Валерий Туринов

Вторжение в Московию

ОБ АВТОРЕ

Валерий Игнатьевич Туринов

Валерий Игнатьевич Туринов родился и вырос в Сибири, в Кемеровской области. После службы в армии поступил в МИСиС, окончил его в 1969 году по специальности «полупроводниковые приборы» и был распределен на работу в город Ригу. Проработав там три года, поступил в аспиранту МИСиС на кафедру физики полупроводников. После окончания аспирантуры и защиты диссертации в 1977 году получил учёную степень к.т.н. и был распределён на работу научным сотрудником в НПП «Исток» в городе Фрязино Московской области. Казалось бы, никакого отношения к истории и к литературе всё это не имеет, но каждый автор приходит в литературу своим путём, зачастую очень извилистым.

Начиная со студенчества, работая в геологических экспедициях летом на каникулах, Валерий Игнатьевич объездил Сибирь и Дальний Восток. В экспедициях вёл дневники, постепенно оттачивая стиль художественных приёмов, а сами поездки пробудили интерес к изучению истории не только Сибири, но истории государства Российского, а затем – и к прошлому Европы.

Особенный интерес вызывали XVI–XVII вв. – эпоха становления национальных европейских государств и связанные с этим войны. Вот почему осенью, зимой и весной Валерий Игнатьевич, как правило, пропадал в РГБ (Российской государственной библиотеке), собирал по крупицам в источниках судьбы людей, оставивших заметный след в той эпохе, но по какой-то причине малоизвестных сейчас, а то и вообще забытых.

К числу таких исторических личностей относится и француз Понтус де ла Гарди, родом из провинции Лангедок на юге Франции. Он дослужился до звания фельдмаршала в Швеции, прожил яркую, насыщенную событиями жизнь. Этот человек заслуживал того, чтобы создать роман о нём!

Сбором материалов в РГБ дело не ограничилось. Изучая жизнь Понтуса де ла Гарди, Валерий Игнатьевич делал выписки из документов РИБ (Русской исторической библиотеки), из АИ («Актов исторических»), ДАИ («Дополнений к Актам историческим»), Дворцовых разрядов, материалов РИО (Русского исторического общества), а также из многих литературно-исторических сборников, как, например, «Исторический вестник» за 25 лет.

Пришлось проделать большую работу, чтобы иметь более широкое представление об эпохе, а также о других известных исторических личностях, повлиявших на судьбу Понтуса де ла Гарди, или, говоря словами одного из героев, «сделавших» его человеком.

Эта деятельность, помимо основной работы по профилю образования, отнимала много времени и сил. Поэтому докторскую диссертацию в родном МИСиС Валерий Игнатьевич защитил поздно, в 2004 году, с присуждением учёной степени д.ф.-м.н., имея к тому времени уже свыше сотни научных публикаций и десяток патентов по специальности.

Избранная библиография автора (романы):

«На краю государевой земли»,

«Фельдмаршал»,

«Василевс»,

«Вторжение в Московию»,

«Смутные годы»,

«Преодоление».

К 400-летию Смуты

Глава 1

НЕЗНАКОМЕЦ

На Волыни, среди отлогих глинистых холмов, заросших дубовыми лесами, по живописной долине течёт небольшая тихая речушка Горынь, вся утопая летом в зелени прелестной. Крушина задумчиво повесила там голову над берегом крутым и глинистым, и граб растёт, берёзы смотрятся и белизной пленяют. Повсюду всходами глаз радуют крестьянские поля. А запах липы!.. Ох, как дурманит он голову и взвинчивает аж до слёз!.. И здесь же, в верховьях этой речушки, недалеко от буковой рощицы, на берегу сутулится и колесом вращает мельница. Она уже стара, пошла вся мхом и скромно умирает. А чуть поодаль, вон там, на крохотном бугре, ютится православная церквушка, на что-то существует, и через дверь её, всегда открытую, летят напевы дьякона. Он тянет что-то басом. И колокол её исправно бьёт здесь по утрам, хотя не многие спешат к ней богомольцы здешние. И тут же, по соседству с ней, ветшают башни кляштора «нищенствующих» кармелитов[1]. Похоже, он характером терпимый и мирно уживается с церквушкой православной на этих щедрых землях. А ещё дальше от реки, на пологом холме, громоздится роскошный замок с толстыми стенами из ракушечника. Рядком идут бойницы у него, а выше – окон череда, ещё выше – крыша с черепицей красною. Невольно тянет взор она, суля приют и сытость усталым путникам с дороги. Но тот же кляштор уже не верит в сказки эти. Стоит поодаль он, как нищий, боится к пану подойти.

Из окон замка отлично видна река, кляштор и все окрестности. И часто можно увидеть тут, как поутру, покинув свой ночлег убогий, спешат в мир божий кармелиты «босоногие»: за подаянием, за пропитанием торопятся.

Это замок Вишневец, родовое гнездо князей Корибут-Вишневецких, ведущих своё начало от великого литовского князя Ольгерда Гедиминовича. Его сын, князь Дмитрий, получил прозвище Корибут. Правнук же, князь Солтан, заложил этот замок и стал писаться князем Вишневецким, по этим землям, богатым вишнёвыми садами.

Сейчас же, в тот день, с которого мы начинаем повествование, дубовая решётка на воротах замка опущена. Но сами подъёмные ворота открыты. Похоже, здесь ждут гостей известных.

1607 год от Рождества Христова. Конец мая. Вокруг замка под холмом цветут вишнёвые сады. На краткий миг вновь посетил цвет розовый вот эту свою землю. Теплынь-тепло. Верхние окна замка, где находятся жилые господские помещения, распахнуты настежь: навстречу солнцу и низовому ветерку. Он тянет влагой, с реки прохладной. Она недалеко, видна из окон замка, играет бликами под солнцем.

У одного из окон верхнего этажа замка стоит мужчина, одетый в длинный, яркого цвета кафтан. Он среднего роста, модные усы повисли скобкой вниз. Нос у него прямой, высокий лоб, в нём чувствуется родовитость. Безвольный подбородок и плечи, щуплые, нескромно выдают, что он не ведал в жизни тяжёлого труда. Это князь Адам Вишневецкий, хозяин замка. Он смотрит на дорогу, что вьётся в сторону кляштора… Вон выполз из обители ещё монах… Один… Поплёлся по дороге… Хм! Как он заспался-то! Едва бредёт и спотыкается… А вот наконец-то, в награду за ожидание, на дороге, что ведёт к замку от реки, появилась крытая двуконная повозка. Рядом с ней скачут пахолики[2], на козлах кнутом помахивает кучер, пыль серебрится под колёсами. Повозка в гору катится легко и плавно приседает на рессорах.

– Ну, кажется, едут! – воскликнул князь Адам, отходя от окна и обращаясь к князю Александру, своему отцу, который сидел в глубине горницы за обеденным столом.

Князь Александр порывисто поднялся с кресла, хотел было подойти к окну, чтобы выглянуть наружу, но передумал, остановился рядом с сыном… Он оказался выше его ростом и стройнее сложен. Мужчиной он был видным, седовласым. Но и он тоже, заметно было, не отличался особенной физической силой, хотя и брал уроки фехтования на саблях у какого-то заезжего итальянца… «Драчун попался, ловкий, как сарацин![3]» – говаривал обычно он об учителе. И в его словах сквозил пафос, что вот, мол, с каким приходится сражаться, не уступая ни в чём ему… Но князь Адам-то знал, что итальянец тот вгоняет его в пот, точно какого-то барбоса… Сейчас же он, князь Александр, приехал специально сюда из своего дальнего поместья. Князь Адам пригласил лишь его, да ещё Урсулу, урождённую пани Мнишек, супругу князя Константина, своего двоюродного брата. Поскольку дело, затеянное им вновь, было слишком деликатным, чтобы о нём знало много лиц, хотя бы и близких. Но дамы, Урсула и Александра, жена князя Адама, а также старая княгиня, сразу уединились на женской половине замка. И там они занялись детьми и разговорами о балах в Кракове, где князья Огинские, дальние родственники Вишневецких, стали устраивать их что-то уж больно часто… «И на какие же это доходы?! Откуда у них такие?»… Да, вот это мучило их больше всего, пожалуй, даже больше, чем судьба их родственников, затерявшихся где-то в далёкой Московии.

Тем временем повозка подкатила к замку и остановилась. И сразу заголосил, запел сигнальный рожок в руках пахолика.

– Иди встречай! – заторопил князь Адам своего дворецкого, затянутого в кафтан из зелёного сукна, с белыми оборками.

И тот, послушный слуга, наклонив голову, повернулся и вышел из горницы.

Князь Александр отошёл назад к столу и опустился в кресло.

А там, у входа в замок, перед гостями заскрипела и вверх поднялась дубовая решётка. Вторые ворота, в глубине проезжей башни, уже открыты и приглашали гостей войти. Повозка въехала на просторный двор и остановилась. И тут же с коней посыпались пахолики, распахнули у повозки дверцу и почтительно вытянулись.

Во дворе забегали, засуетились слуги Вишневецких вокруг повозки и коней.

Князь Адам вышел на галерею верхнего яруса замка и, когда из повозки вылез высокий ростом мужчина, махнул ему рукой и крикнул: «Поднимайся – не медли!»

Заметил он также, что из повозки выскочил ещё какой-то мужчина в длинном плаще, укутанный в него до самых пят, и с чёрным капюшоном на голове, скрывающим его лицо. Он вернулся назад в горницу, прошёл к столу и сел в кресло напротив князя Александра. Взглянув на отца, он ответил с наигранно скучающим видом на его безмолвный вопрос: «Сейчас будут…» Хотя его подмывало вскочить и броситься навстречу гостям от желания что-нибудь делать, подтолкнуть, ускорить те планы, что сложились у него в голове.

Появились слуги, внесли ещё два обеденных прибора и поставили на стол. Затем они принесли закуску и вино. Серебряные кубки уже давно блестели позолотой на середине стола, подле массивных бронзовых канделябров.

Вошёл дворецкий, за ним порог горницы переступил тот самый высокий ростом мужчина. Это был полковник Николай Меховецкий. Следом появился и его спутник. Но тот, войдя, так и не снял с головы капюшон.

Князь Адам подал знак дворецкому. И тот вышел из горницы вместе со всеми слугами. Вот только после этого незнакомец откинул капюшон и капризно поморщился от солнечного света, вдруг ярко осветившего комнату через настежь распахнутые окна.

И Меховецкий, тот самый полковник Меховецкий, прослывший на польских землях грубияном, а проще говоря, нахалом и смельчаком, как-то странно, предупредительно и быстро, подскочил к окну и закрыл его. Но лучи солнца пробились всё же сквозь цветные витражи, и комната заиграла причудливыми красками, и в ней стало интимно, словно на тайной сходке заговорщиков.

Теперь незнакомец снял и плащ, небрежно бросил его на спинку кресла.

– Господа, прошу, садитесь! – пригласил князь Адам полковника и его спутника за стол, когда они неуклюже, но всё же поздоровались за руку друг с другом. Затем он хлопнул в ладоши, и в горницу вошёл всё тот же зелёный кафтан, его слуга.

Дворецкий налил всем вина, отступил в сторону и вытянулся, готовый и дальше услужить по первому знаку хозяина.

Князь Александр переглянулся с сыном, сделал жест рукой, мол, я начну, и обратился к гостям.

– Господа, вы знаете зачем мы собрались, – повёл он плавно холёным торсом в их сторону. – Поэтому, не откладывая, сразу приступим к делу… Извольте, кто начнёт?.. Господа, господа! – повысил он голос, чтобы привлечь внимание гостей, когда незнакомец стал бесцеремонно и шумно придвигать своё кресло ближе к столу и потянулся рукой к закуске.

Но всё те же лучи света просочились через неплотно прикрытое окно и упали на лицо незнакомца, невыразительное и серое, с мясистым носом и крупным подбородком, прошлись по нему, не отразив ничего в его больших, навыкате, глазах. И он с чего-то передумал, оставил закуску в покое, хотя и продолжал всё так же шарить голодным взглядом по столу.

Старый князь неодобрительно кашлянул… «Не затем же его пригласили, чтобы кормить, да ещё развлекать беседой!» – с возмущением подумал он.

И чтобы разговорить незнакомца, он обратился к нему.

– Пан Иван, кажется, не так ли? – спросил он его.

Незнакомец же, взяв без приглашения кубок вина, что стоял перед ним, выпил, закивал головой: «Нет, нет!.. Матвей! Можно просто – Матюшка!» Затем он принялся за курицу, которую придвинул к нему дворецкий. Раздирая её грязными руками на куски, он стал заталкивать их в рот и задвигал челюстью так, будто нарочно хотел шокировать своими манерами хозяев замка. Заметив, что добился этого, он промычал зачем-то: «Ага!.. Ага!» – и раскрыл ещё шире свои и так большие глаза.

– Не соизволит ли пан Иван рассказать немного о себе, – продолжил дальше старый князь так, как будто не слышал его имени. – Чтобы мы лучше знали пана, с кем будем иметь дело…

Но незнакомец, промычав ещё что-то, замахал рукой, мол, подожди, дай поесть. Покончив с курицей, он вытер засаленные руки прямо о скатерть, роскошную и дорогую.

Дворецкий, шокированный от такой простоты, чуть пошатнулся, готовый упасть в обморок. Беззвучно пошевелив губами, собираясь что-то сказать, он смолчал, как отменно вышколенный слуга.

– Учитель я, учитель! – наконец-то выпалил незнакомец и показал пальцем на самого себя. – В Пропойске был учителем у юной панночки! Учил её словесности!..

– И научил, похоже, не тому! Ха-ха-ха! – расхохотался князь Адам.

– Да, мировой отмерил ему знатный срок, – флегматично заметил Меховецкий.

– Ну что же! – жёстко процедил сквозь зубы князь Александр. – Как видно, ты хочешь опять сидеть!

Кровь прилила к его лицу. Он начал сердиться.

– Нет, нет, постойте! – вскричал незнакомец. Он испугался, но сразу же нашёлся и быстро заговорил: – Панове, ведь сами же знаете, как это бывает! И из-за этого в тюрьму?! Да чёрт возьми! Не было того, не было!

– А попадья?! – вперил в него весёлые глаза князь Адам.

– О-о! Господа, та попадья соблазнит сама кого угодно!.. Бес в юбке!..

– Мы вытащили из тюрьмы тебя, за это ты у нас в долгу! – не стал больше тянуть с этим делом князь Адам. – Учительство, пойми, не для тебя! Пан Меховецкий говорил с тобой уже, и ты всё знаешь… Ну что, Матюшка! Как – согласен?

– Да что вы, господа! – развязно промолвил незнакомец и по-свойски пыхнул в лицо старому князю. Но тут же он спохватился, опять принял смиренный вид, поднялся из-за стола и прошёлся по горнице. Увидев свою физиономию в витраже окна, он кокетливо поправил падающие на лоб большими завитками чёрные кудри.

Князь Александр нахмурил брови.

– Вот наглец! – тихо проговорил он и косо глянул на Ме-ховецкого: мол, кого ты притащил-то…

– А вспомни первого Димитрия! Он тоже вольно вёл себя! – стал оправдываться Меховецкий, хотя и был весьма доволен своим протеже.

Они уже готовы были вот-вот и обвинять в чём-то друг друга.

Князь Адам, взглянув на их насупленные лица, усмехнулся, азартно потёр руки и подмигнул Меховецкому: дескать, молодец, устроил всё здорово… «Где же он отыскал-то его! – подумал он. – Такого-то вот нахала! Хм!» – весело хмыкнул он от мысли, что незнакомец нравится ему.

Они, князь Александр и князь Адам, отец и сын, разительно отличались один от другого. Князь Адам, оставив уже давно виленских иезуитов, с чего-то полюбил вдруг православных. И та церквушка православная, у реки, была построена им для убогих. А князь Александр ходил в католиках всё так же. И из-за религии они жарко спорили, порой у них до ссоры доходило. Но если дело касалось выгоды или грозили беды им, то оставляли они свои церковные распри тотчас же.

А незнакомец, о котором они совсем уже и забыли, выглянув в окно, заметил в саду, среди вишен, прогуливающихся дам… «Вон и панночка! Ох как хороша!.. Вот мне бы прижать её!» – мелькнуло у него непроизвольно.

– Матюшка, иди сюда! – окликнул князь Адам его и, не дожидаясь, когда он подойдёт, стал развивать перед ним свой план; он вынашивал его уже несколько месяцев. – Итак, слушай внимательно! То дело, о котором тебе говорил пан Меховецкий, начнём мы сами! А остальное, поверь, придёт к тебе само собой! Народ подарит тебе всё: хоромы, вино, меха и войско от беды!..

Но незнакомец, казалось, не слышал его, пошёл опять вольно разгуливать по горнице и заглядывать во все её закоулки, как бродячий кот. Он был угловатый и странно двигался. Сначала он резко дергался вперёд и тут же останавливался, как будто не знал, куда и зачем идёт… Затем начиналось опять всё то же… Но вот он задержался на какое-то мгновение на одном месте, настороженно скосил большие выпуклые глаза и посмотрел на князя Адама. Он подозревал, всё ещё подозревал, что его здесь разыгрывают. И он решил подыграть им.

– Но чтобы девок там хватало!

Меховецкий оторвался на секунду от блюда и поднял руки, как бы сдаваясь на милость довода такого: «Всё будет – как изволишь!»

«О господи, какой же идиот!» – мелькнуло в голове у бедного князя Александра.

– Зато покорный, – тихо промолвил князь Адам, догадавшись о его мыслях, и снова весело хмыкнул: «Хм!»

А незнакомец походил ещё некоторое время по горнице, теперь уже раздумывая о чём-то. Затем он уселся опять в кресло и помолчал, глядя на Вишневецких.

– Ну что же, паны, давай ударим по рукам! – решился он, видимо, на что-то и даже протянул руку старому князю.

Князь Александр поиграл желваками на бледных скулах от этой очередной его выходки и заговорил, резко, чеканя каждое слово:

– Вот что я скажу тебе, молодчик! Забудь привычки грязные вот эти! – покрутил он неопределённо рукой в воздухе. – Ты роль Димитрия заучишь! В Московии он жив в сердцах! На этом, Матюшка, всё!

От возмущения он даже легонько стукнул своей сухонькой ладошкой по столу.

– Пан Александр, я подучу его, подучу! Непременно подучу! – поспешно заверил Меховецкий старого князя, подобострастно кивая головой.

Незнакомец, заметив это, посмотрел на него так, будто открыл что-то для себя вот только что, и холодно спросил его:

– И куда же мы сейчас? – Он понял, что полковник всего лишь пешка в руках хозяев вот этого замка, вот этих князей Вишневецких.

– Сейчас?.. Сейчас отправимся в Путивль. Оттуда уйдёшь уже один в Стародуб. За кого выдать себя – знаешь! Подбери попутчиков, чтоб было с кем время коротать…

Прощаясь с незнакомцем, князь Адам с чувством пожал ему руку: твёрдую, но потную, липкую.

Незнакомец подошёл проститься и к старому князю Александру. Тот не двигался с места и с раздражением ожидал, когда он покинет горницу, не настроенный к сердечным проводам с подозрительной личностью. Но когда тот подошёл к нему с какими-то странными телодвижениями, как пёс в стае перед вожаком, и протянул ему несмело руку, он, на секунду замешкавшись, вяло, но всё же сунул ему свою ладошку, как тряпочку какую-то.

Первым из горницы вышел Меховецкий. А незнакомец, прежде чем покинуть её, надел свой плащ и опять набросил ловким движением на голову глухой капюшон кармелита так, словно он уже давно был привычным для него.

Князь Адам, провожая гостей, снова выбежал на галерею и посмотрел вниз. Там, во дворе, уже толпились у повозки слуги, сидели в сёдлах пахолики, подле лошадей прохаживался кучер, лениво похлопывая кнутом по голенищу сапога.

Меховецкий вышел из парадной двери внизу господского дома и залез в повозку. За ним следом туда же юркнул незнакомец. Кучер уселся на козлы, тронул лошадей, и повозка мягко выкатилась через узкие ворота замка.

Когда князь Адам вернулся в горницу, князь Александр сосредоточенно жевал что-то. Увидев его, он покачал головой и слегка ссутулился над столом, как будто всё ещё сопротивлялся чему-то. Затем он раздумчиво промолвил:

– М-да!.. У него же нет бородавки!

– Зато она есть у Молчанова! – ухмыльнулся князь Адам. Он был настроен серьёзно. Теперь он поставил вот на него, на этого незнакомца. Игрок он был азартный.

В горницу вошла его супруга, княгиня Александра, дочь литовского коронного гетмана[4] Карла Ходкевича, среднего роста миловидная женщина. Вместе с ней вошли старая княгиня и Урсула, старшая сестра московской царицы Марины Мнишек. Сейчас Урсула приехала сюда, в родовой замок Вишневецких, одна, без детей. Она оставила их дома, в поместье, на попечении прислуги. За ними вошла и горничная с девицей-подростком, той, которую увидел из окна незнакомец в вишнёвом саду, дочерью князя Адама и Александры.

– Ну, господа, как – договорились? – томным голосом спросила Урсула мужчин, немножко нараспев растягивая слова. Она, высокая и стройная, совсем не походила на свою царственную сестру ни ростом, ни сложением. Как и умом особенным она не блистала тоже. Всё это досталось младшей сестре. – Ведь не намерены же вы оставлять всё так, как есть? Не правда ли, господа? Как же они там, бедняжки, в краю суровом? Как нищие, тепла не видят, солнца! Средь варваров и дикарей попробуйте-ка сами пожить!

Она приложила платочек к сухим глазам и поджала губы, стараясь выдавить из себя хотя бы слезинку. Но нет, не получилось. Тогда она снова обратилась всё с тем же к князю Адаму:

– Адам, ну ты-то ведь человек решительный!

– Нельзя, нельзя так, господа! – упрекнула мужчин по-матерински строго и старая княгиня.

Дамы знали о визите Николая Меховецкого. Догадывались они также, что мужчины что-то затевают для освобождения пана Юрия Мнишки с Мариной, князя Константина Вишневецкого и послов из дальней ссылки, из Ярославля, куда их отправил Василий Шуйский, когда взошёл на трон после убийства царя Димитрия. Но князь Александр и князь Адам хранили в тайне то, что они затеяли, как ни хотелось поведать им самим о том. Они боялись молвы, огласки. Это непременно навредило бы пленникам, родным.

С тем же к князю Адаму подступила и его супруга. Обычно сдержанная, она не вмешивалась в его дела.

И князь Адам энергично запротестовал:

– Дамы, дамы! Мы только об этом и ломаем головы день и ночь! Поймите же! – и, разряжая обстановку, он рассмеялся и приказал дворецкому: – Зови всех к столу!

Глава 2

СТАРОДУБ

За городские стены Путивля вышли три путника. Поправив за спиной котомки, они побрели по дороге, что вела в Стародуб. Путь их был не близким, но они надеялись, что их нагонит какой-нибудь поселянин на телеге и хотя бы немного попутно подвезёт.

Один из них, Гринька, по прозвищу Горлан, плотно сбитый коротышка с жиденькой бородкой, пощипанной в какой-то драке, еле плёлся в тесных сапогах. Он снял их в Путивле с гулящего, когда тот загнулся с перепою в кабаке. И вот теперь он мучился, все ноги поистёр. Затем, сплюнув, он снял сапоги, связал их верёвкой, перекинул через плечо, засеменил, лишь замелькали пятки грязные, взбивая клубы пыли над дорогой, и песню затянул. Да унылую какую-то, без слов: то остановится, вздохнёт, а то мурлычет всё то же дальше.

Вторым путником был Матюшка, наш незнакомец. Третьим, их спутником, оказался писарь Алексей, рыжий и худой, и тоже не в годках. Он шёл, молчал, на все вопросы односложно отвечал: «A-а!.. Что?.. Да!..» На этом заканчивался разговор с ним, как будто с немым или глухим.

В крохотной деревеньке на Десне, всего из двух дворов, их приютил один хозяин на ночь. Сараи, избы, крытые соломой, навесы и амбары. Как пьяное перекосилось прясло, ворота хлипкие, колодезный журавль вверх тянет шею тощую свою – всё говорило здесь, что дряхлость поселилась в деревеньке. Вокруг же буйно разрослась зелёно-грязная трава, а подле изб в пыли возились дети. Хозяин, с квадратным торсом мужик Николка, прицыкнул на мальцов. Тотчас они исчезли с глаз, как дикие, пугливые щенята. Здесь, в одной из махоньких избёнок, наши друзья и заночевали. Наутро Николка проводил их до Десны, нашёл спрятанный в кустах челнок и перевёз их на другой берег.

– Вон там, – показал он рукой вперёд, в сторону дороги с разбитой тележной колеёй, – вёрст через десяток, в урочище, Сенька шалит с дружками. Днём-то опасно. А по темноте-то совсем жутко. Как пить дать, на них выйдете. Подкарауливают съезжих-то у оврагов, не то что пеших…

Горлан, поджав губы, ворохнул воинственно плечами:

– Побьём, если их будет даже втрое больше!

И посмотрел на Матюшку, мол, так ли я говорю.

Но тот даже не обернулся к нему. И Горлан зажался, замолчал.

– Ну-ну, храбрец! – бросил Николка, смерив ироническим взглядом его короткую фигуру, и залез в челнок. Взяв в руки весло, он оттолкнул челнок от берега и поплыл обратно к себе, на свою сторону. Ни разу не оглянулся он на ходоков, которых оставил на пустынном берегу, перед неизвестной дорогой через большой и тёмный лес.

Они пошли. Всё было как обычно: теплынь стояла, и солнце пробивалось сквозь густую крону, ложилось пятнами под ноги на дорогу. Но скверно было сегодня на душе у них: им отравил дорогу поселянин рассказами о шаловливых… Перед урочищем они отдохнули, поели, затем пошли дальше. И даже Горлан притих, уже не мурлыкал свои песни без слов и лишь подтягивал штаны ежеминутно, враз отощав с чего-то. Но пыль взбивал он и сегодня босыми тёмными ногами. Алёшка же по своему обыкновению молчал, но молчал заметно по-иному. Один лишь Матюшка, вроде бы, не изменился.

Вот так и шли они. Вечерело, а их путь всё не кончался.

– Николка, видно, с вёрстами маленько промахнулся, – не выдержал и забурчал Гринька. – А может, сбились мы с дороги?.. Идём совсем уж не туда. Тут деревенькой и не пахнет…

Николка указал им, где можно было найти ночлег и выспаться у его приятеля в сарае. Он советовал пристать на ночь к тому и не искать себе неприятности у костра в глухом лесу.

А Матюшка глядел на своих спутников и ухмылялся в свои колючие усы. Они кудрявились у него большими завитками жёсткими.

Шли, шли они и уже мечтали о ночлеге, как вдруг бесшумно вышли три фигуры на дорогу, им путь загородили. Какие-то бездомные, бродяги, свой брат… «Бить будут!..» Вот это Гринька точно знал и сразу же в кусты подался.

– Стой, куда ты!.. – рявкнул Матюшка вслед ему.

И Гринька замер, как будто к матушке-земле прилип, и в плечи голову втянул… «Бить будут!» – опять защекотала его всё та же мыслишка где-то по низу живота… Но нет, всё тихо, никто не тащит за волосы его, не бьёт и не орёт… Он обернулся и увидел, что его попутчики уверенно отмахиваются от бродяг. Тогда он заспешил к ним неторопливо. И радостно взирал он со стороны, как ловко орудует Глазастый одной лишь палкой… «И справиться он сможет без меня!..» Вот одного достал Глазастый здорово. И завертелся тот на месте, схватился за голову разбитую и тут же дунул зайцем по дороге, прочь от настырных товарищей своих… И писарь тоже оказался неплохим бойцом: подбил он глаз грабителю второму. А третий не стал ждать, когда очередь дойдёт и до него: исчез в кустах, куда вот только что хотел сбежать и Гринька.

– Вот так мы их – воров, грабителей! – прокричал вслед им Гринька и пустился в пляску на дороге, воинственно размахивая чужими, в заплатах сапогами.

И даже писарь, молчун Алёшка, взвизгнул, пронзительно и тонко, и начал выделывать в пыли коленца.

– Ладно, хватит – пошли! – остановил их Матюшка, взирая равнодушно на них, своих случайных спутников, оборванных завзятых простаков… «Ну точно кармелиты!..»

Друзья взбодрились после драки и теперь уже смело двинулись через тёмный лес.

– Убивцы!.. Канальи! – провожая их, ещё долго неслись крики из глуши урмана и эхом отзывались на лесной дороге. – Ужо пойдёте тут!.. Тогда и поквитаемся!.. Собаки!.. Голодранцы!..

На ночь они устроились всё в том же лесу, у костра, уже уверенные, что больше никто не посмеет и пальцем тронуть их.

Горит костёр. Тепло. Матюшка щедро накормил попутчиков своих: из тех запасов, что добыл в деревне у Николки. И Гринька, поев, сразу же сомлел, клюнул носом, свалился тут же, захрапел. А Матюшка ещё долго сидел с Алёшкой у огня и говорил, а тот, «Немой», молчал обычным делом. Так время шло у них… Матюшка выговорился весь и стал пустой. И вот, скучая, решил он поиграть с Алёшкой.

– Ты знаешь, – тихо шепнул он писарю, – я – Андрей Нагой, дядя царя Димитрия, – сверкнули в ночи большие глаза его. Свет от костра пятном рассёк его широкий подбородок. И по лесу как будто шорох пробежал, и кто-то дико там захохотал: «Ха-ха-ха!..» Похоже, филин пугает, на всех наводит страх…

Алёшка вздрогнул. Он не был слабаком, но был напуган с малых лет рассказами о ведьмах, леших и водяных. Он верил, что ночью те выползают из своих нор под пятницу, как раз сейчас, вот в эту ночь, когда они оказались тут, вот в этом «Чёртовом» лесу… И погнал же их кто-то именно в такую пору идти пешком на Стародуб, к тому же через этот окаянный лес.

Ведь про него им здешние старожилы говорили: мол, не ночуйте на дороге, пройдите лес тот засветло. Но кто же знал, что их тут стерегут бродяги. Как видно, не боятся те сказок о здешних лесах. И сами-то они, подравшись, забыли о тех советах сведущих людей.

– А почто ты молод так? – подозрительно глянул он на родича царя. – Димитрий-то твоих годков.

– Отец мой, покойник Фёдор Фёдорович, в боярстве уже, на старости, женился второй раз… И я родился в тот же год, как и царевич.

– А-а! – промолвил Алёшка и заворочался на тонкой подстилке, почувствовав, как тянет холодком земля, подставил к огню другой, замёрзший бок. – А на меня ты положись – могила! – с чувством произнёс он и снова вздрогнул отчего-то…

А на следующий день, на День Всех Святых, в святую пятницу, на десятой неделе после Святой Пасхи, они вступили в Стародуб. Шёл год 7115-й от Сотворения мира, по календарю которого жила тогда святая Русь, отсчитывая начало года с первого сентября в пику всей Европе католической. На Сёмин день, на день Симеона Столпника, всё начиналось в Московии в ту пору.

Они подошли к городским воротам Стародуба, когда уже вовсю разгулялся день. Но стражники у ворот, похоже, не скучая, шныряли взглядами по лицам входящих, по одежонке и котомкам… А что несут?.. Вон там кого-то остановили, котомку отобрали, его тряхнули самого…

– Вор! Держи собаку!..

А тот сорвался с их вялых рук, метнулся, как заяц запетлял по узкой улочке, вмиг скрылся между избёнок, прилипших друг к другу тесно.

– Сёдня пятница, – запыхтел Гринька рядом со своими дружками, не обращая внимания на стражников и воров, обычный шум у городских ворот. – Кажись, ночлежка забита на субботу… Ох, леший бы её побрал, жизнь нашу бродяжью! – стал ворчать он, прихрамывая всё в тех же тесных сапогах; их он натянул вот только что у города, перед воротами.

Поплутав по улочкам, кривым и грязным, они добрались до площади, когда день пошёл уже на убыль и уже не так остервенело крутилась толкучка на базаре. Но с криками всё так же приставали торгаши ко всем, расхваливая свой товар напропалую…

Они двинулись по толпе, протискиваясь, на всё глазели. Их голод гнал, нужна была харчевня, ночлежка тоже. У Гриньки в кармане была одна лишь мелочишка, как будто кот туда наплакал. Алёшка из скромности богатством тоже не хвалился. И они с надеждой поглядывали на своего товарища: того-то нищим никак не назовёшь. И ждали от него, что он накормит их. А если поставит ещё и по чарке крепкой, то уж тогда пошли бы за ним в огонь и в воду. Ну, в воду ещё может быть, умели плавать, вся жизнь их проходила в барахтанье на мели; в огонь подумали бы и прежде дали бы попробовать ему…

– О-о, вот что-то есть! – воскликнул Матюшка, увидев ветхий сруб, похожий на кабак.

Корчма стояла на посаде, а в городе, в базарной толчее, господствовал царёв кабак. Когда-то, лет пять назад, ещё при Годунове, он был отдан кому-то на откуп. Сейчас же никто не платил с него в казну кабацких денег: всё уходило в наживу воеводам. Но кабак оказался, на удивление, закрыт. И они двинулись на посад.

Ну вот наконец-то и сама корчма: просторный двор, осёдланные кони томятся под навесом. А вон спальная изба, напротив – кабак. И тут же к ним прилипла церквушка древняя, а там на перекладине висят позеленевшие колокольца… Вот в них ударил пономарь, он бьёт, и голос их, унылый, слабый, едва перекрывает лишь этот постоялый дворик.

Алёшка и Гринька поспешно закрестились на церквушку под удары колоколов негромких. Их спутник тоже положил крест на себя, но неумело, не поднимая глаз на церквушку древнюю. Затем он, тряхнув чёрными кудрями, словно подбадривал себя, стал подниматься по крыльцу. Оно было высокое, давно уже покосилось, перила сгнили, вот-вот, казалось, упадут, если налечь на них неосторожно…

Они вошли в кабак. Полно народа. Всё те же лица: ярыжки[5], нищие, бродяги, казаки… Столы растрескались, покрылись грязью, скоблили их, как видно было, десятка два лет назад, ещё при царе Грозном… Герои наши прошли подальше в темноту, вглубь кабака, уселись там за стол, под ними шатко заходили лавки… Гудели ноги, и горло пересохло, хотелось чем-нибудь смочить его.

Кабатчик подал сразу же им пиво и молча заглянул в лицо Матюшке: в нём по одёжке опознав того, который денежкой богат, за всех заплатит.

Матюшка подтёр нос кулаком и жестом показал ему на стол: «Пожрать, покруче и живее! Что ты как дохлый!.. Пся кровь!»

Кабатчик хитро хмыкнул: «Хм!.. Всё будет, как изволит пан!»… И вёртко крутанулся он, и словно ветром его сдуло.

Дневной свет струился слабо сквозь оконце. В кабаке, в угарном мраке, двигались какие-то, как призраки, живые тени.

Тут кабатчик вынырнул откуда-то из темноты. Перед ними появилось по лепёшке. Кинул он на стол ещё кусок от окорока, сразу же исчез опять в хмельном чаду.

Они поели и запили мясо пивом. Матюшка вытер руки о свой поношенный кафтан, сыто икнул на весь кабак и показал своим товарищам на дверь: «Пошли!..» Он поднялся с лавки, небрежно бросил кабатчику затёртый алтынец и неторопливо прошёл к выходу, подвинув рукой кого-то, вставшего ему на пути.

Они вышли с постоялого двора и направились опять к базару, по улочкам пустым и тесным.

– Ну ты, Матюшка, бога-ач! – завистливо пропел высоким тенорком бродяга Гринька. – Вот повезло-то нам! – затараторил он, с подобострастным блеском в голодных глазах. – Откуда столь серебра нахапал, а?! Богат – как царь!

Матюшка остановился возле какого-то переулка. Остановились и они. И он посмотрел на них колючим взглядом. Впервые они увидели в его глазах что-то людское… Он же постоял молча, как будто о чём-то размышляя, затем заговорил, глядя на Горлана:

– Да, Гринька, ты прав – я царь Димитрий! Но о том – молчок! Не то! – с усмешкой погрозил он ему пальцем; глаза же его вновь покрылись холодком, опять в них засквозило безразличие и что-то тёмное. – Ну как – теперь-то догадались?!

От этих его слов Алёшка побледнел. Он искренне был набожен и верил в праведность людей на свете. И отдал бы он не мешкая свою жизнь за вот такого царя, каким он представлял его себе. Он думал, что царь где-то там, в Москве, а он, оказывается, здесь, рядом с ним, как тот же Иисус с апостолами. Чем протоиерей Фома, который жил когда-то по соседству с Алёшкой, смутил его пустую голову ещё с пеленок: что тот, мол, всё видит, поможет в горе и в ненастье и злую руку отведёт…

– Устою на пытках даже я! – весь задрожал он, как в бреду. – Но не выдам я царя! Вот те крест! – выхватил он нательник из-под рваной рубашки. – Целую я на том его! – припал он к нему губами и дальше горячо забормотал: «Ты волен осудить и голову мне снять, коль заворую!»

И Гринька, бродяга, последний голодранец, которого жизнь учила, учила, но так ничему не научила, измучилась, оставила в покое, тоже выпалил испуганно и громко:

– Клянусь быть верным до конца!

– Ох и люблю же я вас, щенков! – с чувством воскликнул самозваный Андрей Нагой и обнял их.

Но его глаза стеклянным взором взирали без теплоты на них, на мир, ему чужой, убогий и неполный. И он, похлопав их отечески по плечам, потащил за собой опять в базарную толкучку.

* * *

Несколько дней они шлялись по посаду и в самом городе, от безделья глазели на всё подряд. К ночи же, когда становилось опасно на тёмных улочках от воров, грабителей лихих, они приходили на постоялый двор. За ночлег, еду и кабацкое питие – за всё щедро платил Матюшка, крепко прикармливая к себе своих случайных дружков-приятелей.

Однажды, на седьмой день по их приходе в Стародуб, на посаде появились скоморохи, ватагой шумной и крикливой. Вожатый заходил перед зеваками с медведем, держа на цепи его. Медведь же, худой, с подтянутыми скулами, весь замордованный, глядел со страхом на него, хозяина, мучителя, который выбил из него уже давно его звериную породу. И он покорно исполнял все прихоти его: ходил на задних лапах и как ватный кувыркался. И если бы умел он изъясняться, то извинения просил бы у зевак за всю породу зверскую свою… Слепой старец возложил на гусли свои тонкие персты, едва коснулся их… И струны что-то ответили ему, от нежности заныв, пропели и сразу, как в испуге, замолчали… А он, подняв персты над ними, замершими, жаждущими ласки, устремил свои незрячие глаза куда-то в пустоту, поверх голов людей… Но вот руки слепца упали на струны, на тело тёплое его потасканной штуковины, и дьявольские страсти заиграли… Он начал изощряться, щипать и бить по струнам, отбрасывать их прочь, подальше в сторону, и вниз, до унижения, чтобы гудели, плакали и выли, пощады, милости просили… Гусляр, бродячий песнопевец, был стар. Но струны его пели, вещали молодым о том, что жизнь от сладострастия пьяна и ей ли умирать…

И тут же ловкий жилистый горбун паясничал в наряде шутовском Петрушки. На голове его торчал цветной колпак, весь в колокольчиках, и одежонка пёстрою была. Он сильно хромал и был смешон, но ещё больше жалок. Кривлялся, прыгал, показывал он фокусы замысловатые. И вдруг он подскочил к Матюшке и колесом прошёлся перед ним. Затем он ухватился за пуговицу на его кафтане и дёрнул слегка её, расхохотался громко:

– Ха-ха-ха!.. Тебя я знаю! Ты щедр, как царь! Вот и меня побалуй денежкой серебряной из гамалейки[6] или вина скорее мне налей-ка!.. Заметив его резкое движение, он отскочил от него. Но острых глазёнок не опустил он перед ним, раз ловко кувыркнулся через голову: горб, безобразный, в воздухе мелькнул…

– Я – Петрушка-молодец! – пронзительно понеслось по площади. – Меня выпорол отец! За то, что к девицам ходил, вино сладкое я пил! На мне платьице худое, да к тому же и чужое!..

Дудки яростно свистели, скоморохи веселили честной народ, толпа напирала на них, слышался хохот. Под удары колотушки прохаживался вожак, водил по кругу медведя с шапкой в зубах и заставлял его кланяться, собирал копейки и полушки…

Когда скоморохи угомонились и суета вокруг них стала затихать, Матюшка подошёл к их старшему, тому вожатому с медведем, оттащил его в сторону и пристал к нему.

– Продай шута! Я дам знатную цену! – звякнул он тугим мешочком с серебром перед физиономией опешившего вожака.

Эти деньги были князей Вишневецких. И он не дорожил ими, транжирил, щедро кормил, поил своих дружков-попутчиков, ярыжек угощал, пьянчужек в кабаке и нищих, бродяг не забывал. При этом он приговаривал на ухо им: «Вот-вот придёт царь Димитрий и вас пожалует ещё дарами!..» И посад, он слышал уже об этом, заговорил, пока ещё втихую, опять о царе Димитрии. Его здесь ещё помнили хорошо, как и в Путивле.

Вожак раздумывал недолго: они ударили по рукам. Всего за десять рублей, такова была цена плохонькой лошадки, продал он горбуна, своего товарища по ремеслу. Так Матюшка в тот памятный для него день завёл своего первого холопа и всё никак не мог наглядеться на него. Горб безобразный казался ему прелестным, рост малый не смущал его. А то, что злой – на то причины есть: шут ядовитым, как поганка, должен быть. Держал он впроголодь его, чтоб ум острее был и не терял бы ловкость он, живот не портил бы горбатую осанку… Петрушка Кошелев, так звали шута, уже не удивлялся в жизни ничему, зажил за новым хозяином своим: уж если купил – пускай и кормит…

А самозваный Андрей Нагой нашёл себе на посаде двор, снял там избу, точнее угол, стал жить свободно. Днём он пил вино с хозяином двора Нефёдкой, мелким торговцем на посаде, на его летней повалуше[7], срубленной на подклети. В жару прохладно было в ней. А по вечерам его, пьяного, из кабака приводили Гринька и Алёшка. Но даже пьяным он держал язык на привязи, по себе отлично зная, что чем сильнее жажда, тем злее будет питься хмельная влага. Ни разу не проговорился он больше о том, о чём лишь однажды открылся, как ни пытались они выведать ещё что-нибудь о нём: Алёшка – млея от него, кумира своего, а Гриньке то наказал воевода. Тот припугнул его под страхом смерти, когда и до него дошли слухи о странном Нефёдкином постояльце.

Андрей Нагой, а Матюшка вжился в эту роль уже, шатался по Стародубу, кутил, порой скандалил, дрался. О нём все бабы судачили по городку, украдкой девки косили глазами на него. А мужики качали головами, глядя на его беспечное житьё-бытьё: «Вот дал же Бог кому-то всё!»

Завистливо подумывал и Гринька о своём дружке, счастливчике. А тот нашёл себе игрушку: с шутом частенько веселился.

– Давай, давай, Петька! Ещё разок! – сквозь взрывы хохота слышалось теперь.

И шут потел, кривлялся, хозяину старался угодить.

Так прошёл месяц, как заявились наши приятели в сей городок на окраине земли Московской. А уже поползли слухи о том, что царь Димитрий здесь, в Стародубе, среди них живёт и ходит, скрывается до времени, вот-вот объявится. И на город опустилась странная лихорадка. Все ждали с нетерпением царя Димитрия, но никто не видел его никогда и не знал, каков же он из себя обличьем.

Приятелям Матюшки казалось, что они знали о нём всё. Так думал и тот же Меховецкий. Но как же ошибались-то они! Не знали, не догадывались они, что он прятал Талмуд[8] на дне своей грязной котомки, но чаще баловался чернокнижием[9]. Он верил в числа. Свою судьбу он просчитал уже на много лет вперёд и знал, что ему помогут потусторонние силы совершить в жизни что-то необычное. Так вытекало из тех странных, каббалистических чисел[10]… И он решил ввериться тем силам. От Сёмина дня он отсчитал назад число каббалистическое 77. К нему он прибавил ещё три дня, по 13-м числам те силы обычно отдыхают, воскресный день есть и у них тоже, прикинул – и у него вышло, что он должен был вступить в Стародуб именно в тот день, когда они пришли, в День Всех Святых, как раз в пятницу на десятой неделе после Пасхи… Да, да, те силы распяли Его на Пасху, в пятницу!.. А он, Матюшка, начнёт восхождение с неё… Всё получалось так, как говорила каббала. Задержка хотя бы на один день сдвигала все числа, и его судьба уходила совсем в иные миры, те числа рассыпались… Да, это он просчитал уже, и не один раз, и каждый раз смущался… Вот связка времен – и она ждёт его!.. К тем десяти неделям, 70 дням от Пасхи, он прибавил свои 77 дней, отпущенных ему до срока: вновь получилось каббалистическое число, 21 неделя. Он разделил это число на семь и получил три недели, «их недели», сил потусторонних… Год на Руси шёл тогда 7115-й от Сотворения мира, и в этих числах, в сумме их, ему мерещились всё те же две семёрки.

Он лихорадочно заходил по избёнке, голый по пояс. Вспотев от волнения, он схватил со стола кувшин с пивом, припал к нему: большой кадык затрепетал на его шее. Он осушил кувшин, но не напился, сжал пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь в теле… Да, да, всё верно, правильно, он не ошибся, и всё идёт в развязке… «Какой же?!» – заработал в горячке его мозг, толкал куда-то. И он, не выдержав томления в груди, схватил кафтан, напялил его прямо на голое тело, выскочил во двор и бросился бегом в кабак: скорей залить огонь внутри, тот жёг его.

И в этот день он здорово напился. С утра же на следующий день, как раз в пятницу, он валялся всё ещё пьяным, когда во двор Нефёдки вломилась кучка стародубских властных людей, с толпой посадских и городских.

– Андрей, Андрей, вставай! Ты что заспался-то! – стал тормошить его Нефёдка.

Он испугался огромной толпы, она уже ломала его ограду, втискивалась в его убогий дворишко. Шум, грохот, пока ещё приглушённый. Ропот и сопение чем-то рассерженных людей… И всё тут, у него, у Нефёдки!..

– Нефёдка, выходи! – застучал воевода палкой в дверь, запертую изнутри. – И постояльца давай сюда!.. Да живо! Не то раскатаем по брёвнышкам твою избёнку!..

– Да чичас! – отозвался Нефёдка, ознобливо задёргался, расталкивая своего пьяного постояльца. – Вставай, вставай, ты!.. – выругался он в сердцах. – Вот напасть-то! За что мне Бог послал такого! – забормотал он, потащил его с лежака, не в силах приподнять тяжёлое тело.

Матюшка свалился на пол, мягко, как подушка.

– Да вставай же ты, дерьмо собачье! – засуетился вокруг него Нефёдка, затормошил, затем подскочил к кадушке. Зачерпнув ковшиком воды, он плеснул её в лицо ему.

Матюшка зафыркал, стал плеваться: «Хр-р!.. Тьфу, тьфу! Фыр-р-р!» – и потянулся рукой к нему: «Я те рыло сверну, вонючка!»…

Он поднялся с трудом на ноги, повёл бессмысленным взглядом по тесной избёнке, заметил Нефёдку, тупо всмотрелся в него, пытаясь что-то сообразить: кто он и что здесь происходит…

– А-а! – промычал он и вспомнил, как вчера опять набрался сверх меры в кабаке.

Избёнка же, бедная избёнка уже ходила ходуном под напористыми сильными плечами. А дверь скрипела и скрипела… И вдруг раздался ужасный треск. Дубовая задвижка лопнула, дверь распахнулась настежь, и в неё, в пустой проём, свалились кучей у порога три здоровенных мужика, с пыхтением и бранью: «Собака!..»

А со двора донёсся всё тот же повелительный и резкий голос: «Тащите сюда… этого Нагого!»

Матюшка протрезвел от страха быстрей, чем от холодной воды, хотел было бежать куда-то, но не мог ступить и шага. Он понял, что влип, и его ноги приросли к полу.

А мужики уже тут как тут, подле него, умело заломили ему руки, нагнули низко шею и потащили во двор.

– Да хватит же, больно! – взвыл он, взирая, как перед самым носом у него полощутся вонючие мужицкие порты.

Но мужики отпустили его только во дворе. И он, ворохнув плечами, оправил на себе помятый кафтан, увидел перед собой огромную толпу, а впереди неё городских «сильников».

Вчерашний боярский сынишко[11], из здешних, городовой, его он поил вечером в кабаке, был тоже здесь. Он стоял, понурив голову, возле Гриньки… «Да, точно, выдал он!»

Приставы тем временем вытащили вперёд Алёшку и Гриньку и толкнули их к нему, лицом же к воеводе и толпе, к этой ужасной толпе. Алёшка жалобно глянул на него и отвернулся. А Гринька глаз не поднимал. Несколько дней назад он проболтался об их странном приятеле, кормильце и добродетеле. Из зависти к нему он выложил всё, по пьянке, кому-то в кабаке и не мог даже вспомнить кому. И вот сейчас он понял, что слух о том дошёл и до его родного Путивля, если от крутого тамошнего воеводы Григория Шаховского здесь появились «с доездом» сыщики: «сыскное дело» завести.

«И дознаются!» – похолодело всё внутри у него, когда он заметил за воеводой палача Ерёмку, тот притащился сюда с подручными… «Вон инструмент уже!» – углядел он у них жаровню, огромные щипцы, колодки…

Подручные спешат, уже прилаживают козлы для пытки наскоро, но ремесло поставлено умело.

– Вот ты, Нагой, болтаешь здесь, что, дескать, царь Димитрий жив и вскоре опять придёт сюда! – заговорил воевода, заложив руки за широкий кушак, подтянул большой живот, запыхтел, отдуваясь от жары.

Она, жара, накрыла городок и степь. Леса горели в этот зной, парили редкие озера за городскими стенами.

– Да вот заждались что-то мы его! – выкрикнул кабацкий голова.

Тут откуда-то вдруг появился дьяк Пахомка, забегал подле воеводы и стал толковать ему.

– Князь Лука, а князь Лука, ты не трогай вот его, вот его-то! – показал он на Матюшку.

Его, дьяка Пахомку из Москвы, Матюшка тоже припоил, тот стал ручным, его радетелем.

– Придёт, придёт, друзья… – залепетал Матюшка. Он испугался натиска толпы и воеводы, мелких служилых, боярских детей и казаков.

– Ну как вот вам такое, а?! И мы же оказались в дураках! Послушайте, послушайте его! – бросил воевода в толпу, и та заволновалась сразу же. – Так где же он?! – вскричал он, взвинчивая ленивых и зевак.

– А мы же верили в его наследный трон! – раздался пронзительный вопль какого-то юнца.

– Он, как сатана, всем милость обещал! – вдруг заголосила какая-то баба, худая, тёмная, и стала рвать на себе волосы. И её грязное платье, в лохмотьях, полетело на землю, обнажая всю её срамоту…

«Ну так и есть – юродивая! На Русь попал, святую!» – с сарказмом пронеслось в голове у Матюшки. Сердце у него дрогнуло, и сразу стало легче: опять всё то же, он снова был дома, где всё по-прежнему и всё знакомо…

– А ты-то знаешь – когда же явится наш царь?! – съехидничал воевода, приставив к лицу Алёшки кулак. – Отвечай, вонючее гусиное перо!

Алёшка струсил, и изрядно, но гордость всё ещё брала в нём верх, себя топтать не позволяла, выкручивалась, как умела.

– Ох, как же ты, боярин, нетерпелив! – умышленно польстил он воеводе, хотя тот был всего лишь мелкий дворянин.

– А ты, питух, спесив! И не по месту! Сейчас вот зададут тебе!.. – даже не заметил воевода, по тупости своей, лесть тонкую Алёшки и обернулся к стрельцам, которых толпа приволокла сюда за собой. – Схватить его!

И стрельцы тут же подскочили к приятелям, схватили Алёшку, подтащили к козлам: «Держи, Ерёмка, твоя работа!» – со смехом бросили его на руки подручным палача. Те на лету словили писаря и ловко разложили на козлах его, Алёшку, кудрявого и славного, всего лишь молчуна, к тому же безобидного пьянчужку.

– Пытать, пока не надумает сказать: почто царь не идёт и медлит, шлёт вести устные одни! – с сарказмом проворчал воевода, тряхнул отвисшим животом. – Хе-хе!

– Государь, откройся им, – стоя рядом с Матюшкой, зашептал Гринька и выбил зубами дробь, когда увидел, как с писаря сдёрнули рубашку и порты, чуть-чуть на козлах потянули, точь-в-точь как шкуру с какого-то коняги, чтоб задубить и просушить.

Матюшка сглотнул тугую слюну и прошелестел сухим языком своему кабацкому дружку: «Донесёшь – на кол пойдёшь, паршивый пёс!»

Гринька всхлипнул, зажал было рот, но его губы сами собой тряско запрыгали: «О-о, государь, молю – прости!..»

– Давай, Ерёмка, давай! – крикнул весёлый воевода палачу. – Пусть скажет, мерзавец, нам речь! Он писарь, его слова давно летают по кабакам! А ну-ка, сними кожу с него и псам отдай! А потроха – вон той убогой! – пыхнул он смешком в клочковатую бороду; его заплывшие глазки сверкнули по сторонам, остановились на юродивой, которую стрельцы вытаскивали со двора. – Вот пусть она и погадает: когда же к нам явится Димитрий, сам царь! А не собак кабацких зачем-то присылает! Ха-ха! Начинай, Ерёмка, попарь его: по заднице, по спинке!..

Ерёмка принялся за дело: бич свистнул… Алёшка взвизгнул, всем телом изогнулся. Но крепко, узлами, притянули его руки к толстому бревну.

– Да что ты гладишь-то его! – рассердился воевода, вынул кулак из-за широкого кушака и погрозил им Ерёмке.

Ерёмка, презрительно сплюнув себе под ноги, прошёлся снова бичом по спине Алёшки. И покраснела она теперь, как от стыда… Вот тут уже Алёшка заверещал, заёрзал руками, не в силах дотянуться до спины, заполыхавшей огнём.

– Я всё скажу – только уймитесь! – запричитал он, обнимая шершавое и тёплое бревно. – О Николай Чудотворец, помоги!.. Какие все вы дураки!.. Хы-хы! Помыслить сами не хотите! Хы-хы!..

– Так видел ты царя или нет?! – спросил воевода его.

Алёшка всхлипнул, послушно закивал головой.

– И как же ты признал в нём царя, а?!

– По осанке… Осанка царская его меня смущает…

– Ха-ха! – глупо хохотнул кто-то в толпе.

Воевода сдвинул брови и повёл взглядом по головам, и все бездумно замолчали снова. А он стал медленно поворачиваться и вот, когда повернулся, махнул рукой палачам, чтобы оставили писаря, и показал пальцем на Матюшку: «Теперь беритесь за Нагого!»

Но в этот момент кликуша вырвалась из рук стрельцов. Те волокли её со двора, грязную, нагую, а она, не пьяная, орала: «Здесь, здесь дух его! Сейчас увидите его! Он, сатана, пришёл до вас! А вы!.. Тьфу, тьфу!» – вдруг плюнула она в лицо одному стрельцу. Плевок попал бедняге прямо в глаз. Тот выругался, зашарил сослепу руками, ловя её… Она же вырвалась из рук другого стрельца и кинулась назад, во двор, всё с тем же воплем: «Сатана-а!..» И там она уткнулась в толпу, глазевшую, как расправляется палач с кабацкими ярыжками, забегала среди людей, со страстью вглядываясь им в лица… Но вот она остановилась перед каким-то зевакой: тот пялился во все глаза на то, как бич со свистом режет плоть несчастного Алёшки… И она, жеманно подмигнув ему, хихикнула и голым задом бесстыдно повела. Затем вскинула она вверх руку, показывая неизвестно куда-то, и опять заголосила: «Он!.. Он – глядите!»

– Да выкиньте же её! – закричал воевода стрельцам. – Афонька, а ну, марш до этой суки! Юродивых нам только не хватало!

И стрельцы забегали в толпе, ловя кликушу. А та пряталась там, орала: «Сгоришь, сгоришь!.. В аду тебе пылать!..»

Матюшка затрясся от страха, пот ледяными струйками, вот в эту летнюю жару, защекотал ложбинку на его спине. И она, спина, сейчас же подло зачесалась как раз в том самом месте, где всё ещё проступали следы побоев, когда его тащили в тюрьму и били кнутом и кулаками, затем прошлись по пяткам батогами.

Всё дальнейшее мелькнуло как в каком-то чаду: в руке у него сама собой оказалась какая-то палка. И он, защищаясь, замахнулся ею на стрельцов, на их руки, уже протянутые к нему. Из его груди вырвался клокочущий звук, в нём страх смешался со злобой, и сердце задрожало… Вскрик загнанного в угол, прижатого к стене, пса обозлённого: «А-а!» – ворвался во двор и перерос в осмысленную речь: «Ах! Вам неймётся! Я – Димитрий, царь, и вас отменно палкой проучу! Собаки! А ну, кто смел – ударь!..»

И вот сквозь пелену в глазах заметил он, как отшатнулись от него какие-то кривые тени. Испуг и страх на лицах сменились удивлением, и там же робость появилась. А кто-то уже готов был кланяться ему… Но рожа воеводы всё так же светится ухмылкой: он за здорово живёшь и на полушку не поверит никому.

«Он всех опасней! – прочно отложилось в память у него. – Хм! Получилось!»

Сердце у него сжалось в тугой комок, и жаром покрылся лоб, уже побелевший было. И он стал понемногу оживать, хотя похмелье сидело ещё в нём крепко, дрожали мелкой дрожью руки, ноги…

– Ну что – он?! – толкнул воевода плечом стоявшего рядом с ним одного незнакомца, из тех, что были из Путивля. Толкнул он его легонько всей своей массой, но тот закачался и чуть было не упал.

«Сыщик, с доездом!.. Прознает!» – догадался Матюшка и снова стал холодеть.

И, наверно, этот толчок воеводы сказался на незнакомце. Тот промямлил неуверенно и робко: «Да вроде бы похож» – и сразу опустил глаза, чтобы не видеть лица Матюшки.

А Матюшка заметил, как у воеводы забегали по сторонам глазки. Тот мгновенно уловил помрачение умов вокруг себя, и льстивая улыбка расползлась по его лицу. Вот только что готов был он сожрать его, топтал и собирался отдать палачу.

– Прости нас, глупых, государь! – как сквозь ватой забитые уши донеслось до него от воеводы: тот открывал рот, но звуки глохли в шуме, которым был наполнен двор.

– Не разглядели мы тебя, твои холопы! – вдруг взвился над толпой чей-то крик и затерялся под ветхой крышей Нефёдкиной избёнки. – Тебе служить мы верно будем!..

«Ах, негодяй, Меховецкий-то, оказался прав!» – мелькнула слабая улыбка на губах Матюшки. Страх стал медленно выходить из него. Но ещё настороженно взирал он на толпу, ту самую, плевавшую в него ещё минуту назад. И какая-то мысль, подспудная, стала проситься у него наружу. Вот, казалось, мелькнуло что-то важное, что только что открылось ему.

«Да что же это?» – старался он ухватить что-то, но не давалось то и ускользало… «A-а! Вон в чём дело!» – с облегчением ворохнул он плечами и вновь почувствовал, что опять двигается свободно, без ложного смущения.

– Ну что стоите?! Где мои хоромы?! – приказал он, придав повелительность своему голосу, всё ещё дрожащему, уже уверенный, что всё будет так, как он скажет, как захочет. – Не здесь же мне торчать! – мотнул он головой на жалкую избёнку Нефёдки.

– Государь, государь, и я с тобой! – послышался вскрик Гриньки, которого уже куда-то волокли стрельцы. Его лицо, беспомощное и жалкое, мелькнуло в толпе и навсегда исчезло для Матюшки.

А писарь? Того сняли с бревна, оттащили к амбару, положили там у стенки на дощаной пол. И тут же над ним захлопотали какие-то сердобольные бабы.

А толпа оттеснила от Матюшки воеводу, боярских детей и посланников, приехавших из Путивля. Она пронесла его из посада к городским воротам и там, в крепости, опустила на воеводский двор, где уже суетился и сам воевода, освобождая ему хоромную избу на высокой подклети. Откуда-то здесь появились уже и казаки, стрельцы стоят рядами, толпа ломает шапку перед ним, сам воевода робко ходит.

* * *

Прошёл месяц, как царь Димитрий, бывший Матюшка, а он уже стал привыкать к своему новому имени, поселился на дворе воеводы. Он оброс прислугой, холопов появилась уйма. Все услужить ему были готовы. Откуда-то и дьяки появились, и все смышлёные: приказы строят по образцу Москвы, указы, грамоты мелькают. Сидят подьячие и перьями гусиными скрипят по целым дням.

«Вот чёрт!» Не знал Матюшка, что государево дело построено так сложно… Да и имя своё он, Матвейка от рождения, уже начал забывать. Тем более что ни Гриньки, ни Алёшки после того дня уже ни разу не видел он, и ничто не напоминало ему больше о прошлых его днях, о прошлой жизни. Да было ли вообще прошлое у какого-то Матюшки?.. На самого себя, на того из прошлого, он сам смотрел со стороны и с удивлением, как на чужого.

«Димитрий, государь и царь!» – теперь во всякий день в ушах его звучало и звучало, к чему-то новому и необычному он привыкал.

Но прошлое не всё легко стиралось. По-прежнему язык его любил солёное и крепкое словцо. Парчовый кафтан, хрустящий от новизны, в плечах ему, казалось, стеснял, был узок. И он частенько надевал своё старьё, а стоптанные сапоги привычней были, не жали ноги. Всё было у него теперь: двор царский, хоромы, приказы, казна немалая скопилась уже, полк казаков, стрельцы. Детей боярских он видел на своём дворе, и воеводы из ближайших городов ударили поклонами на верность ему, великому князю Димитрию.

– Поклоны бьют, а вот с казной воруют! – ворчал по целым дням его дворцовый дьяк Пахомка, тот самый, которого он припоил уже давно к себе.

Но что-то, ему казалось, остановилось. Он это чувствовал. Однако в свои тайные книжки он больше не заглядывал, припрятал их подальше: боялся, а вдруг попадут кому-нибудь в руки.

Опять каббалистическое число подкралось неминуемо. До Сёмина дня, до срока, осталось ровно 33 дня. Вот завтра будет тот день… «И что-нибудь случится непременно!..» Настал тот день, тот срок. С утра стояла неважная погода. Она будто сулила какие-то ненастья ему: шёл мелкий нудный дождик, предвестник пока ещё не близких холодов и серого осеннего начала.

До полудня он принял в своих хоромах двух дьяков, стоявших во главе приказов. Их завели вот только что. Приказ Разрядный был у них, а другой – Большой казны. И с думой пока неважно выходило: ни одного боярина не было у него. А тех, кого он назвал своими боярами, в Москве бы не пустили и на порог к посадскому купцу.

Но к полудню ветер разогнал на небе тучи, и выглянуло солнце, дорогу подсушило. Опять запрыгали возле конюшни воробьи, клюют овёс, дерутся, суются всюду и шустрят.

Конюхи вывели лошадей из стойловых конюшен во двор царских хором. Царь Димитрий собрался прогуляться верхом за городские стены, развлечься на охоте в лесу, соседнем с городком. Там царские егеря заметили стадо кабанов. Да, да, у него появились уже и егеря. Их подарил тот недоверчивый воевода, вымаливая прощение с нижайшими поклонами.

Димитрий вышел из хором одетый в поношенный кафтан, удобный для выездок в поле. И тусклые сапожки сидели на нём ладно. Он был немного с утра, конечно же, под хмельком. Но пил он теперь не с ярыжками: с боярами, советниками ближними своими. Вот новая его среда, вот новые его приятели.

Никулка, его стременной, подвёл к нему тёмно-гнедого мерина с белой отметиной на лбу.

Матюшка, а иногда он вспоминал ещё, что он Матюшка, легко взлетел в парчовое седло и, обминаясь, слегка покачался в нём, чувствуя, как упруго держат ноги тело. С десятком всадников, а к ним ещё два егеря, он выехал из города и миновал посад. За деревянным острогом он собрался было наддать мерину в бока, разрысить его, к седлу привыкнуть самому, поскольку ездил раньше верхом не часто: всё больше жизнь гоняла его пешим ходом. Но тут его спутники заметили, что навстречу им пылят по уже высохшей дороге всадники. И были они тоже кучкой небольшой. На шляпах у них покачивались павлиньи пёрышки, на польский лад были раздвоены околышки.

– Ляхи! – крикнул стремянной, мгновенно узнав знакомые очертания всадников, здесь всем известных.

– Стой! – скомандовал Димитрий, потянул за повод и перевёл бег своего коня на шаг. И тот затанцевал, кокетливо пошёл вперёд и как-то боком, немного приседая.

Ещё издали, когда они только что увидели тот отряд, он сразу же приметил впереди той кучки всадников надоевшую ему фигуру: «Несёт же бес его!»

«Ах! Сегодня же тот день! Так это он явился на мой тот срок!» – вспомнил Матюшка ещё вчера донимавшее его каббалистическое число. О нём он помнил с самого утра, хотя с похмелья болела голова. А вот встретил пана Меховецкого, и всё тут же вылетело из неё… «Почто бы так?» – подумал он о странном состоянии. Оно появлялось у него всякий раз, когда с ним рядом оказывался кто-нибудь из ляхов. Тогда все чернокнижные мысли его вмиг исчезали из головы…

Меховецкий узнал его тоже, ещё издали, хотя одет он был уже совсем в иной наряд. На нём развевался нараспашку русский кафтан, была непокрытой голова, и чёрные кудри ложились большими завитками на лоб его покатый.

Меховецкий подскакал вплотную к ним и нахально уставился на него во все глаза. Затем он ухмыльнулся, вскинул руку к шляпе и слегка поклонился ему в седле.

– Великий князь Димитрий, тебе бьёт челом полковник Николай Меховецкий!

До него, до Меховецкого, одного из первых в Посполитой дошла молва о появлении в Стародубе царя Димитрия, царя долгожданного и своего. Тот перестал скрываться. И вот теперь он спешил сюда, уверенный, что это его Матюшка, его задумка, принял личину новую. Он здесь, перед «московским царём»… «Хм! Как всё удачно вышло! И этот учитель, любитель малолетних панночек, справился, и превосходно, с заданием своим!»

Он готов был расхохотаться.

– Пан Меховецкий, о тебе уже наслышан я! – ответил Димитрий на его поклон и милостиво кивнул головой ему. А сердце, его сердце, Матюшкино, помнило ещё вот этого пана. И эта память подталкивала его поклониться тому, кто вытащил его из тюрьмы, обогрел и накормил. К тому же и научил кое-чему: как стать царём Московии. А это многого ведь стоит… Да тот был паном, а он, Матюшка, всего лишь простой посадский мещанин…

Меховецкий приветливо улыбался ему, всё так же внимательно вглядываясь в него, как будто хотел уловить что-то за вот этой игрой. Да, они вели сейчас игру, для всех иных, в этот момент их окружающих. Всю подноготную не знают те. И уж точно не узнают никогда. Он отыскивал на его лице, фигуре, взгляде, за что бы уцепиться и кое-что понять… Кафтан на нём был слишком уж крестьянский. Да, въелся, сидит в нём скаредный прижимистый мужик. Не вытравить… Ну что ж – пускай живёт таким. Не забывал бы только роль свою, взятую на время. Осанка появилась у него, не царская, но не была похожа и на холопскую уже.

«Вот те на! Откуда что берётся!» – с нескрываемым восхищением смотрел он на Матюшку, как тот сидит в седле, небрежно отдаёт приказы. И даже как глядит он на него, полковника Меховецкого. Ведь это он вылепил его, вот этого, пока ещё новорождённого царя… Да что там царь – он «царик» всё ещё!.. «И не дай бог, если сядет в самом деле на трон!» – почему-то стало ему не по себе, хотя он сам готовил его на эту роль… Но почему же вот только сейчас у него закралось сомнение? А не тогда, когда его на это дело подбивал князь Адам… Ну, тот бражник, безумец, что с него возьмёшь. Князь Александр – хотя бы поумнее…

– Филька, лети назад и предупреди Пахомку, чтобы приготовил всё для встречи дорогих гостей! – приказал Димитрий холопу. – Дуй, малец, дуй! Чтобы в штанах крутился ветер! Ха-ха-ха! – расхохотался он, довольный приездом Меховецкого.

Он догадался, что тот приехал не просто взглянуть на него, а с каким-то делом, вестями. Ведь впереди, об этом он не забывал, был Сёмин день, проклятый день. Он изжевал его, и чем ближе подходил, тем чаще он напивался по вечерам.

Всадники всей массой повернули и двинулись обратно в город.

– Князь Адам передаёт привет твоей милости! – сказал Меховецкий, поехав рядом с Матюшкой, наклонил почтительно голову перед ним, великим князем.

«Да, он-то не оступится, играет хорошо, все тонкости придворных знает! – мелькнуло в голове у Матюшки. – И он не подведёт меня. А вот поможет крепче сесть в царское седло!.. И с чем-то приехал… С чем же? Не случайно ведь сегодня опять моё число!»

В хоромах, уже за столом, Меховецкий сообщил ему, что за ним дня через два придёт полусотня гусар[12], пока всего лишь полусотня. Но в Посполитой о нём уже наслышаны, и гусары собираются опять в поход за царя Димитрия.

– Через недели три к тебе придёт от князя Адама пан Валевский, – понизив голос, сказал он, чтобы не слышали «ближние» царя.

– Кто он такой? – спросил Матюшка. Он всё ещё чувствовал себя им, простым Матюшкой, вот перед ним, перед паном Меховецким. Тот, его наставник и поводырь, загнал его, как вбросил, в иной мир, ужасно сложный. Туда он угодил по прихоти его… «Вот и пускай, паршивец, спасает или помогает!..»

– Ну-у! – удивился тот. – Его ты, великий князь, ведь должен знать!

Насмешка прозвучала в голосе его, захмелевшего. Он был, конечно же, пьян, но ещё держался крепко мыслями, не позволял себе лишнего болтать.

– Гусары в Польше не у дел, – продолжил дальше Меховецкий, пряча хитрую усмешку в усах. – Соблазни их, царь, походом!

О-о! Как сказал он это слово – «ца-арь»! Как в тот момент смотрели его пьяные глаза на него, на Матюшку… Что было в них и в голове его? Как знать хотел он всё же это.

– Я с Шуйским за престол начну войну! – вдруг само собой истерично вырвалось из уст его, того самого Матюшки, на которого какой-то воеводишка нагнал страха ещё совсем недавно вот в этом Стародубе. Ах! Как не хотелось ему вспоминать об этом, травил он это в себе вином…

Меховецкий снова усмехнулся, но ничего не сказал. Он стал опять говорить всё о том же Валевском, что тот будет канцлером, как велел князь Адам. И он потряс указательным пальцем перед самым его лицом, как будто отчитывал какого-то мальчишку.

И он, Матюшка, проглотил всё это.

Но Меховецкий всё не унимался. Он был изрядно пьян, и его тянуло царить вот здесь, при его «питомце», при его Матюшке. И он стал поучать сидевших за столом «ближних» царя.

– В Литву и Польшу письма рассылайте! Пишите: царь Димитрий жив и набирает войско! И не забудьте указать – оклады выше королевских обещает! – поднял он вверх руку, как будто грозил кому-то за непослушание. – Кто ступит первым ногой на землю Московии – получит сверх за четверть золотой!.. Ха-ха! Вот так мы и заманим их!..

И не видел он, пьяный, потрёпанных лиц «ближних» царя. Наутро же, проспавшись, он покрутил больной головой: «Брр!.. И кто только пьёт эту гадость!..» Он опохмелился, оставил свою полусотню гусар Матюшке, сказал, что через месяц вернётся с войском из Посполитой, и уехал обратно за рубеж.

Он поехал на Волынь, в замок Вишневец. Он вёз князю Адаму подробный отчёт о том, что сделал и как живёт их ставленник в земле Московской.

Но Валевский, как обещал Меховецкий, не появился в Стародубе. Зато в конце августа там объявился опять сам Меховецкий. Он был возбуждён, при встрече с ним всё время шутил и был весьма доволен чем-то. Но он уже не позволял себе такие штучки, какие ещё проскальзывали у него совсем недавно, при последнем его визите в царские хоромы.

– Ты не представляешь себе, какие дела разворачиваются в Польше! Рокош[13] Зебржидовского провалился! Жолкевский разбил под Тузовом рокошан! Об этом я тебе уже говорил в прошлый раз! Так вот: те разбегаются, ищут, к кому бы пристать! У всех рыцарей полно гусар! Но король не доверяет им, не берёт на службу. И они намерены искать в другой войне добычи, золото, оклады!.. И тут, к их радости, среди них разнёсся клич, что ты жив и собираешься в поход! Ха-ха! – потирая азартно руки, заходил он по горнице, и сабля постукивала и постукивала его тяжёлыми ножнами по слегка прихрамывающей ноге.

* * *

И вот наконец-то наступил тот самый Сёмин день. А перед тем у него, у Матюшки, была кошмарной ночь. Наутро же всё было по-прежнему: ночь новостей не принесла.

«Чёрт бы его побрал!» – уже не раз мысленно ругал Матюшка этот срок; он ждал его, отсчитывал мгновения со страхом.

День наступил, прошёл, закончился. И весь этот день Матюшка терзался, но не показывал ничего перед тем же Меховецким. А тот каждый день таскался к нему в хоромы и всё нудил про войско и что вот, мол, казна нужна большая.

– А где её взять?! – загорячился он как-то, не выдержав его нытья. – Города что за деньги-то шлют? Как будто там… лишь доят! И только отписками одними кормят! Вот, дескать, царём признаём, но серебришка взять негде! Кабацкую казну поразорили, и книги те, многие, куда-то затерялись! Мол, неизвестно с кого и сколько раньше брали!.. Пахомка пишет им: приноровись по-старому! А они в ответ: десятую деньгу собрать не можем!..

Так мучился он весь этот день. К тому же его донимали дьяки какими-то мелкими делами. И он едва дождался конца дня, чтобы понять, что в этот день ничего не случилось… «Что? Наврали числа!.. Не может быть!..» Он в них, в эти числа, верил, как в Бога никто не верил до него… «Но почему же до сих пор сходилось всё? Обман, ошибка в счёте, загадка? А может, я зря учитывал те, дьявольские дни?.. Тогда, выходит, мне нужно ждать ещё три года! Да нет – даже четыре! А что будет через четыре? То я не просчитывал совсем!»

– Государь, тут есть девка, – вошёл к нему в горницу Пахомка и заикнулся о том, чем всегда готов был услужить ему, и сейчас почувствовал, что эта служба нужна. – У неё всё на месте, всё при ней…

Пахомка исполнял у него сразу две обязанности: ведал приказом Большого прихода и был его комнатным дьяком.

– Давай, – согласился Матюшка. Ему не нужна была вторая ночь кошмаров.

Пахомка вернулся в дворецкую и вызвал к себе девку Агаш-ку. Та недавно завелась в хоромах и была в теле, мила лицом, а по глазам было заметно, что сконфузить её не так-то просто было. Он распорядился. И бабы помыли Агашку в баньке, расчесали ей волосы, надели на неё белоснежную рубашку и опять передали с рук на руки ему. Он ещё раз проверил всё придирчиво и поджал тонкие губы при виде сочной девки. Озорные мыслишки, ненужные сейчас, забегали в его голове и ломотой отдались в теле… Он крякнул для крепости, чтобы устоять перед соблазном дьявольским, и стал по-деловому наставлять её.

– Иди к царю! Сама знаешь, как утешить его!.. Хм! Вроде баба, а ведешь себя как девка! – заметил он её блестевшие смущением глаза…

Агашка робко вошла в царскую горницу и остановилась у порога.

– Как тебя зовут, а? – спросил Матюшка девку, стоявшую у двери не поднимая глаз, хотя было заметно, что она не стеснялась его.

– Агашка, – промолвила та.

Он провёл её в горницу, раздел и осмотрел… Все заботы и тревоги о каком-то дне, сейчас ненужном, свалились в иной мир, и он погрузился в бездумную муть…

– Иди, иди к себе! – прогнал он её, когда всё было кончено, а он почувствовал, что она не помогла, что угодил в похмелье совсем иное.

Она поднялась с постели, в тусклом свете ночника мелькнули большие белые формы, прошлёпала босыми ногами до лавки, надела рубашку и сарафан и бесшумно выскользнула из горницы.

Он остался один, и снова в его голове заползали всё те же мысли. Он встал, нашёл на столе кувшин с медовухой, который распорядился принести сюда Пахомка специально для них. Припав к нему, он глотнул, но лишку, и закашлялся… И тотчас же проснулся каморник, что спал подле его двери, охраняя, как верный пёс, его сон. Он напился, снова лёг в постель и ещё долго ворочался, глядел, как на поставце у двери блестит одиноко кувшин с медовым питием, к которому так и не притронулась Агашка… Заснул он уже под самое утро, даже не заметил, когда и заснул.

В полдень же на царском дворе поднялась суматоха и какой-то шум, вскрики…

Он выглянул в окно из терема и увидел, что во двор влетели на замордованных конях два его гонца. Они спрыгнули на землю, кинулись к крыльцу и стали торопливо подниматься вверх по лестнице.

«Да что же ещё случилось-то?!» – неприятной мыслью заскребло внутри у него; да он ждал одно, а вдруг там, эти числа, ему подсунули какую-нибудь пакость…

Через минуту в его комнату вошёл Пахомка с гонцами. Гонцы остановились у порога, а Пахомка прошёл вперёд к нему и почему-то заговорил тихо, как будто боялся, что кто-то подслушает его:

– Государь, сюда идёт полк гусар пана Будило, мозырского хорунжего[14]…

«Ах, эта манера разводить тайны там, где не нужно!» – чуть не вспылил он, хотя весть была радостной.

И тут же в горницу заскочил Меховецкий, лицо блестит, и громкий, во всё горло, вскрик чуть не оглушил Матюшку: «Будило Оська идёт! Я же говорил тебе, что он придёт и к сроку!»

«К какому ещё сроку?!» – мелькнуло удивлённо у Матюшки; он никогда не открывался перед Меховецким. Но всё это моментально вылетело у него из головы при одной только мысли, что подтвердилось последнее его предсказание… Да, те числа не обманули!..

– А-а! – протянул он равнодушно, совсем как «Немой» Алёшка, и так, что даже Меховецкий подозрительно глянул на него.

В тот день Осип Будило подошёл с полком к городу, расположился станом под ним и тотчас же явился в хоромы, чтобы представиться царю. У крыльца хором его встретил Меховецкий и проводил в горницу. Там на троне сидел царь, а подле него стояли рынды, в два ряда сидели бояре из ближней его думы.

Меховецкий ввёл в горницу хорунжего и объявил его: «Государь и великий князь Димитрий Иванович, тебе, государю, челом бьёт хорунжий войска польского, вольный человек Осип Будило!»

Будило поклонился Матюшке, подошёл к трону и коснулся губами его руки.

Матюшка посмотрел на Меховецкого, который уверенно торчал перед троном, и спросил взглядом его, мол, правильно ли я веду себя. Заметив одобрение на его лице, он подал знак ему, чтобы он сказал речь.

– Государь и царь Димитрий, – выступил вперёд и заговорил Меховецкий, обращаясь к хорунжему, – имеет великую радость от прибытия вольных гусар для помощи ему в деле освобождения его наследного трона от Шуйского, который воровством захватил его…

В тот день Матюшка задержал хорунжего у себя в хоромах. И за столом долго шла весёлая пирушка. Так что Будило уже никуда не уехал из хором, там же и уснул на лавке в горнице, куда его свели под руки царские холопы.

Два дня затем ушли на переговоры с Будило о жалованье его гусарам. И вот на третий день он опять приехал с утра в царские хоромы. В горнице у царя уже был Меховецкий и ещё какие-то русские. И там Будило снова завёл разговор об окладах. Пахомка же, когда всё это затянулось и все стали нервничать, приказал холопам подать к столу вино и медовуху. Все выпили и подобрели, беседа сразу оживилась.

В разгар застолья слегка скрипнула и приоткрылась дверь в горницу. И в щели сначала показался пробор, расчёсанный надвое и смазанный маслом. Затем показались круглые глаза, появилась вся голова подьячего. И, так застыв, она промямлила робким голосом: «Государь, из Тулы атаман пришёл… Отважный и красивый!.. Хм!» – поперхнулась она от собственной же смелости.

Будило громко хохотнул: «Хо-хо!» Взглянув же на царя, он вздохнул, повёл бровями: мол, что поделаешь, если у тебя такие трусливые холопы.

Димитрий подал знак подьячему: «Пусти! Узнаем, что принёс гонец!»

– Постой, государь! – поднялся с лавки Меховецкий. – Дай-ка я выйду к нему!

Ему почему-то стало беспокойно, с лица сползла улыбка. Не дожидаясь согласия Матюшки, он вышел из горницы, пробежал сенями, выскочил на теремное крыльцо и посмотрел вниз.

Во дворе царских хором на карауле прохаживались, как обычно, стародубские городовые стрельцы. У коновязей торчала большая группа жолнеров[15] и гусар. Они держали наготове лошадей так, что было ясно: царь принимает у себя знатных польских гостей. У самого же крыльца стояли два донских казака. По одежде и по выправке было заметно, что это не простые казаки.

«Атаманы!» – подумал Меховецкий и быстро спустился вниз. Приглядевшись к одному из них, он удивился.

– Атаман, я видел тебя где-то уже!.. A-а! Ты у Корелы ходил подручником! Так ли это? Заруцкий!

Да, это был Заруцкий, атаман донских казаков, ещё молодой, лет двадцати пяти, высокий ростом, статный и красивый, как говорил подьячий.

– Да, – ответил Заруцкий и вспомнил, что видел Меховецкого в свите Димитрия в Москве среди его польских сторонников. И он был весьма близок к царю, судя по тому, как часто мелькал подле него.

– А ну-ка, отойдём в сторонку, – оттащил Меховецкий его от крыльца, чтобы никто не слышал их. – Атаман, мы сейчас будем у царя. Так ты ничему не удивляйся. Корела говорил, малый ты сообразительный. Всё поймёшь сам.

Заруцкий молча пожал плечами: дескать, что заранее-то говорить, увидим, что к чему.

В хоромы казаки зашли вслед за Меховецким. Тот провёл их в горницу, где находилось несколько человек. Среди них Заруцкий сразу же узнал мозырского хорунжего пана Будило. Другой заметной личностью в горнице был среднего роста человек, мужиковатого вида, с мясистым носом. А на лавке, кривляясь в углу под образами, сидел горбатый человечек в пёстром шутовском наряде. Да ещё в горнице торчал невзрачного вида дьяк. Его Заруцкий видел, кажется, в Москве.

– Ваша светлость! – обратился Меховецкий к мужиковатому и почтительно наклонил голову. – От Болотникова – атаман!

Заруцкий шагнул вперёд и поклонился новому царю: «Государь, позволь передать грамоту от твоего большого воеводы Ивана Исаевича Болотникова!»

Димитрий подошёл к нему, сам взял у него грамоту и подтолкнул его к лавке: «Садись, атаман!»

Он небрежно сорвал печать и подал грамоту дьяку: «Читай!»

И Пахомка зачитал послание Болотникова: «…И молим мы, холопы твои, тебя, государь, о помощи войском наспех брату твоему, царевичу и великому князю Петру Ивановичу. А сидим в осаде уже два месяца, и голод и нужду терпим немалую во имя твоего царствования. И многие приступы врагов твоих, государь, отбивать силы на исходе…»

– Молодец, атаман! – сказал Димитрий, после того как зачитали грамоту и ещё выслушали самого Заруцкого. – На помощь Болотникову пойдём! Соберём полки и пойдём! А тебе бы поспешить на Дон. Приводить под мою руку вольных казаков: служить государю истинному, природному, за великие оклады!

* * *

Матюшка решил устроить схватку, размяться, от попоек отдохнуть, чтобы рука почувствовала вновь увесистую тяжесть клинка. Желал покрасоваться тоже он, недурно владея саблей, как он считал, и в чём его уверил Меховецкий. Тот натаскал его по этой части.

Потешный бой, для крепости руки, смутил весь царский двор. Закрыли на конюшне лошадей, иных повыводили со двора, убрали козлы, чурбаки какие-то и всякий хлам, что попадался под ноги. Телеги и повозки выкатили за ворота: расчистили площадку для сражения.

Сошлись пятеро на пятерых. Матюшка отобрал себе в напарники стрельцов, Заруцкий же своих, привычных к драке казаков.

И пошло, пошло!.. Матюшка сразу же насел на атамана: жёстко, тесно, вплотную к нему, впритык… Вот так, вот так его учил пан Меховецкий.

Тот и сейчас стоял поодаль с Будило и наблюдал, как его «выкормыш» прилаживается к клинку и ловко крутит им, разогревая руку.

«А вдруг! – тревожно стало полковнику с чего-то. – Да нет – не может быть!.. Ему ещё не время умирать! Ещё не всё исполнил он! Хм!» – ехидно ухмыльнулся он каким-то своим мыслям.

Раз, раз!.. Клинки мелькают, как злые змеи. День серым был, и небо хмурилось. Прохладный ветерок студил, не остужая, разгорячённые тела бойцов. Кругом работа мышц и напряжение, стихия, натиск… Крутил, крутил Матюшка свой клинок, чтоб сбить противника обычной неизвестностью. Он в этом, пуская тайны дымовой завесой, весьма уже поднаторел. А сам следил он, настороженно следил за каждым движением клинка Заруцкого.

А что же атаман? Казалось, тот и не сражался с ним. Клинок же сам собой играл в его руке. Она лишь подчинялась прихотям его. То тут ходил он, то исчезал куда-то с глаз. Вдруг появлялся вновь, и уже сбоку, откуда его не ожидал Матюшка, и нависал над ним, его башкой, мгновения отсчитывал… Не оставлял он ни малейшего сомнения, что было бы через мгновение. И снова он как будто робко удалялся. Он не грозил, но и не прятался он тоже.

«Раз, раз!.. Достать, достать!» – вновь запыхтел Матюшка… И обозлился он, стал мазать, от этого взбесился. Забыл он советы грубого, но преданного Меховецкого: что страсть – хреновый друг. Особенно же на бою, и, как гулящая, всегда продаст тому, кто больше даст… Промазал, ещё раз – промазал!.. «Ах! Этот, чёрт! Неуловимый, что ли!» Нос сизым стал, глаза налились кровью, и капли пота повисли на бровях… Мельком взглянул он на противника и встретил его холодный взгляд. Тот свеж был, как огурчик, как будто в бой ещё он не вступал… И кинулся он на него, и рубанул… Рубил, рубил!.. Но раз за разом рубил его клинок лишь пустоту… Вот вновь удар – клинок рассёк прозрачный воздух! Вернуться к прежнему, туда, где на него летел уже стремительно клинок, нет времени!.. Всё было б кончено, будь то в реальной драке!.. Ещё раз!.. Да нет, не может он неуязвимым быть, недосягаем!.. Не сатана же он, не дьявол, а всего-навсего какой-то атаман!.. А он, Димитрий, царь, великий князь!.. Как смеет он!..

Всё спуталось в его башке, мешало драться, и заходила рука всё чаще туда, куда не надо…

Но вот опять вопит рожок по царскому двору. И опускают противники свои клинки, расходятся усталые по сторонам, переводя дыхание. А нервы, нервы-то у всех напряжены… Гудели ноги, дрожали руки, пот застилал глаза. Кругом распаренные лица, пыхтение и вскрики. Явилась брань опять во двор, куда её вновь пригласили.

Матюшка бросил клинок в руки холопа, подошёл к Заруцкому и, хотя был здорово раздражён, дружелюбно похлопал по его плечу: «Дерёшься славно, атаман!..» Похлопал, но и почувствовал, как нерешительно всё это вышло у него, как будто он встретился с противником, не зная ничего о нём. Остался тот загадкой для него, от этого опасен был. И понял также он, что сейчас, здесь на дворе, его жизнь была в руках вот этого донского атамана. Но этого он не позволит больше никогда… Однако и не отпустит он его от себя. Всегда тот будет рядом, под рукой, ему нужны такие вот, умелые.

– Ты будешь моим ближним боярином! – твёрдо сказал он донскому атаману.

Заруцкий аккуратно оправил на себе парчовый, изысканно пошитый кафтан и поклонился ему: «Благодарю, государь, за эту милость! Рад буду служить тебе, великий князь!»

Матюшка отпустил его, кивнув небрежно головой: «Иди, атаман!»

И Заруцкий отошёл от него к своим казакам. Его приятель Бурба подал ему фляжку с квасом. Он приложился к ней, пропустил пару глотков и отдал её обратно. Подтерев усы, он через плечо глянул на Матюшку. И Матюшка непроизвольно подмигнул ему… О-о, если бы он знал, с каким бойцом полез он драться, то никогда бы не подмигнул ему игриво.

Его, Заруцкого, учил сражаться не полковник, хотя тот был неплохой боец.

Глава 3

ЗАРУЦКИЙ

Когда же, как и с чего всё началось? Как он, Ивашка из Заруд, докатился до вот такой жизни, до боярства, до лютой службы у самозваного царя?

А началось всё полтора десятка лет назад, с набега крымцев на его родную деревеньку Заруды под Тернополем. Крымцы нагрянули внезапно. Не то их проморгали дозоры, не то весть о набеге просто не дошла до их убогой деревеньки.

Дикие крики степняков, визг баб и девок, а вон там расправа с мужиками… Всё это давным-давно забылось у него. Забылась и мать. В памяти застрял только отец. Как шёл он с косой когда-то в поле, ритмично покачиваясь, широкими взмахами косы укладывая траву в валки, когда он видел его в последний раз… Так идёт он и до сей поры… Нелепое видение, как на Петьке Кошелеве рыцарские латы.

В Крыму его, мальчонку, продали старой усатой татарке. Та редко кормила его, и одним просом, зато часто раздевала донага и лапала холодными трясущимися руками: пыхтела, прерывисто дышала, противно пускала слюну… Он рано познал всё и рано начал мстить. Первый раз испытал это, когда слегка подтолкнул хозяйку в глубокий каменный колодец подле мазанки во дворе. Затем слушал, как она там вопит, и всё никак не мог понять, почему долго не тонет…

Подозревая, что это он виноват в смерти хозяйки, улусники избили его чуть ли не до смерти. А потом ещё и кади[16] нудно отсчитывал удары палкой. Сыпал и сыпал ему на спину удары распалившийся сосед старухи, её родич, одноглазый Мустафа, страшно вращая, как циклоп, своим одним глазищем.

Его опять продали. Теперь его купил какой-то оглан. И ата-лык, дядька-воспитатель при дворе оглана, стал обучать на худом измождённом мальчонке сынков оглана приёмам сабельного боя. Ему обычно совали в руки щит или простую палку и выталкивали во двор: «Беги!..» И мальцы гонялись за ним с саблями, норовя снять ему голову.

За четыре года в Крыму у него задубили кожу и сердце, превратили в сплошной клубок мышц, увёртливый, как угорь. Он обострённо чувствовал опасность, бил без промаха и без волнения, и не смущала его кровь.

Его жизнь при дворе оглана оборвалась внезапно. Старший сын оглана, Байбек, застал его однажды с рабыней-молдаванкой, своей наложницей… Был вскрик, и нож блеснул!.. Он выбил у Байбека нож и этот же нож всадил ему по рукоятку в грудь… А тут ещё и молдаванка взвизгнула… Но он зажал ей рот ладошкой и укусил от страсти её грудь. Прошипев: «Молчи!» – он исчез со двора, растворился в темноте южной тёплой звёздной ночи. Этой же ночью за улусом он добыл коня, сломав шею какому-то верховому татарину, который случайно подвернулся ему под руку.

До Перекопа, опасаясь погони, он пробирался по ночам, а днём отсиживался по кустам и балкам. А вот уже за Перекопом, на просторе, он дал свободу аргамаку. Больше он не скрывался, пошёл намётом на восход солнца, где, как слышал от тех же крымцев, был Дон, воля и «круг».

На Нижнем Дону он появился с конём и саблей. Ему стукнуло уже семнадцать лет. Он был высок ростом, силён, красив, смел и жесток.

Так началась его жизнь вольным казаком на Дону.

Прошло несколько лет. Он стал атаманом, а за удачной воровской фортуной ходил на Волгу.

Вот и сейчас два лёгких челнока стояли у берега, скрываясь за кустарником. На корме переднего затаился Ивашка из Заруд, а на корме другого – его побратим Бурба. На каждом челноке сидело по два казака на вёслах и ещё по два с самопалами в руках. У противоположного берега реки на челноках схоронились казаки атамана Шпыня. С ними Заруцкий вместе промышлял этим сезоном и жил одной сумой[17].

Поход сюда, на Волгу, для куренников оказался удачным. Они три раза выбегали на караваны судов, отбили два струга, гружённые зенденью и киндяком. На третьем они захватили сундуки с мелочным агарянским товаром[18]. Добыча была богатой и велика. Они едва-едва могли поднять её на коней. Поэтому Заруцкий решил завязать. К тому же подошла середина сентября, по реке потянуло холодным ветерком – первым предвестником осени. Пора, пора!.. Нужно было спешить, управиться, пока не пожух высокий ковыль – верный друг казаков – не оголилась опасно степь.

Но Шпынь подбил куренников выйти на загон ещё раз. И вот теперь они стерегли очередной караван. И когда из-за поворота реки показался передний струг, белея косым парусом, казаки замерли на челноках.

Суда шли тяжело, глубоко осев в воду, суля этим богатую добычу.

Вот засаду миновал первый струг, за ним прошёл второй, третий… Когда с ними поравнялся последний, Заруцкий махнул рукой гребцам. Те ударили вёслами по воде, челноки выскочили из-под берегового тальника и стремительно понеслись к каравану.

Людишки на струге заметили их, забегали. Рулевой налёг на кормовое весло, ему помогли гребцы. И струг стал со скрипом разворачиваться, чтобы уйти от столкновения, двинулся к острову… Но оттуда навстречу ему уже неслись два других челнока. И струг заметался по реке зигзагами, как олень, преследуемый стаей волков.

Для острастки казаки пальнули из ружей по передним судам. А там, видя их малочисленность, оправились от испуга, спустили паруса и медленно пошли на вёслах назад, вверх по реке. Со стругов, ещё на дальних подступах, пристреливаясь, ударили из мушкетов. И пули, хотя и на излёте, зашлёпались в воду вокруг лодок.

«Добро-то немалое, должно быть!» – мелькнуло у Заруцкого, сообразившего, что из-за бросового товара купчишки не стали бы рисковать всем караваном.

Но тут неожиданно раздались выстрелы и с верха реки.

Атаман взглянул туда и заскрипел от злости зубами.

Там, из-за плёса, показался новый караван. Суда шли под парусами, вниз по течению, очень быстро и уже начали стрелять по их челнокам. Откуда они взялись – было непонятно, так как дозорные вели целый день этот караван, таясь и наблюдая за рекой с берега. И только потом, когда убедились, что он идёт один, а следующий отстоит на полдня пути, они решили напасть на него.

И Заруцкий догадался, что Шпынь поленился хорошо досмотреть верх реки, куда ходил со своими казаками и вёл этот караван… «Прибью пса!..» – молча выругался он в ярости оттого, что добычу вырывают у него из самых рук. У него!.. Такого он уже не терпел…

– Вертай назад! – крикнул он гребцам, видя, что сейчас их зажмут с двух сторон. – Назад!.. Назад!..

Оба челнока слаженно развернулись и так же ходко пошли обратно к берегу. Но уйти без потерь им не удалось: выстрел с одного из стругов срезал казака, сидевшего на весле. И тот обмяк, сунулся головой за борт, будто хотел освежиться, вывалился из лодки и исчез под водой.

Заруцкий прыгнул на место казака, налёг на весло. И они опять понеслись к протоке, скрытой за кустами, где обычно отсиживались в такие тревожные минуты. За ними по инерции ринулись и суда. В последний момент, у самого берега, казаки выхватили из воды вёсла. И челноки один за другим нырнули в кусты, с шумом проскочили мелкий ручеёк, вылетели на широкую старицу, заросшую по берегам непроходимым тальником.

Вслед им со стругов по кустам ударили мушкеты. И сразу же оттуда донеслись крики и перебранка с засевших на мель судов: «Собаки!.. Гадёныши!..»

Казаки устало вытерли пот и перевели дух…

Ночь. Тепло. В кустах заходится нытьём какая-то ночная пташка.

На глухой протоке затабанили по воде вёсла, донеслись приглушённые голоса… А вот зашуршал береговой тальник на тропинке от реки, и к шалашам, в освещённое костром пространство, выплыла коренастая фигура Шпыня. За ним появились и его казаки. Атаман прошёл к костру и уселся на колоду, напротив Заруцкого. Мельком кинув на него сумрачный взгляд, он почувствовал напряжённое затишье у костра, пренебрежительно оскалился, вытащил из-за пазухи ложку и требовательно протянул к котлу руку.

Кузя, кашевар куренников, бросил в чашку пару черпаков завары[19] и небрежно сунул её ему.

Шпынь ухватил ложку толстыми пальцами, чёрными от копоти и жира, стал размеренно кидать в рот кашу, тяжело заворочал большой, как у лошади, челюстью. И на голове у него сразу игриво задрожал хохолок седых жёстких волос, как бы подсказывая, что он уже стар, неуклюж, ленив и самоуверен и за этот острый хохолок схлопотал своё прозвище.

Его казаки тоже получили по чашке завары и присели тут же подле костра, на песке.

Шпынь поел, вытер о шаровары ложку и сунул её обратно за пазуху.

– У меня Миколку убили, – тихо сказал Заруцкий, не сводя взгляда с пламени костра, краем глаза же заметил, как напряглись казаки Шпыня.

– Хрен знает откуда их принесло-то! – просипел Шпынь; он не выдержал тягостного молчания казаков и стал ругаться: – Сволочи!..

В его голосе слышался вызов: оттого что ему, куренному атаману не один десяток лет, приходится оправдываться перед каким-то Ивашкой, на Дону без году неделя… «Щенком, молокососом!..»

– Уйди с куреня, – всё так же тихо и спокойно сказал Заруцкий.

– Не твой курень! – вскинул Шпынь на него озлобленный взгляд, ощерил зубы, вот-вот, казалось, набросится, укусит…

– По-мирному уйди, – повторил Заруцкий. – Миколка на тебе.

– У куренников спроси! – визгливо, по-собачьи, вскрикнул Шпынь, слабея в ногах от странно тихого, но жёсткого его голоса, и сквозившей в нём какой-то непонятой ему воли.

– Век тебе жить и грабить, а суда в курене не видать! – бросил ему в лицо Бурба самое страшное проклятие донцов, обрекающее на бесчестие за кругом и позор, когда даже самый последний казак презрительно сплюнет, но не подаст руки изгою.

Шпынь, почувствовав за спиной недоброе сопение своих казаков, вскочил, выхватил из ножен саблю и отпрыгнул от костра, готовый постоять за себя. Но никто из его казаков не двинулся с места. Они выжидали, что будет дальше. Он же, набычившись, ринулся на Заруцкого – рубанул его!.. И угодил по чурбаку, где тот сидел ещё долю секунды назад. Он проворно крутанулся, сунулся в ту сторону, куда метнулся Заруцкий, и тут же напоролся на его клинок…

Казаки оттащили тело атамана подальше от костра и зарыли в песке.

Заруцкий присоединил казаков Шпыня к своему куреню и ушёл с Волги на Дон: в зимовую станицу.

– Иванушка! – встречая его, с криком подбежала к нему его любовница, казачка Тонька; следом за ней подбежал и её сын Стёпка, которого она прижила с ним.

Заруцкий обнял её, похлопал по пухлой заднице, почувствовав, как истосковался за два месяца по бабьему телу. Затем, отстранив её, он подхватил сына на руки, подбросил: «Расти вот таким, большим!» Поймав его, он поставил его на землю.

К ним подошли и обступили со всех сторон сторожевые казаки его станицы.

– Тут до Корелы малый пришёл с Черкас, – сообщили они ему. – Корела присылал до тебя. Велел к нему показаться.

– Что там? – спросил он.

– Слух прошёл по войску: царевич-де объявился, убиенный, Димитрий – колена Грозного. Воскрес-де, как Лазарь!..

– Хм! – весело хмыкнул Заруцкий.

– На службу зовёт. Волю казакам сулит. Смага «Низ» собирает на круг.

* * *

Не знал Заруцкий тогда, что через год судьба забросит его в лагерь царевича и его путь-дорожка пойдёт совсем в другую сторону от жизни простого воровского атамана с Дона. Не выбирал он ничего, но туда, под Новгород-Северский, к царевичу, пришёл атаманом в донском войске Корелы, известного всему Дону атамана. Перед уходом с Дона Заруцкий обвенчался с Тонькой. Венчал их расстрига-поп Онуфрий из его станицы, по-быстрому. Все торопились в поход.

Была середина ноября. Стояла непогода. Холодный, с ветром дождь сменялся мокрым снегом. Войско царевича готовилось к новому штурму города.

Первый приступ князь Никита Трубецкой и Пётр Басманов, воеводы в осаждённом Новгороде-Северском, легко отразили, ударив со стен из пушек и ружей. И эта первая же неудача, сумятица и несогласие между запорожцами и шляхтичами загнали царевича в тоску. Поэтому донских казаков встретили с восторгом, хотя Корела привёл всего каких-то пять сотен человек.

Царевич забегал среди казаков, закричал Юрию Мнишке, своему названому тестю и гетману войска: «Я же говорил – Дон поднимется!»

Заруцкий ухмыльнулся, переглянулся с Корелой. Им было непонятно, отчего веселиться: Смага-то, верховный атаман Дона, осторожничая, убедил круг не посылать к царевичу войско, только охочих.

На радостях царевич подтянул к шанцам винтованные пушчонки малого калибра и потешился, пострелял ядрами в крепость, которая не желала поддаться ему. Пушечки потявкали и замолчали, не причинив никому никакого вреда. Но царевича, Отрепьева Юшку, Расстригу, это нисколько не смущало. Его руки тянулись ко всему, и всё хотел попробовать он сам…

Гетман же Юрий Мнишка теперь основательно подготовил войско и двинул его на новый штурм города. К стенам они подошли ночью, под прикрытием подвижных срубов. Но за стенами их уже поджидали. О начале штурма осаждённым донесли лазутчики, донесли и об измене в городе. И Басманов выжег её с помощью городовых воевод, Якова Барятинского и Фёдора Звенигородского.

Под огнём со стен наступающие заметали всё же ров хворостом и соломой. Но поджечь стены они не смогли, откатились, потеряв много убитыми. Вместе со всеми от стен бежали донцы Корелы. А среди них был и атаман Ивашка из Заруд, впервые в жизни угодивший по-настоящему в горячее дело.

И царевич опять приуныл. Наёмники же стали косо поглядывать на него: что-то не видно было подле него бояр.

– Ведь ты же клятвенно уверял всех: что вот, дескать, только ступлю ногой на свою наследную вотчину, так и побегут бояре ко мне! – упрекали они его…

Но уже через два дня в лагере началось такое, как во хмелю сплошное ликование… Пальба из ружей, крики! Один день, другой – и всё новости, новости!.. Вот перешёл на сторону царевича Путивль, пограничный город. Его жители и городовые боярские дети повязали воевод, Михаила Салтыкова и Василия Мосальского, и выступили против гарнизона из московских стрельцов. А те не сопротивлялись, сдались. Они уже давно не получали за службу от Годунова оклады и не стали воевать за него… Следующим отпал от Годунова Рыльск. Затем восстание перекинулось в Курск. Оттуда служилые привели к царевичу повязанным воеводу Григория Рощу-Долгорукова. Вскоре поддалась царевичу и вся Комаринская волость, за ней последовала крепость Кромы.

В лагере у мятежников воеводы недолго были в разномыслии: они поклонились царевичу, присягнули на верность ему.

А 18 декабря, как раз шёл тогда 1604 год по христианскому летоисчислению, под Новгород-Северский подступило войско Годунова, сформированное, как обычно, на пять полков.

Мстиславский, разведав силы царевича, вывел своё войско в поле и построил, стал ожидать неприятеля. Однако не ревели трубы, как обычно, и не гремели тулумбасы[20]. Войско стояло в полной тишине, своей мощью наводя страх на всю округу.

Но Юрий Мнишка решился всё же выйти против него: и сражение начал тяжёлыми латниками, пустил их на полк правой руки. Атака бронированной конницы была мощной. Дмитрий Шуйский не ожидал такого удара, растерялся, и его неуправляемый полк попятился, оголяя с фланга большой полк. В образовавшуюся брешь хлынули гусарские роты с Доморацким впереди, зашли в тыл русским… Туда, скорей туда, ударить в спину им!..

Появление гусар около своей ставки большой воевода, Фёдор Иванович Мстиславский, встретил мужественно. Его боевые холопы и московские жильцы[21] не дрогнули, приняли на себя первый удар латников. В гуще схватки гусары порубили знамёна большого полка, сшибли с коня и самого Мстиславского, тяжело ранив его. Но уйти им удалось не всем от нагрянувших конных стрельцов и иноземных копейщиков Маржерета. Доморацкого смахнули с коня и взяли в плен. Его гусар, тех, что прорывались через ряды дворянской конницы, порубили…

Волна сумятицы в большом полку дошла до других полков. И Василий Голицын с Иваном Годуновым отвели свои полки в лагерь. Так отдали они поле боя и победу пану Мнишке. В этой неразберихи на поле боя не участвовали лишь казаки Корелы. Их выдвинули в сторону города, и там они простояли без дела, ожидая вылазки гарнизона. Но крепость, поддерживая Мстиславского, только непрерывно грохотала канонадой. Да на стене, подгоняя пушкарей, бестолково метался Петька Басманов.

В лагере царевича долго веселились. Вообще-то, из-за ничего: всего-то лишь вынудив Мстиславского оставить поле боя. Когда же страсти улеглись, наёмники потребовали от гетмана выплаты жалованья. Заработанную успешной атакой звонкую монету они хотели иметь на руках. Не доверяли они никому, считали: так надёжнее.

В этот вечер Юрий Мнишка просидел в ставке у царевича, в подгородном монастыре, вместе с полковниками. Они ломали голову, где взять деньги. В войсковой казне были только жалкие остатки тех денег, что принёс дьяк Сутупов, спрятав их воровски от путивльских воевод. Этих денег едва хватало, чтобы вознаградить за труды одну-единственную роту. И царевич, недолго думая, отдал эти крохи ротмистру какой-то роты. Тот же наплёл ему, что на его роту равняются другие, и они останутся, если останутся его гусары. Не увидел царевич в этом уловки наёмников. Опытные латники поняли по сражению, во что они вляпались, и решили скорее убраться из России.

Весть о том, что жалованье получила только одна рота, приглянувшаяся царевичу, быстро разнеслась по лагерю. И латники возмутились, бросились грабить обоз. Их с трудом уняли.

Из-за этих беспорядков Корела, ожидая всяких неприятностей, выставил на ночь с Заруцким усиленные караулы по донскому войску. Ночью же Заруцкого сменил Бурба.

– Иди вздремни! – проворчал тот.

Заруцкий, до чёртиков уставший, похлопал его по плечу и ушёл к себе в палатку. Но отдохнуть ему не довелось. Вскоре в лагере наёмников заполыхали огни, всплеснулись крики, страсти… Там стали грабить войсковое имущество…

А утром наёмники собрались уходить, свернули лагерь. И сразу же к ним прискакали Мнишка и царевич. Там были уже запорожские и донские атаманы. Мнишка бросился уговаривать одних гусар, царевич заметался среди других. Он умолял их остаться, обещал троекратные оклады, службу и поместья на Руси. Но озлобленные латники сорвали с него соболью шапку и шубу… Да, да, хотя бы что-то получить за свои услуги… А какой-то гусар бросил ему в лицо: «Сидеть тебе на колу!»

Царевич влепил ему пощёчину. Завязалась потасовка… Их растащили. Недобро зубоскаля, гусары вскочили на коней и покинули лагерь, бросили войско пана Мнишки и царевича. Последний же, потерянно уронив длинные руки, так и остался стоять посреди разбитых палаток и возов. Коротконогий, с непропорционально широкими плечами и толстой бычьей шеей, он был удивительно похож на Шпыня…

И это сходство озадачило Заруцкого так, что он от удивления даже крякнул: «Кхе, кхе!..»

Через несколько дней царевича бросил и его гетман Юрий Мнишка с сыном Станиславом.

– Буду просить у сената помощь! – отводил в сторону глаза Мнишка, прощаясь с царевичем и думая, что это навсегда.

– Хорошо! Жду! – обнял тот его и сделал вид, что поверил ему.

И в лагере осталось всего полторы тысячи наёмников с Тышкевичем и Ратомским. Ситуация в войске изменилась. Теперь верх взяли запорожские и донские атаманы и настояли на том, чтобы идти в глубь России. Войско свернуло лагерь и двинулось по дороге на Орёл. Они заняли Севск, и царевич послал вперёд, под Кромы, Корелу с донцами, наказав ему держать крепость во что бы то ни стало. И в послерождественскую тёмную метельную ночь Корела незаметно провёл своих казаков через жидкое оцепление ратников Фёдора Шереметева на помощь гарнизону мятежной крепости. И смутно, но подозревал Заруцкий, что это надолго, что это капкан и они сами влезают в него. Да, подозревал, но и подбадривал своих куренников: «Крепись, станичники! Нигде казак не пропадёт!»

А Мстиславский оправился от ранения только через месяц. Годунов не стал выговаривать ему за оплошку на поле боя, учтиво осведомился о здоровье. Басманова же, вытравившего измену в осаждённом Новгороде-Северском, он вызвал в Москву. Из-за ранения тот ехал не верхом, а в санях, поэтому у Арбатских ворот его встретил царский возок Годунова. И так, на виду у всей Москвы, он проследовал в его возке до дворца. И там он, молодой, известный в Москве балагур, кутила и мот Петька Басманов, получил чин боярина, огромную надбавку к земельному окладу и две тысячи рублей деньгами. Старому же князю Никите Трубецкому и другим воеводам, отстаивавшим Новгород-Северский с неменьшим рвением, награды выпали далеко не те: всего лишь наградные золотые. С ними пригнал в войско молодой стольник[22] царя Юрий Сулешев, сын покойного Дж-ан-шаха Сулеш-бика, одного из беев касимовского хана Ураз-Мухам меда.

Армию же Мстиславского пополнили московскими дворянскими сотнями. По грамоте Разрядного приказа Дмитрия Шуйского на полку правой руки сменил его старший брат Василий. И Мстиславский снова выступил против Вора. Морозно было и туманно, и снег скрипел под санями огромного обоза, когда войско Мстиславского подходило к Севску… 20 января Мстиславский подошёл под Севск и разбил лагерь в деревушке Добрыничи.

К тому времени войско царевича опять выросло до внушительных размеров. К нему пришли двенадцать тысяч запорожцев. Обросло оно и мужиками из Комарицкой волости. И на совете у царевича атаманы высказались за немедленное сражение. Они отмели всякие доводы о переговорах с Мстиславским. И там же было решено, что гетман Дворжецкий, выбранный войском на место сбежавшего пана Мнишки, повторит маневр Доморацкого.

И вот в новом сражении первыми в атаку пошли запорожские казаки, с визгом, криками понеслись на дворянские сотни большого полка… И большой полк стал прогибаться под их натиском… Вот теперь-то в дело вступили тяжёлые латники. Они ударили в полк правой руки Василия Шуйского.

И Шуйский стал медленно отводить свой полк, как они договорились с Мстиславским, открывая стоявшую позади него пехоту с пушками и иноземцев Маржерета и Розена.

Дворжецкий, ничего не подозревая, устремился в этот зазор между полками. А рядом с ним летел на коне царевич, Отрепьев Юшка. Он был в экстазе, опьянён, весь мир принадлежал ему… Он – цезарь! Нет равных на земле ему! И он ведёт свои полки к победе!..

Но тут перед ними на какое-то мгновение открылось село, ряды пехоты, пушки, мелькнул взмах флажка офицера… И в следующую секунду навстречу им ударил залп из десятка тысяч стволов и смахнул с коней передние ряды гусар…

Жаркое дыхание изрыгнувших огонь пушек долетело до Юшки, до «цезаря», и сорвало с головы у него шапку… Конь под ним споткнулся, заскакал, закособочил, захромал на одну ногу. Юшка наддал его шпорами, развернул и вырвался из сплошной мешанины людей и коней с одной лишь мыслью: быстрее, быстрее из этой ужасной бойни… Мощный поток конных подхватил его и понёс назад от деревушки.

Бегство гусар, за ними и запорожцев, было всеобщим. Дворянская конница пошла в преследование и довершила начатое пехотой. У царевича вырубили всех пеших и пушкарей и долго гнали конных.

