Марьяна Леки

Что видно отсюда

Роман

Посвящается Мартине

It’s not the weight of the stone.

It’s the reason why you lift it[1].

Хьюго Жирар,

самый сильный в мире человек 2003 года

Пролог

Если долго смотреть на что-то хорошо освещенное и потом закрыть глаза, то увидишь то же самое еще раз как негатив: он неподвижно замрет у тебя на внутренней стороне век; то, что было светлым, теперь темное, а то, что было темным, кажется светлым. Если, например, смотреть вслед мужчине, который уходит по дороге вниз, то и дело оборачиваясь, чтобы помахать тебе в последний, потом в самый последний, а потом в самый распоследний раз, и после этого закрыть глаза, то увидишь позади век остановленное навсегда движение самого распоследнего взмаха, замершую улыбку, и темные волосы мужчины запомнишь как светлые, а его светлые глаза — как очень темные.

Если то, на что долго смотрел, было чем-то значительным, чем-то таким, сказала Сельма, что переворачивает всю твою пространную жизнь одним пластом, тогда эта остаточная картина видится тебе снова и снова. Пройдет и десять лет, и больше, а она вдруг снова тут, и не важно, на что ты, собственно, глядела перед тем, как закрыть глаза. Остаточное изображение мужчины, который машет в самый распоследний раз, внезапно появляется, если тебе, например, залетела в глаз мошка, когда ты чистила водосточную канавку. Оно появляется, когда ты хочешь на минутку дать глазам покой, потому что слишком долго смотрела на счет за коммунальные услуги, не понимая: когда, за что, почему. Когда вечером сидишь у постели ребенка, рассказываешь ему сказку на ночь и не можешь вспомнить, как звали принцессу или чем сказка кончается, потому что сама уже хочешь спать. Когда закрываешь глаза, потому что целуешь кого-то. Когда лежишь в лесу на земле, на кушетке у врача, в чужой постели, в своей собственной. Когда закрываешь глаза, поднимая что-то очень тяжелое. Когда провела весь день на ногах и остановилась, только чтобы завязать шнурок, и лишь теперь, головой вниз, замечаешь, что остановилась впервые за весь день. Оно появляется, когда кто-то говорит: «Закрой глаза», — чтобы удивить тебя сюрпризом. Когда прислоняешься к стенке примерочной кабины, потому что последние из отобранных брюк тоже не подошли. Когда закрываешь глаза перед тем, как, наконец, решиться на что-то важное, например, сказать: «Я люблю тебя» или «А я тебя нет». Когда ночью жаришь картошку. Когда закрываешь глаза, потому что кто-то стоит за дверью, кого ты совсем не хочешь впускать. Когда закрываешь глаза, потому что ушла большая тревога и нашелся кто-то или что-то, письмо, уверенность, сережка, сбежавшая собака, точное слово или ребенок, слишком хорошо спрятавшийся. Снова и снова вдруг появляется это остаточное изображение, единственное, совершенно определенное, оно появляется как заставка на экране в спящем режиме, и часто тогда, когда его совсем не ждешь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Выгон, выгон

Когда Сельма сказала, что ночью видела во сне жирафа-окапи, мы были уверены, что кому-то из нас придется умереть, причем в ближайшие сутки. Почти так оно и случилось. Не сутки, а двадцать девять часов. Смерть немного запоздала, и это буквально: она вошла через дверь. Может, она потому и опоздала, что долго сомневалась, за кем прийти. До последнего мгновения выбирала.

Окапи снился Сельме три раза в жизни, и всегда после этого кто-нибудь умирал, поэтому мы твердо верили, что сон про окапи нераздельно связан со смертью. Таким образом действует наш рассудок. Он может за кратчайшее время устроить так, что самые далекие друг от друга вещи прочно связываются воедино. Кофейник и шнурки, к примеру, или стеклотара и елки.

Особенно преуспел в этом рассудок оптика. Назовешь оптику два предмета, не имеющие друг к другу никакого отношения, — и он установит между ними близкое родство. И теперь именно оптик утверждал, что последний сон про окапи никому не причинит смерти, что смерть и сон Сельмы совершенно никак не связаны. Но мы-то знали, что оптик тоже в это верил. Он-то в первую очередь.

Мой отец тоже говорил, что это совершеннейшая глупость и наша ересь происходит оттого, что мы впускаем в свою жизнь слишком мало внешнего мира. Он так всегда и говорил: «Вы должны впускать в себя побольше внешнего мира».

Он говорил это решительно и в первую очередь для ушей Сельмы, заранее.

Задним числом он говорил это куда реже.

Жираф-окапи — это непутевое животное, куда более непутевое, чем смерть, он и выглядит ни к селу ни к городу со своими зебровидными голенями, бедрами тапира, жирафьим ржаво-рыжим телом, со своими косульими глазами и мышиными ушами. Окапи абсолютно неправдоподобен, в реальности не меньше, чем в роковых снах селянки из Вестервальда.

Окапи и официально-то открыли в Африке недавно, всего восемьдесят два года назад. Он — последнее крупное млекопитающее, открытое человеком; по крайней мере, человек так думает. Может, это и верно, потому что после окапи уже ничто не может появиться. А может, кто-нибудь уже и раньше открывал окапи, но неофициально. Или при виде окапи думал, что видит сон или потерял рассудок: ведь окапи, особенно внезапный и неожиданный, кажется химерой сновидения.

Но уж никак не роковым зверем. Он вообще не может показаться роковым, даже если постарается, что он, насколько известно, делает очень редко. Даже устрой окапи во сне Сельмы так, что вокруг него кружат сычи и вороны (ведь они-то и обеспечивают всю роковизну), он бы все равно производил впечатление очень кроткого животного.

Во сне Сельмы окапи стоял на лугу, вблизи опушки леса, в том месте схождения полей и лугов, которое у нас называется «ульхек». Ульхек означает «совиный лес». Местные вестервальдцы многое говорят по-другому и короче, чем оно есть на самом деле, потому что они не любители поговорить и стараются скорее покончить с разговорами. Окапи выглядел в точности так, как в действительности, и сама Сельма выглядела в точности так, как в действительности, то есть как Руди Каррелл, ведущий телешоу.

Абсолютное сходство между Сельмой и Руди Карреллом нам, как ни странно, не бросалось в глаза; надо было, чтобы годы спустя кто-то пришел со стороны и указал нам на это. И тогда это сходство сразило нас со всей подобающей силой. Длинное, худое тело Сельмы, ее осанка, ее глаза, нос, рот, волосы: Сельма с головы до ног так сильно походила на Руди Каррелла, что он с тех пор в наших глазах стал не более чем бракованной копией Сельмы.

Сельма и окапи стояли во сне на ульхеке совсем тихо. Окапи повернул голову направо, к лесу. Сельма стояла в нескольких шагах от него. На ней была та же ночная рубашка, в какой она спала в реальности — когда в зеленой, когда в голубой или белой, всегда по щиколотки, всегда в цветочек. Она опустила голову, глядя на свои старые пальцы в траве, скрюченные и длинные, как и в жизни. На окапи она поглядывала лишь изредка и искоса — так, как смотришь на человека, которого любишь больше, чем хотел бы это показать.

Никто не двигался, никто не издавал ни звука, не было даже ветерка, который в действительности не утихает на ульхеке никогда. Потом, в конце сна, Сельма подняла голову, окапи повернул свою к Сельме, и тут они посмотрели друг другу в глаза. Окапи смотрел очень мягко, очень влажно, темно и огромно. Он смотрел дружелюбно и так, будто хотел о чем-то Сельму спросить и как будто сожалел, что окапи даже во сне не могут задавать никаких вопросов. Эта картина надолго застыла: картина окапи и Сельмы, как они смотрели друг другу в глаза.

Потом картина ушла, Сельма проснулась, и сон кончился, и теперь скоро должен был прийти конец чьей-нибудь жизни неподалеку.

На следующее утро, а это было 18 апреля 1983 года, Сельма хотела обмануть свой сон про окапи и делала вид исключительно радостный. А в притворстве она была приблизительно такой же прожженной, как окапи, и думала, что буйную веселость достовернее всего можно изобразить размашистыми жестами. Так Сельма и явилась после своего сна на кухню — криво улыбаясь и покачиваясь, и даже тут мне не бросилось в глаза, что она выглядит как Руди Каррелл, когда в начале Дневного шоу Руди он выходит из глобуса в человеческий рост и выше, из глобуса с голубыми океанами, золотыми странами и раздвижными дверями.

Моя мать еще спала в нашей квартире над квартирой Сельмы, а мой отец был уже у себя, во врачебном кабинете. Я была спросонья. Вчера никак не могла заснуть, Сельма долго сидела на моей кровати. Может, во мне уже было предчувствие, какой сон увидит Сельма, и она поэтому подольше не хотела от меня уходить.

Когда я спала внизу у Сельмы, она рассказывала мне, сидя на краю кровати, истории с хорошим концом. Когда я была меньше, то после этих историй всегда сжимала ее запястье, поместив большой палец на пульс, и представляла себе, что все в мире происходит в ритме сердцебиения Сельмы. Я представляла себе, как оптик шлифует линзы, Мартин поднимает тяжести, Эльсбет подрезает свою живую изгородь, как владелец местной лавки расставляет пакеты с соком, моя мать слоями укладывает еловые ветки, мой отец ставит врачебную печать на рецепты, и все делают всё это в сердечном ритме Сельмы. На этом я всегда надежно засыпала, но теперь, в десять лет, по словам Сельмы, я была для этого уже слишком большая.

Когда Сельма вразмашку вошла на кухню, я как раз переписывала в тетрадку Мартина свое готовое домашнее задание по географии. Я еще удивилась, что Сельма вместо того, чтобы отругать меня за то, что я опять делаю за Мартина домашнее задание, сказала «приветик» и весело ткнула меня в бок. Сельма еще никогда не говорила «приветик» и никогда не раздавала никому веселые тычки.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — пропела Сельма, открыла холодильник, достала пакет с ломтиками сыра и ливерную колбасу, помахивая в воздухе тем и другим. — И какие же бутербродики мы сделаем сегодня в школу? — разливалась она соловьем, еще и добавив «мой мышонок». И этот сладкоголосый тон, и этот мышонок одинаково настораживали.

— С сыром, пожалуйста, — сказала я. — А что это с тобой?

— Ни-че-го, — пела Сельма, — я же сказала.

Она намазала ломоть хлеба маслом, а поскольку продолжала при этом размахивать руками, то столкнула сыр с разделочного стола.

Тут Сельма замерла и смотрела сверху на упаковку сыра так, будто она была какой-то драгоценностью и разбилась на тысячу осколков.

Я шагнула к ней и подняла с пола сыр. Заглянула снизу ей в глаза. Сельма была еще выше, чем большинство других взрослых, и ей было тогда около шестидесяти; из моей перспективы — длинная, как каланча, и древняя, как исторический памятник. Она казалась мне такой высокой, что могла видеть — так я считала — соседнюю деревню, и такой старой, что участвовала в сотворении мира.

Даже отсюда снизу, на расстоянии метра от глаз Сельмы, я смогла увидеть: ночью за ее веками разыгрывалось что-то роковое.

Сельма откашлялась.

— Только никому не говори, — тихо сказала она, — но я боюсь, что ночью видела во сне окапи.

Тут пропала вся моя сонливость.

— А ты уверена, что это в самом деле был окапи?

— А кто же это еще мог быть, — сказала Сельма, — окапи ведь трудно перепутать с другим животным.

— Можно и перепутать, — сказала я, — ведь это мог быть кто-нибудь из крупного рогатого скота, неправильно составленный жираф, причуда природы, а полосы и ржаво-рыжий цвет в ночи не разглядишь, ведь все очень смутно.

— Но это же чушь, — сказала Сельма, потирая себе лоб. — Это же полная чушь и суеверие, Луиза.

Она положила на хлеб ломтик сыра, сложила бутерброд пополам и втиснула в мой ланч-бокс.

— Ты заметила время, когда тебе это приснилось?

— В три часа, — сказала Сельма. Она вскочила в испуге, когда картина с окапи отдалилась от нее, села в кровати, окончательно проснувшись, уставилась на свою ночную рубашку, в которой только что стояла во сне на ульхеке, а потом взглянула на будильник. Было три часа ночи.

— Наверное, нам не следует принимать это всерьез, — сказала Сельма, но сказала это как комиссар полиции в телевизоре, не желающий принимать всерьез анонимное письмо.

Она всунула ланч-бокс в мой школьный ранец. Я уже собиралась спросить ее, нельзя ли мне остаться дома, раз такие обстоятельства.

— Разумеется, в школу ты все равно пойдешь, — заявила Сельма. Она-то всегда знала, о чем я думаю, как будто мои мысли вывешивались у меня над головой гирляндами из букв. — Никакие сны не должны отвлекать тебя от учебы.

— А можно, я Мартину расскажу? — спросила я.

Сельма задумалась.

— Ладно, — сказала она. — Но только Мартину.

Наша деревня слишком маленькая, чтобы иметь железнодорожную станцию, она и для школы очень маленькая. И мы с Мартином каждое утро ехали сперва на автобусе к станции в соседней деревне, а потом на местном поезде в райцентр, в школу.

Пока мы ждали поезд, Мартин меня поднимал. Мартин еще с детского сада упражнялся в поднятии тяжестей, а я представляла собой единственную тяжесть, которая всегда была у него под рукой и безропотно позволяла себя поднимать. Близнецы из Обердорфа соглашались на это лишь за плату, по двадцать пфеннигов за одного поднятого близнеца, ко взрослым и телятам Мартин пока не подступался, а все остальное, что могло бы послужить подходящим объектом — небольшие деревца или подросшие поросята, — либо было приросшим к земле, либо разбегалось прочь.

Мы с Мартином были одного роста. Он приседал, обхватывал меня за бедра и поднимал вверх. Он мог удерживать меня в воздухе почти целую минуту, я едва дотягивалась до земли носочками. Когда Мартин поднимал меня во второй раз, я сказала:

— Моя бабушка сегодня видела во сне окапи.

Я смотрела сверху на пробор Мартина — его отец расчесывал ему волосы мокрой расческой, и некоторые прядки оставались еще темными от влаги.

Рот Мартина был на уровне моего пупка.

— И что, теперь кто-то умрет? — спросил он мне в пуловер.

Может, твой отец как раз и умрет, подумала я, но, конечно, не сказала этого, потому что отцам нельзя умирать, даже самым плохим. Мартин поставил меня на землю и выдохнул.

— И ты в это веришь? — спросил он.

— Нет, — сказала я, и бело-красная сигнальная табличка у путей вдруг вывалилась из своего крепления и с дребезгом упала на рельсы.

— Ветер-то какой сегодня, — сказал Мартин, хотя не было никакого ветра.

Когда мы с Мартином были уже в поезде, Сельма все-таки рассказала по телефону своей золовке Эльсбет, что видела во сне окапи. Правда, она строго-настрого наказала Эльсбет больше никому не говорить, и Эльсбет тут же позвонила жене бургомистра, собственно, всего лишь насчет планирования предстоящего майского праздника, но когда жена бургомистра спросила: «Ну а что еще нового?» — тут наказ Сельмы молчать про сон моментально развязался на языке Эльсбет, и потом об этом сне знала уже вся деревня.

Слух разлетелся так быстро, что мы с Мартином еще не успели доехать до школы, как все уже всё знали.

Поездка на электричке длилась пятнадцать минут, остановок на этом перегоне не было. С начала нашей учебы в школе мы играли в одну и ту же игру: становились в тамбуре друг против друга, каждый спиной к своей двери, и Мартин закрывал глаза. Я смотрела в окно за его спиной. В первом классе я перечисляла Мартину, что видела позади него, а он пытался все это запомнить. Нам все удалось, и во втором классе я уже ничего больше не перечисляла, а Мартин, стоя спиной к окну и закрыв глаза, мог назвать почти все, что я как раз видела за его запотевшим окном.

— Проволочный завод, — говорил он ровно в тот момент, когда мы проезжали мимо проволочного завода. — А теперь поле. Выгон. Хутор сумасшедшего Хасселя. Луг. Лес. Лес. Охотничья вышка номер один. Поле. Луг. Лес. Выгон, выгон. Шинная фабрика. Деревня. Выгон. Поле. Охотничья вышка номер два. Лесной участок. Подворье. Поле. Лес. Охотничья вышка номер три. Деревня.

Поначалу Мартин еще ошибался, он говорил «луг», когда там было поле, или недостаточно быстро угадывал ландшафт, когда поезд посередине пути ускорялся. Но скоро он верно называл уже все точки и говорил «поле», когда я видела поле, и говорил «крестьянский двор», когда мы проносились мимо крестьянского двора.

Теперь, в четвертом классе, Мартин мог назвать все безошибочно, с правильными промежутками, хоть вперед, хоть назад. Зимой, когда снег покрывал поля и луга, делая их неразличимыми, Мартин все равно называл неровную белую поверхность, мимо которой мы мчались, тем, чем она была: поле, луг, лес, выгон, выгон.

Наши деревенские, если не считать золовку Сельмы Эльсбет, были в основном не суеверны. Они беспечно делали все то, что суеверным делать было ни в коем случае нельзя: расслабленно сидели под настенными часами, хотя у суеверных от этого можно умереть, спали головой к дверям, тогда как у суеверных это означает, что скоро тебя вынесут через эту дверь ногами вперед. Они вывешивали белье сушиться между Рождеством и Новым годом, что у суеверных, как предостерегала Эльсбет, равносильно самоубийству или пособничеству в кровопролитии. Они не пугались, если ночью кричала сова, если лошадь в стойле сильно потела, если собака ночью скулила с опущенной при этом головой.

Но сон Сельмы обладал силой факта. Если ей во сне явится окапи, то в жизни появится смерть; и все делали вид, будто она явилась откуда ни возьмись, подкралась незаметно, будто она не была уже с самого начала в доле, всегда в неотдаленной близости, как крестная, которая всю жизнь напоминает о себе небольшими знаками внимания.

Наши деревенские встревожились, это было видно по ним, даже если они по большей части старались не показывать виду. В это утро, через несколько часов после сна Сельмы, люди двигались по деревне так, будто на всех дорогах их подстерегала гололедица, и не только на улице, но и в домах, гололедица на кухнях и в гостиных. Они двигались так, будто собственные тела были им чужие, будто у них воспалились все суставы и даже те предметы, которыми они орудовали, могли у них в руках воспламениться. Целый день они опасались за собственную жизнь и, насколько возможно, за жизнь других. Они то и дело оглядывались, не изготовился ли кто на них напрыгнуть с кровожадным намерением; кто-то, потерявший рассудок, после чего ему уже нечего было терять; и потом они быстро переводили взгляд перед собой, потому что кто-нибудь безрассудный мог атаковать их и фронтально. Они смотрели вверх, чтобы исключить падающую с крыши черепицу, ветку дерева или дорожный светильник. Они избегали животных, потому что из тех, как они считали, это могло прорваться скорее, чем из человека. Они обходили подальше самую миролюбивую корову — а вдруг она сегодня выйдет из себя, они сторонились собак, даже старых, которые уже едва стояли на ногах, — а вдруг и им взбредет на ум вцепиться в глотку человеку. В такие дни возможно все, и одряхлевшая такса перекусит горло, уж не намного это и нелепей, чем окапи.

Все были в тревоге, но не в ужасе, за исключением Фридхельма, брата местного лавочника, потому что для ужаса, как правило, требовалась уверенность. Фридхельм был так напуган, будто окапи во сне шепнул Сельме на ухо его имя. Он убежал чуть не с криком, дрожа и спотыкаясь, в лес и бродил там, пока его не изловил оптик и не привел к моему отцу. Отец был врач и поставил Фридхельму укол, который сделал его таким счастливым, что Фридхельм остаток дня ходил по деревне, пританцовывая, напевая «О прекрасный Вестервальд» и действуя всем на нервы.

Наши деревенские не доверяли своему сердцу, которое не привыкло к такому вниманию и поэтому стучало подозрительно учащенно. Они вспомнили, что при начинающемся инфаркте свербит в руке от плеча до кончиков пальцев, но не вспомнили, в какой, поэтому у всех деревенских зудело в обеих руках. Они не могли больше положиться на свое душевное состояние, которое тоже не было приучено к такому вниманию и от испуга тоже колотилось. Садясь за руль, беря в руки навозные вилы или снимая с плиты кастрюлю кипящей воды, они прислушивались к себе: не лишаются ли в этот момент рассудка, не прорывается ли изнутри неуправляемое отчаяние, а с ним и потребность дать полный газ и въехать в дерево, напороться на вилы или опрокинуть на себя кипяток. Или жажда — пусть не себя, но того, кто подвернется под горячую руку, соседа, деверя, жену — обварить кипятком, задавить или насадить на вилы.

Некоторые деревенские избегали всякого движения, целый день; иные даже дольше. Эльсбет когда-то рассказывала нам с Мартином, что несколько лет назад, на следующий после сна Сельмы день, пенсионер, бывший почтальон, вообще перестал шевелиться. Он был уверен, что любое движение могло означать для него смерть; и так продолжалось спустя дни и месяцы после сна Сельмы, в соответствии с которым уже давно кто-то помер, а именно мать сапожника. Почтальон так и остался навсегда сидеть. Его обездвиженные суставы воспалились, в крови образовались комки и в конце концов застряли где-то на полпути по его телу, и одновременно остановилось его недоверчивое сердце; почтальон лишился жизни из страха лишиться жизни.

Некоторые деревенские считали, что теперь самое время выложить затаенную правду. Они писали письма, непривычно многословные, в которых часто повторялись «всегда» и «никогда». Прежде чем умереть, считали они, надо хотя бы в последний момент выложить правду. А самой правдивой они считали затаенную правду: оттого что прежде к ней никому не было доступа, она загустевала, застаивалась в своей затаенности и закосневала в бездвижности; с годами эта правда становилась все тучнее. Не только люди, носящие в себе затаенную и тучную правду, но и сама эта правда верила в правдивость последней минуты. Она тоже рвалась в последний миг наружу и грозила, что помирать с затаенной внутри правдой будет особенно мучительно; что начнется унылое перетягивание каната между смертью, которая будет тянуть на себя, и разросшейся полной правдой, которая потянет на себя, потому что не захочет умереть невысказанной, она и так всю свою жизнь была погребена, а теперь хочет хотя бы выглянуть на волю — и либо распространить сатанинскую вонь и всех распугать, либо убедиться, что при свете дня она не так уж и страшна. Незадолго до предполагаемого конца затаенная правда стремилась получить о себе стороннее медицинское заключение.

Единственный, кто радовался сну Сельмы, был старый крестьянин Хойбель. Крестьянин Хойбель жил так долго, что стал уже почти прозрачным. Когда его правнук рассказал ему про сон Сельмы, крестьянин Хойбель встал из-за стола с завтраком, кивнул своему правнуку и пошел наверх к себе в мансарду. Улегся там в постель и смотрел на дверь, как ребенок в день своего рождения, проснувшийся от волнения слишком рано и нетерпеливо поджидающий, когда же наконец войдут родители с пирогом.

Крестьянин Хойбель был твердо уверен, что смерть его будет учтива, каким и сам Хойбель был все свои годы. Он был убежден, что смерть не вырвет у него жизнь, а бережно примет ее у него из рук. Он представлял себе, как смерть осторожно постучится, приоткроет дверь и спросит:

— Можно?

На что крестьянин Хойбель конечно же кивнет.

— Разумеется, — скажет крестьянин Хойбель, — милости просим.

И смерть войдет. Она остановится у кровати крестьянина Хойбеля и спросит:

— Сейчас вам удобно? А то я могу заглянуть и как-нибудь в другой раз.

Крестьянин Хойбель сядет на кровати и скажет:

— Нет-нет, сейчас мне как раз очень кстати, давайте не будем откладывать на потом, кто знает, когда вам еще представится случай.

И смерть усядется у его изголовья на заранее приготовленный стул. Она наперед извинится за свои холодные руки, которые — крестьянин Хойбель это знал — вообще не сделают ему ничего плохого, и положит ладонь на глаза крестьянина Хойбеля.

Так крестьянин Хойбель представлял это себе. Он еще раз встал, потому что забыл открыть чердачную отдушину, чтобы потом его душа смогла вылететь беспрепятственно.

Любовь нашего оптика

Правда, которая наутро после сна Сельмы стремилась вырваться в последнюю минуту из оптика на волю, объективно не была ужасной правдой. У оптика не было никаких любовных похождений (как и не было вокруг никого, с кем бы ему хотелось завести любовную интрижку), он ни у кого ничего не украл и никого не обманывал, кроме разве что самого себя.

Затаенная правда оптика заключалась в том, что он любил Сельму, причем давно, не первый десяток лет. Иногда он пытался скрыть это не только от всех остальных, но и от себя самого. Но очень скоро любовь к Сельме опять выныривала из глубины; очень скоро оптик опять точно знал, куда запрятал любовь к Сельме.

Оптик почти каждый день был у меня на глазах, с самого начала. С моей точки зрения, он был такой же древний, как и Сельма, то есть тоже принимал участие в сотворении мира.

Когда мы с Мартином ходили в детский сад, Сельма и оптик учили нас завязывать шнурки, мы вчетвером сидели на крыльце нашего дома, и у Сельмы и оптика схватывало спину, так долго им приходилось нагибаться к нашим детским башмакам и то и дело медленно завязывать бантики у нас перед глазами, чтобы мы усвоили. Оптик показывал Мартину, а Сельма мне.

Плавать нас тоже научили Сельма и оптик, они стояли в мелком «лягушатнике», оба по пояс в воде, на Сельме был большой фиолетовый колпак для душа, с оборочками, этот колпак походил на гортензию, Сельма позаимствовала его у Эльсбет, чтобы не повредить своей прическе а-ля Руди Каррелл. Я лежала животом на руках Сельмы, Мартин — на руках оптика.

— Мы не отпустим, — говорили Сельма и оптик, а потом в какой-то момент: — А вот теперь отпускаем. — И мы с Мартином поплыли, сперва барахтаясь, с выпученными от паники и гордости глазами, а потом все увереннее.

Сельма и оптик с ликованием обнялись, и у оптика выступили слезы на глазах.

— Это просто аллергическая реакция, — сказал он.

— На что? — спросила Сельма.

— На этот материал оборочек на колпаке для душа, — уверял оптик.

Сельма и оптик учили нас ездить на велосипеде, оптик держал за багажник велосипед Мартина, а Сельма — мой.

— Мы не отпустим, — говорили они, а потом в какой-то момент: — А вот теперь отпускаем. — И мы с Мартином поехали, поначалу шатко и валко, а потом все прямее и увереннее. И Сельма с ликованием бросилась на шею оптику, а у оптика выступили слезы на глазах.

— Это всего лишь аллергическая реакция, — сказал он.

— На что? — спросила Сельма.

— На этот материал велосипедного седла, — уверял оптик.

Оптик и Сельма объясняли нам с Мартином на вокзале райцентра, как определять время по часам. Мы все четверо смотрели вверх, на большой круглый циферблат, Сельма и оптик показывали на цифры и стрелки как на небесные созвездия. Когда мы поняли принцип часов, оптик тут же взялся объяснять нам часовые пояса и сдвиг по времени; он так упорствовал в этом, как будто уже тогда знал, как сильно и как часто время будет для меня сдвигаться.

В кафе-мороженом в райцентре оптик учил меня читать — вместе с Сельмой и Мартином, который это уже умел. Новый владелец кафе, Альберто, давал своим порциям мороженого очень страстные названия, и, может быть, в кафе было мало народу, потому что нашим вестервальдцам сподручнее было заказывать «три разных шарика», а не Пламенный соблазн или Горячее желание. «Мороженое Тайная любовь» — это было первое, что я смогла прочитать. Немного позже я читала гороскопы на пакетиках сахара, которые прилагались к кофе Сельмы, я читала их, сперва запинаясь, а потом все более бегло.

— Лев, — читала я, — отважный, гордый, открытый, заносчивый, не терпящий контроля. — Указательный палец оптика двигался под словами в темпе моего чтения, замедлившись под «не терпящий контроля», и, когда я без запинки прочитала свой первый пакетик сахара, я получила в награду маленькую порцию Тайной любви со взбитыми сливками.

Оптик всегда брал себе среднюю порцию Тайной любви без сливок.

— Большую Тайную любовь мне не осилить, — говорил он, искоса поглядывая на Сельму, но Сельма не понимала метафор, даже если они стояли прямо у нее перед носом на столике кафе-мороженого с воткнутым в них коктейльным зонтиком.

Оптик присутствовал при том, как мы с Мартином обнаружили радиостанцию, передающую поп-музыку, и с тех пор больше не хотели слушать ничего другого. Мы просили оптика переводить нам тексты песен, но и в переводе мы их не понимали. Нам было по десять лет, и мы не знали, что имелось в виду в кафе-мороженом и на радио под горячим желанием и жгучей болью.

Мы склонялись друг к другу у радиоприемника. Оптик был сосредоточен, радио было старое и шипело, а певцы пели очень быстро.

— «Билли Джин не моя возлюбленная», — переводил оптик.

— Билли похоже скорее на мужское имя, — сказала Сельма.

— Билли Джин также и не мой возлюбленный, — возмущенно сказал оптик.

— Тише, — кричали мы с Мартином.

— «Какое чувство, — переводил оптик, — возьми свою пассию и ничему не препятствуй».

— Может, скорее: свою страсть? — спросила Сельма.

— Верно, — сказал оптик. Поскольку из-за своих межпозвоночных дисков он не мог долго сидеть, мы вместе с радиоприемником улеглись на пол на одеяло.

— «Подними нас ввысь, где нам самое место, — переводил оптик, — на высокую гору, где плачут орлы».

— Может, скорее: кричат? — спросила Сельма.

— Что в лоб, что по лбу, — сказал оптик.

— Тихо! — крикнули мы, и тогда пришел мой отец и сказал, что уже пора готовиться ко сну.

— Еще одну, последнюю песню, ну пожалуйста, — попросила я.

Мой отец прислонился к дверному косяку.

— «Слова доходят до меня с трудом, — переводил оптик, — как же мне найти путь, который позволит тебе увидеть, что я тебя люблю».

— Совсем непохоже на то, — находила Сельма, — что слова до него не доходят.

И мой отец вздохнул и сказал:

— Вам срочно надо впустить в себя чуть больше внешнего мира.

Оптик снял очки и повернулся к моему отцу:

— Именно это мы как раз и делаем.

Теперь, после того как оптик узнал про сон Сельмы и всем объявил, что нисколько в это не верит, он надел свой выходной костюм, который с годами становился ему все просторнее, взял стопку начатых писем, которая тоже с годами становилась все толще, и сунул ее в свою большую кожаную сумку.

