянцы нашлись. Так у них там климат жаркий, апельсины цветут.

Заполночь Андрей угомонился, лихорадка прошла, и даже горячим отпаивать не потребовалось.

Схватился чуть свет, и снова исподтишка подкралась тревога.

Пять часов… Начало шестого…

А стрелка тянет все вперед, к привычному неугомонному школьному дню.

А потом? После школы? Конец смены, последний звонок, гул коридоров, последний оклик товарищей:

— Арни-ик!

И все оборвется: и звонок, и школа, и голоса друзей.

Только рожа зеленоглазого…

Арник уже не успокаивал себя, не повторял: «в порядке…»

Не пытался обманывать себя: авось, да как-нибудь. В жизни выпала трудная минутка, придется отвечать за каждый шаг.

«…А что если парень сказал правду про кольцо?»

Могла ли Янка попасть в эту компанию?

Нет, она хорошая, чистая…

Чистая! А люди вокруг нее?

Все эти «общие» с дикими вечеринками, танцульками?

Могли подарить колечко?

Ну, а что же он — Андрей Максимчук — как теперь ему поступить? Явиться в назначенный час в кафетерий?

Но время шло, приближался этот час…

Вдруг в коридоре звонок.

Арник не успел или не решился выйти — дверь открыла Настасья Ивановна.

Тихо. Не долетает ни слова. Потом негромкий говорок:

— Арника можно? Андрея! Срочно нужно. Понимаете, срочно!

Андрей выскочил в коридор:

— Мама, это ко мне.

— Вижу, к тебе…

— Мама, мне нужно поговорить.

— Вижу — поговорить…

Настасья Ивановна неласково встретила девочку, но постепенно взор ее смягчился:

— Ну и хорошо, что прибежала. А то Андрюшка совсем расстроился. Перед контрольной. Никогда так не переживал.

— Разные бывают контрольные, мама…

— Заладил!

И обратилась к Янке:

— Ну, заходи. До школы еще время есть.

— Нет, спасибо. Потом. Извините, пожалуйста, сейчас я к Андрею. По комсомольскому вопросу. Арник… Андрюша, выйдем на лестницу.

— Пиджачишко накинь, — напутствовала мать, — да и ты хороша, бегаешь простоволосая.

Арник следом за Янкой вышел на лестничную площадку:

— Случилось что-нибудь?

— Нет, ничего…

Янка не решалась сказать, зачем пришла.

А Максимчук не мог сейчас, так сразу, спросить обо всем, что мучило его. В присутствии Янки он всегда терялся, все воспринималось по-новому, точно смотрел ее глазами, верил ей, а не себе.

Стояли рядом и молчали.

— Понимаешь, я должна сказать… — проговорила, наконец, Янка, — я все время думала о нас. О тебе, Арник, о себе. И вчера весь день, и ночью… — глаза ее забегали, стали беспокойными, некрасивыми, — знаешь, Андрюшка, я плохая, дрянная девчонка…

И сейчас же, как будто возражая Андрею, хотя тот и слова не произнес:

— Нет-нет, слушай, я должна сказать… Это не мое кольцо — ну, которое тебе подарила!..

— Не твое?

— Да, не мое. Это одной женщины.

— Какой женщины? Где ты взяла его?

— Ну, я не знаю… Незнакомая женщина. Шилина, Жилина, Милина, почем я знаю…

Андрей болезненно скривился — удар был резкий, прямой, в лицо; если б кто-нибудь другой, кто угодно… Но она… Мгновенно — и от этого еще больней — навалилось черное, злое, он уже не владел собой.

— Где ты взяла? — крикнул Арник. — Ну, говори! Признавайся!

Он понимал, что поступает грубо, недопустимо, и ничего не мог поделать, даже не подумал о том, что может услышать мать, что рядом чужие двери, вокруг люди…

— Признавайся? Как ты странно разговариваешь со мной! — Янка едва не расплакалась. Пряча лицо, опасаясь, что брызнут слезы, смотрела на руки Арника:

— Где кольцо? Ты не потерял? Я должна вернуть.

— Должна вернуть? Значит, ты обманула меня!

— Да, обманула. Я гадкая, скверная… Но так получилось…

— Получилось! — Арник очнулся. — Погоди, уйдем отсюда. Выйдем на улицу.

Он сбежал по лестнице, Янка едва догнала его. Максимчук ждал ее внизу, вытащил за руку на улицу, потом за угол — к стене:

— Понимаешь, что ты натворила? Где ты взяла кольцо? Что с этой женщиной?

— Почему так грубо говоришь? Я пришла к тебе. Сама, честно сказала. Почему так смотришь? Друг называется.

— А ты тоже друг! Не мое! Одной женщины! А теперь что делать? Ну, что?

— Почему ты испугался? Что тут страшного? Надо вернуть — и все.

— И все! А где эта женщина? Что с этой женщиной? Ты знаешь? Как попало к тебе кольцо?

— Разве я не сказала? Нашла в саду…

— В саду! Сначала говорила: фамильное. Старинное. Талисман. Теперь — в саду. Чему верить? А женщину убили…

— Убили? Что ты говоришь, Андрей!

— Слышала, кажется…

Он перестал кричать, заговорил тихо, почти шепотком, приблизился вплотную, как бы защищая, отгораживая Янку от посторонних, от прохожих. Но постепенно окружающее врывалось в отгороженный мирок, зачинающийся день разгонял ночные тени, все становилось проще, яснее, и Максимчук стыдился уже своей вспышки.

— Ну, хорошо, давай спокойно. Ты расскажи мне все. И я расскажу.

— Пойдем в школу, — возразила Янка.

— Но ты не знаешь, что произошло!

— Все равно, пойдем в школу. Когда я со всеми, когда вокруг ребята, мне легче…

Янка держалась уверенней, Андрей невольно подчинился:

— Ладно, сбегаю за книжками.

Никогда еще дорога в школу не была такой извилистой — кружили по улицам, по дорожкам сада, Андрей допытывался о том, что произошло, переспрашивал, заставлял повторять: ко всему, что касалось Янки, он всегда относился придирчиво, ревниво. А Янке не хотелось ни отвечать, ни раздумывать — она решила, о чем еще говорить!

Андрей вспылил:

— У тебя только одно: в школу, в школу… Ты что, советоваться предлагаешь?

— Еще бы! Например, с Татьяной Чаплыгиной. Или, еще лучше, соберем наш девятый «А».

— Но если так относишься к ребятам, ко всем товарищам…

— А почему ты считаешь, что плохо отношусь? Почему, Арник? Ты сказал: все. Но это же не прописное. Все — это ты, я… Значит, это дружеское… Значит, есть вещи, которые решаются собранием. Но бывает и так — побыл со всеми и без слов, без собрания, внутри себя, на совесть… Ну, я не знаю, как объяснить. Ничего сейчас не знаю. Надо, чтобы вокруг были ребята. Понимаешь — общий шум…

Помолчала.

— Ты как считаешь, легко мне было признаться, что обманула тебя? Сам попробуй поступить наперекор своему характеру!

— Странная девочка!

— Да, странная. Такая, как есть. Может, тебе больше нравится Чаплыгина? Ну, что ж — пожалуйста.

Они поднимались по школьной лестнице рядышком, позабыв об озорной формуле: «Янка плюс Арник».

— Ой, смотрите, неразлучные! — объявила всему классу подружка Севрюгиной.

Янка слышала, как Таня Чаплыгина — новенькая, приехавшая из глубинного совхоза — одернула языкатую девчонку:

— Ко всем пристаешь. Цепляешься. У тебя и глаза такие, знаешь, с крючочками!

А подружка в ответ — излюбленное словцо Севрюгиной:

— Подумаешь!

И теперь это словцо не казалось Янке удобным и спасительным.

На первом уроке был русский, писали контрольную: «О чистой совести». На втором — история: говорили о долге и чести.

На третьем — математика. Учитель предложил задачу со многими неизвестными, составленную в духе экзаменационных требований. Просматривая тетрадь Максимчука, он заметил остатки вырванной страницы. Наверно, той, где была мальчишеская формула, глянул поверх тетради на Андрея и ничего не сказал. Лишь потом, демонстрируя на доске ход сложного решения, внезапно задумался, уставясь на солнечные зайчики; невпопад поставил знак плюса, смутился, торопливо стер плюс и вместо него водрузил по-весеннему задорный вопросительный знак.

На переменке Янка подошла к Максимчуку:

— Забыла сказать, вчера видела эту женщину…

— Забыла!

— Ты стал кричать на меня…

Максимчук перебил:

— Вчера? Когда вчера?

— Когда ты подошел ко мне у кинотеатра. Вчера днем…

— Днем! Но после дня обычно бывает вечер. Что было потом?

— Не знаю. Я видела, как эта женщина вошла в дом. Который против «Гастронома». Очевидно, она живет…

— Живет!.. — протянул Арник.

— Надо пойти к ней. Я должна вернуть кольцо.

— А если…

— Пойду и все. Если хочешь, пойдем вместе.

Они смотрели в окно на школьный двор, по-весеннему солнечный, и не видели школьного двора, не видели, что делается вокруг, не замечали ребят, пробегавших мимо, не замечали прищуренных взглядов. В конце концов классный руководитель вынужден был подозвать Янку:

— Севрюгина, ты вечно со всеми шушукаешься в коридорах!

— Я не шушукаюсь со всеми. Я вечно шушукаюсь только с Максимчуком.

И направилась в класс.

Задержалась у двери, разглядывая, как будто впервые вошла в школу, размытую солнечным бликом табличку «9 А класс», и почему-то подумала: скоро покинет школу навсегда. Подруги, юность, дни безмятежные и трудные — все развеется. Вот как этот лучик солнышка на знакомой табличке.

О чем дальше думалось, Янка не запомнила — мысли у нее словно рябь от налетевшего ветра.

Вдруг повернулась и догнала классного руководителя:

— Прошу извинить… Честное слово! Я не хотела сказать обидное. У меня кошмарное состояние. Совершенно потрясающе кружится голова. Озноб со вчерашнего дня. Не могу остаться на последние уроки…

— Ну что ж, если врач сочтет необходимым…

А через минуту к учителю подошел Андрей:

— Очень прошу. Кошмарно разболелась голова…

— Озноб со вчерашнего дня?

— Нет, жар. И горло болит. Справа и слева. Ангина.

— Одним словом, совершенно потрясающе кружится голова!

— Да. Весь день. С самого утра.

— У доктора был?

— Нет. Я домашними средствами.

— Ага, домашними. Хорошо!

— Шалфей варю. И это… Мяту.

— Мяту?

— Мяту с йодом.

— Очень хорошо. Уроки пролетят незаметно, и пойдешь себе домой варить мяту.

— У нас сегодня шесть уроков, — напомнил Андрей.

— Значит, после шестого. Но прежде посоветуемся с тобой насчет шалфея и мяты. Это очень важно!

Янка по дороге в раздевалку успела шепнуть Андрею Максимчуку:

— Жду под старым каштаном.

После четвертого урока к Андрею подскочила подружка Янки.

— Максимчук, тебя вызывают в учительскую!

— То есть, как в учительскую? Расшифруй?

— Там увидишь.

«ЧП, — решил Андрей, — кто-нибудь стекло разбил или на соседском дворе голубей своровали…»

Максимчук насупился — и без того денек выпал трудный!..

А хотелось, чтобы на душе легко, никаких ЧП, никаких вызовов, выговоров, чтобы мальчишеская, ребяческая безмятежность; все хорошо, радостно, как на празднике, как в детстве, когда верилось в доброго Деда Мороза, серебряный месяц и снегурочку. И впереди — торжественная, сказочная лестница, где на каждой ступеньке ожидает счастье, и все вокруг хорошие, сердечные, все по-совести, искренне, честно…

Какой-то солидный десятиклассник с низко опущенными височками на манер полубаков окликнул Андрея:

— Максимчук!

— Я за него.

— Ждал тебя в учительской…

— Мне только сейчас сказали.

— Ладно. Потолкуем в коридоре.

Он покровительственно обхватил Андрея увесистой, тренированной рукой.

— Будем знакомы. Я от лица общешкольной газеты. И всего актива.

Андрей узнал этого десятиклассника — на минувшем балу-маскараде он танцевал с Янкой. Весь вечер.

— Тебя нам рекомендовал учитель рисования, — продолжал десятиклассник, — только что совещались с Иваном Ивановичем в учительской. Мы, парень, великие дела затеваем! Все должно быть ярким, красочным, живописным.

«Может быть, не ЧП? — подумал Андрей, — может, хорошее?»

— Иван Иванович весьма одобрительно о тебе отзывался. Точный рисунок и тому подобное.

«Значит, хорошее, — подумал Андрей. — Но почему сегодня? Почему именно сегодня, сейчас, когда надвигается черное…»

И сказал смущенно:

— Да я ничего особенного не рисую. Я только так — техническое. Многотонки-тяжеловозы. Экскаваторы. Шасси. Шестеренки. Ну, всякую там автодорожную петрушку.

— Здорово! Абсолютно! Молодец! Сейчас это хлеб насущный. Ты будешь у нас красотой жизни, быта и производства заведовать!

«…Но почему сегодня? — думал Андрей. — Почему сейчас, когда такой трудный день… А может, ничего черного? Может, рассказать и все… Рассказать о золотой змейке, о зеленоглазом парне в сизой кепочке, и тогда снова вернется…»

Андрей глянул в окно. У ворот сада, размахивая портфелем, ждала Янка. Не под старым каштаном — у самого входа. Это было неосторожно: окна учительской выходили в сад…

Невидимый зеленоглазый парень хитровато подмигнул: «Только учти, данное дело более всего ее касается. Которая по имени Янка…»

Десятиклассник покровительственно хлопнул Андрея по плечу:

— Иван Иванович так о тебе отзывался — завидую! Да, между прочим, почему не посещаешь студию Дворца пионеров?

— Потому, что я не пионер.

— Но ты и раньше не посещал?

— Дыхать некогда.

— Но другие ребята находят время.

— Так они выдающиеся. Им Хоттабыч помогает.

— Ну, ладно. Давай договоримся: оставайся сегодня после уроков.

— Сегодня? Непременно сегодня?

— Да, непременно. Надо бы вчера. Но самый крайний срок сегодня.

— Сегодня! Все сегодня! Только сегодня…

— Да, сейчас же после уроков.

— Нет, знаешь, давай лучше вчера.

— Что-о? Ты чего сказал?

— Вчера, вчера. Давай вчера!

Арник, подняв на прощанье руку, кинулся в класс.

Подхватил книги и черным ходом, минуя раздевалку — ни шапки, ни пальто, как водится по-весеннему, не носил — во двор, потом через пролаз в железобетонной стене — на пустырь.

Если бы учитель рисования выглянул в окно…

Но учитель рисования не имел ни малейшей возможности смотреть в окно — все были загружены, завалены накопившимся на вчера, а Хоттабыча под рукой не оказалось.

Янка насилу дождалась Андрея:

— Почему так долго?

— Не умею лихорадку разыгрывать.

— Нагнал бы температуру. Не мог термометр рукавом потереть? Не знаешь, как тепло добывается?

— Не каждому приятно добывать.

— Ах ты честненький, чистенький! Ну, пошли!

Янка шла чуть впереди и все подгоняла Андрея:

— Не отставай. Или, может, раздумал? Струсил?

— Да, видишь, струсил… — и сейчас же неспокойно, почти злобно, — не за себя, понимаешь? И не за тебя! Другое подумал. Придем, а ее нет. Понимаешь — совсем человека нет…

Миновали квартал и другой молча. Янка все шла чуть впереди.

— Запутались! — воскликнул Андрей. — В общем, грязь черная…

Из-за угла горбатым грибом вылез присохший к улице домишко.

— Здесь! — шепнула Янка.

— Подожди, я зайду первым.

— Нет, мы зайдем вместе.

Стертые кирпичные ступеньки, видать, столетие протоптало дорожку.

Темные сенцы, двери по обе стороны.

Янка растерялась:

— Я видела — она вошла в этот дом. А дальше не знаю…

— Я сам буду спрашивать. Стой тут и не вмешивайся.

— Хорошо, Арник, — Янка все еще неуверенно оглядывалась по сторонам — дома и в школе все казалось легким, но сейчас, здесь…

— Хорошо, хорошо, Арник…

Где-то в глубине глухо, точно в коробке, набитой тряпьем, пели в два голоса: мужской — механический, патефонный, и женский — сладенький, как обсосанная карамель. Максимчук нажал кнопку онемевшего звонка, постучал деликатно, затем изо всех сил кулаком. Сладенький голос оборвался, зацокали каблуки по дощатому полу, дверь растворилась с хрустом, со скрежетом, как расколовшийся орех. Свет изнутри осветил только острый, напудренный нос и до синевы накрашенные губы.

— Тут женщина проживает, — пробормотал Андрей, — низенькая такая…

— Мы все тут женщины! — чмыхнула носом вертлявая девчонка. — А вам что — непременно низенькую надо?

Андрей отвернулся и подошел к другой двери. Выглянувшая старуха смотрела подозрительно:

— А вы не здесь, вы в подвале спрашивайте.

— Да разве в таком доме может быть подвал?

— А вы со двора, со двора зайдите. Там со двора ход. Пройдите через эти сенцы, там с бугорка ход.

Прошли сенцы, зашли с бугорка. Постучали — ни ответа, ни привета.

Максимчук толкнул дверь — не заперта.

Десять скрипучих ступеней вниз.

Еще дверь, — приоткрытая.

Постучали для приличия. Тявкнула спросонья собачонка, заворчала и захлебнулась.

Глуховатый голос:

— Там не заперто!

— Она! — сразу узнала Янка и прижалась к плечу Арника.

Кто-то включил свет.

Маленькие сенцы, чистый половичок, связанный вручную из лоскутов.

Ситцевые занавески с цветами по всему полю.

Пахнет глаженым бельем. Скрашивая давящую тишину, вполголоса вещает радиотарелка.

Низенькая, сухощавая женщина подслеповато приглядывается — свет неяркий, а может, потому что люди нежданные-негаданные. — Глаза немигающие, суровые.

— Погоди, — она нетерпеливой рукой отодвинула Андрея; немигающими глазами ощупывала лицо Янки:

— Да это ж ты, девочка! — схватила руку Инки, стиснула судорожно:

— Так и есть. Точно. Пришла.

Засуетилась, запричитала:

— Да где ж ты девалась? Я ж тебя разыскивала, разыскивала.

Обнимала и целовала Янку:

— Кинулась я тогда в кассу — у нас не дай бог очередь пропустишь, заклюют… Возвращаюсь, а ты пропала.

— Я не пропала. Я вам колечко принесла. Я его потом нашла. Там, где сумочку. За скамейкой. Андрюша, дай колечко.

Андрей шарил в карманах, в одном, в другом…

Женщина смотрела на Янку немигающими, воспаленными глазами, рассеянно повторяла: «колечко… колечко».

Арник протянул женщине кольцо.

— А-а, перстенек, — чему-то улыбнулась она, разглядывая перстень в руке Андрея, — да, мой перстень. Мода была такая. И еще с черепами носили.

И, помолчав, продолжала, не принимая кольца:

— А я тогда обрадовалась: и квитанция, и деньги на «перезаклад» — есть такой термин «перезаклад», — одолженные. Обрадовалась, что все вернулось, и про кольцо забыла!..

Она еще крепче стиснула руку Янки:

— Да ты возьми его. Возьми, не сомневайся. От чистого сердца. Я ж такая радая тебя отблагодарить, — глаза стали теплее, ласковей, а лицо по-прежнему оставалось суровым, закаменевшим, — колечко хорошее, хоть казенной пробы не имеет. И в заклад не принимают.

Янка потупилась. Слова человеческого не нашлось, чтобы ответить. Бормотала только: «нет, зачем же…»

Да украдкой косилась на Андрея.

А тот молчал, не сводя глаз с перстенька; протянулась минута, может, больше.

— Ну, хорошо, — проговорил, наконец, Андрей, — если вы уж так решили, если вы такая добрая, — спасибо. Мы сохраним перстень на память. На память об одном случае. Согласна, Янка? Чтобы никогда не забывать!

Янка не отвечала. Хозяйка смотрела то на нее, то на Андрея, и на закаменевшем лице ее в уголках пересохших губ дрогнули морщинки:

— Добрая, говоришь? А ты не добрый. Нехорошо сказал. Ты скажи девушке — на счастье.

Она проводила нежданных гостей до лестницы — десять ступеней вверх. Крикнула вдогонку:

— На счастье!

— Слышал, Арник, — на счастье! — Глаза Янки забегали и снова стали жалостливыми, изогнутые ресницы влажно заблестели. Она вдруг оттолкнула Арника и убежала. Максимчук кинулся за ней, но Янка затерялась в толпе.

На душе было неспокойно. Арник не знал, откуда этот непокой — может, потому, что снова очутился здесь, на перекрестке, где впервые столкнулся с парнем в сизой кепочке.

Арник настороженно посматривал по сторонам и вдруг впереди, у входа в сквер, приметил невысокого человека в сером плаще. Ничем он особо не выделялся в уличной толпе, но Максимчуку почудилось, что видел уже этого человека вчера в троллейбусе или на остановке, рядом с зеленоглазым парнем. Сейчас он стоял у рекламного щита, разглядывая свежую афишу с аппетитным, жирной краской отпечатанным футбольным мячом, приманившим уже стайку завзятых болельщиков.

Арник не спеша, вразвалочку приближался к афишному щиту, а человек в сером плаще ждал с таким видом, словно не прочь был потолковать о предстоящих футбольных сражениях. Безотчетно, не зная, почему так поступил, Максимчук внезапно свернул с тротуара, перешел на противоположную сторону улицы. Но человек в сером плаще опередил его, встретил с чуть заметной ухмылочкой:

— Хорошо, что увиделись. Считай благоприятной приметой.

Арник недоверчиво сощурился:

— Вы обознались!

— Возможно. А впрочем, не думаю, — оглянулся на пеструю афишу, — я тут футболом увлекся… — но тотчас отбросил далекий подход и продолжал без обиняков, — пройдемся, потолкуем.

— Никуда не пойду, — буркнул угрюмо Арник.

— Отчего же? Немного прогуляться не вредно. Ты ведь и так гуляешь?

— Никуда не пойду! Слышите! — воскликнул Арник. — Отправляйтесь своей дорогой.

Незнакомец не ожидал, очевидно, такого ответа, озадаченно присматривался к парню:

— Да ведь я по-дружески. По-хорошему…

Арник судорожно стиснул учебники, наверно, потому, что ничего другого под рукой не было:

— Чудака нашли! Дурачки потребовались! Знаем мы вас: ресторанчики, кафетерии, сюрпризики! Толковать о жизни желаете? По-хорошему? А ну, давай сюда, на этот уголок, вон первый подъезд направо. И весь тебе кафетерий.

Незнакомец продолжал озадаченно разглядывать Максимчука:

— И нечего, понимаешь… — все больше распалялся Арник, — давай, пошли… — Арник выкрикивал уже исступленно, крепко вцепившись в рукав серого плаща, — давай в отделение. И не вздумай смываться!

— Да ты не шуми. Ты что шумишь, — пытался успокоить Максимчука человек в сером плаще. — Можем пойти. Совершенно спокойно. Только рукав отпусти, — он без особого труда высвободил руку, — плащ новенький, порвешь — не откупишься.

— А вы следуйте, когда предлагают!

— Ишь, расхрабрился. Рад, что подъезд под боком.

— Не имеет значения. Сюда не касается.

— Не касается, — возмутился незнакомец, — тянет человека в отделение и еще — не касается!

Однако он подчинился, шел рядом шаг в шаг.

Арник искоса следил за каждым его движением.

Крыльцо, коридор, приглушенный говорок посетителей.

Внезапно незнакомец остановился, шагнул в сторону, Арник не успел задержать его. Незнакомец распахнул дверь ближайшей комнаты:

— Зайдем сюда. Ты прав, здесь удобней будет потолковать.

Он любезно предложил Андрею Максимчуку стул, сел за стол, открыл ящик, вынул фотографию, передал Максимчуку:

— Тебе известны эти ребятишки?

Арник никогда еще с таким любопытством не рассматривал снимок.

Возможно, потому, что на первом плане оказались два живо схваченных паренька. А ближе всего, крупно — он сам, Арник Максимчук.

— Узнаешь? Знаешь этого парня?

— Спрашиваете!

— Нет, того, другого, который подальше, глаза прикрыл кепочкой?

Арник хмуро уставился на зеленоглазого паренька.

— Да. То есть, нет.

— Как же, все-таки? Да или нет?

— Встречал.

— Это и по картинке видно. Но подробней: где, когда, при каких обстоятельствах?

Арник подробно изложил все обстоятельства.

— Хорошо. Верим тебе, — заключил следователь, — ты должен будешь подтвердить сказанное на суде, в свидетельском показании.

В назначенный срок Арник явился в суд и здесь впервые встретился с Серафимом Серафимовичем Шевровым.

Буран весной

Кто-то окликнул Чаплыгину:

— Таня!

Но Чаплыгина не расслышала.

— Таня! Танюша!

Надежда Сергеевна остановилась и ждала, пока Чаплыгина подошла.

— Таня! Ты избегаешь меня. Прячешься. Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Ничего особенного. Почему вы так думаете?

Надежда Сергеевна придирчиво разглядывала свою сотрудницу: необычно расширенные зрачки, глаза кажутся почти черными, лицо потускнело, едва заметный пепельный налет и желтизна, как после лихорадки, отек. Подобные явления наблюдались, когда актин вводили слишком поздно, прерывая развившуюся болезнь, и приходилось форсировать дозу — эти побочные явления предстояло еще устранить.

— Ты оставалась в боксе, когда я вышла!..

Чаплыгина смотрела не в глаза Кирилловой, а на красивый, высокий лоб умной русской крестьянки. Надежда Сергеевна заговорила раздраженно и, как всегда в таких случаях, перешла на студенческую скороговорку:

— Умней всех! Мы, чиновники, лабораторные крысы. А вы — гении! — Кириллова подавила раздражение. — Танюша! Девочка моя дорогая, ты ведь хороший, разумный ребенок, способна трудиться, разбираться в окружающем…

Чаплыгина смотрела на реку, на кромку берега. На мшистом камне, похожем на дольмен, размытом и разглаженном тысячелетиями, прильнув друг к другу, — неизвестная воскресная парочка: о н  и  о н а. Сидят безмолвно, не дыша, не замечая ничего вокруг, проносятся над ними нависшие, враждебные тучи, налетает буран, громоздятся под ногами льды, снова выглядывает солнце — ничто не нарушает забвенья…

— Ну, чего добилась? — негодовала Надежда Сергеевна. — Это вне опыта, вне объективного наблюдения, а значит, вне науки.

— Знаю.

— Знаешь?

— Теперь знаю…

— Хорошо хоть теперь!

Надежда Сергеевна схватила руку Татьяны, слегка сжала в кисти.

— Надежда Сергеевна, поверьте, я чувствую себя отлично!

— Возможен второй приступ… — Кириллова выпустила руку Татьяны, — ну вот что: распорядись, чтобы твою койку… твою кровать перенесли в мою комнату. Так будет верней… Ты рассказала Богдану Протасовичу?

— Нет.

— Скажи!

Теперь они смотрели друг другу в глаза. Странный взгляд Кирилловой — неспокойный, ревнивый и требовательный — одно из тех мгновений, когда узнаешь человека лучше, чем за долгие годы. Неловкое молчание и потом скороговорка взволнованных, понявших друг друга женщин:

— Непременно скажи ему!

— Только не сегодня, Надежда Сергеевна…

— Непременно скажи. Он должен знать. Это необходимо. Сейчас это особенно необходимо…

— Только не сегодня. Потом. Если все завершится успешно…

— Нельзя медлить, смешная девочка. Это же не стихи в альбом.

И вслед за тем — прямо, в открытую, им уже нечего было таиться:

— Пойми, он должен знать, что верят в него.

— Надежда Сергеевна!

Чаплыгина запнулась, приметив Степана, — Федотов стоял чуть поодаль, ожидая, когда Татьяна останется одна.

— Надежда Сергеевна…

— Хорошо — тогда я скажу!

— Нет. Ни за что! Я сама отвечаю за свои поступки!

Едва Кириллова удалилась, Степан кинулся к Чаплыгиной:

— Я скотина, Танюша. Прости! Как я не заметил, не догадался! Ради всего, прости! Сейчас все слышал. Но я должен был знать… С моей стороны — свинство. Однако и ты хороша — ничего не сказала!

— Брось, Степа. Прошу.

— Интересно получается: песни и танцы коллективно. Мы. Наше. Общее. А все прочее, значит, — я сама! Мое личное. Я! Здорово!

— Прошу, Степа! — болезненно поежилась Таня.

Садовую аллею сменила покореженная дождями дорога; потом пошла вскопанная, рыхлая, насыщенная влагой земля.

У реки, на замшелом камне, похожем на дольмен, застыла парочка — он и она — плечом к плечу, головы покрыты прозрачным, невесомым платочком, руки сплелись…

— Как все просто у них, — невольно остановился Степан, — легко, бездумно; красуются полевыми цветочками.

— А я не могу так, растительно. Я требовательное млекопитающее. Либо воистину человеческое счастье, либо — ничего!

— Скажи откровенно: не любишь! А верней — любишь другого. А еще верней — любила. С девическими иллюзиями не так легко расстаться.

— Ты сегодня удивительно проницателен!

Татьяна отвернулась порывисто, угловато, как все получалось у нее. Протянула руку:

— Прощай, пока. Мне нужно побыть одной, собрать силенки, как справедливо заметил мой верный друг.

— Погоди. Согласись — все же дикая выходка. Честно признаюсь, не ожидал.

— И я не ожидала. Представь! Да, кстати, Степа, не хочу, чтобы ребята узнали. Чтобы сегодня, сейчас, завели разговор. Завтра пусть. Завтра все решим. А сегодня хочу сама разобраться с мыслями.

— Ты должна вернуться. Мало ли что может произойти. Я поеду с тобой…

— Нет! Нет, Степушка. Я хочу прожить этот день в обычной обстановке, на вольной волюшке, как все. Дорога, автобус, работа, прогулка. Никакой лабораторной, никакой клинической обстановки. Хочу провести день в условиях, когда человек почему-либо не может воспользоваться врачебной помощью. Наш препарат — вот все, чем он располагает. В этом весь смысл. И не смотри на меня прокурорскими глазами — вирус подавлен, я не представляю угрозы для окружающих.

— Спасибо, что подумала об окружающих. Ладно, как хочешь. Но я как друг и как лицо, причастное к науке…

— Отмежевываешься!

— Нет, огорчаюсь. Считал тебя надежным, мыслящим существом.

— Понятно, Степушка, — не положительный герой!

Она разглядывала Федотова минуту, другую… Наконец проговорила, видимо, придавая сказанному особое значение:

— Послушай, Степушка, я сейчас подумала об очень простом. Обыденном. И вместе очень важном. Можно сказать, о главном законе нашей жизни. В чем главный ключ нашего бытия? Твоего, Василя, Янки — всех нас. Ну и моего, разумеется. У каждого из нас есть свои недостатки, наверно, даже очень серьезные. Но когда мы вместе, когда единая, общая цель — все подлое отбрасывается. Если научно-популярно выразиться, получается как бы взаимная коррекция. Наверно так на корабле: простые смертные люди со всеми присущими людям качествами. А курс корабля правильный. Ну, пока, Степка, я ушла!

Летний лагерь расположился на склоне холма.

В центре солидный корпус — в недавнем прошлом филиалу передали чей-то ведомственный дом отдыха «Люкс» и теперь он утвердился в качестве главной базы палаточного городка. Палатки не были еще разбиты, оголенные четырехугольники фундаментов пестрели шахматными клетками. На нижней площадке окруженный кольцом тоненьких, поджарых деревцев высился главный корпус — каменное, внушительное здание в новом духе, с непременным бетонным козырьком над парадным входом, с плоской крышей, на которой можно было бы танцевать и пить коктейли, на которой, однако, не танцевали и не пили коктейлей, а просто складывали ненужный инвентарь и всякий хлам.

Зимою два верхних этажа были отведены под общежития лыжной базы и комнаты для семейных отдыхающих. Внизу разместились канцелярия, кабинет начальника лагеря, демонстрационный зал, биллиардная, читальня и комната санпоста — что-то среднее между камерой хранения, кладовой кастелянши и амбулаторией. Здесь пахло лекарством, бельем и дерматином.

Первыми «ЗИЛ» встретили пингвины. Они шли вразвалку, не боясь машины, прямо на машину, и Прудникову пришлось с ходу осадить. Тогда птицы придвинулись вплотную, разглядывая себя в никелированных колпаках колес. Едва приоткрылась дверца, они направились к Богдану Протасовичу с таким видом, точно хотели пожать ему руку.

Эту молодую чету королевских пингвинов доставил из Антарктики школьный товарищ Ивана. Он обитал на противоположном полюсе, но связь с Иваном не порывалась. Передавая Богдану Протасовичу пингвинов, сказал:

— Обычно они не выживают в здешних условиях. Привыкли к нашей антарктической стерильности. Но мы надеемся, что у вас…

Под крылышком Ваги пингвины выжили.

Выйдя из машины следом за Богданом Протасовичем, Прудников поглядывал на затоптанное крыльцо — он не переносил, когда грязь прилипала к новым вещам.

— Виллу отгрохали, — будь здоров, а скребок для обувки приколотить поленились. Ждут, пока чистильный автомат привезут. С кнопками.

Вага не слышал слов шофера. От солнца, от яркого света в глазах затуманилось и как-то сразу, мгновенно, все, что накопилось за долгую дорогу, еще от дальней поездки, совещаний, банкетов, постоянного напряжения на людях, — навалилось непосильной ношей. И теперь несколько шагов от машины к первой ступеньке крыльца показались трудней, чем весь пройденный путь.

Прудников смотрел на пингвинов.

— Ну, нехай крыс бьем, щелкаем почем зря, — ворчал он, надвигая желтую кепку на глаза, — хрен с ними. Не жалко. Но это ж таки царственная птица! — метнул карим оком из-под козырька на Богдана Протасовича. — Подохнут они здесь. Как пить дать.

— У меня выживут!

— Зиму выжили. Им в снегу запросто. А теперь лето идет.

И вдруг из вороха впечатлений минувших дней, из нестерпимого гула голосов вырвался обрывок и завертелся в мозгу, назойливо, невыносимо: «Русские не умеют отдыхать».

«Не умеют… не умеют… не умеют».

И потом его собственный голос злобно, ожесточенно:

— А может, и не надо? Может, рано еще?

…Бескрайняя, степь и пахота. Черная земля, пропитанная кровью и потом. Озимь и снова черная земля. Бесконечный круговорот. Пылающее небо. Русь в морщинах и крови…

Прудников оказался рядом:

— Неправильно живете!

Он попытался поддержать профессора, но Вага нетерпеливо отвел его руку.

Прудников ждал, пока Богдан Протасович поднимется на крыльцо, откроет дверь.

И только тогда взобрался на свое сиденье, захлопнул дверцу, развернул машину и погнал в гараж.

В вестибюле шумно, множество лиц.

Чуть в стороне, затянутая рюмочкой, руки в карманы, приподнятая на шпилечках — Янка.

Понемногу Вага свыкается с обстановкой, все раскладывается по своим полочкам.

Кто-то приблизился легкой, чуть слышной походкой:

— Залюбовались девушкой?

Оглянулся — Кириллова.

— Да, представьте, Надежда Сергеевна. И даже весьма, — Вага продолжал смотреть в тот угол вестибюля, где красовалась Янка.

Проговорил так, будто речь шла о чем-то важном для него:

— Странно, — облик мюскандерши, а глаза чудесные. Хорошие, человеческие глаза.

— И меня, признаться, заинтересовала. Не пойму, что приводит  т а к и х  в наши лаборатории. Каким чудом попала?

— Чудом разнарядки, Надежда Сергеевна. По направлению. Помнится, мы с вами, Надежда Сергеевна, сами для себя направление избирали. Ночи напролет не спали, терзались: кем быть? А для них все усовершенствовано. Автоматизировано. И вот, пожалуйста — Янка. Красиво. Изящно. Обтекаемо.

— У вас легкость мысли недопустимая, Богдан Протасович!

— Мы в летнем лагере, Надежда Сергеевна. Палаточном!

— Даже в летнем лагере мне тревожно, Богдан Протасович. И никакой легкости мыслей не испытываю. Напротив, серьезно обеспокоена. Что это — исключение? Или, может, — знамение? Неужели это дух новейшего?

— Что я слышу, Надежда Сергеевна! Сомнения? И это вы — глава ведущей лаборатории! Ай-ай-ай…

— Скажу откровенно, многое удивляет, многое кажется непонятным. Неужели меня раскрепостили для того, чтобы я, извините, оформляла себя в стиле «все для мужчины»? Что это, усталость после бурных лет? Или откровение нового бытия? Кто живет не так? Я или Севрюгина?

— Видимо, каждая живет по-своему.

— В этом и состоит свобода женщины?

— Вам виднее, Надежда Сергеевна.

— Отшучиваетесь. А мне порой становится грустно: может, я действительно старомодная, не так живу. Я ведь ничего, кроме работы, не знаю, кроме науки. Вирусы. Дом. Вирусы. Иногда театр. Хорошо, если хороший. Даже липси не разучила. Что вы так смотрите?

— Да так, ничего. Просто стараюсь представить вас в модной — этакой, знаете, куполом — юбочке. В этаком современном кринолине.

Она слегка ударила его карандашом по руке и пошла впереди.

Молодежь негромко приветствовала шефа.

На лестнице Вага сказал Надежде Сергеевне:

— У наших молодых четкое деление на гениев и практиков. Практики отпускают куцые бородки, девушки носят гладкие гривки «нет времени». А гении предпочитают прически «космос», облучают крыс и разговаривают так: «Информация», «Я предвижу», «Я расшифровываю». Страшно любят расшифровывать.

— Богдан Протасович, в качестве практика из лаборатории «Актин» я заметила за вами одну особенность: вы становитесь злоязычным, когда опасаетесь упрека в благодушии!

Вдруг — остановилась:

— Смотрите!

В вестибюле на огромном щите, на таких же пестрых квадратах, как в филиале, — объявление. В самом низу приписка наспех, красным карандашом:

«Встреча с профессором Вагой».

— Они знали, что я приеду?

— Видели вашу машину на трассе.

— Завидная оперативность.

— Так что приготовьтесь, Богдан Протасович. Вопросы будут без записок.

— Помнится, вчера вы любезно заботились о моем отдыхе!

— Продолжаю заботиться. У вас лучшая комната на втором этаже. С балконом на юго-запад.

Почему-то сейчас, здесь, в комнате с весенним солнышком, с ослепительным небом в квадрате окна, споры с Кирилловой за все годы совместного труда предстали единой линией, единым символом ее веры, отношения в окружающему, к людям.

Несносная манера, нестерпимая уверенность в своей правоте!

Чисто птичья уверенность в непреложности законов гнездования.

Вечно говорит об умении призвать, вести, объединить… Нет, не то — не такая простенькая. Надо видеть дальше своей жизни… Нет, ее вера не передается словами. У нее действительно птичье, конкретное ощущение мира, архитектоники гнезда. Знает, как нужно складывать прутики. Рабочая гипотеза для нее осязаемое жизнеустройство, насыщенное сердечностью и теплотой. Гипотезы связаны единой линией, как прутики.

Когда-то наши отцы на прокламациях писали: «Прочти и передай другому!» Вот и она так: «Возьми и передай другому огонь бытия!»

Вчера Янка получила письмо, надушенное крепкими духами, — пряный аромат пробивается сквозь конверт.

Севрюгина узнала почерк и, не раскрывая конверта, угадывала содержание письма.

— От Арника? — полюбопытствовала Чаплыгина.

— Ей всюду мерещится Арник!

Янка смотрела не на Чаплыгину, а на Василя:

— На твоем месте, Василек, я бы ревновала.

Севрюгина, шурша сейлоновой юбкой, удалилась. А подружки весь день ломали голову: от кого надушенное письмо?