А впереди всех уходили латники. С ними бежал и сам «цезарь». Тот, рассвирепев от этого очередного поражения, нагнал какого-то бегущего казака и рубанул его, срубил сплеча, вымешивая на нём свой страх, кляня себя, что связался с Мнишками и с этими… гусарами!..

Дворжецкий осуждающе посмотрел на него и смолчал. Гусары же возмутились. А Юшка бросил запорожцев и накинулся теперь с бранью на них, стал поносить их и их «матку бозку»… Гусары, взвинченные и обозлённые не меньше его, наскочили на него… И пошло, пошло, саблями!.. Вмешался Дворжецкий, с трудом унял распалившихся латников. И те взбешёнными покинули царевича и двинулись вместе с запорожцами к границе, дорогой на Путивль. Юшка же повернул с кучкой своих приверженцев к Рыльску.

Подьячие московских приказов несколько дней были завалены работой, подсчитывая трупы неприятеля. А их всё свозили и свозили со всех сторон и сбрасывали в огромные могилы. В росписи потерь царевича, отправленной на Москву, указали свыше одиннадцати тысяч убитыми. Из них только запорожцев было не менее семи тысяч. А вперёд росписи на Москву угнал с сеунчем[23] Михаил Шеин, войсковой голова из полка Василия Шуйского. Он гнал лошадей и знал, что не только везёт Годунову весть о победе, но и едет за своим окольничеством… Уж такова была тогда традиция…

Мстиславский же пошёл по следам разгромленного царевича, подошёл к Рыльску и обложил его. К тому времени Юшка уже сбежал оттуда в Путивль. В городе же был другой воевода, князь Григорий Роща-Долгоруков, не менее упрямый, чем сам Фёдор Иванович. Долгоруков в числе первых воевод целовал крест царевичу. Осознавая, что назад пути нет, он заперся в городе. И ни жители Рыльска, ни служилые не поддались на уговоры Мстиславского сдаться на милость Годунова. Они были напуганы погромом Комарицкой волости карательными отрядами из Москвы. Те прибыли в волость с собаками и егерями и перевешали по многим деревням всех – от мала до велика.

Фёдор Иванович Мстиславский был уже в годках, умудрённый жизнью. Как глава Боярской думы он брал на себя порою много в государевых делах. Вот и сейчас, простояв две недели под строптивым городком, он своевольно двинулся к Москве, чтобы там распустить до лета войско.

* * *

В это время через Путивль несколько дней разрозненными группами шли полки разбитого войска царевича. Они уходили за российские рубежи. Там исчезли и запорожские казаки. Сам же Юшка засел в крепости на воеводском дворе, никого не пускал к себе. И управление его войском взяли на себя Тышкевич и Бучинский, его ближайшие советники. Первым делом они выслали дозорных наблюдать за передвижением Мстиславского. И когда те донесли, что большой воевода пошёл назад, вглубь Московии, они стали устраиваться на зимовку в Путивле.

В ротах наёмников оказалось немало раненых, появились больные. И у войсковых капелланов, Николая Цыровского и Андрея Ланиция, прибавилось забот. Подкинул их и царевич. Он как-то вызвал капелланов к себе в крепость.

– Господа, патер Савицкий приставил вас к войску для духовных бесед и таинств исповеди. Что вы делаете, весьма усердно. Войско войском, но и я желаю видеть вас у себя чаще!.. Прошу также оказать помощь в просвещении моего народа. Правда восторжествует, господа! И я, как на то указано волею небес, буду царствовать по смерти моего брата, великого князя Фёдора Ивановича… Да, да, указано, – задумчиво добавил он.

Тем временем дворовые холопы накрыли стол. На обед к царевичу пригласили Тышкевича, Бучинского и Меховецкого. К столу пожаловал и князь Василий Мосальский с воеводой путивльского гарнизона Юрием Беззубцевым. Царевич, продолжая изливать свои планы капелланам, прошёл с ними к столу, наигранно удивился: «Как – уже вино и жаркое подали!»…

В разгар застолья в горницу вошёл дворецкий Григорий Микулин и доложил: «Государь, пришли вести: в Белгороде восстали служилые, повязали воевод и прислали их сюда! На твою милость, государь!»

– Веди! – крикнул царевич, вскочил с места и бросился было к двери, но одумался, вернулся и опять уселся в кресло.

За столом стало тихо. Все ждали появления пленников, гадая, кого же увидят на этот раз.

В горницу опять вошёл дворецкий. За ним вошёл подтянутый молодой человек с курчавой бородкой и румянцем на щеках. Вошёл и ещё один, среднего роста, обыкновенной наружности, но в ярком парчовом кафтане.

– Ваша светлость, – обратился дворецкий к царевичу, – позвольте представить чашника князя Бориса Лыкова и думного дворянина Гаврилу Пушкина!

Да, это были белгородские воеводы Лыков и Пушкин. Они молча настороженно уставились на царевича, уже наслышанные всякого о нём…

– Господа, прошу к столу!.. Прошу, прошу! – доброжелательно заговорил тот и показал жестом на лавку. – Будьте у меня гостями! Я рад принимать вас, хотя вы здесь не по своей воле!

Воевод усадили на краю стола. И Микулин поднёс от имени царевича кубок вина сначала Лыкову: «За здоровье великого князя Димитрия Ивановича!»

Лыков встал из-за стола, на мгновение встретился взглядом с Мосальским. Тот сочувственно качнул головой, как-то непонятно, но уж больно выразительно. И князь Борис не стал колебаться: принял кубок, поднял его за здоровье великого князя Димитрия, выпил и низко поклонился самозванцу. Его примеру последовал и Гаврила Пушкин.

Царевич повеселел, отпустил воевод, но приказал им завтра же пожаловать к нему в замок, как называл он захудалую крепость вот здесь, в Путивле, на окраине Московии.

Возбуждённый этой встречей с воеводами Годунова, царевич пустил по кругу чашу вина. У него вновь появился в глазах прежний огонёк, потухший было после бегства из-под Добрыничей. И опять он повёл пространные речи о том, что враг всего христианского мира – турецкий султан, и вот цель, достойная великого московского государя, она прославит его на века. И как только сядет, мол, он на отеческий престол, тотчас же направит послание королю Польши, австрийскому императору и французскому королю: объединит их на поход всем христианским миром против Поднебесной, которая угрожает порабощением всей Европе…

– А тебя, патер Андрей, я пошлю в Рим! – огорошил он вдруг отца Ланиция.

От такого неожиданного его хода на аскетически бледном лице капеллана проступил румянец смущения.

– Ваша светлость, он мечтал о миссионерской службе в далекой Индии, – сказал отец Николай за своего оробевшего молодого собрата.

Об этой юношеской мечте отца Андрея знали лишь избранные. И сейчас отец Николай выдал его с головой именно царевичу, которым тот втайне восхищался и искал в нём черты героев из прошлого.

– Так ли оно? – спросил царевич отца Ланиция.

– Да, ваша светлость, – тихо ответил капеллан и добавил: – Но Господь Бог счёл нужным лицезреть меня в не менее загадочной Московии.

– Патер Андрей, насмотришься на Московию, насмотришься! И на монахов её насмотришься! – ухмыльнулся царевич. – Ленивых, зажиревших! А уж пьют-то! Чарке молятся! Ха-ха-ха! – расхохотался он. – Все пороки людские там, по монастырям, собрались! Так что Индию свою ты зря променял на Московию!..

– На всё воля Божья, – смиренно отозвался отец Андрей, склонив голову под взглядами сидевших за столом.

И Юшка невольно заметил, что у молодого капеллана отрастает реденькая бородка. Ну совсем как у послушника из Спасо-Ефимьевского монастыря. С тем он познакомился, когда только-только постригся, после того как бежал со двора князя Черкасского, где служил дворецким. Он спасался от погрома Годуновым боярских дворов Романовых и их родственников, в том числе и Черкасских. И постригся он только для того, чтобы вернее спрятаться от царских сыщиков, рыскавших повсюду, отлавливая беглых боевых холопов Романовых и Черкасских. Он боялся показаться где-либо в одиночку. И чтобы не привлекать внимания чужих глаз, он затесался в среду монашеской братии, всегда ходил с кем-нибудь из иноков. Знал он, по рассказам деда Замятии, что Грозный поголовно истреблял боярскую дворню, если вставали на защиту хозяина, оказывали сопротивление государевым стрельцам. А чем Бориска-то лучше?.. Немного отошёл он только в келье у деда Замятии, в Чудовом монастыре. Правда, и там не задержался. Вскоре попал в переписчики к патриарху Иову. Всё из-за того же: Господь Бог наградил рукой твёрдой, умелой, изящно выводившей письмена. Иногда оказывался в свите патриарха, бывал с ним и у государя на сидениях. Глаз не поднимал, но видел всё, приглядывался, слушал, запоминал речи Годунова: яркие, заманчивые, порой тревожные, интуитивно чувствуя, что они ещё когда-нибудь пригодятся ему…

Отпустив своих советников, он вышел из приказной избы с Бучинским и Меховецким. И они пошли к Молченскому монастырю, расположенному тут же, в городских стенах. Там, у дверей церкви во имя Спаса, Меховецкий оглянулся, посмотрел, нет ли поблизости кого-нибудь из посторонних.

– Всё чисто, – сказал он. – Идёмте…

И они быстро заскочили в церковь.

Там было тепло. Тогда как на дворе стоял, пощипывал мороз.

Войдя в церковь, Меховецкий даже не взглянул в сторону иконостаса, возвышавшегося посреди храма под самый его почему-то низкий потолок. Он уверенно завернул налево, где был закуток для просвирницы.

А он, Юшка, пошёл за ним. Позади него, также молча, последовал Бучинский.

Они прошли к боковому приделу. Там была лестница. Она вела на второй этаж церкви, как сразу же сообразил он, Юшка, обратив внимание на низкий потолок храма. И они поднялись по этой лестнице на второй этаж.

Поднявшись туда, они увидели ещё один храм со своим иконостасом в глубине просторного помещения. Но и тут они не пошли внутрь помещения, снова свернули налево, прошли пару шагов и остановились у небольшого шкафчика, плотно прилегающего к стене. На этом шкафчике, на его полках, лежали свечи, стояло медное позеленевшее до черноты старое кадило, валялись ещё какие-то перья и всякая иная церковная рухлядь.

Но Меховецкий, бросив на царевича лукавый взгляд, ухватился одной рукой за бок шкафчика и потянул его на себя… Шкафчик странно скрипнул, словно приветствовал его как старого знакомого, и повернулся вокруг другой своей боковой стенки. И там, за ним, оказалась не стена храма, как ожидалось, а открылся проход. Квадратный, чуть меньше размером скрывающего его шкафчика, он темнел загадочным провалом.

И эта темнота, загадочность происходящего приковали взгляд Юшки. У него что-то дрогнуло в груди, когда ему показалось, будто кто-то приглашал его туда, в это таинственное тёмное нутро с застойным воздухом, пропахшим мышами…

Ему нравилась, увлекала таинственность: в делах, одежде, разговорах при недомолвках, на сборищах… Особенно же вот так, как сейчас, когда была настоящая тайна. Её не нужно было выдумывать, притворяться или играть в неё…

Ход был очень узкий и низкий. Поэтому Меховецкий, с его немаленькой фигурой, согнулся чуть ли не пополам, когда шагнул в этот проход.

Юшка последовал за ним. Шапка на его голове чиркнула о низкий потолок, и он чуть пригнулся и пошёл боком, задевая широкими плечами стенки. За ним сзади запыхтел Бучинский.

Коридорчик, по которому они пошли гуськом, постепенно поднимался вверх, ступенька за ступенькой из кирпичей, ещё не стёртых, как новеньких, по ним, похоже, ходили редко. Заворачивая направо, он описывал, как понял Юшка, плавную дугу вокруг ротонды верхнего этажа церкви, находясь внутри её толстой стены.

Они прошли десятка два шагов и вступили в довольно просторную и светлую комнату. Правда, она была тоже с низким потолком.

Эта комната, как он догадался, находилась под самым церковным куполом. И с земли было незаметно, что там, наверху, есть помещение. В этом он убедился на следующий день, стараясь разглядеть снизу, с земли, хотя бы намёк на то, что там, под самым куполом, находится тайное помещение.

«Как у самого бога за пазухой!» – мелькнуло у него; он был в восторге…

По форме комната напоминала восьмигранную призму, на которую сверху насадили полусферический купол.

– Кто ещё знает об этой комнате? – спросил он Меховецкого.

– Только игумен…

Заметив удивление на его лице, Меховецкий стал оправдываться:

– Да нет же: я верю ему! Если он сказал, что никто, кроме него, то уж точно! Никто из монахов! Я сам в прошлом как-то прятался здесь! Ха-ха!..

Юшка, улыбнувшись на это непонятное веселье полковника, покачал головой, прошёлся по комнате. Затем он выглянул наружу поочерёдно во все три окна.

Отсюда, с подкупольной высоты, было видно далеко. Эти окна глядели на три стороны: на восток, запад и юг, где был Сейм, сейчас закованный в лёд. На север окна не было. Там, за городскими стенами, за крохотной речкой, простиралась заснеженная равнина. А далее виднелась полоска леса. Там начинались тёмные брянские дебри.

– Здесь есть ещё и другой ход, – снова заговорил Меховецкий. – Мы его прошли в том коридорчике. Там, на левой стороне, заметил, наверное, тёмное пятно. Это тоже дверь. Она ведёт в нижний храм, а оттуда уже наружу…

Слушая его, Юшка осмотрелся. Внутри комнаты, в одном из её причудливых восьми углов, виднелось ложе для отдыха. Неподалёку от него стояло кресло. На него он сразу обратил внимание, поскольку оно напомнило ему имение пана Мнишки. Там, в гостиной, тоже стояли такие же кресла готического стиля… Кресло это было искусно вырезано из цельного орехового дерева. У него были инкрустированные спинка и ножки, покрытые позолотой. Оно было большое и массивное, так что он сразу утонул в нём, когда уселся.

Впервые за последние несколько месяцев он почувствовал под собой мягкое сиденье, а не жёсткие лавки в приказных избах или такое же жёсткое седло в те дни, когда не слезал с коня с утра до вечера. Широкая, несколько откинувшаяся назад спинка приняла его в свои объятия. И он отвалился на неё и положил свои грубые и сильные руки на подлокотники кресла, обитые той же неопределённого цвета материей, как сиденье и спинка.

Меховецкий же и Бунинский сели на лавки, что стояли подле стола посреди этой небольшой, но уютной комнаты.

Кресло, в которое он сел, казалось, было предназначено именно для него. Словно кто-то предусмотрительный принёс и поставил его здесь, зная, что он появится в этой комнате… Усевшись в него и расслабившись, он обвёл взглядом своих советников. При этом его глаза невольно, краем, захватили что-то в тёмном углу, где должно было быть ещё окно, выходящее на север, но его не было. Там, в полумраке, темнела какая-то фигура неподвижно стоявшего маленького человека… И он, вздрогнув, резко повернулся в ту сторону…

Но там никого не было. Там не было человека. Там, в этой странной комнате, находился ещё один предмет. На него они как-то не обратили сразу внимание.

Терновый венок, на лице муки… У кого может быть ещё такое лицо!.. Это была статуэтка Христа…

Он сразу догадался об этом, вгляделся в эту статуэтку, и его невольно покоробило: фигура была безобразной, грубой… И он понял, что она специально была сделана такой, чтобы шокировать, произвести неприятное, отталкивающее впечатление… Одетая в длинные, до пят, одежды, она выглядела даже здесь, в храме, нелепо, убого, вызывала тягостное чувство… Мельком пробежав глазами по деревянной фигуре, он остановил взгляд на её лице. Оно было жалкое и в тоже время страдальческое, сейчас созвучное его душевному состоянию: побитого, отринутого всеми… И эта статуэтка, то же необычная, почему-то была здесь, в этой необычной комнате.

Вид этой безобразной статуэтки подействовал странно на него. Он порывисто встал, подошёл к ней и преклонил колена… На несколько секунд он замер.

За его спиной, как ему показалось, кто-то хрюкнул… Прошептав молитву, он поднялся, снова сел в кресло и посмотрел на Меховецкого… У того на лице сияла язвительная ухмылка.

Меховецкий отлично знал, что он равнодушен к католиком, так же как и к православным, да и вообще не был набожным. И вот этот его порыв был непонятен сейчас, наедине с ними, когда не было ни публики, ни толпы и можно было не притворяться… Здесь были только свои…

Бучинский же тем временем взирал на всё бесстрастно. Он считал, что всё должно быть так, как есть, как идёт.

Оглядев ещё раз своё новое жилье, точнее убежище, Юшка снова заговорил о том, о чём уже была речь у него в приказной избе с его русскими сторонниками.

– Что же делать? – спросил он Меховецкого и Бунинского. – Уходить обратно в Польшу?!

Но это было бы явным признанием своего поражения в том деле, какое он затеял. Однако сейчас ему было не до тонкостей. Его русские сторонники, хотя бы тот же Мосальский, и те, что примкнули к нему ещё в Польше, уже намекнули ему, что если он задумает что-нибудь подобное, то они попросту свяжут его и выдадут тому же Годунову, чтобы так оправдаться самим…

– Да нет, не бойся, – успокоил его Меховецкий на этот счёт. – Они напуганы. Их можно понять… А вот дело бросать не стоит. Заметно же было и под Новгородом-Северским, да и под Добрыничами, что русские неохотно дерутся за Годунова.

– Мстиславский проиграл бы под Добрыничами! – стал оправдывать Бучинский их поражение. – Если бы не немцы Маржерета! Этого сукиного сына, француза!..

– Ладно, хватит плакать! – сказал Меховецкий, ставя на стол водку, которую захватил с собой. – Давайте-ка выпьем и займёмся делами!

Бучинский поддержал его, раскрыл сумку, с которой пришёл, положил на стол закуску.

Они выпили по чарке. Затем ещё. После этого они стали обсуждать, что следовало бы сделать в первую очередь здесь. Было решено опять вернуться к тому, что уже делали перед походом: разослать по всем волостям Московии грамоты за подписью государя Димитрия, призывать народ восстать против Годунова, захватившего наследный трон великого государя Димитрия…

Утром же Юшка, снова почувствовав себя царевичем Димитрием, встав, первым делом выглянул в окно, что выходило на юг. С той стороны были торги у городских ворот, на берегу Сейма. И отсюда, с высоты, сейчас было хорошо видно, как там уже вовсю суетится народ.

Путивль был большим и богатым городом. Это он уже узнал, как-то раз уже по привычке потолкавшись в рядах на ярмарке. При этом, как всегда, он переоделся, чтобы его никто не узнал из простых людей. В нём уже сидела эта потребность: потереться неузнанным о людей в толпе, кожей чувствуя присутствие их, в восхищении от своих вот таких проделок.

Поглазев сверху на эту оживленную толкучку, он прошёл к другому окну. Отсюда вид открывался на весь город, раскинувшийся на холмах со всеми крепостными постройками. Вот на одном-то из этих холмов и возвышался кремль. Он был каменный и отсюда, с высоты, производил впечатление неприступного. Всё было хорошо видно, как на ладони, на десяток вёрст, до горизонта. И эта открывающаяся ширь и высота разгорячили его. Он задышал часто, озирая этот простор, жадно вбирая его глазами, всем существом своим, готовый ринуться отсюда, с высоты, в полёт громадной птицей, пугая и восхищая людей…

Пробежав взглядом по окрестностям с необычной для него высоты и почувствовав себя освежённым, он подошёл к образку, стоявшему на киоте.

Это был католический образок Божьей Матери с Младенцем Христом. Вокруг изображения шла надпись на польском языке: Pociesznieisza na dcher v bi nychwaleniesza na dserapuiny rezskazy słowo bogarodzaca[24]. Внизу изображения тоже была надпись: Obraz с v dow nyp: mariey w zyrowicach w xicii w э1itew[25]. Образок был вставлен в деревянную рамку, с золочёными украшениями и походил на обычную русскую иконку.

Этот образок подарила ему Марина, когда он уходил походом в Россию. И он не расставался с ним, принёс с собой и сюда.

– Она будет хранить тебя, – сказала она, вручая ему образок…

Он вспомнил Марину, коснулся губами краешка деревянной рамки, не смея касаться самого образка… На душе стало немного легче. Всё же есть одна, которая искренне ждёт его…

Выглянув ещё раз в окно, что выходило в сторону ярмарки, он заметил там большую толпу. И похоже, она волновалась… Заинтересованный этим, он спустился вниз и вскоре был в воеводской избе.

Там уже были Меховецкий, Тышкевич, Мосальский, Борис Лыков и даже Таврило Пушкин.

– Что происходит на торгах? – спросил он их.

– Да так – мелочи! Волнуется народ! – отмахнулся от этого Меховецкий. – Давайте перейдём к делу, которое обсуждали вчера!

* * *

В то время когда Отрепьев с восторгом проникал в тайны церкви во имя Спаса в Путивле, в ответ на отход Мстиславского от Рыльска из Москвы к нему, к князю Фёдору в войско, прибыли окольничий Пётр Шереметев и думный дьяк Афанасий Власьев. Вопрос царя был грозным: «Почему отошли?» Наказ Годунова, жёсткий, гласил: войско не распускать, города, поддавшиеся Вору, отбить, виновных воевод и служилых наказать…

И Фёдор Иванович, после того как гонцы уехали назад в Москву, стал выполнять государев указ.

Когда весть о том, что придётся стоять до конца зимы в поле, прокатилась по полкам, там началось брожение. В таком состоянии огромное войско Мстиславского подошло под Кромы на другой день после Масленицы.

На носу была весна. Уже начало припекать солнышко. И всё шло к тому, что вот-вот всё поплывёт и крепость окажется неприступной. Городок Кромы стоял на вершине холма. С одной стороны его защищала крутым яром река, когда-то бывшая кромною, пограничной Северского княжества, отчего городок и получил своё название. Со всех других сторон его окружали болота. И в тёплое время года на вершину холма можно было попасть только со стороны реки: по узкой дороге, вырубленной в глинистом береговом обрыве.

И это подстегнуло воевод начать штурм, пока стоят морозы, ещё до подвоза пушек. Ночью под стены городка подобрался отряд передового полка со вторым воеводой Михаилом Салтыковым. Они, запалив порох, подожгли острожную стену. Когда она занялась, донцы Корелы, не в силах помешать этому, отошли под защиту крепости. Туда же отошли оставшиеся в городке посадские и служилые.

Стена прогорела и рухнула. В образовавшуюся брешь сунулись было наступающие, но донцы ударили по ним из самопалов, и те откатились назад.

Подули тёплые ветры. Пришла по-настоящему весна. На несколько недель крепость полностью отрезало от войска Мстиславского.

И донские казаки радостно зашевелились. Однако радость их оказалась недолгой. К войску Мстиславского подтащили пушки, и из-за реки полетели ядра. За неделю обстрела ядра начисто снесли стены. И казаки зарылись в землю. К тому времени спала вешняя вода. Даточные навели на реке наплавной мост из лодок, и снова возобновились атаки с обстрелом из орудий. И всё это посыпалось на них, на казаков.

Казаки, чтобы защититься от этого, покрыли городок сетью траншей, поделали окопы и норы, где и отсиживались. Но как только затихала канонада, они вылезали из-под земли, занимали оборону и встречали наступающих огнём.

А куренники Заруцкого отрыли себе и атаману большую землянку, одну на всех, и зажили в ней, промышляя в лагере у Мстиславского. Там скопились большие припасы съестного в стане мужиков, торговавших на базаре в войске Мстиславского, на той стороне реки.

Как-то ночью Бурба ушёл с казаками за реку на плотике. Вернулись они уже под самое утро и бросили под ноги Кузе два огромных телячьих окорока: «Будет тебе – всё завару да завару!»

Заруцкий обнял Бурбу: «Ай да есаул!»

Бурба был среднего роста и какой-то весь из себя неприметный и серый, как поношенные сапоги. Не то что он, Заруцкий. Он всегда ходил в ярком кафтане, с персидской саблей на боку и золотой серьгой в левом ухе. В этом же наряде он ползал в грязи по окопам и траншеям. Изодрав его, он добывал себе другой, удивляя станичников обновкой. А Бурба притягивал тех чем-то иным. Заруцкий чувствовал это и ревновал к нему казаков.

В тот раз дело за Кузей не стало. И впервые за последние два месяца казаки наелись мяса от пуза. Одобрительно похлопав по спине кашевара, они отвалились от котла и расползлись по лежакам пьяные от сытости.

У станичников Кузя кашеварил бессменно. Ничего иного делать он не мог: у него не было кистей обеих рук. Но он ловко орудовал культяпками с черпаком у котла. Руки он потерял «в турках». Там, сбежав с галеры и голодая, он стал воровать. Его словили – отрубили кисть на одной руке. Он отлежался, ожил. Голод подтолкнул его на то же. Его опять поймали – отхватили вторую кисть…

– Кузя, вот сробим денежку у царевича и отправим тебя в монастырь, – завели казаки свою излюбленную байку с подначкой кашевара. – Сложимся на заклад. И будешь ты жить у Предтечи и Николы!

– Удавлюсь я там, брательники! – стал размазывать Кузя по щекам слёзы, умиляясь заботой казаков о себе.

Он плакал часто, охотно: для отвода души. А станичники помогали ему в этом – от скуки.

– Ослобоним Москву царю природному и пойдём Доном отымать Царьград у басурман! – зашёлся криком Кузя, переполненный любовью к своим товарищам, казакам. – Куда им супротив казаков-то!.. Эх-х-ма-а!.. Ой, корчма, корчма-княгиня! Богато в тебе казацкого добра сгинуло! – пустился он вприсядку, махая культяпками…

Казаки весело загоготали. А Кузя, угомонившись, подсел к Бурбе. И тот, наклонив к нему голову, стал внимательно слушать его болтовню.

– Бурба, ты не бросай меня, – умоляющим голосом зашептал Кузя. – Ежели Заруда погонит – возьми к себе!.. Нет у меня никого, кроме вас, брательники, – захлюпал он носом. – Один я на белом свете, как перст. А кому нужен вот с этим-то?! – громко выкрикнул он и потряс, со слезами на глазах, культяпками. – Ни робить, ни бабу обнять!

Казаки поскучнели, отводя в сторону глаза.

А Кузя снова прилип к Бурбе и горячо зашептал:

– А я тебе поведаю, как повоевать Царьград! Гроб Господень ослобонить от басурман! Я ж, когда там был, всё выглядел!.. Ты только Заруде – ни-ни! А то он и на Москву не пойдёт, сразу на Царьград!

Бурба обнял Кузю, прижал к себе, погладил по его курчавой смышлёной головке.

А тот, выплакавшись, утёрся рукавом сермяги, просветлел лицом и затянул песню: «Как пойдём на Волгу, Волгу матушку реку!..»

Казаки в землянке поддержали его.

* * *

В Путивле Борис Лыков и Гаврила Пушкин целовали крест на верность царевичу. За это Лыков получил у него окольничество и поступил к нему в свиту вместе с Пушкиным.

В течение месяца Путивль перевидал ещё немало воевод из порубежных степных крепостей. Их, повязанными, присылали мелкие служилые ему, царевичу. Они восстали против власти Годунова и ударили челом самозванцу. Оказался среди них и воевода Татев из Царева-Борисова со своим вторым воеводой Дмитрием Турениным. Лыков встретился и переговорил с Борисом Татевым. И тот принял тоже сторону царевича: стал ходить у него чином в боярах.

Гарнизон Путивля увеличивался изо дня в день. И царевич снарядил несколько сот казаков на помощь Кореле. Вместе с ними под Кромы, в войско Мстиславского, ушли тайные гонцы, отправленные туда Татевым и Лыковым к Василию Голицыну и Прокопию Ляпунову. Замысел их, предложенный царевичу, был прост: перетянуть на свою сторону бояр под Кромами и вместе с ними войско Мстиславского.

– Капелланов, капелланов сюда! – восторженно вскричал царевич от этого предложения, опять вспомнив своих капелланов, забытых было.

Капелланов ввели в съезжую избу. Они переступили порог горницы и увидели государевых думных, советчиков: князя Мосальского, Татева, Лыкова и Гаврилу Пушкина. Те сидели на лавках с постными лицами – все утомились от речей царевича, не нужных никому из них.

– A-а, вот и мои дорогие отцы! – восклицанием встретил их тот, подскочил к ним и, азартно потирая руки, заходил вокруг них. – Ах как хорошо! Хорошо, что вы, к счастью, здесь!.. Господа! – с жаром обратил он к ним лицо и просиял улыбкой, лукавой и непосредственной. Он хотел обрадовать их чем-то и торопился. – Господа! – повторил он. – Достойные государи должны обладать знаниями в военном искусстве. А ты учил меня, что и в науках тоже! – дотронулся он рукой до плеча отца Николая, который был намного выше его ростом, и хотел было покровительственно погладить его, но передумал, отвёл руку. – Дабы просвещать невежественный народ! Да, да – вот великое дело!.. Не так ли?!

Отец Николай пробурчал что-то, сожалея, что наговорил ему когда-то лишнее, и сразу же почувствовал, как неуютно тут, у царевича.

– Поэтому будете давать мне уроки! – глотая слова, мгновенно подвёл итог своим мыслям царевич.

– Но, ваша светлость! – сражённый этим, всполошился отец Николай. – Ваша светлость! – повторил он и, протестуя, вскинул руки: мелькнули фалды длинной рясы, и он стал выкручиваться, странно, всем телом. – Это не делается просто так!..

Затем он немного успокоился и начал собирать, вылавливать в опустошённой голове какие-то мысли, обрывки фраз, стал склеивать их, чтобы разумно отбиваться от вот такого…

– Это даётся годами труда! Найдётся ли у вашей светлости на это время? Да и сами мы не так учёны для просвещения вашей светлости! И не осмелимся на это!

– Никаких но! – отрезал царевич. – Начнём сегодня же, не откладывая!

– Ваша светлость, в просвещении народа сдержанность нужна немалая, – юлил и юлил отец Николай. – Мудрый Авиценна говорил: опасно разрушать у простого народа естественное единство восприятия мира. Знания, науки – не для всех благо! Они насадят пороки в умах, кои увидят во всём меру, число и вес… В этом пагуба для народа выйдет великая!..

Но царевич жестом остановил его, как будто хотел закрыть ему рот. Увидев же в руках у отца Ланиция книгу, он показал пальцем на неё: «Патер Андрей, открывай, читай вслух и объясняй!»

– Сие произведение мыслителя древних греков Платона. Оно трудно для усвоения неподготовленного ума! – ещё раз извернулся отец Николай.

«Ох, боже мой! Что же делать-то?» – мелькнуло у него.

– Тогда читай ты, патер Николай! – выпалил царевич, сверкнув гневно глазами.

Капелланы переглянулись, заметили удивление и на лицах русских. Цыровский помедлил, но всё-таки взял у отца Андрея трактат и раскрыл его. Стал читать. Прочитав, он объяснил смысл:

– Платон есть мыслитель догматический. Догма же есть название двоякое. Она есть и то, что мнимо, и само о том мнение. То, что мнимо, есть данное, само же мнение есть предположение…

Царевич встал с лавки, снял шапку и повторил: усердно, не сбиваясь, слово в слово. Лёгкость, с какой прошёл первый урок, вдохновила его. И он тут же решил отдаться философии и грамматике.

– Господа, не будем терять время! Завтра жду вас у себя! – заторопился он, стал выпроваживать гостей, чтобы остаться одному и сесть за письмо к своей возлюбленной, Марине Мнишек, написать об очередной своей победе, теперь уже в науке…

Капелланы ушли от него сильно озадаченными: как им быть, как обучать не совсем обычного школяра, который захотел одним махом покорить вершины всех наук.

Отпустил царевич и Лыкова с Пушкиным.

– Чудно это всё, Борис Михайлович, – тихо сказал Гаврила Григорьевич Лыкову, выйдя за ним из избы. Он всё больше и больше удивлялся выходкам рыжеватого, неестественно безбородого царевича, как будто это был большой ребёнок. – Царевич ли это?

– Сейчас царевич, Гаврила Григорьевич, царевич, – многозначительно произнёс Лыков и похлопал его по спине: мол, дай срок…

Страхи капелланов оказались напрасными. Среди русских свиты царевича пошли разные толки о его частых встречах с иезуитами. И он поспешно, с облегчением бросил занятия: упорный труд наскучил за три дня ему. Он, Юшка, рождён был не для него.

А по неисповедимым путям Провидения в тот же день, в субботу, на неделе Святых жён-мироносиц, в Москве скончался от апоплексического удара Борис Годунов.

* * *

Под Кромами же на Аринин день с утра было тихо. Донцы привычно повылезали из нор и землянок, приготовились отразить атаку. Но на наплавном мосту и под крутым яром никого не было. Атаманы забеспокоились, ожидая какого-нибудь подвоха со стороны неприятеля. Однако время шло, а на мосту так никто и не появлялся. В лагере же, за рекой, была видна какая-то необычная суматоха. Так, в беспокойном ожидании и тишине, прошёл день. Ночью Заруцкий сходил с казаками на вылазку, привёл языка, и в крепости узнали о смерти Годунова и о срочном вызове в Москву Мстиславского и Шуйского.

А на следующую ночь в городок пробрался из лагеря лазутчик. Говорить же он согласился только с Корелой и сообщил ему, что в лагере назревает мятеж и готовят его Голицыны и Ляпуновы. Они уже тайно целовали крест царевичу и просят поддержать их, как только в войске начнётся волнение. И ещё просят Корелу: послать своего человека, кому тот доверяет и на кого они могли бы сослаться, если столкнутся с донцами.

– Вот он, Ивашка, пойдёт! – показал Корела на Заруцкого. – Добре храбр атаман!..

Стояла тёмная безлунная ночь. В огромном военном лагере было тревожно. На чужих, захожих людей уже давно никто не обращал внимания.

Заруцкого и Бурбу провели к палатке, где их уже ждали.

В палатке тускло горела всего одна свечка, выхватывая из темноты лица людей, настороженно встретивших донцов. Сколько их было на самом деле, Заруцкий не разглядел. За столом, подле свечки, сидели четыре человека. С ним же заговорил Василий Голицын. Он сообщил ему, что они уже условились обо всём с царевичем и его советниками, Татевым и Лыковым, и теперь хотят сдать им войско. После него говорил Прокопий Ляпунов: долго, подробно и нудно объяснял ему что-то…

«Захватим наплавной мост – дадим вам знак», – единственное, что застряло в памяти у Заруцкого.

У Прокопия была реденькая, с рыжинкой, бородёнка. Он называл сигналы и пароли своих доверенных людей, как они выглядят, где будут стоять и куда и когда идти донцам. Он высыпал на Заруцкого и ещё уйму каких-то ненужных мелочей. Так что тот всё тут же и забыл. Говорил он быстро, взахлёб, глотал слова и пускал слюну, ну совсем как та старая усатая татарка…

«Хм! Горазд, однако!» – молча хмыкнул атаман; он впервые в жизни столкнулся с таким мужиком.

– Понятно? – спросил его Голицын.

– Ладно, господа, – согласно кивнул головой Заруцкий. – Передам Кореле.

Их проводили назад до наплавного моста и отпустили.

А через три дня в лагерь под Кромы прибыло новое командование войском. Вдовая царица Мария Годунова[26] и сё сын, государь и великий князь Фёдор Борисович, указали по новой росписи быть на большом полку боярину князю Михаилу Петровичу Катырёву-Ростовскому. На сторожевой полк прислали Петра Басманова. Василий Голицын переходил на полк правой руки. На передовом полку его сменил Иван Годунов. С Катырёвым и Басмановым приехал и Новгородский митрополит Исидор. И в тот же день они привели войско к присяге новому, юному царю Фёдору Борисовичу Годунову. А тому-то от роду было всего шестнадцать лет…

Не обошлось и без местнических тяжб. Князь Михаил Кашин, второй воевода в полку правой руки, отказался подчиниться новой росписи по полкам и принять присягу. На съезде воевод он не появился и бил челом царю на Петра Басманова, что быть ему меньше того никак невместно.

До Катырёва быстро дошли слухи, что шёпотом передавали по лагерю. И князь насторожился, заподозрил что-то неладное. Он поскорее выпроводил из лагеря митрополита, подальше от греха, и тут же вызвал к себе Басманова. Переговорив с ним, он дал ему наказ крепить веру в нового царя и досмотреть, кто разносит по войску изменную заразу. Да словил бы он зачинщиков и выслал на Москву, к Семёну Годунову, на его Пыточный двор. А там, в подвалах Пыточного, быстро всё выведают. Не будь он, Семён Годунов, троюродный брат покойного царя, его правым ухом. Все тайны государевы он, Сёмка, знал вперёд самого государя. В подвалах у него исчезли навсегда многие людишки…

– Михаил Петрович, да уж и так, без наказа дело крутится, – ответил Басманов. – Слово давал ещё царю Борису, изловить того Вора. А на слове Басмановы крепки стоять. Ещё с деда моего, Алексея Даниловича, казнённого по навету Малюты! – выразительно нажал он на последнее.

– Тут о государе идёт речь! – забеспокоился Катырёв. – Ты это, Пётр Фёдорович, зарубку сделай: государево дело, перво-наперво дело!

– То ж и я говорю, – снисходительно согласился Басманов, чтобы не спорить со стариком.

– Пётр Фёдорович, и ты уж как пристяжная! – насупил брови и подозрительно глянул Катырёв на него.

Они расстались, недовольные друг другом. Однако Басманов пересилил себя, всё-таки взялся за розыск крамолы в войске.

Василий Голицын, встревоженный его деятельностью, сразу же пригласил его к себе в полк. И Басманов не осмелился отказать ему: своему двоюродному брату по матери, старшему и по возрасту, и по «лествице». Голицыны приняли его по-семейному: усадили за стол, угостили водочкой. Князь Василий стал осторожно выпытывать у него, что же он успел узнать о воровском деле в лагере и как решил поступить, если выявится измена великая.

Басманов отвечал уклончиво, собирался отмолчаться. Да не таков был князь Василий, чтобы отпускать всё на волю случая или Господа Бога. Напомнил он удальцу и щёголю, что Ма-люта Скуратов был повинен в смерти не только его деда, но и отца, Фёдора Алексеевича.

– На нём их кровь! – сказал он так, что Басманову стало ясно, как он ненавидит земского царя, его семейство, всех его родичей.

– Купил он тебя за две тысячи! – кинул ему в лицо князь Андрей и словно припечатал этим.

– Андрей Васильевич, ты размысли, что говоришь! – хмуро взглянул Басманов на него, не желая сносить оскорбительную насмешку. – Думаешь, не знаю, что тут затевается? – спросил он его. – И кто всем заправляет?

– А раз знаешь, почему не донесёшь? – заговорил князь Иван. – Беги говори царице с её сосунком!.. Или Катырю скажешь? Так тот же глуп, всего боится!

– Во-во, а ты – храбрец! Хм! – хмыкнул Басманов и смерил его колючим взглядом. Он ещё мог снести что-то от князя Василия. А вот младшим его братьям, Андрею и Ивану, которые были всего-то войсковыми головами, он уступать не хотел. Тут всё внутри у него бунтовало.

Князь Василий прицыкнул на взъерошившихся петухами братьев и просительно забубнил:

– Пётр, не спеши выслужиться у Годуновых. Попомни моё слово – подстригут они тебе бороду, подстригут!.. Дверь же моя всегда открыта для тебя, – по-дружески обнял он его и налил ему очередную чарку водки.

После этого разговора прыти у Петра Басманова, правнука Данилы Андреевича Плещеева, по прозвищу Басман, убавилось.

А на Егория вешнего из Москвы пришёл гонец с новой разрядной росписью. И Катырёв собрал у себя воевод, а дьяк зачитал роспись: «А под Кромами быть боярам и воеводам по полкам: в большом полку князь Михайло Петрович Катырёв да боярин Пётр Фёдорович Басманов, в правой руке боярин князь Василий Васильевич Голицын да князь Михайло Фёдорович Кашин, в передовом полку окольничий Иван Иванович Годунов да боярин Михайло Глебович Салтыков, в сторожевом полку боярин Андрей Андреевич Телятевский да князь Михаил Самсонович Туренин, в левой руке воевода Замятия Иванович Сабуров да князь Лука князь Осипов сын Щербатой. Писана на Москве лета 113-го апреля 18 день».

– А роспись сия дана в приказе Сыскных дел, за печатью Семёна Никитича Годунова, – сказал дьяк и свернул грамоту.

Новая роспись оказалась неожиданной для всех. Растерялся и Катырёв, не зная, что там творится в Москве, если шлют сюда такие грамоты. Но он точно знал, что сейчас войско захлестнёт волна местнических тяжб. Тут уже будет не до осады, не до штурма.

По росписи Семёна Годунова сторожевой полк переходил к его зятю, князю Андрею Телятевскому. Пётр Басманов, оказываясь вторым воеводой у Катырёва, откатывался по «лествице» на одно место ниже Телятевского.

Замятию Сабурова эта роспись тоже ставила ниже Телятевского на одно место.

– Михайло Петрович, уволь меня от таких грамот! – возмутился тот. – Что там Сёмка пришлет завтра, одному Богу ведомо! Вон Михайло Кашин верно делал, отказал списку!

Не ожидал такого хода от своего тестя и Телятевский.

– Товарищи, не надо так, сгоряча-то, – стал унимать Катырёв воевод. – Пошлём на Москву грамоту. Пусть Разрядный даст тому добро или откажет…

Василий Голицын бросил красноречивый взгляд на Басманова и слегка усмехнулся, как бы намекая: вот видишь, а ты чтишь милости Годуновых – они же отдали тебя на откуп своему зятюшке…

– Да что же это такое! – воскликнул Басманов, потемнел лицом под насмешливыми взглядами Голицыных, понял, каким дураком выставляет его эта годуновская грамота. А он, глупец, ещё верил им. И это больнее всего задело его. – Михайло Петрович, отец мой точно был на два места выше отца князя Андрея!.. Семён выдал меня головой зятю! Срамота роду Басмановых от меня! Потерька!..[27] Лучше смерть, чем позор! Как смотреть в глаза людям-то?!

– Пётр Фёдорович, грамоту отпишем… – беспомощно повторял Катырёв одно и то же. – В Разрядный приказ, к царице с государем…

– Ты Сёмке ещё отпиши! – сорвавшимся голосом выкрикнул Басманов. – Одна порода там!

– То неправду затеял Семён, лукаво, раздорно ставит войско… – лепетал всё то же Катырёв, не представляя, как и уговаривать воевод.

Но Басманов, не слыша его, упал на стол, закричал, что его бесчестят перед всем миром:

– То Семён нарочно умыслил! Завидки его берут, что Петька Басманов принёс государеву делу великий прибыток!..

Успокаивая, Голицыны увели Басманова из палатки Каты-рёва. От большого воеводы тот ушёл совсем другим человеком и сделал шаг туда, куда его подталкивали Голицыны. В сердцах он поклялся переловить всех воевод и повязать. Но его замысел собрать у себя их всех и разом арестовать провалился. Князь Михаил Петрович был настороже. Он не доверял Голицыным, тем более Басманову, и на приглашение того приехать к нему в полк на совет не поехал. Велел он то же самое сделать Телятевскому и Кашину, послал предупредить и Сабурова. Тому, однако, было не до совета – лежал больным. Ивана Годунова предостеречь не удалось, он попал в руки мятежников, и его потом выдали царевичу.

А события в лагере разворачивались стремительно. Масса конных и пеших, рязанских и тульских сотен, подбитых заговорщиками на измену, ринулась к наплавному мосту, чтобы пробиться на соединение с гарнизоном крепости. И в одно мгновение были сметены охранники Ляпунова. Лодки не выдержали огромной тяжести, и мост накренился. В воду, пихаясь и сталкивая друг друга, полетели кони и люди.

С другой стороны реки, сквозь эту толпу, к мосту прокладывали себе путь донцы Корелы. За ними следовали путивльские сотни.

Зарудский пробился через мост и ворвался с казаками в стан передового полка… «Бог ты мой!»… А там творилось что-то невообразимое: пылали обозы и палатки, подожжённые заговорщиками для большей паники. На базаре же с криками и пальбой дрались боярские дети с посохой[28] и волостными мужиками… Мечутся, снуют люди… «Туда, туда! Там Годуновы!..» Другие бежали с криками куда-то в иную сторону… А тут ещё донцы!.. «Измена!» – разнёсся вопль… Опасаясь избиения, служилые стали вскакивать на коней, да падают, но снова вскакивают… Быстрее, быстрее, лишь бы унести ноги из мятежного лагеря… А донцы погнали их, нещадно полосуя плётками, но и помня наказ Корелы – не рубить служилую мелкоту.

К вечеру лагерь покинули все, кто остался верен присяге. Катырёв и Телятевский увели с собой большой полк. Устояли от измены пушкари Василия Сукина. Ушёл и Михаил Кашин с суздальскими и новгородскими ратниками полка правой руки: они не подчинились Василию Голицыну. Полки бросили обоз и пушки и устремились к Москве налегке. Среди других бежал к Москве и молодой стольник князь Дмитрий Трубецкой, голова в полку Телятевского. С большим полком удирал и его приятель Ванька Катырёв, который состоял тоже головой в полку своего отца, князя Михаила Петровича.

Василий Голицын, предусмотрительно повязанный дворовыми холопами на случай провала заговора, сбросил с себя верёвки и сразу отправил в Путивль своего брата Ивана – бить челом царевичу. Оттуда под Кромы с Иваном прибыл окольничий Борис Лыков, а с ним, не отставая от него, Гаврила Пушкин. И Борис Лыков тут же, не мешкая, привёл служилых к присяге великому князю Димитрию Ивановичу.

Из-под Кром войско выступило уже по новой росписи. В большом полку теперь шли Василий Голицын и Борис Лыков. В полку правой руки первым воеводой был князь Иван Семёнович Куракин, а в товарищах у него князь Лука Щербатый. Передовой полк повёл Пётр Басманов. Он отстоял всё же свою местническую честь – в обмен на Годуновых. При нём вторым воеводой был Алексей Долгоруков. Полки царевича двинулись к Москве. Сам же он, царевич, Отрепьев Юшка, наученный опытом неоднократного бегства – хорошо научили, – к своему войску не спешил. Он держался вдали от него, за день перехода. Вместе с ним шёл небольшой отряд польских гусар, остававшихся при нём в Путивле, и его два верных капеллана. И посмеивался он, самозваный царевич, над московскими боярами: те всё сделали за него, своими руками порушили государство и войско тоже…

А вот и совет бояр царевича. И царевич издаёт указ о долгожданном роспуске полков на отдых. И по дороге на Москву его войско растаяло, растеклось ручейками по волостям, по просторам Русской земли.

На Оке, под Серпуховом, служилые государева двора заслонили путь на Москву остаткам войска Голицына. И оно остановилось, раздираемое внутри шатостью, неспособное выиграть сражение даже у крохотного отряда дворян, преданных государю Фёдору и царице Марии.

И снова царевича выручили казаки. На Иванов день Корела обошёл с донцами московский заслон и направился к столице по Коломенской дороге. Вместе с ним из лагеря ушли Гаврила Пушкин и Наум Плещеев с грамотой царевича к жителям столицы: донести до них, недоверчивых, что все понизовые и заокские города уже поддались царевичу Димитрию.

* * *

Донцы подступили к стенам Москвы, смешавшись с красносельскими мужиками. Стражники у ворот Деревянного города поздно сообразили, что за мужички так дружно шагают на базар огромным числом подле возов… Казаки навалились на них, оттеснили от ворот, разоружили, строптивых тут же прикончили… У Сретенских ворот повторилось то же самое. В Белом городе донцы разделились. Корела велел Заруцкому охранять и провести до Лобного места Пушкина и Плещеева. Сам же он с казаками кинулся по тюрьмам, где томилось много людишек, подходящих для мятежа.

У Никольских ворот Китай-города остановить донцов было уже невозможно. Они обросли огромной развесёлой толпой. И она шумно и дерзко катилась по улицам вместе с ними. Десяток бирючей громко, зазывно скликали московских людишек послушать великую правду царевича Димитрия. Толпа пронесла Пушкина и Плещеева по Никольской, затем через Верхние торговые ряды, Красную площадь и выбросила на Лобное место, на остатки былой народной вольницы. Туда, где Гаврила Григорьевич оказался впервые в своей жизни: на виду у всего московского мира… И когда снизу, от беспокойного моря голов, на него дохнуло жаром, гулом и бранью, он стушевался, по его лицу покатился струйками пот.

Поддержал его Заруцкий. Он поставил донцов вокруг Лобного и кивнул ему головой, дескать, давай, валяй…

И Гаврила Григорьевич стал давать, громко читать послание царевича, дрожащим, с хрипотцой от волнения голосом, неестественно жестикулируя:

– От царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Русии боярам нашим, князю Фёдору Ивановичу Мстиславскому, да князю Василию да князю Дмитрию Ивановичу Шуйским, и всем боярам, и окольничим, и дворянам большим и стольникам… И как, судом Божьим, отца нашего великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии не стало, а на Российском государстве учинился брат наш, великий государь и царь и великий князь Фёдор Иванович всея Русии, и нас, великого государя, изменники наши послали на Углич, и… изменники наши вещали, будто нас, великого государя, не стало… целовали крест изменнику нашему Борису Годунову, не ведая его злокозненного нрава и боясь того… А ныне мы, великий государь, на престол прародителей наших, великих государей Российских, идём с Божьей помощью вскоре… А изменники наши, Марья Борисова жена Годунова да сын её Фёдор, о нашей земле не жалеют…

Вполуха слушая голос с Лобного, Заруцкий вызывающе поглядывал на московских чёрных людишек. А те пытливо косились на него, на то, как он, подбоченившись, загородил вход на Лобное. Он был, как всегда, разодет: в тёмно-синем кафтане, в розовой рубашке, добротных сафьяновых сапогах, снятых с убитого боярского сына, и в лихо заломленной на одно ухо шапке с собольей опушкой. Всем своим видом, осанкой и нахальным взглядом красивых голубых глаз, он тянул не иначе как на стольника. А его донцы, ожидая драки, напряглись. Плечом к плечу заслонили они своего Кузю, которого прижал к себе Бурба, не пуская к толпе, куда тот зачем-то рвался с горячечными глазами на измождённом лице.

– Да не держи ты!.. – отталкивал и отталкивал Кузя его.

Из толпы на Лобное полетели угрозы, свист и улюлюканье.

«Сбросят, ох сбросят!» – заныло в груди у Гаврилы Григорьевича. Он был уже не рад, что сам напросился донести до московских людей эту чёртову грамоту самозваного царевича…

В этот момент из Спасских ворот во главе большой группы дворян вышли и решительно направились к Лобному два человека. Один из них, невысокий ростом и полный, в маленькой простой посадской шапке, едва прикрывающей его большую лысую голову, был Василий Шуйский. Рядом с ним вышагивал думный дьяк Афанасий Власьев, уже в годках, с землистым лицом хитрой приказной крысы. Они в окружении боевых холопов подошли к толпе. Холопы растолкали людишек, и они прошли к Лобному.

Заруцкий загородил было им дорогу. Но Шуйский, мельком скользнув равнодушным взглядом по его статной фигуре, с силой отпихнул его, как какую-то никчёмную помеху, попавшуюся ему на пути. А боевые холопы тут же оттеснили атамана ещё дальше от ступенек Лобного.

У Заруцкого всё вскипело внутри, и он двинулся на Шуйского… Но толпа, огромная, зашевелилась и стала сжиматься вокруг них, казаков… И он, обозлённый, сдержал себя, понимая, что толпа раздавит и его и казаков, если он замахнётся на этого знатного московского боярина, любимца посадских…

Шуйский с Власьевым поднялись на Лобное и бесцеремонно подвинули в сторону Пушкина и Плещеева. А те, смущаясь чего-то, безропотно уступили им место.

– Отчего волнуешься, люд московский! – зычно бросил в толпу Власьев. – Что не по нраву?! Или дел на торгу нет?! Или богато зажили?! Что попусту день-деньской криком изводите? Глянь, как солнышко-то печёт!.. Тут торгуй да торгуй! Дело прибылью гони! Собирай алтынники да полушки!.. Негоже сорочины государевы осквернять небогоугодным делом! Кто-то подбивает на воровство вас!..

– Годуновых сюда! – отозвались, закричали из толпы. – Пусть ответ держат! То ли верно, что царевич пишет!? Бельского давай! Он скажет всё! Истинно, как на духу!..

Шуйский замахал руками, призывая к тишине, чтобы думный дьяк мог говорить дальше. Сейчас вся надежда была на его искусство заговаривать народу зубы: ублажить его, унять. Потом уже отловить воров, что кричат за царевича…

Но тут со стороны Варварки послышался какой-то шум, крики. Донцы сгруппировались, готовые дать отпор боярским детям. Однако оттуда вывалилась огромная толпа оборванцев, а впереди неё на коне ехал Корела.

Ах, чёрт! Ах, Корела, Корела!..

И у Заруцкого от вида Корелы словно выросла сзади крепостная стена. И он, взвинченный, бросился с казаками на боевых холопов Шуйского, горя желанием подраться… Весь смак, все карты ему смешал Кузя. Это же надо – убогий! Он вырвался от Бурбы и, размахивая рукавами сермяги, из которой торчали безобразные культяпки, взметнулся на Лобное. Надрывно, петушком, закричал он, чтобы народишко послушал его, безвинно пострадавшего от государевой тесноты, что заставила его сойти на украинную землю, а там попал к крым-цам и не по своей воле был покалечен…

Вид убогого на Лобном ударил по нервам людей сильнее искусных словес велеречивого думного дьяка. Толпа заволновалась, возмущаясь и требуя к ответу Годуновых. И Шуйский с Власьевым поспешили убраться с Лобного. Убегая назад в Кремль, князь Василий крикнул стражникам, чтобы немедленно опускали на воротах решётку.

Но события на площади разворачивались так стремительно, что у ворот никто не успел ничего сделать.

Грамоту Гаврила Пушкин дочитывал уже под сплошной гул толпы. Стараясь перекричать её, он сорвал голос, дохрипел последние слова, когда его уже никто не слушал, скатился с Лобного и затерялся в толпе.

С площади толпа хлынула к Спасским воротам, ломая всё на своём пути и вооружаясь чем попало. По Торговым рядам прокатилось смятение. Как перед грозой, закрываясь, захлопали двери и окна лавок. От патриаршей избы, деревянной, убогой, приткнувшейся к собору Василия Блаженного, разбежались безместные попы, торчавшие подле неё целыми днями с надеждой перехватить какой-нибудь заработок духовной службой на дому у набожных московских жителей. За ними со Спасского моста исчезли и площадные дьяки.

Толпа разогнала у ворот стражу и двинулась к царскому терему. Царица Мария с сыном Фёдором бежали из дворца и укрылись в домах московских жильцов. Из дворца бежали и наёмники во главе со своим капитаном Маржеретом. Они бросили дворец на разграбление, забыли клятву, данную Борису Годунову: охранять его самого и его семейство.

А через несколько дней вдова Бориса Годунова и его сын были убиты. И на Москве воцарился царевич Димитрий, Юшка Отрепьев, Расстрига, Вор…

Подошла осень. Заруцкий собрался уходить на Дон. И на прощание с Москвой его куренники закатили пирушку своим войсковым атаманам. Они набились в кабак на Солянке и зашумели, пропивая без оглядки великое государево жалованье, полученное от царевича за добрую службу. Оно свалилось на их бедовые, неготовые для этого головы.

– Добил всё-таки челом государю Смага! – криво усмехнулся Постник Лунёв, обескураженный тем, что Смага опять обставил его, простачка. Он-то шёл с Димитрием, почитай, от границы до самой Москвы, месил грязь, терпел стужу, голод. А тот пришёл к царю с войском уже под Тулу и присягнул ему на верность. За это и получил от него подтверждённую грамоту верховного атамана над всем Донским войском.

Лунев был уже в годках, старше всех донцов в этом походе. Сутуловатый на вид, с густыми сросшимися на переносице бровями, он выглядел крутым, хотя таким по натуре не был. На Дону он был заметным атаманом, немалым. Что скрывать-то, делил власть только со Смагой, дышал тому в затылок, в каком-то беге, пристёгнутый к нему, как вороной в цуге: ни взад, ни вперёд, зажатый упряжью, как удавкой. Силился рвать постромки – и не мог. Всё что-нибудь да держало. И вот только теперь, под конец этого похода, он скинул удила – навострился на Соловки.

– Хитёр! Тому крест целует, кто на Москве сидит, – пьяно, недовольно процедил Корела; он был весь жилистый, как витой сосновый корень, оправдывая всем своим видом прозвище.

В его голосе Заруцкий уловил нотки осуждения верховного атамана, льстивого, пронырливого… И откуда такие на Дону-то?

– Хо-о! Что за последки! А чтоб вас!.. – выругался Корела.

Он хотел было закусить, взял окорок, но в руках у него оказались лишь остатки, голая кость.

Казаки виновато посмотрели на него… Рядом за столом о чём-то забурчал Бурба, громко, заливисто, щенком-первогодком, засмеялся Кузя…

Заруцкий покосился на них, обнял за плечи Корелу:

– Да шут с ними! Пойдём-ка, Андрюха, на Дон, а?

– Не-ет!.. Туда не-ет! Нет мне дороги назад! – отбросив в сторону кость, замотал головой Корела. – Вот и он уходит, – толкнул он в бок Лунёва. – На Соловки!.. Меня зовёт. Пора-де и грехи замаливать, ответ держать за погубленные души. Да уж много молиться-то надо! Ох, много!.. Корела подохнет тут, в кабаке, как собака! Нет, нет!.. И не надо мне прощения! – пьяно выкрикнул он и грохнул по столу кулаком так, что подскочили тяжёлые деревянные кружки и заозирались на казаков за соседними столами ярыжные, предостерегающе хмуря низкие лбы.

– Покайся, Андрей, покайся, – стал увещевать его Лунёв. – Тут же деньги-то пропьёшь. Положи в монастырь – за донцов. Пусть хоть кто-нибудь помянет их добрым словом… При жизни-то только били, поносили!

– И то дело говоришь! – полез целоваться Корела к нему, затем бросил его и повернулся к Заруцкому. – А ты, Заруда, иди отсюда!.. Лютый город! На волю иди! Поклонись Дону от Корелы. Атаману-де, скажи, люб он! Но не дойти ему до него, до батюшки!

Он по-детски шмыгнул носом и прислонился к нему: «Всё пошло кругом… Ох, пошло!»

– Мы с тобой, атаман! – вдруг пронзительно вскрикнул Кузя, разрыдался, упал на грудь Бурбы и запричитал:

– До Ерусалима, до Гроба Господня дойдём!..

До глубокой ночи гуляли казаки, пока наконец-то кабатчик не выгнал их.

– Давай держись! Вставай, вставай! – поднял Заруцкий из-за стола изрядно захмелевшего Корелу. – Сейчас на постоялый, а поутру до дома!.. До станицы!

Казаки гурьбой вывалились из кабака на тёмную улочку. Кузя затянул песню, её подхватили. И над деревянными рубленками по узкой сонной улочке понеслась лихая казацкая песня, широкая, как степь осенней порой, хватая тоской за душу от горечи на злую судьбу вечного скитальца, бродяги-казака.

* * *

С Москвы на Дон Заруцкий вернулся поздней осенью и зазимовал в станице. После московского похода тесно и скучно показалось ему в родном курене, поэтому, как только подули тёплые ветры, он ушёл на Волгу. Но и на реке было так же скучно, как и в станице. Грабить трусливых купчишек теперь стало неинтересно. И атаман начал явно киснуть. Но как-то раз на одном из отловленных стругов людишки поведали казакам великую молву: на Москве-де убили царя Димитрия, и там-де сейчас на царство сел Шуйский… За такую новость Заруцкий помиловал купчишек: отпустил их с миром и всем добром. Сам же, не дожидаясь конца загонного лета, он ушёл на Дон. Но сидеть на Дону, взбудораженном слухами о московских событиях, он не стал. Осенью он уже был в Путивле, привёл в войско Болотникова с собой казаков вместо Корелы. Тот же затерялся и без следа сгинул где-то в московских кабаках. Его там, по слухам, отловили сыщики Шуйского и втихомолку удавили пьяного… Не прощал Василий Шуйский никому страха своего…

Болотникова в Путивле уже не было – он выступил к Москве. Заруцкий бросился за ним и догнал его под Кромами. Вновь оказался он в памятном для него месте, где ползал по грязи и жрал мороженую кобылятину в осаде вместе со своим старым атаманом… «Эх! Корела, Корела!» – всколыхнулось у него; роднее родного брата стал тот для него.

Болотников подошёл под Кромы на день Преображения Господня и оттолкнул от крепости передовой полк Бориса Лыкова и Якова Барятинского. Не устоял против него и большой полк Юрия Трубецкого. Сторожевой полк князя Григория Ромодановского отступил за передовым – и полки бежали, и много вёрст их преследовали мятежники… Прослышав об этом бегстве, снялся и ушёл от Ельца со своим полком Иван Воротынский: при одной только вести о приближении ещё одного войска мятежников под началом Истомы Пашкова. По дороге на Москву ратники разбежались по домам, и полки исчезли прямо на глазах у воевод. И те, боясь опалы, отъехали в свои вотчинки, чтобы не показываться перед глазами вспыльчивого царя. В Москве же поднялась тревога. Василий Шуйский срочно разослал по волостям указ о «большой посохе», стал собирать новое войско. И когда Болотников подошёл к Калуге, там его уже ожидали свежие государевы полки.

Мятежники расположились станом в устье Угры: на другом её берегу, в трёх верстах от лагеря большого воеводы Дмитрия Шуйского. В том же лагере с князем Дмитрием стоял его младший брат Иван с передовым полком. Вместе с ними пришёл и командовал конным полком боярских детей юный племянник царя, князь Михаил Скопин-Шуйский, впервые участвуя в таком походе.

Болотников перешёл Угру и навязал Шуйским сражение. Царские полки не выдержали натиска его армии и отступили от Калуги, отдавая с её падением все заокские города в руки восставших. Болотников двинулся дальше и на реке Лопасне завязал бой с полком князя Василия Кольцова-Мосальского. Тот потерпел поражение и тоже откатился, оставив поле боя победителю.

Василий же Шуйский вызвал своего брата, князя Дмитрия, в Москву, в царский дворец, и там в гневе наорал на него.

– Бездарь! Дурак! С кем справиться не мог! С холопом!.. Михайло, юнец, воюет лучше тебя! Уходи, уходи! – замотал он головой, как от зубной боли. – Пойдёшь вот под него, поучишься!

Мысль, вроде бы сказанная сгоряча, его же самого и осенила. И он, подумав, всё же поставил указом во главе большого полка своего юного племянника, подчинил ему полки своих братьев и полк Мосальского.

Новое столкновение войск произошло на Пахре. И там, на берегах тихой глинистой речки, девятнадцатилетний Скопин-Шуйский состоялся как полководец: в открытом сражении Болотников был разбит, его войско бежало с поля боя и засело в лагере за телегами и рогатками. Из предосторожности князь Михайло не стал штурмовать его. К тому же разъезды донесли ему, что на Коломну прорывается другая группа восставших с Истомой Пашковым, а за ним шли взбунтовавшиеся рязанские и тульские полки Прокопия Ляпунова и Григория Сум-булова.

Потерпев поражение, Болотников понял, что имеет дело с опасным противником, и больше не стал искать судьбу в открытой схватке с юным полководцем. Оба войска простояли друг против друга на берегах Пахры два дня. Каждый из полководцев зорко следил за другим и не решался делать первым шаг. Затем Болотников отошёл назад на один дневной переход, а князь Михайло двинулся на соединение с Мстиславским, который выступил против Пашкова.

Болотников несколько дней стоял на месте, раздумывая, куда двигаться дальше. И вот в один из таких дней Заруцкий приехал к нему в стан и там у его шатра столкнулся с Ляпуновым.

– A-а, Заруда, и ты здесь! – узнал его Прокопий и быстро заговорил, глотая слова и пришёптывая ему на ухо, но так, чтобы слышали все окружающие: – Побили вас, побили! Ха-ха! Кто побил-то?! Мальчишка! Ха-ха! Эх вы – казачки!

Заруцкий вспыхнул от обиды за казаков. Но Прокопий по-свойски подхватил его под руку, растолкал у входа воевод и атаманов и протащил вперёд всех в шатёр к Болотникову. Он был, как всегда, деятелен, быстро решал всё на ходу и снова тут же всё менял: беспокойный, пылкий, суетливый… На совете он о чём-то пошептался с Пашковым и Сумбуловым, и те упёрлись, не согласились идти под начало Болотникова. После жестокой трёпки, устроенной Болотникову Скопиным, за того стояли только атаманы. Да и у тех пропал напор. И земцы взяли над ними верх. Объединённое войско, ещё не соединившись, распалось. И на Москву все двинулись врозь, каждый по себе.

24 сентября 1606 года, накануне дня Сергия Радонежского, Болотников подступил к Москве и расположился лагерем в Коломенском. Всё в том же Коломенском. Уж больно любили все, кто бы ни шёл на Москву, этот живописный расчудесный уголок. С высокими обрывистыми берегами и островками на Москве-реке, это место, окружённое с трёх сторон изгибом реки, представляло собой надёжное естественное укрепление… Подошли и путивльские сотни Пашкова и Григория Беззубцева. А там подтянулись рязанские и тульские полки.

Так началась долгая, двухмесячная осада Москвы. Через полтора месяца на помощь Москве прорвалось смоленское ополчение. Прикрывая его подход, Скопин вышел с полком за стены города и стал подле Данилова монастыря. А на следующий день он дал всеми своими силами сражение восставшим. Подмяв конницу Болотникова, он гнал её до самого лагеря, жестоко рубил и буквально втоптал в него. С наступлением сумерек, чтобы не попасть в ловушку, он увёл свои полки назад за стены города.

Это поражение, а тут ещё тайные царские агенты, шныряющие повсюду, привели к тому, что лагерь мятежников стал расплываться, как ледяная избушка весной. Ляпунов раньше других почувствовал слабость дела, в которое ввязался, и согласился привести рязанские полки к Шуйскому. При этом он выторговал у него для себя помилование, уломал сдаться на волю царя и Сумбулова. Той же ночью, после Филиппова заговенья, покинул Коломенское и перебежал на сторону Шуйского и Пашков.

И вот наступил для Москвы день, к которому готовились, собирали за стенами силы. Второго декабря Михайло Скопин вышел с большим полком из Серпуховских ворот и направился в сторону Коломенского. Из Яузских ворот выступил с полком Иван Шуйский и тоже двинулся на Коломенское, но по другому берегу Москвы-реки… В сражении под деревушкой Котлы, долгом, тяжком, и каком-то сером и неярком, полки Болотникова были разбиты. Уцелевшие сотни укрылись в своих станах. И ещё три дня казаки Беззубцева держались в сидке за нагромождением из обледенелых саней, политых водой. И три дня их обстреливали из пушек раскалёнными ядрами. И всё-таки заставили сдаться. Болотников же и атаманы донских казаков Ивашка Заруцкий и Федька Нагиба вырвались с невеликим отрядом из окружения и ушли по Серпуховской дороге. За ними пустился Дмитрий Шуйский. Он погнался за вождём мятежников, удачей и славой. Ох, слава, слава племянника, что не давала ему житья, покоя. Он полетел за ней – и угодил в западню. На помощь Болотникову подошли из Калуги отряды служилых и атаковали князя Дмитрия не только с флангов, но и с тыла. И потерял воевода более половины своего полка, бежал к Серпухову, а там был ещё раз потрёпан мятежниками и едва сам-то ушёл живым.

Против Болотникова, осевшего в Калуге, из Москвы был послан с войском Иван Шуйский. Он осадил Серпухов, а под Калугу отправил с полком Никиту Хованского. Затем он взял Серпухов и подошёл к Калуге сам со всем войском. Не в силах штурмом овладеть городом, полки стали лишь отбиваться от вылазок казаков да с ленцой постреливать из наряда – и быстро «замшели». Месяц осады пролетел впустую. И Василий Шуйский сменил воевод. Теперь туда, под Калугу, ушли Мстиславский и Скопин. Новые воеводы, осадив основательно город, начали сооружать гигантский подмёт[29] из деревянного вала, намереваясь поджечь им крепостные стены. Но казаки подрыли под него подкоп и взорвали его да подожгли, пустили по ветру красного петуха: огненный пал в сторону царского войска. Устроив так настоящий переполох со стрельбой, Заруцкий стал нагло, прямо на виду у Скопина, гарцевать с донцами… Скачки и развороты!.. «Геть, геть!.. Ы-ых-х!..» Туда-сюда носятся и мельтешат казаки… Хмель удали бился у них в голове… Донцы повеселились и скрылись за воротами крепости.

В это время с украинных городов подошли ещё мятежники и прорвались в крепость. Василий Шуйский положил за это вину на Никиту Хованского и списал его в Москву, а на его место прибыли Борис Лыков и Прокопий Ляпунов с рязанцами. Тот самый Прокопий, старый друг Заруцкого. Приглядывать же за ним Шуйский приставил Бориса Лыкова, такого же, приложившего вместе с Прокопием руку к развалу войска под Кромами – всего лишь за окольничество…

А с Дона в Тулу пришёл с казаками царевич Петрушка, бродяга, казак Илейка назвался царевичем. Вся Волга знает, все это знают. Но в одночасье признали за царевича, сына бедной Ирины Годуновой… Появился там с войском и Григорий Шаховской… Получив такое подкрепление, Телятевский, правая рука Болотникова, двинулся к Калуге. Навстречу ему уже спешил от Скопина отряд с Борисом Татевым. И столкнулись они на речке Пчельне. Телятевский разгромил царский полк, Татев пал в бою, а его воины тут же перешли к мятежникам. Когда это известие докатилось до Калуги, то в войске началось брожение. И Мстиславский со Скопиным, опасаясь бунта, сняли осаду и отошли подальше от своевольного города.

Болотников воспользовался этим и перешёл в Тулу. Так в Туле оказался вместе с атаманом Нагибой и Ивашка из Заруд с жалкими остатками своих старых куренников.

Василий Шуйский не выдержал возни своих воевод с разбитыми мятежниками.

– Как! Не могут прикончить! – кричал он на сидениях в Боярской думе…

Его советники, бояре, сидели и молчали.

– Всё, иду походом сам! – решился он, раздражённый на воевод.

На день Константина и Елены он отстоял молебен в Архангельском соборе, взял в руки лук и копьё, сел на коня и выступил сам с государевым полком в поход на Тулу. Вперёд него туда двинулся с полком Андрей Голицын. Против него вышел Телятевский. Но под Каширой он был разбит и с малым числом людей бежал обратно в Тулу. Царское войско заняло Алексин. И тут, вблизи городка, Михайло Скопин столкнулся с отрядом царевича Петрушки. Бой был долгим, всё же с донцами, и жестоким. К Скопину подошли на помощь ещё полки, и Петрушка побежал тоже.

Дорога на Тулу была очищена. И туда стали подходить царские войска, затягивать петлю осады, перекрывать мятежникам все пути с украинных городов. Мстиславский расположился с большим полком на левом берегу Упы, под стенами города. Тут же рядом, по Крапивенской дороге, устроился с передовым полком Скопин. Вскоре возле него оказался «прибылью» рязанский полк Бориса Лыкова и Прокопия Ляпунова. По дороге на север, на Каширу, у речки Тулица, на Червленой горе встал с полком князь Андрей Голицын. Подле него разместился объединённый сборный полк из татар и черемис под началом стольника Петра Урусова. Подошёл с большим нарядом и Григорий Валуев. Он установил пушки как раз напротив крепостных Крапивинских ворот. Не забыл он и противоположный берег Упы, поставил и там пушки. Затем он начал простреливать с двух сторон весь город и не оставил там ни одного двора, куда бы не залетали ядра. За неделю его батарея осточертела осаждённым. И Заруцкий не выдержал, бросился с казаками тёмной июньской ночью в речку, переплыл её и вырезал у наряда прислугу. Разбить же у пушек казенки они не успели: нагрянули стрельцы и выбили их с позиций. Батарея молчала недолго: пушкарей немедленно сняли с других городов и прислали под Тулу. И опять в крепость полетели раскалённые ядра, опять по городу заметались казаки с вымоченными телячьими шкурами, смело бросаясь на шипящие ядра и прихлопывая их, как обучил всех Болотников и как обычно боролись с такими зажигательными снарядами на турецких галерах и каторгах[30], где тот прикованным к веслу провёл не один годок своей мятежной жизни.

Тяжело, голодно было в осаде…

Нагиба вошёл с Заруцким в воеводскую избу и добродушно подтолкнул его вперёд: «У Корелы правой рукой был!»

– Нет нужды говорить каков! – сказал Шаховской.

– Знаю, знаю этого атамана! – откликнулся Телятевский. – Ещё под Кромами помню!..

Князь Андрей Андреевич Телятевский был уже не так и молод. Его, боярина, занесла смутная пора к мятежникам, во главе которых встал его бывший боевой холоп Ивашка Болотников. Его дед-то так и проходил до конца своих дней среди малопородных думных дворян. Да и отец тоже не выбился в боярство. И ему досталась в родословие захудалая ветвь тверских князей. Вот выправлять-то её он и подался в опричнину, из-за чего и повязался родством с Годуновыми. Много чего было, много пережито. А вот до сих пор горит борода, за которую его таскали казаки, когда им, мстя по местничеству, выдал его Петька Басманов, когда стал правой рукой Юшки Отрепьева. Вот с тех пор он и закусил удила. И понёс! А куда? Да всё равно куда…

Болотников подошёл к Заруцкому, дружески обнял его за плечи.

– Заруда, надо найти царя. Непременно! Сам видишь – нужна помощь. Долго не высидим. Пойдёшь в Стародуб. Слух прошёл: там, мол, Димитрий объявился!

Он, Болотников, был чем-то похож на него, на Заруцкого, но выглядел тяжелее, массивнее. И его рука была тяжёлая, что Заруцкий почувствовал сразу же, как что-то мешающее, лишний груз на плече.

Болотников взял у дьяка столбец[31], перетянутый шёлковым шнурком и запечатанный печатью.

– Вот грамота великому князю Димитрию Ивановичу, – подал он её Заруцкому. – Передашь лично в руки царю. И никому иному! Ясно?

– Да, атаман! – ответил Заруцкий, и его голос дрогнул; в его устах «атаман» звучало верной похвалой, уважением умения и стойкости.

Болотников понял это, обнял его ещё раз на прощание и подтолкнул к двери: «Иди, атаман, иди! С Богом – до царя!»

– Мы уходим сегодня ночью, – сказал Заруцкий Бурбе, вернувшись от Болотникова в свой стан. – Подбери для этого казаков.

Заметив тоскливое выражение на лице своего старого куренного товарища, он догадался о его причине, ухмыльнулся, хлопнул его по спине: «Да не горюй ты! Найдём тебе ещё убогого!»

Бурба посмотрел на него: жалостливо, злобно – и отвернулся. Переживал он смерть Кузи, убогого. Смахнул того саблей один из боярских сынишек, ворвавшихся в стан под Коломенским, зимой, когда Скопин здорово побил их.

Заруцкий никогда и никого не жалел. Не знал он, что это такое. Вытравили из него её, всю жалость. А вот с Бурбой было сложнее. Привязался он к нему за многие годы удачливой воровской фортуны. И сейчас, чтобы не раздражать его перед опасной вылазкой, он заговорил о деле.

– Болотников велел найти царя. Повезём вот эту штуковину. Возьми, береги пуще жизни, – сунул он ему грамоту, чтобы тот понял, как он доверяет ему.

Бурба взял столбец, повертел в руках, рассматривая чёрновосковую прикладную печать с двуглавым орлом.

– Потом, потом разглядишь! – заторопил Заруцкий его. – Будет время! Беги за казаками! Уйдём до рассвета, пока стоит непогода!

– Куда сейчас-то? – спросил Бурба, пряча грамоту в кожаный мешочек, висевший под рубахой поверх креста.

– Перво-наперво – в Стародуб. Кто-то там Димитрием назвался. Ну, раз так, тогда он нам и нужен. А если не тот – подадимся в Северу. Андрюшка-то Телятевский верно говорит: сейчас царь любой сойдёт, потом-де разберёмся, кто таков. А ныне народишку нужен колена Грозного. В него только и верят…

Тёмной дождливой ночью в конце августа крохотный отряд донцов покинул стены города, просочившись в вылазные потайные ворота под глухой башней. Казаки крадучись обошли заставы рязанского полка Лыкова и ушли из кольца окружения. Коней Заруцкий добыл этой же ночью, отбив их у зазевавшихся табунщиков своего старого приятеля Прошки Ляпунова. При этом он не упустил, зло позубоскалил с Бурбой, что вот, дескать, наказали того, умного-то.

Вот так и оказался он, Ивашка из Заруд, в Стародубе, у нового самозваного царя.

Глава 4

ПОХОД И ПЕРВЫЕ НЕУДАЧИ

Через неделю после той сшибки на дворе Заруцкого вызвали к царю, в его хоромы. В горнице у царя, когда он вошёл туда, уже были пан Меховецкий, Будило и дьяк Пахомка. Сидел там ещё какой-то подьячий, бочком на лавочке, смущённый такой для него честью.

«Да, тот самый, робкий», – узнал Заруцкий его. Мгновенно схватывал и запоминал он лица, хотя бы и видел кого-нибудь мельком.

Тут же, в горнице, на крохотной детской скамеечке в углу, ютился любимец царя, Петька, шут. Но сидел он тихо, не кривлялся. Он, обычно серый, сейчас пожелтел, как золотушный стал, лицо перекосилось, как будто опечалилась одна его уродливая стать, другая же застыла в ухмылке едкой…

Заруцкий отвернулся от него. За свою, в общем-то, ещё короткую жизнь он уже нагляделся на вот таких, с болячками, несчастных и убогих. На них взирал он равнодушно, не удостаивал их даже отвращением. Он любил здоровую плоть, его кумиром было тело сильное.

«Опять!» – мелькнуло у него, когда он догадался, что у шута случился очередной припадок.

О том, что шута преследует падучая, знали все, весть разносили шёпотом, опасаясь гнева государя.

Войдя и всё это мгновенно схватив, он поклонился царю: «Государь, ты звал?»

– Садись, атаман! – велел тот ему и жестом показал на лавку, как раз напротив себя, рядом с дьяком Пахомкой, который ходил у него в думных.

Честь эта, как понял Заруцкий, не разошлась с его словами, брошенными вроде бы с азарта после сшибки на дворе.

– По тебе место, и сидеть тебе отныне в моём совете! – сказал Матюшка.

На его гладком, чисто выбритом лице скользнула тонкая улыбка. Он, как оказалось, сбрил почему-то свои колючие усы.

«У того-то ничего не росло! Как у бабы или азиата!» – мелькнуло у Заруцкого помимо его воли о первом Димитрии…

– Рад служить, государь! – отозвался он, приложил к груди руку и по-казацки вольно уселся на то место, куда указал царь.

– Поспешить бы тебе, атаман, на Дон, – теперь заговорил пан Меховецкий; он ведал у царя войсковыми делами. – Приводить вольных казаков под руку царя Димитрия, – наклонил он голову в сторону Матюшки. – Служить государю истинному, природному, за великие оклады! – и снова поклон ему, Матюшке.

– Пахомка, пиши грамоту! – повысив голос, распорядился Матюшка, заметив, что дьяк задремал, ещё не отошёл от вчерашней пьянки.

«Один пьёт каждый день, другой упорно лезет вперёд и поучает, как девку!» – с неприязнью подумал он о Меховецком.

Но ничего не отразилось на лице его. Он уже научился держать язык за зубами, скрывать мысли и ждать, ждать своего часа.

В тот день он отпустил атамана. И Заруцкий ушёл со своим крохотным отрядом казаков на Дон.

А на другой день после Дня Акимы и Анны и сам Матюшка покинул Стародуб, покинул без сожаления. Ничто не дрогнуло в его груди. Он покинул его так, как покидает честолюбец свои родные места, желая лишь одного: чтобы забылось всё прошлое его, чтобы он был для людей тем, кем он хочет стать. С ним было войско, правда, небольшое, всего три тысячи всадников: кучка гусар с Меховецким и Будило, служилые казаки из Стародуба и иных городков, где признали его власть. Стрельцов немного было у него. Боярских же детей считал по пальцам он. Но все они, воинственные и решительные, на совете выбрали гетманом пана Меховецкого. И смело двинулись они на захолустный город окраинной Московии, на маленький и слабенький Почеп. Там встретили их горожане хлебом-солью. А на День Архангела Михаила направились они дальше, к Брянску.

На ночь войско встало лагерем. Матюшке с вечера не спалось. Всё терзали мысли, переживания, сомнения: как встретит его первый большой город… В палатке у него обычно спали два комнатных холопа, каморники, два сторожа его. Он не держал ночью при себе даже шута: тот стал надоедать ему. Но нет, не разлюбил он Петьку, тот веселил его по-прежнему в часы досуга. Хотя всё чаще проводил он время в перебранках с Пахомкой и его бабой Агашкой. Ту присылал тот на ночь к нему. А он не в силах был уже отказаться от неё… И что ни день, то заявляются к нему его полковники. То одно у них, то другое: издай указ, пошли куда-то дьяков и подати немедля собирай, корма для войска…

– Откуда, государь, возьму я всё это! – хватался Пахомка за голову. – И так отписками одними сыты! Воруют, великий князь, городовые воеводы, верные твои холопы!

Но больше всего любил он гарцевать перед войском: осматривать свои полки на марше…

И только-только он заснул было, как кто-то потряс его за плечо… И тихий голос вошёл в его дремотное сознание, как будто опять притиснулась к нему горячая Агашка, дыханием обдала жарким, невыносимо нежно. И он, привыкший к одним лишь грубостям, перевернулся на спину и потянулся к ней, чтобы ударить…

– A-а!.. Что-о! – вскрикнул он и очнулся, как после обморока. – Иди ты!.. – выругался он, подумав, что это она донимает его своими ласками.

– Государь, государь! – затормошил Пахомка сильнее его, когда он опять чуть было не заснул.

Матюшка открыл глаза и увидел рядом с постелью дьяка со свечкой. А у входа в палатку, у полога, виднелись ещё две или три фигуры. Он узнал своего гетмана, полковников… Он вздохнул, чтобы унять дрожь, ударившую под сердце от внезапного пробуждения, чувствуя во всём теле тяжесть от дальнего перехода. Весь этот день он не слезал с коня. Вместе с Меховецким он носился по колонне из головы войска в хвост, ругался, подгонял отставших. И в конце дня, вечером, еле сполз с седла, плюхнулся на ноги, задрожавшие в коленках, и проковылял до шатра, который уже поставил бараш[32] с обозными холопами.

Он поднялся, натянул порты и сунул в сапоги ноги. Запахнувшись в стёганый кафтан, он поёжился от ночной прохлады, что заползала в шатёр, хотя Пахомка отапливал его жаровней. Но кое-как то получалось у него. И, в общем-то, шатёр был сырой и неуютный. Он сел на складной походный стульчик и пригласил всех садиться тоже. Меховецкий и полковники уселись на лавку, к ним приткнулся Пахомка. И тут же оказался ещё какой-то незнакомец, по виду служилый русский. Он тоже сел на табуреточку, но скромно, поближе к выходу из шатра.

– Что у вас? – спросил он ночных гостей, играя недовольным голосом, а больше властью, обращаясь в первую очередь к своему гетману.

– Гонец из Брянска! – показал Меховецкий на незнакомца. – Михаил Кашин напал на крепость: за то, что целовали крест тебе. Сжёг! Сейчас уже бежит обратно к Шуйскому!..

Матюшка глянул на своего всезнающего дьяка.

«Кто таков?» – прочёл вопрос Пахомка на его лице, но не удивился этому. Его, Пахомку, невозможно было удивить, смутить, загнать в тупик, где не знал бы он ответа… «Ну, у царя, должно быть, пропала память! Бывает!»

– Князь, из рода Оболенских. Воевода, верный слову, клятве, Богу и царю…

Матюшка помолчал, затем уставился на Меховецкого.

– Тебя что – учить, как поступать?! Догнать и наказать! Для этого не нужно поднимать меня среди ночи! Зачем притащили сюда вот этого!.. – выругался он и ткнул пальцем в гонца.

И тот поджался на табуреточке.

– Государь, ты же сам велел приходить к тебе по всем делам в любое время, – вибрирующим голосом промямлил Меховецкий, не глядя в сторону Будило и чувствуя, что тот презрительно пялится на него из-за того, что он терпит такое, хотя бы и от царя.

– Выполняй, выполняй, пан Николай! – сбавив тон, снисходительно сказал Матюшка ему. Но желчно всё же сказал он.

Он выпроводил ночных гостей из шатра, дал нагоняй Пахомке, чтобы и тот думал тоже, прежде чем пускать к нему кого-то. Натыкаясь на комнатных холопов, таращивших на него дремотные глаза, он заходил взвинченным по шатру, чувствуя, что не скоро уснёт. Ещё раз обругал Пахомку, когда тот заикнулся было, что, может быть, прислать ему Агашку.

– Да иди ты с ней к!..

Но наконец он всё-таки улёгся, чтобы хотя бы немного отдохнуть… «Проклятие!..» Завтра опять весь день придётся трястись верхом, гнать с войском быстрым маршем на Брянск.

Но они упустили время. Погоня за Кашиным не удалась. Будило так и не достал его, вернулся к царю. А тот уже расположился укреплённым лагерем в десяти верстах от Брянска, подле Свенского монастыря.

Матюшка встретил его едкими словами:

– Чтоб… твоя Matka Bożka![33] От тебя ушёл даже Кашин! Вы, поляки!.. Пить горазды да орать, что вот, мол, мы, гусары-молодцы!

У Будило, добродушного Будило, весельчака и забияки, пьяницы к тому же не последнего, глаза полезли на лоб.

– Гусары, Меховецкий и Будило уходят! – через какой-то час после ухода от него полковника доложил ему Федька Гриндин, крутой боярский сын. Он первым из боярских детей примкнул к нему, за это Матюшка сделал его думным дворянином и своим ближним.

– Ну и пускай катятся к…! – обозлился Матюшка и выругался по привычке.

Гриндин ушёл из его шатра. Но вскоре в шатёр бочком протиснулся Пахомка, всё осмотрел, в порядке ли, как обычно делал, следя за царским бытом. Затем он присел на сундук около входа и глухо кашлянул, словно был простужен.

– Ну что тебе? – не выдержал Матюшка его тянучки. – Зачем пришёл?

– Государь!.. Вот это… Не дело так… С кем воевать-то?.. Послать бы надо, за ними… Повиниться…

Пахомка попал в самую точку. Матюшка и так уже раскаивался, что круто поступил с полковниками. Сейчас же и сам хотел, чтобы кто-нибудь уговорил его вернуть гусарские полки.

В шатёр вошёл Гриндин, и тоже вроде бы случайно.

– Ладно! – стукнул Матюшка кулаком о стол, делая вид, что поддался доводам дьяка. – Гони, Федька! – велел он Гриндину. – За этими изнеженными панами! Уламывай, мол, государь то слово крепкое берёт назад и вины свои приносит!

– Слушаю, великий князь! – выпалил Гриндин, расплываясь улыбкой. Он, что таить, уже прочно сошёлся с полковниками, ходил у них в приятелях, надёжней, уверенней чувствовал себя рядом с такими воинами.

И он догнал гусарские полки уже вёрст за тридцать от Брянска, недолго объяснялся с полковниками. Те тоже дали уговорить себя. И он вернулся с ними на следующий же день.

У Свенского монастыря они простояли неделю, затем двинулись на день Покрова в сторону Карачева.

– Коли на Покров лист с дуба не чисто пал, знать, зима будет суровой. Ох, государь, суровой! – трясясь на коне позади Матюшки, заохал Пахомка, как древний дед, открывший в себе под старость тайны природы.

– Не каркай! – оборвал Матюшка его.

Позади него там же ехал и Петька, влив в седло горбатое и злое тело, и как мизгирь поводил холодными глазами.

– А ну-ка, Пахомка, отгадай! – пристал он к дьяку. – Стоит на одной ноге дурак – на нём колпак, кто мимо идёт, всяк поклоны бьёт! Ха-ха! Кто это?

– Кто, кто?.. Ты!

– Эх, Пахомка! А ещё умный!.. Гриб это!

Они, дьяк и шут, достойные друг друга, вели бесконечную вражду между собой из-за него, из-за царя.

– Перестаньте! – сердито прикрикнул он на них.

Пахомка проворчал себе под нос: «Бог дал попа, а чёрт шута!» – и замолчал.

Под Карачевым Матюшка был приятно удивлён: на службу к нему пришли несколько тысяч запорожских казаков. Они стояли лагерем, большим и шумным, на берегах тихой Снежети-реки. С такими силами он уже уверенно захватил Белёв и направился дальше, к Крапивне.

Крапивна. Димитрий устроился на воеводском дворе в крепости. А гусары и казаки стали лагерем под городом.

Уже и осень заявила свои права на жизнь, на всю округу.

Меховецкий вошёл в воеводскую избу к царю.

Матюшка же только что встал и выпроваживал от себя Агашку. А та, уходя от него, метнула жаркий взгляд на полковника и пошла, покачивая зазывно бёдрами. Матюшка заметил это и выругался вслед ей: «Ну, ты, стерва, я тебе… покажу, как…!»

Он захлопнул за ней дверь, подошёл к Меховецкому и покровительственно потрепал по плечу его, своего гетмана, своего «радетеля», как он мысленно окрестил его.

Меховецкий не удивился на эту вольность, но и не подал вида, что это неприятно ему. Он стал побаиваться его… «Только этого не хватало!» – с раздражением всплыло в голове у него как-то раз, но он не знал, что же ему делать теперь-то.

А Матюшка начал одеваться тут же при нём. Он натянул на себя свой старый кафтан, и такой поношенный, что тот же нищий кармелит выбросил бы его на помойку. Затем он подпоясался верёвкой, случайно попавшей ему под руку. Ну, точь-в-точь как крестьянин, когда подтягивает свой зипунишко ветхий.

Он сразу заметил, что гетман обеспокоен чем-то. И этим неспешным одеванием тянул время и видел, что тот изводится от нетерпения. Так он приучал его уважать себя.

Следом за Меховецким в горницу вошёл пан Будило и тоже выглядел серьёзным, что было необычным для него, беспечного, всегда навеселе гусара.

И тут же в горницу ввалился Пахомка. Ему, должно быть, сказала Агашка о гостях у царя. И он с порога забубнил о том, о чём тревожился и говорил всегда не к месту.

– Скорой зимы, государь, не жди! Слякоть, грязь будет до самой Казанской![34] На Лампея[35] рога у месяца кажут на полдень!

– Да оставь ты! – отмахнулся от него Матюшка.

– Государь! – заговорил Меховецкий с озабоченным как никогда лицом; таким он становился, если действительно происходило что-то важное. – Тула пала!..

Он мог бы не говорить больше ничего.

– Отступать немедля! – вдруг прорезался твёрдый голос у пана Будило. – Уносить скорее ноги! Пока им не до нас, не до погони!

«Как же так!» – пронеслось в голове у Матюшки. Он моментально забыл, что он царь, великий князь. Он был настроен идти на Москву, а тут приходится бежать из какой-то Крапив-ны… И страх, и жалость, и злость неизвестно на что-то – всё забродило в нём, противилось чему-то, тянуло к тому, что было впереди. Вот только, представлял он себе, нужно обойти Тулу, а там города сдадутся на его милость.

Страх взял своё, тот самый страх. Его, казалось, в нём не было уже давно. С тех пор как он поверил в каббалу, открыл смысл чисел, их тайну, гармонией повеяло нездешней на него, мир ясным стал. Нашёл он в нём и место для себя. Оно по праву его, открытие его, а не какого-то там Меховецкого… Сейчас не знал он, что каббала сулит ему, указывает или какими бедами грозит. Ох! а как это нужно было ему знать именно сейчас, сию секунду, каждое мгновение. Но нет времени разгадывать код тайных чисел. После Сёмина дня он сбился с чего-то и понял, что уже нельзя вернуться опять в начало.

Страх подстегнул их, и его полки бежали из-под Тулы. Скорее туда, на юг, в Орёл, затем и дальше покатились гусары, казаки, а к ним примкнули государевы служилые. Не знали только они, что Шуйский и не думал преследовать их. И там, по дороге, Матюшку бросили «зипунники», всё те же запорожцы, когда поняли, что ввязались в драку, а в ней добычи не видать.

В Орле его войско не задержалось. А город молча встретил их и так же молча проводил. Он ожидал грозы, на испытание готовился. Вот за Орлом они.

Непогода, слякоть, дороги все ужасно развезло. Телеги тонут по ступицу в грязи, обозные лошадки надорвались, не тащат их и падают несчётно.

«Накаркал, пёс!» – стал злиться Матюшка на своего дьяка, с его приметами.

И в этой мрачной гонке, похожей скорее на бегство, он избавился в какой-то деревеньке от лишних дворовых баб. Обоз облегчил. И среди них первой лишней оказалась его Агашка. Он не прощал измены, малейшего намёка на неё, сам всегда изменчивый, непостоянный.

– А как же я?! – вскричала, уставилась на него Агашка: глаза сухими, злыми были.

– Не пропадёшь! – отрезал он и отвернулся, забыл о ней.

От этого даже у Пахомки, циничного расчётливого дьяка, невольно дрогнуло сердце, когда он увидел лицо Агашки. Та провожала их уходящий обоз тоскливым взглядом собаки, которую прогнали с родного двора…

На следующей стоянке около глухой деревеньки, близ речки Неруссы, его дозорные привели в лагерь разъезд гусар. А следом подошёл целый гусарский полк.

– Самуил, ты ли это?! – воскликнул Меховецкий, увидев во главе этого полка ротмистра Тышкевича. – Какая нелёгкая тебя, дружище, принесла сюда! Ха-ха!

Тышкевич, молодой человек среднего роста, обычной наружности, соскочил с коня на землю и невольно присел на ногах, ослабевших от долгой верховой езды.

Меховецкий обнял его и оглядел, заляпанного грязью, усталого, но крепкого, с весёлыми глазами.

– Здоров, здоров! А я уже вспоминал о тебе!.. А как отец, пан Януш, придёт ли?

Самуил кивнул головой: «Да, придёт!»

И Меховецкий повеселел, впервые за последнюю неделю сплошного отступления, и сразу же потащил его за собой.

– Пойдём к царю!.. Но, чур, не удивляйся ничему. Наш новый царь с причудами! Не то что первый-то! Хм! – хмыкнул он и подмигнул ему по-свойски.

В этот день в шатёр Матюшки набились все начальные люди его войска.

– У меня семьсот гусар и две сотни пехотинцев, – сообщил Тышкевич, когда представился, и всё приглядывался неявно к нему, к Матюшке. Рассказал он ещё и последние новости из Польши. – Сюда на пути с полками Казимирский, Хрустинский и Вильковский. Да всех и не перечесть! И что же? С такой-то силой будем отступать! – насмешливо оглядел задиристый ротмистр полковников.

– А Рожинский собирается сюда? – спросил Меховецкий его.

– Да.

– Грамотку послать бы ему надо, – предложил Будило и почему-то метнул взгляд на Меховецкого.

– Полк, zwykły[36] к брани, у него есть! – восторженно поднял вверх большой палец Тышкевич. – Государь, не поскупись на грамотку ему!

– И как он? – спросил Матюшка и тоже почему-то взглянул на Меховецкого.

Тот опустил глаза, чтобы не видеть Тышкевича, и заворчал пренебрежительно:

– Похвалы пустой достоин он…

– Да нет же! – вступился Будило за Рожинского. – Нам всем такими быть бы на войне! Пока не распустил он гусар, пошли грамоту ему, государь, – обратился он к нему, к Матюшке, к тому, кому решать, а не Меховецкому же, хотя и гетманом он избран был. – Верю, он придёт к тебе!

Здесь, под деревней Лабушевой, они простояли лагерем неделю. Через неделю к ним подошёл ещё полк пана Валевского наконец-то, того Валевского, которого обещал прислать князь Адам. Меховецкий обнял его, затормошил, высокого ростом, с добродушными чертами лица, обрадовавшись больше других его появлению. Они были хорошо знакомы, когда-то он ходил с ним в походы.

– Мы стоим здесь недавно, а надо же, как повезло! Тышкевич, теперь ты, а может, следом ещё кто-нибудь идёт?

– Ну, ты, сиволапый, не так запоешь, когда узнаешь ещё весточку одну! Приятной, думаю, покажется!.. Matka Bożka! Как ты зарос! Бородища, что у московита! Ха-ха-ха! Сам архиепископ теперь наложит на тебя епитимию! Ха-ха!

– Да ладно, не тяни, выкладывай, что за сюрприз! Ты притащил сюда самого короля, «Селедку»[37]? Ха-ха!.. Вот это была бы новость, вот это было б диво! Кхе-кхе!..

– Не-е, не то! Подожди до завтра! Всё сам увидишь, старый Филин!

Его, пана Меховецкого, все, кто знал его близко, звали между собой Филином. Он был похож чем-то на того, и по ночам любил он резаться в картишки с ротмистрами, у которых денежки водились…

Прошло ещё два дня, и, к их удивлению, подошли ещё полки из Польши. А среди них объявился собственной персоной и князь Адам с конными. За ним полк привёл Мелешку, с полком был и ротмистр Хруслинский.

Князь Адам первым делом заглянул в палатку к Меховецкому.

Меховецкий не видел его всего каких-то месяца два и сейчас заметил, каким он стал подтянутым и бодрым. Не то что там, в родовом замке, где был подавлен, апатичен. Нахлынуло что-то на князя Адама после убийства первого Димитрия, и его, впечатлительного, подкосило. Сейчас же он выглядел помолодевшим, был свеж, румян, взбодрился в многодневном конном переходе, проделав в седле весь путь от своего замка до вот этого селения, затерянного в Комаринских лесах.

– Ты что же выпустил-то его из рук! – забрюзжал князь Адам, когда Меховецкий рассказал ему про войсковые дела. – Что здесь творится-то?!

– Я посмотрел бы на тебя, как бы у тебя-то всё получилось! – съязвил Меховецкий.

Он был раздражён. Его раздражал повелительный тон князя Адама. А теперь и вовсе, когда он стал гетманом и на него смотрело всё войско. Как же, послушаются его гусары, когда увидят, что их гетмана гоняет всякий, кому не лень.

– А вот сейчас ты сам попробуй-ка подступись к нему! Хи-хи! – прыснул он коротким смешком прямо в лицо князю Адаму, взирая смело на него.

Они поговорили, погорячились, а ближе к вечеру оба заявились в шатёр к Матюшке.

И там князь Адам повёл себя настороженно и осмотрительно.

Их Матюшка, тот самый мелкий воришка, сидел сейчас в царском шатре и пил вино, красный, распаренный после баньки. Её топили по два раза в день лишь для него, как только объявился он с лагерем около вот этой деревеньки. А подле него, тут же рядом, был его любимец, шут Петька. Тот сидел на ковре у ног его, серьёзным был, не шевелился почему-то.

«A-а, пёс, столбняк хватил!» – со злорадством подумал Меховецкий. Он, как и дьяк Пахомка, недолюбливал шута и повесил бы его давно на дереве, будь то в его власти.

– Петька, а ты почто сник? Тебе бы надо бабу найти! – стал балагурить дьяк и, как всегда, донимать шута.

Петька поднялся с ковра и сделал вид, что намерен посчитаться с ним, но лишь огрызнулся, когда дьяк невольно отстранился от него. Состроив рожицу, он плюнул на ковёр и растёр плевок, демонстративно шаркнув подошвой сапога… Что он хотел показать этим? То дьяк не понял, отвёл от него пренебрежительно глаза… Ох, как же рисковал он, дьяк, умница и интриган! Не принимал он всерьёз шута, за что платил частенько, но так и не задумался над этим. Сейчас же ему, дьяку, здесь не грозило ничего, пока царь доверял ему.

– Прошу, Панове, прошу! – раздался радушный возглас царя, как только они вошли к нему в шатёр, вошли вместе с Будило и Тышкевичем.

Меховецкий не решился идти сюда вдвоём лишь с князем Адамом, о чём, как он заметил, Матюшка догадался сразу. И что-то тёмное мелькнуло на лице его, Матюшки.

– О тебе, князь Адам, наслышан много я от пана Меховецкого! Не так ли, пан Николай?.. Хм-хм! – усмехнулся он, когда увидел кислую физиономию своего гетмана. – Я буду в милости держать тебя!

Князь Адам хотел было возмутиться. Но Меховецкий легонько задел его рукой, повёл бровями, как бы напоминая о том, о чём предупреждал его вот только что. И князь Адам, смущённо, но всё же поклонился царю, тому воришке, над которым потешался всего каких-то четыре месяца назад у себя в замке, над тем, как тот был похож на кармелита… А тут – на тебе! Царь! И жесты царские, и царская улыбка, величественная, слегка надменная, достоинства полна. И ум откуда-то вдруг появился… Чёрт возьми! Не думал он, князь Адам, тогда, когда принимал в своём замке вот этого Матюшку, что и ему придётся подходить к его руке, почтительно, нагнувши спину… Но подошёл… И уловил он мельком взгляд царя: холодный, и всё те же, навыкате, блестели наглые глаза.

Пришли ещё полковники и ротмистры. И все уселись за стол вместе с царём…

– Господа, – обратился Меховецкий к собравшимся, – нам нужно решить, что делать, куда теперь выступать всем войском. И о зимовке надо бы подумать.

Эти дела были его, как гетмана. И в них он старался не пускать Матюшку, всячески оттеснял. И здесь, на совете, было решено идти на Брянск, где в прошлый раз их уже встречали хлебом-солью.

– Встретят и сейчас! – уверенно заявил Матюшка.

Он переглянулся с Пахомкой, кивнул ему головой, и дьяк выскользнул из шатра. И тотчас же холопы понесли на стол какую-то снедь. Изысканностью и изобилием она не страдала. Её только-только хватало, чтобы перекусить… Да, царский стол выглядел не по-царски: был скудным, однообразным.

Но тут холопы внесли в шатёр бочонок с крепким напитком, и все занялись вином.

Матюшка набрался быстро, сидел бледным и вдруг сорвался, когда князь Адам заикнулся о папе: мол, до Рима уже дошла весть о чудесном спасении его, царя Димитрия…

– Не папа же спас меня! И что мне папа! Для меня каждый поп – папа! – ввернул он ловко подсказанное ему как-то Меховецким.

Он богохульствовал вовсю. Припомнив Божью Матерь, прошёлся он насчёт Христа, не замечая вытянувшихся лиц полковников. И видел он перед собой лишь физиономию князя Адама, который над чем-то посмеивался. А он, в общем-то, изощрялся лишь для него. Он утомился от своих же речей, напоследок заставил ещё плясать Петьку. И тот, выжатый припадком, ещё кривлялся долго горбатым снопом перед гостями.

Глава 5

РОЖИНСКИЙ

Март, число 20-е по русскому календарю. Уже поёт капель вовсю, и солнце ярко отражается от белизны кругом. Искрится снег и колет глаз, играет бликами повсюду. Всё повернуло на весну уже, всё ждёт её, красавицу зелёную, когда придёт она и, прихорашиваясь, очистит землю до черноты, а небо до нестерпимой синевы, разгонит облака ненужные.

Рожинский, князь Роман, вёл отряд гусар в две сотни всадников. А впереди разъездом скакали тоже его люди. Аргамак под ним шёл лёгкой рысью, а то переходил на быстрый шаг. Поскрипывало в такт седло, и звякала уздечка, хрустел, кололся тонкий лёд под твёрдыми копытами, и уходила, стремительно стелилась под ноги коня дорога. И всё назад, назад. Кусты мелькали, и деревья, и выбоины на дороге, укатанной санями и схваченной ночными, ещё сильными морозами.

Князь Роман был видным, броским, молодым. Ему и 33 лет от роду не минуло ещё. Но в глазах его уже мелькала скука. Природа одарила его ростом выше среднего, породистым и тонким носом, характером прямым и твёрдым, от войн, походов закалённым. А губы, стрункой, выдавали скрытность; усы, короткая бородка клинышком, словно срисованная с короля, их, польского, теперь вот Сигизмунда III. Он на него старался походить, хотя симпатий к нему он не испытывал. Он в мыслях полагал и в узком кругу друзей не раз всё это излагал: что тому, потомку дома шведских Вазов, чертовски повезло. Ведь претендентов на польскую корону было полным-полно тогда, когда уехал из Польши её очередной король, герцог Анжуйский Генрих, уехал за своей короной. Она досталась по наследству ему. Точнее, он сбежал во Францию, на родину, от поляков, народа своевольного, его дворян кичливых. Бежал он ночью, тайком, едва не завяз в болоте топком. А его подданные, поляки, пустились за ним в погоню, но их король бежал быстрее… И не вернулся он уже в страну, что затерялась на окраине Европы, цивилизованного мира. Она осталась чуждой для него землёй, где всякий мелкий шляхтич сам себе по воле жизнь выбирал, никаких законов не уважал и знать не знал, но твёрдо знал, что он сармат, потомок древних римлян, кровь в жилах голубая у него течёт… Затем недолгим было правление Батория, очередного избранного короля… А вот теперь и Сигизмунд, по счёту третий…

– Войцех! – окликнул он своего поручика, белобрысого малого; тот следовал всегда позади него с гусарами его личной охраны.

Все они, рослые и сильные, крутить умели ловко палашами[38]. Бой ближний, бой прямой, был их ремеслом. Он их кормил, поил и одевал и на поместья ещё немного оставлял. Так, сущий пустячок: усадьбу или замок воздвигнуть можно было на тот презренный металл, коль выпадала удача на войне.

– Слушаю, пан Роман! – откликнулся тот.

– Пошли гонцов! Пора! Да к войску, к нашим, пусть заглянут сперва! А не только к этому… «царику»! – процедил он сквозь зубы с каким-то непонятным ожесточением.

Ещё из Чернигова, зимой, он посылал своих доверенных в Орёл, к царю Димитрию, на переговоры об условиях их службы у него. И вот вернулись его посланцы. И рассказали они кое-что интересное про того, кого увидели под царской шапкой в том войске, в войске Меховецкого… «К кому посылали – того и нашли!» – пробежала ухмылка по лицу Войцеха, который тоже ходил туда. За ним усмехнулись и остальные гонцы: загадочно, двусмысленно. Они так ничего и не узнали о том самозваном царе… «Ну и как он? – спросил князь Роман тогда своего поручика. – Похож на царя, на того Димитрия, или нет?» Войцех поднял вверх брови, изобразив на лице раздумье, неопределённо поводил рукой в воздухе, как будто выписывал какие-то знаки, и опустил её: «Я же, пан Роман, не видел его раньше. Из наших тоже никто не встречался с царём Димитрием до того… А вот когда мы стали допытываться, тот ли он, за кого выдаёт себя, то как он обозлился-то! Вы бы только видели! Заорал на нас: „Я с вами в карты же не играл!..“»

– Аа-а! – протянул задумчиво Рожинский и почему-то вспомнил, что уже пошла вторая неделя Великого поста, хотя никогда за этим не следил и не отличался набожностью.

«Болеют же, бедняги!» – обычно появлялась у него мысль, когда он видел толпы у костёла…

Вот так плавно текли мысли его. Ничто их не нарушало ход приятный.

«Я с вами в карты не играл!.. Не играл, не играл!» – закрутилось в голове у него, когда он подумал, что ждёт его в войске, которым сейчас заправлял Меховецкий.

Но тут впереди, из-за оголённых берёзок, что стояли по снежной кромке на белом фоне, донёсся знакомый напев гусарского рожка. Он пропел точь-в-точь так, когда отдают полковые почести, встречая гостей на славу… И вот оттуда уже скачут его гонцы, а впереди всех Войцех. Вот подлетел он к нему, осадил жеребца и козырнул.

– Пан Роман, войско вышло за стены: встречать вашу милость! Стоит вон за тем лесочком! – показал он рукой туда, откуда только что прискакал.

– И там же гетман, пан Меховецкий? – язвительные нотки скользнули в голосе у Рожинского; вопрос пустой, и так всё было ясно.

Поручик отрицательно мотнул головой:

– Его нет! Только пан Будило!

Да, его встречал пан Будило. Тышкевич вывел своих гусар. Полковник Вильковский был тоже с ними. Далеко от крепости, от города построили они полки, воздавая тем честь ему, Рожинскому. И он встал перед полками под крики: «Слава-а!.. Слава-а!..»

– Пан Роман, прошу вас ко мне, в мой стан! – пригласил Будило под конец торжества Рожинского. – Там хватит места всем твоим гусарам! Их примут как друзей! И царь непременно пригласит тебя!.. Но вот… – замялся он, надеясь, что и Рожинский будет тоже удовлетворён тем, что ему предложит царь. Хотя он и знал, что Меховецкий, не упуская свою близость к царю, нашёптывал на ухо тому о Рожинском нелестные слова.

Остаток дня у князя Романа прошёл за вином в кругу полковников и ротмистров. Утром он встал рано. Походная привычка подняла его вместе с зарёй, как на крестьянский труд. Да, ратный труд был тоже тяжким и требовал отдачи неизменно… Он умылся, почистился и перекусил, собрался на встречу с царём, рассчитывая, что тот примет его сегодня же. Но время шло, а от царя никто не появлялся. И князь Роман, разгоняя скуку, справился у Будило о полковых делах, рассказал и сам о жизни при дворе, где был как раз перед походом сюда и виделся там с королём.

– И что же Его величество? – спросил Будило о том, о чём тут в войске много говорили всякого.

Рожинский, понимая, что об этом его будут спрашивать здесь, знал, что ответить.

– Его величество негласно дал на это добро… Как вы сами понимаете, иначе и нельзя, поскольку заключено перемирие с Москвой…

В избу, где так мирно текла беседа, вошёл Войцех. Вместе с ним вошёл боярский сын. Здоровяк, как видно, обладал немалой силой и у царя служил в личной охране.

– Пан Роман, царь приглашает вашу милость к себе! – доложил Войцех.

Царский посланец же, тот здоровяк, приложил руку к шапке, эффектно и почтительно. И мягким голосом, который явно не вязался с его мощным торсом, он объявил:

– Государь и великий князь Димитрий Иванович, царь всея Руси, приглашает тебя, князь Роман Наримунтович, в свои хоромы!

– Подождите! – коротко бросил Рожинский, равнодушный ко всяким вот таким эффектам.

Он прошёл в соседнюю горницу, где слуга надел на него кафтан для выхода на важные приёмы. Подцепив к поясу клинок, он вышел назад к посланцу. А там уже стоял денщик, предупредительно держа в руках его соболью шубу, услужливо распахнул её, и князь Роман просунул руки в рукава, слегка встряхнул плечами, поправляя шубу. И так, нараспашку, не застёгиваясь, он вышел из избы во главе свиты из своих людей. Во дворе всё тоже было уже готово к выездке. Там дожидались его гусары, всё в тех же голубых плащах. Они сопровождали его охраной в поездках всюду, где их клинок был нужен, служил ему.

Войцех скомандовал: «По коням!»

Лёгкий шумок заполнил постоялый двор, и вот гусары уже верхом. И тут же сидят на конях два царских пристава.

Все выехали со двора. Впереди приставы, за ними князь Роман и Вильковский. Будило увязался с ними тоже на царский двор. Ему там тоже был назначен приём, о чём сообщил всё тот же боярский сын. Длинной цепочкой всадники двинулись по узким улочкам к крепости, Спасская башня которой, просев уже от старости, издали притягивала к себе взоры. Они поехали шагом. И только-только отъехали от постоялого двора, как навстречу им пригнал от царя другой гонец. И он, ещё не доскакав до них, замахал руками и заорал издали: «Сто-ой!.. Сто-ой!..» Подскакав же, тот гонец, закричал на него, на князя Романа: «Назад, назад! Царь только что встал и ещё моется в бане! Нельзя туда! Ну, тебе же говорят!»

Наглец выпалил всё так неожиданно и резко, что князь Роман потерял дар речи на минуту от такого оскорбления.

– Схватить и проучить! – очнувшись от столбняка, приказал он Войцеху по-польски, затем перешёл на сносный русский:

– Ты, паршивый пёс! Кнутом, кнутом тебя сейчас накажут!

Но тот гонец, увидев княжескую плётку, пустил во весь опор своего коня обратно.

Князь Роман двинулся дальше, к крепости, уже уверенный, что больше никто не прискачет оттуда, чтобы остановить его.

Таков народ уж этот, московиты: коль дашь отпор, и сразу веский, так тут же и отступятся… «Царь встал и в бане моется!.. Встал и моется!» – гневно повторял он про себя…

Они проехали в крепость через ворота, уже раскрытые настежь для них, за караулы под башней. Там стояли казаки в серых кафтанах и в шапках тоже серых. И снег, весенний, тоже серый, лежал здесь, подле серых стен.

У воеводских хором все спешились. И князь Роман, разминаясь, прошёлся взад-вперёд у коновязей. Хотя он ехал совсем немного, но тот наглец так взбодрил его, что у него всё тело встало колом и заныла спина.

– Вот мерзавец! – выругался он.

– Пан Роман, не принимай это близко к сердцу, – сказал Вильковский и подмигнул ему, мол, давай, не знаешь разве, как надо поступать с москалями.