Он направился к дому Сельмы, этот путь он мог пройти хоть с закрытыми глазами, хоть задом наперед, он проходил его почти каждый день вот уже десятки лет, правда, не надев при этом выходной костюм и не прихватив с собой стопку начатых писем, но всегда с затаенной любовью внутри, которая теперь, может быть, в последний момент просилась наружу.

Пока он широкими шагами шел к дому Сельмы, сердце его билось о грудную клетку, билось в унисон с затаенной правдой, а кожаная сумка при каждом шаге билась о бедро, кожаная сумка, полная вот чего:

Дорогая Сельма, есть нечто такое, что я тебе давно уже

Дорогая Сельма, разумеется, после всех лет нашей дружбы это определенно глупо странно смешно примечательно неожиданно удивительно глупо

Дорогая Сельма, по случаю свадьбы Инге и Дитера я хотел бы тебе, наконец

Дорогая Сельма, ты будешь смеяться, но

Дорогая Сельма, твой яблочный пирог был снова непревзойденным. Кстати, о непревзойденном. Ты сама

Дорогая Сельма, мы только что сидели вместе за бокалом вина, и ты справедливо заметила, что луна сегодня особенно полная и красивая. Кстати, о полном и красивом

Дорогая Сельма, я принимаю близко к сердцу болезнь Карла, хотя давеча я не смог найти подходящих слов, чтобы сказать тебе. Этот случай ясно показывает, как жизнь ограничивает наше пребывание в этом миревсе, и поэтому я хотел бы тебе безотлагательно

Дорогая Сельма, давеча ты спросила, почему я такой притихший, а правда заключается в том, что

Дорогая Сельма, вот и Рождество, но совсем без снега, то есть такое, как ты не любишь. Кстати, о любви

Дорогая Сельма, по случаю развода Инге и Дитера

Дорогая Сельма, в связи с праздником любви

Дорогая Сельма, в связи с похоронами Карла

Дорогая Сельма, совсем без повода

Милая

Дорогая Сельма, в отличие от тебя, я совершенно уверен, что мы победим в конкурсе «Сделаем нашу деревню красивее». Из-за одной твоей красоты нам обеспечено первое место

Дорогая Сельма, совершенно ясно, что мы не могли победить в конкурсе «Сделаем нашу деревню красивее». Нашей деревне не надо быть красивее. Она и так прекрасна, потому что ты

Дорогая Сельма, вот и опять Рождество. Я сижу и смотрю в окно на снег и спрашиваю себя, когда он растает. Кстати, о таянии

Дорогая Сельма, ведь Рождество — это время подарков. Кстати, о подарках. Я давно уже хотел принести к твоим ногам

Дорогая Сельма, сейчас совсем о другом

Дорогая Сельма, кстати, что я тебе всегда уже не раз

Дорогая Сельма, вот уже опять Рождество

Дорогая Сельма ЧЕРТ ПОБЕРИ

Дорогая Сельма, когда мы давеча с Луизой и Мартином были в бассейне, вода блестела на солнце своей голубизной как синева твоих гл

Дорогая Сельма, спасибо за твой совет насчет кротовьих холмиков. Кстати, о холмиках. Или, может быть, о горах. Я больше не могу скрываться за горой со сво

Дорогая Сельма, кстати, о любви

Оптик спешил к дому Сельмы, он не смотрел ни направо, ни налево в сторону тех нескольких домов, что составляли улицу и в которых все, наверное, были заняты тем, что озирали свои сердца, свой рассудок и своих близких, раздумывая, не выступить ли со своей затаенной правдой и не принять ли чужую. Может быть, эти правды окажутся не такими уж и страшными, как только выйдут на свет. А может, такими страшными, как от них и ожидалось, и тогда того, кто должен был их принять, тотчас же поразит удар, вот и сбудется сон Сельмы, вот и сослужит свою службу.

Оптик наскоро прикинул в уме те правды, от которых кто-нибудь мог пострадать. Все они, на его вкус, звучали как фразы из предвечернего американского сериала, который Сельма всегда смотрела. В отличие от Сельмы оптик ничуть не увлекался этим предвечерним сериалом, но увлекался профилем Сельмы, а сериал давал ему возможность сорок минут краем глаза любоваться ее профилем, пока Сельма любовалась сериалом. Правды, от которых у кого-нибудь мог случиться удар, звучали как фразы, которые говорятся в завершение каждой серии, перед тем как под лейтмотив фильма пойдут титры, а Сельма co вздохом приготовится целую неделю ждать продолжения, — такие фразы, как «Я никогда не любила тебя», или «Мэтью не твой сын», или «Мы банкроты».

Лучше было бы оптику не раздумывать над этим, потому что лейтмотив предвечернего сериала тут же прицепился и уже не выходил у него из головы, мелодия, совершенно не подходящая для признания в любви, и тут же внутренние голоса оптика принялись задирать его, сбивая с пути.

У оптика был целый жилищный кооператив внутренних голосов. То были самые худшие сожители, каких только можно себе представить. Они были слишком шумные, особенно после двадцати двух часов вечера, они опустошали все внутреннее обустройство оптика, их было много, они никогда не платили за жилье, а выгнать их было невозможно.

Внутренние голоса уже долгие годы выступали за то, чтобы скрывать любовь от Сельмы. Вот и теперь, на пути к Сельме, голоса, разумеется, были за то, чтобы сдержать правду о любви, теперь, когда ты уже настолько сведущ в сдержанности и освоился с нею за десятилетия опыта. Правда, без признаний в любви не происходит ничего особенно хорошего, твердили голоса, но ведь и ничего такого уж плохого не происходит, а ведь это главное.

Оптик, который привык обычно подбирать выражения, замер на месте, поднял голову и громко сказал:

— А ну заткнитесь! — поскольку знал, что нельзя вступать в дискуссии со своими внутренними голосами; он знал, что голоса могли стать крайне болтливыми, если вовремя на них не прикрикнуть.

И кроме того, продолжали голоса как ни в чем не бывало, если сказать правду, то как раз и может произойти что-нибудь плохое. Может статься, шипели голоса, Сельма сочтет правду — то есть эту дородную, годами связанную по рукам и ногам любовь оптика — в чем-то опасной или неприглядной. И если оптику сегодня действительно суждено умереть, если сон Сельмы имел в виду именно его, то последним, что от него получит Сельма, окажется нечто столь неаппетитное, как его годами непроветриваемая любовь.

Оптик пошатнулся и сделал шаг вправо. Он иногда делал так, и тогда можно было принять его за пьяного. Сельма в прошлом году уговорила его обследоваться на предмет этих внезапных пошатываний. Оптик поехал с Сельмой в райцентр, невролог обследовал его и ничего не нашел, потому что внутренние голоса, разумеется, невидимы для электронной аппаратуры. Оптик и поехал-то к неврологу, только чтобы успокоить Сельму, сам он заранее знал, что у него ничего не найдут, а пошатывает его оттого, что его задирают и подбивают внутренние голоса.

— Заткнитесь немедленно, — сказал оптик еще раз погромче и зашагал быстрее. — Сельма мало что находит опасным или неприглядным.

В этом он был совершенно прав, и этим, к сожалению, сказал больше, чем, собственно, следовало, отвечая голосам.

— Но как раз любовь она могла найти неприглядной, — зашипели голоса, — в этом и была причина, — сказали они, — так долго скрывать правду.

— Это была трусость, — сказал оптик и передвинул кожаную сумку на другое бедро, потому что тычки внутренних голосов и толчки сумки при ходьбе уже начали причинять ему боль.

— Это было благоразумие, — сказали голоса, — страх ведь иногда бывает хорошим советчиком, — сказали они и замурлыкали лейтмотив предвечернего сериала.

Тут оптик замедлил шаг. Путь к дому Сельмы, который вообще-то занимал не больше десяти минут, вдруг показался ему дневным пешим переходом с тяжелой ношей.

Он шел мимо следующих домов — тоже полных затаенных правд, которые просились на свет Божий, — и принялся вспоминать все изречения, какие читал о мужестве и отваге. Их было много. Всякий раз, когда он ездил с Сельмой в райцентр, потому что Сельма хотела сделать свои еженедельные закупки, оптик ждал ее перед магазином подарочных идей, стоящим на отшибе, потому что там можно было тайком покурить, там Сельма бы его уж точно не застукала, нигде нельзя было чувствовать себя в такой безопасности от нее, как перед магазином подарочных идей.

Пока Сельма делала свои покупки, оптик прочитывал и обкуривал весь стенд с подарочными открытками, а в нем, кстати, было целых 96 гнезд для открыток. На каждой из них изображался ландшафт, не имеющий ничего общего с райцентром, а именно: море, водопад или пустыня, а к этому виду прилагалось какое-нибудь изречение, которое не имело ничего общего с оптиком. Теперь, заметив, что голоса становились все сильнее, а сам он все бессильнее, оптик для подкрепления произносил те изречения вслух и уже почти дошел до дома Сельмы.

— Смелость города берет, — сказал он.

— Надо же, а мы и не знали, — насмехались голоса.

— Смелость приносит удачу, — сказал оптик.

— Удачу, удачу на сдачу, — дразнились голоса.

— Лучше споткнуться на новых путях, чем топтаться на одном месте старой дороги, — сказал оптик.

— Лучше на старой дороге топтаться на месте, чем споткнуться на новом пути, упасть и получить непоправимый перелом позвоночника, — брюзжали голоса.

— Сегодня первый день остатка твоей жизни, — сказал оптик.

— Коротковат остаток, — загрустили голоса. — Стоит ли его портить.

— Кто хочет снять лучшие плоды, должен залезть на дерево, — сказал оптик, и голоса ответили:

— И тут дерево рухнет, как раз в тот момент, когда его увенчает собой трухлявый оптик.

Тут он замедлил шаг. Сумка больше не била по бедру, а сердце не билось о грудную клетку. Голоса напевали лейтмотив предвечернего сериала и прошелестели:

— Мы банкроты.

И:

— Мэтью не твой сын.

— Заткнитесь, — попросил оптик. — Пожалуйста.

Сельма сидела у своего дома и видела, как оптик поднимается на пригорок. Она встала и пошла ему навстречу. И собака, сидевшая в ногах Сельмы, встала и пошла с ней, молодая собака, по которой уже было видно, что однажды она станет такой большой, что оптик уже теперь спрашивал себя, собака ли это вообще, а не огромное ли это наземное млекопитающее доселе неоткрытого вида.

— Что ты там бормочешь? — спросила Сельма.

— Я напевал, — сказал оптик.

— Ты бледен, — встревожилась Сельма. — Не беспокойся, тебя это точно не коснется, — хотя она, разумеется, понятия не имела, кого это коснется. — Шикарный костюм, — сказала Сельма. — Правда, он тоже не становится моложе. А что ты пел?

Оптик передвинул сумку на другое бедро и сказал:

— «Мы банкроты».

Сельма склонила голову набок, прищурилась и посмотрела в лицо оптика, словно врач-дерматолог, разглядывающий особенно причудливое родимое пятно.

В голове оптика все стихло. Его внутренние голоса смолкли, они молчали в уверенности, что теперь уже ничего опасного не произойдет.

В голове оптика все было тихо, не считая одной фразы. То была фраза, которая растекалась внутри него, как разлитая краска; фраза, которая распространялась с такой силой и с таким бессилием, что оптику казалось, будто усыхают все мускулы в его теле; будто все волосы на его голове, что оставались еще не поседевшими, теперь это срочно наверстывают; будто все листья на деревьях, окружающих его и Сельму, увядают на глазах, а сами деревья, того и гляди, подломятся от усталости из-за той фразы, что распространялась внутри оптика; будто все птицы упадут с неба, потому что от этой фразы у них откажут крылья; будто у коров на выгоне отсохнут ноги и будто собака, что стояла рядом с Сельмой и была собакой, а кем же ей еще быть, просто будет умерщвлена тремя словами оптика, все увянет, думал оптик, все усохнет и рухнет вниз и подломится из-за одной его фразы:

— Лучше все-таки нет.

Еще не открытое наземное млекопитающее

Собака появилась в прошлом году в день рождения Сельмы. Мой отец подарил Сельме альбом с видами Аляски и сказал, подмигнув:

— Потом еще будет сюрприз.

Сельма никогда не была на Аляске, да она и не хотела туда.

— Спасибо, — сказала она и поставила альбом с видами на полку в гостиной, где уже стояли другие альбомы. Мой отец каждый год дарил ей альбом с видами — все ради того внешнего мира, который она, по его мнению, должна была безотлагательно впустить в себя.

От Эльсбет Сельма получила в подарок фунт кофе и баночку улиточной мази, которая — по словам Эльсбет — могла седые волосы снова превратить в белокурые. От скорбной Марлиз — две баночки шампиньонов третьего сорта, а от оптика — по ее собственному заказу — десять упаковок конфет «Mon Chéri». Сельма больше всего любила в «Mon Chéri» начинку.

— Эта начинка так расслабляет, — говорила она.

Обычно она надкусывала конфету с торца, высасывала вишню и вишневый ликер, а шоколадную скорлупку отдавала мне.

Мы спели ей Расти большая, Мартин воспользовался этим пожеланием, чтобы поднять Сельму, но у него не получилось. Мы ели пироги, и мой отец рассказывал про свой психоанализ, он любил про него рассказывать.

— Кто сказал «психоанализ»? — говорил мой отец, даже если никто не упоминал никакой психоанализ.

Психоаналитик моего отца доктор Машке вел прием в райцентре. Вскоре после того, как отец объявил, что начал посещать его сеансы — а он объявил об этом так, как другие объявляют, что женятся, — по телевизору стали показывать сериал «Место преступления», в котором фамилия у главного подозреваемого тоже была Машке. Мне не разрешалось смотреть этот сериал, я еще не доросла до возраста «Места преступления» и смотрела его тайком, через щелочку в двери гостиной.

Комиссар из «Места преступления» с самого начала подозревал, что Машке преступник. Он получил анонимную записку, в которой было написано: «Машке что-то замышляет». С тех пор как только мой отец говорил: «Я поехал к доктору Машке, пока!», я так и видела перед собой это анонимное послание комиссару, где было написано, что Машке что-то замышляет, причем нечто такое, что требовало анонимности.

Сельме было неприятно, что мой отец рассказывает про нее доктору Машке. Ему приходилось это делать, ведь матери — главные подозреваемые в психоанализе. Не только Сельме, мне тоже не нравилось, что отец рассказывает про Сельму все как есть, потому что я боялась, а вдруг Машке и на ее счет что-нибудь замышлял. Я не смогла досмотреть «Место преступления» до конца, потому что Сельма меня обнаружила и отослала обратно в постель. И только годы спустя я узнала, что Машке, объявленный главным подозреваемым, в конце «Места преступления» оказался совершенно непричастным, что он нисколько не был виноват во всем том ужасном, что произошло; Машке не посягал ни на чью жизнь. Машке вообще ничего не замышлял. Машке был, как выяснилось в конце фильма, одним из положительных героев.

И теперь, за столом, накрытым для кофе в день рождения Сельмы, когда речь шла вообще-то о конфетах «Mon Chéri» и о пьемонтской вишне, которая находилась у них внутри, и Эльсбет сказала, что эта проспиртованная вишня, собственно, происходит вовсе не из Пьемонта, выдает себя за пьемонтскую просто спьяну, мой отец спросил:

— Кто сказал «психоанализ»? — и поведал, что доктор Машке — корифей в своей области и не далее как вчера это еще раз подтвердилось. А именно: пациент, которого доктор Машке всегда принимает перед моим отцом, первые разы выходил из кабинета с глубоким отчаянием во взоре. — Я еще никогда ни в чьих глазах не видел такого глубокого отчаяния, — сказал отец. А спустя всего пару сеансов тот же самый пациент, словно избавленный от мук, выскочил из кабинета чуть ли не вприпрыжку. — Итак, да здравствует психоанализ, — сказал отец и поднял свой бокал: — И да здравствует еще раз наша юбилярша.

Скорбная Марлиз спросила:

— А в моих глазах ты видишь отчаяние?

Мой отец повернулся к ней, взял за подбородок и заглянул на минутку ей в глаза.

— Нет, — сказал он, — я вижу лишь начальную стадию краевого блефарита.

И тут на крыльце за дверью послышались шаги моей матери.

— А вот и Астрид, — сказал отец, — сейчас все свершится.

Моя мать открыла дверь в кухню и вошла с собакой. Отец вскочил, шагнул навстречу матери и спустил собаку с поводка.

Собака огляделась и потом побежала к Мартину и ко мне. Она с восторгом приветствовала нас, как будто мы были ее старинные друзья, по которым она долго скучала, а теперь внезапно снова встретила на вечеринке оглушительных сюрпризов в ее честь. Мартин взял собаку на руки и поднял ее. Таким сияющим я его еще никогда не видела.

Сельма резко встала, как будто кто-то невидимый скомандовал ей: «Встать, ать-два».

— Это была не моя идея, — сказала моя мать. — Сердечно поздравляю, Сельма.

— Что это? — спросила Эльсбет, уже принявшаяся мыть посуду, и подняла руки в резиновых перчатках, словно загораживаясь от собаки, чтобы та не прыгнула на нее. Но она все равно прыгнула.

— Помесь, — сказал отец. — В ней есть ирландский волкодав.

Ирландские волкодавы самые большие собаки на свете, все на кухне Сельмы это знали. Отец нам рассказывал. «Высота в холке девяносто сантиметров», — так он тогда говорил.

Мой отец любит отмечать высоту людей и животных. Что касается людей, он в своей оценке часто ошибался, но не позволял себя поправлять. Меня и Мартина он находил маловатыми для нашего возраста, при том что мы стандартного роста, а Сельме, превосходящей ростом всё и вся, он еще в своем детстве говорил: «Да ты маловата, мама», — когда она нагибалась к нему.

— Но в ней есть еще и пудель, — сказал отец, чтобы всех успокоить. — Я так думаю. Так что она может вырасти не такой уж и большой. — Он рассматривал собаку и выглядел довольным. — А может, — сказал он, — в ней есть и кокер-спаниель. Они не особенно умные, но характер у них дружелюбный. — Отец смягчающе посмотрел на всех по очереди, как будто это относилось и ко всем нам. — Я бы поставил на то, что она вырастет в среднюю собаку. В стандартного пуделя.

Всегда, если появляется новый человек или животное, все наперебой начинают говорить, на кого он или оно похоже. Мартин увидел в собаке молодого бурого медведя, который просто ошибочно выбрал масть и деревню. Эльсбет увидела в ней миниатюрного шотландского пони, разве что по прихоти природы лишенного копыт, оптик заподозрил в ней доселе неоткрытое наземное млекопитающее, а скорбная Марлиз вынула карманное зеркальце и внимательно разглядывала свои веки, а потом ненадолго оторвалась от него и сказала:

— Не знаю, что это, но чем-то безнадежно напоминает зиму.

И правда. Собака походила мастью на снежную слякоть, шерсть была клочковатая, размытого серого цвета, как будто в ней беспримесно был один лишь ирландский волкодав. Тело еще не выросло, но лапы были уже как у медведя, и мы все знали, что это означает.

Сельма все еще стояла навытяжку над кухонной лавкой. И долго смотрела на собаку. Потом перевела взгляд на моего отца, как будто он был магазином подарочных идей.

— Но я не просила никакую собаку, — сказала она.

— Альбом с видами Аляски ты ведь тоже не просила, — сказала Эльсбет, — а радости от него будет много.

— От собаки тоже будет много радости, вон какая она витальная, — сказал оптик, и Сельма посмотрела на Эльсбет и на оптика так, будто они были чистые кокер-спаниели без всякой примеси.

— А собака вовсе не для тебя, — сказал мой отец. — Она моя. Я купил ее сегодня утром.

Сельма выдохнула и снова села, но потом опять быстро встала, когда отец добавил:

— Но я смогу ее держать, только если ты время от времени будешь за ней присматривать.

— Время от времени — это как часто? — спросила Сельма.

— Ну, я тогда пошла, — сказала моя мать, которая так и стояла все это время в дверях. — Мне, к сожалению, надо уходить.

Моей матери всегда надо было уходить.

— Ну, сравнительно часто, — сказал отец, и все знали, что «сравнительно часто» означало всегда, когда у него приемные часы.

— Ну, тогда пока, — сказала мать.

И потом довольно долго никто больше ничего не говорил, особенно Сельма. Все сочли, что пора уходить, раз юбилярша больше ничего не говорит, кроме того, замолк и отец, а совместное молчание Сельмы и моего отца было приблизительно таких размеров, как ирландский волкодав метров двух в холке. Итак, оптик поцеловал Сельму в щеку и ушел, Эльсбет потрепала собаку, потом сняла резиновые перчатки для мытья посуды и ушла, Марлиз перестала разглядывать в карманное зеркальце якобы заметный краевой блефарит и свое якобы невидимое отчаяние и ушла, Мартин еще раз поднял собаку и ушел, а мой отец и Сельма вынесли свое витальное молчание наружу, на крыльцо дома.

Я села рядом с Сельмой на ступеньку и ела пустые шоколадные скорлупки от «Mon Chéri». Собака улеглась мне прямо на носки, я чувствовала пальцами ног, как у нее бьется сердце. Собака переутомилась. Попробуй-ка встретить сразу столько старых друзей, по которым соскучился и которых еще никогда не видел.

На лугу, у края леса появилась косуля. Сельма тут же встала, пошла к гаражу, открыла дверь и снова с грохотом ее закрыла. Был вторник, а по вторникам Пальм, отец Мартина, в сезон охоты уходил стрелять, и тогда Сельма нарочно пугала косулю, чтобы та убежала в чащу и там спаслась от Пальмова ружья.

Косуля, как и было рассчитано, испугалась и скрылась. Собака тоже встрепенулась, но не исчезла. Сельма вернулась от гаража к дому, и было непостижимо, почему нам даже сейчас не бросилось в глаза ее сходство с телеведущим Руди Карреллом. «Вот идет Руди Каррелл, — должны были мы подумать с полным правом, — вот Руди Каррелл идет от гаража прямо к нам».

Сельма снова села на крыльце, откашлялась и посмотрела на моего отца:

— А Астрид не могла бы за ней присматривать?

— Не получится, с ее-то магазином, — сказал отец, и у Сельмы был такой вид, будто ей спонтанно захотелось тоже завести свой магазин.

— Я купил ее по медицинским соображениям, — объяснил отец.

— А, так вот откуда растут ноги. Из дерьма доктора Машке, — сказала Сельма.

— Ну зачем ты так пренебрежительно, — сказал отец. — Это из-за боли.

— Какой еще боли?

— Моей, — сказал отец. — Моей закапсулированной боли.

— Но какой же именно? — спросила Сельма, и отец сказал:

— Я не знаю, она ведь закапсулирована.

А я подумала, что вообще-то в капсулах содержатся известные вещи; но, может, это справедливо только в тех случаях, когда в капсулах содержится не боль, а, наоборот, лекарство или космонавт.

Отец сказал, что доктор Машке теперь знает, как подступиться к его боли.

— Я должен экстернализировать свою боль, — взволнованно прошептал отец и посмотрел на Сельму озаренным взглядом, — поэтому собака.

— Что-что? — удивилась Сельма. Она сказала это не возмущенно, а растроганно и немножко недоверчиво, и отец начал объяснять ей, насколько важна была рекомендованная доктором Машке экстернализация боли. — Минуточку, — сказала Сельма. — Значит, собака — это боль, я правильно поняла?

— Точно, — с облегчением сказал отец. — Собака — это как бы метафора. Метафора боли.

— Боль размером со стандартного пуделя, — сказала Сельма.

Собака подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у нее были очень нежные, очень черные, очень влажные и большие. Я вдруг поняла, что собаки нам всем давно не хватало, особенно ее не хватало Мартину.

— Ты ведь можешь в часы приема давать ее взаймы Пальму, — предложила Сельма.

— Ты с ума сошла? — удивился отец.

Я посмотрела на собаку, и по ней было видно, что она совсем не годится в охотничьи собаки. У Пальма были охотничьи собаки. Они сидели во дворе на цепи, и цепь натягивалась и удерживала собак, когда они, оскалившись, бежали на меня, как только я заходила во двор за Мартином.

— Она не годится в охотничьи собаки, — сказала я, а Сельма возразила:

— Вот как раз поэтому.

Она думала, что ей меньше придется тревожиться за косуль, если рядом с Пальмом на охоте будет совершенно неподходящая, добрая собака.

Я сказала:

— Пальм не очень любит незлых собак.

Пальм любил мало чего, а то и вовсе ничего, не считая его высокопроцентных охотничьих псов и таких же высокопроцентных напитков, да и сына не любил, потому что в нем, по мнению Пальма, не было ничего высокопроцентного, Сельма это знала, все это знали.

Поскольку Сельма была такая старая, она знала Пальма еще по другим временам, по жизни до меня и до Мартина. Сельма рассказывала, что раньше Пальм — до того, как начал пить, — прекрасно разбирался в мире и его светилах. Он знал все об эллиптической орбите Луны и ее отношению к Солнцу: охотник, по мнению Пальма, должен был разбираться в освещении мира.

— Пожалуйста, можно, мы ее оставим у нас? — попросила я.

На луг снова выбежала косуля. Какая-то ненормальная. Обычно хватало одного стука гаражной двери. Сельма встала и пошла к гаражу, на сей раз она стукнула дверью дважды, и косуля скрылась.

Сельма снова села рядом с нами.

— И как же мы ее назовем? — спросила она. — Может, у доктора Машке есть мнение и на этот счет?

— Боль, — предложил отец. — Такая кличка ведь сама напрашивается.

— Слишком мало гласных, — сказала Сельма. — Боль ведь и не подзовешь как следует.

Мне непременно хотелось оставить собаку у нас, поэтому я быстро и лихорадочно соображала, как лучше всего подзывать Боль, и когда мне что-то пришло в голову и я это сказала вслух, собака вскочила и убежала. Сельма объявила, что не стоит в этом винить собаку, она бы на ее месте сама убежала после такого зова. Мы пошли в сумеречный лес и скоро нашли собаку в чаще, где она пряталась от моей клички, как косуля от ружья Пальма, потому что я сказала:

— Болечка, мы могли бы звать ее Болечка.

Собака (в итоге мы назвали ее Аляска, это предложил Мартин, и мой отец согласился, потому что Аляска ведь большая и холодная, и то же самое можно сказать о боли, по крайней мере, о хронической) росла быстро, каждое утро поражала нас своими новыми размерами, ведь она, как и все, росла главным образом ночью. В следующие ночи я прерывала свой собственный рост и смотрела, как Аляска спит и растет. Ночами у нас ничего не слышно, кроме скрипа и шелеста деревьев на ветру, что в моих ушах звучало вовсе не скрипом и шумом деревьев, а треском костей, гулом костей Аляски, которые росли во все стороны, пока она спала.

«Mon Chéri»

Если бы прошлой ночью Сельма не увидела во сне окапи, мы бы с Мартином после школы как обычно пошли на ульхек. Снова построили бы в лесу нашу хижину, которую Пальм по пьянке всегда сшибал. Это было не трудно, хижина едва держалась, и то, что ее так легко было опрокинуть, провоцировало Пальма до такой степени, что он еще и топтал наш рухнувший домик.

На полях мы обычно играли в тяжелую атлетику. Мартин был штангистом, а я публикой. Мартин находил какую-нибудь ветку, которая не так много и весила, и поднимал ее так, будто это была непомерная тяжесть. При этом он отвечал на вопросы, которых я не задавала.

— Ты, конечно, спросишь, как именно супертяжеловесу Василию Алексееву удалось в рывке взять вес в сто восемьдесят килограммов, — говорил он. — Ты можешь представить себе это приблизительно так. — Он держал ветку над головой, его узенькие плечи и худенькие руки дрожали, он замирал, задерживая воздух, чтобы так же покраснеть от натуги, как это и должно быть при поднятии тяжестей. — Его даже называли Кран из Шахт, — гордо говорил Мартин, раскланиваясь. Я аплодировала. — Наверняка ты хочешь знать, как Благою Благоеву удалось взять в рывке ровно сто восемьдесят пять кило, — говорил Мартин и потом показывал это, трясясь еще сильнее, и я хлопала в ладоши.

— Ты должна хлопать более восторженно, — находил Мартин приблизительно после четвертого представления. Я старалась хлопать более восторженно и говорила:

— Круто.

Но сегодня, после сна Сельмы, мы держались подальше от ульхека. Мы боялись, что в полях, несмотря на безоблачное небо, нас могла поразить молния — молния, которой безразлично, что ее не может быть. Мы боялись, что в лесу нам встретится что-нибудь еще более опасное, чем Пальм, какой-нибудь адский Цербер, которому безразлично, что его не бывает.

С поезда мы побежали прямиком к Сельме. На следующий после ее сна день мы надежнее чувствовали себя дома. Нам было по десять лет, мы боялись той смерти, которой не бывает, и не боялись реальной, которая приходит через дверь.

За кухонным столом Сельмы сидел оптик. На коленях у него лежала кожаная сумка, а сам он был непривычно молчалив. Сельма, вся в хлопотах, прибирала, расставляла предметы в нужном порядке, вытирала несуществующую пыль.

Мы с Мартином уселись на полу и уговаривали оптика поиграть с нами в сходство. В этой игре мы называли оптику два предмета, посторонние друг другу, а оптик должен был найти какую-то связь между ними.

— Математика и телячья печень, — сказала я.

— И то, и другое приходится усваивать, — сказал оптик, — и ни то, ни другое тебе не по вкусу.

— Что значит усваивать? — спросил Мартин.

— Что-то внедрять в себя, — объяснила Сельма.

Она влезла на кухонную лавку рядом с оптиком и сдула воображаемую пыль с фотографии моего дедушки. На башмаке Сельмы развязался шнурок.

— Кофейник и шнурки, — сказала я.

Оптик немного подумал, а Сельма спустилась со скамьи и завязала свой шнурок.

— И за то, и за другое мы беремся первым делом по утрам, — заявил оптик, — и то, и другое приводит к улучшению кровообращения.

— Ну, это притянуто за уши, — считала Сельма.

— Ну и что, — сказал оптик, — все равно это верно.

— Стеклотара и елки, — загадал Мартин, и оптик ответил:

— Это легко. И то, и другое по большей части темно-зеленого цвета, и то, и другое свистит, если в них подует человек или ветер.

Сельма взяла со стула стопку рекламных проспектов и газет с телевизионной программой, чтобы смахнуть пыль с сиденья. На верхней газете был снимок актрисы, которая в сериале Сельмы играла Магги, ту Магги, мужа которой после тяжелого несчастного случая отключили от аппаратуры.