Вахтерша филиала, тетя Глаша, не желая отрываться от коллектива, выехала на воскресный отдых и заняла пост в вестибюле, у гардеробной. Работа была легкая, многие приехали без пальто и головных уборов, вешалки пустовали. Тетя Глаша вязала на спицах полушалок, поглядывая то на легкомысленных молодых людей, то на одинокую пухлую тучу, нависшую над рекой.

Гостеприимный марш завершался обширной площадкой, на которой одновременно могли разместиться три поколения ученых. Площадка упиралась в квадратный витраж с чудесным видом на реку и склоны холмов. По обеим сторонам витража сверкали зеркала, называемые сотрудниками контрольными — каждый мог проверять свое реалистическое отображение, — зеркала, приносившие радость молодым и сосредоточенную раздумчивость возмужавшим.

Молодежь собиралась в вестибюле.

Как всегда, сперва возникла песенка, тихая, мурлыкающая, без слов. Потом на верхней площадке перед зеркалами явилась Янка.

— Мальчики, потрясающая новость! Степан рассказал мне историю…

— Замолчи, я тебе как другу доверил.

— Подумаешь, секрет полишинеля. Здесь все свои. Ребята, совершенно потрясающая новость. Наш младший научный сотрудник, наш простой, обыкновенный сермяжный Василь Корж вчера утром в Главной лаборатории, в присутствии всех сотрудников разъяснил автору актина значение актина. Сенсация, мальчики.

— Замолчи, тигра!

— Сама своими ушами слышала.

— Гадючка! Кобра!

— Товарищи, предлагаю испытание древних: насыпать ей снега за пазуху!

— Ну, конечно, вы хорошие, передовые, чудесные. Вы красивые слова говорите, а я… я пустая, непутевая. Ну и пусть! А вы? Что у вас есть, кроме красивых слов?

— Полюбуйтесь, еще обвиняет!

— Не обвиняю, спрашиваю: разве красивыми словами поможешь? Пошумите, покричите и разойдетесь. Так и останетесь в сторонке красивенькими. А которые против Ваги — без шума и крика… — спохватилась, прикусила язычок, разглядывала свои туфельки.

— Внимание, товарищи! Севрюгина что-то знает…

— Ничего не знаю. Просто так, для примера.

— Тоже мне — существо! — недружелюбно глянула на Янку Чаплыгина.

— Существо самое обыкновенное, — бросил Степан, — безответственное. Можно сказать, эхо наших гулких коридоров.

— И ты, Степка! Зачем так зло? Ты же сердечный, отзывчивый парень!

Чаплыгина отвернулась и смотрела в окно: небо потемнело, разбухшая туча ползла над рекой.

— А все же, товарищи: кто есть Севрюгина? С нами или против нас?

— Ты не знаешь? — подскочила к ней Янка. — Не знаешь? Впервые заметила! Нет, ты все знаешь. Помнишь, тебя из глухой степи в наш город привезли, родичам на попечение? Помнишь, мои пирожки вместе кушали? Вкусные были? Ну, что ж — пирожки съели, школьные денечки пролетели. А теперь что? Отстающая, рыжая, кобра… Что еще? Декламирую чужие стихи, до упаду отплясываю липси…

— Насчет липси вполне согласен, — буркнул Степан.

А Янка уже не слушала, вертелась на шпильках перед зеркалом; сняла пыльник, привычным движением — рисуясь — бросила на руку Тишайшему.

— Хорошо чувствовать себя свободной, по-домашнему!

Она смотрела на себя в зеркало, расправляя новое праздничное платье.

— Ты называешь это — по-домашнему? — подошел к Янке Степан. — Такой дорогой наряд?

— Я люблю быть всегда нарядной. Даже дома. Даже на работе.

— Ты именинница? Собираешься на бал? Во дворец бракосочетаний?

Друзья разглядывали Севрюгину.

— Открой нам тайну. Янка, для кого такой сказочный наряд?

— Привыкаю к новому платью, вот и все. Оно было на мне еще вчера, под халатом. Только вы не заметили. К новому всегда нужно привыкнуть. Новое нужно уметь носить. Легко и непринужденно. Как будто родился в нем. Иначе получится смешно, точно на манекене.

Янка закружилась перед зеркалом.

— Знаешь, удивительное чувство, когда под рабочим халатом модное платье. Такая с виду серенькая, невзрачная и вдруг — сбросить халат. Необычайное чувство. Словно раздеваешься перед кем-то. Понимаешь — совсем…

— Бесстыжая!

— А ты — вечный пионервожатый!

Татьяна проговорила зло:

— Товарищи, предсказываю. Дальний прогноз: Янка скоро покинет нас по состоянию здоровья.

Степан легонько плечом отодвинул Севрюгину:

— Ребята, хотя я и не собираюсь покидать вас — у меня тоже обновка.

Степан разглядывал себя в зеркале, подражая движениям Янки:

— Ну, что скажете? Превосходная серая пара! И цена подходящая — сорок три рубля в новом масштабе. Да еще четырнадцать копеек медными копеечками. Хорош костюмчик: не марко, носко, броско. А главное — модно, брюки короткие, пиджак длинный.

— Крысы будут очень довольны тобой, Степка, — одобрила Янка, — как раз в их вкусе!

Степан подхватил ее под руку:

— Ну, как наш общий вид, товарищи?

— Ты великолепен, Степан, — признала Татьяна, — я даже готова отказаться от Василя. Хотя нет, еще немного подумаю.

— Ты, Степа, наверно, родился в сером пиджаке, — приглядывалась к Федотову Янка, — вылитый докладчик на антирелигиозные темы: «Не бог сотворил нас, а мы — бога!»

— А по-моему, товарищи, лучше носить серый пиджак лектора, чем канючить деньги у престарелых родителей.

Жан, все время стоявший в стороне с пыльником Севрюгиной, бережно переброшенным через руку, отважился вмешаться в разговор:

— Разрешите напомнить — у нас не составлена еще программа культурного отдыха…

— Программа меняется, — Чаплыгина поглядывала на бегущие лохматые тучи, — древний сиверко задувает.

— Дорогие товарищи, — напомнила Янка, — основная ваша задача — не затягивать информацию. Особенно ты, Танька, со своей кибернетикой. Оставьте минутку для живой жизни.

— Есть предложение перенести Чаплыгину на потом.

— Протестую. Тысячу раз переносили. Мы соберемся, а которые прочие, могут плясать на полянке.

— Заседатели несчастные, — возмутилась Янка, — атомная пыль. Так жизнь и проморгаете. Согнетесь, скорчитесь, скрючитесь, а все шамкать будете: вируши, вируши. Эх вы, бывшие мужчины! Можете заседать. А я пошла на полянку. Познакомлюсь с комбайнером, вечерок отгрохаем. Пластинки привезла мировые!

Последняя страница из дневника Татьяны Чаплыгиной

Весенняя лень одолела. Задумываюсь, мечтаю, перебираю лепестки на цветах. Ночью просыпаюсь от внезапной тревоги, вдруг охватывает непонятная радость — от того, что за окном распустился листок, от того, что кругом зеленеет трава.

А ведь это чудесно — беспричинная, весенняя радость!

Наши мальчишки заглядываются на меня. Сержусь, сохраняю неприступный вид, а самой хорошо, что заглядываются, не кажусь уже себе дурнушкой — всегда расцветаю вместе с подснежниками, это мой месяц — апрель. Угадываю взгляд Степана, а когда глаза встретятся — совершенно неорганизованное состояние, что-то из области необъяснимого тяготения. Ни с кем другим этого не испытываю.

И еще новое: восстание против всего логического, против анализа, графических построений — всего, что не умещается в слове  в е с н а.

Преодолеть и работать, работать безотказно, до беспамятства.

Нет, долой все, диаграммы, срезы, микроскопию…

— Да здравствует весна!

В распахнутое окно вкатилось солнце. Развалилось на подоконнике рыжим, ликующим мальчишкой.

Пахнуло раздольной, разметавшейся рекой — опьяняющий запах полой, стремящейся реки!

Жить! Хочу жить!

Я верю в себя, я нужна людям, потому что стремлюсь служить добру!

Степка — вот моя заботушка. Он со мной, даже когда его нет. Может, это настоящее?..

Богдан Протасович задержался в коридоре у окна — внизу по двору степенно расхаживали пингвины. Богдан Протасович долго следил за ними, стремясь определить, как переносят гости теплынь. В движениях птиц не было ничего королевского, они давно уже стали своими парнями.

— Озабочены судьбой нового опыта? — мимоходом бросила Ваге Надежда Сергеевна.

— Прекрасно выглядят, — не отрываясь от окна, проговорил Богдан Протасович.

Он любовался своими питомцами.

— Не осудите за откровенность, Богдан Протасович, — остановилась Кириллова, — мы почитали вас Прометеичем… — улыбочка скользнула по лицу Надежды Сергеевны, — …а вы оказались всего лишь доктором Айболитом!

Вага подошел к зеркалу, чтобы привести в порядок шевелюру — у него была красивая, холеная прическа.

Кириллова заметила это движение:

— Несвойственное ученому мужу кокетство!

Порывы ветра усиливались. Березовая роща, гонимая метелью, сплошным потоком сбегала с холмов. Сосны стояли еще в рост, только ветви кружили вокруг стволов, беспокойно отыскивая опору. А в лесу разносился уже шум бурелома.

Собрались в большом зале.

Татьяне пришлось уступить трибуну Богдану Протасовичу — ее сообщение о новом в биофизике отложили «на потом». Она сидела в первом ряду, чтобы лучше видеть Богдана Протасовича, поближе к окну, чтобы видеть рощу и тучи.

Доморощенные сатирики рисовали Чаплыгину в виде некоторого отрезка прямой с портфелем под мышкой. Степан уверял, что сквозь видимые миру очки проглядывает невидимая миру нежность, считал ее резкость и угловатость естественной защитной формой и угадывал множество добродетелей, неприметных другим.

Пока буран кружил вихрями, играл поземкой, Татьяна, прислушиваясь к гулу бурелома, подбирала новые строфы. Но когда снег осыпался, стал таять и по земле расползлись черные пятна, жестокий бесснежный ветер, нарастая, все больше обнажал черноту — она поникла, встревожилась, стала определять силу ветра в цифрах, в баллах, приглядываясь к вершинам деревьев: пять, шесть, семь баллов… Двадцать метров в секунду, двадцать три…

Чаплыгина перестала смотреть в окно. Перед глазами светлый зал, лица друзей, рядом теплое плечо — вернулась спокойная уверенность.

Серафим Серафимович Шевров собирался уже развернуть домашний сверточек — страдая печенью, он предпочитал домашние завтраки, — как появился завхоз летнего лагеря.

— Тебе чего? — нелюбезно встретил его Шевров. — Тебе коменданта?

— Кого угодно. Любое начальство.

— Надо что-нибудь?

— Ничего не надо. Ветерок задует.

— Какой ветерок? Откуда?

— Не видите, что ли? С гнилого угла. Поворачивает на чистый норд.

— Ну?

— Вот и ну. С низовья гудит. Лед остановил. Говорят, в устье целые горы наворотил.

— Тебе что надо, не пойму?

— Ничего. Говорят, в прошлом столетии точно так задуло. Лед обратно пошел. В соседнем селе ледяная гора на главную улицу вышла. Так и двинула по улице до самого волостного управления.

— Ты что мне — лекции собираешься читать? Панику поднимаешь!

— Никакой паники. Зачем паника? У нас в поселке дружина имеется. Посты расставлены. Службу несем. Только нам для подкрепления ваши дружинники требуются. Которые из прибывших. На экскурсию. Называйте имена, запишу в списочек.

— В какой списочек?

— Нетрудно понять. На всякий случай. Если штаб подмогу потребует. Я тут уполномоченный по дому отдыха.

— По летнему лагерю?

— Да как ни назови, какую шапку ни надень, все равно один Иван. Отдыхать приезжаете, значит — дом отдыха.

— Что-то не то говоришь, — пробормотал Шевров, недоверчиво разглядывая завхоза, — может, перегулял? По случаю воскресения?

Но в эту минуту позвонили из района:

— Примите телефонограмму. Под личную ответственность…

— Слушаю. Шевров слушает. Кто такой Шевров? Я из филиала института… Администратор? Да — администратор. Ну, я слушаю вас. В чем дело? Диктуйте, я принимаю.

Записал. Положил трубку, уставился на завхоза.

— Звонили? — поинтересовался тот.

— Да. Звонили. Требуют проверить посты.

— Надо было передать мне трубочку.

— А я так передаю, без трубочки: проверить посты, держать связь со штабом.

— Если плотина не выдержит, будь здоров!

— Паническая ты личность.

— Я без паники, товарищ Шевров. Я с точки зрения. Исторически.

— Смотри не подними истории.

— Кому говорите, товарищ Шевров. Я уже тут, в нашем районе, пятый год уполномоченный. И войну не на печке сидел. Ваше дело — диктуйте списочек. Которые ваши ребята покрепче.

Серафим Серафимович продиктовал и отпустил завхоза.

Хотел позвонить домой, но звонить было незачем. Пока что незачем. Развернул сверточек. Повеяло домашним уютом. Осторожно отделил кусочек — самый аппетитный.

Чуть слышно цокнули каблучки. Шевров поднял голову — перед ним стояла Янка Севрюгина:

— Чудесно у вас. Мне очень нравится ваш кабинет!

Серафим Серафимович так плотно, крепко, неотделимо сидел в чужом кресле, в чужом кабинете, что у Севрюгиной невольно вырвалось: «ваш».

— Да, аккуратненько, — согласился Шевров.

— Когда Олег Викентьевич прилетает?

— Неизвестно. Ждем к обеду.

Серафим Серафимович встал из-за стола:

— У вас есть вопросы?

— Нет, я так, без вопросов. Заглянула. Вспомнила, как вместе отдыхали.

Шевров как-то неопределенно, широко, точно крылом, взмахнул рукой, но тотчас спрятал руку за спину:

— Да, отдыхали… — задвигал по столу блокнотом, карандашиком, щелкнул пальцем по краю пресс-папье, и пресс-папье заколыхалось лодочкой.

Янка подошла к столу и тоже заиграла карандашиком; разглядывала телефонограмму — ее, как котенка, привлекали всякие шелестящие вещи.

Шевров отодвинул телефонограмму. Это было неосторожное движение. Янка тотчас поближе придвинулась к листку и успела разобрать несколько строчек прежде чем Шевров прикрыл листок пресс-папье.

— Что-нибудь случилось? — спросила Янка.

— Нет, ничего. Обычный речной режим.

— Но зачем бьют телефонограммы?

— Обычная служба.

В зале показалась вахтерша:

— Товарищ Чаплыгину к телефону. Штаб вызывает.

Татьяна Чаплыгина, уронив на пол платочек, поднялась так порывисто, словно ждала этого вызова.

— Таня, платочек! — подхватил платок Степан.

— Хорошо, хорошо, товарищи, — не замечая ничего, направилась к выходу Чаплыгина, — меня вызывают…

Шевров остановил Вагу в коридоре:

— Только что звонили из района. Осведомлялись насчет обстановки. Я ответил, что все нормально. По-моему, все преувеличено.

— Я не знаю, о чем вы говорите, Серафим Серафимович.

— Не знаете? А все уже говорят…

— О чем говорят, Серафим Серафимович?

— В соседнем районе угрожающее положение. Затор льдов. За пятьдесят лет не упомнят.

Шевров не отпускал Богдана Протасовича, хотя из зала доносился уже нетерпеливый говорок, приглушенный шум.

— Вы сомневаетесь в прочности плотины?

— Не сомневаюсь, а интересуюсь. Согласитесь, что это естественно при создавшихся обстоятельствах.

— Плотину строил инженер Петров. Слышали об инженере Петрове?

— Слышал, что он ваш друг.

— Да, сдружились в госпитале.

— Согласитесь, довольно странно измерять запас прочности дружескими отношениями. Напор льдов небывалый.

— Поселок вне опасности.

— Но мы не в поселке!

— Если находите нужным, верните людей в город.

— Я звонил, мост починяют. Да и нечего преждевременно… Это я с вами конфиденциально.

Янка опередила Вагу и первой вошла в зал. Села рядом со Степаном.

— Наш Прометеич сегодня не в своей тарелке, заметил?

— Ты все замечаешь.

— Мимоходом. Послушай, что хотела спросить: самолет выпустят в такую погоду?

— Я бы не выпустил. Особенно если с тобой. Ты грешница. Самолет погубишь!

Когда Чаплыгина вернулась, Богдан Протасович был уже за столом президиума. Избрали двух стариков и двух молодых, поровну от отцов и детей. Татьяна подошла к столу и попросила минуту для объявления:

— Товарищи! Штаб срочно вызывает следующих дружинников: Антоненкова, Агапова, Васютину Лиду, Акшаулова, Иванченко, Турсунбаева. Товарищу Федотову Степану и его группе дежурить на плотине.

Серафим Серафимович счел своим долгом присутствовать на встрече с молодыми. Чрезмерное подчеркивание нерешенных задач — Вага даже о своем актине говорил так: «попытка воздействовать…», «требуется дальнейшее…» — насторожило Серафима Серафимовича. Молодежь, разумеется, нужно нацеливать, однако она должна крепко осознать достигнутое, твердо верить в заложенный фундамент. Фундамент есть фундамент. Между тем у Ваги только и слышно: предполагаем, хотелось бы верить, перед нами открывается…

Как бы все эти «открываются» не закрыли перспективы.

Ряд антибиотиков рассматривает с критических позиций. Как все это уложится в голове молодого человека?

Особо не понравилось: вопросы с места сыплются со всех сторон, Вага едва успевает отвечать и не призывает к порядку. Базар!

Записка была только одна. Богдан Протасович вслух ее не прочел.

Но Шевров случайно (потом уже, после встречи) подобрал:

«Товарищ профессор!

Будьте любезны ответить, верно ли, что одно время Вы были проректором? И почему о Вас говорят: пролектор, а не проректор?..»

Жан Тишайший сидел в первом ряду, благоговейно поглядывая на Богдана Протасовича. Его поджарый приятель расположился рядышком, небрежно отбросив на плечо Тишайшего узкую, с беспокойными пальцами руку.

Ветер утих внезапно. Ветки кедров устремились к солнцу, смолистая кора ярко запылала в лучах. Осевший на иглистых лапах снег таял и стекал каплями — роща наполнилась сыростью.

Молодежь устремилась к реке. Остались самые заядлые спорщики, любители острой беседы, вопросов без записок.

Обычно Вага охотно откликался на вопросы слушателей, часто сам затевал подобные собеседования, отвечал обстоятельно, как бы заново передумывая каждое слово. Но сегодня все происходило иначе; Богдан Протасович был рассеян, раздражен, насторожен.

— Профессор, каковы, по-вашему, перспективы современной биологии?

— Самая насущная задача — правильно перевести на русский язык слово  б и о л о г и я!

— Но, профессор…

— Никаких «но». Извольте перевести.

— Если не изменяет память, в школе нас учили: наука о жизни.

— Нет. По-русски правильно будет: любовь к жизни. Иначе неизбежно превратимся в бездушных манипуляторов, вооруженных сверхмощной техникой.

— Тогда еще вопрос, — пробился вперед Тишайший, — ваше отношение к антибиотикам, профессор?

— Каждое оружие следует совершенствовать.

— Еще вопрос. Вспоминаю наш недавний спор в общежитии. Я говорил о возможности создания мира живых существ по любой заданной кибернетической программе, мира, населенного любой вариацией живых существ по воле экспериментатора. Представляете — зловещая перспектива — кибернетическая программа химер и ужасов…

— Ваши химеры — не сенсация. Просто особая склонность мышления, faux esprit, дурные мысли, как говорят французы. Эта склонность наблюдалась всегда. До открытия нуклеиновых кислот, до открытия белка. Тысячелетия назад, когда создавалась легенда сотворения мира, потребовался образ падшего ангела. Своего рода faux esprit. Очевидно, без этого нельзя обойтись в эру строительства. Одни складывают по кирпичику, другие зловеще пророчествуют.

— Тогда еще вопрос: как уживаются… простите, как согласуются в вашем представлении патриархальные начала — ну, хотя бы ваше излюбленное «не береть», о котором нам поведал коллега Корж, — как сочетается все это с новейшими…

— Извольте. Мои патриархальные, устаревшие взгляды предельно четко сформулированы в новейшем «До рассвета». Научиться воздействовать, восстанавливать разрушенные молекулярные связи, врачевать еще «до рассвета» — согласитесь, это добрые и вполне современные мысли.

— У меня еще вопрос: основные направления кибернетической биологии?

— Я бы отметил два наиболее примечательных направления, — Вага хмуро поглядывал на своего собеседника, — одно, в высшей степени эффектное и развлекательное, занято решением вопроса: сколько кибернетических ангелов может уместиться на острие кибернетической иголки. Другое, не столь эффектное, но зато более насущное, стремится решить задачу — сколько добра может принести человечеству современная наука.

Таня участия в разговоре не принимала: болезненно щурясь, с тревогой наблюдала за Вагой — обидно было, что Богдан Протасович так простодушно принял вызов Тишайшего.

Обращался Жан к профессору с подчеркнутым уважением, голову склонял почтительно. Но за этой внешней почтительностью легко просматривалось желанье щегольнуть, уязвить, поддеть. Наконец пыл Тишайшего иссяк:

— У меня все, — и оглянулся по сторонам, стараясь определить, какое произвел впечатление.

Тогда из-за сутулой спины Жана Тишайшего выступил приятель его, поджарый молодой человек с глазами-точечками, мерцающими на бледном, узком лице. Наклонясь вперед, слегка опираясь на плечо Жана, он заговорил неторопливо, расчетливо подбирая слова, уснащая речь потоком специфических терминов, бравируя новейшими данными, только-только выхваченными со страниц свежайших вестников и отчетов, каждой фразой, каждым словом подчеркивая свое причастие к особому кругу избранных, формирующих передовую исследовательскую мысль.

Однако Вага немедля, по-простецки переводил все мудреное на общедоступный человеческий язык, словно обращаясь к непосвященной, огромной, всенародной аудитории. И чем спокойней и доступней говорил Вага, тем неспокойней и запутанней становилась речь его оппонента.

— Вы все время упрощаете! — упрекнул он Вагу.

Богдан Протасович посмотрел на голубые просветы в низких, взъерошенных тучах, на проглянувшее веселое солнышко, зеленые ветви кедров:

— Нельзя все-таки забывать, что все вокруг обходится без терминов и формул. И тем не менее чудесно произрастает и цветет. Графики и значки требуются нам лишь в силу особенностей человеческого мышления. А стало быть, чем строже и проще опосредствующая система, тем крепче связана она с жизненными явлениями, тем достоверней знание. Лишь то является подлинным термином, что насущно необходимо, без чего невозможно обойтись.

— Спасибо, профессор. Весьма полезно. Правда, несколько в духе минувшего столетия. Немного напоминает Гёте: «Теория, друг мой, сера, но зелено вечное дерево жизни». Однако вы не слушаете меня, профессор, вы смотрите на веточку кедра!

— Напротив, прекрасно расслышал имя поэта. И невольно подумал: уходит Фауст, является каретник с гомункулюсом в реторте.

Чаплыгину охватило странное ребяческое чувство: вот сейчас подойти к Богдану Протасовичу, ближе всех, чтобы совсем рядом. Вспомнились слова Кирилловой: «Он должен знать, что верят в него».

Таня ждала, когда Богдан Протасович останется один, но Вага, окруженный молодежью, двинулся к реке, и только Любский отстал, направился к Чаплыгиной. Она хотела уйти — встревоженность, растерянность Любского раздражали ее. Вечно получалось так: когда Тане требовалось дружеское внимание, поддержка, — рядом оказывался человек, который сам нуждался в помощи. И приходилось ободрять, обнадеживать, советовать.

Таня свернула в боковую аллею, но Любский последовал за ней, она ускорила шаг, Любский догнал ее:

— Танюша!

— Чем расстроен, Виталик?

Любский подошел, мурлыча старинный романс, ставший модным; переключился было на другую песенку — у него всегда так, одно за другим, магнитофонной лентой, — но песенка оборвалась, и вдруг, не переводя дыхания:

— Скажи, Танюша, зачем Брамов приезжает?

— Не знаю, Виталик. Брамов для меня личность потусторонняя. Выше моего понимания.

— А Богдан Протасович? Тоже выше понимания?

Таня рывком поправила лохматую шапку — капроновая папаха сдвинулась на глаза, на стекла очков.

— Ты с песенками ко мне, Виталик? Или, может, дело есть?

— Я и говорю дело: как жить будем, когда Вага уйдет?

— Уйдет?

— Да. Создадут невыносимые условия…

— Кто? Зачем?

— А зачем приезжает Брамов? Кто такой Брамов? Для тебя он потусторонний, а для нас тутошний. Кое-что про него слыхали: работал вместе с Шевровым, доброй славы не нажил. Почему Шевров зашевелился, засуетился? Гальванизированный! Любезничает с Тишайшим и его приятелем — потребовалось общественное мнение молодежи? Обхаживает Кириллову…

— Здо́рово, Виталик! На смену романсам — полундра?

— Ты романсами не попрекай. Романсы красивые. А в жизни, пока что, далеко еще до романсов, — Виталик неспокойно задергал плечом. — Можешь, конечно, язвить. Привычный. Понимаю, как относишься: случайный парень в науке. Мальчик с гитарой. Младший посредник между Вагой и крысами. Но я чуткий посредник, чувствительный. И пусть вы сугубо научные, зато я вижу дальше микроскопического поля.

— Эти мне чувствительные, — усмехнулась Чаплыгина. — Вспомнилось, как ты приглашал Кириллову к танцам. На ступеньках институтской лестницы. Может, тоже обхаживал?

— Где нам! Шевров, вот кто мастер ступенечек. Насквозь вижу. Вага уйдет, а разработки Ваги останутся.

— Непонятные настроения, — раздраженно перебила Чаплыгина.

— Непонятные? Подлость не переношу. Физически. Или, может, Янка правду сказала — давай в сторонку — красивенькими?

— Янка-Янка, Шевров, Брамов… Что вы терзаете меня! — крикнула Чаплыгина.

— Танюша!.. — испугался Любский. — Обидел тебя? Прости, честное слово, не хотел.

— Что предлагаешь? Ну, говори! Письмо в стенгазету? Комсомольское собрание? Вечер догадок и подозрений?

— Не знаю, Таня, не знаю. Просто сказал тебе, как надежному товарищу. Конечно, потребуются доказательства…

— Доказательства? Да, конечно. Факты и доказательства. А у тебя что? Жалобы, девушки!

Угловато размахивая руками, Чаплыгина побежала к реке, потом вернулась:

— У нас очень любят приводить примеры с добрым садовником. Так вот пример: если дерево, посаженное добрым садовником, принялось и расцветает — это доказательство? Это победа? Ну, отвечай, мальчик с гитарой!

Янка Севрюгина металась между берегом и лагерем, то и дело приносила новости: «В соседнем районе затопило, в ближайшем размыло, мост снесло, мы отрезаны».

Молодые собрались на крылечке покурить, Степан не успел спичку зажечь — Янка.

— Звонила на аэродром. Через час обещают самолет. И дальше все по расписанию.

— Тебя Татьяна разыскивала, — переломил спичку Степан, — собирайся на дежурство по случаю чрезвычайного положения.

— Я не дружинница.

— Все равно собирайся. Там видно будет.

— Мальчики, не могу. Вы знаете, я перерабатывала в лаборатории, у нас новая аппаратура, совершенно не изученная. А в результате — головокружения, боли в затылке. — Янка широко раскрыла глаза, — конъюнктивит. Понимаете, что это значит?

— Ясно. Предлучевая.

— Да. Я все время перерабатывала. Старшая лаборантка застряла в городе. Загрузили меня до отказа. А теперь что делать, мальчики?

— Между прочим, здорово у нас получается, — заметил Степан, — в школе были стариками. В науке стали мальчиками и девочками.

— Степа, ты не ответил мне!

— Чаплыгина на горизонте. К ней обращайся. Она сегодня генерал.

— Таня, говорят, ты включила меня в списки дежурных?

— Нет. Зачем? Тебя разыгрывают.

— Предупреждаю: за мной приедут, я улетаю.

— «Предупреждаю» — «улетаю» — почти стихи.

— Что ж, улетай, — вертел папироску Степан, — видать, дорожки расходятся. Прискорбно. Но что поделаешь?

— Расходятся! Строго судишь. А где раньше были? Где были, когда я перерабатывала? Все добрые, все хорошие, а я наглоталась рентгенов — никому дела нет! Янка веселится, смеется, кружится — и ладно?

— Только не плачь, пожалуйста. Лети. Гуляй. Не жалко.

— Почему так говоришь? Зло, презрительно. Презираешь, да?

— Что произошло, ребята? — спросила Таня.

— Что произошло? — Степан сломал и выбросил папиросу. — А вот смотри. Нет, не на Янку — на плотину смотри. Видишь: железобетон, скала, оплот района и гидростанции. Разглядела? Так вот, слушай эпическую историю: один железный старик соорудил плотину, чтобы мы за ней — за каменной горой — жили, поживали, добра наживали. Другой железный старик приглушил вирусы для ради нашего здравия и спокойного благоденствия. А мы, Таня, вроде чижиков на проводах. Помнишь, стихи читали про чижиков? Давние стихи, довоенных годов. Примостились чижики на проводах, приспособили провода для насеста. Хорошо. Приятно. Ветерком продувает. А по тем проводам Ленин говорил!

— Ну, что же ты замолчал? Продолжай, — требовала Янка.

— Так вот, не хочу быть чижиком. Не хочу жить за счет железных стариков!

— Все вы тут железобетонные, четырехугольные, — крикнула Янка, — одна я, несчастная, обыкновенная!

— Скапустилась наша богиня солнца, — развела руками Татьяна.

— Не осуждай ее, — отозвался Степан, — иногда мне кажется, что в каждом из нас живет этакая маленькая, себялюбивая Янка, которой хочется всего сладенького и ничего горького. Все легонькое и ничего трудного. Легкое для себя, а трудненькое другим. Только мы понимаем, что это подло. Знаем, что такое хорошо, что такое плохо. А Янка ничего знать не хочет. Верно я сказал, Янка?

— Все вы четырехугольные, жестокие. И ты, Чаплыгина, жестокая. Алгебраический знак.

— А без знака тоже не проживешь. Или проживешь скотиной.

— Тебе хорошо, ты железная!

— Железо нелегко достается, дорогая моя!

На крыльце митинговали хором, не слушая друг друга:

— Ребята, теперь у нас пропасть времени. Что будем делать?

— Не сомневайся, Степа, штаб работенку предложит.

— Товарищи, пока не призвал штаб, предлагаю танцы. Раскопал тут радиолу и магнитофон — шикарная жизнь!

— Только уговор, ребята: никаких излишеств.

— Будь спокоен, Степа, все организуем нормально. Предлагаю сознательные старинные танцы.

— Здорово! Дежурство под радиолу.

— А что? В чем дело, коллеги? Пока не просигналили призыв, мы люди вольные, штатские. Голосую за радиолу. Кто против? Воздержался? Танцуют все!

Вверху, над ветвями березы зашипел репродуктор. Молодой, чуть сипловатый, на ходу перестраивающийся на солидный лад голос потребовал:

— Внимание, внимание! Говорит штаб дружины. Говорит штаб дружины. Вызываем тройку товарища Акшаулова. Внимание. Повторяю…

— Вот тебе и особое!

Зашумели, закружили встревоженным роем.

И тотчас притихли — особое распоряжение вступало в силу. Коротко, по-деловому, обсуждали положение.

И только тройка Акшаулова отделилась от замкнувшегося круга и зашагала молча, в боевом порядке.

Дымок папиросы таял над головой вожака.

— Товарищ Федотов Степан! — снова заговорил репродуктор. — Вас вызывает штаб дружины. Вас вызывает штаб…

Над вершиной березы шелестел репродуктор — миллионы электронных муравьев накапливали грозу. Береза была очень красивой, но кора оказалась изрезанной — пили сок и оставили надпись: «Здесь были…»

И здесь уже были!

Янке стало жаль ее, прижалась к стволу, ласкала щекой.

Репродуктор откашлялся и строго повторил:

— Степана Федотова в штаб!

— Степку в штаб, — подхватил Любский. — Приготовиться Янке Севрюгиной.

— Мальчики, вы знаете, я всегда с коллективом.

Где-то в доме зазвонил телефон.

— Товарищи, это с большой земли! — Виталик кинулся на зов телефона.

— Большая земля! — щурясь смотрела ему вслед Чаплыгина. — Обожает романтику мальчик.

Вверху по течению раздался глухой, упругий разрыв, точно хлопнули огромной дверью.

— Что это? — замерла Янка.

— Обыкновенно, лед подрывают, — выглянула из-за двери тетя Глаша.

— Нет, не обыкновенно. Я знаю…

— Обыкновенно бомбят по затору. Уж теперь и не скажу, сколько дней нам тут гулять. Не знаю — день, не знаю — два. Говорят, дамбу размыло.

— Ну что вы, тетя Глаша, дамба железобетонная.

— Дамба бетонная, да земля земляная. Наша речка тоже с понятием. Разбирается. Бетон обошла, сырую землю размыла. Весь угол трассы под лед ушел. Ни лодкой, ни машиной. И мост через рукав снесло.

На лестнице раздались торопливые шаги. Любский прыгал через две ступени.

— Резво бегает, — прислушалась тетя Глаша, — должно быть, важные новости подгоняют.

Любский вылетел на крыльцо:

— Ребята! Коллеги! Друзья!

Виталик обнимал товарищей:

— Братья и сестры, только что звонил Василь… Извините, поправляюсь: наша надежда и гордость, научный сотрудник института…

— Да говори уже! — прикрикнула на Любского Янка.

— Ребята, победа! Сейчас звонил Василь Корж: Белянка принимает пищу. Все ее детеныши выжили. В отличной спортивной форме. Точная реакция. Поздравляю, товарищи!

— Идиот! — оттолкнула Виталика Севрюгина. — Я думала, самолеты за нами прислали.

— Коллеги, дорогие мои, вот только сейчас я лично говорил с Василем: малыши резвятся, пищат, хулиганят. Вы представляете! Одному Белянка уже надрала уши. Полная, абсолютная победа, товарищи!

Все окружили Любского, расспрашивали, поздравляли друг друга.

Богдан Протасович остановился в дверях, наблюдая за шумной ватагой молодых.

Шевров заметил Вагу и первый, через головы других, протянул руку:

— От всей души, искренне!

— И я от всей души! — оттеснил Серафима Серафимовича Прудников.

Севрюгина безучастно поглядывала на окружающих, прислушиваясь к далеким разрывам.

Янке становилось все хуже — движения неуверенные, руки болтаются, точно у тряпичной куклы.

Вдруг она пошатнулась:

— Степа! Мальчики, мне плохо…

Степан поддержал ее. Янка беспомощно повалилась на плечо Федотова.

Праздничное платье поблекло, обмякло, впрочем, она тотчас безотчетно поправила его.

— Перенесите ее в амбулаторку, — распорядился Шевров.

— Что с лаборанткой? — подошел Вага.

Татьяна посмотрела на профессора и ничего не сказала.

Севрюгину уложили на диван, принесли самую мягкую подушку, нарядили в свеженький, пахнущий утюжкой халат, укрыли пушистым, одеялом, Янка откинулась на подушку, лежала плашмя, как после тяжелой болезни: глаза в потолок и немножечко к носу. Несмотря на беспомощно упавшие руки, несмотря на то, что Янка не сделала ни малейшего усилия, — халат, аккуратно, складочка в складочку облегал ее тело, выглядел нарядно, даже празднично.

Кастелянша, навестив больную, невольно задержалась в дверях:

— Красивая, шельма!

Немного погодя, расправляя на вешалке платье Севрюгиной, она обнаружила в поместительном накладном кармане телефонограмму:

«ПОД ЛИЧНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ,

В СВЯЗИ С УГРОЖАЮЩИМ ПОЛОЖЕНИЕМ

В СОСЕДНЕМ РАЙОНЕ, СОЗДАВШИЙСЯ

ЗАТОР БУДЕТ ПОДОРВАН В 23.00.

СРОЧНО ПРИНЯТЬ СООТВЕТСТВУЮЩИЕ МЕРЫ

СОГЛАСНО…»

Суть телефонограммы не являлась для кастелянши новостью.

Как все местные жители, она знала, что междуреченской плотине предстояло принять на себя и пропустить через шлюзы весь поток, выдерживая небывалый напор, спасти низовье от затопления. В том случае, разумеется, если плотина выстоит.

Хотя никто в округе не произнес слова «катастрофа», чрезвычайность положения была очевидной. Удивило кастеляншу только одно: как телефонограмма попала в карман нарядного платья.

Внезапная болезнь Севрюгиной встревожила Богдана Протасовича:

— Надежда Сергеевна, надо проследить нарастание лимфоцитоза.

— Богдан Протасович, право, не вижу причин для беспокойства.

— Конъюнктивит несомненный и, вполне возможно, сопутствующий. Учтите, последнее время Севрюгина работала на новой аппаратуре. Возможно, проверка установок была недостаточно надежной.

— Богдан Протасович, — вмешалась Татьяна, — Севрюгина ресницы недостаточно надежно покрасила!

— Коллега Чаплыгина!

— Я сказала правду.

— Отвратительная правда. Извольте позаботиться о своей подруге.

— Богдан Протасович, вы знаете обстановку. Я просто удивляюсь. Все дружинники мобилизованы, у нас нет времени на Севрюгину.

— Нет времени помочь товарищу?!

— Севрюгина поставила себя вне коллектива. Это не болезнь, это дезертирство.

— Вне коллектива! Легко и просто! Сперва полнейшее всепрощение. Дескать, наша Янка, наша девочка. Свой парень. Что ни сотворила, какой бы номер ни выкинула — все сойдет. Ничего, мол, страшного. Признавайтесь, говорили так: ничего страшного?

— Профессор, поверьте, я очень высоко ценю…

— Не желаю слушать. Обидно слушать. Дико. Извольте позаботиться!

— Но вам известно, что происходит кругом…

— Рядом человеку плохо, а вы по сторонам оглядываетесь!

Только великое уважение к Богдану Протасовичу заставило Татьяну навестить Севрюгину.

— А, железная! — приветствовала ее Янка. — Забота о дохлом товарище?

— Меня просили…

— Ясно. Плановая сердечность. Спасибо. Считай, что расцеловала тебя. В порядке профсоюзной дисциплины.

Ветер ворвался в рощу, вершины кедров маячили перед окном.

Таня видела, как склонялись до земли деревья, как в небо упрямо взбирался вертолет. Его сносило, он возвращался с непреодолимым упорством, его отбрасывало вновь и вновь, он возвращался — далекая, маленькая и несокрушимая стрекоза, направляемая невидимой настойчивой рукой.

— Мне необходимо поговорить с тобой, Янка.

— Ну что ж, поговорим по душам, как девушка с девушкой.

— Я все думаю о Василе. Зачем ты кружишь ему голову?

— Василь, Арник, Степан — не слишком ли много забот для скромной девушки?

— Уходишь от разговора? Ладно. Тогда о тебе. Ты разумный человек, Янка. Умеешь работать. Можешь быть хорошей, счастливой.

— Спасибо. Растрогана. Украдкой утираю слезу. А теперь о тебе: как поживает Степан?

— Степан? Почему ты спрашиваешь о Степане?

— А так — сочувствую. Представляешь: Степан и ты! Чудная пара. Жена докладчик, муж содокладчик. С ума сойти можно от радости.

— Я пришла поговорить с тобой по-человечески. В последний раз. Заметь.

— Неудачное время выбрала. Солнышко зашло, сыро, холодно. Буря! Ты любишь бури?

Таня потупилась, проговорила сочувственно:

— Зачем коверкаешь себя? — Странно — есть люди, которые не стыдятся стыдного, даже бравируют. Зато старательно прячут все хорошее — стыдятся хорошего.

— Неудачное время выбрала для лирики. Я злая. Растрепанная. Руки готова кусать. И ты представляешься мне попом в юбке. Обиделась?

— Слишком хорошо знаю тебя, чтобы обижаться.

— И правильно делаешь, — я объективно. Гляжу на тебя и рисую картину. Зачем пришла? Что нужно? Благословить перед потоплением?