Князь Роман подтянулся и хмыкнул: «Хм!» – окинул взглядом крепко сбитую фигуру полковника.

Во дворе же, подле съезжей и хоромной царской избы, стоявшей рядом с ней, суетились служилые. И уж очень бестолково, словно кто-то гонял их по разным посылкам, тоже, видимо, не представляя, для чего всё это нужно.

Войцех поймал за рукав одного из них, вроде бы подьячего, и спросил его, где царь принимает гостей. Заметив, что тот не слышит его, он гаркнул так, что тот отшатнулся от него и сразу показал на съезжую, сам же спешно засеменил куда-то дальше.

– Balamuctwo![39] – выругался поручик под сумрачным взглядом Рожинского.

– Пошли! – решительно сказал князь Роман, не намеренный больше ждать, и направился впереди всех к съезжей.

А там, подле крыльца, томились стрельцы в малиновых кафтанах, крест-накрест перетянутые белыми берендейками. От скуки на караулах они что-то травили. Заметив Рожинского, они схватились за бердыши[40], загородили ему дорогу.

– Царя нет! Никого не велено пускать!

Откуда-то сбоку вынырнул всё тот же подьячий, испуганно пискнул: «Только после государя!»

Но гусары не стали никого слушать, пошли на стрельцов и тут же напоролись на отпор.

– Куда, куда!.. Не при, а то вдарю! – загремели голосами караульные, зло засверкали белки глаз, залитые с утра уже крепкой сивухой.

Вильковский молча усмехнулся на эти странности, происходящие при дворе «царика», и крикнул гусарам, чтобы не медлили. И те оттеснили от двери пьяных стрельцов.

Рожинский с Вильковским свободно прошли в съезжую. За ними туда же прошёл Будило, а затем и ротмистр Казимирский с десятком гусар. Комната, куда они вошли, была просторной. В ней было пусто. Там стояло только массивное кресло, грубо сработанное и окрашенное в золотистый цвет, с прямой спинкой, по которой витиевато расползался непонятный орнамент. К стенкам же прилипли лавки, как обычно принято в русских избах, а деревянный, гладко выскобленный пол блестел, чем-то начищенный. В комнате было сухо и неуютно, как в костёле или у мирового судьи. От голых некрашеных стен, обшитых досками из клёна, веяло скукой, да ещё от лавок исходил слабый запах липы.

Пройдя в комнату, настояв на каком-то своём праве, Рожинский почувствовал, как глупо всё получилось. И, не зная, что делать дальше, он прошёл к креслу, равнодушно пробежал глазами по нему, догадавшись, что это трон. Затем он бросил взгляд на стены с кленовым рисунком, ему знакомым. Точь-в-точь такими же были стены у него в замке, в одной из горниц…

В этот момент распахнулась дверь. И в комнату, размашисто шагая, вошёл дьяк. Он был невысокого роста. Это, должно быть, был тот, из думных, ближних царя, о котором князю Роману уже говорил Будило.

Да, это был Пахомка. И он, Пахомка, подойдя к нему, едва заметно кивнул головой ему.

– Князь Роман, государь не может войти сюда, пока вы здесь! Вам надо выйти! Он пригласит тебя!

Рожинский переглянулся с Вильковским. Тот выступил вперёд и заговорил вместо него, стал выговаривать дьяку с тонкой издёвкой, нарочно коверкая русские слова, насмехаясь над этим дьяком:

– Князь Рожинский увидать царя почтёт за честь! Швидче сообщи ему, дьячок! Да беги, беги скорее ты, панок!

Пахомка, уловив его насмешку, в ответ фыркнул, тоже презрительно, и отрицательно замотал головой: «Нет, нет! Войдёте только после царя! Когда сядет он на место!»…

Пахомка потоптался ещё немного на месте перед князем Романом, затем отвернулся от него и ушёл назад в комнату к царю, где тот дожидался его.

– Ну что?! – раздражённым голосом спросил Матюшка его. – Что скажешь? Гнать его оттуда! Да, да, гнать, а то!..

Он не договорил, что значит это «а то!», но Пахомка уловил сразу его мысль.

– Не слушает он, государь, твоих приставов! Гусары уже помяли стрельцов! Вот затейка-канарейка! – сорвалась у него с языка липучая присказка.

– Тогда иди туда обратно! Выкручивайся, но выгоняй!.. Давай – катись!

И опять Пахомка встал перед Рожинским, взирал на него и ничего особенного в нём не находил. Ну князь как князь! К тому же и вояка! На поле брани вырос, на поле и умрёт…

А Рожинский сначала бледнел, затем краснел, упёрся, не позволял топтать свою честь, себя принизить.

– Ни я, ни мои люди не выйдем отсюда! Так и передай «царю»! – с умыслом, с издёвкой тоже нажал он на последнее слово.

Пахомка же, отвечая на этот вызов полковника, демонстративно отставил свой тощий зад и стал постукивать ногой об пол…

– Князь Роман Наримунтович, ты ведь первым не входишь к королю! А почему ты не уважаешь сан царя? Титло и слово государево – даны ему от бога! – поднял Пахомка вверх указательный палец, и, обескураженный, ушёл назад к царю.

А там, в царской комнате, Матюшка уже спокойно ждал его. Он понял, что дьяк провалился, и возложил всё это дело теперь на Валевского.

Пан Валевский, названный Матюшкой своим канцлером, был моложавый, неглупый, но страдал излишней покладистостью. Теперь он вошёл в комнату к Рожинскому и о чём-то стал говорить с ним.

– Валевский, я что – невеста, чтоб ждать его, как жениха?! – донеслись сквозь стенку до Матюшки обрывки громких голосов. И там схватились в споре, и всё на польском, и Matka Bożka пошла…

Назад Валевский вернулся тоже удручённым.

– Надо идти, – вздохнув, виноватым голосом промолвил он.

И Матюшка понял, что проиграл тяжбу с князем Рожинским в самом начале и что деваться ему некуда. Он процедил сквозь зубы: «Пошли!» – и направился в комнату, к своему трону. За ним гуськом двинулись его ближние, думцы, советники и верные холопы.

Твёрдым шагом, грубо ступая ногами по полу, неторопливо и величественно, стараясь изобразить царскую походку, он шёл и смотрел только перед собой, чтобы не видеть людей в комнате. Он сделал вид, что их там просто нет, о них не думал. Но, проходя мимо Рожинского, он всё же не утерпел. Какая-то сила повела его взгляд в ту сторону, где чуть ли не на его пути стоял строптивый родовитый князь. И он, скосив глаза, глянул туда. Его царский шаг сбился. И он поспешно прошёл мимо князя Романа, слегка отвернувшись от него, и едва не задел его полой своего царского кафтана, который напялил на него Пахомка…

Он прошёл к креслу, к своему трону, уже привычному для него. Усевшись на него, он поставил ноги на приступку и положил руки на подлокотники, почувствовал их теплоту и в сухих расслабленных пальцах приятное щекотание. С каменным, непроницаемым лицом воззрился он на всех и в то же время не глядел ни на кого.

Первым, прервав его царские думы, заговорил канцлер, пан Валевский. Невыразительным и вялым голосом он объявил, как это предписывалось царским разрядом: «Государь и великий князь Димитрий Иванович, царь всея Руси, позволил тебе, князь Роман Наримунтович, войти сюда!»

И Матюшка заметил, что князь Роман усмехнулся, на его лице проступило что-то похожее на успокоение. И у него мелькнуло в мыслях, что князь, видимо, смирился с его волей…

«Каков наглец!» – мелькнуло у Рожинского.

Он был не прочь кинуть это в лицо зарвавшемуся воришке.

Но роль, навязанную ему вот этим «наглецом», он был готов играть. И он сделал несколько шагов вперёд и всё же поклонился самозваному царю.

Тем временем Валевский встал рядом с Матюшкой и уверенным голосом, в нём князь Роман не уловил даже намёка на комичность, провозгласил: «Царь оказал милость тебе: он допускает тебя к своей руке!»

И князь Рожинский, человек из первых в Посполитой, подошёл к Матюшке, к названному царю, и поцеловал ему руку. И вот только теперь ему, князю Роману, разрешили представиться и объяснить, с чем он пожаловал.

– Рыцари, товарищи мои, – начал он, слегка волнуясь отчего-то, – прочли, государь, все грамоты твои! – и он опять поклонился самозваному царю. – Ты их деньгами, окладами прельстил! Не буду тратить время зря! Я готов обсудить договор с тобой! Но в него внесём ещё одно условие: платить за четверть, по её концу, с процентом, если не будет денег к сроку!..

Матюшка понял сразу, на что подталкивал его Рожинский. С него сползло всё его величие. И он нарушил церемонию приёма, стал торговаться, как на базаре, не замечая сам того.

– Пан Роман, полки, что раньше, до тебя, пришли, не ставили мне тяжкие условия такие! Ты сам сообрази! Никак мне тех денег не собрать, пока в изгнании я, и чёрной коркой лишь питаюсь!..

Как выскочила из его уст эта «чёрная корка», он не заметил и сам, но брякнул. Так ныла одна баба в Стародубе на базаре, когда он сторговал там Петьку, своего шута.

Но тут на помощь ему пришёл его гетман. Меховецкий почувствовал угрозу для себя, своего гетманства. Она явилась в лице Рожинского. И он выступил вперёд.

– В царской казне денег нет! Но рыцари, гусары, все на коне! И пан Будило и Тышкевич! – кивнул он головой в сторону полковников. – В долг, под оклады, все воюют!..

Князь Роман выслушал его, глядя всё время на него. И Меховецкий под его взглядом сбился с мысли, запнулся, тихо выругался, замолчал и отступил назад, к трону.

– Государь, силы у тебя достаточно теперь! – усмехнувшись чему-то, обратился князь Роман сначала к «царику». – Но, Панове! – обратился он теперь и к его ближним. – Не уйдём мы далеко, если здесь единства не добудем!

– Ответ я оставляю за собой! – заговорил Матюшка, намереваясь показать этому строптивому князю, что он – царь. – А от тебя, пан Роман, уступок ожидаю!

Рожинский сделал шаг назад с того места, на которое ему показали в начале приёма. За ним то же сделали и его полковники.

– Больше я не буду заниматься этим! Если ты не хочешь нас понять – не увидишь в своём войске! Мы уходим обратно в Польшу, чтобы не плестись со всяким сбродом!..

Кого он имел в виду, было ясно по его взглядам на Меховецкого, намёк был и на казаков… И тут же заметил он, как Валевский, согнув спину, зашептал что-то на ухо «царику». Но тот, похоже, не слушая его, смотрел теперь прямо на него, на князя Романа.

«Уже приручил!» – с иронией пронеслось у князя Романа на подобострастную позу Валевского, верзилы и гордеца…

Наконец Валевский разогнулся и усталым голосом промолвил: «Кончим, господа, эти споры! Государь принимает твои условия, пан Роман!»

Но Матюшка нашёл всё же, что ещё ввернуть наперекор Рожинскому:

– Пан Роман, в твоих полках слишком вольные гусары! Поэтому на Москву пойдёшь отдельно, своим войском!

И Рожинский понял, что царь, а вернее всего тот же Меховецкий, хочет выжить его из войска… «Хитёр! Не на того нарвался!»

– Да, моего полка гусары своенравны! Но, государь, кровь за тебя же хотят пролить!

Он не глядел на Меховецкого, но краем глаза заметил, как у того перекосилось лицо, и тотчас же теперь к самозванцу наклонился он, припал к его уху и что-то зашептал.

А Матюшка почувствовал, как в его ухо, обдав теплом, полился вкрадчивый голос Меховецкого: «Не слушай его, не надо! В его словах нет правды! Как подойдём к Москве, запомни, он изменит тебе!»

За год, почти за год своего отчаянного взлета, Матюшка уже смыслил кое-что в интриге. И он послушался совета, ответил уклончиво Рожинскому: «Когда к столице подойдём, то там с тобой мы всё решим!»

Князь Роман снова усмехнулся, обернулся к стоявшему за ним ротмистру и намеренно грубовато толкнул его в плечо: «Ты слышал! Царь почтил нас милостью своей: коло[41] будет только под Москвой!»

Он схитрил. Не собирался он ждать до Москвы. В войске, в полках того же Будилы, и Тышкевича, и даже самого Меховецкого, уже шло брожение. Гусары требовали коло и были намерены вручить гетманскую булаву ему, князю Роману. Здесь, в войске, не было выше авторитета, чем у него, и опыта ему тоже было не занимать.

Матюшка понял, да поздно, что князь Роман переиграл его вот только что, у всех на виду. Он должен был держать своё слово при себе. Ясно же было с самого начала, что никто не будет ждать до Москвы.

– Я забуду своё слово царское, если не увижу рвение твоих гусар в битвах с Шуйским за корону! – пытался он отыграть своё поражение.

Рожинский, довольный своей маленькой хитростью, заверил его:

– Подошёл, считай, уже ты под Москву!..

Меховецкий же, скрыв свою злость за дружелюбной улыбкой, заговорил с Рожинским так, как будто между ними ничего не произошло:

– Мы всё решили, на всё ты получил ответ!..

Как гетман ещё во власти, он говорил от имени всего войска.

– Вас, господа, царь отпускает и желает удачи в битвах! – обратился он к гусарам, которые пришли сюда с Рожинским.

Валевский тоже перевёл дух и пригласил всех от имени царя за стол. В тот день этого важного приёма Пахомка посадил князя Романа за стол царя. Прочих он рассадил за другие столы с богатым выбором напитков.

– А среди вас, господа, тоже есть рокошане? – спросил Матюшка гостей. – А может, все вы тут бунтовщики?! Ладно, полноте, господа! Мне ли не знать и не любить бунтовщиков и вольнодумцев! – рассмеялся он, довольный, что сконфузил гостей.

Там же, за соседним столом, с гусарами сидел Пахомка, следил за блюдами, что подавали холопы по царскому разряду.

– Здесь, ваша милость, все верные закону, Польше и королю, – слегка наклонив голову, заговорил Рожинский. – А вот из тех, кто пришёл к вашей милости первым, есть рокошане. Храбрые, но мятежный дух привёл их сюда! – снова сделал он непринуждённый поклон в его сторону, всё с той же светской улыбкой.

– Ваш король! Король! Фыр-р! – презрительно фыркнул Матюшка. – Что стоит он, ваш король?! Я не хотел бы быть вашим королём! В такой стране, как ваша! Всякий шляхтич своевольничает у вас! Вы, поляки, плохо кончите!.. И что же ваш король? Он шагу не может ступить по своему желанию! Ваш сейм постоянно суёт ему палки в колёса! А чтобы на престол у вас взойти?.. Ведь это же неслыханно, чтобы короля на трон возводил какой-то кардинал!

Он замолчал, заметив удивление на лицах гостей. Смущение какое-то там тоже появилось.

– На Руси патриарх сделает то, что я, царь, скажу ему!

В этот момент дворовый холоп, из прислуги, входя с подносом в комнату, споткнулся о порог. С подноса на пол полетели серебряные стопки и запели тонко свои песенки, да так насмешливо, как будто над последними его словами.

Матюшка вздрогнул, поморщился, крикнул Пахомке: «На конюшню его! И высечь, чтобы другим неповадно было!»

Увидев же, что по лицу князя Романа скользнуло осуждение, он сказал жёстким голосом, негромко, но так, чтобы слышали и за соседними столами: «Если холопу не дашь хотя бы раз по зубам, он уважать тебя не станет!»

В то застолье гусары и полковники услышали из уст царя немало богохульств и брани на разных королей Европы. Он поносил порядки в их странах и восхвалял Восток, того же Магомета. Увидели они и то, как царь хлещет водку. Ну точь-в-точь как записной извозчик на Москве или в иной какой-нибудь российской стороне.

Утром первым в горницу к Матюшке, когда он проснулся, ворвался Петька, его любимый шут. Он веселил с утра его заспавшиеся очи. Бодрить была его планида. Чтобы он вдоволь похохотал, очистил голову с похмелья, пофыркал над его ужимками. И Петька, зная свою роль, кувыркнулся с ходу через голову прямо от порога, поставил ловко на ноги своё пружинистое тело. Ходил свободно и легко он что на ногах, что на руках, коряжистых и узловатых. А торс его как будто был вырублен из чурбака. Где низ, где верх – не разберёшь, когда катился он колесом по горнице. Мелькали руки, ноги, а между ними голова, похожая на луковицу здорово. Она вросла в его плечи, горб пузырился безобразно… «Гоп-скок!» Ещё прискок!.. Последний раз взлетел он вверх, перевернулся и встал как вкопанный пред ним, своим царём. Склонил он голову в поклоне и напрягся, и выперли из-под кафтана мускулы, и тот расползся с треском от тесноты по швам. Затем, надменно поводя головой, прошёлся вольно он по горнице. Насмешка сквозила в том такая явно, что Матюшка даже взвизгнул оттого, как шут копирует походку, взгляд, усмешку поджатых губ Рожинского: горбатый князь ходил пред ним… Вот этот князь скривился и нос воротит от него, от царя, Матюшки. Напыщен он и родовитость выставляет напоказ. Глаза аристократа взирают равнодушно…

В разгар веселья, стукнув два раза в дверь, в горницу вошёл Пахомка. Лёгкий кивок головой ему, царю. Ну как подачка. Из-за чего он злился на него, но ничего поделать с ним не мог. Дьяк нужен был позарез ему. По сотне раз на дню тот заходил к нему, и его царский сан притупился у него в голове. Да, Пахомка, холоп, был его помощником незаменимым. Он угадывал его желания с намёка, взгляда, полуслова, а то и взмаха руки его, царя Димитрия. Того, с которым сжился он, Матюшка. Тот в нём сидел, уже пророс корнями.

– Государь, здесь пришёл поручик от Рожинского, – доложил Пахомка.

Матюшка глянул на него сквозь слёзы, пелену…

– Ха-ха!.. – Грудь всё ещё вздымалась у него, он едва сдерживал хохот, вновь чувствуя себя отменно бодрым. – Что, что? Ха-ха! – уловил он, как переглянулись они, шут и дьяк, ну точно две змеи, и загадал, какая же из них ужалит вперёд ту, другую…

– И что же у него? – спросил он, с трудом унимая дыхание, как будто это он сам крутился колесом и взлетал под потолок в прыжках вот только что. Он жестом подозвал к себе шута, ласково похлопал по его горбу, чувствуя, как переливается из него сила и стреляет лёгкими ударами под сердце, приятно освежает мозг.

– Рожинский просит о встрече, – сказал Пахомка, холодно взирая на шута, на то, как тот ластится к царю, трётся об него, словно кот шёрсткой о сапоги своего хозяина…

А разве он, Пахомка, хуже шута? Он тоже хотел бы вот так же потереться о государя, ощутить кожей власть, и как она, проклятая, кусается, от этого вдвойне приятна.

– Ну, скажи: пусть передаст своему князю, что я всегда готов принять его, как…

Он не договорил, так как в этот момент в горницу вошёл Меховецкий.

«И тоже без стука, без поклона! Наглец!» – подумал Матюшка, раздражённый тем, что приход того прервал у него важную мысль, к тому же не дал решить всё без его подсказки… Ох уж эти подсказки Меховецкого… «О чём же я говорил-то?.. Вот!..»

– Государь, не спеши принимать его, – натянутым голосом заговорил Меховецкий. – Ты ещё не знаешь всего! С его приходом началось волнение в полках! Гусары требуют собрать коло!

Меховецкий возмущался, хотя такое право было у гусар по законам вольного войска.

– Их кто-то подбивает на мятеж против тебя! Измена, зараза исходит от его людей!

Он, пан Меховецкий, был не глуп, умён. Но вот таких, как он, не умеющих подлаживаться под массу, под простых, простые-то как раз и не принимают за своего. Чужак он для них.

Пришёл Валевский и тоже стал уговаривать его, Матюшку, не спешить с Рожинским.

– Это ведь не простой полковник, как тот же пан Будило! – резонно заметил он. – Гусары хорошо знают князя Романа! И непременно отдадут ему гетманскую булаву!

– В твоём войске, государь! – напирал на это и Меховецкий.

– Пахомка, а ты что скажешь? – спросил Матюшка дьяка. – Выкладывай, что думаешь!

Уловив пристальный взгляд царя, он сразу выкинул всё вольное из головы, вновь стал послушным государевым холопом.

– Как я считаю? – спросил он и почесал макушку. – Я так полагаю, государь, – замялся он и стал перебирать зачем-то грамоты, с которыми притащился сюда. – Войско тебе нужно. А если так, то принимай всех, кто намерен служить. Ну и что, что пришёл после? Да после-то пришёл, а воевать будет лучше иного, заявившегося раньше.

– Молодец, Пахомка! – похвалил его Матюшка, соображая, зачем этот хитрец вот только что выступил против Меховецкого. – Но ты так и не сказал, когда принимать его! Сейчас или немного погодя?

– А это, государь, твоя воля, – вывернулся Пахомка из скользкого положения. – Хочешь – погоди, а то принимай сейчас. Этот, поручик-то, до сей поры торчит в сенцах. Вот и пускай говорят ему, что передать его господину.

– Вот ты и передашь ему мою волю! – сыграл в изворотливость Матюшка со своим дьяком, умницей, как говорят все о нём. – Иди и передай!

– Что передать-то?! – забеспокоился Пахомка, опять поскрёб лысеющую макушку.

Он догадался, что задумал этот ловкач в кресле. Сидит, а сам, поглаживает по голове шута, любимца, а тот, как шавка, жмётся к трону.

– Волю, мою волю! – резко выпалил Матюшка. – Иди! – прикрикнул он на него в тишине комнаты, где все затаили дыхание и ожидали развязки, того, как царь преподаст урок дьяку.

Пахомка поджал губы. Он обиделся, что царь стал распекать его перед полковниками, над которыми он иной раз куражился сам. И он вышел из комнаты своей деревянной походкой, прижав по-деловому к бокам локотки и напрочь забыв о грамотах, что сейчас торчали не к месту у него под мышкой. Вскоре он вернулся, всё так же деловито меря пространство мелкими шажочками.

– Передал, государь! – промолвил он, и тёмный блеск потоком заструился в его глазах.

– И что же ты передал? – спросил Матюшка его и приготовился обрушить свой гнев на него: ведь поймал он его в любом случае, что бы ни передал дьяк посланцу князя Романа.

– Твою волю, государь! – Смех, еле сдерживаемый, таился в глазах дьяка. Вот-вот, казалось, он прыснет оттуда уничтожающим огнём.

– Так что же, что ты сказал ему?! – чуть не подскочил в кресле Матюшка. Он сообразил, но поздно, что дьяк переиграл его в смекалке.

– Как ты, государь, сказал мне, так я, холоп твой, и передал твою волю!

Дьяк явно торжествовал, хотя и знал, что взбучки, государева гнева, ему не миновать. По пяткам будут бить батогами, а то придётся отведать плётки палача. Тот, Ерёмка, не зря ест царский хлеб.

Матюшка вовремя закрыл рот, чтобы поляки его родимые не заметили чего-нибудь на его лице от этой ловкой проделки дьяка. И он пришёл от неё в восхищение, громко расхохотался.

По комнате разнёсся его раскатистый смех. Так он не смеялся уже давно. Да-да, пожалуй, с тех пор как встал на вот этот путь, затеял с Меховецким игру в государя. Сначала она сдавила его, как тесная одежда со всех сторон: под мышками ужала, подтянула живот, укоротила руки. Не мог как следует вздохнуть он даже. Вот-вот должно было всё затрещать по швам и расползтись. Но, удивительно, не расползалось.

Он перестал смеяться и вытер слёзы с глаз, повеселевших окончательно. Вот так опохмелился он после вечерней попойки.

Меховецкий уловил этот момент и заговорил. Он всё ещё пытался повернуть его, царя, куда-то. И он стал путано объяснять ему, что по войску ходят слухи, дескать, князь Роман собирается изменить тебе, как только ты дашь добро, и он приведёт сюда свои полки. Поэтому стоит ли им делать то: уведёт князь Роман их войско к тому же Шуйскому, а то начнёт сам поход за царской короной.

Но Матюшка беспечно отмахнулся от него, мол, не пугай, я пойму и сам всё, и в моей власти договориться с войском.

Прошёл день, два, три, а он, великий князь Димитрий, всё тянул время. Он не отказывал Рожинскому в приёме, но и не давал на то согласие.

Благовещенье, пятница. День был праздничным, по-православному, как ему объяснил всё тот же дьяк.

– Птица гнезда не вьёт! А уж тем паче тебе, государь, сам Бог велел: отдыхать в этот день!.. Не робить, а то дело пойдёт прахом… С Фроськой спать можно, но без греха! – оскалился Пахомка, вскинул на него глаза, посматривая, не сердится ли он на эту вольность. – А вот пить вино можно!.. Я, государь, вешал на ночь мокрую тряпицу под заветрие. К утру осталась воклой, дождёно лето сулит…

– Ладно тебе, – сказал Матюшка, потягиваясь после сна.

Проснулся он поздно, встал, когда солнце было уже высоко. И вот сразу же заявился дьяк, показывает ему новый кафтан для выездки. Он нехотя пожевал какое-то мясо, что подали холопы к столу, и надел тот самый тёмно-красный кафтан, который только что показывал ему Пахомка. Надел он и сапожки тоже красного цвета, и шапку с собольей опушкой. Всё было тщательно подогнано и щегольски сидело на нём. Даже он сам себе понравился в таком наряде. Он вышел из своей комнаты в длинные сени, соединяющие хоромины, и направился к выходу во двор, где поджидали его боевые холопы.

Но тут в коридоре, в полумраке, к нему подошёл Федька Гриндин и быстро заговорил. И дрожь, и вина в голосе, как будто он был причиной чего-то, всего вот этого, ужасного…

– Государь, в полках у поляков смута! Рожинский свернул стан и уходит! Роты пехотинцев уже на марше! Вот-вот за ними двинется и конница! – Выпалив всё это, он перевёл дух, потом опять заторопился. – Во всех твоих полках, и даже у пана Будилы, гусары тоже седлают коней! А Меховецкий никак не может уломать их! Они примкнули к Рожинскому! Меня же послали к тебе, сказать, что от тебя ждут на переговоры твоего доверенного!

– Чёрт возьми! – непроизвольно вырвалось у Матюшки.

Он уже был готов ехать в поле, на охоту, потравить собаками зайцев по последнему зимнему пути. Они как раз в эту пору делают набеги на заросли тальника, обгладывают его, тем кормятся. И вот теперь всё это нужно было отставить и что-то срочно предпринимать.

А Федька всё глядел на него и ждал ответа. Тут подошёл ещё Пахомка. За ним откуда-то здесь, в хоромах, объявился Валевский и тоже устремил взгляд на него.

– Государь, дай я поеду! – с азартом выпалил Федька и сжал кулаки, как будто собирался вот тут же сразу ввязаться с кем-то в драку за царское войско. – Гусары послушаются меня! Из тех полков, что ходят под Будилой! Да, да, и твои тоже! – заметил он, как поднялись усы в усмешке у пана Валевского. – Ты сам к тому же поможешь мне!

Матюшка ничего не ответил ему, толкнул рукой: «Пошли!» – выбежал из терема на дневной свет впереди всей ватаги своих ближних и кинулся к лошадям. Вскочив в седло, он выругался на Пахомку, который стал возиться, усаживаясь на свою ногайскую лошадку, невеликую ростом, давно уже объезженную и тупую.

Кавалькада всадников, а он, Димитрий, впереди, настроенный разобраться с интригами Рожинского, выехала из крепости, затем и за посад. Там они повернули к Орлику, на берегах которого уже стояли полки гусар, выстроившись как перед походом. И он подъехал к ним, рассчитывая на эффект, что тут не ожидают увидеть самого его. Тем легче, подумал он, будет уломать гусар остаться.

Рожинский, заметив его, перестал говорить с полковниками. И все они повернули взоры в его сторону.

Полки стояли вооружёнными, как будто перед битвой. Играло мартовское солнце на доспехах, расцвечивало плащи, оружие темнело. И кони, взбодрённые, приплясывали на месте под смех и шутки. И брань обычная висела над скопищем из всадников, закованных в железо. А поле, уже тронутое оттепелью, растаяло: смешался с грязью снег и хлюпал над копытами.

И встали они. С одной стороны Рожинский, а с ним его полковники. С другой – он, Димитрий, за ним с десяток его ближних и городовые стрельцы.

Князь Роман, приветствуя его, кивнул головой. Его товарищи, рыцари, отвесили тоже ему глубокие поклоны.

– Ну что у вас тут случилось?! – заговорил Матюшка и надменно оглядел старшину войска и самого Рожинского. – Ты что-то хотел сказать мне, пан Роман?.. Нет! – манерно вскинул он вверх брови, когда Рожинский качнул вроде бы отрицательно головой. – Зачем же посылал тогда ко мне своего поручика?

Но тут по войску пополз шумок, и приглушённые, с насмешками, и злыми, голоса. И что-то прокатилось из конца в конец над полем.

Матюшка поморщился. Он не терпел, когда смеялись над ним. Вот кто-то крикнул что-то ему из гущи гусар. Он не расслышал что, но ему показалось: что-то оскорбительное. Он побагровел, засопел, затем гаркнул в сторону поля, в ряды гусар:

– Вы, сброд с помойки, молчите, когда к вам приехал московский царь!.. – грязно выругался он и от злости даже подпрыгнул в седле.

А что же они, гусары-то? А они стояли, молчали, слушали его. Но было заметно, что все хорошо поняли его.

– Высказывайтесь, раз посылали за мной!

Полковники переглянулись между собой и с Рожинским. А тот кивнул головой Вильковскому. И Вильковский, слегка картавя, заговорил:

– Государь, кто-то распустил ложный слух, что мы, дескать, собираемся изменить твоей светлости! И войско требует, чтобы нам были названы и выданы те, кто оклеветал князя Романа, нашего гетмана! Иначе войско уйдёт отсюда, вернётся в Польшу! К нам присоединятся в этом случае и полки, которые пришли, – и как ни выступал он гордецом, но всё же поклонился в его сторону, – к твоей милости раньше! Государь, выбирай – мы или те наушники, что бросили грязное обвинение всему войску и лично пану Рожинскому!

Димитрия возмутил тон полковника, его речь, ультиматум ему, великому князю, государю всея Руси… И он велел Пахомке ответить, уверенный, что тот найдёт средство поставить на место этих вольнодумцев, рокошан, задаст им умственную головоломку.

И Пахомка заговорил. Но его голос, в хоромах, в горницах звучавший важно, убедительно и жёстко, здесь, на просторе, под взглядами тысяч угрюмых всадников, был тусклым, еле слышим.

Димитрий не выдержал того, как дьяк промямлил свою речь, опозорил его перед гусарами, и оборвал его.

– Постой, хватит! Дай я поговорю с ними!.. – сквозь зубы, уже потише, процедил он что-то оскорбительное для гусар.

– И что же вы, гусары-молодцы, хотите! – крикнул он войску, произнося с сарказмом каждое слово, оглядел передние ряды всадников, театрально подбоченился в седле. – Чтобы вам, рыцарям, московский царь выдал своих верных слуг, своих холопов? Не так ли, господа?

Он выдержал недолгую паузу, чтобы всё проявилось, услышал редкие выкрики из рядов всадников, увидел их злые лица. Затем он бросил в эту массу из глаз и лиц, коней, доспехов, шапок, оружия и всякого иного хлама, бросил как в пустоту, как какому-то одушевлённому червяку:

– Не бывать тому, Панове, не бывать! Никто не навязывал ещё свою волю московскому царю!..

Ещё он, разгорячённый, кричал что-то гусарам. Теперь он уже не оглядывался, будет то оскорбительно им или нет. Он жаждал крови, жаждал наказать эту массу, посмевшую перечить ему. Чтобы он дёргался под их капризы. Как дёргается тот же шут, Петька, которого он гоняет сам.

Он, не подозревая, что делает, из баловства с шутом, игры и прихотей, бессознательно вырастал как царь, как повелитель.

– Пусть хоть сам Господь явится с небес и прикажет! Не было того – и не будет!

– Так тебе ближе доносчики, изветы лукавых слушать хочешь!.. А нам, кто пришёл служить тебе, не доверяешь! Мы жизнью рискуем за твоё царство, за тебя! Ты же не желаешь даже выдать тех, кто порочит нас, покрываешь наушников! А войско?! Оно проливает кровь за тебя! За тебя же!..

– Товарищи! – рявкнул Вильковский и высоко вскинул руку, призывая войско к порядку и спокойствию. – Домой, в Польшу! Нечего ему служить, если он нас же и бесчестит! Оклады только обещает! Но не заплатил ещё ни за одну четверть!

– Ах, вы так! – вскричал Димитрий; он вмиг растерял всю свою царственность, обозлённый на Рожинского, гусар и на полковников. – Катитесь к… матери, в свою… Польшу!

В запале гнева он махнул рукой своим стрельцам, чтобы заряжали самопалы.

Вся масса гусар пришла в движение, качнулась угрожающе к нему. И они, гарцуя, стали окружать крохотную кучку его людей. Он заметил это, ещё сильнее обозлился и приказал стрельцам, чтобы прикрыли его от гусар. Те напирали на них конями и уже обнажали палаши для драки.

Стрельцы выставили вперёд бердыши и заорали. Затем они схватились на саблях с передними гусарами. Откуда-то ударил самопал, бухнул в воздух для острастки: «Бух!» За первым второй, потом разрядился третий. И тоже в воздух… Столбом поднялся дым…

Гусары врассыпную, затем повернули снова коней на него, на Димитрия, чтобы отсечь от его людей и окружить.

Он понял их намерение, крикнул Гриндину: «Федька, держи их!» – развернул аргамака, поддал в бока ему подковками на каблуках и пустил его галопом к городу. Лишь взвился стукоток чечёткой над дорогой. Широко раздувая от злобы ноздри и грязно ругаясь в тугой, весенний, чистый воздух, он птицей полетел на аргамаке. Услышав же за собой многоголосый хор копыт, он обернулся, подумав, что это погоня: собрались мстить гусары… Но нет! Там скакали его люди. Они рассыпались веером и перекрыли гусарам путь. А те гнались за ними, потрясали палашами и что-то кричали по-польски… Ещё раз он обернулся, когда подлетал к посаду… Но погони за ним уже не было, она отстала.

В своих хоромах, на воеводском дворе, он скинул с себя кафтан, пропахший потом, чувствуя себя как мокрый лягушонок. Он помылся, прошёл в свою горницу, где обычно спал, надел свежую рубашку и вышел к свите, которая таскалась с ним на совет к гусарам.

У всех на лицах была растерянность. Они не знали, что делать, и ждали, что, может быть, он подскажет. А больше всех суетился Пахомка, угодливо бегая за ним. Первым делом он послал к нему, в его горницу, когда он только-только освежился, Фроську, его новую бабу.

– А ну, иди отсюда! – прогнал Матюшка назойливую любовницу.

И та пошла из горницы, покорно, так же как вошла, вольной походкой, завлекая его гибким станом, что обычно нравилось ему. Но вот сейчас ему было не до неё, внутри у него всё горело, тянуло напиться.

Он выгнал из хором и всех своих ближних, оставил только одного Пахомку.

– Тащи водки! – приказал он ему, заметив, что тот задумчиво жмётся, недоумевает, почему он прогнал Фроську; ту тот всегда подсовывал ему после вина.

– Государь… – несуразно задёргал плечами Пахомка, кокетливо поправляя свой кафтан, собираясь возразить ему, промямлил: – Кто чарки допивает, тот века не доживает…

– Тебе что – дважды повторять?! – взревел Матюшка от такого нравоучения дьяка, сунул ему под нос кулак. – Живо, поганец!

Он повернул его лицом к двери и толкнул в спину: «Иди-и!»

Но когда дьяк поплёлся своими маленькими шажочками, у него аж заныла нога, так захотелось дать ему пинка под зад. Но Пахомка, вот старый хрыч, догадался о его намерении. Он вдруг резво скакнул вперёд, как заяц, почуявший на хвосте легавую, и выпрыгнул из горницы.

Вскоре на столе стояли разноцветные склянки с водкой, горой лежала всякая закуска. И он, Матюшка, сидел один за столом, скромно, на краешке лавочки, показывая этим, но неизвестно кому, что с него сползла вся его самоуверенность после взбучки от гусар. Он хотел выглядеть, со стороны, подавленным. Да, он прикидывался, внутри же у него всё клокотало… В крепость, как принёс ему весть тот же Пахомка, уже заявились гусары и расставили везде свои караулы. Они оцепили его хоромы и никого не выпускали из них без приказа гетмана, выбрав им князя Рожинского на место Меховецкого… В его войске сменилась власть…

Он опрокинул одну чарку водки, за ней другую, потом третью и закусил только после неё, выпил ещё, затем ещё. В конце концов он сбился со счёта, зло плюнул на пол под ноги Пахомке, который стоял тут же, подле стола, и безропотно наблюдал, как он пьёт без меры горькую.

А Пахомка велел холопу тащить сюда шута, рассчитывая, что Петька отвлечёт царя от тяжких дум. Но когда явился Петька и начал показывать свои скоморошьи штучки, Матюшка усадил его за стол, налил ему водки и заставил пить.

– Пей, пей, горбатый сукин сын!.. Тебе говорят – пей!..

И Петька пил, но, сколько ни пил, всё не пьянел, как будто сливал водку в свой горб вместительный.

Наконец организм Матюшки не выдержал шальной нагрузки. Он обнял шута, припал к нему, чувствуя, что силы покидают его. И он повалился было на пол, но Петька бережно поддержал его своей лапищей. Так он и уснул, положив голову на горб своего верного шута.

Проснулся. С утра страшно болела, раскалывалась голова. Всё тело ныло, мстя за вчерашние грехи. Но к полудню он всё-таки собрался и поехал на коло, куда пригласили его. Он уже знал, что остаток вчерашнего дня князь Адам и его канцлер, пан Валевский, вели переговоры с войсковой старшиной и новым гетманом, князем Романом, сглаживая раздор между полками и царём. Они всё уладили. И ему, Димитрию, осталась только малость: объясниться с войском приемлемо для всех. Что он и сделал, представ перед полками, и голосом твёрдым, но фальшивым, пожаловался им, что они не так поняли его и что те вчерашние слова были брошены не им. А это он ругался на свою же свиту. Она-де ввела его в заблуждение относительно пана Рожинского и их, гусар.

Гусары приняли эти извинения его и, со своей стороны, высказались, что и они ошиблись и просят у государя примирения.

К себе в хоромы он вернулся уже поздно вечером, проведя конец дня в кругу Адама Вишневецкого и Валевского. Затем к ним, в избе Будило, присоединился к попойке и князь Роман.

* * *

С утра Матюшка выслушал казначея о состоянии войсковой казны, его представил ему Пахомка.

Затем Пахомка доложил ему ещё новость, буднично и как-то равнодушно:

– Государь, здесь до тебя пришёл Заруцкий!

– Не мог о нём сказать прежде казначея! – рассердился Димитрий на него. – Гляди у меня! – погрозил он ему кулаком. – Высекут! Во дворе и принародно! В следующий раз войсковые дела чтобы шли в первую очередь! Полковник будь то или простой атаман! Они дороже мне, чем десяток казначеев, твоих умников!

Он ещё немного поворчал и велел звать Заруцкого. Сам же он подошёл к окну, открыл его и впустил в комнату свежий весенний воздух.

– Да-а, весна! – промолвил он раздумчиво.

Вот в это время, ранней весной, с Дона вернулся Заруцкий. Он подвёл своих казаков к Орлу и расположился станом рядом с гусарскими полками. Те уже вышли в летние лагеря. И тотчас же он явился в крепость, к царю. Приехал он со своим куренным товарищем, неизменным Бурбой, в сопровождении десятка казаков. Казаки остались с лошадьми у коновязей, а Заруцкого с Бурбой проводил к воеводским хоромам рослый боярский сын.

«Да, кажется, рынд уже завёл Пахомка!» – подумал Заруцкий, косясь глазами на внушительного вида пристава, похожего на мордастого быка.

А тот, мордастый, передал их с рук на руки Пахомке, бессменному слуге царя.

Дьяк, здороваясь, сунул Заруцкому руку – мягкую и сухонькую; не знала она ни сабли, ни топора и ни косы, не поднимала и тяжести больше гусиного пера. А его спутнику, Бурбе, он коротко бросил: «Тебе туда нельзя!» – и указал ему место у двери, точно дворовому псу.

Заруцкий чуть не вспылил от такого унижения своего куренника.

– Он – мой побратим! И этим оскорбляешь ты меня! – отрезал он сразу же все эти штучки дьяка и молча выругался: «Сволочь!..»

Пахомка не стал с ним спорить, махнул рукой: пускай, мол, идёт. Сегодня он был в хорошем настроении. Вот только что он обстряпал прибыльное дельце с Арнульфом. Он выдал ему из царской казны лучших соболей для посольских дел в Посполитой. Они оформили всё чин чином в приказной книге. Но тех соболей, как они уговорились, тот заменит на своих, похуже. А разницу от этой сделки, поделив её с ним, Пахомка уже положил в свой карман.

И он, невысокий ростом, считай, что по плечо Заруцкому, засеменил мелкой походкой рядом с ним и по пути в горницу успел шепнуть ему, что царь теперь часто в гневе, и советовал не раздражать его. Он зол на Меховецкого: за то, что уступил гетманство Рожинскому без боя.

Заруцкий молча ухмыльнулся про себя, но рот не раскрыл. Его не трогали беды дьяка.

Они вошли в горницу. Заруцкий и Бурба поклонились царю. А тот жестом показал им на лавку, чтобы они сели рядом с дьяком.

В горнице у царя уже были Меховецкий и пан Валевский. Став канцлером, Валевский завёл Посольский приказ и переманил кое-кого из подьячих от Пахомки, да к тому же самых головастых. На что дьяк злился и доносил царю обо всём, что выходило из-под пера посольских приказных. А те охотно стучали не только на Валевского, но и других не забывали тоже.

– Ну что же, говори, атаман, с чем пришёл! – велел Димитрий Заруцкому, в ответ на его взгляд, прямой и открытый, без робости на лесть, как видно, он был неспособен тоже. И это нравилось ему.

Заруцкий встал с лавки, ещё раз поклонился ему подчеркнуто вежливо и заговорил:

– Государь, привёл я много казаков лихих! Со мной пришли пять тысяч донцов!..

Он замолчал, полагая, что царь ответит на то, что обещал донским казакам в грамоте за службу.

– Я не оставлю без милости их! – почему-то жёстко ответил Димитрий ему на этот раз. – Вон дьяк всё скажет тебе! – ткнул пальцем он в сторону Пахомки.

Ох, Пахомка, Пахомка. Тот был при царе как всезнающий бес. За всё он отвечал своей головой, за все государевы распоряжения и указы, иной раз рождённые лишь капризом. И как только он успевал всё?..

Заруцкий сел рядом с дьяком.

– За службу казаки получат деньгами, – начал объяснять Пахомка ему зачем-то свои дела, из крючкотворных. – А если к сроку нет денег… Ну, бывает! – развёл он руками. – Тогда пойдёт товар взамен монет…

– Пахомка, ты зубы не заговаривай боярину, – прервал он их толки. – Сказал же: без милости я не оставлю их!

Он перестал смеяться и велел Заруцкому готовиться к выступлению в поход.

– За ласку – холоп государя! – встав с лавки, поклонился Заруцкий ему и сел на своё место рядом с Бурбой.

Пахомка же выбился из общего совета, заспорил с Валевским из-за своих подьячих: «Переманил же, переманил!.. Не честью!»

Но Пахомка злился на Валевского и не слышал его. Заруцкий потянулся было всем корпусом вверх, чтобы встать и заявить ещё что-то, но дьяк мешал ему своими разборками с Валевским.

Димитрий понял его и крикнул: «Говори!» – дескать, ну их, этих…

Заруцкий уловил волю царя и опять заговорил о том же:

– Государь, на юг, за пограничную Оку, большой «Украинный разряд», все города нетерпеливо ждут тебя!..

– Зачем гонцов на юг нам слать?! – тут же вставил своё в их разговор Пахомка. Ещё секунду назад он спорил о чём-то на повышенных тонах с Валевским. Но каким-то чутьём он улавливал всё, что творилось в горнице.

Димитрий остановил дьяка, чтобы тот хотя бы секунду помолчал, похвалил Заруцкого:

– Люблю я преданность такую!..

Он добродушно улыбнулся Меховецкому и показал пальцем на Заруцкого:

– Вот, слышал?! А ты говоришь!..

Когда Заруцкий вышел с Бурбой из хором царя во двор, он остановился и молча посмотрел на своего куренного товарища. Тот, встретив его взгляд, ответил на него своим вопрошающим: мол, что делать-то, когда «царик» ушёл от разговора об окладах? Не надул ли?

– Служить, служить государю природному! Истинному!..

И много сарказма было в словах его, Заруцкого, лукавого донского атамана.

Бурба всё понял, махнул рукой казакам, и те бегом подвели к ним коней.

– Поехали до табора, там соберём круг, – сказал Заруцкий и лихо взлетел на аргамака, бурого красавца, сворованного донцами у турок из Азова и подаренного ему вот только что на Дону.

* * *

А в тот день, ещё с вечера, Матюшка мучился перед сном, не в силах уснуть. Подошла ночь. По небу поплыла полная луна, большая, бледная, а то краснеть вдруг начинала, сквозь тучи пробиваясь. Она-то и мучила его.

А уж Петька-то, его шут, припадочный, так изводился в такие ночи, что даже глядеть на него, беднягу, было жалко.

И он, послонявшись по комнате, велел холопу позвать Пахомку. Пахомка пришёл, с трудом сдерживая зевоту и шатаясь, как пьяный, от дремотной слабости. Матюшка закрыл за ним плотнее дверь, чтобы никто не слышал, о чём они будут говорить.

– Пахомка, ты веришь, что есть дьявол, сатана? – спросил он его, когда они уселись за стол и стали пить пиво, с которым явился дьяк; тот уже знал, что нужно царю в бессонницу.

– A-а, шиликун! Так у нас на Вятке называют его.

Матюшка понял, что дьяк ничего не смыслит в этом.

Пахомка же поскрёб затылок, раздумывая, как бы соврать поскладнее, чтобы царь принял то за правду, всерьёз, и за то, что у него есть что-то об этом в голове.

– Я так, государь, полагаю, раз Бог есть, то и сатана тоже… Поскольку Юог на небе, то внизу-то, под землёй, кто-то должен быть начальным. Святое место пусто не бывает! В пустой хоромине либо сыч, либо сова, либо сам сатана! Хм! – ухмыльнулся он и отхлебнул пивка со знанием дела.

– М-м-да!.. Ну ладно! – спохватился Матюшка, что чуть было не рассказал ему из того, что знал. Ему не с кем было поделиться думами о каббале… «Не с Петькой же говорить!..» И от этого, от одиночества в мыслях, он мучился сильнее даже, чем его шут припадками в лунные ночи. Он размышлял ещё какое-то время, чего-то опасаясь… Но наконец он решил разорвать своё тайное молчание. Оно съедало его, грызло внутри желанием открыться кому-нибудь, поведать то, что роилось в его голове. А в весеннее полнолуние, вот так по ночам, не давало спать. И никакая тут Агашка или та же его желанная Фроська не заглушали его тоски о чём-то, что заставляло его пить, и он находил лишь в вине успокоение… «Ладно: будь что будет!»

И он хлопнул ладошкой по спине дьяка.

– Пахомка, вот что! Я дам тебе сейчас одну книжицу! Она написана по-гречески, ты поймёшь в ней всё! А что не поймёшь, то спросишь у меня!.. Да нет же, ты ведь ходил в попиках, язык сей понимаешь! Читай, кумекай, потом поговорим!

Он встал с лавки, прошёл до огромного сундука, затянутого железными полосами. В нём, на дне, он припрятал свои дорогие книги. Открыв его, он порылся в нём, достал одну, вернулся к столу и положил её рядом со свечкой.

– Вот! – промолвил он и пододвинул её к дьяку. – И чтобы никто не знал о ней! – строго погрозил он пальцем ему.

А Пахомка-то уже знал, что сулит этот палец ослушнику. И он, как исполнительный служака, взял книгу. Но как-то равнодушно повертел в руках ценный манускрипт в толстом переплёте, обтянутый чёрным бархатом и уже здорово потёртый многими руками, которые жадно тянулись к тайнам, что были в нём заключены.

Матюшку слегка кольнуло в сердце это равнодушие дьяка к его ценностям. Но он простил ему всё только за то, что какая-то тяжесть свалилась с его плеч. Теперь не мешала ему и луна, когда его тайна вышла наружу. И его потянуло в сон – от пива, от облегчения. И он, выпроводив из комнаты дьяка, без сил бухнулся на постель.

Глава 6

ВОЛХОВ

К этому времени, к началу мая, армия Шуйского выросла в лагерях под Волховом уже до шестидесяти тысяч. Разделённая на три полка по государеву указу, она ждала своего часа, чтобы выступить против самозваного царя. Во главе её Василий Шуйский поставил своего младшего брата, князя Дмитрия.

Сам Волхов городок небольшой. Да что там – одна лишь крепостишка на горочке стояла, как ставили их в те седые времена. Стояла она на левом берегу Нугри, речки тоже небольшой, впадавшей через шестнадцать вёрст в матушку-Оку. На правом же берегу, напротив неё, уже зародилась крохотная слободка, как раз на бережку речушки Болховки. Места там красивые, лесистые, на пойменной равнине Оки. Там есть ягоды, грибы и кабаны. Олени тоже водятся. А зайцев там – не счесть! От них одна беда. К тому же земли там угожие, поля, луга и рощи. Урёмный лес там тоже встретить можно. Есть, есть где человеку жить и добывать трудом свой хлеб. Но вот никто на это никогда не даст покоя. Здесь, по этим землям, проходил путь, проторённый веками с юга. Здесь воровская степь набегами ходила на Москву, опустошая всё в округе. А с севера обычно приходили на защиту свои, русские полки и тоже объедали до основания крестьян по деревням и всем слободкам.

От Орла до Волхова было недалеко, всего каких-то пятьдесят пять вёрст. И когда там стала накапливаться громадная сила, то в войске самозванца зажили настороженно, с оглядкой на неё. И каждый день ходили туда разъезды, наблюдали за лагерем противника, его передвижками. Да ещё, бывало, пластуны приводили из разведки языков. И тех допрашивали, проясняли обстановку в полках у Шуйского. А то порой и перебежчик заявлялся, сам вести приносил: о настроении в полках у воевод, об их вооружении, чем сыты ратные, обуты ли, одеты, хотят ли драться за Шуйского или не прочь были махнуть на сторону царя Димитрия.

Так жили они до мая, когда пошла, зазеленела трава, не стало проблем с кормами полкам конным.

В Московском государстве в те времена войска собирали весной: как только становилось тепло, распутица кончалась, дорога открывалась для походов. Полковые казаки были пешими и конными. Боярские дети – те все были конными. С собой они обязаны были приводить, с каждых пятидесяти четей земельного оклада, по конному и пешему холопу, вооружённых саблей, рогатиной или самопалом. А если нет – то с луком и совнйй для боя ближнего. Опасное оружие в руках умелых. Стрелецкие полки тоже собирали со всей страны, из городов ближних к Москве и дальних. Во всех полках были десятники, пятидесятники и сотники. Над пятью сотнями стоял голова, а выше – полковой воевода. К его седлу был приторочен медный набат, а рядом развевалось знамя на ветру: трепался лик Георгия святого в руках наездника лихого. И он, воевода полковой, бил в свой набат и вёл толпой весь полк в бой за собой. А из глоток полковых медных труб вырывался оглушительный рёв под вскрики дружные: «Ура-а!»

Вот так в ту пору наши предки воевали. А чтобы есть и жить, таскали за собой огромные обозы по десятку тысяч телег со всякими кормами и войсковым походным хламом. И тот, кто был воеводой на службе полковой, кичливо говорил, что он ходил «своим набатом». Никого, мол, не было над ним. Сам он был на бою себе господин.

Шестое мая. Этот день Матюшка ждал уже: в нём заключалось совершенное число… «Вот с этого-то дня мне и следует начинать свои дела!.. Но шестёрка – знак дьявола, знак сатаны, знак мирового зла!..» Однако этим не был обескуражен он: «Какое дело мне до мира и его зла!» Он в тех совершенных числах, входящих в каббалистический круг, нуждался только в первых двух, знал ещё третье. А дальше?.. Он не загадывал настолько далеко… И он стал перебирать в уме первые два числа. Они как раз вписывались в календарный месяц. И с первого до второго проходило ровно 22 дня. А это опять число каббалистическое… Да, здесь эти три числа увязаны, как вороные в русской тройке. Одно, как пристяжная, воротит голову назад. Другое косит оком куда-то вбок. Ну точно дьявол кривым глазом! А третье, что коренная, связывает и тянет за собой их, двух пристяжных… Они, совершенные числа, вершина совершенства, знак добра в сплошном море зла, где все остальные числа несовершенные, а то, наоборот, сверхсовершенные. Они смысл жизни раскрывают: излишества и недостатки ведут в конечном счёте только к злу… «Да, да, истина стара – мир купается во зле. И лишь каплями в него, как изумрудами, вкраплено добро!» Ну что же – он не пойдёт наперекор всему остальному миру.

И в этот день, шестого мая, он собрал у себя на большой совет всех войсковых начальных людей: гетмана, полковников, ротмистров. И они договорились начать военные действия незамедлительно, тем навязать Шуйскому свою игру.

Оживление крупных войсковых соединений началось на День Ивана Богослова. Пошла подвижка их. Как весной на реках во время ледохода сначала оторвётся один кусок от сплошного ледяного поля. За ним оторвётся другой, уже побольше. Затем затрещат, начнут разламываться огромные пространства изо льда.

Вот также закончилась пора мелких дозоров. На смену им пошли колоннами полки. Первым из-под Орла, из лагеря Рожинского, ушёл на дело Лисовский. Отважный наездник, ловкий рубака и командир был неплохой, он направился к Михайлову со своим полком. Таким далеким броском он выходил под Тулу и тем обеспечивал тылы Рожинскому при походе на Москву. Затем двинулся на Волхов и сам Рожинский со всеми силами. Отмерив дневной переход, его войско стало укреплённым лагерем и окружило себя дозорами ночными. А наутро из лагеря на дело ушёл с полком Рудской. К нему примкнули ещё два полка польской конницы пана Велеглавского.

– Бартош, твоё дело – только стычки! – наставляя, проводил князь Роман Рудского, выйдя с ним из своей палатки. – Тяните на себя москалей как можно больше! Но и не лезь явного на рожон!

Рудской, молодой и подвижный ротмистр, с острым, чисто выбритым подбородком и запорожскими усами, лукаво усмехнулся, протянул: «Па-ан Роман!»

Не дожидаясь больше его указаний, он вскочил на коня.

– А-а! – махнул рукой князь Роман.

Он знал, что тот, склонный ко всяким проделкам на поле боя, всё равно ввяжется в большую драку. Посылал же он его дать бой разведкой, поскольку стало известно, что русские выдвинулись тоже из-под Волхова на десяток вёрст навстречу им и переправились с обозом и полковыми пушками за Нугрь.

День выдался жарким. Время было уже за полдень, когда Рудской вышел с полком на низменную равнину, поросшую густыми травами, и столкнулся с полками Шуйского. И хотя сил у него было мало, но он кинулся задиристо в наскок на русских.

Сражение в авангарде всегда дело неблагодарное, тяжёлое. Столкнёшься с противником, но ничего о нём не знаешь. Стоять же надо, чтобы сковать его, дать ложное представление о своих силах, и ждать, когда же придёт помощь.

В середине дня в войсковой лагерь прискакал гонец от Рудского. Он сполз без сил на землю и прохрипел: «Воды-ы!»

Ему дали воды, затем отвели в шатёр Димитрия, где тот совещался в это время с Рожинским. Гонец, представ перед гетманом, сообщил, что московиты втянули Рудского в большую драку. И он уже не в силах был оторваться от них и лишь оборонялся. Но уже выдохлись его гусары, и стали падать кони от жары на стычках.

Рожинский тут же вызвал в палатку Будило:

– Пан Николай, идём туда всеми полками! Raczej, raczej![42]Галопом, чтоб пыль стояла до небес!

И полки гусар пустились во весь опор дорогой на Волхов. А зной встречал их на всём пути, и провожал их пылью, и гнал вперёд, вперёд на Волхов. Полтора десятка вёрст покрыли вскачь тяжеловооружённые всадники, и вовремя пришли… Рудской ещё держался… И вот увидел он полки и с ними самого Рожинского… А там вон и Заруцкий с донскими казаками… Ба-а! Да тут же и сам царь! Своей персоной заявился!.. Со всех сторон его охрана, с ним его государев полк, из русских служилых с Федькой Гриндиным над ними. А там и шут. Но раз шут здесь, то дьяка точно нет. Тот в лагере сидит, в надёжном месте. Пахомка в жизни никогда не рисковал, он ввязывался только в дело стоящее.

Вон там вырвался дымок из жерла пушки и взвился вверх курчавым облачком. И там же пальнула другая пушка, но куда-то в сторону от рядов противника… А вот наконец послышался звук выстрела, затем другой…

А Шуйского полки стоят, все серые какие-то… Но нет! Вон там, как видно, грязно-зелёные кафтаны. И луками они вооружены, в железных шапках и стёганых тягиляях. Но есть и в колпаках, стальных доспехах. То знатные, князья, то войсковые головы и воеводы.

Матюшка оделся скромно перед боем, но не из-за того, чтобы не бросаться в глаза противнику своим нарядом. А всё по той же привычке посадского – идти на дело в чём поплоше. Они, привычки старые, так и лезли из него. Когда он волновался, то забывал о них. Вот и сейчас волнений было предостаточно. Опять решалась его судьба, как то подсказывала каббала… «Пан или пропал!» – вот смысл сражения, и в нём он должен был уцелеть… Уже давно поставил он на «пана»…

И вдруг массами двинулись полки Шуйского. Вот только что они стояли, как лодки на приколе в заводи у берега… Гусары встретили их, остановили… Но нет! Вон там прорвалось, через позиции гусар, с десяток конных московитов… И угодили в ловушку… А вот уже и заметались, пытаясь вырваться, уйти к своим…

Матюшка, заметив это, наддал аргамаку шпорами в бока и поскакал туда, чтобы отрезать им путь к бегству. А вместе с ним поскакал и Петька, его шут. За ними поскакала вся охрана, свита. Но поздно поняли те выходку царя и сразу же отстали… А в Петьке вдруг лихой наездник проявился. И он обставил Матюшку в погоне за московитами. И быстро-быстро нагнал он одного из них, размахивая длинной рукояткой кистенька, на железной цепи которого вертелся шар: стальной, ершистый, как бородавками усыпанный шипами. И накатил он на московита, и этим кистеньком, со всей своей дурацкой силой, угодил он прямо в лоб тому, когда тот обернулся к нему… И, осадив коня, он зло захохотал, взирая пустыми глазами на дело своих рук: упавшего в траву с разбитым черепом московита.

И тут же к нему подлетел Матюшка:

– Молодец! Ай да Петька, ай да молодец!..

В восхищении от горбатого друга своего, он похлопал по спине его. Но и с опаской, с опаской поглядывал он на его узловатые руки. Какая-то мысль, не очень-то приятная, мелькнула у него о Петьке, о шуте, наперснике по играм.

– Государь, что ты делаешь-то! Опасно же! – выпалил Гриндин, подскакав к нему.

Рожа красная, распарился он от жары, и пот катился по лицу. Дышал он тяжело, как и скакун под ним.

А там, на поле брани, кругами ходила конница по полю, выискивала брешь в защите московских полков, чтобы ударить по ней, рассечь их надвое.

Перегорожена, казалось, была долина вся круглыми щитами: стоят нестройно, но всё-таки рядами. А бедная земля гудит, но как-то радостно, как было и у Матюшки на душе.

И вот в центр всей этой линии обороны московитов, странно жиденькой полоской стоявших в передних рядах, ударил полк Будило. Затем гусары нажали, прорвали их ряды и устремились в брешь за отступающими сотнями боярских детей. Но тут Будило споткнулся о сторожевой полк Куракина, тот держал оборону вторым эшелоном в войске Шуйского и был отброшен выстрелами из самопалов. В горячке боя Будило обрушился атакой конников снова туда же и опять был отражён…

На других участках сражение шло тоже вяло.

И Рожинский приказал обозникам ставить лагерь неподалёку и укрепить его на ночь телегами.

«Пора, пора!.. Пора бы всё и завершить!» – так думал князь Роман.

Уже и вечер подступил. Вот солнце покатилось, коснулось горизонта. Ещё немного, и скоро станет темнеть…

Ночь. Стан польского войска одёрнули телегами со всех сторон. Горят костры. По всем дорогам ушли дозорные следить за неприятелем, за передвижками его. И ночь прошла в тревоге, но тихо и спокойно.

А как только забрезжил рассвет, Матюшка снова был в седле. Князь же Роман встал ещё раньше и уже выводил свои полки из лагеря.

– Государь, прошу со мной, так будет безопасней для вашей светлости! – пригласил он его.

И Матюшка пристроился со свитой к его полку. И они двинулись в сторону лагеря Шуйского, рассчитывая застать русских ещё не готовыми к новому сражению. Но русские полки уже покинули лагеря и стояли в боевом порядке, встречали их далеко в поле.

«Хм!.. Странно!» – подумал он, увидев, что вся долина, где стояли русские полки, была покрыта сочно-зелёной травой, тогда как вокруг неё всё сохло от жары.

Долина же, казалось, манила к себе доверчивых путников, готовых отдохнуть на этом, из зелени, ковре.

– Да, да, здесь болото! Гиблое место для конных! – подтвердил его мысль Рожинский, заметив, что он зачем-то рассматривает долину.

В тот день Матюшка держался ближе к гетману. Он полагал, что его слово царское подвинет дело на поле боя. К тому же его подмывало взять на себя командование, приказы отдавать вот так же чётко, как делал князь Роман.

– Войцех, передай по всем полкам: обходим это место! Зайдём на них с другой стороны! – приказал Рожинский поручику.

И полки пошли аллюром, взбивая пыль, топча траву, сухую землю и кустарник. А вот мелькнул какой-то крохотный лесок. И мелкая речушка попалась им на пути. Они перемахнули её вброд и снова вышли на войско Шуйского.

Но русские полки стояли опять лицом к ним, всё в том же боевом порядке. Там поняли их маневр и его предупредили.

Тогда Рожинский, видя, что сражения не избежать, вывел в передние ряды, на удар первыми, лёгкую кавалерию, «джигитовку». Так насмехались все над нею, опасной своими наскоками стремительными. За ней он расположил колонны копейщиков, закованных в доспехи.

И встали войска друг против друга. Никто не подавал сигнал к атаке.

В округе даже замерла природа. Как перед грозой, куда-то подевались пташки, что по кустам, в траве свистели. Затих и ветерок.

Вот где-то в стороне послышался отдалённый шум. Смутил он слух всех нервных бойцов на поле ратной брани. Несильным был он, но нарастал он быстро. И вот показались они, виновники переполоха: телеги из обоза шли плотными рядами. Меняли дислокацию они, как приказал Рожинский. Он переносил свой лагерь в иное место, более удобное для войска. Но их, телег в обозе, тысячи. Они идут рядами. А возницы нещадно гонят лошадей. И всё в пыли, она клубится, а в ней мелькают расплывчато знамёна. Они плывут, трепещут, и кажется, что вот подходит сила, громадная, и застилает пылью весь горизонт…

И эта картина неожиданно подействовала на русских. Среди них прошла подвижка, их ряды заколебались.

И Димитрий догадался, что московиты приняли их обоз за подкрепление, за новые полки. И сейчас они будут охвачены паникой, и если не побегут, то лучшего момента для атаки не найти.

– Пан Роман! – начал он было…

– Вижу, вижу! – не дал закончить ему Рожинский; он тянул ещё время, чтобы московские воеводы сильнее впали в заблуждение относительно их сил.

– Пан гетман! – подскакал в этот момент к нему посыльный от Будило. – Здесь от московитов перебежчик, доносит: Шуйский надумал отступать, отводит обоз за реку! Туда же отправили и полковые пушки! А вот эти прикрывают отход! – показал он на стоявшие напротив них полки.

И князь Роман понял, что сейчас нет смысла вступать в сражение. Оставив здесь только полк Будило, он снял остальное войско с позиций и пошёл в верховья болот, где дозорные нашли удобное место для переправы за Нугрь. И Матюшка тоже поехал туда. А за ним неотступно следовал его шут. Но что-то ныл сегодня любимец его, а вроде бы не утомился.

– Да перестань же ты! – прикрикнул он на него.

И Петька сразу замолчал, уныло выгнулся горбом в седле.

Они обошли болото и только стали подходить к переправе, как вдруг впереди них раздались частые ружейные выстрелы, затем крики и гул конницы, сорвавшейся в галоп.

– Что там, проверь! – приказал князь Роман поручику.

Но тут же всё стало ясно, как только они завернули за кусты тальника и перед ними открылся вид на реку. Там, к песчаной отмели, к широкому и мелкому броду, облюбованному их дозорными, подходили полки Шуйского. И тоже, видимо, для переправы их принесла сюда нелёгкая. И там же, за рекой, уже топтался полк Рудского. Он оказался один на один со многими полками московитов, и между ними назревала большая драка.

Матюшка глянул на небо: солнце перевалило уже за полдень. Да, время было уже искать место под стан и под ночлег, а не ввязываться в новое сражение.

Но на другой берег реки уже переправилась и часть обоза под прикрытием полка Рудского. И теперь ему грозила беда: задаром оказаться в руках у московитов.

Рожинский, наблюдавший за тем, что там творится, процедил сквозь зубы и громко выругался по-польски: Sam diabeł nie może się rozeznać![43]

Затем он обратился к нему, по-деловому, как подобало к царю:

– Государь, нам придётся сегодня ещё сразиться! Позвольте в дело ввести казаков! Сейчас они для этого как раз нужны. Надо отвлечь московитов от их обоза. Он тоже двигается с ними!

– Пан гетман, располагайте ими, как вам подскажет ситуация!

И донские казаки Заруцкого завыли по-дикому, пошли в атаку на конные московские полки. А те стали бить по ним из луков. Но вот столкнулись они, пустили в ход сабли и как в пляске завертелись кругами. И выполнили они свою задачу: дали время Рожинскому развернуть для битвы тяжёлых латников, позади которых встала лёгкая конница из пятигорцев.

Вот только теперь свёл Рожинский с поля донцов и кинул в дело гусар. Те выставили вперёд длинные копья, пошли в атаку и надавили на московских детей боярских. За латниками вступили в бой и пятигорцы. И полки начали ходить на московитов по очереди, сменяя друг друга. И московские полки подались назад под их ударами, ещё назад, затем перестали совсем сопротивляться… Отход, отход!.. Да это был уже не отход, а бегство!.. Вот теперь-то уже князь Роман бросил все свои силы в преследование отступающих.

А вон уже и засека, лихая сторона. Торчат там надолбы в две кобылины с цепями позади бревенчатого частокола, словно предупреждают, что там, за ними, начинается совсем уже чужая земля.

Мелькнула и старенькая смотровая башня, построенная ещё при царе Грозном для наблюдения за полем, откуда всегда приходили набегом степняки. Те шли обычно мимо Кром, затем сюда, на Орёл, на Волхов, шли дальше, на север, на подмосковные места, в набег, шли за большой добычей.

Гусары проскочили и вот эту, московскую засеку. До самой темноты, до ночи гнались они за отступающими не менее десятка вёрст.

В свой стан, в царский шатёр, Матюшка вернулся в тот день поздно. Вернулся он не один, а с князем Романом и полковниками, когда принесли весть о полном разгроме Шуйского. Тот потерял при бегстве весь свой обоз. И полковая батарея Валуева тоже досталась им трофеем.

– Всем полкам надбавка в оклады за две четверти! – вскричал он громко и вскинул вверх кубок с вином в тот вечер на попойке.

– Ловлю на слове, государь! – подхватил Будило его весёлый тон.

– Вот сейчас же и подпишем тот контракт! – сказал Рожинский и подмигнул своим, чтобы тащили писаря в шатёр.

Пахомка же, вертевшийся подле Матюшки, насторожился и стал подавать ему знаки, чтобы он не говорил чего не следует по пьянке.

Но Матюшка был в ударе. Он не замечал его жестов, да и самого дьяка тоже, такого неуместного сейчас среди ротмистров и полковников. Он разошёлся и хвастанул, как деревенский плут:

– Вот сяду на Москве – вам всё золото и серебро, что в ней найдётся! А я останусь лишь со славой!..

Ещё он что-то много наобещал, под укоризненные взгляды расчётливого дьяка.

* * *

После поражения армии Шуйского и крепость Волхова сдалась на милость победителя. И Матюшка поехал в тот же день осматривать город. Вот миновал он крепостные ворота со своей свитой и въехал в крепость.

А там уже вовсю хозяйничали донские казаки. От них не отставали и пахолики[44]. Шум, гам стоял, как на базаре. Вон кто-то уже залез на церковку, ползёт по куполу к кресту, оправленному каким-то металлом, привлекательным на цвет… Казак! И надо же, забрался!.. Вот рубит он топориком под корень крест. И щепки полетели вниз… Ха-ха! Срубил, всё же срубил, бес окаянный!

Крест пошатнулся, взмахнул крылами-перекладинами и наклонился, стал падать… Вот проломил он своим одним крылом церковный купол. Дощечки брызнули дождём. За ними и он сам грохнулся вниз, вонзился в землю покалеченным крылом и замер.

Но нет, ему, уже поверженному, покоя не дают. Его, израненного, облепили казаки и повалили скопом на землю, как богатыря из сказок старых. И тут же застучали топоры, сдирая металл с живого дерева… Обломки от креста летят в костёр, уже пылающий на площади.

Сейчас здесь всё принадлежало по праву победителям. Вот им, простым, так просто расправлявшимся со всем и всяким…

Равнодушно глянув на это, Димитрий поехал дальше, на воеводский двор. Тот двор уже присмотрел Пахомка для его временного царского жилья. Сам же дьяк ехал позади него с шутом, и, как обычно, они грызлись из-за чего-то.

В этот момент из ворот, распахнутых в зелейный погреб, донцы вытащили какого-то человека, одетого в добротный кафтан. И даже сейчас, хотя его тащили волоком, он выглядел молодцевато. Осанка чувствовалась у него, и на холопа не был он похож.

– Государь, то второй воевода! – с чего-то забеспокоился позади него Пахомка.

Димитрий хотел было ввязаться в эту расправу казаков над воеводой, но тут кто-то из донцов ударил пленника ножом в грудь, и тот свалился замертво на землю.

– Вот чёрт возьми! – тихонько выругался он от досады, что всё расползается из-под его власти. Стоит только ему отвернуться хотя бы на минуту, как его ближние люди тут же творят беззаконие, грабят и убивают. А что уж говорить о казаках.

– Но, но! – дёрнул он со злостью за уздечку коня; тот почему-то заартачился и не желал идти к воеводской избе.

И тут откуда-то, похоже из-за сруба тюрьмы, которая прижалась на краю площади к уже разграбленной церковке, – святое место впритык к преступному, – появился монах, и как-то странно, бесшумно шёл он.

«Расстрига, с Соловков!» – мелькнуло у Пахомки. Таких, любителей скуфейки и акафиста, он сразу узнавал: по синеве лица, по запаху и по походке…

В длинной рясе, с чёрной бородой и волосами, худой, но белокожий, как будто выкупался он в облаках, монах шёл мелкими шажками так, словно плыл по воздуху. В руке же у него был не крест: топор держал он, но вялой, безвольной была его фигура… И рукоятка длинная у топора, как у лесоруба или палача, рассчитанная на замах для сильного удара, невольно останавливала взгляд… Нос у него, сизый, от аскетической нагрузки, горбинкой тонкой выпирал. Глаза же тёмными провалами взирали на мир из чёрной пустоты… Вот подошёл он к трупу воеводы, нагнулся и плюнул ему в лицо… Затем он распрямился и глянул на Матюшку и на людей его. И ухмыльнулся он, оскалив ряд зубов, уже гнилью тронутых… Слабеющей рукой он вскинул топор и опустил его… Но стука топора Матюшка не услышал из-за людского гама на площади… Монах же схватил отрубленную голову воеводы за волосы и окунул её в ведро с водкой, уже поставленное кем-то услужливо рядом с костром.

– На – пей! В последний раз! – вскричал он и показал голову толпе. – Ты по заслугам получил! За то, что загубил живьём меня монахом в келье! Ха-ха-ха!..

Раскатисто и жутко прокатился над площадью истеричный смех, вырываясь из горла, осипшего от долгого молчания в застенках какой-то северной обители… И вдруг он размахнулся и швырнул голову в костёр. И она, охваченная пламенем, зашевелилась как живая там, наводя ужас на невольных зрителей торжества вот этой дикой мести. И по толпе казаков, взвинченной кровавым зрелищем, прокатился вой… Голова же затрещала в огне, оскалилась, показывая всем прикушенный язык. Она словно насмехалась и над ним, монахом, своим врагом, торжествующим минутную победу. Затем она перевернулась в костре, как будто отвернула от него взгляд уже пустых глазниц.

Монах угадал смысл этой насмешки тайной, обозлился, подхватил обезглавленное тело, чтобы подтащить его к костру. Но у него, ослабленного постами, не хватило силы. И он закричал в толпу:

– Да помогите же старцу суд праведный свершить! Ну что стоите вы…. - грязно, зло, не по-старчески, выругался он.

Он страшен был в этот момент. Жизнь скоротечная в нём угасала, вот-вот закончится быстрее огня в костре, его он питал своим врагом. И он, похоже, спешил всё завершить здесь. На суд всевышний, должно быть, не полагался.

– О господи! – прошептал Пахомка, перекрестился и подал своего коня назад, чтобы спрятаться за Матюшкой, за своим царём, или бежать с этой площади, с чего-то одичавшей.

А на зов монаха откликнулась толпа донцов. Мгновенно появились руки, и помогли они ему: труп сволокли к костру, а там спихнули просто в пламя.

И тотчас же монах исчез с площади. Его как будто тут и не бывало. А добровольные помощники его в недоумении остановились, озираясь и не веря своим глазам, что это они вот только что всё это совершили.

Димитрий, заинтригованный тем, куда же мог подеваться тот чёрный монах, обшарил взглядами толпу. Но того нигде не видно было. И он толкнул в ту сторону, к костру, Федьку Гриндина: «Найди немедля и приведи его ко мне!»

Он взглянул ещё раз на костёр, пожирающий труп бедняги воеводы, повернул коня и поехал назад с площади, из этой крепости, к тайной радости Пахомки. Тот ехал за ним и незаметно крестился дрожащей рукой.

Федька же забегал с казаками по площади. Он заглянул даже в глухие закутки в тюрьме и осмотрел воеводский двор. Но всё было напрасно. И он вернулся к царю ни с чем: монах как сквозь землю провалился.

«Знак! Да, да, какой-то знак!.. Но что говорит он мне? – такие мысли стали одолевать Матюшку. – И если это послание, то ждёт меня конец от монаха?.. Да нет же! С бородкой, чёрной!.. A-а, степняк, ещё дикарь какой-то! Похоже, обиженный судьбой, а также мной!.. Вот напасть! Тьфу ты!»

И он выкинул это из головы. Но Пахомка, его дьяк, на этом попался. К тому же его доняла та книжица.

Хватило всего лишь месяца, чтобы та книжица, которую Матюшка дал дьяку, сморила его и чуть до гроба не довела. Пахомка взялся штудировать её сначала как исполнительный служака. Потом она захватила его. Он буквально проглотил её и больше всего удивился совершенным числам. Их было очень мало… «Что капля в море!..». А как распределены! Между единицей и десятью – одно, и между 10 и 100 тоже одно, а также между 100 и 1000 одно… Последнее число то было 496. Он стал тщательно анализировать его: четвёрка – знак невежества, животный мир на четвереньках в нём заключён, девятка – известный знак человека, а шестёрка – знак сатаны, знак дьявола!.. «A-а! Вот почему царь заикнулся о сатане!» Он отыскал в книжице притчу о загадке Сфинкса, прочёл её ещё раз и стал рассуждать дальше, заметив, в каком порядке стоят цифры в том числе: от невежества – к человеку, а от человека – к сатане!.. «Неужто человек идёт не к Богу?..» От этой мысли ему стало как-то не по себе, в стопах забегали мурашки. И ему показалось, что кто-то чихнул за его спиной, там, в темноте, в дальнем углу его каморки… Вот ещё раз, теперь вздохнул, словно проснулся… «Ну что за чушь! – резко обернулся он. – Там никого нет!» Но руки всё равно дрожали, и холодок бродил в груди… Он снова вернулся мыслями к тем числам… «А что же между 1000 и 10 000?» Вот этого он не знал, и в книжице той не было об этом ничего. И он загорелся желанием найти его, то число. Оно, казалось ему, ещё содержит какой-то важный смысл, несёт в себе ужасную тайну… Прочитав, как считаются те числа, он взялся рьяно за работу, засел за арифметику. Она захватила его. Он по ночам, при свечке, считал, считал каждую ночь, горбился, худел и надорвался.

После одной такой бессонной ночи он, вздремнув уже под самое утро, проснулся с больной головой. И почему-то его потянуло в церковь, захотелось избавиться от ненужных дум. И он потащился в крепость, к тому храму, во имя Спаса, со сбитым казаками крестом.

Тяжёлая массивная дверь заскрипела. Пахомка потянул её сильнее на себя. Она открылась шире. Он вошёл в храм, сунул просвирнице полушку, взял свечку, да ту, что была подлиннее, чтобы горела подольше. Затем он прошёл бочком вперёд, но не к амвону, а к правому клиросу, к образу святого Пахомия.

«A-а! Сегодня же день Пахомия!»

Да, да, он, с этой мудрёной каббалой, совсем забыл, что в этот день обычно приходил в церковь к своему покровителю, к своему святому, чтобы поставить свечку. Он забыл, а ноги привели. В этот день он всегда усердно молился и вспоминал свои грешки, и тут же каялся молчком, втайне радуясь, что их никто не знает. Затем он судачил с батюшкой о делах церковных и мирских. А тот непременно жаловался на скудость храмовых доходов. Ну, в общем, всё шло своим чередом, больших дум не занимало, в карман не лезло, и на душе после того было приятно.

Положив на себя крестное знамение, он зажёг свечку от лампадки, что тлела и потрескивала маслом тут же рядом…

«Ну, так и есть – воды в масло подлили! И здесь воруют!» – осуждающе покачал он головой.

Он поставил свечку под образом Пахомия в маленькую лунку шандала и только потянулся было рукой, чтобы ещё раз перекреститься, как свечка выскользнула из лунки, упала на пол и погасла. Пахомка, кряхтя, нагнулся и поднял её. Он снова зажёг её от лампадки и поставил в другую лунку, подумав, что та заполнилась воском. И опять он собрался было положить крестное знамение, настраиваясь на благочестивые размышления о минутах приятного тайного раскаяния, об отпущении грехов, о бренности всего…

«Ох, суета сует», – пробормотал он себе под нос.

Но тут свечка опять вывалилась из лунки, упала на пол и погасла. А у него с чего-то сильно застучало сердце. И он, не донеся руку до лба, опустил её и краем глаза повёл по сторонам: не видел ли кто его конфуза.

«Вон там стоят подьячие, уже не мои, Валевского. Что их-то привело сюда?.. Переглянулись! Заметили, что со мной, с Пахомкой, дьяком царя, что-то происходит неладное…»

Он нагнулся, почувствовал, как прилила к голове кровь, и зазвонили вроде бы на звоннице. Хотя сейчас звонить было рано. Он это точно знал.

Подняв свечку, он заметил, что миряне странно взирают на него. Но он опять взял себя в руки, промолвил шёпотом: «Господи, прости и помоги, прости и помоги!» – снова зажёг свечку, оплавил у неё низ над пламенем лампадки, прицелился трясущейся рукой, чтобы воткнуть её точно в лунку, посчитав, что, может быть, он просто мазал сослепу в церковном полумраке.

Он воткнул её. И свечка встала прямо, и её пламя загорелось ровно, стремясь острым хвостиком куда-то вверх. А он не двигался, стоял, но мысленно повторял про себя со страхом: «Ох, упадёт, упадёт, окаянная!..»

И смотрел он, смотрел на пламя, на свечку, как она стоит, глаз радует. И сердце стало успокаиваться у него. Дрожь унялась в руках, в коленках.

И вдруг свечку плавно повела вбок какая-то сила. И она стала медленно клониться от образа святого Пахомия, как будто тот взглядом отталкивал её. И падала она, падала ужасно долго. Так что из Пахомки успел излиться целый сонм мыслей, страхов и страданий. Не понимал он, что происходит, но видел, собственными глазами видел, что святой Пахомий отталкивает его свечку…

«Не принимает!» – застонало у него всё внутри от страха; не принимает его раскаяния, не верит ему!.. Буря, целый ураган чувств прошёлся сквозь него, мыслей глубоких и пустых тоже.

«Мир во зле лежит!.. Зачем же я своровал тех соболишек-то?»

А что-то он не хотел и вспоминать даже: но оно всё равно просилось наружу… Вот когда-то, однажды в детстве, он пнул жестоко кота. Да так, что тот, бедняжка, от удара не оправился. Он захирел, весь запаршивел, пошёл коростой и наконец в мучениях, тоскливо мяукая и царапая лапками пол, издох… Потом всплыла перед глазами Агашка. Вот так, как стояла, провожая отчаянным взглядом их обоз… А ведь он мог взять её, мог!.. «Но не взял!»

А свечка всё клонилась и клонилась…

Он же взирал, взирал, как падает она, застыл, всё его тело одеревенело: не слушаются руки и ноги тоже… И вдруг будто кто-то толкнул его сзади, да так, что он судорожно выбросил вперёд руку, чтобы подхватить на лету свечку. И, ловя её, он махнул своей длинной бородой над пламенем. И она мгновенно вспыхнула, затрещала, ударила горелым в нос…

Он сдавленно вскрикнул: «А-ах-х!» – хватаясь обеими руками за горящую бороду.

И свечка скользнула вниз, стукнулась об пол и опять погасла. И сразу же исчезло пламя с его бороды. Только вонь прошлась волной по всему церковному пространству.

Пахомка уронил руки, застыл, не в силах двинуться с места и не нагнуться. Он стоял один. Все миряне отшатнулись от него, со страхом взирали, как на проклятого.

И на церковь опустилась тишина. Только один батюшка невозмутимо вёл дальше службу, елейным голосом читал тропарь о покаянии: «Прости, Боже, прегрешения наши, вольные и невольные, яже в слове и в деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и в нощи, яже в уме и в помышлении: всё нам прости-и!.. И Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веко-ов!.. Аминь!»

К Пахомке подошёл церковный служка и слегка дотронулся пальцами до его плеча, как будто успокаивал.

– Сынок… – промямлил Пахомка просительно. – Помоги…

И тот нагнулся, поднял свечку, протянул её ему. Заметив же, как он дёрнул рукой отстраняющим жестом, тот понял всё, кивнул головой, зажёг свечку и поставил её своей рукой под соседним образом, образом Спасителя.

Пахомка же отошёл от образов подальше, весь трепеща внутри и припадая на ослабевших ногах. Издали он послушно поклонился образу Пахомия, перекрестился, не поднимая глаз на строгий лик, затем поклонился образу Спасителя… И так стоял он ещё долго, вдали от иконостаса, не смея приблизиться к нему, не чувствуя, что из глаз текут слёзы и капают на парчовый кафтан. Тот сшит был вот только что опять на деньги, попавшие к нему в карман от очередного нечистого дельца. Нет, он не замечал в тот день в храме никого. Не видел он, как миряне с сочувствием, а кто-то и со страхом, взирали на него, поспешно крестились своему святому и торопливо покидали церковь… Вот так стоял он. Служба вроде бы уже закончилась. И церковь опустела. Как тут ударил колокол: не то на самом деле, не то в его разгорячённой голове. Он вздрогнул. Его взгляд жадно отыскал сам собой образ святого Пахомия и застыл на нём…

И образ вдруг раскрыл уста, и сверху откуда-то полился голос: «Выброси ту книгу богомерзкую! Иди в послушники, в пустыню! Гордыню уничтожь, принизь себя! Тогда и свет увидишь!»

Из храма он вышел как хмельной. Весь мир перед ним качался, как на колоколенке в набатную пору колокола. И было странно тихо, очень тихо на церковном дворе.

Он побрёл к себе, не видя дороги под ногами. Дрожали руки у него. А всё тот же голос повторял в нём непрерывно: «В пустыню, в келью, там запрись!..»

Весь этот день он просидел в своей каморке, никому не показывался на глаза. Утром он, похудевший, совсем как святой, явился в горницу к царю, уже с короткой бородкой, подстриг подпалины. Одет же был как нищий. Ещё шажок – и он в юродивых…

Матюшке уже донесли о том, что стряслось с его дьяком в церкви. Прошёл всего какой-то месяц, как он дал ему свою заветную книжицу, со строгим наказом не показывать никому её, под страхом смерти, пригрозил Ерёмкой… Ох, если бы он знал, к чему всё это приведёт дьяка, так нужного ему для дел неотложных и приказных… И вот теперь это. Да не сегодня же случилось всё это. Он начал замечать сразу же после того дня, что дьяк перестал пить и стал слабеть. Ну прямо на глазах жизнь уходила из него куда-то. И баб он не предлагал уже ему. К тому же, как сплетничали по царскому обозу, он перестал заигрывать с ними и сам… И деньги откуда-то в казне, излишки, появились… «Неужто он бросил воровать?» – забеспокоился Матюшка о своём преданном дьяке, который, видимо, совсем уже занемог… «Вот чёрт! Зачем же я дал ему ту книжицу? За чистую монету он принял всё, что в ней написано!.. Это же надо – как русского мужика грамота корёжит, а мудрость вконец испортить может!»

– Я, государь, на Соловки… Замаливать грехи, – промолвил Пахомка, и искренность скользнула впервые из уст его. – Голос был мне. Ежели не пойду, то здесь и помру…

Матюшка подошёл к нему и обнял: «Хорошо, я не держу тебя».

Пахомка собрался быстро. Да и собирать-то ничего не надо было в котомку нищего. Он вышел из хором во двор. Запахнув на себе дырявый армячок, он подвязал его верёвкой, постучал посохом по сапогам, уже потрёпанным, подшитым толстой кожей, как будто проверял их крепость на дальнюю дорогу. Стянув с лысой головы засаленный колпак, он поклонился ему, царю, его царским хоромам. Затем он поклонился всему миру, на все четыре стороны, собравшемуся поглазеть на зрелище, достойное сказаний. Здесь были холопы, казаки, боярские дети и бабы, повара и конюхи, истопники и кузнецы, портные, и прачки тоже выползли на свет из портомойни. Туда заглядывал он иногда и прижимал от скуки их…

– Не поминайте лихом, люди добрые! – сорвался, задрожал голос дьяка.

И баба, какая-то сердобольная, заголосила вдруг, как над покойником.

Но тут же кто-то прицыкнул на неё: «Цыц! Не помер ведь! На божий свет надумал выходить!»

И голоса, многие: «Ты поклонись там святым мощам!.. Зайдёшь, кажись, и к Иринарху по дороге! Но ты железо не таскай, как он! Не по тебе – килу схлопочешь!.. Хи-хи!» – хихикнул ехидно с подначкой кто-то, но сразу же заткнулся под окриком сердитым: «Закрой свой рот, подлюга!»

И Пахомка пошёл от них. Пошёл он против ветра, потупив глаза, пригнув смиренно голову, и не глядел он ни вперёд и ни назад.

А Матюшка смотрел вслед дьяку, смотрел, как дёргает ветер его старенький армячок.

«Где-то сторговал уже? Эх! Жаль – дьяк был умный. Но, похоже, надорвался. Да, ум излишний не доводит до добра… Ну, вот, кажется, и первый кармелит в Московии!»

На его лицо набежала усмешка, и он взглянул на шута, стоявшего с ним рядом.

Тот жалостливо сморщился, провожая в неизвестность своего непримиримого соперника. Нет, нет! Не плакал Петька никогда от жалости. От злости – ещё может быть. Сейчас же просто ветер задувал пыль ему в лицо. И он щурился, отлично маскируя свою слабость.

Пахомка не дошёл до Борисоглебского монастыря, до Иринарха, убит был разбойниками по дороге. Они позарились на его нищенскую одежонку и скудный паёк, что был в его котомке. Да и старца-то в то время не было в его родной келье. Он был как раз в Москве, у царя Василия Шуйского, и убеждал его стоять крепко-накрепко в своих несчастиях.

Глава 7

ТУШИНО

От Волхова войско самозванца двинулось на Козельск, затем подошло к Калуге, где хлебом-солью встретили царя Димитрия. А дальше их путь лежал на Малоярославец. И там они узнали, что Шуйский собрал новое войско и поставил его под начало Скопина. И эти полки стоят сейчас по берегам Десны, загородили им дорогу на Москву. Но Рожинский схитрил, обошёл стороной Скопина: от Боровска он повернул на Можайск. И запетляли его полки просёлочными дорогами.

– А комарья-то! – ругались пешие и конные, попав в края нехоженые.

Но вот наконец-то они вышли к Можайску. Там крепость встретила их бранью пушек. Со стен же ветхого посада грозили ружья, показывая явно, что здесь не собираются стоять в осаде долго: сдадутся на милость царя Димитрия, если проявит тот её.

А Скопин, когда остался в стороне, бросился преследовать полки самозванца. Но уже было поздно. Рожинский ушёл дальше, на Звенигород, и подступил к Москве.

Матюшка свернул коня с дороги.

– Поехали! – коротко бросил он своей свите и двинулся по зелёному полю к Москве-реке. Она угадывалась издали за монастырём, который стоял на отшибе от большой дороги. Действительно, обогнув его стороной, они выехали к реке и остановились на крутом глинистом обрыве.

Отсюда, с высокого берега, открывался живописный вид на излучину реки, на деревеньку, что маячила вдали. А выше, по небу, бежали облака курчавыми барашками.

Но не до этого ему, Матюшке, было сейчас. На всё взирал он равнодушно. Он не любил вот эту жизнь, топтал её, а мыслями был в городе, который скрывался где-то вон за тем дальним лесом.

– Та деревенька – Тушино! – осмелился прервать его царские думы Федька Гриндин и показал ему на рядок изб, стоявших косо. Там будто пьяные мужики вышли к большаку и встали вдоль дороги на Москву в раздумье, гадают, куда идти им дальше.

– А то монастырь Преображения! – кивнул он головой в сторону построек за деревянным острогом, из-за которого виднелась трапезная, какие-то клетушки, две каменные церковки. Одна была шатровая, другая гляделась луковицей недозрелой.

«Уже разграбили!» – почему-то недовольно мелькнуло у Димитрия, когда он заметил, как донские казаки тащат что-то из монастыря, а из-за его стен доносятся крики, брань и плач.

А вот тут, совсем рядом, стал он вновь осматривать окрестности: другая речка, грязная и неглубокая, впадает в Москву-реку.

– То Всходня, – снова услужливо подсказал Федька и замолчал, заметив его затуманенный взор, брошенный совсем в иную сторону от берега реки: туда, за дорогу, на покатистую возвышенность, где уже устраивал свой лагерь князь Роман.

Там уже стояли ряды серых палаток, расцвеченные яркими знамёнами. Неподалёку от них виднелись шатры и балаганы казаков, татарские кибитки.

В центре же польского стана уже возвышался его царский шатёр. Он, весь белый, блистал в толпе серых палаток, как фрак среди скромных сюртуков.

Димитрий, постояв ещё немного здесь, на берегу, тронул коня и поехал шагом от монастыря, от криков за его стенами, от брани, от самосуда казаков, которым помогали грабить пьяные пахолики.

На следующий день он отправился с князем Романом к стенам Москвы, чтобы посмотреть на неё вблизи. А с ними была свита и охрана. Они пошли в обход, за рекой, чтобы миновать Ходынку, шли долго и выехали на Воробьёвы горы.

– Ну, вот она – столица! – патетически воскликнул князь Роман, что было необычно для него, и показал на стены города, маячившие вдали.

Да, там виднелись башни и купола церквей. Их маковки блестели золотом. А стены шли от башни к башне, торчали те над лесом, как шлемы островерхие у витязей былинных. Редкой цепочкой загораживали они огромный посад от непрошеных гостей. Громадный город издали гляделся мило. Там, где-то в сизой дымке, терялись его постройки деревянные, растравливая воображение несметными богатствами, таившимися, казалось, в его недрах.

– М-да-а! – промолвил Димитрий, пытаясь мысленным взором проникнуть за те стены и угадать, ждут ли его там, как ждали в иных городах.

Но там никто не ждал его, как он надеялся на то.

И здесь, на кручах Воробьёвых гор, они заспорили о том, как им брать Москву. Князь Роман стал горячиться и говорил, говорил быстро, по-польски. А он его, хотя и понимал, не слышал и смотрел, всё смотрел на город: тот не желал признавать его. Затем он спохватился, стал копаться в памяти, чтобы вновь оживить свою заброшенную каббалу, найти ответ на то, что неясно роилось в его голове. Но так туманно в ней, похмельной, было.

«Прошёл год, точнее 12 месяцев и 12 дней! – мелькнула у него мысль, не так остро, как раньше. – Да, да, 378 дней!» – уже непроизвольно сложил он числа и вспомнил, как вошёл в Стародуб, миновал ворота… «Ты глянь, какие цифры-то! Тройка – знак мудрости, семёрку любит Бог, восьмёрка – пустая цифра, как ноль, без смысла мается!.. А может, все мои старания, идущие от мудрости веков, в чём каббала не врёт, проходят через любовь Бога и выливаются в пустую затею, без конца?..» Нет! Не устраивал его такой исход! И он не стал копаться в этом дальше, почувствовав, что здесь, в этой последней цифре, кроется какой-то подвох, какая-то неожиданность ждала его.

«Вот…!» – выругался он уже по привычке и выкинул все эти чудачества из головы. Да и вообще-то он стал забывать своё старое увлечение.

– Ты, государь, чего бормочешь? – бесцеремонно спросил Заруцкий его, заметив, как шевелятся у него губы и крутятся глаза, а он бормочет, бормочет что-то, сквозь зубы цедит, похоже, спорит с кем-то.

Другие же его ближние, не смея раскрыть рот, со страхом взирали на него, на царя, сообразив, что заговаривается он. Уж не передалась ли болезнь лютая от Петьки? Испортил шут царя… И не приведи господи, коли станет биться также он в припадке. Ведь порешит тогда в минуту тёмную… А как схватить за ручки царские?..

Матюшка же как будто проснулся, выпалил: «Уф-ф!» – стал отдуваться, весь потный, чувствуя омерзительно себя… «Хорош, допился! Чёрт-те что мерещится!»

И он начал сам ругаться с Рожинским… Затем они прекратили пустой разговор, послали сотню казаков с Заруцким под стены города. Сами же спешились, перекусили и выпили, пока их посланники ходили до Москвы.

И вот вернулся атаман, принёс всё то же: Калужские ворота закрыты, на стенах пусто, там дружелюбия не видно даже.

Больше здесь им делать было нечего, и они двинулись в обратный путь.

Отдохнув денёк от пьянок, Матюшка взял с собой сотню донских казаков с Заруцким и выехал опять из лагеря. На этот раз они пересекли вброд Всходню и выехали к той деревеньке, к Тушино. А там сады и огороды зеленели, ухоженные трудолюбивыми руками. Но пусто было во дворах, ни дыма, ни людей…

«Похоже, боятся тебя, царь Димитрий!» – с усмешкой самодовольно подумал он, гарцуя на аргамаке впереди своей свиты мимо приземистых и слепых изб: без окон, с отдушинами, рубленных по-чёрному.

За околицей деревеньки они остановились. Они опасались малым числом ехать дальше туда, где за две версты от Тушино, из крохотного озерка вытекала речушка Ходынка, проходила с полверсты полем и впадала в пруд. А там, за тем прудом, раскинулось сельцо Ваганьково, куда Шуйский выдвинул свои передовые заставы. За ними же, на Пресне, стояло лагерем его войско: посты одёрнуты телегами, сам лагерь обнесён был валом, был ров и надолбы ещё. Такое укрепление не взять конным, гусарам и тем же пятигорцам, о чём князь Роман уже говорил ему. Он успел уже побывать под тем лагерем, куда ходил с гусарами.

«Вот дурак! – подумал он. – Зачем лезет сам-то на рожон! Полковников как будто мало у него!»

Они бесцельно побродили, понаблюдали издали за полками Шуйского и вернулись к себе обратно только под вечер. В тот вечер они, князь Роман, Валевский и неизменный пан Будило, долго сидели в царском шатре за водкой и решали, как им брать Москву. Та не желала признавать власть царя, который явился откуда-то из неизвестности, к тому же с её заклятым врагом, с «литвой»… «Он поляка привёл с собой!»…

Так простояв, они потратили череду дней на пьянки, никчёмные советы и разговоры без конца. Затем они снялись всем войском с лагеря, пошли и обогнули Москву и вышли к Тайнинскому селу, на Ярославский хлебный тракт.

Пришли… И что же увидели там? Лес, сплошь лес, да ещё кустарник, болота, сырость. Простора нет для лагеря большого, с обозом, табунами лошадей. Нет никакой защиты и от вражеских лазутчиков. Но всё же стали пахолики и казаки рубить кустарник, крестьян отлавливали для работ из ближних поселений. Они рубили и ругали войсковую старшину, что затянула их сюда. И кое-как втиснулись тридцать тысяч человек в лагерь, на пятачке за укреплениями.

Так минуло два дня. Ночь. И вдруг по лагерю всполох прошёлся. Димитрий, тоже разбуженный криками, поднялся с лежанки, недовольно ворча: «Узнать – что там!»

– Измена, государь! – вскоре донёс ему Заруцкий. – Уваров Гришка бежал! И пушкарей подбил на злое дело! Из тех, что примкнули к тебе под Волховом! Я же говорил, что они воротят нос к Шуйскому! Позаливали пушки свинцом, разбили у них затравки!..

– Вот сволочи! – устало выругался Димитрий.

Он ещё не успел отдохнуть, казалось, только-только заснул. Вчера он вернулся поздно от Рожинского, где собирались они в палатке на совет.

Он оделся и вышел из шатра. Тут, подле шатра, уже стояло несколько человек из его думных. Среди них мелькнуло незнакомое лицо.

– Кто таков?! – строго спросил он его, подумав, что это может быть какой-нибудь из подосланных Шуйским: с намерением убить его. Да, он слышал, что и такое задумали в Кремле.

– Сын боярский Ивашка Зубатый, государь! – поклонился тот ему поклоном средним.

«Ишь! И этот гордый! – мелькнуло у Димитрия. – Не тянет поклоном до земли!»

Он отдал распоряжение Заруцкому: «Поймать и наказать тех пушкарей!» – и вернулся назад в шатёр. Там же, в углу, всё также крепко спал его шут, сном праведника.

Он зевнул от скуки, от этого ночного всполоха, раздосадованный, что его разбудили из-за такой малости, лёг на лежанку и заворочался на ней, твёрдой, словно под ним были голые доски.

«Поганец, даже постель не сделал какую следует!» – подумал он, что надо бы задать трёпку дворецкому за это, и поднялся с лежака.

И тотчас же каморник услужливо поднёс ему стопку водки. Он выпил и закусил. Каморник налил ещё. Он также выпил. Вот только после этого он почувствовал, что готов, уснёт, и улёгся опять на твёрдый лежак. Ещё о чём-то немного побродили его мысли, но сон всесильный уже звал его к себе. И он, зевнув, уснул.

Утром Рожинский приехал к нему в стан и бесцеремонно вломился в его шатёр. В шатре висел крепкий дух перегара, а сам царь валялся пьяным. Его каморники, заспавшиеся, понуро воззрились на вошедшего. Затем они засуетились, стали будить царя. Но тот бурчал что-то и отталкивал их. Увидев же гетмана, он сел на лежанке, почесал трясущейся рукой волосатую грудь под рубахой.

Князь Роман накинулся на него, стал обвинять его: «Ведь твои же советчики тянули сюда!»

И всё это при его холопах, при каморниках и при Будило, который притащился вместе с ним.

– А ты что не мог послать разъезды! Место доглядеть! – огрызнулся, не остался в долгу Матюшка.

– Не тебе указывать! Тоже мне – хорош! День вон где, а всё валяешься, как…! – выругался князь Роман.

С опухшей физиономией, злой, невыспавшийся, к тому же и с похмелья, Матюшка просипел что-то, поднялся с лежанки и грубо, чуть ли не силой, выставил его из шатра: «Да иди ты! Та-та-та!»

И князь Роман вышел с Будило из его шатра, глотнул сырого воздуха. В груди у него кипела злость, чесались кулаки.

– Вот…! – выругался он, хотя раскрыть рот, бросить это прямо царю ещё он не отважился бы. Он вскочил на аргамака, которого подвёл к нему стремянной, и сразу же уехал из стана царя.

Беглецы же, испортившие пушки, попались. Их поймал Ивашка Зубатый, привёл обратно в лагерь. И их, пушкарей, повесили. Зачинщик же, Уваров Гришка, бежал и скрылся за стенами Москвы.

«Но пушки-то пропали!» – злился князь Роман на тех, кто тащил их сюда, на эту сволочную дорогу, Ярославскую.

Он собрал у себя всех полковников и коротко объявил им своё решение:

– Уходим! Здесь ни стоять, ни зимовать, ни отразить противника! Достаточно нам обманов и измен!.. Пан Будило, послушай-ка, передай всё это царю! – сухо попросил он полковника, надеясь, что тот поймёт его.

И Будило заявился в царский шатёр.

– A-а, пан Осип! – восклицанием встретил его Матюшка и тоже заглянул ему в лицо, как и Рожинский.

Будило сделал вид, что это не он только что был невольным свидетелем его ссоры с гетманом.

Матюшка, оценив его великодушие, велел тотчас же подать водку, выпил с полковником. Он понял, что гетман, прислав его, боится показаться сам, мысленно ухмыльнулся и промолчал.

– Пан Осип, – попросил он полковника, – передай гетману мой совет: надо распустить по войску слух, что мы уходим к польской границе. И Шуйский клюнет на это. Клюнет, клюнет! – сделал он категорический жест рукой, когда Будило изобразил на лице сомнение.

Он выпил с ним ещё водки и отпустил его.

Они снялись с этого места, двинулись опять в обход Москвы старой дорогой, уже предвидя нападение. Шли, шли и на Тверской дороге упёрлись в засаду. Их там уже ждали московские полки, заняв удобную позицию в урочище. Дорога была узкой в лесу. И тяжёлые латники затоптались на месте: не развернуться им, не построиться в бронированный кулак и не сразиться. Тогда Рожинский пустил в дело пятигорцев, и те смешали ряды московитов. Затем ударили латники по ним, погнали конных боярских детей, открыли дорогу, и войско вышло из лесной тесноты.

Они вернулись туда же, под ту деревеньку, под Тушино, на безлесье, где тянулись обширные луга, и встали лагерем на прежнем месте.

* * *

Заруцкий собрал в своём шатре атаманов, уселся с ними в круг, поджав под себя ноги. Рядом с ним уселся Бурба. Его не отпускал он теперь от себя ни на шаг. Вновь между ними установилась прежняя дружба. Но к царю он больше не брал его. Тот запретил таскать к нему в шатёр мелких атаманов.

И он сообщил им, атаманам, своим советникам, что гетман, проявляя свою власть, велел садить к ночи всех на коней. Утром предстояло дело.

– На Ивана Купалу, да ещё пятница! Он что – сошёл с ума! – заворчал Ванька Белоголов. Ванька был его правой рукой, опорой. Он был ещё молод, но уже седой по-стариковски.

– Вся нечисть сегодня на Лысой горе! – засмеялся Беспутка, худой скуластый малый, в прошлом начавший самостоятельную жизнь службой в церкви, попом. Но затем его натура потянула вширь из тесноты церковного мирка, келейности и сытости. И он ушёл бродяжничать, связался с казаками.

Атаманы, испуганно взглянув на него, заёрзали на кошме.

– И купоротник цвет даёт! А кто сорвёт тот цветок, отыщет зараз все клады!

– На что тебе клад? Всё едино – пропьёшь! Ха-ха!..

– Да не-е! Пан гетман считает, что москалям сейчас не до войны! Они пьют и хороводы водят! – встряхнул всех опять Беспутка.

Они оживились: «На таборы!.. Их спёрли!.. А государю?.. Как Бог сподручит!..»

Заруцкий вёл круг, давал всем высказать свою волю. Когда же атаманы выдохлись, он велел им идти и поднимать казаков, седлать коней.

– Так гетман наказал! – лаконично закончил он, забыв тут же все их рассказы, вот только что услышанные.

Атаманы разошлись от него и стали готовиться к выходу из лагеря.

Заруцкий собрался было покинуть свой шатёр, когда к нему вдруг нагрянул сам царь.

Димитрий вошёл к нему в шатёр и уставился на него.

– Ты что, атаман, забыл, кому служишь?! Ты ходишь у меня в боярах, а не у гетмана! Почто не доложил, что предстоит сражение?! И гетман, тоже мне, хорош! Надумал тайны разводить!..

Ещё он что-то бросал в запале, негодовал, похоже, обидевшись на князя Романа.

«Но почему он говорит это мне-то?» – подумал Заруцкий. Потом он догадался, что так царь окольно сводит счёты с гетманом, но только при других, без лести.

– А ну выкладывай, что он затеял! – потребовал Димитрий.

И Заруцкий рассказал, ничего не утаил. Гетман действительно, решил внезапно атаковать лагеря Шуйского. Но сделать это можно было только так, подготовив всё втайне от самого царя, от его ближних, его окружения. Среди них было немало тех, кто служил ему, но и не забывал доносить Шуйскому.

– Ладно, атаман, на первое прощаю, – уже мягче сказал Димитрий. – А впредь докладывай всё мне! И без утайки, хотя бы и гетманской!

Он повернулся и вышел из его шатра, сел на коня и поехал назад к себе в стан, в сопровождении свиты ближних и каких-то казаков, из городовых служилых, уже прилипших к нему.

«При хлебе, и жируют!» – подумал он о них с раздражением, хотя был раздражён от встречи с атаманом. У него появилась было мысль о том, чтобы самому пойти с гетманом ночным походом. Но затем, прикинув всё, и бессонную ночь, он оставил эту затею.

«Это гетманское дело, пусть он и справляет его!» – успокоил он сам себя и вернулся в свой шатёр.

– Тут, государь, пришёл князь Григорий! – бодрым голосом доложил ему каморник, надеясь этой вестью обрадовать его.

– Какой ещё Григорий! У меня вон сколько их!

– Шаховской, государь… – растерялся каморник оттого, что царь так быстро забыл своего лучшего друга, которому вот тут совсем недавно клялся, что будет держать его в милости, в восторге от его побега из-под надзора Шуйского.

– A-а! Зови!

В шатёр вошёл молодой человек, чуть старше его. Он уже загорел, покрылся татарской чернотой. Большие глаза глядели прямо, в плечах он был широк. Такого не обидишь безответно.

Да, это был князь Григорий Шаховской, из захудалой ветви ярославских князей, неглупый и тщеславный. Мятежная натура сидела в нём, толкала его наперекор всему и всякому. Тянулся он на зов всех самозванцев. У первого Лжедмитрия, Отрепьева Юшки, он ходил в ближних советниках. Был при самом царе, на службе, при дворе! Когда ещё такое выпадало князьям-то ярославским?.. Затем он лепил легенду о его спасении: из неизвестности и для себя, под непонятным внутренним порывом. Поверить в это он заставил даже простодушных жителей Путивля. Потом занёс его строптивый нрав к царевичу Петрушке в Тулу. Когда же та крепость пала, то Шуйский пожалел его, но сослал на всякий случай в монастырь, за Вологду, у Кубенского озера. Там тоже были когда-то владения князей ярославских. Но с его характером едва ли что-нибудь пошло бы ему впрок. Как только Шуйский помиловал его, он сразу же отъехал в Тушино… Ему был нужен самозванец, а тому – он, князь Григорий. И оба они желали только одного: свалить бы Шуйского, боярского царя. Но если первый рвался по-воровски к чужому трону, то князь Григорий смутой жил. Она – его стихия, и отчий дом, и воздуха глоток в застоинах московского двора, желанная вдова, в гроб уложившая закон – сухого нудного супруга. Свалив же Шуйского, он непременно взялся бы вот за этого – безродного мужиковатого царя…

А за ним, за Шаховским, вошёл Заруцкий. Матюшка не ожидал увидеть его и, обнимая князя Григория, махнул рукой, мол, прощаю, атаман, и даже улыбнулся ему.

Они уселись за стол, за водку. Тут кто-то ещё пришёл в шатёр из его мелких придворных. И сразу же появился Петька и стал показывать свои скоморошьи штучки, всех вволю насмешил.

А он схватил его, прижал к груди, расцеловал.

Да, вечер выдался на славу. Он обнимал и целовал Заруцкого, грозился почему-то Шаховскому, трепал за горб шута, уже не помнил, что вытворял ещё.

Наутро, не выдержав всё же сидения на месте, он поехал со свитой к гетману. А тот ещё накануне вечером ушёл под лагеря Шуйского. И он знал уже, что его полки захватили один лагерь московитов, отбили у них гуляйполе и, преследуя, загнали бегущих за стены Скородома. По слухам, они даже подожгли там какую-то деревянную башню.

Но что же Заруцкий, где он-то со своими казаками?.. И Димитрий поехал туда, куда ему показали вестовые гетмана. Но он не доехал до Заруцкого, свернул в сторону полка Валевского и вскоре наткнулся на него самого.

Его канцлер в это время уходил из-под стен Москвы, чуть не бежал от противника. Здесь, оказывается, вдруг появились свежие полки Шуйского.

«A-а, от Петровских ворот и с Арбата!» Он знал, что там тоже стоят московские полки.

– Государь, здесь же опасно! – вскричал Валевский, глаза как пьяные, а рожа красная. – Вон видишь – отходят! – показал он на роты гусар, которые двигались к ним, а по пятам их пылила огромная масса всадников.

И даже издали в той массе легко узнавались боярские дети, отборная конница Шуйского.

И Димитрий поехал с ним. За ним же, не отставая, всё также таскались кучкой его придворные.

А Заруцкий, ещё вчера до темноты, двинулся со своим полком вдоль берега Москвы. Донцы шли тихо, без говора, и ржания коней не слышно было. И уже в темноте они выдвинулись к позициям московитов. Заруцкий поставил свой полк за дубовой рощицей и поехал с Бурбой осмотреть это место. Они проехали немного и остановились, прислушались.

Ночь, тёмная и тёплая, дохнула на них запахами зрелых трав, ночными голосами, тут, похоже, в двух шагах…

Отсюда, от рощицы, в сторону Ходынских лугов, где были обозы Шуйского, тянулись островками берёзовые околки. И оттуда доносился необычно сильный для военного лагеря шум и вроде бы даже песни.

Они постояли немного, послушали, как перекликаются беспечными голосами между собой обозы московитов, и поехали обратно. По дороге они обсудили, с чего начинать дело, и вернулись в полк. Туда же вернулись дозорные, принесли вести, что впереди них стоит татарская конница, но к ней не подойти близко: везде разъезды, и татары настороже.

Вот показалось и солнце. Уже с утра предвещая жаркий день, оно тяжело влезало багровым диском на пустое небо.

И они двинулись в обход татарских позиций. Но те тянулись куда-то на Ходынские луга, и им, казалось, не будет конца. А там, было видно, они сменялись русскими обозами.

Заруцкий остановил своего коня. И тотчас же рядом появился Бурба. И они прислушались… Оттуда, со стороны огромного города, доносился какой-то сплошной гул… Ага! Столкнулись!.. И выстрелы, сухие, частые, защелкали…

И он обозлился на татар: уж если не хотят драться, то идут на всякие уловки, чтобы только отвязаться… И в это время – о-о господи! – татары вдруг снялись с позиций и покатились от них в сторону городских стен под прикрытием бесчисленных кибиток. Пыль, грохот по сухой земле, и ветер приносит оттуда вскрики, гортанные, как будто там поднялась стая перепуганных грачей.

– Спёрли, спёрли с табора татар!.. Не давай им табориться!

И он бросил своих донцов в преследование, крикнув атаманам: «Отбить обозы!»

Тут к нему подскакал Беспутка, осадил своего коня.

– Валевский взял лагерь московитов! Уже шмонают обозы! – страсть и обида, всё вырвалось с этим криком из него. Он чуть не плакал, что вот-де приходится тут воевать, когда другие занимаются добычей.

А следом за Беспуткой подошли его донцы, остановились поодаль и тоже загорячились: добыча уходила от них в чужие руки.

Заруцкий знал, что лучше не перечить казацкой вольности в такой вот ситуации. И он махнул рукой и крикнул Беспутке, но так, чтобы слышали и его казаки: «Бросаем татар, на Ходынку!»