— Смерть и любовь, — предложила я.

— Это тоже легко, — сказал оптик. — Ни то, ни другое нельзя попробовать, ни от того, ни от другого не уйдешь, и то, и другое тебя настигнет.

— Что значит настигнет? — спросила я.

— Когда что-то сбивает тебя с ног, — объяснила Сельма. — А теперь марш на улицу, — сказала она, потому что хотела, чтобы мы не прятались, а делали то же, что всегда, несмотря на ее сон, и было ясно, что возражений она не потерпит. — И прихватите с собой Аляску, — добавила она.

Аляска встала. Это всегда требует времени, пока что-то крупное полностью поднимется, даже если оно еще совсем юное.

Мы шли через яблоневый луг к Эльсбет. Было четыре часа пополудни, я посчитала на пальцах, сколько часов еще оставалось, чтобы сон Сельмы потерял силу. Получилось одиннадцать.

Аляска остановилась под яблоней и нашла птенца, выпавшего из гнезда. Птенец был еще живой и уже оперившийся, но еще не умел летать. Я хотела тут же отнести птенца к Сельме, я была уверена, что Сельма его вырастит, она позаботится о том, чтобы птица, пусть она и родилась синицей, потом могла совершать живописные круги над ульхеком, как какой-нибудь канюк.

— Заберем его с собой, — сказала я.

— Нет, — сказал Мартин, — мы оставим его в покое.

— Тогда он погибнет.

— Да. Тогда он погибнет.

Я попыталась посмотреть на Мартина так, как смотрят герои предвечернего сериала Сельмы, и сказала:

— Этого нельзя допустить.

— Придется, — сказал Мартин. Таков, дескать, ход жизни, сказал он, и такое наверняка говорил кто-нибудь и в сериале Сельмы. — Вся надежда на то, что лиса прибежит быстро.

Тут объявились близнецы из Обердорфа, они явно раньше нас обнаружили этого выпавшего из гнезда птенца.

— Мы только за палками бегали, — сказали они. — Сейчас мы его убьем.

— Ни за что, — крикнула я.

— Да чтоб не мучился, — сказали близнецы. Они сказали это так, как Пальм говорил: «Я всего лишь делаю кое-что для защиты окружающей среды» — перед тем, как стрелять по лесным зверям.

— А не лучше ли подождать лису? — спросила я, но близнецы уже набросились на птенца. Первый удар не попал. Второй удар как-то смазался и был недостаточно решительным, он лишь задел птенца по голове. Я успела увидеть, как его крошечный глаз покраснел изнутри, а потом Мартин взял меня за голову и прижал лицом к своей шее.

— Не смотри, — сказал он.

Я услышала еще один удар палки, услышала, как Мартин крикнул:

— Придурки, да когда вы уже наконец попадете!

Я решила, что потом выйду за Мартина замуж, потому что замуж надо выходить за того, кто избавит тебя от необходимости смотреть, как жизнь набирает свой ход.

— А, это всего лишь вы, — сказала Эльсбет, когда мы стояли у нее в дверях. — Приятное разнообразие после того, как у меня перебывала уже половина деревни.

Половина деревни проскальзывала в садовую калитку Эльсбет, высоко подняв воротники и поминутно озираясь, как мужчины райцентре озираются с поднятыми воротниками, открывая дверь Эротической гостиной Габи.

Наши деревенские вообще-то несуеверны, но после сна Сельмы они, конечно, хотели сделать все возможное, чтобы отвести от себя смерть, и думали, что смогут отпугнуть ее хотя бы таким мелким дурачеством, ведь в точности никогда не знаешь. Они звонили в дверь и проскальзывали в прихожую Эльсбет, вид у них был сокрушенный, и они говорили:

— Мне только спросить, нельзя ли что-то сделать против смерти, — а Эльсбет смотрела на них, как пастор на прихожан, которые приходят в церковь только на Рождество.

У Эльсбет было средство против подагры, против отсутствующей любви и отсутствующего благословения потомством, против присутствующего геморроя и поперечного положения теленка в животе у коровы. У нее было кое-что против людей, которые уже умерли, она знала, как выпроводить из жизни их неприкаянные души и как позаботиться о том, чтобы они больше не возвращались. У нее было даже средство против докучливой памяти (съесть найденный хлеб) и много всяких средств против бородавок, но вот против смерти у нее не было ничего. Эльсбет неохотно признавалась в этом, коль уж люди пришли, поэтому сегодня утром внушала жене бургомистра, что против смерти помогает прислониться лбом к лошадиной морде, хотя на самом деле это помогает только от головной боли. После этого Эльсбет мучила совесть, и она пошла искать жену бургомистра. Она нашла ее в стойле, уткнувшуюся лбом в морду лошади. Редко Эльсбет видела жену бургомистра в таком расслабленном состоянии. Жена бургомистра и лошадь стояли притихшие, как Сельма и окапи во сне. Эльсбет осторожно положила ей ладонь на плечо и сказала:

— Я тебя обманула. Это помогает только от головной боли, а против смерти у меня и нет ничего.

А жена бургомистра сказала, даже не взглянув на нее:

— Но это так хорошо! Я думаю, это действует.

В дверь Эльсбет звонили каждые несколько минут. Мы сидели у нее на диване, втроем рядышком. Аляска лежала свернувшись калачиком у журнального столика Эльсбет, состоявшего из бежевых плиток. На столике стоял лимонад в двух стеклянных баночках из-под горчицы, и то и дело звонили в дверь, и Эльсбет, едва успев спросить, что было в школе, что Мартин поднимал сегодня в виде тяжести и восстановили ли мы нашу хижину в лесу, вскакивала и бежала открывать. И тогда мы слышали, как кто-то в прихожей спрашивал, нет ли у нее средства против возможной смерти, потом мы слышали, как кто-то снова уходил, а Эльсбет кричала ему вслед:

— Но у меня есть кое-что от зубной боли и от безответной любви, если тебе понадобится.

В окно гостиной мы видели, как люди вежливо махали рукой на прощанье, а за садовой калиткой снова опускали вниз воротники своих пальто.

Я, Мартин и Аляска смотрели, как Эльсбет вскакивает, убегает и снова возвращается. На ней были все те же шлепанцы, какие она носила с сотворения мира. Когда они стаптывались снаружи из-за того, что ноги у нее были колесом, она просто надевала правый шлепанец на левую ногу, а левый на правую, и так проходило еще какое-то время, пока кто-нибудь, сжалившись, не дарил ей новые.

Эльсбет была низенькая и толстая, такая толстая, что за рулем подкладывала себе на живот обрезок ковра, чтобы рулем не натирало ей живот. Тело Эльсбет не было приспособлено к тому, чтобы бегать туда-сюда. Под мышками и на спине ее платья в крупный цветок, как обои в гостиной, и так же тесно прилегающего к Эльсбет, как обои к стене, образовались темные пятна. Наконец она сказала:

— Дети, вы же видите, что здесь творится. Сходите-ка лучше к скорбной Марлиз.

— А это обязательно? — спросили мы.

— Будьте так добры, — сказала Эльсбет, и в дверь снова позвонили. Эльсбет подскочила. — Кто-то же должен ее проведывать.

Марлиз, строго говоря, не была скорбной, просто у нее всегда было плохое настроение. Взрослые при мне и при Мартине всегда говорили «скорбная Марлиз», чтобы держать нас на подхвате, потому что, когда они говорили, что Марлиз скорбная, это означало «больная», и мы должны были ради приличия пойти ее проведать, и взрослым уже не приходилось делать это самим. Не было никакого удовольствия ходить к Марлиз, и взрослые всегда подставляли для этого нас, поэтому часто повторяли: ах, она же скорбная, бедняжка Марлиз.

Она жила на самой окраине. Мартин видел в этом положительную сторону: ведь если коварные преступники вероломно нападут на нашу деревню, Марлиз своим плохим настроением обратит их в бегство.

Мы вошли в калитку Марлиз и сделали большой крюк, обходя ее почтовый ящик, под которым висел плетеный пчелиный улей, который Марлиз ни за что не хотела оттуда убирать. Из-за пчел и почтальон отказывался бросать письма в ящик Марлиз, он защемлял их калиткой, где они мокли непрочитанные.

— Можно войти? — спросили мы, когда Марлиз приоткрыла дверь на узенькую щелочку.

И Марлиз заявила:

— Но собаку я не впущу.

— Сидеть, Аляска, — приказала я, и Аляска сразу улеглась у крыльца домика Марлиз, догадываясь, что мы сюда надолго.

Марлиз пошла в кухню, мы поплелись за ней.

Ничего в этом доме Марлиз себе не выбирала. Сам дом и вся без исключения мебель в нем принадлежали ее тетке: кровать наверху, ночная тумбочка, платяной шкаф, мрачный гарнитур мягкой мебели, железные полки в гостиной, ковролин, старые подвесные шкафы, плита и холодильник, кухонный стол, два стула, даже тяжелые липкие сковороды, висевшие над плитой.

Тетка Марлиз покончила с собой, она повесилась в возрасте девяноста двух лет у себя в кухне, чему Марлиз не находила объяснения, ведь в девяносто два, по ее мнению, уже не стоило вешаться. Марлиз часто рассказывала нам про свою тетю: что та была сварливая пила, невыносимая особа с вечно дурным расположением духа.

— Вот тут она висела, — говорила Марлиз всякий раз, когда мы входили в ее кухню. Сказала это и сейчас, показывая на крюк в потолке рядом с лампой, мы с Мартином даже не повернули туда голову.

В доме только запах принадлежал Марлиз. Пахло сигаретами, жалким протестом дешевого дезодоранта против резкого пота, едой, простоявшей на столе уже дня четыре, весельем, изношенным еще десятилетия назад, удушливыми пожарами в пепельницах, гнилью, душистым деревцем, какое обычно вешают в автомобиле для отдушки, и сырым бельем, залежавшимся в корзине. Марлиз шла ссутулившись, а ведь ей было всего-то лет двадцать. Ее химическая завивка уже наполовину отросла, волосы слиплись прядками. Глядя на волосы Марлиз, я всегда вспоминала про шампунь, который продавался в местном магазине — «Schauma» для поврежденных волос. Мы с Мартином находили такую формулировку странной, ведь повреждение могли нанести разве что адские Церберы, молнии, Пальм или преступники, а ведь они обычно не хватали за волосы. Благодаря Марлиз мы узнали, что и хронически упадническое настроение может быть нападническим, даже по отношению к волосам.

Марлиз упала на кухонный стул. На ней, как обычно, не было ничего, кроме растянутого норвежского пуловера и трусов. Это были одни из тех трусов, что продаются в местном магазине упаковками по три штуки, трех цветов, у Сельмы тоже были такие. Правда, про трусы Марлиз нельзя было сказать, то ли они желтые, то ли абрикосовые, то ли голубые, они были застиранные и размытые, как и взгляд Марлиз, когда она посмотрела на нас и спросила:

— Ну и? Че надо-то?

— Просто пришли тебя проведать, — сказал Мартин.

— За меня не беспокойтесь, — сказала Марлиз, — меня уж это точно не коснется. — Она сказала это с сожалением, как будто принимала участие в лотерее с неправдоподобными шансами на выигрыш. — Есть будете? — спросила Марлиз, вот этого вопроса мы и боялись.

— Да, — сказали мы, хотя вроде бы твердо намеревались сказать «нет», но Эльсбет нам всегда внушала, что скорбная Марлиз еще больше расстроится, если отказаться от ее угощения.

Марлиз пошла к плите, высыпала горошек из початой банки на две кухонные тарелки, шлепнула рядом по ложке холодного картофельного пюре и положила по два ломтя вареной ветчины. Потом поставила тарелки на стол перед нами и снова упала на стул.

Свободным оставался только один стул.

— А больше у тебя не на что сесть? — спросила я.

— Не на что, — сказала Марлиз и включила маленький телевизор, стоящий на холодильнике. Шел любимый сериал Сельмы.

Мартин сел и хлопнул себя по бедру. Я села ему на колени.

Картофельное пюре было неразличимого цвета, как и трусы Марлиз. Горошек плавал в соплевидной жиже. Вареная ветчина блестела, на ней виднелись пятнистые бугорки, похожие на незажившие прививки.

Мы с Мартином одновременно отправили себе в рот по вилке этой еды и переглянулись. Мартин жевал.

— Глотай поскорее, — шепнул он и быстро умял всё.

Горошины у меня во рту не измельчались, а еще больше раздувались. Я мельком глянула на Марлиз, смотревшую сериал Сельмы, и выплюнула горохово-картофельную кашицу на тарелку.

— Я не могу это есть, Мартин, — шепнула я.

Тарелка Мартина быстро опустела. Он схватил бутылку с водой и залил сверху съеденный горошек и пюре, потом посмотрел на мою полную тарелку.

— Извини, — шепнул он, — но в меня больше не влезет. Еще вырвет чего доброго.

Он рыгнул и испуганно прикрыл рот ладонью. Марлиз повернулась:

— Ну что, вкусно?

— Да, спасибо, — сказал Мартин.

— А ты даже не притронулась, — сказала она мне. — Ешь, а то остынет, — как будто это когда-нибудь было горячим, и снова повернулась к телевизору. Там в кадре как раз были Мэтью и Мелисса, за судьбу которых Сельма особенно тревожилась. Они стояли посреди поместья, и Мэтью сказал: «Я люблю тебя, Мелисса, но ты знаешь, что у нашей любви нет шансов».

— Встань-ка, — шепнул мне Мартин. Я осторожно поднялась, чтобы Марлиз не обернулась, но она неотрывно смотрела на Мелиссу, которая сказала теперь: «Я тоже тебя люблю».

Мартин собрал мое горошково-картофельное пюре на ломоть ветчины и накрыл его сверху вторым ломтем. И потом засунул эту плохо упакованную кашу в передний карман своих штанов. Это были светло-красные бермуды, карманы у них глубокие.

Мелисса в телевизоре сказала: «Но мы подходим друг другу, Мэтью», — и тут начался лейтмотив сериала. Марлиз выключила телевизор и повернулась к нам.

— Добавки?

— Нет, спасибо, — сказал Мартин.

— А ты почему стоишь? — спросила Марлиз.

Я стояла, потому что не хотела выдавить горошково-картофельную кашу из сэндвича в его кармане.

— Потому что больше нет стула, — сказала я.

— Так садись опять на своего друга, — сказала Марлиз. — Ты действуешь мне на нервы, когда топчешься тут.

Я вспомнила про оптика, который из-за своей спины часто не мог сидеть.

— У меня что-то с межпозвоночными хрящами, — сказала я. — Потому что я веду сидячий образ жизни.

— Такая молодая и уже такая больная, — вздохнула Марлиз.

Она закурила сигарету, длинную «Пэр-100», и стала стряхивать пепел на мою опустевшую тарелку. Марлиз принялась что-то лепетать сама себе — должно быть, в чем-то убеждала Мелиссу или Мэтью. Я стояла у кухонного стола и косилась на светло-красные штаны Мартина, по которым стремительно расползалось огромное темное пятно. Мартин тесно придвинул свой стул к столу, чтобы Марлиз ничего не заметила, если встанет. Но она продолжала сидеть и рассказывала, что эта серия ей не понравилась, и последний майский праздник тоже не понравился, и что следующая серия и следующий майский праздник ей тоже наверняка не понравятся.

— А почему тебе не понравился майский праздник? — спросил Мартин и втянул живот, потому что кашица уже просочилась до пояса его штанов.

— Потому что он мне никогда не нравился, — сказала Марлиз.

— Идем, Мартин, нам пора, — шепнула я.

— Зачем же ты смотришь сериал, который тебе совсем не нравится? — спросил Мартин.

Я нагнулась, сделав вид, что мне нужно завязать шнурок, и заглянула под стол. Горошково-ветчинная размазня растекалась дальше, голая икра Мартина под ручейком гороховой водицы покрылась пупырышками гусиной кожи.

— Потому что все остальное еще хуже, — сказала Марлиз.

— Ну ладно, нам уже правда пора, к сожалению, идти, — сказала я.

Мы встали, Мартин спрятался у меня за спиной.

— Пока, Марлиз, — сказали мы, и Мартин вышел за дверь вплотную за мной.

— Спасибо, — сказала я, когда мы вышли на улицу. — За это ты можешь поднять меня тысячу раз.

Мартин рассмеялся.

— Только не сейчас, — сказал он.

Как только мы очутились позади дома Марлиз, он вылез из своих штанов и вытряхнул карман, ветчина и каша выпали в траву. Мы вывернули карман и соскребли с его стенок комочки картофельного пюре с горохом.

— Мне надо переодеться, — сказал Мартин.

Ладони у нас были липкие, мы протянули их Аляске, но она отказалась их облизывать. Мартин снова натянул штаны, и мы пошли к его дому.

Увидев перед садовой калиткой Пальма, мы резко тормознули. На Пальма мы никак не рассчитывали, мы думали, он не дома.

— Пошли, зайдем ко мне, — шепнула я. — Я дам тебе какие-нибудь штаны.

Но его отец уже заметил нас.

— Иди-ка сюда, — крикнул он, и мы пошли к забору, за которым лаяли собаки. Аляска попыталась спрятаться за ногами Мартина.

Пальм уставился на его штаны.

— Обоссался, что ли? — прорычал он. От него воняло шнапсом, и он принялся трясти Мартина за плечи, голова Мартина болталась туда-сюда. Мартин не издал ни звука и закрыл глаза.

— Он тут ни при чем, — сказала я. — Он сунул туда мой горох. Он не виноват, Пальм.

— Ты что, младенец, что ли, гребаный? — орал Пальм, а Мартин так и стоял зажмурившись. Вид у него был странно расслабленный, как будто он находился где-то в другом месте, как будто стоял с закрытыми глазами в нашем местном поезде спиной к двери и называл мне то, что я вижу в окне позади него: поле, лес, луг, выгон, выгон.

— Он только хотел мне помочь, — сказала я.

Пальм нагнулся ко мне и немигающе вперился мне в глаза. Кожа у него на лице пупырчатая, как будто раньше была покрыта перьями, а потом эти перья кто-то грубо выдрал. Всякий раз, когда Пальм на меня смотрел, я думала, каково было бы впервые увидеть это при свете дня.

— За дурака меня держишь? — прошипел он сквозь зубы, и это шипение было еще хуже его крика.

Я вспомнила того выпавшего птенца, его глаз, окрасившийся красным от одного удара, и я не хотела допустить, чтобы жизнь приняла свой обычный оборот, жизнь в форме Пальма.

Я встала впереди Мартина, загородив его собой.

— Отстань от него! — крикнула я.

Пальм отшвырнул меня в сторону. Я легкая, меня еще легче свалить, чем хижину в лесу. Пальм сгреб Мартина, который так и не открыл глаза, и поволок его в дом. Аляска зарычала, в первый и единственный раз в своей жизни. Дверь захлопнулась, да так крепко, будто больше уже никогда не сможет открыться.

Мне стало дурно. Я думала о смерти в четырех стенах, которая вдруг перестала казаться мне неправдоподобной. Собаки во дворе подняли лай. Я стояла и смотрела на дверь, за которой исчез Мартин, а потом на все, что было рядом. Луг, поле. Лес.

С искренним соболезнованием

После того как Пальм уволок Мартина в дом, я побежала в цветочный магазин матери, потому что он был ближе всего в дому Пальма. Магазин назывался «Чистоцвет», мама гордилась этим названием, а отец находил его ужасным. Там пахло лилиями и еловыми ветками, потому что у мамы всегда был запас венков, она снабжала похоронными венками и цветами не только нас, но и окрестные деревни, и у нее всегда было много работы. Когда я врываюсь к маме в магазин, всегда приходится затормозить и ждать, пока она закончит начатое прежде — телефонный разговор, или нанесение надписи на ленту для похоронного венка, или выбор цветов для свадебного стола, или беседу с женой бургомистра, которой требовался букет для жены бургомистра соседней деревни.

В какой-то момент мама управлялась с этим и поворачивалась ко мне. Но было нечто такое, что все равно оставалось важнее меня, такое, с чем мама никогда не заканчивала и что продолжало занимать ее мысли, даже когда она уже поворачивалась ко мне, и этим «чем-то» был вопрос, который поселился в маме больше пяти лет тому назад.

Больше пяти лет мама раздумывала, не оставить ли ей моего отца. Она была доверху наполнена этим вопросом. Она задавала его только себе, но зато так часто и настойчиво, что не могла прийти к ответу, и у нее даже были галлюцинации из-за этого постоянного вопроса. И тогда она видела на траурной ленте венка не вечное В глубокой скорби, С искренним соболезнованием, Навеки незабвенный, а Не оставить ли мне его? в черном цвете и в обычном для траурных венков тиснении.

Не оставить ли мне его? стояло не только на траурной ленте. Оно было написано всюду. Как только мама открывала утром глаза, этот вопрос, уже выспавшийся, плясал у нее перед носом. Он кружил в чашке, когда мама размешивала молоко в первом кофе, он складывался из дыма ее сигареты. Он лежал на воротниках пальто покупательниц в ее цветочном магазине и торчал пером в их шляпах. Он был напечатан на оберточной бумаге для цветов. Он поднимался паром из кастрюли, когда мать готовила ужин.

Этот вопрос мог стать и осязаемым. Он ворочался в моей матери, как в хозяйственной сумке, где роешься в поиске ключа, он уже все перевернул в моей матери и выгреб наружу все, что ей было не нужно, а такого было много.

— Да ты меня слушаешь вообще? — спрашивала я иногда, рассказывая ей, что теперь умею узнавать время по часам и завязывать шнурки, и мама отвечала:

— Конечно, моя хорошая, я тебя слушаю, — и действительно старалась слушать, только ее вопрос был громче всего, что я ей рассказывала.

Много позже я задумывалась, а отставляла бы она этот вопрос в сторону и освобождала бы в себе место для меня, если бы не было Сельмы и оптика, если бы я не могла со всем этим обратиться к Сельме и оптику, если бы Сельма и оптик не создали этот мир?

— Так, и что стряслось, Луисхен? — спросила мать, когда я в этот раз ворвалась в ее магазин.

— Боюсь, как бы с Мартином чего не стряслось, — сказала я. — Из-за сна Сельмы и из-за Пальма.

Мама погладила меня по голове.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Да ты меня слушаешь вообще? — спросила я.

— Конечно, — сказала мама. — Знаешь, ты просто зайди к Мартину и немного ободри его. — И тут пришла покупательница из соседней деревни, а я побежала к Сельме.

Цепи у злых собак во дворе Пальма были длинные. Аляска осталась сидеть за оградой, а мы с Сельмой жались к стене дома. Собаки пытались на нас прыгнуть, но цепь отшвыривала их назад, они опрокидывались на спину и снова поднимались на ноги.

Я вцепилась в руку Сельмы:

— Как ты думаешь, они не сорвутся с цепи?

— Не сорвутся, — сказала Сельма, — у Пальма надежные цепи.

Она взяла в руки метлу, прислоненную у двери, и пыталась отогнать ею собак.

— Изыдите, адские твари, — кричала она, но собак это не впечатлило, и она постучала в дверь кулаком.

Наверху открылось окно, и выглянул Пальм.

— Уйми своих собак, — крикнула Сельма, — и оставь своего сына в покое. И если только тронешь еще раз Луизу, я отравлю твоих поганых псов, можешь не сомневаться.

Пальм осклабился:

— Я тебя не слышу, — крикнул он. — Псы так громко лают.

Сельма швырнула метлу в собак, попала одному псу по ноге, тот упал, завыл, но снова поднялся.

— Отстань от моих собак, — прорычал Пальм. Я зажмурилась и прижалась лицом к груди Сельмы. Грудь часто вздымалась, Сельма тяжело дышала.

— Послушай-ка, Пальм, — сказала она уже спокойнее. — Луиза боится, как бы ты чего не сделал Мартину.

— Как бы чего не сделал, — передразнил ее Пальм. Он потянулся вправо и подволок Мартина к окну: — Я тебе что-нибудь сделал? — спросил Пальм.

На голове Мартина, всегда гладко причесанной, постоянно топорщился один вихор. Как его ни приглаживай, он все равно через несколько минут вставал торчком, будто указывая на что-то там, наверху.

Мартин откашлялся.

— Нет, — сказал он.

Собаки лаяли.

— Мартин, послушай-ка, — крикнула Сельма, — я твоего отца буду иметь в виду. Мы все с него глаз не спустим.

По улице проходил мимо Фридхельм. Он пританцовывал в темпе вальса, расставив руки так, будто танцевал с кем-то невидимым, и пел О прекрасный Вестервальд.

В доме напротив с грохотом опустились рулонные жалюзи. Пальм засмеялся.

— На твоем месте я бы уже обоссался, Сельма, — крикнул он. — Цепи-то давно не новенькие.

И на этом он закрыл окно.

Мы повернулись к собакам. Сельма стянула башмак, швырнула в свору и попала одной собаке по голове. Та упала, жалобно завизжала, но снова поднялась. Башмак Сельмы, считай, был навсегда потерян, собаки обступили его, как подстреленного кролика.

— Берегись, Пальм, я с тебя глаз не спущу, — крикнула Сельма и швырнула в собак свой второй башмак.

Мы пошли домой, Сельма босиком.

Было пять часов дня. Еще десять часов, подумала я и хотела для верности еще раз пересчитать, но Сельма взяла мою руку с растопыренными для счета пальцами, сомкнула мою ладонь в кулак и держала его в своей руке, пока мы не дошли до дома.

Теперь, в пять часов пополудни, когда половина деревни уже перебывала у Эльсбет и вокруг нее стало спокойнее, чем ей хотелось бы, на закорки ей вскочил Попрыгун. Попрыгун — это такой невидимый кобольд, который обычно прыгает на плечи ночным гулякам. Но поскольку Эльсбет неуемно ходила взад и вперед по своему дому и тишина шумела у нее в ушах как ночной лес, она почти не удивилась, что Попрыгун оседлал ее по ошибке.

Попрыгун как попугай вторил тому, что говорило полдеревни. Он говорил о сне Сельмы и о том, что ведь это возможно, но скорее неправдоподобно, а вообще-то и вовсе ни в коем случае не может быть, но, может, все-таки наверняка кто-то помрет.

С Попрыгуном на загривке Эльсбет пошла к телефону, потому что из-за этого Попрыгуна в ней завозились те затаенные правды, которые в последний момент просились наружу, а Попрыгун нашептывал, что последний момент, возможно, уже близок.

Эльсбет позвонила Сельме, потому что Сельма была первым адресом на случай страха. Но трубку никто не снял. Сельма не могла позаботиться о Попрыгуне, все ее внимание было занято другими исчадиями ада, сворой Церберов. Эльсбет долго стояла перед тумбочкой с телефоном, слушая бесконечные длинные гудки.

Она догадывалась, что могла сказать ей Сельма, а именно: «Делай все то, что ты делала бы и в другой день».

Эльсбет положила трубку.

— Что бы я стала делать в это время в другой день? — спросила она, и Попрыгун сказал:

— Ты будешь смеяться, но сейчас не другой день.

Эльсбет попыталась не слушать его.

— Что бы я делала сейчас? — еще раз спросила она, уже громче.

— Сейчас бы ты боялась, — сказал Попрыгун.

— Нет, — сказала Эльсбет. — Сейчас бы я пошла купить загуститель для соуса.

Очередь к кассе в магазине лавочника была короткой. Пока Эльсбет ждала, она пыталась высвободиться из цепкой хватки Попрыгуна, что было нелегко, потому что из-за пакета крахмала у нее оставалась свободной только одна рука. Она расплатилась и вышла из магазина. В голове у нее все еще дудели длинные гудки телефона Сельмы. Эльсбет не знала, как прервать эти длинные гудки и козни Попрыгуна у нее на загривке, и тут перед ней вдруг возник оптик.

— Привет, — сказал он. Длинные гудки смолкли, Попрыгун тоже был захвачен врасплох.

— Привет, — сказала Эльсбет. — Ты тоже что-то покупал?

— Да, — сказал оптик. — Согревающий пластырь для спины.

— А я загуститель для соуса, — сказала Эльсбет.

Поставщик лавочника втолкнул в магазин решетчатую каталку с продуктами в рост человека, закрытую серым брезентом, и остановился на полдороге, чтобы завязать шнурок. Каталка походила на серую стену. На страшную серую стену стенаний, перед которой мы все когда-нибудь встанем на колени, подумала Эльсбет.

— Как поэтично, — сказал Попрыгун, и Эльсбет устыдилась и какое-то время думала, уж не сказала ли она это вслух.

— Хочешь, дам тебе один, — предложил оптик.

— Один чего?

— Согревающий пластырь, — сказал оптик. — Я просто подумал. Ты так хватаешься за шею. При защемлении тепло творит чудеса.

— Да, — согласилась Эльсбет, — спасибо.

Магазин оптика был прямо рядом с магазином лавочника.

— Идем со мной, — сказал оптик. — Я тебе сразу же его и наклею.

Он открыл дверь и снял куртку. На его безрукавке была приколота табличка с надписью Лучший продавец месяца.

— Но ты же здесь один, — сказала Эльсбет.

— Я знаю, — сказал оптик. — Это я приколол для прикола.

— А, вон оно что, — сказала Эльсбет. Она не очень хорошо понимала шутки. Внезапно ей почудился раздраженный голос ее покойного мужа: «Это была шутка, Эльсбет, господи ты боже мой», — но, может, это сказал и Попрыгун.

— Мартину и Луизе понравилось, — сказал оптик.

— Мне тоже, — заверила Эльсбет, — даже очень.

И оптик сказал:

— Садись же.

Эльсбет села на вертящийся табурет перед фороптером — аппаратом, которым оптик измерял остроту зрения. Когда мы были меньше, он уверял нас с Мартином, что этот прибор позволяет заглянуть в будущее. У прибора был такой внушительный вид, что мы сразу поверили и тайком верили до сих пор.

— Обнажи на минутку заплечье, — сказал оптик.

Эльсбет завела руки за голову и расстегнула молнию на тесном платье. Одно это уже принесло ей облегчение. Она развела края застежки, освобождая спину, насколько может быть свободным место, где сидит Попрыгун, который сейчас, к счастью, угомонился и затих — Попрыгун с бессильными ручками.

Оптик раскрыл упаковку согревающих пластырей и отлепил защитную пленку.

— Этот размер вообще-то рассчитан не на затылок, — сказал он. — Но держаться будет.

Эльсбет подумала про последний момент и спросила себя, можно ли доверить оптику затаенную правду.