И вдруг, с обычной непоследовательностью, доверчиво, простодушно, как человек растерявшийся, нуждающийся в поддержке:

— Скажи, Танюша, ты вышла бы замуж за старика? Ну, не за старика, а так — за пожилого товарища. Средних лет.

— О ком ты говоришь, Янка? Надо знать человека…

— Не знаешь? Святая простота.

Янка уставилась в потолок:

— Ну, хорошо. Открою тайну.

Севрюгина приподнялась, опираясь на круглый локоток:

— Слышала такое имя — Брамов? Олег Брамов?

— Да. Мельком. Кажется, упоминал Шевров.

— Шевров? Наверно, Шевров…

Янка села на постели, обхватив колени руками:

— Ты, конечно, знаешь — Олег Брамов не самый последний человек в отделе. Растущий. Обещающий.

— Должно быть, хороший человек, если так о нем отзываются.

— Ты так считаешь?

— Уверена. Если сложилось общественное мнение…

— Ты славная, сердечная девушка, Танюша. Я искренне желаю тебе счастья.

— И тебе желаю счастья, Янка. Все уладится. Увидишь!

— Да, надо устраиваться в жизни…

— Устраиваться? Как странно ты рассуждаешь — устраиваться! Не люблю этого слова.

— Почему странно? Так все рассуждают.

— Все? Кто — все, Янка? Кто?!

Таня пересела на диван:

— Тебя что-то мучит, Янка? Я вижу. Не договариваешь, скрываешь… Ты любишь его?

— Что за вопрос? Такой представительный. Далеко пойдет. Танюша, придвинься ко мне поближе, — Янка обняла Чаплыгину. — Ну, еще поближе. Посидим рядочком. Ты боишься бури?

Таня спрятала глаза за стеклышками очков:

— Никакой бури нет. Так себе — весенний ветер. Как в песне.

— Песня! Я была на реке, слышала песню. Скажи, за нами пришлют самолет?

— Странное существо. Во всем находишь страшное. Тебе, наверное, в ясный день кошмарные сны снятся.

— Угадала!

— Успокойся! К вечеру мост починят, пойдут автобусы. И ты укатишь со своим Олегом на юг.

— А ты знаешь, что произошло тут в прошлом столетии? Завхоз рассказывал — ледяная гора приползла к волостному управлению…

— Наконец, и ты заинтересовалась историей! Но тогда не было железобетона. Нам повезло, Янка. Нас оградили!..

— Нет, все-таки мы с тобой несчастные!

— Почему несчастные? Я счастлива, Янка. Очень счастлива. По-настоящему.

— Дружите со Степаном?

— Да, очень.

— Рада за тебя. Честно говорю.

— И у тебя все уладится, Янка, поверь. Твой Олег, видимо, приличный человек.

— Да, совершенно приличный. Солидный. Семейный. Вчера узнала: женат, трое детей. Один уже футболист. Левый край. Будем все вместе за советский футбол болеть.

— Женат? И ты… ты его ждешь?

— Да, жду. Он поклялся, что жена плохая, испортила жизнь. А он — хороший.

— Ну, а ты, Янка, ты сама что думаешь? О нем, о себе. Ты сама — хорошая? Подумай, ответь самой себе!

— Думай — думай. Надоело думать. Жить хочу.

— Честное слово, не пойму тебя. Говоришь разумно, рассуждаешь, все видишь, все понимаешь. И вдруг!..

— А с тобой так не бывает? Рассуждаешь разумно, а поступаешь… Разве тебе не желательно хоть капельку своего уюта, радости, комфорта…

— А гордость, совесть, уважение к себе?

— Гордость, уважение, — Янка упала на подушку. — Погляди в зеркало, товарищ Чаплыгина! У тебя от постоянной гордости морщины на мудром челе.

— А у тебя, Янка, беленький, гладенький лоб капризного избалованного ребенка.

— Ну и пусть! Не каждому приятно стать старушкой в двадцать лет.

— Я пришла к тебе как подруга. Как друг. Но теперь прямо скажу: я бы не могла жить, как ты. Себя не уважала б. А ведь это страшно — потерять уважение к себе… — Татьяна встала с дивана, безотчетным движением отряхнула рукой платье. — Ты действительно больна. Очень больна, Янка. Только это не лучевая. Совсем другая болезнь — без единого лучика.

— Ну и ладно. Не о чем толковать, — Янка откинула одеяло, вскочила с постели. — Уходи. Уходи говорю. Нечего здесь, понимаешь… Ты праведная, каменная, гранитная. А я телесная. Выматывайся!

Богдан Протасович не успел войти в свою комнату — голос Шеврова:

— Разрешите?

— Пожалуйста, Шевров. Но, должен признаться, неважно себя чувствую.

— Не задержу. Я кратко, Богдан Протасович. Обстоятельства чрезвычайные. Прежде всего о лаборантке Севрюгиной.

— Как ее состояние?

— Не знаю. Еще не сообщили.

— Надежда Сергеевна наблюдает за ней?

— Не пустила.

— Простите, как вы сказали?

— Говорю: Севрюгина ее не пустила. Заперлась и никого не пускает. Требует самолет и клинику. «Не желаю, заявляет, подо льдом плавать».

— Чаплыгина была у нее?

— Насчет Чаплыгиной не знаю. То есть, слышал обрывок разговора, но не решаюсь повторить. Севрюгина ответила в очень резких выражениях.

В дверь постучали. Осторожно, согнутым пальчиком. И вслед затем Татьяна Чаплыгина переступила порог.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Богдан Протасович.

— Ничего особенного, кроме того, что она прогнала меня.

— Она — это Севрюгина?

— Богдан Протасович, голубчик, избавьте меня от этого поручения. Не могу! Она сумасшедшая. Она мне на нервы действует.

— Хорошо, хорошо. Я сам к ней загляну.

Чаплыгина не уходила.

— Богдан Протасович, я должна сказать вам…

— Хорошо — хорошо, немного позже. Извините, у меня товарищ Шевров.

Чаплыгина только теперь приметила Серафима Серафимовича, смутилась, отступила к двери.

— Да-да, я потом…

Богдан Протасович вернулся к Шеврову.

— К вашим услугам.

— Ну вот, пожалуйста, сами слышали, Богдан Протасович. Чаплыгина совершенно правильно охарактеризовала.

— А ваше мнение?

— Севрюгина способна на все, что угодно. Считаю, Богдан Протасович, ее нужно транспортировать.

— Это как же — транспортировать?

— Как угодно. На лодке, на самолете, на вертолете. Чем скорее, тем лучше. На все четыре стороны. Согласно мудрой народной пословице: «не нашу овцу…»

— Девушка больна, в неуравновешенном состоянии…

— Какое там особое состояние! Переутомилась на танцплощадке. Перетанцевала. Вы что думаете, твист — легкое дело? — Серафим Серафимович как-то странно повел плечами.

— Не могу судить. Из всех Твистов я знаю только Оливера.

— Оливера? О таком не слыхал.

Богдан Протасович не помнил, как расстались с Шевровым. Помнил только — распахнул дверь на балкон — хотелось глотнуть свежего воздуха.

Солнце сквозь тучи. Почему-то обрадовало, что солнце еще не зашло.

На лестнице встретил Кириллову.

— Проведали Севрюгину, Надежда Сергеевна? Что с ее глазами?

— Ничего. Бездумные глаза пустой девушки.

— А мне глаза казались хорошими. Неужто ошибся? Обидно ошибаться в людях. С каждым годом все обиднее.

Богдан Протасович прислушивался к нарастающим порывам ветра:

«Все еще зависим от стихии. Глупейшее устройство души. Всегда чувствую себя ответственным за все вокруг. Даже за пятна на солнце…»

Снова стал думать о случае со стюардессой: актин оказался неэффективным.

В перерыве между обедом и ужином повариха вышла на крылечко перевести дух. Подоспела кастелянша с ворохом постельного белья и новостей: где размыло, кого затопило, чью полуторатонку перевернуло. Судачили-судачили, пока друг на дружку страх нагнали. Глаза поварихи забегали по сторонам, отыскивая точку опоры, остановились на Чаплыгиной.

— Подсаживайся к нам, девушка. А то мы тут песни пели-пели, да уж и петь перестали.

— А я на вертолет смотрю, — вторила кастелянша, — скоро он лестницу с неба бросит?

— Никакой лестницы не требуется, девочки, — примостилась рядом с поварихой Татьяна, — все нормально. Гуляйте, пока гуляется.

— А почему Прудников, точно стриж перед грозой, мотается? По человеку видать — дело серьезное. Гляди — на машине промчался, штабных развозит.

— У него семья в поселке осталась, — подбавила масла в огонь кастелянша, — от беспокойства скорость нагоняет.

— Что говорить, заботливый, — вздохнула повариха, — не то что некоторые…

— Это верно, семья у них простая, без высшего образования, однако сообразованная. И любовь завидная.

— А я так живу, — смотрела на распухшие руки повариха, — получку не пропил и слава богу, — помолчав, продолжала: — интересно у нас получается — в кино показывают красивую любовь, а в жизни? Попался подходящий — и ладно…

Таня возмутилась:

— Разве не от нас зависит? Или, может, счастье должны готовеньким по квартирам развозить? В красивой упаковочке? Вот так, под березкой будем сложа руки сидеть да ждать, пока нам изящную жизнь поднесут.

Повариха раздраженно оборвала:

— Из личной моей красоты и благородства шубу не сошьешь. Надо, чтобы и другой благородно жил. А то, знаешь, так бывает: ты к нему с красотой, а он тебя матерно. Вот тебе и красота!

— А кто нам виноват, что бросаемся на шею первому встречному!

— Вот и я так рассуждала. В шестом классе неполной средней школы. Потом семилетку закончила, с мечтами покончила. А жить надо. Вижу — уходит времечко! Не кинешься на шею, другая кинется. Тоже мало интереса.

— Девочки, — воскликнула кастелянша, — наверно, писатели для того красивые книги придумывают — стараются, чтобы мы смотрели и подражали.

— Эх, с вами наговоришься, — поднялась повариха, — подражай не подражай, а ужин готовить надо. Не смотри, что кругом ЧП, в столовку все одно явитесь.

Она выпрямилась, по-старинному видная, крупная женщина, молодая, но уже расплывшаяся. Не то с тревогой, не то с усмешкой уставилась на разлив, на дальний берег:

— Ох-ох-ох — где-то мой, благородный, по каким бережкам-забегалушкам плавает!

Отщипнула с березки раскрывшуюся почку и скрылась в чаду своей поварской обители.

У крыльца стояли легковые машины. Верхний свет от подвешенного на кронштейне фонаря не позволял разглядеть лица людей, и только уже подойдя, Вага узнал секретаря обкома Лебедева. Двое незнакомых отрекомендовались сами: высокий с бородкой в духе начала века и среднего роста молодой человек с объемистым портфелем, похожим на чемодан, оказались членами министерской комиссии.

Шевров с видом радушного хозяина принимал гостей:

— Как добрались?

— Да вот, спасибо, товарищ Лебедев вертолет предложил.

— Оставались бы в городе, — сочувственно поглядывал Шевров, — сейчас здесь не очень-то уютно.

— А мы, правду говоря, надеялись на солнышко, — пожаловался приезжий, тот, что помоложе, — Брамов нам сказочный край прочил.

— Ну, что ж, взойдет завтра солнышко, — пообещал Шевров, но тут же добавил, — ежели ледоход переживем.

— А здесь воистину краса сказочная, — воскликнул приезжий, — я с вертолета смотрел: холмы и кедровые рощи в серебре разлива. Долина жизни в бескрайней степи!

— Мой коллега склонен к поэтическим выражениям, — перебил второй приезжий, человек вида озабоченного, из тех жилистых лошадок, что тянут, сколько ни нагрузишь, — но, между прочим, дела у нас сугубо прозаические. Разговоры пошли и письмо есть: площадка под новый корпус филиала ошибочно выбрана. Так что ледоход представляется мне компонентой вполне насущной в смысле проверки надежности.

Он снисходительно посматривал на своего спутника.

— Короче: пожалуйста, коллега, с поэтического вертолета на землю прозаическую. Никуда не денешься!

Вага невольно подумал: «Он из тех русских людей, которые всюду приживаются хозяином. Комиссарскую куртку заменяют европейской парой, чтобы снова достать куртку, когда жизнь прикажет».

Лебедев журил местных руководителей:

— Что же вы, товарищи дорогие, о благополучии рапортуете, а к вам добраться немыслимо! — он старался разглядеть сквозь темень очертания берега. — Вот сейчас председатель комиссии наименовал наш край Долиной жизни. Он прав. Оазис в степи. А мы разбили Долину жизни на ведомства. И каждому ведомству некасаемо, что творится у соседа. Не по его, дескать, ведомству.

Никто не возражал товарищу Лебедеву, ни одно ведомство.

Все почтительно слушали.

— А вы знаете, почему я приехал? Сигнал? Звонок? Нет, еще до сигналов, при ясном небе, в тихую погоду человек пришел. Высокий такой, приметный — Микула Селянинович здешнего района. «Беда, говорит, товарищ секретарь. Как бы наша реченька зла не причинила! — «Напрасно тревогу бьешь, — отвечаю, — у нас там железобетон». — «А что ж бетон? Никакого бетона на все берега не хватит. У нас дамба земляная. Камнем укрепленная. Слушал я ту землю, которая под дамбой: стонет глубина, на подмогу зовет…» — «А ты своим докладывал?» — «А как же, первым долгом. Зовет, говорю…» — «Ну и что?» — «Это, отвечают, она тебя, дурака, зовет». Я и в другой раз до них: «Земля заглохла, говорю. Молчит. Не откликается. Машины по грейдеру бегут, трехтонки, тяжеловозы, а в земле отзвука нету. Больно уж паводком пропиталась. Насквозь всю дамбу влага прошла, весь шум глушит». А они на меня шикают: «Ты что, дед, явился сюда, нас пугаешь! Сам ты оглох, землю не чуешь».

Лебедев помолчал немного, как бы ожидая, что скажут сопровождавшие его товарищи. Но все ждали, что скажет Лебедев.

— Вот и посудите, должен был я поверить старожилу, разумному бывалому человеку?

— Ну, знаете, товарищ Лебедев, — вырвалось у кого-то, — на каждый чих тоже, знаете…

— На то и мы с вами, — оборвал Лебедев, — чтобы правду от чиха отличать.

Серафим Серафимович секретаря не слушал, поскольку разговор филиала не касался. Все оглядывался, приглядывался, высматривая кого-то.

— Ну, как здесь, товарищ Шевров, — обратился вдруг к нему Лебедев, — слышно землю?

И перевел взгляд на праздничные огни детского дома:

— Вот что меня тревожит!..

— Выбор площадки консультировал инженер Петров, — живо откликнулся Вага.

— У Богдана Протасовича совершенно особый метод проверки прочности, — буркнул Шевров, — по методу личной дружбы.

И мигом спохватился:

— Что же мы тут стоим! Прошу! — и распахнул дверь рукой хозяина. — Прошу, товарищи, — пропустил вперед гостей Серафим Серафимович и, следуя за прибывшими, допытывался: — А что же не видно товарища Брамова? Как же Олег Викентьевич?

Но прибывшие были заняты деловым разговором, и вопрос Серафима Серафимовича остался без ответа. Следуя за гостями, Шевров продолжал о чем-то расспрашивать. Богдан Протасович все время слышал его голос, воркующий на одной ноте. Однообразные, безликие слова складывались рядочками, как строчки отчета. Говорилось, в сущности, о нем, о Богдане Протасовиче Ваге, о его труде, о его мыслях, о самом близком, дорогом для него, добытом невероятным трудом, ценою всей жизни. Но говорилось так, словно никакого отношения к нему — Богдану Протасовичу Ваге — не имело. Что-то решалось, зачислялось, приходовалось.

Шевров обогнал Вагу, обскакал на ступенечках, рассказывал об успехе Главной лаборатории. Говорил умно, дельно, толково. «…Понаторел в разговорах с начальством. Семенит, вихляет полами пиджака — солидный по жилой человек, в активе числится. Так и рвется вперед, следком за начальством, взбирается вверх по ступенечкам. И Вага, подчиняясь врожденной простонародной порядочности, уступает дорогу. Кому? Зачем? Во имя чего?

…Потому что мы интеллигентски щепетильны, преступно щепетильны и нежны с хамами.

Как та барышня из ходячей истории: ради бога, простите великодушно, вы изволили наступить мне на ногу.

И даже сейчас все это мысли для себя, всего лишь чистенький интеллигентный платочек в боковом кармане».

Ступенька за ступенькой Вага отставал, а Серафим Серафимович держался со всеми купно, шаг в шаг. Ему оторваться немыслимо, без других он ничто. Даже не нуль, ибо и нуль имеет некоторое графическое выражение.

С каждой ступенькой Богдану Протасовичу становилось все трудней.

Вдруг он пошатнулся, потерял опору, навалился на перила. Едва успели поддержать его. И хотя перед глазами Богдана Протасовича все закружилось, он упрямо повторял:

— Ничего, ничего…

Совсем близко лицо Надежды Сергеевны.

— Богдан Протасович, у вас приступ. И ничего не сказали! Что вы за человек…

— Не так строго, Надежда Сергеевна, — попытался смягчить Лебедев, — не так строго.

— Легко вам говорить, товарищ Лебедев: приехали — уехали. А нам с этим человеком…

— Я сказал — здоров, отдышался, — перебил Вага.

— А я прошу — извольте уважать других. Не в лесу, кажется, — Надежда Сергеевна совсем расстроилась, — извольте уважать людей, с которыми работаете. Прошу вашей помощи, товарищ Лебедев!

Несмотря на протесты Богдана Протасовича, они проводили Вагу до дверей его комнаты. Здесь он поблагодарил, церемонно раскланялся и прикрыл за собой дверь.

Лебедев тихо сказал Кирилловой:

— Немедленно вызовите врача. В этом районе отличный знающий врач.

— Вызвать врача? Против воли Богдана Протасовича? — Кириллова снисходительно глянула на Лебедева. — У вас превратное представление о нашем Богдане Протасовиче.

Впрочем, несколько погодя прибавила раздумчиво:

— Есть одна надежда. Попытаемся…

В дверь постучали. Голос Прудникова:

— Богдан Протасович, может, наведаемся на плотину? Река там закипела…

— Извини, брат, нездоров.

— Может, в поселок заскочим? Тут недалеко, по ту сторону холма. Там старик один проживает. Мировой старик. Поговорить любопытно.

Ни слова в ответ.

— Правильный лекарь. Знает дело.

Никакого ответа.

— Он тоже, как вы, из фельдшеров!

Но даже этот довод не возымел действия.

— Тогда разрешите, я сам на плотину смотаюсь, малость машину прокачу. Чтоб не застоялась.

Прудников прокатил малость свой «ЗИЛ» по кругу, словно коня на корде. После второго круга вырвался на трассу, погнал машину в гору, в поселок — за доктором.

На обратном пути, когда Виктор осторожно катил с горочки старого врача, кто-то окликнул с дороги:

— Эй, шофер, далеко тут до палаточного лагеря?

Прудников притормозил, выглянул из машины — на дороге крепко сбитый чернявый парнишка в армейской гимнастерке и модных брючках-дудочках.

— Лагерь рядом, землячок.

Землячок оглядывался по сторонам:

— Этот, что ли, на холме?

Над холмом едва различимые, размытые очертания и светящиеся квадраты — окна горели ярко, празднично. А над ними в черноте надвигающейся ночи перекинулась гирлянда разноцветных огней. Доносилась песня, хор детских голосов.

— Нет, парень. Это детский дом, — Прудников прислушался к далекой песне, — а наш лагерь под холмом, на нижней площадке.

— Это лагерь, по-твоему? — глянул парень в указанную сторону. — Да это высотный домина. Небоскреб.

— А ты что хотел, товарищ дорогой, чтобы люди и зимой в палатках жили? У нас тут зимняя база. На лыжах катаемся.

— По-разному люди живут, — парень придвинулся поближе к машине, — мне говорили, тут старики крепкие. Зимой в речке купаются. Один академик, говорят, на льду загорает…

— А ты, землячок, вижу, тоже зимой в речке купаешься? — Прудников с любопытством разглядывал встречного.

Паренек поспешно расправил примятую, влажную гимнастерку:

— Зимой! У тебя все еще зима, шофер. Люди давно уже весну празднуют. Песни поют. Цветы собирают.

— Послушай, парень, ты что — ты, неверно, из Союза писателей приехал стихи читать?

— Не. Девушка тут у меня. Может, слыхал — Янка Севрюгина?

— Есть такая девица на свете.

Машина и незнакомец продолжали двигаться рядом.

— Вовремя приехал, парень! — бросил на прощанье Прудников.

— Вовремя, говоришь? — насторожился паренек. — Почему вовремя?

— Такое у меня впечатление. Торопись, в общем. Не зевай. Желаю удачи. Между прочим, тут по соседству в роще подснежники для букетов произрастают.

Огни над кручей

Янке почудилось — кто-то вошел в комнату. Но дверь была заперта! Она сама заперла на ключ. Может, когда уходила Татьяна?.. Янке стало страшно, бывало так в детстве во время кошмаров, она чувствовала чье-то присутствие, ощущала дыхание.

Янка вскочила — в дверях стоял Максимчук.

— Арник, ты!

Арник хотел подойти, но Севрюгина отшатнулась.

— Не смей. Оставайся там. Ты кто? Ты привидение?

— Янка, смешная, это я. Я — Андрей.

— Неправда. Как ты попал сюда?

— Мне Татьяна написала.

Имя Татьяны отрезвило Севрюгину, исключило все нереальное.

Несомненно, перед ней был Арник, курносый, румяный — такой, как есть, румяный, как всегда.

— Как ты добрался? Кругом лед…

Арник примостился на самом краешке дивана.

— Думал, до смерти закружит. Льдин нагнало горы.

— Ты что, на самолете?

— До колхоза на автобусе. Оттуда пешочком. Да тут рукой подать.

— А через реку?

— И через реку пешочком. А что? Буран утих. Тепло. Красота.

— Оголтелый!

— Так я выше по течению поднялся, к островам. Там лед между островами сбило, хоть трактором проходи.

— Сумасшедший! Лунатик! Только сумасшедший мог реку перейти…

— А разве я мог остаться на спокойном берегу?

— Нет, ты сумасшедший.

— За ответом пришел, Янка. Слово твое услышать хочу.

— Не знаю, Арник, не знаю… — Она отодвинулась еще дальше, в уголок. — Ничего сейчас сказать не могу. Я очень больна, Арник. Очень. Все завертелось…

— Слово у тебя есть?!

— Ничего не знаю. Ничего. Оставь меня, забудь.

— Человек ты или кто?

— Говорю — забудь.

— Янка!

— Не надо, Арник. Лучше расскажи о себе. Как добрался. Там же — пекло. Я видела, была на реке.

Арник только головой тряхнул.

— О чем говорить!

Глаза у Янки беспокойно забегали.

— Здесь у нас очень тревожно, Арник. Разве ты не знаешь? Наш район…

— Да, мне в колхозе сказали. Я тогда здорово распсиховался.

— Испугался?

— Ясно. Боялся, что не успею к тебе проскочить.

Задумался.

— Удивительно люди живут. Вообще, на земном шарике. По квадратам. В одном квадрате солнышко, в другом потоп. А я не могу спокойно сидеть на солнышке, когда в соседнем квадрате полундра.

Янка смотрела на Арника, пытаясь что-то понять.

— Не верится, что ты здесь. Так сразу, вдруг!

— Как ты сказала: вдруг или друг?

— Странный ты. Конечно, друг.

— Спешил к тебе, Янка, — он внезапно прижался к ее коленям, целовал колени, руки, — Янка, дорогая, глупая девочка…

Она все еще разглядывала его, не отнимая рук и не отвечая на порыв.

— Ну, как ты шел по льду?

— А так, прыгал с льдинки на льдинку.

— Ненормальный. Ну, зачем ты пришел? Зачем?

Взгляд Янки утратил безучастность, растопились стекляшечки — это ее словечко: «стекляшечки». Признавалась подругам — если люди чужие, смотрит на них сквозь защитные фильтры-стекляшечки. С такими фильтрами можно что угодно говорить — одно говорить, а другое думать.

Арник хотел обнять девушку, она отодвинулась.

— Сюда могут войти.

— Рассудительной стала!

— Приходится. Нас могут увидеть.

— Ну и что ж? Пусть видят. Имею право к другу придти? Разве ты не рада мне?

— Что ты, Арник. Я по-настоящему обрадовалась тебе. Честно говорю.

И сейчас же, озабоченно:

— Ты у кого остановился?

— Ни у кого. Прямо к тебе.

— Ко мне? Оголтелый. Разве это можно?

— Если не можно — переночую в колхозе. А утром…

— И думать не смей. Прямо оголтелый парень. Я устрою тебя здесь. В поселке. Скажем, что ты мои брат. Двоюродный брат.

— Смешное слово! Ты всегда была какой-то двоюродной. Зло берет от этого слова. Нет, ты прямо скажи: родная ты или двоюродная?

Почему она медлит, почему не ответит прямо? Что происходит с ней? Что будет сегодня, завтра? Вдруг она заметила кольцо на пальце Арника.

— Ты сохранил?..

— Да, сохранил. Запомнил, что сказала.

Янка все еще смотрела на кольцо, напомнившее юность.

— Я за тобой, Янка!

— Что ты, Арник? Как у тебя все легко.

— А что тянуть!

— Но я еще ничего не обдумала. Даже совсем ничего не думала.

— Да ты не сомневайся, девочка. Хорошо заживем. Я вернулся классным шофером. Пойду на заочный. Людьми заживем. У тебя тоже специальность хорошая.

— Не знаю, Арник…

— А я знаю — другой человечек на дороге появился. Что молчишь? Скажи прямо: убирайся, мол, и тому подобное. Есть уже суженый-ряженый. Во дворец брака спешим. А может, и не во дворец, Янка? Может, совсем другого сорта человечек?

— Брось, Андрей. Не устраивай истерики. Мне нужно хорошенько подумать.

— Ну что ж, думай, Янка. Только скорей. Пока я здесь. Уйду, тогда конец. И письма твои порву.

— Послушай, Арник… — проговорила Севрюгина и умолкла.

На стене блеснул и погас свет. Вспыхнул вновь, прыгнул ослепительными кругами к потолку, исчез и уже где-то за окном пронесся по вершинам деревьев, по стенам соседних строений — свет автомобильных фар ощупывал дорогу.

Рокот легковых машин приближался.

Янка кинулась к окну — машины, слепя фарами, мчались к главному корпусу.

— Приехали!

Уловила взгляд Арника, смутилась.

— Понимаешь, Арник, это товарищи из центра. Комиссия. Тебе придется уйти. Здесь Шевров. Он помнит тебя. Я не хочу, чтобы вы встретились.

Янка засуетилась.

— Скорее, Арник. Я провожу тебя. Тут близко — по другую сторону трассы. Первый дом, спросишь кастеляншу. Скорее, Арник. Машины уже у крыльца.

Выглянула в коридор — вахтерша за столиком дремала в боевой готовности.

Миновали лестничную площадку, потянулся широкий коридор, прозванный лаборантами Невским проспектом.

Где-то внизу голоса, шаги на лестнице…

— Скорее!

У дверей ближайшей комнаты Янка остановилась — кто-то поднимался по лестнице, голоса доносились уже явственно.

Янка приоткрыла дверь — никого. Втолкнула Арника в комнату:

— Подождем пока пройдут.

Он молча повиновался, неловко, неуклюже…

Нехорошо было смотреть ей в глаза. Отвернулся, боясь увидеть не ту, что берег в памяти все годы.

Шаги затихли. Севрюгина приоткрыла дверь и тотчас захлопнула, накинула защелку — в конце коридора появился Шевров. Ступал четко, словно печать прикладывал — дескать, я иду! — подошел к двери, потянул ручку.

— Есть кто?

Бросил в глубину коридора:

— Только что хлопнула дверь. Я слышал. А комната, между прочим, числится свободной.

Яркий опаловый фонарь заглядывал с улицы в окно; свет падал прямо на Янку — неприятное ощущение, точно весь на виду.

Шевров переговаривался с кем-то:

— Я сам лично открывал дверь. Оставил ключ на столе.

Рука Арника лежала на плече Янки; постепенно сползала с плеча.

Янка удержала ее — безотчетное судорожное движение.

Вдруг отчетливо, чужими глазами увидела себя рядом с Арником, сейчас, здесь, притаившейся за дверью, представила всю нелепость происшедшего. Она еще крепче — виском к виску — прижалась к Арнику, как будто опасаясь, что он оттолкнет ее.

Не смела глянуть на Арника, потупилась и краешком глаза: кольцо на его руке. Простенькое, с простенькими камешками…

Внезапно припала к руке Арника и поцеловала кольцо.

— Не смей! — отдернул он руку.

— Т-с-с-с…

«…Хоть бы ушли, хоть бы скорее ушли…» — молила Янка.

И прислушивалась — нет ли за дверью Брамова.

Словно отвечая ей, кто-то произнес:

— Брамов наотрез отказался лететь в Междуреченск. Осторожен. Предпочел приземлиться в городском отеле.

— Мелкая деталь, конечно, — отозвался другой, — но совсем иначе представляется человек.

— А мне Брамов всегда представлялся именно таким.

— Ну что ж — комиссия обойдется без Брамова…

Ушли. Шаги затихли. Можно открыть дверь. Но Янке трудно шевельнуться…

Арник повернул защелку, распахнул дверь, вывел Янку в коридор под руку, как полагается у людей — не таясь.

— Сюда, по черной лестнице, — пробормотала Янка.

— Знаю, — и свернул на парадную, на просторный марш, устланный коврами.

— Спросишь кастеляншу. Скажешь…

— Знаю: двоюродный брат.

— Счастливо, Арник!

Что он ответит? Всегдашнее свое «пока»? Или — прощай?

Он ничего не ответил, сбежал по лестнице и бросил вахтерше:

— Пока, мамаша! Двоюродный брат!

Богдан Протасович в постель не лег, прикорнул на диване, откинулся на спинку, как в поезде, и чудилось — дорога еще не окончена.

За окном ершистые лапы кедра подпирали темнеющее, тяжелое небо.

Рокот моторов. Приглушенный говорок:

— Слышишь, Степа, лед скрежещет…

— Это не лед, это бульдозер бережок расчищает.

— А буря утихла, правда?

— Ясно — тихая тишина.

— А все-таки страшно.

— Подумаешь, ЧП районного масштаба.

— Но мост снесло!

— Мост! Какой-то районный мосток.

— У тебя, Степка, все так: мосток, буранчик, океанчик. Наверно, говоришь — не «пояс радиации», а «поясочек».

— Ну, хорошо, буду говорить по-вашему: буранище, катастрофища, полундрища!

— Но телефонограмма?

— Удивительная привычка грамотных интеллигентных людей: не то важно, что вокруг, а что буквочками напечатано. Не читала — не боялась, прочитала — испугалась!

— Храбришься, товарищ дорогой.

— Нет, проще: полезными минуточками дорожу. До смены еще добрый час…

Молчание. Шелест страниц:

— Просмотри мой реферат, Татьяна. Решим вопрос: быть или не быть, подавать или не подавать сей труд Прометеичу.

— Спешишь переменить разговор! Наверно, осуждаешь меня за малодушие. Но это не трусость, Степка. Клянусь! Это совсем другое…

— Заметь, я не сказал тебе ни слова!

— Да, конечно. Сама пытаюсь разобраться. Очень важно знать себя.

— Старо. Занятие предков. Самопознание. А пожалуй, и сейчас не лишне. В эпоху великих испытаний, открытий, изуверств и совершенствования.

— Я всегда думала об этом. Есть, конечно, беспечные, счастливые натуры — лишь бы день до вечера… А я еще в школе искала вокруг примеры, идеалы. И не только в книгах — рядом, в жизни. Бывало, шагаю следом за какой-нибудь знаменитой десятиклассницей: «И я стану такой!..» Мечтала о подвиге, готовила себя, собирала силенки. В пятом классе даже руку на огне держала, испытывала, сколько вытерплю. Но, пойми, Степа, — я представляла себе героизм, как нечто присущее моему труду, долгу, избранной деятельности. А тут вдруг все непредвиденно, нелепо. Случайно. Происшествие!

— А тебе громы нужны! Световые эффекты. Героизм на всемирной арене, под аплодисменты почтеннейшей публики. С барабанным боем. Нет, брат, ты спаси человека в глуши, без музыки, в глубинке, в тайге или в городском закоулке — один на один. Без объявлений в газете и почестей. Послужи другу ради друга. Ежели ты воистину человек.

— Помочь другу! Да помогать-то некому. Никто не зовет на помощь. Тишина. Теплынь. Звезды. И кажется, что скоро, сейчас, запоют соловьи. И вот сиди и жди у моря погоды. Жди, пока потребуют, подадут сигнал.

— А может, не нужен сигнал? Без рефлекса, а так, знаешь, по велению сердца? Может, сейчас, в абсолютной тишине, без тайфуна, грома и молний происходит страшное, непоправимое.

Неспокойный луч прожектора ощупывал берега. Окно амбулаторки вспыхнуло и погасло — мгновенная вспышка, словно спичка чиркнула.

Гул машин на дороге, рокот весенней реки; машины уходят, и в наступившей тишине шелест страниц.

— Степа, а что это за формулы?

— Отставить. Отношения не имеют.

Но Татьяна читала вслух:

«…Молекулы биосубстрата…»

— Степка, — очки Чаплыгиной сверкнули настороженно, — это запись процесса облучения биосубстрата. Ионизирующее излучение прямого действия. Теперь все ясно — ты отступник. Ты заглядываешь в чужие лаборатории.

— В порядке отдыха, честное слово. Обыкновенная самодеятельность. На правах болельщика. Самая крохотная формулочка…

— Нет, Степушка, не финти. Осуждаешь Вагу и следуешь за Вагой!

— Каюсь, виноват. Слишком заманчиво!

Все ощутимей прохлада близкой реки, порывы ветра становятся студеными. Осветительные ракеты выхватывают из темноты очертания холмов, крутой излом берега и гаснут.

— Знаешь, о ком подумала сейчас? — придвинулась к Степану Таня. — О Янке подумала. Стыдно признаться, завидую! В основном, разумеется, осуждаю. Но все же немножко завидую. Красивая, бездумная. Улетит, будет кружиться… А мы с тобой останемся здесь звезды считать.

Она притихла.

— Иногда хочется ни о чем не думать. Ни о чем! Просто жить. Дышать. Греться на солнышке. Напевать любимую песенку. Без всяких слов. Просто так: тра-ля-ля.

— На это тра-ля-ля надо право иметь. Вот в чем вопрос. Ты честно работаешь, героически. Это уважительно. А другие…

— Не героически, Степан. Увы — ничего героического, ничего самоотверженного. Иначе не могу, вот и все. У нас в семье так принято: иначе не можем. Это наследственное.

— У других тоже наследственное: мне, мне, мне. Я, я, я… Оторвать, отхватить, заиметь. Дай сладенького, горькое сам лопай.

— И мне, мне, мне! — рассмеялась Татьяна. — И мне, представь, желательно своего счастья. Хоть немножечко красоты, бездумья, танцев. Нет, погоди, почему немножечко? Всю красоту, все счастье! Чтобы все любовались. Поклонялись, преклонялись, влюблялись. И вслед шептали: Татьяна идет! Татьяна Чаплыгина!

И совсем тихо:

— И тебе, Степка.

— А Василь?

— Василь чудесный парень.

— Приятно слышать объективный отзыв.

— Чудесный, замечательный парень. Обидно, если попадет в лапы Севрюгиной.

— Не вполне ясны твои человеколюбивые замыслы, Таня.

— Надо блокировать Янку.

— Блок — это Арник?

— Ты возражаешь?

— Но Арник тоже человек!

— Совсем иной человек. Арник приучит Янку к жизни праведной. Будут землю возделывать и труд прославлять.

Чаплыгина посмотрела на часики:

— Пора на плотину, Степан. Стрелочки наше время указывают.

— Всегда почему-то самое трудное время указывают! — вздохнул Степан и покорно последовал за своей подругой.

Богдан Протасович не прислушивался к словам, все так и осталось далеким, приглушенным, неразборчивым говорком.

Приступ прошел и забылся, как забывается страшный сон.

Наведались Виталик Любский и Степан. Едва глянув на их вытянувшиеся лица, Вага сразу угадал направляющую руку Надежды Сергеевны. Поблагодарил молодых людей за проявленную заботу, заверил, что чувствует себя превосходно.

Едва они скрылись, заглянула вахтерша. Лицо елейное, озабоченное — несомненно, затевалось что-то недоброе. Вахтерша остановилась в дверях бочком. Кому-то ободряюще кивала:

— Пожалуйте, пожалуйте!

Склонив умиленно голову, она пропустила в кабинет невысокого человека с потрепанным портфелем под мышкой. Пожилой, утомленный, но держится молодцевато, с выправкой. Не от избытка здоровья, а по долгу службы. Вага сразу угадал собрата — сельского врача, терапию и скорую помощь в одном лице.

«Постарались! Поспешили!» — с негодованием подумал Богдан Протасович и радушно поднялся навстречу:

— А, доктор! Очень рад. Как себя чувствуете?

— Ничего. Спасибо. Где больной?

— Присаживайтесь, доктор. Прошу вас. Сейчас все выясним. Устали с дороги?

— Да нет, что вы? Меня ваш шофер подбросил.

— Наш шофер?

— Да, общительный такой парень. Превосходно довез. Только у самого лагеря самосвалы задержали.

— Ну что ж, присаживайтесь, доктор. Располагайтесь.

— Спасибо. Маленько отдышусь.

Не выпуская портфеля из рук, доктор откинулся на спинку дивана.

— Район, знаете ли, у нас новый. Разбросанный. А филиал никак не откроем. Деремся.

— Деретесь?

— Да. Не на жизнь, а на смерть. Здание отвели хорошее. Каждому желательно захватить. Уже три месяца воюем.

— Отдышкой страдаете? — прислушался к неровному дыханию старого врача Богдан Протасович.

— Стараюсь преодолевать. Не распускаюсь.

— Курить бросил?

— Бросаю. Больным давно советую, а сам никак не соберусь.

— Район, говорите, большой?

— Обширный.

— Молодежь помогает?

— Молодежь у нас работящая. Только хворают некоторые. Гипертония. Сердечко. Почки.

Богдан Протасович сочувственно глянул на запыхавшегося коллегу, присел рядышком, взял руку врача, пощупал пульс.

— Ого, давленьице!

— Вы так, без аппарата, на ощупь? — с профессиональным уважением осведомился врач.

Вага строго-настрого предписал:

— Отдых. Никаких нервов. Абсолютно выключайте центральную. Утренние прогулки, воздушные ванны. Нам надо крепиться, голубчик, ничего не поделаешь.

И снова сочувственно посмотрел на коллегу:

— Небось, подняли с постели?

— Что вы, еще одиннадцати нет. Меня из детдома…

— Из детдома? — припоминал что-то Вага.

— Да. Пригласили на праздник. У них слет сегодня всех воспитанников.

Ваге вспомнилась встреча в яблоневом саду, стройная девочка-былиночка.

Старый врач приподнялся с дивана, прислушался:

— Разрешите, выйдем на балкон? Наверно, хор еще слышен…

Над холмом горела разноцветная, праздничная гирлянда. Светящиеся квадраты окон глядели зорко и строго.

— Я у них нечто вроде дамы-патронессы, — проговорил сельский врач, опираясь на перила балкона, — недавно маленькая тревога была, занесли вирусный…

И доверительно, как медик медику:

— Наш детдом, знаете ли, показательный. Можно сказать, наилучший во всем крае. Заслуженное внимание. Ну и, само собой, соответствующая хлопотность. Всем любопытно наведаться. Множество гостей. Некоторая неувязка получается: одни детдома несправедливо забыты, другие слишком посещаемы.

— Да, вирусный — коварная, гнуснейшая штука, — нахмурился Вага.

— Представьте, относительно легко ликвидировали. Схватились вовремя. И потом новый препарат. Может, слыхали — актин?

— Да, краем уха… За всем новым не угонишься.