Вся масса донцов с гиканьем развернулась в сторону Ходынки. Кони сразу резво взяли. И казаки поскакали, лихо обгоняя друг друга, как ватагой в ночное пацаны. И они вышли на тот стан, уже разграбленный. Кругом валялись убитые, как тряпки, обобранные до нитки белели неестественно голые тела… А вон там их целая гора, должно быть защищались, и все порублены… Эх-х! Здесь были победители уже!..

Заруцкий взирал равнодушно на знакомую ему картину. Он сам не раз обращал в такое же вот лагеря противника. Он прошёл с донцами через этот стан. Они вышли к речушке, перешли её, мелкую и грязную, заросшую по берегам кустарником. И здесь они остановились, когда увидели отступающие полки гусар: те отходили под натиском московитов.

А вон скачет пан Валевский! Ну и ну! И он тоже, канцлер, бежит! Куда?! До лагеря, а может, сдать и его!.. А кто же рядом с ним? Знакомая фигура!.. Ба-а! Да то же сам царь!..

«Вот чёрт, носит же его!» – удивился он, что царь пускается так смело в неизвестность, сам лезет в гущу драки, и от этого пришёл невольно в восхищение.

Пять тысяч его донцов встали уже все здесь, на берегу Ходынки, перекрыли дорогу московитам.

Валевский же подскакал к речушке и пошёл вброд через неё. Вода взбурлила под его жеребцом, и тот резво скакнул на крутой и глинистый склон, поскользнулся, но устоял. Полковник дал шпоры ему, и он вынес его прямо на Заруцкого. С полковника текла вода, он был растерянным и потным. А за ним и Димитрий перешёл вброд речку, и тоже к нему, к Заруцкому.

– Пан Валентин, ты что – устал? – ехидно бросил Заруцкий канцлеру, а сам глядел на царя, тот мокрым был, на его жеребца, как тот хрипит и пена падает с его удил.

Валевский хмуро пробурчал, дескать, не надо, и проехал мимо него с царём. Он хотел было идти дальше, к лагерю. Сообразив же, как будут выглядеть они перед донцами, за спиной которых они как бы хотели спрятаться, он дал команду своему полку встать тут же, на берегу Ходынки.

Димитрий бросил таскаться за ним и отъехал к Заруцкому. Заруцкий раскрыл рот и хотел было сказать, что сейчас здесь будет опасно и ехал бы он в лагерь.

Но Матюшка понял, что он хочет сказать, и огрызнулся:

– Не надо, атаман!..

Хотя хмель выветрился у него, но в голове странно стучало, и ему всё виделось как в тумане: люди, кони и крики где-то, на самом деле рядом…

Заруцкий предвидел, что всё может обернуться вот так, и послал пять сотен казаков правым крылом в обход наступающим московитам, чтобы они ударили оттуда по ним.

– Антип, вон видишь того хорунжего! – показал он Бурбе на другой берег, где ещё подошли московиты, а впереди всех скакал здоровяк, сжимая в руках полковое знамя. И там же рядом с ним, похоже, скачет воевода, и тоже молодой и шалый.

– Да сними же его! – вскричал Заруцкий, не понимая, из-за чего он медлит, высматривает что-то на том берегу, словно увидел там знакомых.

И Бурба тотчас же слетел с коня. Кто-то уже подал ему казацкий мушкет, а кто-то прилаживает пику под его ствол, и порох уже засыпан, забит пыжом. Он закатил пулю в ствол, положил его на пику, ещё щепотку пороха на полку, фитиль уже горит… И он прилип к прикладу, упёр его в плечо, расставил шире ноги и поводил стволом, выискивая цель в массе, сновавшей на том берегу. Вот он поднёс фитиль к полке и замер на мгновение, когда порох затрещал кузнечиком у самого его лица, ударил остро в нос селитрой.

И гулкий грохот!.. Бурба слегка качнулся назад…

Из гранёного ствола вырвалось пламя, окуталось всё дымком. Звук выстрела туда же, за речку, улетел. И там, как будто им сражённый, качнулся тот здоровяк, хорунжий, упал с коня, а вместе с ним и полковое знамя.

И в ту же минуту с фланга московитов послышалось: «А-а!..» Донцы Заруцкого ответили на этот крик своим: «А-а!» – и по рядам гусар тоже прокатилось: «А-а!»

Они снова выставили вперёд копья и двинулись через речку на московитов, которые с чего-то растерялись.

А Бурба уже был в седле. Он снова с Заруцким рядом, всё так же как и прежде: на Дону ли, на Волге, в походах, в набегах на купчишек или под Москвой, в боях вместе с Болотниковым. Так крепче, они неразделимы. В такие вот минуты оба они чувствовали, как не хватает им друг друга.

Заруцкий обнял его, похлопал по спине: «Ай да, Антипка!»

И тут же к ним подскакал Матюшка.

– Молодец, казак! Боярин, ты что не показываешь мне своего побратима? Ах ты, добряк! – с благодушной бранью накинулся он на Заруцкого и погрозил ему пальцем. – Давай пошли! – задорно крикнул он им, первым перемахнул через речушку и выметнулся на берег. Подождав их, он направил своего коня туда, где казаки с гусарами уже погнали боярских детей. И они гнали их до самого их лагеря и остановились тогда, когда из-за укреплений ударили пушки. И только там они повернули назад, не пошли дальше.

* * *

В тот день пало много воинов с обеих сторон. И схватки под Москвой на время прекратились. В войске Димитрия всем стало ясно: столицу наскоком не взять, а сил для штурма было явно мало. Но на подходе уже были новые полки вольных гусар из Польши, и запорожцев тоже ждали. И действительно, через две недели подошли с полками Млоцкий и Виламовский, при них были гусары и казачьи сотни. Ждали ещё и Яна Сапегу. Тот вот-вот должен был выступить в поход. Да, так и вышло, 17 июля Сапега перешёл через московские рубежи с небольшой армией в семь тысяч гусар, не считая пахоликов, и двинулся к Тушино.

А через две недели после прихода Млоцкого и Виламовского к лагерю под Тушино подходил ещё один полк. Его привёл Александр Зборовский, с ним была тысяча гусар, да ещё казаки, пахолики.

Димитрий был в тот день всё время рядом с гетманом. Он не отпускал ни на шаг своего аргамака от аргамака гетмана. Хотя со стороны казалось, что это гетман был при нём, всё как положено на торжествах, и тут же были полковники. Они проехали вдоль строя гусар и осмотрели их. Затем они направились к воротам лагеря, где за валом открывался вид на поле, на дорогу, ведущую на запад.

Полк Зборовского подошёл к лагерю в полдень, когда на церкви Спаса, в монастыре на Всходне, пробили семь раз. И тотчас же с вала ударила холостым пушка. Отвечая ей, с поля пропели горны, где над дорогой уже клубилась пыль, носился глухой шум. Там шла лёгкой рысью масса конных. Они приближались. И вот уже перед самым лагерем они сменили рысь на походный шаг. А впереди полка гарцевал на коне Зборовский. Позади него ехали его ротмистры, затем поротно шли гусары. Вызывающе, как где-то на плацу в параде королевском, скакун нёс Зборовского к воротам лагеря, распахнутым навстречу им. Вот полковник миновал ворота, придержал скакуна, затем остановил его напротив войсковой старшины и отсалютовал саблей ему, царю Димитрию.

– Государь, полковник Зборовский, привёл гусар! Служить тебе готовы! – доложил он отрывисто и чётко и кинул клинок обратно в ножны.

Он был статен и молод, короткие усы, и подбородок был широк. Характер чувствовался во всём, и даже в том, как сидел на нём гусарский кафтан, словно с иголочки, хотя только что остался у него позади двухнедельный конный переход.

– Я рад, что ты пришёл! – ответил Рожинский ему и, приглашая его, жестом показал на своё войско. Он действительно был рад приходу полковника, которого знал по прошлому как неплохого военачальника, доверял ему, считал своим сторонником.

Они развернули коней и двинулись к полкам, те выстроились как на смотру. И полк Зборовского прошёл вдоль всего строя под крики: «Слава-а!.. Слава-а!» – и занял место на левом фланге войска. Затем были речи, и опять летали крики по рядам гусар. И вот всё это уже позади, все полки распущены, и разошлись по ставкам. А они, царь, гетман и полковники, направились к большому шатру. И тут рядом с Димитрием откуда-то вдруг появился Будило.

– Государь, то же наши, рокошане! – мелькнули его восторженные глаза и вновь пропали в гуще полковников и ротмистров.

Он, пан Осип, несдержанный, никогда не скрывал своих эмоций. Но вот такие же разговоры пошли в тот день по всему лагерю. Ротмистры смаковали слово «рокош», ухмылялись загадочно полковники, и даже гетман стал неожиданно приветливым. Он был в рокоше на стороне короля, но сердцем был с ними, с рокошанами.

В тот день от гетмана Матюшка ушёл поздно, вернулся к себе и уснул сном счастливого младенца, с одной лишь мыслью: «Пришли полки!»

Утром он собрался было опять к Рожинскому, но в это время дьяк доложил ему, что из Москвы, от Шуйского, сюда бежал знатный князь, стольник Дмитрий Трубецкой, и он ждёт, когда царь примет его.

– Давай его сюда! Где он остановился? Ну что стоишь! – закричал он на дьяка. – Узнай и сообщи ему, что я приму его!.. Хотя нет, постой! – передумал он; что это он засуетился вдруг из-за этого князя… «Знатен!.. Ну и что, что знатен?»

– Я поеду к нему сам, – решил он. – Тащи доспехи!

Он надел кольчугу, натянул её на уже потрёпанную рубашку. Привесил на бок и саблю, не забыл сунуть за пояс и кинжал, чтобы мужественно выглядеть.

Он съездил к Трубецкому, к его палатке, которую уже успели поставить холопы князя. Тот представился ему. Он же походил вокруг его палатки и по-хозяйски осмотрел её.

– А сейчас, князь, поедешь со мной в баню! – пригласил он его, и его голос сорвался на грубый тон, когда он давал понять, что никакие отговорки не принимаются.

– Да, государь!..

Дмитрий Трубецкой и не думал возражать. Он был воспитан службой при московском дворе, приучен исполнять волю царскую. Ему не было ещё и тридцати лет: возраст силы, надежд и веры. Продолговатое лицо, высокий лоб и спокойный взгляд, в чём-то беспечный даже, а губы чуть поджаты, не то надменно, не то обидеться вот-вот готов был он. Слегка раздвоенный подбородок подчёркивал, что князь был с характером.

Всё это Матюшка схватил мгновенно и понял – кто перед ним.

Трубецкого же привела сюда история стародавняя и нынешняя тоже. Его отец, боярин Тимофей Романович, поел как-то во дворце за государевым столом, когда Годунов принимал датского принца Иоганна, жениха своей дочери Ксении, и вскоре умер, едва успел постричься под именем Феодорита. Но странно: и принц Иоганн умер в то же время, когда откушал что-то за столом всё у того же царя. И мать князя Дмитрия, княгиня Ксения Семёновна, вскоре ушла вслед за своим любимым мужем, монахиней, под именем Каптелина.

Что же это было? Отравили принца? А князь Тимофей, верный холоп Годунова, случайной жертвой стал? Может быть, тайные польские агенты приложили к тому руку? Ведь Польша в то время стремилась разрушить союз Дании с Московией, а он уже назревал с этим сватовством принца. Не то постарался кто-нибудь из тайных сторонников Шуйских, которые в ту пору заживо гнили по дальним ссылкам…

Сейчас же князь Дмитрий в спешке бросил в Китай-городе свой двор, свою жену, княгиню Марию Борисовну, с малолетней дочкой и бежал сюда, когда над ним нависла угроза попасть в ссылку, вот только что, после Ходынки. Но нынешняя история началась не с Ходынки, а после поражения Дмитрия Шуйского под Волховом. Тогда Рожинский шёл на Москву, а перед ним на берегах Десны встал с полками Скопин, перекрыл дорогу вот этому царю Димитрию. И там, в полках Скопина, случилась смута среди воевод. Скопин арестовал его двоюродного брата, князя Юрия Трубецкого, вместе с Иваном Катырёвым и Троекуровым, и отправил их к Шуйскому, отписав царю, что они, дескать, задумали перейти к Вору. Князь Юрий и Иван Троекуров тотчас же угодили в ссылку, под надзор. Катырёва же загнали в Сибирь, в Тобольск на воеводство. И вот теперь князь Юрий бежал из ссылки и, по слухам, пробирался сюда, вот в этот лагерь, к этому новому царю… Но что же делать было ему-то, князю Дмитрию? И он не стал дожидаться, когда и за ним придут с Пыточного двора. Он цепко держал в голове слова своего покойного отца: «Васька Шубник[45] злопамятен! Учти это! Рано или поздно он припомнит, что Трубецкие стояли за Годуновых во времена лихолетья для Шуйских!»…

Из соседней палатки вышел молодой человек. Ему, пожалуй, не было и двадцати лет. Он был чем-то похож на князя Дмитрия. Но в отличие от того, он робко поклонился ему, царю, Матюшке.

– Мой младший брат – князь Александр-Меркурий! – представил его князь Дмитрий.

Матюшка посмотрел на юнца, ничего не сказал, не пригласил его к себе…

Его царёва дворня, исполняя его наказ сразу же, как они стали здесь лагерем, нашла подходящую для него баньку в том самом Спасо-Преображенском монастыре, разорённом донскими казаками. Она стояла на берегу Москвы-реки, была просторной, но уже старой.

Он съездил раз в ту монастырскую баньку, затем другой. К третьему же разу плотники спешно соорудили там предбанник, где он мог отдохнуть после парной, поставили лавки, всё подновили. В тот раз он затянул туда князя Романа и Валевского, Будило тоже был. Но не по ним, как оказалось, был жар парной.

И вот на этот раз он приехал туда с Трубецким и князем Адамом. Заруцкий, как обычно, был при нём, а Меховецкий появился позже. Ещё был день, было светло, он осторожничал, старался не показываться на людях. И о том, что он приехал к царю, в лагере знали немногие.

Заруцкий же в тот день расставил своих донцов вокруг монастыря. И те не подпускали посторонних к стенам монастырским.

Саму же баньку приготовил Бурба. Он хотел ублажить царя и настроил на то своих бывалых казаков, из тех, кто знал в этом толк.

Первым на полке устроился Матюшка. И Бурба, бывалый мовник, плеснул на каменку водички. По стенам сруба ударил взрывом пар. И сразу же простор куда-то делся, и жар, волною жар прошёлся, сдавило грудь… Матюшка охнул, чуть не задохнулся, быстро скатился с полка…

Пофыркав, он облился водой, уселся на лавку и стал подтрунивать над Заруцким:

– Ну что, боярин, неужели будешь жиже! Ты на Дону-то, должно быть, и не мылся! Ха-ха!

– А ты, князь, – пристал он к Трубецкому, – покажи ему как надо париться! Ха-ха! – захохотал он и стал подталкивать его к полку. – Донское войско делите между собой! Кто первым свалится, тот меньше и возьмёт! Боярин, проиграешь побратима своего!.. Хо-хо! Кха-кха!

И это задело Заруцкого, достал тот его всё же. И он залез на полок, где уже был Трубецкой, и стал потряхивать веничком, этим кустиком, как мысленно ворчал он по поводу занятия такого. Да, на Дону он редко бывал в бане. Купался то в реке, а то порой в озере, как зверь какой-то, и так почти до самых холодов. От этого лишь тело наливалось силой. Но нет, сейчас он не уступит московскому князю, который и пороха-то не нюхал как следует, не жрал конину в осаде, не басурманился.

И стали хлестаться они, задевая иной раз один другого, хлестались до изнеможения.

Царь же и князь Адам свалились на пол, от жары не смея приподнять и головы. Царь не знал отродясь настоящей русской бани, северной к тому же, а князь Адам жил на европейский лад: в кадушке мылся, как француз закоренелый.

И хлестались они, мятежный князь и воровской атаман с Дона, наперегонки, кто кого выживет с полка, кто не выдержит и упадёт на пол, вниз, к царю, хлестались долго и терпели. Но Заруцкий оказался крепче и тут. Он был из неуступчивых, из тех, кого парки[46] порою тащат, но никогда он не шёл своими ногами покорно туда, куда не хотел.

И когда Трубецкой свалился вниз, там его ухмылкой встретил царь.

– Ну, раз так, тогда и доля меньшая твоя! А ты, боярин, – крикнул он Заруцкому, – отвоевал побратима своего! Ха-ха!

Он обыграл в шутке всё то, что было решено и так уже между ними.

Они вышли в предбанник и расселись на лавках. Князь Адам оказался опять рядом с ним, как и там, в парилке на полу. Но сегодня он был молчалив, серьезен, и голоса его не слышно было. Это его-то, любителя пустое потравить.

– Князь, ты что такой хмурый? – спросил он его. По его виду он догадался, что тот будет сейчас снова клянчить что-нибудь. – Я подарил тебе шубу из золотной камки на соболях и к ней сороковку. Ну что тебе ещё нужно? Проси – исполню всё!

Вишневецкий замялся…

– А хочешь – ковшик, серебряный? В две гривенки потянет. И чарка золоченая к нему. Я сам бы пил из такой с удовольствием. Но тебе, как другу, вернёмся – подарю!

– Государь, я слышал, десятая деньга с волостей…

Вишневецкий не договорил.

– А-а! – протянул Димитрий. – Ладно, я скажу дьякам, – уступил он, сообразив, что ему нужны не соболя, а деньги, звонкая монета.

И он отвернулся от него к Трубецкому.

– Ты, князь, отчего бежал-то? – спросил он, хотя и спрашивал уже его, вызывал на откровенность.

– Враги, – лаконично ответил тот.

– Враги? – повторил он за ним и оглядел их всех, своих советчиков. – А у кого их нет?.. С врагами здорово живётся! Ты его или он тебя! Иного не дано! Не так ли, боярин? – кинул он взор на Заруцкого; он знал кое-что о его прошлом, о кое-чем же догадывался.

– Ну ладно, хватит, пошли! – резко оборвал он сам себя с чего-то. Он встал, вышел из предбанника. За ним вышли и все остальные в одном исподнем туда, где возле баньки суетились дворовые холопы. Уже стоял на лавке квас, и водка была тоже.

И только успели они выпить по чарке крепкой, как тут послышался топот копыт, вскрики: «Держи его, держи!» – и к баньке подлетел на жеребце Будило.

– Как он прорвался-то? – сердито бросил Заруцкий своему побратиму, казаки которого стояли в оцеплении.

Бурба пожал плечами, мол, что, не знаешь пана Будило, у того везде свои, он с кем попало пьёт, с донцами тоже, и вообще свой человек…

А Будило, соскочив с коня, подошёл вольной походкой к весёлой компании. Налив себе водки, он хватил её одним махом по-русски, крякнул, зачерпнул ложкой икру из чашки и отправил её в рот.

– Государь, – проглотив икру, обратился он к Димитрию, – там гетман и пан Валевский у твоего шатра… Вести уж больно важные…

И он всё так же бесцеремонно уселся на лавочке рядом с ним, с царём, налил ещё водки и выпил. Затем он повернулся к Меховецкому и заговорил вполголоса с ним:

– Николай, о тебе спрашивал князь Роман. Похоже, кто-то донёс ему, что ты вернулся и скрываешься здесь. Ты будь поосторожнее.

– А тебе-то, Оська, что? – нелюбезно отозвался Меховецкий. – Ты тоже выступал за него, чтобы гетманом был он!

– Да не-ет! – скривил Будило лицо и стал оправдываться, всё так же шёпотом. – Мне что ты, что он! Мне всё равно…

Матюшка, выпив ещё чарку водки, поднялся с лавки и стал вытирать полотенцем голову. И все они, кто был с ним в бане, засобирались тоже, глядя на него. А он напялил на себя штаны и всё ту же старую, расшитую узорами холщовую рубаху. Схватив свой кафтан из грубой настрафили[47], но не надев его, он пошёл расхлябанной походкой к аргамаку, которого уже держал наготове его стремянной. Вскочил же на него он ловко, одним махом, по-казацки.

– Останься здесь, с Меховецким, и помоги ему, если что. А я с царём, – тихо шепнул Заруцкий Бурбе и подмигнул ему: мол, всякое бывает, и сабля лишней не будет при царе.

Матюшка же пустил рысцой аргамака к лагерю во главе всей ватаги, к которой присоединились и донцы. У своего шатра он соскочил на землю с аргамака и прошёл в шатёр, заметив, что поодаль, у коновязей, стоят гусары гетмана… «Принесло же! Значит, что-то серьёзное!»

Он вошёл в шатёр, за ним вошли Заруцкий, Трубецкой, и Будило не отставал от них тоже.

Гетман и канцлер сидели на лавке подле стола и о чём-то беседовали, понизив голос, чтобы не слышали холопы царя, что стояли охраной возле шатра. Они относились друг к другу холодно, но были терпимы. И было немыслимо увидеть, чтобы пан Валевский схватился с кем-то на ножах, а уж тем более с Рожинским. Но и усадить их вот так вдвоём за стол могла только важная причина. И в этом Матюшка не ошибся.

При его появлении они встали и поклонились ему.

– Государь, – обратился гетман к нему.

Но он не дал ему заговорить: «Подожди!» – и хлопнул в ладоши.

Тотчас же холопы подали напитки: квас, пиво приварное и княжий мёд.

– Царица Марина выехала вчера с отцом и посольскими из Москвы, – сообщил гетман то, с чем они приехали к нему.

– Вчера… – машинально повторил Матюшка. И тотчас же его пронзила догадка: «Пятница, 22 июля! Год и 40 дней прошло с того дня, с той пятницы, когда я вступил в Стародуб!.. Какие числа! И тоже пятница!..» Нет, он не сомневался больше в том, тащить сюда царицу или нет. В этом, в этих числах, был знак ему.

– Пан Валентин, догнать и привести их сюда! – выпалил он и подскочил к Валевскому, готовый расцеловать его и гетмана за такую новость. – Награда будет царская тебе!

– Государь, не надо бы спешить, – с сомнением в голосе сказал Рожинский. – Подумать надо: место ли ей здесь?

Князь Роман был слишком осторожен.

– Да нет же! – крикнул Димитрий, поморщившись. Он не терпел уже, когда перечили ему. – Её присутствие здесь поднимет дух у гусар! У твоих же! И волости, которые сейчас шатаются, повернутся к нам!

Рожинский смолчал. Только глубокая складка обозначила на лбу то, как сильно задел царь его самолюбие своей бестактностью.

А Димитрий тут же вытолкал Валевского из шатра: «Давай, давай действуй! Ну что же ты стоишь! Твоё, канцлера, это дело!»

И Валевский вышел из шатра, пробурчав: «Вот нетерпение какое! Напляшется ещё он с этими Мнишками!»

Он сел на коня и направился к себе в стан, поднимать свой полк. Вслед за ним и все остальные покинули шатёр царя.

Валевский знал, что говорил, предвидел ещё больше. Хотя он ушёл из лагеря в тот же день, но двинулся нарочно дальней дорогой и предупредил проводника, чтобы они непременно заблудились.

В эти же дни в Тушино приехал ещё один князь из Москвы, и тоже молодой, и тоже из знатного рода, Дмитрий Черкасский. И потом что ни день, то всё новые и новые беглецы появлялись в лагере. Они селились где придётся, разбивали шатры, палатки. Приходили они с обозами, холопами и даже с прачками, а то и кузнецов тащили за собой. И в лагере начал быстро расти стан русских бояр, людей знатных, незнатных и уж совсем мелких. Князь Алексей Сицкий, боярин Михайло Салтыков, уже старик, и тот подался сюда зачем-то. А дьяков и подьячих ближние Димитрия уже считали десятками…

Валевский же, поплутав, когда совсем и кони уже выдохлись у гусар, вернулся к царю ни с чем.

Матюшка понял, что его хотят провести. Тут же он вызвал к себе Зборовского и велел ему идти немедля в погоню за Мнишками.

– Пан Александр, ну ты-то хотя бы будь смелей, смышлёней! – обозлился он на полковников, вздумавших переиграть его… Его-то! Государя! Он видит под ними на сажень землю! Все мысли их, гусарские, ему ясны, как на ладони!..

И вот теперь Зборовский ушёл в погоню за царицей. А вместе с ним послал он и князя Василия Мосальского с казаками, чтобы тот показал ему свою службу.

Глава 8

МАРИНА МНИШЕК

Колымаги были старыми, тяжёлыми и неуклюжими. Но лошади, на удивление, легко тянули их, хотя и двигались они, как динозавры из сказаний о прошлом земли, тупо отсчитывая колёсным скрипом вёрсты просёлочных дорог. Так двигались они: посольские, семейство Мнишков, их родня, а также и прислуга. Их только что отпустил с Москвы новый царь, Василий Шуйский, отпустил, но под усиленным конвоем. Пять сотен конных стрельцов шли с ними, чтобы довести их до рубежа, до Польши. Пошли же они не прямой дорогой, а через Тверь, огибая тракт на Волок Ламский, занятый дозорами из Тушино. По просёлкам двинулись, по нехоженым лесам, где полно было зверья и в углах медвежьих жили мужики, тёмные, лохматые, испокон веков привычные к лесному быту. Впереди их повозок скакали стрельцы и по бокам тоже, да за всем следили строго: не сбежал ли кто и не свернул ли в чащу, чтобы скрыться в неизвестности.

Опасался Шуйский, очень опасался, как бы не попала Марина в Тушинский лагерь.

Уже на следующей неделе после ухода из Москвы, не доходя ещё до Волги, они, посольские и Мнишки, разделились. Пан Гонсевский, посол, и с ним многие шляхтичи, и тот же ксёндз Каспар Савицкий примкнул к нему, повернули назад. Они пошли на Переславль, чтобы там дождаться новых указаний Шуйского. Так поступить их вынудили обстоятельства: они не знали, что ждёт их впереди, когда стрелецкий голова сказал им, что Рожинский перенял все дороги на крепость Белую. Да, он, пан Гонсевский, политик опытный, не хотел новых осложнений между королём и Шуйским. Причина вескою для этого была: вот только что был подписан мирный договор между Московией и Польшей. А одно из его условий гласило, чтобы семейство Мнишков, их родня и послы, которые приехали на свадьбу царя Димитрия с Мариной, немедленно покинули пределы Московской земли… Итак, Гонсевский оставил их. Они же, все Мнишки, а с ними их родственник пан Олесницкий, он тоже был посол, на свой страх и риск переправились через Волгу и двинулись дальше, дорогой на крепость Белую.

Марина ехала в колымаге вместе с двумя своими придворными дамами, Доротеей Тарло и Барбарой Казановской. Доротея приходилась ей двоюродной сестрой, а пани Барбара была двоюродная тётка, дама уже в возрасте, и щепетильною была. В ней зёрна добродетелей давно уже пустили всходы, честь верх взяла над чувствами.

Марина ехала страдала, но и крепилась. Жизнь уже приучила её к мытарствам. Для неё они начались в тот самый день, два года назад, когда их повезли в ссылку по указу Шуйского. И повезли всех в разные места. Князя Константина Вишневецкого, мужа её сестры Урсулы, вместе со всей его дворней отправили в Кострому. Тарло угодили в Тверь, Стадницкие – в Ростов, а они, все Мнишки, – в Ярославль.

Что натерпелись они тогда, в дороге! Со всех сторон их подстерегали опасности: от тех же самых стрельцов. По сёлам на них глядели неприветливо. И были драки, стрельца там одного за что-то убили свои же.

А как её перепугала какая-то бабка в одной деревушке, где они остановились на постой! Её, Марину, оставили одну в избе, в горнице, на какое-то буквально мгновение. И вот тут внезапно перед ней появилась та бабка: седая, грязная и гадкая, с лягушкой в костлявых жилистых руках. И она, содрав с живой ещё лягушки кожу, стала бормотать себе под нос какие-то бессмысленные слова, пытаясь что-то наворожить, ощерилась в улыбке мерзкой, недобро засверкали её глазищи на неё, царицу… Ох! И у неё зашлось сердце!..

Но её придворных, её отца и брата Станислава, всех их всполошила Казановская: её ангел-кранитель, её вторая мать, её гофмейстерина. И ту колдунью схватили, передали стрельцам, а те поспешно увели её куда-то.

– Они с ней в сговоре! – кричала возмущённо Казановская, ругалась и бегала цо избе, подхватив свои длинные юбки.

Её же, Марину, всю трясло, взор затуманился. Потом она плохо спала ночью. Всё жабы во сне прыгали к ней, к её ногам, и на неё, давили на грудь лапками, холодными и скользкими. Она их сбрасывала, но они вылезали откуда-то всё вновь и вновь, и всё к ней, и всё молчком, хотя бы одна квакнула живым голоском… Наутро она выглядела дурно.

И пани Барбара опять всполошилась: «Та ведьма испортила царицу!»

Стрельцы же в хохот. «Ха-ха-ха!.. Да не-ет! Та бабка того!» – покрутил выразительно рукой один из них около виска.

– Царица сильно утомилась! И не приведи господи, вдруг заболеет! – пытались уговорить её придворные вот этих злых стрельцов, чтобы им дали отдохнуть ещё хотя бы день.

– У нас теперь будет другая царица! Ха-ха-ха! – на все их просьбы смеялись им в лицо стрельцы, приставленные охранять их в дороге.

Их подняли и повезли дальше…

За два года жизни в ссылке, в Ярославле, случалось всякое. Она даже вспомнить не могла всего. А в ней самой всё замерло, остановилось время в краю худом и диком, где надеялись они лишь на Бога одного, молились день и ночь ему. А сколько было тревог, надежд, уныния и слёз, хотя она и не терпела их, смотрела, осуждая, как хныкала всё та же Доротея. Потом стали приходить слухи, что Димитрий жив, вот-вот объявится. Какие-то его войска уже идут к Москве, чтобы посчитаться с Шуйским за обман, предательство, измену клятве. Ведь он же перед всем народом, вместе с другими боярами, целовал крест её мужу, государю и великому князю… Да, да, её сердечко трепетно ловило все эти слухи и сжималось, когда подолгу не было вестей о нём. Но нет, она не любила его, в том признавалась себе, искала и не могла там ничего найти. Её волновал лишь тот взлёт, величие, какое он дал ей. Но было горько, очень горько, что с ней обращаются как с пленницей, простой холопкой… Нет, нет! Она царица! Она же чувствует всем сердцем, всем существом своим, что она царица! Ей нравится царицей быть! Теперь она уже не сможет по-иному жить, вот без того, чтобы перед ней не опускали глаз и с робостью взирали на неё: им, всем простым, недосягаемую и непонятную…

Сухие губы её презрительно скривились… Вот кто-то на свадьбе, вспомнила она, из холопов Димитрия заглянул в палату, из любопытства уставился на неё. И её возмутило, что сам царь взирает на такое снисходительно.

– Схватить наглеца – и на конюшню! Там высечь, чтобы другим в науку было! – негромко сказала она, не меняя позы за столом, и мстительно прищурила глаза, когда беднягу потащили от дверей палаты.

– Ну что ты, сердце моё! – укоризненно пожурил её тогда Димитрий.

Она же заметила по его лицу, по глазам, что он на самом деле не понимает, что в этом такого. Почему за один взгляд на неё холоп должен платить жестокими плетьми в конюшне. Он, царь и великий князь, оказывается, сам чуть ли не обнимался с теми же холопами, пил с ними горькую, как слухи доходили до неё ещё в Польшу, сейчас уже далёкую…

Она легонько тряхнула головой, отгоняя воспоминания о прошлом, да, да, уже ушедшем, взглянула на пани Барбару. Та, измотанная мерзкой дорогой, дремала, изысканно, тихонько, с ней рядом, в углу их колымаги… Ох уж эти экипажи, которые дал им Шуйский. Парусина, и тонкая, едва лишь защищала от дождя. Было холодно внутри, ужасно пыльно в жару, а в дождь во все щели лезла сырость.

Её двоюродная сестра Доротея Тарло, с белокурыми локонами, была хорошенькой, как пышка. Мужчин сводила с ума она своими прелестями женскими. Но, в общем-то, как думала Марина, была глупа, сонлива, рождённая для дома, мужа и детей, для ласк настырных кавалеров в часы досуга на балах. Марина не любила её, однако неприязни не питала к ней, поскольку та была её придворной дамой, одной из многих, всё как должно быть по светской жизни. К ней относилась равнодушно, как к предмету, которому положено быть с ней, с царицей, рядом.

– Государыня, тебе бы надо отдохнуть, – сказала Доротея, кокетливо сложила губки бантиком. И, сочные, цветущие, они наполнились с чего-то страстью. В такие вот мгновения мужчины липли к ней, как мухи к засахаренной булке, готовые на всё, тотчас же впиться в неё жарким поцелуем…

И она показала глазами на пани Барбару, которая дремала, прислонясь к стенке их экипажа. Но даже в полудрёме та, вышколенная светская дама, держала голову прямо, как изваяние, как Сфинкс с лицом и грудью женщины.

Да, Доротея называла её «государыня» или «царица», не смея переходить на простой и свойский тон, когда-то бывший между ними, подружками детства, выросшими вместе. Но детство то ушло уже давно.

– Хорошо, – согласилась она, чувствуя, как холодно вот тут, за тонкой стенкой их повозки. Она прикрыла глаза, полагая, что сразу же задремлет, как пани Барбара. Но нет, ей не спалось. Какие-то обрывки фраз, картинки, замелькали лица, всё как в тумане, всё то же, ссылка, всё тот же Ярославль… Вот слух до них дошёл, конечно, тайный, что польский посол подал на обнажённой сабле письмо Шуйскому от короля… Ах, эти слухи! Да это же всего лишь слухи!.. Но вот сама реальность: её духовник, ксёндз-бернардинец умер там. А у неё вместе с ним исчезло чувство защищённости.

Зима. Январь, и стужа лютая. К тому же ночью небо покрыли огненные полосы какие-то ужасные. Ох, как же все они тогда перепугались!

А русские только смеются: «Да то сияние! Приходит с Севера!»…

Затем был убит из её свиты молодой паж, и все оплакивали его.

Летом же в Ярославль, к ним в ссылку, вдруг нагрянул боярин Салтыков. И тотчас же кто-то из них вспомнил, что это его привязали верёвкой за бороду и так сдали её мужу Димитрию тогда, когда он, как победитель, шёл на Москву, чтоб сесть на царство… И все они были напуганы. Зачем же он приехал? Месть привела его! Сводить с обидчиками счёты!

Но нет, не для того, как сообщил ей отец, когда вернулся от боярина из съезжей, где его приняли весьма обходительно и вежливо.

Салтыков же, оказалось, явился передать волю Шуйского. Тот согласился наконец-то отпустить их всех на родину, с условием, что они немедленно уедут из страны, не будут и пытаться связываться с тушинцами. А она, Марина, откажется от звания московской царицы, забудет само имя это.

Он, её отец, пан Юрий, волновался, когда уходил к боярину по вызову, даже простился с ними со всеми, не зная, увидит ли их снова. Когда же он вернулся, то чуть не прослезился и тихонько шепнул ей, что её муж жив и вскоре явится. Об этом всюду говорят, такие вести приносят сами же стрельцы.

«Отец!..» Она тогда впервые взглянула как-то по-иному на него. И что увидела?.. Стареющий и слабый характером, и щёки дряблые, когда-то полные, сейчас обвисли, и уголки глаз сползли уныло вниз. У неё уже не было прежнего почтения к нему. А вот свою мать, Ядвигу Тарло, дочь сандомирского хорунжего, она побаивалась. Та была дамой с характером, несклонная, однако, удерживать своего мужа от расточительной жизни. Сам же пан Юрий в молодости, бывало, ходил в походы, как только король Баторий, в ту пору правивший страной, собирался куда-нибудь войной. А уж походами вся жизнь того короля была заполнена. И в его царствование Посполитая всё время воевала, своих границ, возможностей своих ещё не знала. У него, у пана Юрия, было два брата. Оба были старше его. Талантами тоже не были, однако, отмечены они. И ещё были две сестры. Одна из них, Екатерина, вышла замуж за Николая Стадницкого. Вот через него-то они и породнились с ними, со Стадницкими, большим, известным в Польше родом…

– Хм! Хорошо хотя бы сухо, – проснулась и сразу заворчала пани Барбара, повела глазами на Доротею, на свою соперницу за место при царице.

– Государыня, я же не могу так! – взмолилась под её строгим взглядом Доротея, вмиг выдернув Марину из дум о прошлом. Затем, сообразив, что ей защиты здесь не найти, она сменила тон и стала привычно ныть: – Вода и всё вода! Хотя бы немножко квасу!..

Она вздохнула. По её щёчке скатилась слезинка, за ней другая, и алые губки сложились в гримаску милую. И подурнела сразу она, и стала жалко выглядеть она, красавица, сводившая с ума всех гусар, и молодых и старых. Она была как нежный лепесток, взлелеянный в широтах тёплых, попавший на просторы Севера, где злобствуют лишь русские морозы. А к ним в придачу казаки, бродяги и шиши[48], разбойники простые, завзятые обманщики, купцы, дерущие за обиход, за мелочовку, неимоверную цену, крестьяне грязные и дьяки…

Ох, уж эти дьяки! Они были повсюду, куда ни глянешь – тотчас же натыкаешься на дьяка царского.

– Как тараканы расплодились! – ворчали даже сами русские стрельцы…

До польских рубежей оставалось совсем немного, когда перед ними опять появилась какая-то деревенька, всего две-три избы.

Они вошли в одну. Изба, просторная, внутри вся грязью заросла, скудна была вещами, и те были разбросаны. Похоже, хозяева бежали отчего-то в панике.

Тут из-под хлама вдруг выскочила крыса. Нахально волоча свой длинный хвост, она промерила им всю избу и шмыгнула под печку. И что-то зашуршало ещё в дальнем углу. Ну так и есть – там мыши…

– Фу, нечисть! Отвратительно! – испуганно вскричала Казановская, закрыла нос надушенным платочком. – Мы ночевать не будем здесь! Хоть холодно, но всё равно шатры поставьте! Да от избы этой подальше!

Она выскочила из избы и пошла с паном Юрием к повозкам.

Стрельцы в недоумении посмотрели вслед дамам, которые отказались от такой роскошной хоромины. Они же, по своей простоте, собрались отдать им под ночлег вот эту самую избу. Но тут же они беспечно загалдели, набились в неё сами, раскинули походные лежанки прямо на полу.

Уже был конец августа. И по ночам стало прохладно. А в шатрах и палатках к тому же было сыро.

Утро. Они собрались было уже сниматься с ночлега, как тут раздались крики и топот сотен копыт, и выстрелы, но редкие… На их ночной стан лавиной шли гусары… Бой со стрельцами был не долгим. Те и не думали отстаивать обоз посольских, без драки отдали его, ушли в леса и скрылись.

Марина уже сидела с дамами в повозке, когда начался весь этот шум. И так, не вылезая из неё, они с тревогой ждали, что будет дальше.

К её повозке, где собрались все Мнишки, их родственники и слуги, с намерением защитить её, свою царицу, подскакал полковник, а с ним рота гусар. Все они были рослые, горячие, читалась удаль на их лицах.

– Пан Зборовский! – представился полковник, молодой, пожалуй, лет под тридцать.

Так Доротея, оценив уже его, подумала, взирала с восхищением на всех этих смельчаков, уже готовая им строить глазки.

А он отыскал взглядом её, Марину, как видно, знал уже в лицо.

– Государыня! – обратился он к ней, почтительно приложив руку к шапке. – Я имею поручение от государя Димитрия: доставить, Вашу светлость, к нему, в лагерь под Москвой! Там, Вашу светлость, ждут преданные Вам полки польских воинов! И мы готовы вернуть, Вашей светлости, московский трон, которого Вас лишили силой!..

И вот поехали они обратно к Москве. Повёл их теперь Зборовский. Кто были они теперь? Свободные!.. А может пленники опять. Всё это было пока что неизвестно.

Вокруг же её повозки теперь скакали гусары. Иногда к ней подъезжал и сам Зборовский, осведомлялся, не нужно ли что-нибудь ей, царице. Он был вежлив и галантен, на удивление куда-то исчезла его грубость, какой он славился в полках. Пан воевода, её отец, тоже, как и она, ехал в таком же тарантасе. Отсидев всего два дня в седле, когда они покинули Москву, он сослался на свой возраст и перебрался на более устойчивое место. Но каждый день он являлся к ней в шатёр или избу, когда они останавливались в каком-нибудь селе, а то бывало в поле, и вёл себя как истинный её придворный. Всё остальное время она была на попечении служанок и дам, бесцельно заполняя, чем придётся, пустые дни. Сначала были разговоры, потом они, однообразные, наскучили.

– Diabeł!..[49] Кто нас сюда занёс?! – ворчала, чуть ли не каждый день, рядом с ней пани Барбара.

А она, чтобы не слушать и её, стала созерцать окрестности. Но природа не трогала её, не занимала, а сумрачные леса внушали только страх. Нездешним чем-то веяло от них. Там будто кто-то скрывал свой тёмный лик за хвойным лесом, дремучий такой же и угрюмый, как этот лес и эта страна, в которую она приехала царствовать… «Да, да, только царствовать! Иначе зачем же забираться в такую глушь!» От этих мыслей она вздрогнула и отвернулась от чужого ей ландшафта.

И вот опять стоянка в деревне, на берегу чудесной речки, заросшей ивами. Их не коснулась ещё осень своими яркими цветами.

– Любенице, государыня! – ответил на её немой взгляд ксёндз Антоний, бернардинец, её духовник, немолодой уже, но смотрелся ещё бодро. Он ехал верхом как настоящий гусар, но только в рясе.

А на следующий день к их стану подъехали запорожцы.

Вскоре ей донесли, что всего в четырёх милях, под Царёвом-Займищем, стоит пан Сапега с войском. Узнав, что она, царица, находится рядом от него, он выразил желание увидеться с ней.

Она ответила на это согласием.

Сапега приехал с большой свитой и вошёл к ней в шатёр.

Она ждала уже его со своими придворными дамами. Здесь же был её отец и брат Станислав. Пан Олесницкий тоже находился при её особе, как посол короля, но и как её родственник. Мартын Стадницкий, её гофмейстер, и тоже родственник, представлявший её персону на вот таких приёмах, а с ним и его брат Андрей откололись от них уже две недели назад. Они примкнули к Гонсевскому и где-то сейчас, возможно, на пути в Польшу. И его место занял её брат Станислав, он встал рядом с ней. И тут же был князь Константин Вишневецкий. Тот, с тех пор как они наконец-то все соединились ещё под Москвой, был молчалив, подавлен после ссылки.

Его, Яна Петра Сапегу, она не видела ни разу и с интересом ожидала встречи. Тем более что она устала от скучных придворных дам, болтающих лишь о пустяках и о мужчинах. Ах, эти разговоры женские, как ей опостылели они… Но она была наслышана о нём ещё в ту пору, когда жила в Самборе, до своего знакомства с царевичем Димитрием. Сейчас же она вглядывалась в него просто из любопытства.

Сапега оказался моложе, чем она представляла его себе. Он выглядел мальчишкой. Озорство в его глазах ещё не вытравила жизнь. Он был стройным, среднего роста, с лицом открытым. Ум и смелость запечатлела в нём природа и ещё что-то, что ускользало от неё.

Гость поклонился и представился ей.

– Государыня, Ян Пётр Сапега, гетман войска! Иду к государю Димитрию. Он приглашал меня. С ним переписку веду уже давно. И пан Рожинский тоже заверил в своём послании, что ждёт, надеется на встречу. Он считает, что так, поставив снова Димитрия в Москве, послужим мы нашей Польше и, государыня, тебе!

Он замолчал и улыбнулся своим каким-то мыслям, и так добродушно, что невольно хотелось улыбнуться и ему. Он был миловиден: усы, острая бородка, нос крупным был, а брови устремились крыльями вразлёт, лоб гладкий, выпуклый, высокий, а сверху волосики, прямые, мягкие свисали на него. Негусто было их уже, как лопушком они накрыли череп с правильными формами. Когда же улыбался он, то у него в глазах ещё сквозила наивность юности, не так давно прошедшей.

Все эти его качества в глаза бросались сразу же. Хотя она и не старалась разглядывать особенно его. Всё это вошло в неё помимо её воли. Такие вот мужчины, однако, не нравились ей. Она, как слабое и хрупкое создание, искала бессознательно в них силу. Порою грубость прельщала её больше, чем красота и тонкость или вычурность ума.

Затем он рассказал ей о придворных слухах, о короле и о столице, рассказывал, а сам косил глазами незаметно на Доротею.

А та, стоя среди придворных дам, взирала на него, на молодого гетмана, и видела его в несколько ином свете: «Широк в плечах и узок в талии!.. Но вот…!» – почему-то заметила она конфузливо то, что иногда непроизвольно бросается в глаза…

Марина, мимолётно взглянув на неё, не прочла всего на её лице, не узнала всех проказливых мыслишек своей сестрички. Она заметила только, что та млеет от игры, известной светским дамам и всем иным.

А пан Александр Зборовский, тоже присутствуя здесь, на приёме, скептически смотрел на царицу и на Сапегу. Он наблюдал за тем, как мило обмениваются любезностями они, аристократы, как свои, играют, выразительно передают что-то, доступное лишь посвящённым.

– Сейчас мы идём к государю Димитрию в его лагерь! И я охотно буду сопровождать вашу светлость до государя! Я разделю этот почёт с паном Александрам!..

И Сапега вежливо кивнул головой ему, Зборовскому. На что тот отвесил ему свой поклон, продолжая всё так же взирать на него и на царицу, словно изучал их и всю эту возню.

Он, Зборовский, был подтянутым и хладнокровным. В его осанке чувствовалась порода. Он был военной косточкой, как и Рожинский, с которым он был накоротке. Раньше он гостил у него в замке, пил с ним, а вот теперь пристал к нему и гетманство признал… Приём закончился. Он вышел из шатра царицы, скривив рот, пожевал что-то, затем звучно сплюнул, отметив так свою независимость… «Какая всё, однако, чепуха!»

Через два дня они отправились дальше, к Москве. Но теперь её сопровождал ещё и Сапега. И вот они уже под Можайском, пришли полки и встали лагерем.

Начало сентября. Тепло. День выдался солнечным. Весь лагерь под Можайском расцвёл знамёнами полков. Всё войско выстроилось на плацу. И к ним, к полкам, Марина явилась с Сапегой, а следом длинный шлейф придворных вытянулся позади неё. И даже сам посол пан Олесницкий не преминул быть тут же, рядом с ней.

– Слава-а!.. Слава-а государыне-е!.. Слава-а! – прокатилось над полками, выплеснулось за пределы лагеря и вознеслось куда-то ввысь.

Парад войск она уже видела в Москве. В её честь такое же вот устраивал Димитрий. И вот опять полки приветствуют её как царицу, великую княгиню.

И снова в путь, теперь уже до Тушино. Вот скоро увидит она мужа. Но что-то неспокойно было на душе у неё. И её сердце застучало, да так неровно и так часто, что она, переполненная волнениями, по-детски заёрзала на мягких подушках, набитых в два слоя специально для них, для дам. Но сейчас ей показалось, что под ней были одни лишь голые доски, грубые, как горбыли.

– Государыня, тебе неудобно? – спросила пани Барбара её. – Может, остановимся, возьмём ещё подушечек из барашских повозок? А?

Марина отрицательно покачала головой.

«Ну нельзя же так! – взяла она себя в руки. – Всё, скоро всё станет ясно… И он расскажет мне, что с ним произошло…»

Нет, её не тревожила его судьба. И он сам был тоже где-то в дальнем уголку её памяти, как в чулане какая-то забытая вещь. А вот сейчас! Почему же именно сейчас ей стало не по себе, почему она испугалась встречи с ним… И, отвлекаясь от беспокойных мыслей, она обратила вновь свой взор на окрестности.

Там, у соснового бора, кособочились от ветхости две-три чёрные избёнки, плетни, а за ними были видны уже убранные огороды.

«Привал!.. Прива-ал!» – вдруг понеслось над дорогой, и вереница повозок встала. Вот всадники рассёдлывают лошадей и тут же кормят их, там смех и шутки, крики, и кто-то запалил костёр уже.

К повозке, к Марине, подбежала камеристка Юлия. Изобразив страдание на своей милой мордашке, она пристала к ней: «Государыня, можно я погуляю? Хотя бы немножечко! Ах, как же уморилась я сидеть!»

Получив её разрешение (снисходительным кивком головы), она подпрыгнула на месте, как козочка проворная, подхватила юбку и убежала куда-то со своей подружкой.

Доротея же неторопливо сошла по ступенькам из колымаги на землю, опираясь на руку, галантно поданную ей гусаром, юнцом безусым.

Открыв рот, тот взирал всю дорогу на неё, скакал всё время с той стороны повозки, где сидела она, эта дама светская… «А формы, формы-то!» Он их уже ощупал жадными глазами. Он был пленён ею, страдал, скакал, надеялся, что она хотя бы удостоит его мгновенным взглядом из-под ресниц чудесных.

«Вот же, вот кто должен быть царицей!» – такое читала Доротея в его глазах, и эта молчаливая лесть была приятна ей, кровь горячила, снимала с сердца пену. В такие вот мгновения она прощала своей двоюродной сестричке её неимоверный взлёт, падения желала тайно, порой страшась сама своих же мыслей… «Но, бог мой, куда же от них денешься-то!» – говорила она сама себе про такие маленькие шалости и тут же прощала их себе.

Гусар отвёл её, даму своего сердца, на два шага от повозки. И она стала прихорашиваться тут же, при нём, нескромно, как курочка, перебирающая свои пёрышки перед петушком… А тот стал что-то с жаром говорить ей…

Но Марина слышала только обрывки фраз… А вот мелькнуло имя… «Димитрий!..» Она насторожилась, стала прислушиваться, хотя ей было стыдно этого… «Да нет же, бесполезно!» Слишком далеко стояла эта парочка влюблённых. А то, что это было так, она знала, уже хорошо изучив свою сестричку. Та полезет хоть к чёрту в пасть, когда смазливый гусар поманит её пальчиком.

Голос юноши был тихим: как видно, он сообщал Доротее что-то важное.

«И этой дурочке!.. Вот лопушок какой доверчивый!»

А тот молодец оглянулся как-то странно пару раз на своих товарищей, которые сопровождали их колымагу. Но и было заметно, что он не может оторваться от своей дамы и говорит, смущается, краснеет…

«Она же соблазняет его! Да, Доротея знает, как таких невинных мальчиков в любовные утехи посвящать… Ах, как же быстро она забыла своего Яна Осмульского!» – проскочила у Марины мысль, осуждающая свою сестру за то, что после смерти её жениха, в Кремле, в царских палатах, убитого московской чернью, она стала легко отзываться на флирт с мужчинами.

– Марина, послушай-ка его! – вдруг подбежала Доротея к повозке, таща за руку своего гусара. – Послушай, послушай!

Она обратилась к ней по имени, точно к своей подружке, ей вроде бы ровне. И эта вольность была явным знаком, что появилась важная причина, раз Доротея перестала лебезить перед ней.

– Да говори же ты, говори! – грубо подтолкнула Доротея своего обожателя, от страсти, отразившейся вмиг на лице, готовая щипать и пальцами вонзиться жадно в его тело юное.

Гусар стал мямлить, сбивчиво повторять сказанное вот только что Доротее: «Государыня, как сообщила ваша фрейлина… Да, да, вы же ещё не знаете, что ваш муж, государь Димитрий, был убит… Тогда, два года назад!.. А сейчас вы едете к совсем другому человеку! Он не похож на того, на государя!.. Хотя его и признают за царя! И мы все, вашей светлости преданные, решили предупредить вас!»

Он закончил и опустил руки…

Пани Барбара, сидевшая рядом с ней, озабоченно зашевелилась, когда юнец начал лепетать. Она собралась было остановить его, но не решились, смолчала, дождалась, когда он закончит.

– Пан, кажется, всё сказал? – строго взирая на него, заговорила она, желая смутить его, чтобы он не произносил больше таких речей, ужасных для нежных ушей царицы. – Тогда пан может идти! Царица не держит его, благодарит за этот рассказ! И не забудет такой услуги!

Юнец, сконфуженный, отошёл от их колымаги к своему коню, которого держали под уздцы его пахолики, о чём-то беспечно болтая.

– Государыня, тебе плохо?! – забеспокоилась пани Барбара, обратив свой взор теперь на неё, когда заметила, как сразу осунулась она и побледнела.

Осенний, ещё тёплый ветер коснулся холодных щёк Марины, но не согрел их, лишённых прелестей, румянца. И вдруг она услышала журавлиный крик, разрушивший её серые думы о муже, теперь уже для неё ставшем покойным окончательно, крик откуда-то из-под солнца, откуда и ветер приходил, но уже резкий.

«Что делать, как быть? Кто теперь подскажет?..» Она, бывало, слушала его речи так же, как речи отца, когда-то умные и полные смысла, чему порукой был его успех при дворе.

Да, пан Юрий был полон расчётливых рецептов: как жить, добиться признания, богатства и власти. Той самой власти, через которую всё остальное приходит само собой… «Тому всё люди сами принесут!» – высказывался он откровенно иногда… Когда же она чуть подросла, то он охотно возился с ней. Своим отцовским долгом он считал наставлять своих детей на путь истины. Как он понимал её. И он частенько говорил, что если им суждено жить среди людей, то надо лучше знать их слабости, привычки, необходимые на все случаи…

– Да нет… Ничего, Барбара, ничего, – произнесла она и туманным взором повела на деревушку, их краткое становище, и на коней. Кругом, казалось, были одни лишь кони, гусары с ними, казаки, и ещё московиты. Она узнавала их среди остальных по выправке. Они, вспомнила она, с князем Мосальским пришли за ней на самую границу. Их послал царь. Но уже не Димитрий. Не тот, который вырвал её когда-то из уютного гнезда, увлёк сюда, в этот дикий край, а потом бросил…

«Да, да, бросил!» – молча промолвила она, обвиняя его, принца, мужа. Он вторгся в её жизнь, смутил её покой, мятежный дух принёс с собой. Он был горяч, нетерпелив, всё делать сам хотел, всего желал, немедля, тут же и сейчас… А как был страстен он в любви… Вдруг со смущением вспомнила она, что не могла ответить ему тем же… «Ах, это!.. Сейчас ненужное!»… Она почувствовала, что покраснела, как тот же гусар-юнец, и мысленно простила всё Доротее. И она коснулась легонько своей рукой её руки, когда та садилась опять в их древний экипаж, встретив её благодарный взгляд за это.

И вот ещё одна стоянка и ночь.

Наутро их караван из повозок, телег и конных отправился дальше в путь. Но не успели они отойти и самую малость от последнего ночлега, как по колонне засновали люди Зборовского. Подскакав же к охране царицы, они взяли под стражу того юного гусара и увели с собой. И больше ни Доротея, ни Марина не видели уже его, а на очередной стоянке узнали, что Зборовский отправил его под конвоем в Тушино, на суд гетмана и царя.

– Ну я же не знала, что так выйдет! – вырвалось с отчаянием у Доротеи, и она разревелась: – Хы-хы-хы! – некрасиво растянув свой дивный ротик; заволоклись и брызнули слезами её прелестные глаза.

Она, цветок беспомощный и нежный, здесь никому не нужный, по-своему была несчастна.

Пани Барбара, вот только что взиравшая с осуждением на неё, растрогалась от горьких её слёз и чуть не заплакала вместе с ней и сама. Ведь Доротея тоже приходилась ей роднёй, как и царица.

– Ну ладно, ладно! – стала успокаивать она её, мягко погладила по спине, помогла ей забраться внутрь колымаги, усадила на подушки и заботливо поправила её пышные юбки.

Доротея уткнулась лицом в парусину, отдающую запахом въедливой нечистоплотности, хлюпая носом: «Хы-хы!.. Хы-хы!..» Вскоре она затихла, а к вечеру, покушав, уже забыла о том гусаре.

Во всей этой истории с гусаром вина была самой же её. Она, недолго думая, поскольку думать в её занятие совсем не входило, рассказала всё своему дяде, пану Юрию Мнишке, доверилась ему. А тот так струсил, что не сразу решился показаться даже на глаза своей дочери, но тут же поделился опасениями с паном Зборовским.

Однако всё это затянулось ненадолго. Они уже подъезжали к огромному военному лагерю.

За версту от стана Сапеги, что раскинулся уже палатками неподалёку от лагеря Рожинского, их кортеж повозок встречала большая группа всадников в дорогих доспехах. Когда же стала к ним подходить колымага Марины, то запели торжественно и громко горны, извещая всем о ней, о царице.

Она же сразу узнала среди всадников самого гетмана, князя Романа. С ним рядом был пан Валевский. И там ещё полковники, совсем чужие лица… Но нет! Вон же князь Адам! К нему уже подъехал его брат Константин, они здороваются и улыбаются… И она тоже улыбнулась, хотя на душе у неё было тревожно: день завтрашний был неизвестным. И она, ища поддержки, взглянула мельком на отца. Тот ехал верхом рядом с её колымагой. И его вид успокоил её.

Пан Юрий остановил коня, когда колымага царицы стала перед тушинской войсковой верхушкой, и взглянул на Рожинского, на его лицо. Оно блестело чистотой, как у наивного…

«Неужто князь Роман так изменился здесь?.. Ба-а! Вот что делает с хорошими людьми Московия!» – вдруг испугался он чего-то… «Да нет! Он просто с утра трезвый!» – успокоился пан Юрий окончательно.

Да, ещё вчера князь Роман готовился вот к этой встрече. И сейчас, приветствуя Марину, как московскую царицу, он умно произнёс краткую речь, и слог поставлен был отлично у него.

А ей наговорили всяких нелестностей о нём… Она выслушала его, не выходя из колымаги. Затем её брат Станислав, как её гофмейстер, ответил за неё.

Рожинский предложил ей свои услуги: проводить до шатра её, царицы. И она въехала в стан Сапеги, а рядом с колымагой её сопровождали все знатные лица до самого её шатра. И там они откланялись, оставили её с придворными дамами, которым отвели палатки рядом с её шатром.

«Ну, слава богу!» – подумала она, войдя в шатёр, и облегчённо вздохнула, что сейчас не было того, кто назвался Димитрием, её супругом.

А пан Юрий только хотел было удалиться к себе в палатку, чтобы отдохнуть с дороги, собраться с мыслями и привести себя в порядок.

Но тут к нему, прямо у шатра царицы, подъехал какой-то дьяк и сразу, не представившись, объявил:

– Пан Юрий, государь велел тебе пожаловать к нему сейчас же! Он ждёт тебя!

– Как, вот так сразу?! – удивился пан Юрий и показал на себя, на свою дорожную одежду; другую, для выхода в свет, его слуги только начали разбирать в его палатке. – Дайте хотя бы стряхнуть пыль-то, умыться с дороги!

Он запротестовал, не понимая такой спешки.

– А ты кто таков? – спросил князь Адам дьяка, подъехав к ним, когда заметил, что пан Юрий попал в затруднительное положение. Его, этого дьяка, он видел впервые как новое лицо при царе и решил нажать на него.

– Думный дьяк Пётр Третьяков! – отозвался тот, драчливо тряхнув лохматой головой, глядя нахально раскосыми татарскими глазами на него.

И князь Адам вдруг странно сник, переглянулся с паном Юрием, пожал плечами, мол, царь есть царь, и надо ехать, но предложил свои услуги: проводить его туда.

На это пан Юрий благодарно согласился, крикнул Станиславу: «Я по делу, буду позже!» – повернул коня вслед за дьяком и поехал рядом с Вишневецким в сторону большого лагеря самозванца.

* * *

А в этот день ещё с самого утра подле царского шатра толкался всякий люд: купцы, обиженные в лагере на торгах, какие-то просители, дьяки и подьячие из всех приказов. Это дьячее племя вдруг стало здесь расти и пухнуть. И словно кислым запашком дунуло по лагерю. Жизнь государева здесь ещё не началась, а уже заквасилась.

Дьяки и просители подолгу торчали у шатра и от безделья зубоскалили со стрельцами из царской охраны. А Димитрий вызывал их по очереди к себе. Докладывал же о них его дворецкий, князь Семён Звенигородский… Да, да! У него и дворецкий теперь тоже князь!.. Князь Семён из захудалой ветви черниговских князей, смугловатый, с густой сединой, ему уже за пятьдесят, не избалованный судьбой, удачей, ловил её в потёмках смуты здесь.

В шатёр вошёл его новый думный дьяк, встал рядом с дворецким.

Димитрий глянул на этих двоих.

– Пётр Алексеев сын Третьяков! – напомнил дьяк ему своё имя.

Да, это был Петька Третьяк. Бежал он тоже из Москвы. Он был умён, а ещё более умел устраиваться в жизни. При Расстриге он пошёл было круто в гору: стал дьяком в Разрядном приказе… Как бац! – при Шуйском упал в подьячие, к тому же угодил в приказ Посольский. И он, зажав в груди обиду, отъехал сюда, да не один: подбил на это ещё дьяков. Тут же, в Тушино, он сразу обзавёлся чином думного дьяка Поместного приказа.

«Нет, Пахомку не заменит он! – подумал Матюшка об этом дьяке. – Тот был умён и вороват, однако насквозь прозрачен. А этот в себе ещё шкатулка…»

Уже не раз встречался он с ним до этого, но всё было невдомёк ему присматриваться ко всяким ещё дьякам, хотя и думным. Теперь у него завелись в стане вон какие князья-то!.. Но вот этот выскочка-дьяк произнёс речь как-то раз, затем другой, и речи были складными, толковыми. По-новому он взглянул на их дело. Та, первая речь дьяка, хотя и слово его было краткое, запомнилась.

– Государь, вотчинки надо бы раздавать тем, кто придёт сюда до Сёмина дня! Затем объявим только о всепрощении служилым, кто держался за Шуйского до той поры! – так начал дьяк, и в его голосе, казалось, звучала сама истина, и всё сразу стало ясным. Потом он предложил простить все долги волостям, которые сейчас обирает Шуйский, и послать туда немедля грамоты. – Ведь всё равно не заплатят они тебе ни полушки!..

Уже клонился к концу день, когда вернулся дьяк. Он ждал его, но виду не показывал, что беспокоит его встреча с отцом царицы. Он уже знал, кого увидит, с кем придётся вести переговоры. Об этом воеводе, пане Мнишке, ему всё рассказал Меховецкий. Он описал красочно того. Его страстишки, слабости и тягу к роскоши. И расточительностью превзошёл пан Юрий многих, как и числом детей, которых у него было десяток только своих, законных. А ведь Ядвига, его жена, была слаба здоровьем, жаловалась то на судьбу, то на мигрень. Своих детей она любила, а на мужа взирала с обожанием, боготворила его ум и расторопность. В делах его она не разбиралась, но судила о них по тому, какую роскошную жизнь он обеспечил ей. Правда, и она принесла ему немалое приданое. Но и то он промотал бы, будь оно в деньгах или в тех же драгоценностях. А это была недвижимость: поместья и земля. Доход приносили они достаточный. Их не продашь, зато заложить, отдать в аренду можно было, что он не преминул сделать тотчас же. Пан Юрий жил с размахом: балы, наряды дочерям, и сыновей отправил он в Италию учиться. Париж стал не чужим для них. А его званые вечера поражали всю Самборскую округу. Там быстро завелись и приживалки, нахлебники кружились роем, вино струилось, не иссекал поток его, закуски щедро подавали тоже, к восторгу несметных гостей, наезжающих к пану Юрию… Так пан Юрий жил и так залез в долги великие, что даже стал закладывать имения свои, чтобы рассчитаться с кредиторами…

И вот в шатёр к нему вошёл пан Юрий. А за ним, в тени его, держался ксёндз: макушка бритая прикрыта камилавкой бордовой… «A-а! То духовник!»

Да, как говорил Меховецкий и как он сам ожидал, увидел он точь-в-точь такого пана, какого нарисовало ему воображение, какого он представлял себе: стареющий придворный, проведший жизнь у трона в толкотне… Он уже старик. Кустятся брови старчески, курчавая бородка, взгляд исподлобья, сердит заранее… «Ба-а! Да он же рыжий!» – почему-то стало смешно ему, когда он заметил это, хотя Меховецкий описал хорошо воеводу.

– Государь и великий князь Димитрий Иванович, тебе, государю, бьёт челом пан Юрий Мнишек, воевода сандомирский! – громко объявил Звенигородский.

– Оставь, не надо! – поморщился он. – Так не встречают родственников на Руси!

Здесь он затеял игру, им же самим придуманную. Он же сам наказал дворецкому представить именно так пана Юрия, чтобы тот выбрал, как быть ему. Может, лучше им договориться как родственникам, напомнить это всем.

– Пан Юрий, мы не виделись давно! – непринуждённо заговорил он, не давая раскрыть рот ему, и улыбнулся как старому приятелю. Здороваясь с ним, он слегка обнял его. – Я рад, что вижу вновь тебя! Печали нет в глазах! Надеюсь, волнуюсь, жду встречи с моей супругой дорогой!..

Пан Юрий, сбитый с толку, а это было заметно по нему, не в состоянии был включиться сразу в фальшивую игру. Хотя он намеревался поддержать её и уже рассчитал все свои ходы и заготовил доводы.

А Матюшка, с интересом глядя на него, раздумывал, как удалось такому серому и невзрачному пану завязать так круто дело между Польшей и Московией, стравить короля и великого князя. Ну не поверил же он на самом-то деле в бредни беглого монаха. Уж он-то, Матюшка, а он так задумался, что вновь на минуту стал самим собой, тем Матюшкой, Расторгуем, как дразнили его приятели когда-то в детстве… Он, Матюшка, никогда и никому не верил и не поверил бы и чёрту самому. Но верил он, что не было никакого настоящего царевича Димитрия. То всё выдумки. И вот теперь перед ним был тот, кто затеял это всё.

– Ну что же мы стоим-то! – воскликнул он, продолжая непосредственно игру. Заметив, что пан Юрий как замер посреди шатра, так и остался стоять на месте, он подхватил его под руку, провёл к столу и усадил в кресло. Жестом пригласил он садиться за стол и ксендза.

В шатёр по знаку Звенигородского вошли холопы. Они подали на стол закуску, поставили чарки с водкой, и виночерпий был уже тут. Затем все удалились из шатра. И вот остались они одни: без слуг, без лишних глаз.

– Раз, государь, нас воротил назад, то, значит, хочет от нас что-то? – спросил пан Юрий его, человека, который сидел перед ним сейчас и нахально навязывался ему в зятья. Он не отводил глаз в сторону, но чувствовал, что тот, нахал, прочёл ещё кое-какие его мысли.

А Матюшка, пропустив мимо ушей его вопрос, поднял чарку за гостей. Он предложил тост за их здоровье и сам первым опрокинул чарку одним махом.

Пан Юрий тоже выпил чарку водки и закусил.

– Я, пан Юрий, хочу, чтобы царица осталась здесь… – начал Димитрий наконец.

– Но, государь… – обратился к нему пан Юрий.

Назвав его государем, он сделал шаг к тому, что между ними всё будет в порядке, если они договорятся о цене.

Да, да, о цене. Матюшка так и понял это.

– Сейчас я беден, как мышь церковная, – продолжил пан Юрий. – И меня в Польше ждут кредиторы. Непременно встретят с судебными исполнителями. А там, на Москве, когда взбунтовалась чернь, меня ограбили до нитки! И то, что мне ты, государь, там дал, всё там же и осталось! У Шуйского, мерзавца! Семьдесят пять тысяч злотых! О-о боже, сумма-то какая! А мне сейчас нужно не менее двадцати пяти!.. Иначе в Польше я буду в опасности великой. Ведь ты, государь, не хочешь, чтобы твой тесть сидел в долговой тюрьме? Какой позор тогда упадёт на голову царицы!.. Она не переживёт такое! Ведь ты же знаешь её? – мелькнула на его губах лукавая ухмылка.

– Конечно, я помню, тебе была отписана Псковская волость! – хлопнул Димитрий себя демонстративно по лбу, и так по-простецки, как будто он был на настоящих торгах. – Оттуда скоро придут деньги, и я пожалую тебя ими!

С лица пана Юрия сползло напряжение. Он вытер платком вспотевшее лицо. К нему вернулась уверенность.

– Государь, смею напомнить, что Псковские земли были записаны за царицей!

– Ох, запамятовал я что-то! – воскликнул Матюшка. – И Новгородские тоже! А за тобой, пан Юрий, Смоленские! Так вот, я хотел сказать, что на имя государыни с её Псковских земель уже собраны деньги. И ты возьмёшь их, если оставишь царицу здесь… Я устрою так, что те деньги пойдут тебе. А ты уж выкручивайся как-нибудь. Часть отдашь войску, остальное заберёшь с собой.

– И сколько? – спросил пан Юрий и замер, ожидая ответа, уже прикидывая в уме, как утаить те деньги и вывести скорей отсюда. Здесь всё отнимут, как отняли вон у того же пана Немоевского драгоценности шведской принцессы Анны: тот привёз их для продажи царю Димитрию… Ах, как же царь восхищался тогда ими на свадьбе!.. Но что было потом-то!..

– Тысяч пятьдесят в рублях, – ответил Матюшка, хотя и знал, что не все те деньги дойдут сюда. Их по дороге непременно разворуют. И было неясно, сколько достанется пану Юрию в уплату за сговор, за согласие оставить здесь царицу, признать тем самым его, Матюшку, за царя Димитрия.

«А уж с царицей я как-нибудь столкуюсь!» – хвастливо мелькнуло у него.

– С этой суммой я вполне согласен… Однако… – остановился пан Юрий, но не надолго и повернулся к ксендзу. – С царицей сразу поговорим! Поможешь в этом мне!

Ксёндз что-то невнятно пробурчал в ответ…

На следующий день пан Юрий приехал опять к царю, но не один, а с сыном Станиславом. Станислав остался подле шатра, а его к себе пригласил царь. И пан Юрий, как будто и не было вчерашнего разговора, сразу выставил новое требование к нему, царю: «Мы договор подпишем здесь негласный: пока не осенишь чело венцом, не будешь жить с царицей как с женой!»

– Клянусь крестом и Пресвятой! Всё в тайне будет между нами! Я честь царицы не уроню! – заверил Матюшка его.

И он подал пану Юрию грамоту: «Вот роспись волостям и городам, которые ты, пан Юрий, получишь во владение, когда я буду царствовать в Москве!»

Пан Юрий взял грамоту и быстро пробежал глазами текст, написанный по-польски. На минуту он задумался, неопределённо поглядывая на него и всё осмысливая… Уже не раз надували его вот в этой стране. И он не доверял даже царским грамотам, хотел быстрее поменять их на злотые. Так было бы надёжнее вывезти отсюда капитал в Посполитую. А пока он здесь, то он чужой и тут же кто-нибудь его сворует. И ведь откуда-то появляются грамоты, такие же вот, скреплённые подписями дьяков другого царя. А их, царей, за десять лет сменилось пятеро только на Москве, да ещё вдвое больше бродит непризнанных, назвавшихся царевичами, сейчас по бескрайним просторам России. Вот теперь и спрашивай с тех, ушедших в мир иной…

– Хорошо, я согласен, – сказал он, всё ещё размышляя о превратностях судьбы, закинувшей его в этот лагерь. – Вели позвать Станислава. Он поможет нам уговорить царицу принять с тобой венец и разделить судьбу… Если загнала нас сюда Тисифона[50], - проворчал он последние слова тихо себе под нос, вообще-то, всем недовольный.

Матюшка хлопнул в ладоши и, когда в шатёр вошёл комнатный дьяк, велел позвать пана Станислава. Через минуту дьяк ввёл в шатёр молодого человека лет тридцати от роду, мало похожего на отца, и представил ему, Матюшке. Станислав поклонился царю, затем сел на лавку, куда ему показал дьяк. Но взгляда он не сводил с него, с царя, своего нового зятя, однако и не рассматривал его. У него хватило тактичности не показать удивления. Он был деловым, как и отец, но отличался от него: характер матери сказался, романтику он видел в жизни.

– Станислав, – обратился пан Юрий к нему, – сейчас поедем мы к царице. Рассеем ей долгую кручину. Обрадуем: государь, супруг её, в добром здравии! Поклоны ей передаёт и с нетерпением ждёт встречи! Восхвалим же Господа за эту милость!

В его голосе сквозила фальшь. Он, отец, вновь отдавал свою дочь в заклад за расточительную жизнь дома.

Станислав встал с лавки и почтительно поклонился ещё раз ему, Матюшке, как царю.

Провожая гостей, Матюшка вышел с ними из шатра. Он простился с ними и наказал приставам проводить их до лагеря Сапеги.

Прошёл день, всё так же тихо. Теперь сам Ян Сапега был приглашён к нему, к царю. Приехал он со свитой из полковников. И там, у царского шатра, они спешились. Но ждать им не пришлось так, как иной раз томили дьяки гостей у него перед порогом.

Матюшка принял их одетый просто: поношенный кургузый армячок сидел на нём, когда-то, давным-давно, считался новым, сейчас же вылинял, поистрепался. И ещё было заметно, что царь был от природы силён и в ратном деле, пожалуй, натаскан.

Он поздоровался за руку со всеми, и чересчур развязно, словно простой гусар.

И вновь у них зашёл разговор о том же: как склонить царицу остаться здесь. И князь Роман был тут же, и пан Валевский, персона непременная на всех приёмах, пирах и совещаниях.

«Вот разве что нет Меховецкого», – не к месту мелькнуло у Матюшки.

Сейчас того действительно не было в лагере. Но одно время он прятал его у себя в надёжном месте и наказал ему, чтоб не высовывался. Гетман грозил Меховецкому расправой, если он вернётся в лагерь. Запрет на возвращение сюда его, Меховецкого, наложил войсковой совет. И жизнь его, пана Меховецкого, не стоила теперь полушки.

– Войску, государь, платить бы надо! Дьяки же твои спускают неизвестно куда-то деньги! – начал с обвинений разговор князь Роман. – Снова купили для тебя роскошные доспехи, кафтаны из парчи в количестве неимоверном! И кто-то из них погрел на этом руки! Поди определи: кому и за что платили! И это всё тогда, когда у войска нет провианта!.. Но что-то я не вижу, чтобы ты носил те новые кафтаны! – процедил он сквозь зубы с сильным акцентом, окинув мельком его простенький наряд.

Но, слава богу, эти речи не долго длились.

Сапега, взяв слово, обещал своё содействие в переговорах с Мнишками. Вот завтра же затащит он сюда этого упрямого пана Юрия.

Уже утром сразу, как и обещал, Сапега притащил к нему в шатёр пана Юрия. И сам тоже стал уламывать его. И вновь его, Матюшку, мучило всё то же с этим воеводой: согласна ли царица признать его царём…

И князь Роман ругался, явившись в тот день тоже к нему в шатёр.

– Война идёт! – отрезал он, когда пан Юрий завёл опять своё, что вот, мол, царица сохнет от тоски. – Не время выяснять, кто и на кого похож!..

Вся эта возня с царицей раздражала его. Он, в общем-то, ещё не зная дочь беспокойного воеводы, уже невзлюбил её только за то, что её отец затеял тут самый настоящий торг. Уж он-то, князь Роман, обо всём знал, что творится в войске. Но он был царедворцем и лучше многих понимал, как может лишнее слово откликнуться в вершинах властных… «Не кричи в горах высоких – вызовешь лавину на себя!» Такой жизнь видел он, но не всегда последовательным был, был слаб и оттого сам не любил себя.

В тот вечер наконец-то пан Юрий признал своего зятя, когда тот выдал все грамоты на земли, когда-то выторгованные уже у первого Димитрия. Одного только пан Юрий не знал, что на Руси все те грамоты не признают, когда на престол всходит новый царь…

Помучившись немного сомнениями, пан Юрий набрался духа и решился переговорить с Мариной.

– Падре, но это же не он! – воскликнула она, когда пан Юрий деликатно заговорил с ней, что надо бы встретиться с царём, он вот-вот подъедет.

Все дамы были удалены из шатра. Их отвели подальше от него, в другой шатёр, чтобы никто из них не мог подслушать разговор пана Юрия с царицей. Но только пани Казановская, дама серьёзная, вела себя тактично. Однако и она почувствовала в груди тоску, когда её дитя, как мысленно называла она свою маленькую царицу, оставили одну там, на съедение.

– Этим волкам! – проворчала она сердито, удаляясь со всеми дамами из шатра царицы, бросив неприязненный взгляд на пана Юрия и Станислава, которые явились к царице вперёд царя, чтобы подготовить её для встречи с супругом.

А что уж говорить о Доротее. Та стала выкручиваться вся своим прелестным телом, стараясь выглянуть в щёлочку из соседнего шатра, куда препроводили всех дам: посмотреть хотя бы одним глазком на этого царя Димитрия, как говорят, ужасного мужлана… «Вот теперь-то досталось и ей! Этой гордячке!..»

– Ну я же не могу так! – простонала она от снедавшей её страсти.

Она присела на лежак, но тут же вскочила и снова попробовала выглянуть наружу. Но это ей не удалось: пахолики, что стояли стражей у входа, загородили ей дорогу. И она заметалась по шатру, как лисица в западне.

– Дороте-ея! – укоризненно промолвила пани Барбара и показала взглядом на камеристку Юлию. Та сидела на лавке смирно, как мышь в ловушке, сложив на коленках беленькие ручки.

А что же с Мариной, московской царицей?

С ней был пан Юрий, и тут же был Станислав.

– Да, он на самом деле был сражён! – повторяла она несчётный раз подряд, смешавшись оттого, что вот только что ей предложил отец.

«Как ей любить кого-то, кого она не видела даже в глаза, быть с ним как с мужем!..»

И было стыдно, стыдно! Её, как вещь, используют! Она попала, как игрушка, в чьи-то руки!.. И тут же, с тем же, её отец! Как это всё ужасно, несправедливо!.. И подло, подло!..

Она была готова заплакать, укрыться за слезами.

– Что делать? Скажите, научите! – протянула она руки к отцу, но встретила его холодный взгляд и повернулась к Станиславу. – Да нет же! Увезите, отсюда увезите!

– Но, доченька, Марина! – чуть не с плачем вырвалось у пана Юрия.

У него тоже было сердце, а не камень. Он расстраивался при виде её переживаний, но не находил для этого серьёзной причины. Его дочь пошла в него характером, а также равнодушием к судьбе людей, пусть даже самых близких, была расчётлива, умна. Ну, в общем, вся в него. И он гордился ею. И вот на тебе! Вдруг в каком-то мелком деле, как полагал он, она упёрлась и не хотела уступать, когда впереди опять замаячила московская корона. Ну как тут с дамами вести дела?! Терялся он в догадках, не замечая за дочерью каких-то изменений… Да нет же! Это она, всё та же Марина! Не изменилась она, нисколечко!

– Супруга твоего уже давно нет! Но его дело не исчезло! Наше дело, наше, ожило! Ведь он тебе посмертно передал свой престол! Ах, если бы не терял он головы! – театрально схватился он за свою голову, торопливо засновал туда-сюда по шатру, раскачиваясь из стороны в сторону. – От удали, беспечности!..

Наконец он перестал бегать, остановился около неё и заглянул ей в глаза, надеясь прочесть в них подтверждение своим мыслям: но встретил там завесу холода… Да, да, она была вся в него!

– Но как же это?! – спросила она и отвела смущённо от него глаза. В её голосе была слышна надежда, что, может быть, он выдумал всё это. Вот сейчас он улыбнётся, как было в детстве, когда подтрунивал над ней, и приласкает, и скажет, что просто пошутил, и пусть все страхи выбросит она из своей головки, умной и прелестной. – Душой ведь говорила Богу: супругой верной буду я ему и в горестях и в радостях, до самой старости, и только смерть нас разлучит!

Она замолчала, полагая, что, может быть, он ответит ей. Она не смела ослушаться его, своего отца, воспитанная иезуитами в почитании к старшим, которые желают ей, разумеется, только добра, забот иных уже не знают.

– Марина, – обратился Станислав к ней, как к сестре, вот так просто, показывая тем, что значит она для них. Всегда была и будет родной кровинушкой. Они не перестанут заботиться о ней, помогут, поддержат и спасут, если появится опасность. – Мы так решим: если церковь позволит такой брак, тогда закон по форме будет соблюдён!.. Но жить как с мужем ты не будешь с ним!..

– Так верно мы замнём скандал! – обрадовался пан Юрий этой подсказке сына и обнял его, заулыбался благодушно им, своим детям. Он гордился ими и искренне любил. Всех своих детей он вывел в большие люди по своей службе, связям. Дочерей он выдавал замуж за людей знатных, богатых и влиятельных, а сыновей женил на невестах с немалым приданым.

– Супругом будет он тебе до трона, – продолжил дальше Станислав, развивая свои мысли. – Когда же введёт тебя опять царицей в Кремль…

Тут он сделал нужную паузу, дал им самим подумать, что будет дальше.

– И снова люд Московии, поверь, не налюбуется тобой!

Пафос, какой пафос был в его словах! Он в этом не уступал нисколечко отцу.

– Марина, доченька моя! – засуетился пан Юрий, воспрянув от таких речей, и, чтя её высокий сан, склонился перед ней.

И она увидела его седую голову… Ах, как она любила перебирать когда-то в детстве вот эти его кудри, сейчас уже седые.

– Не просил я ничего в жизни от тебя! А сейчас молю с коленей!..

И казалось, он, её отец, которого она так почитала, готов был встать на самом деле перед ней на колени.

– Признавай!..

Она же потянула ещё эти сладостные минута, когда вот так, не по-земному, к ней обращались даже её близкие родственники, когда-то знавшие её простой девчонкой, которая бегала, шалила, играла шумно, всё норовила забраться куда-нибудь повыше, расстраивая всех своею непоседливостью. Потом всё это ушло куда-то. Она изменилась, и очень сильно, повзрослев же, стала совсем иной.

– Тогда, перед Богом и людьми, мы были с ним наивны и верили речам застольным!

Она глубоко вздохнула, придав сожаление счастливому лицу.

– И кому?! Всем ближним!..

Но тут же она вспомнила что-то, и по её лицу, вот только что озарённому улыбкой, скользнула тенью жёсткость.

– Боярам своевольным! И Шуйскому!.. Ведь говорил же Димитрий: я его казню! Так почему же не казнил?! А-а! – глухой вздох вырвался у неё, она спохватилась, зажала рыдание, и содрогнулась её грудь. – А как всё начиналось!.. Палили пушки, литавры били, – опять воспоминания заслонили ей мысли о сегодняшнем дне. – Величие и слава нас ждала!..

Голос у неё задрожал, она не справилась с ним и замолчала.

– Марина, – осторожно коснулся пальцами пан Юрий её плеча. – Хотя стою я близко к трону, но признаюсь: мне трепетно перед ним!

Он почтительно взял её за руку, и гордость, нескрываемое удивление изобразилось на его лице.

– Ты же будто рождена с венцом земным! Выносит голова твоя корону! Сей жребий – написан тебе на роду!

О-о, как хорошо знал он свою дочь, её тщеславие, растравленное коронованием на царство в Москве! Оно ли погубило её? А может быть, возвысило, открыло ей самой на себя глаза, на то, как жила раньше и кем стала.

«Кого осеняет Бог, тот не утрачивает сияние больше! И я, хотя меня свергли с престола изменники и лжесвидетели, – всё же царица!»

Этот девиз написала она на своём знамени в тот день, в день коронования, и беззвучно часто повторяла его теперь.

– Хорошо, я буду служить имени Димитрия, – произнесла она, и тонкие губы у неё дрогнули, выдавая её страх пуститься в новый опасный путь с неизвестным ей человеком. – Сообщите ему… Я исполню свою роль…

Наконец-то услышал пан Юрий от неё то, что ожидал услышать.

* * *

В шатёр царицы Матюшка вошёл со своими польскими сторонниками. Он не осмелился приехать сюда со своими ближними. Из думных он не пригласил тоже никого, отговорился, что царице будет тяжело после долгой разлуки. Она, мол, станет тяготиться большой свитой.

Но что же случилось с ним самим-то? Отчего так учащённо забилось его сердце вот тут, перед самым её шатром, как будто перед опасным испытанием? Так он не волновался даже тогда, когда пан Меховецкий вёз его в замок Вишневец.

Ах да! В то время ему нечего было терять. А сейчас?

Над этим своим странным волнением он задумался, стал проверять его холодной головой. И не нашёл тому причины. Нет, всё, пожалуй, было в ином. Здесь была замешана не просто женщина, какая-нибудь панночка. Сама московская царица… Но и от этого у него уже не кружилась голова. За год бурной новой жизни она же не могла присниться ему даже во сне, он увидел обратную сторону той медали, на которую взирал когда-то с восхищением, ей поклонялся. И вот теперь он не чувствовал к этой светской даме, к тому же московской царице, того, что было возможно ещё не так давно. Но нет, не это! Что-то смущало его всё же, шатало веру в самого себя.

И на какое-то мгновение он будто выпрыгнул из своей новой кожи, стал опять тем же Матюшкой. Не прикрывал его государь и великий князь… «А-а, это та: её ведь не обмануть ничем! Она была в объятиях того!..»

Он мог обмануть кого угодно: ксендза, гусар, полковников и самого Рожинского. Ведь даже Меховецкий и тот стал обращаться к нему как к государю, признал его. И тот же пан Мнишек недолго куражился, продался за все те же земли под Смоленском. Немного, правда, поторговался дочерью, и согласился на Псков и Новгород опять, и на том был тоже удовлетворён… «Вот пусть он возьмёт их теперь!» – проскользнула у него ядовитая мысль.

А вот её, познавшую впервые супруга в объятиях с тем, первым, как ублажить и чем купить, заставить поверить в себя, что он сделает то же, что сделал первый: посадит её на трон в Кремле…

Марина сидела на стульчике. Она была в тёмно-красном платье, специально предназначенном для выхода к знатным гостям. Оно было ей к лицу и нравилось даже ей самой. В нём она чувствовала себя царицей, должна быть ею, была ею, и это придавало ей силу. А рядом с ней стояла Казановская. Из всех её дам сюда пустили её, да ещё Доротею.

И при входе его, царя и великого князя, она, как подобало его супруге, встала.

А он увидел перед собой маленькую ростом женщину, с узкой статью, неведомой широкобёдрым и грудастым бабам на Руси. И в этом было что-то новое для него, хотя до статуэток он был не охотник…

«Испорченным был вкус у первого по женской части! – такая мысль дала ему разрядку, и он почувствовал себя увереннее перед ней. – Хотя не как женщина, наверное, прельстила она его! А чем же тогда? Была ли мила?.. Не пан же Юрий попутал его своей родословной! – с сарказмом глянул он мельком на рыжего и низкорослого воеводу. – Вернее всего, он сам запутался в его сетях!»

– Неужели снова вижу я царицу! – воскликнул он, подготовив заранее эту фразу.

Её он шлифовал, как скоморох какой-то из бродячего балагана, готовый драть горло за полушку на площади перед толпой. И так он воспроизводил её в уме и по-другому, старался, чтобы всё звучало правдиво. Известно, слово первое даёт настрой, и было важно запустить его в оборот порывом искренним, сердечным. Так женщины из света, как он полагал, скорее клюнут на фальшь. Играя сами, они всегда поддержат отличную игру, к тому же если партнёр будет достойным.

– Дай обниму тебя, супруга! – хотел было приблизиться он к ней.

Но, уловив её едва заметное отстраняющее движение, он вовремя остановился, сообразил, что тут перестарался, дал волю ей. Теперь надежда была на её женский такт, поскольку сейчас выкручиваться им нужно было вместе из этого скользкого положения.

– Государь, я рада вновь видеть вашу светлость в добром здравии, полным заботы об отечестве! Но, ваша светлость, я должна заметить, что вы поступили нетактично, когда бросили меня в руки изменников! И не удосужились побеспокоиться обо мне в ужасной ссылке, где нам всем пришлось многое претерпеть!

Она сказала те слова, которые все ждали от неё. Давала ему шанс выйти достойно из этой встречи, чтобы не уронить ни его, ни своё лицо на виду у всех присутствующих.

Стоявшая рядом с ней пани Барбара тихонько вздохнула, не подавая вида, что здесь идёт игра.

Да, здесь шла игра. И ставка в ней была очень высока: разыгрывалось Московское царство, историей поставленное на кону…

Марина побледнела. Эта встреча была для неё нелегка. И она робко, как подобало послушной жене, промолвила:

– Ах, государь, я вспоминаю до сих пор, как чернью злой напугана была! Лишь чудом осталась я живой! И Бога я благодарю за то!

Она истомно пошатнулась, но пани Барбара с Доротеей поддержали её и помогли сесть на стульчик.

Матюшка мгновенно подхватил её игру и разыграл смущение от холодного приёма как будто бы своей супруги, выговорившей ему за невнимание к ней, к её бедам. И он уже более уверенным голосом заговорил:

– Клянусь: я не покину вашу светлость никогда!

Он всё ещё опасался смазать сцену встречи излишней бравадой.

Рожинский загадочно усмехнулся и тихо пробормотал: «Достойные государя слова!» – так, чтобы его слышал только Валевский. Тот стоял рядом с ним и тоже наблюдал за любезностями супругов.

– Да, теперь пойдёт молва, что царь встретился с царицей, – так же тихо отозвался пан Валентин, тоже отлично понимая всё. – И застучит в кремлёвские ворота…

А пан Юрий, хотя набожным он и не был, украдкой перекрестился и тут же вспомнил о своих заботах: «Теперь можно и в Польшу удалиться…»

Марина, посидев минуту, снова поднялась со стульчика, давая понять всем, что приём на этом завершён. И гости стали раскланиваться перед ней. Последним, коснувшись губами её руки, шатёр покинул Матюшка.

Прошло четыре дня. И вот в субботний день военный лагерь расцветился знамёнами всех полков. Рядами стояли пятигорцы, гусары, казаки, а с ними и пехота вдоль всего пути следования Марины от лагеря Сапеги до её нового царского шатра. Тот возвели недалеко от шатра государя. И пели трубы, флейты, горны, и что-то задумчиво отстукивали барабаны, и вверх клинки салютовали, когда её повозка проходила мимо строя её восторженных почитателей.

Так думала она…

А за её повозкой шли рыдваны с её придворными дамами. Пан Юрий тоже перебирался в основной лагерь со всей своей роднёй. И только пан Олесницкий остался у Сапеги. Он не стал менять своего места временного обитания. На днях он покидал этот лагерь навсегда и удалялся в Посполитую, где его ждал король с отчётом о затянувшемся его посольстве в Московию, о ссылке и о его мытарствах.

Сапега лично сопровождал царицу, ехал на аргамаке подле её повозки с открытым верхом, чтобы все видели великую московскую княгиню. А за ним в ряд ехали полковники и ротмистры.

Вот миновали они ворота лагеря, вот подошли к его центру. Там рядом с царским шатром уже стоял Димитрий. И тут же был князь Роман, полковники. И только здесь, когда её повозка остановилась, вой флейт внезапно оборвался, они как будто поперхнулись, а треск барабанов угас сам собой.

К повозке подошёл Рожинский, протянул Марине руку и помог ей спуститься на длинный ковёр, раскатанный до самого её царского шатра. Она ступила на ковёр, прошла три шага с Рожинским, и он передал её царю. А тот, слегка нагнув голову, поклонился ей. Она же ответила ему реверансом.

Вокруг него, Димитрия, стояли его ближние, все молодые, бородатые, и казались ей на одно лицо. Вот если бы у неё была память на лица, то она заметила бы среди них и персон, бывших на её свадьбе с первым Димитрием там, в кремлёвских палатах. Хотя бы вон тот князь Юрий Трубецкой стоял рындой тогда подле её царского стола, весь в белом, с секирой на плече, а рядом с ним был ещё какой-то князь. А вон тот, князь Алексей Сицкий, наряжал вина за столом у пана Олесницкого, и там же был князь Дмитрий Трубецкой. Заметила бы она среди них и князя Юрия Хворостинина, средних лет, ещё моложавого… Конечно, если бы у неё была память на лица и если бы она смотрела в то время на других, не была бы занята только собой.

Димитрий взял её под руку и ввёл в огромный шатёр, сооружённый специально для этого торжества. За ними в шатёр вошли оба гетмана, затем родственники царицы, все ближние царя, полковники, ротмистры. А там, внутри шатра, уже были накрыты столы.

В тот день застолье затянулось надолго. Запомнилось оно тоже надолго длинными речами, похожими на тот длинный стол, во главе которого восседали они, царь и царица. И внимательный глаз заметил бы, как ближние бояре царя глядели на то, что царь празднует вот так запанибратски со всеми за одним столом. В новизну это было для них и в беспокойство…

Наконец Марина, сказавшись утомлённой, встала, чтобы удалиться с торжества. И Матюшка вышел с ней из шатра, чтобы проводить её. За ними вышли две её придворные дамы: пани Барбара и Доротея.

Ах, как же она, несчастная, милашка Доротея, порой так думала о ней Марина, смотрелась в эту минуту, с глазами, бегающими от страсти, и страдала, что пришлось так скоро покинуть галантных кавалеров.

Матюшка проводил Марину до её шатра. Там он препоручил её дамам и пошёл обратно к себе в шатёр.

Стояла чудесная погода. Была ещё ранняя осень. День уже клонился к вечеру. Было сухо.

Шум большого лагеря ласкал его слух, уже привычный к нему. И лёгкость, необыкновенная лёгкость вдруг появилась у него. И его потянуло подпрыгнуть, как мальчишку или пуститься в пляс, а то побежать сломя голову вниз вот с этой пологой горки посреди лагеря, где разместились его шатры. Царские!..

День был непростым для него. Но он сделал всё как надо. Он выдержал вот только что испытание на светского кавалера.

Ах, если бы он знал, что думала о нём его светская дама, вот эта царица, которую он проводил вот только что, стараясь выглядеть галантным. В её глазах он не тянул на царя. А подданные его и те же самые гусары прозвали его между собой «цариком». И с этим именем ему суждено было войти в историю. Он так и не дорастёт до царя. И вот эта горка, где сейчас гудели большой попойкой его шатры, а затем поставят здесь его хоромы, останется в народной памяти под названием «Царикова горка», когда его самого уже забудут. А здесь, на этом месте, в Москве, в наше время о нём будет напоминать Цариков переулок… И это хорошо, что он не знал ничего…

Когда он вернулся в шатёр, то теперь Рожинский откланялся и покинул его. За ним ушёл и Сапега со своими людьми.

Сапега и Рожинский прошли в гетманскую палатку и там удобно расселись по лавкам, свободные от пут официального приёма. В тот день до самой темноты у них шёл разговор о том, как им, двум гетманам, разойтись и не мешать друг другу здесь, в Московии. Князь Роман, конечно, и не думал уступать гетманство Сапеге над всем войском. Но они всё же уладили все свои разногласия в тот день, удачный для них всех, когда был доволен царь, и царица была тоже сейчас на месте. Ну, пан Юрий, её отец, не в счёт. С ним пусть разбирается сам царь.

– Ян Пётр и вы, господа! – обратился Рожинский к гостям. – Надеюсь, мы так и поступим. Вы идёте на Троицу, берёте её приступом. И все богатства монастыря достанутся вашим, только вашим полкам! Так мы к тому же отрежем Москву от хлебных мест, задушим голодом. Вот там! – потряс он пальцем, показывая куда-то за стены шатра, туда, где сейчас в ночной мгле лежал огромный город, настороженно притихший, как зверь, обложенный со всех сторон охотниками. – Чернь не будет терпеть голод! Сама скинет Шуйского!

И он погрозил кому-то кулаком, туда же.

Сапега понял всё и расхохотался на эту его ненависть к городу, который вот только что, летом, дал по зубам ему как гетману, и в нём всё ещё бродила желчь.

– Браво, пан Роман, браво! – хлопнул он пару раз в ладоши и добродушно ткнул кулаком в бок слугу, когда тот подскочил к нему, чтобы наполнить его кубок, высохший уже до дна:

– Давай, давай! Ты что…!

Они пили. Рожинский был отходчив. Теперь между ним и Сапегой уже не осталось тех натянутых отношений, какие появились, когда тот пришёл только что сюда. Да ещё он притащил с собой царицу, его принял царь, обласкал его, и тотчас же… «Ах, хитрый бес! Отпрыск безродного Сапеги!..»

И вот сейчас всё это было снято. Они сидят и пьют за дружбу.

* * *

У Марины были свои заботы, хлопоты: отсюда, из Тушинского лагеря, уезжал её дядя, Николай Олесницкий. Вот с ним-то она и отправляла в Польшу своих придворных дам. Пан Сигизмунд Тарло тоже уезжал и забирал с собой свою дочь Доротею. Хотя Марина и жила с ней как два ежа в одной корзине, но всё же ей было грустно и всё казалось ужасным здесь, в военном лагере. К тому же ей было стыдно, что она признала своим мужем какого-то грубого мужлана. Заметила она и как её придворные дамы в минуты откровенного злословия, точно сорвавшись с цепи, стали перебирать всех здешних кавалеров и на гусар засматривались, играли глазками… «Как полковые девки!»

А как на неё взирала её сестричка Доротея при одном лишь имени царя! О-о, это женское злословие! Сколько в нём колкости заключено! Оно везде, и в том же «свете», но в нём лишь выглядит прилично. Оно как тайный яд, его сам сатана вложил в язык людей… Всё это сквозило во взглядах Доротеи, когда та приходила к ней с глазами невинными и честными, как у ребёнка, зло по неведению творящего. И вот эти вечера, заполненные одними лишь пустыми пересудами, без лишних дум, забот, волнений и тревог, закончились с отъездом той же Доротеи. И дам, язвительных, никчёмных, она тоже увозила в Польшу. Туда, туда все устремились, как только дана была им воля покинуть этот край, всем опостылевший, где всякий мужик ведёт себя как царь, а царь похож на мужика…

Вот эту едкую мысль она, взирая на Доротею, искала и находила на её лице.

Так жили они последние дни в лагере под Тушино.

Отца же она не принимала у себя уже недели две. Она не могла глядеть ему в глаза, велела Казановской никого не пускать к себе, сказалась больной, всё на мигрень свалила. Опять она была полна хандрой, тоска её замучила, пока все эти сплетни вконец не отравили ей голову и грудь.

Вот этот круг она разорвала только после отъезда Доротеи и сразу же открыла у себя приёмы. Теперь к ней мог прийти любой с жалобами как к царице. Но никто не появлялся почему-то. И она разочаровалась в своём начинании. Она же собралась всех просвещать, учить, судить, как было в Польше, в республике, где под королём ведь так свободно и вольно жить…

«И чем же мне теперь заняться?..» Сначала она посвятила себя немного рукоделию, вроде бы давно уже забытому. Ввела она в свой ежедневный умственный моцион и беседы с ксендзом Антонием. И тот рассказал ей об ордене, которому она доверилась. И она слушала его, внимала, но ей быстро наскучила схоластика сухая. А из бесед с ним она вынесла одну простую мысль, что в церкви дерутся тоже, как те же жалкие миряне. И яд, подкуп, доносы, злословие там ходят рука об руку вместе с крестом…

Так незаметно уплывало время.

Однажды поздно вечером к Димитрию в шатёр вошёл каморник царицы пан Кребсберг и протянул ему свой плащ. А он надел его, чтобы даже в темноте никто не мог узнать его. Они вышли из шатра, всего лишь трое. С ним был ещё Михалка Бутурлин, его стольник, смугловатый малый, с чёрной бородкой, она кудрявилась красиво, как у породистого пса. Он был ещё молод, но печать какого-то внутреннего недуга уже лежала на его лице. К тому же он был патологический молчун и за столом обычно только пил, пугая всех своей физиономией угрюмой. Появился же он здесь, в лагере, недавно. Матюшке, правда, сейчас было не до таких, мелких чином, уезжавших из Москвы. Кто-то из них бежал от Шуйского или пришёл сюда за местом. Немало было подавшихся к нему, к новому царю, и за поместьями, за вотчинками и за окладами. У него же сейчас болела голова только о том, как бы уладить дела с Мнишками. И ему было не до московских стольников. Уже десятками обитались они в Тушинском лагере, в его вольном городке. Но на Бутурлина он всё же обратил внимание. Тот приглянулся ему именно тем, как пьёт всё без разбора. И голова была у него уж очень крепкая, умел он драться ею, как бык бодливый. А глаза-то, глаза, чёрные, шальные, в них лучше не заглядывать… И он понял, что этот стольник умеет хранить тайны, и доверился ему…

Было темно, хоть глаз коли, не видно было звёзд. Стояла сырая безлунная сентябрьская ночь.

Они пошли. Впереди двинулся каморник, освещая ему путь факелом. Чуть-чуть огонь светился, и едва было видно под ногами бугристую тропу.

Пан Кребсберг шёл и поминутно бросал шёпотом через плечо: «Здесь ямка, осторожно!..»

Странным было всё в эту ночь. Здесь до шатра царицы было всего каких-то двадцать шагов, а ему показалось, что он шёл долго, очень долго. Да, не думал он, что придётся вот так, по-воровски, пробираться по лагерю в шатёр царицы, его супруги, вроде бы, законной, и был от этого в восторге. «А в этом что-то есть!..»

Такая свадьба, а он женился первый раз, щекотала нервы своей таинственностью.

Да, необычным путём становился он мужем царицы.

Вот впереди вдруг обо что-то споткнулся каморник и тут же тихонько окликнул его: «Тут корень, го…» – и поперхнулся, забыв наказ никак не называть его.

Но вот наконец-то замерцал слабый огонёк у входа в шатёр царицы. Их там уже ждали. И он вошёл вслед за паном Кребсбергом в шатёр, где горели всего две свечки, и в полутьме увидел трёх дам. С ними был ещё ксёндз. Его он видел уже не раз с царицей и догадался, что это её духовник. Из трёх дам он узнал сразу Казановскую: по росту гренадерскому и гренадерскому лицу. Другую же он чуть не спутал с Мариной, мельком взглянув туда, где стояли они. Так были они похожи в полумраке. Но одна из них была царица, другая – её служанка, всего лишь дама, хотя и ближняя.

Приглядевшись в полумраке, он взглянул на царицу и на мгновение встретился с её глазами: заметил в них испуг, растерянность…

Но она сразу опустила глаза, и на её бледное лицо упали от свечки полосы света, делая её намного старше.

Марина же, опустив перед ним свой взор, стояла и чувствовала себя в этот момент преступницей. И неизвестно, что бы она делала, если бы рядом не было преданных ей дам. И она, сжав пальчики в кулак, сильнее оперлась на руку Казановской. Та, как всегда, была настороже, была готова поддержать её.

Но теперь, после всего случившегося с ней за последнее время, сама она уже не боялась упасть. «Куда же дальше-то!..»

Удивительно, но эта мысль понравилась ей. Она впервые в своей жизни совершала тайное, запретное, и это опьяняло сильнее всякого вина.

У ксендза всё уже было готово для скромного обряда. Ему, похоже, приходилось не раз совершать такие брачные дела. Он молча показал Димитрию и Марине на место перед собой и чтобы встали они рядом. Другие, Казановская со стороны царицы, и Михалка Бутурлин со стороны царя, тотчас же встали позади них, как их посажёные мать и отец.

Весь обряд прошёл по католическому началу.

Ксёндз взял в руки Библию и забормотал что-то по-латыни, сухо, отрывисто. Всё было непонятно. Он коротко прочитал какое-то напутствие Господа Бога им, молодым, не то призыв быть верными, хранить послушание Богу и в бедах, горестях не оставлять друг друга.

А они оба повторили за ним что-то…

Затем он перекрестил сначала его, потом царицу.

Но вот закончилась и эта церемония короткая. Затем были поздравления с обеих сторон. И свидетели их тайны покинули шатёр: оставили их наедине.

Матюшка, не зная, с чего начать хотя бы какой-нибудь разговор, прошёлся по просторному шатру, невольно чувствуя, что она следит за каждым его движением, вся напряжена и ждёт от него первого слова.

– Государыня, полагаю… – промолвил он и сразу же почувствовал, как нелепо звучит протокольный язык в такие минуты наедине с женщиной, принадлежавшей ему теперь по праву законной жены: всё было освящено церковным таинством брака…

– Да, да, ваше величество, – сказала она, как будто отгадала его мысли, – я тоже полагаю, что нам надо время привыкнуть друг к другу… Я не могу… Я не готова вот так!..

Он молча согласился с ней, промолвил несколько фраз и по-светски, как он это представлял себе, откланялся и удалился из её шатра.

Стояла всё та же ночь, осенняя и тёмная… Но нет, кажется, начало уже светать…

Тут, подле шатра царицы, неясно виднелись в темноте две или три фигуры, дежуря караулом на часах.

– Сходи и позови Казановскую! – велел он одному из них. – Царица ждёт её!

Откуда-то вдруг появился Михалка Бутурлин, и тут же рядом оказался опять пан Кребсберг, всё так же с факелом. И они проводили его до его шатра. А там, в пустом и неуютном шатре, дремали его каморники. Увидев его, они вскочили, расправляя складки на заспанных лицах, не удивляясь столь позднему его приходу откуда-то. А он разделся, залез в уже готовую, но холодную постель, подумал: «Хотя бы так – и то хорошо!» – и закутался в одеяло.

Он был доволен, что наконец-то выбрался из чертовски неприятного положения, в которое угодил с приездом царицы. Он же сам тянул её сюда и не догадывался, что всё получится так сложно. Вон даже Васька Мосальский, подлец, как донесли ему, сбежав в Москву, всё рассказал Шуйскому об этом. И какой же там поднялся вой из голосов восторженных: вот, дескать, и поймали они за руку его, Тушинского вора!..

О том, какие дают ему прозвища, он отлично знал, терпел и, успокаивая себя, лишь язвительно повторял: «На каждый роток не накинешь платок, а вот укоротить на голову можно!»

И с этой мыслью, о сложном деле позади, он уснул.

Глава 9

ПАТРИАРХ

Полки Сапеги покинули лагерь под Тушино и двинулись в обход Москвы. Их путь лежал на Троицу. Уже стояла осень, дело шло к концу сентября. Поля были пустые, был убран урожай и спрятан повсеместно в тайники. И жёлтый лист уже летел обильно на землю, сырую и холодную. Его топтали конные и пешие под скрип телег длиннющего обоза, прикрытого с тыла жолнерами и пахоликами.

А по их следам тащились московские полки. Их вёл Иван Шуйский, самый младший брат царя Василия.

Полки Сапеги шли скорым маршем. Шли, шли они и вдруг остановились у какой-то крохотной речушки. И там же были озерки, и тоже крохотные. Но предостаточно пространства было здесь, чтобы развернуться полкам и показать своё мастерство в сражении, в умении владеть оружием и навыками тактики и обходных маневров.

– Деревушка?.. Да нет же – там село!

– Как называется?.. Рахманцы?.. А-а!

И оба войска сошлись здесь, на широком поле: под звуки труб, удары тулумбасов. И кадные набаты, огромные, из меди, обтянутые телячьими кожами, загудели оглушительно, распугивая зверьё и птиц, крестьян в окрестностях.

Здесь места нет для робких, тонкостей, здесь сила, грубая, ломала и решала всё.

Сапега поставил в центре войска две тысячи латников. С боков его фронтальных рядов расположились семь тысяч казаков. А где-то сзади встала пехота, при ней орудия, полукартауны, осадные единороги. Они стреляют ломовыми ядрами и за версту пускают гранаты. С пехотой и пушкарями шёл пан Лисовский. И с ним же шли отряды конных, головорезов его летучих, наводя ужас на села и деревеньки.

Полки латников Сапеги томились долго, стоя неподвижно в центре фронта. Лишь по бокам его ходили группы конных.

Войска стояли, испытывая терпение друг друга. Лениво перекликались пушки, и ядра медленно летали, да падали все мимо цели, шипели, как змеи, остывая. Вон там пальнули из мушкетов. И кто-то из охотников подраться сошёлся почти что в одиночку. На поле творилось что-то несуразное: никто не хотел сражаться и лишь задиристые лезли в драку. Затем всё разом изменилось. Конные полки Сапеги двинулись в атаку, но пошли как сонные и слабо надавили на большой полк русских. Тот устоял и даже подвинулся вперёд. Вот-вот фортуна, изменчивая дама, перейдёт на сторону его.

Но в дело тут вступил Лисовский с казаками. Зашёл он в тыл неприятелю, в тыл Шуйскому. Сторожевой полк прозевал его, пропустил за спину полкам, дерущимся в рядах передних. И отрезал он, пан Лисовский, лихой наездник, полки Шуйского от лагеря их.

Ряды Шуйского дрогнули, когда по ним прокатился панический слух: «Отрезали!..» А тут ещё и латники Сапеги ударили им во фронт. И с поля боя бегство началось…

В тот день Сапега не стал преследовать бегущего противника. Он двинулся дальше, пришёл под Троицу. Там крепость встретила их. Она, как будто существо живое, взирала холодно на пришлых своими узкими бесчисленными амбразурами.

Сапега объехал с полковниками вокруг монастыря и понял по амбразурам, высоте и толщине стен, что это существо просто так не дастся им.

– Делать всё основательно! – приказал он.

И его полки, оцепив петлей осады обитель Сергия, святыню русских, начали рыть траншеи, ставить туры, возводить брустверы и шанцы. Затем снарядили и испытали тяжёлые пушки, полукартауны: ударили по крепости. И восемнадцатифунтовые ядра отскочили как мячики от стен, игриво высекли фонтанчиками пыль.

Опробовав так свой арсенал для приступа, Сапега прекратил обстрел.

Уже подошёл к концу октябрь. И стало сыро, холодно ночами. Зима пугала, скорая, снегами и метелями. Вот-вот завоют волки по ночам, тоска и скука явятся на землю.

И вот в одну такую ночку, тёмную, безлунную, ненастную, когда на свете жизнь становится немилой, когда в кабак лишь тянет, кругом всё мерзко, гадко, всё вязнет в слякоти осенней, в польских лагерях началось оживление как раз под самое утро, когда сон клонит голову к земле и часовые засыпают стоя.

Движение огромной массы людей, даже лёгкое, не скрыть. Но этот шум не доходил до стен обители, казалось, обречённой погибнуть этой ночью в огне на приступе.

Наконец все полки разобрались, встали по местам и двинулись к стенам, всем оснащённые для штурма. Без шума, не стукнет карабин, и не ударит глупый барабан, и не взревёт горласто флейта не по случаю, ночь спутав с днём, не звякнет вздорно сабля, ни вскрика, ни говора, лишь вздохи. И столь же тихо ругань шёпотом, проклятия сквозь зубы, когда нога вдруг ступит не туда…

И так подошли, под стенами они уже, шершавыми на ощупь и холодными. По ним хоть чем угодно бей: всё тупо, ни звука, всё гаснет в двухсаженной толще из кирпича. И тут же, без промедления, упали на стены лестницы для штурма где-то там, высоко, в темноте и неизвестности. По ним уже карабкаются смельчаки, молчком, пыхтят лишь от волнения, и нервно ожидают все заполошных вскриков со стены…

Но не проспали защитники ночного штурма, узнали заранее всё от лазутчиков. К тому же догадались и по затишью в последние деньки.

И вот посыпались со стен потоком камни на ловких смельчаков, и бочки полетели вниз, заухали, кололись, разбрызгивали в стороны смолу, огонь и вонь ещё какую-то… Ночь осветилась, как звёздами, красиво, гибельно, тьмой факелов. И катапульты противно, как поросята, завизжали: по ним скользнули валуны. Ударили там также топоры, и затрещали лестницы. Звон сабель искрами метнулся по стене. И смельчаки слетели вниз, за ними рухнули и лестницы.

Проснулись пушки на стене, картечью отпугнули всех наступающих.

Так был отбит вот этот первый натиск людей вооружённых.

И воины Сапеги отошли назад, на исходные позиции. Там вновь они разобрались кому и за кем идти, и, взяв лестницы, опять пошли на приступ. Всё также, в темноте пошли они, всё так же сыро было, всё так же тихо шли, всё так же тащили за собой для штурма всё, но уже знали, что их там ждут.

Уже под самое утро, когда совсем стало светло и осадчики начали вести прицельный огонь, Сапега прекратил штурм и отвёл полки в лагеря.

А днём собрались на совет они, гетман и полковники, друг на друга покричали. Вместе с криком вылился наружу и позор от провала штурма. Затем кого-то обвинили в медлительности, а кто-то там и крайним оказался… Да вот же он, пан Будило, его гусары долго топтались там, под стенами, на месте!.. Потом они запили вином горечь от ночного поражения и решили делать подкоп, подорвать стену, проломить взрывом в ней такую дыру, чтобы осадчики не смогли быстро заделать её.

– Подкоп, подкоп! – весь день повторял пан Будило, свою идею видел в этом. Не верил он в успех гусарского наскока Лисовского. – Чихали они на тебя!.. Чи-ха-ли! Ха-ха! – презрительно захохотал он, стал донимать его, обозлённый, что всё свалили на него.

Он много пил, но не пьянел, как истинный гусар, авантюристом был, и головы он никогда не терял, будь то в попойке или в бою. Так погуляв, они разъехались по своим ставкам: Лисовский на Волкушу, полковники Стравинский и Никулинский за Красные ворота. Сапега же оставил Будило у себя, на Красной горе, стал уговаривать его, чтобы не принимал он всё близко к сердцу. Но Будило, обиженный, вскоре ушёл со своим полком в Тушино.