Оптик осторожно наложил пластырь ей на загривок и прижал ладонями, чтобы лучше приклеился. Постепенно под кожей Эльсбет начало кружиться тепло. Попрыгун соскочил вниз.

— Я могу тебе кое-что доверить? — спросила Эльсбет.

Секс с Ренатой лишает меня рассудка

Мы с Сельмой шли назад к дому. Наш дом был двухэтажный, располагался на пригорке, и за спиной у него начинался лес. Дом обветшал, и оптик был уверен, что он еще стоит лишь потому, что Сельма его нерушимо любит. Много раз уже мой отец предлагал Сельме его снести и построить новый, но Сельма и слышать об этом не хотела. Она знала, что мой отец видит в этом доме и метафору, причем метафору не чего-нибудь, а самой жизни, покосившейся жизни с угрозой обрушения.

Дом построил мой покойный дед, муж Сельмы; в том числе и прежде всего поэтому его нельзя было сносить.

Это мой дед когда-то впервые показал Сельме окапи на черно-белом снимке, который он увидел в газете. Он был так счастлив предъявить ей этого окапи, будто обнаружил его не только в газете, а вообще был первым человеком, который его открыл.

— А это еще что за существо? — спросила Сельма.

— Это окапи, дорогая, — сказал тогда дед, — и если бывает на свете такое, тогда все возможно. Даже то, что ты выйдешь за меня замуж и я построю для нас дом. Да, я, — добавил он, когда Сельма глянула на него скептически. Мой дед к тому времени хотя и отличался большой любовью, но владением ремеслами не отличался.

Его звали Генрих, как Железного Генриха в сказке про короля лягушек, но он, похоже, был не такой уж и железный, если умер задолго до моего рождения. Несмотря на это, мы с Мартином всякий раз, когда кто-нибудь говорил «Генрих», хором кричали: «Карета хрустнула!»[2], но Сельма совсем не находила это смешным.

То, что мой дед умер, я вывела сама, никто мне об этом не говорил конкретно. Сельма утверждала, что он пал на войне, и это в моих ушах звучало так, будто он споткнулся, а мой отец сказал, что он не вернулся с войны, что в моих ушах означало, будто на войне можно было при желании задержаться и подольше.

Мы с Мартином восхищались моим дедом, потому что он часто вел себя плохо, так плохо, как мы бы никогда не посмели. Эльсбет нам рассказывала, как мой дед в детстве вылетел из школы за то, что поднял на флагшток директорское пальто из верблюжьей шерсти, и как он однажды явился в школу с повязкой на голове и уверял, что не выполнил домашнее задание из-за перелома основания черепа.

— «Карета хрустнула!» — вопили мы, а мой отец иногда добавлял:

— Не карета, а дом! — но и это Сельма вовсе не находила смешным.

На самом деле полы в нижней квартире местами так прохудились, что Сельма уже не раз проваливалась. Но эти проломы Сельму нисколько не смущали, она рассказывала о них чуть ли не ностальгически. Один раз она провалилась на кухне с только что зажаренным рождественским гусем в руках — Сельма по бедра ушла под пол и зависла над подвалом, но рождественского гуся все равно не выронила, смогла удержать. Оптик помог ей выбраться и с помощью моего отца заделал дыру в полу. Но ни оптик, ни мой отец не отличались мастерством в заделывании дыр, Пальм смог бы это сделать гораздо лучше, но его никто не хотел об этом попросить.

Поскольку пол соответственно был заделан недостаточно надежно, оптик пометил места починки красной липкой лентой, чтобы их можно было обходить стороной. Оптик и в гостиной пометил то место, куда Сельма провалилась вскоре после того, как мой отец сказал:

— Я теперь хожу к психоаналитику.

Мы все обходили ненадежные места автоматически, и даже Аляска, когда ее впервые привели на кухню в день рождения Сельмы, невольно обошла стороной место, окаймленное красным.

Сельма любила свой дом и всегда, покидая его, хлопала его по фасаду, как старую лошадь по холке.

— Тебе следует впустить в себя побольше внешнего мира, — говорил мой отец, — вместо того, чтобы сидеть в доме, где ты постоянно проваливаешься.

— А если ничего другого не остается, — сказала Сельма.

— То-то и плохо, — сказал отец, — что другого ничего не остается.

И снова начал о том, что дом надо снести и построить новый, попросторней, а то верхняя квартира с самого начала была тесновата, надо расширить, и тогда Сельма рассердилась и сказала ему, чтобы шел куда подальше со своим менталитетом «поносить и выбросить», но чтобы уходя следил, куда наступает.

Теперь, когда мы вернулись, отец сидел на крыльце, управившись с приемом пациентов.

— Ты почему босая, — спросил он Сельму. — У тебя что, деменция? Или съела пару лишних «Mon Chéri»?

— Я бросалась башмаками в собак, — сказала Сельма.

— Ну это тоже не самый верный признак душевного здоровья, — сказал отец.

— Верный, — возразила Сельма и открыла дверь. — Идем-ка в дом.

Оптик отнял руки от согревающего пластыря, охватил плечи Эльсбет и повернул ее к себе.

— Конечно, — сказал он. — Ты можешь доверить мне все.

— Это всего лишь… — начала Эльсбет. — Я хотела бы кое от чего освободиться на случай, если я сегодня… если меня…

— А, это из-за сна, — догадался оптик.

— Именно, — сказала Эльсбет. — Хотя я, собственно, и не верю, что случится что-нибудь, — соврала она лишний раз.

— Я тоже не верю, — ответно соврал оптик. — Я нахожу совершенно неправдоподобным, что этот сон предвещает смерть. Это чистое надувательство, если хочешь знать.

Это очень расслабляет, если немножко приврешь, уже ожидая чью-то затаенную правду. Оптик вспомнил Мартина, который всегда разминается, прыгает туда-сюда, перед тем как попытается поднять то, чего все равно не сможет выжать.

— Для меня это не так легко, — сказала Эльсбет.

— Если хочешь, я тебе тоже выдам секрет для ровного счета, — предложил оптик.

Эльсбет уставилась на него. В деревне все знали, что оптик любил Сельму, — но оптик не знал, что все это знали. Он все еще думал, что его любовь к Сельме была той правдой, которую надо скрывать, и все годами удивлялись, почему он наконец не выскажет то, чего уже давно не скроешь.

Правда, Эльсбет не была уверена, что сама Сельма знала о любви оптика. Эльсбет присутствовала при том, как моя мать однажды завела с Сельмой разговор о ее отношении к оптику. Эльсбет это не понравилось, но она не могла остановить мою мать.

— Сельма, а ты могла бы представить себе, например, оптика? — спросила моя мать.

— А чего мне его представлять, — ответила Сельма, — он и так всегда тут.

— Я имела в виду — как спутника жизни.

— Он и есть спутник жизни, — сказала Сельма.

— Ах, Астрид, скажи-ка, ты ведь интересуешься цветами, — вклинилась в разговор Эльсбет в надежде увести его в другую сторону, — ты знала, что лютики помогают от геморроя?

— Нет, Сельма, я имею в виду — как пару, — гнула свое моя мать. — Я имею в виду, можешь ли ты себе представить, что вы с оптиком — пара?

Сельма смотрела на мою мать так, будто та была кокер-спаниель.

— Но у меня уже была пара, — сказала она.

Эльсбет тоже казалось, что любовь Сельмы была отмерена порцией ровно на одного человека, и хотя это была очень щедрая порция, вся она ушла на Генриха. Генрих был братом Эльсбет, и она знала их вместе. Она даже не сомневалась в том, что после этого уже ничего не может быть.

Теперь, на табурете для обследования у оптика, Эльсбет не могла понять, почему после стольких лет ей придется стать первой, кто узнает то, что все и без того давно знали.

— Сперва ты, — сказал оптик.

Он сел за письменный стол напротив Эльсбет. Пластырь между тем уже разогрелся. Эльсбет глубоко вздохнула.

— Рудольф мне долго изменял, — сказала Эльсбет. Рудольф был ее покойный муж. — И я знаю об этом, потому что прочитала его дневники. Все.

Было не вполне понятно, что было для Эльсбет хуже: что муж изменял ей или что она прочитала все его дневники.

— Я все перепробовала, чтобы снова забыть это, — сказала она. — Память теряют, если съесть найденный хлеб, ты это знал? Я это попробовала, но не сработало. Вероятно, потому что я сама намеренно потеряла тот хлеб. Тогда это не действует.

— Нельзя намеренно что-нибудь случайно найти, — сказал оптик. — Ты когда-нибудь говорила об этом с Рудольфом?

Эльсбет снова застегнула молнию на своем платье.

— Дневники Рудольфа желтые, — сказала Эльсбет. — Разлинованные тетради свежего теплого цвета подсолнухов.

— Ты с ним об этом говорила? — еще раз спросил оптик.

— Нет, — сказала Эльсбет. Она занесла руку на затылок и крепче придавила пластырь. — Я сделала вид, будто не знаю того, что знаю. А теперь уже поздно.

Это тоже было оптику хорошо знакомо. Знакомо еще с тех дней, когда он пытался и от самого себя утаить любовь к Сельме.

— Было несколько этих подсолнухово-желтых дневников, и, хотя я прочитала их только один раз, я точно помню все, что там написано. Иногда лежу в постели, а мне как будто кто-то вслух зачитывает оттуда. Внутренний голос.

— И что именно он тебе зачитывает? — спросил оптик.

— Да сплошь все про другую женщину.

— Приведи мне какую-нибудь фразу для примера, — попросил оптик, — если тебе не трудно. Тогда эта фраза будет у меня, — сказал он. — Поселится во мне.

Эльсбет закрыла глаза и потерла двумя пальцами переносицу, как будто у нее болела голова. И потом сказала:

— Секс с Ренатой лишает меня рассудка.

И в этот самый момент звякнул дверной колокольчик и вошла жена лавочника.

— День добренький! — воскликнула она и направилась к ним обоим, сидящим за письменным столом. — Что, проводите тест на зрение?

— В некотором роде, — сказал оптик.

А Эльсбет ничего не сказала, лихорадочно соображая, не могла ли жена лавочника слышать ее последнюю фразу и не могла ли подумать, что это у Эльсбет был секс с Ренатой, сводящий ее с ума.

Жене лавочника нужна была новая цепочка для очков. К счастью, она быстро выбрала себе цепочку со стразами.

— Завтра поеду в город. На завивку, — доложила она Эльсбет. — Ты не могла бы присмотреть за Трикси?

Трикси — это терьер жены лавочника, и теперь Эльсбет точно знала, что та не слышала ее фразу, иначе бы ни за что и никогда не доверила ей терьера, если бы думала, что Эльсбет лишилась рассудка от секса с Ренатой.

— Да с удовольствием, — сказала Эльсбет.

— При условии, что завтра мы все будем живы, — бодро сказала жена лавочника.

— Это было бы желательно, — сказал оптик, придерживая дверь перед женой лавочника. И потом снова сел напротив Эльсбет к письменному столу.

Оптик смотрел на Эльсбет так, будто ему некуда спешить. Даже если он сегодня умрет от сна Сельмы, ему все равно некуда было спешить, как будто он располагал всем временем мира.

Он закинул ногу на ногу.

— Видишь ли, то, что секс с Ренатой лишал твоего мужа рассудка, еще ничего не говорит о качестве их встречи. Если ударить человека по голове сковородкой, это тоже, в конце концов, лишает его рассудка.

Эльсбет улыбнулась. Завязанная узлом правда была тяжеловесной и неохватной, и она все еще присутствовала, но приятно было видеть, что оптик может нести ее в одной горсти.

— Давеча поставщик затащил в магазин зарешеченный контейнер, покрытый серым брезентом, — сказала Эльсбет. — Это выглядело как стена, как стена стенаний, перед которой мы все когда-нибудь становимся на колени, ты не находишь?

— Я, к сожалению, никогда этого не видел, но могу себе представить, что именно так это и выглядело.

— У меня не было никакого защемления в заплечье, — сказала Эльсбет. — Там сидел Попрыгун.

— Я знаю, — сказал оптик. — Но согревающий пластырь творит чудеса и против Попрыгунов.

Эльсбет откашлялась:

— Ты мне тоже собирался что-то рассказать. — Она выпрямилась и сложила руки на коленях.

Оптик прогладил волосы пятерней. Он встал и принялся ходить туда-сюда, все время вдоль полок с оправами для очков и футлярами. Время от времени он оступался немного вправо, как всегда, когда внутренние голоса принимались его задирать и на что-нибудь подбивать.

Эльсбет размышляла, как будет лучше: не притвориться ли ей удивленной, если оптик признается в любви к Сельме; но сможет ли она после стольких лет сказать: «Надо же, вот это новость». Она размышляла, не посоветовать ли ей оптику признаться в этом Сельме, и еще она раздумывала, не хватит ли оптика удар, если окажется, что он провел десятилетия, скрывая правду, которая — оттого что она была велика ему, не по росту — маячила на виду у всех у него за спиной.

— Дело вот в чем, — сказал оптик. — У Пальма уже ничего не осталось к Мартину.

— Я знаю, — сказала Эльсбет, ободряюще глядя на него.

— И он постоянно дает ребенку это почувствовать, всю его жизнь. И мать Мартина он тоже прогнал сам.

— Я знаю, — сказала Эльсбет и спросила себя, как оптик переведет теперь разговор на Сельму. — Может, он иногда и поколачивает Мартина.

— Да. Этого я тоже боюсь.

Оптик продолжал ходить взад и вперед.

— Напьется и стреляет по косулям. И не попадает. Однажды пьяный угрожал Сельме разбитой бутылкой.

— Да, — сказала Эльсбет и вспомнила о том, что оптик умеет приводить во взаимосвязь совершенно посторонние друг другу предметы, так что сможет как-нибудь связать Пальма и свою любовь к Сельме.

Оптик остановился и посмотрел на Эльсбет.

— Дело в том, — сказал он, — что вчера ночью я подпилил сваи его охотничьей вышки.

Здесь хорошо

Уже смеркалось, и Сельма опять сказала то, что повторяла сегодня целый день:

— Просто делай то, что бы ты делала, будь сегодня совершенно обычный день.

И я пошла мыть Аляску. Аляска не помещалась целиком в душевую кабинку Сельмы, поэтому мне пришлось поливать сперва ее заднюю часть, а потом переднюю, при этом остаток Аляски торчал из кабины наружу. Дверь стояла открытой, и я слышала, как Сельма говорила моему отцу:

— Все боятся моего сна.

Отец засмеялся:

— Мама, я тебя умоляю, — сказал он. — Это же чушь собачья.

Сельма достала себе коробочку «Mon Chéri».

— Может, это и чушь, — сказала она. — Но от этого не легче.

— Доктор Машке помрет со смеху, если я ему про это расскажу.

— Хорошо, что ты так развлекаешь доктора Машке.

Отец вздохнул:

— Я хотел обсудить с тобой совсем другое, — сказал он и позвал меня: — Поди-ка сюда, Луисхен, мне надо вам что-то сообщить.

Я вытерла Аляску со всех сторон, но с нее все равно еще капало. Я думала о том, что в предвечернем сериале Сельмы может начинаться словами «Мне надо вам что-то сообщить». Мы банкроты, я тебя покидаю, Мэтью не твой сын, у Вильяма клиническая смерть, мы отключаем его от аппаратуры.

Я отправилась с собакой в кухню. Отец сидел на стуле, Сельма опиралась о кухонный стол.

— С Аляски еще каплет, — заметила она.

— А вы еще помните Отто? — спросил отец.

— Конечно, — сказали мы.

Отто был почтальон, вышедший на пенсию, он умер после сна Сельмы, потому что вообще перестал двигаться.

— Дело такое, — сказал отец. — Думаю, я все брошу. То есть — может быть. Я, может быть, уеду в долгое путешествие.

— И когда ты из него вернешься? — спросила я.

— И куда уедешь? — спросила Сельма.

— Ну, куда-нибудь во внешний мир, — сказал он. — В Африку, в Азию или что-то в этом роде.

— Что-то в этом роде, — повторила Сельма. — И когда?

— Пока не знаю, — сказал отец. — Пока я только думаю над этим.

— И почему? — спросила Сельма. Это был необычный вопрос. Если кто-то говорит, что хочет поездить по миру, его обычно не спрашивают почему. Никто не должен объяснять, почему ему хочется уехать куда подальше.

— Потому что не хочу здесь гнить, — сказал он.

— Вот спасибо-то, — сказала Сельма.

С Аляски все еще капало. Я вдруг почувствовала, как устала. Как будто вышла не из ванной, а вернулась из дневного похода с очень тяжелой ношей.

Я размышляла, как мне уговорить отца остаться.

— Но ведь здесь так хорошо, — сказала я наконец. — Мы живем в великолепной симфонии из зеленого, синего и золотого.

Так говорил иногда оптик. Мы жили в живописной местности, райской, чудесной, так было написано размашистым шрифтом на почтовых открытках, которые лежали у лавочника на прилавке. Но вряд ли кто в деревне это замечал, мы перешагивали и перепрыгивали через всю эту красоту, мы оставляли ее справа и слева, но первыми бы начали жаловаться, если бы однажды эта красота куда-то исчезла. Единственным, кого иногда мучила совесть за пренебрежение красотой, был оптик. Он тогда вдруг останавливался — например, на ульхеке — и обнимал меня и Мартина за плечи.

— Вы только посмотрите, как тут невероятно красиво, — говорил он, широким жестом обводя ели, налитые колосья, обильное небо над всем этим, — великолепная симфония из зеленого, синего и золотого.

Мы смотрели на само собой разумеющиеся ели, в само собой разумеющееся небо и хотели идти дальше.

— Насладитесь же моментом, — говорил оптик, и мы смотрели на него, как мы смотрели на Эльсбет, когда она говорила: сходите же, проведайте скорбную Марлиз.

— Это верно, — сказал отец. — Но я же вернусь.

— И когда? — спросила я.

Сельма посмотрела на меня, села рядом со мной на кухонную лавку и взяла меня за руку. Я прислонилась к ее плечу, мы просто останемся с Сельмой здесь сидеть, подумала я, и будем вместе гнить.

— А если немного точнее? — спросила она. — Эти ноги растут из дерьма доктора Машке?

Отец поднял голову и пробормотал:

— Зачем же так пренебрежительно? — И по нему было видно, что он не подготовился к нашим вопросам, понадеявшись, что мы скажем: «Ну и ладно, собирайся, не пропадай, счастливого пути».

— А что говорит Астрид? — спросила Сельма. — И что будет с Аляской? Она еще даже не успела показать себя в качестве эвакуированной боли.

— О Господи, — огорчился отец, — я же сказал только, что пока раздумываю над этим.

Это была неправда, отец давно решился, но сейчас, у Сельмы за столом, он знал об этом так же мало, как мы с Сельмой, и мы тоже не знали, что Аляска теперь станет собакой Сельмы, потому что отец не может взять ее с собой в мир, ведь Аляска, по словам отца, не создана для приключений.

Мы с Сельмой сидели напротив отца на кухонной лавке и думали об одном и том же: о кабинете доктора Машке в райцентре, каким этот кабинет описал нам отец. Он был весь увешан постерами, на которых были те же ландшафты, что и на открытках перед магазином подарочных идей, то есть море, горы, холмистые дали, только больше и без изречений, потому что изречения там исходили непосредственно от доктора Машке. И еще на стене у доктора Машке висели предметы. Пока доктор Машке искал закапсулированную боль в том, что ему рассказывал мой отец, пациент смотрел на африканскую маску, на приколоченного к стене Будду, на украшенную блестками шаль, на походную фляжку из кожи, на кривую саблю.

А фирменным знаком доктора Машке, по словам отца, была черная кожаная куртка, которую он никогда не снимал во время сеанса. Кожаная куртка поскрипывала, когда доктор Машке подавался вперед в своем кресле или откидывался назад.

Теперь, за кухонным столом, мы с Сельмой были уверены, что это, собственно, доктор Машке хотел все бросить, кроме своей куртки, что это он сам хотел пуститься в мир, а ради удобства просто привил это желание моему отцу посредством каких-нибудь изречений, это он посылал отца наружу, в скрипучий мир, из-за которого мы все окажемся брошенными и должны будем гнить. И значит, это все затеял доктор Машке, с самого начала.

— И когда ты вернешься? — спросила я еще раз.

По улице мимо кухонного окна Сельмы протанцевал Фридхельм, громко распевая, что даже крохотный солнечный луч проникает ему глубоко в сердце.

— А теперь довольно об этом, — сказал отец и встал.

Он вышел из дома, подхватил Фридхельма и поехал с ним в свой лечебный кабинет. Для всякого душевного состояния — и против него тоже — у отца было подходящее средство, и он поставил Фридхельму еще один укол, от которого клонит ко сну, так неотвратимо клонит, что Фридхельм заснул прямо на кушетке и проснулся только к следующему полудню, ничего не помня, в мир, где всем долгое время было не до сна, кроме меня, впавшей в болезненный, многодневный сон.

Мы с Сельмой остались сидеть на кухне.

— Я сейчас к тебе вернусь, — сказала она и погладила меня по плечу, — я на минутку.

И я подумала, что Сельма встанет и выйдет в другую комнату, но она осталась сидеть рядом со мной и смотрела в окно. Молчание, исходившее от нее, разрасталось быстрее, чем лужа, которая натекла с Аляски, и как раз тогда, когда я уже раздумывала, не прервать ли мне молчание Сельмы, это сделал вместо меня дверной звонок.

За дверью стоял Мартин. На нем были другие штаны, а вихор на макушке был свежеприлизан.

— Он снова выпустил тебя, — сказала я.

— Да, — сказал Мартин, — он теперь спит. Можно войти?

Я оглянулась в кухню. Молчание Сельмы уже переросло даже собаку на высоте ее холки.

— Что-то случилось? — встревожился Мартин.

— Нет, ничего, — сказала я.

И тут же упал ручной скребок, который Сельма приспособилась класть в водосток над входной дверью.

— Ветер какой сегодня, — опять сказал Мартин, хотя никакого ветра опять не было.

Он был бледен, но улыбался.

— Можно, я тебя подниму?

— Да пожалуйста, — сказала я и положила ладони Мартину на плечи, — поднимай.

Лучший продавец месяца

Мы с Мартином вошли в кухню и уставились на Сельму широко раскрытыми глазами. Должно быть, вид у нас был довольно растерянный, потому что она откашлялась, глубоко вздохнула и сказала:

— Вот что, обалдевшие детки мои. Вы, наверное, сейчас не можете себе это представить, но все снова наладится. У вас у обоих очень странные отцы, но когда-нибудь все войдет в колею. Они исправятся. Можете мне поверить.

Мы ей верили. Мы верили всему, что говорила Сельма. Когда несколько лет назад на спине у Сельмы обнаружилось подозрительное родимое пятно, она, еще не получив результат обследования, отослала открытку в соседнюю деревню своей знакомой, которая за нее беспокоилась. «Все в порядке, обошлось», — написала Сельма и ведь оказалась права.

— Но ты же видела во сне окапи, — сказал Мартин, — кто-то еще успеет умереть.

Сельма вздохнула. Она посмотрела на часы, время подходило уже к половине седьмого, а каждый вечер в половине седьмого Сельма выходила прогуляться на ульхек, и так повелось еще с сотворения мира.

— Ну, я пошла, — сказала она.

— Что, и сегодня? — спросили мы, потому что боялись невозможного адского Цербера или невозможной молнии.

— Сегодня тем более надо идти, — сказала Сельма. — Мы ничему не позволим нас удержать.

На ульхеке было темно. Ветер задувал в елях, и мы с Мартином взяли Сельму за руки. Мы молчали. Мы молчали прежде всего о том, что у смерти оставалось по расчету всего восемь часов на то, чтобы сделать свое дело, я считала часы на пальцах свободной руки, а Сельма делала вид, что не замечает этого.

— А кем вы, собственно, хотите стать? — вдруг спросила она.

— Я врачом, — воскликнула я.

— О боже, — вздохнула Сельма, — ну ладно, лишь бы не психоаналитиком. А ты?

— Оптик видел в своем фороптере, что я стану тяжелоатлетом, — сказал Мартин, — и так оно и будет.

— Ясное дело, будет, — сказала Сельма.

Мартин посмотрел на нее, задрав голову.

— А ты? — спросил он.

Сельма погладила Мартина по голове.

— Буду присматривать за животными, наверное, — сказала она.

Мартин поднял палку, лежавшую поперек полевой дороги.

— Вы наверняка хотите знать, как именно Игорю Никитину удалось взять вес в сто шестьдесят пять килограммов, — сказал он.

Сельма улыбнулась.

— Непременно хотим, — сказала она.

Мартин сделал вид, что эта палка весит чудовищно много, выжал ее над своей головой и держал там, руки у него дрожали, а потом бросил ее вниз. Мы долго аплодировали, Мартин просиял и поклонился.

— А теперь идемте назад, — сказала Сельма, когда прошло тридцать минут и начал накрапывать дождь.

Мы развернулись. Обратный путь темнел перед нами.

— Давайте поиграем в Шляпу, тросточку и зонт, — сказала Сельма, — я иду последней.

Мы выстроились друг за другом.

— Шляпа, тросточка и зонт, — громко произнесли мы, — передом, задом, боком, стоп.

Мы играли весь мрачный обратный путь, пока, сами того не заметив, снова не очутились перед дверью Сельмы.

Сельма пожарила нам картошки. Потом позвонила Пальму и спросила, можно ли Мартину сегодня переночевать у нас, но это было нельзя, даже в виде исключения.

В два часа ночи Эльсбет встала и оделась. Она уже несколько часов пролежала в постели и на что-то решилась.

Она открыла входную дверь и вышла наружу, в ночь, в одной руке держа катушку проволоки и универсальный клей, а в другой решение спасти оптика.

Охотничья вышка Пальма стояла на поляне, к которой можно было добраться только через лес, по тропе. Лес был черный, как ленты на траурных венках. Эльсбет заглянула во тьму и затосковала по свежей теплой подсолнуховой желтизне.

Она стояла на краю леса и колебалась в последний раз. Углубляться в ночной лес только из-за сна Сельмы было равнозначно смерти, и Эльсбет считала, что идет прямо в руки погибели. С другой стороны, было бы как-то дешево со стороны смерти использовать такую очевидную ситуацию. Но с другой стороны, опять же, смерть сейчас испытывала сильное давление времени, у нее оставалось всего лишь около часа, чтобы сработать, а в таком положении не будешь особо разборчивой, обойдешься и неряшливым решением. Подумав об этом, Эльсбет даже и не смогла припомнить ни одной смерти, которая считалась бы драматургически взыскательной, зато припомнилось много таких, какие обошлись дешевым решением.

Несмотря на это, Эльсбет шагнула в лес, потому что уже не хотела отпускать от себя решимость.

Она вспомнила, что, когда боишься, надо что-нибудь петь.

— Лес стоит, молчаливый и черный, — запела Эльсбет немного дребезжащим голосом, а он и вправду стоял ленто-венково-черный, но не молчал ни капельки, он шумел и трещал повсюду — позади, впереди, рядом, над головой Эльсбет. Может, то были Попрыгуны, думала она, которых отпугнул согревающий пластырь оптика, все еще наклеенный на ее загривке. Она перестала петь, потому что собственный голос показался ей таким потерянным, к тому же сомнительно было воспевать чудесный туман, который здесь и не думал подниматься. Кроме того, она боялась приманить к себе неведомую опасность или прослушать, как кто-то к ней крадется.

К сожалению, Эльсбет все знала о существах, которых можно встретить в ночном лесу. Она думала о бабе-кустарнице, которая раз в сто лет выходит из чащи с коробом за спиной и хочет, чтоб ее почесывали-поглаживали и искали у нее вшей. Если поищешься у нее в голове, получишь листву из золота. А если не поищешься, баба-кустарница заберет тебя с собой.

У Эльсбет не было никакой заинтересованности в листве из золота. Она расписывала себе скрюченную кустарницу, как та, косоглазая, выступает из-за ели, как хватает Эльсбет костлявой рукой. Она расписывала себе, как баба-кустарница прижмет руку Эльсбет к своим свалявшимся волосам, в которых надо искать вшей, и как эта баба-кустарница себе это вообще представляет, в темноте-то, и потом Эльсбет расписывала себе, как баба-кустарница потребует, чтобы ее почесывали-поглаживали, но как и, главное, где, и тут она подумала про секс с Ренатой, кое-кого лишающий рассудка, а потом подумала, что рассудка может лишить и сковородка, если шарахнуть ею по черепу, и баба-кустарница, если ты хочешь знать, это еще ничего не говорит о качестве их встречи, и потом она подумала о том, что решила спасти оптика, а спасти оптика означало спасти Пальма.

Эльсбет неудачно обулась, на ногах у нее были открытые туфли из искусственной кожи, на носках они потрескались, каблуки стоптались. Эльсбет никогда не носила резиновые сапоги, это было неизящно, а еще потому, что когда она шла к Сельме или в магазин, то старалась принарядиться, потому что, как она говорила, никогда не знаешь, кто тебе встретится на пути. Сырость травы пробилась у Эльсбет через край туфель на черные нейлоновые колготки и сделала их еще чернее.

Лес внезапно распахнулся. В наших местах не бывает постепенных переходов. Не бывает никакого постепенно редеющего леса, никаких низеньких деревьев, посредничающих между лесом и лугом. На внезапном лугу в ландшафт была воткнута охотничья вышка Пальма, похожая на незаконченный монумент или на «воронье гнездо» корабля-призрака. Идя к этой вышке, Эльсбет спрашивала себя, приходил ли сюда хоть раз кто-нибудь в такую глухую ночь, кто-нибудь, кроме лисы, кроме косули, кроме дикого кабана, кто-нибудь, кого баба-кустарница, готовая выскочить в любой момент, могла бы попросить погладить ее, почесать и поискать у нее в голове. На лугу было совсем тихо, Эльсбет хотелось бы лесного треска и скрипа, потому что страшно, когда ты единственная, кто производит шум. Ее дыхание и быстрые шаги стали вдруг такими шумными, как это делают в сериале «Место преступления» незадолго перед тем, как жертву настигнут и отделают так зверски, что даже скупые на слова патологоанатомы бледнеют, а подоспевшие комиссары полиции блюют.

Эльсбет подошла к задним сваям охотничьей вышки. На обеих нащупала места, где оптик их подпилил, сваи были здесь почти полностью перерезаны. Перерезаны, подумала Эльсбет и вспомнила горло молодой девушки в последней серии «Места преступления». Она отвинтила крышечку универсального клея и выдавила содержимое тюбика сперва в один зазор, потом в другой. Не думать о бабе-кустарнице, думала Эльсбет, не думать о перерезанном, и она боялась своего собственного дыхания, которое становилось все более частым и неоправданно громким.