— Святые слова. Я сам не большой поклонник новомодного. Однако на сей раз вполне оправдалось. Детвора легко переносит. Никаких побочных.

— Выслали отзыв?

— К стыду признаться — второпях, в беспокойствах не собрались. Нам из Москвы препарат доставили. Помнится — зарубежный.

— Почему зарубежный? Почему непременно зарубежный?

— Не знаю, право. Я тут в районе засиделся. Много хворал. Отстал несколько. Но разговор такой есть.

— Уверяю, препарат наш, отечественный. Утверждаю со всей ответственностью.

— Тем более рад. Непременно вышлем отзывы и благодарность. Должно быть, ленинградская или московская лаборатория?

— Местная, краевой филиал.

Вага принялся расспрашивать врача о результатах применения препарата. Вместо ответа старик указал на праздничные огни, горевшие над холмом. Всматривался в темноту, стараясь угадать, что происходит сейчас там, за светящимися квадратами окон:

— Малышей скоро уложат спать. Старшие уйдут с дружинниками — сад молодой у самой реки. Дамбу размыло, надо укреплять…

— Вы уверены, что детдом вне опасности? Я имею в виду движение льда?

Врач удивленно посмотрел на Богдана Протасовича:

— Может, знаете инженера Петрова? Наш земляк. Старожил. Депутат нашего Совета. И в качестве депутата лично строительную площадку осматривал и благословил. Можете не сомневаться.

Постояли еще немного, радуясь праздничным огням.

Старый врач пожаловался на сквознячок — вернулись в горницу.

— Да, кстати, — вспомнил старик, — слышал, у вас там, в филиале, один человек работает — Шевров. Шевров Серафим Серафимович.

Вага уперся руками в край стола, рассеянно смотрел на свои руки.

— Серафим Серафимович Шевров, — повторил врач.

Богдан Протасович попытался запрятать руки в карманы пиджака, затем сложил на коленях, потом снова уперся в край стола.

— Этот Шевров с моим младшим братишкой медицинский оканчивал, — рассказывал врач, — по-свойски к нам захаживал. Любопытнейший молодой человек недюжинных способностей.

Вага готов был оборвать собеседника, ничего о Шеврове слышать не хотел.

— Живой, непосредственный, смелой мысли…

— Вы о ком говорите? — воскликнул Вага.

— Да о Симочке. О Серафиме Серафимовиче Шеврове. Искренний, добропорядочный молодой человек был. Душа общества.

— Душа общества, говорите?

— Да. Вечно с великими планами носился.

— Вы это о Шеврове говорите?

— Да, о Симочке. Забрасывал всяческими планами: «Мы создадим, мы добьемся…»

— «Создадим, добьемся…» — Вага вскочил. — А знаете, это страшно!

— Страшно? Вы о чем говорите?

— О Симочке, о Симочке. Сознаете ли весь ужас сказанного?

— Ужас? Вы озадачили меня, коллега! Я говорил о хорошем…

— Да-да, продолжайте, пожалуйста, о хорошем молодом человеке. Продолжайте, это очень любопытно.

Но Богдан Протасович не слушал, дальнейшее представлялось безразличным — подробности, частности. Важно было не случайное, а нечто другое; собственно говоря, Богдан Протасович еще не мог уяснить, в чем заключалось это нечто, что взволновало его, почему жизнь этого человека так больно задела его.

Что он знал о Шеврове?

Ничего в судьбе Серафима Серафимовича не было оправдывающего, объясняющего столь разительную измену самому себе, своей молодости.

— Что же все-таки стряслось с вашим хорошим молодым человеком? Что произошло?

— Да ничего не стряслось, — пожал плечами сельский врач, — просто нежданно-негаданно получил хорошее видное место. Кого-то сняли. Его назначили. Вот он и выскочил — на чужой беде в люди вышел. Ну, естественно, стал дорожить нежданно полученным местом. Дорожить и опасаться, как бы не утерять. Дальнейшее пояснять совершенно излишне.

— Замечательно, что последующее не помешало вам запомнить все, что было честного, порядочного в человеке.

Они беседовали долго. Наконец врач спохватился:

— Меня просили навестить…

— Да-да, благодарю вас, — Богдан Протасович сидел, опустив голову, потом вдруг порывисто поднялся: — Однако сперва прошу пройти со мной. У нас тут неотложный случай.

— Здесь, дорогой коллега, — остановился Богдан Протасович у двери амбулатории, — прошу учесть, больная находится в чрезвычайно возбужденном состоянии, сменяющемся моментами глубокой депрессии. Постарайтесь ограничиться диагнозом по зрачкам и габитусу.

— По зрачкам? Вернуться в прошлое столетие?

— Ну что ж, и в прошлом столетии умели определять болезни.

Янка лежала в постели, закинув руки за голову, едва глянула на нежданных гостей.

— Как вы себя чувствуете? — осведомился Вага.

— Спасибо, профессор. Отвратительно.

Сельский врач привычным движением подвинул стул к постели и, не выпуская портфель из рук, задавал беглые короткие вопросы, стараясь без стетоскопа и молоточка определить состояние больной.

Вага тяжело опустился в кресло чуть в стороне, с видом человека, занятого самим собой.

Так прошла минута, другая. Старый врач расспрашивал, Вага молчал, Янка смотрела в потолок.

Внезапно Вага обратился к Севрюгиной:

— Только что звонили из центра. Высланы самолеты за детдомовскими ребятишками. Штаб считает необходимым эвакуировать детей.

Районный врач удивленно оглянулся на Вагу:

— Позвольте, я указал, что детдом…

Но Богдан Протасович, не обратив внимания на замечание доктора, продолжал:

— Если вы, товарищ Севрюгина, чувствуете себя плохо, имеется возможность вывезти вас на самолете.

— Да, прошу вас, профессор, — вскинулась Янка, — спасибо, профессор…

— Тогда собирайтесь, — поднялся с кресла Вага.

— Сейчас, сейчас, профессор. За мной пришлют машину?

— Заедет Прудников.

— Позвольте, — запротестовал врач, — я совершенно определенно отметил…

— Потом, потом, доктор! В данный момент самое главное предоставить больной полный покой и время не спеша собраться.

Вага помедлил немного, ожидая, не скажет ли что больная, задержался еще у дверей. Потом, пропустив доктора вперед, вышел из комнаты. Молча двигались они по коридору.

Вдруг хлопнула дверь…

Янка догоняла их, шаркая туфлями, надетыми на босу ногу:

— Погодите, профессор, — подбежала Севрюгина, придерживая полы халата, — простите, пожалуйста, я подумала… Если меня возьмут на самолет, значит… — она растерянно смотрела на Богдана Протасовича, — …значит, кто-то из детей останется? Кто-то останется из-за меня?

— Мы обязаны оказать вам помощь.

— Это невозможно. Сначала я не подумала…

— Повторяю, наш долг помочь вам.

— Нет, нет, профессор, ни за что.

— Успокойтесь. Возвращайтесь к себе. Мы подождем вашего решения.

— Разве я не сказала? — глаза Янки болезненно сощурились.

— Возвращайтесь к себе, — Богдан Протасович старался говорить сдержанно, — собирайтесь, время еще есть.

— Вы считаете… — Янка пристально всматривалась в лицо Богдана Протасовича, — …считаете меня… подлым, самым последним человеком. — Голос ее дрогнул: — Я знаю, так все считают. Работаем вместе, рядом… Говорят со мной, подругой называют, на вечеринках гуляем, а потом… Ну и ладно. Пусть. Плевать.

Она запнулась, слова сбились комком:

— Вы требуете окончательного решения, профессор? Я вам скажу — нет. Слышали? — Нет!

— Отлично слышу, девочка. И рад, что не ошибся в тебе.

— Простите, профессор, — она исступленно уставилась на Вагу, — что это значит? — лицо ее вдруг исказилось. — А, знаю — проверочка! Очередной опыт. Слишком простенько, профессор!

— Да, проверочка. И заметь — последняя. Не утратила совесть человеческую, так и живи человеком. И никуда тебе от этого не уйти. Никуда от себя не спрячешься, не закружишься.

— Очередной опыт профессора Ваги!

— Фельдшера Ваги. Деревенского фельдшера. Профессор прописал бы тебе гальванизацию, воротник, инъекции, Кавказ, Крым, радоновые ванны, Бе-прим, Бе-шесть, Бе-двенадцать. А я говорю — здорова. И живи, как подобает здоровым.

— Я для вас третий пингвин, Богдан Протасович!

— Что?

— Третий пингвин, говорю. Двух привезли вам из Антарктики. А я, значит, третий.

— А ты не живи пингвином. Живи человеком. Ей-богу, неплохое звание!

Богдан Протасович разнервничался, свело плечо, задергались жилки под веками. Севрюгина хотела ответить ему зло — умела девочка подобрать колючее словцо — но, глянув на Вагу, потупилась.

Богдан Протасович проговорил уже ласковей:

— Одна побудешь? Или подружек прислать?

— Подруг? Нет, не надо. Сама к ним выйду.

И убежала.

— Ну, уж вы фельдшер! — проворчал врач, искоса посматривая на Вагу. — Удивительно бесцеремонно действуете!

— Не бесцеремонность страшна, дорогой доктор. Страшно, когда на берегу толпятся да гуторят, пока человек ко дну идет!

Устроив столичных гостей, Серафим Серафимович Шевров вернулся в отведенный для него кабинет и, прежде чем отойти ко сну, обосновался за письменным столом немного поработать, восстановить кой-какие строчки унесенного весенним ветром письма.

Желтый огонек настольной лампы далеко виднелся в сгустившейся над междуречьем темноте.

Сумерки. Покой, отгороженный опущенными шторами; удобные, уютные вещи: торшер-люкс, диванчик сверхсовременный, а над ними дешевая копия, приобретенная в качестве подлинника; множество всяческих кнопок — регуляторов комфорта, вплоть до электрозажигалки, все отшлифовано, отполировано, вылощено. А за окном жизнь, как есть, налетевший буран, стихия без кнопочек, неистовые порывы ветра или вдруг необычайная, давящая тишина, движенье льдов — нежданное второе испытание плотины, как скажет, наверно, инженер Петров. Однако Серафим Серафимович не смотрел в окно, не думал о движении льдов — самоуверенная беспечность городского жителя, приученного к тому, что все обойдется, приученного к железобетонным устоям и оградам, к тому, что соответствующие товарищи обеспечат и наладят.

Стрекотали вертолеты, ревели самолеты, взвиваясь и пикируя, самосвалы тянули гранит и щебень — все шло нормально, и Серафим Серафимович мог отгородиться от стихии кабинетным уютом.

Он не был трусом. Призови его начальство — Серафим Серафимович неукоснительно выполнил бы все предписания. Но его не призвали, ледоход не относился к его ведомству, и вот он сидел за красивым полированным столом, занятый служебными заботами и планами. Его все еще тревожило пропавшее письмо, но, впрочем, и тут нашлось разумное решение, письмо пропало, значит, надо писать другое. Логика борьбы — от этого не отступиться. Но теперь — все та же логика — придется двинуть не анонимное, а за подписью, в открытую! Пусть попробуют, подкопаются. Да, непременно в открытую, за полной подписью, и тогда подобравший письмо останется в дураках.

Шевров принялся чистить золотое перышко. Присущее душевное равновесие возвращалось к нему.

И вдруг ничтожный толчок, обыкновенный телефонный звонок…

Серафим Серафимович, полагая, что вызывают кого-нибудь из персонала лагеря, приподнял и опустил трубку. Телефон позвонил вторично. Серафим Серафимович повременил, надеясь, что телефон замолкнет, но звонок дребезжал ожесточенно, и Серафим Серафимович вынужден был взять трубку.

— Алло!

— Вы обувная фабрика?

— Что?

— Вы обувная фабрика?

— Кто? Я?

— Вы не обувная фабрика?

Шевров хотел бросить трубку, но детский, взволнованный голос телефонистки удержал его:

— Извините, это не вам. Вы научные? Дом отдыха? Послушайте, научные, что вас там затопило? Не отзываетесь! Отвечайте филиалу. Филиал вызывает Шеврова. Есть там Шевров?

— Шевров слушает.

— Говорите. У меня провод загружен срочными.

— Ты меня слышишь, Серафим? Симочка, это я говорю.

— А, это ты, Муза. Хорошо, что позвонила. Письмо нашлось? Мое письмо на большом листе, по служебному вопросу.

— Какое письмо? Я вся в тревоге. Я о Павлике звоню, о мальчике! Сейчас — только что наши звонили. По телефону не могу распространяться. Там вспышка. Серафим, ты слушаешь? Пришла телефонограмма. К нам обращаются за помощью. Немедленно разыщи Вагу и со своей стороны, лично… Ты же все-таки имеешь авторитет! Собственнолично проси Вагу. Обними, умоляй, поклонись — что хочешь — от всей нашей фамилии. Понимаешь, если там разгорится!

— Что разгорится? Кого обнимать?

— Ну, вот — теперь он не слышит. Вагу, Вагу — нашего Вагу обними, умоляй. Я сама приеду. Всем коллективом будем умолять.

Дребезжала мембрана, то замолкая, то вскрикивая, — ветер где-то замыкал провода.

Серафим Серафимович все еще не мог собраться с мыслями.

Но постепенно возникал перед глазами далекий поселок, строительство, чужие люди и лицо родное — мальчик с быстрыми смышлеными глазенками:

«…Ты понимаешь, если там разгорится…»

И в ушах, в унисон жестяному жужжанию мембраны, противореча, вытесняя друг друга, вертелось два, казалось бы, ничем, никак не связанных слова: умолять — умалять, умолять — умалять…

А перед глазами все еще мальчишеское лицо, ученические тетрадки, фуражка с серебряными крылышками.

— Заканчивайте! Время истекло, — потребовала телефонистка.

Жалобно звякнул звонок, и связь оборвалась — штаб перебил частный разговор, докладывал областному центру о борьбе с паводком.

Трубка все еще лежала на столе, отмеряя время короткими гудками отбоя, похожими на сигналы тревоги. Серафим Серафимович безвольно склонился над столом.

В коридоре послышались торопливые шаркающие шаги. Кто-то, не постучав, распахнул дверь. Серафим Серафимович нехотя оторвался от работы — перед ним в больничном халате, в туфлях на босу ногу стояла Янка Севрюгина.

— Вы!

— Серафим Серафимович, мне нужно поговорить с вами.

— Говорить? Со мной? О чем?

Серафим Серафимович грозным взглядом окинул Севрюгину:

— В таком виде! В халате!

— Мне крайне необходимо говорить с вами, Серафим Серафимович. Вы так хорошо отнеслись ко мне. Устроили на работу. Обещали содействие.

— Содействие? Какое содействие? Что вам нужно?

— Мы отдыхали вместе, Серафим Серафимович. На одном пляже. Вы были так внимательны. Мы все вместе…

— Что вам нужно, спрашиваю? — шумно отодвинул кресло Шевров. — Ворвались сюда! В спальном виде! Халат застегните!

— Мы все вместе проводили время. Я, вы и Олег…

— Какой Олег! — вскочил Шевров. — Я не имею никакого отношения к вашим Олегам.

— Олег Брамов. Товарищ Брамов, — придвинулась ближе Севрюгина, — я пришла узнать о товарище Брамове.

— Короче! — процедил сквозь зубы Шевров.

— Короче? Хорошо Где Брамов?

— Товарищ Брамов задержался.

Шевров смотрел поверх головы Севрюгиной на хрустальную люстру.

— Задержался?

— Да. Не прибыл, не прилетел.

— Но его товарищи прилетели!

— Товарищи прилетели, а товарищ Брамов не прилетел. Потом прилетит.

— Вы лжете! Я все слышала! — Янка вплотную придвинулась к Шеврову. — Вы лжете. Брамов трус. Подлый трус.

— Тише! Не смейте кричать в служебном помещении. Явилась сюда в халате и еще кричит.

— Да, подлый трус. Обещал приехать за мной. Обещал сказочную поездку на оленях. Он обманул меня!

— Ее обманул, — вскинул к люстре руки Шевров, — ее! Он меня обманул. Меня! Поставил в дурацкое положение перед Вагой, перед всем коллективом.

Шевров рванулся с места, взмахнул руками:

— Что он говорил мне, что пел: «Не торопись уходить. Еще неизвестно, кому придется уходить…» — Шевров остановился перед Севрюгиной: — «Вага-перевага! Перевага над Вагой, Вага над перевагой!»

Янка испуганно смотрела на Серафима Серафимовича.

— Что с вами? Что вы бормочете? Вам нездоровится?

— Нездоровится? Нет, что вы, я бодр. Я весел. Ликую. Прыгаю от радости.

Он забегал по кабинету, подскочил к Севрюгиной:

— Девушка в халате! Здесь, в служебном кабинете! Сейчас откроется дверь, войдут товарищи… — вскинул руки, словно собираясь уцепиться за люстру, — что вам нужно от меня? Что вам всем надо от Шеврова!

И снова забегал, руки болтались по сторонам, отыскивая опору, бросился к двери, вернулся:

— Послушайте, давайте говорить спокойно. По-деловому. Поймите, я не отвечаю за Брамова. Это ваш Брамов. Ваш личный знакомый, ваш личный друг. Ну, и разбирайтесь сами с вашим Брамовым.

— Но вы — вы представили мне Олега. Отрекомендовали: обещающий, преуспевающий. Что вы еще говорили? Что обещали? Ах, да — работу в санатории у самого синего моря.

— Обещал? — Шевров выпятил грудь. — Да, обещал, помогал, поддерживал. Чего еще добиваетесь?!

— Ничего не добиваюсь. Ничего от вас не надо. Просто напоследок взглянуть пришла.

— А! Уходишь от нас? — Серафим Серафимович взвился на цыпочках. — Ну что ж, счастливо. Прощай. Целую ручки!

— Нет, что вы, я не собираюсь уходить. У нас слишком много работы.

— Не собираешься? А что же ты собираешься?

— Вас пришла провожать.

— Меня? Куда? Зачем? Когда?

— Не знаю. Точно еще неизвестно. Но знаю главное: покидаете нас, Серафим Серафимович. Навсегда. Навеки!

— Покидаю? — побагровел Серафим Серафимович. — Ишь, как заговорила девочка! А если я скажу — довольно; если я скажу: вон! — Шевров распахнул дверь. — Сейчас же вон, издерганная, больная девчонка!

Настойчивый звонок телефона перебил Серафима Серафимовича.

— Слушаю! — подхватил трубку Шевров.

Говорил в трубку, а смотрел на Севрюгину:

— Слушаю вас, товарищ Лебедев. Что? Да, слышу, слышу. Прекрасно вас слышу, товарищ Лебедев. Спешу, спешу. Извините. Немедленно спешу!

Проводив врача до самой машины, Вага вернулся в Главный корпус. На «Невском» кто-то из лаборантов шепнул другому:

— Старик! Смотри, старик движется!

Да, он двигался. Вернулись сила, воля жить, работать.

Почему-то вспомнился разговор с Шевровым о долге, порядке, службе, о коммунистах в науке. Представилась спина Шеврова, чуть согнутая — не сутулая от природы, а склоненная в услужливости. И лицо — гладкое, без задоринки, как проверенная анкета. Богдан Протасович мысленно в сотый раз пытался прочитать ее, эту анкету, непонятную, нерасшифрованную: была ведь у человека молодость, юность, молодая краса души! Были студенческие годы. Спорт? Да, наверно, не отставал от других, бегал по дорожкам, бросал копье, прыгал через барьеры. Приносил команде золотые очки. Томился в коридорах вместе со всеми в дни сессий и экзаменов. И, разумеется, — самостоятельные работы. Он достаточно разумен и организован для самостоятельного труда.

Все как полагается, все как у людей.

Когда же это произошло? Когда человек утратил самостоятельное, молодое, творческое?

Подмена дела делячеством, службы — услужением, мысли — угодническим мышлением, вот главная примета Шеврова. Вместо человека ведающего — единица заведующая…

В коридоре Вага столкнулся с Янкой Севрюгиной. Она была в пыльнике, накинутом поверх больничного халата — узенькая каемочка бумазеи выглядывала кокетливо.

— А! Очень кстати, — обрадовался ей Вага, — пожалуйста, под строжайшим секретом, так чтобы не заметила товарищ Кириллова, на цыпочках, принесите мне пальто из гардеробной.

Вага слышал, как Севрюгина спорила с вахтершей:

— Профессор распорядился. Профессор требует. Профессор имеет право на свой макинтош!

Победила Севрюгина.

— Вы тоже уходите? — спросил Богдан Протасович Янку, принимая макинтош.

— Да. Мне нужно в поселок.

— Позвольте предложить: давайте вместе. Только, пожалуйста, пройдем незаметно. Не хочу встречаться с некоторыми товарищами.

Вага любезно пропустил Янку вперед.

— Представьте, прикомандировали ко мне врача и двух ассистентов. А я совершенно здоров. Полон сил и поэзии. И сейчас, назло всем, отправлюсь на плотину, включусь в дружину, буду дежурить, командовать, управлять спасательными лодками. И вообще совершу что-либо героическое. Сознайтесь, и на вас находит подобная стихия?

— Не знаю. Не замечала…

— Не замечали? Ну да, конечно, не представилось случая. — Вага с любопытством разглядывал Севрюгину, — а знаете что? Отправимся вместе на плотину.

— На плотину?

— Это главная точка всех событий. Эпицентр. Когда разбомбят затор, все устремится к плотине.

— На плотину? — Янка спрашивала себя, а не Вагу. — Пожалуй… Да, разумеется, я с вами, профессор!

Они пошли напрямик, оставив асфальтированное шоссе. Дорога пролегла через пустырь, пересеченный уступами и рытвинами, но Вага шагал уверенно. А Янка все время смотрела под ноги, пробиралась как во сне по неведомым тропкам.

— Хорошо, что встретила вас, Богдан Протасович. Все равно пришла бы к вам. Мне нужно сказать, верней, спросить… — она умолкла, приглядываясь к дороге, — …поймите меня, я обращаюсь не к шефу, не к доктору наук… — И вновь умолкла, потом резко повернулась к Ваге, — вы сказали, что работали на селе, фельдшером. Это правда?

— Да. Я прошел фельдшерскую школу и горжусь этим.

— Во всяком случае, за вами прожитая жизнь. То есть, я хочу сказать, вы своим горбом… Простите, я глупо говорю. Одним словом, жизнь досталась вам без красивой оберточки.

— Да, особых бантиков не было.

— Богдан Протасович, мне очень плохо сейчас. Очень!

— Нетрудно догадаться. С пустяками к сельскому фельдшеру не обращаются.

— Очень, очень прошу вас, отнеситесь серьезно. Поверьте, меня не обижает ваш тон. Иного я не заслужила. Только одно прошу, отнеситесь по-человечески. У нас в коллективе много хороших, прекрасных людей. Но у хороших людей — может, я ошибаюсь — иногда бывает жестокая черта: пренебрежительно относятся к тем, кому не удалось стать хорошим. А вы, кажется, не слушаете…

— Слушаю, девочка.

— Мне очень тяжело. Отвратительно. Точно разлилось что-то черное, мешает жить, дышать, даже смотреть вокруг, на людей, на все…

— Эй, там, на дороге! — окликнули из темноты. — Сворачивай!

Кто-то присветил карманным фонариком.

— Грамотные, интеллигентные люди — радио не слушаете!

Дружинники придвинулись вплотную.

— Поднимайтесь на верхнее шоссе. Здесь зона затопления.

— А вы почему тут разгуливаете? — не отступал Вага.

— Мы — пост.

— А может, и мы пост!

— Сотрудники института, а так разговариваете! — пристыдил Вагу пожилой рабочий. — Мы с простых людей спрашиваем.

— Н-да-а. Вы правы, — смутился Вага. — Подчиняемся.

— Попрошу вас, будьте любезны, верхней дорогой, — смягчился рабочий и присветил тропку, ведшую на верхнее шоссе.

— Вам неприятно, когда приказывают? — спросила почему-то Янка.

— Я человек почти военный. У нас приказы не оцениваются степенью приятности. Устраивает ответ?

— Но вы не ответили на мой первый вопрос. Как жить таким людям, как я? Не очень смелым, не очень здоровым, не очень крепким. Только умоляю — не советуйте делать утреннюю зарядку. Как быть человеку с больной душой?

— Неприятная обязанность большинства здоровых людей: переболеть. Переболеть, прежде чем стать здоровыми. Прежде чем задубеть. Не придирайтесь, пожалуйста, к подобному антинаучному выражению. Вспомните, что я человек деревенский. Так уж разрешите по-деревенски: над человечеством всегда висели две главные беды — одна беда от голодухи, другая — с жиру. Пришло время избавиться и от первой, и от второй. Вы согласны?

Они поднялись на верхнее шоссе, освещенное круглыми, как полная луна, фонарями. Огни поселка рассыпались по холмам, а над вершиной холма — гирлянда праздничных фонариков детдома. Где-то тоненький детский голосок выводил незамысловатую песенку.

На шоссе, за поворотом, послышался мерный шум мотора. Неподалеку медленно шла невидимая машина.

— Богдан Протасович, дорогой, еще один вопрос. Только не сердитесь…

— Я привык отвечать на вопросы.

— Вы верите, что человек может измениться. Вдруг, сразу, внезапно?

— Безусловно. Потому что у каждого «вдруг» есть долгая предыстория.

— А поверили б человеку…

— Глубокоуважаемая коллега Янка, неважно, поверю ли я. Важно, чтобы он поверил!

— Он? Да, вы правы… — и запнулась.

Быстрый взгляд на Вагу:

— Вы угадываете чужие мысли? Это сейчас модно…

— Были б мысли!

Из-за поворота на тормозах выкатила легковая машина, притушив фары, поплыла по шоссе.

— Дружок у меня был, — проговорила Севрюгина, — в школе дружили. Хороший такой парнишка, смешной. Доверчивый, верил всем…

— Это, действительно, очень смешно.

— Теперь я понимаю, что подло. А тогда забавляло. Меня и подружку. Мы ему письма писали. Поспорили с ней, кто покорит. А потом я по-настоящему… Ну, не знаю, как сказать, полюбила, что ли…

— Суть не в слове, неправда ли?

— Может, даже полюбила. Не знаю. Потом… Потом его призвали. Я не все рассказала вам, но это неважно. Мы переписывались. Я отвечала все реже. Знаете, сейчас такая бурная жизнь! Все так закружилось…

— Он вернулся из армии?

— Вы знаете?

— Прошу вас, не отказывайте мне в некоторой догадливости.

— Да, он здесь. Он любит меня. Не знаю, чем заслужила. Наверно, видит меня не такой, как есть, а так, по-давнишнему, по-школьному. Или, может, совсем иной — как ему мечталось когда-то.

— А может, видит именно такой, как есть? Может, видит лучше всех нас — настоящую, хорошую Янку?

— Не знаю. Но я хотела спросить, посоветоваться…

— О, советы — моя стихия. Сколько угодно. Особенно в вопросах личного счастья.

— Могу ли я, может ли человек стать иным, лучшим? Это сентиментальность? Идеализм? Это не по-современному?

— Уважаемая коллега Янка, меня не проведешь. Я старый воробей. Если девушка обращается с подобными вопросами — у нее все уже решено. Вернейшая примета!

— Богдан Протасович!

— Поздравляю от всей души, девушка! Желаю счастья вам и вашему другу.

Где-то за холмами — чудилось, за горизонтом — упруго ударил гром. Еще раньше — Янка не заметила — сигнальные ракеты пучком. Хлопнула где-то калитка. Голоса. И вновь разрыв за холмами.

Торопливые шаги. Гулкие, сбивающиеся. Кто-то бежал по улице поселка.

— Арник — окликнула Янка. — Арник!

Но Арник был уже далеко.

Вага посмотрел вслед парню:

— Он разыскивает вас, коллега Янка!

— Да, наверно. Он боится, чтобы я не испугалась… Ну, я побегу, Богдан Протасович. А то он такой сумасшедший. Не найдет меня — не знаю, что будет.

Она сперва бежала по шоссе, потом свернула на нижнюю дорогу. Еще долго доносились ее шаги и все в ней, каждое движение и даже то, как ступала, — все было иным.

На шоссе, совсем близко, зашуршала легковая машина, нагнала Богдана Протасовича и беззвучно остановилась. Прудников открыл дверцу.

— Как дальше предполагаете, Богдан Протасович, пешочком или, может, подъедем?

— Ты все время преследовал меня?

— Не решался подъехать. У вас разговор был…

Прудников терпеливо ждал, пока рядом утвердилось плечо Богдана Протасовича и, только убедившись, что дверца плотно захлопнута, что профессору деться некуда, погнал машину и проворчал:

— У нас тут все-таки не Ясная Поляна, чтобы исчезать!

Часы отбивали слышнее, чем мотор. Плавный ход машины убаюкивал Вагу, он готов был примириться с неожиданным покоем. Прудников бережно подруливал «ЗИЛ». Однако этого бережного молчанья хватило не надолго:

— Одно мне не нравится, Богдан Протасович: не компанейский вы человек! Все один да один!

— Когда я один — я со всеми! — отозвался Вага, не размыкая глаз.

На реке скрежетал и дробился лед, покрываясь белесой пылью. Воздух застыл, одинокое, едва различимое облако, пронизанное светом звезд, медленно поднималось ввысь, растворялось в глубине.

За излучиной реки Вага попросил остановить машину. У подножья холма перед земляной дамбой толпились люди, виднелись квадраты грузовиков и самосвалов, освещенные фарами. Доносились возгласы, обрывки фраз, споров. Вага увидел выхваченную фарами из темноты знакомую фигуру бригадира садоводческой бригады. Люди суетились у промоин, укрепляя дамбу, засыпая бреши землей, камнями, щебенкой, подгоняли машины окриками, как быков; грузовики сменяли друг друга, хлюпая колесами в воде и грязи, взбирались на гору. На их место подкатывали новые машины, шаг за шагом отвоевывали землю.

Две сверкающие в свете фар острые ледяные клешни, протаранив земляную дамбу, протянулись к дороге.

Вага узнавал дружинников и детдомовских ребят, мелькнули лица Татьяны и Степана. Но тотчас в темноте все потонуло. И только окрики, похожие на команду:

— Давай сюда! Даешь людей!

Кто-то с грузовика кинул Ваге лопату:

— Принимай!

И он принял лопату и выполнял, что приказывали, что требовалось самим делом, создавшейся обстановкой. Работал, стараясь не отставать от других, ни о чем не думая, не отдавая себе отчета.

— Сгружай… Принимай… Сюда давай…

Острые, сверкающие клешни меркнут, втягиваются, как когти, в черноту земли, прорвавшийся поток отступает.

Вага останавливается перевести дух, опирается на лопату. И чувствует на себе взгляд, пытливый, ощутимый, как прикосновение руки.

Оглянулся — женщина в светлом платье.

— Чудно́, — тихо говорит она, — сейчас, при фарах заметила, что ты седой. А тогда нет. Днем не заметила, а ночью вижу.

Глаза по-весеннему влажны и теплы. За ее плечом молодые деревца с тонкими нежными ветвями. Она смотрит на пронизанное звездным светом небо.

— А все равно на весну повернуло!

Сколько времени прошло, Вага не знал — из темноты, рокота и гула возник голос Прудникова:

— Все!

Виктор Прудников отобрал у Богдана Протасовича лопату:

— Тут только начни…

Как малого ребенка, отвел Вагу к машине. Черный лимузин сверкал лаком среди тусклых пятен самосвалов и грузовиков. Только на радиаторе и никелированных колпаках налипла грязь. Прудников отвернулся от грязи, распахнул дверцу.

Бригадир отпустил женщин. Богдан Протасович окликнул ту, с которой работал рядом:

— Прошу в машину. Подвезем!

Она улыбнулась, но не двинулась с места:

— Да чего там, у нас своя трехтонка имеется.

По нижней дороге пробиться было невозможно. Прудников повел «ЗИЛ» в обход через развилку, тем же грейдером, что утром подъезжали к плотине. Прошло с того часа не много времени, но все выглядело теперь по-иному, необъятным представился разлив, и фантастичность открывшихся просторов, сливающихся с чернотой ночи, умножалась переливом огней, светом прожекторов, мельканьем фар. Огни звездной цепочкой протянулись над бетонным хребтом, перекинулись на противоположный берег. Настороженные прожекторы ощупывали плоскости бетона, подступы к шлюзам. Над грохотом и скрежетом водоворота взлетали, перекликались голоса людей.

На плотине, у самого края, словно на командном пункте, резко очерченные фигуры — Вага узнал Лебедева. Чуть дальше — скрытый мелькающими тенями, проворный, суетливый человек. Лица разглядеть невозможно, но подвижность его и непокой сразу привлекли внимание Ваги.

Прудников едва успел притормозить, Богдан Протасович выскочил из машины, кинулся на плотину.

— Сашко!

И уже обнимал инженера Петрова.

— Сашко, старик!

— Богдан, друже! Лебедев сказал мне, что ты вернулся.

— Друже! Хоть бы позвонил. Променял на бетон старого друга.

Прудников вылез из машины, обошел ее вокруг, осторожно перебираясь с камешка на камешек. При свете фар сгрудившихся самосвалов обследовал лоснящиеся бока «ЗИЛа». Потом остановился, поглядывая на плотину, на фигуры Ваги и Петрова, выхваченные световым конусом из темноты.

Лебедев обратился к Богдану Протасовичу:

— Товарищ Петров нас всех опередил. Духом чует напряжение железобетона.

— Что поделаешь, душа-то здесь осталась!

Под прямыми, в упор наведенными лучами, льдины сверкали сколотыми гранями или тускло мерцали белесой спиной, ноздреватой, изъеденной дождями, утопали в непроницаемой глубине.

Отсюда, с высоты железобетонной твердыни, все казалось иным, чем там, внизу, под земляной дамбой, когда приходилось лопатами отбиваться от надвигающихся клешней; отсюда, с железобетонной твердыни, все представлялось даже красивым, особой, неистовой красотой бушующей стихии.

Богдан Протасович готов был забыть о размытой дамбе, о потоках, хлынувших на берег. Но в этот миг из расправленной, смолистой глубины всплыла кровля человеческого жилья, завертелась, закружила, дробясь о камни, исчезла в горловине шлюза.

И вновь сдвинулось, сместилось время — прошло мгновение или вечность? Вага вглядывался в ночь — там, на холме, за стеной ночи, гирлянды праздничных огней и детская трепетная песня.

В глазах зарябило, стиснуло дыханье…

— Не смотри на водоворот! — предупредил инженер. — Смотри под ноги, на бетон.

Инженер застучал каблуками по бетону:

— Выдюжим!

И тут что-то произошло, очень важное, решающее, объединившее всех до самого крайнего сторожевого звена в ночной, бессонной долине.

Вага еще не отдавал себе отчета, не знал, что именно свершилось, но по лицам людей, по глазам почуял — испытание миновало. Еще никто не произнес слова, еще не сняли показания приборов, но где-то, на какой-то отметочке человеческой души уже обозначился спад разрушительного потока, люди облегченно вздохнули. Удивительна была эта радость — не за себя — за успех общего самоотверженного труда.

Только теперь явственно, спокойным взором увидел Лебедев инженера, профессора Вагу.

— А вам, Богдан Протасович, не следовало сюда забиваться!

— Я чувствую себя отлично. Кстати, должен поблагодарить…

— А все же не советовал бы.

— Напрасные слова, товарищ Лебедев, — придвинулся Петров, — надо знать человека. Мы с Богданом хоть разных ведомств, но одной бомбой крещеные. Изучили друг друга. Не завидую вам, товарищ Лебедев, в смысле руководства и воспитания!

— А я сторонник гибкой воспитательной линии! — ухмыльнулся Лебедев, посматривая на ближний берег, на подкатившую грузовую машину.

Из кабины грузовика выпрыгнула женщина в платочке. Лебедев успел разглядеть — Кириллова. Платочек сбился набок, на плечо; прическа обычно гладкая, строгая, разметалась на модный манер. Надежда Сергеевна бросилась на плотину, дружинники не смогли остановить ее. «Случилось что-нибудь? Наверно, случилось!..»

А Богдан Протасович ничего не замечал, напряжение и тревогу сменило раздумье.

Внезапно, противореча происходящему или, может, в неразрывной связи с ним, возникли годы исканий, от самого первого часа, когда юнцом вошел в лабораторию.

Кириллова появилась нежданно:

— Богдан Протасович! После жестокого приступа! Дикость, ребячество!

И тут же накинулась на Лебедева:

— А вы с улыбочкой, спокойно созерцаете!

— Я не только созерцаю, Надежда Сергеевна. Я пристально наблюдаю. Изучаю. Взгляните сами — профессор посвежел, дышит легко, макинтош распахнул.

— Да, представьте, чувствую себя отлично, — подтвердил Вага, — разрешите узнать, зачем пожаловали?

— Затем, что звонили из центра. Затем, что врач обеспокоен вашим состоянием… — И обрушилась градом упреков: — Хоть бы словечко сказали, Богдан Протасович. Хоть бы вахтершу предупредили. Мы с ног сбились. По всему поселку разыскиваем.

Она вдруг умолкла. То ли успокоил молодцеватый вид Богдана Протасовича, то ли поняла бесполезность жалостливых слов.

— Извините, товарищи! — бросила коротко. — Богдан Протасович уходит со мной.

И пошла впереди не оглядываясь. Вага торопливо тиснул руку Петрову:

— Жду. Жду, слышишь!

Лебедев, провожая Вагу и Кириллову напутственным взглядом, шепнул инженеру:

— Видите, товарищ Петров, гибкая воспитательная линия имеет преимущества!

Прудников сидел в машине, положив руку на баранку. Задняя дверца была распахнута, передняя наглухо защелкнута, и Виктор, видимо, не собирался ее открывать. Как всегда, с привычной мягкостью тронул он «ЗИЛ», перевалил через рытвины, плавно вывел на шоссе. Прудников поправил кепку, прибавил скорость. Впервые за эти дни лицо его приняло солидное, уверенное выражение — традиционное выражение водителя, чувствующего, что машина загружена полностью, как у людей.

Кириллова глянула в шоферское зеркальце — знала, что не увидит себя, и все же посмотрела. Представилось встревоженное, усталое и от этого ставшее некрасивым лицо. Подумала о Богдане Протасовиче: спокоен, здоров, убедился в незыблемости плотины. Уверен в себе, в успехе своего друга.

А вот она примчалась сюда, как девчонка!

Испугалась недобрых, черствых мыслей: как бы еще не обмолвиться жестким словом! Приказала себе — щадить!

И уже приказав, воскликнула:

— Знаете, нелепо — вдруг подумала о вашей жене!

— Что?

— С вами может ужиться либо подвижница, либо… Либо пустая бабешка. Которой на все наплевать…

— Надежда Сергеевна!

— Да-да, которой на все наплевать, пароме полированного гарнитура и легкового выезда. Вы эгоистичны и себялюбивы. Да-да, особого рода себялюбие.

— Надежда Сергеевна, позвольте…

— Не позволю. Вы не имеете права так жить. Вокруг вас люди. Люди, а не вакуум.

— Вы для того и поспешили сюда, чтобы спасти меня от вакуума?

— Да, для того. Для того, чтобы сказать вам в лицо. Я не умею высказываться за глаза.

«Невозмутим. Уверен, — думала Кириллова, — гордится своими мужицкими корнями. Задубел». И продолжала вслух.

— Вы одеревенели, ожесточились.

Пыталась сгладить вспышку:

— Почему мы, женщины, несмотря на всю жестокость черной лабораторной работы, несмотря на всю черную лабораторную кухню, сохраняем в себе тепло для семьи, ласку для детей, находим время и внимание для вас.

Надежда Сергеевна говорила уже как всегда сдержанно, чуть с обидой:

— Что я хочу сказать, Богдан Протасович? Наверно, в нашей работе, кроме всех прочих условий — навыка, прозренья, гипотез, — необходимо еще одно: чтобы эксперимент не убивал прекрасное, ради которого построен эксперимент!

Кириллова ждала ответа. Напрасно. Он снова ушел в себя.

Прудников посмотрел на спидометр, нашел, что стрелка отмерила недопустимую скорость, и сбавил ход.

Кириллова ждала.