И вот под Троицей началась тихая война: захваты языков, наскоки осадчиков на вылазках, когда они ходили за дровами. А тем временем казаки рыли и рыли подкоп. Но не удался он, о нём узнали в крепости. И через месяц осадчики разрушили все эти планы, подорвав подкоп на вылазке. Так время шло. Всё это затянулось на зиму, до весны, до самого тепла.

* * *

А жизнь в большом лагере под Тушино тоже шла своим чередом.

В конце первой декады октября перестали дожди, что поливали всю неделю землю. Подсохла грязь, дороги стали вновь, пошли обозы, и оживились конные отряды, ушли в набеги дальние.

С утра, на День Парасковьи Мучильницы, Димитрий наведался к Марине, справился о её здоровье. Посчитав, что выполнил свой долг внимательного супруга и государя, он вернулся к себе. Там его уже ожидал с докладом Третьяков. Затем объявился Заруцкий с Дмитрием Трубецким. Он выслушал их, поговорил о том, с чем они явились, уселся с ними за стол. За водкой время пролетело быстро. А уже за полдень он остался один, велел дворецкому не беспокоить его по пустякам и лёг отдохнуть. Но отдыхать, хотя и выпил он, с чего-то расхотелось. И он, лежа на колченогом топчане, из-за которого он ругал уже не раз Звенигородского, но тот так и не смог найти ему нормальный лежак, стал разглядывать стены шатра, обтянутые для тепла изнутри ещё и голубым шёлком.

Светился день через шатёр, сочилось сверху солнце и падало пятном, расплывчатым и тусклым, на занавеску, что огораживала его царский лежак. Ещё одна занавеска, из грубой крашенины ядовито-синего цвета, разделяла надвое его шатёр. И оттуда, из-за неё, пускала волнами тепло печурка, вздыхая тяжко: «Пуф-пуф!..» А у входа в шатёр висел ещё один полог, из лощёного полотна, и он хлестал по пяткам всех, кто проходил с ним рядом.

Так он лежал, ни о чём не думая. И вдруг у него перед глазами выполз гриб из-под листвы. Держался он на хилой ножке, с потасканной, но красной шляпкой был. Вот задрожал он, рассыпался, ударил какой-то пылью вверх и прямо в нос ему… И закружилась голова его, как во хмелю, и замелькали картинки перед его взором, все узнаваемые и родные, что затерялись в памяти давно…

Вот он лежит на печке, и так же волнами гуляет тепло по их избёнке. А вон там мать гремит ухватами у печки. Отец сидит на лавке и что-то чинит, как всегда. В избе все вещи были старыми и ветхими. Достаток в их дом и не захаживал, сторонкой обходил. Отец всё чинит, и всё тут же расползается, а он всё чинит, чинит, и это въелось в него, как ржа в блестящие доспехи. И он стал пить, не то чтоб слишком, но и дорогу в кабак не забывал. А мать всё гремит и гремит ухватами у печки и прямо на глазах стареет от работы, ей не по силам. Бежит затем она на поле и там выкладывается: косит сено, тут подошла и рожь…

А рядом с ним на печке торчит ещё одна вихрастая головка, точно такая же, как и его.

A-а, это же его братишка. Он так и остался в мальчиках, ушёл из мира сего, невинностью обременённый… «И где же он сейчас?.. И встречусь ли я с ним? А если встречусь, узнает ли он меня?»

Вот мать даёт им по лепёшке, горячей, сладкой, обмазала их мёдом, и улыбается, и светятся её глаза уж очень как-то непонятно… Ушёл отец куда-то… Вот в памяти провал, темно… Затем всплывает новая картинка: похороны, но странно – никто не плачет… Да, это, как он когда-то думал, его братишка умер… «Но почему не плачут? Такого не бывает!»

Отец стучал, чинил и всё ругался, ругался изощрённо, по-кабацки. А он всё слушал и всё запоминал… И вот отец, вернувшись как-то раз из кабака, произносит новые и непонятные слова… «А-а, – вспомнил он, – то было, когда умер царь Фёдор!» И у него, шестилетнего мальчонки, сверкнуло в голове слово, ему знакомое теперь: «Патриарх, патриарх!..» А он чего-то испугался, похоже, всхлипнул, промычал: «Хм-мм!»

И вдруг он почувствовал, что кто-то осторожно трясёт его за плечо… И он услышал опять: «Госуда-арь… госуда-арь…» – вибрирующий голос дворецкого.

– Что?! – спросил он, скрывая дрожь, она же прорывалась в голосе. – Что надо?

– Государь, тут привезли пленника, – смущённо залепетал князь Семён. – Ты ждёшь его уже.

И он повёл рукой, как будто хотел смахнуть дрожащими пальцами с лица пот.

Ох, как было приятно видеть вот такое: оробевшего, стоявшего у его постели князя.

– Ну и что-о? – протянул он, смакуя эту минуту, затем снисходительно сказал:

– Давай его сюда… Но сперва позови думных… Да этого ещё – Сицкого! Он родственник его!

Звенигородский ушёл.

А он всё вспоминал и вспоминал прошлое уже по инерции… Отец исчез из его жизни очень рано, он спился. Его он запомнил смутно, как того, который весь день что-нибудь чинил. Не перестал чинить он и после смерти: завещал свою супругу постричь в обитель. Но она взбунтовалась, не далась, бежала от родственников мужа вместе с ним, с Матюшкой. И в какой-то захолустной корчме она угодила в кабалу, стала прислуживать там как гулящая. И там её чахотка одолела. И валяясь уже с жаром, она позвала его к себе. В последний разочек провела она рукой, тёплой и влажной, по его головке, уже догорая, как свечка поутру после ночи, тёмной и безотрадной, и всё бормотала, уже в горячке. Всё что-то наказывала и наказывала ему, старалась от чего-то уберечь его, но уже не могла. И страдание, одно страдание её, ещё живую, съело… Потом её рука стала холодеть, и кто-то увёл его из той каморки. А какие-то люди вошли туда и куда-то унесли её. Так мать ушла из его жизни навсегда, а вскоре забылась, стёрлась из памяти совсем… И вот в такие лишь минуты чудного забытья почему-то она возвращалась, открывала рот, немой уже, тревожно шевелились губы, но вымолвить она уже ничего не могла… Его же оставил у себя корчмарь Размамелька. И теперь он вместо матери чистил столы за постояльцами, подносил им пиво и вино, убирал пол и всякую грязь за буйными пьянчужками. Его драли за уши, а то, развлекаясь от скуки, бывало, влепят подзатыльник; не то силком вливали в рот какое-то горькое и отвратительное пойло под гогот хмельных кабацких дружков. Но он не плакал, хотя глаза наполнялись слезами, крутил башкой, захлёбывался, прижатый к вонючей груди какого-нибудь детины. Его тошнило от одного лишь запаха гнили, каким благоухали питухи… По ночам же он потихоньку скулил, как щенок, и от злости царапал себе руки. Но утром он всё так же выбегал к столам с едой для посетителей. И вот как-то раз он укусил за палец одного своего мучителя и убежал из корчмы в лес.

Там, отдышавшись, он собрался с мыслями и понял, что если вернётся, то Размамелька сдерёт с него шкуру, ещё с живого. И он решился: дождался темноты, когда в корчме погасли все огни, пробрался на задний двор, где шелудивый пёс по кличке Янычар узнал его, любезно повилял хвостом. Он благодарно погладил «турка» за дружбу и прокрался в свою каморку. Там он отыскал котомку матери. Затем он залез в чулан. Оттуда он стащил каравай хлеба, а в погребе схватил ещё и телячий окорок, посчитав, что Размамелька задолжал ему за службу. На обратном пути он кинул Янычару кусок прокопчённого мяса за то, что тот сдержал язык, не выдал, и был таков. Он безвозвратно скрылся…

Так началась его жизнь гулящего. Он много испытал, перевидал. Его ещё не раз били, но то было уже за дело. Так даже он сам считал. Его рука свободно тянулась теперь за всем, что он замечал и полагал, что это было нужно ему. Всё заключалось для него теперь лишь в умении вовремя смыться… Однажды он познакомился с монахом. Тот бродяжничал почище босоногих кармелитов. На жизнь, однако, он зарабатывал трудом: то там, то тут напишет кому понадобится письмецо, бывало челобитную, а то и тяжбу к мировому. За это он имел кусок чёрного хлеба, но не на каждый день. И у него, у того монаха, он обучился грамоте. Попробовал он было ею тоже добывать свой хлеб насущный. Но вскоре жизнь показала ему, что с наукой скорее с голоду умрёшь, чем зажиреешь. И он опять вспомнил своё старое ремесло… Потом он нанимался учительствовать к шляхтичам, к тем, кто был не в ладах с грамотой. Там он выдавал себя за поповича, вспомнив, что отец не только чинил, но ещё читал проповеди в сельской церквушке, убогой, обнищавшей. Даже церковные словечки стали выскакивать из него сами собой, хотя о них не думал он. От одного шляхтича он перебирался к другому. О нём уже и слухи стали расходиться по всем окрестностям. И вот, когда вроде бы всё шло у него гладко, подвернулась та панночка. У неё, у юной, и грудка-то едва лишь пробивалась. От сытой жизни, однако, кровь рано взыграла в ней. Плоть, торжествуя, заявила на неё свои права… И он попался… Когда он объяснял ей буквы и слоги, из них собирал слова и говорил, она упорно смотрела на него, обшаривала жадным взглядом. Огонь желаний вспыхивал в её глазах и там метался. И ножка её, ещё безумной, невольно тянулась к его ноге, её касалась и трепетала, отскакивала боязливо. Но вот вновь тянется она и жмётся, страсть в теле, ещё не развившемся, её корёжит… А потом случился тот грех… Она краснела, затем бледнела и млела, страстно млела, уткнувшись в него, пыхтела… Что было с панночкой? Она расцвела, бутон колкой розы вдруг распустился. И её родители заметили тотчас же это… И вот он уже сидит в тюрьме, в холодной… Вот тут и появился пан Меховецкий… Но теперь он, как бес, смутил его…

Его воспоминания прервали его ближние. Они шумно полезли в шатёр. К нему тут же подкатился шут, уселся у его ног, рядом с Пахомкиным креслом, и звякнул бубенцами на своём пёстром колпаке.

И тотчас же в шатёр вошёл ротмистр, как будто услышал вот этот зов его. Вошёл он не один, с поручиком. Ротмистр был серым, неприметным, из тех, с которых скатывается взгляд, а память ни за что не может уцепиться. Но каблуками щёлкнул браво он.

– Ротмистр Пшонка, государь! К вашей светлости от пана гетмана послан из Ростова митрополит!

И он подал знак поручику. Тот вышел из шатра и тут же ввёл в него какого-то пустынника, а может быть, юродивого.

Так с первого взгляда Матюшка окрестил представшего перед ним.

«Пустынник» был плохо одет, но строен был. Заметно было это даже под старенькой одеждой: на нём топорщился засаленный кафтан, и в грязи были стоптанные сапоги. А шапка, шапка-то! Меховой колпак татарский, на все сезоны годный. Борода же, с проседью, длинная и жёсткая, торчала вперёд, выдавая характер дерзкий, неуступчивый. Черты лица, однако, были правильными у него и броскими, осанка тоже производила впечатление.

«Хотя!.. Да нет, он просто плечи опустил…»

Глаза не прятал он, митрополит, и незаметно было в них религиозного смирения. В них жизнь была, она терзала ещё вовсю его. Он остановился у входа в шатёр, у лощёного полога, и тот не преминул ударить по лодыжкам и его тоже.

Матюшка и не думал подходить к нему, вот к этому митрополиту, вернее, пленнику его. Пока всё было неизвестно, получится ли что-нибудь у них, договорятся ли они… Но тут он невольно заметил, как стоял Трубецкой. Тот жался в уголке шатра, ютился там, как будто хотел спрятаться, и отводил глаза от митрополита, хотя тот не смотрел в его сторону.

Фёдору Никитичу Романову-Юрьеву, а по монашескому сану Филарету, вот этому представшему здесь митрополиту, было уже за пятьдесят. Жизнь круто повернула его третий раз вот только что, в этот момент, вот именно сейчас. И каждый раз на этих поворотах она ставила его лицом к лицу с новым царём, из самозваных. Был Годунов Борис, пришёл на трон и через три года насильно постриг его, загнал их, всех Романовых, в ссылку. Затем явился Отрепьев Юшка, вернул из ссылки их, Романовых, оставшихся в живых. И снова был поставлен он, Фёдор Никитич, перед светлыми очами самозванца, теперь уже Юшки, бывшего холопа у его младшего брата Михаила. И вот сейчас опять то же самое… Ну как тут быть, как вырваться из круга обречённых?.. С дороги он устал, неважно чувствовал себя и был, что греха таить, смущён своим жалким видом. Из-за этого он злился и не скрывал своих глаз, горящих недобрым огнём… Ох этот огонь! У него и сейчас перед глазами всё так же полыхал Ростов: горели городские стены, избёнки, сараи и запасы зерна в амбарах, суля на зиму голод погорельцам. И даже съезжая изба не устояла: полыхнув, она исчезла с лица земли… Со стен сначала стреляли пушки, но недолго: зарядов, пороха и ядер было мало. И вскоре замолчали они. И в храм, где он вёл службу, набитый женщинами, детьми и стариками, уже не доносилось их успокаивающее глухое буханье. И тишина перепугала ещё сильнее беспомощных людей… А вот среди его паствы кто-то всхлипнул, и побежали шорохи по головам испуганных людей, и ужас отразился во всех глазах.

– Дети мои, в сей обители Христовой вы под защитой Господа Бога самого!..

Да, он говорил, успокаивал паству: малых, женщин, старых и калек. У самого же мысли были о жене, старице Марфе, и о сыне: тот был при ней, на той же храмовой усадьбе. С ней, с Марфой, он уговорился, что если с ним что-нибудь случится, то они уедут тотчас же в Москву, на их двор в Китай-городе.

Его взяли там же, прямо в храме, на службе, и выволокли оттуда казаки… «Да разве остановит храм безбожников-то!.. Бес окаянный, Плещеев! Смерд!» Свои же, боярские детишки!.. «Да какие они свои! Такой свой-то злее чужого!»

Казаки стащили с него рясу, смахнули митру с головы. Всё по приказу Плещеева, тот же похохатывал, хватался от восторга за бока, когда казаки раздели его до портов, затем напялили на него хламьё.

«Добро, ещё Ксения не видела в такой одежонке-то срамной!» – почему-то неловко стало ему даже от этой мысли, стыдно перед ней, своей женой.

Он, откровенно говоря, побаивался её: характер у неё был самовластный…

«Вот чёртова Салтычиха!» – порой хотелось ему выругаться, но сразу же терялся он, как только встречался с её тёмными глазами.

Его супруга, Ксения, а в монашестве Марфа, дочь Ивана Васильевича Шестова, дальнего родственника Морозовых и отделившихся от них Салтыковых, не была красавицей и в молодости. А уж сейчас-то, после невзгод, гонений, ссылок, она ожесточилась. И это ударило по ней же: она подурнела, рубцы избороздили у неё лицо и сердце. Но зато, зная её характер, он был спокоен за своего сына, мальчонку, всего-то одиннадцать годков минуло ему.

Его же самого силком усадили в телегу и повезли… О-о боже, как его везли-то! На тряской телеге, запряжённой худенькой лошадкой, по непролазной грязи тащили его целых два дня до Тушино. В обозе вёз Плещеев его. А он сидел нахохлившись, мёрз на осеннем ветру под стареньким кафтаном. И его не оставляла одна и та же тревожная мысль о сыне: «Как же там Мишенька-то, родимый мой! Один он у меня остался!..» Сидел, жался на соломе и равнодушно взирал на всё вокруг…

Матюшка, бросив разглядывать пленника, встал с кресла и подошёл к нему. Почтительно коснувшись его руки, он подвёл и усадил его на стульчик. Сам же он сел опять в своё кресло.

И он заметил, что пленник растерялся от этого. Он, должно быть, ожидал иное, а теперь, настроенный на грубый приём, был сбит с толку и смущён. И это то, чего он, царь Димитрий, добивался.

Сам он был в царском одеянии, а перед ним поставили митрополита в мирской одежде, поношенной к тому же, снятой с какого-то ярыжки. А это, как он понял, угнетало Филарета сильнее, чем мысль о том, что он находится в плену.

– Я сожалею, отче, что всё так вышло! – заговорил он с искренней досадой в голосе. – Холопы сделают всё что-нибудь не так! Велел я доставить тебя сюда с почётом, как положено по сану!..

Он говорил, а сам поглядывал краем глаза, как воспринимают его ближние всё это. Затем он кивнул им головой, и они расселись по лавкам вдоль стен царского шатра.

– Я накажу их за ослушание! – сказал он; но это прозвучало легко, никто не верил, что за этим что-нибудь последует. – А тебе, отче, для жилья поставят шатёр. Тут же, на вот этой горке. Хочу я, чтобы все слышали и знали: у нас здесь Патриарх всея Руси! Запомните! – строго погрозил он пальцем своим ближним и невольно заметил, как Алексашка Сицкий на мгновение прижался к Дмитрию Черкасскому и что-то шепнул тому.

Дядька Алексашки, князь Иван Васильевич Сицкий, был женат на Евфимии, родной сестре вот этого митрополита. И Годунов, обрушив опалу на Романовых и их родню, постриг из всех шести сестёр Фёдора Никитича почему-то только её, Евфимию, да ещё Марфу, бывшую замужем за князем Борисом Черкасским. Евфимию сослали в Сумской острог, и там она была заточена монахиней и вскоре, за день перед Благовещением, умерла. Тому уже минуло шесть полных годин. И муж её, дядька Алексашки, тоже был пострижен в монахи и умер в ссылке.

И Алексашка сейчас нервничал, ожидая, что же здесь будет с Филаретом.

– Третьяков, готовь указ о патриархе! – велел Димитрий думному дьяку. – А ты распорядись о шатре! – приказал он дворецкому. – И чтобы он стоял по чести! И найдите платье, какое следует по сану!

Но вот наконец-то приём закончился, и Матюшка отпустил всех.

Митрополит повернулся и первым пошёл к выходу из шатра. И сзади, в кургузом армячке, прихрамывая в чужой и тесной обуви, он гляделся ещё более жалко и смешно.

И Матюшка, добившись вот этого унижения митрополита, что было нужно ему, тихонько хрюкнул, как будто поперхнулся, и прикусил губу, готовый вот-вот расхохотаться. Он глянул вбок и увидел, что и Трубецкой уставился тоже на митрополита, на Фёдора Романова, слывшего когда-то щёголем на всю беспечную Москву.

Все вышли. В последний раз упал полог шатра, ударил по ногам какого-то из думцев. И на минуту в шатре стало тихо.

Затем лениво зашевелился шут, поднялся с ковра, хотел было сдурачить что-то, но ничего не получилось у него. Он свалился на ковёр башкой вниз, чуть подвернул её и выругался.

И тут дворецкий доложил, что пришёл Заруцкий и просится на приём к нему, к царю…

Заруцкий вошёл в шатёр вольно, своей обычной танцующей походкой, и остановился над шутом. Ухватив его за шиворот, он поднял его с ковра. Красавец-атаман был навеселе, от этого был добр и расположен к шуткам. Он заботливо похлопал Петьку по горбу, как будто выколачивал из него пыль, поправил на его голове колпак и глянул на шута оценивающим взглядом.

– Ох, Петька, как же ты хорош! Ну, словно девка красная! Ха-ха!.. Давай-ка покажи, чем Бог тебя обидел, а скоморохи обучили! Повесели нас с государём! – почтительно поклонился он Матюшке.

– Отстань! – пробурчал горбун и, ворохнув телом, сбросил его руку со своего плеча.

Но всё же польщённый похвалой красавца-атамана, он расплылся улыбкой во весь свой большой и скошенный набок рот. И всю его фигуру туда же, набок, повело, словно каток прошёлся по нему когда-то. Но плоским он не стал, а лишь горбатым, запузырились мышцы, казалось, полопаются от громадной силы.

Заруцкий был строен, ловок и силён. Но и его смущали мышцы этой милой царю коряги, вылепленной, как будто на заказ, щедрой на выдумки природой.

– Зачем ты приволок сюда этого попа? – спросил он Матюшку и уселся за стол, налил себе чарку вина из золочёной царской братины.

– Иван, ты многого не понимаешь, – снисходительно ответил Матюшка. – Се есть politik! – поднял он вверх указательный палец и стал нравоучительно доказывать ему что-то…

А Заруцкий сидел, пил вино из царской братины и помалкивал. Да, он многого не понимал, хотя бы вот того: зачем здесь эта царица, бабёнка крохотная, но злющая, как ведьма.

– И говори мне при всех «государь», а… – не закончил Матюшка свою мысль, посверлил его тёмными глазами, хотя обычно терпел его вольности: ему нравился атаман, его злость, расчётливая смелость.

Заруцкий же, спокойно глянув на него, встал, подошёл к креслу и уселся: в его, царское кресло.

Это было уже слишком!

– Ладно, проваливай, проваливай! – шутливо прогнал он его из кресла. – Это место не для тебя, не для атамана с Дона!.. Хи-хи! – хихикнул он и тут же замолчал, заметив физиономию шута: тот открыл рот и странно пялился на них обоих.

– А хорошее, как видно, место! – встав, похлопал атаман рукой по подлокотнику кресла, прошёлся шершавой ладошкой по отполированной до блеска его спинке, погладил пальцами прозрачный камешек, холодный, гладкий и, похоже, увесистый, торчавший бугорком в спинке кресла как раз на уровне головы сидящего.

И тут же раздался лёгкий треск, из камешка стрельнула искра и остро кольнула его в палец. Он невольно отдёрнул руку и тихо прошипел: «Вот чёрт!..» И у него мелькнула мысль, что царь, по-видимому, владеет какой-то тайной, раз такими искрами стреляет его кресло. Не зря ведь ходят всякие слухи среди казаков, что тот, дескать, повязан с нечистой силой… «С каким-нибудь сатаной!»

Атаман не верил ни в чертей, ни в иную нечисть, и набожным он не был, не задавался и вопросом о том, как устроен весь этот мир.

– Хорошее, хорошее, – пробурчал Матюшка, стеснённый тем, что атаман, как видно, изнывая от безделья, сейчас припёрся не ко времени. Он собирался отдохнуть в обществе царицы, уже предупредил об этом и её даму, пани Казановскую.

«Хотя что за отдых среди баб!» – появилась у него впервые неприязнь к Марине.

– Ну что скажешь ещё, атаман? – спросил он Заруцкого, потирая руками от холода, и вдруг крикнул: «Князь Семён!»

А когда дворецкий сунул голову в шатёр, он обругал его: «Почто здесь холод лютый!.. Сколько раз ведь говорил: не студи шатёр, здесь нет юродивых! Иди, да чтобы натопили!»

Голова дворецкого качнулась вверх-вниз и исчезла. И сразу же засуетились холопы, стали растапливать потухший было чугунный очаг, и в шатре волнами заколебалось тепло, и так же быстро в нём стало жарко.

В шатёр опять вошёл Звенигородский.

– Князь Семён, проводишь меня до царицы, – велел Матюшка ему. – А ты останешься здесь, – сказал он шуту. – Тебе туда нельзя… Нельзя – тебе говорят! – вспылил он, заметив обиду на лице своего любимца. – Царица пугается тебя… Ха-ха!.. Ты в темноте за дьявола сойдёшь! Хм-хм!..

У Петьки словно оторвали его другую половину. Глаза потухли, движения вмиг стали вялыми. Он весь будто превратился в шарнир, вихляющийся, жалкий и больной.

Заруцкий ещё немного потолкался в шатре, сунул кулаком в бок шуту, мол, не унывай, вернётся твой царь от своей подруги, и смылся из шатра, когда в нём стало невмоготу от духоты. Выскочив наружу, он глотнул прохладного воздуха, настоянного осенними запахами прелой листвы, сел на аргамака и шагом поехал в свой стан. По дороге, уже под Цариковой горкой, он встретил Бурбу. Тот возвращался с кучкой казаков из «полюдья». Так говорили они, когда ходили за харчами. Казаки везли на подводах мешки с зерном и гнали коров, отбитых в набеге на какое-то богатое село.

– Молодец! – похвалил он Бурбу. – Но этого, Антипушка, мало! Сам знаешь, какая прорва ртов у нас!

– Ещё два отряда ушли. Должны вернуться: не сегодня, так завтра.

– Добро! – промолвил Заруцкий, и они поехали к своим шатрам.

Бурба тихо замурлыкал с чего-то песню, одну из тех, любимых Кузей. Заруцкий же молчал. Его не трогали ни песни, ни горечь друга об убогом, ничто не шевельнулось в его груди.

А Димитрий прошёл к царице. Там, в её шатре, было тепло. Все дамы были оживлены и веселы, болтали между собой, и в его присутствии тоже. Как будто не было здесь его, царя. И это задело его. Он немного посидел там, затем простился с Мариной и покинул её общество. Выйдя от неё, он хотел было заглянуть к гетману, но передумал. Тот пил сейчас со своими полковниками, отдыхал от ратных трудов в затишье между сражениями. И он подумал, что тот опять будет унижать его при своих полковниках: тонко, издевательски поведёт рассказ о Варшаве, о короле, его семейных интрижках, о чём ходят всякие слухи. И он вернулся к своему шатру, велел холопам подать аргамака. Вскочив на него, он выехал с каморниками за стены лагеря и направился к монастырю на берегу Москвы-реки. Его потянуло взглянуть оттуда, с высокого берега, на сверкающие в лучах заходящего солнца золочёные купола московских церквей и храмов, взглянуть пусть даже издали. Хотел он туда и обещал царице, что въедет в Москву на белом коне.

«Чёрт возьми, да не может того быть! Вот же она, осталось всего каких-то два шага! Бери её голыми руками!»

Но уже тлела в нём подспудная мысль, будто кто-то посмеивался над ним же: не так, не так всё это просто…

А через две недели он пригласил к себе в шатёр Филарета. Тот явился к нему не один, притащил с собой священников. Их здесь оказалось уже много.

«Ого, сколько их!» – удивился он.

На этот раз Филарет был при сане: и митра, и жезл, и панагия, и плащ, размеренная поступь с осанкой величия – всё было сегодня при нём. Он знал, что ждёт его здесь, и принимал всё без ропота, настроен был покорным быть.

И его, Матюшкин, шатёр превратился на время в церковный собор. Указ его, государя, зачитывал думный дьяк Пётр Третьяков. Отлично поставленным голосом повёл он речь, вот замер перед словом «государь», задержка вдоха на мгновение, затем выдох ударом на первый слог, пробежка ровным голосом и длинная протяжка на конечный слог. Вновь текст спокойно льётся до знакового слова. С ним он начинал опять свою игру, не то издевался тонко. И так, как на качелях: то взлёт, и сердце ввысь стремится, затем парение над бренною землёй, и вдруг падение, ужасное, и всё уходит вниз… Играл он голосом, порою баловался, качал всех слушателей… А вместе с ним Матюшка то поднимался ввысь, то падал вниз, чтобы затем опять удариться в полёт…

Своей волей он, государь и великий князь Димитрий Иванович, возводил на церковный престол Патриархом всея Руси Ростовского митрополита Филарета.

И Филарет склонил голову перед ним, самозваным царём.

Да, притих, пригнулся Фёдор Никитич, чтобы пересидеть вновь растревоженную смуту, расцарёвщину, что принесла земле разруху и нового самозваного царя.

«Служить заставить хочет, проходимец!» – с возмущением подумал он, но лицом был строг, спокоен и серьёзен.

А за церковниками стояли князья, бояре. Трубецкой опустил взор и что-то внимательно рассматривал у себя под ногами. Алексашка же Сицкий, напротив, назойливо лез всем на глаза, был крайне возбуждён. На его полных щеках играл румянец. Он вертел головой, поглядывал то туда, а то сюда, словно отыскивал что-то по углам шатра. И старый Салтыков был приглашён на торжество. За ним виднелась физиономия князя Юрия Хворостинина.

«A-а, и этот здесь!» – приметил Матюшка чудаковатого князя Юрия; тот книги, говорят, читает…

Сторонкой держался князь Юрий, сторонкой, но ближе к патриарху.

Скользнул Матюшка взглядом и по Ивану Годунову. Тот притащился сюда, в Тушино, вот только что, когда узнал, что его шурин тут и что его возводят в сан патриарха.

Иван Годунов был для него лицом новым, непонятным. И когда он недавно принимал его у себя, тот отвечал на всё охотно, покладист был. И это не понравилось ему. В том видел он умысел, настороже с такими был.

«Вон князь Черкасский… А Шаховской, как видно, уже спелся с Трубецким. Хм! С чего бы это?» Да, да, он не верил Шаховскому… И Лев Плещеев был тоже здесь. А там, за ними, тенями маячили новые лица, ещё не примелькались. Он их уже запомнить даже не мог, так много их вдруг появилось в стане русских. Тот рос прямо на глазах, и всё там же, под его царской горкой.

Заруцкий тоже стоял в первых рядах, среди князей и бояр. Он слегка наклонил голову и, казалось, слушал речи. Но нет, не думал он о том, что происходит здесь, и о собравшихся в шатре. Среди них у него не было друзей: враги были и попутчики. И от страстей вот этих с патриархом он тоже был далёк… Забывшись, он тряхнул головой, как игривый конь…

Он поднял глаза и встретился с взором царя, сидевшего на троне, в том самом кресле, ужалившем его так необычно. И он подумал всё о том же, что царь что-то знает, но темнит, как чернокнижник, а знает много. Об это он спотыкался уже не раз в разговорах с ним, но никак не мог понять, откуда берётся всё это у него.

Мгновение всего глядели они друг на друга, но он догадался, что тот скучает тоже от торжества и суеты, этой поповской тянучки. Он переступил с ноги на ногу, отвёл глаза от трона, от самого царя, переглянулся с Сицким, который стоял рядом с Трубецким и нервничал из-за чего-то. Да нет, не из-за Филарета. Он, Алексашка, был заядлым охотником. И сейчас на его лице была явно написана жалость от потери расчудесного денька, вот в этот самый разгар охоты, в осеннем лесу, да ещё с гончими. Там можно было потравить кабанов, оленей и от души повеселиться.

Церковный собор шёл своим чередом. О чём-то шептались князья между собой, и все заметно томились затянувшимся ритуалом.

Речь нового патриарха была после выступления дьяка. И её слушали тоже. Филарет обошёл скользкие места и много лишь о вере говорил.

– И ныне церковь наша, православная, истинная, глубоко скорбит о разладе в народе русском!..

Его голос, вначале вялый, стал крепнуть:

– Рознь поселилась в сердцах наших!.. И беды все от неё святая Русь переживает!..

Он сказал всё, всё изложил. И было произнесено ещё несколько фраз, необходимых по такому случаю. Затем дворецкий пригласил всех в соседний шатёр, к накрытым столам.

* * *

У шатра, где Заруцкий жил вместе с Бурбой, тот ждал уже его и вошёл с ним в шатёр. Заруцкий сразу улёгся на топчан. Он здорово устал от этого приёма у царя, изображая из себя церковного послушника, как в храме. Там, в церкви, он не был до сих пор ещё ни разу: бог миловал. Ох, как же он злился, когда его заставляли неволей торчать, и по-дурацки, на вот таких приёмах.

Пришёл Малыга, их кашевар, принёс поесть.

– И это всё?! – сердито спросил Заруцкий его, когда тот поставил на стол одну лишь толокнянку. – А где мясо? Казаки же привели коров!

– Атаман, ты как привередливая девка, – заворчал Малыга. – Не угодишь! Ты глянь – чё казаки-то едят! Кхе-кхе!.. – закашлялся он, кутаясь в тонкий кафтанишко. Уже начались холода, а он, чудно, ходил как в летнюю пору, по-бедному одетый.

– Ты почто голый-то?! – повысил голос Заруцкий.

– Он в зернь продулся, – ответил Бурба за кашевара, с неприязнью глянув на того.

Заруцкий усмехнулся. Уж он-то знал, как Бурба относится к таборным кашеварам: после Кузи угодить ему было невозможно. Но тут, похоже, была не только ревность: их новый кашевар оказался нечист на руку.

– И мясо твоё там же, – пришёл теперь черед ухмыльнуться Бурбе. – Тимошка ест его вместо тебя! – с ехидцей проговорил он, чтобы завести Заруцкого; тот не терпел, когда таборная мелкота замахивалась на его права, права атамана. – А казаки, проигравшись ему, ходят и грабят! У зерни денно и нощно, неугомонно!.. Один казак себя из самопала грохнул, когда проиграл его там же. Наш поп продулся начисто. Последнюю рясешку заложил. Ушёл оттуда голым! Хм-хм!..

– Кто? Онуфрий!

– Он самый!.. Илейка кабак держит и зернь, мзду берёт по-божески. А без зерни, говорит, вино в кабаке бесприбыльно. И то, мол, государю в убыток.

– Ладно, я разберусь с Тимошкой, – проворчал Заруцкий, поднялся с топчана и дал затрещину кашевару: – Это тебе за воровство!.. – да так, что того вынесло как ветром из шатра, только полог заколыхался вслед ему насмешливо: «Ух-ух!»

– Пошли! – решительно сказал он Бурбе.

– Куда это?! – удивился тот.

– К зернщикам!

Бурба хотел было спросить его, как он будет выгонять Тимошку из табора, но смолчал, увидев его угрюмый вид, и последовал за ним.

Порывисто откинув засаленный и весь в дырах полог, Заруцкий вошёл в кабак, простую татарскую кочевую юрту, прошёл в её центр и сел на кошму рядом с Тимошкой.

Тимошка был личностью занятной, заметной в таборе. Он был рябой, плюгавенький и ловкий, ещё молодой, но уже без зубов, их растерял во многих драках. Задиристый червяк сидел внутри у него, хотя ему-то и доставалось больше всех в потасовках. Он пил, играл в зернь, но не касался баб, ссылаясь на «веру». Она-де запрещала ему творить грех. О нём Заруцкий был уже наслышан. Тимошка был заводилой игры по всему табору, и всё вертелось вокруг него. Он подкармливал ярыжек крохами, что от него перепадали, и те горой стояли за него.

Как ни быстро добирался Заруцкий до кабака, но весть о том, что он идёт в кабак, дошла быстрее. Её, вылетев из его шатра, донёс сюда Малыга, оглушённый подзатыльником. И казаки, спрятав зернь, притихли, чинно тянули вино, ожидая бури от его прихода.

– Ну что! – промолвил Заруцкий и оглядел завзятых выпивох, взиравших на него с тревогой.

По законам вольного донского казацкого круга никто не имел права посягать на свободу казака делать с дуваном то, что он хочет: его доля была священна. И они сейчас ждали: пойдёт ли атаман против круга.

– Сыграем? – предложил он Тимошке. – Илейка, давай «майдану»! – велел он кабатчику, приятелю Тимошки; он знал, что это они вдвоём, уговорясь, обчищали у казаков карманы.

Да, зернь стояла у кабатчика. Но Заруцкий, зная, что на самом деле её хозяином был Тимошка, умолчал об этом.

– Ложи, ложи! – строго крикнул он Илейке, когда тот замялся было.

Илейка нехотя достал зерновую доску. И она, гладкая, отшлифованная до блеска многими руками, лоснясь пятнами, хоть шар катай на ней, сразу приковала взоры страстных игроков какой-то непонятной силой.

– Кто выпускает кости? – спросил атаман казаков по-свойски и дружески похлопал кого-то по плечу. – Что, вас за… драть? Ты, что ли? – спросил он Тимошку.

– Не-е, Меченый, – лениво показал тот на своего дружка, такого же обшарпанного казачишку, но с рваным носом: клеймён был где-то уже крымцами.

Меченый тоже нехотя вытащил кости из кармана широких штанов, показал их всем на своей корявой ладошке с поломанными пальцами. Он был ведомый вор, плутовал в зернь, из-за чего и покалечили его.

– А ну, дай-ка! – велел Заруцкий ему, ловко поймал на лету кости, когда Меченый кинул их ему, махнул как-то неуловимо рукой, и они исчезли, как будто их и не было.

От такого трюка атамана Меченый открыл рот и шамкнул губами, затем обиженно заканючил: «Ты чё, атама-ан!» – отстаивая своё таборное право на собственность.

– Ты почто заплакал-то? А ещё каза-ак! – иронически протянул Заруцкий, передразнивая его, потёр руками, словно тщательно мыл их, и, раскрыв ладонь, показал на ней всё те же три кости: они лежали в ряд, все пустышками вверх.

Рядом с ним завозился и тревожно сглотнул слюну Тимошка. Он испугался, что атаман наставит ему таких шовкунов[51], что он будет болеть до самой старости. А то разденет донага, сдерёт всю лопотушку. И у него даже зачесался лоб от предчувствия быть здорово битым… «Не атаман – сам сатана!»

– Ну что? Почём шовкуны? – спросил Заруцкий его.

– Да мы, атаман, по маленькому! За сто – рубля с два… Сойдёт?

– Лады! – отозвался Заруцкий и азартно потёр руками так, что Бурба изумлённо уставился на него. Он никогда не видел, чтобы Заруцкий играл в зернь. А тут, как оказалось, он игрок, к тому же заводной. Но когда атаман незаметно подмигнул ему, он понял, что тот разыгрывает, дурачит казаков.

Заруцкий вернул кости Меченому. И тот, дважды кинув их, выкинул меть в пользу своего дружка.

– Кидай! – согласился на это Заруцкий, хотя и заметил, что тот смухлевал. – Счастливчик!

Тимошка ловко бросил кости через большой палец. Три кубика взлетели вверх, крутанулись в воздухе, мелькнули белыми гранями и упали на «майдан». Перевернувшись, они улеглись, выставив вверх три грани, краплёные чёрными углублениями. На одном кубике выпало три очка, на втором два, а на третьем – даже четыре.

Это был удачный мёт.

И радость отразилась на лице у Тимошки от этого начала. Здесь царил он, Тимошка, он был как бог в игре. И казаки заух-мылялись, наблюдая за верховным атаманом.

«Какой-то незадачливый он, – так было написано у них на лицах. – Куда он лезет: тут надерут его!»

Да, у Заруцкого игра не заладилась сразу же: пустышки выскакивали у него одна за другой, как будто шли по кругу. И он конфузился, показывая, что раздосадован был этим.

«Чёрт возьми!» – процедил он сквозь зубы, но так, чтобы слышали казаки.

И те, злорадствуя, ожидали, как сейчас надуют его. Утрёт Тимошка нос атаману, бить будут ему шовкуны.

А Тимошка ловко бросал и бросал кости. То тройки, а то четвёрки выскочат все вместе, улягутся кости вверх самыми желанными гранями… И вот счёт перевалил за сотню…

– Ну, всё! – снисходительно сказал Тимошка, метнул взгляд на шапку атамана с меховой опушкой. Он смотрел на неё уже как на свою, приценивался: за сколько шовкунов её уступит Заруцкий. Ведь не пойдёт же он на то, чтобы его, верховного атамана, к тому же и боярина, били кочевой ложкой по лбу, при всех-то. Вчера он раздел одного боярского сына: снял кафтан с него за двести шовкунов, затем и сапоги. И саблю тот отдал ему, когда надумал, глупец, отыгрываться. Так и ушёл в одних портах, босым и чуть не плача.

– Не-е, давай дальше! – запротестовал Заруцкий.

А Бурба смотрел на своего побратима и не мог понять, отчего у него трясутся руки: то ли оттого, что он так здорово прикидывается, или от злости, унижения, что его обыграл какой-то ярыжка из кабацких.

– Ну, гляди, атаман! Ха-ха! – нервно хохотнул Тимошка, и нотка своего превосходства стала переползать явно на угрозу.

Заруцкий и эту угрозу, ему-то, проглотил, смолчал, всё так же хладнокровно снял шапку и отдал её Тимошке.

Тот, напялив на себя соболей, скосил глаза на его саблю.

– А может, на неё? – оскалился он, как пёс, учуявший добычу дармовую.

– Давай! – бесшабашно махнул рукой Заруцкий так, будто попал в капкан страстишки отыграться. – А ты ложи всю ло-поть, что наиграл! Я на неё пойду, взамен кладу ещё вот это!

Он встал, снял кафтан малинового цвета, новенький, отменный, из атласа, и бросил его к сабле. Подумав, он стянул и сафьяновые сапоги, добавил их туда же, опять уселся на кошму, поджав под себя голые пятки.

У Тимошки алчно загорелись глаза. Он не выдержал, кивнул головой Илейке. Тот вышел из юрты и вскоре вернулся, да не один, ещё какой-то детина втащил за ним в юрту кучу всякого хлама, размахнулся и швырнул его посреди юрты. Рядом с клинком атамана упали на пол три поношенных кафтана, какие-то малахаи, сапоги, все стоптанные, потёртые порты из неизносимой кожи с блестевшими залысинами, а сверху упала рясешка, стыдливо прикрыв весь этот хлам страстишек мелких.

Он, Тимошка, опытный игрок, всё же почувствовал во всём этом что-то неладное, какой-то подвох. Но отказали ему мысли слабые. Не подозревал он даже, с каким игроком решил тягаться.

– Но, казак, уговор! Играем до тысячи! – заговорил жёстким голосом Заруцкий; куда и подевался-то его недавний панибратский тон. – За сотню шовкунов, как ты хотел, по два рубля! А если проиграешь, то чтобы духу твоего тут не было! – погрозил он кулаком ему. – Увижу – башку снесу тотчас же! Ты меня знаешь! Уговор?!

– Уговор! – осклабился Тимошка. Он струсил здорово, но было видно, что он верил в своё мастерство, с усмешкой пожевал свой длинный ус и выплюнул его.

Они ударили по рукам.

И опять его дружок, Меченый, с рваными ноздрями, отыграл ему начало партии. И Тимошка кинул кости первым, и вновь удачно: ни одной пустышки.

Заруцкий же поелозил задом на кошме, устраиваясь удобнее, как борец, ища опоры в матушке-земле, размял свои пальцы, длинные и цепкие, как щупальца у спрута, и… хоп!.. – подбросил как-то странно, невиданно, разом все три кубика вверх. И они крутанулись слаженно, как строем на плацу, и улеглись послушно все рядышком, и выставили все три вверх по четыре вкрапины на белых гранях, замусоленных грязными руками.

Тимошка завистливо глянул на его удачу, тихо промолвил: «Бывает!»

Он взял кости, метнул их, и снова у него выпал неплохой набор. Но четвёрок уже не было. Они как будто покинули его, обиженные почему-то на него, ушли к тому же атаману.

И тут же бросил кости Заруцкий, всё тем же своим броском замысловатым, и снова легли в ряд три четвёрки. Другие очки его как будто позабыли.

Но Тимошка, жох, знал толк в игре и знал, что такое не может долго продолжаться. Пройдёт каких-нибудь пяток бросков, и отвернётся удача от атамана. Взяв кости, он выбросил свой набор. И опять он оказался серым: одна пустышка, единица и ещё двойка скромная упала.

И вновь метнул Заруцкий, и снова были три четвёрки…

А Тимошку почему-то вдруг пустышки полюбили, и он начал стремительно отставать, но всё ещё надеялся, что мет пойдёт и у него.

Игра пошла острее, когда счёт перевалил за сотню, а у Заруцкого всё так же шёл мет по-крупному. Лишь изредка засветится испуганная тройка, и её тут же забивают старшие подружки.

Когда Заруцкий объявил три сотни, Тимошка стал мазать, срывал броски, укладывал по-всякому на ладонь кубики, метал их, но все его старания были напрасны. Иной раз вдруг выпадет четвёрка, и снова игра тонет в мелочовке, в пустышках исходятся костяшки.

Заруцкий глянул на своего соперника рябого. Тот покраснел, дрожали руки у него, он глаз не поднимал, открыв рот, беззвучно что-то повторял. Казалось, он заговаривал костяшки, чуть не дышал на них, не целовал, и мысленно молил уняться, одуматься, вновь стать послушными, своими. Пот вышиб на его лице, когда Заруцкий стал подходить к заветной тысяче, а он всё так же не мог оторваться от проклятой сотни, в каждом броске добавляя к ней лишь крохи.

Удача, она, неверная, оставила его, ушла к сопернику, красавца полюбила, атамана, статного и удалого. А тот легонько приманил её, зажал под зад, под пятки голые, как басурман, как иноземец. Размеренны движения его, броски рассчитаны, летели кости точно на одни и те же грани, ложились, покорные, как девки гулящие, под наглым его взглядом…

А Тимошка взмок, рубаху сбросил. И от него, от голого, пахнуло скотом немытым.

А рядом с ним уже вовсю пылает паника: земля горит вокруг его дружков. Над ними, их промыслом, нависла тень грозы, сидевшего здесь атамана над всеми атаманами, красавца лютого. Они кормились тут, у казаков. Тем шарпанина доставалась в грабежах, и они просаживали её легко, без сожаления. А где-то там, в посадских кабаках, где лишь водилась мелочовка, им приходилось здорово трудиться. Коль удавалось обыграть крестьянина прижимистого, посадского или какого-нибудь скупого торговца, то лишь перепадала рваная одёжка, и за неё копейки не давали.

Бурба заметил, как из юрты выскользнул дружок рябого, прыщ Меченый, исчез куда-то, а за ним исчез другой. И он догадался, что они побежали прятать наворованное раньше.

«Забыли и про кости!» – зло мелькнуло у него.

– Всё! – сказал наконец Заруцкий, когда уложил последний раз всё так же чисто, всё те же три четвёрки. Он поднялся с кошмы, устало потянулся. Почесав пятку о пятку, он надел сапоги, снял с головы Тимошки свою шапку, шлёпнул ладошкой по его голой и потной спине и брезгливо отряхнул её.

– Гляди, казак, уговор был!

Он подхватил с кошмы саблю и кафтан и вышел с Бурбой из юрты.

– Проследи, чтобы их выперли отсюда! – велел он Бурбе. – А лопоть вернуть хозяевам!

Он и не думал запрещать казакам резаться в зернь. Но решил, пусть они хотя бы пропивают добро, добытое в набегах, или проигрывают своим же казакам, но не вот таким, заезжим ворам.

А в юрте было тихо, как при покойнике. Казаки сидели, разинув рты и не веря своим глазам, что вот такое может быть. Они набились сюда, чтобы поглазеть, как Тимошка будет отмеривать шовкуны не кому-нибудь, а самому верховному атаману. И теперь не в силах были сообразить, что же стряслось с их ведомым игроком. Каким образом тот продуванился весь без остатка. Но больше всего они были поражены невиданными бросками костей Заруцким.

«Не атаман – сам чёрт! – пошёл гулять с того дня слушок по шатрам и кибиткам. – И сабля, сабля-то его – как у иного дьявола!»

А Тимошка, их кумир, исчез отсюда в тот же день. Он дал тягу из лагеря, напуганный не столько угрозой атамана, сколько его бросками: с нечистой силой повязался тот. А он, Тимошка, был всего лишь простой игрок и вор, и ему ли тягаться с самим сатаной.

* * *

Не прошло и недели, как Матюшка назначил Филарета Патриархом, а тот уже сам заявился к нему в шатёр с каким-то игуменом. Игумен был старичком, с тусклым взглядом и длинной бородой, в новой рясе, но в полинялом клобуке[52]. С ними пришёл и Салтыков.

– Храм нужен, – заявил Филарет, когда заговорил о цели своего визита. – В шатре негоже быть Христову делу!

– Постой, постой, отче! – завертелся Матюшка в своём кресле, шурша атласными одеждами. – Я сам живу в шатре! Царица тоже, как видишь! Возьмём Москву, тогда получишь все храмы! А сейчас справляй Писание хоть в шалаше!

– И князь Роман придёт в храм Божий тот, – гнул Филарет своё.

– Князь, князь! – разозлился Матюшка; он догадался, что Филарет нарочно напомнил ему о Рожинском. – Князю Роману я не указ по вере! И ты не жди, не придёт к тебе! Он пишет в Рим, папе! Надумал сменить веру!.. У тебя ещё есть что-то? – спросил он его, когда понял, что тот не торопится уходить, расселся со своим спутником.

– Государь, просьба ещё у меня, – начал Филарет и вздохнул, как бы сожалея, что пришлось беспокоить его, царя, по пустякам. – Зять тут со мной, с сестрой моей Ириной. Он просится на воеводство. Его Шуйский обобрал, по ссылкам волочил, по-худенькому они жили.

– Кто? Иван Годунов?

Филарет кивнул головой: «Да!»

– Он был у меня! Я Годуновых не жалую за прошлое! Но раз ты ходатай, к тому же он твой зять, – сделал он паузу и посмотрел на Филарета, чем-то смущённого, – то я могу послать его вторым воеводой в Калугу, к пану Скотницкому. Узнай, если согласен, то в Разряде дьяки выдадут ему грамоту и наказ… Ну, раз на этом всё, тогда я не держу тебя, – отпустил он назойливого просителя.

Филарет и игумен ушли. А Салтыков хотел было задержаться, о чём-то стал говорить ему. Но он, устав от этого визита, выпроводил из шатра и его тоже. И тут же каморник доложил ему, что там, снаружи, дожидается приёма Бутурлин…

Михалка вошёл к нему так стремительно, что даже разлетелись в стороны длинные полы его епанчи.

– Государь! – начал он, запыхавшись, но не от быстрого хода: он волновался с чего-то. – Государь! – повторил он. – Ты принимал сейчас Филарета! И он просил о Годунове?! Государь, не верь Ивану!

И страсть мелькнула в его глазах, таких темных, что не поймёшь, они ли черны или черна его душа.

– Ты что позволяешь себе! – прикрикнул Матюшка на него. – В дела лезешь мои, государевы!

Михалка побледнел от этого окрика, каким ещё ни разу его не награждал царь, быстро поклонился ему и торопливо заговорил:

– Виноват, государь! И коли в том моя вина, вели казнить, но перед тем выслушать! Я, твой верный холоп, о государевом деле радею!

– Ишь, радетель выискался! Хм! – хмыкнул Матюшка и убавил тон. – А без тебя иные вроде бы и не радеют! Ну, говори, что у тебя там? – велел он ему; он догадался, что там была какая-то старая вражда.

Михалка стал путано рассказывать что-то про Ирину, жену Ивана Годунова, и самого себя, когда-то в юности обиженного ею…

И Матюшка не стал слушать его. В таких делах он не любил копаться, но понял, что попал в самую точку.

– Вижу, вижу, так оно и есть! Но запомни: пусть то не мешает твоей службе! Он зять моего патриарха и с этого дня неприкосновенен!

И он строго погрозил пальцем ему: «Понял?»

– Да, государь, – склонил Михалка голову.

А он бесцеремонно выпроводил его из шатра, как и Салтыкова: тот страдает недугами старческими, а этот совсем рехнулся от любви, как оказалось.

* * *

Отец Онуфрий, седой, но с чёрной бородой, сидел в шатре вместе с Бурбой и, подвыпив, болтал, что приходило на ум. Сюда, в шатёр атамана, он забрёл лишь после того, как узнал, что Заруцкого нет. Тот мотался где-то по делам, не то у царя, не то у князя Романа, а может быть, пошёл к гулящим девкам. Там, в кабаке, Илейка завёл блядню, немного девок. Скрывал он, скупец, свои доходы, и с девками гулящими темнил тоже. Никто толком не знал, сколько их у него. И вот к одной из них-то захаживал Заруцкий тайком. Он не хотел, чтобы об этом ходили по лагерю слухи. На днях сюда должна была приехать с Дона его казацкая жена Тонька. И наверное, притащит за собой их сына Стёпку…

– Патриарх, патриарх… Какой из него патриарх?! Келейный чин не ведает каково! Поститься то ж! – занервничал батюшка; он всё ещё переживал поставление патриархом Филарета, не жаловал его любовью, как и вся низовая церковная братия. – Почто в Филиппов день без заговенья?.. A-а! Не знаешь?! – заблестели его глаза, перескочили с Бурбы на саблю, что висела на стенке шатра. Она принадлежала атаману, была невзрачной на вид, но чем-то останавливала взгляд. И он, когда бывал здесь у Бурбы, всё время натыкался глазами на неё и старался разгадать смысл её такой притягивающей силы. Выйдя же из шатра, он напрочь забывал о ней и от этого ещё больше удивлялся, когда опять видел её. – И он не знает! Патриарх же! – язвительно произнёс он.

Бурба налил ему ещё чарку водки и выпил вместе с ним.

– Вот ты, Антип, казак по воле аль по принуждению? – стал донимать батюшка его. – То, пойми, я не пытаю. Сам скажешь, коли охотка выйдет… Но земля-то тянет? – заглянул он ему в лицо. – И ой как тянет! – остался он чем-то доволен, выловив в глазах Бурбы всё нужное. – Сам к ней придёшь, устанешь казаковать. Хотя бы и в Сибирь подашься. Там вольно, говорят, жить, всем места хватит… Монах – он клоп! – с чего-то сказал он вдруг, мысль новая перебежала ему дорогу.

Бурба быстро глянул на него, захрустел корочкой черствого хлеба, почесал задумчиво затылок.

– А ты, Онуфрий, случаем, не плутал по Литве? – спросил он его. – Уж больно знакомое говоришь. Знавал я одного, из ваших, из лютеров то ж. С Косым[53] он был там и всё такое же говаривал.

От одного лишь имени Феодосия Косого отец Онуфрий пошёл сизыми пятнами по лицу, хотел сказать что-то, ответить, но замешкался. Иссушенный, отравленный водкой, его мозг бессилен был что-либо выловить в себе и в прошлом. И он сердито забурчал: «Феодосий сам по себе, а я сам!..»

Он замкнулся, замолчал. Но зуд старческой болтливости стегнул его опять по языку. И он разглагольствовал долго ещё о чём-то, непонятном Бурбе, пока не исторгнул из себя всё, не выдохся.

– Иконы пощепать? Мол, идолы это? – спросил его Бурба о том, что только и выудил из его длинных речей. – Так, что ли, говорил твой Косой? И Божья Матерь, дескать, не Матерь Божья! Хм!.. Так казаки-то Божью Матерь не знают! Они другую матерь часто поминают! Хм!..

Его глаза лукаво блеснули.

И отец Онуфрий понял, что этот атаман-то мужик ещё тот, со смыслом.

За стенкой шатра что-то стукнуло, зашебуршило, и хлопнул полог входа. В шатёр вошёл Заруцкий, увидел батюшку.

– A-а, и ты здесь! – бросил он, косо глянув на него.

У него с отцом Онуфрием дело пошло в разлад. Он уже раскаивался, что поспешил обвенчаться с Тонькой, на что его подтолкнул отец Онуфрий, перед московским походом: мол, как ты оставишь бабу-то свою, одну с сыном, если погибнешь; не по-христиански то ведь… И вот теперь, когда он стал боярином, казачка Тонька стала ему обузой, мешала ему. И как-то раз он заговорил с отцом Онуфрием о том, чтобы постричь её, упрятать в монастырь. За чарку водки отец Онуфрий мог пойти на всё. А тут с чего-то встал дыбом: «Не по-христиански это!..»

– Оставь своего Христа! – поморщился Заруцкий тогда.

Он хотел добавить что-нибудь едкое насчёт Христа. Вспомнив же, что казаки слушают проповеди батюшки, чему-то ещё верят, он не стал ничего говорить, чтобы не ссориться с казаками.

– Ты рясешку свою, Христову, готов пропить в любое время! И им же попрекаешь! А я отыгрывай потом твои Христовы вещи по кабакам! Так, что ли?!

Вот с того-то разговора у него и появилась неприязнь к нему.

Батюшка завозился на лавке, поднялся на ноги и закачался, но не с хмельного. Взор его затуманился. Побаивался он атамана, его грозного взгляда. Не так даже боялся царских очей, хотя тот страшен, тоже с лешим глазом. Да он-то навидался среди казаков таких бесноватых, что сам чёрт не нужен был ему уже.

– Лешие, лешие! – пробормотал он и заковылял к выходу, с чего-то приседая, и вывалился из шатра.

Брезентовый полог прошелестел за ним, всё стихло, и в шатре остался лишь слабый дух ладана.

Заруцкий недовольно завертел носом: он не переносил этот запах.

– Что ты всё этого… – промолвил он скучным голосом, – сюда таскаешь?.. Опять он, поди, про Матерь Божью!

* * *

Царские хоромы срубили быстро: согнали мужиков из ближних волостей, и те навезли изб. И в центре лагеря, на Ца-риковой горке, замаячила хоромина из многих теремов, возвысилась над всеми постройками.

И вот на День Архангела Михаила возле царского шатра собралась компания, необычная и оживлённая. Пришёл отец Онуфрий, нос сизым был у него уже с утра, скуфейка натянута до самых глаз. Томился с перепою он, дышал парком и перегаром. Холопы поднесли ему чарку водки. Затем он запил похмелье квасом, ожил, перекрестился. От водки покраснели кончики его ушей, и сам он стал румян, как колобок. Захваченный мирской суетой, он вёртко крутанулся на месте, словно кулачный боец. И вот только теперь он был готов приступить к делу важному.

Он перекрестил Димитрия, царя, благословил его на доброе дело. Перекрестил он и хоромины и что-то пробурчал вроде того, что стоять, дескать, его дому крепко, а царству – вечно…

– Ну что же, пошли, батюшка! – сказал Матюшка и двинулся к хоромам со своими людьми: с ним были ещё князь Семён, Петька Третьяков, подьячие, боярские сыны и дворовые холопы.

Хоромы громоздились в два этажа. Их оказалось несколько. Они соединялись холодными сенями. Стояли там ещё и холопские пристройки.

Отец Онуфрий подкатился сначала к нижнему этажу, нырнул под высокое крыльцо, где была дверь и где уже стояла стража из царской дворни. Дверь распахнулась тут же перед ними. И вот вошли они: впереди батюшка с крестом в руке, а рядом с ним послушник с кропилом и водицей освящённой. Батюшка макнул кропило в серебряное ведёрочко, побрызгал сначала на дверь, махнул водицей дальше, очищая впереди себя путь от всякой нечисти.

И вдруг с похмелья его язык сам собой заговорил о бесах. Но он тут же сообразил, что сплоховал, стал бормотать что-то иное, но получилось и того хуже.

– Отыде дьявол от дому сего, от дверей и от всех углов четырёх! Здесь крест Господень, – выкинул он вперёд руку с крестом, как бы защищаясь им от чего-то, – Матерь Христова!.. Святые евангелисты!..

Взяв сразу в полный голос, он сорвал его, взвыл, как пёс, чем-то напуганный, всхлипнул и скороговоркой зашептал, чтобы не поняли, что он несёт такое: «Архангел Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Селафиил, Егудил, Варахиил…»

И тут он споткнулся, забыл последнего из них. С отчаяния он взмахнул крестом, мол, была не была, всё равно выведу отсюда всю нечисть, и пропел: «Здесь святые херувимы и серафимы! Здесь тебе, дьявол, нет части и участия, места и покою!»

Язык у него стал заплетаться. И он, не представляя, чем закончит своё освящение, заспешил скорее дальше: «Не делай пакости сему месту и дому, человеку и скоту!.. Беги во ад кромешный!»

Он остановился, перевёл дыхание, опять затараторил: «Крест на мне, крест передо мною, крест за мною… Беги, бесовьё! Близ меня Христос, сила вся небесная! И ангелы, и власти, престолы…»

Он заплутал во всём этом окончательно.

«За морем, за синим, за Хвалынским! – с чего-то приплёл он вдруг не то, очнулся и громко пробасил, уже как кислотою въевшееся, что даже водка не брала: – И ныне-е!.. И присно-о! И во веки веков, аминь!» – шамкнул ртом и замолчал.

Все двинулись дальше, вглубь хоромин, прошли переднюю. Там повторилось то же самое, как в сенцах. Но батюшка уже молчал, и лишь работало кропило. За передней они обошли все комнаты. Их было три. Две оказались жилыми, одна холодной. У неё в углу лишь угадывался опечек, там почему-то не поставили обогрев.

Матюшка взял это на заметку, но тут же забыл об этом, когда они, выйдя из нижнего этажа, подошли к крыльцу. Оно, высокое, с отполированными перилами и обширным рундуком, вело на второй этаж. И они поднялись туда, где тоже сначала были сени. И батюшка окропил всё также святой водицей. Затем они прошли дальше, в прихожую, оттуда в государеву палату. Там были лавки с опушкой для боярского сидения. Сюда же принесли и трон Пахомки. Тот стоял один посередине палаты и, казалось, взывал к себе как будто и конфузился, переехав из походного шатра в роскошные хоромы не по нему.

– Надо подновить, – пробурчал он так, чтобы слышал дворецкий, повёл глазами в сторону трона. Вот это кресло, его трон, его товарищ незаменимый, пока ещё не подводил его. И этой верностью он дорожил. Заглянул он и в свою спаленку. Она была невелика, как раз по его желанию. Он не любил больших пустых пространств и в них порой терялся отчего-то. А стены тесные всегда дружили с ним. Из них он выходил как из крестильницы церковной.

И здесь всё так же выгонял батюшка домовых и бесов. Их тут ужас сколько развелось за те три неполных дня, пока хоромина, готовая уже, стояла, ждала новых хозяев. Затем они прошли сенями, длинными и холодными, с волоковыми оконцами, на другую, женскую половину хором. Светлицу Марины, с красными оконцами, он осмотрел тщательно. Там была кровать, широкая и роскошная, её соорудили из дуба, и тенистый полог из голубого шёлка. К этому цвету Марина имела особенное пристрастие ещё с детства. Раскинутый на две половинки полог приоткрывал стыдливо альков, а в нём перину и мягкие подушки, все пуховые. Пуховики были и на неподвижных лавках вдоль стенок. Их покрывала опушка из тёмнозелёного бархата. И ещё стояло изящное кресло: маленькое, оно было как раз для неё. Тут же были ещё шкафчики, и поставец расположился в углу для скромной трапезы, если царица пожелает есть наедине.

Матюшке понравилось здесь всё. Должно было понравиться и ей, царице, тоже.

Они вышли опять на крыльцо. И тут он остановился, стал осматривать с высоты второго яруса хором весь Тушинский лагерь, раскинувшийся под горкой. Там же, как попало разбежавшись, белели шатры, выжженные солнцем, и кибитки. А среди них стояли землянки и сараи под стойла для лошадей, плетённые из хвороста и обмазанные глиной. В землянках там и сям ютились кузнецы и всякие иные мастеровые, которых таскают за собой в обозах армии в походах дальних.

– Государь, мы повалушу не срубили, – открыл рот молчавший до сих пор приказчик; он возводил эти хоромы. – И чердаки не смели ставить по гетманскому указу, – смиренно доложил он ещё.

Димитрий чуть не вспылил: опять гетман, всё тот же гетман.

– Почто? – процедил он сквозь зубы.

– Он сказал: гусары многие живут в землянках…

Димитрий покрутил головой: ему жал воротник кафтана. И он потянул вверх шеей. От злости на гетмана воротник, казалось, стал душить его… «Что он суётся везде, мразь!»

Рядом с ним шумно завозился батюшка. С похмелья он вспотел от освящения. Тихонько вздохнув, он громко высморкался, подтёр нос рукавом рясешки и просительно уставился на него, на царя.

Матюшка усмехнулся:

– Хм! Что, опять худо?!

– Да уж, государь!

Он похлопал его по плечу и велел дворецкому:

– Дай ему!

Князь Семён заюлил было, но, встретив его тёмный взгляд, полез за пазуху, достал оттуда гамалейку. И в ладошку отца Онуфрия потекли серебряным ручейком московки: за очищение хором от людских ворогов. Отец Онуфрий, приняв с поклоном государеву мзду за службу, откланялся, бочком отошёл в сторону и стал загребать ногами сырой снежок: закапотил, кутаясь в рясешку, накинутую поверх лишь одной тонкой душегрейки. Направил он свои стопы под горку, туда, где табором стояли шатры купцов, и там же был кабак. Он торопился просадить деньги, не уверенный, будут ли они у него завтра. Но сегодня он погуляет на славу.

* * *

Настала оттепель. Снег выпал с утра мокрым и лип к ногам. Саням не раскатиться, и снег летит из-под копыт коней комками плотными и грязными. И жизнь в военном лагере тотчас же отозвалась на эту новину, причудливость погоды.

Гусары, жолнеры, мастеровые – все повылезали из своих изб, палаток и землянок на свежий воздух, подышать свободно. Вон там казаки, в стане донцов, слепили из снега бабу. Она стоит, но не по-русски, на голове торчит дырявая гусарская венгерка, в руке зажат чей-то кривой и ржавый ятаган… И казаки, бездельничая, как мальчишки бесятся вокруг неё: бросают снежки, гогочут… А тут какой-то вывернулся удалец, попробовал на снежной бабе саблю. Но его оттащили сразу в сторону, все пьют вино. Слепили рядом с бабой из снега мужика, уже торчит его сучок. Опять от хохота все покатились. И там же с ними пьют пахолики, шныряют и смеются, ремесленники тут же, землистые все лица… Вон двое, пробуя по пьянке силу, сцепились, толкаются и тужатся, чтоб опрокинуть и вывалять в снегу соперника… А вот и вопль торжества огласил окрестности… И тут же раздался выстрел: какого-то лихого малого, гусара, а может, пятигорца… И вскрики, лязг сабель, вот ругань началась по-настоящему… Схватились двое за грудки, но сразу их разняли… Да-а, мечется, играет молодая кровь…

Димитрий вышел из царского шатра. Тут, подле шатра, уже стояли пан Юрий, князь Роман, бояре, Трубецкой и Сицкий, и Филарет притащился сюда тоже, а там, дальше, полковники, гусары.

А вон из своей избушки выскочил Заруцкий, взлетел на аргамака. Несётся вскачь к хоромам он, подъехал, соскочил с коня и бросил повод в руки казаку, затем лёгкий кивок ему, государю…

Наконец показалась из своих покоев и Марина. Она была оживлена, играл румянец на её сухих щеках, обычно бледных. С ней вместе вышла пани Казановская, и тут же были дамы, её придворные, ещё оставшиеся с ней до сей поры. И взгляды их кокетливо стреляют на гусар, явившихся на торжество с Рожинским.

Димитрий подошёл к Марине и галантно поклонился ей. Так, вспомнил он, делают все кавалеры в Польше.

Марина, окинув взглядом лица присутствующих, заметила среди них донского атамана.

«Он для мужчины слишком уж красив!» – задержав на нём взгляд, подумала она с чего-то.

Его же глаза, разгорячённые, прошлись по ней, отозвались, и сладко, чем-то в её теле, и тут же скрылись в поклоне низком. Когда же распрямился он, то отвернулась теперь она от него к царю, своему супругу.

– Государь, как это расчудесно! – непроизвольно воскликнула она, вся озарилась светом, вынула ручку из меховой муфты и показала на хоромы. – Я хочу побегать там, сейчас же! – вырвалось у неё премило и непосредственно, как у капризного ребенка.

– Государыня! – осуждающе протянула пани Барбара, заметив, что в Марине с чего-то проснулся вдруг бесёнок, что в каждой женщине сидит и до поры не беспокоит.

А дамы, её придворные дамы, такие говорливые, сейчас молчали и лишь хихикали жеманно.

Ей же захотелось всего-навсего только поиграть в снежки, занятие совсем ведь безобидное. И она слепила комочек, тугой и мокрый, и бросила в него, в государя, и угодила прямо в его шапку царскую. И та свалилась у него с головы, и его кудри – чёрные, густые упали ему на его большой покатый лоб.

Она сконфузилась, зажала по-детски ладошкой рот и заразительно хохотнула. Глаза же её, такие светлые и ясные, смеялись над ним.

Да-а, играть она умела, для публики, для сотен глаз. Они взирали сейчас на них, на царя и царицу, вылавливая фальшь в их отношениях.

И Димитрий тоже громко рассмеялся. Он поднял шапку, подошёл вплотную к ней и увидел, каким соблазнительным огоньком блеснули её глаза из глубины шубки на соболях, в которой терялась её изящная и тонкая фигурка, сейчас особенно обворожительная.

– Ну, пойдёмте же, государь! – помимо воли вырвался из её груди воркующий голосок со страстным придыханием, и томный жест ему, чтобы он поддержал её.

И он подхватил её под руку и повёл к крыльцу под молчаливыми взглядами всех окружающих. И она пошла с ним, чувствуя спиной, что там, позади, остался красавец-атаман, и он смотрит вслед ей. И от его взгляда её походка стала странной. Какая-то слабость стала подкашивать ей ноги. И было как-то необычно всё сейчас, хотя с утра она была расстроена, и было гадко на душе, тоска съедала от жизни в этом лагере, в несносном шатре вот в эти холода. И она с чего-то устыдилась вот этого своего нового чувства. Ведь за такое же не так давно она корила свою сестричку Доротею.

«Ну, с ней-то ясно, а у меня всё по-иному!» – успокоила она себя, выровняла походку, сильнее оперлась на руку царя, своего супруга теперь и перед Богом.

Они поднялись на верхний рундук впереди всей свиты и вошли в прихожую. Здесь камеристка Юлия сняла с плеч Марины шубку и унесла за шторы. Туда же с каморником последовала и его царская шуба. Свой кургузый тулупчик, овчинный и милый его сердцу, он оставил сегодня в подклети. Холопы спрятали его в чулан, с наказом, что немедля вынут оттуда, как только закончится переселение.

Они прошли дальше, в столовую палату. А впереди них, царской четы, пространство хором мерил патриаршим жезлом Филарет. Остановившись посреди палаты, он перекрестил её, благословил этот царствующий дом, очищая его от всяких духов. Домовых же, запечников, отец Онуфрий выжил отсюда тоже крестом, кадилом и Божьим словом. Теперь ступать здесь стало безопасно, и бражничать не запрещалось тоже.

Глава 10

УРАЗ-МУХАММЕД

Над рыхлой, ещё не устоявшейся заснеженной дорогой, над строем всадников покачиваются, играют меховые башлыки. Парок вверх улетал кудрявыми колечками от тёмно-гнедых горячих маштачков. И быстро, быстро семенят они, и лишь мелькают белые подгрудки.

Так подходил Ураз-Мухаммед, касимовский хан, подвластный Москве, её слуга, вассал, к Тушинскому лагерю с нукерами[54]. Шли строем конники. А впереди всех был сам хан. И тут же, рядом с ним, нукеры, всегда готовые расстаться с жизнью за него. Они с ним скачут и берегут его, как вожака степные волки. А он ведёт их туда, где есть добыча, хотя опасность там тоже велика. И ханский двор был с ним тоже рядом: два мурзы, мулла, и тут же кади, дуван и длинная цепочка кибиток крытых. Сам хан сидел на скакуне турецком, наряженном сейчас для выездки на торжество. Скакун под ним, сухой и с мускулистой шеей, хвост убран по-арабски, шёл ходко, нёс голову с изяществом, поистине достойным царского. При нём, при хане, рядом с ним, на жеребце той же породы, сидел наездник юный. Он точно влит был в седло. Из люльки будто был посажен он в него. Это Келмаметка, сын хана, с желтоватой кожей азиата, слегка раскосы и черны его глаза. Ордынский меховой армяк висел на нём, просторно развевался на ветру. Он – недоросль и ещё мал для службы. Ему всего-то минуло 13 лет. Но воин чувствовался в нём уже: взгляд гордый, свысока, и руки сильные…

– Ата, гляди, гляди туда! – вдруг вскрикнул юнец, уловив раньше всех своими зоркими глазами вдали городок, конечный пункт их путешествия.

Да, там показались башни приземистого городка вольных гусар, с разбоем хорошо знакомых. Да, да, в те времена не так-то просто было отличить разбойника от рыцаря. Иной разбойник вёл себя по-рыцарски, а рыцарь грабил, как разбойник…

Вокруг всего громадного лагеря шли земляные валы, ров тоже опоясывал его. Но стены были низкие. А там, за ними, таилась неизвестность для него, для хана без орды. Хотя и знал он, когда ему Аллах указывал пожаловать сюда, чтобы начать здесь новую жизнь: четверг для мусульманина ведь день святой, особенный.

А вот и звук трубы со стен сорвался и к хану полетел. Она пронзительно запела, словно соскучилась по нему. Ударили на стенах и в барабаны и дробь там выбили какую-то. Тотчас же из ворот с полсотни всадников явились.

Навстречу ему, касимовскому хану, выехал сам князь Роман. Он был в доспехах, в боевом наряде, предстал как настоящий рыцарь перед ханом, вот этим азиатом. Остановился он с гусарами неподалёку от ворот, дождался, когда подъедет хан, и, приветствуя его, сказал несколько слов, но искренне, от сердца.

Ураз-Мухаммед был молод. В нём не растратил ещё сил степняк, горячий, пылкий. Сейчас же, немедля готов был ехать он на приём к царю Димитрию. На это князь Роман лишь усмехнулся. Он уже хорошо узнал русских дьяков, заполонивших всё вокруг царя. Те будут тонко волочить дело и долго не подпустят к царю хана, выжидая, когда тот созреет для приёма. И он отвёл хана с его ближними в стан донских казаков, где им выделили место на постой.

Но на этот раз князь Роман не угадал. Каким-то образом у дьяков всё быстро провернулось. И уже через день, в субботу, Ураз-Мухаммед был принят царём в его новых хоромах, в большой палате. Дьяки называли её «Золотой», тоскуя по Кремлю, его палатам.

Хана с мурзами, муллой и кади у крыльца хором встретил Михалка Бутурлин, спросил о здоровье и проводил до дверей государевой палаты. Там хана принял от него Салтыков и тоже справился о здоровье. Вот только после этого распахнулись двери царские. И Салтыков вошёл с ханом и его ближними в палату и объявил: «Государь и великий князь Димитрий Иванович всея Руси! Тебе, великому князю, челом бьёт хан Ураз-Мухаммед, сын Ондана, с товарищами!»

И хан, и его свита поклонились ему, царю Матюшке.

А он уже знал о хане, пожалуй, всё: от Петьки Третьякова, всезнающего дьяка Посольского приказа. И он был настроен на скучный приём… Но вот хан уже подносит ему саблю. Оправленная золотом, она была великолепна. Нежно-голубая бирюза, охватывая рукоятку, укрощала силу надменного клинка. Да, цвет неба усмирял шальные устремления. Клинок притягивал глаза, чесались руки, хотелось поиграть им прямо здесь, при всех в палате.

Матюшка благосклонно кивнул хану, когда тот подарил ему ещё и золотую петлю, да непростую: она переливалась вся драгоценными камнями… «Сколько бы за неё дали-то! А?! – расчётливая мысль прорвалась вдруг из его прошлого, полуголодного, скупого. – Марине на соболью шубку!..» И он усмехнулся, подумав, как выглядело бы это сейчас, если бы он продавал вот эту безделушку.

Приём шёл своим чередом. О нём не думал он. Его же подданные разыгрывали что-то перед троном… «Интересно, что делали бы они, если бы я исчез куда-нибудь со своего кресла?.. Так что же ты, Матюшка, представляешь собой?»

– Государь и великий князь!..

«Вот это уже ко мне! А может, к трону?.. О-о, опять он, старый хрыч! И позволяет что-то хану!»

Да, по знаку Салтыкова тот подходит к его руке, к руке Матюшки. Затем он, оказывается, подарил хану золотой нож.

И на том приём был завершён. Теперь последовало его любимое застолье. Там он, как царь, мог поговорить после долгого молчания на приёме…

Ураз-Мухаммед захмелел быстро. Его напоили, заведённым обычаем. Он расчувствовался, и его потянуло с чего-то рассказать всё о себе вот этому царю со странным взглядом, вроде бы внимательным, но очень уж холодным… Вот так же, наверное, взирает сверху и Аллах на него, на хана, когда испытывает его… Не задавался он вопросом: кто и откуда неведомый этот человек… Ещё недавно входил он на приём к первому царю Димитрию. Тот визит запомнился ему, поскольку там он был вместе со шведским принцем Густавом. Потом же того царя назвали Гришкой, Расстригой… А вот этот совсем не похож на первого. Ой как непохож! Ну да это не его, хана, дело. Вон сколько войска за него, царём признали…

Ураз-Мухаммеду было всего тридцать восемь лет. Из них двадцать два года он прослужил московскому государю. Попал же он к нему не по своей воле.

В Сибирь, на хана Кучума, он пришёл из Бухарской земли с Сеид-ханом, Сейдяком, своим приятелем. Тот вернулся на землю своего отца, хана Бек-булата, чтобы отомстить Кучу-му за его смерть и смерть дяди. Кучум, побитый Ермаком, но ещё в силе, бежал от Сеид-хана, после того как ему изменил его верный Карача… Тот день, когда он попал в неволю, Ураз-Мухаммед помнит до сих пор.

– Сеид-хан – наивный хан! Поверил воеводам, пошёл в крепость, Тоболеск. Сам пошёл!.. Говорил же ему Карача, большой карача Кучума: не верь московским – обманку затевают.

– Но ты же пошёл! – с чего-то проявил сочувствие к нему Матюшка.

Ураз-Мухаммед тактично ответил, что он не трус, не мог же он бросить Сейдяка, хана, своего друга.

Воевода же Тобольска, Данило Чулков, нарочно велел, вот хитрец, подать им за столом русской водки. И Сеид-хан, за ним Карача, а потом и он, Ураз-Мухаммед, невольно поперхнулись, когда глотнули доселе невиданного ими напитка. Такого крепкого, аж дух спёрло, по ногам ударило, язык куда-то повело.

– То Бог обличает вас в неправде! – с усмешкой сказал Чулков и подал знак казакам.

Те навалились на них и скрутили. Телохранителей же, что оказались в крепости, побили, а воинов за стенами разогнали картечью из затинных пищалей.

Вот так он, Ураз-Мухаммед, и оказался в Москве. Там его принял сам государь и великий князь Фёдор Иванович. Он целовал ему крест и стал служить. Ходил он не раз и в передовом полку, и в сторожевом, всегда писался первым полковым воеводой: по чести, как наследный хан Казахской орды. И был почёт, оклад и слава… Потом наступило время Годунова. А вот и тот памятный день… Ураз-Мухаммед въехал со свитой кирманских биков и мурз в Троицкие ворота Кремля. Впереди них, красуясь на отборных скакунах, гарцевали два десятка боярских детей в белых одеждах. От ворот по обеим сторонам улицы парадно вытянулись стрелецкие сотни. Не доезжая десяти саженей до царского дворца, Ураз-Мухаммед и его ближние сошли с коней. Тут их встретили головы московских стрелецких приказов и вместе с ними поднялись по широкому каменному крыльцу. На верхнем рундуке и в сенях всюду стояли жильцы, одетые в яркие кафтаны. Здесь Ураз-Мухаммеда приветствовали стольники. Оказав ему честь, они проводили его до дверей Средней Золотой палаты. Там высокого гостя уже поджидал окольничий Иван Михайлович Бутурлин. Он спросил Ураз-Мухаммеда о здоровье и хлопнул в ладоши: тут же распахнулись двери. И Ураз-Мухаммед в сопровождении окольничего вступил в палату со свитой. Они прошли до трона и остановились в трёх саженях от него.

Борис Годунов восседал на золотом троне во всём блеске царского одеяния, усыпанного жемчугом, серебром и драгоценными камнями. На шее у него висел массивный золотой крест, в правой руке он держал скипетр с двуглавым орлом. По левую руку от трона на высокой пирамиде лежала круглая держава с крестом. Рядом с ним, по правую руку, на троне меньших размеров, сидел его сын, царевич Фёдор: упитанный, гладкий телом красивый отрок. И тут же, подле трона, точно изваяния, застыли рынды с секирами на плечах, в белоснежных одеждах. А с лавок около стен чопорно взирали на церемонию бояре и окольничие. Здесь же, впереди них, сидел патриарх Иов, престарелый и беспомощный, такой, какой был нужен Годунову… Так шепотком судачили злые языки…

Годунов встретил гостей лёгкой улыбкой, в больших, слегка прищуренных тёмных глазах сквозил живой интерес к устроенному торжеству. И он, было заметно, сдерживал себя, свои желания, стеснённый монотонным ходом ритуала.

Ураз-Мухаммед поклонился ему и царевичу большим обычаем. А Бутурлин громко объявил его: «Великий государь, царь и великий князь Борис Фёдорович, всея Руси самодержец и многих государств государь и обладатель! Великий государь, царевич князь Фёдор Борисович, всея Руси! Вам, великим государям, Ураз-Мухаммед-хан, сын Ондан-султана, с товарищами челом ударили!»

Годунов доброжелательно улыбнулся, из-под чёрных усов у него сверкнули белые зубы. И он вроде бы подмигнул ему, Ураз-Мухаммеду, мол, не робей, мы знаем дело туго, справился о его здоровье, спросил о том же его мурз и биков. Затем он перекрестился на державу и провозгласил, голосом сухим, но властным, свою милость: жалует-де он в знак особых заслуг перед Московским государством Ураз-Мухаммед-хану город Кирман, который остался без хана по смерти Мустафа-Али.

Ураз-Мухаммед низко поклонился ему, приложил к груди руку и дрожащим от волнения голосом заговорил о своей искренней верности служить ему и царевичу. Когда он закончил, Бутурлин повёл его к лавке около боярских мест. И он сквозь пелену, затягивающую взор, заметил, что его ближних усаживают подле окольничих мест. Им поднесли красный мёд в серебряных ковшиках, одарили собольими шубами. И он, под эту возню, снова оправился, взял себя в руки.

Затем Годунов пригласил его, нового подвластного ему хана, к себе на обед и скоренько, с видимым облегчением, поднялся с трона и направился с царевичем вслед за дворецким в Столовую палату. За ними потянулись гости, а следом цепочкой бояре и окольничие.

– И то было 15 рамазана в 1 000 год Хиджры, по окончании года Свиньи и наступлении года Мыши, – сказал Ураз-Мухаммед и печально посмотрел на него.

И Матюшка понял по лицу хана, что тот сожалеет о судьбе великого государя Московии, который возвысил его и так рано и внезапно оставил этот мир. И его сердце снова заскребла зависть, появилось раздражение на вот этого хана, на то, как он говорит о Годунове. Но он не подал виду, что слова хана задели его.

А Ураз-Мухаммед стал рассказывать дальше… В четверг, 17-го числа месяца шавваля он покинул Москву. В Касимов, в Кирман, как называли ещё этот город, он отправился с биками и мурзами в сопровождении двухсот татарских конников, боярского сына Андрея Воейкова и толмача. Через неделю, в четверг того же месяца, он прибыл в город своего удельного ханства. В благословенный же месяц зиль-хидж 10 числа, в четверг, на восходе солнца, призывно зазвучал голос муэдзина с высокого минарета большой каменной мечети, построенной Шах-Али-ханом. И вскоре около мечети собрались все жители города, как русские, так и татары. Внутри мечети все заняли места по чести: царский посланник Воейков с толмачом Илыпаткой, бики, муллы, хафизы, мурзы и данишмеды[55].В мечеть внесли большую золотую кошму и расстелили перед ханом. Тот сел на неё, поджав под себя ноги. Четверо дюжих воинов ухватили кошму за четыре угла и высоко подняли хана. И Буляк-сеид стал торжественно провозглашать хутьбу[56], распевно, на манер молитвы, выразительно поднимая и опуская голос. А Ильшатка зашептал на ухо Воейкову, переводя слова проповеди о благословении и пожелании многих лет царствования хану.

– Да будет милостив Аллах к Ураз-Мухаммед-хану и его царству! – закончил сеид.

И под сводами мечети гулко разнеслось: «Да будет Аллах с тобой! Да будет славен Ураз-Мухаммед-хан!»

Воины пронесли его через мечеть, под громкие крики прославления. Со всех сторон на кошму летели пригоршнями монеты, осыпали серебряным дождём нового хана Кирмана. И его сердце дрогнуло и затрепетало впервые после того памятного пленения в Сибири.

Несколько дней в городе повсюду горели огромные костры. На них жарили баранов, лошадей и коров, забитых несметным числом. Рекой лилась водка, мёд и милости хана на приближённых, жителей города и узников тюрьмы.

Прошёл год. В первых числах марта Ураз-Мухаммед явился по вызову Годунова в Москву. Там находилось великое посольство Посполитой и намечалась постановка важного договора о мире. Как обычно, боярские дети с почётом проводили его до царского терема. У дверей Грановитой палаты его снова встретил и объявил Иван Бутурлин. В палате же, в торжественной тишине сидели бояре, окольничие и думные дворяне. На этот раз его посадили вдали от трона, рядом с астраханским царевичем Араслан-Алием, сыном султана Кайбулы. И к нему тут же подсел и поздоровался Мухаммед-кули.

Его, Мухаммед-кули, а по-простому Маметкула, он не видел, почитай, уже более двух лет, не менее. С того времени, как они ходили с войском под Серпухов сразу по воцарении Годунова. Маметкул шёл тогда первым воеводой в передовом полку, он же был первым в сторожевом… Маметкул постарел, волосы у него осыпало сединой. И он стал похож на своего двоюродного брата – Кучум-хана, каким смутно запомнил его, ещё с малых лет, Ураз-Мухаммед. С возрастом и сединой у Маметкула исчезла и былая воинственность. А раньше, в молодости, предерзок был, жесток сердцем. Не единожды разорял строгановские поселения на Каме. Ещё за добрый десяток лет до прихода туда Ермака. Немало доставил он хлопот и казакам отважного атамана. После поражения и бегства от Кашлыка он долго выслеживал казаков, дожидался удобного момента. Как рысь, бесшумно ходил он с немногими воинами вокруг их ночных стоянок. И его час настал. В декабре, на Абалак-озере, вырезал он ночью дружину казаков, когда те промышляли рыбу подлёдным ловом. Ермак, мстя за них, погромил его, захватил в плен, но не казнил: отойдя сердцем, он отправил его в Москву. Там же Маметкул бил челом царю Фёдору, только что вступившему на престол после смерти отца, Ивана Грозного, и целовал ему крест в верной службе…

Ураз-Мухаммед окинул его сочувствующим взглядом и справился о его здоровье.

– Да какое уж тут здоровье-то! – отмахнулся Маметкул. – В мои-то годы! Слушай-ка лучше государя!

В этот момент в палату вошёл Михаил Салтыков и объявил литовского посла Льва Сапегу с его многочисленной свитой.

Церемония подписания договора затянулась надолго. Сначала его по-русски зачитал думный дьяк Афанасий Власьев, затем по-польски писарь Голияш Пельгржимовский. Потом грамоту скрепили большой государевой печатью и вручили послу. И Борис Годунов, продолжая приём, пригласил всех в Столовую палату. И там, за государевым столом, все подняли чаши за великого московского князя и короля Польши Сигизмунда III: чтобы быть им в мире и любви на добрых два десятка лет.

На отпуске Годунов щедро одарил послов соболями и золочёными кубками. А Сапега поднёс ему памятные вещицы. Не обошёл хитрый посол вниманием и татарских царевичей, рассчитывая, что они при случае сыграют свою роль: посеют раздор в Московии, когда будет надо…

Уже под вечер только Ураз-Мухаммед и Маметкул вышли из дворца и сели на коней.

– Поехали ко мне! – пригласил он Маметкула к себе, на подворье хана Кирмана.

Да, давно, очень давно не сиживали они вместе, не пили вино и мёд, не вспоминали прошлое, былую силу и крепость Сибирского ханства, странно легко завоёванного казачьим атаманом…

Хан остановился. И Матюшка воспользовался этой паузой и подал знак виночерпию. И тот налил всем вина. Выпили. Хан же, растревоженный воспоминаниями, глубоко вздохнул и повёл опять свой рассказ.

Прошло полтора года. В середине сентября 1602 года в Касимов заявился царский сокольничий Гаврила Пушкин.

– Государь велит тебе, касимовскому хану, пожаловать ко двору, – без лишних слов перешёл он к делу. – По случаю приезда датского принца Ганса. За того он прочит выдать свою дочь Ксению… И быть бы тебе там, как подобает его холопу!

Сокольничий заносчиво глянул на него и чему-то ухмыльнулся: «Хе-хе!»

Он же опустил глаза, чтобы не видеть его издевательской ухмылки, и покорно приложил к груди руку: «Как государь укажет!..»

В день представления великому князю принца улицы города запрудили толпы зевак. Парадно выстроились дворянские и стрелецкие сотни.

К Годунову, в Среднюю Золотую палату, Ураз-Мухаммеда ввёл и объявил теперь окольничий Пётр Басманов. Едва тот успел усадить его на скамеечку в стороне от боярских мест, как тут же в палату торжественно вступил герцог в сопровождении Салтыкова. Герцог, ещё совсем юный, ему не было и двадцати, тщился выглядеть взрослее, серьёзнее и строже. Он был высок ростом, белокур, со светлыми глазами, тонким длинным носом и небольшими, едва пробивающимися усиками. Он передал от короля Христиерна грамоту Годунову, поклоны и пожелания ему многих лет царствования…

Когда же дворецкий пригласил всех к столу, то Годунов взял герцога под руку, по-свойски, как зятя, вроде бы дело уже решённое, и прошёл с ним в Грановитую. За ними прошли гости и бояре.

В центре палаты, около четырёхгранного столба, который поддерживал тяжёлые ниспадающие своды, на столах рядами громоздилась друг на друге во множестве серебряная и позолоченная посуда, кубки и братины.

Годунов обвёл герцога вокруг этого столба, показал свои сокровища.

Принц был восхищён!

А Годунов, польщённый его похвалой, снисходительно улыбнулся. Да, молодой человек, определённо, нравился ему.

– Великий князь Борис Фёдорович изволит позже явить, вашей светлости иные драгоценности и каменья, – перевёл толмач его слова принцу.

За обедом Борис Годунов был как никогда весел, говорил много и ласково с принцем. Рассеивая его в новой, необычной для него обстановке, он называл его вторым сыном, шутил и смеялся. Он знал, что сейчас герцога пристально разглядывают Мария и Ксения через тайное окошечко, закрытое решёткой. И они потом уже признались ему, что подметили многие привлекательные черты у принца…

А рядом с ним, с великим князем, как всегда, был его дворецкий, троюродный брат Степан Годунов, следил за блюдами. Тут же стоял и по желанию наливал ему вино стольник Пётр Урусов, крещёный ногайский княжич. За столом же принца сидел Алексашка Плещеев и тоже следил за блюдами, что подавали дворовые.

Стоя подле государя, Урусов изредка бросал взгляды в глубину огромной палаты, как будто отыскивал кого-то по столам. И всякий раз его глаза натыкались на Ураз-Мухаммеда. И хан видел, единственный в палате, закрытое для всех лицо ногайца, первого стольника великого князя: холодное, как у Хизра[57]под личиной старца, достигшего источника жизни и счастья…

Хан замолчал, весь выложился, устал.

Матюшка тоже устал от него. И, не церемонясь, вскоре он выпроводил из хором всех гостей.

Уже было поздно, на дворе была ночь. С чего-то разогнало всю мороку. Мерцали небеса бесчисленными звёздами, словно подмигивали ему, хану Кирмана, тихонько что-то говорили с ним по-своему.

Хан был доволен приёмом, ласками царя. Он был хмельной, он ехал на коне по Тушинскому лагерю, он чувствовал себя удачливым и хитрым… Да, да, он умный, ловкий хан!.. Он только что ушёл от Шуйского, принёс свою покорность вот этому самозваному царю. Но никому ещё он не поведал задумки тайные свои. Да, он бросил свою ханскую вотчину, Касимов городок, вот только что. Не стал он ждать, когда к нему заявится Фёдор Шереметев, который воевал по Волге черемису и мордву и говорил всем, что он, хан Ураз-Мухаммед, изменил царю Василию… И вот сейчас, после приёма у нового царя, он возвращался к себе в стан и улыбался, загадочно, лукаво. О-о, он хитрый хан, он обведёт вокруг пальца и вот этого царя, похожего на мужика… И он замурлыкал что-то себе под нос, из прошлого, из детства, оттуда, из знойной Бухары…

Тогай, его ближний мурза, тревожно зашевелился в седле, сопровождая рядом хана: не тот хан стал, что-то сделал с ним царь. Уж не испортил ли? Глаз больно дурной у странного царя. Не видал мурза ещё таких. Шайтан, одно слово – шайтан! Там шайтан Федька Шереметев, тут шайтан тоже, везде шайтан!.. Куда податься бедному татарину?

«А Федька Шереметев шибко плохой воевода, – опять зашевелились у хана мысли. – Шибко!.. По Волге идёт, снизу идёт, из степей хана Иштерека… Осторохань не захотела его, пугала, стреляла. Он и пошёл вверх по Волге, долго, тихо шёл, всё воевал, всю мордву побил, с воинскими людьми шёл, с казанскими татарами, с черемисой, и чуваша с ним. Как тут быть?.. В Чебоксарах он побил много воровских. А те-то уже крест целовали вот этому царю… Затем и в Нижний пришёл… Из Арзамаса к нему, к хану в Касимов, прибежал сразу же человек от мурзы Беребердея, кричит: дескать, Шереметев и до тебя дойдёт, по Оке дойдёт, на судах дойдёт, судовой ратью идёт! Побьёт тебя! Уходи!.. Куда уходи? Жена куда, дети куда?! Ай-ай-ай! Как нехорошо!.. Потом он думал, ночь думал: ханынь велела ехать в Калугу. Ханынь, правоверная мусульманка, закона Корана не переступала, покорная мужу была, ругалась, однако собралась, поехала, с нукерами поехала… Сам сюда пришёл, с Келмаметка, к новому царю пришёл, поклонился… Хитрый, очень хитрый он, хан Кирмана!»…

В эту ночь, в ночь под новый, 1609 год по христианскому летоисчислению, а по нему тогда жил один только Тушинский городок на всей бескрайней Руси, касимовский хан был навеселе после застолья у самого государя. И он улыбался, уткнув нос в шубу. Сверкали чёрные глаза, чернее ночи они были. Но на душе его было светло и ясно, ясней, чем в бирюзовых ножнах старой сабли, подаренной им царю вот только что. Он, хан Кирмана, теперь сам волен выбирать себе хозяина, свою судьбу, судьбу своего ханства. Так он решил, так будет, так наказала ему вера отцов. И он заговорил об этом со старым мурзой Тогаем. А мудрый Тогай ехал рядом с ним и молча слушал его и ничему уже не удивлялся, посмотрев вот только что на странного царя.

* * *

В редкие свободные минуты вечерами Димитрий обычно наслаждался обществом царицы. Ему стало даже нравиться в ней что-то. Потом он догадался… «A-а!.. Робость женского ума!» И вспомнил он ту панночку, тот дьявольский соблазн, из-за чего всё началось. И тут, задумавшись, он вдруг увидел прямую связь. Не будь того соблазна, подумал он, то не попал бы он в тюрьму, и не было бы Меховецкого, не появился бы и князь Адам, и не было бы всего остального. Он не был бы царём! Как просто всё получилось!

Он даже повеселел, открыв такой странный оборот своего возвышения, и тут же велел дворецкому подать вина.

– Она, как бес в юбчонке, честь отняла, а царством наградила! – поднял он кубок с вином за тот соблазн, за панночку, под тупым взглядом шута, не понимающего, о чём же говорит царь.

«Соблазн, соблазн! А всякий ли?»… Тут его мысль растеклась по сторонам слишком широко, и на этом он остановился. Но он увидел в ней, в царице, в Марине, ту же капризную панночку, хотя самомнением куда более высоким… «Так чем же наградит тогда она меня?..»

Он почесал затылок от восхищения и посмотрел на князя Семёна, на то, как тот уставился на него, как и Петька, и, видимо, полагает, что он пьёт без причины.

«Интересно, а считать она умеет? Вот дать бы ей ту книжицу… Да нет же! Достаточно и одного Пахомки! Она нужна мне тут, живой и глупой!»

И с этой весёлой мыслью, оставив шута у себя в комнате, он пошёл к Марине, чтобы посетить её в очередной раз. Разговор у них сначала зашёл о положении тут, в большом лагере. Затем он перекинулся и на другое, когда Марина вспомнила о своём послании в Рим, к папе.

– Значит, что-то обещать папе?.. Да хоть самому чёрту клятву дам! – воскликнул он. – Папа так папа! Ха-ха!..

«Фу-у, какой грубиян!» – отозвалось неприятно у Марины в сердце.

– Его веру, католичество, на Руси насадить? Не так ли?

Духовник Марины, ксёндз Антоний, кивнул согласно головой.

А он, изобразив на лице добродушие, улыбнулся ему. Но это вышло неудачно, так как Марина подозрительно посмотрела на него. Он же улыбался и улыбался, чтобы поверили в искренность его слов, а сам трепетал от желания наказать вот этого иезуита, лживого, но и смышлёного к тому же… Тот был всегда при ней на их встречах, как будто она загораживалась им от него.

«Этот – не Пахомка! Тот если сворует, то будет каяться и землю целовать! В церковь побежит – свечку поставит своему святому!.. А этот – ни гу-гу! Припрёшь к стенке разоблачением, – вспомнил он недавний случай с соболями, исчезнувшими у кого-то из ближних царицы, – так вывернется, сукин иезуитский сын! Ещё тебя же обвинит во всех земных грехах!»

И он нарочно, чтобы позлить её, похлопал ксендза по плечу:

– А ты, батюшка, отвезёшь её письмо папе!

– Ваше величество, вы позволяете себе слишком много по отношению к моим духовным отцам! – повысила голос Марина и встала с кресла, в котором она обычно сидела в его присутствии, показывая тем свою независимость.

Как же в эту минуту она была рассержена! И злость была ей к лицу. А он смотрел на неё в такие вот злые минуты и почему-то сравнивал всё с той же Фроськой. Да, царица, полячка, но как женщина… Тут даже у него язык обычно останавливался… А ту, его Фроську, дьяки, тоже слишком уж смышлёные, как вот этот ксёндз, отправили куда-то подальше от лагеря, в голодную и разорённую смутой страну. И он иногда сожалел, что он царь. Он не был в восторге от царицы. Она проигрывала во всём Фроське. Он видел все её изъяны и ничего не находил в ней такого, из-за чего бы сердце дрогнуло иной раз само собой… Холодна, костлява, к тому же не терпела, не сносила его выходки… Да, перед ним была царица, и с ней он, по воле свыше, должен был хоть как-то уживаться. И вот в такие минуты он порой оттачивал всё ту же мысль: «У первого по женской части испорченным был вкус!..».. И ещё его удивляли в ней две крайности: она была то равнодушна и холодна, а то злилась вдруг, как кошка, и хвост трубой…

– Ваша светлость, я написала послание папе, – продолжила она уже по-русски, и весьма сносно, уступая в этом его просьбам. Да, он говорил ей уже не раз, что она московская царица, а его ближние предпочитают слышать свой язык из её уст. Язык московитов она освоила быстро, учить его она начала ещё до приезда в Москву. К тому же он, язык московитов, оказался схожим с польским. А вот её духовник, учёный муж, никак не мог осилить его. – И прошу передать его в Кракове папскому нунцию, уважаемому падре Симонетти. Эти хлопоты возьмёт на себя моя мать.

Она посмотрела на него, скривила тонкие губы в усмешке и обратилась к ксендзу: «Падре, так и передайте папе, если вас допустят к его руке! Его величество готов и дьяволу себя продать, чтобы заручиться его поддержкой!»

Шутить, и зло шутить, с издевкой и двусмысленно, она умела и уже показала не раз ему это.

* * *

На Крещение морозы, везде сугробы: и в лагере, за стенами его, поля перемело, в лесу по пояс снега.

Вот в этот день пан Юрий уезжал из Тушинского лагеря.

Марина была нездоровой и с отцом простилась в палате. Затем она всё-таки решила выйти на крыльцо хором.

– Достаточно ему было бы и этого, – тихонько заворчала Казановская.

Она всё ещё не забыла тот осенний торг, когда её ласточку, любимицу, делили, словно какую-то вульгарную девицу. Хотя он и царь, как все считают, но это же не её муж!.. А как она, малютка, расстраивалась, когда её и его, этого чёртова царя, как называла она мысленно нового супруга Марины, тайком обвенчал ксёндз… «О-о, господи, и не где-нибудь в костёле, у прелата, пышно, принародно, а в шатре, по-воровски!.. Matka bożka, какое сотворили с ней бесстыдство!..»

Она надела на Марину шапку с меховой опушкой и накинула поверх царского платья соболью шубку, подарок царя к свадьбе. И, взяв с Юлией Марину под руки, они вышли из горницы как три подружки.

У хоромного крыльца Димитрий уже ждал Марину. Она спустилась с крыльца вниз и встала рядом с ним.

Пан Юрий тоже был уже здесь. Он поклонился ей, вытер ладошкой сухие глаза и, шмыгнув носом, хотел было сказать ей что-то, но понял по её лицу, что это будет сейчас неуместно. Он тоже волновался, но всего лишь из-за того, что опять что-нибудь помешает ему покинуть эту страну, где на его долю выпали такие испытания. О-о, он не устанет рассказывать о них до самой своей смерти: дома, в кругу семьи, друзей, и, может быть, придётся поведать королю, при случае, разумеется, когда допустят его к нему.

Он поклонился, прощаясь, и Димитрию.

Матюшка же, шагнув к нему, обнял его по-дружески и неумело прижал к себе. На большее он не отважился. От пана Юрия пахнуло хлебным квасом и эфирным маслом. Им смазал он бороду вот только что, рано утром.

– Буду рад видеть тебя ещё раз, но уже в кремлёвских палатах! Желаю доброго пути! – обнимая, похлопал он его по спине, невысокого ростом, но полного и круглого, хотя добротная соболья шуба, подаренная им ему, болталась свободно на его плечах, была как будто на вырост.

Пан Юрий, несмотря на расставание с дочерью, был рад отъезду. Наконец-то, наконец! Как они устали друг от друга!..

Здесь стояли уже в строю и гусары. Но не они поведут обоз пана Юрия к границе Посполитой, а две сотни донцов с Бурбой. Те держались поодаль от гусар, уже готовые к дальнему переходу по зимним и безлюдным, разорённым смутой волостям.

Сам же Заруцкий сейчас был в свите царя. И он, переглянувшись с Бурбой, подмигнул ему, мол, не подведи меня в этом деле. А тот всё понял, как понимал всегда его без слов.

Димитрий двинулся со своим тестем вдоль строя гусар. Пан Юрий, тронутый этим, расчувствовался и приветствовал гусар как своих старых друзей, товарищей по битвам и походам.

Строй же гусар ответил ему троекратным «Слава!»

А он, довольный, прошёл к крытому возку, залез в него и уселся на бархатное сиденье. Слуги накинули ему на ноги толстый плат, двое залезли в возок к нему, а ещё двое уселись на козлах.

Вот кто-то крикнул: «Пошёл!.. Но-но!»

– Bozem prątkiem![58] – проворчал пан Юрий и уткнул в воротник шубы лицо, замусоленное вот только что поцелуем царя, своего нового зятя.

Сытые лошадки сразу круто взяли с места, и возок покатил дорогой вслед за полусотней донских казаков, поскакавших впереди него разъездом.

– До свидания, – промолвил машинально Димитрий, стоя рядом с Мариной, и невольно заметил, что она вяло машет рукой и смотрит равнодушно вслед своему отцу.

А возок убегал всё дальше и дальше. Вот подошёл он уже к густому бору, вот скрылись там казаки. За ними нырнул и он в тёмный лес, потом ещё донцы. И вот исчез с последней сотней и сам Бурба.

* * *

Был поздний вечер, и было темно. В комнату к Димитрию вошёл Меховецкий. Шубу он скинул в передней и там же снял шапку-магерку. Похлопав её о колено, он сбил снежную пыль, осевшую на неё густым слоем. Вот только что он долго таскался по лагерю, пряча лицо под этой простой войлочной шапкой. Нос у него посинел с мороза, глаза, потухшие, слегка блеснули в неярком свете лампадки. Он был изрядно пьян.

Уже месяц он жил здесь в лагере, у пятигорцев, в роте пана Яниковского. И там же он питался. Спал где-то тоже там, в землянках, и каждый день менял место своего укрытия. И за этот месяц он вымотался, но из лагеря, из войска, не собирался уезжать. Матюшка несколько раз встречался с ним, советовал покинуть лагерь. Но тот всё ещё надеялся, что войско повернётся к нему, опять он станет гетманом. И он тайно подговаривал гусар к мятежу против Рожинского, в полках и ротах искал и находил своих сторонников, готовых выступить заодно с ним. Эти его замыслы доносили до Рожинского, а тот сообщал обо всём войсковой старшине. И Меховецкого стали отлавливать по лагерю, и отловили бы давно, если бы, в опасные минуты для того, его не прятал к тому же и сам Димитрий в своём царском обозе, среди дворовых баб, кухарок, прачек, портных и кузнецов. И там же ночевал он тоже. А утром он надевал простой кафтан пятигорца и, натянув поглубже на лоб шапку, выходил к своим соратникам и среди них терялся. Вместе с ними он шёл в дозоры или уходил из лагеря на какое-нибудь дело с дальним разъездом. Так проходил день за днём. Иной раз он, подвыпив, заявлялся поздним вечером к своему Матюшке в хоромы, но там не видел уже его, не находил. Его встречал теперь великий князь Димитрий. Он строго взирал на него, молчком выслушивал его запойные рассказы о чём-то, что, было видно, его не занимало, и он тяготился его присутствием.

«И странно, как это он до сих пор не выдал меня гетману! – порой думал Меховецкий. – Ведь он с ним, как слышно, живёт душа в душу и водку пьёт. Между ними нет ссор, и разногласия былые отошли уже куда-то…»

Он прошёл в палату и сел на лавку, что стояла возле коробов с казной и царской одеждой, чем когда-то гордился Пахомка. Тот собирал её, принаряжал Матюшку, как девку, старался вытравить из него тягу ко всяким обноскам, порою злился, когда тот напяливал на себя тулупчик из овчины, ну прямо будто раздел какого-то крестьянина.

Матюшка выгнал за дверь каморников, обычно спавших сторожами подле его комнаты. И те вышли, оставили их наедине. Он был уверен в этих московских жильцах, бежавших сюда в лагерь тоже после того сражения на Ходынке. Они умели держать язык за зубами, обучены были хранить секреты. И он не опасался, что вести дойдут до гетмана о том, что он обласкивает своей царской милостью Меховецкого и принимает его тайком у себя по ночам…

И вот остались они вдвоём. Один когда-то властвовал, держал жизнь другого на аркане. Теперь другой был волен отправить первого на смерть. Что их, «отца родного» и «выкормыша», ещё связывало. В чём их союз ещё бы мог найти подпитку. Что Меховецкого ещё могло спасти от угроз Рожинского. Зачем был нужен он ещё царю Димитрию, сейчас сидевшему перед ним, разглядывая ногти на своих руках, с короткими и толстыми пальцами, не созданными для дел искусных, не было намёка в них и на творца.

А Матюшка, не глядя в потухшие глаза своего некогда господина, стал постукивать пальцами в лад по столу, отбивать какой-то необычный такт. Затем он преломил пальцы. Они хрустнули противно, как петли в рассохшихся дверях. И вновь пошёл всё тот же ритм.

Меховецкий уставился на эти пальцы, пытаясь уловить тайный смысл в этом стуке, угадать, что царь, его владыка настоящий, готовит ему. Что он решает в закоулках своего царского сознания. Какими карами грозит ему вот этот стук…

– Государь, ты в его сети угодил, – первым заговорил он, не отрывая взгляда от царских рук, прислушался к этому стуку, отсчитывая в уме стройный ритм: «Тра-а, тра-а!.. Тра-та-та!..»

И опять всё тот же намёк этих пальцев на что-то.

Да, он хотел столкнуть их, царя и гетмана, и лбами, чтобы искры брызнули из глаз у них… «Вот, может быть, тогда очнётся этот олух!» – стал перебирать он в уме всё то нелестное, чем награждал своего Матюшку когда-то вслух: бранил его за грязную одежду, кураж и вспыльчивость и сквернословием его был недоволен тоже.

– В том сам же ты и виноват! – повысил он голос, чтобы перекричать этот противный стук: он вламывался, словно гвоздями, в голову ему.

– Довольно, пан Николай! Ты много позволяешь себе! – прикрикнул Димитрий, не прекращая дробный стук. Затем он вдруг приподнял руку, и стук мгновенно оборвался. А он прислушался к тишине, чутко, как пёс, к чему-то за толстой стенкой, где разгулялась холодная зима, студила землю по ночам, наполняя грустью сердце. – И волю взял – царя учить!..

Ни злобы, раздражения или осуждения не слышалось в его словах. В них даже не было насмешки, на что он часто опускался теперь в разговорах с ним, так мстил по старой памяти за его уколы в прошлом, пренебрежение к себе.

Меховецкий, не разжимая губ, тихо пробурчал себе под нос: «Ишь, сейчас какой ты умный!»

Затем он заговорил, как будто думал вслух, стал перебирать в памяти их прошлое:

– Быстро же ты забыл всё! Мою науку! Кто рассказал тебе всё о Димитрии?.. A-а! Уже не помнишь! Ведь я же, я! Его поступки, привычки, тайные грешки, чтоб не имел ты с боярами мороки! Не так ли, государь?! Их подозрительность ты усыпил! И всё, всё с моей помощью! Что сделал для тебя Будило, уж тем паче какой-то там Рожинский! И что же за всё это? Здесь, в войске, его я начал собирать для тебя, я же и оказался самым распоследним! И любой гусар, мальчишка-хулиган, вот тут, при тебе, убьёт меня и не будет отвечать за это! Ха-ха-ха! – истерично расхохотался он и ударил кулаком по лавке так, что хрустнули костяшки. Он поморщился, поднёс к губам руку и лизнул её, словно раненый зверь лапу.

И у Матюшки что-то дрогнуло в груди. Всё же, что ни говори, а с паном Меховецким его связывало самое тревожное начало его странной жизни царём. И если честно на всё взглянуть, то есть заслуга его в том, что он теперь царь, стоит с огромным войском под Москвой, а та трепещет при одном имени его. И вот-вот к нему с поклоном выйдут бояре. А в это он верил, для того старался. Так было написано ему по каббале, что он поднимется под свод небесный. А что же это, как не царская власть… И он стал оправдываться перед ним. Ему было неловко. И как-то необычно всё это было. Почему-то вспомнил он Алёшку-немого и Гриньку-кармелита, своих бедных товарищей-бродяг, сложивших головы безвинно.

– Пан Николай, ты зря говоришь это! Ведь я же отплатил тебе: мехами, звонким серебром, соболью шубу снял со своего плеча!

– Эх, государь! – скорбно вздохнул Меховецкий. – Я не могу жить без войска, без походов, а ты суешь мне соболей, как шлюхе за услуги…

За стенами хором вдруг послышался какой-то шум, шаги людей. И сразу стало ясно, что их там много. По-видимому, каморники прозевали их. И Меховецкому теперь уже не скрыться. Ему осталось только надеяться, что те, кто пришёл к царским хоромам, не осмелятся войти в них без разрешения.

Матюшка же, вместо того чтобы делать что-нибудь, опять застучал пальцами по столу боевой ритм и смотрел на Меховецкого. Он решал, как быть с ним: спрятать, а может, выдать тем, кто рвётся вот сейчас в хоромы…

А Меховецкого пронзила злая догадка, что Матюшка, его «родной подлец», выдал его. Нарочно ведь пригласил сюда в такую ночную пору, под самое утро. Вон и заря уже раскатывается, и скоро засветится новый день.

«И что же он? – сверлил он глазами, в свою очередь, непроницаемое лицо царя. – Всё так и есть: там князь Роман! – узнал он отрывистый и резкий голос у входа в терем. Он знал князя, тот не станет церемониться и вломится куда угодно. – Выдал, выдал! – не оставляла его всё та же догадка. Он гнал её, но она вертелась, из головы не уходила. – Да, да, он решил – и выдаст!»

Там же, у хором, голоса, князь Роман ругается с охраной, а царь стучит всё так же пальчиками преспокойно.

«Вот мразь!» – захлебнулся Меховецкий ненавистью к своему «отроку», любимцу Бога, а может быть, кого-нибудь иного…

Тут дверь хоромины, не выдержав, отскочила в сторону под чьими-то могучими руками. И в сенцы, а затем и в палату ввалился Рожинский, за ним Зборовский, Заруцкий и ещё какие-то гусары из гетманского полка. И все тут, набились в комнату, толпой, бесцеремонно.

А царь молчком воспринимает это…

«Да что же это такое! – задрожали руки у Меховецкого, и к нему пришла нелепая мысль: как хорошо, что ещё сидит. – Валевского нет почему-то! Ну да – тот не дал бы свершиться самосуду! Он канцлер, и слово его веское! Но не весомей гетмана!.. Заруцкий весь за царя! Зборовский держит сторону Рожинского! А где же мои, из тех, на кого бы я мог положиться?!»

Димитрий сбросил, наконец, с себя дремоту, глаза блеснули у него.

– Ну что, пан Роман, опять побили московиты вас? – спросил он с ехидцей Рожинского. – Вы лагерь чуть не сдали им!

И Меховецкий уловил его ход, понял всё и быстро тут же кинулся в атаку сам.

– Зарудский спас всех от разгрома! И хоть бы шапку снял кто-нибудь перед ним!..