Она отматывала оглушительную проволоку, чтобы обернуть ею первую сваю. Руки дрожали, как будто это были не ее собственные, а руки из «Места преступления».

А потом кто-то кашлянул над ней.

Эльсбет закрыла глаза. Это я, подумала она. Это я — вот кто умрет от сна Сельмы.

— Пошла отсюда, — прошипело сверху.

Эльсбет подняла голову: свесившись из пустого проема охотничьей вышки, на нее смотрел Пальм.

Тот, кому спасаешь жизнь, не убьет тебя.

— Добрый вечер, Пальм, — сказала Эльсбет. — Мне очень жаль, но тебе надо немедленно спуститься.

— Проваливай, — сказал Пальм, — ты мне свинью спугнешь, — и Эльсбет не сразу поняла, что он имеет в виду самку дикого кабана.

— Ночная охота запрещена, — храбро заявила Эльсбет, но пьяного Пальма запрет на ночную охоту беспокоил так же мало, как баба-кустарница.

Эльсбет принялась обматывать проволокой первое подпиленное место. Немного клея вытекло по свае вниз как смола и теперь, на полпути, затвердевало.

— Ты чокнутая? — прошипел Пальм.

Эльсбет раздумывала.

— Если боишься смерти, надо обмотать сваю охотничьей вышки проволокой. Такая примета.

Пальм ничего не сказал.

— Семь раз и не при свете луны, — сказала Эльбет. — И кроме того, нельзя находиться на охотничьей вышке, если боишься смерти.

— Но я не боюсь смерти, — сказал Пальм, и он ее правда не боялся. Пальм не знал, что ему следовало бояться смерти, даже смертельно бояться. Он ничего не мог об этом знать, потому что смертельный страх смерти приходит лишь тогда, когда смерть уже перешагнула через твой порог.

— Но Сельма видела во сне окапи, — сказала Эльсбет.

Пальм отхлебнул из своей фляжки.

— Вы все спятили, это же уму непостижимо, — сказал он.

Эльсбет продолжала обматывать сваю проволокой.

Я спятила, это уму непостижимо, думала она, этого просто не пережить.

Пальм рыгнул.

— А вот и еще один идиот тащится, — сказал он.

Эльсбет резко обернулась. Кто-то шел по лугу, направляясь в их сторону, с фонарем на лбу, рослый человек, он быстро к ним приближался. То был оптик.

Он всю дорогу бежал — сперва из своей двери наружу, потом через всю деревню, через лес, по лугу, с пакетом в руке, а в пакете были гвозди, молоток и несколько деревянных брусков. Он даже не заметил, что, пока бежал, внутренние голоса у него молчали. Впервые этим голосам не хотелось, чтобы их постоянно почесывали, поглаживали и искали у них вшей, потому что такие голоса всегда с неожиданной вежливостью отступают в сторонку и образуют проход, если кто-то шагает вперед, полный решимости кого-нибудь спасти.

Запыхавшись, оптик остановился перед Эльсбет.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Тебя спасаю, — сказала Эльсбет.

Оптик выбежал из дома без куртки, у него на безрукавке по-прежнему красовалась табличка Лучший продавец месяца, и он вывалил содержимое пакета к ногам Эльсбет, зажал несколько гвоздей губами и лихорадочно принялся приколачивать брусок поверх подпиленного места на свае; стук был оглушительный.

— А это еще что такое? — спросил сверху Пальм. — Давайте-ка уссыкайте отсюда, — прошипел он. — Вы мне свинью отпугиваете.

Оптик замер и посмотрел вверх.

— Сейчас же спускайся оттуда, — крикнула Эльсбет.

— Нет! — крикнул оптик, и гвозди выпали у него изо рта. — Ради всего святого оставайся наверху, Пальм, и не шевелись.

Он нагнулся к Эльсбет, прошептал:

— Если он начнет спускаться, все рухнет, — и принялся колотить молотком, и сердце его тоже колотилось, будто желая ему ассистировать.

— Прекратите сейчас же свою дурь, — шипел сверху Пальм.

— Извини, я кое-что упустила, — сказала Эльсбет, задрав голову. — Надо не только семь раз обмотать сваю проволокой, но еще и приколотить ее.

И тут Пальм разорался.

— Задолбали, — взревел он, схватил ружье и встал.

— Оставайся наверху, — кричала Эльсбет.

— Не спускайся вниз ни в коем случае, — кричал оптик, но Пальм повернулся и начал спускаться по лестнице, зверски ругаясь при этом.

— Если не боишься смерти, надо непременно оставаться на вышке, — кричала Эльсбет.

— Остановись, замри! — кричал оптик и колотил по гвоздю, а Пальм зашатался на лестнице, оптик перестал стучать молотком, прыгнул к той свае, которая держалась слабее всего, и обнял ее, чтобы закрепить собой.

— Ты отпугнешь свою свинью, — кричала Эльсбет, и, когда Пальм был уже на шестой перекладине сверху, он поскользнулся и сорвался вниз.

Падать Пальму пришлось высоко. Оптик отпустил сваю и метнулся к лестнице, рассчитывая поймать Пальма. Но хотя Пальм в глазах Эльсбет падал на удивление медленно, словно в замедленном кинокадре, оптик не успел его перехватить.

Вот кто умрет, думала Эльсбет, Пальм, и тут Пальм рухнул, прямо перед оптиком.

Эльсбет и оптик опустились подле него на колени. Пальм не шевелился, глаза его были закрыты. Он дышал тяжело, от него воняло шнапсом.

Эльсбет спросила себя, отваживался ли еще кто-нибудь, кроме Мартина и матери Мартина, подойти к нему так близко. Она слегка отворачивала от Пальма лицо, как от чучела хищного зверя.

— Пальм, скажи что-нибудь, — просил оптик.

Пальм молчал.

— Ты можешь пошевелить ногой? — спросила Эльсбет.

Пальм по-прежнему не говорил ни слова, но перекатился на бок.

Значит, не Пальму суждено было сегодня умереть.

Теперь налобный фонарь освещал его профиль, кратерный ландшафт его носа, слипшиеся светлые волосы на затылке. Эльсбет взяла его запястье. Пульс Пальма гремел над лугом.

Эльсбет уже хотела отпустить его руку, когда ее взгляд упал на его наручные часы.

— Смотри-ка, — воскликнула она во внутреннюю тишину оптика, хотя он стоял на коленях совсем рядом с ней, и помахала рукой Пальма перед лицом оптика: — Уже три часа! — кричала Эльсбет. — Уже три часа! Все прошло. Уже три часа, и мы не умерли.

— Вот и поздравляю, — тихо сказал оптик. — И тебя тоже, Вернер Пальм.

Не поднимая головы, Пальм стряхнул пальцы Эльсбет и положил руку себе под голову, теперь он лежал на боку в устойчивой позе.

— Я вас пристрелю, мочалки ссаные, — лепетал он. — Я вас порешу.

Эльсбет трепала Пальма по голове, как будто он был терьер жены лавочника.

— Да конечно же, Пальм, — сказала она, — ты нас пристрелишь.

И она засмеялась и хлопнула оптика по бедру, потому что теперь, когда опасные сутки истекли, Эльсбет все вокруг казалось бессмертным — до поры до времени.

Далеко позади, в деревне старый крестьянин Хойбель тоже посмотрел на часы и нашел себя бессмертным впредь — до поры до времени, но его это — в отличие от Эльсбет — совсем не порадовало. Он с трудом поднялся с постели и пошел — почти прозрачный, как есть — к чердачному люку и закрыл его, поскольку пока что не понадобилось вылетать ни одной душе.

Двадцать девятый час

Когда спустя двадцать шесть часов после сна Сельмы начался новый день, все деревенские были живы-здоровы, в пижамах, со своими по-прежнему исправными сердцами, со своим все еще здравым рассудком, со своими поспешно написанными и лихорадочно сожженными письмами.

Они были рады-радешеньки и намеревались впредь радоваться всему и быть благодарными за то, что они еще есть. Они намеревались, например, наконец-то как следует нарадоваться игрой света, которую утреннее солнце устраивало в ветвях яблони. Наши деревенские уже не раз намеревались это сделать — когда, например, черепица, упавшая с крыши, чудом промахнулась по их черепу или не подтвердился подозрительный диагноз. Но вскоре после короткого чувства благодарности и радости случалась протечка водопровода или приходил счет за дополнительные затраты по жилью, и тут радость и благодарность быстро истончались, уже не тянуло радоваться тому, что ты есть, а начиналась злость, что наряду с тобой есть еще и дополнительные траты или протечка водопровода, и солнечные блики в ветвях яблони могли уже сворачивать свой киносеанс.

Когда в самую рань явился почтальон, чтобы опорожнить деревенский почтовый ящик от накопившихся писем, его уже поджидали некоторые, чтобы забрать назад свои поспешно брошенные в ящик письма, потому что теперь раскаивались в написанном: слова в этих письмах казались им теперь несоразмерно громкими для продолжающейся будничной жизни; слишком много слов всегда, слишком много слов никогда было там написано. Почтальон терпеливо позволял людям порыться в его мешке и снова извлечь из него свои затаенные правды.

А правды, которые люди успели высказать друг другу в якобы последний момент, назад уже не вернешь. Сапожник покинул свою жену еще на рассвете и уехал в соседнюю деревню, потому что жена ему сказала, что его сын, строго говоря, был не его сыном, и эта долгое время связанная по рукам и ногам правда теперь распространяла зверскую вонь и наделала много шума.

Была и такая правда, которую никто не пытался забрать назад и которая могла дать себе волю — как у правнука крестьянина Хойбеля. Тот наконец сказал дочери бургомистра, что на последнем майском празднике он лишь ей назло все время танцевал с дочерью лавочника, потому что думал, будто дочка бургомистра не хотела с ним танцевать. Собственно, правнук Хойбеля после сна Сельмы сказал дочери бургомистра, что любит только ее и вполне мог бы себе представить, что это на всю жизнь. Дочь бургомистра тоже любила правнука Хойбеля, и все были рады, что эта правда вышла наружу. Она вышла в последний момент — не потому, что приближалась смерть, а потому что в противном случае жизнь пошла бы не в ту сторону. Правнук Хойбеля чуть не уехал ей назло в райцентр, а дочь бургомистра чуть было не начала себя уговаривать, что правнук Хойбеля все равно не тот человек, который ей нужен. Все были рады, что правда теперь могла вдоволь погулять на воле, и лучше всего было бы тут же справить свадьбу, если бы из-за того, что случилось в это утро потом, люди не расхотели праздновать свадьбу — поначалу даже думали, что вообще уже никогда не захотят.

В шесть часов пятнадцать минут, то есть спустя двадцать семь часов и пятнадцать минут после ее сна, когда время уже вывело всех в безопасность, Сельма уложила мой ланч-бокс с бутербродом в ранец. Я сидела за кухонным столом, я припозднилась и уже не успевала переписать домашнее задание в тетрадку Мартина. Помню, что башмаки мне жали и я сказала Сельме:

— Мне нужны новые башмаки, — и Сельма мне ответила, что завтра же поедем в райцентр и купим новые и что Эльсбет тоже нужны новые туфли.

Я, конечно, не знала, что уже не будет никакого «завтра», в какое покупают в райцентре новую обувь. Я, конечно, не знала, что уже через несколько дней буду стоять за руку с Сельмой в своих великоватых воскресных туфлях на кладбище и все стоящие неподалеку обступят меня со всех сторон, в том числе сотрясаемый рыданиями оптик, Лучший продавец месяца, чтобы я не видела так близко, как жизнь набирает свой обычный ход, чтобы я не видела, как опускают гроб, размеры которого, как сказал священник, показывают, что лежащему в нем не досталось и половины жизни; но я все равно увидела, даже все вместе они не могли быть достаточно широки, чтобы загородить это от меня, и я не знала, конечно, что, когда гроб почти бесшумно опустится в могилу, я развернусь и убегу прочь и что Сельма, разумеется Сельма, найдет меня ровно на том месте под ее столом, на котором сейчас стоят мои ступни в слишком тесных башмаках, что я буду сидеть там, съежившись, с лицом, перемазанным красной вязкой кашицей, а передо мной будут валяться бесчисленные шоколадные скорлупки «Mon Chéri»; я не знала, что Сельма присядет ко мне, и я увижу ее заплаканное лицо, что Сельма залезет ко мне под стол и скажет: «Иди сюда, ты моя маленькая пьяная вишенка», — и у меня потемнеет перед глазами, потому что я уткнусь лицом в черную блузку Сельмы, черную, как лента с траурного венка, всего этого я, конечно, не знала, потому что мы лишились бы рассудка, если бы могли наперед знать такие вещи, если бы мы наперед знали, что не пройдет и часа, как вся бескрайняя жизнь перевернется за одно мгновение на повороте железной дороги.

В семь часов пятнадцать минут мы с Мартином стояли в поезде. Мартин не стал поднимать меня на перроне, я торопливо диктовала ему домашнее задание.

— Ну, начали, — сказал Мартин, когда поезд тронулся, и прислонился своим ранцем к двери поезда, закрыв глаза. Я встала у противоположной двери и смотрела наружу поверх его головы.

— Проволочный завод, — сказал Мартин, в точности в тот момент, когда мы проезжали мимо проволочного завода.

— Правильно, — сказала я.

— Поле, выгон, хутор сумасшедшего Хасселя, — перечислял он.

— Правильно, — говорила я.

— Луга, — сказал Мартин. — Лес. Лес. Охотничья вышка номер два.

— Охотничья вышка номер один, — поправила я.

— Прошу прощения, — сказал Мартин и улыбнулся. — Охотничья вышка номер один. Теперь снова поле.

— Точно, — сказала я.

За спиной Мартина проносилась знакомая картина. Вихор Мартина еще был прилизан, но не успеем мы доехать до школы, как он обязательно поднимется и будет указывать наверх.

— Лес, луга, — говорил Мартин уже быстрее, потому что на этом участке дороги поезд сильно ускорялся, это был участок, на котором приходилось особенно напрягаться, чтобы назвать все точно. — Выгон, выгон, — сказал он.

И дверь поезда распахнулась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Человек со стороны

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал господин Реддер.

Вообще-то он знал, что это невозможно. Дверь не закрывалась как следует, потому что дверную раму перекосило, и коричневые ковролиновые плитки, вырезанные как будто из шкуры жесткошерстной таксы, поднимались слишком высоко. Чтобы дверь хотя бы прикрыть, нужно было налечь на нее всем своим весом — так, будто снаружи напирает враг, которого ни в коем случае нельзя впускать. При том что никто сюда никогда не стремился; никто, кроме господина Реддера и меня, не рвался войти в эту затхлую, лишенную окон заднюю каморку книжного магазина.

Эта кладовка и без нас была уже полна. В ней стоял складной стол с кофейной машиной, списанные факсы и списанные кассовые аппараты, смятые, свернутые в рулон рекламные постеры, стенды и подставки.

Среди всех этих предметов лежала Аляска. Аляска была старая, гораздо старше, чем обычно могут быть собаки. Казалось, у нее было несколько жизней, и она их все прожила, не умирая в промежутках.

Господин Реддер ненавидел Аляску. Он терпеть не мог, когда мне приходилось брать ее с собой в магазин. Аляска была громоздкая и косматая, крупная и серая, и пахла она, как никогда не проветриваемая правда. Всякий раз, когда я с Аляской входила в дверь с бесконечными извинениями и объяснениями, господин Реддер молча хватал спрей рядом с кассой и опрыскивал ее спреем для помещений «Блю оушен бриз», но это мало помогало.

— Что толку опрыскивать это пропащее животное, — всегда говорил господин Реддер, опрыскав Аляску, и прогонял ее в заднюю комнату. — Это неправильное содержание животных, — говорил он, когда Аляска укладывалась среди всех этих неисправных предметов, и говорил он это с таким негодованием, как будто имел в виду содержание не Аляски, а себя самого.

Из-за Аляски вся крохотная задняя комната пропахла серой собакой и синим океаном из баночки спрея. Господин Реддер стоял рядом со мной, и как всегда, когда мы здесь стояли, было неясно, как мы вообще пробрались сюда поверх всех этих списанных предметов, и казалось, будто мы вошли не через плохо прикрытую дверь, а кто-то поставил нас туда сверху, подняв потолок великанской рукой, и долго раздумывал, куда бы нас уместить, не вынимая что-нибудь другое.

— Мне надо с вами кое-что обсудить, — сказал господин Реддер. Его дыхание пахло фиалковыми таблетками. Он постоянно сосал фиалковые таблетки — боялся несвежего дыхания. Он и перед Аляской положил фиалковую таблетку, но, когда я возразила, что это собакам не годится, Аляска к ней не притронулась. Из-за фиалковых таблеток дыхание господина Реддера пахло старым могильным венком, и я не смела ему сказать, что это тоже не назовешь свежим ароматом.

— Марлиз Кламп была здесь сегодня с утра, — сказал господин Реддер. — Она опять пожаловалась на вашу рекомендацию. Книга ей не понравилась. Было бы действительно хорошо, если бы вы лучше вникали в интересы наших покупателей.

— Но я и так вникаю, — оправдывалась я. — Марлиз никогда ничего не нравится.

— Значит, вникайте еще глубже, — сказал господин Реддер.

Его лицо было совсем близко. Брови господина Реддера, казалось, тоже были сделаны из меха жесткошерстной таксы, они топырились во все стороны, пребывая всегда в состоянии бунта.

— Иначе вы не выдержите испытательный срок, — сказал господин Реддер.

Он сказал это так, будто речь шла о жизни и смерти, и я удивилась, что именно Марлиз выпало это решать.

Марлиз уже почти не выходила из дома, а если выходила, то лишь для того, чтобы на что-нибудь пожаловаться. Она жаловалась лавочнику на невкусный полуфабрикат глубокой заморозки, который ей не понравился. Она жаловалась оптику на то, что ее очки якобы криво сидят у нее на носу. Она жаловалась в магазине подарочных идей на то, что нет никаких хороших идей, и она жаловалась господину Реддеру на мои рекомендации.

Из-за этого я на прошлой неделе позвонила Марлиз в дверь.

— Никого нет, — крикнула Марлиз изнутри.

Я обошла ее дом и заглянула в окно кухни. Там было темно, ничего не видно. Но створка окна была приоткрыта.

— Я ненадолго, Марлиз, — сказала я. — Ты не могла бы не жаловаться на меня господину Реддеру? Иначе я не выдержу испытательный срок.

Марлиз молчала.

— Что же я должна была тебе рекомендовать? — спросила я в оконную щель.

Я вспомнила тот день, когда у нас появилась Аляска и я лихорадочно подбирала для нее кличку, но нашла совсем неподходящую. Только Мартин знал, как правильно ее назвать.

— Я и дальше буду жаловаться, — сказала Марлиз. — Тебе придется с этим смириться. А сейчас уходи.

— Ну хорошо, — сказала я господину Реддеру. — Я постараюсь вникать еще глубже.

— Да уж вы постарайтесь, пожалуйста, — сказал он. Засунув руки в карманы брюк, господин Реддер покачивался с пятки на носок; он часто так делал, и всегда это покачивание выглядело так, будто он хотел сейчас же сорваться в галоп и кого-нибудь опрокинуть своим огромным животом. — Тогда у меня все.

— Но у меня еще не все, — сказала я. — Я хотела бы спросить, нельзя ли мне на следующей неделе взять пару свободных дней. Представляете, ко мне приезжают из Японии.

— Ничего себе, — сказал господин Реддер, как будто гость из Японии был обострением ревматизма.

— Всего два дня, — сказала я.

Аляска насторожилась. Она подняла голову, помахала хвостом и столкнула при этом целую колонию свернутых в трубку рекламных постеров. Господин Реддер вздохнул:

— Того, что вы требуете от меня, действительно многовато, — сказал он.

— Я знаю, — согласилась я. — Я и сама не рада.

Зазвенел колокольчик входной двери.

— Покупатели, — сказал господин Реддер.

— Может, вы еще подумаете над этим, — сказала я.

— Покупатели, — повторил господин Реддер.

Мы пробились сквозь все поломанные предметы, перешагнули через Аляску, добрались до двери, которая толком не закрывалась, но и не открывалась как следует.

В магазине стоял оптик. Он стоял у двери и, увидев нас, взял книгу из стопки новинок и направился к нам.

— Добрый вечер, — сказал он господину Реддеру. — Я чувствую потребность вам сказать, что получаю от вашей сотрудницы всегда очень хорошие рекомендации по чтению.

— Ага, — сказал господин Реддер.

— Она знает, что мне по вкусу, даже тогда, когда я сам этого не знаю, — сказал оптик. Он так и носил на своей безрукавке табличку Лучший продавец месяца.

— Да ладно тебе, — прошептала я.

— А вы, случайно, не оптик из той деревушки? — спросил господин Реддер с подозрением. — Вы ведь и лично знакомы между собой, нет?

— Шапочно, — сказал оптик. — Что я хотел сказать: ваша сотрудница читает во мне как в книге.

— Мы сейчас уже закрываемся, — сказала я, подталкивая оптика к выходу.

Оптик на ходу повернулся к господину Реддеру:

— Я за всю свою жизнь не получал таких удачных рекомендаций, как от нее. А уж чего мне только не советовали в жизни, — продолжал он, и я вытолкала его на улицу.

— Спасибо, — сказала я за дверью, — но в этом не было необходимости.

Оптик с улыбкой смотрел на меня:

— Хорошая была идея, правда? Мне кажется, она подействовала.

Вечером я открыла дверь своей квартиры, прошла с Аляской на кухню и вдавила ее вечерние таблетки в кусок ливерной колбасы. Автоответчик мигал, на дисплее значилось пять новых сообщений. Этот автоответчик, собственно, так и просился в заднюю каморку господина Реддера, к остальным испорченным вещам. Он всегда показывал больше новых сообщений, чем было на самом деле, он отключал звонившего уже через несколько секунд, он уверял, что соединение установлено, хотя не мог его удержать, он повторял по три раза, что все сообщения закончились. Я нажала на кнопку воспроизведения.

«У вас сорок семь новых сообщений», — насчитал автоответчик, и первое было от моего отца, но связь была очень плохая.

— Очень плохо слышно, — сказал он откуда-то издалека, и чем дальше он находился, тем больше гулких отзвуков было в его голосе, как будто он находился в пустом помещении, которое становилось все больше.

Я поняла далеко не все, разобрала только «еще перезвоню» и «Аляска» — и не знала, то ли он имеет в виду полуостров, то ли собаку, потом автоответчик отключил моего отца и приступил к следующему сообщению.

— Это Вернер Пальм, — сказал Пальм. Потом сделал паузу, как будто давая автоответчику возможность приветствовать его по имени. — Я только хотел спросить, не приедешь ли ты в выходные. Желаю тебе как всегда, — сказал Пальм, и автоответчик выбросил его из линии.

— Благословения Господнего, — договорила я за него.

— Следующее сообщение, — предупредил автоответчик.

— Благословения Господнего, — договорил сам Пальм.

— Следующее сообщение, — объявил автоответчик.

— Это Реддер, — господин Реддер говорил торопливой скороговоркой, потому что уже хорошо знал мой автоответчик, — это понедельник, восемнадцать часов пятьдесят семь минут. Вы несколько минут назад покинули магазин. Я хотел бы вам сообщить, что вашу просьбу о свободных днях на следующей неделе я в виде исключения, — и автоответчик вышвырнул его, а потом заговорил Фредерик:

— Это я.

— Фредерик, — ахнула я.

— Только не пугайся, Луиза, — сказал Фредерик, — я хотел тебе, — и автоответчик сбросил и его тоже, этот прибор ведь не делал различий, перед этим автоответчиком все были равны, и я испугалась просьбы Фредерика не пугаться и подумала: Фредерик не приедет. Сейчас он скажет, что не приедет.

— Следующее сообщение, — объявил автоответчик.

— Итак, — сказал Фредерик, — я хотел тебе сказать: есть изменение в планах, — и автоответчик опять его сбросил и сказал:

— Ваше соединение установлено, — после чего возвестил следующее сообщение, а я подумала, что Фредерик не приедет, связь не установится, но Фредерик сказал:

— То есть я приеду уже сегодня. Я уже, считай, у тебя.

Потом он замолчал. Автоответчик тоже молчал и не сбрасывал Фредерика. Может, это сообщение даже автоответчика застало врасплох, выбросило из его безучастной, уравнительской колеи, может, автоответчик не знал, что делать после таких сообщений, поэтому по ошибке делал именно то, что надо, то есть записывал.

Аляска и я вместе уставились на мигающий прибор, мы смотрели на молчание Фредерика, и я пыталась уразуметь, что Фредерик уже считай что здесь.

— Я все жду, когда он меня сбросит, — сказал Фредерик наконец. — Мне очень жаль, что я не смог сказать тебе раньше. Я надеюсь, ты не против. Пока, Луиза.

— Конец сообщений, — скороговоркой произнес автоответчик. — Конец сообщений. Конец сообщений, — и потом сказал в виде исключения четвертый раз, чтобы уж наверняка: — Конец сообщений.

Я набрала номер, который почти все, кого я знаю, набирали в экстренных случаях.

Сельма взяла трубку после третьего звонка. Но ей еще требовалось время, чтобы донести трубку до уха. На другом конце провода ничего не было слышно, кроме продолжительных шорохов, как будто трубка была щупом, который должен был сперва пробежать по всему телу Сельмы, прежде чем доберется до ее уха.

— Алло, — сказала наконец Сельма.

— Фредерик приезжает, — сказала я.

— Да, я знаю, — вздохнула Сельма, — на следующей неделе.

Аляска посмотрела на меня, голос у меня звучал непривычно громко.

— Успокойся, — сказала Сельма. — Это ведь даже хорошо, если подумать.

— Что?

— Что он уже, считай, здесь.

— Что?

— Ты же сама этого непременно хотела.

— Что-то не припомню, чтобы я этого непременно хотела, — сказала я и услышала, как Сельма улыбнулась:

— А вот я хотела.

— Что же мне теперь делать? — спросила я. — Только не говори мне теперь, что я просто должна делать то, что я обычно делаю.

— Но это же не окапи, — сказала Сельма.

— Но ощущается как окапи.

— Ты тут что-то путаешь, — сказала она и добавила: — Я бы на твоем месте быстро приняла душ. Ты звучишь немного вспотевшей.

В дверь позвонили. Аляска поднялась.

— Звонят, — сказала Сельма.

— Это он, — сказала я.

— Вполне возможно, — сказала Сельма. — Тогда сгодится и дезодорант.

В дверь снова позвонили.

— Что же мне теперь делать? — спросила я, и Сельма ответила:

— Открыть, Луиза.

Открыть

После того как в день похорон Мартина я закрыла глаза под кухонным столом Сельмы, уткнувшись в ее блузку, черную, как лента на траурных венках, я их долго потом не открывала.

В какой-то момент Сельма, обняв меня, выбралась из-под стола. Я обеими руками висела на ее шее, и она села со мной на стул. Я спала.

Пришли мои родители, присели перед Сельмой и передо мной на корточки и пытались разбудить меня шепотом. У мамы началась икота. У нее всегда начиналась икота, когда она плакала. Поскольку она отвечала за все похоронные венки в нашей местности, она же делала их и для похорон Мартина.

— Эти венки — нет, — сказала она поначалу, — эти венки я делать не буду, — но потом все-таки сделала их, ночью перед похоронами, и до самого утра во всей деревне, во всем окружающем лесу не было ни единого звука, кроме икоты моей матери и шороха ленты для венков в ее руках.

— Луиза, — шептала моя мать. — Луиза?

— Давай уложим ее на диван, — шептал мой отец.

Он пытался осторожно отцепить мои руки от шеи Сельмы, но ничего не вышло. Как только отец попытался взять меня с колен Сельмы, я вцепилась в нее еще крепче, а во сне я была на удивление сильной.

— Оставь, — сказала Сельма, — я посижу с ней здесь. Она ведь скоро проснется.

Но это оказалось не так. Я проспала трое суток. Сельма потом уверяла, что это длилось сто лет.

Поскольку я не давала себя отцепить, Сельма носила меня на себе безотрывно. Спящие десятилетки несколько тяжелее бодрствующих десятилеток, и Сельма спрашивала себя, смог бы Мартин удержать меня в воздухе спящую хотя бы минуту.

Пока Сельма не могла меня отделить, она не полагалась на свой автоматизм при огибании провальных мест на полу кухни и гостиной, а проделывала это куда осмотрительнее.

— Как бы не наступить, — бормотала она, проходя со мной вблизи красной окантовки, потому что одно дело провалиться одной и совсем другое — с кем-то на руках.

Сельма носила меня на груди, на спине или через плечо. Когда ей надо было в туалет, она стягивала с себя колготки и трусы одной рукой и балансировала со мной на коленях. Проголодавшись, она разрывала зубами пакетик с супом. Она быстро научилась развертывать «Mon Chéri» пальцами одной руки. Когда она шла спать, я лежала у нее на груди или на спине, обвив ее шею обеими руками. Сельма носила на себе три дня не только меня, но и свою черную, как траурные ленты, блузку, потому что ни переодеться, ни умыться было невозможно, пока я не отлеплюсь от нее.

На второй день Сельма пошла со мной в деревню, в магазин. Лавочник тоже ходил в черном, он сидел перед своим магазином, который сам же и закрыл. По случаю траура — было написано на табличке на двери, как будто это и без того не было известно.

— Можешь открыть ненадолго? — спросила Сельма.

Лавочник встал. Казалось, он ничуть не удивился тому, что я спала, повиснув через плечо Сельмы.

— У тебя есть сухой корм для собак?

— К сожалению, нет, — сказал лавочник. — Только в баночках.

Сельма задумалась.

— А сколько у тебя в запасе упаковок колбасы?

Лавочник пошел посмотреть.

— Девять, — сказал он, выйдя.

— Я возьму все, — сказала Сельма, — и было бы хорошо, если бы ты смог мне их сразу распаковать. И засунуть вот сюда.

Она повернулась к нему спиной, и лавочник взял пустой пакет, который висел на пальцах Сельмы, сцепленных под моей попой. Молча распаковал девять упаковок и положил слипающиеся друг с другом ломти колбасы в пакет.

— Можешь достать мое портмоне? — спросила Сельма и указала подбородком на карман своей черной юбки.

— За счет заведения, — сказал лавочник.