Молчит. Уставился в спину Прудникова.

Она старалась угадать, прочесть хоть словечко, ухватить краешек его мыслей — и не могла.

И снова обида — внезапная, непреодолимая, как судорога, — подавила все доброе, сердечное, присущее ей. И теперь уж ничего, кроме раздражения, ничего, кроме желания допечь, пронять, разбить невозмутимое, снисходительное, олимпийское спокойствие.

— Забыла сказать вам, эта девица, которой вы оказали столько внимания…

— Севрюгина?

— Да, Севрюгина. Не правда ли, потрясающая фамилия?

— Чудовищная. Но зато имя…

— Так вот, к этой девице приехал парень.

— Да — Арник. Тоже зверски красивое имя. Но это пройдет, и он станет Андрюшкой.

— Но я еще не все сказала. Этого Андрюшку схватили.

— Как — схватили?

— А так. Задержали. У дверей кабинета. Дверь была открыта. Сейф вскрыт.

— Надежда Сергеевна, вы только что любезно спасли меня от инфаркта и вакуума!

— Что поделаешь, жизнь есть жизнь. Парня действительно схватили.

Прудников, не оглядываясь, подался вперед и погнал машину.

— Говорите, схватили? — переспросил Вага.

— Да, задержали. Шевров узнал парня. Оказывается, он имел уже судимость. Шевров обвиняет вас…

— Меня?

— Вас. Обвиняет в потворстве элементам.

Прудников увеличил скорость.

— А я обвиняю вас, — присматривалась к дороге Кириллова. — Обвиняю в одной странности, — она откинулась на спинку сиденья, — чтобы снискать ваше внимание, нужно быть блудным сыном или блудной дочерью.

Она все еще присматривалась к дороге:

— Своего рода профессиональная болезнь. Чисто профессиональная привычка фиксироваться на патологических явлениях.

— Клиники существуют для хворых и слабых, — буркнул Вага, — здоровым нужен хоккей, бокс, слалом и красивые групповые фотографии, отображающие их улыбки. Но суть не в этом. Суть в том, что парню могут испортить жизнь. Хотя, прошу заметить, это совершенно здоровый и даже румяный парень!

— Здоровый румянец не помешал ему вскрыть сейф!

Прудников позволил себе вмешаться в разговор:

— Извиняюсь, Надежда Сергеевна, мне совершенно точно известно: сейф уже целую неделю открыт. Не запирается. Замок испорчен. И ничего в нем не содержится, кроме пузырька с конторским клеем.

— Вам, Прудников, всегда все известно!

— Ничего удивительного. Шоферу грузовика уже наряд выписан на доставку сейфа в мастерские. Не знаю, где пузырек с клеем будут хранить во время ремонта.

— Теперь вы убедились, Надежда Сергеевна, что мы с Прудниковым заботимся не только о патологических явлениях. Мы с Прудниковым согласны протянуть руку здоровому, румяному парню.

— Несказанно, счастлива, — сбросила с плеч косынку Надежда Сергеевна, — готова присоединиться. Если все это так.

— Совершенно точно, — заверил Прудников, — паренек к своей девчонке спешил. Свидетели имеются.

Кириллова старательно расправляла косынку.

— Надеюсь, Богдан Протасович, молодые пригласят нас на свадьбу?

Она все время говорила так, словно должна была сообщить что-то очень важное, неотложное, но расходившиеся нервы, уязвленное самолюбие заслоняли это главное. Однако мало-помалу нервы улеглись.

— Богдан Протасович, вас разыскивает Шевров.

— Шевров? Меня?

— Да. Прибыла телефонограмма из центра. За рубежом вспышка.

Вага ответил не сразу. Надежде Сергеевне почудилось, что прошло очень много времени, пока он внятно произнес:

— Но почему обращаются ко мне? Ряд случаев…

— Я имею в виду новейшую модификацию актина, Богдан Протасович. Эффективность препарата…

— Не проведены еще испытания на человеке, а вы говорите об эффективности!

— Испытания на человеке начаты, Богдан Протасович. Татьяна Чаплыгина намерена говорить с вами по этому поводу. Выслушаем сообщение коллеги Чаплыгиной!

Вага велел остановить машину:

— Здесь уж недалеко, отпустим Прудникова, Надежда Сергеевна?

Прудников пожелал им доброй ночи, вскинул руку — традиционный жест шофера, выполнившего свой долг.

Когда они скрылись в темноте, Виктор достал папиросу и облокотился на капот «ЗИЛа» — имел право шофер выкурить ночную, прежде чем отвести машину в гараж?

Снова дорога среди холмов. Теперь она кажется труднее — наверно, потому, что Богдану Протасовичу приходилось решать свою, а не чужую судьбу, свои немолодые годы.

Кириллова все еще говорила о суровости лабораторного труда, о том, что, углубляясь в глину исследования — она так и сказала: глина исследования, — должно сохранять образ прекрасного, возникающего из этой глины.

Вага слушал рассеянно.

Думал о Надежде Сергеевне так, словно она была далеко, а не шла рядом.

Хорошая, разумная женщина, и его чувство к ней, наверно, более сложное и глубокое, чем обычное дружеское внимание. Но как бы ни крепло это чувство, как бы ни сложились их взаимоотношения, ничто не вернет утраченного.

…І все, куди не йду, холодні трави сняться,

де дерева шумлять і плачуть за Дінцем,

де вулиці п'янить солодкий дух акацій,

востаннє за вікном заплакане лице…

— Вы не слушаете меня, Богдан Протасович!

— Простите великодушно, мысленно готовился к предстоящему докладу вашему.

Вага пытался сгладить неловкость непринужденным, дружеским тоном, но вспомнился почему-то рассказ врача о человеке, подававшем надежды, о Серафиме Серафимовиче, Симочке, и жизнь этого Симочки теперь не казалась такой отчужденной, отгороженной, соприкасалась как-то с его жизнью. Изменить своей молодости, творческой мысли. Страшная все-таки штука — чечевичная похлебка!

В тишине только их шаги. Тени при дороге сдвинулись плотными, осязаемыми ступенями, а вершины деревьев проявились изломанно в предутреннем небе. На шоссе, у самых ворот лагеря, трое — две девушки и парень.

Богдану Протасовичу послышался голос Татьяны Чаплыгиной:

— Янка, рыжая, родненькая, будь человеком, прочитай на вечере мои новые стихи!

Светлеющее небо. Едва различимо теплится застывшее облако. Праздничные огни в детском доме давно погасли, лишь одно озаренное окно настороженно смотрит в глубину весенней ночи. Дети спят.

Кириллова перехватила взгляд Богдана Протасовича — неугомонный, беспокойный человек.

Надежда Сергеевна молча взяла его под руку — так верней было идти по крутой, неосвещенной дороге.

ЛЕШКА ЖИЛОВ

Повесть

Леониду казалось, что весь город толкует о деле Егория Григорьевича Жилова, о преступлении на предприятии промкомбината.

— Неохота и в школу идти… — признался Лешка.

Но в классе никто словом не обмолвился о нашумевшем процессе. Ребята с головой ушли в учебу, все были охвачены экзаменационной лихорадкой, — той самой лихорадкой, которой, как известно, в школе не должно быть.

Лешку встретили, как всегда, по-приятельски, — судебное разбирательство, чужая фамилия Жилов — не увязывалась с именем нашего Лешки, нашего Жилова, товарища и одноклассника. И только Ляля Ступало внимательней обычного взглянула на Леонида.

«Ну и ладно, — подумал я, — так еще лучше — без всяких расспросов…»

Но Лешку в этот день все раздражало:

— Им безразлично, понял! — буркнул он, пряча книги в парту, — чужое никого не касается!

— Неправда, Лешка, — возмутился я, — наговариваешь на ребят.

— Неправда? Да ты хоть на Аркашку Пивоварова посмотри. Живет, словно перед зеркалом — сам на себя любуется. Комсомолец! Ему папаша «Яву» двухцилиндровую пообещал за успешные экзамены. Так он теперь ничего, кроме цилиндров, не видит и не слышит. Ты хоть сквозь землю на глазах у него провались — не заметит. Даже в милицию не сообщит.

— Брось, Лешка!

— Вот именно: брось, не связывайся, не вмешивайся. Так легче жить. Удобнее. Короче — да здравствует Аркашка Пивоваров.

Между тем судебное разбирательство по делу Егория Григорьевича Жилова снова отложили, уже который раз, и это более всего мучило Лешку. Смотреть жалко было на парня, похудел, осунулся. Сперва курил взазос, а потом и курить бросил, и ребята украдкой говорили о Лешке: «Потух»…

Даже кепка его утратила тот особый залихватский вид, который выделял ее из множества других. Его лихорадило, он думал и говорил все об одном, словно весь мир заполнили егории жиловы!

Вот, мол, в школе учат меня одному, а дома требуют по-иному. И если я, к примеру, честно откажусь достать по блату модельные туфли, так меня жиловские дружки засмеют: «Вот, дескать, чудик с неба свалился».

Леонид постоянно твердил об этом тоном умудренного опытом мужика. Он очень любил это слово: «мужик», придавая ему какое-то свое, особое значение. Любил, когда в глаза и за глаза называли его «крепким мужиком».

— Ну, пошли, мужики, — обращался он обычно к товарищам.

Или еще:

— Так-то, мужики, жить надобно. Ухом слушай, а про себя разумей.

Он все время как бы спорил с кем-то, словно этот «Жиловский дом» ни на секунду не отпускал его, повсюду преследовал, навязывая свои, неписанные правила, В шутку он называл эти правила «законом джунглей», понимая всю их вздорность и подлость, понимал и продолжал следовать жиловским правилам.

Однажды я сказал Леониду:

— Не для того, Лешка, наши отцы новый дом построили, чтобы мы в нем законы джунглей разводили.

— Здорово сказано, — одобрительно воскликнул Леонид, — но где-то уже слышал, — и вдруг рассмеялся, — у хороших высказываний одна беда: они слишком часто повторяются.

Спорили мы постоянно, неистово, до хрипоты. Схватывались не на жизнь, а на смерть. Он меня злосчастным романтиком обзывал, а я его — хлюпиком.

Более всего злили меня Лешкины жизнемудрые рассуждения. Послушать парня — два века прожил, все постиг, ничем не проймешь…

Наконец суд был назначен. Я решил сопровождать Лешку, — если уж на то пошло, явимся на суд вместе. Ночь провел я скверно, насилу уснул, мучили всякие страшные мысли, словно я сам был подсудимым.

Наутро, наспех собрав книжки, я отправился к Леониду.

Суд нашего участка помещался в новом здании. Дом так и сверкал чистотой, играл свежей красивой облицовкой. Пахло краской, паркет был натерт, словно для большого вечера самодеятельности.

Однако на новеньком паркете пролегли уже черные дорожки, протоптанные множеством беспокойных ног…

Отчима Леонида — Егория Григорьевича Жилова — я и раньше встречал, но всегда мельком, на ходу. Вечно он спешил, опаздывал, забегал домой на минутку и единственным человеческим словом, обращенным к семье, было:

— Ну, пока…

А теперь тут, в светлом зале, переполненном людьми, спешить было некуда, и он предстал вдруг во весь рост. Держался спокойно, с какой-то заученной уверенностью, ожесточенно отстаивал свою правоту.

Егорий Григорьевич отрицал все начисто, не признавал за собой никакой вины, уверял, что за содеянные злодеяния ответственны другие, что его подвели, и он пострадал за доверчивость — положился на людей… Слова его звучали искренне. Он обстоятельно излагал дело, приводил факты, доказательства, ссылался на свидетелей и объективное положение вещей. Мало-помалу я убедился в его правоте. Это радовало меня, потому что оправдание Егория Жилова спасало Жилова Лешку.

Незаметно я глянул на друга, — Леонид по-прежнему был озабочен и угрюм. Чем уверенней говорил Жилов старший, тем мрачнее становился Лешка.

А правота Егория Григорьевича с каждой минутой, с каждым новым выступлением свидетелей все более утверждалась. Наконец, люди, из-за которых пострадал Жилов, подавленные неоспоримыми фактами, сознались во всем, не отрицали своей вины и только просили снисхождения.

Решение суда казалось предопределенным.

Дальнейшее разбирательство было перенесено на следующий день, но Лешка внезапно потерял всякий интерес к делу и больше в суд не пошел. Объемы пирамид, тангенсы и синусы вытеснили все. Угол «а» и угол «б», равенства и неравенства, — только и можно было услышать от него, точно, кроме этих углов, ничего в мире не существовало.

Но от меня Леонид ни за какими углами не мог укрыться.

— Ну вот — все выяснилось, — пытался я завести разговор. — Твой отчим ни в чем не виноват.

— Не виноват? — как-то странно поглядывал на меня Лешка. — А барахла откуда полный дом?

— Ну, он же у тебя высокооплачиваемый.

— Сами они себя высоко оплачивали.

Однако я оказался прав — Егория Григорьевича оправдали. Сослуживцы его признали, что ввели начальника в заблуждение и полностью понесли ответственность за совершенное. Беспечность, излишняя доверчивость Егория Григорьевича были учтены и наказаны — его перевели на другую работу с понижением.

Постепенно в доме Жиловых все уладилось.

Не уладилось только на душе Лешки. Точно подменили парня. От беззаботности не осталось и следа. Глаза потускнели, модный костюмчик утратил блеск. Порой мне казалось, что он нарочно старается его примять, чтобы не выглядеть так шикарно.

Ну, что ж — я понимал Лешку. Я сам не переставал думать о том дне, когда мы с ним очутились в зале суда, не переставал думать о человеке с настороженным взглядом. Ведь это ужасно увидеть близкого человека  т а к и м!

И почему-то невольно вспомнил о своем отце. Он никогда не был на скамье подсудимых, никогда не привлекался к ответственности, не совершил ничего такого, что подходило бы под статью. Слыл хорошим работником, успешно продвигался по службе, имел награды.

И все же мать всегда с горечью отзывалась о нем, о его черствости, о недобром отношении к ней, жалела свою загубленную молодость.

Поминала его всегда в третьем лице: он». Или, как чужого, называла по фамилии: «Ступалов».

— Что это он взносов не шлет, — тревожилась, бывало, мама, когда подходило двадцатое число. «Взносами» она именовала деньги, которые отец — не по решению суда, а по собственному почину — высылал нам.

Или еще:

— Вот наш Ступалов расщедрился — двойной взнос прислал по случаю летней оздоровительной кампании. А может, по случаю нового счастливого брака…

Больно было слышать об отце только плохое. Мать угадывала это, но ничего не могла с собой поделать. Так страдающий тяжелым недугом постоянно говорит о своей болезни.

А когда, случалось, я заупрямлюсь, вспылю, отвечу грубо, она как-то болезненно, отчужденно глянет на меня:

— Накатило уже ступаловское!

Город наш не так уж велик: еще вчера мы были одним из самых малых спутников второй столицы, отмеченным на карте всего лишь кружочком. А теперь у нас свой ретрансляционный узел, центральный универмаг; в нашем пединституте учатся приезжие ребята.

Конечно, мы по-прежнему во всем равняемся на столицу, и если не удастся побывать хоть раз в году в ее театрах, музеях, магазинах, это уж и год не в год…

Обычно подобные поездки мы совершаем вместе с Лешкой в весенние каникулы.

Но сейчас, накануне выпускных, все пришлось отставить. Побродишь по улицам, заглянешь в городской сад глотнуть свежего воздуха — вот и вся экскурсия.

Однажды я вернулся домой после такой прогулки позже обычного — толковали о школьных делах. Лешка рассказывал о своей семье, не заметили, как время прошло.

Я больше слушал, мне почему-то всегда трудно говорить о себе.

Итак, я молчал, а на душе становилось все тревожней — меня охватило какое-то неприятное чувство, как будто забыл что-то важное и не мог вспомнить. Неожиданно представилось детство — отдельные несвязные отрывки возникали вдруг и также внезапно исчезали…

Шел уже двенадцатый час, когда переступил порог и сразу, что называется с ходу, принялся допытываться:

— Мама, почему вы никогда не расскажете мне об отце?

— Ну, что выдумал. Постоянно вспоминаю о нем.

— Нет, знаете, по-настоящему. Что он за человек — хороший, плохой?

— Что это, вдруг, ни с того ни с сего! — забеспокоилась мать, — или, может, на комсомольском собрании интересовались? Анкеты заполняют?

— Нет, анкет не заполняют. Я сам хочу знать. Могу я знать, кто мой отец, или как по-вашему?

— Садись лучше за стол. Третий раз разогреваю.

— Мама, я вас серьезно спрашиваю. Как вы сами считаете: хороший он человек?

— Не знаю. Может, кому-нибудь и хороший. Наверно, хороший.

— А почему вы всю жизнь проплакали?

— Вот пристал, почему, почему? Хороший и все.

— А помните, вы говорили: «Все, что было во мне светлого, святого, хорошего — все растоптал!».

— Господи, вот привязался. Явился в полночь да еще расспросы расспрашивает. Терзаешь только напрасно, глупый. Ну, что пристал? Хватит с меня — на все вопросы ответила…

«И хороший, и уважаемый, — думал я, — к ответу не привлекался, под судом и следствием не был, а жизнь человеческую погубил… Ступаловское!»

Порой случалось так: никто даже не знает о моей какой-нибудь выходке, мама словом не обмолвится, но вдруг словно голос чей-то отзовется: «Ступаловское».

У Жиловых все шло по-старому — снова появились гости, подкатывали машины, привозили вино и цветы. Егорий Григорьевич по-прежнему был румян, весел, выхолен, глядел барином. Счастье как будто вернулось в их дом, и соседи шептали вслед Ларисе Петровне с почтительной завистью:

— Богато живет!

И тут вдруг нежданно стряслась история с Лешкой Жиловым.

Наш класс, десятый «В», был не то чтобы недружный, а какой-то случайный, — так в самом начале года завуч Алексей Никанорович определил и тут же дополнил коротко: «С бору по сосенке». И поспешил привести пример из истории: оказывается, у него когда-то, в первые годы после освобождения, был уже подобный класс — источник всяких неприятностей. Пожалуй, он был прав, школьная статистика показывает, что большинство «ЧП» приходилось именно на десятый «В». Возник он в текущем году, когда новое, еще пахнущее стройкой, здание заселили ребятами соседних школ. Десятым «А» полностью завладела крепкая сплоченная семья ближайшей школы. То же произошло с десятым «Б», а в нашем собрались «сосенки» со всех окрестных «боров».

Товарищеские и даже панибратские отношения установились быстро, а дружбы, настоящей дружбы, не было. Многие ребята жили старыми устоявшимися знакомствами, обособленными группками. Только шумели все вместе на нелюбимых уроках.

Двадцать три человека — восемнадцать девчонок и пять мальчиков — самый маленький класс в школе!

— Но самый беспокойный! — предупредил завуч нового классного руководителя Веру Павловну.

С девчонками мы не ссорились, неохота была идти против большинства, но и не дружили — у каждого были уже свои внешкольные знакомства и привязанности, и только Ляля Ступало пыталась скрепить общешкольную дружбу, затевала вечера, старалась, чтобы комсомольские собрания проходили живо, собирала ребят в походы, на экскурсии.

Порой обращалась к Лешке:

— Пойдем сегодня домой вместе. Нам ведь по дороге…

Лешка провожал ее до самого дома, шел торжественно, как на параде, а я плелся рядом, терпеливо слушая затянувшийся разговор о строении земной коры. Лешка не любил геологии, но из деликатности поддерживал беседу.

— Вы, кажется, вместе со Ступаловым учились? — спросила однажды Ляля.

— Да, все время. С самого первого класса.

— И все время дружили?

— Да, все время.

— Счастливые! Хорошо с самого первого класса дружить, — почему-то вздохнула Ляля, — а вот мы с мамой несколько раз переезжали из города в город, и все приходилось начинать сначала.

Она немного помолчала, потом снова спросила:

— Ты какую специальность думаешь избрать?

— Хочу занять пост машиниста уборочной машины.

— Комбайнером, что ли? — не поняла Ляля.

— Да, комбайнером по уборке городских улиц и площадей. По-моему сейчас это самая нужная специальность. Грязи еще очень много в городе. А мы все на дворников свалили, каждый боится ручки запачкать. А по-моему это бессовестно.

— О чем ты? — удивилась Ляля.

— О грязи. Надо всем сообща убирать, если хотим жить чисто.

— Я тебя серьезно спросила.

— И я совершенно серьезно ответил. Нужна новая, высшая техника, чтобы город от подлецов очищать. Всеобщая мобилизация средств и сил.

— Лешка, ты почему-то всегда несерьезно со мной говоришь. Непременно с усмешечкой.

— При чем тут усмешечки. Никаких усмешечек. Мне просто непонятны все эти ваши разговоры и споры «кем быть?». Кем — токарем или пекарем, штукатуром или астрономом — подумаешь, проклятые вопросы! Да кем хочешь, тем будь. Не это меня мучит, пойми. У меня другой вопрос: кем быть — человеком или человечишкой!

— Неужели это вопрос, Лешка?

— Для Аркашки Пивоварова, может, и не вопрос. А для меня самый первейший. Думаешь, думаешь, башка раскалывается. Схвачу «велик» и айда на тридцать километров за город. У меня верная примета есть: если до развилки полегчает, стало быть ничего — обойдется…

— Значит, все-таки отвлекаешься вопросиками: быть или не быть? — попытался я вмешаться в разговор. Ляля удивленно глянула на меня, как будто я не имел права голоса. Лешка ничего не ответил и это задело меня:

— Гамлет ты несчастный!

— Гамлет, товарищ дорогой, был мыслящим человеком. У него вот здесь, — Лешка шлепнул меня ладошкой по лбу, — в этом ответственном участке шарики работали. А мы с тобой, не мысля и не терзаясь, предпочитаем присоединиться к предыдущему оратору. Штука простая: жить за счет чужой мысли, чужого героизма, самоотверженности, чужого перевыполнения плана. Ты, дескать, ступай вперед, а я уж как-нибудь, следком за гобой.

Я с удивлением слушал Лешку — никогда он так не говорил, никогда не было в нем столько злобного. Я понимал, что ему трудно сейчас, что парень пережил, передумал, и все же слова его не вызвали сочувствия. А Ляля обиженно нахмурилась, и мне показалось, что она из тех благонравных девочек, которые всему предпочитают внешнее приличие.

Собственно, тогда я не очень-то разобрался в том, что говорил Жилов, и так как мне нечего было ответить, я повторил свое обычное:

— Брось, Лешка…

— Опять «брось». Терпеть не могу этого дурацкого выражения. Да и бросать-то нечего. Не я начинал разговор о специальностях, не я вызывал тень Гамлета…

— В произведениях Шекспира говорится о тени отца Гамлета, — поправила Ляля и снова показалась мне благонравной барышней.

— Ну вот, пожалуйста, — воскликнул Жилов. Он не слушал уже, не замечал никого и ничего, губы его дрожали, левая бровь приподнялась кверху и задергалась: — Вы сами знаете, я правду говорю. Нахлебнички всем поперек горла стали. На любом производстве, в любой специальности. Ты сказала, Лялька, о выборе специальности. Да не все ли равно, какую специальность изберет подобный нахлебничек: физику или химию, пластмассы или штукатурное дело. Все равно останется дармоедом на чужой шее. Можно и в поэзии всю жизнь тихим чиновником прожить, можно и в штукатурном деле поэтом стать.

— Допустим, — по-прежнему неодобрительно и как-то сбоку глянула на Жилова Ляля, — но я не пойму, почему ты заговорил об этом сейчас, с нами. Кого агитируешь, против кого выступаешь? Против Андрея? Против меня?

— Почему заговорил? — растерянно переспросил Жилов, словно забыл уже, о чем шла речь. — Да так, знаешь: что у кого болит, тот о том и говорит. Слыхала, небось, пословицу.

— А ты, оказывается, злой, Лешка!

— Да, злой. Ой, какой злой, Лялька. И вообще сторонись меня. Я ведь, знаешь, из чуждых элементов. Отчим — жулик. А мать…

— Не смей, — вспыхнула Ляля, — не смей говорить о ней плохо!

— А я и не собираюсь. Она для меня — мама. Все равно, что бы ни было, моя дорогая, хорошая, родная мама… — Лешка отвернулся, дернул плечом, не глядя на нас, махнул на прощанье рукой:

— Ну, я пошел…

Ляля долго смотрела ему вслед. Не могу передать, что прочел я в ее взгляде, не умею. Но она перестала казаться мне примерной барышней, для которой превыше всего внешнее приличие.

— Завтра опять будем возвращаться вместе, — простодушно сказала она, — ладно? — и протянула мне руку, хотя это и не предусматривалось нашим общеклассным этикетом.

Я догнал Леонида. Он уже успокоился, заговорил, как всегда, покровительственно, рассказывал о себе, о том, как трудно ему живется.

И вдруг воскликнул:

— Понимаешь, вот мы сейчас мечтаем и размышляем. Каждому, конечно, хочется большой, настоящей жизни. На маленькое, серенькое никто не согласен. Но потом пройдет время, все утрясется, укомплектуется… Послушай, Андрюшка, неужели и я стану Жиловым. Жиловым номер два. Разумеется, усовершенствуюсь, пройду переподготовку, учту ошибки и промахи, умудренный опытом предков, напуганный шумом и позором, утрачу жиловский размах. Откажусь от жизни рисковой, пролезу на тихое местечко с некоторыми благами и… присоединюсь к предыдущему оратору. Вот что ужасно, Андрюшка.

Мне стыдно признаться, но тогда я ничего не смог сказать товарищу.

А Леня продолжал:

— Понимаешь, Андрюшка, дело ведь не в том, что Жилов запустил лапу в государственную кассу, не в том, что он попал под статью или увернулся от статьи. Не знаю, как об этом сказать… Ну хоть так: когда я думаю о дорогих, чтимых нами людях — о Чернышевском и Шевченко, о Франко и Лесе Украинке, о Николае Островском, Чапаеве, Павлове, краснодонцах — я вижу главное, вся жизнь их была направлена на то, чтобы служить народу. Отдать, а не взять. А для Жиловых главное и единственное: взять, оторвать. Независимо от того, залезет он в кассу или нет, попадет под статью или нет. Все равно — только взять. Любым способом, под любым предлогом. И для нас даже хуже, если этот тип осторожен и за сто верст обходит уголовные статьи, если он берет и отрывает, не нарушая закона, если он не вор, а всего лишь потребитель и ко всему подходит только со своей потребительской точки зрения. Потребитель! Это самое страшное. Вор — что! Про вора давно сказано: как веревочке ни виться… Но вот потребитель, жадный, бездушный, ненасытный, ненаказуемый!

И снова я ничего не мог ответить товарищу, не привык к подобным беседам; у нас в классе никто никогда так не говорил, словно обо всем этом должны были думать и заботиться другие, словно все плохое, несправедливое и преступное окажется изжитым еще до того, как мы окончим школы и нам останется только получить аттестат и явиться на готовенькое.

Лешка первым в нашем классе заговорил о трудностях, ожидающих нас впереди, первым прямо спросил себя и нас: можем ли мы занять свое боевое место, наряду с Корчагиным и краснодонцами, способны ли ополчиться против зла, — ведь зло не всегда предстает в белогвардейском или фашистском мундире, может явиться и в приятном сером костюме Егория Жилова.

С этого дня Ляля незаметно, но решительно вошла в нашу жизнь, в нашу дружбу и даже отсутствуя оставалась с нами — обликом, чувствами, мыслями: «Ляля сказала… Ляля считает… Ляля не согласна…».

И еще — стихи. Да, стихи! Ляля любила стихи, и мы стали читать и чтить поэзию; в нашей жизни появилась поэзия. Подумать только — перед самыми выпускными экзаменами! Ляля помнила наизусть целые поэмы, вечно носилась с томиками любимых стихотворцев и читала с закрытыми глазами.

Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо,

В полуденных лучах следы недавней стужи

Дымятся. Теплый ветр повеял нам в лицо

И морщит на полях синеющие лужи.

Еще трещит камин, отливами огня

Минувший тесный мир зимы напоминая,

Но жаворонок там, над озимью звеня,

Сегодня возвестил, что жизнь пришла иная…

Впервые Ляля появилась в нашей школе минувшей осенью. Запомнились почему-то неяркие цветы — георгины — которые она принесла. Потом георгины дольше других цветов стояли на школьном окне не увядая. Держалась Ляля уверенно, свободно — так и веяло от нее степным привольем, свежестью полей. Загрубевшие руки казались по-мальчишески крепкими; смуглое лицо не отличалось тем нарочитым, самоотверженно добытым на знойном пляже загаром, которым щеголяют иные модницы. Похоже было, что она по-крестьянски прятала лицо под платочком:

— В поле иначе нельзя, — оправдывалась она, точно ее обвиняли в чем-то зазорном, — заработаешься, не заметишь, как сгоришь.

В ее учебниках между страницами то и дело попадались цветы: задорные сокирки, мечтательные волошки, ласковый, задумчивый барвинок.

— Ляля, имей в виду, — упрекал я, — ты варварски обращаешься с учебниками.

— Знаю. Безобразие. Но погляди, какие цветы чудесные! Вот ромашка. Такая родная, родная. Что-то знает и не говорит.

…Когда я думал о Ляле, мне всегда представлялся простор, свет, яркая радостная обстановка. Но вот, однажды, мне довелось побывать у нее дома. Ляля захворала, и Вера Павловна велела навестить ее и передать табель.

Сбежав по каменным ступеням, я очутился в тесном коридоре полуподвального помещения. Целый ряд квартир по обе стороны, шум общей кухни, смех и плач детей — сначала я растерялся. Потом знакомый девичий голос подсказал, в какую дверь постучаться.

В маленькой комнате было чисто, опрятно, но чувствовалось, что люди живут небогато. Отец Ляли часто хворал, зарабатывал мало, все хозяйство лежало на плечах Анастасии Дмитриевны и Ляли. Но я, собственно, не об этом хотел сказать, — не о подвале, не о тесной комнате. Вскоре Ступало получили новую квартиру и это, конечно, было великим праздником; Лешка сказал, что новоселье сверкает у Ляли в глазах. Но в характере Ляли ничего от этого не изменилось, просто библиотечка поэтов переместилась на этаж выше. Именно это хотелось отметить: Ляля, как все мы, очень любила хорошие вещи, хорошую обстановку. Заходила иногда в магазины, чтобы посмотреть на хорошее, дорогое. Но вещи никогда не были для нее главным.

На другой день после уроков Лешка подошел ко мне:

— Помнишь, ты сказал: «Мы не квартиранты в отцовском доме».

Я удивленно глянул на друга, не понимая, о чем он завел речь.

— Ну ясно, — фыркнул Жилов, — уже и позабыл!.. А я, чудак, до сих пор думаю, мучаюсь, — как всегда он помолчал немного; было похоже, что думать ему легче, чем говорить, — не квартиранты! Здорово сказано. Ну, хорошо, — посмотрел он мне в глаза, — а что прикажешь делать, если мы не квартиранты? Ну, что бы ты делал на моем месте? Ну, вот я сейчас вернусь домой, открою дверь, войду в квартиру, в которой, как ты правильно сказал, я не могу и не хочу быть просто квартирантом. А в ней, в этой нашей квартире, все осталось по-старому. Как будто и суда не было. Пустая жизнь, пустые люди, а главное — плохая жизнь и люди плохие. Очень плохие, Андрюшка… Ну, что бы ты стал делать?

— Не принял бы закона джунглей.

— Ну, хорошо. Я не принял закона. А дальше? На кулачках мне с ними драться, что ли! Или перед товарищем управдомом вопрос поставить?

— Напрасно кипятишься, Леонид, у вас давно все уладилось. Напрасно только себя расстраиваешь.

— Уладилось! Да, уладилось. А я не хочу жить так: улаживать, налаживать, заглаживать, — он вдруг умолк, может быть, потому что подошла Ляля.

— Пойдем вместе сегодня, Лешка?

— Не знаю… я спешу… — рассеянно отозвался Леонид и вдруг заулыбался. — Послушайте, ребята, приходите вечером ко мне. Почитаем стихи про любовь и трудовые резервы. Кроме шуток, Ляля, почитаешь стихи. Музыку послушаем. Классическую, назло всем шумовикам. И ты непременно приходи, Андрюшка.

Мы заверили Жилова, что придем послушать классическую музыку и разошлись. Впервые за долгие школьные годы я возвращался домой один. И вдруг, уже у самой калитки, вспомнил: сегодня день рождения Лешки! Вот почему он пригласил нас посидеть, поболтать по душам!..

Вечер оказался непредвиденно хлопотливым; предстояло купить подарок, привести в порядок костюм — не хотелось ударить лицом в грязь перед гостями Жиловых. Давно собирались купить новый, но все откладывали от получки до получки, то одно требовалось купить, то другое. Совсем уж было решили к Новому году, но в самый канун праздника мама прибежала взволнованная, запыхавшаяся:

— Андрюшка, дорогой, не знаю, что и делать: в наш магазин привезли шифоньеры совершенно новой конструкции, очень удобные, красивые, поместительные.

Она так и сказала: «новой конструкции» — повторила мое любимое словечко. Ну, что было сказать?

— Если новой конструкции, — решил я, — покупай. Покупай — и все. А с костюмом подождем.

Так появилась в нашей комнате «новая конструкция», а вопрос о новом костюме был отложен.

Узнав, что я собираюсь на именины к Жиловым, мама поспешила мне на выручку, помогла отутюжить борта на пиджаке, надушила и положила в карманчик цветной батистовый платочек, отпустила из неприкосновенного запаса небольшую сумму денег на подарок:

— Ты ж смотри, — напутствовала она меня, — к приличным людям идешь.

Она слышала об истории Егория Григорьевича Жилова, но знала также, что обвинения, выдвинутые против него, не подтвердились, и объясняла все происками завистников.

— Не урони себя!

Как все простые люди невысокого достатка, она очень дорожила своим единственным богатством — порядочностью.

— Ну, что вы, мама!.. — ответил уже в дверях и поспешил на именины.

По дороге заглянул в магазин, но, к сожалению, ничего хорошего выбрать не мог. Настроение мое совсем было испортилось, но тут на улице, на открытом лотке, случайно бросилась в глаза обложка маленькой красивой книги. Это был томик любимого поэта Ляли.

«Лешке будет приятно получить этот томик, — подумал я, — тем более, что и Ляля придет и, наверно, согласится почитать стихи».

И вот с маленьким томиком и с самым чистым чувством, какое только бывает в день рождения лучшего друга, в погожий весенний вечер я направился к товарищу…

В доме Жиловых тихо. Не слышно ни гостей, ни музыки, не видно цветов. Самый что ни на есть будничный день.

Лешка мне очень обрадовался: «Молодец, что пришел. Ценю. Хвалю и тому подобное». Потом шутя представил меня Ляле:

— Знакомьтесь — соседка по парте!

— Я никогда не была и не стану соседкой товарищу, — не принимая шутки, строго проговорила Ляля. Я видел, что Леонид насупился, и поспешил вручить подарок:

— А это от меня. Расти большой!

— Не забыл! — удивился Лешка, и глаза его заблестели по-мальчишески радостно. — Ну, спасибо, Андрюшка. Честное слово, напрасно ты все это… — и тут же принялся перелистывать и разглядывать книгу, видно, подарок пришелся ему по душе: такой маленький изящный томик в прекрасном переплете. Завидев томик, Ляля подошла к нам, заглянула в раскрытые страницы:

— Чудесная книга. И я такую Леше подарила.

Я так и обомлел — значит, мой подарок не первый и не единственный!

А Лешка посмеивается:

— Ничего, друг, все отлично: у вас с Лялей одинаково изысканные вкусы.

— Но это перевод, — перебила Ляля, а я подарила Леше в подлиннике. По-моему, не следует читать родных поэтов в переводе.

— Вот и хорошо, — подхватил Леонид, — теперь мы можем судить о качестве переводов. Поговорим, поспорим. Честное слово, мне очень дорого, ребята…

— Ну, если перевод, — немного успокоился я, — это уже совсем другая книга, ничего похожего!

Мы уселись рядышком на диване, и, конечно, сразу разгорелись споры. Впрочем, я больше слушал, разглядывая обстановку. Вещи все были хорошие. И картины по стенам очень хорошие. В такой обстановке могут только самые возвышенные мысли рождаться. Я невольно вспомнил напутствие мамы: «К приличным людям идешь…». Мне стало не по себе — несправедлив Лешка к отчиму, сам издергался, близких чернит…

…Продолжал разглядывать картины, смотрел на девушку в розовом, на золотой закат, прозрачный светящийся залив, на девушку с полевыми цветами…

На столе лежали томики библиотеки поэтов. Я решил, что это Лялины книги — Леонид поэтической библиотеки не собирал, увлекался техникой, особенно радио и телевидением. Но теперь он то и дело брал со стола какой-нибудь томик, перелистывая и вдруг начинал декламировать с увлечением, громко, как будто обращаясь не только к нам:

Не напрасно ли

новую борьбу ты ищешь?

Разве кончена

та, старая, борьба?

Стой на прежнем

боевом посту бессменно!

В новом облике

все тот же враг пред нами.

Леонид читал одно стихотворение за другим. Получалось это у него как-то неспокойно, беспорядочно, между разговором, будто не стихи читал, а свои мысли высказывал:

…Век породил нам эпоху великую! Боже! Как горько

В этот великий момент видеть ничтожных людей!..

Внезапно отложил книгу и зашагал по комнате от стены к стене, заметался:

— Вчера он снова оскорбил маму. Понимаете, не бранил, не вспылил, а так, знаешь, спокойненько, подло, по-хамски. Точно мимоходом ногой пнул надоевшую вещь… А потом она всю ночь плакала…

Леонид остановился, уставился на меня, как будто я мог ответить на его вопросы:

— Почему она терпит все это? Умная, образованная женщина!.. Раньше я плакал вместе с ней. Понимаете? Она здесь, на стильном диване. А я за стеной, в своей отдельной комнате. А теперь не плачу. Просто удивляюсь со стороны, равнодушно…

Леонид говорил неправду, не мог он оставаться равнодушным. Не знаю, кого пытался обмануть — нас или себя.

Больно было слушать все это, и я поспешил переменить разговор:

— Сидим тут, как на экзамене. Что у вас, радиолы нету?

— Радиола жиловская, — отрезал Леонид.

— Так что, после этого — не жить, что ли?

— А знаете что, ребята, — тряхнул головой Леонид, — перейдем в мою комнату. Кубатура меньше, зато чистого воздуха больше.

Он неслышно двинулся по комнате, мы так же неслышно — ноги утопали в мягких, ворсистых коврах — последовали за ним. Непривычное чувство охватило меня, оно усиливалось при каждом новом шаге по этим пышным бархатистым коврам. Наверно, это глупо, но ощущение напоминало щекотку — было и приятно и как-то не по себе.

Через маленькую дверь из коридора мы прошли в Лешкину комнату, небольшую, с одним окном. Лешка уверял, что в планах архитектора она именовалась комнатой для работницы. Но работница Жиловых обитала в кухне.

Стол, переживший оккупацию, кровать цельнометаллическая, новенькая — достижение местного цеха ширпотреба — все привычные, понятные вещи; мы сразу почувствовали себя по-домашнему.

— Эту комнату мы с мамой занимали, — проговорил Леонид, — еще тогда… До Жилова. Дверь эта была заколочена. Оставался выход на черную лестницу.

Леонид помолчал немного и вдруг нехорошо усмехнулся:

— Потом маме надоело так… Захотелось пожить…

— Послушай, Лешка, — горячо заговорила вдруг Ляля, — иногда мне кажется, что ты очень хороший парень. Скажу откровенно. А потом ты меня начинаешь злить. У Чайльд Гарольда хоть плащ был. А ты просто, так, даже без плаща.

— У тебя. Ляля, всегда классические примеры. А нам классика недоступна. По-нашему проще говорится: оторвался.

— Не знаю, как лучше — классически или проще. Но когда я думаю о тебе, мне становится тревожно.

— Это потому, что ты не делаешь утренней зарядки. Нервы нужно укреплять, Лялечка.

— Остроумие и балагурство, это не одно и то же.

— Именины называется, — вмешался я, — будем мы веселиться, или нет?