Он думал тем расколоть ряды гетмана и нейтрализовать атамана донских казаков.

– Нелестно слышать то воинам, государь! – ответил Рожинский царю, а не ему. – К тому же служат тебе даром!

Он прошёлся по комнате, остановился около Зборовского. А тот, чувствуя рядом его плечо, поддержал его, кинул упрёк царю: «Когда давал последние оклады-то, а?»

Он, как и другие полковники, уже устал от недовольства гусар и волнений в полках.

От такого напора Матюшка всплеснул руками, точь-в-точь как его шут, любимец Петька.

– Ну вот – за старое опять! Договорились ведь, Панове: когда войдём в Москву, со всеми щедро, по-царски расплачусь! Всё, господа, всё войску выплачу сполна! Поверьте, у Шуйского в казне есть деньги! Мне так лазутчики доносят!

– Об этом слышим уже второй год! – бросил Заруцкий, выглянув из-за плеча гетмана.

«Ах, ты!..» – мелькнуло у Матюшки, не ожидавшего такого от него, своего ближнего боярина.

– Да полноте, господа! – вскричал он. – Там, на Москве, гусары князьями заживут!

– Что?! – спросил его Зборовский; он не привык ещё к таким речам царя и думал, что тот шутит. – Я же не глуп, не малый, чтобы верить в сказки!

– Сапега умно поступил, по-рыцарски, когда ушёл под Троицу, – заключил князь Роман. Он был недоволен больше всех тем, как царь уходит от разговоров об окладах, а у самого деньги уплывают куда-то, особенно в последнее время. Как только набрал он московских дьяков, так сразу начались нелады с казной. – Воруют твои дьяки, государь! По-чёрному воруют!

Но Димитрий отмахнулся от него.

– А что у короля, в Польше, честные сидят на казначействе? Ха-ха! Кто своровал – тот крепче служит! Ведь знает всякий пёс, что если воровство откроется, то быть ему на колу! Поэтому-то, раз своровав, второй уже опасается! И, чувствуя зоркий глаз моих сыщиков, до самой смерти дрожать будет и не возьмёт больше ни копейки!

Рожинский сделал круглые глаза, моргнул, но ничего не сказал.

– Господа, не верите на слово государю? – подступил Димитрий к незваным гостям, прошёлся перед ними, заглянул каждому в лицо. Независимый вид их, шляхтичей, всегда раздражал его. – Да, да, всё вижу по глазам! Благодарю за правду, господа!

Он подошёл к Заруцкому, которого считал своим верным холопом.

– Тебя же, атаман, награжу я! А не пан гетман!..

Не заметив на его лице ни радости, ни удивления, он решил столкнуть его с полковниками.

– Побольше бы таких в гусарах! Не правда ли, господа полковники?

Заруцкий поклонился ему: «Государь, готов служить тебе! Холоп твой верный, Ивашка!»

Но он не собирался враждовать с поляками и не вышел из рядов полковников.

– Гусары, того ли гетманом избрали вы! – опять сорвался всё на то же Меховецкий, и всё к ним были его слова, к простым гусарам, стоявшим у двери.

– Позорно бежали с ним от Москвы! – поддержал его Матюшка; он почувствовал, что сейчас или уже никогда не удастся ему поколебать власть Рожинского.

Меховецкий же не дал никому опомниться от своего выпада.

– Я собрал вас, гусар, со всей Посполитой и обещал, что много злотых будете иметь в руках! Домой вернётесь с обозами добра! А вы не слушали меня! Ему всем ведать разрешили: обозами, своей судьбой! – ткнул он пальцем в сторону Рожинского.

Он понял, что тот остерегается схватиться с ним в открытую, хотя грозил не раз уже расправой за возвращение сюда. Он знал, что в войске немало было тех, кто стоял за него, за Меховецкого, они хотели видеть гетманом его. Да и сам царь был за него тоже.

– Ты что несёшь, балбес! – раздался чей-то вскрик.

– Язык хмельной какой-то! – процедил сквозь зубы Зборовский, осуждая непонятно кого-то здесь.

Меховецкий был мстителен. Он ничего не забывал. А сейчас ему терять к тому же было нечего, его загнали в угол. И он опять накинулся на Рожинского.

– Панове, кто проиграл битву под Москвой?! Войско терпит неудачи виной гетмана! – снова ткнул он пальцем в его сторону.

А тот молчал, терпел. И неизвестность, странная, повисла в комнате. Но все видели, что Меховецкий натравливает гусар на них, на войсковую верхушку.

– Затеял ты, пан Николай, опасную игру, – пробурчал Зборовский.

В комнате появился и Валевский. Услышав последние угрозы, он подошёл к царю и зашептал ему на ухо, открыто, уже не прячась от других:

– Государь, вспомни, я же говорил: быть от Рожинского беде!

– Хватит, пан Валентин, перестань, скажи, и громко, не шепчи! – оборвал Димитрий его.

А Меховецкий понял, что вот сейчас он упустил что-то, и, уже не владея собой, зло закричал Рожинскому: С дороги, не дождёшься, не уйду! И стычки нам не избежать!

Князь Роман смешался почему-то и поспешно вышел из хором со Зборовским.

Валевский стал рассказывать что-то Димитрию. Тому же было не по себе. Он лихорадочно соображал: почему всё так странно быстро разрешилось. И пальцы вдруг похолодели и задрожали мелкой дрожью так, как бывало, когда он чувствовал приближение какой-то опасности…

Не прошло и получаса, как в комнату опять вошёл Рожинский. За ним вошли вразвалку два молодых, громадных ростом пахолика, и палаши у них висели на боку с предусмотрительно расстёгнутыми пряжками на ножнах. И он, бесцеремонно стуча сапогами по грязному полу, подошёл к Меховецкому и собрался было схватить его за грудки, прижать по-русски к стенке, но раздумал и лишь прошипел ему в лицо:

– Урок тебе придётся дать! На голову сейчас укорочу!

Меховецкий покраснел и струсил. Но гордость шляхтича не позволяла ему окончательно пасть в глазах людей, набившихся в эту комнату. Он сразу вспотел и понял, что стычки действительно не избежать: за жизнь придётся драться, прольётся кровь, и либо он убьёт вот этих гетманских горилл, либо убьют его. Он выхватил палаш из ножен и, потрясая им в воздухе, просипел осевшим голосом: «В угрозах – правды нет! Пусть Фемида покачает на весах!»

Рожинский тоже обнажил палаш, но не стал нападать на него. Он отдал поле боя своим охранникам. А те приступили к делу осторожно: им тоже не хотелось пасть от руки Меховецкого. Тот слыл виртуозом по части драться на саблях, владел отлично палашом. Несмотря на свой великий рост, Меховец-кий всё же уступал силой своим противникам, но ловок был, искусен на бою поодиночке и фехтовал как окаянный.

Зима. Январь. Метель завыла подле хором. Там будто кто-то захохотал и засвистел, как бес, и стал подталкивать людей на злое дело. Вся нечисть, казалось, вышла на охоту.

– Государь, на помощь, помоги! – взвыл Меховецкий, еле отбиваясь от пахоликов; вот только сейчас выдержка изменила ему; и видел он, и понял, что царь не встанет рядом и не заступится. – Неужто позабыл и бросишь!..

А тут удар ещё, удар. Он их отбил. Но палаш уже не ходит уверенно в его руке, не вертится, как было когда-то, колесом, он словно всю силу растерял… И вот клинок, судья неумолимый, достал его, когда он открылся на мгновение, взывая взглядом к царю: стальное остриё ужалило его в лицо, бороздкой алой расписалось на щеке. И он отшатнулся от него… Но сбоку на него летел уже другой клинок, вонзился в грудь ему по рукоятку… Он вздрогнул, рука, слабея, потянулась вверх, но не поднять уже палаш… Хотел сказать он что-то, но губы, синие, лишь прошипели: «Zdrajcę![59]… Ma… шка!»… Глаза же указывали на царя… Кровь хлынула горлом у него. Он дёрнулся, когда пахолик выхватил клинок из его груди, и повалился на пол.

И тишина, тупая тишина установилась в комнате.

А за стенами терема, на дворе, стоял всё тот же свист и хохот. Там с гуслями ходили ватагой пьяные гусары со скоморохами, таская за собой гулящих девок…

Валевский посмотрел на Меховецкого, лежавшего посреди комнаты, и скорбно поджал губы.

«Как же всё нечестно, лживо! Кем был бы он без него?» – почему-то пришла к нему горькая мысль, когда он глянул искоса на «царика».

Матюшка же словно очнулся от какого-то мрака, набежавшего минутно на него. И его потянуло усмехнуться, когда он почувствовал, что от чего-то освободился, как от какой-то коросты. Она наконец-то отпала… Но в ногах всё ещё была слабость от страха. И теперь он, этот страх, уже не оставит его никогда, пока рядом будет князь Роман.

Но тут же ему стало и легко, в голове появились мысли, оправдывающие свою трусость и предательство… Вот только что он кинул его, своего родного «отца»…

«Итак, Меховецкий глух и нем. И никто не знает, кем был я! Князь Адам?.. Тот не в счёт, обычно наплетёт с три короба. Гусары его словам не доверяют. Теперь я буду жить сам по себе, как государь Димитрий. Нет, нет уже давно того: Матюшкой его когда-то звали!.. Эй, Матюшка, тащи-ка пива!»

Вспомнив это, как пристали однажды к нему в кабаке молодые панычи, он чуть не задохнулся от злости… «Нет, не будет такого больше никогда!»

Он часто задышал, обвёл жёстким взглядом убийц Меховецкого, застывших тоже в комнате, взирая на дело своих рук.

* * *

Прошло несколько дней. И как-то к нему, к царю Димитрию, в хоромы приехал Григорий Шаховской. Он принял его, всё ждал, когда он начнёт просить что-нибдь или расскажет какую-нибудь историю весёлую. Но не дождался. А тут пришёл Салтыков. Тот выбивался при его царском дворе «в люди». Затем позвали Третьякова, Плещеев Гришка сам явился на совет к нему. Его, Глазуна, подслеповатого, и приглашать не надо было; он сам припрётся куда не надо и влезет в доверие к кому угодно. А Михалка Бутурлин околачивался у него в хоромах уже с самого утра. Ещё он приказал разыскать в лагере Федьку Андронова и притащить к себе.

Федька появился впервые у него на глазах тоже осенью, как и многие его нынешние советчики. Его, Федьку, протолкнул в казначеи Третьяков, не жалея слов на похвалу.

– На чём же ты, Федька, разбогател-то? – стал выяснять он, когда Третьяков привёл его к нему, и всё дивился, разглядывал своего нового советника. Тот был бугай бугаём, ходил, словно медведь на задних лапах, неуклюже ворочая тучным телом. Шевелюра у него была седая, но поседел он не от дум, а от водки, воровства и баб, от ломоты в костях… Ну, в общем, было от чего…

Но в денежных делах он пройдохой оказался: где их достать, каким побором вытянуть, кого прижать, так деньги вытрясти. Соображал он быстро, мзду брал за всё, но крал он в меру, когда добывал серебро для него, своего царя. Так он стал казначеем у него и за эту службу добился чина думного дворянина.

В последнее же время и он, Федька, спасовал: источники, питавшие казну, совсем иссякли.

– Два аршина камки, государь, не на что купить, – развёл он руками и спрятал улыбку за своими странными усами: один ус был у него седой, другой же чёрный.

Ну точно, бес пометил!..

– Зачем та камка! – взвился Димитрий и подскочил на стуле от негодования.

Ах, вот куда, оказывается, уходят деньги из казны! А он не знает, ему об этом не доносят!

– Что! Бабам на…!

Шаховской глупо хохотнул: «Ха-ха!» – и зажал бороду в кулак, чтобы не тряслась над братиной, из которой он потягивал вино: им царь угощал их всех, своих думных, чтобы так вернее было уговорить на нужное дело. Но это пойло, а не вино, было по нутру лишь одному Михалке Бутурлину. Тот сидел, пил, не морщился, и видно было, что он вполне доволен.

– Но, государь, камка не мне, а царице… – робко признался Федька, поздно сообразив, что потянул же чёрт его за язык: ляпнуть про эту камку. Она хотя и стоит дороговато, рубль за аршин, но он купил бы её на свои, кровные… «Шут с ней, заплатил бы серебром из своего кармана!» Ведь он же хотел только сказать этим, что денег не хватает даже на мелочи царского обихода. А тут надо платить целому войску… «Вот он договор-то заключил, а деньги добывай Федька!.. А кто будет делать то? Что! Вон тот боярин Салтыков, старик, или Гришка Шаховской, воевода воровской!.. Так про него же в Москве Шуйский распинается и ждёт не дождётся, когда он попадёт снова к нему в руки, чтобы теперь-то упрятать подальше того Кубёнского озера, в Сибирь куда-нибудь!..»

– Государь, оброчные книги затерялись в городах, которые тебе ударили челом, – заявил он, отойдя от страха с той камкой. – Так отписывают воеводы. Ну, с лавок и шалашей оброк возьмём. То ведомо нам! А вот имянных книг нет! И что кому на откуп было дано – неведомо! – развёл он руками. – И взыскание займов и недоимок прошлых лет с торговых и крестьян, кабацких денег с целовальников и питухов – никак не взять!.. И судные пошлины, оброки с половников, гулящих! А вот откуп с бань, сусла и квасу – то ведомо! И что ведомо, туда мы положили новый откуп: с варки мыла да за оброчную рыбу, в Астрахани. С неявленного пития тоже все заповеди пропали: ушли те доимки из твоей казны…

Он выглядел уже уверенней, давил на слушателей своей многопудовой массой, за десять пудов потянет точно. На столько же нахальства было в нём.

– За солому, государь, с пашенных крестьян, за мякину и за ухобье положили оброк, приноровясь по-прежнему, – добавил Третьяков, помогая ему, хотел сказать ещё что-то…

Но тут заёрзал на лавке Плещеев, заухмылялся.

– Государь… – начал он. – А вот они, твои воеводы, отписывают с городов, что о воеводском воровстве тоже затерялись книги. А сыскные-то – целы! Прислали тут одну.

Он снова ухмыльнулся.

– Тать, истый тать! Ха-ха! Отставленный подьячий, в монахах, убил в келье старца, проживавшего с ним вместе! Лихой же, поди, монах!

Матюшка невольно вздрогнул: перед глазами у него на мгновение мелькнул тот чёрный монах, с топором…

А Плещеев, как ни в чём не бывало, продолжал всё о том же:

– И книги сборные десятой деньги с животов, торгов и промыслов не все! Куда уж дальше-то? Все твои приказы, государь, по городам разорены! – развёл руками Третьяков.

– Ты, Федька, ещё забыл с пролубного откупа окладной доход! – съязвил Салтыков. Он ненавидел казначея, этого мужика, затесавшегося в доверие к царю. – Это же мелочь!

– Да, мелочь, – согласился Федька и стал мстительно и тонко долбить Салтыкова логикой: – Но полушка к полушке, гладишь, и рубль набежал. А где рубль – там и два! И в прибыль тебе, государь! – поклонился он Матюшке. – В твою казну!

– Посмею, государь, сказать, что деньги тс, пролубные, по откупу на Москве-реке и Яузе, зимой со льда, мытья платяного, весною с перевоза. И будет их в год с тыщи три!

И у него даже загорелись глаза от такой суммы, с малого вроде бы, откупного дела.

А Матюшка уже устал от этих разговоров. От долгого сидения у него заныла спина. Он поднялся, прошёлся по комнате. Он был недоволен советчиками. Те потратили уже полдня на разговоры, а дело так и не сдвинулось с места. Никто не знал, где взять деньги или какими товарами заплатить гусарам. И он, сказав, что его ждёт царица, отпустил их, но велел собраться завтра снова.

Несколько дней прошли впустую. Денег так и не было.

И так подошёл к концу январь. На День Трёх Святителей потеплело. И сразу гололедица пришла, и заскользили сани на дорогах. А всадники, убавив пыл, сменили рысь на шаг. С теплом и в лагере все оживились. В татарском стане и у донцов застучали молотки у кузниц: там заново ковали коней под гололёд. На заднем дворе царских хором бабы развесили белье, прополоскав его в проруби на Всходне, чтобы набрало оно душистости от холода.

С утра Димитрий навестил Марину на её половине хором. Она заболела, хандра напала на неё. И все были обеспокоены, и даже доктор, герр Фридрих, немец. А пани Барбара не отставала от него:

– Как она, что с ней такое? Ты, батюшка, не скрывай от меня все тайны те!..

Димитрий немного покрутился в общей суете и вскоре ушёл к себе. Там он отобедал с отменным игристым вином. А вкус-то каким был! Приятно пилось оно и веселило, в нос газом било… Царице прислали из Польши кое-какие наряды, а пан Юрий вспомнил и о нём, своём зяте, прислал ему вина. И вот сейчас он щедро угощал им советчиков своих. За его столом собрались Трубецкой и Алексашка Сицкий, Салтыков и Петька Третьяков, Плещеев тоже был при нём. Михалка Бутурлин пил скромно, как всегда, на своём месте.

Отобедав, он хотел было отпустить их всех, чтобы прикорнуть на часок после обильного возлияния. Но тут князь Семён доложил, что приехал пан Валевский и просит немедля принять его. Он тяжело засопел, поняв, что не удастся поспать, прошёл со всеми ближними в палату, где обычно сидел на официальных приёмах.

Пан Валентин вошёл в палату и сел на лавку тут же у двери, понурив голову. Во всей его позе сквозило отчаяние.

– Войско, государь, настаивает на оплате жалованья! Хотя бы за четверть! – заморгал он беспомощно глазами.

Голос у него дрогнул, и, чтобы скрыть своё волнение, он громко повторил решение войсковой старшины: «Нет, нет и нет – вот их ответ!»

Он, пан Валевский, был человеком мягким и хотел всех примирить.

От бесплодных разговоров с дьяками и советчиками, от упрямства войсковой старшины вот из-за этих самых окладов, раздражение не оставляло Матюшку в последние дни ни на минуту. А сейчас у него даже заныли зубы, как от холодной воды, и появилась злость.

– Что?! Не могут подождать?!

Ещё летом Валевский сам забирал у дьяков сметные книги, отдал их выборным из числа гусар. И те разъехались по городам с его, государевыми людьми, чтобы собирать недоимки, очередной оброк: товарами или деньгами. Всё это шло в оплату войска. И что-то там собрали, и полки на время замолчали. И вот сейчас пристают опять всё с тем же.

Валевский хотел было что-то возразить…

Но тут в горницу заглянул князь Семён Звенигородский:

– Государь, здесь к тебе пан гетман и полковники, ротмистры, чуть не целый полк!

Его голос был тревожным.

Матюшка побледнел, в памяти мгновенно всплыл такой же вот приход гетмана, всего каких-то две недели прошло с той ночи, ночи Меховецкого…

– Пусти, – процедил он сквозь зубы, готовясь к неприятной встрече.

В палату вошли Рожинский, за ним Сапега, Зборовский, а далее их люди. Они вошли тактично, вежливо и как-то уж больно скромно выстроились перед ним, перед его креслом, в котором сидел он, в том самом…

«Ишь ты – сама невинность!» – с ехидцей подумал он, оправившись от испуга, когда сообразил, что на этот раз пронесло и разговор будет вполне приличным.

– Государь, – обратился к нему Рожинский, кивком головы отдав почтение его царскому креслу, – войсковой совет принял решение служить тебе до конца этой четверти. Осталось три недели. А по истечении этого срока, если войску не будут выплачены оклады, мы оставляем за собой право уйти в отставку и покинуть этот лагерь.

Он шагнул вперёд и протянул ему резолюцию войска.

Третьяков принял её из его рук и передал ему.

Матюшка подержал в руках резолюцию и вернул её обратно дьяку.

– Пан гетман, я ознакомлюсь с ней и дам ответ. А тебе бы, как моему гетману, не ставить столь тяжких условий. Ибо казна как была пуста, так и не скоро будет полниться, пока я тут, а не в Кремле сижу! Войди в моё положение! Уговори войско довольствоваться малым, что могу дать сейчас!

И он напомнил ему о его посланниках к королю Сигизмунду III. Те уехали в Польшу. С ними и он отправил своего человека, Федьку Лопухина. В своём послании он предлагал королю вечную дружбу между Московией и Польшей, если тот не будет чинить никаких препятствий ему и его вольному войску. Но время шло, а вестей из Варшавы не было. И стало ясно, что это посольство князя Романа провалилось.

– Ещё рано, государь, судить о том, – подчёркнуто сухо ответил Рожинский на это.

Весь разговор у них прошёл натянутым и завершился быстро. Гости удалились. Исчез и пан Валевский. Палата опустела, остались лишь его ближние. Они опять прошли из палаты к столу в соседней комнате.

– Допёк всё же, нечистый! – сочувственно промолвил Плещеев, угадав его состояние.

Димитрий посмотрел на него, на Сицкого, задержал взгляд на Трубецком. Но тот почему-то отвёл глаза в сторону. Затем он выгнал своего шута из комнаты.

– Иди, займи игрой дворовых баб! Хм! – хмыкнул он, зная, чем тот будет сейчас донимать их где-нибудь в пристройках у холопов.

Его же не оставляло тягостное состояние, в груди теснило от страха сердце. Он не хотел признаться и самому себе в том, что сейчас всё обошлось, была лишь отсрочка. Рожинский не бросает слов на ветер.

– Государь, – обратился к нему Третьяков, и злая хитринка заиграла в его глазах, – а что будет стоить он сам по себе и даже с войском здесь, под Москвой? Без тебя-то, без царя!.. Без имени Димитрия!..

И он отлично понял его.

«Ай да Петька, ай да, молодец!» – хотелось вскрикнуть, но он сдержался и тут же приказал Плещееву:

– Гришка, готовь лошадей! Уйдём как будто бы верхами! И никаких повозок! А ты, Михалка, отбери, навьючь сумы в дорогу! Князь, – повернулся он к Трубецкому, – дашь своих донцов! И чтобы всё выглядело правдиво!

Он не собирался никуда уходить, а вот проучить Рожинского нужно было. Кто первым не выдержит: он или войсковая старшина. И он потёр руками от возбуждения, велел дворецкому подать водки к столу для своих советников.

– А может, царице об этом сообщить? – выпив чарку, робко спросил Салтыков. – Как с ней-то, что будет, когда слух дойдёт?

Салтыков был уже стар и, как все старые, был сердоболен. Людские горести он мерил на свой аршин и оттого частенько ныл.

И его ближние сделали всё как надо. Слух об этом дошёл до гетмана. И тотчас же к нему прискакал Сапега, стал уговаривать его, чтобы не делал он это. Затем он уехал, но обещал поговорить с войсковой старшиной.

Прошло два дня – от войска никаких известий.

В ночь на Анну Сретенскую небо вызвездило. Стало морозно. Зима словно пошла опять к началу. В царских хоромах и во дворе поднялись шум, галдёж и суета, замелькали огни, заржали кони на конюшне, и злобно закричали конюхи, укладывая на лошадей вьюки, а их всё подтаскивали и подтаскивали холопы из царских комнат…

Плещеев и Бутурлин устроили этот переполох так, что даже он, сам Матюшка, поверил, что случилось что-то.

На этот шум первой всполошилась стража. Стали выскакивать гусары из избёнок и землянок, в тревоге седлали лошадей, под разные толки о каком-то нападении на лагерь. Но вскоре всё затихло, и тоже как-то само собой.

Прошло немного времени, и среди ночи к нему в хоромы заявились оба гетмана, Рожинский и Сапега. Разговор у них вышел резкий. Они накричали на него, на Матюшку, а он – на них. Затем все разошлись. А уже утром у него в хоромах появился пан Валевский и сообщил, что старшина пошла на уступки, согласилась подождать с окладами до конца следующей четверти.

В тот день Матюшка напоил до чёртиков у себя в хоромах всех дьяков и ближних, так здорово устроивших это представление.

* * *

Ночь. Темно. Небо затянуло серыми тучами. И вот в такую глухую ночь в хоромы к Димитрию пришёл князь Адам, чтобы незаметно было для посторонних глаз.

«Как вор! – мелькнуло у него, и он обозлился на Рожинского за это унижение. – Ну, погоди же!» – подумал он, хотя и понимал, что ничего не сможет сделать тому.

Димитрий встретил его радушно и сейчас, после убийства Меховецкого, с особой нежностью взирал на него, своего «второго отца», оставшегося пока в живых, но уже неопасного ему. Скорее даже тот стал его товарищем по несчастью. У них теперь как будто и судьба была одна: того отсюда гнали, а ему оставалось бежать лишь самому.

Уже вышел срок, когда князь Адам должен был убраться из лагеря. Но он, с опасностью для себя, пришёл всё же проститься с ним, царём, которого увидел когда-то впервые простым бродягой. Он уезжал этой ночью, уже стояли возки, готовые к дальней дороге, и слуги ждали лишь его команды.

Матюшка обнял его на прощание, тепло, совсем как родного.

Князь Адам, не ожидая такого, прослезился.

– Уезжаешь? – спросил Матюшка его, хотя что за пустой вопрос: и так всё было ясно. Но говорить о чём-то надо было.

– Да, да…

Он отошёл от него, встал к нему боком, зачем-то взглянул на икону Богородицы в переднем углу комнаты. Её до сих пор он не замечал как-то. Под ней тлела крохотная лампадка, источая едва уловимый запах жжёного масла. Тянуло ладаном, однако его здесь не было. И уже замшелостью пахнуло от вот этих хором, пока ещё новых. И он поморщился, отвернулся от иконы, не перекрестившись даже, чего ожидал от него князь Адам. Он же спросил о том, о чём тот и не подумал бы:

– Патера Николая забираешь с собой?

Князь Адам кивнул согласно головой.

Он хотел было попросить его, чтобы он оставил ксендза здесь, но затем передумал. Вообще-то, ведь тот не нужен был ему.

Говорить было не о чем. Они были чужими друг другу, такими и расставались.

Глава 11

ИРИНАРХ

Матюшка вышел на крыльцо своих царских хором и опёрся на перила.

С самого утра день выдался солнечным. Вот на сегодня, на Алексея тёплого. Уже вовсю таял снег, под тяжестью своей же проседал, слипался, плотным становился, худел он, исчезал. Прохладным воздух был, как слабое вино пьянил. От стен бревенчатых, смолой пропитанных, нагретых солнцем, эфирный дух струился, во все поры тела проникал и что-то там творил.

От веяний этих вот весны Матюшка расслабился. Пригретый солнышком, не двигался, стоял, смотрел бездумно он, как с крыши капает вода, течёт, сбегает по сосулькам.

Но вот какая-то истома странная качнула его. Он голову, покорно следуя чему-то, наклонил и сунулся под этот ручеек. Защекотали струйки жгучие по телу тёплому, мелькнули за ушами, нырнули под кафтан, за шиворот…

– Ох-х! О-ох-х! – заохал он, задёргался, отпрянул в сторону.

И сердце гулко тотчас же застучало. Он глотнул воздуха открытым ртом… Ещё, ещё… Едва, казалось, отдышался… Затем, набрав воды в пригоршню, плеснул её в лицо. Все чувства обострились, и хмель вчерашний стал покидать его, всё легче, легче становилось и в голове ясней…

– Илюшка! – крикнул он каморника. – Подай водки!

И тут же на крыльце появился каморник, как сказочный факир. Спина в поклоне, на плече рушник, и дискос был в руке. На нём лежала осетринка, стояла чарка позолоченная с водкой, а на боках её зеркальных заманчиво искрилось солнце.

Матюшка вытер рушником лицо, взял чарку, махнул её и крякнул. Затем он осетринкой закусил, потёр азартно руки, почувствовав, как разливается огонь по жилам и возвращается былая бодрость. Бросив скользящий взор на чудный день и млеющую ожиданием весны природу, он нырнул обратно в дверь своей хоромины, словно в разинутую пасть, большую, душную и тёмную.

Полдня прошло в пустых занятиях.

Вот на Преображенской церковке в монастыре на Всходне отбили очередной раз в колокол. И тотчас, словно по этому сигналу, до царских хором донёсся какой-то шум.

– Государь, там что-то случилось! – сообщил ему князь Семён, протиснувшись бочком в дверь его комнаты. – Сюда толпой валят донцы!

– Что?! – не понял он, но догадался по его растерянному виду, что там действительно происходит что-то серьёзное.

Он поднялся с кресла, вышел из комнаты и прошёл сенями всё на то же высокое крыльцо.

День был всё таким же солнечным и дивным. Вдали от лагеря темнел хвойный лес. По самому же лагерю гулял беспечный ветерок, поил всех терпким запахом конюшен и подтаявших навозных куч. Курились дымки над шатрами и землянками, тянулись хило струйками из волоковых окон изб. И где-то, тоже в лагере, ржали кони, затомившись в стойлах… Вон там ударили со звоном по металлу в кузнице, и тут же зачастили перестуком молотки.

А всё это дополнял гул толпы. Она двигалась сюда, к его хоромам, и уже была на подходе. Вот обогнула она двор гетмана, покатилась прямо к его царскому крыльцу, плеснулась Матюшке под ноги и исторгла из себя двух казаков, крепко державших какого-то монаха. И те толкнули вперёд этого монаха, как будто принесли дань ему, царю. От толчка монах поскользнулся на ледяной тропинке, взметнулись полы рваной рясы, но всё же он устоял. Оправив жиденькие волосики, он поднял глаза на него, на Матюшку, и облизнул губы с запёкшейся на них кровью.

Вид его был неприглядным, но Матюшка узнал сразу же его. Это был тот самый чёрный монах, так озадачивший его в Волхове…

«Почему он здесь? Что всё это значит?» – тревожно пронеслось у него в голове.

И он непроизвольно посмотрел в сторону хором царицы, заметил, как в окнах горницы мелькнуло чье-то лицо, затем появилось другое. И они тотчас же отшатнулись от окна, когда увидели огромную толпу донцов, окруживших царские хоромы.

Ему же сейчас было не до царицы, не до её страхов. Он сам был напуган этой волной гнева донцов и внезапным появлением опять того же монаха, о котором он уже забыл.

– Государь! – сняв шапку, выступил вперёд и поклонился ему казак, здоровенный детина, похоже, заводила всего вот этого. – Дак вот, чернец говорит непригожее! Чего и сказать не уметь!..

Казак замялся, переступил с ноги на ногу под крыльцом. Не решаясь говорить дальше, он пару раз неуклюже сунул вперёд руку с зажатой в ней шапкой, как будто хотел поднести её ему, царю, и тут же испуганно отдёргивал назад.

– Говорит, царевич-де… Молвит, воровское… – заторкал он сильнее рукой с шапкой, словно качал кузнечные меха.

Димитрий нахмурил лоб. Его уже стала раздражать эта тянучка казака.

Детина, заметив его хмурый взгляд, собрался с духом, выпалил:

– Говорит, такое ж, государь-де подмётный!..

И снова закивал он головой, кланяясь ему.

А по толпе прокатились возмущённые крики: «На кол его!.. Повесить!»

Димитрий вскинул руку властным жестом.

– Тихо-о!.. Я разберусь сам, в чём его вина! И коли сыщется воровство его великое, то быть ему наказанным! А вы расходитесь, расходитесь! – замахал он руками на казаков.

Он уже успокоился, когда понял, что здесь нет никакой опасности. К нему вернулся его обычный кураж. Опять он принял величие в осанке и на лице. По его знаку караульные взяли монаха и утащили к приказной избе, где подле неё стоял Пыточный двор с тюремной каморкой.

* * *

На Пыточном дворе, обнесённом глухим забором, стояла изба для допросов. Там же была и тюрьма. Всем заправлял там палач Ерёмка. Это было царство его и двух его подмастерьев.

И вот в конце этого тревожного дня пыточная изба наполнилась людьми. Пришёл Третьяков, а с ним подьячий для ведения дел пыточных, обычных, всегда скучных.

И Филарет явился тоже с каким-то протопопом. Весь в чёрном он был, клобук натянут на лоб поглубже был, словно он хотел скрыть свои глаза от того, что должно было свершиться здесь. Он прошёл вперёд и сел в кресло. Протопоп же смирился подле него на табуреточке.

Фёдор Никитич был не в духе. Он не хотел идти сюда, но не посмел отказаться от этого допроса, куда царь затащил всех своих ближних.

«Повязать надумал!» – так понял он его распоряжение.

Последним явился сам Димитрий, а с ним его немая тень, Михалка Бутурлин. Димитрий занял своё кресло, похожее на трон, сколоченное наспех из грубых досок. Михалка же уселся рядом с Третьяковым и подьячим за столом и распорядился, чтобы сюда доставили монаха.

Холопы ввели в избу узника, связанного сыромятными ремнями, туго стянувшими ему руки за спиной. И он, как видно было, страдал от этого. Просидев несколько часов в холодном срубе, он посинел. Багровый кровоподтёк на лице у него расплылся ещё шире, терялся где-то за ушами, уходил вниз под густую бороду. Ему казаки, похоже, отбили что-то внутри, и он еле дышал, сопел как малое дитя. У порога избы холопы развязали его, и он поводил слегка затёкшими руками, взирая из-под бровей на них, на судей, сидевших перед ним.

Сыск по этому делу вёл Михалка. Он уже успел собрать у казаков те словеса, какие им наговорил монах. Подьячий же записал их и подготовил для него речь. Так что ему осталось только зачитать её.

– По указу государя и великого князя Димитрия Ивановича всея Руси, – начал он бубнить размеренно текст, написанный красивым почерком, весь в завитушках тонких, – велено допросить с пристрастием беглого монаха Лучку Тёмного. Он, Лучка, побывав за рубежом, в Литве, принял там злое, лютор-ское учение. И то еретическое учение он, Лучка, разносил по шатрам средь государевых казаков!..

«Вот – зараза!» – мысленно выругался Матюшка.

Только сейчас он сообразил, что именно его патриарх положил всему вот этому почин. Ведь только-только появился тот здесь, в Тушино, как сразу же стал отлавливать еретиков, наушников развёл повсюду. А казаки попались на его уловку. Ему, в общем-то, не было никакого дела до казаков и тех еретических сказок, какими баловались те. Понимал он также, что для него не опасна и писанина Филарета о еретиках, наказы попам, разосланные в подвластные ему волости. А вот совсем иное дело те словеса, что разносил вот этот монах про него, про Матюшку. Он шатал его власть, пытался уличить во лжи, что он-де не царевич… Что Филарет ему! А вот оказались они вдвоём против монаха, вот этого еретика, и каждый по-своему… Да и кому здесь в лагере из казаков какое дело до нового патриарха. Они забыли, когда крестили лоб-то последний раз. А уж что там – призывы патриарха… Но он подталкивал Филарета, чтобы тот замарался в этом деле: убрал вот этого монаха, как будто воскресшего…

– И судить его за те злодеяния, кои совершил он в крепости Волхов без государева указа на то! Тот суд судить и казнь править в воле государя лишь одного!..

Михалка закончил читать обвинения монаху и отдал его на допрос сначала Филарету. Но допрос начал не Филарет, а протопоп. Тот был начитан в Писании, бойцом словесным слыл, и Филарет выпустил его первым на круг для богословской драки.

Протопоп встал с табуреточки, шагнул вперёд и вздёрнул прямо голову под бархатной скуфейкой. К монаху, однако, он не подошёл, остановился от него на расстоянии. Нос отвернул он в другую сторону, когда учуял тяжкий дух, исходящий от него, забеспокоивший чистое дыхание его.

– Вот ты, – обратился он к монаху, – отступник от веры отцов, говорил, что Господь Христос не желает, чтобы его ученики приобретали здесь имения. Не так ли?

– Да, – ответил монах. – Так проповедовал Косой, а я лишь его слово разношу.

– Его слово – еретика! – не выдержал и сразу возмутился протопоп. – Отступника, как и ты! Христос говорил: кому много дано, много и потребуется!

По лицу монаха скользнула мимолётная улыбка. Он скривил сухие, разбитые в кровь губы.

– Лукавишь… Ты забыл, что дальше сказано: кому много вверено, с того больше взыщут!.. А ваша братия, – повёл он глазами на него и Филарета, – не хочет нести свой крест! В церквах-то в рост деньги даёте, на том жируете! Убогие же и нищие помирают без покаяния! Ибо злата в потребу свою на помин души дерёте! На ком тот грех взыщется?!

– А вы, чёрные клобуки, аль не корыстуетесь?! – взвился обиженный голосок протопопа. – В обителях слуг развели! Зерном торгуете втридорога, когда народишко в неурожайный год мрёт от голода! И пьянствуете по каждым дням!..

Матюшка понял, что церковники начали сводить между собой счёты и сейчас всё пойдёт как попало. Он заёрзал в кресле и глянул на Филарета, ожидая, что тот, может быть, уймёт своего бойца. Не то разобьёт тот сам же себе нос, своим оружием вращая неумело.

Но протопопа взяло за живое обвинение монаха.

– Ты сам же монах! Своих и обвиняешь! Себе такое предъяви! Хи-хи! – злорадно хихикнул он; поймал, поймал он узника на этом.

– Ты видишь на мне одежду, по ней судишь, на себя глядя! А вспомни, в Писании ведь сказано: берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные! По плодам их узнаете их!.. А с братией своей, – остановился монах, и было заметно, как тяжело говорить ему, – я разошёлся уже давно. В обители та братия живёт в прохладе и довольстве, а нищие и убогие голодной смертью помирают… Игумены, архимандриты по всем дням не с братией за общим столом столуются. Отдельно яствами мирскими упиваются… Разлад пошёл, вход в келии забыли. Когда все жили в скудости – стол общим был! А в изобилии всяк сам по себе. Нет равенства уже и за столом! Не об изобилии мы молим, а о равенстве! Если воздержание, то общее, всем равно в недостатке. И то все вместе претерпеть должны!.. У государей имения вымаливают! А для чего? Чтоб жити пресыщаясь! А то даётся вам на пропитание нищенствующих и убогим в помощь!..

Он выдохся окончательно, остановился, едва переводя дыхание, прижал к впалой груди руку с покалеченными пальцами, и мертвенная бледность залила его лицо.

– Везде, во всём вы корыстуетесь…

Он еле дышал, вот-вот, казалось, упадёт без сил пластом на пол.

– Возволчились на паству, на стадо своё же, – забормотал он снова тихо. – Выглядываете, кого бы обобрать можно было безответно. Мзду берёте за поставление в сан! Святокупствуете![60] Приобщаясь же Пречистых Тайн от него, мздоимца, с ним же и осудится!.. Кха-кха! – вырвался хрип из него, он харкнул кровью…

– Стригольничаешь![61] – беспомощно вскричал протопоп.

У Филарета заиграли на скулах желваки. Он был взбешён. Его боец терпел поражение от какого-то беглого монаха, расстриги. И он не выдержал, встал с кресла, нетерпеливо отодвинул рукой протопопа. Не смущаясь своего сана, не остановил его и вид грязного монаха, он подошёл к нему вплотную, горя желанием схватиться в споре с ним.

– Вот ты говорил здесь о равенстве, о пище мирской, о духовной. О равенстве языцев человеческих ведь казакам говорил тоже. Что вот, дескать, все люди равны!..

– Тебе, Филарет, верно донесли, – съязвил монах похвально о его наушниках. – Да, все люди едино от Бога, и татарвя, и немцы, и прочие языцы. Един Бог, и един ходатай Богу, человек Иисус Христос! А как назвать христианским то, что брат господствует над братом? Се тоже говорил Косой! А я лишь слов его разносчик!

– Заразу ты разносишь по умам! – отбрил Филарет его. – Пособник дьявола ты! – вспылил он, не в силах побороть монаха, не находя слов нужных для ответа. – Тщится дьявол внести в мир отступление от Бога! Тщится! Ибо Восток весь развратил Бахмет, Запад же – Мартин-немчин! Литву же смутил Косой! Твой Косой! – прищурившись, взглянул он пристально на монаха. – Вы, чернецы, как побываете в Литве аль в немцах, так бес вселяется какой-то в вас: отступничаете от веры отцов! – мгновенно мелькнуло у него перед глазами лицо с бородавкой Юшки Отрепьева, тоже расстриги, как и вот этого монаха, и тоже заявившегося из Литвы…

– Ишь ты, как Зиновий заговорил! Ха-ха! – с сарказмом вырвалось у Лучки.

Смеялся он над ним, над патриархом.

И Фёдор Никитич обозлился: поймал его монах, что не своё он говорит, с чужого голоса. Недавно, когда Василий Шуйский вдруг с чего-то потребовал к себе во дворец книгу Зиновия, он тоже заинтересовался этим. Велел привезти из Отенской обители тот же труд Зиновия, озадаченный интересом царя к писанию затворника-монаха, радетеля церковной чистоты. Труд тот понравился ему. Зиновий уничтожал в полемике, язвительной и тонкой, таких, как Феодосий Косой, и вот этого монаха, похоже, его верного ученика. Он прочитал тот труд и догадался, зачем Зиновий понадобился Шуйскому. Что-то из мыслей Зиновия осталось и в его голове. И вот сейчас он невольно проговорился, не подумав, из той книжицы. А монах-то оказался не глупым, сразу сообразил, откуда эти словеса…

– Без веры же отцов одна лишь погибель ждёт вас! – не смутился он, хотя и дал повод монаху для насмешки. – И за верою воровство многое, а без веры ещё больше будет! Ну как тут без наставлений?! – рассердился он на непонятливость монаха.

– Фу! Завоняло квасом! Хм! – усмехнулся Лучка…

Он помолчал немного, затем ткнул окровавленным пальцем в его сторону:

– Не нарицайтесь наставниками! Един есть наш наставник – Христос!

Он вздохнул и посмотрел на Филарета, с лукавой улыбкой на обезображенном побоями лице.

– А ветхозаветное слово всё же правдивее новозаветного… – тихо промолвил он, как будто к чему-то прислушивался внутри себя или опасался потерять её, истину, собеседницу пугливую…

– Что мелет твой пустой язык! Тьфу! – вдруг вспылил Третьяков, сплюнул на пол и растёр плевок ногой, показывая Филарету, как он возмущён вот этим.

Петька Третьяков был с малолетства ловкачом. Умел держать он нос по ветру, угождать сильникам мира сего, всегда был на виду и всем полезен, обласкан ими. Был худородным он, но быстро выбился в дьяки, пройдя по головам своей же приказной братии.

И его помощь подогрела, вывела Филарета из себя. Он подступил вплотную к монаху и занёс посох над его головой. Но ангел-хранитель, голос свыше, остановил его руку, и он лишь прошипел в лицо строптивому монаху:

– Фому, дружка твоего Косого, царь Грозный повесил на воротах протестантских! – чуть не захлебнулся он своей же слюной от злобы. – А тебя повесят тут, если не назовёшь своих сообщников! Кто, кто поганит веру православную, ересь жидовскую[62] разносит? Отвечай, пёс!

Монах, торжествуя, оскалился в усмешке. Он выиграл эту битву и у Филарета.

– Постой, отче! – воскликнул Димитрий и поспешно встал; он опасался, что Филарет затеет сейчас на самом деле неприглядную потасовку с монахом. – Здесь судом судим мы его и к пытке приведём, как положено по государеву указу!

Он сделал выговор Михалке, чтобы тот не забывался, вёл дело дальше, переходил к пытке, если ответчик не хочет говорить правду, в грехах сознаться, таит сообщников своих.

Михалка поклонился ему: «Виноват, государь!» – засуетился, махнул рукой палачу: «Давай!»

Подручные Ерёмки схватили монаха, сорвали с него сорочку, бросили его на лавку и притянули к ней верёвками. Ерёмка же неспешно подошёл к лавке, вразвалочку, как краб переставляя ноги, такой же неуклюжий и бездушный… И вот бич прошёлся по спине монаха…

Монах забился, словно птица вольная в силке, и тем самым лишь туже затянул верёвками себе жилы.

Михалка, перехватив сумрачный взгляд царя, закричал на палача: «Пытай, пытай же!»

Ерёмка не любил, когда вмешивались в его ремесло. Подвигав большой челюстью, он собрался было промолчать, передумал, пробасил: «Негоже то… Сорвёшь, и он не твой. Что с него, коли заморится?..»

Монах, больной, покалеченный и утомлённый спором, сразу же сомлел от нового удара Ерёмки, уронил голову на лавку. Подручный окатил его водой и привёл снова в чувство. Теперь к монаху подошёл Матюшка, приподнял его голову за волосы и стал пытать его всё тем же вопросом, на который ожидал ответа Филарет: «Кто, кто разносит ересь по лагерю?! Дружки твои пируют, наверное, сейчас! А ты будешь гнить здесь! Хм! Неужели не обидно, а?!»

Но монах молчал. И снова Ерёмка начал своё дело, и ещё дважды откачивали его помощники водой монаха.

С Пыточного двора Филарет ушёл раздражённым. Он проиграл монаху, так ничего и не добился от него… «Оттерпелся, еретик!..»

* * *

На следующий день Димитрий опять пришёл на Пыточный двор. С ним был и на этот раз Михалка, да ещё подьячий Куземка для записи всех слов узника на пытке.

В избе для допросов, на лавке, густо заляпанной кровью, сидел Ерёмка и жевал кусок копчёного мяса, хрустел коркой, запивал все квасом. Когда вошёл царь, он поднялся с лавки, собрал свои харчишки, отнёс в угол и спрятал в сундук. Там же он хранил жаровню, щипцы и всякую мелочь, необходимую для пыток. Надев рабочий фартук, он приготовился слушать, что скажет царь.

По мрачному виду царя он понял, что предстоит дело, и вынул из бадейки свой бич. Вчера он был недоволен собой из-за того, что не смог разговорить «государева злодея и изменника», и к новой пытке подошёл уже как мастер. Вынув из бадейки бич, он опробовал его: стеганул по лавке им, оставив на ней влажный след, слегка пропитанный солью. Пощупав его пальцем, он зачем-то понюхал его.

Тем временем его помощники привели монаха. Тот просидел всю ночь за деревянной решёткой из прочных кольев, сшитых в клетку, в «курятнике». Так называли её все мастера искусства пыточного. Встать было невозможно. И узник сидел на корточках, как курица-хохлатка на шестке, не в силах распрямить дубеющее тело. И эта пытка избороздила страданием лицо монаха.

Допрос опять повёл Михалка, но так же вяло, как и вчера. Матюшка не выдержал, что-то сердито пробурчал, встал с кресла, подошёл к монаху и стал допрашивать его сам.

– Кто разносит с тобой ещё слух о царевиче?! Кто?!

И его голос, сиплый, заправленный уже хмельком, сочился гневом.

Но монах не двигался и губ не разжимал, взирал лишь молча на него…

Ерёмка, закатав по локоть рукава рубахи, встал рядом с лавкой. Затем, одурев от криков царя, он отошёл в свой угол, зачерпнул ковшиком из бочки воды и напился.

Матюшка быстро выдохся и отдал ему «злодея» своего. И снова он, Ерёмка, за дело взялся, за узника, попробовал на нём жаровню. Затем его подручные подняли монаха на дыбу, бичами поработали, но новых слов не вытянули из него.

Весь процесс прошёл насмарку. К великой жалости подьячего Куземки. Тот сидел за столом, мусолил гусиное перо, скучая от безделья. Он догадался по опыту, что новых слов не выжать из этого сидельца; такие молчат, в тюрьме и умирают…

Монах опять потерял сознание. Голова его безвольно отвалилась набок, и он обмяк на лавке. Ерёмка заворчал, что вот, мол, до чего доводит спешка, кивнул головой подручному. И тот плеснул в лицо монаху ледяной воды. Монах зашевелился, вернулся снова в этот мир для жизни и допроса.

Димитрий подошёл к нему и заглянул ему в глаза, всмотрелся в его зрачки, совсем уже потухшие, вылавливая в них хотя бы капли страха, там, на дне… Он должен быть!..

И снова всё тот же вопрос: «Кто помогал тебе?!»

– Не прямой… – прошептали губы монаха, он дёрнулся всем телом и вроде бы сник, но тут же приподнял взгляд опустевших глаз и снова помотал головой: «Нет, не прямой…»

– Ты не прямой царевич… не царевич… – всё шелестели и шелестели его сухие губы одно и то же. – Подмётный…

– Заприте его в «курятник»! – прорычал Матюшка.

Он отвернулся от работников Пыточного двора, обозлённый на них за то, что так и не смогли «разговорить» узника, и вышел из избы на свежий воздух. Постояв и отдышавшись на крыльце от вони в застенках Пыточной, он буркнул Михалке: «Пошли!» – и направился к лошадям.

Вскочив на аргамака, он поехал шагом к царскому терему в сопровождении Бутурлина и боевых холопов.

А там, на Пыточном, монаха заперли в «курятник». Ерёмка отпустил подручных в кабак, а сам достал из сундука недоеденные харчишки, уселся за стол.

* * *

Матюшка же вернулся к себе в терем, прошёл в свою государеву комнату и содрал с себя кафтан, отвратительно пропахший духом разложения монаха. Нигде не видя ни каморников и ни дворецкого, он зло закричал:

– Есть кто-нибудь живой в этом… тереме? Князь Семён!

Он чуть не зарычал от раздражения.

– Да где же ты, дрянь!

Первыми прибежали его каморники, склонили головы перед ним в поклоне.

Он пнул ногой одного, надрал за ухо другого.

– Вы что, бездельники! Всё дрыхнете, да шляетесь по кабакам! Топите баню – живо! Не то!.. – повертел он кулаком у них перед носом и дал ещё по тумаку в спину: «Шевелитесь, шевелитесь!»

И те мгновенно вылетели от него. И тут же к нему явился князь Семён. Он запыхался, поднимаясь вверх по лестнице на второй ярус хоромины, прерывисто дышал, уже заметно обросший жирком.

«Вот пёс, всего-то пожил тут одну зиму, а уже стал как боров!»

– Князь Семён, готовь баню! Да найди Петьку! Куда этот горбатый сукин сын запропастился!.. Вот это выкинь! – показал он на кафтан. – Найди мне другую одежду!.. Ну что уставился?! – вспылил он на дворецкого, который задумчиво смотрел на его добротный кафтан и сапоги, ещё неношеные тоже. На нём же были только порты и цветастая рубашка из шёлка, а он чесался в ней, как будто она прилипла к его потному телу.

Князю Семёну было с чего удивляться. Чудно, неслыханно было ещё такое, чтобы царь, таскаясь в стареньком тулупчике сейчас, зимой, и к тому же храня всё старьё, как дед скупой, надумал вдруг выбрасывать почти что новенькие вещи. Ну что тут скажешь!..

Баню приготовили быстро. И он стал мыться в ней тщательно как никогда.

– Ну что ты – как неживой-то! – злился он на мовника; а тот потел, трудился, сдирал с него кожу, пропитанную запахом того монаха, его словами липкими. Он хотел выкинуть их из себя, но тут же замечал, что они вползают снова в голову, как будто прятались под волосами…

Мовник наконец-то ушёл. И тут Михалка привёл в баню к нему Фроську и оставил их наедине.

Фроська разделась перед ним, не стесняясь.

Её, Фроську, где-то отыскал всё тот же Михалка по его наказу. Уж как тот справился с этим поручением, то и сам бог не узнает, наверное, никогда. И вот теперь он приводил её тайком к нему, и тоже откуда-то, где содержал её так, что ни одна душа в лагере не знала об этом.

Но сейчас ему почему-то было неприятно видеть её упругое тело: в глаза всё время лезла исполосованная спина монаха… Он попробовал выбросить всё из головы, подумал о Марине, о всегда холодном её взгляде, когда она смотрела на него… Не помогло и это. И он, чтобы забыться, прижался к Фроське, почувствовал её обволакивающую силу. Так прилипать, всем телом, могла только она…

Фроська была на этот раз какой-то странной… Об этом он подумал потом уже… Пошарил рукой по ней: она лежала рядом, пластом…

– Я, батюшка, совсем отвыкла от тебя, – извинилась она, решив, что плохо услужила.

Он промолчал, но спросил её о другом:

– И где он схоронил-то тебя? – намекая на Михалку.

– А как ты, батюшка, обмолвишься невзначай при своих боярах-то? Что мне тогда? Ведь загубят… Особливо твоя царевна, латынянка, тощая, как недорослевая теляти!

Впервые он услышал от неё вот такое: злость безропотного существа. Яд, бабий, тёмный, проснулся в ней. Ну точно такой же тёмный, какой всегда стоял в глазах Михалки. И у него мелькнула мужицкая мысль, но он тут же отогнал её, не веря, что тот осмелится на такое…

– А как ведёт себя Михалка? – всё же спросил он, млея от слабости и ощущая рядом её жаркое тело. – Не трогает, а?

– Не-е, что ты, батюшка!.. Он мне как братец, – смиренно сказала Фроська и стала перебирать складки кожи на его животе, как когда-то на смертном ложе перебирала мать подол рубахи ему…

«Хорош братец! – сердито подумал он. – Чужую бабу отбивает!»

Они спустились с полка, вышли в предбанник. Там он налил ей чашу вина и протянул: «На, пей!»

Она взяла чашу с бабьим жеманством, стоя обнажённой перед ним. И пока она пила, держа чашу двумя руками, странно, по-детски, он глядел на её тело, сильное, здоровое; ей бы рожать и рожать детей, таких же сильных и здоровых. И он подумал, не отпустить ли её на все четыре стороны. Но тут же он выбросил всё это из головы, заранее зная, что она не захочет и не уйдёт сама никуда от него.

Фроська выпила чашу до дна и поставила её на лавку. Затем она изящно повела своим тугим гладким телом, обольщая и зазывая его вновь на любовные забавы. Изогнув стройный стан, уже начавший оплывать, она поиграла ногой и колыхнула полной грудью. Её розовые сосцы подпрыгнули, полыхнули красным огнём у него перед глазами. И он проглотил какой-то комок, ну точь-в-точь так же, как на Пыточном, как будто перед ним был тот монах, весь залитый кровью. Ему стало дурно, его чуть не стошнило, и он показал на дверь: «Иди!.. Оставь меня!»

Фроська уже знала этот его жест, перстом указующий вперёд. Он появился у него ниоткуда и как-то сразу. Знала она и то, что в такие минуты не следует перечить ему. Синяк на её заднице, от его тяжёлой руки, не сходил у неё как-то целый месяц. И она, накинув сарафанчик, вышла из баньки под его молчаливым взглядом.

После Фроськи пришёл каморник и помог ему одеться. Он причесал волосы, ещё мокрые, натянул мурмолку с меховой опушкой, но не ту, в какой был на Пыточном, а другую. Её принёс дворецкий, снял с кого-то, как видно, поношенную уже. Не то чтобы слишком, но всё же… «Вот сволочь! Не мог найти новую!»

Но не успел он ещё выйти из бани, как его непокорные волосы уже сами собой выбились из-под мурмолки, полезли кудрями на лоб и почему-то мешали ему… «А-а!» – вспомнил он всё того же монаха, его макушку с плешью, подёрнутую пушком, как у цыплёнка.

И он, чтобы отогнать это видение, помотал головой и заспешил к себе в хоромы.

Прошла ночь. Он хорошо отдохнул в своей спаленке и оделся в то, что принёс князь Семён. Буркнув ему: «Пошли, проводишь до царицы!» – он направился к своей благоверной супруге, заранее предупреждённой, что он сегодня желает навестить её и поговорить о неотложных государевых делах.

И вновь разговор у него с Мариной вскоре зашёл о её посланце в Рим, Авраамии Рожнятовском. Тот как будто сгинул – ни слуху. И он стал выговаривать ей, что все её потуги провалились, и равнодушно взирал на неё, на её маленькую фигурку и узкую грудь, сухие тонкие губы и большие глаза, наполненные чем-то: похоже, в них замерло какое-то страдание…

«С чего бы это?! – удивился он такому несоответствию. – Царица, вся власть у ней, что захочет – тотчас же будет!»

– Пани Барбара, выйди! – вдруг резко приказала Марина Казановской, метнула недобрый взгляд на него. – Мне с его величеством надо поговорить с глазу на глаз!

Казановская вышла из горницы со всеми дамами.

– Ваше величество, вы можете развлекаться с кем угодно! – в укор ему, на его колкости, заговорила она. – И как вашему величеству на то бог сподручит! – едко поддела она стиль русских грамот и челобитных, прочитав как-то с отвращением одну-две из тех, что приходили к нему. – Но я не желаю мириться с тем, что обо мне пойдут всякие толки!..

Она побледнела. В ней верх взяла тёмная сторона женщины, рассерженной и обойдённой ласками…

– И я настаиваю на том, чтобы ваша светлость обходились со мной как… как с супругой! – вырвалось у неё, и она вся вспыхнула, когда он взглянул на неё.

И он понял, что она предлагает себя ему…

«О-о господи, но не сегодня же!» – панически пронеслось в голове у него.

– Вы, государыня, сами же говорили, что нам надо ещё привыкнуть друг к другу! – поспешно заговорил он, чтобы выкрутиться из неловкого положения. – Позвольте, я сегодня просто посижу у ваших ног! – попросил он её умоляюще со страстью любящего мужа, а у самого всё внутри захолонуло: неизвестно, что она может выкинуть вот сейчас, похоже, снедаемая любовной истомой.

Марина покраснела, заметив его утомлённый вид, подумала, что это из-за того суда, над каким-то еретиком, и тот довёл его. А тут ещё она со своими супружескими притязаниями… До неё дошли уже слухи о том, что было на Пыточном дворе. Правда, глухие, непонятные, искажённые. Там ночью казнили какого-то монаха, отступника от веры православной. Тот подбивал, говорят, казаков против него, царя…

– Ваша светлость, я понимаю, день был у вас тяжёлым!.. Но прошу в следующий раз приходить ко мне в ином настроении!

Она оправилась от волнения. Вновь в ней проснулась властность, и женщина ей уступила.

– Слушаю, моё солнце, – шутливо промолвил он, поклонился ей и даже почтительно шаркнул ногой. Но это вышло не смешно, а глупо. И он рассердился сам на себя за это скоморошество.

– То, государыня, ложные слухи, – парировал он, когда она заметила, что на Пыточном творится что-то нехорошее по ночам. – Врагов у нас с вашей милостью достаточно, даже в этом лагере!

Она поверила ему. Её глаза блеснули в ответ, навстречу ему. Они смеялись, манили и неумело завлекали, к тому же холодно и сухо… Но всё же, всё же… И в этом было хотя бы что-то…

От неё он ушёл вполне успокоенным, что вот теперь-то, похоже, его супружеская жизнь началась с царицей по-настоящему.

* * *

В конце мая из Польши в Тушино вернулся пан Валевский. На следующий же день он появился в царских хоромах. Там он встретил князя Романа. Сапега оказался тоже здесь, в большом лагере, и также был приглашен на совет к царю. И все они, пан Валентин видел это, чего-то ждали от него. А что он мог сказать им?.. Да ничего! И это действовало на него. Пришёл он не в духе, усталым: помятое лицо, кафтан не в лучшем виде был… Он спал урывками, дремал в повозке под скрип колёс, глухое хлюпанье в непролазных российских топях. Ему не повезло: дождливой выдалась в пути погода. И вот только сейчас, в конце мая, наступили солнечные деньки. Причина для его уныния была. Он тоже так считал, хотел, чтобы и царь поверил в это. Там, в Польше, он ничего не добился ни в сейме, ни у короля.

Димитрий сел со всеми за один стол и был сегодня весел. Он сразу стал шутить, поддел сначала Третьякова. Тот заведовал Посольским приказом, и это дело с паном Валевским касалось непосредственно его.

– Теперь пошлю тебя туда! – ткнул он пальцем в его сторону. – Ты здесь сидишь и только зря жрешь мой хлеб! – смеялся он над ним.

От этой шутки Третьяков перекосился и нервно дёрнул головой. Его нога негромко стукнула об пол. Но он прижал её и весь покрылся потом, притих, как сыч, стал ожидать, когда же царь начнёт шутить над Федькой, их казначеем. Того он тоже притащил сюда на порку специально на виду у всех польских панов.

Матюшка заметил это, понял Третьяков, и засмеялся:

– Ха-ха!.. С него я тоже сдеру шкуру! – погрозил он Федьке пальцем. – Ты деньги, деньги должен мне! В твоей казне мышь с голоду умрёт! А войску-то платить надо! – повернулся он всем корпусом к гетману: – Не так ли, пан Роман?

– Так, так, – проворчал Рожинский и глянул исподлобья на царского казначея; он не завидовал тому и удивлялся, почему русские мужики терпят от своих властных такое унижение.

Федьке Андронову, как главному казначею, перепадало от царя за пустую казну на каждом совете. Тот, устраивая ему взбучку, учил выжимать все подати из подвластных им волостей. А Федька рад был бы услужить ему, казну пополнить, но уже исчерпал все свои приёмы. С налогами уловки уже не помогали. Он был заковыристым по части сбора податей. Оброки вытащил он даже из монастырей, прижал их. Роптать там стали на царя Димитрия… Уловка, хитрость порой пройдёт одна, пройдёт разочек, а на другой раз уже нет. Там тоже поумнели, отписками отписываться стали. Тогда они стали собирать по волостям подати своими силами. Но там товары и деньги стали прятать в ответ на это. Изощрялся он, Федька-казначей, а всё же из волостей денег поступало мало. Он обложил их третьей деньгой, собрали же всего десятую. Тогда он обложил их пятой, но даже не наскребли десятой. И царь гневался за это на него… «А что – гнев-то в денежки не переплавишь! Ведь это, государь, не серебро!» – свербело от этих нахлобучек у Федьки в голове… Да, в казне денег не было, как ни старался он сверх меры угодить царю.

И князь Роман сегодня выглядел угрюмым. На все его послания в Рим оттуда так и не ответили. Он же распинался в письмах о своём желании принять благословение из рук самого папы, слугой его быть здесь, в Московии, столпом у ног его престола… Вот так из Рима было пусто, из Польши тоже. И все как-то уже смирились с тем, что ничего утешительного из Польши не дождутся, и пана Валевского выслушали молча. Когда же он сообщил, что у короля родился сын, новый принц, тут все, давая выход зажатым эмоциям от глупых шуточек царя, вдруг оживились, хотя и не были в восторге от Сигизмунда. Но тут же родился польский принц, их принц. Он станет когда-нибудь их королём.

– Да здравствует король! Да здравствует принц Казимир! – вскричал Будило пьяным голосом, хотя с утра был трезвым, ещё не влил в рот и капли своего любимого вина.

– Да здравствует принц! – вздрогнули от крика, заколебались царские хоромы.

А князь Роман, забыв свой вид обиженного Римом, вскричал похлеще, чем Будило: «Да здравствует Казимир!»

И сломался окончательно большой совет, как замышлял его Матюшка. Какой-то принц, младенец, перешёл ему, царю, вот только что дорогу. Унизил он его своим одним лишь появлением на свет. Тот принцем стал, не приложив к тому малейшего усилия. И королём таким же будет!.. А он, Матюшка, что вынес в жизни ради этого уже… И вот тот щенок, польский принц, всем показал, что стоит его совет. Да и он сам со своим царским чином. Всё засветил, всю вывернул изнанку… Ну, тот был где-то за тридевять земель. А вот они: гетманы, полковники… Как он ненавидел их в тот момент с их неуёмным восторгом перед этим их принцем… Тот, да и сам король мизинца не стоили его, Матюшки, рождённого тоже быть царём. И не каким-нибудь! Московским!.. А ведь это вам не какая-то там. Польша!..

Зажав в себе свой царский гнев, он улыбался в ответ на все восторги милых польских друзей. Так он называл частенько их, послушных слуг, помощников надёжных, верных.

– Государь! – развёл руками князь Роман, мол, пойми нас, мы рады, возрадуйся и ты. – Видишь – какое дело!

Он поспешно встал из-за стола и как-то неуклюже откланялся ему, по-новому. Совсем исчезла его почтительность былая. В поклонах было насмешки больше, а то, пожалуй, издевки тонкой. И он ушёл со своими людьми, вслед за ним ушёл и Сапега.

Матюшка же остался с казначеем. И думный дьяк был здесь же. Тот хлопал ресницами, моргал, и на него он не глядел. А казначей сутулился обиженно.

И как-то пусто стало в его хоромах.

Уже по привычке Матюшка смерил их грозным взглядом, что-то пробурчал, отпустил их и тут же в сердцах крикнул: «Где же там князь Семён-то!»

Но тот сейчас ему не нужен был. Он встал и сам из-за пустого стола. За ним намеревался он по-новому решать все государевы дела: в совете с ближними и польскими друзьями.

Но всё разрушил принц, младенец…

– Виват, виват!.. Да здравствует король! Да здравствует принц Казимир!..

Весь этот день гуляли ландскнехты по лагерю. Пахолики вопили от восторга, стреляли в воздух из мушкетов. И было выпито немало вина. Все были навеселе, но благодушны, хотя и пьяны. Только кабак на радостях у Илейки разнесли. Да ещё разбили две-три купеческие лавки у персов, их невзлюбив уже давно за красные тюрбаны, так здорово похожие на те, что носят турки тоже.

И князь Роман погулял вовсю с полковниками и ротмистрами. Залез он даже на стены Тушинского городка и сам салютовал из пушки холостыми выстрелами под пьяные вопли гуляк и канониров.

* * *

Димитрий, хотя и был раздражён на гетмана, заявился сам к нему в его избу. Там никого не оказалось из полковников. И они поскандалили наедине, схватились на повышенных тонах. Да так, что челядь князя Романа трепетала, прислушиваясь к их крикам за стенами избы. Дрожала та, когда из них кто-нибудь гремел голосом, и всё о том же, о Зборовском…

– Пан гетман, ты ждёшь, чтобы твоего полковника там уничтожили!

– А твоей милости что?! Ты только водку глушишь!

– Ну хорошо, оставим! – поморщился Димитрий, скатился до уступки. Задетый этим, он пробурчал: – Ты пьешь не меньше! И снова он повысил голос, заговорил о деле: – Вер-немея, однако, к главному! Кто из твоих полковников знаком со шведскими военачальниками, их генералами?

– Будило!

– Не-ет, не пойдёт! Кого-нибудь попроще! – отмёл Димитрий сразу же весельчака и кутилу, когда-то бывшего хорунжего. – Заслать лазутчиков, поднять мятеж в войске де ла Гарди бы надо!

– Это не так просто, – возразил князь Роман и стал поглаживать бородку, чтобы отвлечься этим, успокоиться, и сам же недоумевал, из-за чего заговорил так зло и резко с этим «цариком»…

– Если бы просто было, то я не пришёл бы к тебе! – с сарказмом произнёс Димитрий, заходил вольно по избе, стал разглядывать его вещи. Зачем-то переложил с места на место палаш, пощупал кожаное седло, лежавшее на лавке подле двери, и пару раз щёлкнул пальцами о панцирь. И тот ответил глухо, а он прислушался, чему-то ухмыльнулся.

И князь Роман опять чуть не вспылил от этого. Вот так царь всюду сует свой нос, творит, что хочет, в чужой избе тоже.

– Государь, здесь я гетман! Я принимаю решение: кого и какие силы куда послать! – не сдержался, взвинтился он от этой его бесцеремонности, и взгляд его голубых глаз затянулся дымкой. – Ты пишешь Сапеге, распоряжения даешь, и всё через меня! А он уцепился там за курятник, как петух какой-то!

– Ты забываешься, пан гетман! Ты здесь на моей земле, в моей отчине! Всего лишь гетман! Вот! – состроил Димитрий ему кукиш, как делал когда-то Пахомке.

От этой его выходки брови у князя Романа поползли на лоб, всё выше, выше, оголяя, от растерянности, удивлённые глаза.

А у Матюшки вдруг потянуло что-то в животе, и какое-то напряжение собралось в узел. От него уходила власть, он это чувствовал. Не раз уже он ругал сам себя нещадно за то, что позволил когда-то разочек гетману, вот этому строптивому потомку Гедимина, сказать словечко против своей воли. И вот допустил, не удавил в зародыше.

Рожинский поиграл желваками, что-то пробубнил, согласился послать на помощь Зборовскому ещё тысячу гусар.

И Матюшка ушёл от него, пустой, взмок под кафтаном, но победителем. Сыграл, сыграл он с ним в сильника и не уступил ни в чём ему.

* * *

В Ростове, в городе, подвластном царю Димитрию, Сапега и Будило с гусарами остановились на постоялом дворе. Закончив переговоры с воеводой и городским головой о фураже, кормах для войска, они уселись с ними за стол, обильно уставленный закусками. Затем, после застолья, к удивлению русских, Сапега переоделся в обычный гусарский наряд, чтобы не выделяться среди своих же гусар. А Будило натянул на себя его гетманский плащ, знак гетманского права и власти судить и миловать по войску. На его шапке закачалось и страусовое перо. В нём тоже была власть общества из рыцарей, товарищей по духу. Обменялись они даже сапогами. Он натянул сафьяновые, красные, чтобы сразу же бросаться в глаза, всем своим видом сбить кого-то с толку.

– Куда это? – полюбопытствовал воевода, заинтригованный их маскарадом.

– До Иринарха!

– А-а! – протянул тот, поняв всё сразу же.

Будило подкрутил вверх усы, чтобы выглядеть по-настоящему гетманом, и расхохотался: «Ха-ха-ха! Ну и зададим же мы головоломку мудрецу с Руси! Ха-ха!.. Хо-хо! Кха-кха!.. Давай и твой палаш!» – нахально потребовал он и личное оружие Сапеги, хотя палаш у того ничем не отличался от его собственного.

Всё перекочевало на его фигуру. И он, чуть-чуть ниже ростом, чем Сапега, с чего-то сразу раздался в плечах, не так заходил даже, держал руки не так и странно приседал, расхаживая вольной походкой. И вот теперь, когда они переоделись и он напялил на себя всё с плеча гетмана, с ним вмиг произошла разительная перемена.

В чём тут было дело, Сапега не мог даже понять. Но во всей фигуре полковника, завзятого кутилы, чувствовалась фальшь, как у актёра, втесавшегося играть не свою роль.

«Не то!» – так заключил он, с ухмылкой рассматривая его в своём гетманском наряде, под голубым плащом с крестами по оборкам.

Они вдоволь похохотали, выпили ещё пива, чтобы не мучиться жаждой в дороге, и вывалились весёлой гурьбой из воеводской избы во двор, где пахолики уже держали под уздцы их лошадей. Вскарабкавшись на них, они ещё позубоскалили, устраиваясь удобнее в сёдлах, затем выехали за городские стены. И там Сапега дал шпоры своему аргамаку, поскакал впереди всех. Он забыл, что он уже не гетман. А новый гетман никак не поспевал за ним на своей худенькой лошадке. Та не годилась на то, чтобы носить на себе голубой плащ полководца. И он остановился. Опять под хохот гусар они обменялись теперь и лошадями. Для продолжения игры Сапеге пришлось расстаться и с аргамаком.

Северные леса, глухие и тёмные, обступили их. И быстро промелькнули два десятка вёрст до монастыря. А вот и последний поворот на узкой лесной дороге. На полном скаку они вырвались из леса на просторный луг.

Он тянулся далеко вдоль берега реки.

А там, на дальнем его конце, подле густого леса, на берегу излучины вот этой тихой речки Устье, стоял монастырь, прижался к берегу. Обитель монахов, отшельников когда-то. Сейчас же место здесь стало проходным. Устьинский Борисоглебский монастырь, место заточения в последнее столетие иноками неугодных властям в Москве. Немало здесь из них так и закончили свои земные дни.

Все монастырские постройки были одёрнуты острогом. Две башни даже были и ворота из толстых брусьев, высокие, глухие. Внутри обители маячили церковные купола под деревянной черепицей. А на часовенке, подле ворот, стоял ангел с огромным крестом на плече. Деревянными крылами пытался он взмахнуть, не в силах взлететь вверх, прикованный к земле непонятной властью.

И странно было видеть ему, Сапеге, знакомых вот этих ангелов здесь, в краю лесном. Таких же неподвижных, рукокрылых и немых, как и в своей родной земле… И он тряхнул головой, отгоняя какое-то наваждение. На мгновение ему показалось, что здесь ждут его, что видел он уже когда-то вот это всё: обитель, поле перед ней, и речку, тихую такую же, и лес. И даже ангела вот этого. Жизнь вроде бы пошла по кругу и стала повторяться. Устав от гонки, она решила отдохнуть, с чего-то собралась обмануть его: и вот теперь подсовывает ему одно и то же…

Тем временем Будило, манерно подражая гетману, повелительно махнул рукой в сторону обители и крикнул гусарам: «Туда, туда!»

Они подъехали к воротам монастыря. Там их не стали долго мучить расспросами, но впустить согласились не более десятка. Остальные же из полусотни гусар, личной охраны гетмана, остались за воротами, у часовенки, подле святого места…

«Хм! Братства по нищете и радостям!» – с сарказмом мелькнуло у Сапеги.

Монастырский двор оказался чисто подметённым. И были утоптаны тропинки, чёткие, прямые: от келейной до трапезной и храма, до портомойной. В конюшню тоже вела особая дорожка, избитая копытами, как будто вспахана была слегка сохой.

Тут, на дворе, они спешились. Сапега и Будило с гусарами оставили лошадей пахоликам, тревожно взиравшим на всю эту панскую затею, и прошли к игуменской. А Будило уже распоряжался вовсю как гетман, вошёл в раж, покрикивал, а на него, на Сапегу, больше всех.

Игумен вышел из своих покоев на крыльцо и поклонился им. Он был высокий ростом и сухой, с длинной бородой, приятный на лицо.

Узнав, зачем они приехали, он закивал головой: «Да, да, хорошо, пойдёмте!»

Он спустился с крыльца и двинулся широким шагом впереди них к избёнке, что стояла на отшибе от остальных построек. Он проводил их, но сам не вошёл туда.

Дверь, крохотная, но тяжёлая и низкая, призывно скрипнула, как будто подала сигнал кому-то.

Сапега согнулся чуть ли не пополам, переступил высокий порог вслед за Будило и сразу же окунулся в полумрак. За ним вошли все остальные.

– A-а, заходи, заходи, я жду тебя уже давно! – раздался хриплый голос в полумраке кельи; но непонятно было, к кому он обращается, кому из них был предназначен, кто был для него долгожданным, кого прозрел он в дороге едущим сюда…

Вот в глубине кельи что-то звякнуло. Неясная фигура поднялась с какого-то чурбака и загремела цепями, подходя к ним ближе. Из полумрака выплыло и обозначилось лицо с полу-седою бородой: лик непонятный, тёмный, с впалыми глазами из-под скуфейки, надвинутой на лоб; они взирали на него, на Сапегу, и никого не видели иного в келье.

Сапега понял сразу же всё. Бессмысленно здесь было притворяться и вести какую-то детскую игру. И он стал ждать, что будет дальше… Присмотревшись, он стал различать всё в полумраке, увидел на голове у старца железный обруч, на поясе висели тяготы железные, в пуд весом, не меньше. Вериги были ещё на плечах и на груди. Металл холодный, как видно, стал уже давно родным для плоти. Плоть въелась в него, а он проник в неё. Всё его тело, должно быть, исстрадалось от тяжёлой ноши. И мышцы, одни лишь мышцы остались от монаха. К тому же он волочил ноги. За ним, как за кандальником, кувыркалось два камня, обтянутых железом. Железной цепью старец был ещё обвит. Она, обвив его, была прикована к седалищу из комля толстой сосны, проросшей сквозь пол из глубины земли, из её толщи. Но её, сосну, тут же, видимо, срубили, его к ней приковали, цепь тащится за ним, ступать мешает, позвякивает звеньями…

«Ему бы панцирником быть! Его сбить с ног никто бы не смог!» – развеселила эта мысль Сапегу.

И он стал рассматривать дальше келью и кресты, все кованные из железа. И железная палица ему, мирному страстотерпцу, зачем-то оказалась нужна вот здесь, в его ужине, каморке. В ней негде было даже повернуться… На шее у монаха чернело путо, как ошейник у гончего пса, массивное, заковано, и намертво, было оно…

– Ты, пан гетман, не то мыслишь, – проговорил старец хриплым, но сильным голосом. – Воевать, мир божий разрушать – удел слабых духом… Рыцарь, он, как младенец, всё балуется, тешится.

Он будто прочитал его мысли. И Сапеге стало занятно, прибавилось ещё больше любопытства вот к этому необычному юродивому.

«Он что им – того?» – подумал он, увидев кнут из железной цепи на столе, тот кособочился на чурбаках.

Когда-то в юности он читал в одной книжонке, когда читать ему ещё хотелось, о тех, кто истязают сами себя, бичуют, издеваются над плотью, о странных флагеллантах, заполонивших Европу. И даже в Польше завелась зараза та…

И он опёрся на этот стол. Ему взбрело в голову проверить: насколько крепко тот стоит, не упадёт ли от слабого нажима… Но нет, не пошатнулся даже. Хотя он был кривой, убогий, врос будто в пол, как и всё остальное в этой странной келье.

– Тот, за кого ты пришёл воевать на эту землю, есть порождение адово!.. Не примет Русь его!..

Грудь старцу сдавливали тяжести. Но говорил он легко, дышал свободно. И сила, мужицкая, угадывалась в руках узловатых его, во всей его фигуре, металлом оплетённой, прикованной цепями к колоде, камням, к бесчисленным крестам. Кресты были везде, куда не бросишь взгляд. На том же крохотном оконце, в него сочился свет из мира божьего, на стенках, пришпиленные деревянными шипами, как будто были там распяты, и на полу стояли вразнобой. На первый взгляд казалось так. Но что-то в том знакомое всем на Руси читалось. Построились они рядами и у ложа из горбылей, что возвышалось на двух обрубках из сосны, уже давно рассохшихся. У ложа голого и узкого, холодного, как жизнь отшельника. В ногах стоял железный крест и в изголовье тоже. Грозил он рухнуть спящему на голову, если вдруг не та сила поведёт его куда-нибудь… Но, видно, старец спал сном младенца, с душою чистой, грехами незамутнённой.

Заметил Сапега и маленькие оковцы даже на пальцах у него. Они их зажимали, им не давали двигаться. Малейшие усилия, должно быть, доставляли монаху боль. А он, по-видимому, от неё млел и без движений корчился, страданием он жил, им наслаждался…

– Сице аз верую![63]

Так показалось Сапеге, что тот промолвил… А вот уже иное что-то.

– Я знаю – зачем пришёл ты!

«Ну, догадаться-то несложно», – подумал Сапега, присматриваясь ещё более внимательно к юродивому, как он мысленно назвал его. Не верил он, смущённый европейским просвещением, в прозрения святых. В них видел ловких малых, а в предсказаниях лишь изворотливость ума.

– Я пришёл от царя Димитрия, – заговорил он, прислушиваясь к имени самозваного царя, к тому, каким чужим звучало оно здесь, в келье добровольного затворника. – Он просил тебя помолиться за него!

– За царя Василия молился и молюсь, иного царя не знаю, – ответил старец.

– А ты, отец, поведай мне своё, рассей моё сомнение. Тогда и я, может быть, поняв, приму твоё! – сыграл задором Сапега.

Он даже поклонился почтительно ему, расшевеливая уснувшую гордыню старца, чтобы разболтался тот. На самом же деле он не хотел ничего знать, полагая, что услышит простые бредни, сходящего от одиночества ума.

И удивительно, но старец легко клюнул на эту приманку, его железки звякнули самоуверенно в потёмках кельи.

– Цепь первую одел я на себя, пан Иван… Так ведь тебя нарекли, по-православному?.. Тому уж два десятка годин с лишком. В тот год холопей вольных закрепостил боярин на Руси законом, законом от лукавого!..

Голос затворника, не резкий и не слабый, полился однотонной струйкой, и чёткой мысль его была.

– Тогда и прикрепил я свой тленный образ к чурбаку, вот этому, – повёл он головой слегка назад, где выступало из пола его необычное седалище: пень, он высох, закостенел, ударь – похоже, зазвенит набатным колоколом.

– Вторую цепь одел после отмены Юрьева дня… Потом цепям не нужен был счёт уже… Вот этот камень, с железным обручем, сам привязался ко мне, когда Борис взошёл на царство. Вериги плечные повисли за Расстригу, нагрудные одел царь Шуйский на меня своим боярским сговором… А путы ножные от добрых «друзей»: от короля, от хана…

В его голосе скользнула лёгкая усмешка. Но на сухом лице, обтянутом землистой кожей, не видевшей давно света, не отразилось ничего. Да, да, голос его, как из иного мира, поступал извне вот в эту келью, монах лишь шевелил губами.

– Оковцы медные на перстах? – спросил он сам себя, и сам же ответил, не ожидая ничего от посетителя. – Царевичи, царевичи то все самозваные… Званых-то много – достойных мало! – с чего-то вспомнил он. – Ты видел их и знаешь… А вот путо шейное – твоя работа, пан гетман, твоих гусар и соплеменников…

Рядом с Сапегой запыхтел Будило. Сапега подтолкнул его плечом, чтоб успокоился.

– А твой нынешний господин в пуд поясной тяготы мне стоил…

Сапега пропустил это мимо ушей. Его заела все та же мысль: зачем лежит тот кнут из железных цепей на колченогом столе. Но он не спросил. У него вдруг пропал весь интерес вот к этой надуманной игрушке юродивого, свихнувшегося от затворничества наедине с цепями.

«Пути Господни неисповедимы!» – хотел он загородиться этой мыслью от чего-то. Но всё же червь просвещённого рассудка не давал ему покоя, толкал, толкал на непраздные вопросы. Затем ведь он приехал сюда, чтобы узнать свою судьбу. Да, вот эта простая цель скрывалась в его сознании.

Но старец сам начал говорить о том, о чём он не просил его, но хотел знать.

– Ты, пан, недурной человек, заблудший только. И отстал бы ты от шеи народа моего, от злыдня того, кому воюешь землю Русскую!

И снова звяк цепей. Старец отошёл от него, стал будто растворяться в полумраке, и удалялся, удалялся, вот-вот исчезнет совсем…

И Сапега шагнул за ним, за голосом, за этим звяком цепей, не отдавая себе отчёта даже зачем… Он споткнулся о какую-то железку, и та сердито звякнула… «Тут даже дерево заковано в железо!»..

Он чуть не выругался: вот только не хватало ещё грохнуться тут, в потёмках, во всей своей броне, наделать звона об вот эти цепи. Он остановился, когда голос опять стал внятно слышен.

– Полно тебе воевать землю Русскую! Не выйдешь ты из неё живым!.. Воротись домой! Пока ещё есть время!..

Сапега даже обрадовался такому предсказанию, хотя это больше походило на угрозу. Его практический ум нашёптывал ему, что в этом ничего нет, расплывчато всё, на всё и всегда есть время, над старцем подсмеивался хитро…

И он невольно двинулся на голос старца, отсчитывая шаги по привычке вот в такие острые моменты… Он прошёл, как показалось ему, сквозь старца, голос которого как будто обволакивал его со всех сторон… Раз, два… пять… десять!.. Отсчитал он шаги, упёрся в стенку, нащупал пальцами мох, законопаченный меж брёвен. Он тёплым был, живым казался, и руки согревал в этой холодной келье, в ней сквознячок ходил по всем углам… Он повернулся, отсчитал назад всё те же десять шагов, вновь оказался рядом с Будило. И тотчас же наваждение спало с него, когда тот засопел, молча возмущаясь, а возмущался тот всегда, если был трезвым.

– Ну что же, отче, благодарю за совет! Теперь я знаю, что делать! – заключил он, дерзко нарушив своим голосом тишину в келье. И он невольно заметил, что его голос вибрирует, словно отскакивает от стенок как ужаленный, попав в чуждый ему мир. А вот ищет, ищет выход, наконец нашёл, и выскочил со свистом в отдушину под потолком: туда, навстречу дневному свету…

– Ты, пан гетман, сделал бы благое дело: порадел бы за Гишпанской земли чернеца, отца Николая, по-ихнему Мело, – вдруг с чего-то обратился старец к нему с просьбой. – Его сослал сюда Шуйский. Он живёт здесь в обители, под присмотром… Не наш он, изуитский, и не будет нашим. Однако человек не дурной. Так пусть же с Богом и едет к себе.

– Хорошо, отче, – согласился Сапега.

А старец, видимо, довольный его ответом, повозившись с железками, уселся на своё седалище, прикованный к нему. И цепи звякнули опять: так посетителям было дано знать, что они тут задержались…

На дворе Сапега вдохнул полной грудью свежий воздух.

Картина яркая предстала перед ними, когда они вернулись к лошадям, к пахоликам. Там с ними стоял игумен и ещё небольшой кучкой монахи. Пахолики же все были уже пьяны, как и монахи.

– Пан ге-етман! – вскричал игумен, хмельной, слегка покачиваясь, и полез к нему с чаркой водки, раскрыв в улыбке белозубый рот.

Монахи поднесли и его спутникам тоже по чарке водки.

Будило выпил, подтёр усы и крякнул. А Сапега закашлялся даже: настолько крепким было питие монастырских праведников.

Игумен тут же подал ему закуску и сделал жест рукой, как будто рубил саблей, всем своим сильным тренированным телом.

– Пан гетман, я смолоду воевал, ох воевал! В степь ходил, против татарина!

Как оказалось, он был боярский сын, из рода заметного на Руси. А здесь, в монастыре, он спрятал под скуфейкой голову, чтобы свои же не срубили, замешанный в деле Романовых при Годунове.

– А то! – пренебрежительно махнул он рукой в сторону кельи Иринарха. – Не слушайте!..

Сапега согласно покивал головой.

– Оська, давай палаш! – потребовал он у Будило назад свои вещи, чуть не силком содрал с него свой плащ и уже не подпускал близко к своему аргамаку.

Тут же, на виду у монахов, с недоумением глазевших на них, они переоделись обратно.

– Да, ещё, Оська, вот что! Напомни: надо послать старцу денег за эту службу! – вскочив на аргамака, бросил он полковнику, с чего-то развеселился, вскрикнул: «У-ух-х!» – и кони вынесли их за ворота обители.

Над рекой, всё так же мельтеша, чертили в воздухе замысловатые зигзаги стрижи. Где-то утробно промычала корова. Застрекотали по-бабьи в лесу сороки. Откуда-то со стороны пахнуло дымком…

Простая жизнь глухомани, бесхитростная и убогая, настырно полезла во все поры сознания Сапеги и им отталкивалась. Что-то новое вроде бы начиналось для него. Он это чувствовал по беспокойству. Оно одолевало его обычно вот в такие моменты какой-то недосказанности. И он понял только сейчас, что зря приезжал сюда, к этому чудаковатому старцу.

Будило сразу же ускакал со своими гусарами вперёд по лесной дороге. Лишь стукоток копыт расколол тишину беспробудно дремавшей урёмы. И она зашумела, возмущаясь, что её разбудили, и где-то, в глуши, казалось, всех их поглотила…

Сапега вздрогнул: тёмная мысль, неясная какая-то, мелькнула у него. И он, отстраняясь от неё, нетерпеливо дёрнул повод аргамака и пустил его рысью вслед за Будило: всё туда же, к городу, к Ростову, к людям.

Глава 12

ХОДЫНКА

Объезжая полки, какие были у него на этот день в наличии, Рожинский тихонько ворчал: «Diabelskie sztuki!.. Psubzati!»[64]… Он был вне себя от того, что московитам кто-то донёс о положении в Тушино: что все ушли на Скопина, и лагерь ослабел, бери его хоть голыми руками. И вот сегодня рано утром дозоры сообщили, что московиты вышли из столицы и двинулись тремя полками в их сторону, тотчас же смяли их заставы. И ему самому пришлось собирать по крохам оставшиеся при нём роты. Он собрал их, построил, объехал и осмотрел, остановился с полковниками перед ними.

– Панове, братья! – приподнявшись на стременах, вскричал он. – Перед вами московская чернь! Вы били не раз её!.. Так покажите, на что способны и сейчас! Так завоюйте же славу!.. Слава гусарам!.. Слава!..

Его гусары, латники, и пятигорцы тоже, удивлённые его страстным призывом, всё приняли за шутку, ответили похожим вскриком «Слава!»… Затем смешок мелькнул по их рядам. Так приготовились они к сражению, но также поняли, что их гетман совсем уже дошёл от пьянок за зиму.

День обещал быть жарким. Уже с утра палило солнце. Хоругви[65] бились на ветру. Земля, трава дышали зноем. И пыль уже скрипела на зубах. Блестели тускло латы. На длинных копьях трепетали прапоры всё тех же трёх цветов. На лицах же не видно было желания сражаться. Но всё же они пошли вперёд. Рожинский ударил шпорами коня и поскакал во главе своего полка. За ним пустились латники, и тут же были их пахолики. А следом запылили пятигорцы Адама Рожинского, его племянника. И там же был другой его племянник, Александр Рожинский. Служил ротмистром он. И полк Рудского тоже был при нём, при гетмане. Вот подошли они к Ходынке, перемахнули через неё. И в это время, вдали, по перелескам, замаячили передовые цепи московитов. Пылили конные, всё конные шныряли всюду там.

Да, там двигались полки Шуйского, как на маневрах. Ходили конные, скрипели на колёсах огромные щиты: «гуляли» городки, толкали их, толкали мужики из даточных. А рядом с ними нестройно шла пехота. И тут же за щитами прятались стрелки, а кое-где и пушки. Вот, силу пробуя, дворняжкой тявкнула одна, не смея нос высунуть из-за дубового щита. Оттуда же пускают стрелы. И самопалы заговорили дробно, заухали пустые выстрелы. Пороховая гарь смешалась с пылью над повозками, и ветерок понёс её на всадников. Пополз над полем дым. Переливался по ложбинкам и оврагам он и прижимался, как живой, к земле… Вон там от конных крики донеслись. Ударили затем и в тулумбасы. Пропели горны. Свирели вскрикнули в ответ пронзительно и жалко. Но непонятно было, с какой же стороны…

Всё было как обычно на войне, знакомо всё, привычно, и сердцу князя Романа милое, родное.

И он дал команду на атаку своему гетманскому полку. И вперёд, покачиваясь, устремилась хоругвь Млоцкого: четыре сотни латников пошли тараном, да ещё полторы сотни пятигорцев, таких же быстрых, как московиты. Левым крылом повёл гусар Русецкий. И там же с латниками был ротмистр Хелинский. А на другом крыле, на правом, ротмистры Ланцкоранский, Белинский и Каменецкий пошли все вместе: всего пять сотен всадников, хотя и латников тяжёлых. Остальных же, хоругвь Николая Зборовского, молодого племянника пана Александра, роту Стаборовского и свою роту, своей хоругви, повёл он сам, гетман, князь Роман. Второй же колонной, вторым эшелоном встали позади левого и правого крыла полки Адама Рожинского и Рудского.

Гусары атаковали центр всего фронта московских полков и смяли передний ряд пехоты. За ним последовал другой. А дальше началась погоня за убегавшими стрелками. И били, сшибали они копьями бегущих и конных опрокинули, что подвернулись им на пути. Весь центр войска Шуйского был разбит, а часть пехоты порубленной осталась на местах.

Но вот из-за кустарника навстречу гусарам выскочило пять сотен московских боярских детей. Вот развернулись они полукругом и, бросив поводья, натягивают луки на полном скаку… Ударили!.. И как снопом осыпали стрелами гусар… Но нет, ни на мгновение не остановились, не придержали коней, уже несутся прочь. Легко, как ветерок, уходят они быстро от гусар, закованных в бронированные латы. Не выдержат они прямого столкновения. Но так просто уходят на скачках от погони: шумнули – и уже нет их. Зато пехоте достаётся от тех же латников. Те отыгрались на ней за конных, задиристых детей боярских. Гусары ударили по гуляй-городкам, по пехотинцам за щитами, их выковыривают оттуда копьями: удар, толчок, летит очередной беглец вниз к матушке-земле…

Вот здесь трофеи, пушки. Из них вот только что палили по гусарам. Сейчас пахолики цепляют их к лошадкам. Вот развернули и тянут в сторону Ходынки: туда, всё в Тушино, всё к стану своему.

А бой уже ушёл вперёд, за полверсты. Там добивают пехоту московитов на подступах к столице. Уже мелькают купола церквушек и башни деревянные. И стены, они уходят вдаль, теряются за лесом. Огромный город возник перед гусарами. А около стен земляной вал и ров, как и положено для крепости устойчивой…

А что там!.. О-о, господи!.. Стоят тысячи конных боярских детей! И там же пехота, опять пехота, пушки…

И князь Роман дал команду отходить. Он не решился вступать в сражение с такою силой. И его полки повернули вспять и покатились назад колоннами.

– Пан гетман, москва идёт за нами! – подлетел к нему Млоцкий, вынырнув откуда-то из гущи гусар со своими поручиками на разгорячённых конях. – С гуляйполем!..

Рожинский развернул своего аргамака, велел ротмистру: «Давай за мной!» – и зарысил мимо гусар, те отходили ротами.

И выехали они на чистое поле, потоптанное копытами. Ну, ни души кругом, и странно тихо было. От этого даже поручики вдруг замолчали, хотя вот только что болтали о чём-то живо с гусарами его личной охраны.

– Пан гетман, опасно идти дальше! – забеспокоился Млоцкий.

Действительно, за перелесками мелькнули московиты. Затем из горловины между двумя берёзовыми рощицами полились отряд за отрядом, выходя из тени деревьев на солнечное пекло. Вот вышли они. Там взвыли горны. И вдруг ударили в огромный медный набат. Он загудел на целую версту, горласто, разнося о чём-то весть свою…

«Бу-ум-м!.. Бу-ум-м!» – покатилось мощно и оглушительно из рядов войска. И конные там стали заходить по флангам, прикрывая с боков пехоту.

– Как любят московиты этот чёртов гул! Жить не могут без звона колокольного! – стал бурчать князь Роман, недовольный тем, что приходится отступать от каких-то детей боярских.

Тем временем вдали над раскаленным полем замаячили опять дубовые щиты гуляй-город ков. И они покатились вперёд, на них, на гусар, буравя кусты и подминая траву, точно степные кораблики. А рядом с ними сухую землю топтали конники, сбивая всё на своём пути. Вот жахнула одна пушчонка с башни гуляй-городка. И содрогнулся дубовый щит, затрясся как в лихорадке.

И крики: «А-а-а!.. А-а-а!» – оттуда донеслись…

Шли конные. Но не спешили они в атаку, не оголяли с флангов пехоту… И вдруг конники засуетились, стали собираться огромной массой вокруг тулумбаса, зовущего их к себе дробным боем.

Князь Роман понял намерение московитов и направил коня рысцой обратно вдогон за своим войском. Он вышел вперёд, в его голову, и только тут заметил, что вровень с его полками, далеко по флангам, идут московские конники. Они как будто взяли их в клещи, ведут под конвоем туда же, всё к той же Ходынке. А там и до лагеря до Тушинского недалеко… Но это было уже наглостью. Такого он стерпеть не мог: он, гетман, ещё ни разу не проиграв сражения…

Млоцкий показал на тех московитов и спросил его, что делать с ними.

Но он смирил свой гнев, махнул на них рукой.

– Пускай тащатся! А ты давай к своей хоругви! – велел он ему. – Иди по флангу, присматривай, чтобы московиты не ударили оттуда!

Ротмистр ускакал к своим гусарам.

А полки Рожинского подошли к Ходынке и сунулись через неё, да мимо бродов, вязко, топко было. Храпели кони испуганно под седоками, закованными наглухо в броню. И еле-еле выползли они из речки, встали там, по берегу, опять на тесном месте, среди кустарника. И суматоха не утихала ещё долго, пока разобрались по ротам, нашли все прапоры свои. Хорунжие ругались, не зная толком, куда и за кем вести роты… Но вот наконец все построились и стали ожидать неприятеля. А тот уже был близко, как доносили непрерывно дозорные. И уже стал явно слышен шум большого войска. И Рожинский отдал всем ротам приказ, что встали тут же рядом с ним: стоять, в атаку не ходить…

Тут подтянулись из лагеря ещё четыре сотни пехотинцев. И Рожинский велел им выйти на берег с пушками, занять удобную для стрельбы позицию.

Вот показались и московиты, пылят тысячами, не видно даже, что творится там, кто подошёл.

И тут кто-то, в общем замешательстве, вдруг дал команду на атаку. И через речку обратно на другой берег первыми кинулись запорожцы. Вот одна сотня оказалась там, за ней вторая, третья, а там ещё и ещё. И вылетели они на тот бережок. Уже вода взбурлила и под гусарской ротой самого Млоцкого. А тот впереди всех, визжит с чего-то…

– Ах ты, идиот! – выругался князь Роман на ротмистра, не удержавшего своих гусар от заполоха. И сейчас они наделают бед: увлекут за собой остальных; московиты заманят их в ловушку, поймают на чём-нибудь и вырубят.

Казаки, а с ними и гусары, выскочили прямо на московитов и угодили под выстрелы с башен гуляй-городков. Те изрыгнули огонь из амбразур, дым выбросило из них как на пожаре. И стрелы, стрелы хлынули из-за щитов.

Но казаки с ходу вышибли оттуда пеших. Те бросили гуляй-городки и побежали. За ними пустились казаки. И там же, видя бегство пехотинцев, стала отходить московская конница.

Рожинский уже торжествовал победу. Он мгновенно забыл проступок ротмистра. И не видел он, что на другом фланге боярская конница и не думала отступать. Она всё так же шла порядком поодаль от них, готовая ударить им во фланг.

И здесь случилось замешательство. Одна рота вдруг повернула не в ту сторону, и её знамя поплыло не туда, куда надо. В другой роте решили, что ту смяли с фланга московиты, там развернулись и начали поспешно отходить. Ряды князя Романа расстроились…

Как раз в это время и ударили московские конники во фланг. Они сразу сбили запорожцев и гусар, врезались в них с саблями наголо. Рубиться стали накоротке, не дали ощетиниться гусарам копьями. И те дрогнули, когда оказались лицом к лицу с московскими боярскими детьми, наученными владеть саблей с детства. Дворянская конница оправдала себя в этом столкновении: смяла гусар, обратила в бегство всех запорожцев, начала рубить и польских пехотинцев, тут подвернувшихся под руку распалившихся. И сабли, одни лишь сабли пошли в ход. Вон там стремительно блеснул клинок, как лучик солнца ударил по глазам, и опустился… И крики раненых, и всхрап испуганных коней, и треск ломающихся копий от ударов о панцири, щиты, в упругие тела… А здесь какой-то московит вращает палицей и бьёт во всё, что попадает под неё… Секирами там двое рубятся и вскрякивают, как будто рубят под корень сосны для избёнки… И стрелы, повсюду стрелы летят дождём, а то свистят, поют поодиночке, свою цель выискивая торопливо… «Вжиг!» – ужалила одна и острой болью отдалась по телу… Вот тут упал с коня один ротмистр, какой-то забияка. А сколько падает гусар, никто уже и не считает… А московиты рубят, рубят тех, кто не сдаётся… Вон жолнеров, оставшихся в живых, уже погнали толпами всех в плен туда, к Пресне, под стены северной заносчивой столицы. И среди них попался в сети москалей какой-то знатный рыцарь, его доспехи блестят ярче всех…

Полки Рожинского бежали в панике к Ходынке. Вода опять вскипела под копытами, под брань на разных языках.

И вот гуляй-городки опять у московитов. И те потянули их обратно к городу: отбили так назад они последние трофеи у гусар и запорожцев.

А роты князя Романа, перемахнув через Ходынку, покатились дальше, к лагерю, хотя ужасный разгром был уже позади.

Но впереди, вдруг осознал с тревогой князь Роман, появилась новая опасность: что московиты загонят их всех в лагерь, осадят в их же стенах. И он заметался среди бегущих воинов, стал останавливать гусар, грозил мечом, кричал до хрипоты: «Куда, канальи!.. Куда! Остановитесь!..»

Но тут со стороны лагеря донёсся вой рожка, казацкого, заливистый. И так свежо, наивно спел он что-то. На миг внимание к себе он приковал, стал быстро приближаться. Вот показались сотни донцов. Они неслись галопом. А впереди всей массы конников скакал Заруцкий. Оскалив зубы, он дышит пьяно, он жаждет жёсткой драки. Да, он был неповторим. Он жил в своей стихии. Он словно коршун опускался на землю из полёта…

И крик донцов, опережая их, летел: «А-а-а!.. Ге-еть!.. Ге-еть!..»

В какой-то момент оба потока, бегущих гусар и донцов, пересеклись, но не смешались. Лишь вихрем пронеслись они друг сквозь друга. Подняв густую пыль, они покатились по инерции каждый в свою сторону. Но вот донцы Заруцкого остановились, с коней слетают, готовят самопалы к бою, всё под рукой у них. Вот встали они цепочкой редкой. И друг за друга никто не прячется. Ещё секунда, и зачастили самопалы свинцом по московской коннице. За первым залпом ударил второй, не слаженно, не столь густой пальбой. Но отрезвила и она распалившихся детей боярских. Те придержали коней, а вот уже и разворачивают их. Однако всё ещё они стреляют, стреляют на скаку и падают уже, редко, а всё же падают с коней. И это радует донцов, что вот такую лавину остановили они так быстро.

Бой длился ещё, но уже затихал накал страстей у речки под названием Ходынка.

Князь Роман остановился на её берегу. И в этот момент как будто оса ужалила его в ногу. И тут же под ним стал падать конь, подбитый другим выстрелом: упал, прижал его к земле…

Князь Роман заскрежетал зубами и стал ругаться на пахоликов, которые метнулись к нему на помощь.

– Осторожней…! Чтоб вам!.. Как тянете! Поднять и в сторону! – командовал он ещё, орал, но не от боли. Сильнее боли в ноге сдавило сердце стыдом, от поражения, от срама…

Пахолики подняли его на руки и осторожно уложили на подводу, которую уже пригнали откуда-то, и тронулись с ним к лагерю. Вот так бесславно возвращался гетман с битвы, её к тому же проиграв. А он лежал в телеге и всё ругался и кричал, пока не истощил, ослабленный, все силы.

Заруцкий догнал телегу, поехал рядом с ней и стал докладывать ему. «Пан гетман, мы их остановили! Они ушли к себе?.. Ну как?» – участливо осведомился он, нагнувшись в седле ниже, и заглянул ему в лицо.

И князь Роман обозлился на проклятую судьбу, доставшую его. Он оплошал, лежит как бревнышко, беспомощный, в простой телеге. А все глазеют на него, кругом сочувствующие рожи… И здесь же этот атаман, боярин «царика». Его же и пуля почему-то не берёт…

– Иван, сделай милость, проследи, чтобы поставили дозоры, – попросил он Заруцкого. – А то эти…

Он стал опять ругаться, но уже тише, слабея от потери крови, прикрыл глаза… Но нет. Открыл, подёрнуты они уже туманом. Ещё он что-то пробормотал и потерял сознание.

* * *

Под Троицей же Сапега собрал всё своё войско на совет о том, что делать дальше вот с этим упрямым монастырём. Уже целых девять месяцев стоят они под ним. Но последнее время всё было как-то недосуг, всё некогда, дела важнее выпадали. И вот теперь дальше тянуть было уже нельзя: подошло время принимать какое-нибудь решение…

«Ну, был бы праведник, а грех найдётся!» – так мысленно говаривал Сапега в таких вот ситуациях…

И этот день прошёл в разборках, спорах, криках, на том закончился. На следующий день всё войско вышло со знамёнами на поле за лагерем, за Красной горкой, подальше с глаз лазутчиков из-за стен обители. Там можно было погарцевать, построиться с изящными знамёнами всем ротам и полкам, так показать свою готовность к сражению.

В тот день была обычная разводка. Кому куда идти и под какие стены подступать, какие снасти и премудрости нести, в каком порядке, сигналы чтобы не забыли. Все знали чтобы, по какому пению трубы всем вскакивать на лошадей, что делать в том случае, когда мортира ударит раз, два или три. Все поняли всё и разобрались, и только к вечеру все разошлись по ставкам. Кто на Волкушу, кому остаться суждено было на горке Красной, ушли и за Келарев пруд, в лесок. Подле него стоял с полком Валямовский.

На приступ монастыря полки Сапеги пошли всё так же ночью. Опять мортиры заговорили с Красной горки, ударили по крепости, по стенам, затем умолкли. И на штурм первыми пошли казаки…

Всю ночь защитники трудились: рубили лестницы, метали камни и угощали огненным смольём штурмующих, дрались с настырными, коль удавалось взобраться им на стены всё же. Их просто побросали вниз, переломали руки, ноги, чтоб не пытались больше появляться на стенах без приглашения…

И вот к утру, когда уже все устали, запели горны, подали сигнал ко всеобщему отходу. На этом бесславно закончился очередной штурм.

* * *

Рожинский пришёл в царские хоромы, как всегда, не один, а с паном Валевским. Ещё был при нём полковник Вильковский. Тот редко появлялся здесь, у царя.

Прихрамывая, князь Роман вошёл в Золотую палату и сразу же сел на лавку, неуклюже и косо, откинул в сторону раненую ногу. Сегодня он был раздражён: из-за раны, да и дела у Зборовского не прибавляли веселья тоже. И он, не сдерживая себя, дал волю своей развязности так, как обычно делал у него в избе царь. Но нет, не получилось. Как ни выискивал он взглядом по комнате, к чему бы прицепиться, но так ничего не нашёл достойного внимания. Комната была пуста, совсем голая, одни стены, обтянутые золотной камкой. Стояли лавки голые и стол, тоже голый. Ещё было кресло. Не трон, но что-то на него похожее. Какой-то мастер соорудил его уже здесь, в Тушино, из доморощенных умельцев. Так поискав напрасно взглядом, он догадался, из-за чего царь всегда пялится на вещи в его избе. И он оставил эту затею, сообразив к тому же, как глупо мстить, отыгрываться на мелочах.

– Давайте сначала об окладах, – подал реплику Вильковский.

– Без казначея, дьяков – пустой разговор! – остановил Валевский их тотчас же.

И тогда они стали обсуждать положение у Зборовского.

– Вот ради того я и пришёл. Уж этому-то, де ла Гарди, Зборовский надрал бы…! Сапега не помог ему! Всё, всё из-за него! – вспылил князь Роман, стал массировать ногу, вдруг занывшую. Он был уязвлён, и здорово: царь совсем отбился от рук, завёл с Сапегой игры против него, а тот им прикрывается…

– Да, да, ты, государь, с ним милуешься, а он тебя и то не слушается! Там всё под «курятником» копается!

Димитрий стал отпираться от этого, выругался отборной бранью… Здесь все были свои, и он не церемонился, сыграл на потеху Вильковскому, когда поймал его ухмылку: похоже, тот млел, когда он вот так ругался изощрённо.

– Напиши давай, всё же ты государь, и от тебя исходит слово! – уловил князь Роман паузу в потоке его слов.

На его страдающем лице мелькнула просительная мина и странно преобразила его. В нём на мгновение появилось что-то похожее на лик святого, монаха в добровольном заточении. Вот так же когда-то преобразился Пахомка, перед тем как уйти.

Матюшка пошевелил губами, будто думал о чём-то, на самом же деле едва сдерживался, чтобы не ухмыльнуться, когда заметил униженный вид своего противника. Как этот миг был сладок ему, всё в нём сплелось, чего он добивался. Но он сдержал себя, не до того было. Согнуть хотел он его, боялся перегиба. Какой-то голосок нашёптывал ему, что с Рожинским такое не пройдёт бесследно.

Они договорились, что он обратится к Сапеге с просьбой, чтобы тот немедля послал часть войска из-под Троицы на помощь Зборовскому. Так и решили. И гетман ушёл со своими людьми, сутулясь и волоча раненую ногу, как ворон подбитое крыло, ослабленный, но ещё грозный и опасный.

Пришёл дворецкий, заскочил в палату шут, развеселить его не смог и стал за ним таскаться с унылым видом… Прошло полдня. Он пообедал со своими думцами.

Места хватило на дальнем краю стола даже для Федьки Лопухина. Тот, его думный дьяк, так ничего и не добился в своей поездке ко двору Сигизмунда. И он положил за это на него опалу, а милость вернул вот только что. За стопкой крепкой водки забылся утренний разговор с Рожинским. После обеда, отпустив всех, он вздремнул часочек. Его разбудил дворецкий. Он умылся, причесал кудри, а князь Семён потёр на нём кафтан, снял все пылинки. И он, как обычно, отправился навестить вечером царицу.

В горнице у Марины был весь её придворный штат. Среди всех её дам сразу же бросалась в глаза верховая боярыня царицы, Салтычиха, стареющая, толстая и неопрятная, в обтягивающем постную мину каптуре[66]. Тут же была ещё какая-то девица.

Её он не видел раньше вообще: вот этот прелестный локон, что выбился кокетливо из-под нежно-голубого убруса. Его сознание заполнило овальное и милое лицо, а мягкие губы невольно притянули взгляд. И остальных он как-то не заметил.

Он кивнул головой своей супруге, затем тихонько спросил дворецкого, показав взглядом на незнакомку: «Кто такая?»

– Девица Лопухина… – прошептал князь Семён.

Матюшка слегка поиграл бровями… «А может, наказать её, за её отца?»

Но, заметив тонкие мстительные губы своей супруги по закону, он молча вздохнул, готовясь довольствоваться сухой корочкой взамен кусочка лакомого…

Сейчас он пришёл к Марине, чтобы обсудить с ней их дела. Обрисовать же собирался всё в мрачном цвете. Благо слов и красок для этого ему было не занимать. Он не жалел их, как и ее.

– Мы, государыня, в ужасном положении! – начал он, но тут же остановился, когда она попросила всех дам удалиться из горницы.

– А ты, пани Барбара, останься, – велела она Казановск ой.

Дамы вышли, а вместе с ними и та юная кокетка. Он проводил её взглядом: нашёл, что она хороша и сзади…

– Так вот, государыня, всё это из-за Рожинского! Сапега невесть что делает! Там, под «курятником», торчит! – непроизвольно вылетело у него то же, что вот только что сказал князь Роман. – С походом тянет на Скопина, на де ла Гарди! Под них уходят ваши земли!.. Ваши же, сердце моё, ваши! – вскричал он, грубо тыча рукой в её узкую грудь, как будто она, Марина, была виновата в том. – Вы лишились уже Новгородских земель и Псковских недосчитались!..

Не земли его интересовали и не она. Ему было наплевать на то и на другое.

Марина вспыхнула, вся покраснела от этой его грубости, растерялась и не сразу нашлась, чем ответить… Одёрнуть! Пропустить мимо ушей? Тем дать повод ему и дальше поступать с ней так же… Смолчала…

Но пани Барбара шумно заёрзала на лавке и отвернулась от него, так проявляя своё возмущение его отношением к царице.

Вообще-то Сапега послушался его совета: отправил из-под Троицы на помощь Зборовскому пять гусарских рот и четыре роты пятигорцев… «Да поздно, поздно уже было!..» Там, под Тверью, Зборовскому уже дали по зубам, и Кернозицкий с Шаховским бежали тоже оттуда… А пан Александр дельно поступил: заслал всё же к шведам лазутчиков, как он советовал ему. И те уламывали шведов не воевать с ними…

– Что вы держитесь за москалей-то! – говорили те наёмникам. – Сигизмунд же ваш, швед по рождению, по крови! Ещё не так давно был вашим королём: носил он две короны! А что лишился шведской? Так всё же по закону, по закону! Ведь сколько лет сейм предупреждал его, что если он не вернётся в Швецию, то потеряет все права на неё… Вот и досталась корона его дяде! А что они дерутся? Так то по-семейному!.. А своего маленького сына, принца Юхана Казимира, он назвал в честь своего отца, вашего же короля, Юхана великого!.. Принц вырастет и объединит Швецию и Польшу!

Но в войске де ла Гарди оказались англичане, французы, голландцы, немцы, и даже какие-то там сербы были тоже. Вот и попробуй найди с ними общий язык. Да им вообще наплевать на всех королей. Сюда привёл их звон монет. А финны и шведы, те, как всегда, оказались верными присяге…

– Вот протестантская зараза как отравила целые народы! – воскликнул Димитрий и стал театрально расхаживать по её горнице, расстегнул кафтан, и его длинные полы ядовитофиолетового цвета замелькали у ней перед глазами. – Как в одной лодке ужиться католику и протестанту?! – уставился он на неё, смотрел и ухмылялся. – Спихнёт ведь, непременно спихнёт кто-нибудь один из них другого за борт! Во имя того же самого Христа! Ха-ха!..

Зло и грубо потешался он над её набожностью, её любовью к иезуитам, почтением к ним, сам ненавидел тех и протестантов тоже.

– Ваша светлость, да перестаньте же! – взмолилась Марина, казалось, сгорая вот в этом фиолетовом огне, когда он стал нападать и на обоих гетманов. Хотя она не жаловала тех, но есть же и приличия. К тому же они её соотечественники. И ей было обидно за них. – И не трогайте, как называете, моих иезуитов! Вы, вы!.. – споткнулась она, хотела сказать, что он не стоит и мизинца их, того же Адама Рожнятовского; над ним он издевался, из-за чего бедный доминиканец и сбежал отсюда.

Но она опять смолчала. Она уже узнала его, его злопамятность. Он припомнит и то, что пустяком считают многие, всё вывернет наизнанку. И она уже опасалась его, вот этого, непонятного для неё, преследования даже в мыслях… «Да откуда он появился вот такой-то!..»