Сельма шла мимо магазина оптика и отражалась в его витрине. Я висела у Сельмы за спиной, как Попрыгун, подо мной болтался пакет с колбасой. Оптик не видел Сельму, иначе бы он сейчас же вышел и попытался забрать у нее все, что она несла на себе. Но Сельма видела оптика, он тоже был в черном, в своем выходном костюме, который с годами становился все больше размером. Он сидел на табурете, голова его была скрыта внутри полусферы прибора, определяющего границы поля зрения. Этот прибор он перекупил у одного глазного врача в райцентре.

Оптик был занят определением собственного поля зрения. Перед ним простиралась светлая серость с дружелюбной красной точкой в середине вполне обозримого пространства полусферы. На краю поля зрения появлялись более мелкие мигающие точки, и оптик сигнализировал, что видит их. Это его успокаивало: засунуть голову в полусферу прибора и заверить мигающие точки, что они замечены.

Сельма шла мимо дома Эльсбет. Эльсбет тоже была одета в черное и стояла в саду с воздуходувкой для листьев. Она направила воздуходувку на яблоню. Был апрель, и листья соответственно были совсем молодые.

— Что это ты делаешь? — крикнула Сельма через гудение воздуходувки.

Эльсбет даже не повернулась к ней.

— Хочу, чтобы прошло время, — отозвалась она. — Хочу, чтобы была осень. Послепослепослеследующая осень.

Листья и не думали облетать с веток. Они были еще подростки и такие сильные, что даже не понимали намерения Эльсбет, они не чувствовали для себя никакой опасности, им скорее казалось, что их овевает ветер.

— Поставь на турбо, — предложила Сельма.

Эльсбет не услышала.

— А ты что делаешь? — громко спросила она, не оборачиваясь.

— Я несу Луизу, — крикнула Сельма, и Эльсбет крикнула в ответ:

— Тоже хорошо.

Сельма кивнула спине Эльсбет и пошла дальше к дому Пальма.

Сельма некоторое время раздумывала, не дать ли собакам подохнуть от голода. Пальм не кормил их уже несколько дней, после смерти Мартина он не выходил из дома, не был даже на похоронах. Сельма хотела зайти за ним перед похоронами, догадываясь, что сам он не придет. Она пошла к дому Пальма, собаки от голода лаяли еще искренней, чем обычно. Она протиснулась мимо них по стеночке, она стучала и звонила, но Пальм ей не открыл.

— Пальм, тебе надо пойти со мной, — крикнула она вверх, стоя под окном кухни Пальма. Потом она откашлялась и еще раз крикнула: — Ты должен нести его к могиле. — Она зажмурила глаза, крича эту фразу, иначе бы эта фраза не прокричалась, ее и вышептать казалось слишком громко. — Иначе нельзя, Пальм, — снова крикнула Сельма, дважды.

Пальм не открыл, и все прошло по-другому.

Теперь, перед домом Пальма, она немного подумала, не вернуться ли ей назад к Эльсбет или назад к оптику, не попросить ли их помочь ей кидать собакам ломти колбасы. Но решила, что это слишком хлопотно.

Сельма всегда находила слишком хлопотным и неудобным просить о помощи. А самым обременительным было потом благодарить, считала она. Лучше она упадет с приставной лестницы, которую некому подержать, лучше пусть ее ударит током от оголенного провода или кожухом от мотора, лучше пусть у нее будет прострел в пояснице от тяжелой ноши, лучше она провалится под пол в собственной квартире, чем примет помощь и потом вынуждена будет обстоятельно благодарить за нее.

Сельма наклонилась, вытянула вперед руки и вывалила содержимое своего пакета на землю. Она пыталась в наклоне не дать мне сползти с ее спины, а межпозвоночные хрящи Сельмы тоже пытались не сместиться, и даже теперь, с налившейся кровью головой и возмущенными межпозвоночными хрящами, Сельма все еще находила все это менее хлопотным, чем благодарить. Она бросала ломти колбасы снизу, не разгибаясь, через охотничий забор Пальма. Она бросала их собакам, пришедшим в неистовство.

Сельма крепко удерживала меня, когда снова распрямлялась, она стонала, а ее межпозвоночные хрящи многоголосо вторили ей. Она подошла к дому с задней стороны, там была дверь в подвал, и она оказалась незапертой.

Из подвала Сельма поднялась по лестнице в дом и пошла через кухню, пытаясь не замечать недоеденный ломоть хлеба, намазанный «Нутеллой», который все еще лежал на тарелке, прошла через гостиную, где пыталась не смотреть на детскую пижаму с Обеликсом из мультика, отброшенную на спинку дивана, и дошла до спальни.

Спальня у Пальма, похоже, годами не проветривалась. Огромный темный шкаф стоял там как часть мрачного ансамбля, рядом темная двуспальная кровать, один матрац лежал без простыни, пожелтевший, а на втором было смятое постельное белье, подушка в ногах. Было сумеречно. Сельма включила свет.

Пальм лежал на полу, на боку. Он спал. Голова его покоилась на школьном ранце Мартина.

Этот ранец нашли отлетевшим метров на сто от рельс. Он был почти цел, только ремень для правого плеча порвался.

Сельма села на кровать, на ее развороченную сторону. Она стянула меня со своей спины через плечо к себе на колени, теперь моя голова лежала у нее на сгибе локтя. Сельма чувствовала, как колотится ее сердце — неравномерно, она в эти дни то и дело чувствовала, как ее сердце делает шаг в сторону, словно оптик, когда его начинают донимать и шпынять внутренние голоса.

Она посмотрела на Пальма, тот спал, посмотрела на меня, я тоже спала. Два разбитых сердца и одно расстроенное, с перебоями, подумала Сельма. Потом она подумала про Железного Генриха из сказки и про его сердце, закованное в три железных обруча, и тогда она запрокинулась навзничь и упала на одеяло Пальма, пропахшее шнапсом и яростью, то был озлобленный, лающий запах.

Прямо над головой Сельмы висела лампа с плафоном, на дне плафона скопилось много мертвых мотыльков с их мертвыми мотыльковыми сердцами. Сельма закрыла глаза.

На веках у нее изнутри всплыло неподвижное остаточное изображение, в котором то, что на самом деле темно, кажется светлым, а то, что на самом деле светло, видится темным. Она видела Генриха, уходящего по улице, он снова и снова оборачивался, чтобы помахать ей, самый последний, самый-самый последний раз, Сельма видела на внутренней стороне своих век застывшее навек движение самого-самого последнего взмаха, замершую улыбку, а темные волосы Генриха были светлыми, а его светлые глаза очень темными.

Так Сельма лежала долго. Потом снова взгромоздила меня на плечо. Она немного пошатнулась, сердце сделало шаг вправо. Вставая, Сельма стянула за собой одеяло с кровати и тащила его за собой, пока оно не легло поверх Пальма и его ног. Тогда она его отпустила.

— Да отложи ты ее, — сказал оптик.

— Мне надо бы ее обследовать, — сказал мой отец.

— Ей надо бы что-нибудь съесть, — сказала моя мать.

— Ты уже совсем согнулась, — сказала Марлиз.

— Тебе надо бы что-нибудь съесть, — сказала Эльсбет.

Все что-нибудь говорили, кроме меня, Пальма и Аляски.

— Ее не получается отцепить, — отвечала Сельма, и:

— Да она проснется, — и:

— Она не такая уж и тяжелая.

Последнее было неправда, я была тяжелая как камень.

Сельма собиралась делать то, что делала всегда, потому что иначе возникала опасность уже никогда ничего не делать, и тогда, как у умершего почтальона на пенсии, кровь и рассудок свернутся комочками, и умрешь или сойдешь с ума, а Сельма сейчас не могла себе позволить ни того, ни другого.

Поскольку был четверг, а Сельма делала это каждый четверг, она включила свой сериал. Я спала у нее на коленях. В сериале в самом начале совершенно незнакомый мужчина в хорошем настроении вошел через портал господского дома в викторианском стиле, и Мелисса приветствовала его как Мэтью, хотя он не был Мэтью. Сельма придвинулась ближе к экрану и смотрела во все глаза, но этой действительно был не Мэтью, он был всего лишь отдаленно похож на него. По-видимому, тот актер, который всегда играл Мэтью, больше не хотел работать в этом сериале или его переманили на другой сериал, а может, он умер, и поэтому быстренько взяли кого-то похожего на Мэтью.

Сельма выключила телевизор и начала писать письмо в редакцию телевидения. Она писала, что так дело не пойдет. Она писала, что человека, который умер или его перевербовали, нельзя просто так заменить другим, который потом притворяется, будто всегда был Мэтью; такое дешевое решение нельзя себе позволять ни в деревне, ни в американских викторианских господских домах, это недостойно.

Сельма изложила все это на трех плотно исписанных страницах. Потом пришел оптик, он застал Сельму за этим письмом, она сидела за кухонным столом, а я лежала на животе поперек ее колен как одеяло. Сельма подняла голову, посмотрела на него, и оптик протянул ей носовой платок.

Поскольку Сельма как можно скорее хотела вернуться к тому, что делала всегда, она пошла в семь часов вечера прогуляться на ульхек.

— Идем, Аляска, — сказала она, но Аляска не хотела, Аляска тоже хотела в эти дни только одного: спать.

На ульхек оптик шел позади Сельмы — на тот случай, если у меня или у Сельмы сместятся позвонки. Оптик смотрел под ноги, у него болели глаза от слез, от слишком частых проверок поля зрения на приборе под названием «Периметр». Кроме того, он находил, что здесь по-прежнему не на что смотреть. Симфоническую красоту, которую оптик предлагал для любования нам с Мартином, куда-то убрали как театральный задник, отслуживший свое.

На третий вечер на ульхеке начался дождь. Оптик предусмотрительно захватил с собой плащ Сельмы и ее колпак от дождя: прозрачную шапочку с белыми крапинками. Он накинул плащ поверх меня на спине Сельмы, надел колпак на голову Сельмы, чтобы не вымокла ее прическа, и осторожно завязал завязочки под подбородком. Потом они пошли дальше, но недалеко, потому что Сельма резко остановилась, и оптик, который на это не рассчитывал, наткнулся на нее сзади. Сельма пошатнулась, оптик подхватил ее, стараясь стабилизировать собой Сельму и меня, как он делал это с подпиленной сваей охотничьей вышки.

— Честно говоря, она уже становится тяжеловата для меня, — сказала Сельма.

Она развернулась и пошла назад. Впервые со дня сотворения мира она не провела на ульхеке свои положенные полчаса. Оптик немного растерялся, когда Сельма пошла не вверх по склону к своему дому, а шла все дальше и дальше вниз, до самого магазина. Она направилась к сигаретному автомату.

— У тебя есть мелочь? — спросила она, сдвигая меня с плеча подальше на спину, так что моя голова свисала уже над ее попой.

Сельма раньше курила, когда Генрих был еще жив, на многих черно-белых снимках, где она была с ним, у обоих в уголке рта торчало по сигарете, а если нет, говорила Сельма, то лишь потому, что сигареты выпали: так сильно они хохотали. Сельма перестала курить, когда была беременна моим отцом, и стала одной из тех, кто укоризненно отмахивается от дыма и возмущенно кашляет, если кто-нибудь курит в четырех метрах от нее.

— Сельма, это действительно не повод снова начинать курить, — сказал оптик, и уже через четверть секунды после того, как эта фраза его покинула, он знал, что она была самой дурацкой за долгие годы, и это в то время, которое не скупилось на дурацкие фразы. Она была глупее, чем фраза про якобы время, которое якобы лечит, глупее, чем фраза о якобы неисповедимых путях Господних.

— Тогда подскажи мне лучший повод, — сказала Сельма, — назови мне хотя бы один повод в целом мире, который был бы лучше этого.

— Извини, — сказал оптик, достал портмоне из кармана пиджака и дал Сельме четыре марки. Сельма бросила их в автомат и потянула за желобок первой попавшейся ячейки. Но желобок не поддавался. Сельма сперва тянула, потом дергала, она дергала и за все остальные ящички, моя голова у нее за спиной покачивалась из стороны в сторону. Ни один их ящичков не поддался.

— Идиотский поганый аппарат, — сказала Сельма.

— Оставь, — сказал оптик. — У меня есть сигареты.

— У тебя? Ты же не куришь.

— По-видимому, уже курю, — сказал оптик.

Он достал свои сигареты и зажигалку из кармана брюк, выбил сигарету из пачки, раскурил ее и отдал Сельме. Сельма глубоко затянулась, до самого пупка. Потом прислонилась свободным плечом к сигаретному автомату и закрыла глаза.

— Блаженство, — сказала она.

Сельма выкурила всю сигарету с закрытыми глазами, прислонившись к автомату, с прозрачным колпаком от дождя на голове, и оптик смотрел на нее. Красота Сельмы была единственное, что не проходило, и за длину сигареты оптику пришло в голову не меньше дюжины начал письма. Он посмотрел вверх, в теперь уже темнеющее небо. Над оптиком открывалось необозримое пространство, в котором скоро появятся светлые точки, но не появится ни малейшей возможности просигнализировать им, что их видят.

Сельма открыла глаза, бросила окурок на землю и тщательно раздавила его.

— А я и не знала, — говорила она при этом, — что ты куришь.

И оптик чуть было не сказал: «Ты много чего не знаешь, Сельма, да, кое-чего ты не знаешь», — но тут внутренние голоса затолкали его так, что оптик даже пошатнулся на полсекунды.

— Совсем неподходящее время, — сказали голоса, и на сей раз — в виде исключения — были правы.

Сельма и оптик пошли назад к нашему дому. Сельма стянула меня с плеча к себе на живот, она уже наловчилась в этом, и легла со мной на кровать.

Оптик сел на край кровати. Он еще никогда здесь не сидел. Кровать Сельмы, кровать, на которой она иногда видела во сне окапи, была узкой, поверх пышного одеяла лежала простеганная накидка в крупный цветок.

Сельма включила лампу на ночном столике. Рядом стоял складной дорожный будильник с футляром из бежевого кожзаменителя и очень громко тикал. Над кроватью Сельмы висела картина в золоченой раме: мальчик со свирелью, счастливо расположившийся среди барашков.

Если бы оптик присмотрелся к картине, он бы заметил, что мальчик выглядел таким безмятежным, будто его никто никогда не задирал. Если бы глаза оптика были способны видеть что-либо, кроме Сельмы и меня, он бы все здесь нашел красивым: поносный цвет кожзаменителя на будильнике, слишком громкое его тиканье, стеганое покрывало и его рисунок в крупный цветок, тучных барашков, лампу на ночном столике из латуни и матового стекла в форме колпака гнома; так обширна была затаенная любовь оптика, что все попадавшее в поле ее зрения становилось предметами возвышенной красоты. Но оптик ничего не видел, кроме Сельмы и меня, как мы лежали на кровати, повернувшись друг к другу, мои руки обвиты вокруг шеи Сельмы.

Сельма посмотрела на оптика. Он кивнул.

— Луиза, — шепнула Сельма, — отпусти уже меня. Пора.

Она взяла мои ладони, и они послушно отделились от нее. Я повернулась на спину, не открывая глаз.

— Все еще здесь? — спросила я.

Сельма и оптик переглянулись, и тогда Сельма сотворила мир второй раз.

— Нет, — сказала она. — Здесь уже не все. Но мир еще есть. Весь мир минус один.

Я повернулась на бок и поджала ноги, мои колени коснулись живота Сельмы, она погладила меня по голове.

— Аляска еще недостаточно большая, — сказала я.

Сельма и оптик снова переглянулись, оптик смотрел вопросительно, и Сельма беззвучно, одними губами сформировала слово, но оптик не смог его прочитать, поэтому она повторила немое слово еще раз, а поскольку оптик все еще не понимал, она изобразила это слово гримасой на лице — «боль», и это выглядело так комично, что оптик чуть не засмеялся.

— Это верно, — сказала Сельма. — Аляска еще далеко недостаточно большая.

— И недостаточно тяжелая, — сказала я. — Какое животное на земле самое тяжелое?

— Слон, я думаю, — сказала Сельма, — но и его не хватит.

— Нам надо десять слонов, — сказала я, а оптик откашлялся:

— Извините, но все неправильно, — сказал он. — Самое тяжелое животное на свете не слон, а синий кит. Взрослый синий кит весит до двухсот тонн. Тяжелее нет на свете никого.

Оптик нагнулся ко мне. Он был рад, что может хоть что-то объяснить в такое время, которое скупилось на достоверные объяснения — и не потому, что не хотело их давать, а потому что не имело их.

— Один только язык синего кита весит столько, сколько целый слон, — сказал он, — а сам кит весит в пятьдесят раз больше своего языка. Только представьте себе такое.

Сельма смотрела на оптика.

— Откуда ты все это знаешь? — прошептала она.

— Понятия не имею, — прошептал оптик.

— Звучит как-то выдуманно, — прошептала Сельма, и оптик ответил тоже шепотом:

— Но я думаю, это правда.

— Если весишь всего в пятьдесят раз больше своего языка, то ты легкий, — сказала я.

— Нет, если ты синий кит, — сказала Сельма.

— Одним выдохом синего кита можно было бы надуть две тысячи воздушных шаров, — сказал оптик.

Сельма смотрела на оптика во все глаза, и он пожал плечами:

— Факт, — прошептал он.

— Но и две тысячи воздушных шаров очень легкие, — сказала я. — Зачем нужно это делать?

— Что? — спросил оптик.

— Надувать две тысячи воздушных шаров одним выдохом кита, — сказала я.

— Не знаю, — сказал оптик. — Вдруг понадобится для какой-нибудь декорации. Если хочешь что-то отпраздновать.

— Зачем этого хотеть? — спросила я.

Сельма поглаживала меня по лбу не переставая, ее мизинец иногда касался моих закрытых век.

— Сердце синего кита бьется редко: от двух до шести раз в минуту, возможно, оттого, что это очень тяжело, — объяснил оптик. — И сердце у синего кита необычайно тяжелое. Оно весит больше тонны.

— Мартин мог бы его поднять, — сказала я.

— Он мог бы поднять даже десять взрослых синих китов, — сказала Сельма, — причем за один раз. Целый штабель выросших синих китов. Включая их тяжелые языки и сердца.

— Мартин не вырос, — сказала я.

— Тогда бы это было приблизительно две тысячи тонн, — сказал оптик, а Сельма сказала:

— Ему это было бы легко.

— Я не хочу вырастать, — сказала я. И потом какое-то время слышала только тиканье дорожного будильника.

— Я знаю, — сказала наконец Сельма. — Но мы были бы очень рады, если бы ты все-таки решилась на это.

— Верно, — сказал оптик и несколько раз кашлянул, но то, что застряло у него в горле, никак не выкашливалось.

Оптик осторожно погладил меня по щеке, осторожно и медленно, как будто проводил указательным пальцем под особенно трудным словом в гороскопе на пакетике с сахаром.

— Ты не поверишь, Луиза, как мы были бы рады, если бы ты снова решилась вырастать. Дитя мое, — сказал он так быстро и тихо, как торопятся договорить что-то до конца, пока не хлынули слезы и больше уже ничего не сможешь сказать.

Я открыла глаза. Сельма и оптик улыбались мне в сумеречном свете лампы на ночном столике, и по лицу оптика стекали слезы — из-под очков по щекам.

Я огляделась. Спальня Сельмы, весь мир был такой маленький, как желудок синего кита. Сельма гладила меня по лбу, все дальше и дальше.

И дальше.

Дело обстоит следующим образом

Фредерик появился полгода тому назад, в тот день, когда исчезла Аляска. Сельма с вечера не закрыла дверь как следует, утром она стояла нараспашку, и Аляска убежала.

Оптик предполагал, что она убежала искать моего отца, который к тому времени почти непрерывно находился в разъездах. Сельма думала, что Аляска убежала, потому что мы слишком были заняты собой, а на нее не обращали внимания, как на какой-нибудь ландшафт.

Я была занята собой, потому что мне хватало забот с господином Реддером. Я проходила у него обучение, несмотря на телефонные советы моего отца уехать — если не в другую страну на время, то хотя бы в большой город, потому что, по его словам, только вдали становишься кем-то. Я не уехала вдаль, а удалилась всего лишь за угол, в райцентр, в однокомнатную квартиру, в книжный магазин господина Реддера.

— Ну да, — сказал мой отец по телефону, — вы не созданы для приключений, ни ты, ни Аляска.

Сельма была занята собой, потому что она начала страдать ревматизмом. Суставы у нее постепенно деформировались, особенно пальцы левой руки. Мой отец после диагноза звонил из какого-то приморского города и сказал, что Сельма должна вместо ревматизма лучше впустить в себя побольше мира; что он, дескать, говорил с доктором Машке по телефону о Сельме, и доктор Машке в своей кожаной куртке, скрип которой был слышен даже по плохой телефонной связи, сказал, что ревматизм получаешь, когда хочешь удержать вещи, которые не дают себя удерживать. Сельма переложила трубку из левой руки, которая начала деформироваться, в правую и сказала моему отцу, чтобы он унялся, наконец, со своим вечным внешним миром, и мой отец положил трубку.

Мы искали Аляску целый день. Сперва и Марлиз помогала, это Эльсбет ее уговорила, ради свежего воздуха, который Марлиз пошел бы на пользу.

Марлиз через десять минут повернула назад.

— Собака пропала, — сказала она. — Придется вам с этим смириться.

Мы прочесывали лес, спотыкаясь о корневища и перебираясь через упавшие трухлявые деревья, мы отводили от себя низко висящие ветки и снова и снова звали Аляску. Я тащилась за Сельмой, Эльсбет и оптиком, Сельма держалась за оптика, взяв его под руку, Эльсбет шла справа от Сельмы в своих стоптанных туфлях-лодочках. Им всем троим было около семидесяти. На прошлой неделе мы отпраздновали мой двадцать второй день рождения, оптик ткнул пальцем сквозь пламя свечей над пирогом.

— Как можно быть такой молодой? — спросил он.

— Сама не знаю, — ответила я, хотя оптик задавал этот вопрос не мне, а так, в пространство.

Аляска уже тогда была много старше, чем вообще полагается быть собаке. Сельма недавно видела по телевизору документальный фильм про преступников, которые крадут собак и, по словам Сельмы, превращают их в подопытных животных. Сельма была очень обеспокоена.

— Я не думаю, чтобы именно Аляску превратили в подопытное животное, — сказала Эльсбет. — Ну что можно проверить на старой собаке?

— Как стать бессмертным, — сказала Сельма.

Я не верила в бессмертие, которое можно изучать по Аляске, и, наоборот, боялась, что она забилась куда-нибудь умирать. Правда, забиваться куда-нибудь было не в характере Аляски, но ведь до сих пор и умирать было не в ее характере. При каждом приближении к упавшему дереву или к куче листвы я боялась, что именно это место Аляска могла облюбовать себе для того, чтобы залечь умирать.

Я еще с утра, когда мы заметили пропажу Аляски, позвонила Пальму, потому что боялась, как бы он не пошел на охоту, не перепутал Аляску с косулей и не пристрелил ее.

— Да я бы этого никогда не сделал, Луиза, — сказал Пальм. — Может, помочь вам искать?

Со смерти Мартина, за все минувшие двенадцать лет Пальм больше не выпил ни капли. Вместе с Сельмой они убрали все бутылки — и пустые, и полные, — они стояли под раковиной Пальма, под кроватью Пальма, в шкафах ванной комнаты и спальни. Они с Сельмой сделали пять ходок к контейнеру со старым стеклом.

Пальм сделался набожным. Повсюду в его доме теперь висели цитаты из Библии, большинство из них было связано со светом. Я — свет миру[3], было написано на холодильнике. Я в мир пришел как свет[4], было написано над разделочным столом. Я свет, что превыше всего[5], было написано на темном шкафу в спальне Пальма.

Эльсбет не понимала этого.

— Где же тут смысл? — спрашивала она снова и снова. — Как можно было обратиться к Богу как раз тогда, когда Бог показал Себя со Своей худшей стороны?

Но Сельма сказала, что в этом, пожалуй, больше смысла, чем сдувать в апреле листья с дерева, и что Пальм, в конце концов, всегда хорошо разбирался в освещении и светилах.

Я после смерти Мартина стала бояться Пальма, но это был не тот страх, какой я испытывала к нему раньше. После смерти Мартина я стала бояться боли Пальма. Я не знала, как мне подойти к нему — как не знаешь, можно ли и как подойти к неподвижному животному, которого никогда раньше не видел. Боль вывернула из него все лишнее, а это было, считай, вообще все в Пальме. И злость куда-то ушла, а без злости он был еще страшнее, чем с ней.

Взгляд Пальма теперь больше не был зверским, волосы тоже не лохматились дико, а каждое утро были прилизаны и приглажены, и все равно — как у Мартина — вскоре уже торчал какой-нибудь вихор. Если ему на это указывали, он отвечал:

— Это он указывает, где Господь.

После смерти Мартина Пальм заходил то к Эльсбет, то к оптику, то к Сельме, чтобы обсудить места из Библии. Они оставляли Пальма у себя, насколько он захочет, усаживали в своих кухнях, гостиных или на табурет для проверки зрения. Пальм хотя и инсталлировал в себя за эти годы веру, но никто не мог положиться на то, что она достаточно тверда для непрерывных часов в тихом доме Пальма и достаточно атлетична для того, чтобы взять в рывке, толчке или жиме все то, чего больше не было.

По большей части Пальм обсуждал места из Библии с самим собой, он предвосхищал вопросы для обсуждения, которые ему редко задавали.

— Теперь ты, конечно, хочешь знать, почему Иисус сказал слепому, чтобы тот не возвращался в деревню, — говорил Пальм. — Я могу тебе это объяснить.

Он говорил:

— Наверняка ты уже не раз спрашивала себя, как именно Иисус сделал ходячим расслабленного, ну, это я тебе с удовольствием растолкую, — и Пальм растолковывал, а оптик молчком помешивал в своей кофейной чашке и не противился высказываниям Пальма, и даже Эльсбет, которая по-настоящему старалась выслушивать Пальма и во все вникать, в какой-то момент задремывала, она спала сидя на диване с открытым ртом, а Пальм все равно продолжал свои толкования.

Сельма была единственной, кто действительно задавал Пальму вопросы, и, когда Пальм излагал Библию, она по крайней мере говорила:

— Да, Пальм, я действительно спрашиваю себя об этом, объясни же мне.

Она многое переспрашивала, чтобы продлить его разглагольствования, чтобы он получил себе пару лишних часов, ведь для Пальма, по мнению Сельмы, дело было в этом: еще пару часов не оставаться одному. Время от времени Сельма в его посещения удалялась в ванную комнату и быстренько съедала там штук пять «Mon Chéri» за раз. Из-за начавшейся деформации левой кисти она вскрывала целлофановую упаковку одной рукой, как тогда, когда ей пришлось таскать меня на себе три дня. После «Mon Chéri» она глубоко вздыхала, совала в рот эвкалиптовый леденец и возвращалась в кухню, где Пальм поджидал ее со своими дальнейшими рассуждениями.

Никто из нас не осмеливался притронуться к Пальму. Мы подавали ему руку, и это было все. Мы никогда не обнимали его, не похлопывали по плечу. Ни в коем случае, мы это знали, Пальм не потерпел бы никаких прикосновений. Как будто мог рассыпаться в пыль.

— Нет, спасибо, не нужно, — сказала я, когда Пальм предложил свою помощь в поисках Аляски; я опасалась, что он все время будет цитировать Библию, в конце концов, в Библии много мест, подходящих для того, кто кого-нибудь ищет.

— Желаю вам Божьего благословения в вашем поиске, — сказал Пальм.

— Ищите, и обрящете, — ответила я, чтобы доставить Пальму радость, и это сработало.

Мы искали до самого вечера.

— Аляска! — кричали мы. — Аляска!

Мы обежали две соседние деревни и спрашивали каждого встречного, не видел ли кто очень большую собаку. Эльсбет постоянно спрашивала у нас, не чешется ли у кого-нибудь случайно правая ладонь, и это раздражало не меньше, чем раздражали бы проповеди Пальма. Эльсбет объяснила, что непременно кого-то встретишь, если чешется правая ладонь.

— Нет, — говорили мы, — все еще не чешется.

— Я больше не могу ходить, — сдалась, в конце концов, Сельма.

— Прервемся, — сказал оптик, — завтра утром продолжим поиск. Может, Аляска уже давно сидит перед дверью и ждет нас.

Я не хотела прерываться, я догадывалась, что стоит прекратить поиск — и тот, кого ты ищешь, потерян навсегда. Я боялась телефонного звонка от моего отца. Отец любил Аляску. Он редко ее видел, это упрощает любовь, потому что отсутствующие не могут вести себя плохо. Мой отец звонил по утрам, связь была очень плохая. Сельма ему сказала, что Аляска убежала, хотя мы все стояли вокруг нее и махали руками, чтобы просигналить ей: ничего не говори об исчезновении Аляски, пока не говори. Но Сельма не поняла наших сигналов и только с удивлением смотрела, как мы машем руками, как будто все разом обожгли себе ладони.

— Вы должны непременно ее найти, — сказал мой отец, насколько могла понять Сельма при такой плохой связи, и что он обязательно еще позвонит вечером. Теперь я так и видела перед собой, как Сельма ему скажет, что мы обыскались Аляску, искали всюду, но нигде не нашли. Я так и видела перед собой отца — где-то далеко в телефонной будке, с плохой связью, в которой он ничего не мог расслышать, кроме «всюду» и «нигде».

— Идите-ка вы домой, — сказала я, — а я еще немножечко поищу.

Назад я шла не деревнями, а вдоль края леса. Постепенно темнело. Когда я очутилась на ульхеке, на том лугу, где Сельма стояла в своих снах рядом с окапи, из-за стволов деревьев разом выступили трое мужчин. Они возникли так неожиданно и бесшумно, будто вышли не из леса, а из Ниоткуда.

Я остановилась. Мужчины были с бритыми наголо черепами, в черных монашеских кимоно и сандалиях. Трое монахов выломились из подлеска. Даже внезапный окапи не мог бы оказаться здесь настолько неуместным.

Монахи сосредоточенно смотрели себе под ноги. Когда они, наконец, подняли головы — в нескольких шагах от меня, — то заметили меня и остановились.

Они стояли передо мной в ряд. Это выглядело как очная ставка в Месте преступления, когда за отражающим стеклом выстраивают людей, среди которых свидетель должен опознать подозреваемого в преступлении. Чтобы затруднить свидетелю опознавание, все выстроенные чем-то похожи друг на друга. «Преступник был в черном монашеском кимоно, — сказал бы в данном случае свидетель, — и с дружелюбной улыбкой».

— Добрый вечер, — сказал монах, стоящий посередине. — Мы не хотели вас напугать.