— Ладно, ребята. Признаю ошибку. Сдаюсь Включаю радиолу на полную катушку. Пусть окна дрожат. Итак: кавалеры, шерше ву девочек. Андрюшка, приглашай Лялю. Школьный вальс.

Я подошел к Ляле и церемонно поклонился. Она так же церемонно положила мне руку на плечо.

— Мы готовы, Леня!

Леша направился было в соседнюю комнату, шагнул к двери и на мгновение задержался:

— А легко все-таки, ребята, попасть на жиловскую половину. Стоит только открыть эту маленькую невзрачную дверь…

Леонид распахнул дверь и отступил — на пороге стоял Егорий Григорьевич Жилов, приветливо улыбаясь:

— А! Веселимся, молодежь!

Ляля смущенно сняла с моего плеча руку, спрятала за спину, как делала это у классной доски; я неуклюже повернулся, повалил стул и хрипловато буркнул:

— Здравствуйте.

Егорий Григорьевич продолжал приветливо улыбаться:

— Ну, ну, танцуйте, ребятки. Не станем мешать. Леня, а почему ты не завел радиолу? — он отошел в глубь комнаты, как бы собираясь удалиться, но не уходил, чего-то выжидал.

Лешке было неприятно появление отчима, но он старался не подать вида; присутствие Ляли стесняло его. Егорий Григорьевич должно быть разгадал состояние Лени и поспешил воспользоваться его замешательством:

— Напрасно ты, Леня, замкнулся. Нехорошо это. Твой день рождения — наш общий праздник.

Леонид, упрямо опустив голову, молчал. Егорий Григорьевич продолжал скороговоркой, опасаясь, что Леонид перебьет его:

— Мы с мамой нарочно вернулись пораньше, чтобы вместе… А я уже позаботился, чтобы сегодня все было как у людей. Пожалуйте, ребята, заходите. В нашей комнате просторней. Опять же — радиола. Особенного ничего, но повеселиться, отметить, так сказать, имеется возможность Леня, приглашай товарищей.

Мы с Лялей нерешительно переглянулись, не зная, что делать. Лешка растерялся, — приветливость и радушие отчима обескуражили его.

Егорий Григорьевич повернулся к Ляле и, не переставая на нее смотреть, торопил Лешку:

— Мамочка ждет нас, Леонид!

— Могла бы сама сказать… — Лешка покосился на Лялю и запнулся. Взгляд Ляли стал напряженным, выжидающим. Не сводя глаз с Ляли, Егорий Григорьевич упорно вел примирительный разговор.

— Прошу вас, ребята, стол накрыт. Проведем вечерок по-человечески.

— Вот я и хочу по-человечески! — неожиданно выкрикнул Лешка, — По-человечески, — поняли?

— Леонид! — укоризненно покачал головой отчим. — Людей постесняйся.

Я смотрел на Лялю и видел, что каждое резкое слово Леонида больно задевало ее.

…«Когда я думаю о тебе, мне становится тревожно», — вспомнились ее слова. Леонид, разумеется угадывал состояние Ляли, но он ничего уже не мог поделать с собой:

— По-человечески, а не прихлебателем, — слышите?

Егорий Григорьевич с трудом сдерживал себя, все еще на что-то надеялся, чего-то выжидая. Он только отошел немного и как бы невзначай отодвинул портьеру, — яркий свет ударил в глаза. За то время, пока мы оставались у Лешки, столовая преобразилась, стол был накрыт белоснежной скатертью, букет свежих цветов красовался посредине. На полке серванта стояли вазы с фруктами и корзины с бутылками, пестревшими нарядными этикетками и серебром, — чьи-то торопливые руки позаботились приготовить все для семейного торжества.

Чуть слышно скрипнула невидимая дверь, послышалось шелковистое шуршание и легкие шаги — в рамке двери появилась женщина в черном вечернем платье, оставлявшем обнаженными руки и плечи:

— Леня, дорогой мой, мы ждем, — тихо проговорила она, ласково, но вместе с тем настойчиво, как врачи говорят с капризными больными, — перестань, мальчик. Не мучь себя и других…

Ее темные, простодушно, по-детски широко открытые глаза сверкали от недавних слез и повторяли просьбу: «Леня, дорогой мой, не мучь…» — и я видел, что Леонид готов был поддаться этой просьбе. И Ляля смотрела на него и ждала.

Но в этот миг грубо и некстати вмешался Егорий Григорьевич:

— С тобой по-хорошему говорят!

Лешку словно обожгло:

— Да, по-хорошему, — злобно выкрикнул он. — Знаю ваше хорошее!

— Леня! — бросилась к нему Ляля.

Но Леонид уже ничего не слышал:

— Он машину обещал мне купить. Лишь бы помалкивал по-хорошему.

Женщина в черном платье прислонилась к двери, беспомощно опустив руки.

— Лешка дорогой, — молила Ляля, — не надо!

— Оставь, Лялька, — выдернул руку Леонид, — теперь уже все равно. Теперь уж пусть! — Лешка шагнул к Жилову. — Ненавижу вас, слышите!

Лицо Егория Григорьевича постепенно наливалось кровью; по щекам, по массивной короткой шее расплылись багровые пятна. А подбородок и губы побелели:

— Мой хлеб жрешь, щенок…

— Ага, заговорили, наконец, своим настоящим языком, — рассмеялся Леонид. — Вы и маме так говорили: «Мой хлеб жрешь». Я слышал…

Женщина в бархатном платье заплакала, прижавшись к притолоке двери.

Жилов замахнулся тяжелой короткой рукой.

— Бросьте, — не отступал Лешка. Мне невольно вспомнилось, как он всегда говорил: «Не люблю это слово», — бросьте, не посмеете. Шума побоитесь.

— А-а, — выкрикнул Жилов, — на общественность опираешься.

— Да, опираюсь.

Леонид уже не владел собой, не думал, что говорит:

— Люди не станут больше терпеть. Увидите! Не сегодня — завтра скажут…

— Ты что, — задыхался Жилов, — против меня вздумал. — Он с трудом подавил внезапную вспышку гнева, заговорил негромко, своим обычным размеренным тоном, с чуть заметной усмешечкой: — Глупый, больной мальчишка! Тебе добра желают, заботятся. А ты что выкидываешь. — Он приблизился вплотную к Леониду. — Больной, больной, припадочный, — повторял Егорий Григорьевич с состраданием. — Тебя никто и слушать не станет. Жилова кругом знают. Жилову верят, — Егорий Григорьевич наклонился к самому лицу Лешки. — Тебя же, щенка, за подлую клевету притянут. Понял меня, мальчик?

— Что это… — воскликнула Ляля, подняв руки, словно от чего-то защищаясь. — Как все гадко, противно, — она закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Лешка кинулся вдогонку. Я за Лешкой. Однако нам не удалось остановить Лялю.

Мы остались с Лешкой одни на улице.

— Может, к нам пойдем? — нерешительно предложил я.

— Оставь меня, Андрей… Уходи!

— Никуда не пойду.

— А я говорю — все уходите!..

— Пойдем к нам, Лешка, переночуешь. А завтра видно будет.

Леонид прикрикнул на меня, советуя убираться; некоторое время он еще хорохорился, однако понемногу раздражение улеглось: нужно было что-то делать, подумать о своей судьбе — тут криком не возьмешь.

— Проводи до автобуса, — попросил он, — я в поселок поеду. У меня там дед проживает. Правильный старик.

— Да у тебя хоть деньги есть на билет?

— Деньги? — растерянно переспросил Леонид, полез в карман, вытащил какую-то программку, гребенку, носовой платок. — Нет, денег нету. Да ладно, как-нибудь…

— А если контролер?

— Ну, пешком дойду, подумаешь.

— Погоди, я свои запасы проверю. У меня на тетрадки было отложено, — пошарил в карманах, нашел мелочь.

— Пошли!

Я проводил его до остановки:

— Смотри, Лешка, если что — дай знать…

— Ладно, устроимся!

Я видел, парню неприятно было, что мы оказались невольными свидетелями всего происшедшего. «Пусть едет, — подумал я, — побудет у деда, подумает, сам разберется», — не стал донимать советами, спросил только:

— А в школу придешь?

— Завтра нет. Может, после выходного.

— Всего, Ленчик. Буду ждать!

— Всего, Андрюшка. В школе, пожалуйста, про меня не болтай.

— Хорошо, Лешка. Счастливо.

Я смотрел вслед автобусу, пока красный огонек не исчез в темноте.

На другой день Ляля спросила встревоженно:

— Где Лешка?

— Здорово! Сама убежала, а теперь спрашиваешь!

— Какой ты злой, Андрюшка!

— Пусть злой. Зато товарища не оставил.

— Не могла я, понимаешь — не могла. Неужели ты хотел, чтобы я расплакалась.

Я поспешил успокоить ее:

— Можешь, пожалуйста, не волноваться, — Лешка придет после выходного.

Однако ни после выходного, ни на следующий, ни на третий день Леонид не являлся. Я не на шутку встревожился. К Жиловым идти не хотелось, а где проживают Лешкины старики, — не знал. Наш новый классный руководитель Вера Павловна тоже встревожилась:

— Ступалов, — подозвала она меня на переменке, — что стряслось с Жиловым? Третий день отсутствует…

— Не знаю, Вера Павловна.

— Не знаешь? — вспылила учительница. — Вы же неразлучные товарищи.

— Но я действительно не знаю, Вера Павловна.

— Если бы речь шла не о Жилове, — резко промолвила Вера Павловна, разглядывая меня с любопытством, точно я впервые появился в школе, — я бы не придала значения. Трехдневный прогул в нашем классе заурядное явление. Но Леонид!.. — она не договорила и, бросив вскользь: «На родителей я, конечно, не надеюсь», — велела мне сегодня же отправиться к Жиловым и узнать, что с Лешкой.

Мне не очень-то хотелось встречаться с Жиловыми и я ответил уклончиво, а Вера Павловна по-своему расценила мое замешательство:

— Послушай, Ступалов, — воскликнула она, с трудом скрывая раздражение. — Вот уж полгода присматриваюсь к тебе и не могу понять, хороший ты человек или не очень хороший, — она немного помолчала, продолжая разглядывать меня, потом спросила в упор. — Ты знаешь, что Леониду Жилову сейчас очень тяжело?

— Знаю, — потупился я.

— Вот как, знаешь! Чудесно, Ступалов, оказывается, ты все знаешь. Ну, а знаешь ты, зачем существует на свете школьный коллектив, товарищи, школьная комсомольская организация?

Я удивленно взглянул на учительницу — смеется она надо мной, что ли!

К Жиловым я не пошел. Не смел этого сделать без Лешкиного ведома.

В школе я соврал, что Лешка болен азиатским гриппом. Вера Павловна приняла эту печальную новость близко к сердцу.

— Непременно все сразу свалится на человека. Ты был у него? Как он себя чувствует?

Что было ответить? «А вдруг Лешка завтра придет в школу? — мелькнула тревожная мысль. — Непременно нужно повидать Леонида. Сегодня же. Но как это сделать? Может, посоветоваться с Лялей? Девчонки лучше разбираются в подобных вопросах…»

Ляля рассудила все очень просто и быстро:

— Пойдем к Жиловым и узнаем, где живут Лешкины старики.

— А может, Леонид не хочет, чтобы Жиловы знали о его местопребывании.

— Ты не прав, Ступалов, — негодующе возразила Ляля. — Все-таки мама есть мама!

После уроков отправились к Жиловым. Впервые мы с Лялей шли вдвоем. Она, кажется, не придавала этому особого значения, а я чувствовал себя так, словно никогда раньше не говорил с девчонками, не ощущал прикосновения легкой руки. То и дело сбивался с шага, смущался и, чтобы скрыть смущение, говорил резко, отрывисто, часто повторяя: «Ну, вот». Я рассказал о беседе с Верой Павловной, о словах ее относительно товарищества и коллектива. Ляля, разумеется, горячо поддержала учительницу. Она всегда с восторгом отзывалась о Вере Павловне, хотя Вера Павловна пришла к нам в конце второй четверти и ничем еще себя не проявила. Возможно, девчонки лучше и быстрей угадывают новых людей.

А впрочем, что теперь толковать о школе, когда до последнего звонка остались считанные минуты! Я, например, уже чувствую, как понемногу перестаю быть школьником. Хотя еще не знаю, кем стану после школы. Счастливые те ребята, у которых есть увлечения — радио или авиация, химия или физика. А я ничем не знаменит, у меня нет ни школьных рекордов, ни достижений, на выставках вы не увидите моих моделей, в газете не прочтете о картинах юного художника Ступалова. Я — обыкновенный.

— Вера Павловна права, — настойчиво повторила Ляля, — мы не дружны. Вот что плохо. Понимаешь, не дружны по-настоящему. Так, чтобы за друга в огонь и в воду.

— Странно ты рассуждаешь. Не все же вопросы можно выносить на общее собрание. Есть глубоко личное…

— Если товарищу плохо, это не глубоко личное, а глубоко общее.

— Хорошо говоришь. А сама убежала от глубоко общего. И чуть не расплакалась.

— Ну что ж… Конечно… Мне стало больно за Лешку…

— Да ты не думай, — поспешил я успокоить Лялю, — не хотел тебя обидеть. Просто пример привел. Видишь, как трудно быть правильным. Если действительно можем помочь — это коллектив. А если только так, напрасно рану растревожить — это уже не коллектив.

— Своим углом живем!

Мне не хотелось продолжать этот разговор, ломать голову над подобными вопросами не привык. В классе мы все больше занимались разбором классических положительных и отрицательных типов, писали сочинения: «Образ героя», а вот над своими собственными образами не задумывались.

А Ляля без всякой видимой последовательности, вдруг воскликнула:

— Знаешь, мы ведь с тобой однофамильцы. Если не считать грамматической формы «ов», — и она увлеклась своим открытием, позабыв обо всем, что говорилось раньше, — итак, Андрюшка, и ты — Ступалов. Фамилия, безусловно, безобразная, но что поделаешь!

— Может, мы с тобой родичи?

— Возможно. Хотя у нас в роду никто так глупо не ухмылялся.

— Ну, вы вообще — носики-курносики.

— Неправда, у меня римский нос.

— А разве в Риме не было курносых?

Ляля уклонилась от уточнения этого исторического вопроса:

— Итак, Андрюшка, мы родичи… Давай общих дядек и теток называть. Ты откуда родом?

— Не знаю. Кажется, из Омельника. Где-то на Псле есть такое село.

— А мы из Ступоливки. Это на Днепре, за Градижском. Мы там каждый год бываем.

— Отдыхаете?

— Работаем. У нас хаты очеретом покрывают. А у вас?

— Почем я знаю…

Ляля рассмеялась:

— Эх ты — из Омельника! Это я так, нарочно спросила, чтобы проверить, какой ты землячок. А хаты теперь у нас рубероидом покрывают. Хороший материал Жаль только трудно достать — и сейчас же спросила: — Неужели ты про Ступоливку не слышал? Историческое место.

— На Украине все места исторические.

— Да, верно, — тихо отозвалась Ляля.

— Нема такої П'ятихатки, щоб не було історії початку.

— А вот сейчас ты нехорошо сказал.

— Почему нехорошо? Ты ж сама сказала: верно.

— Нет, сейчас ты очень плохо сказал. Со стороны, по-чужому. А чужой глаз — злой глаз. Кто со стороны смотрит, тому не болит.

— Ну, я не знаю… Ты сказала — история, и я говорю: история.

— А ты знаешь, в чем история Украины? Крови народной много пролито. Земля святая, — глаза Ляли потемнели и стали неподвижными, они не смотрели, а судили меня.

— Что я, по-твоему, должен каждое слово проверять?

— А ты не слова, ты себя проверяй, — Ляля прикоснулась рукой к моей выпяченной груди, как раз в той области, где врачи обычно выслушивают сердце. — Вот здесь проверяй.

Я прислушался: сердце колотилось, стучало, но я еще не научился как следует различать его голоса — кто знает, о чем вещало оно.

Только стали подниматься по лестнице — навстречу Лешка, спешит, скользит по ступеням, точно ступени раскаленные.

— Вот удача! А мы к тебе, Лешка.

— Да, верно, удачно получилось, — Леонид говорил неуверенно, держался неловко, старался не встречаться глазами с Лялей. И нами овладела какая-то непривычная неловкость. После случившегося в доме Жиловых что-то мешало нам просто и дружески взглянуть друг другу в глаза, — так ничтожная заноза мешает крепкой, здоровой руке.

Мы сошли вниз, вышли на улицу, постояли немного, потолковали о самых незначительных вещах. Ни я, ни Ляля не сказали Леониду ничего, что собирались, что должны были сказать. Я забыл даже упомянуть о том, с какой искренней заботливостью и тревогой расспрашивала о Жилове Вера Павловна. Обронил только между прочим:

— В школе спрашивали, почему не был…

— Скажи: болеет гриппом.

— Я так и сказал — азиатским.

— Ну и молодец. Азиатский это внушительно. Доложи: через недельку, мол, Жилов явится, — Лешка поправил небольшой сверток, наспех, неаккуратно перевязанный узловатой растрепанной веревкой, и поспешно добавил, как бы оправдываясь:

— А я тут на минутку забегал. Барахлишко. Документики. Надо все-таки. Жизнь.

Не знаю, что было тому причиной, но расстались мы нехорошо, не по-дружески. Может, потому что впервые столкнулись с настоящим, неприкрытым злом, не смогли противостоять ему, спасовали. В таких случаях, наверно, людям всегда неудобно смотреть в глаза друг другу.

Проводили товарища до автобусной остановки, пожелали всех благ…

Через неделю Леонид Жилов, как ни в чем не бывало, сидел за своей партой. Держался он уже спокойней, уверенней и только одна незначительная история несколько разволновала его.

На переменке неожиданно подскочил к нему Аркашка Пивоваров:

— Послушай, Ленчик, конечно, это не мое дело. И тому подобное. И ты, пожалуйста, не обижайся. Пойми, я от чистого сердца. По-комсомольски…

— Приятно послушать комсомольца в коротких штанах, — фыркнул Лешка.

— Ладно, Лешка. Все это мелочи. Штаны и тому подобное. Я другое хочу сказать, — Пивоваров мялся, смущался, исчезла вдруг его гладкая, отшлифованная речь опытного болтуна и завсегдатая танцплощадок, парень заговорил по-человечески: — Я знаю, Лешка, тебе сейчас здорово тяжело; так вот, если что… Если негде перебыть, переночевать — пожалуйста. Без всяких, по-товарищески. Понял?

Леонид нетерпеливо дернул плечом, недобрая усмешечка искривила губы:

— Это ты разболтал? — повернулся он ко мне, потом вопросительно уставился на Лялю. — Я же просил, как людей!..

— Никто ничего не разболтал, Лешка, — поспешил успокоить его Пивоваров, — просто мой отец дружит с твоими соседями. Вчера приходит и говорит: «Что это у вас там в школе творится — школьники от своих родителей убегают. Давно пора вопрос поднять».

Густые щеточки ресниц закрыли глаза Лешки, но мне почудилось, что они злобно сверкнули. Жилов не успел ничего ответить — ребята окружили его, каждый наперебой предлагал дружескую помощь.

— Если хочешь, можешь у нас перебыть, — уговаривал один.

— Давай к нам, Лешка. Правда, у нас только одна комната, зато шикарный балкон с видом на футбольное поле. Будем вместе на балконе спать. Там южнорусская овчарка помещается, но она ничего, душевная. За последнее время ни одного серьезного укуса.

— Да ты, Жилов, по-простому…

— Спасибо, хлопцы, — растерялся Жилов, — я даже не ожидал. Спасибо большое, — он благодарил товарищей, стараясь скрыть смущение, но его голос дрожал. Лешка запнулся, с трудом овладел собой. Потом снова принялся благодарить и более всего Аркашку, наверно потому, что дружеское отношение его оказалось самым неожиданным.

— Да вы не беспокойтесь, ребята. Все в порядке. У меня мировые старики.

— Ну смотри, Ленчик, если что — не забывай товарищей.

Звонок заставил нас разойтись по местам, но я — да, пожалуй, и Лешка — продолжали думать о случившемся, хотя ничего особенного не произошло, обыкновенный разговор ничем не примечательных и далеко не лучших в школе мальчишек. Порывистые, ершистые, рожденные в тяжкие годы испытаний, они более всего на свете не любили слащавых, красивых слов. Наверно, потому и разговор у них такой выработался — грубоватый, свойственный тяжелым временам.

Но теперь вдруг эти ершистые мальчишки предстали по-новому, какой-то новой, неприметной с первого взгляда, чертой.

Чем ближе были экзамены, чем настойчивей убеждали нас держаться мужественно и спокойно, тем неспокойней становилось в классе. А потом, в начале весенней четверти, наступил перелом: кто-то первым обронил сгоряча: «Э, да ладно…» — и в классе образовалось два течения — горячих и невозмутимых. Впрочем, по-моему, они только прикидывались невозмутимыми, а сердце у каждого постукивало. Так или иначе, вся школа, весь город был наполнен горячими; на рассвете и по ночам, дома, в парках и по улицам бродили возбужденные синусы и косинусы, правильные и неправильные глаголы, за каждым углом скрывались самые ответственные прямые и острые углы. В воздухе уже пахло тополями и экзаменами.

Рая Чаривна, моя соседка по парте, вдруг в середине урока широко раскрывала глаза и стискивала руки:

— Послушай, а когда родился Владимир Мономах? До крещения или после?

А я мучительно старался вспомнить, кто такой Владимир Мономах.

Аркашка Пивоваров успокаивал нас, заверяя, что про Мономаха спрашивать не станут, и мы бросались заново просматривать билеты.

В тот день на пятом уроке Райка вдруг ни с того ни с сего — очевидно от переутомления — закатила истерику. Вера Павловна всполошилась, зазвенела скляночками из нашей классной аптечки, никак не могла накапать успокоительные. А Чаривна тем временем стала подкатывать глаза и дергать поочередно то правой, то левой ножкой, обутыми в сиреневые туфельки на тонких высоких каблучках. Тогда Аркашка Пивоваров выскочил в коридор, набрал под краном воды — полный целлофановый мешочек, в котором он приносил завтраки, вернулся в класс и вылил всю воду за воротничок Чаривной. Райка взвизгнула, вскочила и выпучила глаза. Затем она гордо выпрямилась и окинула Пивоварова холодным взглядом:

— Дурак! Я с тобой не имею ничего общего.

Она поспешно собрала книжки, захватив мою тригонометрию, позабыв пухлый, зачитанный роман, сказала Вере Павловне:

— Вы же видите, что я не могу оставаться в классе, — и ушла домой, прибавив к легендам о нашем классе еще новую: «Самостоятельно покидают уроки».

— Зачем ты это сделал! — накинулась на Пивоварова Вера Павловна.

Аркашка пожал плечами:

— Жалко было смотреть на вас, Вера Павловна.

После всего случившегося каждому стало ясно, что ученики десятого «В» страшно перегрузились и решено было провести вечер отдыха десятиклассников. Аркашке поручили прочитать «монолог» о долге и чести молодежи, двое других школьников взялись сыграть пионерский марш на саксофонах, кто-то собирался выступить с художественным свистом, Рая Чаривна обещала танцевать до упаду. Вечер предстоял интересный.

Я рассказал всем, что Ляля Ступало очень любит стихи, превосходно декламирует и широкие массы десятого «В» потребовали от нее участия в школьной самодеятельности. Ляля не заставила долго себя упрашивать.

— Прочитаю произведение Максима Тадэича, — она так и сказала — «Максима Тадэича», она всегда величала поэтов по имени и отчеству, или просто по имени, как своих хороших знакомых: «Михаил Юрьевич», «Александр Сергеевич», Тарас, Леся. Особенно ласково произносила она «Леся», и в этом не было ни тени фамильярности, напротив, — сказывалось какое-то особое благоговение.

— Ты придешь на вечер? — спросила Ляля Лешку.

— Не думается мне что-то о вечерах…

— О чем же тебе думается, Лешка?

— О прыщике на твоем носу.

— Гадкий ты, Лешка! — воскликнула Ляля и повернулась ко мне. — Пойдешь на вечер, Андрей?

— Пойду, конечно.

— Приходи. Я прочитаю твои любимые стихи…

Мои любимые! А я, признаться, и не заметил, как стали они моими любимыми!

— Вот и чудесно, — усмехнулся Жилов, и я понял, что это относилось не только к стихам, но и ко всему предстоящему вообще: школьному вечеру, выступлению Ляли, моей встрече с ней, — прекрасно! Пойте, резвитесь, дети, — подошел к парте и занялся тетрадками.

Я попробовал заговорить с Лешкой. Меня все время что-то беспокоило, мучило, чувствовал, что нужно потолковать с товарищем, как бывало, по душам, но разговор не клеился. Только уж перед самым звонком Жилов вдруг сказал:

— Очкастый появился!

Я невольно оглянулся, ожидая увидеть очкастого. Но вокруг были наши ребята, ясный школьный день, — никаких привидений.

— Очкастый? — спросил я.

— Да. Вчера видел у Жиловых. Разве я тебе не говорил про очкастого? Эдуард Кондратьевич Рубец. Шикарный такой мужчина. Рыжий в полоску. То есть, костюм в полоску. Громадные очки на половину лица. Похож на мотоциклиста.

— А при чем тут очкастый?

— Как при чем? Адъютант Егория Жилова. Адвокат, который выручал его на суде. И с ним еще пучеглазый, тощий, зубы вечно скалит. Вчера я зашел домой… Выбрал такое время, когда мама одна. Прихожу — мамы нет. А пучеглазый, как тарантул из норы, выскочил: «Вам кого?» Точно он у себя дома, а я чужой. А за ним — очкастый. Гляжу, а там у них целая конференция. Насмалено-накурено, не продохнешь. И Егорий Жилов с ними. Ну, я повернулся и ходу…

Начался урок, Лешка сидел впереди меня, рядом с Лялей, я заметил, что Ляля все время украдкой поглядывает на него; потом что-то написала в своей тетради и подвинула ее Леониду. Лешка молча кивнул головой и ничего не ответил. А когда Лялю вызвали, она не успела вырвать из тетради списанную страницу и сказала, что забыла тетрадь дома. Я думал, что они с Лешкой снова пойдут домой вместе, но после уроков Леонид, никого не ожидая, подхватил книги и направился к двери. Насилу догнал его уже на лестнице.

— От друзей все же нехорошо отказываться.

Лешка не ответил.

— Онемел, что ли?

— А что говорить, если русский язык разучились понимать.

— Плюнь, Лешка! Не порть себе жизнь.

Он глянул на меня исподлобья:

— Думаешь, прощу им мою покалеченную жизнь. Рубахи не могу одеть — не знаю, с кого содрали… А мама? Думаешь, ей легко живется? Платья красивые, да все слезами залиты. А еще страшнее, когда она смеется и звенит бокалами. И прячет от меня глаза, — Леонид отвернулся, но сейчас же вновь нетерпеливо уставился на меня. — А ты, Андрюшка, — неужели ты мог бы жить спокойно?

— У меня рубаха своя. Заработанная.

— Ну, ясно, — своя рубаха ближе к телу.

— Не надо, Леня… Поговорить даже не можем по-человечески.

— Ты на вопрос отвечай. Что бы ты сделал?

— Во всяком случае сказал бы…

— Кому? Что? Я ведь не знаю, а понимаю. Понимаю, слышишь? А понимаю — это не факт. «Понимаю» никому не нужно. Это мое личное дело. Факты нужны.

— А может, Леня… — неуверенно протянул я, Леонид тотчас раздраженно перебил:

— Хватит, слышал: «Не порть судьбу, не ковыряй свою дорогу! Понапрасну тревожишься, может, даже ничего и нет». Может, может, может… — Лешка резким движением протянул мне руку: — Прощай, друг, мне на автобус…

С этого дня мы перестали с Леонидом говорить по душам. Даже о школьных делах не говорили, словно экзамены и учеба не интересовали Леонида. Постепенно он как бы отходил от школы, жил какой-то другой, непонятной нам жизнью. Каждый день неожиданно возникало что-нибудь новое:

— Ты на бильярде играл когда-нибудь?

— Гонял шарики…

— Нет, на настоящем. В пирамидку.

Я был занят правописанием приставок и уравнениями со многими неизвестными, и слова Жилова доходили с трудом сквозь завертевшиеся номера экзаменационных билетов и шелест лихорадочно перелистываемых страниц. Слово «пирамида» невольно вызвало ассоциацию с понятием усеченных пирамид, я мучительно морщился, вспоминая формулы, разговор оборвался.

В другой раз, в самый разгар урока, Леонид вдруг вспомнил.

— Завтра знаменитые самбисты приезжают.

Приезд знаменитых самбистов не тронул меня, и я продолжал напряженно всматриваться в столбики формул, начертанные на доске рукой учителя…

…«Окончить школу. Во что бы то ни стало. Получить аттестат… — Эти мысли не переставали мучить меня. — Закончить школу, получить первые заработанные деньги! Мать выбилась из сил, пора ей помочь»…

А Лешка говорил:

— Любопытный человек этот Феоктистов. Много слышал о нем от самбистов…

Я ничего не знал и не хотел знать о Феоктистове. Кто такой Феоктистов? Какое отношение он имеет к экзаменам?

А на следующий день Леонид снова заговорил о Феоктистове:

— Лидирует на велотреке, — сообщил он с таким видом, будто речь шла о лучшем его друге. Еще через день мы узнали, что Феоктистов помог ребятам приструнить хулиганчиков. Затем выяснилось, что на мотогонках он взял первый приз. Словом, не проходило дня, чтобы Леонид не добыл каких-либо ценных сведений: Феоктистов то, Феоктистов се.

Все, что касалось Феоктистова, приводило Лешку в восторг. На первых порах я не придавал этому особого значения — обычно Жилов так же легко охладевал, как загорался.

Однажды, когда мы с Леонидом проходили мимо какого-то нового дома, он вдруг остановился:

— Смотри! — воскликнул Жилов, с благоговением поглядывая на балкон верхнего этажа. — Цветы поливает!

Какой-то гражданин в светлом летнем пиджаке, накинутом поверх белой майки, громыхал ведром и поливалкой, — на мой взгляд самый обыкновенный, ничем не примечательный гражданин. Но Леонид прошептал многозначительно:

— Феоктистов!

И едва мы немного отошли, заговорил взволнованно:

— Случалось тебе, Андрюшка, при первой же встрече поверить в человека? Понимаешь — совершенно незнакомого человека?

— Верить, это когда работают вместе. Или, например, иметь какое-то общее поручение…

— Эх ты, порученьице мое неповторимое! Ни черта ты не понял, то есть, одним словом, бельмень. А я вот, только увидел Феоктистова, впервые, понимаешь, первый раз в жизни, и сразу подумал: хороший человяга. И с ним тоже ребята хорошие! И мне захотелось подойти к нему, потолковать по душам, откровенно, как с самим собой…

— А разве тебе не с кем потолковать? — обиделся я.

— Есть вещи, о которых не с каждым говорить можно.

— Так и говори с теми, с которыми можешь, — все так же, не скрывая обиды, отозвался я.

Леонид вздрогнул, как-то странно глянул на меня, словно я произнес не простые обыденные слова, а сказал что-то очень важное:

— А если, Андрюшка, он не поверит? Понимаешь — поверит Жилову, а не мне. Ведь это ужасно, если человек, в которого ты веришь, отвернется, — он усмехнулся своей, ставшей теперь привычной, недоброй ухмылочкой.

— Счастливый ты, Андрюшка, — все у тебя просто, ладно, нормальная трудовая семья. Учись себе, работай… — Леонид не договорил, вскинул руку: — Ну, пока!

Откровенно скажу: восторженное отношение Леонида к незнакомому человеку Феоктистову меня удивляло. И все же невольно я поддавался Лешке, терпеливо выслушивал все его рассказы о Феоктистове. Таково уж было свойство Леонида: увлекаться и увлекать других.

Между тем в нашем классе произошли перемены. После весенних каникул отсеялся парнишка, занимавший первую парту. Началось непредвиденное весеннее «переселение народов» и Ляля оказалась рядом с Аркашкой Пивоваровым. Меня это, разумеется, возмутило до глубины души. А Лешка остался безучастным!

В последнее время он умудрялся отсутствовать в классе, не покидая своей парты.

Делалось это так: рука упиралась локтем в парту, подбородок покоился на подставленной ладошке, а глаза воздевались к потолку. После всего этого Леонид немедленно исчезал. Требовалось окликнуть два и три раза, прежде чем Лешка Жилов возвращался к нам.

Итак, Лешка отсутствовал, а я смотрел на белую гибкую шею, русые косы, красовавшиеся впереди меня, маленькое розовое ушко, чуть прикрытое тяжелой косой и думал о предстоящем школьном вечере. Только о вечере. Даже тангенсы и косинусы в этот миг отступили на задний план. Маленькое розовое ушко было теперь для меня самым важным, самым ценным, что только может быть на земле, и никакие усеченные пирамиды не могли затмить его.

Хорошо, что в тот день меня не вызвали к доске!

Дома я первым долгом заявил:

— Сегодня вечер десятых классов.

Щетки, утюги, вакса, мыло — все пошло в ход.

— Ну, вечер и вечер, — дивилась на меня мама. — Слава богу, не первый вечер в году. Праздновали уже, кажется, вечера.

— Но этот, может быть, последний, понимаете, мама, — последний школьный вечер.

— Ну, говори — еще выпускной будет. Самый главный.

— Эх, ну что вы понимаете, мама.

— Ты не груби. А то воротничок не разглажу. Будешь тогда самым последним на последнем вечере.

Я не понимал, что со мною творится, почему все раздражало, все было не так, не по мне. Больше всего донимал неказистый вид пиджака. Брюки еще куда ни шло — вырос из них, мама подвернула обтрепавшиеся края, и они стали короткими-короткими и удивительно модными. Но вот пиджак! Спокойно смотреть не мог на пиджак. Обвис, борта разъехались, воротничок сжался вокруг шеи, сморщился, никакая утюжка не берет — сразу видно: хлопчатобумажный. Давно мне не нравился этот пиджак, ничего не ждал я от него хорошего. Ну разве почувствуешь себя человеком в подобном костюме!

Вдруг, будто сквозь стократное увеличительное стекло, я увидел все его недостатки, каждое пятнышко, каждую взъерошенную ворсинку: ни утюг, ни свежая донецкая вода не могли помочь горю. А мне так хотелось в этот день быть самым красивым, самым, лучшим парнем, хотелось быть счастливым, любимым, — да, любимым и самым дорогим.

— Ты что такую суету поднял, — не переставала присматриваться ко мне мама. — На гарнизонный бал, что ли, собрался?

— Да, собрался. Что я, хуже других. Должен в старье ходить…

— Не дури. Костюм еще вполне приличный.

— Приличный! Все придут — люди, как люди. А я — чучело гороховое. У Пивоварова импортный сиреневый, однобортный, на одной пуговице держится.

— Оторвут пуговицы в трамвае, и у тебя станет однобортным.

— Да, хорошо вам смеяться.

— Что же, плакать прикажешь? Не наплакалась еще?

— Лешка Жилов придет — синее китайское трико… — не слушал я, — рубаха кремовая, галстук радугой. А я третий год должен в хлопчатобумажном! Вот смотрите — все рукава перекрутились, утюг не пролазит.

— А ты утюгом в рукава не лазь. Дай сюда, отутюжу…

— Отутюжите! Не нужно было дурацкий шифоньер покупать!

Что-то злое, нехорошее нахлынуло, ни о чем не хотел думать, кроме своей обиды, кроме того, что на радостном школьном празднике вынужден появиться в старом костюме.

— Ну что ж, — пыталась уговорить меня мама, — одну вещь справили, — потерпи, другую справим.

— Терпи — терпи; только и знай — терпи. Другие, небось, не терпят, Жиловы, небось живут!

— Сам про Жиловых плохое говорил, а теперь в пример ставишь.

— И Пивоваровы живут. И Райка Чаривна высокими каблучками цокает.

— У людей, может, квалификация высокая. Специальность.

— А вам кто виноват, что квалификацию не заработали!

— Какой же ты хам, Андрюшка, — только и могла вымолвить мама.

Я хлопнул дверью и вылетел на улицу. По дороге почему-то вспомнилось — Вера Павловна довольно сдержанно встретила весть о новом школьном вечере:

— Слишком много танцевальных вечеров. Чуть не каждую неделю…

— Вам лучше знать, что творится в десятом «В». Так сказать, степень накала, — отрезал завуч.

— Вы считаете, что вечера помогают от накала?

— Пусть лучше танцуют в школе, чем на танцплощадке или в глухих углах.

— Глухие углы — это очень плохо, — согласилась Вера Павловна.

Когда подошла к ней Рая Чаривна, она рассеянно проговорила:

— Конечно, подготовим вечер. Это нужно. Хотя и очень трудно перед экзаменами. Но разрядка, безусловно, нужна, — и обратилась к Жилову:

— Ну что ж, будем танцевать!

Рая Чаривна повела худеньким плечиком и отошла, высоко и прямо держа голову, точно вел ее кто-то под руку. Я слышала, она фыркнула:

— Четвертый сон Веры Павловны!

Немного погодя Чаривна подозвала Лешку:

— Как тебе нравится? Сама не умеет танцевать… Ты как считаешь?

— Я считаю, что Вера Павловна должна была прийти к нам в седьмом или хотя бы в начале года…

— Пустые слова!

— И то правда. В десятом пора уже на себя надеяться, а не на Веру Павловну…

…Не знаю, почему пришел мне в голову этот разговор теперь, когда я спешил на школьный вечер, когда все мысли были заняты другим.

Ляля пришла на вечер в своем обычном платье, — школьной форме, но оно казалось нарядным и праздничным. Непонятно, как это у нее получается — вошла в зал, и все сразу почувствовали, что у нас праздник!

Первое слово предоставили классному руководителю. Вера Павловна говорила искренне и хорошо, но я не помню, о чем именно. Передо мной пылали новые ленты — Ляля все еще не расставалась с косами…

Она то и дело оглядывалась, словно собираясь что-то спросить, а я ловил ее взгляд, старался разгадать мысли. В те дни в нашем городе гастролировал какой-то психолог-гипнотизер, читавший мысли на расстоянии, многие ребята подражали ему, тараща друг на друга глаза и уверяя, что видят все насквозь.

Во всяком случае я без труда определил взволнованность Ляли. По мере того как торжественная часть подходила к концу, праздничное настроение ее сменялось тревогой.

Наконец, глянув украдкой на двери зала, обратилась ко мне:

— Почему Леонид не пришел?

Только теперь я заметил, что Жилова в школе не было.

— Не знаю…

— Ты никогда ничего не знаешь! Друг называется.

Она отвернулась.

Едва закончилась торжественная часть, подошла Ляля:

— Леонид был у тебя?

— Нет.

Глаза у Ляли потемнели. Это произошло мгновенно, точно кто-то свет выключил.

— Счастливый ты человек, Ступалов. Ничто тебя не тревожит.

Тень, упавшая на глаза Ляли, ширилась, расползалась, все вокруг потускнело, стало будничным. Внезапно я заметил маленькие веснушки на лице Ляли и то, что белоснежный воротничок ее едва прикрывает штопку.

И вновь что-то нехорошее, злое охватило меня, готов был ответить грубостью.

Но тут объявили о начале самодеятельности. Ляля ушла и больше мы с ней ни о чем не говорили.

Выступать она отказалась:

— Я плохо подготовилась, ребята, не терзайте меня.

Пели песни, играли на саксофоне, кто-то сыграл на балалайке вступление к опере «Кармен». Шумно аплодировали и вызывали на «бис». Аркашка Пивоваров собрал вокруг себя друзей и уверял их, что Ляля Ступало признает только народные танцы и наверно заставит всех отплясать гопак.

Но Ляля танцевала фокстрот, и все увидели, что ее фокстрот такой же красивый, чистый танец, как первый вальс.

Потом я слышал, как Вера Павловна воскликнула:

— Жилова нет! Почему не пришел Жилов!

И она подозвала меня.

— Почему не пришел Жилов?

— Да почем я знаю! Неужели я должен вечно думать о Жилове!

Все уже кружились в танце, вечер удался на славу, и о Жилове забыли.