Матюшка остановился, задумчиво посмотрел на неё. Только сейчас он заметил, что она покраснела, вот-вот, кажется, взорвётся из-за чего-то. Он не догадывался, что её чуть не убили его пылкие речи.

И он простился с ней, ушёл, так и не досказал многое, но с мыслью, что это всему причиной Казановская, почему-то настраивает против него царицу.

* * *

Известие о поражении Зборовского от войска Скопина и де ла Гарди и все подробности о том дошли до Троицы, до Сапеги. К тому же лазутчики донесли ему о силах Скопина. И он понял, что переборщил, воюя с Рожинским, и немедля выступил с полками из-под Троицы.

Узнав об этом, Скопин поручил де ла Гарди осаду польского гарнизона, засевшего в Тверском детинце. Сам же он перешёл к Калязину монастырю и часть войска перекинул на правый берег Волги. Там он занял удобные позиции, построил укрепление и посадил в нём гарнизон, чтобы встретить полки Сапеги ещё за Волгой.

А Сапега приближался к Волге осторожно. Он боялся большой стычки не меньше, чем Скопин. Они, как два бойца-тяжеловеса, знали, что если пропустит первым удар, то уже не встанет. Поэтому-то, встретив на пути к Волге потрёпанного Зборовского, Сапега охотно вернулся с ним назад к Троице. К тому же нашёлся и повод очевидный: они решили сначала взять всё же штурмом упрямую обитель, не оставлять её у себя в тылу.

В пятницу 28 июля 7117 года от Сотворения мира, по русскому календарю, 7 августа 1609 года – по-европейски, за три часа до рассвета, начался новый штурм монастыря. Первым на приступ пошёл Зборовский, к нему присоединился и Лисовский. Тот отступил из-под Ярославля, где он тоже был побит московитами. И вот теперь он оказался в одной связке с такими же товарищами по несчастью… Три раза сигнально грохнула пушка с Красной горки. И все бросились под стены, тащили лестницы, катили щиты, бежали с клинками… И вскрики оглашали каменные стены. Вот тут на месте с чего-то затоптались пятигорцы, давай стрелять по тёмным стенам… А там, на стенах, вспыхивали факелы, тотчас же вниз летели бочки с горящим смольём, туда же сыпались потоком камни, метались стрелы, ища в потёмках свою цель под стенами. Кряхтели катапульты, сбрасывая вниз валуны, ломались лестницы под их ударами, стучали холодно секиры. Пищали затинные грохотали, от страсти раскалялись докрасна, шипели и захлёбывались, выплёвывая гранату за гранатой на головы штурмующих.

Вновь трижды поднимали Зборовский и Лисовский всех воинов под стены, теряя на каждом приступе людей. И отступились они от своей затеи, отвели назад полки по ставкам. Так неудачно закончился и этот, уже третий штурм. Это была последняя попытка взять штурмом обитель святого Сергия. Но этого никто тогда ещё не знал. В обители крепились, готовились и дальше стойко нести все тяготы осады. А Сапегу поджимал, торопил неумолимый ход войны: ему угрожал Скопин своим присутствием на берегах Волги, хотя и стоял пока от него ещё далеко. И третьего августа, в четверг, как правоверный мусульманин, он выступил походом на Калязин монастырь, навстречу Скопину, своей судьбе. И провожали его падающие дождём по ночам звёзды. На путь славы: решили так гусары, направляясь к другой обители. В Троицкой же обители монахи, из уцелевших после штурмов, молились на те же самые падающие звёзды и благодарили небеса за спасение от настырного врага.

Глава 13

НОВЫЙ ХОЛОП

Ураз-Мухаммеда пригласили на приём к царю.

Димитрий собирался расспросить его о набеге калги[67] Джанибека вот только что на Русь. Точнее, расспросить не его, а его гостя. Тот жил у него на татарском дворе, пришёл же сюда, под Москву, из степей вместе с калгой.

Татары вошли к нему и остановились на расстоянии от трона, встали по ранжиру, как их ввёл в комнату Михалка Бутурлин.

Димитрий скользнул взглядом по Келмаметке, ничем не примечательном и сером. Тот забывался сразу же. Не задержал он глаза и на касимовском хане, уже примелькавшемся здесь в Тушино, но невольно обратил внимание на его спутника. Тот был лет тридцати. И чёрный волос вился у него, как у цыгана. Лицом он был белее обычного ногайца, выросшего в степи под ветром сухим, непостоянным. К тому же он был строен и, похоже, силён и ловок.

Таким увидел он Петра Урусова, крещёного ногайца, князя из рода хана Исмаила, Ураком названного в улусе при рождении. Тот явился с компанией ногайских мурз, каких таскал за собой и хан Кирмана.

Третьяков, как дьяк Посольского приказа, представил ему нового обитателя лагеря, подвластного ему.

И стройный белокожий ногаец, шагнув вперёд к трону, поклонился ему и тотчас же сделал шаг назад.

– Государь и великий князь, прими от твоего холопа, Петрушки Урусова, скромные дары!

Его голос, звучный, заполнил все углы палаты. Речь русская лилась непринуждённо из уст его.

И два ногайца, его телохранители, положили у трона саблю, кинжал и сороковку соболей. Так клялся он, ногайский князь, в верной службе, без заговоров, военную же добычу обещал делить с ним.

И так Матюша понял его.

– А государыне и великой княгине – солхатский ковёр! – продолжил Урусов.

Всё те же два ногайца поднесли теперь ковёр. Он, с коротким ворсом, в синих и красных тонах, был обрамлён затейливым орнаментом. Причудливо вплетались в его рисунок звёзды. Цвет жёлтый совмещался с красным и синим в пропорциях достаточных, чтоб ублажить всех взгляды. А чёткость линий расплывалась, глаза скользили свободно по ковру, ни обо что не запинались. Но в центре ковра вся картина резко изменялась. Там разворачивалась забава для владык, известная всем царская охота. Там всадники в белых тюрбанах натягивали луки, чтобы пустить в оленей стрелы. Один ловкий наездник, в красных штанишках не по сезону, поймал арканом беспомощную лань, а её глупые подружки метнулись в испуге по сторонам и тут же угодили под сабли удалых нукеров. В другом конце рисунка всадники усердно рубили саблями кого-то. Один из них прицелился в зверя породы непонятной: не то это лев, не то барс, а может, волк, простой степной разбойник. Стрелок прицелился и замер на ковре, не в силах был нажать на спусковой крючок… И собаки, везде псы, раскрыли злые пасти… Ковёр цветами успокаивал глаза, а сюжет охоты наводил на что-то мысли…

– Государь! – вновь обратился Урусов к нему. – Прими ещё от меня, твоего холопа, аргамака под седлом! Он на твоём дворе стоит!

– А ну, пойдём, пойдём посмотрим! – вдруг загорелся Димитрий, быстро поднялся с трона. Забыл он почему-то, что он царь. Его потянуло испытать вот этого ногайского князя, как говорят, наездника лихого.

Когда Димитрий встал, Третьяков растерялся, застыв на месте возле трона. Вот только что царь сломал незыблемый порядок приёма знатных гостей; дело неслыханное на Руси…

Все двинулись за царём, смешавшись гурьбой, и первыми пошли татары.

Но Третьяков не был бы везде первейшим дьяком, будь связан он покрепче каким-то никчёмным ритуалом.

«A-а, наплевать!» – очнулся он от столбняка, метнулся вперёд и толкнул Салтыкова, случайно подвернувшегося на пути.

– Ты что пихаешься-то, нахал! – пробурчал тот, в ответ тоже двинул его, по-стариковски, костлявым слабым локотком.

Но Петька был уже впереди всех. Он торопливо раскрыл дверь перед царём и изогнул в поклоне спину. А когда Димитрий перешагнул порог, он первым выскочил вслед за ним, бесцеремонно оттеснив назад и Ураз-Мухаммеда.

Димитрий вышел на теремное крыльцо, снял кафтан и небрежно бросил его в руки дьяка, тенью скользнувшего за ним. Расстегнув тугой ворот рубашки, он пустил под неё свежий воздух и вздохнул полной грудью.

Был конец июля. Жара стояла невыносимая. Палило солнце. На небе не было ни облачка. После недавних дождей ужасно парило, как в баньке было.

Сбегая по ступенькам вниз с крыльца, он заметил, как ногайцы, что стояли у коновязей, засуетились и вывели вперёд коня. А вот они уже спешат к крыльцу, к нему навстречу.

Он сделал шаг от крыльца и остановился, когда вперёд вышел Урусов, взял под уздцы аргамака и подвёл его к нему.

Это был жеребец бурой масти, хвост и грива, чёрные, были коротко подстрижены. Он был высоким, красиво сложённым. И сбруя из чёрной дубленой кожи была украшена круглыми серебряными кованцами. На его переносице блестела продолговатая золотая решма. Аргак седла обтягивала кожа, а самый его верх был обит зелёным бархатом[68].

«Откуда у татарина такой-то? Не иначе своровал! – заключил он. – И в этом седле качался какой-нибудь московит, тот же боярин! Уж больно дорого для ногайского князька!»

– Аргамак, государь… – начал было Урусов.

– Не говори! – остановил он его. – Я отгадаю сам! Бухарский?

– Нет, государь, – покачал головой Урусов. – Туркменский.

– Турецкий?!

– Туркменский, порода та же, – ответил Ураз-Мухаммед, помогая своему другу.

– А-а! – разочарованно протянул Димитрий, но всё же стал осматривать коня, чтобы показать этому степному князьку, что и он тоже разбирается в лошадях.

Урусов, ничуть не удивлённый этим странностям царя, о них он был уже наслышан, стоял и ждал, что будет дальше.

А царь-то, царь возится как простой холоп с конём: он заглянул ему сначала в зубы, промычал что-то одобрительно, нагнулся и, выставив широкий зад, обтянутый синими суконными портами, уже с залысинами, пощупал – нет ли опухолей под коленками у аргамака.

И у Урусова вдруг всплыло перед взором лицо Джанибека. Тот никогда бы и не подумал вот так гнуть спину, лезть чуть ли не под коня, хотя и превосходного… В его памяти всё ещё было свежо. Он расстался с калгой вот только что, ещё не прошло и недели…

* * *

Сапега не стал подходить к Волге. Он остановился лагерем за десяток вёрст от Калязина, под Рябовым монастырём. Там он основательно укрепился, затем выслал разведку к лагерю Скопина. Туда ушёл с конниками Виламовский и подошёл близко к укреплениям московитов. И запорожцы, гарцуя на виду у русских, закидали их лагерь насмешками и бранью: «Дол-бёжники! Гущееды!.. Два брата с Арбата и оба горбаты!..»

В ответ оттуда, из-за рогаток и козлами одёрнутого лагеря, со рвом к тому же, та же ругань: «Задрипанцы!.. Казак коли не пье, так воши бье!..» Потом ещё что-то… Кричали. Только кричали. Но так никто и не вышел из лагеря, не клюнул на соблазн погарцевать, сразиться на клинках, хвастливо показать удаль на виду у всего войска.

И Виламовский вернулся без языка, ни с чем.

Сапега, хмуро встретив его, выругался: «Чёрт возьми! Полковник, ты мне скажешь, может быть, что там у Скопина?!»

Второй раз уже он пришёл сюда, под Калязин монастырь, но так и не знал силы Скопина.

– Ну, как слепые!..

Хотя ему и донесли, что наёмники разругались со Скопиным из-за окладов и двинулись из-под Твери назад к Новгороду вместе с де ла Гарди, но часть из них с полковником Сомме ушла всё же со Скопиным к Калязину. Но сколько их было там и сколько своих воинов было у Скопина – то было неизвестно…

Наступил вечер.

Сапега вышел с полковниками из своего шатра. Вот только что они приняли решение дать завтра сражение Скопину.

Выйдя из шатра, они сразу окунулись в бодрящий прохладный воздух, а по ночам он был уже стылым. Время шло к концу августа, и на деревьях и кустах появился первый жёлтый лист, трава стала буреть и жухнуть. Костры горели в лагере теперь подолгу. И ратники засиживались возле них, млели у тепла, травили басни там какие-то.

Звезда, падая, вдруг чиркнула по небосклону. И Сапега загадал, как делал когда-то в детстве, что, если первым откроет рот Будило, тогда завтра день будет удачным.

Но тут откуда-то, из вечерней темноты, появился поручик Стравинского и кивнул головой ему, своему полковнику.

– Пан гетман, мне срочно нужно в полк! – извинился и попросил разрешения удалиться Стравинский.

«Молчун, а тут с чего-то!.. Что значит это?» Сапега тихо усмехнулся и выбросил всю эту чушь из головы.

Полковники попрощались с ним и разошлись по своим станам.

Утро. Ещё до зари по огромному лагерю, в разных его концах, пропели рожки, отыграли побудку, и всё зашевелилось. Военный лагерь словно грудью задышал.

Сапега, перекрестившись перед сражением, долгим и полным всяких неожиданностей, как он предполагал, вышел из своего шатра. Тут, подле шатра, уже толпились его полковники: Будило, Стравинский, Виламовский, Зборовский тоже был уже здесь, и кучкой стояли ротмистры. Все ждали его.

– Господа, задача вам ясна: надо выманить противника в поле и там разбить его! Детали вы уже знаете! Прошу разойтись по своим местам и действовать в соответствии с моим указом!.. Да поможет нам Бог, Панове!

Все разошлись, с ним остался только Зборовский.

– Александр, – положив руку на плечо полковника, начал Сапега, направляясь с ним к лошадям, которых держали под уздцы пахолики, – ты возьмёшь на себя управление всем войском, пока я схожу на выездку, на сшибку, проведаю силы у Скопина.

– Пан гетман, неужели это не может сделать кто-нибудь иной?! – попытался отговорить Зборовский его от опасного намерения.

– Нет, нет! Я хочу увидеть всё сам!

Об этом они уже говорили ещё вчера, поспорили даже, но впустую: Сапега был упрям…

Они сели на коней, пожелали друг другу удачи и разъехались к своим полкам.

Всё войско выступило из лагеря и выдвинулось вперёд на пять вёрст в сторону укреплений Скопина. И там горнисты сыграли в полках: «Стоять в порядке боевом!»

А тем временем Сапега устремился с одним своим полком дальше и на подходе к лагерю московитов наткнулся на их дозоры. И тотчас же там, в лагере, за укреплениями, забили тревогу, и оттуда стали выходить конные сотнями. Они построились во фронт. Там ударили в набаты, и конники пошли на него, на его полк. Завязались стычки, скорые, нехитрые. Обе стороны стали пытаться зайти с флангов друг к другу в тыл, но тут же противник отходил назад, когда замечал эту уловку. Затем всё заворачивалось опять к началу… А из-за укреплений вытягивалось и вытягивалось всё больше и больше конников. И вот те, с которыми Сапега сцепился вплотную, вдруг по сигналу оттуда, из массы конных боярских детей, откатились к ним. Там стал просматриваться какой-то порядок, но вот он установился, похожий на три эшелона. А вон и фланги проявились.

«Всё ясно!» – сказал Сапега сам себе.

Он уже дважды сходил в атаку. Теперь противник показал себя, он понял, чем же силён Скопин, тот перестал быть для него загадкой.

Рожок его горниста пропел сигнал к отходу. И его полк повернул за ним, за его хоругвью, увлекаемый весёлым разбитным горнистом. Он вернулся к своему войску и пошёл с ним обратно на Скопина теперь уже боевым порядком на два крыла. На одном, правом, был Зборовский со своим полком, и там же пошли пятигорцы и казаки. На другом крыле, у полковника Стравинского, сил было не меньше. Центр же он взял на себя, пошёл центром с полком своих гусар.

Полки Скопина-Шуйского, не отрываясь далеко от своего лагеря, поджидали их, стояли так же, вроде бы двумя крылами. Но вот их строй с чего-то вдруг рассеялся, что привело Сапегу сначала в недоумение, а затем и в ярость. Он был не в силах сообразить, каким же числом явились всё же те на поле сейчас-то: так быстро там, в их рядах, всё менялось прямо на глазах. То в кучу с чего-то собирались они по кроткому сигналу трубы, а то, напротив, рассыпались в беспорядке, как будто, забавляясь, там играли… «Татарщина!..» Как эта манера драться раздражала его, воспитанного в духе рыцарства, где силу проявляло мастерство, умение владеть оружием, а крепость лат спасала жизнь. Но не трусливый бег, и не обман и хитрости одни лишь, затем удар исподтишка, в том месте, где не ждёшь, наносится он беспощадно… И он пустил первыми на них запорожцев: наскоком лёгким те пошли. Смять их не представляло бы труда… Так он хотел увидеть реакцию Скопина… Но странно, московиты не сразились даже с запорожцами и стали отходить. Тогда за ними двинулся он со всеми полками. Они же, русские, ещё быстрее покатились назад, туда, к своему лагерю, и стали втягиваться за козлы, в глухое и неприступное укрепление. И оно словно всосало их в себя. Мелькнул последний конник, осело облако из пыли, захлопнулись ворота. Там будто запечатали сундук, обтянутый железной полосой. И тотчас из-за рогаток, из-за земляного вала началась ружейная пальба, а пушки захаркали гранатами. И запорожцы отошли назад, вернулись на правое крыло к Зборовскому.

В тот день так и не получилось сражения. Московиты не показались больше из-за своих укреплений. Не поддались они на вызовы, на провокации ни казаков и ни гусар. И Сапега вернулся в свой лагерь злым, усталым: который день уже он был в седле.

На этом прекратились даже стычки с московитами. Туда, под их лагерь, он посылал теперь одни дозоры. Скопин же сидел в своём лагере, как в неге восточный сибарит, и не шевелился. Он ждал чего-то. Не отвечал он и на мелкие набеги пахоликов, шнырявших по окрестным деревням в поисках зерна, грабивших крестьян. И те бежали с семьями, попрятались в лесах. Пахолики же, опустошив деревеньки, запалили всё в округе. И над Волгой, над урёмными лесами, потянулся тёмный дым.

Так прошло два дня в отдыхе, в бездействии. И вдруг всё воинство в полках взорвалось, и возмущение там прокатилось.

Из большого лагеря, из Тушино, пришла смутившая всех весть: король Сигизмунд двинулся походом на Россию. Об этом глухо, но уже давно говорили в полках. И вот пришло известие, и оно перевернуло всё. И Рожинский по этому случаю просил Сапегу немедленно прибыть в Тушино. Сапега свернул свой лагерь и быстрым маршем двинулся на Троицу.

Да, 8 августа 1609 года Сигизмунд отправился из Вильно в Оршу, где был намечен сбор его войска для новой военной кампании Польши против России.

В большом лагере под Тушино, куда Сапега прибыл со Зборовским, они застали войско в раздорах. Оно раскололось: одни стояли за короля, хотели перейти на службу к нему, другие объединились в конфедерацию Рожинского, чтобы защитить свои права перед королём, свою добычу в своей войне вот здесь, в Московии.

Князь Роман встретил его на крыльце своей избы, обнял и дружески похлопал по спине. Голос у него дрогнул, когда он стал извиняться за прежние раздоры с ним, и всё притопывал, странно притопывал ногами. Он потащил его сразу к себе в избу, обнимая левой рукой, а правой опираясь на трость. Он прихрамывал и кособочился, неуклюжий и какой-то смешной. Передвигался он, однако, живо, взбодрённый событиями последних дней.

Сапега не видел его с весны, и его неприятно поразила эта перемена в нём.

Вскоре в избе собралась вся войсковая старшина, поднялся шум, все были взвинчены.

Князь Роман хотел было провести совет, но из этого ничего не вышло: всё повернуло на обычную попойку. Благо для этого был повод. Да и никто не был расположен принимать сейчас какое-либо серьёзное решение. И он усадил Сапегу рядом с собой за стол и весь вечер не отпускал его от себя. Все разногласия между ними были сняты, обиды остались тоже позади. И Сапега присоединился к его конфедерации. Он посчитал для себя приемлемым встать сейчас на его сторону.

Войска же Сигизмунда подошли 19 сентября к Смоленску и расположились там, в лагерях, со всех сторон крепости, отрезали её по всем дорогам от остальной России. Так началась беспримерная осада Смоленска. Она длилась двадцать месяцев.

А конфедераты князя Романа составили соглашение. В нём они просили короля выйти из Московии, где они, воюя за дело царя Димитрия, уже пролили много польской крови за него и клялись всеми клятвами довести его дело до конца. И если его величество, их король, писали они, дорожит честью своих верных подданных, то прислушается к их просьбе. И с этим соглашением они отправили своих посланцев, двух ротмистров, Казимирского и Яниковского, под Смоленск, к королю. Под Москвой же, в Тушинском лагере, военная жизнь замерла, уныло стало, скучно.

* * *

Как-то в эти дни Заруцкий явился в хоромы к царю, куда тот вызвал его. Там, в думной комнате, уже сидели Михалка Бутурлин и Лев Плещеев, дремал старый Салтыков и там же был Трубецкой. Усаживаясь на лавке рядом с Трубецким, Заруцкий мельком скользнул взглядом по собравшимся и, не заметив Третьякова, вздохнул свободнее. Он ненавидел думного дьяка… Ох, как же тот был умён! А злоречив-то, язык – как у сатаны. Не знал атаман в жизни страха, а вот столкнулся с московскими дьяками здесь, в Тушино, а языки-то у них раздвоенными оказались…

Но больше всех опоздал к царю дьяк Иван Грамотин. Да и вошёл-то он в думную не сразу. На какое-то мгновение он задержался у самого порога, кому-то сказал что-то шёпотом, с присвистом. За ним мелькнуло лицо юноши, и он, испуганно моргнув, грубо оттолкнул его от двери и прошипел: «Пшё-ол отсель!».. Юнец исчез, а дьяк, переступив порог, поклонился царю, прополз, казалось, ужом до лавки и уселся в самом углу комнаты, полагая, что царь не заметит его.

– Кто там ещё у тебя?! – строго спросил Димитрий его, рассерженный за опоздание на думный совет.

– Государь, то мой кравчий Илюшка Милославской, – промямлил дьяк; он струсил, и здорово, наткнувшись на хмурый взгляд царя. – То малый неразумный!

Димитрий покачал головой:

– Не таскай сюда всякое!.. Здесь не проходной двор!

Ему не понравился тот малый, ещё юнец, но свой взгляд тот не отвёл, как будто был намерен соперничать с ним, с царём…

Грамотин испугался и послушно закивал головой.

– А он того малого добре любит, душу за него выронит! Хи-хи! – хихикнул Плещеев, не упустил момент, чтобы не ковырнуть дьяка: топить, топить его, хитрого и скользкого, чтобы быть самому ближе к царю…

Никто не знал тогда, что вот этот отрок, юный малый, с тонкой и изящной фигурой, которого сейчас не прочь был пнуть всякий, станет всесильным боярином, царским тестем. Его дочь Машенька царицей будет. А в малолетстве, когда её отец был ещё беден, она сама ходила в лес по грибы, их продавала на базаре. Он же, сейчас Илюшка Милославский, отведает в жизни дней счастливых длинную череду, умрёт, и будут отпевать его три патриарха сразу: явление невиданное на Москве, и никогда оно уже не повторится… Хотя какая радость для покойника: кто будет отпевать его… Но вот сейчас он у дьяка на побегушках, его кравчий, следит за его столом, чтобы Ванька Грамотин не съел чего-нибудь ненужного и чтобы его никто не отравил и его стол был бы изобилен…

Они стали обсуждать неотложное, то, что беспокоило всех: Скопин с де ла Гарди взяли Переславль. Там была уже их ставка. Всё ближе и ближе подходят русские и шведы к Москве. И эти вести заставляли задуматься, к тому же по лагерю стали бродить ненужные слухи…

Дверь несмело скрипнула, и в комнату вошёл сначала Юрий Хворостинин, за ним бочком Третьяков, и оба были смущены с чего-то… А-а, вот и ещё очередная худая новость: уже и Александровская слобода за Скопиным, он перешёл туда, там его ставка теперь. Совсем, совсем близко от Троицы.

– Сапега прислал письмо: просит помощь у Рожинского! – с юношеским восторгом выпалил князь Юрий. Ему, чудаковатому, читающему не те книги, и всё небогословские, царь почему-то прощал многое. И Петька Третьяков пускал его вперёд к царю, когда приходили худые новости, с хорошими бежал тотчас же сам.

– А где её взять-то? – засопел Салтыков, очнувшись от послеобеденной дремоты, и уткнулся в свою братину с вином, царским угощением.

Трубецкой же сидел и странно жмурился, глаза у него слипались: он устал, не выспался. Вот только что, ночью, он вернулся из-под Коломны, сходил туда с полком впустую. Сейчас же он сидел, и голова у него сама собой клонилась к столу от хмельного царского пития. Вот-вот, казалось, упадёт, и он стукнется лбом о стол… «При всех-то!» Он вздрогнул от этой мысли и вскинул вверх голову, повёл красными глазами по сторонам. Но никто вроде бы ничего не заметил. И он успокоился, растянул рот в глубоком зевке.

Матюшка покосился на него.

«Уж не к гулящим ли женкам стал заглядывать Трубецкой, как вон тот атаман с Дона…»

Но ему не дали додумать об этом.

Теперь хорошую новость сообщил уже сам Третьяков.

– Урусов перекрыл дорогу из Слободы на Москву, не пропускает туда хлеб! Лазутчики доносят: там уже начался голод и чернь вот-вот скинет Шуйского! – с трепетом, поспешно стал выкладывать он дальше.

– Запиши, – велел Димитрий ему, – когда Урусов вернётся, пожалую его шубой на соболях!

Хвастанул Матюшка в нём, хвастанул в очередной раз. Шуб у него уже не было, их куда-то растащили московские дьяки. А перед его мысленным взором мелькнуло лицо ногайского князя: упрямый подбородок, чёрный волос, чуть вьётся, взгляд дерзок, очень дерзок… Но такие были ему по нраву… «Тот не вот этот, Плещеев, скользкий, как медуза!»

Плещеев перехватил его взгляд и засмеялся, затем льстиво промолвил, наклонив в его сторону голову: «Велик и мал живёт государевым жалованьем!..»

Он был любезен лишь с ним, с царём.

Глава 14

ПОД СМОЛЕНСКОМ

Войска Сигизмунда стояли уже более двух месяцев под Смоленском, зажав его в тисках осады. Ставка короля Сигизмунда, сердце всей армии Посполитой, устроена подальше от всех опасностей войны, вдали от города вниз по течению Днепра, в обители Пресвятой Троицы, в местечке живописном, премилом и святом. Чуть выше этой ставки, вверх по течению Днепра, на том же берегу, расположил коронный гетман Жолкевский свои полки вокруг Борисоглебского монастыря. За ним же, ещё выше по Днепру, и, разумеется, ещё ближе к крепости, устроился пан Стадницкий в ветхом монастыре Святого Михаила, на берегу Чуриловки, речушки небольшой. Литовский канцлер Лев Сапега занял было в спешке Спасов монастырь, тут же рядом по соседству с ним. Потом, когда его достали ядрами со стен ближайших крепостных, он отошёл подальше от того монастыря. Стан пуцкого старосты, полковника Людвига Вейера, выдвинули ближе всех к крепости. Он расположился за Чуриловкой, по ту же сторону её, где и сама крепость находилась. Но батареи пана Людвига не только здесь. Они ощерились жерлами на крепость ещё и за Чёртовым оврагом, на берегах грязной Рачевки, которая течёт по другую сторону крепости. Стоят они и у дороги, что вьётся левым берегом Днепра, идёт же на Москву, выходя из крепостных Фроловских ворот, где колокол висит набатный. И там же, за Рачевкой, гуляют вольно, по-степному, по таборным законам, себя и неба не стесняясь, из Запорожья казаки. У них свой казацкий гетман, Олевченко, обычай, круг, шатры, кабак и многое иное. А на другой, на правой стороне Днепра, как раз напротив крепости, в палатках мёрзнут и в скуке время коротают роты гетмана Потоцкого и маршала Дорогостайского, перекрывая дорогу на Москву. Та идёт на правом берегу Днепра, и тянет всех с запада походом почему-то всё туда же – nach Osten!.. Nach Osten!.. Как и во все века!.. Заметить надо бы ещё, что по дорогам на Ельню, в Молоховский городок, в Мстиславль и Красный повсюду есть польские заставы. А подле крепостных стен, вплотную охватив их полукольцом и как бы прижимая к берегу Днепра, нарыты траншеи, брустверы, повсюду шанцы и туры для защиты пушек и пехоты.

Вот так в ту пору снаружи выглядел Смоленск, точнее всё, что от него осталось: одна лишь крепость.

* * *

Жолкевский слегка наклонил голову в дверях и вошёл в просторную трапезную Борисоглебского монастыря. Там его встретил говор, стук палашей и лавок, лихие выкрики и смех. Но тут же при виде его, коронного гетмана, ротмистры и полковники вскочили со своих мест.

Коротким быстрым шагом старого кавалериста Жолкевский прошёл к председательскому месту и негромко пригласил всех садиться: «Панове, прошу садиться!»

Сев в кресло, он, сухой и невысокий ростом, чуть в нём не утонул. Он дождался, пока не стихнет шум, затем уже велел: «Приведите Модзелевского!»

И прапорщик, стоявший у двери, тотчас же вышел. Через минуту жолнеры ввели в зал молодого гусара с нашивками ротмистра.

Гусар переступил порог, остановился и невольно поёжился под суровыми взглядами рыцарей, восседавших тут, в трапезной с низкими и крутыми сводами, похожей на мрачный каземат.

– Пан Модзелевский, прошу сюда! – показал Жолкевский на середину зала. – Сюда, сюда, ближе, – пускай все видят!

Гусар прошёл вперёд, встал перед ним и бойко взметнул вверх взгляд, надеясь по выражению его лица определить свою судьбу. Но лицо гетмана, усталое, с морщинами от пережитого и забот, ему ведь шёл уже шестьдесят четвёртый год, не выражало ничего. И наш гусар поник, отвёл в сторону глаза. На его простоватое лицо набежала тень, и сразу же обвисли его красивые усы. И он стал выглядеть так, будто всю ночь кутил с дружками, под утро же свалился пьяным, но его тут же подняли и привели, хмельного, полусонного и неумытого, сюда, на суд чести, где кто-то будет решать за него – жить ему или нет. И в то же время во всей его статной фигуре сквозила удаль, сила, молодость, напор. И он плевал на всякую опасность, и в том числе на ту, что странным образом придвинулась к нему вплотную.

Жолкевский напомнил всем, зачем они собрались. Он не стал повторять обвинения ротмистру и предложил послушать его самого, что скажет тот в своё оправдание. Но рыцари, рассеивая скуку после обеда и разминаясь на травлю слабого и на загон: ату его, ату! – зашевелились нервно все.

– Панове, это же позор!..

– Тише, тише! – поднял руку гетман. – Так ты нашёл того татарина? – спросил он ротмистра. – Как его, говоришь, а?

– Лупин, пан гетман, – вяло ответил тот и опустил голову. – Нет, не нашёл…

«Ну всё, теперь никто уже не поможет тебе! – мелькнуло у Жолкевского. Он знал, что если дисциплинарный механизм запущен на войне, то остановить его нелегко, и, сожалея, взирал с досадой на гусара. – Молодой, горячая голова, добрый рубака. А вот чуть отпустишь вожжи – так сразу грабить… Не пресечь – начнётся разбой!»

Он перевёл взгляд на рыцарей, ожидая, что скажут они, хотя догадывался, что судьба ротмистра была предрешена. Сейчас, однако, ему было не до суда, не до этого мальчишки-ротмистра. Тот напакостил, да напакостил-то по-мелкому, и не может выпутаться из этого дела. Его беспокоило иное: начавшаяся с большой задержкой военная кампания против Московии оборачивалась затяжной войной… «При опустевшей-то королевской казне!» И вину за это он мысленно возлагал в немалой степени на короля. Сначала тот, ещё до похода, разгласил о нём по всей Европе… «Вести дошли даже до Рима, до папы!» Затем, разумеется, он вынужден был начать его. И всё откладывал и откладывал выступление… «Вот и дотянул до осени!»

Изредка бросая отсутствующие взгляды на рыцарей, бурно осуждающих молодого ротмистра, он облокотился о ручку кресла, думая всё о том же.

Он не раз пытался склонить короля идти сперва в Северскую землю: ту проще было повоевать и этим успехом вынудить сейм раскошелиться дополнительными затратами на большую войну. Но Сигизмунд решил сразу брать Смоленск – самую мощную крепость русских. На это его толкали Гонсевский и Лев Сапега. Они уверяли его, что смоленского воеводу Шеина легко будет склонить на сдачу крепости, как только увидит тот под её стенами короля.

И вот теперь сложилась патовая ситуация: войско стоит под Смоленском уже третий месяца, а в крепости никто и не помышляет о сдаче.

Всё, всё вышло не так, как замышлял его величество!.. Застряли! Крепость брать нечем, стенобитных орудий нет. Пехотинцев всего-навсего пять тысяч. Нет! Такая оплошность непростительна! Да и Шеин совсем не простачок! С переговорщиками вежлив, мягок, обходителен, а как доходит до дела – твёрд, разумен, не паникует. Дважды провёл того же Богдана Велижанина. Первый раз русские встретились с ним и сказали, что не прочь начать переговоры о сдаче. В стане короля обрадовались, опять снарядили Богдана под стены. Осадчики же долго по-приятельски говорили с ним, напоили водкой и, отправляя назад, заявили на прощание, что нарушать присягу царю Василию не будут и крепость не сдадут…

Когда об этом сообщили Сигизмунду, тот был вне себя от ярости.

– Вейера ко мне! Немедленно! Живо!..

Но Людвига Вейера в монастыре Святого Духа не нашли. Не оказалось его и у запорожских казаков Олевченко, что стояли рядом, прикрывая батареи. И вестовые короля долго таскались по шанцам и батареям вокруг крепости, прежде чем наткнулись на него.

Там, в ставке короля, в монастыре, в игуменской палате, Вейер застал Жолкевского. И там же были с полковниками Дорогостайский, Потоцкий, придворные чины.

И Сигизмунд, мрачный и обозлённый, заговорил о штурме. Встав с кресла, он заходил по палате, и почему-то его рука искала шпагу, а её не было на боку. И он косился глазами на Потоцкого, как будто за поддержкой. Потом он сорвался, в запале накричал на Вейера, когда тот раскрыл было рот, и велел немедля, ночью же, подвести к стенам шанцы.

– А с утра начать обстрел! Вам ясна задача, пан Людвиг? – скрипучим голосом закончил он, вымещая своё раздражение на нём.

– Да, ваше величество! – пропыхтел полковник в пышные усы, щёлкнул каблуками и подтянул живот, не понимая, что случилось с их королём, обычно медлительным и каким-то сонным, нерешительным.

– Идите – исполняйте! – приказал король и недовольно дёрнул узкими плечами, затянутыми в тёмно-серый походный кожаный камзол.

Бедный полковник, не виноватый во всём этом, поклонился королю и вышел из палаты, мельком заметив взгляд Потоцкого: тот как-то странно глядел на короля, видимо, довольный чем-то.

«Тому-то как раз это и нужно было!..»

На подготовку ушёл день. Затем полковая батарея Вейера открыла огонь по стенам крепости. Из-за Днепра её поддержала огнём батарея Дорогостайского. Основной огонь обе батареи направили на Богословскую башню, где, как донесли перебежчики, было самое уязвимое место крепости. Ядер не жалели: долбили и долбили стены каждый день с утра до вечера, чтобы заставить русских выбросить белый флаг. Одновременно повели подступной ров. К концу пятого дня непрерывного обстрела башня не выдержала, рухнула, и в пролом устремилась пехота кавалера Мальтийского ордена Варфоломея Новодворского. Гусары же в пролом не пошли, атаку никто не поддержал, и она захлебнулась.

За ночь осадчики поставили в проломе сруб и завалили его камнями, а для надёжности позади него возвели высокий земляной вал.

Приказ короля Вейер выполнил, но крепость устояла.

И снова в штурмах наступил перерыв, и на крепость опустился паралич затишья.

* * *

Жолкевский зашевелился в кресле, меняя позу, уже устав от этого суда над ротмистром.

Он понимал, что пока рядом с королём будут Потоцкие, убедить его оставить Смоленск и идти на Москву едва ли удастся. Те будут всячески противиться этому. И у Якова, и у Стефана были свои интересы тут, под Смоленском: тут их держали старые земельные владения.

О том же, что крепость будет стоять, говорило многое: и то, что русские сами выжгли посад, и то, что в осаду сели по всем правилам. За высокие каменные стены ушло до трёхсот тысяч человек. Уходили из посада, ближних деревень и поместий. Вот из них-то Шеин и формировал отряды уже за стенами.

С некоторым удовлетворением он отметил, что крестьяне не прислали в Смоленск даточных из уездов. В этом сыграл свою роль меморандум короля о вольности крестьянам, который тот издал под его давлением… «Всё-таки в чём-то мне удалось убедить короля!» Однако мелкие удачи не радовали его. Общая картина была неутешительной. Войско не только поздно вышло в поход, но и оказалось не готовым к длительной осаде. Стенобитные орудия лишь недавно сняли из-под Нарвы, везли из Ливонии. И раньше чем через месяц-два ждать их не приходится… «А без них крепость не взять!» Об этом он пытался не раз поговорить с королём, но безуспешно. По совету Потоцких тот уже набрал французских и немецких минёров. Те подвезли петарды[69], и в стане короля все были уверены в успешном штурме. А его чёрт дёрнул сказать как-то на приёме у короля, что петардами и подкопами крепость удаётся взять только при оплошности осаждённых. Русские же всегда начеку, и у крепости есть слухи[70]. А Шеин – опытный воевода. Он разумно организовал оборону: у него каждый отряд отвечает за свою башню и стену, все защитники повязаны поручными…[71]

– Пан Станислав! – резко оборвал его Сигизмунд. – Я постоянно слышу: Шеин, Шеин и снова Шеин! Вы что, думаете за него?! Ни о каком отходе не может быть и речи!

А он не отступал, хотя и клял себя, что начал вот так, без подготовки. Он всё ещё надеялся склонить короля к своему плану: идти на Москву, где есть союзники в Тушино, а также среди тех бояр, что стоят за Димитрия…

Это окончательно взорвало Сигизмунда, и он накричал на него в присутствии Якова Потоцкого. Тот, личность серая, не скрывая злорадства, стоял тут же, видел унижение его, своего недруга, вечного соперника.

– Пан Станислав, не говорите мне больше об этом самозванце! Я слышать о нём ничего не хочу! Хватит с меня и одного! – поползли вверх у короля брови, обнажая большие круглые глаза и его странный взгляд, как будто он был напуган чем-то. Замкнутый, уязвимый и напряжённый, он был лишён ярких привычек и пристрастий и редко выходил из себя вот так, как сейчас…

Жолкевский прислушался к бодрому монотонному говору рыцарей и к Дуниковскому, басившему за всех по-деловому:

– Пан гетман и вы, Панове полковники! Модзелевскому нет, и не может быть прощения! Он опозорил честь гусара! И только кровь смоет грязь со знамени нашего полка!..

Полковник выговорился, сел, отер платком вспотевший лоб, опёрся о тяжёлую турецкую саблю, чтобы скрыть неуверенность, понимая, что вынес смертный приговор своему же ротмистру.

Страстная речь Дуниковского оказала на рыцарей своё воздействие. Стало ясно: судьба нагрешившего ротмистра уже никого не интересует.

– Я же говорил тебе: найди того татарина, – тихо сказал Жолкевский ротмистру, – Теперь пеняй на себя.

Ему, в общем-то, было всё равно, что будет с ротмистром. Но заниматься этим мелким делом тем не менее приходится. С другой же стороны, эта история с ротмистром сейчас была кстати. На нём можно будет показать пример исполнения дисциплинарного наказания и тем отвлечь, хотя бы на время, недовольство в войске от неудач первых месяцев войны.

– Увести! – приказал он страже.

Ротмистра увели. Войсковая старшина совещалась недолго. Приговор её был единодушным: в защиту ротмистра никто не подал голоса.

На следующий день в стане коронного гетмана на плацу огромным каре застыли роты гусар и пехотинцев, а посреди него взметнулся вверх помост, срубленный ночью. И тут же рядом стоял палач.

На ветреном плацу всем холодно. Метёт, пронизывает до костей позёмка. Размеренно грохочет барабанов дробь: взбивает дрожь в груди, в коленках…

Привели Модзелевского. Он, бледный, но спокойный, так до сих пор ещё не осознал, что это с ним всё происходит, из-за него построили как на параде войско. Увидев же палача, он пошатнулся, встал, упёрся: вот только тут ему отказали ноги.

Подручные палача схватили его за руки и силой затащили на помост.

Дуниковский громко зачитал приказ войсковой старшины.

Модзелевского толкнули к чурбаку.

Загремела барабанная дробь, поднимая всё выше и выше… Палач примерился, взмахнул по-деловому топором – глухой стук качнул ряды гусар… И на мгновение замер весь плац.

Глава 15

ПОСОЛЬСТВО СИГИЗМУНДА

Всё тот же 1609 год. Стоял морозный декабрьский денёк. Со дня казни бедного ротмистра Модзелевского под Смоленском прошло полторы недели. Вот только что, вчера, минул день Николы зимнего[72]. В Тушинском городке под Москвой царило необычное оживление, какое бывает разве что накануне светлого праздника. Однако внимательный взгляд сразу уловил бы за всем этим настороженное ожидание, с сутолокой и поспешностью приготовлений, обычными перед визитом непрошеных гостей.

На низкое крыльцо крестьянской избы в центре стана вышел бравый подтянутый полковник, наш старый знакомый, Александр Зборовский. Он небрежно поправил на голове высокую меховую шапку с изящным пером, молодцевато сбежал с крыльца и подошёл к жеребцу, которого держали под уздцы два дюжих конюха.

Серый черкесец игриво заплясал на месте и сунулся к нему.

Зборовский улыбнулся и ласково похлопал его по морде.

Жеребец оскалился, тряхнул сбруей, резко мотнул головой и легонько куснул его.

– Но-но, не балуй! – спокойно оттолкнул он его. С утра у него было прекрасное настроение, и его не мог омрачить даже вот этот неожиданный визит посольства короля.

Стукнула дверь соседней избы, и на крыльце показался князь Роман, опираясь рукой о трость. Выглядел он неважно. В глазах сквозили усталость и тоска, а тонкий чувственный рот непроизвольно подёргивала судорога. Уже месяц его мучил недуг: давало себя знать старое ранение, как раз сейчас, не ко времени скрутило его.

Увидев гетмана, Зборовский быстро подошёл к нему.

– Поезжай вперёд, Александр, – сказал князь Роман. – Встречай послов да покажи им наших!

– Добре, пан гетман! – откликнулся Зборовский и показал головой на выстроившихся гусар: «Смотри!»

Рожинский оглядел роту гусар и недовольно поморщился от раздражающей ряби в глазах из-за разномастных лошадей, красных и белых плащей, под которыми блестели латы и юшманы[73]. Во все стороны у гусар торчали ружья и пистолеты. Ну точно – рота смахивала на казачий табор. Унылый вид… Вот разве что у все, как на подбор имелись палаши, да ещё строй щетинился отменно копьями.

– Ладно, трогайте, – промолвил он и направился к саням, что стояли наготове подле крыльца.

Челядинцы осторожно усадили его на бархатную попону, завозились вокруг саней, укрывая ему шубой ноги. И эта их возня обозлила его.

Неудачи последних месяцев, а теперь ещё и это посольство, поколебали у него уверенность в собственных силах, в успехе всего дела Димитрия. От этого он стал мнительным и вспыльчивым.

– Будет, будет! – прикрикнул он на них и сердито замахнулся тростью: «Пошли вон, бездельники!»

Челядинцы испуганно отступили от саней и собрались кучкой у избы, виновато поглядывая в его сторону, ожидали, пока он уедет.

Толстый, с тугим откормленным загривком кучер обернулся и вопросительно повёл на него глазами из-под косматых бровей.

– Пошёл! – крикнул Рожинский, с удовольствием ткнул его в бок тростью и удобно отвалился на покатую спинку саней.

Сани развернулись и понеслись к воротам лагеря, туда, где, взяв рысью, мелькнули последние ряды гусар Зборовского. За санями пристроился Станислав Мнишка с полусотней отлично вооружённых гусар в голубых плащах, гусар гетманского полка, которыми Рожинский гордился и постоянно ревниво следил за ними.

* * *

А в это время посольская колонна выползла из леса, растягиваясь и извиваясь, как длинная змея, с трудом пробиваясь по сильно заснеженной дороге.

Впереди неё разъездом рыскали на конях жолнеры. За ними шла рота князя Христофора Збаражского. Затем тянулся санный обоз с казной и провиантом под охраной пехотинцев. Колонну замыкали копейщики и мушкетеры.

Из предосторожности послы покинули крытые возки, пересели на коней и теперь тряслись верхом.

Рядом с пшемысльским каштеляном[74] Станиславом Стадницким, главой посольства, в седле покачивался Януш Скумин-Тышкевич, брацлавский староста. За ним ехал львовский подстолий Станислав Доморацкий. А где-то посреди колонны, красуясь на бретонском жеребце, лихо резвился гусарский полковник Мартын Казановский. Там же, рядом с ним, был полковник Людовик Вейер, пуцкий староста.

Посольство короля из-под Смоленска вышло полтора месяца назад. Почти месяц послы простояли у Можайска, пока выясняли через своих тайных агентов обстановку в лагере Рожинского.

И только после того как Стадницкий получил надёжные сведения, что искателей удачи под Москвой раздирают противоречия и многие не прочь перейти на службу к королю, он покинул Можайск. Там он оставил четыре сотни пехотинцев с пушками для прикрытия дороги на Смоленск. Предупредив Рожинского о своём визите, он уверенно двинулся к Тушино.

До Тушино, до большого лагеря, уже было рукой подать, оставалось каких-то мили две. И было странно, что Рожинский до сих пор не выслал навстречу им своих людей. А тут ещё, толковали посольские, на открытой заснеженной равнине, того и гляди, наткнёшься на стрельцов Шуйского.

«Или на стены Москвы», – иронически подумал Стадницкий.

– Московиты говорят: незваный гость хуже татарина! – сказал Тышкевич.

– Ты на татарина не похож, скорее троянский конь!.. Нас конфедераты тоже не очень-то ждут.

– Нарочного надо бы к его величеству! – предложил Казановский, подлетев к Стадницкому на своём взмыленном бретонце. Он только что побился с гусарами об заклад и выиграл его, показав, как легко обходит его жеребец добрых скакунов на гонках, и был возбуждён.

– Хорошо, отправьте, – согласился Стадницкий. – Дело, господа, серьёзное. Предупредите ротмистров: гусар держать в готовности, колонну не растягивать. Мартын и ты, пан Януш, проследите за порядком. В любую минуту могут появиться конфедераты. Не забывайте, мы войско его величества!.. Христофор, останься со мной. А ты, пан Станислав, – повернулся он к Доморацкому, – присмотри за казной. Для крепости посади на сани жолнеров.

Казановский и Тышкевич пришпорили коней, пустили их вдоль колонны, и вместе с ними над ней полетело: «Подтянись!.. Глядеть в оба!»

Посольская колонна миновала широкое заснеженное поле и, медленно сжимаясь, стала вползать по узкой дороге в густой подмосковный сосновый бор.

* * *

Её, колонну, Зборовский заметил ещё издали, остановился и стал поджидать гостей.

В посольской колонне тоже увидели тушинцев. От неё отделилось с десяток всадников, и они поскакали навстречу им. Не доезжая тушинцев, всадники придержали коней и подъехали к ним шагом.

Стадницкий выпрямился в седле, слегка приподнял шапку и с достоинством старого аристократа наклонил в знак приветствия голову: «Наияснейшего и великого господаря Сигизмунда III, Божией милостью короля польского и великого князя литовского, я, посол, каштелян пшемысльский Станислав Стадницкий, с Панове приветствуем доблестное шляхетское рыцарство!»

Стадницкий закончил говорить. Над полем повисла тишина, и стал слышен скрип саней подтягивающегося обоза. Колонна подползла вплотную к всадникам и остановилась. В задних рядах зашевелились копейщики, стараясь рассмотреть, что делается впереди.

Зборовский коротко ответил послам: «Его величества короля польского и великого князя литовского послов приветствуют вольное польское рыцарство и я, полковник Александр Зборовский!»

И, давая понять, что церемония встречи закончена, он подъехал к Стадницкому.

– Пан каштелян, я имею поручение Рожинского: встретить и проводить вас до лагеря. Московиты беспокоят, – развёл он в стороны руки, как бы извиняясь за это. – Да и разбойничков на Руси ныне много.

Стадницкий поблагодарил его, но не упустил, напомнил, что они послы короля Польши.

– А он в силах защитить своих подданных!

У полковника на лице мелькнула скучная ухмылка: это ему-то говорят об этом. Знает он, как защищает своих подданных Сигизмунд. Но он ничего не ответил на это, жестом показал вперёд: «Прошу к стану, Панове!» – и пристроил своего черкесца рядом с рысаком каштеляна.

За ними встала полусотня его гусар. Другая полусотня пропустила колонну и двинулась в её хвосте.

Этот маневр не ускользнул от Стадницкого. Теперь его посольство оказалось как бы под конвоем. Но он сделал вид, что не заметил этого.

Не прошла колонна и версты, как к ней подкатила пара Рожинского.

Послы повторили приветствие гетману тушинского войска.

Тот хмуро выслушал их, коротко буркнул: Witamy, panowie![75]

Такое начало не сулило особых надежд на успешные переговоры. Но Стадницкий был готов к подобному отношению тушинцев. Об их настроении он был хорошо осведомлён, также как о большой шатости среди русских сторонников Димитрия.

Все двинулись дальше.

У Тушинского лагеря, у самых его ворот, к посольской колонне подъехали думный боярин царя Лев Плещеев и Фёдор Уников с донскими казаками. Тучный, с желчным лицом и окладистой бородой Плещеев поклонился послам, не снимая высокой горлатной[76] шапки. С расстановкой, солидно он объявил им приветствие от самодержца всея Руси Димитрия и царицы Марины.

Стадницкий озадаченно заёрзал в седле, не зная, что делать… «Нарушать наказ короля?» Тот запретил вступать с царём в переговоры… То ли, ответив, дать повод считать, что посольство прибыло к Димитрию. Он вежливо поблагодарил гонцов царя, решив, что это ни к чему не обяжет его.

Длинный караван всадников и саней тронулся с места, потянулся к воротам лагеря. И тут же с низкой бревенчатой стены пальнули холостыми пушки. Огромный военный лагерь сразу ожил, зашевелился: на стены повылезали пахолики и стражники, гусары, жолнеры. Откуда-то там появились бабы. Со всех сторон сбегались казаки и стрельцы, а подле изб повсюду толпились праздные зеваки.

Тушинский городок рубили в спешке, кое-где обнесли бревенчатым частоколом, а в основном насыпными стенами из тына. И вот не прошло каких-то двух лет, а он уже постарел и обветшал. От проливных дождей и лютых морозов во многих местах развалились стены и покосились сторожевые башни. Острог, как будто бы стыдясь самого себя, прижался ближе к матушке-земле. Внутри же весь городок был поделён, разбит на станы. Отдельно, каждый со своими казаками, своей станицей, своим котлом вели дела и жили князь Трубецкой и атаман Заруцкий. Близ них раскинулись торговые ряды заезжих купцов. Везде были поделаны избёнки, а подле них конюшни, плетённые из хвороста и крытые соломой. А вон там видно множество землянок. В них ютились мастеровые и ремесленники – рабочий люд войны. Да кое-где в таких землянках ещё жили пахолики и пятигорцы.

В центре же городка, в середине польского стана, громоздились царские хоромы, возвышаясь над всеми постройками. И там, на высоком крыльце терема, Стадницкий заметил маленькую ростом женщину, узнал Марину. Рядом с ней стоял какой-то, как ему показалось, мужик, в овчинном тулупчике. И он догадался, что это царь. Они глазели на него, на его посольскую колонну, словно какие-то простолюдины… И ему стало неловко за них, как будто он подсмотрел что-то неприличное… Он смешался и быстро отвернулся в другую сторону.

«Как же она изменилась-то, подурнела! – подумал он. – Сколько же лет я не видел её?.. Да с тех пор, как она ходила ещё в девицах, в Самборе».

Было это ещё до знакомства Марины с царевичем Димитрием, в Польше. Пан Мнишек устраивал тогда ежегодные именины своего старшего сына Яна и приглашал на них многих гостей… И Стадницкий вспомнил дочерей своего дальнего родственника, сандомирского палатина, пана Юрия. Он хорошо знал их, когда в своё время наезжал в Самборскую экономию. Особенно вот эту, четвёртую по старшинству, с высоким лбом и умными, привлекательными, но холодными глазами, судьба которой сложилась совсем иначе, чем у её сестер. Она сначала вознесла её на московский престол, затем бросила в ссылку, а теперь сюда, в военный лагерь, где, как в Вавилонском столпотворении, смешалось всё. Вспомнил он и пятерых сыновей Юрия Мнишки. Все они, как на подбор, были похожи на отца: невысокие ростом, кряжистые, неглупые молодые люди, получившие образование в Италии и Франции. И он всегда путал их, кто из них кого старше. Хотя бы вот этого Станислава, саноцкого старосту, приметив сразу же его в свите гетмана, с его младшим братом, Сигизмундом…

Его мысли прервал Рожинский.

– Пан каштелян, я не прощаюсь и жду вас у себя вечером. Место под стан вам покажет Зборовский…

Наступил вечер. К послам в их стан явился Станислав Мнишка с десятком парадно одетых гусар и проводил их к Рожинскому.

Для встречи послов у ставки гетмана выстроили почётный караул до самого крыльца огромной добротной избы на высокой подклети. Изба эта была скорее похожа на терем и ни в чём не уступала хоромам самого царя. А двор был даже обширнее. На нём стояли избы челядинцев и гусар гетманской роты. Тут же была срублена большая конюшня и рядом псарня. Выжлецов и выжлятников[77] Рожинский привёз из Польши и, бывало, выезжал травить зайцев и лисиц, устраивал загоны на кабанов и оленей. Но в последние месяцы он запил и всё забросил.

Послов встретил дворецкий гетмана, пригласил на верхний ярус, проводил в просторную горницу с длинными накрытыми столами.

«А в припасах-то нужды нет», – невольно отметил Стадницкий обилие вин и закусок, под тяжестью которых, казалось, ломились столы.

Доморацкого, Вейера и других посольских тут же окружила вся войсковая старшина гетмана и растащила по углам горницы.

К Стадницкому же подошёл Вильковский и хлопнул его по плечу: «Станислав, привет!»

– О-о, Йозеф, привет! – откликнулся каштелян. – Давненько не виделись!

– Да-да! А ты изменился, постарел! – быстро заговорил полковник, обрадованный встречей.

– Годы, что поделаешь. Слышал, ты всё гоняешь девок по Московии? Ха-ха-ха! – расхохотался Стадницкий. – Молодец, не сдавайся! А я уже не тот. Сердце пошаливает. Иногда так прихватит, ну, думаю, всё – конец!

– Рано, рано собрался на покой. Ядвига-то не переживёт такое.

– Ничего, перетерпится. Поместье и замок оставил сыну. В завещании не обидел и её. Так что в старости будет всё, как положено каштелянше…

В этот момент их беседу прервал громкий голос дворецкого. Их всех пригласили к столу.

За столом первым тост поднял Рожинский, вскинул вверх кубок за процветание великой Речи Посполитой… За дух рыцарства! – снова взлетел вверх кубок, разбрызгивая красное вино… За самое могущественное королевство в Европе! – третий раз поднялся он к низкому потолку просторной, но тёмной, русской теремной избы.

Тост от послов говорил князь Збаражский.

– Господа, я предлагаю выпить за его величество короля Сигизмунда Третьего!

В ответ по горнице разнеслось: «За короля!..»

Вскоре гости и хозяева, подвыпив, разбились на кучки, бойко заговорили, заспорили о чём-то. И горницу наполнил смех и выкрики завзятых гуляк. Когда за столом всё смешалось, Рожинский поднялся с места и заковылял с тросточкой в соседнюю горницу, жестом пригласив за собой Стадницкого и Казимирского. Вслед за ними туда же вышел и Зборовский.

– Панове, вот мой скромный набор, – показал гетман на стены горницы, увешанные клинками и пистолетами.

– О-о, пан Роман, какой набор?! – вырвалось у Стадницкого. – Тут же целое состояние!

В его голосе явно мелькнули льстивые нотки. И Рожинский, довольный, улыбнулся, хотя и уловил это.

Рассматривая оружие, они обошли горницу.

В переднем углу стояла русская совня с длинным деревянным древком, а рядом арабский джид с тремя сулицами, вложенными в гнёзда. Тут же прислонились к стене протазаны с шёлковыми кистями и копья, сработанные где-то на Ближнем Востоке. На большом персидском ковре, растянутом во всю стену, посередине, разделяя его пополам, висел длинный кончар с четырёхгранным клинком, наполовину вынутым из ножен. По одну сторону от него было собрано холодное оружие, а по другую – огнестрельное. Тут были короткие мечи, сабли и палаши. Висел чекан редкого исполнения с вывинчивающимся кинжалом, засапожные, подсайдачные и поясные ножи. А среди них красовался кинжал с узким длинным лезвием, изящный, как лезгин[78].

Взгляд Стадницкого невольно задержался на пистолете с топориком, затем соскользнул на короткий пистолетик со станком из полированного сандалового дерева, инкрустированного серебром, и курком в виде петушиного гребешка. Там же, рядом с карабином и самопалом, он наткнулся и на берендейку[79]. На ней висела круглая натруска, фитильная и пулечная сумка, рог для пороха и прочие принадлежности ратника с огнестрельным оружием.

– Пан Роман, у тебя здесь нет нашего палаша.

– Он при деле, – сказал Рожинский и показал на дверь из горницы, где на лавке были свалены кучей доспехи, а поверх них лежал польский палаш в поношенных металлических ножнах.

– А этот предмет как сюда попал?! – удивлённо спросил Стадницкий, обнаружив скромно висевший на краю ковра шестопёр[80]. Он производил впечатление: украшенный жемчугом, золотыми и серебряными пластинками с резьбой и огромным кроваво-красным гранатом, который, словно кошачий глаз, светился на навершии.

– Это длинная история, пан Станислав, – уклончиво ответил Рожинский, не расположенный к разговорам по пустякам.

Сейчас ему не давала покоя мысль о действительных намерениях короля. Не отправил же тот пышное и обременительное для казны посольство только для того, чтобы посмотреть, как живёт вольное рыцарство. В Тушинском лагере было известно о денежных затруднениях короля. И тот, скорее всего, собирался решить свои проблемы за их счёт, за счёт вольного войска. Это надо было выяснить точно, чтобы вести свою игру. Поэтому он и дал установку своим людям: поить послов и выведать, есть ли у них тайные поручения и к кому.

Он снял со стены саблю, на которую никто не обратил внимание из-за старых, потускневших от времени ножен, подвешенных на. кольцах к поясному ремню. Плавным движением он вынул из ножен клинок. И холодный голубоватый блеск дамасского булата сразу приковал взгляды всех в горнице.

– Ему нет цены, – тихо сказал он, усмехнулся, увидев круглые глаза Стадницкого, и подал ему саблю.

– Да-a, хорош! Посмотри, Мартын! – покрутив в руках клинок, протянул каштелян его Казановскому. – Это по твоей части!

По-особенному, благоговейно, как будто священнодействуя в древнем языческом обряде, полковник принял саблю и внимательно осмотрел её.

Изящно изогнутый клинок внизу оканчивался елманью. По голоменям тянулись узкие длинные долики, а на тупой тылье были видны какие-то арабские знаки. В набалдашнике крыжа сквозь небольшое отверстие был продет потёртый кожаный темляк с кистью и круглой ворворкой на конце. На серебряном, с чернью, огниве крыжа, шероховатом на ощупь, с одной стороны был выгравирован орёл, а с другой – прыгающий барс[81].

Казановский поднял на Рожинского восхищённый взгляд. Затем он поцеловал саблю, примерился и лихо закрутил ею над головой, чувствуя, как елмань тонко оттягивает руку так, что конец клинка, казалось, сам собой со свистом танцует в воздухе.

– Полегче, людей порешишь! – засмеялся Зборовский, любуясь сверкающей молнией в руках полковника. – Дай покрутить другим!..

– Это не дамское дело!.. Ха-ха! – ехидно хохотнул Казановский.

В этот момент, прерывая их рыцарские страсти, в горницу заглянул дворецкий.

– Панове, прошу за стол! – пригласил он их к столу, уже накрытому по-новому…

Когда они снова уединились узким кружком от разгулявшейся войсковой старшины и посольских, Рожинский сел в кресло с кубком вина напротив Стадницкого, удобно откинул больную ногу и слегка потянулся, чувствуя усталость от долгого и утомительного дня. Как бы нехотя и безразлично он спросил гостя: не кажется ли ему, что надо бы посетить и государя Димитрия с Мариной.

Каштелян поиграл в руках кубком. С опаской отпив пару глотков какой-то крепкой бурды, которую тушинцы добывают у русских и почему-то называют вином, он бесстрастно взглянул на гетмана.

– Пан Роман, на этот счёт у меня есть точное указание. Его величество запретил вести с ним какие-либо переговоры.

– Но рыцарство признало его царём Московии!

– Вы можете считать его кем хотите! – парировал Стадницкий. – Дело, что вы затеяли, ваше личное! Ни король, ни сейм не имеют к нему никакого отношения! И потом, он же самозванец!..

– Да, но вы забываете, Марина – царица Московии! – ввернул Рожинский свой основной довод. – Ей целовали крест, её признал собор! И никто не лишал её этого звания!

Стадницкий задумчиво постучал костяшками длинных холёных пальцев по подлокотнику кресла. Затем, взвесив всё, он выложил это напрямую Рожи некому.

– Пан Роман, не уговаривайте. Я не имею права ослушаться его величества. Кстати, советую и вам. Да, да! Вы знаете, ваши посланники – Казимирский и Яниковский – вели себя у него крайне вызывающе, очень дерзко! Непристойно шляхтичам! Говорить такое его величеству – это слишком! То же самое они сказали и пану Жолкевскому! И их просто-напросто выставили из лагеря! Благодарите Бога, что не высекли!.. Его величество недоволен вами! В ваших письмах никакой почтительности!.. Так что, пан Роман, подумайте, прежде чем дать ответ!

Рожинский поморщился от боли в ноге: вот так чуть понервничаешь – сразу начинает ныть. Он не скрывал своего раздражения приходом короля в Россию – ни раньше, ни сейчас – и об этом написал ему открыто под Смоленск, отправив туда своих самых зубастых сторонников.

«Уже два года я воюю здесь, воюю за своё дело! А он хочет воспользоваться плодами моего труда! – с неприязнью подумал он о Сигизмунде. – Прибрать всё к своим рукам: это излюбленный приём Вазов! Они всегда отличались бесцеремонностью… Мне до него нет никакого дела, но пускай и в мои дела не вмешивается! А этот проходимец – мелькнуло у него о самозванце, – нужен только до поры до времени!»

– Пан Станислав, я подумаю о ваших словах, – скрепя сердце сказал он. – Но это решать не мне, а войску. Примет оно предложение короля – я подчинюсь ему.

– Ну что ж, с условиями короля я ознакомлю вас завтра. И на коло?..

– Да, пан каштелян.

Все снова вернулись за стол. В этот вечер у гетмана в избе долго горел свет, слышались громкие голоса, песни и крики за-здравия.

* * *

Стоял всё тот же, но уже поздний вечер. На Тушинский городок незаметно опустились ранние зимние сумерки.

Вдали, на церкви Андрея Стратилата, одиноко торчавшей среди развалин Спасо-Преображенского монастыря, коротко ударил колокол. Ему ответил колокол Преображенской церквушки. И опять всё вокруг городка погрузилось в глухую безмятежность.

На Волоколамской дороге, со стороны Спасского селения, послышался мелодичный перезвон колокольчиков. Усиливаясь, он постепенно приближался к городку. Наконец, совсем близко в сумерках замаячили расплывчатые силуэты крытых возков. Они подъехали к воротам и остановились. Верховые пахолики, сопровождавшие возки, направились было к воротам, как тут же из-за тына выглянули стражники и сердито окликнули их: «Эй! Кто такие?!»

– Князь Вишневецкий, не видишь, что ли! Ослеп, ворона!

– Я тебе сейчас ослепну! Как вдарю фальконетом[82] – вмиг сам ослепнешь! А твоему князю пан гетман запретил приезжать!

– Давай отворяй, отворяй! За службу получишь! – примирительно закричали княжеские пахолики.

– Это другое дело! – отозвались на страже. – Нам что, нам всё равно! Потом вам самим бы худо не вышло!..

Возки впустили в городок, и они покатили прямо в центр польского стана.

Внутри Тушинский лагерь, как обычно, шумел до поздней ночи разгульной жизнью. В избах, палатках и землянках горели огни. Из стана донских казаков долетали крики, песни и брань. Порой там раздавались выстрелы, и тут же поднимали заполошный лай собаки. Орали жолнеры, подле кабаков шатались пахолики, хватались спьяну за оружие, дрались и снова пили. И даже двор гетмана Рожинского гудел вовсю большой попойкой.

Вишневецкий втянул поглубже голову в высокий воротник шубы, чтобы никто не заметил его. Возки проскочили мимо ставки гетмана и остановились у хором Димитрия. Князь Адам вылез из возка и, невольно приседая на одеревенелых ногах, ослабевших от долгого сидения, двинулся к крыльцу.

Ему загородили было дорогу два казака, но, узнав, пропустили.

В передней он скинул шубу и шапку в услужливые руки царских холопов и, не дожидаясь, пока о нём доложат, уверенно прошёл в горницу. Тотчас же к нему торопливо вышел Димитрий. Длинные полы его кафтана взметнулись от быстрой походки, взгляд же был устремлён куда-то мимо гостя, а руки уже беспокойно суются вперёд, к нему…

– Дорогой ты мой, долгожданный!

И это неприятно поразило князя Адама: царь стал уж больно нервным каким-то.

Они обнялись и расцеловались.

– Давно не видел, месяцев десять уже! Что там нового-то? – сыпал Димитрий скороговоркой, не давая гостю открыть даже рот. – Ну, рассказывай, рассказывай!..

– С дороги-то?!

– Ах да!

Димитрий хлопнул в ладоши, и тут же в горницу вошёл Звенигородский.

– Князь Семён, распорядись подать к столу! Гость у меня разлюбезный, замёрз с дороги, оголодал!

Звенигородский отвесил ему поклон: «Слушаюсь, государь!» – и вышел за дверь. Тотчас же в горницу заскочили холопы, забегали, накрыли стол: появилась водка, свежая стерлядка, икра, подали печень лося и куриные ножки.

– С хлебом туго, не обессудь, – сказал Димитрий, поднимая чарку. – Как зима – так тяжко. Кормовщики стараются, но плохо. Поволжье Шуйский перекрыл, на севере Скопин, а юг, сам знаешь, разорили… Ну, с приездом, дорогой ты мой, разлюбезный!

Они выпили по чарке и закусили.

– О тебе в Польше много говорят…

– При дворе?

– И там тоже.

– Что слышно о походе короля? Зачем он пришёл?.. Он же всё испортит мне! Он что – метит на московский престол?.. Да нет же! Он мой, наследственный! – с искренним возмущением вырвалось у Матюшки.

– Ха-ха-ха! – громко расхохотался Вишневецкий. – Ты не говори это хотя бы мне-то!

– В этом я должен быть уверен, как в самом себе!.. Пойми, и хватит об этом!

– Не расстраивайся! Три Т возьмут своё! Ха-ха-ха! Tria Т fecerunt Regi nostro vae: tacitumitas, tenacitas, tarditas![83] Xa-xa-xa! – снова захохотал князь Адам. – Как метко!.. И знаешь, знаешь кто это ляпнул? Да, да – Замойский, умник из поместья Замосцье! Он там, в своём поместье, академию завёл! Ха-ха!..

Князь Адам, замысловатая натура, нахватался понемножку всего в Париже, в College de France, оставив там свои юные года…

О-о! Франция времён Генриха IV! Пора расцвета возвышенного в формах: одежды пышные, приёмы, озорные дуэлянты и балы. Там было много власти в юбках, будуарах, у сомнительных субреток[84], роившихся во дворцах и замках. Без прошлого, узкие и заурядные, трясли они корсетами династии и королей… И князь Адам, гонимый душой и жадным телом, пошёл по кругу испытаний: всё было мило, изящно и доступно. И он слонялся по балам, хватал там лоск, а там мыслишки, привычки: как шляпу натянуть с пером, поддев изысканно и колко, отбить у седовласых пачкунов заветные, упругие податливые формы… Затем попал он в Вильно, к иезуитам. Оттуда он уехал с пустой головой и кошельком, зато стал щеголять латынью. С трудом осилил он десятка три словечек, обычно их вставлял не к месту… Поистаскался, утомился сердцем он, домой вернулся, стал равнодушен к женщинам и на католиков махнул рукой, расчётливым стал и слаб страстями. Хотел он кое-что переиначить в своём удельном залежалом уголке под то, что видел, чего набрался, но, как всегда, то денег не хватало, а то ещё чего-нибудь… Тогда чуть-чуть подвинул он свои острожки и отхватил Прилуцким городищем кусок земли у щедрых московитов, чтоб собирать побольше было бы с кого оброк, глядишь, при случае, продать бы тот кусок… Но Годунов, и сам любитель до чужого, науськал на него своих пограничных воевод, и те пожгли все острожки князя Адама… Он привечал в своей усадьбе скитальцев, мечтателей, затейников развязных, искателей наживы и просто охотников до лёгкого добра. Проказливые, серые, все мелкие и деловые, они прошли, наскучили ему. Во всё он верил, с толку сбитый образованной Европой. Что баранец растёт в степях ногайских, так прямо на кустах: руби и собирай, и рать твоя сыта, в поход опять готова… Да что там говорить, он сразу оценил, как клад, как дар судьбы, легенду беглого монаха!.. Хоть богу он особенно не доверял, но тот монах уж точно был послан ему свыше, чтобы его засунуть, как ежа, в отместку, Годунову кой-куда…

– В сейме много недовольных походом короля. Тем, что застрял под Смоленском. Казна пуста, войску платить нечем.

– Вот это славно! – вскричал Димитрий. – А что говорят обо мне? Верят, что сяду на Москве? Как? Как!.. – запрыгали его мясистые щёки, как подушки, взбивая пену на сухих губах.

– Хм, разномыслие… Одни – за, другие – против. Ну конечно, Мнишки стараются, и очень. Их поддерживают Нари-мунтовичи. Лев Сапега закрывает на всё глаза… Потоцкие – вот твои и мои враги! Подле короля сидят!..

Они выпили ещё по чарке.

– Ты не представляешь, Адам, как я соскучился по тебе! Как соскучился!.. Здесь же все против меня!.. Заговоры кругом! Все хотят извести меня! А Рожинский – в первую очередь! Только ты, ты единственная моя опора!

– Ну, будет, будет!

– Нет, я правду говорю, – сморкаясь, сквозь слёзы пробормотал Димитрий. – Вот сяду на Москве – всех перевешаю! – погрозил он кому-то кулаком.

– Это ты напрасно, вслух-то…

– Семён, а где Петька? – успокоившись, тихо спросил Димитрий дворецкого. – Давай его сюда. Да скажи, чтобы сбегали к Плещееву. Передай – жду! Гость у меня дорогой… Иди, иди, что мешкаешь! – повысил он снова голос.

Звенигородский вышел из горницы. И тут же в дверь вкатился комок лохмотьев, так что в первый момент даже сам Матюшка не узнал своего шута. Приплясывая, Петька прошёлся по горнице, мастерски ударил по струнам балалайки. Кривляясь и строя рожицы, он запел петушиным голоском частушки.

Глядя на серьёзное, морщинистое, детское лицо горбатого человечка, Димитрий схватился за живот, покатываясь от смеха.

А Петька подскочил к Вишневецкому, ловко сложил пальцы и показал ему незамысловатый фокус.

Князь Адам похлопал его по спине и снисходительно улыбнулся.

– Что – нравится? И мне тоже! Люблю его! – утирая выступившие от смеха слёзы, пьяно выкрикнул Димитрий. – Только его, никого больше! Все предадут, а он – нет!..

Уже тогда, когда он подбирал Петьку на ярмарке в Стародубе, он почувствовал, что его жизнь круто меняется. И у него появилось бессознательное желание иметь рядом хотя бы одну, до конца верную душу, пусть и в таком жалком и убогом теле. А время и сволочная царская жизнь, как он порой думал о ней, только укрепили в нём это чувство.

В горницу вошёл высокий и статный красавец, его не спутаешь ни с кем. Заруцкий по-хозяйски уверенно и шумно прошёл вперёд и сел за стол. За ним вошли Дмитрий Трубецкой и Гришка Плещеев. Но те затоптались на месте, ожидая приглашения его, царя Димитрия.

Он же встретил их появление бурно.

– A-а! Мои государевы советчики! – недовольно покосился он на красавца, на верховного атамана донских казаков. – Ну что ж, мои бояре, мои советчики, прошу к столу! Князь Семён, мечи на стол всё – да поживей! Пошли за Молчановым и Хворостининым! Гулять так гулять!

– Время позднее, государь, – осторожно заметил Звенигородский. – Да и у пана гетмана ныне гости немалые. Кабы худо чего не вышло…

Князь Семён ходил не раз в прошлом, ещё при царе Фёдоре, послом в Иверию и в Данию, выучил кое-какие уроки, но так, ничего толкового, и даже главного – не лезть в государевы дела…

– Ах ты, старая колода! Ты – указ мне?! Кто здесь государь?! Я или Рожинский?! – взвизгнул Димитрий, подскочил к нему и сунул ему под нос кулак.

– Государь, государь, успокойся! – испугался чего-то, подошёл к нему Вишневецкий. – Не так делаешь! Я к тебе в гости, с миром, вестями, а ты поднимаешь шум! Вдруг придёт кто-нибудь от гетмана! А мне не с руки видеть его!

Димитрий уставился на него, пьяно покачиваясь на ногах, затем обнял, расцеловал, отошёл к столу.

– Ради тебя пойду на всё!.. Ладно, князь Семён, прощаю слово дерзкое! А ну-ка, принеси сабельку, ту самую. Да шубу на соболях захвати. Из тех – в подклети!

Звенигородский вышел.

Гости же сели за стол. Плещеев, выпив кубок вина, потянулся за другим. Он был полный, молодой, но неопрятный. Кафтан на нём был вечно засаленным, а выпуклый лоб блестел и лоснился, как у прыщавого юнца. Здесь, в Тушино, обитались ещё трое Плещеевых, его ближних и дальних родичей. Но он сторонился их и служил самозванцу сам по себе.

Князь Дмитрий Трубецкой же, одетый, в отличие от него, в дорогой кафтан, как и его сосед по лавке Заруцкий, подсел к нему, к Заруцкому, выпил с ним по чарке водки – за государя.

В горницу вернулся князь Семён. За ним холопы внесли саблю, шубу и кожаное седло, отороченное красным бархатом и украшенное червлёным серебром.

Димитрий взял саблю и подошёл к Вишневецкому.

– Адам, от чистого сердца, за душу твою умильную, за то, что не забываешь меня!

Вишневецкий, улыбаясь, принял подарки.

– И коня дарю, аргамака, в яблоках! Такой красавец – аж дух захватывает! А вот и седло, чтоб не в обиде был, сказавши неугожее слово: дескать, царь Димитрий не помнит добра!

– Государь, с приездом послов донцы заволновались, – начал Заруцкий, громко хрустя солёной капустой, вдруг появившейся откуда-то на столе с его приходом. – Разговоры ведут: если, мол, примет гетман сторону короля, куда тогда нам-то податься? Не устоим одни против Шуйского.

– Не сейчас, Иван, не сейчас! Отложим до завтра! Соберутся бояре, думу думать будем!

– Он дело говорит, – подал голос Трубецкой. – Собирай, государь, думных. Нельзя откладывать: как бы послы не упредили нас…

В передней и на теремной лестнице послышался шум, крики, лай собак. Дверь горницы широко распахнулась, и на пороге появился Рожинский, а за ним плотной кучкой замаячили гусары. Тяжело опираясь на трость, князь Роман прошёл в горницу, остановился напротив Вишневецкого и хмуро посмотрел на него.

Князь Адам заёрзал на лавке, хотел было вскочить, но Рожинский хлопнул его рукой по плечу и строго прикрикнул: «Сиди!.. Ты что тут делаешь, мерзавец?!»

– Попрошу без оскорблений! – побледнев, взвизгнул Вишневецкий.

– Без оскорблений?! – вспылил Рожинский, тоже побледнел и, прищурившись, тихо прошипел ему в лицо: – Ты зачем вернулся сюда?.. Сплетни разносить? Торговать нашими заслугами? Ведь тут у иного кровь льётся, сила уходит, а дать ему нечего! А ты?!

И вдруг, больше не сдерживая злобы на этого жадного, как клоп, человека, он закатил ему пощёчину.

Вишневецкий вскочил, но он ударил его тростью, и тот упал назад на лавку. А он, удобно перехватив трость, неистово заработал ею по его бокам.

Матюшка обмер, побледнел и бочком выскочил из горницы, под вскрики, всхлипы, вздохи, стук и треск лавок…

Рожинский опомнился, когда почувствовал, что в руке остался лишь обломок от трости. Он недоуменно глянул на него, отшвырнул в сторону.

– Тебе же говорили – не приезжай сюда! – гневно сказал он Вишневецкому. – И предупреждали: будешь считать царя не тем, кто он есть, то тебя побьют палкой! Вот и получил сполна! А теперь убирайся! – резко бросил он и посмотрел на съёжившегося Вишневецкого, вытирающего платком разбитое в кровь лицо.

На какое-то мгновение у него мелькнула жалость к этому, в общем-то, слабому изнеженному аристократу, не понимающему того, что делает. Но это мимолётное чувство тут же сменилось опять раздражением на этого… мысленно выругался он, постоянно путающегося под ногами и отнимающего своими мелкими склоками и сплетнями у всех время и силы… «Ничтожество!..»

Прихрамывая, он молча прошёл до двери, остановился, обернулся и угрюмо напомнил атаману донских казаков, сидевшему за столом:

– Пан Заруцкий, надеюсь, и впредь будешь следить за порядком. Не то московиты застанут нас, как…, врасплох! И за тем, кто приезжает в лагерь, – мотнул он головой в сторону Вишневецкого, – а кто уезжает – и куда!

Гусары расступились, пропустили его и вышли во двор вслед за ним.

На следующий день Димитрий проснулся поздно, когда на церкви Спаса, в монастыре на Всходне, колокол ударил пять раз подряд[85].

С похмелья у него болела голова, во рту было вязко, а на душе мерзко.

Рядом с постелью уже стоял каморник с чаркой водки на подносе и тонко нарезанными ломтиками балычка.

«Молодец князь Семён», – одобрительно подумал он о дворецком.

Выпив, он приободрился. Но вчерашние страхи всё равно не отпускали.

«А ведь если договорятся, то лихо будет! – мелькнуло у него, когда живительная влага смочила иссушенные мозги, кровь заходила снова в жилах. – Выдадут, как пить дать, выдадут!» – неприятно засосало у него под ложечкой от одной только мысли, что будет с ним, если он попадет в руки короля.

Он торопливо вскочил с постели и велел каморнику позвать Звенигородского.

Когда тот вошёл к нему, он уже накинул на себя однорядку и широкими шагами мерил из угла в угол тесную спаленку.

– Князь Семён, собери-ка ближних! – приказал он ему. – Только самых верных. Из тех, кто научен держать язык за зубами. Да живо!..

К обеду в хоромы к нему первым явился Сицкий, но не один, а с Третьяковым. Они разделись, прошли в палату, с мороза потирая руки… Князь Алексей Юрьевич, ему уже за сорок, был сегодня каким-то задумчивым: с приездом послов его потянуло с чего-то на воспоминания… Свою службу он начал давно, ходил в поход на шведов под Ругодив, ещё два десятка лет назад, при царе Фёдоре, хотя и был в ту пору ещё совсем юнец и стольник. Ну разумеется, он был в государевом полку ясаулом, как и многие стольники, его приятели… «Сёмки-то Годунова уже нет в живых, а Ванька Годунов сейчас в Калуге, вторым воеводой при Скотницком. Михайло Романов помер, в ссылке… Андрюшка Телятевский ходил тогда у другого саадака, а Петька Басманов был при другом копье. И, как всегда, они повздорили из-за мест…» Да, в рынды брали юношей пригожих, статных, к тому же из родов обычно знатных. А вот в подрынды уже не то. Поэтому туда попал и Яков Борятинский со своим братом Федькой… Повёл с собой царь Фёдор тогда весь цвет московских людей: Мстиславские, все князья Трубецкие, Романовы, все Годуновы… Среди них был и князь Иван Васильевич Сицкий, его дядя, боярин и опытный воевода, женатый на Евфимии, племяннице царицы Анастасии, в девичестве Романовой, первой жены Грозного. Алексашка гордился тем своим походом, хотя не отличился он в нём ничем. Потом он стольничал на приёмах послов. Свою руку он приложил и под соборной грамотой на избрание в цари Бориса Годунова. Опала Романовых при Годунове застала его воеводой в Шацком. Да, он не пострадал в ту пору так, как его дядька, Иван Васильевич, со своей женой Евфимией Романовой. Но досталось кое-что и ему… На свадьбе же Расстриги с Мариной он стольничал, обслуживал польских послов, стоял третьим разрядом: за кравчим Ванькой Хворостининым, молокососом, и Данилой Мезецким. А за столом гостей, послов, потчевал Митька Пожарский, стольник… И вот теперь он, князь Алексей, тоже Рюрикович, здесь. А как тут оказался?.. Рассказ долгий. Такое может поведать вон и Трубецкой, тот ходил мовником с Расстригой в баню… Тоже есть что вспомнить. Хм!.. Так что знают они этого своего нового царя, отлично знают. Точнее, вообще не знают: кто он таков, откуда появился…

Не успели они устроиться за столом, как пожаловал Дмитрий Трубецкой. За ним, шумно отдуваясь после подъёма на высокое теремное крыльцо, ввалился дородный Плещеев. Войдя в палату, Трубецкой зябко передёрнул плечами, зашарил взглядом по столу: есть ли что-нибудь выпить, да покрепче бы… Он по-приятельски похлопал по плечу Третьякова: «Как живёшь?» – и уселся на лавку рядом с Сицким, поближе к нему: всё-таки косточка-то своя, княжеская…

К столу подали водку и закуску.

– Ну, что скажете, думники? – спросил Димитрий их.

– А что говорить-то, государь! – поднял на него простоватые глаза Плещеев. – Мы ведь за тебя стоим… Ить постоим!

– Не стоять, Григорий, а решать надо, как быть далее, – ухмыльнулся Сицкий над Плещеевым: тот был туговат на голову.

– Ну так и решай, думец! – выпучив подслеповатые глаза, огрызнулся Плещеев.

– А я говорил уже давно: уходить надо от Рожинского. На худое он повернул. Вот попомни моё слово, государь, отступится он от тебя!

– Но куда, куда?!

– В Тулу, а лучше в Калугу, – заговорил Третьяков, слегка играя голосом. – Там Скотницкий, воевода крепкий, тебе крест целовал…

– Сегодня целуют, а завтра воруют! – визгливо, фальцетом вскрикнул Димитрий.

Жалобный голос и затравленное выражение на его лице неприятно поразили Трубецкого. И у него впервые закралась тревожная мысль: держаться ли его дальше?..

– Государь, положись на нас, – сказал он, отгоняя сомнение. – Устроим так, что ни одна польская душа не узнает.

– Поднять донцов! С ними прорвёмся, уйдём! – появился в горнице и сразу же заговорил Михалка Бутурлин, на мгновение закатил, как капризная девица, свои скрытные, затянутые туманом глаза.

Матюшка махнул на него рукой, дескать, сядь и слушай:

– Ты что – здесь всех умней?!

И Михалка покорно прошёл в горницу и сел на лавку рядом с дьяком.

– Рожинский порубит, ох порубит! – закачал головой Плещеев; он испугался, завеяло большой дракой…

– Среди гусар много верных тебе, государь. Они, глядишь, помогут.

– Алексей Юрьевич, ты говори дело! Весь стан ещё прихвати! – оборвал Димитрий Сицкого, не понимая, то ли тот говорит серьёзно, то ли, а его хватит, ломает из себя дурака… «Хитёр и умён – всё равно извернётся!.. А ещё князь!»

– Тихо надо, тихо, только донцов. С шумом – пропадём. А так – как бы на прогулку, или вылазку, – подал опять голос Третьяков.

– А идти надо на Москву. Так никто ни о чём и не догадается. Ну, чего бы это тебе, государь, к Шуйскому-то уходить?

– И то дельно мыслишь, Гришка! – похвалил Димитрий Плещеева. – Вот завтра воскресенье, день самый тот. Ты, князь, – обратился он к Сицкому, – подготовь лошадей. А ты, Дмитрий, донских казаков, – сказал он Трубецкому. – Тайно от Заруцкого. Он тянет к гетману. Что открыть ему, а что нет, сам знаешь. Жду с донцами после заутрени. Всё, господа!

* * *

Уже с самого утра на другой день в польском стане началось оживление. На широком заснеженном поле мастеровые расчистили площадку, огородили её невысокой решёткой. Для послов принесли кресла. К полудню на поле потянулись гусары и пятигорцы, вооружённые, в латах, с пахоликами. Разбираясь по ротам, они кучками столпились за решёткой, задиристо толкались и приплясывали. Слышался взбодрённый вином говор, смех, изредка вспыхивала забористая перебранка. Все знали о приезде послов, догадывались о цели их визита, настроены были воинственно и крепко держаться конфедерации.

Стояла ясная солнечная погода, пощипывал ядрёный мороз. Но возбуждённые люди не замечали этого.

Послы явились в сопровождении Рожинского и Зборовского. Вслед за ними подошли и выстроились рядом королевские копейщики и гусары гетманской роты.

Зборовский подал знак трубачам, и над полем трижды пролетел сигнал внимания.

– Панове! – обратился полковник к тушинцам. – Сейчас от его королевского величества пан Стадницкий объявит вам его послание! То, о котором вы так много толкуете!

Каштелян поднялся с кресла, готовый к выступлению перед настороженно притихшим войском. Он был искушённым дипломатом и понимал, как сложна у него задача: переубедить вот этих людей, недоверчиво глядевших на его посольских. Димитрий привёл их под стены Москвы, обещая богатое жалованье, после того как сядет на престол. И многие из них вели тому Жалованью счёт и просто так, за здорово живёшь, не откажутся от него. В тушинском войске, как донесли ему ещё в Можайск лазутчики, с возмущением встретили весть о приходе короля под Смоленск, а теперь и посольства сюда, в городок, считая это посягательством на свою законную добычу в их войне. Опытным взглядом он подметил, что у Рожинского было много немолодых воинов, хорошо вооружённых и слишком своевольных, заносчивых.

«За большие деньги будут драться с кем угодно и за что угодно, – подумал он. – А кто сядет на Москве – им всё равно. Хотя бы тот же мошенник, „парик“, который живёт сейчас в хоромах с Мариной… Как нескладно всё получается у неё!» – снова пришла к нему докучливая мысль о своей крестнице.

Стадницкий обладал даром красноречия и талантом убеждать, где надо – умел хитрить, но был широко известен шляхте как человек надёжный и честный. На это и рассчитывал Сигизмунд, когда посылал его в Тушино. Если Стадницкий не завербует на службу вольных гусар, то это тем более не удастся никому другому. Как тот это сделает – уговорами или обещаниями – было неважно, лишь бы склонил. Королю, как и Димитрию, нечем было платить войску: государственную казну опустошил рокош, прокатившийся по Польше. И многие рокошане скрылись от возмездия здесь, в Московии. А среди них наиболее отъявленный – Лисовский. По нему в Польше плачет виселица. Да и Рожинский, хотя и чистый перед королём, ушёл сюда выпускать пар вместе со Зборовским, буйный родственник которого до последнего вздоха дрался из-за пустяка с Замойским, канцлером…

Стадницкий пространно изложил войску цель своего посольства и приготовился к подвижке воинов. Но те молчали, ожидали, что скажет войсковая верхушка.

По знаку Зборовского вперёд вышел ротмистр Войтховский. Тот благодушно улыбнулся, шевельнул длинными и редкими, точно у кота, усами и словно замурлыкал, начал славить короля, как родного заботливого отца, и что-де к нему они охотно перейдут на службу… Но вот он остановился, зарыскал глазами по рядам гусар, ища поддержки. Натолкнувшись на их угрюмые взгляды, он стушевался и шмыгнул в людскую гущу.

– Зачитайте наказ короля! – послышались крики пятигорцев Калиновского. – На слово не верим!..

Крики подхватили казаки и гусары, и по войску из конца в конец прокатилось волнение.

Стадницкий переглянулся со Збаражским, попросил его выступить. Тот встал с кресла и рявкнул грубо, зычно: «Панове!» Его голос перекрыл гул войска.

В Польше уважали князя Христофора из Збараж. Он был хорошо известен гусарам за открытый нрав, смелость и щедрые подарки тем, кто служил у него. Много успел он раздарить и среди тушинцев, не без умысла, конечно же. И к его словам шляхтичи прислушивались.

– Наказ короля читать не будем! – по-военному чётко сказал князь, когда шум войска слегка затих. – Условия же нашего посольства дадим на бумаге! Они касаются договора, который его величество предлагает заключить с вами!

Теперь встал Рожинский и поднял трость, призывая всех к вниманию.

– Панове, условия вы слышали?.. О них следует подумать, и серьёзно! Решение на горячую голову принимать не будем. Тем более многие из вас норовят повернуть по-своему. Войско же вроде бы так! – неопределённо покрутил он тростью. – Я привёл вас сюда, чтобы добыть законный престол царю Димитрию! И за это вы получаете от него жалованье! Обещал он, скрепив клятвой и договором, выдать каждому воину по тридцать злотых за четверть! И не следует нам терять их! Предлагаю разойтись и подумать, что делать дальше! Коло продолжим завтра!.. И не безобразничать! – строго оглядел он гусар Млоцкого, отличавшихся разгульным нравом.

Глава 16

ПОБЕГ

В это же самое время, когда проходило коло, Димитрий как раз прошёл сенями на женскую половину царских хором и вошёл в горницу к Марине.

Та сидела с войсковым ксендзом в окружении комнатных девиц с пани Казановской. При его появлении она подняла на него глаза, встретилась с ним взглядом и догадалась, с чем он пришёл.

– Патер, мне надо поговорить с царицей, – сказал он ксендзу и приказал девушкам: – Оставьте нас! Ты, пани Барбара, тоже!

Девушки, потупив взоры, вышли из горницы за ксендзом. За ними вышла и Казановская с камеристкой Юлией.

– Я ухожу на вылазку, под Москву, – заговорил он, намекая на то, о чём уже не раз советовался с ней.

– Сегодня?

– Да, сейчас приведут лошадей…

– Государыня! – торопливо вошла в горницу камеристка, с испуганными глазами, стараясь не глядеть на него, на царя, опасаясь его гнева за прерванную беседу с царицей. – Послы возвращаются с Рожинским!..

О том, что на коло решается судьба войска, в Тушинском лагере знали все и настороженно ожидали конца переговоров.

– Я хочу посмотреть на них! – забеспокоилась Марина и поднялась из кресла.

Он согласно кивнул головой и вышел вперёд неё в сени. А Юлия накинула на Марину соболью шубку, и она мелкой трусцой выбежала вслед за ним на высокое теремное крыльцо.

Димитрий стоял в сенях у окна и смотрел на идущие с коло роты. Она подошла к нему, встала рядом.

Мимо царских хором разрозненно прошли гусары, затем пягигорцы и казаки. Позади всех, о чём-то беседуя, неторопливо шли послы с Рожинским и Зборовским.

Димитрий подался вперёд, чтобы как следует рассмотреть послов, и непроизвольно привлёк к себе их внимание.

– Это кто такой? – спросил он Марину. – Вон тот, третий, – показал он пальцем на каштеляна; его он приметил ещё в первый день приезда послов.

– Стадницкий, свояк…

– А-а! – выразительно протянул он и бросил мельком взгляд на неё, на стоявшую рядом маленькую ростом, хрупкую женщину.

«Какой у неё длинный нос и тонкие губы, – подумал он, казалось, заметив это только сейчас. – Старой будет совсем некрасивой… Вот разве что глаза – да какие-то колючие…»

– Я пойду к себе, – сказал он, обрывая непрошеные мысли, но и не двигаясь с места: что-то ещё удерживало его около неё.

– С Богом, удачи! – перекрестила она его и впервые мягко улыбнулась ему. Она старалась, видит Бог, чтобы это выглядело естественно и мило… И странно, но она стала привыкать к нему. Её уже не отталкивало его грубое, с крупными чертами лицо, и манеры… Ох уж эти манеры! Они были бы впору какому-нибудь конюху… Спокойно взирала она и на его шумные ежедневные попойки. Со многим она смирилась, а кое на что пошла сознательно, пересиливая себя и понимая, что иного у неё теперь нет. Она уже не могла вернуться назад, в Самборскую экономию, под насмешливые взгляды своих сестёр и многочисленных родственников. Этого она бы не вынесла. Теперь ей оставалось только идти дальше, той же дорогой, до конца… В первую их ночь он не обещал ей, как Димитрий, ни царства, ни богатства, ни власти и ни славы: взял нахраписто, силой, по-мужицки. Так поступал он и позже, бывало, после пьянки. И она терпела, ибо другого пути вернуться в Москву, на престол, не видела. Поэтому-то и согласилась остаться здесь, несмотря на то что её предупреждали, ещё до встречи с ним, что это не её Димитрий, а совсем неизвестный человек. Сейчас это было уже неважно: он хотел того же, чего и она. Всего поразительнее было то, что она привязалась к нему и надеялась только на него: простоватого, невежественного, с тёмным прошлым человека…

– А ты, как договорились, обратись к Рожинскому. Тебя-то они выпустят.

Он поклонился ей и ушёл от неё с мыслью: «Увидимся ли?»

В своих покоях, куда он вернулся, его ожидал уже князь Семён с дорожным платьем. Тут же были Плещеев, Трубецкой, Михалка Бутурлин и Третьяков. Они сидели, пили, ели. Стол был завален объедками, валялись кости и на полу. Он поморщился от вида грязи, засаленных скамеек. Не выдержав этого, он вышел из палаты. Переодевшись, он вернулся назад и сел на лавку, но сразу же вскочил, нетерпеливо заходил по горнице, захрустел костяшками пальцев: умело, звонко и противно…

У Трубецкого в животе что-то возмущённо заурчало, и он бросил на стол недоеденный кусок. Он понял, что царь опасается Рожинского и нервничает… Он, князь Дмитрий Тимофеевич, был молод и недурён собой, но вот покладист был и всё терпел, хотя его и раздражало многое.

Тут в горницу вдруг ворвался дьяк Федька Апраксин, испуганный, растрёпанный, и закричал:

– Государь, Вишневецкий позакрывал лошадей, за караулом, на конюшне!

Дьяк Апраксин был «худой» и бедный, из новых дьяк, «холопчик» князя Сицкого – такое прозвище он схлопотал за то, что таскался за ним по пятам.

– Адам?!

– Переметнулся он! Гетман дал ему наказ: следить за тобой! – проворчал Михалка, отставив в сторону пиво. Угрюмое лицо его потемнело. Он, личность мрачная, неразговорчивый, был с каким-то сумасшедшим взглядом, из-под бровей, как две стрелы были они, вразлёт от переносицы. Сидел он обычно тихо на попойках и лишь порою скупо ронял за вечер пару слов.

– Вот дерьмо! – выругался Димитрий. – Что, что делать?! Проведали, истинно проведали!

– Государь… – замялся с заискивающей миной на лице Звенигородский, боясь, что царь опять взорвётся, – я послал за лошадями: Унковский приведёт, и донцы вот-вот будут.

– Да где же они?! – вскричал Димитрий и подлетел к Плещееву, тот готовил побег, и уставился на него, на его нос картошкой и на усы, как у моржа.

Плещеев растерялся, залепетал, что неведомо, но сейчас будут, а раз Унковский обещал, то мёртвым, но приведёт…

– Если неведомо, зачем говоришь! Не Унковский нужен! Лошади! Мать вашу!.. Всё-то бы вам только получать вотчинки и оклады! А как до дела – хоть убей, не дозовёшься!

– Государь, как бы переполох до гетмана не дошёл… – начал было Трубецкой.

– Ты, князь, ещё и насмехаешься?! – вновь взвился Димитрий.

В этом момент в горницу ввалился Унковский и вскричал: «Государь, кони у крыльца!»

Вслед за ним в горницу заскочил Бурба.

– Заруцкий где? – спросил Димитрий его.

Бурба пожал плечами и хриплым голосом выдавал, что пирует где-то.

– Ладно, чёрт с ним, пора! – заторопил всех Трубецкой, довольный, что здесь нет верховного атамана донских казаков и тот потеряет теперь окончательно доверие царя… Перебежавшие от Шуйского в Тушино, такие как он, принесли с собой местнические порядки. И фамильная честь, а также спесь высокородного князя давали себя знать: ему не нравился вчерашний атаман с Дона, а ныне ближний боярин царя. Но он знал, на что тот способен, и не выказывал ему свою неприязнь, держался с ним дружески… Конфликтовать с ним, с Заруцким, здесь?.. Это было бы безумием…

Димитрий махнул рукой, дескать, не время кого-то искать и выяснять отношения. Он опрокинул чарку водки, поднесённую каморником, и бросился из горницы, увлекая за собой всех во двор.

– Князь! – крикнул он Трубецкому, лихо вскочив на аргамака. – С тобой – как договорились! Жду вестей, затем и самого!

Он развернул коня и поскакал к воротам лагеря в окружении дворян. За ними, прикрывая с тыла, пристроились четыре сотни донских казаков.

Его отъезд из Тушино с большой свитой дворян и казаков не остался незамеченным. Подозрительной была и поспешность, с какой они покинули лагерь.

– Пан гетман, государь ушёл под Москву! – выпалил ротмистр Пшонка, вбежав в избу к Рожинскому. – Ни одного нашего – только москали!

Рожинский только что расстался после коло с послами, но уже набрался, был пьян и не в силах был сразу что-либо сообразить. Несколько секунд он смотрел на него, собираясь с мыслями. Затем он громко икнул и сипло выдавил: «Труби сбор!.. А Млоцкому – за ним!»

– Вот мразь! – процедил он сквозь зубы, быстро трезвея при мысли о том, что надумал сделать «царик»…

Рота гусар галопом выметнулась из лагеря и ринулась в погоню за Димитрием. Вслед за ней из ворот вылетела пара гетмана. Бледный от бешенства Рожинский сжимал в руках толстую трость, чувствуя, как тупой болью отдаются в раненой ноге удары саней на ухабистой, разбитой дороге.

Гусары настигли отряд Димитрия, окружили его, стали гарцевать поодаль от казаков, не приближались к ним, но и не давали им дороги. А те положили руки на сабли и ждали команды царя… Напряжение нарастало… И всё из-за него, из-за Матюшки. Он же тянул и тянул время. Страшился он вот-вот готовой вспыхнуть рубки и дотянул до появления гетмана.

Сани Рожинского подкатили и остановились рядом с ним.

– Государь, кажется, заблудился? – тихо спросил Рожинский его. – Не в ту сторону поехал? Гулять?.. Время позднее для прогулок. Вдруг москва нападёт. Не пора ли домой, а?

Матюшка съёжился в седле под его насмешливоиздевательским взглядом. Как он ненавидел его и как боялся, боялся с тех пор, с той расправы с Меховецким…

– Поворачивай, поворачивай, назад!.. – вспылив, грубо закричал Рожинский на казаков. – И вы тоже! – прикрикнул он на московских дворян.

Беглецы покорно подчинились ему. Вся масса конных развернулась и двинулась назад к Тушинскому городку.

– Поставь у хором царя караул! – приказал Рожинский Млоцкому. – И гляди у меня! – погрозил он ему пальцем. – Сбежит – голову сниму!

У него болела и ныла, измотав уже всего, проклятая нога. Во всём теле гадко разливалась слабость. Он был разбит, как с похмелья, и зол на «царика» и на весь свет. Приказав повернуть сани, он поехал вслед за всеми в лагерь.

* * *

Прошло два дня после Николы зимнего. В воскресенье войско опять сошлось на коло с послами, на той же площадке в поле.

Но минувшие сутки не принесли ничего нового. Никто из тушинцев не знал, что делать и куда податься. Одни придерживались по-прежнему конфедерации Рожинского, другие склонялись к тому, чтобы перейти на службу королю.

И на поле сразу же начались раздоры: горячились гусары и пятигорцы, кричали и требовали своего жолнеры и казаки.

– Панове, как так?! Прибыльное дело сами же рушим! – выступил вперёд высокий статный поручик в добротных латах с тигровой кожей на плечах и театрально вскинул вверх руки. – Я не обучен говорить долгие речи! Не мне убеждать вас! Но всё же скажу своё!

– Это кто такой? – спросил каштелян гетмана.

– Яниковский… Тот самый.

– А-а!..

– Отступимся от царя – потеряем всё! – рубанул Яниковский в воздухе рукой. – Не только прибыль, но и честь!

Тут из толпы гусар выскочил щуплый ротмистр и кинулся к нему: «О какой чести ты мелешь?!»

– Не мешай Пшонка, пусть говорит! – послышались крики гусар.

Пшонка же забегал перед строем воинов, размахивая руками, и закричал: «Это же он ходил к королю с легацией! Отвечай как на духу! Ты?!»

– Что кричишь?.. Да, я!

– Панове, это он во всём виноват! – завопил Пшонка. – Он изменил наказ! И войско попало в немилость к королю! Как ты смеешь торговать нашей честью?! Подлец! – вскричал он и ринулся на него с саблей.

Яниковский выхватил свой клинок и отбил его удар. Но Пшонка насел на него, за ним последовали его гусары.

– На помощь, братцы! – взвыл Яниковский, удерживая с трудом их натиск.

На выручку ему бросился Млоцкий, затем Копычинский со своими гусарами. Под напором заколыхавшейся массы людей затрещала и рухнула решётка. Драка вылилась на поле. Тут и там засверкали сабли и палаши.

– Пан Александр, что это такое?! – раздражённым голосом спросил Рожинский Зборовского. – Сдержать не можешь горячие головы!

– Виноват, пан гетман!

– Моих возьми, они живо усмирят этих… пятигорцев!

Гусары гетманского полка вклинились в гущу драчунов, стали наносить удары саблями плашмя налево и направо. В конце концов с трудом удалось навести порядок. Но Яниковский не унимался и продолжал кричать из толпы пятигорцев, чтобы не верили послам, выпроводили, от Димитрия же не отступались. В ответ ему с другой стороны сыпались упрёки, что нужно думать о Польше, а не о Димитрии и своём кармане. Словесная перебранка между сторонами нарастала, грозила опять вылиться в стычку.

И Зборовский вмешался снова.

– Яниковский, брось, не мути воду! Не один ты за войско стоишь!

Не выдержал этого и Рожинский. Он поднялся с кресла и, опираясь на трость, пошёл вдоль рядов гусар, хмуро вглядывался в лица, рассчитывая этим унять своевольных шляхтичей.

Но шляхта, как будто его и не было здесь, продолжала скандалить и беситься на поле. И он вернулся назад к послам.

– Панове! – собрался с духом и зычно крикнул он, чтобы осилить гул войска, и, раздражённый, выбросил вверх трость, как будто угрожал кому-то.

Этот нелепый жест, похожий на выпад старчески беспомощного человека, странно подействовал на воинов: шум быстро стих на поле.

– Панове! – повторил он. – Коло продолжим завтра! Ради пользы дела переговоры поведут выборщики! От каждой роты по два человека, кому доверяете!.. Так будет быстрее! Не то воевать разучитесь! Только горло драть будете!

– Пан гетман, а как быть ротмистрам? – спросил его Млоцкий.

– Пан Андрей, ты сам подумай! – покрутил Рожинский пальцем у виска. – Выборщики в помощь тебе! Ясно?.. Вот то-то же!

– К Сапеге надо послать, под Троицу! Дело общее!

– Добро! – согласился Рожинский.

* * *

Трубецкой сидел за столом в думной комнате царя, подёргивал от возбуждения короткую бородку и с редким для него упорством пытался отговорить царя от того, на что толкали его ближние советчики, Алексашка Сицкий с Гришкой Плещеевым.

– То царской чести урон и нашей тоже! – возразил ему Сицкий.

Плещеев же сутулился, сидел на лавке, таращил глаза, и, было заметно, что он здорово боится.

– Гетман много воли взял, – заметил Молчанов; он тоже недолюбливал Рожинского. – Послы пришли, а ты их не ведаешь. Идти надо к нему – и вразумить! Не то наберёт силу, не управишься на Москве-то…

Димитрий молча слушал разговоры думных, которые всегда заканчивались одним и тем же, перебранкой, и уже изрядно надоели ему. После злополучного побега гетман сильно стеснил его. Теперь подле своих хором, рядом с донскими казаками, он видел, как днём и ночью ходят караулом жолнеры. Установил Рожинский надзор и за русскими боярами, их дворами и конюшнями. Это возмутило тех, и они возроптали на него, на Димитрия, за все уступки гетману. И он оказался между двух огней: с одной стороны был гетман и его войско, а с другой – бояре и московские служилые. Тревожили его и слухи о переговорах с послами. Боялся он, что откроется план нового побега, и было неизвестно, что ожидать ещё от Рожинского. И у него появилось ощущение, что его оцепили со всех сторон, как волка перед травлей…

– Пошли, раз вы такие настырные! – наконец решился он.

В теремную избу Рожинского он вошёл в сопровождении Плещеева и Молчанова. За ними притащился и Федька Апраксин с боярскими детьми.

– A-а, государь пожаловал со своим двором! – встретил его князь Роман с пьяной ухмылкой на лице. Взгляд, болезненный и жаркий, и нос, изящный и тонкий, выдавали, что он был готов, дошёл до нормы.

У Димитрия на лбу вздулись вены, затрепетали, дрогнув, губы. Но он подавил вспышку гнева, с покорным видом спросил его:

– Пан Роман, я, как государь и царь всея Руси, желаю знать: зачем сюда пожаловали королевские послы?

– Хм! Государь?! – с иронией протянул князь Роман и уставился на него мутными глазами. – Кто ты такой? – снова ухмыльнулся он и жеманно повёл плечами. – И какое тебе дело, зачем они приехали ко мне… Кто ты такой? – повторил он. – Ты погляди-ка сам на себя: сколько мы из-за тебя крови-то пролили! А пользы – как от козла молока!.. Ха-ха!..

– Пан гетман! – повысил было голос Димитрий и тут же осёкся от окрика Рожинского.

– Довольно! – взорвался тот и стукнул об пол тростью.

От этого стука Димитрий вздрогнул. И у него на лице мелькнуло затравленное выражение, того, маленького, беззащитного Матюшки. Он снова на мгновение стал им…

Рожинский заметил это и, упиваясь его беспомощностью, завопил взахлёб:

– Я высеку тебя! На конюшню его – псарям!..

И он грязно, матерно выругался, крикнул: «Млоцкий!» – и так, будто на самом деле собирался привести в исполнение угрозу.

Но до того как кто-либо успел двинуться в комнате с места, Димитрий уже выскочил из избы и скатился с крыльца на снег. Вслед за ним гетманский двор спешно покинули и его люди.

У себя в хоромах он опрокинул чарку водки и нервно забегал по горнице. Страх и злоба смешались, туманили мозг, и он никак не мог собраться с мыслями. В голове гулко стучала кровь и тупо билось одно и то же: «Бежать, бежать!..»

Постепенно горница наполнилась его сторонниками, паническими, злыми и громкими вскриками «Нельзя медлить, государь!..»

– Поляк выкинет ещё что-нибудь пакостливое! – пробился голос до его сознания, с насмешкой… Ну, точно – Сицкого!.. «Рожинский поддался послам!»

– Уломали, ей-богу, уломали! – вынырнуло перед ним потное лицо Плещеева: позеленело, скривилось, исчезло…

– Государь, здесь вести до тебя, – неуверенно начал Трубецкой, всё ещё не решаясь, говорить ли царю о том, что ему только что донёс Молчанов: на Салтыкова, «Кривого» Михаила, тестя его двоюродного брата Юрия… И он переглянулся с Молчановым.

«То там, у Филарета, то тут», – дивился он способностям Молчанова. Тот ничего не делает просто так… «Затеял что-то?»

У него, князя Дмитрия, не было причины любить ни Филарета, ни его родственников, ни тех, кто шёл за ним… Старая вражда. Она тянулась ещё со времён Грозного. При нём только поднялись Трубецкие на службе вверх, в «Опришлине». А Романовы-то с Шуйскими и иные остались в «Земщине». Крепко держались они, князья Трубецкие, потом уже и Годуновых, вместе, оба брата: его отец, Тимофей Романович, и старший брат отца Никита, следуя за своим дядей, князем Фёдором Михайловичем, ближним боярином Грозного…

– У Филарета сговор на встречу с послами! – бухнул он, уже ни о чём не задумываясь. – Те не отказывают! «Кривой» Михайло там со своим Иваном! Хворостинин и Ивашка Грамотин тоже! И хотят призвать на царство королевича Владислава!

Димитрий замер на бегу, как будто наткнулся на стенку. Затем он подошёл к нему, заглянул ему в глаза… Раз побежали бояре, значит, рядом появилась опасность, и немалая. До сих пор у него была надежда на противостояние Романовых с Шуйскими. И он достал из Ростова Филарета, держал его при себе. Но тот повернул вон куда. А на это он не рассчитывал.

«Мерзавцы!» – подумал он, бросив косой взгляд на думных. Он никому из них не верил: подозревал, что любой сразу же отъедет к Шуйскому, как только покачнется его дело, и больше полагался на донских казаков и польское войско, на того же Рожинского. Расклад же получился таким, что пути-дорожки их с гетманом разошлись окончательно.

– Да, да, и ведут торг о королевиче! – хмуро подтвердил Бутурлин, отхлебнул вина из кружки и, ставя, громко стукнул ею о стол.

Матюшка вздрогнул: стук палки гетмана послышался у него в голове…

– Ты что!.. Допился! – вспылил он и снова заходил по комнате.

Михалка огорчился от его окрика, поджал губы, подвигал кружкой, и она бесшумно заскользила по столу, заиграла в его ловких руках, показывая ему, царю, что это не он, а она сама собой…

– Вот и дождались Божьего благословения Филарета, – тихо промолвил Трубецкой, отводя гнев царя от Михалки. Он с трудом сдерживал злую радость, чтобы не выказать её. Всё получилось так, как он уже не раз говорил Димитрию. И вот, оказывается, теперь это новость для того. Стало быть, он и не предупреждал его об этом. Ну что ж – раз нет, так нет. Пусть расхлёбывает, если не хотел слушать. Он же всегда говорил, что Романов Федька стоит лишь за себя, и веры ему, красавцу, соколятнику, нет…

– Мерзавцы, – вслух повторил Димитрий, неопределённо уставился на них, своих ближних, так, что было неясно – кого он имеет в виду: их или тех, которые пошли за Филаретом.

Трубецкого покоробил этот намёк, и он повернул разговор в другую сторону.

– Не о них надо думать, а как пособить твоему делу.

– Умно говоришь, князь! – согласился Димитрий, хотел было поставить его на место, что-де волю взял – указывать ему, но спохватился, уклонился от стычки, чтобы не восстанавливать против себя знатного князя. Тот хотя и бесхарактерный, мягкий, ни на что не годный, но с норовом, с ним приходится считаться: за ним донские казаки. С Гришкой Плещеевым проще. Вёрткий и пронырливый, как и его брат, с промысливым задатком, тот всегда был под рукой, охотно исполнял его мелкие поручения. Поэтому он не церемонился с ним: на нём вымешивал своё раздражение. И сейчас он не упустил, съязвил о его пучеглазости, о прозвище Глазун…

«А с Филаретом я посчитаюсь, ох и посчитаюсь», – тихо пробормотал он.

– Уходить надо, государь!

– Да, да! – поспешно согласился он. – Принесите какую-нибудь одежду! Да быстро! – приказал он, чувствуя, как стремительно уходит время, а вокруг, кажется, никто никуда не торопится; никому нет до него дела, хотя вот-вот всё откроется и нагрянет Рожинский с гусарами.

Он часто задышал, хватая ртом воздух, побледнел. На его лице резко проступил мясистый красно-сизый нос, глаза налились кровью. Не выдержав томительного ожидания, он рванул ворот тесной сорочки, засуетился, выглянул в сени. Увидев бегущего с одеждой каморника, он выругался, с размаху ударил его кулаком в лицо:

– Ты что принёс, выблядок!.. Поплоше – крестьянскую!

– Государь, успокойся! – попытался сдержать его Трубецкой.

– Что?! – уставился он на него, сверля взглядом тёмных глаз. – Тебя-то, князь, что здесь, что у короля или у Шуйского, всё едино, – прибыль ждёт! А меня?!