Я не была напугана, и только теперь, когда средний монах это произнес, я испугалась, словно свидетель, без сомнений опознавший преступника. У меня закружилась голова, я сделала шаг вправо — не потому, что меня что-то подбивало снаружи или изнутри, а потому, что, когда монах, стоявший посередине, сказал «Добрый вечер», я догадалась, что он одним движением перевернет всю мою неохватную жизнь.

Я всегда считала, что ничего такого нельзя заранее предчувствовать, но здесь, на ульхеке, я заметила, что все-таки можно.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, потому что это был соразмерный вопрос к тому, кто подступается к моей жизни.

— Медитация ходьбой, — сказал монах. — У нас только что было заседание вон в той деревне, — он показал себе за спину, это означало «за лесом», — в доме с этим достославным названием.

— Дом самоуглубления, — подсказала я.

Одна вдова в соседней деревне несколько лет назад переоборудовала свой дом в резиденцию для гостей и сдавала его чаще всего на выходные группам терапии. Когда я была еще ребенком, в моду вошла крикотерапия. Иногда мы с Мартином захаживали в соседнюю деревню, и из Дома самоуглубления слышались пронзительные крики, а рольставни всех окружающих домов были опущены. Мы с Мартином находили все это веселым и кричали в ответ так громко, как только могли, пока какой-то отчаявшийся местный житель не вышел из своего дома и не сказал: «Вот только вас еще не хватало».

— А вы? — спросил монах посередине.

Он еще был тогда «монах посередине», у него еще не было имени, он еще мог оказаться Йорном или Сигурдом, что было бы неудачно перед лицом того еще не свершившегося факта, что в следующие годы мне придется семьдесят пять тысяч раз произносить это имя и сто восемьдесят тысяч раз повторять его мысленно.

— Я ищу Аляску, — сказала я.

Один из монахов начал посмеиваться, он был приблизительно в возрасте, какого к этому времени достиг крестьянин Хойбель.

— Это метафора? — спросил монах посередине.

— Нет, — сказала я, но потом подумала про моего отца и доктора Машке. — Да, — сказала я, — это и метафора тоже. Но в первую очередь это собака.

— Когда она убежала?

— Я думаю, прошлой ночью, — сказала я, потому что время расплывчато, потому что больше уже не знаешь точно, что значит прошлая ночь и что будущая, когда догадываешься, что жизнь вот-вот перевернется.

Монах посередине посмотрел на древнего монаха, тот кивнул.

— Мы вам поможем, — сказал он после этого.

— Искать собаку? — спросила я, потому что в размытое время становишься тугодумом.

— Вот именно, найти собаку, — сказал монах.

— Искать, — поправила я.

— Найти, — настаивал он.

— Это приблизительно одно и то же, — заметил древний монах.

— Вы буддийские монахи, — сказала я, и все трое кивнули, как будто это был ответ на вопрос викторины с дорогостоящими призами.

— А как выглядит ваша собака? — спросил древний монах.

— Большая, серая и старая, — сказала я.

— Хорошо, — сказал древний монах, — мы рассредоточимся.

Он развернулся и пошел прямиком назад, в лес. Второй монах повернул направо. Тот монах, который был монахом посередине, скользнул ладонью по моему плечу и улыбнулся мне. Его глаза были очень голубые, почти бирюзовые. «Голубые, как Мазурские озера», — скажет потом Сельма. «Голубые, как средиземноморская синь под средиземноморским солнцем», — скажет потом Эльсбет. «Это скорее цианисто-кобальтовая, синеродная голубизна, если быть точным», — скажет оптик. «Голубые они и есть голубые», — скажет Марлиз.

— Хотите, пойдем вместе? — спросил он. — Меня, кстати, зовут Фредерик.

Мы шли рядом, мы смотрели во все стороны, и снова и снова я поглядывала на Фредерика краем глаза, как Сельма во сне смотрела на окапи. Фредерик был рослый, он закатал рукава своего кимоно, руки у него оказались загорелыми, как будто он только что вернулся из летнего отпуска, на темной коже выделялись светлые волоски, и было ясно, что и на голове у Фредерика были бы светлые волосы, если бы он их не сбривал.

Мы долго ничего не говорили. Я лихорадочно соображала, о чем бы его спросить, но поскольку вопросов бывает слишком много, когда рядом с тобой по ульхеку вдруг идет буддийский монах, который собирается перевернуть твою жизнь, то все вопросы переклинивает, и ни один нельзя отделить от другого.

У Фредерика же, судя по его виду, не было никаких вопросов. Я думала, что у буддийских монахов, возможно, в принципе не бывает вопросов, но это оказалось не так. Фредерик рядом со мной тоже размышлял, с какой стороны подойти к переклинившим вопросам. «А ты как думала, — написал он много позже, — такое ведь случается не каждый день».

Фредерик полез в карман своего кимоно и достал шоколадный батончик «Марс». Развернул его и протянул мне:

— Хочешь?

— Нет, спасибо, — сказала я.

— А что за собака Аляска?

— Это собака моего отца, — сказала я.

Мы шли по ульхеку. Фредерик ел свой «Марс», то и дело поглядывая на меня, а потом снова на ландшафт, который будто принарядился — как Эльсбет в воскресенье, ожидая гостей; колосья и впрямь золотились, на небе ни облачка.

— Красиво здесь у вас, — сказал Фредерик.

— Да, не так ли, — сказала я, — великолепная симфония из синего, зеленого и золотого.

Все во Фредерике было светлое — отсутствующие волосы на голове, присутствующие бирюзовые глаза. Ну как можно быть таким красивым, думала я, я думала это в точности с той же интонацией, с какой оптик задавал в пространство вопрос, как можно быть такой молодой.

И тогда я остановилась. И задержала Фредерика за рукав его монашеского кимоно.

— Дело обстоит следующим образом, — сказала я. — Мне двадцать два года. Мой лучший друг погиб, потому что прислонился спиной к плохо закрытой двери местного поезда. Это было двенадцать лет назад. Всякий раз, когда моя бабушка видит во сне окапи, кто-нибудь после этого умирает. Мой отец считает, что кем-то становишься только вдали, поэтому он странствует. Моя мать — хозяйка цветочного магазина, и у нее отношения с владельцем кафе-мороженого по имени Альберто. Вот у этой охотничьей вышки, — я показала на приграничный луг, — наш оптик подпилил сваи, потому что хотел погубить охотника. Оптик любит мою бабушку и не говорит ей об этом. А я прохожу обучение на продавщицу книжного магазина.

Все это я еще никогда никому не говорила, потому что частично это были вещи, и без того известные всем, кого я знала, а частично вещи, которые никому не следовало знать. Все это я выложила Фредерику, чтобы он сразу был в курсе дела.

Фредерик смотрел через поля вдаль и слушал меня как человек, который пытается как следует запомнить описание пути.

— Вот, собственно, и все, — сказала я.

Фредерик положил ладонь на мою руку, которой я все еще удерживала его за рукав, и продолжал смотреть вдаль.

— Это она? — спросил он.

— Кто?

— Аляска, — сказал Фредерик.

Из неразличимого далека в нашу сторону что-то мчалось, маленькое серое нечто, становясь по мере приближения все больше, и все больше походило на Аляску, и, когда оно совсем подбежало, когда оно дорвалось до нас, оно действительно оказалось Аляской.

— Кем-то становишься не только вдали, но и вблизи, — сказал Фредерик, а я присела и обвила руками шею запыхавшейся собаки, в шерсти которой запуталось множество веточек и листьев.

— Какое счастье, — говорила я, — какое счастье, и где ты столько пропадала? — И было в виде исключения удивительно, что Аляска ничего не отвечала.

Я выщипала листики и ветки из ее шерсти и проверила, не ранена ли она где. Но все было в целости.

— И правда красивая собака, — сказал Фредерик, в первый и единственный раз говоря мне неправду. Аляска была дружелюбная собака, но уж красивой не была никак.

Я выпрямилась, мы стояли с Фредериком друг перед другом, и я соображала, что бы мне еще быстренько и нарочно потерять, чтоб было что искать вместе с Фредериком.

Фредерик поскреб свой голый череп.

— Тогда мне надо бы возвращаться, — сказал он. — Как же мне отсюда пройти до Дома самоуглубления?

— Мы тебя проводим, — воскликнула я громче, чем следовало, такая счастливая, какой бываешь, когда предсказуемое прощанье делается немного непредсказуемее, — мы проводим тебя прямо до самого Дома самоуглубления.

Мы пошли к краю леса, Аляска между нами, я опиралась рукой о ее спину как о перила. Мы шли все время прямо, пока не показалась — слишком быстро — соседняя деревня.

— Дело обстоит следующим образом, — вдруг сказал Фредерик, когда мы почти дошли до Дома самоуглубления, — вообще-то я из Гессена.

— А я думала, ты Ниоткуда.

— Это приблизительно то же самое. Два года назад я прервал свою учебу, чтобы…

— А сколько тебе лет? — перебила я, потому что все вопросы вдруг распутались и теперь лежали наготове для использования.

— Двадцать пять. Я прервал учебу, чтобы пожить в Японии в монастыре, и…

— Почему?

— Не перебивай меня поминутно, — сказал Фредерик. — Я тебя не перебивал. Я пробыл один раз пару недель в буддийском монастыре. И потом сделал выбор в пользу этого пути. Кстати, который час?

Теперь мы стояли перед Домом самоуглубления. На двери висел небольшой декоративный веночек. Этот сорт изделий был мне знаком, Дом самоуглубления явно купил его в магазине моей матери. Венок назывался Осенний сон и был утыкан текстильной листвой осенних расцветок, полных настроения. Но сейчас все-таки лето, подумала я, для осеннего сна еще рановато.

Фредерик достал из кармана наручные часы.

Еще рано, — мысленно подсказывала я.

— Уже поздно, — сказал он, — мне уже надо быть там.

Аляска уселась перед Фредериком, как будто хотела преградить ему путь.

— Спасибо за помощь, — тихо сказала я, потому что не получалось долго обманывать прощанье, спрыгивая с его лопаты. Разве что, думала я, Дом самоуглубления сейчас рухнет на месте, потому что его стены обветшали вследствие многих сеансов крикотерапии.

Фредерик посмотрел на меня.

— До свидания, Луиза, — сказал он, — это было настоящее приключение — познакомиться с тобой.

— С тобой тоже, — сказала я.

Фредерик погладил меня по плечу. Я закрыла глаза, а когда снова их открыла, Фредерик уже уходил через дверь. Дверь начала закрываться за ним, и я догадалась, что это была та дверь, которая, в отличие от других дверей, закроется безупречно, не оставив ни щелочки.

Когда умираешь, говорят, вся жизнь проносится перед тобой. Иногда это должно происходить очень быстро — если, например, откуда-нибудь выпал или чувствуешь под подбородком дуло ружья. Пока дверь закрывалась за Фредериком, я думала со скоростью падения из окна, что Аляска искала приключений, хотя мой отец отказывал ей во всякой авантюрности. Я думала, что об авантюрности нельзя судить, если знаешь друг друга уже давно, и твою пригодность к приключениям может оценить лишь кто-то другой, кто случайно выломился из подлеска. Глядя, как за Фредериком закрывается дверь, я думала о его словах — что он сделал выбор в пользу этого пути, и я думала, что сама я еще никогда не делала выбор в пользу чего-нибудь, со мной всегда что-нибудь случалось само, я думала, что еще ничему по-настоящему не сказала «да», а всего лишь не говорила «нет». Я думала, что нельзя дать себя запугать этим насупленным прощаньям, очень даже можно спрыгнуть с их лопаты, ибо, пока никто не умер, любое прощанье — спорный вопрос, а уж тем более закрывание двери с веночком из преждевременной осенней листвы. И в самый последний момент, пока дверь не защелкнулась на замок, пока пробегающая перед глазами жизнь не разбилась об асфальт, я метнулась вперед и всунула в щелочку двери ступню.

— О, — сказал Фредерик, потому что я ударила его этой дверью по лбу.

— Извини, — сказала я, — но мне еще нужен твой номер телефона.

Я улыбнулась Фредерику, потому что я действительно впустила в себя мир и потому что одно это было уже ни с чем не сравнимо; мне казалось почти безразличным, если мир сейчас скажет мне: «Пошла к чертям».

Фредерик потирал лоб.

— Звонить по телефону — это так сложно, — сказал он. — Мы, собственно, никогда никому не звоним.

— Все равно дай мне его, — настаивала я.

Он улыбнулся:

— Какая ты упорная, — сказал он, а этого мне еще никто никогда не говорил. Он достал из кармана ручку — Есть куда записать?

— Нет, — я протянула ему руку: — Записывай сюда.

— Одной ладошки не хватит, — сказал Фредерик.

Я вывернула руку другой стороной, Фредерик взял меня за запястье и записал номер на внутренней стороне предплечья. Ручка щекотала кожу, Фредерик писал и писал, номер тянулся от основания ладони чуть ли не до локтя. А телефонные номера, известные мне, были почти все четырехзначные.

— Спасибо, — сказала я, — вот теперь тебе уже точно пора.

— Тогда до свидания, — сказал Фредерик, повернулся и закрыл дверь.

— Идем, Аляска, — позвала я, и, когда мы уходили, когда мы ушли довольно далеко от Дома самоуглубления, дверь снова открылась.

— Луиза, — окликнул Фредерик, — а что, собственно, такое окапи?

Я обернулась.

— Окапи — это ошибка природы, нелепое животное, живущее в тропических лесах, — крикнула я. — Это последнее крупное млекопитающее, открытое человеком. Оно выглядит как смесь зебры, тапира, косули, жирафа и мыши.

— Никогда не слышал, — крикнул Фредерик.

— Пока, — крикнула я.

Дверь закрылась, и я поклонилась Аляске — за отсутствием другой публики; я поклонилась как Мартин после того, как победно выжал палку. Как-никак я успела вставить в дверь носок ступни. Как-никак я просветила Фредерика насчет животного, после которого уже никто не мог появиться.

Мы с Аляской всю дорогу до нашей деревни бежали бегом. Оптик и Сельма, сидевшие на крыльце нашего дома, вскочили и побежали нам навстречу.

— Наконец-то ты явилась, — кричали они. — Слава Богу, и где тебя только носило?

И Аляска молчала, и я молчала тоже, потому что я запыхалась.

Когда Сельма и оптик как следует поздоровались с Аляской, они подняли головы ко мне:

— Что это с тобой? — спросила Сельма, потому что вид у меня был такой, будто я в последний момент вырвала Аляску из рук преступников, которые чуть было не превратили ее в подопытное животное, а меня переработали неизвестно во что.

— Он монах, — сказала я. — Буддийский монах. Он живет в Японии.

— Кто? — спросил оптик.

— Минутку, — перебила нас Сельма, потому что был вторник и на лугу у опушки леса показалась косуля. Сельма к этому времени разрешала Пальму все, но только не косулю. Это уже много лет была совсем не та, прежняя косуля, роль прежней косули давно уже взяла на себя другая косуля, но это, в отличие от замены актеров в сериале, Сельме было безразлично. Она пошла к гаражу, открыла дверь и с грохотом снова ее захлопнула. Косуля метнулась и исчезла, Сельма вернулась и села рядом с оптиком на ступеньку. Оба смотрели на меня выжидательно, как будто я объявила им, что расскажу сейчас стихотворение.

— Так кто же? — спросил оптик.

Я рассказала про монахов, которые выломились из чащи, про монаха посередине, которым был Фредерик, про Гессен и про Японию и про то, что я в последний момент успела всунуть ступню в дверь Дома самоуглубления. Все это я рассказывала на одном дыхании, как будто все еще продолжала свой бег — на месте.

— Но что делают буддийские монахи из Японии в наших местах? — спросил оптик.

— Медитацию ходьбой, — торжественно ответила я.

Я предъявила им обоим мое предплечье, как пациенты подставляли раньше руку моему отцу, чтобы он взял кровь.

— Надо переписать номер, пока он не стерся. Вы когда-нибудь видели такой длинный номер телефона?

— Чем длиннее номер, тем дальше от нас тот, кому он принадлежит, — рассудила Сельма.

Мы пошли в дом и сели за кухонный стол. Оттого, что Сельма так рада была снова видеть Аляску, она взяла ее к себе на колени. Никто ни разу не брал ее на колени с тех пор, как она выросла; Сельма совсем потерялась позади Аляски.

Оптик, сидя рядом со мной, достал из нагрудного кармана рубашки перьевую авторучку и надел очки. Я положила перед ним на стол свое предплечье, и оптик принялся переписывать цифры на листок. Это длилось долго.

— Этот номер наверняка выдаст очень красивую мелодию, — сказал оптик.

Сельма недавно устранила телефонный аппарат с наборным диском, теперь у нее был новый, с кнопками, каждая из которых издавала свой писк.

— Да, вероятно, «Свадебный марш», — сказала Сельма из-за Аляски.

Оптик управился и подул на чернила, чтобы они не размазались.

— Спасибо, — сказала я, встала и прикрепила листок к доске для записок над холодильником.

Мы с оптиком стояли перед этим телефонным номером, как раньше стояли перед вокзалом, когда оптик объяснял мне и Мартину часы и сдвиг во времени между часовыми поясами.

— Ну, не знаю, — сказала Сельма, все еще скрытая позади Аляски; это выглядело так, будто Аляска стала чревовещать. — А поближе что, никого не нашлось? Вот Нетте, например, из твоего училища?

— К сожалению, нет, — сказала я.

Новый телефонный аппарат зазвонил. Я подбежала и сняла трубку, и я знала, что это звонит мой отец, еще до того, как он успел сказать:

— Алло, связь, к сожалению, очень плохая.

— Я его нашла, папа, — сказала я. — Собаку тоже.

Я хотел бы услышать, как чувствует себя Аляска

Когда безоговорочно хочешь кому-нибудь позвонить и так же безоговорочно боишься этого, то вдруг замечаешь, как много есть на свете телефонов. Новенький с иголочки кнопочный телефон в гостиной Сельмы, а в квартире на втором этаже элегантный, узкий телефон моей матери. Телефон был в служебной комнате оптика, был окутанный в охотничье-зеленый бархат телефон на приставном столике Эльсбет. Был телефон в моей квартире в райцентре и телефон рядом с кассовым аппаратом в книжном магазине господина Реддера. По дороге от моей квартиры до книжного магазина стояла желтая будка с телефоном-автоматом.

— Мы-то готовы, — словно говорили все эти аппараты, — дело не в нас.

И оптик был готов. Как раз на следующий день после того, как Фредерик выломился из подлеска, он явился в книжный магазин с целым списком буддийской литературы. Ни одной книги из этого списка у нас в запасе не оказалось. Когда господин Реддер позвонил книжному оптовику, чтобы сделать заказ, и оптовик, и господин Реддер пришли в отчаяние от фамилий японских авторов. Господин Реддер выкрикивал буквы непонятных имен в трубку так, будто оптовик находился в открытом море.

Когда книги поступили, оптик сел со стопкой книг и маркером-выделителем за кухонный стол Сельмы. Он читал в высшей степени сосредоточенно и очень многое выделял маркером; при этом он то и дело бормотал:

— Сельма, говорю же тебе, все это просто чудесно.

Сельма сидела напротив оптика. Она уже заштопала чулки, заполнила квитанции и теперь клеила марки на конверты, разглаживая их указательным пальцем искривленной левой руки. Она всегда все делала так, будто в первый или в последний раз, думал оптик. И потом сказал:

— А ты знала, что нет никакого «Я»? Что так называемое «Я» это не что иное, как дверь на петлях, через которую входит и выходит дыхание?

— Сам ты дверь на петлях с румяными щеками, — сказала Сельма.

— Подыши, — сказал оптик.

— Я дышу всю мою жизнь.

— Да, но надо правильно, — сказал оптик, сделал глубокий вдох и потом выдох. — Здесь написано, что всякое просветление начинается и заканчивается очищением основы, — сказал он, — ты это знала?

— Этого я не знала, — сказала Сельма, — но я надеялась на это.

— А ты знала, что вообще-то ничто не может пропасть?

Сельма посмотрела на оптика. Потом положила последний конверт с маркой к стопке остальных и встала.

— Знаешь, мне хватает и разъяснений Пальма. Было бы хорошо, если бы ты не вел со мной просветительскую работу.

— Извини, — сказал оптик. И продолжал читать. — Только еще одно, Сельма, — сказал он минуту спустя, — совсем короткое. Послушай: Если мы на что-то смотрим, оно может исчезнуть у нас из виду, но если мы не пытаемся его видеть, это нечто не исчезнет. Я этого не понимаю. А ты понимаешь?

— Нет, — сказала Сельма, но что ей было бы кстати, если бы оптик сейчас исчез, да ведь это и не составит труда, если он так и так не имеет своего «Я», но оптик остался сидеть и продолжал делать в тексте пометки.

— Если Луиза ему позвонит, пусть непременно спросит его, что это означает, — пробормотал он, и тут я позвонила Сельме.

— Ну? Ты уже звонила ему? — спросила она.

— Разумеется, нет, — сказала я.

Я еще не позвонила Фредерику, потому что боялась войти в ступор. Всегда, когда речь идет о чем-то важном, я моментально вхожу в ступор. Из-за этого я чуть не провалила выпускной экзамен, я не смогла сдать на права с первой попытки, я вошла в такой ступор, что у меня и машина заглохла, а после собеседования в книжном магазине господин Реддер принял меня вместе с моим ступором только потому, что больше не было претендентов.

— Я решила, что позвоню лучше тебе, — сказала я Сельме. — Как дела-то?

— Хорошо, — сказала Сельма. — Но у оптика не очень. Он утверждает, что он дверь на петлях.

— Скажи ей, пусть спросит у него насчет исчезновения, — напомнил ей оптик.

— И ты должна спросить монаха, как это так, что не видишь того, чего не пытаешься видеть, — сказала Сельма. — Или что-то вроде этого.

— Так, значит, она ему еще не позвонила? — спросил оптик.

— Нет, — шепотом ответила Сельма.

— В буддизме ведь часто речь идет о том, чтобы ничего не делать, — сказал оптик.

— Я зайду сегодня вечером, — сказала я, и, когда я зашла, оптик все еще сидел за кухонным столом и читал, а Сельма орудовала толкушкой для картошки так, будто хотела доказать, что кое-что очень даже может исчезнуть.

— Ну что, похожа я на человека, говорящего без запинки? — спросила я.

— Да, — сказал оптик, который не слушал меня из-за своего чтения.

— Да, — сказала Сельма, которая не слушала меня из-за того, что толкла картошку.

— Тогда я сделаю это прямо сейчас, — сказала я. — Сейчас я ему позвоню.

— Хорошо, — сказали Сельма и оптик, не поднимая глаз от сплошь промаркированного чтения и от картошки, раздавленной до неузнаваемости.

Я пошла в гостиную, сняла трубку и стала набирать номер. Когда я дошла до половины, ко мне вбежал оптик и нажал пальцем на рычажок.

— Не делай этого, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Разница во времени, — сказал оптик. — У них там сейчас четыре часа утра.

Я переночевала на раскладном диване у Сельмы в гостиной — чудовище, обитое вельветом в крупный рубчик. Это я часто делала, спала у Сельмы внизу или у моей матери наверху; в отличие от ночей в райцентре ночи в деревне у Сельмы были бескомпромиссно тихими и темными, какими и полагается быть ночам.

В два часа ночи я проснулась. Включила маленькую лампу на столике у дивана, встала и пошла к окну, обходя опасное для провала место на полу, которое оптик пометил красной изолентой. Снаружи было темно. Ничего не видно, кроме размытого собственного отражения в стекле. На мне была ночная рубашка Сельмы, застиранная, в цветочек и длиной по щиколотки.

Я прибавила восемь часов разницы во времени. Если я не позвоню сейчас, подумала я, то я уже никогда не позвоню, и после этого время сдвинется уже навсегда. Я сняла с крючка телефонный провод, свернутый пружиной, вернулась с телефоном назад к окну и набрала номер Фредерика.

Звонки шли так долго, будто пробивались до Японии с трудом — отсюда до райцентра, что уже было достаточно трудно, потом через Карпаты, украинскую равнину, Каспийское море, через Россию, Казахстан и Китай.

Как раз когда я уже думала, что соединение невозможно, что звонку, начатому в Вестервальде, не пробиться до Японии, на другом конце провода сняли трубку.

— Моши-моши, — ответил живой голос. Это звучало как название детской игры.

— Hello, — сказала я. — I am sorry, I don’t speak Japanese. My name is Luise and I am calling from Germany[6].

— No problem, — сказал бодрый голос, — hello.

— I would like to speak to Frederik, — сказала я в трубку, в темноту за окном, — to Monk Frederik[7], — и это прозвучало так, будто я хотела говорить с горой, названной именем Фредерика.

— No problem, — еще раз сказал голос, и мне понравилось, как мало было там у них в Японии проблем.

Очень долго я ничего не слышала, кроме шорохов в каналах связи. Пока обладатель бодрого голоса искал Фредерика, я подыскивала бодрую начальную фразу. Об этом мне надо было позаботиться заранее, надо было выработать вместе с Сельмой и оптиком первоклассную фразу, но теперь было поздно, теперь даже второклассную первую фразу не отыскать в плотной темноте за окном. Привет, Фредерик, думала я, у меня есть к тебе профессиональный вопрос по части буддизма. Привет, Фредерик, ну как прошел твой полет? Привет, Фредерик, кстати, о Гессене, и тут к аппарату подошел другой монах, который не был Фредериком.

— Hello, — сказал он, — how can I help you?[8]

— Hello, — сказала я и что хотела бы поговорить с монахом Фредериком.

Этот монах передал трубку следующему монаху, который все еще не был Фредериком, и так продолжалось до тех пор, пока я не перездоровалась с шестерыми монахами.

— No problem, — сказал и последний из них, и тогда я услышала на заднем плане быстрые шаги и уже знала, что это были шаги Фредерика.

— Да? — сказал он.

Я держала трубку обеими руками.

— Алло, — сказала я и потом больше ничего.

— Алло, Луиза, — сказал Фредерик, и поскольку это невозможно было не расслышать, он тотчас заметил, что у меня нет первой фразы.

Он в мгновение ока взял ее на себя, он просто сделал так, будто это не я ему позвонила, а он мне.

— Алло, — сказал он. — Это Фредерик, скажи-ка мне, как там Аляска?

Моя ладонь перестала дрожать.

— Спасибо, — сказала я, — большое спасибо.

— Нет проблем, — сказал Фредерик.

— У Аляски все хорошо, — сказала я. — А у тебя как дела?

— У меня вообще-то всегда хорошо, — сказал Фредерик, — а у тебя?

Я прислонилась лбом к стеклу.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила я.

— Да, — сказал Фредерик, — светит солнце. Я смотрю прямо на деревянную хижину напротив. Крыша вся обомшела. А позади хижины горы. Я вижу водопад.

— А я ничего не вижу, — сказала я. — Темно хоть глаз выколи. Который у тебя час?

— Десять часов утра.

— А у нас два часа ночи, — сказала я, и Фредерик засмеялся и сказал:

— На чем-то мы все же должны сойтись.

Я села на подоконник. Ступор уселся рядом со мной, он звучал как Марлиз, когда она говорила: «Это я. Ничего не получится. Смирись с этим».

— И чего ты не видишь? — спросил Фредерик.

— Ель за окном гостиной, сказала я. — А рядом с елью уксусник. Коров на лугу напротив. Яблоню и за ней мостик.

Притворенная дверь гостиной приоткрылась, вошла Аляска и свернулась калачиком у меня в ногах. Я спрыгнула с подоконника и потрепала ее по старой свалявшейся шерсти; снова попыталась смотреть наружу, но видела лишь себя, размытую, и закрыла глаза. Если я сейчас не выйду из своего ступора, то уже ничего не будет, думала я, тогда жизнь повернется не в ту сторону.

— Ты еще здесь? — спросил Фредерик.

Вещи не могут исчезать, когда на них не смотришь, говорил оптик, или что-то в этом духе, и я раздумывала, может, они все-таки могут исчезать, когда с ними разговариваешь.

— Да, — сказала я. — Извини. Я была в ступоре. Я очень расплывчатая.

Фредерик откашлялся.

— Тебя зовут Луиза, — сказал он, — и фамилия у тебя наверняка тоже есть. Тебе двадцать два года. Твой лучший друг погиб, потому что прислонился к неплотно закрытой двери местного поезда. Это было двенадцать лет назад. Всякий раз, когда твоей бабушке приснится окапи, кто-нибудь после этого умирает. Твой отец находит, что только вдали кем-то становишься, поэтому он постоянно в разъездах. У твоей матери есть цветочный магазин и отношения с владельцем кафе-мороженого, которого зовут Альберто. Охотничью вышку на поле подпилил оптик, потому что хотел погубить охотника. Этот оптик любит твою бабушку и не говорит ей об этом. А сама ты проходишь обучение на продавщицу книжного магазина.

Я открыла глаза и улыбнулась оконному стеклу.

— Связь очень хорошая, — сказала я.

— Вот именно, — сказал Фредерик. — Только немного шебаршит.

Я взяла телефон и ходила с ним по гостиной, шнур волочился за мной, а ступор отстал.

— A y тебя сегодня уже была медитация ходьбой? — спросила я.

— Нет, — сказал Фредерик, — но была сидячая медитация. Рано утром. Длилась девяносто минут.

Я подумала про оптика, у которого случается выпадание межпозвоночных хрящей от его главным образом сидячего образа жизни.

— А это не больно?

— Бывает, что и очень больно, — сказал Фредерик. — Но это ничего.

— Почему ты стал монахом?

— Мне это показалось правильным, — сказал Фредерик. — А почему ты учишься на продавщицу книжного магазина?

— Потому что так получилось.

— Но это же хорошо, — сказал Фредерик, — если так получается.

— На тебе все то же черное одеяние?

— Почти всегда.

— Оно не царапается?

— Нет, — сказал Фредерик. — Вообще-то нет. Луиза, с тобой хорошо разговаривать, но мне сейчас, к сожалению, пора идти.

— Будешь медитировать дальше?

— Нет, — сказал он. — Полезу сейчас на крышу и соскребу с нее мох.

Я остановилась перед маркированным местом на полу.

Фредерик перехватил у меня первую фразу, но последнюю он у меня не перехватит, мне придется взять ее на себя. Я отодвигала ее на самый последний момент разговора.

— Ну, тогда пока, всего хорошего, Луиза, — сказал Фредерик.

Я занесла ногу над маркированным опасным местом.

— Я хотела бы, чтобы мы снова увиделись, — сказала я.