Вера Павловна танцевала недурно, и это раздосадовало Раю Чаривну и смутило нашего завуча.

Он никак не мог решить: хорошо или плохо, если учительница в присутствии учащихся танцует фокстрот.

— Вы ж понимаете, — шептала в углу Чаривна, негодующе поглядывая на Веру Павловну, — сама против, а сама…

Очевидно, от злости у Райки отлетел каблук — высокенький, остренький, похожий на восклицательный знак, — так и прошлась по залу с восклицательным знаком в руке. Но Рая не сдалась, выпросила у школьной уборщицы туфли и плясала с Аркашкой Пивоваровым до упаду.

Танцую я неважно, не решился пригласить Лялю, поглядел немного на кружившихся ребят и вышел из зала.

…Внезапно в коридоре раздались шаги, замерли у дверей учительской, совсем близко от меня, почти рядом. В этом месте коридор поворачивает под прямым углом, и я не видел, кто подошел к учительской. Однако шаги показались знакомыми.

Потом послышался голос Веры Павловны:

— Что же тут непонятного, — проговорила она, повышая голос, как всегда делала, когда кто-то возражал ей, — вот, например: почему, за какие доблести мы награждаем пятеркой по поведению Ступалова?

— То есть, как почему, — с досадой отозвался завуч, — Ступалов — самый спокойный мальчик в классе.

Вера Павловна:

— Здорово! Пятерка за спокойствие. Нет, это прекрасно! Отличная оценка не за отличное поведение, а за отсутствие какого бы то ни было поведения. За то, что нас не беспокоили, не терзали, за то, что не скакал козлом по коридору, не прыгал через парты, не запустил в нос учителю изжеванной промокашкой. Ей-богу, здорово. Мы награждаем наших молодых людей не за свершение доброго, а за то, что… ничего не совершили. Вы только вдумайтесь, к чему мы приучаем ребят — не к свершению добра, а к незаметности, тихости. Общество и время требуют от нас Корчагиных, а мы поощряем Ступаловых.

Признаться, мне не очень приятно было слушать этот разговор, но я уже не мог сдвинуться с места — опасался, что услышат шаги, увидят меня.

— Честное слово, нелепейшее положение вещей, — горячо продолжала Вера Павловна. — Оцениваем характер, душевные качества человека при помощи бездушной, плоской цифры. Ну что говорит вам пятерка в табеле Ступалова? Подумайте — в табеле Андрея, Леонида Жилова и Ляли против графы «Поведение» одни и те же цифры — наша кругленькая, благополучная пятерочка. Но ведь это совершенно разные люди, по-разному подготовленные к труду и жизни…

Я стоял перед школьной газетой, глядя на строчки, которые не читал, не зная, что делать…

— Нам необходимо понять ученика, формировать характер подрастающего молодого человека. Именно коммунизм повелевает нам переосмыслить само понятие «школа», иметь в виду под этим словом не только учебное учреждение, но и очаг творческой педагогической мысли, средоточие педагогического опыта, постоянно совершенствующийся коллектив, вырабатывающий свои навыки, свой подход, свой стиль в работе, — коллектив, способный выступить перед обществом, защищать свой метод, как, скажем, ученые защищают свой труд.

Я облегченно вздохнул — разговор принимал чисто научный, принципиальный характер и, кажется, не касался меня…

Но Вера Павловна неожиданно заключила:

— Поймите, меня очень тревожит Ступалов. Да, именно Ступалов. Кто он? Что за человек? Что он несет нашему обществу? Кому собираемся вручить аттестат зрелости!

Я не слышал, что ответил завуч, — в зале раздались неистовые аплодисменты, сменившиеся шумом, возгласами, смехом. Захлопали двери, в коридор хлынула толпа ребят.

В конце вечера Вера Павловна подошла ко мне вторично:

— Леонид так и не пришел?

Я не мог взглянуть ей в глаза, — разговор Веры Павловны и завуча не мог скоро забыться.

— Не понимаю, почему вы беспокоитесь, Вера Павловна. Мы все-таки десятиклассники…

— А разве ты не беспокоишься о товарище? — резко перебила учительница. — Значит, мы с тобой Ступалов, совершенно разные люди!

Тут в коридоре кто-то крикнул:

— Внимание! Продолжаем самодеятельность…

И все снова ринулись в зал.

Это было необычно — самодеятельность после танцев. Все наоборот!

Оказалось, что радиола испортилась, Аркашка взялся срочно починить, и тогда всем сразу стало ясно, что музыкальная программа исчерпана. Кто-то сел было за рояль, но тут пронесся слух, что Ляля согласилась прочитать стихи. У пианиста деликатно отобрали стул и закрыли крышку рояля.

И все же я позабыл о разговоре Веры Павловны и завуча. У нас в обиходе имелось множество подсобных словечек, помогающих преодолеть трудную минуту: «переживем», «переморгаем», «подумаешь!». Сказал: «подумаешь!» — и как бы оградил себя от всяческих нападок и угрызений совести.

Однако на душе было неважно. Разболелась голова, все стало безразличным, не замечал, что происходит в зале. Пересел поближе к открытому окну.

Проехал по улице тяжеловоз, мотор бился, как огромное натруженное сердце. Прошли мальчишки с горнами, возвещая о себе трубным кличем за квартал. В доме напротив на подоконник выставили радиолу и шпарили «Тишину»…

Вдруг в зале раздался голос Ляли:

— Ребята, я вам прочту…

Я слушал нехотя. Строчки проносились мимо, точно шаги незнакомого человека. Но мало-помалу слова переставали быть просто словами, скрытые в них мысли и чувства невольно передавались мне.

Раздались аплодисменты. В соседнем ряду какой-то паренек сказал, что Ляля молодец. А я ждал… Знаете, так бывает, задашь товарищу какой-нибудь важный вопрос; он задумается — и вот ждешь…

Ребята упросили Лялю читать еще, снова в зале звучал ее голос:

Я єсть народ, якого Правди сила

ніким звойована ще не була.

Яка біда мене, яка чума косила! —

а сила знову розцвіла.

Щоб жить — ні в кого права не питаюсь.

Щоб жить — я всі кайдани розірву.

Я стверджуюсь, я утверждаюсь,

бо я живу.

В доме напротив надрывалась радиола:

…память больше не нужна,

По ночному городу бредет тишина.

Паренек в соседнем ряду поднялся и закрыл школьное окно.

…І я життям багатим розсвітаюсь,

пущу над сонцем хмару, як брову…

Я стверджуюсь, я утверждаюсь,

бо я живу.

Всем классом высыпали на улицу. Стоголосое эхо разнеслось вокруг. Кто-то затянул песню, подхватили дружно, однако вскоре хор расстроился. Стали расходиться, я оказался один, но шумное веселье, смех, голоса товарищей сопровождали меня; неугомонный городской поток журчал еще на перекрестках, из открытого окна неслась мелодия вальса, последние отблески телевизоров вспыхивали на стеклах…

…И в воздухе звучат слова, не знаю чьи,

Про счастье и любовь, и юность, и доверье,

И громко вторят им бегущие ручьи,

Колебля тростника желтеющие перья…

Внезапно возникла передо мной в пламенных строфах, в суровом ритме поэма, наполняя душу тревогой и смятеньем, сливаясь с простором весенней ночи; нежданная, светлая, с тяжелыми русыми косами:

…І я життям багатим розсвітаюсь,

пущу над сонцем хмару, як брову…

Я стверджуюсь, я утверждаюсь,

бо я живу.

Порывы весеннего ветра подхватывали строчки, кружили, подымали ввысь:

Ви знаєте, як липа шелестить

У місячні весняні ночі?

Кохана спить, кохана спить,

Піди збуди, цілуй їй очі.

Кохана спить…

Ви чули ж бо: так липа шелестить…

Кто-то неподалеку запел; голос был красивый, чистый.

И так же внезапно песня оборвалась.

Темень глухого переулка затопила все, и только вдали прорезанным четким квадратиком засветилось оконце. «…Он подавил во мне все светлое, самое дорогое, что только может быть в душе человека…»

Я вздрогнул, казалось, кто-то рядом громко произнес эти слова. Но вокруг — никого. Только усталое печальное лицо проглядывает сквозь темноту — там, далеко впереди…

Я ускорил шаги. Яркий свет перекрестка разогнал тени, рассеял видение, но горькие, жгучие слова преследовали меня, и с каждым шагом становилось тревожней. Я почти бежал, прохожие удивленно оглядывались на меня.

Навстречу с беспокойным нарастающим ревом промчался «ЗИЛ», мигая горящими красными крестами.

У ворот соседний мальчишка еще издали крикнул мне:

— А к вам «Скорая помощь» приезжала!

На лестнице пахло лекарствами. Не помня себя, взбежал по ступеням. Где-то беспорядочно хлопали двери. Навстречу — взволнованные лица. Соседи — старый токарь с паровозостроительного, работница с фабрики «Октябрь», знакомые с детства, близкие люди. С малых лет привык к их доброжелательным взглядам. Они хорошо относились к нам, жалели мать, помогали как могли, присматривали за мной, когда я был малышом, порой баловали меня. Но теперь глаза их смотрели сурово и осуждающе:

— Ишь, разлетелся! Мог бы пораньше пожаловать.

— Мамке совсем плохо было. Думали за тобой в школу посылать — не позволила. Тревожить не разрешила…

Не слушая ничего, я ворвался в комнату.

Мать приподнялась с постели:

— Вечно ураганом, Андрюшка!

— Мамочка.

Ни скорби, ни слез, ни упрека, только тревога и забота во взгляде, постоянная тревога. И все же я не приласкался, не нашел нужных, приветливых слов. Знаю, я всегда был неласковым парнем.

Подвинул стул поближе к ней, сел рядом. Она этому была рада.

— Ничего, Андрюшка, ничего… — и продолжала разглядывать материал, лежавший перед ней на столе: — Тебе не нравится этот шевиот, Андрюша?

Только теперь рассмотрел как следует отрез светлого с искрой шевиота, наполовину бережно прикрытого цветной оберточной бумагой, еще не обмявшейся, аккуратно расправленной, со знакомой маркой Центрального универмага. Я видел уже этот отрез — ко дню Восьмого марта маму премировали на заводе ценным подарком…

— Ну, что ты молчишь, — мама, почти не прикасаясь, легко провела рукой по шелковистой кромке материала. — По-моему, получится хороший мужской костюм. Прекрасная пара… — она взглянула на меня. — Я, конечно, была неправа, Андрюшка. Молодому, конечно, нужнее…

Кровь обожгла мне щеки. Я готов был крикнуть, руки себе кусать, а мама говорила тихо, раздумчиво:

— Молодость бывает только раз… А наше уж дело такое…

С детства не любил слез, ничьих. А свои — ненавидел. А тут чувствую, по носу расползлось что-то теплое:

— Знаете, мама… Даже слышать ничего не хочу. — Я взял со стола материал и принялся, как умел, по возможности аккуратно складывать и заворачивать в бумагу: — Вот так — завернем. Упакуем. Перевяжем шпагатиком. Нет, шпагат слишком грубый Тут бы шнурочек. Или ленточку. Правда, мама? Ну, вот — порядок. Теперь положим в нашу новую конструкцию. Сюда, в нижний ящик. А завтра пойдете в дамское ателье… — я израсходовал весь запас красноречия, а мама смотрела на меня и ждала чего-то.

Я подошел к ней, покорно опустив голову. Она смотрела на меня, выжидая, словно стараясь прочесть в моих глазах больше того, что могут сказать корявые слова неласкового сына. Попыталась пригладить чуб, но он не поддавался и как всегда торчал взъерошенной щеткой:

— Бестолковый ты, Андрюшка. И грубый. Как это обидно, Андрюша.

— Ладно. Чего там… В общем после экзаменов пойду на работу, заработаю себе на костюм. А вам на пальто. У вас пальто не модное.

— Разве в этом дело, Андрюшка?

Ну, я не знаю, — сел на скамеечку, уткнулся лбом в ее руки, так и просидел до тех пор, пока диктор пожелал нам доброй ночи.

Я уже засыпал, когда она вдруг окликнула:

— Андрюша, ты про Леню Жилова рассказывал. Как ему живется теперь?

— Да вроде ничего, — и вдруг вспомнил: — А его не было сегодня на вечере.

— Может, случилось что?

— Да нет! Просто характер показывает.

— Почему он к нам не заходит? Пусть заходит, Андрюша. Будь поласковей с ним.

— Ладно. Если завтра в школу не придет, я поеду к нему в поселок.

В школе все шло своим чередом: занятия, контрольные работы, экскурсии на завод, которые должны были восполнить отсутствие мастерских и налаженной связи с производством. Мы топтались в цехах, тянулись гуськом по тесным цеховым дорожкам, а сопровождающий кричал нам, стараясь перекрыть шум станков:

— Строгальный. Строгальный! А это — токарный!

Когда после одной из таких экскурсий Раю Чаривну спросили, что представляет собой токарный станок, она, не задумываясь, ответила:

— Это, который крутится.

Другие ребята, особенно мальчишки, отвечали на все вопросы толково и даже писали обстоятельные конспекты, словно они не просто прогулялись вдоль поточных линий, а родились и всю жизнь провели в цехе. Они умели объяснить что к чему не хуже любого лектора; беда заключалась лишь в том, что никто из нас не умел работать, не мог нарезать самой простой резьбы на самом простом винтике, не мог железки загнуть под правильным углом, не то что уж припасовать детали.

Лешка Жилов пришел в школу, но опоздал на целый урок.

Настроение у него было неважное, из-за каждого пустяка нервничал, резко обрывал ребят или отмалчивался. Перед самым началом следующего урока поднял руку, сказал учителю, что задания не приготовил и просил не вызывать.

— Садитесь, Жилов, — стараясь быть спокойным, ответил педагог, — но помните: на выпускном экзамене вы руку не поднимете! Не поможет!

После уроков я остановил Жилова:

— Знаешь, Лешка, что мы с Лялей придумали, — я оглянулся на Лялю, надеясь на поддержку, хотя ни о чем с ней не уславливался, — пойдем сегодня в кино. Говорят, хорошая картина…

— Здорово, молодец, — хлопнул меня по плечу Жилов, — вчера бал-маскарад, сегодня кино, завтра экзамены — прекрасный календарный план для выпускников.

Ляля поспешила мне на выручку:

— Неужели ты откажешься, Леня? Вместе с нами?

— Вместе, так вместе, — согласился Леонид и мы, не откладывая, отправились выполнять календарный план.

Еще издали, еще не различая надписей, увидел я знакомую афишу, изображенного на ней солдата, закрывающего собой амбразуру вражеского дота…

— Старая картина! — воскликнул я.

Лешка опередил нас, подошел к афише, как всегда, обстоятельно перечитал все сверху донизу, имена режиссера и оператора, артистов и участвующих в эпизодах.

— А ты видел этот фильм? — спросил меня Жилов.

— Нет, не видел, — не моргнув, ответил я, хотя три раза кряду смотрел картину.

— А ты, Ляля?

— Нет, не видела, — потупилась Ляля.

— Ну и я не видел, — ухмыльнулся Леонид, — значит, для нас — новая, — и направился к кассе.

Уже с билетами в руках подошел к нам:

— Сколько раз смотрю «Чапаева», всегда найду новое, — проговорил он тихо, ласково поглядывая на Лялю. — Наверно, и вы так…

Потом, возвращаясь домой, мы много говорили о фильме.

А Лешка вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Ляля, ты права — стихи хорошие.

Не знаю, о каких стихах шла речь. Леонид между тем продолжал:

— Вчера я прочел поэму о Гастелло… — и внезапно умолк, и мы тоже почему-то замолчали, так и дошли до автобусной остановки, занятый каждый своими мыслями.

Уже попрощавшись, Леонид вдруг остановил меня:

— Погоди, Андрюша. Два слова… Извини нас, Ляля…

— Ну что ты, пожалуйста, — понимающе кивнула Ляля, но я заметил, что она обиделась и отошла неуверенно и неохотно.

— Послушай, Андрей, — глухо, едва сдерживая волнение, проговорил Лешка, когда мы остались одни. — Жилов хочет уехать, удрать… (Леонид сказал «подорвать»), хочет удрать, подлец. И маму уговаривает уехать. Понимаешь, — меня испугался. Меня, — подумай, Андрей, — мальчишки испугался!

— Ну, едва ли испугался, Лешка. Наверно, у него свои планы.

— Не знаю. Может быть. Все равно. Подлая у него линия. Не успокоится, пока маму не погубит… — Лешка резко повернулся и вскочил в подошедший автобус: — Ну, прощай, Андрюшка!

Пришел май. Ясные деньки чередовались с непогодой, дождь сменялся снегом, весна не походила на весну. Деревья исподволь, настороженно расправляли ветви. Воробьи вели себя нахально, заселяя и захламляя чужие гнезда, полагая, должно быть, что перелетные птицы не вернутся… Не выпуская учебников из рук, мы думали о весне. Все считали себя влюбленными. Носились с цветами и экзаменационными билетами. Рассказывали, что в городе уже шумел школьный базар у подножия памятника великому поэту.

Наконец, под звонкий салют, пришел май месяц. В этот первый, по-настоящему весенний день, Лешка не явился в школу, и наша шеренга шла без своего правофлангового. На другой день я отправился в поселок, разыскал Лешкиных стариков. Седой человек с голубыми глазами открыл мне дверь и сказал, что Лешка еще вчера уехал в город, — расхворалась мама и он поспешил ее навестить.

— Мы сами собрались… — начал было старик и замялся. — Я понял его: не хотели встречаться с Жиловым.

Я постоял немного для вежливости, в комнату зайти отказался, спросил о Лешкиных делах, передал привет и повернул восвояси.

После майских праздников Леонид в школу не явился. На этот раз Вера Павловна не стала расспрашивать меня о Жилове. Потом я узнал, что она сама была у них на квартире. Встретил ее Егорий Григорьевич, принял очень радушно, жаловался, что они с мальчиком — то есть с Лешкой — только и знают бегать по докторам, совсем сбились с ног, что они с мальчиком страшно удручены болезнью матери, что им с мальчиком было очень тяжело, но теперь благодаря новейшим успехам нашей передовой медицины… и так далее. О Лешке отозвался он с величайшей похвалой, называл его исключительной натурой, единственной их надеждой и утешением. Утирал украдкой слезы на чисто выбритой щеке.

Вера Павловна ушла немного успокоенная.

А на следующий день ко мне подбежал Аркашка Пивоваров:

— Вот, пожалуйста! Носились со своим Лешенькой. Лешечка такой, Лешечка сякой. А он по забегаловкам шатается.

— Врешь!

— Врешь! Я сам видел: из одной забегаловки выскочил, в другую заскочил, — не обращая внимания на мои угрозы, злорадствовал Пивоваров.

— А ты что, по пятам за ним ходишь?

— Не по пятам, а невольно наблюдаю. Мы вместе с ним в трамвае ехали. Я в школу на дополнительные, а он…

— Ох и заеду тебе, Аркашка, смотри, — процедил я сквозь зубы, — такие дополнительные заеду!

Тут подошла к нам Ляля, она, наверно, слышала наш разговор — у Пивоварова самый зычный голос в классе:

— Изволь доложить на комитете! — потребовала она.

— А разве я что… Разве я что-нибудь… — мигом спасовал Пивоваров. — Я ничего не знаю. Чего вы ко мне пристали.

Ну, ему в тот день досталось. Подоспели еще ребята и общими усилиями устроили Аркашке проработку. Прижали к стене. А это не легкое дело — призвать к ответу Аркашку Пивоварова. Смекнув, что ему не увернуться, Пивоваров переменил тактику, пошел напролом:

— Ну и что ж, могу сказать. Могу перед всеми заявить. Выступлю на коллективе. Где угодно. Сам видел. А мы еще к нему по-товарищески. Я еще погостить предлагал, как хорошему, порядочному человеку…

— Ладно, хватит, — оборвал я его, — будешь говорить на собрании.

Это было самое бурное собрание в минувшем году; ребята говорили прямо, резко, у них был свой твердый взгляд на все происходившее, и дело приняло неожиданный оборот: Ляля больше всех хлопотала о скорейшем созыве собрания, а ей влетело первой! Ей и мне. Аркашка Пивоваров остался в стороне. Установилось уже общее мнение: «Что взять с Аркашки». А фамилия Ступалова склонялась на все лады. Я пытался защищаться, но Ляля остановила меня:

— Напрасно, Андрей, не надо. Ребята правы: мы с тобой считались самыми лучшими друзьями Лешки Жилова. Товарищами назывались. Всегда вместе — в школе, на вечерах. Дома у Жилова бывали. Стихи хорошие читали. А если спросить нас, что стряслось с Жиловым, — не ответим. Не знаем! Что тогда — дружба? Совместные прогулки в парк? Хоровая декламация? Зачем нужна такая дружба!

Рая Чаривна собиралась добавить что-то от себя, из своего угла, но Ляля и Чаривну оборвала:

— Посиди еще в углу, Райка, я хочу сказать. У нас вообще получается: толкуем о снах Веры Павловны, завуча Ястребиным Глазом называем. А сами кто? Овечки равнодушные, безответные жители.

Собрание еще продолжалось, а Пивоваров под шумок подготовлял уже приборы для дополнительных занятий по физике, достал из шкафа призму для демонстрации преломления лучей, налаживал маятник…

Никакого решения мы не приняли, ничего никому не поручали — каждый понимал, что дело было не в поручениях, а в том, чтобы Лешка снова был с нами. И что за это отвечает не кто-то один прикрепленный, а все мы, вся наша семья десятого «В».

После собрания я хотел проводить Лялю Домой, посоветоваться, как быть, но она вышла из школы с Верой Павловной. Я следовал за ними на почтительном расстоянии, ожидая, пока дороги их разойдутся, но дороги не расходились. Ляля проводила Веру Павловну до самого дома, они остановились на парадном крыльце, мне пришлось подойти.

— Об одном прошу, Ляля, — уловил я обрывок разговора. — Непременно сообщите мне все, что узнаете о Лешке. От Жиловых я ничего не добьюсь. Если не найдете меня в школе, не поленитесь зайти домой. А самое лучшее — придите вместе с Леонидом.

Я вдруг заметил, что Ляля догнала уже ростом Веру Павловну и даже была чуточку выше — на один завиток, на одно русое колечко…

К Жиловым мы пошли вместе с Лялей, двери открыла работница, сказала, что в доме больные, просят не беспокоить и захлопнула дверь.

— Крепок теремок!

Ляля позвонила еще раз и заставила работницу рассказать все, что знает о Лешке. Сведения оказались очень скудными: хозяйке полегчало, и Леонид вернулся в поселок. Вчера приезжал. Сегодня не было. Наверно, не приедет. На все прочие вопросы следовал один ответ: «Та я не знаю».

— Я поеду в поселок, — сказала Ляля.

— Я уже был. Нет его там.

— Надо еще раз поехать, поговорить со стариками. Прежде всего поговорить со стариками.

— Ну, ты как хочешь. А я останусь в городе. Уверен, что Лешка здесь. Его все время в город тянет.

Не знаю, было ли это простой случайностью или мне удалось разгадать Лешкин характер, но едва мы расстались с Лялей, едва очутился я на первой бойкой улице — впереди мелькнула знакомая ковбойка. Я тут же потерял из виду Лешку, но теперь знал, где его искать. Заглянул в ближайший ресторан, потом в другой. Было как-то нехорошо оставлять учебники на вешалке, получать на них номерок, но швейцар категорически запретил входить в зал с учебниками под мышкой.

Нашел я Лешку в пивной летнего типа, застекленной разноцветными стеклышками, наполненной хмурыми людьми, как переспелый арбуз черными семенами. Все толпились, все спешили, все чего-то требовали. В первую минуту Лешка обрадовался мне, поднялся навстречу, но сейчас же опустился на стул, неуверенным, небрежным движением отодвинул пустую кружку. Я пробовал заговорить, но Леонид не слушал меня.

Вдруг он решительно поднялся:

— Пошли!

Я подумал, что он поддался моему влиянию и направляется домой. Но, едва миновали площадь и прошли несколько кварталов, Жилов свернул в ближайший переулок.

— Давай сюда!

Мы оказались в ресторанчике, не отличавшемся ни особой чистотой, ни особым уютом. Назывался ресторанчик «Уют».

Лешка украдкой оглянулся вокруг, как бы опасаясь кого-то, и направился в дальний угол.

Посидели, ничего не заказывая, вдруг Лешка встал:

— Пошли!

И снова бродили по улицам; я говорил что-то хорошее о дружбе, о том, что мы все ждем его и что Ляля просила передать привет. А Лешка не слушал, спешил куда-то, шел размахивая руками, задевая прохожих. Поднялись на горку, усаженную красивыми подстриженными деревцами, потом сбежали вниз: знакомый переулочек, свежевырытые траншеи и длинные, похожие на громадные макароны, газовые трубы.

Сверкают голубые зарницы, сурово поглядывают защитные стекла сварщиков, подъемные краны жилистой рукой выжимают бетонные блоки, а под ними — затянутые тюлем окна квартиры Жиловых.

— Ну, значит, все-таки домой! — облегченно вздохнул я, а Лешка, не глянув на знакомые окна, двинулся дальше.

— Послушай, Лешка…

— Слушаю.

— Понимаешь…

— Понимаю.

Перед нами открылась недавно заасфальтированная улица, асфальт был еще черный, ненакатанный, и на нем отпечатались следы нетерпеливых пешеходов. Дымился еще едва погасший чан. Вскоре лента асфальта оборвалась и немощеная улица уперлась в свеженькую, пахнущую сосной ограду новостройки. Низкий берег реки переходил в пустырь, который мальчишки именовали «левадкой».

— Глухое местечко? — усмехнулся Жилов. Я не успел ничего ответить, Жилов повернул назад и снова перед нами пестрая вывеска: «Вино-фрукты».

В подвальчике пахло сыростью, пустыми бочками. Фруктов не было, но вино подавали безотказно. Народу набилось под веревочку, кто примостился за столиками, кто прилип к прилавку, все желали друг другу здоровья и крепко жали руки. Гудел неумолчный, возбужденный говор.

Еще с верхней площадки лестницы Лешка кинул быстрый настороженный взгляд на посетителей подвальчика и стал не спеша спускаться по ступеням не особенно твердой походкой.

У прилавка он покопался немного в кармане, потом бросил мне через плечо:

— У тебя не найдется немного денег?

— Леня, — тихо проговорил я. — Должен тебе сказать… Понимаешь, совершенно решительно…

— Ладно, потом поговорим. Давай деньги…

— Конечно, Леня, пожалуйста. Не жалко. Но я решительно должен сказать…

— Вот и спасибо, за решительность, — Лешка подхватил двумя пальцами протянутые деньги и передал их продавцу: — Два крепленого.

Один стакан Леонид оставил на стойке, другой протянул мне:

— За решительность! — повторил он, повышая голос. Я было отказался, но Леонид и слушать не захотел:

— Пей. Натурально-детское. Специально для отличников.

Не желая обидеть товарища, я поднес стакан к губам. Вино было терпкое, крепкое, пахло спиртом.

Какой-то белобрысый, бесцветный парень с подстриженным до синевы затылком угрюмо уставился на нас.

Не знаю, почему я обратил внимание на этого парня с вздернутым носиком и такой же вздернутой клетчатой кепочкой. Не было в нем ничего любопытного, отличительного. Трудно было даже сказать, кто он, чем занимается — школьник, слесарь, студент или бездельник. Куцый, пришлепнутый носик, рассеченная бровь — вот все, что мне запомнилось. Он ничем не отличался от других — от Лешки или меня — такого же роста, как Леонид, так же одет небрежно, такие же размашистые движения. Только глаза бесцветные и пустые. У Лешки никогда не было такого пустого взгляда. Даже сейчас, в погребке, у пропахшего вином прилавка. Что-то было отвратительное в куценосом парне, внешне похожем на многих других.

Чтобы поскорее уйти от неприятного назойливого взгляда, я торопил Лешку:

— Допивай и пошли.

Однако Леонид не собирался уходить. Щурясь, поднял стакан, посмотрел сквозь него на свет, перевел взгляд в дальний угол и отхлебнул немного. Потом вдруг пошатнулся, едва не расплескав вино, резким деревянным движением грохнул стакан о стойку.

— Ничего, ничего, — пробормотал он, косясь на меня помутневшими глазами, — не бойся, тут мальчиков нет, — и вдруг громко, на весь зал выкрикнул: — нету! — И сейчас же понизил голос, — они еще узнают! — и снова выкрикнул: — Они еще узнают Лешку Жилова!

Затем он притих, и никто как будто не обратил внимания на его угрозы. Только продавец броским взглядом засек Лешку, отметил что-то про себя и тотчас отвернулся к другим покупателям. Да еще в самом углу небольшая компания еще крепче прижалась друг к дружке. А мальчишка с приплюснутым носом шагнул было к Лешке, но затем отступил в угол.

С трудом держась на ногах, навалившись локтями на стойку, Леонид продолжал кому-то грозить:

— Думали на тихую! Не выйдет. Все тут, — он хлопнул себя но боковому карману пиджака. Под ладошкой зашелестели туго сложенные листы, — все тут у меня в карманчике. И господин адвокат, облезлый очкарик. И гражданин Рубец, адъютант и советник. И сам Жилов Егорий Григорьевич…

— Лешка, замолчи, — испугался я. — Люди смотрят.

— Кто смотрит? Пусть смотрят. И я на них посмотрю.

Парень с приплюснутым носом рванулся вперед, но тотчас снова отступил, точно его держали на привязи.

— Всех на одну веревочку! — закричал Лешка. Внезапно он запнулся, подозрительно огляделся по сторонам, приложил палец к губам: — Тс-с-с, тихо! Больше никому ни слова, слыхал? Только ты и я! — он наклонился ко мне. — Договорились? — пошатнулся и чуть не упал.

Продавец наклонился к нему:

— Точка, молодой человек. До свидания.

— А я еще ничего. Я еще могу…

— А ты слушай, — подскочил тупоносый к Жилову, — слушай, когда говорят по-хорошему, — он явно стремился затеять ссору. — Давай выматывайся, нечего людям мешать.

В дальнем углу зашумели, зазвенела посуда, кто-то выкрикнул:

— Распустили молокососов!

За окном появился патруль. Я растерялся. Все хорошие слова, которые так старательно подбирал, дружеские обращения, советы — все спуталось…

— Лешка, уйдем. Скорее, а то патруль ввяжется! Подумай, друг, сейчас, перед экзаменами, перед самыми экзаменами!.. — Я усиленно напирал на это слово «экзамены», как будто после экзаменов все прощалось… — Подумай, Лешка!

Но Лешка не желал думать:

— На тихую хотели, — бормотал он, наваливаясь всем телом на стойку, — хотели прижать Ленчика. Лешка, мол, сопляк, чудик, будет колотиться в припадках. Зажать хотели, запутать адвокатиками, — не выйдет! — Он стал снова хлопать ладонью по карману рубахи, шелестя сложенными листочками. — Все тут. С фактиками. Сегодня скорым ноль пятьдесят девять. Там разберут. Распутают. Всех адвокатов распутают… — он выхватил из бокового карманчика проездной билет. — Видал? — завертел билетом перед моим носом, — скорый ноль пятьдесят девять. Вагон номер одиннадцать. Место номер двадцать четыре. Верхняя полка. Точно. Кланяйся нашим мальчикам.

Он вдруг настороженно уставился на людей в дальнем углу, а люди из дальнего угла, особенно какой-то очкастый, — уставились на Лешку, и мне показалось, что очкастый подмигнул тупоносому парню. Но Лешка не заметил ни сверкнувших стеклышек, ни быстрого взгляда.

Очкастый в углу приподнялся, вытянув шею, белый чистенький воротничок соскочил с запонки, он стал его поправлять, никак не мог захватить заднюю запонку.

— Пойдем, Лешка… Уйдем скорее, — торопил я друга.

Леонид упрямо отдернул руку:

— Все. Можешь удалиться. Аудиенция окончена. — Он выпрямился, хмель вдруг прошел. А быть может, хмеля и не было. Глаза смотрели спокойно и уверенно. — Погоди, — проговорил он чуть слышно, приближаясь к самому моему лицу. — Хорошо, что ты пришел, Андрюшка. И вообще — ты чудесный парень…

Леонид привлек меня, обнял, прижал к груди и вдруг проговорил чуть слышно:

— Вот возьми письмо. Передай Ляле лично. Я хотел сам зайти, но если уже ты пришел…

Он ткнул мне в руки сложенный вчетверо листок.

— Феоктистова найдете в клубе строителей. У него встреча с самбистами в половине восьмого. Ну. Ступай, помоги, друг!..

— А ты?

— Ступай, говорят.

— Не могу тебя оставить!

— Приказываю! Немедленно! — Он поцеловал и оттолкнул меня. — Сейчас это самое важное. Запомни: обратись к Феоктистову. Только лично к Феоктистову. Это мой приказ.

Я хорошо знал Лешку, спорить было бесполезно. Я стиснул в руке маленький листок, в последний раз глянул на Лешку, — товарищ смотрел на меня спокойно, решительно, требовательно…

Лялю дома не застал. Ее двоюродный брат, — он так сам назвался, — осмотрев меня с ног до головы, сообщил, что Ляля отправилась к подруге готовиться к экзамену. Я, было, ушел, но потом вернулся и спросил двоюродного брата, где живет подруга. Двоюродный брат, довольно высокий парень с черными усиками, подумал немного и сказал, что не знает. По всей вероятности это та самая девочка, которая слывет в классе большим знатоком Маяковского. Пришлось последовать по этому не особенно точному адресу. В конце концов разыскал знатока, но узнал, что Ляля давно ушла и сейчас, наверное, в библиотеке.

Ближайшая библиотека оказалась закрытой на ремонт. На всякий случай заглянул в читальню клуба и за первым же столиком увидел Лялю. Мое появление встревожило ее:

— Что-нибудь произошло?

Я поспешил ее успокоить:

— Ничего не произошло. Разве по моему лицу что-нибудь видно? — и только после того решился приступить к делу: — Выйдем скорее в коридор. Или на улицу. Я должен сказать очень важное…

Ляля сложила книги, встала из-за стола, шумно отодвинула стул, вернула книги заведующей читальным залом:

— Пожалуйста, примите. Сегодня уже не вернусь… — бросила мне коротко: — Говори! Что-нибудь с Лешкой?

— Да так, ничего особенного…

Мы вышли на улицу. Уже начинало темнеть, народ схлынул, в автобусах и трамваях стало свободней. Я глянул на ближайшие городские часы — шел восьмой час.

— Ты видел Лешку? — нетерпеливо допытывалась Ляля.

— Только что. То есть, извини, час тому назад.

— Здесь, в городе? — взволнованно воскликнула Ляля. — Что с ним?

— Да ничего такого. Просто был дома. Потом поехал в поселок. Потом поехал домой. — Я поспешил вручить Лешкино письмо: — Вот. Просил передать. А сам остался в подвальчике.

— В каком подвальчике?

— Да в этом самом… в фруктовом.

— В фруктовом?

— Ну да, «Вино-фрукты». И разные там… компоты…

— Погоди, Андрюшка, что-то я не пойму, — еще больше встревожилась Ляля. — Ты что-то недоговариваешь! Оставил Лешку одного?

Я вынужден был рассказать все по порядку.

Не дослушав, Ляля воскликнула:

— Оставил товарища?

— Да он же сам приказал!..

— Оставил одного! Бросил! — Не слушала меня Ляля. — Вот так друг. Товарищ называется!

— Он сам велел. Пойми ты!

Она ничего не хотела понимать:

— Как ты смел оставить товарища?

— А письмо? Должен был я передать письмо?

— А ты и обрадовался! Лишь бы отвязаться, — глаза ее стали недобрыми. Никогда прежде Ляля не смотрела на меня так неприязненно. — Испугался! Побоялся запачкаться. Ка-ак же, мог патрульный наскочить, удостоверения потребовать. Неприятности, протокол и все такое. Да еще в газете пропечатают! Прощай тогда аттестат зрелости. А зачем тебе аттестат зрелости, — накинулась она на меня, — вот такому, как ты, хлюпику. Все чистенькими хотят остаться. А на товарища наплевать! — Она почти с ненавистью уставилась на меня. Обидно стало, так обидно — сказать не могу. Если б не приказ Лешки, убежал бы и кончено. Но я знал, что Лешка неспроста передал письмо, что Лешка ждет…

— Послушай, — проговорил я как можно спокойнее, стараясь не глядеть на Лялю, — ты можешь думать обо мне все, что угодно. Можешь обзывать разными словами, ребятам расскажи — это твое личное дело. Но письмо, пожалуйста, прочти. Не уйду, пока не прочтешь.

Не слушая меня, Ляля разгладила листок школьной тетради и наспех просмотрела первые строчки:

— Ты знаешь, о чем пишет Леонид?

— Я чужих писем не читаю.

— Ну, пойдем сюда к витрине, я прочту…

Мы подошли к ярко освещенной витрине. Прохожие оглядывались на нас, улыбаясь немного завистливо, а Ляля сбивчиво и неспокойно читала:

«Лялька, дорогая, будь другом!

Во-первых, не сердись на меня. Знаю — назовете безрассудным и глупым. Однако иначе не могу. Не могу сейчас спокойно взвешивать, рассуждать. В голове все спуталось, хуже, чем перед экзаменами. Лялька, я вот почему тебе написал: все, что говорил на суде известный вам Егорий Жилов, — о котором Андрюшка очень хорошо знает, — все ложь. Теперь я убедился и мне известно точно: Жилов и его компания обманули суд. Очкастый адвокат разработал весь план. Подручные Жилова уговорились взять на себя всю вину, все его грехи, чтобы отвести удар, оставить Жилова чистеньким…»

Ляля поднесла ближе к глазам листок, как будто плохо различала буквы. Не могла читать, путала строчки, то и дело возвращаясь к прочитанному:

…«оставили чистеньким. Чтобы Жилов сберег все награбленное и выручил их — хлопотал, подкупал, выгораживал. Чтобы они, в случае чего, могли вернуться на готовенькое. Все это знаю точно, но не могу доказать, нет фактов. И они, безусловно, вывернутся. Поэтому решаю так: любым путем доведу до сведения жиловской шайки, будто располагаю всеми материалами по жиловскому делу, имею свидетелей, готовых выступить и подтвердить, что в мои руки попали важные документы и со всеми этими документами уезжаю в центр, где меня ждут… Жиловские должны знать день и час моего отъезда, номер вагона и места, они должны видеть даже самый билет, осмотреть и обнюхать плацкарту. А главное, пусть знают, что я со всеми материалами отправляюсь ночью, пойду один через нашу левадку. У них не останется времени спокойно обдумать, разобраться, а трусость и страх расширят глаза. Уверен, с перепугу они решатся на грязное дело. Сейчас они плюют на всех…»

Ляля не смогла дальше читать, передала страничку мне, но строчки запрыгали перед глазами и только потом, с трудом во всем разобрался:

«…Жируют и смеются над нами, ходят сверхчеловеками, но чуть что при первом же громе поднимется паника, начнут психовать. Несомненно, они пойдут на все, лишь бы оборвать нити. Они бросятся на меня, я уверен. И этим самым разоблачат себя. Тогда их можно будет уличить и привлечь.

Лялька, дорогая, иду на таран! Не сердись на меня. Я издергался. Не осуждай, родная, такой, как есть. Не могу видеть, чтобы подлость торжествовала. Не могу, понимаешь!..»

Последние строчки почти невозможно было прочитать, — прыгали, сливались, буквы наваливались одна на другую:

«…Не осуждайте… Расценивайте, как того заслужил… Но я всегда старался быть…»

— Ну, что же ты замолчал, — с трудом проговорила Ляля, — читай все…

— Дальше ничего не пойму… У него всегда был плохой почерк. Тут еще какая-то записка. Вот: «Уважаемый товарищ Феоктистов!..»

— Кто это — Феоктистов?

— Не знаю… Ах да, последнее время он толковал о каком-то Феоктистове. Даже показывал мне его. Где-то, в каком-то доме, не помню. На балконе. Цветы поливал…

— Цветы? Погоди, Андрюшка, какие цветы? Причем тут цветы?