В горницу с одеждой в руках вбежал Звенигородский.

Димитрий скинул кафтан и чернолисью шапку, с отвращением натянул на себя грязный армяк, отдающий запахами нечистоплотного хозяина, поверх надел дырявый полушубок. Нахлобучив на самые глаза засаленный малахай, он заметил на лице у Петьки дурацкую ухмылку и закричал на него: «Что стоишь! Переодевайся, живо!»

Петька заартачился было, но холопы проворно вытряхнули его из пёстрой одежонки, сорвали колпак, напялили на него овчинный зипунишко.

В лагере Петьку знали все, знали о привязанности царя к шуту, поэтому его, с приметной фигурой, переодели особенно тщательно.

Захватив Плещеева и Бутурлина, Димитрий вышел из хором чёрным ходом. Следом за ним вышел Трубецкой с донскими казаками.

Короткий январский день клонился к вечеру. В Тушинском городке жизнь шла своим обычным чередом, и на небольшую группу людей никто не обратил внимания. Они благополучно добрались до избы Плещеева, где их уже поджидали осёдланные кони. Беглецы вскочили на них и спустя несколько минут оказались в стане донских казаков.

Димитрий с отвращением поморщился, когда увидел грязные навозные сани с запряжённым в них битюгом, в которых ему предстояло отправиться дальше.

– Надо, государь, надо, – с сочувствием произнёс Трубецкой.

О болезненной чистоплотности царя, его слабости – каждый день мыться в бане, что было для русских удивительно, – ходили разные толки. И теперь все с любопытством поглядывали на него, ожидали, что он будет делать.

Сдерживая дыхание, Димитрий всё же залез в сани. Туда же, не церемонясь, казаки запихнули Петьку и накидали поверх саней доски. Спрятав под зипунами широкие турецкие кинжалы, они уселись на доски, и подвода двинулась к выходу из Тушинского городка. На некотором расстоянии от неё, не вызывая подозрений, затрусили верхом на неприметных лошадках два десятка донских казаков. Сани благополучно пересекли лагерь и подъехали к воротам.

Жолнеры подозрительно оглядели казаков, затеяли с ними перебранку, стали выяснять, что они везут.

– Что там у вас?! Что везёшь?

– Дерьмо! Не видишь, что ли!

– Вижу! Но что-то многовато вас! Дорогое, должно быть, а?

– Дорогое! – заухмылялись казаки.

В этот момент в лагере трубы пропели вечернюю зарю, извещая о смене караулов.

– Давай проваливай! – зашумели жолнеры, обрадованные этому сигналу. – Что стали? Не до вас! Вези куда хочешь!

Казаки повеселели, гаркнули, наддали нагайкой по бокам флегматичному битюгу, и сани выкатились за ворота лагеря.

Вёрст за пять от городка сани догнал отряд казаков. Вскоре к ним присоединились боярские дети с Михалкой Бутурлиным и полтора десятка гусар с паном Казимирским. Затем присоединились две сотни донских казаков. Те загодя покинули лагерь и теперь поджидали беглецов в поле.

Димитрий перебрался из саней в крытый возок, и отряд направился в обход Москвы на юг.

* * *

Слух о его бегстве распространился на следующее утро по Тушинскому городку с быстротой лесного пожара. И лагерь зашевелился, загудел. Из палаток, изб и землянок вылезли на божий свет, как тараканы из щелей, пахолики и жолнеры, сапожники, портные, средь них большим числом мастеровые. Все быстро сбились в кучу и устремились к царским хоромам.

В горницу к Стадницкому бесцеремонно влетел гусарский ротмистр и выпалил: «Пан каштелян, в лагере бунт!»

– Что случилось? Спокойно! Ротмистр, без паники! – строго одёрнул Стадницкий его и с раздражением подумал: «С утра-то!»

– Димитрий бежал! Чернь разошлась, и с ней пахолики!.. Грабят хоромы царя! Нам бы не вышло худо! – сорвался снова на крик ротмистр.

Стадницкий сразу понял опасность, стал собранным, решительным, стал торопливо одеваться, отдавать приказы: «Поднять гусар и всю пехоту!»

В горницу быстро вошёл Збаражский. Несмотря на ранний час, князь был чисто выбрит и, как всегда, подтянут. Вслед за ним тут же пулей влетел Казановский: «Слышал, Станислав?!»

– Сейчас не до разговоров! Усильте караулы у повозок с казной!

Они вышли во двор.

В посольском стане уже встревоженно бегали люди. Издали же, со стороны хором Димитрия, доносился гул многотысячной толпы. Оттуда, из царских хором, тащили всё, что попадало под руку. В суматохе погрома и грабежа досталось и русским боярам, сторонникам Димитрия. Они с трудом отбились, с немногими холопами, от натиска мастеровых, татар и всякой иной лагерной швали.

И в это время раздался чей-то провоцирующий крик: «Димитрий у посольских! В возках прячут!.. И казна там же! Король прислал – нам!..»

Толпа двинулась туда, к послам, к их стану, но была встречена там королевскими ротами, стоявшими с копьями наперевес. Отброшенные назад мастеровые и казаки попытались было взять приступом возки с казной, но снова были отражены. Сообразив, что здесь удачи не видать, все бросились грабить лавки купцов. И только опустошив их, толпа постепенно рассеялась по землянкам и палаткам.

Стадницкий шумно вздохнул, поняв, что отстояли казну и стан.

Но весь этот день посольские всё же держали гусар и пехотинцев в боевом порядке. По лагерю же ещё долго носились возбуждённые люди и слышались крики: «Коло, коло давай!»

Во второй половине дня подле избы князя Збаражского стихийно вспыхнуло коло, под неимоверные шум и брань. Гусары, пятигорцы и жолнеры хватались за сабли и за грудки.

– Это гетман прогнал его!..

– Послы тому виной! Стадницкий!..

– Не бежал – утопили! Тайно! Спроси Мартына!.. Ночью в санях вывезли!

Толпа волновалась, как вышедшая в половодье из берегов река. Каждый кричал своё, никого не слушал и не слышал самого себя. Ни до чего не докричавшись, все разбрелись по городку.

Только к вечеру Млоцкому и Буцинскому удалось утихомирить наиболее буйных и крикливых.

Когда страсти улеглись, коло прошло спокойно.

Рожинский выступил перед войском с длинной речью, отрицая свою вину в бегстве царя. И всё же эта история обернулась для него поражением: он потерял многих своих сторонников. Королевская партия на коло взяла верх – послам решено было дать благоприятный ответ. Конфедерация Рожинского развалилась, и он, чтобы не быть покинутым войском, поневоле присоединился ко всем.

* * *

На подходе к Калуге Димитрий отправил впереди себя гонцом Михалку в подгородный монастырь, где он собирался остановиться.

Когда весть о его визите дошла до обители, там всполошились.

– Двор уберите и спаленку приготовьте! Ну что стоите! – тормошил Михалка иноков.

Игумен поглядел, поглядел на него… «Как усердствует – на чужом-то дворе!» И тоже стал отдавать наказы: «Да позовите кто-нибудь ключаря! – закричал он на иноков и поперхнулся: – Кха-кха!..» – схватился руками за впалую грудь.

Прибежал ключарь, сухонький крепкий старец, сунулся в настоятельскую: «Отче, звал?»

– Государь Димитрий на подъезде! – истомно заныл игумен.

– Слышал, слышал! – сверкнул живыми глазками ключарь. – Келарь уж и распорядился! – вскричал он довольный: разорвана тягучая однообразность дней опостылевших, пустых…

– Столы в трапезной накройте! И не скупись запасами! – приказал ему Михалка, дивясь на его потешную фигуру, в валенках и в крестьянском малахае: такого, что у иного юродивого не найти.

– Всё будет, болярин, не сумлевайся! Братия уж бегает!

– Иди, да не копошитесь там! – сердито выпроводил игумен ключаря из кельи: того и хлебом не корми – дай что-нибудь такое… «Бесовское веселие!..»

– И ты, боярин, оставь меня! – сердито накинулся он и на Михалку.

Оставшись один, он зажёг свечку перед образом Спасителя, прикрыл глаза и истово зашептал: «Силы небесные, что будет, что будет!.. Всемилостивой и Преблагой, помоги встретить великого князя, как то велит закон наш православный, дабы не осрамить обитель…»

Он окончил молитву, перекрестился и вышел из кельи.

А в полдень в ворота монастыря вошла на рысях сотня донских казаков. За ней вкатился крытый возок. Затем вошёл десяток польских гусар и ещё сотня казаков.

В монастырском дворе стало тесно и шумно.

К крыльцу игуменской подкатил царский возок. Из него вылез Матюшка, скинул с плеч соболью шубу и уверенно подошёл к монахам, сверкая расшитым золотом кафтаном и тёмнокрасными сафьяновыми сапожками… Да, перед ними предстал их царь, таким, каким он был: невысокого роста, не отличался он ни статностью, ни силой, ни изящностью. Его обрюзгшее от попоек лицо украшал толстый крючковатый нос. Из-под дорогой лисьей шапки у него выбивались чёрные кудри. Его большие, навыкате глаза смотрели на мир не мигая, безразлично и нагло, а высокое, украшенное жемчугом ожерелье кафтана подпирало широкий упитанный подбородок.

Встречая его, впереди иноков замер игумен с иконой Николая-угодника, держа её в потных от волнения руках. По бокам от него вытянулись два послушника в чёрных рясах с большими синолойными крестами, украшенными серебряным басманным окладом. Тут же рядом горбился бледный от испуга ключарь, держа дискос, на котором лежали аспидный крест, кропило и стояла оловянная чаша с освящённой водой[86].

Сзади же монахов торчал Михалка Бутурлин, верный пёс «царика», как перст указующий нечистого.

Дрожащими руками игумен протянул икону ему, Матюшке.

Матюшка наклонился и поцеловал образ Николая-угодника. Сейчас он был готов поцеловать кого угодно и бить поклоны за приют, за временную передышку, за скромный угол, простой ночлег…

Игумен передал послушникам икону, взял с дискоса крест и благословил Матюшку: «Да хранит Господь тебя, государь и великий князь, в твоих нелёгких трудах за успокоение земли нашей многострадальной!»

– Спасибо, отче! – поблагодарил Матюшка его и поклонился ещё раз.

Игумен окропил его и его ближних. Затем он пригласил всех в трапезную, бросил косой взгляд на Казимирского, на его гусар, стоявших поодаль от него, наблюдая за церемонией встречи царя. И тут же его осенило недоброй мыслью: «Скверна изуитская!»

А на следующий день в Калуге, на Свято-Троицкой церкви, около часа пополудни, ударил колокол: призывно и как бы слегка, но получилось тревожно, набатно. Затем ударили ещё раз и ещё, да так, будто благовестили.

Горожане и посадские забеспокоились, захлопали двери лавок купцов, мастерских и кузниц. Люди кучками, судача, двинулись на площадь. И вскоре там закрутилась огромная толкучка. Никто не знал, с чего всё это, что случилось, и по толпе загуляли волны слухов, наполняя пустые головы обывателей. Говорили чёрт-те что, много всякого: что пришли-де поляки… «Да нет же – крымцы!»… «А может, с войском Шуйский!»… «За что же?!»… «Наказать – строптив ты больно! Ха-ха!»…

Но вдруг над толпой разнёсся вопль: «Димитрий! Под городом – в монастыре!»

Всё мгновенно взбурлило, и площадь зашлась криками.

И тотчас же появился перед людьми воевода Скотницкий со своим напарником Иваном Годуновым. За ними же тенью следовал Михалка. Они поднялись на помост, под крики, свист, восторженную брань, улыбки, смех. Кругом горланили и славили царя. А громче всех старались казаки Михалки, смешавшись с толпой калужских простаков.

И Скотницкий, муж видный, с сединою и дородный, вверх вскинул руку новгородским жестом, когда на Вече слушать приглашают. Заговорил он зычно, отрывисто, как будто взлаивал:

– Граждане Калуги!.. Хочу сообщить вам радостную весть! Царь Димитрий, государь всея Руси, пожаловал нас, холопов, милостью своей!.. Сейчас он в подгородном монастыре!.. А к нам послал он иноков, чтоб молвить свою волю всем!..

Он замолчал. И тут же в тишине над площадью, откуда не возьмись, прошлась ворона и, как на грех, громко каркнула.

В толпе все вздрогнули, и кто-то в ней испуганно заплакал, предчувствием отчаянные затомились…

Повысив голос, Скотницкий вскричал:

– Вот в этой грамоте – её сейчас зачтут вам иноки!

И тотчас же на помост поднялись два монаха. Михалка был тоже тут как тут, легонько подтолкнул он одного из них вперёд. Тот развернул столбец, и слабый голос из его груди, тягучий, на манер молитвы, полился заунывно на толпу:

– Божию милостью мы, государь царь и великий князь Димитрий Иванович, всея Руси самодержец, князь владимирский, московский и прочих многих государств и царств государь и царь, в Калугу… А пришли мы, великий князь Димитрий Иванович, к вам, опасаясь гибели от короля польского Сигизмунда, еретика, католика и разорителя земли Русской… И когда вы, калужане, возрадуетесь нашему приходу и встретите нас, великого князя Димитрия Ивановича, хлебом-солью и останетесь верными присяге нашей, как и иные многие города, то мы, великий князь, отомстим королю Сигизмунду за поругание монастырских святынь и образа Божия. И за то, что хотят превратить православную веру нашу, истинную, в латынскую. И хотим мы, великий князь, убрать Шуйского, отнявшего престол наш, наследственный. И за православие и Отечество своё мы положим голову…

Монах остановился – дыханием зашёлся… Но Михалка не дал ему отдышки, подтолкнул его грубо в спину. Монах качнулся и бросил с отчаянием в толпу сорвавшимся голоском:

– Но не дадим торжествовать ереси, не уступим королю ни кола, ни двора!

Площадь вздрогнула, ответила призывно эхом: «Ни кола ни двора!»

И в тот же момент ударили во все колокола. Толпа смешалась, под звон соборный покатились вопли:

– К Димитрию!.. Поклонимся хлебом-солью!..

В подгородный монастырь воевода, духовенство, боярские дети, казаки и горожане явились торжественной процессией: с иконами и пением псалмов хвалы царю.

Димитрий милостиво принял их, посетовал на крайнюю нужду. Он сразу же согласился перебраться в город, когда честной народ, все жители Калуги предложили ему царские хоромы: двор Скотницкого, воеводы…

Вскоре из-под Царёва Займища в Калугу пожаловал Григорий Шаховской с тремя тысячами казаков. Димитрий встретил его у городских ворот: со стен палили холостыми пушки, пригнали горожан, явились воеводы и попы.

Князь Григорий Шаховской, молодой, неглупый и тщеславный, не ожидал такого пышного приёма, был удивлён и не остался у царя в долгу. На вечерней попойке в царских хоромах он предложил ему отправить кого-нибудь к войску, в Тушино, с письмом, и тайно.

– Дело выгорит! Потащится сюда, поверь, вся шляхта!..

Он говорил, хотя и знал, что не всё так просто в стане у Рожинского: не многие там встали бы под знаменем Димитрия.

– Кого послать-то? – ухватился Матюшка за эту мысль.

– Поляка какого-нибудь, – ответил князь Григорий, поковырял в зубах и сплюнул: – Тьфу!.. Есть у тебя тут верные?

– Мало… Казимирский, и с ним десятка два, – пьяно пробурчал Михалка.

– Казимирский! – обрадовался князь Григорий. – Добро! Надёжный проходимец, из любой переделки выйдет сухим! Ха-ха! – хохотнул он, схватился за плечо, порубленное недавно в схватке.

За ротмистром послали, привели в царские хоромы.

– Пей, пан Януш! – подошёл с чашей к нему Димитрий.

Казимирский охотно принял чашу из его рук. Ему подали ещё, затем усадили с собой за стол, изрядно напоили.

– Пан Януш, я знаю тебя как преданного мне человека, – заговорил Димитрий. – И когда сяду на Москве, за труды твои щедро одарю: получишь вотчинку, тройной оклад за выслуженное. А звание полковника тебе уже давно к лицу!

– Что за услугу ждёшь – за милость эту? Если в силах, то рад буду услужить тебе, великий князь!

«Вот чёрт, какой болтун! – в восторге ухмыльнулся Шаховской. – И догадливый же, бестия!»

– В Тушино отправишься, подмётчиком, – сразу с дела начал Димитрий.

«А тут жаровней пахнет, пыткой, колесом!» – пронеслось у Казимирского, но он смолчал, надеясь, что, как всегда, всё образуется. Он верил в своё везение, в свою счастливую звезду: она его не подводила; вот только иногда ей, беспомощной, нужна была и помощь…

– Отвезёшь к царице письмо, – продолжил Димитрий, слегка потянул паузу, затем добавил кое-что серьёзнее: – И к гусарам тоже… Так, чтобы старшина не заметила. Понятно!

Он играл, как всегда, играл во что-то, смутно представляя сам во что.

– Да, государь, – вздохнул и согласился Казимирский.

* * *

В Тушино он вернулся с двумя гусарами, тайно, и спрятался там в землянке у пятигорцев. Своим путём ушло письмо к Марине. В полках же стали появляться смущающие вести из Калуги, переходили из роты в роту письма «царика».

В своём послании Димитрий смиренно жаловался войску, что вот, дескать, уехал на охоту и задержался.

Да, он хитрил и проверял: пойдут на это гусары или нет. Не Филарет и Салтыков были опасны ему. То он пустил как пробный камень: пройдёт – тогда заговорил бы он и о гетмане.

Казимирскому не повезло в полку Вильковского: письмо попало в руки самому полковнику. Тот прочитал его, возмутился: «Кто принёс?.. Казимирский! Где он?»

Ротмистра прихватили в той самой дальней, забытой всеми землянке, где он залёг на дно, и привели на коло. Его обыскали, нашли при нём всё те же письма.

Вот тут уже шляхта разошлась. Кричали, обвиняли и тут же защищали, иные, подступая, грозили ему расправой.

Казимирский побледнел и испугался, но в такие вот минуты он обычно не терялся. Он хорошо знал нрав гусар, знал, что товарищи отходчивы, простят: они ведь любят виноватых… Ну а он же не заставит их долго ждать… Он сдёрнул с головы шапку и бухнулся перед братвою на колени и возопил: «Панове!» – ударил себя в грудь кулаком и выжал из голоса всю жалость, на какую был способен.

Шляхта замерла, увидев в смиренной позе бесшабашного ротмистра.

– Панове, – тише повторил он, чтобы не испортить сцену дерзким словом. – Виноват перед вами. Да, видит Бог, не по своей воле то делал! Заставили, силком, угрожали!

– Так и силком?! – послышался чей-то насмешливый голос из толпы гусар. – И силком увели в Калугу?!

На секунду над войском повисла тишина, затем раздался дружный хохот. Смеялись все, и все отлично понимали, что было бы наивно верить в искренность, раскаяние ротмистра, известного различными проделками, но в то же время было бы несправедливо казнить плута вот за такой проступок пустяковый.

Казимирский мгновенно смекнул, что грозу пронесло, пустился с жаром выкладывать, как всё было в Калуге. В запале хитрой откровенности он тут же выболтал о том, что к Димитрию бегут толпой донские казаки, и много там было татар из Арзамаса, а города уже собрали царю большую казну…

При последних его словах Рожинский насторожился и оборвал его, чтобы он не ляпнул ещё что-нибудь такое, чего войску не следовало знать. Он с удовольствием повесил бы его, но не решился перечить шляхтичам. К тому же у него появилась мысль использовать его в своих задумках против царя.

– Товарищи, собрать все письма! – велел он гусарам. – Кто добровольно не принесёт – пойдёт под суд! Сам Казимирский назовёт тех! А нет, так себе же сделает хуже! Как, пан Януш? – спросил он ротмистра, который, встав с колен, затесался среди пятигорцев.

И тот поспешно кивнул под неприязненными взглядами полковников.

– Я обещаю тебе, Януш, если ещё заметят, что мутишь войско против короля и гетмана, то сразу же повесим! – припугнул Вильковский ротмистра.

Угрозы подействовали. Все подмётные письма собрали, принесли к гетману и сожгли. О письме же Димитрия к Марине никто не узнал.

* * *

Погромом царских хором пахоликами и мастеровыми вновь в жизнь Марины ворвалась безумствующая чернь, как уже было четыре года назад в Москве. С ней случилась истерика. И пани Казановская сбилась с ног и вовсю гоняла девиц, пытаясь ей помочь. Сбегали за придворным лекарем Фридрихом. И тот тоже весь день крутился подле неё с успокоительными каплями, настойками и всякими примочками.

Несколько дней Марина находилась в подавленном состоянии. Оправившись, она распорядилась привести к себе писаря.

– Я больше не могу оставаться здесь! – заявила она Казановской, ища у неё поддержки. – Поеду к Димитрию…

– Поступай как сердце велит, – сказала та, скорбно глядя на её осунувшееся лицо. – А я тебя уже никогда не оставлю!

– Буду просить войско, чтобы отпустили.

Казановская не стала возражать, знала, что это бесполезно.

– Пиши, – приказала Марина писарю и стала диктовать: – «Пану гетману и войсковой старшине. Всеми покинутая, я взываю к рыцарству, которое поддерживало моего мужа в благородном предприятии возвращения ему наследственного престола. И сейчас, когда волею обстоятельств…»

– Государыня, не так быстро! – взмолился писарь, вспотев от страха, что осмелился перебить царицу.

– Пани Барбара, передайте камергеру, чтобы наказали этого наглеца! Посадить на хлеб и воду и держать, пока не обучится исправно писать!

– А теперь пиши! – резко бросила она, но диктовать стала медленнее: – «И сейчас, когда он волею обстоятельств вынужден был покинуть лагерь, я осталась в одиночестве… Христианские заповеди предписывают во всех испытаниях жене быть всегда рядом с мужем. И коль скоро вами отказано мне во встрече с моим супругом, я полагаюсь на ваше благородство, что Панове рыцари не откажут мне отправиться в Можайск и провести там время до прихода Его Королевского Величества. Всевышний Господь Бог видит все чинимые людьми несправедливости и не оставит всё так по отношению ко мне, ибо остаётся за мной право на московский престол, коронацией обеспеченный и которого никто ещё у меня не отнял».

– Подпиши – Марина, царица московская!.. Написал?

– Да, государыня! – с придыханием промямлил писарь.

– Пани Барбара, наряди с письмом кого-нибудь к гетману.

* * *

Рожинский, получив письмо Марины и прочитав его, ознакомил с ним полковников.

– Что скажете, товарищи?

Он рассчитывал на поддержку своих сторонников, чтобы отказать Марине, имея на неё свои виды. Да и так ему было бы легче говорить затем с войском. Полковники же не спешили, отмалчивались. И помощь он получил от Вильковского, от которого не ожидал этого.

Вильковский был из числа первых, кто выступил против его конфедерации. Не подписались за неё и гусары Копыцинского из его полка. За ними последовало и войско Сапеги под Троицей, куда ездили конфедераты. Не выступал Вильковский и за самозванца. Как и Рожинский, он служил ему из соображений выгоды. Очень скоро он понял, с каким мелким авантюристом они спутались, и с того-то времени стал подумывать о возвращении в Польшу. С приездом послов он тут же примкнул к ним, дал согласие на службу королю и теперь всячески старался насолить самозванцу: хотя бы вот так, не пустив к нему Марину.

– Товарищи, не следует нам это делать! – азартно насел он на рыцарей. – Отпустим: в Можайск придёт Димитрий и заберёт её! А мы не в силах будем помешать тому… Кто согласится держать там при ней свой полк?.. Ты? – спросил он Зборовского. – А может, ты?..

Ему на помощь пришёл гетман, и полковники дрогнули, уступили им: все отказали Марине в отъезде.

Рожинский, довольный, долго и признательно тряс ему руку: «Спасибо, Йозеф, спасибо!» – с симпатией к нему, завидуя его статной фигуре.

Вильковский был крепким, с сильными мужицкими руками, без седины, хотя был уже далеко не молод. Природа была щедра к нему: оставила ему на зрелый возраст здоровье и румянец юноши. И полковник не скупился, щедро растрачивал этот отменный дар. Он был социанист[87] и радикал, был убежден, что после смерти ничего уже не будет. В Бога он не верил, семейную жизнь не выносил и развлекался тут борзыми. Вино не обходило его стол, и русских баб достаточно хватало в городке. Он гонял на подмосковных полях зайцев, лисиц, крестьян, травил собаками кого хотел. Устраивал он набеги и на дальние заволжские деревни, в ещё не разорённой смутой стороне.

* * *

Едва лишь королевские послы ушли из Тушино в середине января, как по городку поползли вновь разговоры, что зря, дескать, они отстали от Димитрия; он хотя и такой-сякой, но царь, и от него можно получить неплохое жалованье; вот сядет на Москве – и всё уладится. И всё больше становилось тех, кто был бы не прочь опять столковаться с ним о службе. И силой, под их давлением, войско снарядило к Димитрию гусар. Повёл их ротмистр Тышкевич. И за много вёрст до Калуги большой казачий разъезд самозванца перехватил его отряд.

Завидев немногочисленную группу всадников, казаки ощетинились пиками и устремились с гиканьем в атаку. Гусары остановились и выбросили навстречу им белый флаг. Казаки придержали коней и, настороженно оглядывая гусар, подъехали к ним. Когда же они узнали, что это послы из Тушино, то повернули с ними назад в Калугу.

Весть о том, что к Димитрию идут из Тушино с переговорами гусары, разнеслась по городу ещё до подхода Тышкевича. И у крепостных ворот его отряд осадили со всех сторон волонтёры Казимирского.

– Panowie, dzień dobry![88] – послышалось родное, польское…

– Что с городком?..

– Как Рожинский – упорствует?

– Как стенка, panowie!..

Калуга оживлённо шумела, забитая вооружёнными людьми. Повсюду таскались в серых армяках донские казаки. Поменьше было видно боярских детей. То тут, то там мелькали касимовские татары, башкиры и ещё бог знает какие-то рубаки-молодцы.

Окружённый гусарами и казаками, отряд Тышкевича с трудом добрался до хором Димитрия, медленно продираясь по узким улочкам. Около двухъярусного деревянного терема по-. сланцы спешились. И Тышкевич с гусарами и казачьим атаманом впереди поднялись по крыльцу, украшенному резьбой и позолотой.

В проходной горнице, широкой, с перерубом, пировал Димитрий с дворянами и атаманами. И тут же за столом Тышкевич сразу приметил знакомые физиономии ногайских мурз. Их он не раз видел вместе с Урусовым в Тушинском городке.

«Почему они здесь, когда Урусов-то с послами уже под Смоленском?» – машинально отметил он.

Димитрий обернулся на стук двери, узнал его, поднялся из-за стола, пошёл к нему навстречу.

– О-о, пан Януш! Проходи, садись! Желанным гостем будешь!

Он провёл к столу Тышкевича и, очищая ему место, бесцеремонно столкнул с лавки шута.

– А ну, иди – не до тебя!

Петька забавно оскалился, скрыв за ухмылкой злой огонёк в глазах, залаял побитой собакой, упал на четвереньки и тявкнул на Тышкевича.

За столом все захохотали.

А Петька подурачился, подёргался, попрыгал на полу и выскочил за дверь.

Тышкевича усадили по правую руку от Димитрия. И царский виночерпий, приветствуя его, поднёс ему серебряную братину креплёной мальвазии.

Тышкевич поблагодарил царя за радушный приём и осушил кубок под одобрительные возгласы пирующих. Его гусарам, оставшимся внизу, у терема, кравчий и холопы вынесли вино и медовуху. Их славно угостили, выдали всем добрые корма и развели по избам на постой.

В Тушино Тышкевич вернулся в приподнятом, отличном настроении. В Калуге он получил богатые подарки. Щедро одарили там и его гусар. За стены города, провожая, с ними выехал сам Димитрий. С казаками же они расстались, когда отъехали за сотню вёрст от Калуги.

В послании к войску, что привёз Тышкевич, Димитрий опять жаловался на бояр, тех, которые потянулись к королю. Обвинял он в злых умыслах и Рожинского, честил и королевских послов. В заключении пространной грамоты он обещал уплатить сразу по тридцать злотых каждому всаднику, если приведут Марину в добром здравии к нему в Калугу. А если, писал он, гусары накажут Рожинского и виновных в его бедах или удалят их за пределы Московии, то он пожалует им право самим выбирать гетмана. Разумеется, посоветовавшись с ним, государем. Он клялся на кресте, всеми родными и святыми, что не ступит шагу без согласия их, гусар, их выборной войсковой старшины.

Тышкевич передал послание Рожинскому, рассказал о приёме и почестях, оказанных ему царём. Поведал он также о его войске. Оно уже перевалило за пятнадцать тысяч. Пополнялось оно в том числе гусарами и пятигорцами, которые небольшими группами, оказывается, уже тайно покидали Тушино.

Эти вести привели Рожинского в смущение. Он обозлился и в то же время растерялся. Положение его ещё сильнее обострилось, когда всё это дошло до войска, и по лагерю вновь прокатилось волнение.

Глава 17

ЦАРИЦА

Казимирский, напялив на себя кафтан и шапку своего пахолика, вышел из землянки с пятигорцами, верными ему, готовыми идти на всё.

Уже упали сумерки февральские, и Тушинский городок затихал от суеты и от дневных забот.

Лихие заговорщики прошли незаметно за конюшнями гетманского полка и вышли на задний двор царского терема, где их уже поджидал Бурба. Казимирский оставил здесь пятигорцев наблюдать за обстановкой вокруг терема, чтобы их не застукали повсюду рыскающие доносчики гетмана, и прошёл вместе с атаманом на женскую половину хором. Там их встретила пани Барбара и провела теперь уже одного Казимирского в горницу к царице.

Казимирский низко поклонился Марине и, испросив дозволения говорить, рассказал ей о приёме Тышкевича в Калуге и об условиях, которые Димитрий направил войску.

Марина обрадовалась. Желание вырваться из рук Рожинского, гетмана тушинского войска, подхлестнуло её действовать немедля, сейчас же…

– Что, что мне делать?! – заволновалась она, обращаясь то к Казимирскому, то к пани Барбаре, стала расхаживать по горнице, семеня и приседая, словно боялась заявить что-то во весь свой и так маленький рост.

Казимирский сообщил ей, что гетман в замешательстве и сейчас самый подходящий момент, чтобы склонить на свою сторону шатающихся. Она должна помочь своим приверженцам. Они, конечно же, стараются, но гусары больше поверят ей. Не надо отчаиваться, её дело ещё не потеряно…

Приход Казимирского и непорядки в лагере взвинтили Марину, и она не спала всю ночь. Опять, как и четыре года назад, судьба бросала ей вызов. Здесь всё рушилось, не на кого было положиться. Она не доверяла никому, кроме Казановской. За время жизни в Тушинском городке она гнала все мысли от себя, что так не может продолжаться вечно. Да, она надеялась на поворот судьбы, чтобы вернуться туда, в Москву, на трон. Но это всё время было где-то впереди. Сейчас же снова нужно было куда-то бежать, скрываться. И к ней опять вернулся тот самый страх, ужасный, впервые посетивший её в стенах московского дворца… В то раннее майское утро в царский дворец ворвалась московская чернь и пронеслась через него, оставляя за собой убитых и ограбленных. И она, выскочив полуодетой из спальни, бегала по комнатам, искала укрытия… «Вот тут бы спрятаться!.. Да нет – вот тут!» И чувствовала, всё время чувствовала, что никакие замки и двери не спасут и не помогут ей… «О, Господи, спаси и сохрани!

Ах! Милая, милая пани Барбара!.. Если бы не она! Что стало бы со мной?»

Она помнит до сих пор жёсткие пальцы Казановской, когда та схватила её и, пряча, сунула под свои широкие юбки, при этом больно оцарапала ногтями её голое плечо… И тут же в палату ввалился Василий Шуйский, а с ним дворяне: они разыскивали Димитрия. Подозрительно оглядев придворных дам, они стали препираться о чём-то с Казановской. А та отвечала дерзко, и это удивительно подействовало: бояре вышли из палаты и приставили к ней стражу…

Она учащённо задышала, заметалась на постели. У неё перед глазами вдруг появилось лицо Яна Осмульского, жениха Доротеи, пригожего юноши, пажа в её свите. Он стал защищать её палату!.. А московиты!.. «Ах, эти злые московиты!..» Они проткнули его насквозь рогатиной!.. И та безобразно, горбом, выскочила у него со спины!.. Его так и оставили лежать! Тут же! Под дверью её комнаты!.. Тело, мёртвое! Во всё лицо глаза небесной голубизны!.. Ах, как они, стеклянные, смотрели на неё и в чём-то укоряли!.. В памяти вновь всплыло всё… И она забилась в истерике, с плачем, как и тогда…

Казановская, не оставлявшая её ни днём, ни ночью, вскочила с постели и бросилась к ней: «Что с тобой, касаточка?!»

Всхлипывая и дрожа всем телом, она прижалась к ней и расплакалась.

– Ну-ну, не надо, я рядом! – стала успокаивать её Казановская.

– Мне страшно, я больше не могу! К Димитрию, бежать, туда, к нему!.. Но как?! Гетман следит, отнял лошадей! Кругом доносы! Злые языки говорят обо мне бог весть что! И грязно, грязно!.. За что, Барбара, за что?! – вместе со слезами вырвалось у неё.

– На то они и злые, касаточка! Да шут с ними! Не из одних злых состоит божий свет! В лагере много гусар за тебя! Они не дадут в обиду!.. И Казимирский верно говорит: помочь надо им! Вот и соберись, покажи, что ты царица, если забыли! Надо, милая, иногда и суровость выказать, покарать злых здесь, на земле! А уж там-то сам Бог разберётся с ними!..

Только под самое утро Казановская успокоила её. И она уснула тяжёлым сном, проспала целый день и проснулась лишь тогда, когда в лагере сыграли вечернюю зарю, по башням и стенам сменились караулы и опять со своими правами подступила ночь.

Весь следующий день она провела в горнице с комнатными девицами, отдыхая за мелкими поделками. Да, тот день был для неё знаковым. В тот день она решилась выступить открыто на стороне Димитрия, против Рожинского, в борьбе за тушинское войско.

С утра к ней в терем пришёл Казимирский… И что-то говорил… Она же трусила – не слышала… Ей захотелось всхлипнуть по-детски. Но рядом не было матери и никого из родственников тоже… А так хотелось!..

Пришёл Яниковский… Вышли… У терема, подле крыльца, стояли ещё какие-то люди. Она их видела порой при муже…

Пошли по избам, землянкам и ротам, и первым делом они явились в полк Вильковского, где сильнее всего было влияние короля.

Крестьянская изба – забита до отказа… Она сбросила шубку на руки холопам, протиснулась сквозь толпу воинов в передний угол и встала под образом Пресвятой Марии… Десятки глаз – и все смотрят на неё!.. Как жутко, необычно…

– Панове рыцари, прошу вас вспомнить ратные труды и пролитую кровь, лишения, убытки! – Её голос, деревянный, начал крепнуть. – Подумайте – никто их вам не возместит, кроме царя Димитрия! Он, только он наградит вас за это!.. По-царски! Не даст вам ни король и ни Рожинский того, что в силах московского государя!..

Она сама даже поверила в такое… Со скорбным видом пошла она по рядам гусар, заглядывала каждому в глаза и просила, умоляла быть верными присяге…

В тесной избе её голос звучал глухо и печально. Подвижная, с умными привлекательными глазами, маленького роста и хрупкого сложения… Да – вот она, такая, вся перед ними и молит их о сострадании!..

О! Воины, вам мужества не занимать в бою, но пред иным вы беззащитны!..

И многие не выдержали в полку Вильковского, поклялись не бросать дело Димитрия.

– Димитрий наградит вас! – с жаром восклицала она в другом месте; румянец горячил ей щёки и шёл ей весьма кстати…

– Зачем вы отступились от него? – спрашивала она в третьем.

– Ведь вы давали царю присягу… – кротко укоряла она гусар в следующей роте и как бы незаметно всхлипнула; по рядам гусар прошло смущение и шёпот; она открыто уже смахнула с ресниц слезу…

– Умоляю вас, подумайте о моей нелёгкой судьбе царицы, гонимой и вынужденной скитаться! – стала уже явно давить жалостью она на пятигорцев.

– Братья, Панове, помогите моему мужу, государю и царю Димитрию! – взывала она к жолнерам. – И он не останется в долгу! Вы же знаете, как щедро платил он вам!..

Действовать вот так, широко по всему войску, её убедил Казимирский. Он же послал своих людей по другим станам и к донским казакам, куда не могла поспеть она сама. Только в полк Млоцкого, да ещё к Зборовскому, никто не осмелился идти.

И тушинское войско опять повернулось в сторону Димитрия.

Рожинский попытался исправить это, успокоить полки, но события уже вышли из-под его контроля.

На Аксинью, во вторник, в середине дня две тысячи донских казаков Трубецкого выступили со знаменами из городка и открыто двинулись на рысях по Московской дороге. Вслед за ними вышли пять сотен арзамасских и касимовских татар на выносливых бахматах[89].

Тотчас же в стане донских казаков Заруцкого поднялась тревога. Заруцкий выскочил из избы, увидел уходящих конников и заскрипел зубами. Он понял, что Трубецкой, не слушаясь его, уводит казаков в Калугу.

– Лети к гетману, предупреди, да живо! – подтолкнул он атамана Белоголова. – А я попробую задержать их! Пошёл!..

Он бросился к горячему скакуну, взлетел в седло и заметался по лагерю, стал собирать казаков. Через минуту он уже шёл галопом со своими казаками вдогон за Трубецким.

Беглецов он настиг далеко за рекой, в поле.

– Дмитрий! – громко крикнул он Трубецкому. – Поверни назад!.. Войско не отпускало тебя!

Трубецкой обернулся и отрицательно замотал головой: мелькнула русая бородка, под шлемом завертелись насмешливо глаза… И он рассмеялся в ответ… Плевать хотел он на него!..

– Идём служить!.. Царю-у!.. Присягу дали!.. – над снежным полем, дунув, разнёс ветер крики беглецов.

Насмешка и отказ родовитого князя подчиниться ему, верховному атаману донских казаков, обозлили Заруцкого. Ещё и из-за того, что там, прячась за ним, на коне гарцевал его младший брат, Александр-Меркурий, ещё пацан, и тоже смеялся над ним… Он пришпорил аргамака, выскочил с сотней казаков вперёд и загородил дорогу Трубецкому.

Казаки Трубецкого навалились на него и стали теснить. Засверкали сабли и палаши: донские казаки – рубили донских казаков…

Заруцкий чёртом завертелся в седле, отбиваясь от казаков, донских, своих же казаков, и старался достать Трубецкого. А тот всё время ускользал от стычки с ним… Вот так – лицом к лицу…

– Хо, атаман! – вдруг послышался рядом с Заруцким сиплый голос: к нему вплотную пробился какой-то мордатый малый. – Счас побалакаем на вот этой штуковине! Хо-хо! – хохотнул казак и мастерски закрутил саблей над головой. – Заказывай Филарету панихиду!.. Это тебе не по бабам лазить! Гы-гы!..

Такого Заруцкий стерпеть не мог. Усы у него поползли вверх, оскалились белые зубы, в глазах мелькнули шальные огоньки. Гримаса ярости красиво исказила лицо атамана. Ловко, сильным ударом, он вышиб саблю из рук мордатого и тут же развалил пополам его череп: «Дерьмо шелудивое – а не казак!»

И он словно озверел, накинулся на казаков Трубецкого и разметал их в стороны.

– Дмитрий! – зычно крикнул он, в массу беспорядочно тут и там дерущихся всадников. – Где ты?! Выходи!..

В этот момент в Тушинском городке сигнально ударили с угловых башен пушки. И с первыми же выстрелами из ворот, сверкая панцирями, галопом вылетели гусары гетманского полка.

Казаки и татары, увидев их, бросили Заруцкого, повернули коней и припустились дорогой на юг. Но куда там им! Малорослые татарские лошадки не смогли унести их от резвых польских скакунов.

Гусары нагнали их, ударили в тыл и смяли.

Пытаясь оторваться от них, казаки рассыпались веером и устремились разрозненными группами к лесу. Но гусары, не давая им уйти, рубили, сшибали их с коней. И над полем завис тяжёлый низкий гул от столкновения четырёх тысяч всадников… Наконец звон диких сабель оборвался, затихло ржание коней: и над равниной – снегом, трупами покрытой – слышнее стали крики и стоны раненых.

С тремя сотнями казаков и татар Трубецкой всё же отбился от гусар и ушёл лесными дорогами от погони.

* * *

И на Тушинский городок вновь опустилась великая рознь. Он раскололся на ещё более мелкие партии. Татары и казаки не прочь были перейти к Димитрию, надеясь на высокое жалованье. Войсковая старшина и немало гусар стояли за верность королю, предпочитая небольшой, но твёрдый оклад у него сомнительным посулам царя Димитрия. Пятигорцев, жолнеров, пахоликов и донских казаков тянуло на Волгу: в ещё не тронутые смутой места, где можно было бы поживиться, перехватить купеческий караван или пройтись грабежом по маленьким городкам с богатыми посадами.

После расправы гусар с донскими казаками Трубецкого, в лагере на Марину многие стали смотреть косо. Пошли упрёки не только в гибели казаков, но и в интригах против войсковой старшины. И её ругали даже пятигорцы, те самые, которые подтолкнули казаков на открытый бунт, на то, чтобы покинуть без ведома старшины городок, заверили их, что если гетман осмелится помешать этому, то они ударят с тыла по его ротам.

И ей стало ясно: больше медлить было нельзя. В любую минуту Рожинский мог стеснить её в хоромах стражей, а затем выдать королю. И она послала срочным гонцом весточку Димитрию.

Но события, опережая её замыслы, уже шли своим чередом.

Казановская вошла к Марине в горницу. Следом за ней порог переступил атаман в ладном сером армяке, татарской шапке с околышком и турецким кинжалом за синим кушаком. Неприметный атаман, каких здесь было много.

– Государыня, к тебе, – тихо сказала Казановская и повела глазами на атамана, застывшего подле двери.

Марина безучастно посмотрела на гостя:

– Проходи, атаман, говори.

Атаман снял шапку, шагнул вперёд, неловко сунул вниз узловатую руку, поклонился ей.

– Дозволь обратиться, государыня! – мягкий сильный бас заполнил дамскую горницу.

– Говори, я же приказала! – раздражённо зашипела она на атамана за то, что он разрушил вот только что приятно одолевшую её хандру.

– То велено открывать не при многих людях, – сдержанно ответил атаман и кивнул головой на комнатных девиц.

– Выйдите! – бросила она тем. – А ты останься, – попросила она Казановскую и сердито сказала атаману: – Говори, при ней можно!

Атаман не смутился её резких слов, степенно пригладил жёсткие, как у бобра, усы, дождался, когда девицы покинут горницу.

– Здесь к тебе один поляк пришёл. Сказывает – от Димитрия…

Марина сразу оживилась, на бледном лице выступил румянец. Мелкими шажками она подскочила к атаману:

– Где он?! Зови, ты, как тебя?

– Бурба, Антип Бурба, государыня!

– Веди поляка, атаман!

Бурба вышел и тут же вернулся с невысоким ростом человечком, с простоватым лицом, гладким и тусклым, как обкатанный водой голыш.

Полячок вошёл в горницу бесшумно, снял шапку, изысканно поклонился Марине и выпалил скороговоркой: «Великий князь Димитрий Иванович к царице московской послание шлёт!»

Затем он вывернул подкладку у шапки, достал конверт, опечатанный красным сургучом, и поднёс его с поклоном ей.

Она сорвала печать, подошла к окну и прочитала письмо. Оно было деловое. Димитрий сообщал, что ждёт и, как только она решится ехать, пошлёт навстречу ей казаков. Он торопил с ответом и местом встречи.

– Ты как попал-то сюда? – спросила она полячка грудным воркующим голоском, обрадованная этому известию.

– На рынок приезжал, государыня, на рынок! Страже-то сказал, дескать, за капустой! Богато у вас тут! – неудержимо затараторил тот, польщённый вниманием царицы.

– Молодец!.. Посылать ничего не буду. Передашь на словах: пускай высылает навстречу казаков. В ночь на 23 выйду из городка. Понятно?

– Да, да, государыня, не сомневайся – передам!

– Теперь ступай. А то увидят – не миновать тогда гетманской петли, – нетерпеливо стала выпроваживать она гонца.

– Боже упаси, государыня! Уж я как-нибудь обойду её сторонкой, сторонкой, – хитро улыбнулся полячок.

И она поняла, что этот-то выкрутится, если и угодит в беду, то ещё прибыльно на ней же сторгует.

А полячок попятился задом, непрерывно кланяясь. Затем он проворно крутанулся и исчез. За ним слегка стукнула дверь.

Марина нервно вздрогнула от этого стука и бросилась к Казановской.

– Я больше не могу, устала! Уходить, уходить к Димитрию! Может, там найду покой!

– Ласточка, моя ненаглядная! – со слезами на глазах воскликнула Казановская. – Поступай как знаешь, а я уж не оставлю тебя! До конца дней своих куда ты, туда и я! Одна у нас дороженька, детка моя! Раз тебе тяжело, то и мне не легко!

– Спасибо, Барбара, спасибо!.. Я поеду одна! Нельзя нам вместе! Заметят – не выпустят! Тронешься потом, когда всё уляжется! Заберёшь девиц и приедешь! Станислав поможет! Только сейчас ничего не говори ему! Он же при гетмане – вдруг обмолвится!

Казановская припала к рукам Марины и, целуя их, расплакалась. Сколько горя уже принесло её любимице Московское царство! А что будет впереди – одному Богу известно. Из всех дочерей Юрия Мнишки она больше всего любила вот её. За что?.. И сама не знала. Может, за хрупкость или ум и сдержанность. Хотя видела, что за внешней холодностью скрывается пламя, пожирает её и толкает всё дальше и дальше, к какому-то неведомому пределу… Жизнь поманила её величием, какое не снилось даже её сестре, красавице Урсуле, блестящая партия которой с князем Константином Вишневецким всегда вызывала зависть у её сестричек. Казановская не жаловала старшую Анну, толстушку и, в общем-то, глупенькую девицу, рано выскочившую по расчёту за войницкого каштеляна Петра Шишковского. Тем более не любила она невзрачную Ефросинью, самую младшую. Все они, выйдя замуж, сидят и сохнут теперь по своим поместьям…

Казановская выпрямилась, вытерла платочком слёзы и отошла от неё к двери, где неподвижно стоял атаман, совсем забытый ими.

– Бурба, подбери надёжных казаков, – попросила Марина его. – Мы уезжаем. Да накажи язык держать за зубами! Видишь – как гетман лютует!..

Прошло три дня. И вот накануне субботы, поздно вечером, в покоях Марины началась необычная беготня – без шума и больших огней. Марине принесли гусарский костюмчик, подогнанный по её росту, и переодели. Она посмотрела в зеркало, услужливо поднесённое камеристкой, и даже сама не сразу узнала себя: на неё из зеркала глядел маленький щуплый гусар, с тонкой талией и возбуждённым бледным лицом.

– Вот и хорошо! – воскликнула Юлия. – Совсем как мальчик!

– Однако пора, – напомнила всем Казановская. – Поздно-то из лагеря и не выйдешь…

– Всё, уезжаем! – заторопилась и забегала теперь уже сама Марина. Прощаясь, она обнялась с пани Барбарой. Девушки накинули на неё тёплый кафтан, надели шапку, и она вышла из терема на крыльцо.

Стоял поздний февральский вечер. Небо затянуло низкими тяжёлыми тучами. За стенами лагеря, вдали, за широкой заснеженной равниной, неясной чёрной полоской маячил лес. Тушинский городок был погружён в безмолвие. Разнобойно шумели только у гетмана и в стане купцов.

Марина пригляделась в темноте и увидела подле терема небольшую группу всадников.

К крыльцу подвели коней.

– Это я, государыня, Бурба, – тихо сказал атаман. – Пора – дорога дальняя.

Он помог ей сесть в седло. А казаки бережно подсадили на коня её служанку, Катеринку. И тут же в седле уже сидел казачонок Фомка, одетый точь-в-точь в такой же гусарский костюмчик, как и на Марине. Фомка был такого же росточка и такой же щупленький, как она. Из-под шапки у него торчал такой же остренький носик, поэтому отличить их друг от друга было бы сложно даже днём.

Казаки вскочили на коней, плотным кольцом окружили её с Фомкой и лёгкой рысью тронулись от царских хором.

Казановская дрожащей рукой перекрестила всадников, приложила к губам платочек и тихо пробормотала: «Matka Bożka, помоги царице, отведи от неё беды! Дай ей радость, дай ей отдых!»

А всадники благополучно миновали ворота лагеря, пересекли по льду речку, пришпорили коней и пустились на рысях по дороге на Можайск. Бурба с Фомкой и проводником поскакали впереди. За ними впритык скакала Марина со служанкой под охраной двух казаков. Остальные держались позади. Привычный стук копыт и равномерное поёкивание селезенки у коня в такт быстрому бегу успокоили Бурбу. Он на минуту расслабился, но тут же встряхнулся и стал настороженно поглядывать по сторонам.

– Дорогу-то хорошо знаешь? – спросил он проводника.

– А как же! – уверенно откликнулся тот. – Чай, скоко по ней езжено-то!

– Ну-ну, смотри у меня! Сам знаешь – с кем идём!

Проводник ничего не ответил, только глухо пробормотал себе под нос: «Вот токо ночью тут не бывал»… В его голосе мелькнули нотки сомнения, но атаман ничего этого не услышал.

К утру проводник обнаружил, что они идут не той дорогой, и смолчал, сообразив, что казаки, узнав это, тут же прибьют его. Положившись на волю Бога, он повёл их далее, не зная сам, куда же они идут-то.

Отряд Бурбы сбился ночью с Можайской дороги и уходил всё дальше и дальше на север. К утру ветер разогнал тучи, и выглянуло солнышко. Вскоре оно стало припекать, хотя воздух всё ещё был по-зимнему стылым. От запахов хвойного леса и первых признаков пока ещё далекой весны у Бурбы закружилась голова, по всему телу разлилась приятная истома. И хмурое лицо атамана растянулось блаженной улыбкой.

– Хорошо-то, а! – сказал он ехавшему рядом молодому казачку. – Сретенье сёдня, Фомка! Весна идёт!.. Чуешь, как пахнет?

Фомка повертел головой, шумно втянул носом морозный воздух, глянул на атамана: «Ты чё, Бурба, белены объелся? Какая весна, к чёртовой бабушке? Холодища лютой, как в декабре!»

– Ничего-то ты, Фомка, не понимаешь, – ухмыльнулся Бурба и вдруг громко, раскатисто, от избытка силы, захохотал: – Хо-хо-хо-о!

Голос атамана эхом отразился от плотной стены леса, наглухо стиснувшего дорогу, и диким хохотом понёсся куда-то вперёд.

Лошади испуганно зафыркали и заплясали на месте.

– Тпр-р, сто-ой! – рассыпались по дороге всадники. – Бурба, ты что дурака валяешь?! – послышались сердитые голоса.

– Ничего, не бабы, чтоб крика пужаться! – весело откликнулся атаман…

Отряд двинулся дальше.

– Ты, Фомка, молод, иного не смыслишь, – начал Бурба, когда всё улеглось. – Должно, в жизни-то, кроме сабли, ничего в руках и не мял… Девка-то была?

– Ага-а!.. Женился, без указу, по-воровски… Боярин посадил её на цепь, а я убежал!

– Да-а!.. А я смолоду на земле сидел. Пахал, сеял… Ещё при царе Фёдоре. Упокой Бог его добрую душу. Казаком стал после, при Борисе, когда все мои померли. Да и я чуть живой в степь ушёл… С тех пор и казакую.

– Ты что, один? – спросил его Фомка.

– Нет, там завёл новую семью… Так вот, Фомка, в декабре-то мороз другой. Тоже лютый, но другой… Это как иная баба: днём злющая, ругается, а ночью-то ух какая сладкая!..

А другая, что днём, что ночью, всё едино: кислая, как простокваша…

– Глянь, впереди конные! – вдруг выпалил Фомка.

– Стой! – остановил Бурба казаков, но было уже поздно: их заметили…

Казаки скучились, прикрыли Марину с Фомкой и изготовились к бою.

Большой отряд гусар и пахоликов окружил их, обтекая с двух сторон дорогу.

Марина прижалась ближе к Фомке и натянула шапку ниже на глаза, чтобы её не узнали.

– Кто такие?! – крикнул им гусарский поручик.

– Скажи сами, тогда мы скажем! – хмуро ответил Бурба.

– Гусары гетмана Сапеги!

Услышав это, Марина обрадовалась и велела атаману, чтобы приказал казакам убрать оружие.

– Panowie! – громко крикнула она гусарам. – Отведите нас к вашему гетману!..

Сапега же только что снял осаду Троицы и отступил под давлением Скопина в Дмитров. Вот туда-то они и прибыли с почётным конвоем гусар.

Сапега встретил её и тут же созвал на совет полковников.

В съезжую избу на крепостном дворе Марина явилась в красном бархатном гусарском костюме, белых сапожках и с маленькой саблей на боку. В таком наряде она выглядела воинственно и в то же время очаровательно. Лицо у неё было усталым и печальным. Скорбным голосом поведала она им о том, что заставило её покинуть Тушинский лагерь.

– Ну, это уже слишком, Панове! – заворчал Будило…

А Сапега поспешно подошёл к ней, участливо поддержал её, когда она, заговорив о притеснениях Рожинского, томно повела рукой, как будто у неё от слабости закружилась голова…

На этом закончилась её встреча с полковниками. И Сапега галантно проводил её до палаты, отведённой ей тут же, в крепости, в городском детинце. Перед дверью палаты, прощаясь, он тихо сказал: «Государыня, крепись, мы все с тобой!»

По следам отступившего из-под Троицы Сапеги сюда же, под Дмитров, вместе с передовым полком князя Ивана Куракина и Семёна Головина пришли шведы и пешие воины Григория Валуева с огненным боем. Привёл с собой Куракин также даточных из северных волостей. И северные мужички поставили в версте от города острожек, срубили его молниеносно так, что Сапега никак не смог помешать этому.

Через два дня он вышел с полутора тысячами гусар в поле на сшибку с русскими. В ответ Куракин вывел из острожка двенадцать тысяч воинов и заставил его отступить. Проведав так силу Куракина, Сапега понял, что дело серьёзное, укрепился в городке и решил действовать более осмотрительно.

Тут неожиданно грянула ранняя оттепель. Накануне же ночью, в метель и стужу, к Сапеге в крепость пробился ротмистр Мархотский с двумя санями пуль и пороха, посланных Рожинским из Тушинского лагеря. А днём потянул тёплый ветерок, всё поплыло, дороги развезло, и солнце растопило снег даже на полях. Ночью же его прихватил мороз, и задиристый наст стал драть коням лодыжки. Поэтому гусары не высовывались из крепости. Но когда у острожка Куракина началось какое-то движение, Сапега забеспокоился и послал туда полусотню всадников, чтобы те взяли какого-нибудь языка.

Гусары вышли за стены городка и двинулись намётом к острожку. Не доходя до него, они стали гарцевать на виду у русских, вызывая их на стычку. Куракин не выдержал такой наглости маленькой кучки гусар и выпустил из острожка большой отряд всадников. Те бросились вдогон за уходящими гусарами и в пылу погони подошли под стены городка. В Дмитрове сразу же тревожно запели полковые трубы.

– Пан гетман, москали, большой силой! – заскочил в избу к Сапеге поручик.

– Передай по ротам: занимать свои участки на стенах, как расписано! – распорядился Сапега.

Он облачился в панцирь и вышел во двор. Несмотря на тяжесть доспехов и небогатырский вид, он легко вскинулся в седло и подобрал аргамака поводьями. Тот окарачился и попытался было сбросить его с себя. Но он врезал ему в бока шпоры, отпустил поводья и поскакал с пахоликами к городским воротам. Там же собрались огромной массой всадники, спешились и галдели, как стая грачей, сбившихся к перелёту. Все были возбуждены, порывались выйти в поле, кинуться с утра разминкой в драку.

– Тихо! – гаркнул он, чтобы перекрыть их голоса. – Товарищи, мало нас, нельзя в поле! Крепость надо держать! Подойдут фуражники – ударим, вытопчем острожок!.. Тогда и уйдём!..

– Казаков побьют! – дружно ответили ему гусары.

Отчаявшись уговорить воинов, он махнул на них рукой: «A-а, валяйте! Пусть надерут вам… москали!»

И гусары вышли за стены городка с ружьями и встали в строй.

Русские, увидев их строй – жиденький и жалкий, приободрились и бросились в атаку. Вслед за ними устремились шведы, начали теснить гусар, прижали к стенам крепости.

Сапега встревожился… «Опасно – ловушка!.. Побьют же!» И он приказал всем уходить немедля в крепость. Но этому помешал полк русских пеших воинов, откуда-то вдруг появившийся на правом крыле. Русские и шведы, поляки и наёмники, наседая друг на друга, стали яростно рубиться под городскими стенами.

«В крепость, в крепость!» – запоздало полетел приказ гетмана к гусарам.

Тут подошли ещё свежие сотни Григория Валуева. Они с ходу ударили в пеший строй гусар и окончательно смяли его. Гусары дрогнули, беспорядочно побежали к воротам, и там мгновенно образовалась пробка.

А в это время к Марине в горницу влетел Фомка и от возбуждения затопал ногами:

– Государыня! Бурба велел сейчас же уходить! Московиты! Сильны! Вал за крепостью берут!

– Ой ты боже мой! – испуганно завопила служанка и, сомлев от страха, осела куклой на лавку.

От этого вопля Марина вздрогнула и побледнела, сжала маленькие кулачки. На какое-то мгновение у неё в глазах всё потемнело… Оправилась… Она устыдилась своей слабости, рассердилась на служанку из-за того, что та напугала её.

И она влепила ей пощёчину: «Перестань! Развела тут сопли!»

Катеринка, не ожидавшая такого, вскочила с лавки, вытаращилась на неё и так оцепенела.

А Марина сунула за пояс пистолет, схватила саблю, оттолкнула с дороги служанку и выбежала во двор крепости.

Фомка восхищёнными глазами зыркнул с чего-то на Кате-ринку, ухмыльнулся и выскочил из горницы вслед за Мариной. Через минуту они были уже на крепостном валу и угодили в самую гущу драки.

– Гусары, что вы делаете-то! – вскричала звонким голосом Марина. – Я женщина, а не утратила и капли мужества! Где ваша храбрость и честь!

Появление на валу, в самом пекле, маленького гусара с игрушечной саблей в руке и страстно взывавшего к ним, к гусарам, поразило гусар. Они узнали царицу и бросились к ней, чтобы прикрыть её от выстрелов, и невольно атаковали шведов. Те не выдержали их напора, дрогнули и побежали. А за ними покатились и русские.

Отступая со всеми, Валуев всё оглядывался и оглядывался на земляной вал, где воинственно размахивал сабелькой какой-то малец в красном гусарском костюмчике… И эта картина чем-то поразила его, врезалась в память. И только много позже он узнал, что это была Марина Мнишек, царица…

Гусары же, выиграв минутную передышку, оставили земляной вал и скрылись за крепостными стенами. И не видел, уже никто из них не видел, что свежий полк Куракина обошёл с тыла табор донских казаков и ворвался туда. Там запылали избы, засновали пешие и конные, начались стрельба, грабёж, насилие…

* * *

Казимирский не стал задерживаться в Тушино. Он опасался, что рано или поздно в лагере дознаются, что и он был причастен к бегству царицы. С двумя десятками пятигорцев он ушёл в Калугу. Но туда он явился не с пустыми руками: привёз тайное письмо Рожинского к Скотницкому и натуральным образом сдал его, Скотницкого…

Димитрий принял его у себя в государевой комнате, в той, с перерубом, где он встречал Тышкевича; по лавкам у стен сидели его ближние, похоже, думали думу.

Казимирский пробежал глазами по лицам, не нашёл среди них Скотницкого и тут же вручил письмо самому царю.

Тот взял его и уставился на него: «Что это?»

И Казимирский наплёл что-то обычным своим делом…

Димитрий недоверчиво посмотрел на него, затем начал читать письмо, но не дочитал, охнул, побагровел и стукнул кулаком по столу: «Измена! Сволочи!.. На кол их!»

Его советчики мгновенно прилипли к лавкам и подобострастно уставились на него: боялись они его, боялись уже вот таких его вспышек гнева.

– Государь, чем ты недоволен? – спросил его, робея, Алексашка Сицкий. – Растолкуй – ближние в смущении!

Вот только здесь он стал бояться его, которого он признал над собой государем, в чьей власти было, как у Бога, суд вершить над ним, казнить или миловать…

Димитрий сунул письмо в руки Третьякову: «Читай, Петрушка!»

Дьяк взял бумажку, с чего-то испугался тоже и сначала бегло пробежал глазами текст. Он ушло сообразил, что это наговор, поклёп…

– Громко, чтобы до всех дошло! – прикрикнул Димитрий на него, раздражённый тем, что он почему-то тянет.

Третьяков же немного успокоился, когда не нашёл в письме ни словечка о себе, и, слегка картавя от волнения, стал медленно читать.

Рожинский, справившись о здоровье Скотницкого, вначале сообщал о брожении в тушинском войске. Из-за этого-де всё их предприятие в Московии разваливается напрочь. Виной же тому, отписал он, Димитрий, и он-де замышляет всякие козни против тушинской старшины. И спасти законного государя можно, если отстранить его же самого от вмешательства в дела войска. Для этого он советует Скотницкому договориться с воеводами калужского войска, схватить «царика» и выдать его в Тушино. А уж там они разберутся с ним – во благо ему же, московскому государю…

Дьяку не дали дочитать до конца возмущённые возгласы. В горнице поднялся шум.

– Как! Выдать государя?! В Тушино!.. Казнить – повесить Скотницкого!

– Гришка, тащи его сюда! – приказал Димитрий Плещееву, заметив, что тот больше других кричит, и решил послать его по этому делу.

Но тот, смекнув всё сразу, стал прятаться за спиной у Сиц-кого.

Скотницкого привели и толкнули на колени перед ним, царём.

– Отвечай, пёс, так ли это?! – дохнул он на него хмельным перегаром, ухватил за бороду и запрокинул ему голову назад так, что у бедного воеводы противно хрустнули шейные позвонки.

И Скотницкий увидел его налитые кровью глаза, цепко впившиеся ему в лицо… Он испугался, до коликов, позорной слабости в штанах: «Смилуйся, государь! Не губи! Нет на мне вины! Видит Бог – нет!»

– А это что? – ткнул Димитрий ему под нос письмо гетмана. – Это что? Отвечай!.. На кол пойдёшь!..

– Оклеветали – напраслина! – трусливо взревел Скотницкий; он сразу забыл свой гордый вид воеводы самонадеянной Калужской республики, вмиг сообразил, что здесь его обвиняют в измене государю… За воровство, убийство даже – исполосуют кнутом, посадят в тюрьму, затем простят. А за измену государю никто не станет и разбираться: сразу же воткнут на кол, а то на шею камень – и в воду…

Но Димитрий, в запале хмельного гнева, не слышал его. И Скотницкий, онемев от страха, замолчал, обмяк и тут же потерял остатки памяти.

– Годунов где?! – зарычал Матюшка, проснувшийся в царе Димитрии, чтобы сводить счёты за прошлое, за все обиды, не видя в палате среди своих ближних второго воеводы города. – Ко мне – немедля тащите мерзавца!

«Вот и поквитаюсь с Филаретом!» – мелькнуло у него, что подвернулся случай отомстить Филарету хотя бы вот так, расправиться с его любимым зятем.

– Государь, дай я схожу! – подскочил к нему Михалка Бутурлин. Лицо – дурное, жёлтое и потное – лоснится: он бегал вот только что с Плещеевым, и они привели сюда Скотницкого.

Димитрий беззвучно пожевал губами, рассматривая его, своего первого стольника. Он вспомнил его тайный недуг, недобро усмехнулся: «Иди, да не замори по дороге… Шкуру спущу, ежели что!»

С двумя десятками донских казаков Бутурлин осадил двор Ивана Годунова. Холопы окольничего дали было им сперва крепкий отпор, приняв за лихих людишек. Те стали больно часто шалить по ночам в городе с приходом сюда царя Димитрия.

Тревожно стало жить в Калуге, опасно. По темноте на крик «Спасите, помогите!» – никто уже не высунет и нос за дверь.

– Открывай! – застучали казаки в глухие тесовые ворота усадьбы. – Государев наказ воеводе!

– Государевы люди по ночам не ходят! – отшили было холопы их.

Но казаки, не канителясь, налегли на ворота, махнули через высокий забор и вломились во двор. Они срубили двоих холопов, остальных разогнали по закоулкам дворовых построек и засновали с факелами по усадьбе, разоряя её по наказу Димитрия.

Окольничего вывели во двор.

За ним, цепляясь за полы его кафтана, волоком тащилась его жена Ирина, истошно голосила: «За что?! Не-ет, не-ет! Не отдам!.. Иванушка-а!.. А-а!..»

Казаки грубо отпихнули её от Годунова.

– Михалка, спаси! – закричала она Бутурлину, заметив его среди казаков. – Век за тебя молиться буду!..

Но Михалка даже не шелохнулся. С шальным оскалом улыбка лишь заиграла на его лице. Он со злорадством наблюдал за расправой над окольничим, над тем, как мечется вокруг него Ирина. Полуодетая, с распущенными волосами, в ярко-красном свете факелов, она была сейчас ох как желанна и хороша!.. И от ненависти, смешавшейся со страстью вот к ней, вот к этой женщине, доставшейся другому, у него внутри всё застонало… Он ждал вот этой минуты долго, очень долго, и много раз переживал её. Она даже снилась ему вот так, как сейчас происходило наяву. И вот она, эта минута, пришла, и уже никто не помешает ему, не остановит и руку его не отведёт!.. Он ненавидел не только окольничего, но и её: за то, что променяла его, Михалку, согласилась выйти за троюродного брата Бориса… Сосватали. Укреплялись браком Романовы. Да, пошатнулись Романовы-Юрьевы после смерти отца, всесильного боярина Никиты…

Давно то было… Она любила Михалку, он знал об этом, и клялась до гроба быть верной ему. Но вот решилась на тот шаг, страшась его же, Михалки. В его взгляде, в чёрноугольных глазах, её притягивала какая-то глубина, но и пугала: там было жутко… С Иваном, мягким, добрым, обходительным, всё было ясно, просто и понятно, спокойнее жилось…

«Ох ты, сатана!.. Болело ведь сердце, болело! Ныло, с тех пор как этот изверг объявился тут!.. Добром-то, с эдаким оглашенным, не кончится!.. Нет! Нет!.. Пощады от него не жди!»

Она снова уцепилась за Ивана, но тут же бросила его, накинулась на одного из казаков, стала царапать и отталкивать его от мужа. От неожиданности тот на секунду опешил, затем ударил её: жестоко, наотмашь, кулаком в лицо. Ноги у неё подкосились, и она упала без чувств на снег.

Окольничего же приволокли к Димитрию и тоже кинули его перед ним.

Утром, так ничего не добившись от воевод, Матюшка велел Бутурлину «посадить в воду» их обоих. Он коротко бросил ему в лицо: «Ты пойдёшь!» – уже уверенный, что тот сделает всё, что он прикажет ему.

И казаки потащили Скотницкого и Годунова теперь к реке. За ними хлынули толпой горожане, взбудораженные спозаранку слухами о ночном погроме воеводских дворов.

– Воевод, воевод!.. На реку!..

– Как же так – христиане!..

– Миленькие, за что же их?!.

Тех, кто не захотел идти, казаки погнали к реке насильно по наказу царя Димитрия. Тот решил казнить воевод и в то же время проучить строптивый город, так отплатить за страхи в прошлом, в том же Тушино…

За воротами крепости Скотницкий очнулся от беспамятства, понял, куда его ведут, и сунулся было бежать, надеясь на чудо, стал расталкивать с неимоверной силой казаков, хрипло, как бык, дыша: «Ах-ха!.. Ах-ха!..»

– Держи, держи его!.. – навалились казаки на воеводу и, матерясь, смешавшись в кучу, давай вязать его узлами: «Вяжи, вяжи!.. Крепче! Собака – укусил!.. Эх-ха!»… Раз-раз по бокам ему, в живот, пинками… Ещё раз, ещё… Все православные, все христиане…

Они накинули на шею воеводам жёсткие волосяные арканы, какими жеребцов сбивают на скаку, и поволокли их обоих вниз – к реке. А там, недалеко от берега, уже зияла и серебрилась под ярким солнцем прорубь. Над ней всю ночь трудились дворовые холопы воевод под строгим оком казаков.

Увидев её, Скотницкий опять стал биться и дёргаться на аркане, как дикий лошак[90].

– Не виноват я!.. Государь!..

Казаки, обозлённые его упорным сопротивлением, сшибли его с ног и попросту запеленали всего верёвками.

Скотницкий закричал, заплакал, не сводя расширившихся от ужаса глаз с мутных вод, катившихся под ледяную кромку: «Спасите!..»

Казаки подняли его над головой – и метнули в прорубь, словно какое-то бревешко.

Над Окой пронёсся жуткий вопль: «А-а-а!..» Бухнул шумный всплеск!..

Толпа ахнула, заголосили бабы, закрывая ребятишкам непорочные глаза.

А казаки теперь спешно, по-деловому, потащили к проруби Годунова. И тот покорно пошёл, как на ходулях, неуклюже переставляя ноги. Они подвели его к кромке льда и без затей толкнули в спину. Он упал в воду, но вынырнул и ухватился посиневшими руками за борт лодки, которая вмёрзла в лёд тут же, у проруби. Судорожно прижимаясь к лодке, он уставился на казаков круглыми глазами, с кроткой, по-детски блуждающей улыбкой на губах…

– Юродивый! – испуганно вскричали казаки и отшатнулись от проруби.

– Куда, мерзавцы! – стал ругаться Бутурлин, погнал их назад.

Но казаки не слушались его и с ужасом пялились на странно улыбающуюся физиономию, торчавшую над кромкой льда…

Михалка заскрежетал зубами и метнулся к проруби. Молнией блеснул его клинок: он полоснул ненавистного ему юродивого по рукам… Обрубки пальцев полетели в стороны…

Окольничий задумчиво взглянул ему в лицо, всё так же кротко улыбаясь, и без всплеска ушёл в темноту, под лёд…

Над рекой поднялся вой. Люди в ужасе пустились к городу. Вслед за ними торопливо побежали и казаки.

Михалка же тупо оглядел вокруг себя белую, обезлюдевшую равнину и поплёлся от реки, волоча за собой по снегу клинок, намертво зажатый в руке… На душе у него было пусто, как будто вывернули наизнанку все его потроха и бросили туда же – в пасть тёмной проруби, где только что исчез окольничий…

В тот день, вернувшись из хором царя, он напился до бесчувствия, упал на лавку и, как мёртвый, провалялся до утра. А когда чуть-чуть забрезжило, какая-то сила погнала его всё туда же…

Во дворе Годунова, опустошённом и разграбленном, неприкаянно слонялись тенями холопы, боязливо поглядывая на всех входящих.

Михалка поднялся по лестнице на второй ярус терема и вошёл в горницу к Ирине.

Та сидела на низенькой скамеечке подле кровати: неподвижная, как изваяние. А около неё, загорюнясь, стояла её комнатная девка Ульянка, похожая чем-то на неё, на свою госпожу.

При его появлении Ирина встала и воззрилась на него, силясь сообразить: зачем он здесь, что привело его сюда, что ему ещё нужно, после того, что он сделал с её мужем, с ней, с её домом и холопами… И она попятилась от него, с искажённым от гадливости лицом, когда он с криком: «Ирина – прости!» – упал на колени перед ней.

Михалка же, не отставая от неё, пополз за ней всё так же на коленях и не своим голосом, чужим каким-то, но послушным, всё бормотал и бормотал: «Прости, прости!..»

– Бог тебя простит… – промолвила она и, отступая от него, упёрлась спиной в стенку.

Он схватил её руки, прижался к ним лицом и почувствовал, как от неё исходит холод, такой же, как от проруби, его несёт, он тянет, кровь леденит… И он чего-то испугался, вскочил на ноги и быстро сумбурно заговорил, что он не хотел этого, что всему виной она. Если бы не она, тогда бы окольничий был жив, потому что ему, Михалке, нет до Ивана никакого дела. А теперь они остались вдвоём, им никто не мешает, и он, Михалка, будет пуще жизни беречь и любить её…

И он стал целовать её. Она же не отстранилась, а только вяло, как во сне, тихо выдохнула: «Пусти…» И в этом выдохе было всё: боль, жизнь и приговор ему, влюблённому, преступнику…

А он всё суетился вокруг неё, прижимал к себе и старался согреть её огнём, что пожирал его внутри. Но её холод был сильнее, глубже. И он понял тщетность разбудить в ней что-нибудь живое и отступился от неё.

– Уезжать тебе надо. Немедля – на Москву! Не то доведёшь до греха… Ульянка, скажи холопам: пусть собирают госпожу! – хмуро бросил он комнатной девке и вышел из горницы.

С разрешения Димитрия, он проводил возок Годуновой до мест, где рыскали передовые разъезды Шуйского. Сам же вернулся назад в Калугу.

* * *

А в это же время, когда в Калуге происходили эти события, поздно вечером за крепостные ворота Дмитрова тихо вышла сотня донских казаков. За ними выполз обоз саней. Затем вышла ещё сотня всадников, среди которых броско выделялся богато одетый маленький щуплый гусар.

Это Марина покидала Дмитров и уводила с собой три сотни казаков и гусар из роты Мархотского.

Отряд вышел из города и повернул на юг. Лошади взяли рысью, и тёмная громада крепостных стен сразу исчезла в густых зимних сумерках.

Только теперь Марина вздохнула свободно, и к ней вернулась вновь уверенность. Она была опять вольной птицей. Рядом с ней были её верные донские казаки. Она могла ехать куда хотела. И напряжение последних дней отпустило её. Она почувствовала, как сильно устала. На неё накатила сонливость, и она стала клевать носом. Но тут же в сознании, разгоняя сон, зародилась тревожная мысль, что надо отойти подальше от Дмитрова. Здесь в любую минуту можно было нарваться на разъезды Куракина, которые уходили из острожка на перехват польских кормовщиков… Она ущипнула себя за руку, чтобы не заснуть. И ненавязчиво, как-то сама собой, всплыла в памяти вчерашняя стычка с полковниками Сапеги. И это сразу же разогнало остатки сна. Сердце у неё учащённо забилось от негодования, как бесцеремонно стали вести себя с ней люди. Появилась наглость у тех, кто ещё вчера не смел даже поднять глаза на неё. Она догадывалась и видела по красноречивым ухмылкам, что за её спиной о ней говорят грязь, не стесняются, как в Тушинском городке, так и здесь, в Дмитрове.

Вчера вечером к ней пришёл от Сапеги полковник Стравинский с гусарами и передал, что гетман волнуется за неё и не советует ей покидать крепость.

Марина уткнулась в пушистый воротник шубы и усмехнулась. Даже сейчас она не могла без улыбки вспоминать об этом надутом гетманке, как называла она про себя Сапегу… «У него не больше мыслей и чувств, чем под ржавым панцирем!» О том, что это всего лишь уловка, – и гетман хитрит, неумно, прямолинейно, – догадаться было несложно. И вчера она не сдержалась, возмущённо бросила в лицо его людям:

– Я не позволю ему спекулировать собой для своей личной выгоды! Идите и передайте – у меня есть три сотни казаков! И если дело дойдёт до этого, то я дам ему сражение!

«Какие злонравные люди! – с раздражением подумала она. – Все стремятся играть мной! Как смеют!.. Настанет время – всё припомню! Покажу, что я царица, а не дочь воеводы…

Нет той Марины! Умерла она. Вместе с Димитрием… Многие, многие поплатятся за свою вольность!»

– Кнутом, кнутом их! – вдруг громко, мстительно зашептала она, не замечая, что говорит вслух сама с собой.

Бурба встревожился, подъехал к ней, сочувственно спросил:

– Государыня, тебе плохо?!

– Нет, Антип, ничего! – ответила она, снова взяв себя в руки. – Спасибо, я не забуду этого: всего, что ты сделал для меня. В Москву вернусь – поместье дам. Одарю, щедро одарю!

– Да мы что… – смешался, залепетал атаман. – Мы ведь служим Димитрию не за подарки… Мы за государя стоим, за Расею…

Непривычный к таким разговорам, он смущённо кашлянул:

– Ты, государыня, пошла бы в сани, отдохнула. Ночь на дворе. Далече нам ещё. Поспи до Осипова[91].

– Хорошо, Антип, – сказала она, и ей стало спокойно среди этих неразговорчивых и с виду угрюмых людей. На какое-то мгновение у неё, холёной польской пани, проснулось что-то тёплое, человеческое, к окружающим её простым казакам, которые, она знала, если что-нибудь случится, лягут все до одного, защищая её. И она расслабилась, навалилась усталость, и ей захотелось спать.

– Только, как что – буди!

– Разбужу, разбужу, – добродушно проворчал атаман и громко закричал казакам: Стой!

– Стоять, стоять! – понеслось по колонне. – Бурба стоять кажет!

Отряд донских казаков остановился.

Бурба подъехал к саням, помог Марине сойти с коня, усадил её на медвежью шкуру, укрыл шубой её ноги.

– Ну, пошли! – подал он команду, снова взгромоздившись в седло.

Отряд тронулся с места и двинулся дальше на юг, обходя стороной Москву.

Вскоре Марина крепко спала, забыв о переживаниях последних дней. И во сне к ней вернулось её прошлое, казалось, уже забытое…

* * *

Самбор… Их усадьба… Она вошла в гостиную. Там, рядом с князем Константином и Урсулой, стоял какой-то невзрачного вида, коренастый молодой человек.

Взгляд по нему, мельком и равнодушно… «А-а, это один из тех!»

Да-да, таких, ищущих благосклонности князей Вишневецких в каких-нибудь своих начинаниях, она перевидала уже немало.

Князь Константин, заметив это её равнодушие к своему спутнику, с чего-то вдруг засуетился, закивал почтительно головой в сторону молодого человека: «Позволь представить – царевич Димитрий!»

Этим почтением он брал её вину на себя.

Теперь пришла очередь растеряться ей. Она оплошала, не за того приняла царевича… Опустив глаза, чтобы скрыть смущение, она присела в низком книксене[92].

И хотя слухи о том, что у князя Адама в имении живёт беглый московский царевич, уже разошлись далеко, и об этом было известно в Самборской экономии, воевода пан Мнишек добился этим желаемого: Димитрий произвёл впечатление на его всегда холодную дочь.

Потом царевича увезли в Краков. Оттуда он вернулся сияющим, каким-то ненормальным, был возбуждён, как мальчишка.

А вот и пышный приём, бал, и много гостей… Его закатил пан Мнишек. К тому была веская причина: король не только принял у себя царевича, но и дал согласие содействовать его притязаниям на московский трон…

Она же весь вечер танцевала только с ним… Ах, какой же он был неуклюжий!.. Да-да, и даже это волновало её, его милые и лёгкие затруднения, не со всем освоившегося молодого человека из дальней глухой стороны. Там даже танцевать-то не умеют!.. А вот он прикоснулся к ней, к её руке, своими сильными пальцами, в очередном па, так бережно, словно боялся сломать… А у неё что-то ударило под сердце, оно забилось учащённо… Она почувствовала его силу… И голова, её голова, она не подводила никогда её, вдруг странно закружилась… И накатила слабость, какая-то истомная и сладостная… «Ах! Что же это!»

Она танцевала и танцевала. Изредка перед ней мелькало напряжённое лицо Урсулы, та будто вглядывалась в неё зачем-то… Да, в тот вечер Урсула заметила это, догадалась, что происходит с сестрой, и из приличия не оставляла их одних…

Пока царевич гостил у них в имении, пан Юрий исподволь подталкивал его, чтобы он сам предложил дочери руку. И когда это произошло, то теперь с царевичем поговорили серьёзно. А до того была игра.

– Ваша милость, девица веры католической, – так начал пан Юрий, поглаживая свои рыжие усы, как хитрый кот, скрывая что-то. – И в нашей вере брак не заключается вот так сразу… Вернуть бы надо прежде законный престол…

Пан Юрий последовательно и красочно расписал, как обеспечить молодой жизнь, достойную её. Да и с верой не так всё просто. Как им жить в разноверии, вместе-то?.. Пускай царевич поговорит с отцом Савицким. Тот посвятит его в католические догматы.

– Дабы не оскорбить, по незнанию, молодую…

После приёма у короля, а у него он был инкогнито, потом остался там и на балу, царевич соглашался на всё, был щедр, охотно раздавал то, чего не имел. За невестой договорились отписать Новгородские и Псковские земли, пану воеводе – половину Смоленской волости. Другая половина, вместе с Северским княжеством, досталась королю. Стал царевич посещать также и иезуитов. Делал он всё, разумеется, тайно от своей свиты из русских, которых с чего-то здесь, в Посполитой, вдруг оказалось очень много. Беседы с доминиканцами сразу же выявили, что у него была сильна не только греческая схизма, глубоко засела и ересь арианская…

– Уже где-то заразился, – закачал головой падре Каспар Савицкий, когда встретился как-то и переговорил об этом с паном Юрием.

– В Запорогах, у казаков, зипунников! Где же ещё-то! – тряхнул полными плечами славный воевода пан Юрий.

А вот и она сама на исповеди у отца Каспара и, разумеется, многое поведала ему. В первую очередь её тоже волновало в царевиче вот это, ересь арианская… Но у отца Каспара на всё был готов ответ, он успокоил её.

– Это грешки молодости. Простительные в его возрасте, – ровный голос, и четки постукивали тихо в изящных его пальцах. – И того дурного общества, каким его испытывал Господь Бог. Совместными усилиями с вашей милостью мы наставим его на истинный путь…

Потом до их имения дошли слухи, что король отказал, под давлением сенаторов, в помощи царевичу. И вновь в их поместье появился князь Адам. И князь Константин приехал тоже. И несколько дней они часами просиживали в кабинете пана Юрия. Затем они решились. И все дамы в поместье узнали, что они будут набирать войско на свои средства…

Перед самым же уходом в Московию он, её принц, её суженый, сообщил ей, что тайно окрестился в католичество. Он стал увлечённо рассказывать, как это было, как он с краковским воеводой…

– С паном Жебридовским?

– Да, да! То было на Страстной неделе! Мы переоделись в рубище! Идём и собираем милостыню… И прошли! Никто не узнал! Даже его! До самой церкви Святой Варвары!..

Там он встретился с отцом Каспаром и исповедался у него.

– Впервые в жизни! – полыхнули у него азартным огнём глаза.

И он схватил её ладони… Она же невольно вздрогнула от прикосновения его сухих и жарких рук.

В тот день оба они чувствовали необыкновенную близость друг к другу. Теперь между ничего не стояло.

Затем пошли долгие месяцы без него. Она регулярно получала от него письма. Почерк у него оказался изящным, твёрдым, его письма было приятно держать в руках. Её же духовник, отец Франц, бернардинец, следил, чтобы она тоже постоянно отвечала на них.

– Надо, надо, ваша милость…

И он объяснил ей, что это в её же интересах: поддерживать в царевиче внимание к своей особе.

Потом дома внезапно появился её отец… Она даже сникла, когда узнала, что он покинул царевича, к тому же вместе со Станиславом. И оба они были чем-то подавлены. И пан Юрий стал частенько пропадать то в сейме, а то и при дворе короля. Что непохоже было на него.

В тот день, когда пришло известие, что он, её царевич, стоит с войском под Серпуховом и к нему, с поклоном и ключами, пришли от Москвы сами бояре, в их имении творилось что-то невообразимое.

– О-о, господи! – не то обрадовался, не то чего-то испугался пан Юрий и как-то странно переглянулся со Станиславом…

А на День Архангела Михаила отца и её в Краков вызвал король. И во дворце, при сенаторах, придворных, и при самом короле, им объявили о послании московского государя, великого князя Димитрия Ивановича, о его желании сочетаться законным браком с подданной его величества. Тут же их представили и послу московского государя, думному дьяку Афанасию Власьеву. Посол был уже в годах, с полуседой бородой, в просторном становом кафтане из роскошной узорчатой камки…[93]Вот всё, пожалуй, что она в нём приметила.

В тот же день была назначена и дата церемонии бракосочетания. Торжество проходило с особой пышностью в Кракове, в доме князей Виелъгорских, родственников Вишневецких… А вот приехал и сам король!.. С ним была и его сестра, шведская принцесса Анна. И тут же был придворный, какой-то дядька-воспитатель, с его сыном, королевичем Владиславом; тот был ещё юн, ему минуло всего каких-то семь лет.

После брачного обряда её усадили за тот же стол, где сидел сам король. И тут же рядом с ней был всё тот же дьяк, посланец всевластного государя. Он, представляя на этом процессе его особу, не посмел снять на торжестве даже перчаток, не достойный коснуться руки её, великой княгини, как объяснил он; и вот теперь он сидит за столом, потупил взгляд и не смеет поднять на неё глаза…

На танец новобрачных её пригласил, как галантный кавалер, сам король. И она пошла с ним на три круга, и всякий раз, делая повороты, глаза её невольно скользили по принцессе Анне. Та была тоненькой, светловолосой, в сером платье с высоким и глухим воротником, так не подходящим к этому торжеству. И она всё время улыбалась, улыбалась мило, но не было в её улыбке теплоты.

«Как же она живёт здесь-то?.. Молится, и то, говорят, в одиночестве!»

Принцесса Анна, протестантка, жила в стране для неё чужой по языку, обычаям и вере, вообще-то скромно, замкнуто и тихо.

И вот король уже прощается с ней, желает счастья, пожал своей холодной рукой её пальцы… Замялся, но всё-таки напомнил он ей, чтобы на вершине величия она не забывала свою родину и близкую её сердцу веру.

Да, да, она засеет её семенами Московскую землю!..

Так думала она тогда и с жаром отозвалась на его призыв.

А через пять дней после этого она присутствовала в краковской приходской церкви Богоматери на церемонии получения кардиналом Мацеевским кардинальской шляпы из рук папского нунция Клавдия Рангони. Да, его, Мациевского, двоюродного брата её отца, здесь повышали по церковной иерархии в связи с намечавшимся бракосочетанием короля Сигизмунда с австрийской принцессой Констанцией. Всем приглашённым на этот обряд полагалось полное отпущение грехов: и церковь была забита высшими сановниками государства…

А вот и она. Она уже великая московская княгиня! Она сидит под балдахином. Вокруг неё все скамейки пусты, а перед ней на ковре стоят знатные дамы. Сенаторы же сидят от неё на почтительном расстоянии. И там же где-то её отец, в тот момент совсем какой-то для неё далёкий, затерявшийся в гуще сенаторов.

За этими торжествами Димитрий отошёл как-то в сторону, заслонился всем происходящим вокруг неё. Всё тогда сосредоточилось на ней, на её особе. Все почтительно взирали на неё. Её имя слетало с уст у каждого с восторгом и почтением.

Но жизнь напомнила ей, что она значила для него.

Монархи все живут под бдительным оком своих врагов и подданных, влюблённых в них. И шило, как ни старайся, в монарших мешках не утаишь. В Краков просочились слухи, что Димитрий держит при себе дочь Бориса Годунова… Весть эту помогли разнести по свету и первые, и все иные…

Дошло это и до неё. И она не спала всю ночь. Болело и ныло сердце… О-о, ревность!.. Она не знала до того, что это такое. Не видела она и ту, которая была где-то там, в далекой Московии, рядом с ним, но ненавидела её всем сердцем, всем существом своим.

А утром, ни свет ни заря, к ней заявилась Доротея…

«Уж она-то не опоздает!»

Та пришла со своим женихом, Яном Осмульским, красавцем, таким же как она, но бедным. Он поступил уже пажом в свиту к ней, к московской царице, стал игрушкой для всесильных…

Доротея, возбуждённая, а в такие минуты она становилась ещё более очаровательной, простодушной и невинной, с головой вся выдала себя: как спешила она к ней поделиться этой новостью.

«Ущипнуть её, заносчивую! – расписались мысли эти на её премилом личике. – Неизвестно из-за чего ей-то… вот так вдруг и повезло!»

И она стала трещать, убеждая её, что всё это наговоры врагов Димитрия, которые желают разорвать их брак… «Святой, небесный!..»

«Ох, а вот этого не надо бы!»

Её поток слов прервал пан Юрий: он вошёл без стука в покои дочери.

– Доротея, оставь нас! – косо глянул он на племянницу, поняв, что та, вертихвостка, уже выболтала всё.

– Я не поеду туда! – заявила она отцу, когда гости и её служанки вышли из комнаты.

По её красным глазам и опухшему лицу пан Юрий догадался, что это решение далось ей нелегко. Но он знал свою дочь, её слабости, знал, с какой стороны надо подойти, нажать на её характер, чтобы тот не погубил её же интересы.

– Марина, доченька, я лелеял тебя и хотел видеть счастливой и богатой! Никогда ни в чём не упрекал, не просил и не настаивал. А сейчас молю, и на коленях: одумайся!.. Ноша царицы нелёгкая. Димитрий – государь! Вольность в его власти. Тебе же пускай послужит утешением величие, каким не сподобились твои сёстры… Подумай: земли Новгородские и Псковские перевесит ли вольность государя?

– Отпиши – пусть бросит! – со слезами вырвалось у неё. – Нет! Сошлёт – в келью! И помнил бы о чести царицы!

– Ладно, ладно! – поднял руки пан Юрий, соглашаясь во всём с ней. – Но Констанцию тебе встречать надо и быть на бракосочетании у короля!

– Нет! – резко ответила она.

По её тону он понял бесполезность уговоров и довольствовался лишь малым.

– Только ехать в Москву – обязательно ехать!

– Хорошо! – надменно процедила она, поджала тонкие губы, и у неё непроизвольно вырвалось рыдание: «Димитрий!»…

Пан Юрий украдкой перекрестился, вышел от неё и в передней комнате столкнулся с отцом Ланицием. Он не ожидал увидеть его тут и удивился: «Па-атер! Какими ветрами!»

– Государь послал в Рим, – скромно ответил отец Андрей.

Пан Юрий с любопытством оглядел патера, одетого в русского покроя монашескую рясу, с длинными волосами и бородой, и, на православный манер, с большим массивным крестом, висевшим на груди.

– Экий ты, однако! Ха-ха-ха! – бесцеремонно расхохотался он. – Схизматик, чистый схизматик!.. Как там тебя уже перекрестили, что ли!.. Хи-хи!..

Заметив на юношеском лице патера румянец смущения, он приложил к груди руку, извинился за дерзкие слова и быстро избавился от него.

– Иди, великая княгиня будет рада видеть тебя и услышать весточку от царя!

* * *

По тёмным лесным дорогам, далеко от столицы, ночью на рысях шёл большой отряд всадников. В сёдлах покачивались хмурые, сжившиеся с дальними переходами донские казаки. Они зорко всматривались вперёд и старались обострённым чутьём опытных воинов предугадать опасность, которая грозила со всех сторон в это страшное, разнузданное время, обрушившееся на Россию.

Отряд шёл всю ночь и на рассвете, когда только-только забрезжило, подошёл к стенам Иосифа монастыря, под Волоком Ламским.

Бурба остановил казаков и подъехал к саням, где спала Марина.

– Государыня… – тихонько окликнул он её. – Проснись…

– Это ты, Димитрий! – испуганно вскрикнула она, открыла глаза и спросонья не сразу поняла, то ли всё ещё видит сон, то ли всё происходит наяву.

– Нет, это я – Бурба, – ответил атаман и забеспокоился. – Уж не заболела ли ты?!

– Что случилось, Антип? – окончательно придя в себя, спросила она, когда увидела невдалеке высокие стены. – Где мы?

– Под Волоком, у монастыря. Зайти бы надо, отдохнуть. Кони пристали, да и люди тоже.

– Хорошо, стучись.

Казаки, ругаясь, живо втолковали опасливым сторожам, что с ними под стенами стоит царица. И им тут же открыли ворота.

Сани Марины подкатили к крыльцу келейной, подле которого кучкой стояли польские гусары.

К своему удивлению, она увидела среди них своего брата Станислава.

Тот вскрикнул: «Марина!» – и шагнул к ней навстречу.

Она вышла из саней, обнялась с ним. И тут же она увидела, что к ней бежит Казановская, подхватив подол юбки. А за ней спешат, по узкой тропинке в глубоком снегу, все её придворные девицы.

Издёрганная, измученная опасностями и дорогой, она чуть было не расплакалась при виде их. Она раскраснелась, вновь стала обаятельной и непосредственной, какой была в Сандомирской экономии и какой её ещё помнила пани Барбара. Но уже через минуту она оправилась от волнения и сухо поздоровалась со всеми, как и положено было царице.

– Как выбрались-то?

– Ничего, слава богу, всё обошлось… Рожинский отпустил, – бормотала Казановская, всхлипывала и размазывала платочком по щекам слёзы, с состраданием оглядывая осунувшееся лицо своей любимицы.

Затем она спохватилась, захлопотала, проводила с дамами Марину в уже отведённую для неё большую келью. Марина переоделась с дороги и вышла в трапезную к столу, накрытому по случаю её визита.

При её появлении гусары поднялись из-за стола, поклонились ей и покинули трапезную.

За столом с ней остались только Казановская и Станислав.

– Ты куда едешь? – спросил Станислав её.

– В Калугу, к Димитрию… Как там у него? Что слышно?

– Он посылал казаков встречать тебя. Да их побил Млоцкий… Сейчас набирает войско. К нему идут донцы, татары…

Станислав замолчал, заметив, что она отрешённо смотрит в сторону, не слушает его.

– А ты-то куда? – вяло поинтересовалась она.

– Под Смоленск. Рожинский послал… Смута в Тушино. Войско распалось, не подчиняется гетману. Жолнеры стреляли в него, чуть не убили. Он бежал с коло[94], со своими, на позиции, отстреливался… Многие настроены бросить лагерь и уйти в Калугу.

Слушая его, она не могла сдержать мстительной радости: наконец-то ненавистный ей Рожинский побежит от Москвы, и придёт её время – гусары переметнутся к Димитрию.

«Вот только Скопин опасен стал. Уже Троицу освободил. И Сапега побежал от него», – подумала она.

– У Сапеги совсем плохи дела, – сказала она, вслух продолжая свои мысли. – Косо стало наше дело, косо…

Станислав догадался, что её беспокоит, и поддержал разговор:

– В Тушино вести дошли. Говорят, Лисовский побил Скопина. Положил более семи тысяч, опасно ранил самого… Но этому никто не верит.

– Прихвастнул, – согласилась она.

Станислав замялся, как бы поделикатней перейти к тому, ради чего, выезжая из лагеря, специально захватил с собой её придворных девиц, чтобы иметь повод для встречи и разговора.

– Марина, я еду к королю с посланием от войска, – начал он издалека. – И меня там спросят о тебе, – запнулся он на самом главном. – Повинилась бы ты перед королём, отстала бы от этого Димитрия! – наконец решился он и сам испугался своей же смелости.

Он хорошо знал сестру, знал, что в гневе она не пощадит никого, даже родственников: прикажет – и преданные ей донские казаки тут же вздёрнут кого угодно, хотя бы вот на этих монастырских стенах.

Марина побледнела, сжалась от его слов, как от удара, и, казалось, стала ещё ниже ростом.

– Он мне муж, – проговорила она, чётко произнося каждое слово и неприязненно глядя на него.

– Какой муж! – вырвалось у Станислава, и он вскочил с лавки. – Твой Димитрий там, на Москве, остался!..

Он понимал, что этого не следовало говорить. Но какой-то бес толкал его всё дальше и дальше, и он уже не мог остановиться.

– Я сам видел его! Три дня он лежал на Лобном – голый, с Басмановым в обнимку! – злорадно выпалил он; в глубине души он уже не надеялся на благополучный исход встречи с сестрой.

– Мой муж сейчас в Калуге, – повторила она, ещё сильнее побледнела и в то же время успокоилась. – Обвенчались мы недавно, тайно. Филарет венчал…

Поражённый услышанным, Станислав плюхнулся обратно на лавку. До сих пор все родственники, в том числе и он, смотрели на её брак со вторым Димитрием как на что-то фиктивное, нужное только их делу. И ради этого они уговорили её признать мужем неотёсанного мужлана, где-то откопанного Меховецким. И вот теперь, оказывается, она признала его мужем не только перед людьми, но и перед Богом, и даже по-православному… А такого Мнишки не ожидали. Это коробило их честь родовитых польских вельмож и католиков.

– Королю, говоришь, повиниться?.. Не бывать тому! Я царица московская! Церковь признала это, народ русский целовал крест мне! И никто не лишал меня прав на трон! Королю повиниться?! – повторила она и криво усмехнулась. – Хорошо, передай, пусть его величество уступит его высочеству Краков, тогда он отдаст ему Москву!..

У Станислава всё поплыло перед глазами. Он уже ничего не видел, кроме белого и холодного, как мрамор, лица какой-то чужой женщины. Нет, не сестры, с которой он с малых лет всегда был в дружеских отношениях. Перед ним сидела обезумевшая от честолюбия женщина.

– У меня теперь одна дорога! – добавила она. – И дальше наши пути расходятся! Передай это отцу!.. Прощай! Больше мы не увидимся!

Она встала из-за стола и быстрой семенящей походкой вышла из трапезной, держа прямо и высоко маленькую головку. Вслед за ней торопливо вышла Казановская. За всё время их разговора она не проронила ни слова, а только широко открытыми глазами взирала на них обоих.

Монастырь она покинула с донскими казаками, с собой взяла лишь одну Казановскую. Остальных придворных дам она отправила со Станиславом под Смоленск.

– Антип, какой сегодня день? – спросила она атамана, скакавшего рядом с ней.

– Сретенье сёдня, матушка! – поклонился ей Бурба. – Весна!

– Да, весна! – эхом отозвалась она.

– Даст Бог, завтра дома будешь, государыня!..

Она ничего не ответила ему, провалилась в очередной раз в какое-то странное забытьё. Всю дорогу до Калуги она ехала верхом впереди отряда, вместе с атаманом, и лишь изредка наведывалась к саням Казановской. А позади неё тенью мотался казачонок Фомка.

К Калуге они подошли ночью. У городских ворот их долго изводили допросами, не пуская за стены, всё выясняли, зачем пришли и кто такие…

– Каморник Димитрия! – не выдержала этого и звонко выкрикнула Марина, гарцуя под стеной на скакуне. – Важные вести государю! Открывай немедля, не то прикажу повесить!

– Повесить?! – рассердился приворотник. – Каждый едет, и каждый грозит повесить! А кто ворота открывать будет?!

На стене стали недовольно ругаться, послали до хором государя.

Через некоторое время к воротам прискакал Звенигородский с казаками царской охраны и закричал на стражников: «Государь велел впустить каморника! Живей, живей, чего медлите!»

Загремели цепи, и вверх поползла тяжёлая решётка. Затем в разные стороны двинулись створы ворот, открывая тёмный вход в проезжей башне.

Не дожидаясь, когда полностью откроют ворота, донские казаки подхлестнули коней, оттеснили стражу и увлекли за собой Марину. Глухо простучали копытами кони по тёмным узким улочкам сонного города и вынесли седоков к царским хоромам. Здесь казаки придержали коней, пропустили вперёд Марину и сани Казановской.

Димитрий уже поджидал их у крыльца. Он догадался, что за каморник рвётся ночью в город. С изумлением увидел он, как в сопровождении казаков во двор лихо влетел на скакуне безусый миловидный гусар в щегольском кафтане и ловко соскочил на землю.

– Марина! – радостно воскликнул он, широко раскрыл объятия и бросился навстречу ей.

А к крыльцу подкатили сани Казановской, затем во двор стали входить всё новые и новые конные.

Царские хоромы засветились огнями, забегали слуги и дворовые. В порыве неуёмного разгула от приезда царицы казаки дорвались до колокола на Свято-Троицкой церкви. Да ударили!.. Хмельным всполохом!.. Раз, раз!.. Набатно! Гулко!.. На других церквушках перепугались и тоже зазвонили… И пошло, пошло по городу и посаду, взбудоражив всех жителей Калуги.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор И.В. Алферова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство „Вече“»

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www. veche.ru

Подписано в печать 11.07.2022. Формат 84 х 108 */32.

Гарнитура «Times». Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 14. Тираж 1500 экз. Заказ № 0-2185.

Отпечатано в типографии филиала АО «ТАТМЕДИА» «ПИК „Идел-Пресс“». 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2. E-mail: idelpress@mail.ru.

Примечания

1

Кляштор – католический монастырь; кармелиты – «нищенствующий» католический орден.

2

Пахолики – слуги.

3

Название, принятое античными писателями по отношению к арабскому населению Северо-Западной Аравии.

4

Гетман – военачальник в Польско-Литовском государстве.

5

Ерыга, ярыжка, ярыжник – пьяница, шатун, мошенник, беспутный.

6

Гамалейка – мешочек, сумка, кошелёк, обычно носимый на шее.

7

Повалуша – неотапливаемое помещение, холодная горница (на подклети) различного назначения; подклеть – нижний этаж жилой или хозяйственной постройки.

8

После смерти Лжедмитрия II в его вещах нашли Талмуд. По-видимому, он увлекался и чернокнижием.

9

Чернокнижие – знание приёмов магии, колдовства по книгам, содержащим в себе каббалистические знаки, формулы заклинаний, заговоров, магические рецепты и т. д.

10

Каббала – еврейское религиозно-мистическое учение, основанное на толковании Священного Писания – Ветхого Завета.

11

Боярский сын – представитель низшего разряда служилых «по отечеству», т. е. по происхождению, людей.

12

Польская конница была двух родов: гусарами назывались латники или позже их стали называть в России кирасирами, а легкая конница означалась под именем пятигорцев.

13

Рокош – восстание шляхты или дворянства против короля и сената. Польша была в то время так расстроена, что сами мятежи в некоторых случаях считались законными.

14

Хорунжий – знаменосец в войске.

15

Жолнер – наёмный солдат в польско-литовском войске.

16

Кади – духовное лицо у мусульман, несущее обязанности судьи; огланы (уланы) – феодалы высшего ранга в Крыму упоминаются в XVI–XVII вв.; аталык (от слова «ата» – отец) – лицо, заступившее место отца, воспитатель сыновей крымского хана; русские источники переводили слово «аталык» – дядька; как интимно доверенное лицо крымского хана, имевшее попечение о его семье, аталык принадлежал к числу высших крымских сановников.

17

Жить одной сумой – общий котёл, общая добыча.

18

Зендень – восточная бумажная ткань различных цветов. Киндяки – одноцветная бумажная ткань (перс.), также кафтаны особого покроя. Мелочной агарянский товар – разные восточные товары, мелкие изделия из металла, шёлковые ткани, бусы и т. п.

19

Завара – каша из муки, другое название – затируха.

20

Тулумбасы – старинный ударный музыкальный инструмент, род литавр.

21

Жильцы – находились на службе лично при государе.

22

Стольник – придворный чин ниже боярского в Русском государстве XIII–XVII вв., а также лицо, имевшее этот чин (первоначально придворный, прислуживавший за княжеским или царским столом, дежурил и у царской комнаты); стольники несли военную и приказную службу «в товарищах» при старших представителях администрации. Бик – означает принадлежность к высшей знати в Крыму; Карачи, или карачеи, – в узком значении – главы (бии, князья) знатнейших крымских родов: Ширин, Барин, Аргын, Кипчак, Мангит (Мансур), Седжеут. В более широком смысле карачеями назывались вообще ближние люди крымского хана.

23

Сеунч (ср. др. – тюрк. seviind, sevinć – радость) – известие, весть (преимущественно радостная), донесение.

24

«Честнейшая Херувим, славнейшая без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшая».

25

«Чудотворный образ Божией Матери в Жировницах в области Ливонской».

26

Мария Годунова – жена Бориса Годунова, старшая дочь боярина Григория Бельского, известного в истории как Малюта Скуратов. Малюта – его личное прозвище, видимо, данное из-за невысокого роста; Скуратов – семейное прозвище, а Бельские – их родовое прозвище.

27

Потерька – потеря, утеря, урон чести (места) по местнической «ле-ствице». «Лествица» – руководство к определению отношений старшинства между представителями знатных родов или между князьями церкви и монастырями.

28

Посоха – повинность тяглого населения в Русском государстве поставлять с сохи, как окладной единицы, определённое количество людей на войну, а также на государеву или общественную работу (городское строительство, строительство мостов и т. п.; в XVI–XVII вв. часто заменялось денежным платежом).

29

Подмёт – сооружение для поджога стен крепости.

30

Каторга – военный корабль у турок.

31

Столбец – старинный документ в виде свитка из подклеенных листов.

32

Бараш – лицо, ведавшее шатром князя.

33

Матерь Божья.

34

Праздник Казанской иконы Пресвятой Богородицы – 22 октября (ст. стиль).

35

День Евлампия (Лампея) – 10 октября (ст. стиль).

36

Привычный (полъск.).

37

«Селёдка» – прозвище, данное рокошанами королю Сигизмунду III, шведу по национальности, намекая на традиционный промысел шведов.

38

Палаш – холодное оружие с широким прямым клинком, поздняя разновидность меча.

39

Чертовщина, путаница.

40

Бердыш – холодное оружие в виде топора на длинной рукоятке.

41

Коло – собрание, совет, съезд; по-казацки – круг.

42

Скорее, скорее!

43

Сам чёрт не разберёт!

44

Пахолики – здесь: оруженосцы у гусар (рыцарей, товарищей), в отличие от лагерной челяди или простых служителей. Они также участвовали в сражениях. Рыцарями, товарищами в польском войске назывались кавалерийские офицеры из шляхтичей, содержавшие себя сами и приводившие с собою, на своём иждивении, нескольких всадников.

45

Шубник – прозвище царя Василия Шуйского по шубному промыслу в его вотчине, в городе Шуйске.

46

Парки – богини судьбы в римской мифологии.

47

Настрафиль – сорт западноевропейского сукна среднего качества.

48

Шиши – разбойники, мошенники, шатуны, лазутчики.

49

Дьявол!

50

Тисифона – в греческой мифологии, одна из эриний (богини мести, рождённые Геей). Тисифона крылата, волосы её перевиты змеями.

51

Шовкуны – щелчки, били ложкой. Ставки по два рубля за 100 шовкунов были высоки по тем временам. К примеру, 6 пудов зерна стоили 8 копеек, годовой оклад пешего казака был 4 рубля, конного казака – 7 рублей, хорошая лошадь стоила 8-13 рублей. Мет – один бросок костей, были две пустые грани, максимальное число очков на одном кубике – четыре, в отличие от современных. «Майдан» – игральная доска. Лопоть – выигранное барахло.

52

Клобук – покрывало на камилавке у православных служителей церкви.

53

Феодосий Косой – русский еретик, сторонник реформации православной церкви. Он постригся в монахи на Белоозере. Оттуда он вскоре бежал в Литву из-за преследования высказываемых им религиозных взглядов.

54

Нукеры – воины личной гвардии хана; мулла – лицо, отправляющее богослужение у мусульман; мурза, или мирза, – сокращенное «эмир-заде», сын или ученик эмира, дворянин второго ранга (по своему словообразованию название напоминает «детей боярских» Московского государства), титул феодальной знати в татарских государствах; дуван – казначей при хане, добыча, делёж добычи и сходка для дележа.

55

Толмач – переводчик (обычно посредник в беседе, разговоре); бики, беки – ордынская знать; хафиз – профессиональный чтец Корана, большей частью знавший наизусть; данишмед – учитель-богослов.

56

Хутьба – пожелание счастливого царствования хану; сеид – почётный титул мусульманина, ведущего свою родословную к Мухаммеду.

57

По мусульманскому народному поверью, Хизр, пророк, достиг источника жизни, нашёл источник живой воды, выпив из которого он стал бессмертен. Он ходит по миру в виде старца; дом, в котором он побывает, человек, с которым он встретится, становятся счастливыми.

58

«Чертов палец!» – ругательство.

59

Предатель!

60

Святокупство – купля-продажа духовных званий или должностей, симония.

61

Стригольники – последователи секты, наиболее широко распространившейся в Новгородских и Псковских землях в XV в.

62

Жидовство – название ереси, распространённой в Восточной Европе, в Польше, Литве, на Украине, в том числе и в России в XV и XVI вв.

63

Так я верую!

64

Дьявольщина!.. Мерзавцы!

65

Хоругвь (устар.) – боевое знамя; войсковая единица, имеющая своё знамя.

66

Каптур – тёплая шапка с круглым верхом, меховая или стёганая, с пелериной, спускавшейся сверху и прикрывавшей шею и плечи.

67

Калга – первое лицо после хана в Крыму, официальный наследник престола.

68

Кованцы – украшения из кованого металла. Решма – вид рогожи. Аргак – остов седла.

69

Петарда – ёмкость, начинённая порохом, разрывной снаряд.

70

Слухи – подземные ходы в крепостях, прорытые для подслушивания подкопов противника.

71

Поручная (поручная запись) – письменное поручительство.

72

День Николы зимнего по старому стилю приходился на 6 декабря.

73

Юшман – колонтарь с кольчужными рукавами, спереди на крючках.

74

Каштелян – главное военное должностное лицо уезда (повята) в Польше в XVI–XVII вв.; комендант крепости. Подстолий – в Польско- Литовском государстве должностное лицо, исполняющее обязанность стольника во время королевских трапез, когда король приезжал в какую- либо провинцию.

75

Здравствуйте, панове!

76

Горлатный – сделанный из меха, взятого с шеи, горла зверя.

77

Выжлец – гончий кобель; выжлятник – тот, кто ухаживает за гончими.

78

==ческого достоинства; подсайдачный – нож, носимый под саадаком (чехлом для лука).

79

Берендейка – лента, на которой подвешивались огнестрельные принадлежности воина; натруска – небольшая пороховница для хранения и насыпания на полку затравочного пороха.

80

Шестопёр – булава, жезл о шести перьях или резных, чеканных крыльях, пластинках на ребро.

81

Для придания сабельному удару большей силы полоса делалась внизу с расширением, или елманью; голомени – плоские стороны лезвия клинка; долики – узкие желобовые выемки по голоменям; тылья – тупая часть клинка; набалдашник – навершие рукоятки сабли; крыж – крестообразная рукоять холодного оружия, эфес; темляк – петля из ремня или ленты на рукоятке сабли, шпаги, шашки, надеваемая на руку при пользовании оружием; ворворка – украшение на одежде, конской сбруе в виде шарика на тесьме или шнурке, прикрепляемого к кистям. Огниво крыжа – поперечная часть рукоятки меча, сабли и т. п.

82

Фальконет – пушка.

83

Три Т соделали его, к несчастью, нашим королём: молчаливость, скряжничество, медлительность! (лат.)

84

Субретка (фр. soubrette) – в старинных комедиях – бойкая, проказливая служанка, посвященная в секреты госпожи.

85

В то время отсчёт часам дня начинался с рассветом, и, следовательно, в декабре пять колокольных ударов означало, что уже середина дня, если считать, что в декабре светает примерно в 8 часов, по-современному.

86

Синолой – ценная ароматическая древесина некоторых видов тропических деревьев (алойное дерево), используемая для различных поделок и как лекарственное средство; басманный – украшенный тиснением, чеканкой; аспид – агат.

87

Социане – последователи Фауста Социана (1559–1604), деятеля Реформации в Италии и Польше; социане – консервативное крыло протестантской секты «Польские братья», отделившейся в 70-х гт. XVI в. от польских кальвинистов, т. е. в описываемое время.

88

Панове, добрый день!

89

Бахмат – выносливый конь татарской породы.

90

Лошак – помесь жеребца и ослицы.

91

В народе и в официальных документах того времени Иосифов монастырь под Волоком Ламским часто называли «Осипов» монастырь, а то просто «Осипов».

92

Книксен – почтительное приседание перед старшим.

93

Старинная шёлковая узорчатая ткань.

94

Коло – собрание, совет, съезд; по-казацки – круг.

Content

Валерий Туринов
Вторжение в Московию

ОБ АВТОРЕ

Глава 1 НЕЗНАКОМЕЦ

Глава 2 СТАРОДУБ

Глава 3 ЗАРУЦКИЙ

Глава 4 ПОХОД И ПЕРВЫЕ НЕУДАЧИ

Глава 5 РОЖИНСКИЙ

Глава 6 ВОЛХОВ

Глава 7 ТУШИНО

Глава 8 МАРИНА МНИШЕК

Глава 9 ПАТРИАРХ

Глава 10 УРАЗ-МУХАММЕД

Глава 11 ИРИНАРХ

Глава 12 ХОДЫНКА

Глава 13 НОВЫЙ ХОЛОП

Глава 14 ПОД СМОЛЕНСКОМ

Глава 15 ПОСОЛЬСТВО СИГИЗМУНДА

Глава 16 ПОБЕГ

Глава 17 ЦАРИЦА

Примечания