— Ладно, Ляля. Потом расскажу. Сейчас давай дочитаем, — и я прочел вслух записку, адресованную неизвестному человеку:

«Уважаемый товарищ Феоктистов!

Извините, что беспокою. Вы меня совершенно не знаете, но я очень много слышал о вас от ребят. В частности от наших самбистов. Пожалуйста, отнеситесь к моему письму со всей серьезностью и знайте, что от этого зависит исход очень важного дела. Сегодня после двенадцати часов ночи я буду проходить левадкой (зачеркнуто, исправлено: «пустырем») мимо новостройки в сторону вокзала. Поезд отправляется в 0.59. Сообщники известного вам Е. Г. Жилова знают о том, что я уезжаю в центр для того, чтобы передать следственным органам обличающие их материалы. Дальнейшее ясно. Прошу вас, товарищ Феоктистов, принять надлежащие меры…»

— Кто это — Феоктистов? — спросила Ляля, едва я дочитал письмо.

— Не знаю.

— Где он живет?

— Не помню. Где-то недалеко от дома железнодорожников. Леонид сказал, что Феоктистов будет в клубе строителей.

— Пошли скорее… Нет, погоди, где ты оставил Лешку? Лучше всего найти Лешку.

Я был уверен, что Лешку в подвальчике не застанем, — прошло уже около двух часов с тех пор, как мы расстались. Но спорить с Лялей — нелегкое дело. Мы наведались в фруктовый подвал, во все соседние рестораны и пивные — Лешки и след простыл. Тогда пришлось подумать о Феоктистове.

В клубе строителей его не было. Директора клуба мы не нашли, а дежуривший товарищ сказал, что за всеми справками нужно обращаться к директору. «И вообще, — прибавил он, — адресов ответственных товарищей мы не даем…»

Вернулись к клубу железнодорожников, обошли все примыкающие кварталы, но я никак не мог признать балкона и цветов, на которые указывал мне Лешка.

— Может, в адресный стол обратиться? — нерешительно спросила Ляля.

— Какой же теперь адресный стол!

— А знаешь что, давай по телефонной книжке.

— Не у каждого Феоктистова имеется телефон.

— Постой, Лялька, а почему непременно к Феоктистову? Мы ведь прекрасно можем обратиться в управление… Пойдем сейчас и все…

— Надо все же считаться с волей Леонида. Он просит передать письмо лично Феоктистову. Лешка пишет Феоктистову: «известного вам Жилова». Понимаешь: «известного вам». Значит, Леонид имел какие-то основания обратиться именно к Феоктистову.

В соседней аптеке мы выпросили телефонную книжку. Перелистали всю книжку с «додатками» и приписками на полях, но никакого Феоктистова не обнаружили.

Оставалось только одно — принять мой вариант.

Когда подходили уже к зданию управления, навстречу из боковых дверей вышли два гражданина в штатском, пройдя мимо, направились к серой машине, стоявшей в стороне, у края панели:

— Тебе в какую сторону, товарищ Гаркуша?

— Да мне к вокзалу. На Первую Железнодорожную улицу.

— Садись, подвезу, — дверца «победы» любезно распахнулась.

И тут вдруг мне сразу вспомнился адрес Феоктистова:

— Железнодорожная! Первая Железнодорожная! Слышишь, Лялька. Это уже совершенно определенно: Железнодорожная, балкон третьего этажа.

— Нечего сказать, точный адрес, — фыркнула Ляля, — ты бы лучше догнал этих людей да расспросил. Может, они знают Феоктистова.

— Да теперь я и так найду. Теперь мы найдем Феоктистова.

На звонок вышла девочка с пышным бантом в тонкой косичке:

— А кто вы такие?

Мы попытались растолковать, что нам необходимо срочно видеть товарища Феоктистова.

— А зачем вам видеть, — допытывалась девочка. Из-за ее плеча выглянул лохматый мудрого вида пес, окинул нас строгим взглядом: «Девочка правильно спрашивает: вам чего надобно?»

Эти переговоры продолжались бы, наверно, еще долго, но тут в коридоре послышались легкие шаги, и молодая женщина в праздничном весеннем костюме вышла на площадку:

— Дружок, марш в комнату, — прикрикнула она на собаку.

Лохматый пес покорно глянул на хозяйку: «Ладно, тебе видней», — вильнул широким, как метла, хвостом и застучал когтями по паркету. В глубине коридора он остановился, снова глянул на хозяйку, тряхнул головой, приоткрыл лапой дверь, нехотя вошел в комнату, не переставая посматривать на нас из-за приоткрытой двери.

Женщина привлекла к себе девочку:

— Ты что хитришь, Лялька? Ужасно хитрая девчонка, — обратилась она к нам, — понимаете, наш папа обещал сегодня пойти с нами в кино. Так она теперь никого к нам не пускает, боится, чтобы не помешали.

— Значит, ты тоже — Ляля? — наклонилась к девочке наша школьная Ляля.

— Да, — не без гордости откликнулась девочка, — а ты?

— И я — Ляля.

— Мы ненадолго, — поторопился заверить я, — нам только передать письмо.

— Пожалуйста, я могу передать.

— Нет, простите, нас просили только лично. Нас так просили…

— Ну, пожалуйста. Но вам придется немного подождать, — хозяйка ввела нас в светлую, пахнущую недавней побелкой комнату, уставленную светлой новенькой мебелью, — а на мою Ляльку вы не обижайтесь, — улыбнулась она, предлагая нам стулья с необмятой еще обивкой.

— Да вы не беспокойтесь, мы сейчас же…

— Ничего, ничего, это я к слову. Присаживайтесь вместе и подождем Алексея Алексеевича.

Дружок улегся было на полу у дивана, но при нашем появлении поднялся и встретил нас пытливым хозяйским взглядом.

— А это какая порода? — спросили мы с Лялей в один голос.

— Степной пудель, — улыбнулась хозяйка. — Алексей Алексеевич величает его «классической дворнягой». Еще щенком привязался к нам, гостили у родичей в Санжарах…

— Неужели дворняга?

— Чистопородная. Без малейшей примеси. Хоть медаль вешай.

— А вид благородный.

— Колхозный сторож. По чину и вид…

Степной пудель, прислушиваясь к голосу хозяйки, расположился у ее ног.

Где-то, наверно, на кухне, зазвенела крышка; девочка вприпрыжку выбежала из комнаты и тотчас вернулась.

— Мамочка, чайник кипит; я газ выключила!

— Извините, ребята, хозяйство зовет, — Феоктистова захлопотала у буфета, приготовляя ужин и чай; вышла на кухню… Девочка устроилась на диване, прямо против Ляли. Сперва подпрыгнула несколько раз, проверяя упругость пружин, потом умостилась поудобней и принялась разглядывать Лялю ревниво и строго, стараясь определить, какие еще на свете Ляли бывают.

Вернулась хозяйка, поглядывая на часы, проговорила ни к кому не обращаясь:

— Что-то наш Алексей Алексеевич задержался нынче. Обещал не запаздывать… — села за письменный стол у окна, включила настольную лампу, перелистала исписанные тетрадки и сейчас же выключила лампу, повернулась к Ляле Ступало, — так вам лично Алексея Алексеевича? Непременно лично?

— Да, нас просили. Очень просили, чтобы к нему…

— Ну, вот видите, — развела руками женщина, — мы сами ждем. И снова глянула на часы. А знаете что, ребята, давайте чай пить, — так время быстрее проходит.

Мы благодарили и отказывались, но хозяйка и слушать ничего не хотела:

— Нет, нет, раз вместе, значит вместе.

Пришлось подчиниться.

— Здесь папа сядет, — предупредила девочка, когда Ляля подвинула свой стул. Разместились за столом, склонились над дымящимися чашками крепкого, умело заваренного чая…

Вдруг Ляля отодвинула чашку.

— Что же мы тут сидим… — она порывисто встала из-за стола, — Андрей, как хочешь, я иду в милицию…

Феоктистова удивленно взглянула на нее. Потом также торопливо встала из-за стола:

— Погоди, девочка, — пытливо заглянула в глаза Ляли, — погоди-погоди. У вас что-то важное?

— Неужели мы стали бы тревожить вас по пустякам!

— Не знаю, не знаю. К нам много ребят приходит. У каждого своя причина. Вчера, например, юные собаководы явились за советом, как сторожевых щенков воспитывать.

— У нас несчастье, а вы о щенках!..

— Несчастье? Так что же вы молчали!..

Феоктистова подошла к телефону:

— Катюша, будь добра, срочно соедини меня с Феоктистовым. Уехал к самбистам? Тогда прошу Петренко или Сидорчука. Вышли? Как только зайдут, сейчас же позвони!

Но прежде чем позвонила Катюша, раздался звонок в передней.

На миг Феоктистов задержался в дверях, окидывая быстрым взглядом собравшихся за столом. Мы, в свою очередь, украдкой присматривались к нему: невысокого роста ладно собранный человек в темно-синем костюме, сидевшем, как военная форма.

Мы поднялись навстречу Феоктистову, но девочка опередила нас:

— Папа, тебя ждут!

Алексей Алексеевич подхватил дочку:

— Прости, Лялек! Честное слово, заслуживаю снисхождения, — и обратился к супруге, — прости, Клавдюша. Задержали мальчишки. Опять начудили.

— Хоть бы позвонил!

— Телефона поблизости не было. Да и минутки вырвать не мог, — поцеловав дочку, опустил на пол. — Спать, Лялька. Марш укладываться.

Дружок улегся у ног хозяина, навостривая то одно, то другое ухо, прислушиваясь к разговору.

— Мы вас ждали, — нетерпеливо обратилась Ляля Ступало к Феоктистову; ей не хотелось отнимать счастливую минуту у семьи, у маленькой, прильнувшей к отцу девочки, но стрелка часов продолжала двигаться вперед.

— Да, Алеша, — подхватила Феоктистова. — Они к к тебе. Важное дело.

— Разумеется, важное, — проговорил Феоктистов, посматривая то на меня, то на Лялю Ступало. — К врачу приходят, когда дело плохо…

— Мы должны передать вам письмо, — Ляля протянула Алексею Алексеевичу письмо Лешки Жилова. — Пожалуйста, прочтите сейчас. Это очень срочно.

Феоктистов присел к столу, мельком пробежал записку и снова внимательно посмотрел на нас.

— Необходимо срочно!.. — воскликнула Ляля.

— А если срочно, почему вы тут сидите и чаек попиваете? — нахмурился Феоктистов.

— Лешка просил лично к вам…

— Лешка просил! А если человек тонуть будет — вы тоже станете у него расспрашивать, как его лучше спасать? Лешка просил!.. А может, этого самого вашего Лешку сперва высечь надобно, а потом уж спасать, — Феоктистов всматривался в лежавшую рядом на столе Лешкину записку, как будто там между корявыми, набегающими друг на дружку строчками можно было прочесть еще что-то.

— Рассказывайте, что это за парень этот ваш Лешка Жилов. Прошу без лишнего. Времени осталось мало.

Мы вкратце, сбивчиво передали историю Жилова.

— Так. Значит, выходит посерьезней, чем я полагал, — пробормотал Феоктистов, — Где живет Жилов?

— Раньше жил тут неподалеку. А теперь — в поселке. Автобус останавливается у моста, сейчас же у вокзала. Оттуда ближе всего на вокзал — через левадку, мимо новостроек.

— Знаю эту левадку. Глухой уголок, — Феоктистов сложил листок, спрятал в карман, легко поднялся, как человек, успевший достаточно отдохнуть, «перезарядиться» за этот короткий миг. Поцеловал дочку: — Спать, девочка!

Взял трубку телефона:

— Василий Терентьевич, приветствую, дорогой. Отдыхающий тревожит. Как видишь, не уехал. Уже добрую неделю уезжаю. Послушай, весьма срочно: тройку расторопных ребят на вашу левадку. Товарищ Денисенко дежурит? Ну и чудесно. Непременно направь с ними Денисенко. Попрошу патрулировать всю дорогу от новостроек до вокзальной площади. Сейчас сам приеду и все объясню.

В комнату вошла Феоктистова:

— Ты уходишь, Алешенька?

— Да, маленькая прогулка перед сном.

— Опять что-нибудь с мальчишками?

— Не знаю, ничего не знаю. Извини, Клавдюша, — он слегка притронулся к руке жены, — скоро вернусь. Поцелуй еще разок дочку.

Дружок покосился на хозяина вскочил и, прижимаясь ухом к его ноге, последовал за Феоктистовым.

— Любопытный вы народ, ребята, — говорил нам по дороге Алексей Алексеевич. — Аттестат зрелости собираетесь получать, а зрелости ни на грош! Сколько золотого времени потеряно.

— Да у нас еще много времени, — оправдывался я, — наверно, еще часа два или даже больше.

— Часа два! Слишком мало времени, дорогие товарищи! — На углу он остановился: — Итак, по домам. Спокойной ночи.

— Нет, мы с вами.

— Нет уж, прошу подчиняться.

— Но вы не знаете никого — ни Лешки, ни очкастого, ни долговязого парня. Никого из них.

— Это ж которых «из них»?

— Ну, которые были в подвальчике. Не сомневаюсь, товарищ Феоктистов, — поспешил я заверить, — что Лешка именно этих людей по всему городу разыскивал, хотел, чтобы именно эти люди знали о его затее. Недаром долговязый следил за Лешкой в подвальчике.

— Существенно, — согласился Феоктистов, — отправишься со мной. А вы, милая моя барышня, извольте домой. По пути, — вот вам важное задание, — предупредите родных этого молодого человека, — кивнул на меня Феоктистов.

— Нет, и я с вами. Я очень тревожусь.

— Позвоните утром или когда найдете нужным. А теперь…

Никакие протесты и объяснения Ляли во внимание приняты не были. Она покорно подчинилась.

Однако вскоре нам пришлось узнать, что такое покорность Ляли Ступало.

На этом обрывается запись в моей общей тетради. Начал я свою повесть в минувшем году еще на первом курсе, на каникулах, когда свободного времени было больше. А сейчас время, как дыхание на беговой дорожке, — грудь наполнена, сердце работает отлично, но где-то в подсознании идет строгий отсчет каждого глотка воздуха: все подчинено одному стремлению, одной цели — приближающемуся финишу.

В педагогическом институте меня зачислили на основное отделение, однако я перешел на вечернее — жизнь диктовала. На нашей стройке все удивлялись, что я избрал филологический.

Однажды произошел такой случай: я предложил кой-какое усовершенствование электросварочной аппаратуры для облегчения веса и более удобной работы на конструкциях. Техник просмотрел чертежик, повертел так и сяк, пожал плечами. Ну, думаю, все! Аминь! Забраковано! А техник смотрит на меня судейским оком и говорит: «Отлично. Однако не понимаю вас, Ступалов. Зачем вам филологический? Вы же думать умеете!».

А если они еще узнают, что я стихи пишу! Нет, ни за что не признаюсь. Я даже от самого себя скрываю свои первые сочинения, нацарапаю наспех на листке и запрячу куда-нибудь в ящик.

На минувшей неделе сдали наш участок, выпало несколько свободных вечеров — решил закончить повесть.

Осталось дописать немного — начиная с того момента, когда товарищ Феоктистов помог Ляле сесть в трамвай и пожелал спокойной ночи.

Оставив Дружка на улице, мы зашли в ближайшее отделение милиции. Наведя справки и узнав, что Лешка на городской квартире не появлялся, Феоктистов вызвал машину:

— Он либо в поселке, либо уже отправился на вокзал, — решил Феоктистов.

В поселковое отделение Алексей Алексеевич не дозвонился, ждать вызова не стал:

— Надо спешить, иначе… — он не договорил — подкатила и засигналила «победа»; мы вышли из отделения. Дружок последовал за хозяином в машину, уселся рядом, внимательно присматриваясь к дороге.

— В поселок! — приказал Алексей Алексеевич шоферу.

— Леонид просил на левадку, товарищ Феоктистов!

— А я прошу в поселок. Немедленно! — и немного погодя прибавил, уже спокойнее: — Впрочем, по пути заглянем на пустырь.

Вскоре мы подъезжали к новостройке:

— Смотри в оба, — велел мне Феоктистов, — не пропусти долговязого, который за Лешкой следил. Сейчас он нам более всех надобен.

Машину оставили в переулке. Дружок то забегал вперед то отставал, однако ни на минуту не терял нас из виду — стоило только кому-нибудь заговорить с Феоктистовым, он мигом оказывался рядом, ревниво поглядывая на собеседника.

У самого пустыря нас встретил какой-то гражданин в штатском, совсем еще молодой, но осанистый человек, видимо, знающий себе цену. Поздоровавшись с Феоктистовым, он доложил, что на участке «порядок». Прохожие наблюдались, однако, народ все мирный: двое из железнодорожной бригады; запоздавшая гражданка с большой кошкой, закутанной в клетчатый платок.

— А чернявого востроглазого паренька не было? — осведомился Феоктистов, — цыганистого такого.

Я удивленно взглянул на Алексея Алексеевича — никаких примет Лешки ему не сообщал.

— Стройный, красивый паренек. Верно я рисую? — повернулся ко мне Феоктистов.

— Совершенно верно, Алексей Алексеевич. Волосы назад зачесаны.

— Нет, такого гражданина не было, — не задумываясь, отчеканил осанистый молодой человек.

— Девушка проходила, совсем молоденькая. Вроде чем-то взволнована. Хотел было осведомиться, однако она сейчас же скрылась в направлении вокзальной площади.

Феоктистов больше расспрашивать не стал, вкратце изложил суть дела. Помолчав, проговорил раздумчиво.

— Помнишь, товарищ Денисенко, у нас в клубе паренек появился? Модный такой, в кургузом пиджачишке, галстук с павлиньими разводами. На бильярде играл.

— Как же, помню, Алексей Алексеевич. Очень хорошо помню: дуплетами баловал. Хоть шары не часто падали, зато заказ знаменитый.

— Да-да, он самый. Я еще сказал тогда: «Неспроста этот паренек зачастил к нам. Что-то тянет его сюда».

— Помню, Алексей Алексеевич, — насторожился Денисенко. — Так значит, вы этого самого паренька разыскиваете?

— Думаю, что этого самого. А вот тебе и другой портрет: тупоносый в куцей кепочке, бритый затылок, бровь рассеченная.

— И этого запомним, Алексей Алексеевич.

— Подскажи еще приметы, — велел мне Феоктистов. — Подбери такие приметы, которые и ночью бросаются в глаза.

— Движения резкие, рывками, — попытался я выполнить просьбу Феоктистова — тонкий, длинный, шея длинная, как у гусенка, ходит развинчено, будто пружины на пятках…

Мы прошли всю левадку до новостроек, обогнули новостройки — ни души. Феоктистов то и дело присвечивал дорогу карманным фонариком, и, когда огонек погасал, вокруг становилось еще темнее.

По другую сторону пустыря нас ожидало несколько ребят с красными повязками на руках. Феоктистов поздоровался с ними дружески, перебросился торопливыми короткими фразами, объяснил задание, велел одному из них направиться на вокзал, проверить, явится ли к ночному скорому пассажир из вагона номер одиннадцать, место номер двадцать четыре.

Вернулись в переулок. Навстречу нам двинулся Денисенко, чем-то заметно взволнованный.

— Вот, пожалуйста, товарищ Феоктистов, — вот она, гражданочка. Та самая, про которую говорил. Все время тут вокруг левадки кружит. Никаких замечаний не принимает. Ну, на самом-то деле, — повернулся он к следовавшей за ним гражданке, — русским языком говорят!

Я глянул на гражданку:

— Лялька!

— Да, Лялька, — оборвала меня Ляля Ступало и подошла к Феоктистову. — Да, это я товарищ начальник. Ваше указание выполнила, домашних предупредила, сообщила, что задерживаемся по ответственному общественному делу.

— Абсолютно точное выполнение, — только и сказал Феоктистов, направляясь к машине. — Удивляюсь, почему вы до сих пор не в моей бригаде, — остановился на миг, — еще два-три таких бригадмильца, и город может спать спокойно, — шагнул к машине, распахнул дверцу: — Прошу вас, — галантно пригласил он Лялю, — или, может, предпочитаете рядом с шофером? Прекрасно. Ступалов, сядешь со мной.

Он велел шоферу гнать машину в «Октябрьское»:

— Начинаю понимать вашего Лешку. И вообще всю обстановочку.

— Леонид говорил, что вы знаете Жилова.

— Не совсем точно. Я знаю  д е л о  Жилова. Придется, очевидно, еще глубже заняться делом Егория Григорьевича… — Алексей Алексеевич наклонился вперед, проговорил отечески. — Это чудесно, Ляля, что вы решили заняться важными общественными вопросами, — в голосе его не было уже и тени насмешки, — только бы мы не опоздали.

— Значит, вы не видели Лешку? — воскликнула Ляля. И, не ожидая ответа, потому что знала ответ, продолжала. — Почему вы уехали? Оставили каких-то мальчишек!

Ляля то и дело поглядывала на свои маленькие часики, точно можно было что различить в темноте:

— Куда мы едем?

— К старикам Лешки Жилова, — ответил Феоктистов.

— Но Лешки там нет, — воскликнула Ляля. — Я знаю. Я чувствую, что его там нет. Вы поступаете неправильно!..

— Да, безусловно: я должен был отправить вас домой.

— Вот идет встречный автобус. Остановите автобус! — потребовала Ляля. — Лешка наверно в автобусе.

— Барышня, прошу вас, — не отрывая взгляда от дороги, процедил сквозь зубы шофер. — Или мы пересадим вас в автобус.

Ляля притихла. Я не видел ее лица, но мне представилось оно заплаканным, жалким…

Автобус останавливать не пришлось, никого, кроме кондуктора и двух пожилых гражданок, в нем не оказалось — это легко было разглядеть на ходу.

Не проехали мы и километра, Ляля потребовала:

— Остановите машину. Скоро поселок. За поворотом остановка автобуса. Здесь нужно пройти пешком, здесь, может быть… она запнулась, — здесь мы можем встретить Лешку…

К моему удивлению, Феоктистов согласился с Лялей, сказал, что Ляля угадала его мысли. Потом он велел шоферу затормозить, а Ляле оставаться в машине:

— Вы поедете к старикам Лешки Жилова, — предложил Алексей Алексеевич тоном, не допускающим возражений, непременно задержите Леонида. — Передайте мой приказ — ждать. А если Леонида нет… Ну, тогда поддержите стариков, успокойте. Надеюсь, мы привезем хорошие вести.

— Нет, я с вами, — выскочила из машины Ляля. — Я чувствую, что должна быть с вами.

При свете фар я разглядел ее лицо — оно не было ни заплаканным, ни жалким; не осталось ничего беспечно-детского, привычного, что мы любили в ней; не верилось, что за короткий срок она могла так измениться.

— Я с вами, — повторила Ляля.

Феоктистов привлек ее к себе, проговорил ласково.

— Пожалуйста, поменьше предчувствий, поменьше о себе. Подумай о тех, кому сейчас ты можешь и должна помочь, — он подвел Лялю к машине. — Жди меня в поселке, у Лешкиных стариков, — помог ей войти в машину и обратился ко мне: — Андрей, поедешь с Лялей.

— Нет, я с вами!

— Поезжайте в поселок. Не оставляйте стариков.

— Но Лешка, наверно, уже в городе, на левадке…

— Там надежные ребята, обойдутся без нас, — Алексей Алексеевич отошел от машины, не желая продолжать разговор. Лохматая черная тень Дружка с настороженно поднятым ухом последовала за ним.

Машина свернула с шоссе и стала подниматься в гору, кратчайшей дорогой в поселок.

Окна домика, в котором проживали старики Лешки Жилова, были ярко освещены, калитка распахнута. Я пробежал знакомый двор, первым поднялся на крыльцо. Не успел постучать — дверь открылась, и навстречу шагнула Вера Павловна.

— А Леня недавно ушел — проговорила она растерянно. — Вы не встретили его?..

— Мы думали, Лешка здесь…

— Нет, Леня ушел, — выглянуло из-за плеча Веры Павловны опухшее от слез лицо старухи, — он собирался в одиннадцать на вокзал, сказал, что уезжает на соревнования. Но его вызвали к Жиловым, — сообщили, что мама расхворалась, просили срочно приехать.

— Кто принес записку? — воскликнула Ляля.

— Не записку, а телеграмму, — удивленно посмотрела на нее старуха.

Мы с Лялей переглянулись; она собиралась еще что-то спросить, но в это время в коридоре послышались шаги, мелькнул чесучовый пиджак с металлическими пуговицами:

— Что вы не заходите? Толкутся все на крыльце! Ну, прошу вас!

Лешкин дед командовал и наводил порядок.

Мы, как всегда в тяжелую минуту, невольно подчинились человеку, сохранявшему спокойствие. И через минуту сидели за большим семейным столом, как будто ничего не случилось. А стрелки часов неуклонно отмеряли время.

Прислушиваясь к бою часов, поглядывая украдкой на свою расстроенную супругу, старик пытался завести непринужденную беседу. Держался молодцевато и непринужденно, как будто нежданный приезд школьных товарищей Лешки и учительницы — дело обычное:

— Ну, вот и хорошо, вот и собрались… — а в глазах не угасало затаенное беспокойство.

— Я почему решила приехать, — не слушая старика, проговорила Вера Павловна, она словно оправдывалась перед кем-то. — В школу пришло письмо Жилова Егория Григорьевича, отчима Лешки. Он пишет… Да вот его письмо. Ну, кратко говоря, срочно уезжает в командировку, зайти не может, но считает своим святым долгом поставить школу в известность о недопустимом поведении ученика десятого класса Леонида Жилова. О безобразном поведении. Якшается с подозрительными личностями. Неоднократно видели в пивных и ресторанах, неделями не является домой. Ну, и так далее.

— Все это наговор, неправда, — проговорила старуха, закрывая глаза скомканным разбухшим платочком. — Леня хороший мальчик, все знают. Ну, что же вы молчите? — Повернулась она вдруг ко мне и Ляле. — Вы же знаете Леню!

— Да, конечно, — тихо отозвалась Ляля, — Лешка настоящий, хороший товарищ.

— Ну вот, слышали? — встрепенулась старуха, точно оспаривая кого-то. — Все говорят!

— Дело в том, — перебил ее супруг, — дело в том, что и мы получили подобное письмо. Егорий Григорьевич обвиняет нас в попустительстве. Еще в чем обвиняет?

— В антиобщественности, — подсказала супруга.

— Да, в антиобщественности. Пишет, что Леня отъявленный тип… Я верно говорю?

— Да, так и пишет, — заплакала старуха, — современный беспринципный тип.

— Вот, пожалуйста, — беспринципный тип. Предупреждает, что за него не ручается. Способен, мол, на все, что угодно.

— Теперь я и не знаю, что думать — всхлипнула старуха, — не знаю, что с Ленечкой. Вера Павловна говорит: никаких соревнований школа не проводит…

— Я не говорю, то есть, не утверждаю, — растерянно отозвалась Вера Павловна. — Возможно, спортивное общество независимо от школы… Ну, конечно, Леонид увлекался велосипедным спортом. Посещал велотрек… — она оглянулась на Лялю, требуя поддержки. — Я слышала, велогонщики собирались в Киев…

— Да, Леонид бывал на велотреке и собирался в Киев, — чуть слышно отозвалась Ляля.

— Нет, вы скрываете, — возбужденно заговорила старуха, — вы скрываете. Я вижу. Знаете что-то и скрываете от меня, — она приподнялась, заглядывая нам в глаза, — как нехорошо, как жестоко. Зачем вы скрываете? Я чувствую, что-то произошло!

— Успокойся, пожалуйста, — склонился к ней супруг. — Ты всегда, как верба над рекой: чуть ветерок подует, сразу тревогу бьешь. А вы тоже, граждане любезные, — сердито накинулся на нас. — Никто с хорошим не придет, а все с письмами да кляузами.

Я встал. Не сумею объяснить, что творилось со мной. Не мог я ни возражать старику, ни успокаивать его супругу. Ни о чем не хотел говорить, ни о ком, кроме Лешки, не хотел думать. Все время так и стоял передо мной.

— Когда Леонид ушел из дому?

Мой вопрос прозвучал неожиданно резко. Людей, подавленных горем, всегда пугает холодная деловитость. Однако потерянное время могло лишь прибавить горя, и я переспросил нетерпеливо:

— Когда ушел Лешка?

— Не более получаса! Лешка только что был здесь. В доме слышался его голос, шаги…

Я бросился к двери. Кажется, меня окликнули, но я не оглянулся.

…Лешка недавно ушел… Скрипнули вот так же, как сейчас под моей ногой, ступеньки старенького крылечка. Кто-то ждал его у калитки… Или, может быть, там, на шоссе?

Я выбежал на улицу и, не обращая внимания на окрик шофера, кинулся вниз через рощу и задворки, кратчайшей дорогой на новое шоссе.

Вот скользнули уже по накатанному асфальту фары машин, выхватывая из темноты белые стены прикорнувших под деревьями домиков, играя скользящими лучами на блестках дорожных знаков. За уходящей машиной наступала темнота с легкой проседью лунной дорожки; луна то гасла, то разгоралась, перекатываясь по гребням крутых облаков.

…До автобусной остановки, пожалуй, еще с четверть километра. Но Лешку могла подхватить попутная машина, и он уже в городе…

Я осмотрелся: вокруг — ни души. Гладкое черное шоссе с белесыми просветами змеится и скрывается за поворотом. Возвращаться в поселок не хотелось, и я побрел к автобусной остановке, надеясь встретить Алексея Алексеевича. Мной овладело вдруг какое-то тягостное предчувствие недоброго. Это чувство сковывало меня, мешало действовать, думать, двигаться и, чтобы преодолеть его, я ускорил шаг, почти побежал, заставляя себя двигаться, действовать, думать.

Лешка, Лешка, Лешка!.. Наверно, он уже в городе… Там надежные люди… Феоктистов сказал… Да, несомненно, Лешка с ними. А если нет?

Я продолжал оглядываться по сторонам, словно на каждом шагу мог возникнуть и подойти ко мне наш Лешка в куцем своем пиджачке и, разумеется, без кепки; волосы петушком зачесаны назад, чистенький, франтоватый, точно не в школу собрался, а на званый вечер.

Вдруг далеко впереди что-то мелькнуло — черный поникший кустарник зашевелился. Не знаю, зачем я окликнул:

— Эй, там! — эхо прокатилось по низине и отозвалось в холмах: — «А-а-а!».

Нарастающий шорох пронесся по кустарнику, и вслед затем громадный черный ком выкатился на дорогу, бросился мне под ноги:

— Дружок!

Степной пудель мимоходом ткнулся носом в мои ноги и тотчас ринулся дальше по шоссе, не опуская головы, не принюхиваясь к следам, а подняв нос и навострив уши, прислушиваясь к чему-то.

— Дружок!

Он даже не оглянулся, продолжая прислушиваться, только чуть вильнул хвостом. Пробежав немного по шоссе, остановился. Это совершенно не походило на стойку вышколенной собаки — просто что-то привлекло его внимание. Ветер повернул, отнес в сторону шорох и запахи. Лишь тогда Дружок оглянулся на меня и тотчас снова стал прислушиваться. Внезапно, вздрогнув, отпрянул, присел на все четыре. Затем, глухо заворчав, потянулся вперед, осторожно подбираясь к обочине. У самого края дороги замер. Он не ворчал уже, а легким жалобным повизгиванием извещал хозяина о смертельной опасности.

Уверенный, что собака подзывала хозяина неспроста, я кинулся к Дружку. Десятка шагов не сделал, — на косогоре, неподалеку от кювета, увидел человека в куцем модном пиджачке. Когда я приблизился, мне почудилось, что человек шевельнулся.

Он лежал в траве навзничь, неловко раскинув руки.

— Лешка!

Я бросился к нему, но в этот миг вылетевшая из-за поворота машина ослепила меня фарами. Заскрипев тормозами, она проползла на зажатых колесах по асфальту и застыла, упираясь в дорогу глазастыми фарами. Из кузова выпрыгнул парень, легкий и пружинистый, махнул шоферу рукой:

— Ну, все!

Машина, оставив на дороге долговязого парня, понеслась дальше, а долговязый, покачиваясь, вихляя бедрами, зашагал вдоль кювета, приглядываясь, пряча правую руку под расстегнутой на груди рубахой. Он сразу распознал местность, шел уверенно. Не знаю, по каким приметам я угадал парня, который следил за Лешкой в винном погребке. Так же безотчетно, как все совершал в эту ночь, кинулся ему навстречу, не зная, зачем, не думая о том, что произойдет, — пусть все, что угодно, только бы прикрыть Лешку.

Долговязый, завидя чужака, рванулся вперед:

— А-а, — заревел он, — легаши паршивые! Фраера!

Я не различал его лица, лишь узкие разгоряченные глазки сверкали в темноте. Долговязый сперва хотел сбросить меня с дороги шутя, одной рукой. Потом, не желая, наверно, терять времени, опасаясь засады, выхватил руку из-за борта пиджака — на узкой стальной полоске вспыхнул и погас отблеск. Парень метил расчетливо, но тут вдруг совсем близко, в нескольких шагах, раздался оклик:

— Стой!

Парень вздрогнул и удар пришелся мне в плечо.

— Брось нож! Руки! Выше руки!

Сначала я даже не почувствовал боли, только до дурноты закружилась голова, перехватило дыхание. Воздух стал тягучим и липким. Черная земля потянула со страшной силой. Все замерло. И только где-то очень далеко и все более удаляясь, едва различимо:

— Брось нож, говорят! Дружок, сторожи!

…Кто-то склонился надо мной; знакомый встревоженный голос:

— Крепись, мальчик! Слышишь меня, Андрей?

— Феоктистов! — я пытаюсь поднять непослушные веки и от непосильного движения теряю сознание…

…Вдруг вырвался из темноты протяжный, щемящий зов автомобильной сирены…

…Тяжело дышать.

Серые сумерки. Дождя нет, влага повисла в воздухе, вот-вот просочится на землю холодными каплями.

…Трудно дышать.

Меня окликнули, но не хочется двигаться, не могу шевельнуться.

Промозглые сумерки. Тучи кажутся неподвижными. Вдали они сливаются с серой землей. Беспокойные шаги. Все время хлопают дверью. В школе необычный приглушенный шум, точно множество людей говорит шепотом. В классе непривычно душно, теснит дыхание, на грудь навалилась тяжесть. На доске математические формулы, знаки радикала и логарифмов и множество цифр. А рядом портрет Лешки в черной траурной рамке и цветы — нежные белые чаши на гибких тонких стеблях.

Первоклассники то и дело заглядывают в дверь — все происшедшее пугает их, кажется невероятным: школьник не может умереть, он — сама жизнь.

Но траурная машина выезжает уже со школьного двора. Прохожие провожают процессию долгим взглядом и кто-нибудь один непременно восклицает:

— Молоденький!

Ближе всех к гробу держится красивая женщина в дорогом черном платье. Она идет одна, никто не сопровождает ее, не поддерживает в трудную минуту. Тонкая легкая рука в красивой замшевой перчатке то и дело судорожно цепляется за борт грузовика, словно стараясь удержать уходящую машину. Измученной женщине предлагают перейти в легковой автомобиль к Лешкиным старикам, но она не откликается, даже не поворачивает головы.

Десятый «В» идет всей семьей — и Аркашка, и Рая с нами; держимся поближе друг к дружке, к плечу товарища, у всех одна мысль, одно на душе.

…Трудно дышать. Не могу поднять веки, шевельнуться.

Вдруг далекий, нарастающий шум — так шумит город, когда внезапно распахнут окно. Неясные, приглушенные голоса. Шепот. Потом совсем близко и четко:

— Сестрица, скорее — он срывает повязки!

— Спокойно, мальчик, спокойно.

Жажда. Неутолимая жажда И такое же, как жажда, мучительное стремление вспомнить что-то важное, очень важное. Я напрягаю память, собираю последние силы: вот если сейчас вспомню!

— Доктор, Ступалов очнулся.

Мне чудится, что я кричу громко, исступленно, а губы едва шевелятся:

— Пить!..

— Доктор, смотрите, он очнулся!

— Да-да, теперь я знаю, я вспомнил: «человеком или человечишкой!..»

Я с трудом открываю глаза, порываюсь встать, скорее почувствовать живую, крепкую, весеннюю землю.

— Осторожней, Ступалов, ты потревожишь своего друга.

— Друга!

Я повторяю это слово сначала шепотом, потом громко. Прислушиваюсь к его звучанию. Приподнимаюсь, заглядываю доктору в глаза, стараясь угадать, что скрыто в глубине его зрачков. Обессилев, падаю на койку…

…Маленький солнечный зайчик загорается над головой…

Белый квадрат опущенной шторы. Угол подушки. Термометр. Негромкий голос:

— Тридцать пять и шесть…

И рядом на соседней койке знакомое дорогое лицо — Лешка.

— Лешка!

— Тише, Ступалов, какой вы беспокойный больной.

— Лешка, друг!

Теперь я каждое утро просыпаюсь с мыслью — Лешка здесь, со мной, на соседней койке. Вчера впервые уловил его взгляд. Сегодня слышал первое слово:

— Андрюшка, старик!

Жизнь возвращается к нам вместе с весенними днями!

Вскоре навестила нас моя мама.

Потом появился в полном составе весь класс. Впрочем, Леонид уверял, что ребята приходили еще задолго до того, как разрешили свидания. Аркашка Пивоваров, не щадя модных брюк и пиджака, взбирался на ближайший тополь и передавал оттуда приветы. Райка несла вахту у окна — кажется, впервые в ее беспечной жизни высокие каблучки сыграли положительную роль. А Ляля дежурила в больничном саду день и ночь.

Конечно, это было очень трогательно…

И все же более всего запомнился приход Феоктистова, хотя ничего особенного не произошло, ничего особенного он не сказал.

Белый больничный халат сидел на нем ладно, как влитой, и Алексей Алексеевич походил более на военврача, чем на следователя. Старался быть с нами одинаково приветливым, но я сразу заметил, что главная забота и внимание уделены Лешке.

Едва перекинувшись со мной словом, поспешил к Леониду, сел прямо на койку. Сидел и молчал. Только подмигнул Лешке ободряюще.

Леонид первым обратился к нему:

— Мне необходимо поговорить с вами, Алексей Алексеевич…

— С этого нужно было начинать наше знакомство, товарищ дорогой! — голос Феоктистова прозвучал сурово, хотя он и пытался сохранить приветливую улыбку, как полагается в разговоре с больным.

Алексей Алексеевич заверил нас, что следствие по делу Егория Жилова и его сообщников будет завершено надлежащим образом. Но товарищ Феоктистов сказал еще и другое: «Даже самое тщательное следствие, самая безукоризненная экспертиза не могут заменить внимания и воли общества. Только всеобщие усилия могут избавить народ от преступности и преступлений».

Content

Седьмой урок

СЕДЬМОЙ УРОК, ИЛИ ПОХИЩЕНИЕ САЛАМАНДРЫ Роман

Часть первая КАФЕ НА ПРОСПЕКТЕ

Солнце и мартышки

Сергей Сергеев о себе

Руслан Любовойт о себе

Виктор Ковальчик о себе

Саламандра

Седьмой урок (Страницы из дневника Марины Боса)

Девушка из тридцать третьего

Картошка и пирожные

Я и рядом со мной

Откровенный разговор

Снова розовый мальчик. Полундра

Рабочий народ

Розыск

Еще о тех, кто рядом

Часть вторая ПОИСК

Больные дети

Рассказ Марины

Показания продавщиц магазина «Лаванда»

Лаура и Лара

С чего начинается цех

Зловещий сон Катерины Михайловны

Ad libitum

Колосок

Непредвиденный поворот

Страничка из тетради Катерины Михайловны

Солнце и ночь

Последняя страница дневника Марины Боса

ЗОЛОТОЙ ПЕРСТЕНЬ Роман

Богдан Вага

Curriculum vitae, или весьма краткое жизнеописание

Младший научный сотрудник Татьяна Чаплыгина. Весьма краткое жизнеописание

Воскресная прогулка

Продолжение весьма краткого жизнеописания Татьяны Чаплыгиной

Золотой перстень

Буран весной

Последняя страница из дневника Татьяны Чаплыгиной

Огни над кручей

ЛЕШКА ЖИЛОВ Повесть