Фредерик молчал. Он молчал так долго, что я боялась, вдруг он внезапно закаменел и стал горой, названной его именем.

— Ты большая мастерица вставлять в дверь ступню в самый последний момент, — сказал он. Это прозвучало вдруг очень серьезно. — Я должен над этим подумать, — сказал он. — Я дам о себе знать.

— Но каким же образом? — спросила я, ведь он не знал мой номер телефона.

Но он уже положил трубку.

Когда Сельма открыла дверь — в своей ночной рубашке в цветочек, длиной по щиколотки, и с сеточкой на голове, чтобы с прической за ночь ничего не случилось, я все еще балансировала, занеся одну ногу над маркированным опасным местом на полу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, взяла меня за плечи и развернула к себе, как будто я была лунатичкой.

— Я не сплю, я исключительно бодрствую, — сказала я. И показала ей телефонный аппарат: — Только что на проводе была Япония.

— Это был точно звездный час этого аппарата, — сказала она и взяла его у меня из рук. Потом стала подталкивать меня за плечи к дивану, а я была так бодра, будто это был полонез.

— Он раздумывает, следует ли нам встретиться, — сказала я, садясь на диван.

— Может, и тебе стоило бы над этим подумать, — сказала Сельма и села рядом со мной. Из-за сеточки на голове ее лоб был в клеточку.

— Почему?

— Потому что он так далеко, — сказала Сельма.

Мы сидели вплотную друг к другу. Мы обе были в цветочек.

— Далеко друг от друга почти все, — сказала я.

— Вот именно, — сказала Сельма. — Кто-то мог бы быть и поближе. Я хочу лишь сказать: ты должна принять в расчет возможность, что из этого ничего не выйдет.

— Выйдет, — сказала я. — Можешь не сомневаться.

И через четырнадцать дней пришло письмо.

Вдова из соседней деревни занесла его Сельме, это была суббота.

— У меня для тебя авиаписьмо, Луиза, — сказала она.

Говорила она очень громко, и я подумала, не было ли это последствием избытка крикотерапии. Она протянула мне голубой конверт из очень тонкой бумаги. Под множеством разноцветных почтовых марок очень ровным почерком был написан адрес:

Луизе

передать через Сельму (в соседней деревне)

передать через Дом самоуглубления

Еловый проезд 3

57327 Вейерсрот

Германия

— Должна сказать, это очень рискованный адрес, — гремела вдова. — Один этот адрес, кстати, длиннее, чем вся открытка. Он пишет, что подумал, в конце года снова будет в Германии, и тогда можно будет повидаться. И шлет множество приветов, этот господин Фредерик.

— А вы что, вскрыли письмо? — удивилась Сельма.

— Зачем мне его вскрывать, — гремела вдова, повернула конверт, подняла его над головой, держа на просвет против подвесной лампы в прихожей. Конверт был такой тонкий, а чернила на бумаге внутри него такие черные, что все просвечивало насквозь.

Сроки годности

В сентябре приехал в гости мой отец. Как всегда, он неожиданно возник на пороге, загорелый, со свалявшимися волосами, в башмаках, на подошвах которых в бороздках рельефа еще оставалась налипшая пыль африканской пустыни или монгольской степи, с рюкзаком, застарелые пятна которого происходили от снегов Арктики. Как всегда, он еще в дверях сказал:

— Мне завтра уже уезжать, — как будто это были волшебные слова, без которых его не впустят.

С тех пор как мой отец непрерывно странствовал, он носил на запястье двое наручных часов. Одни показывали время той страны, в которую он как раз въезжал, а вторые — центрально-европейское время.

— Так вы всегда со мной, — говорил он.

Он казался выше нормального роста, когда время от времени наезжал к нам, и занимал так много места, что нам приходилось тесниться, как предметам мебели, которые вдруг очутились в малогабаритной квартире. Мы постоянно натыкались друг на друга, мы забивались в углы комнаты, когда мой отец — размахивая руками и сверкая глазами — рассказывал о своих приключениях. Он рассказывал так громко, как будто ему в последние месяцы постоянно приходилось кричать, преодолевая рев песчаной бури или бушующего моря.

Аляска была вне себя от счастья видеть моего отца. Она не отходила от него и на глазах молодела. Она прыгала вокруг него и не переставая виляла хвостом. Поскольку Аляска была огромного роста, она постоянно смахивала хвостом кофейные чашки и журналы со столика у дивана, смахнула даже горшок с фиалкой с кухонного подоконника.

— Вот что значит любовь, — сказала Сельма, когда мы сметали за Аляской черепки от горшка и землю. — Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что Аляска еще подросла за последние полчаса.

— Ну? И что у вас тут происходит? — спросил отец.

Он спрашивал с интонацией сострадания, как будто осведомлялся не о нашей жизни, а о течении болезненной простуды или особо скучного собрания в правлении общины деревни, которое он прогулял.

— Как идут дела с буддистом?

— Он скоро приедет в гости, — сказала я.

— Доктор Машке готов поручиться за буддизм, — сказал отец и достал из своего рюкзака пластиковый пакет. — Что он, дескать, освобождает и все такое. Поговори с ним про буддизм, Луиза, ему наверняка будет приятно.

Он вывалил содержимое пакета на кухонный стол Сельмы, там были подарки, завернутые в арабские газеты. Сельма развернула один сверток, в нем был усеянный блестками длинный наряд.

— Как мило, — сказала она и сперва осторожно продела в этот блестящий наряд свою прическу, а потом натянула его во всю длину. Из-под сверкающего подола выглядывали ее светло-коричневые ортопедические башмаки.

Оптик получил баночку тунисского меда, а я чересседельную сумку.

— Она из настоящей верблюжьей кожи, — сказал отец.

— Как практично, — сказал оптик.

Моей матери не было дома, ее подарок лежал на кухонном столе нераспакованным.

Вечером мы сидели на крыльце, отец занял всю нижнюю ступеньку, Аляска лежала у его ног, Сельма, оптик и я сидели позади отца на верхней ступеньке. Отец курил гвоздичную сигарету, он запрокинул голову и указал на звездное небо:

— Разве это не удивительно, — сказал он, — что отовсюду видишь одни и те же звезды, где бы ты ни был? С ума сойти, нет?

И оттого, что это была красивая мысль, оптик удержался от замечания, что, строго говоря, это совсем не так.

Сельма смотрела не в звездное небо, а на голову моего отца. Она поправила очки и подалась вперед так, что коснулась кончиком носа его волос.

— Да у тебя вши, — установила она.

— Ах ты беда, — сказал мой отец.

— У меня где-то был частый гребешок, оставался от детей, — сказала Сельма и ушла его искать, тот гребешок, которым она раньше вычесывала вшей у меня и у Мартина.

Я смотрела с отцом на звездное небо.

— А ты был хоть раз в Японии? — спросила я.

— Нет, — сказал отец. — Япония не так уж интересует меня. Но доктор Машке ручается за буддизм.

Сельма вернулась с гребешком, колпаком для душа и пластиковым флаконом.

— Я нашла даже шампунь от вшей, — сказала она.

— А он еще не испортился? — спросил оптик. — Ему же самое меньшее пятнадцать лет.

Отец взял из рук Сельмы флакон с шампунем и осмотрел его со всех сторон.

— На нем не обозначен срок годности, — сказал он.

— Ну вот, — сказала Сельма и отвинтила крышку, полагая, что, если срок годности не указан, то его и нет.

Сельма втерла шампунь в волосы отца и загладила их назад, с блестящими волосами он выглядел как Рок Хадсон. Он снова посмотрел в звездное небо.

— С ума сойти, — сказал он.

— Голову, пожалуйста, держи прямо, — сказала Сельма. — Я сейчас натяну на тебя этот колпак для душа. Надо оставить шампунь на голове на всю ночь. — Это был тот самый колпак Эльсбет для душа, фиолетовый, с оборками, в котором Сельма учила меня плавать. Она позаимствовала его много лет назад, да так и не вернула. — Прошу прощения, другого у меня нет, — сказала Сельма.

— Валяй, надевай, — сказал отец.

Сельма вставила ладони в колпак, чтобы растянуть его, и фиолетовая верхняя часть, вблизи оборок, тут же пошла мелкими трещинами; у колпака для душа явно кончился срок годности, который нигде не был обозначен.

Отец ощупал оборки у себя на голове и повернулся ко мне:

— Ну как? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Изящно и к лицу, — сказала я.

— А где, собственно, Астрид? — спросил отец.

Мы с Сельмой и оптиком переглянулись. Мы не знали, знал ли мой отец, что у моей матери отношения с владельцем кафе-мороженого.

— Она скоро должна прийти, — сказала я. — Она в кафе-мороженом.

— Что, правда? — удивился отец, и мы узнали, что он не знал.

Когда через несколько минут моя мать уже ехала вверх по склону к дому и свет ее фар скользнул по нам, Сельма положила ладонь на плечо отцу и сказала:

— Петер, мой дорогой, дело в том, что Астрид за это время впустила в себя немного мира.

Мать вышла из машины и резко остановилась, увидев отца. Потом подошла к нам. В руках у нее был поднос, завернутый в бумагу. Отец поднялся.

— Привет, Астрид, — сказал он.

Моя мать посмотрела на отца с колпаком на голове, потом на Сельму в ее одеянии с блестками.

— На вас обоих что ни надень — все хорошо, — сказала она.

Мой отец хотел ее обнять, но она быстро выставила вперед ладонь. Потом развернула поднос, на нем стояли три картонных стаканчика, в каждом из них было по три шарика мороженого, и они уже начали подтаивать.

— Выглядит аппетитно, — сказал отец.

— К сожалению, я привезла только три, — сказала мать. — Я не знала, что ты здесь.

— Ты можешь взять мое, — предложила я отцу.

— Нет, — сказала мать, — лучше идем наверх, Петер, я должна тебе кое-что сказать.

Отец пошел за ней в дом. Мы слышали, как они поднимались по лестнице в верхнюю квартиру.

— Бедный, — сказала Сельма. — Будем надеяться, что он вынесет и это.

Мы оставили мороженое таять до конца. Оптик взял мятую пачку гвоздичных сигарет, оставленную отцом, и закурил одну. Она распространяла цветочный аромат, как будто он курил цветочный магазин Астрид.

Сельма знала еще со смерти Мартина, что оптик вроде бы курит, но он никогда не делал этого в ее присутствии. Она зачарованно смотрела на него, как ребенок, который впервые видит, как взрослый писает стоя. Оптику сигарета не понравилась — не потому, что у нее был цветочный вкус, а потому, что Сельма смотрела на него так зачарованно.

— Не смотри, пожалуйста, так, — сказал он.

— У меня в голове не укладывается, что ты куришь, — сказала Сельма и продолжала таращиться на него.

Оптик вздохнул.

— Ну, я так не могу, — сказал он и затоптал сигарету.

Некоторые вещи, думал он, должны оставаться скрытыми от Сельмы.

Через двадцать минут отец вернулся и сел к нам на крыльцо. Он почесал указательным пальцем под колпаком, тот сидел так плотно, что даже не сполз.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

— Что хорошо? — спросила Сельма и погладила моего отца по спине.

— Я имею в виду, что всем всего хватает, — сказал он. — Это же хорошо.

Он взял пачку гвоздичных сигарет. Наверное, известие о моей матери и Альберто тоже надо было оставить на ночь, чтобы оно подействовало. Но это оказалось не так. Отец больше не упоминал Альберто. Он переночевал на красном диване Сельмы, на другой день смыл шампунь от вшей и упаковал свежепостиранное, еще сыроватое белье в свой рюкзак.

— Ну, тогда я поехал, — сказал он. — Хорошо было у вас, — и Аляска в ту же секунду снова постарела до своих лет.

— А, это вы, — сказал господин Реддер и свел над переносицей брови, которые, как всегда, были в волнении. — Самое время. Здесь опять сегодня была Марлиз Кламп и сказала, что ваша последняя рекомендация ей тоже не понравилась. Очень жаль, Луиза. Очень жаль. Если и дальше так пойдет…

— Я вам кое-что принесла, — сказала я и протянула господину Реддеру чересседельную сумку.

Его лицо моментально просияло.

— Боже мой, Луиза, какая прелесть, — прошептал он и погладил кожу: — Это что, правда для меня?

— Это для вас, — сказала я. — Она из настоящей верблюжьей кожи.

— Прямо не знаю, что и сказать, — сказал господин Реддер. — Знаете что? Мы ее повесим над полкой с литературой о путешествиях. Откуда у вас эта драгоценная вещь?

— По дружбе перепала, — сказала я.

Когда я стояла на стремянке, чтобы приспособить чересседельную сумку над полкой книг о путешествиях, около меня неожиданно возникла моя мать. Я положила сумку на полку.

— А ты что здесь делаешь? — удивилась я.

На плечах у матери красовался темно-синий платок с длинной золотой бахромой. Сверху мне была видна ее голова, корни выкрашенных в черный цвет волос светились сединой.

— А ему хоть бы что, как с гуся вода, — сказала мать так, будто сделала моему отцу бесценный подарок, которому он ни чуточки не обрадовался.

Плющ с точки зрения Эльсбет

— К Луизе приезжает гость из Японии, — сказала Сельма в октябре Эльсбет и взяла с нее зарок, что новость не распространится дальше, потому что не знала, понравится ли это мне. Но зарок Эльсбет продержался только до ее прихода в магазин.

Эльсбет занесла лавочнику Осенний сон моей матери, потому что лавочник в последнее время полюбил декорировать свой магазин мотивами времен года. Кроме того, ей понадобилась мышеловка. Лавочник как раз сортировал алкоголь на полке у кассы, чтобы держать его в поле зрения, а то близнецы из Обердорфа опять стянули у него бутылку шнапса.

— Если поджарить на сковороде кладбищенскую землю, то вор принесет украденное назад, — посоветовала ему Эльсбет. — Или просто поставь среди бутылок мышеловку. Мне, кстати, тоже нужна мышеловка.

Когда лавочник достал мышеловку и спросил у Эльсбет, как у нее дела, Эльсбет проговорилась.

— К Луизе приезжает гость из Японии, — сказала она. — Буддийский монах.

— Вот это да, — сказал лавочник, направляясь с Эльсбет к кассе. — А у них монахи соблюдают целибат?

— Даже не знаю, — сказала Эльсбет, проверяя мышеловку; это была такая мышеловка, которая бьет мышь по затылку. — Я-то вот точно соблюдаю.

— Хотелось бы знать, — сказал лавочник. — Если, конечно, Луиза в него влюблена.

— Кто, кто соблюдает целибат? — спросила внучка крестьянина Хойбеля, которая как раз вошла в магазин.

— Я, — сказала Эльсбет.

— И монах из Японии, в которого влюблена Луиза, — дополнил лавочник, пока Эльсбет подсчитывала в ладони деньги за Осенний сон.

— Должно быть, он безумной красоты мужчина, — сказала Эльсбет.

— Тогда уж он точно не соблюдает целибат, — сказала внучка Хойбеля, а Эльсбет возмущенно заметила, что это вообще никак не связано с внешностью.

— Откуда ты знаешь? — спросил лавочник. — Ты что, его видела? А его фото есть?

— К сожалению, нет, — сказала Эльсбет, — но Луиза так сказала Сельме.

Тут подошел оптик, он держал в руке пакет с замороженной рыбной запеканкой, рассчитанной ровно на одну персону, и согревающий пластырь для спины.

— Послушайте-ка сюда, — сказал он. — Если мы на что-то смотрим, оно может исчезнуть у нас из виду, но если мы не будем пытаться его увидеть, это нечто не исчезнет. Вы это понимаете?

— Это самое оригинальное оправдание для воровства в магазине, какое я когда-либо слышал, — сказал лавочник.

Эльсбет протянула мышеловку оптику.

— А ты вообще-то знал, что дохлые мыши помогают от глазных болезней? — спросила она. — Я могу приносить их тебе в магазин, если поймаю.

— Спасибо, не надо, — сказал оптик.

— Луиза любит буддиста, который живет в Японии вне целибата и через три недели приедет к нам, — сказала внучка крестьянина Хойбеля.

— На это я ничего не скажу, — сказал оптик. — Это дело Луизы. Вам больше нечего делать, кроме как вмешиваться в дела Луизы?

— Нет, — сказали лавочник и внучка крестьянина Хойбеля одновременно.

— К сожалению, — добавила Эльсбет.

Оптик вздохнул.

— Я считаю, насчет любви тут сильно преувеличено, — сказал он, — она же его почти не знает.

— А для этого и не надо знать человека, чтобы его любить, — сказала Эльсбет.

— А ты знаешь еще что-то? — спросила внучка крестьянина Хойбеля.

— Конечно, — сказал оптик, ошибочно полагая, что она хочет знать еще что-то не про буддиста, а про буддизм, и откашлялся: — Познание означает жизнь в непоколебимом безучастии.

Лавочник сунул согревающие пластыри оптика в пакет.

— Вот это очень даже походит на целибат, — сказал он.

Оптик всюду ходил со своими цитатами и всем действовал на нервы, как раньше Фридхельм со своей песней о прекрасном Вестервальде.

С тех пор как появился Фредерик, оптик все пытался одолеть свои внутренние голоса буддизмом, когда они становились нестерпимо громкими, особенно после двадцати двух часов. Но это действовало на них ничуть не убедительнее, чем прокуренные высказывания с почтовых открыток из райцентра.

Около двадцати двух часов оптик шел к себе в кровать, рассчитанную ровно на одну персону, и ставил свои вельветовые комнатные тапки на прикроватный коврик.

Когда оптик был ребенком, его мать всегда советовала ему вечером откладывать все свои заботы в комнатные тапки, тогда на следующее утро их там уже не окажется. Это никогда не сбывалось, потому что внутренние голоса оптика считали себя чем-то лучшим, чем заботы, которые могли довольствоваться тапками в качестве квартиры.

Голоса регулярно предъявляли оптику все, что он сделал неправильно или вообще не сделал, они выхватывали без разбору вещи из всех возрастов оптика и бросали их ему под босые ноги. При этом им было совершенно безразлично, что оптик не сделал эти вещи именно потому, что в свое время голоса ему это отсоветовали; теперь они предъявляли ему все, что он упустил из-за них же.

— Ты даже в шестнадцать лет не мог прыгнуть через Яблоневый ручей, — говорили они, к примеру, — хотя все остальные на это отваживались.

— Но вы же сами мне это отсоветовали, — говорил оптик.

— Теперь это вообще к делу не относится, — отвечали голоса. Всегда именно они, а не оптик определяли, что относилось к делу, а что нет.

Больше всего они любили переводить разговор на Сельму.

— Как долго ты еще не посмеешь сказать ей, что любишь ее? — спрашивали они, смакуя этот вопрос.

— Да вы же знаете, — говорил оптик, — кому и знать, как не вам.

— Ну и почему? — спрашивали голоса.

— Да вы же мне всегда не советовали это делать, — кричал оптик.

Когда голоса ближе к полуночи уже ленились приводить конкретные примеры, они заменяли их абстрактными словами типа «всё», «ничего», «никогда» и «всегда», которыми особенно удобно было шпынять оптика, особенно с тех пор, как он стал старше. Устранить «всегда» и «никогда» с возрастом становится еще труднее, чем обычно.

— Да ты никогда ни на что не отваживался, ты никогда ничего не смел сделать, — говорили голоса.

Они были так отчетливы и решительны, что временами оптик едва мог поверить, что люди вокруг него, Сельма, например, не слышат их. Оптик вспоминал покойного мужа Эльсбет, который страдал от громкого шума в ушах и в конце концов, совсем измученный, расплакался во врачебном кресле моего отца и поднес ухо вплотную к уху отца. «Да неужто вы этого не слышите? — с отчаянием воскликнул муж Эльсбет. — Не может быть, чтобы это не было слышно».

— Заткнитесь, — сказал оптик на пробу, повернулся на бок и сосредоточился на своих тапках, стоящих на коврике.

— Ты никогда ни на что не отваживался, — говорили голоса.

— Да, потому что вы меня всегда от всего отговаривали, — крикнул оптик, и голоса повторили, что это к делу не относится, главное — результат, и так они ходили по кругу целую ночь, а результатом на следующее утро всегда был невыспавшийся, выпотрошенный своими внутренними голосами оптик, который, сгорбившись на табурете для обследования, пытался выжать вес «всегда» и «никогда» и в конце концов совал голову в свой аппарат «Периметр», потому что только сюда голоса не имели доступа.

Теперь, с тех пор, как появился Фредерик, на ночном столике оптика всегда лежала книга о буддизме, и как только голоса принимались шпынять его Сельмой, «всегдами» и «никогдами», он раскрывал книгу на каком-нибудь помеченном месте.

— Я река, — говорил тогда оптик, — а вы только листья, которые несет по мне.

— Кстати, о реке, — подхватывали голоса, — мы говорим только про Яблоневый ручей.

— Я небо, — говорил оптик, — а вы лишь облака, которые плывут по мне.

— Неправда, оптик, — отвечали голоса, — небо — это никто, а ты облако, изрядно растрепанное облако, а мы — ветер, который тебя гонит.

В начале ноября, когда я еще не могла догадываться, что произойдет изменение планов и Фредерик будет здесь уже на следующий день, я обходила деревню по списку. Начала я с Марлиз, чтобы худшее сразу осталось позади.

— Никого нет дома, — крикнула Марлиз через свою закрытую дверь.

— Пожалуйста, Марлиз, я ненадолго, — сказала я.

— Никого нет, — крикнула она, — тебе придется с этим смириться.

Я обошла вокруг дома и заглянула в кухонное окно. Марлиз сидела за своим столом, одетая, как всегда, в норвежский пуловер и трусы. Ей было теперь лет тридцать пять, но выглядела она моложе. Что-то консервировало Марлиз.

Я прислонилась к стене дома у откинутой оконной створки.

— Марлиз, — сказала я в оконный зазор, — ко мне скоро приедут из Японии.

— А мне-то какая разница, — сказала Марлиз.

— Я знаю, — сказала я, — и хотела тебя кое о чем попросить: если ты встретишь где-нибудь моего гостя, не могла бы ты тогда… не могла бы ты быть немного приветливей? Как-то дружелюбнее, что ли? Совсем ненадолго. Я была бы очень благодарна.

Я слышала, как Марлиз закурила свою «Пэр-100». Она затянулась и выдула дым в мою сторону.

— Я не дружелюбна, — сказала она. — Тебе придется с этим смириться.

Я вздохнула.

— О’кей, Марлиз, — сказала я. — А в остальном у тебя все в порядке?

— Лучше не бывает, — сказала Марлиз. — А теперь до свиданья.

— Будь здорова, — сказала я, оттолкнулась от стены и пошла к Эльсбет, которая стояла у себя в саду и, скрестив руки под своим необъятным бюстом, разглядывала яблоню, увитую плющом.

Это была та самая яблоня, листья которой она пыталась сдуть воздуходувкой после гибели Мартина. Когда осенью после этого они облетели сами, Эльсбет пинала яблоню по стволу и сквозь слезы говорила, что теперь уже поздно и что листья с таким же успехом могли бы висеть и дальше.

Эльсбет указала на плющ:

— Надо бы эту штуку вообще-то обрезать, но я вообще-то не хочу, — бормотала она.

Садовые ножницы стояли, прислоненные к стволу яблони.

— А какие есть возражения против того, чтобы обрезать? — спросила я.

— Плющ — это иногда бывает заколдованный человек, — объяснила Эльсбет, — и как только он в виде плюща захватит крону дерева, то чары с него спадут.

— Кстати, насчет суеверий, — начала я.

— Вопрос теперь стоит так, — продолжала Эльсбет, — кого я хочу освободить, человека или дерево?

Плющ добрался уже до верхней части ствола.

— Я бы выбрала дерево, — сказала я. — Если это человек, то он освободился уже больше чем наполовину. Это больше, чем можно сказать про нас всех.

Эльсбет ласково потрепала меня по щеке своей пухлой ладонью.

— Ты становишься все больше похожа на Сельму, когда говоришь, — сказала она и взялась за садовые ножницы.

— Эльсбет, — сказала я, — скоро ведь ко мне приедет гость из Японии, и я хотела бы тебя попросить, не могла бы ты при нем говорить меньше суеверного.

— А почему это? — спросила Эльсбет и принялась неторопливо обрезать плющ, перед каждой обрезкой прося прощения у возможного человека, который был плющом.

— Потому что это странно, — сказала я.

— Извини, — сказала Эльсбет, продолжая обрезать. — Но разве не было бы еще более странно, если бы я не говорила ничего суеверного? Извини, дорогой возможный человек.

— Я не думаю, — сказала я. — Можно ведь говорить и о других вещах.

— О чем, например?

— О хлопотах подготовки рождественского праздника в правлении общины деревни, — предложила я, — о том, праздновать его днем или вечером.

— Это как-то совсем неинтересно, — сказала Эльсбет. — Но хорошо. Я не буду говорить ничего суеверного. — Она извинилась перед следующим стеблем плюща. — Надо бы мне не забыть, — сказала она. — Подержи-ка.

Она сунула мне в руки садовые ножницы, закрыла глаза, сделала два больших шага вперед и два назад.

— Что это было? — спросила я, и Эльсбет объяснила:

— Это помогает от забывчивости.

Оптика я застала засунувшим голову в «Периметр». Сельма тоже была тут, она занесла оптику пирог и сидела на краешке стола, на котором стоял фороптер, про который мы с Мартином думали, что через него можно заглянуть в будущее.

— Это всего лишь Луиза, — сказала она, когда звякнул дверной колокольчик, чтобы оптик не подумал, что это пришел покупатель, и спокойно оставался внутри своего прибора и сигнализировал маленьким точкам, что видит их.

— Ты могла бы потом забрать Аляску с собой? — спросила Сельма. — А то я завтра весь день буду у врача.

Сельма втирала в деформированную ладонь лечебную мазь, и ладонь блестела.

— Конечно, — сказала я. — И еще я хотела бы вас кое о чем попросить.

— Валяй, — сказал оптик.

— Тебя я хотела попросить не задавать Фредерику слишком много вопросов про буддизм.

Оптик вынул голову из «Периметра» и повернулся на своем вертящемся табурете ко мне:

— А почему бы и не задать?

— Потому что он будет здесь не по служебным делам, — сказала я и подумала про моего отца: когда он еще был врачом, ему все постоянно докладывали свои симптомы и жалобы — на улице, в кафе-мороженом и даже в комнате ожидания у доктора Машке.

— А что это у тебя за бумажка? — спросил оптик.

Я протянула ему листок в клеточку, вырванный из записной книжки на пружинках, и оптик зачитал вслух:

Марлиз: приветливее

Оптик: без буддизма

Эльсбет: поменьше суеверий

Сельма: не так скептично

Пальм: поменьше цитат из Библии

Мама: не такой отсутствующий вид

Я: меньше ступора, меньше испуга, меньше озабоченности, новые брюки

Оптик схватился за поясницу.

— Я думал, в буддизме главное — подлинность, — сказал он.

— Да, — сказала я, — но не обязательно наша.

— Про новые брюки мне нравится, — сказала Сельма.

— Но почему не надо цитат из Библии? — удивился оптик.

— Я подумала, его это будет раздражать как буддиста, — сказала я, как будто буддизм и христианство были конкурирующими футбольными объединениями.

— Я думал, он не на службе, — сказал оптик, а Сельма сказала:

— А я думала, буддиста ничто не раздражает. Но в этом мне следовало быть немного скептичнее.

— В буддизме ведь речь идет, кстати, и об отказе от контроля, — сказал оптик и снова сунул голову в «Периметр».

— Идем, — сказала Сельма, — погуляем. Уже почти половина седьмого, и я думаю, тебе скорее надо на свежий воздух.

Мы шли по ульхеку, дул сильный ветер, лес шумел, мы подняли воротники наших пальто, ветер сдувал мне волосы на лицо, а Сельма маневрировала на своем стуле-каталке по размякшей полевой дороге.

Сельма уже плохо ходила, но ни за что не хотела отказываться от своей ежедневной прогулки по ульхеку, поэтому мы раздобыли для нее стул-каталку с толстыми колесами, как у горного велосипеда. Сельма не хотела, чтобы ее кто-то катил. Она некоторое время тряслась на своем стуле рядом со мной, а потом вставала с него и двигалась с его помощью как с ходунками.

Сельма выгуливала свои мысли и тем временем считывала мои, которые не давали себя выгуливать, особенно с тех пор, как приблизился приезд Фредерика; они крутились вокруг меня и вокруг окрестных деревьев, обвивая их как гирлянды из букв.

— Почему ты так беспокоишься, — спросила Сельма, — почему так нервничаешь?

Я смотрела на стул-каталку, как он с трудом преодолевал вязкую почву, и сказала:

— Генрих, карета хрустнула.

Сельма посмотрела на меня сбоку.

— В это я не верю, — сказала она.

— Я так боюсь, что мы все покажемся ему странными.

— Да он ведь и сам странный, — сказала Сельма. — Выламывается из чащи и ест «Марс».

Стул-каталка увяз одним колесом в грязи, Сельма выворотила его оттуда.

— Но и это еще не все, ведь так? — спросила она.

— Нет, — сказала я. С тех пор как стал надвигаться приезд Фредерика, я была занята тем, что с подозрением прислушивалась к собственному сердцу, как наши деревенские после сна Сельмы. Сердце не привыкло к такому вниманию и поэтому стучало учащенно, сбивая меня с толку. Я вспомнила, что когда начинается инфаркт, в одной руке чешется, но не помнила в какой, поэтому чесала обе руки.

— Ты тут что-то путаешь, — сказала Сельма.

Любовь настигает человека, думала я, она возникает как судебный исполнитель, который недавно явился в соседней деревне к крестьянину Лейдигу. Начавшаяся любовь, думала я, опечатывает все, что у тебя есть, и говорит: «Это все теперь не твое».

— Ты тут что-то путаешь, Луиза, — сказала Сельма, — это не любовь, это смерть.

Она обняла меня одной рукой, это выглядело так, будто она двигала по грязи вперед и стул-каталку, и меня.

— И есть в этом одно тонкое различие, — сказала она и улыбнулась — Из царства любви некоторые все же возвращаются.

Пока мы с Сельмой ходили по ульхеку, оптик перепроверил в своем фороптере множество линз. Он не мог увидеть в этом фороптере, разумеется, что господин Реддер завтра опять будет ругаться из-за Аляски и щедро распылять освежитель воздуха Blue Ocean Breeze. Он не мог видеть, что планы поменяются и мой дефектный, болтливый автоответчик потеряет дар речи перед лицом сообщения, что Фредерик явится раньше и что он уже, считай, здесь. Оптик не мог видеть, что я побегу навстречу Фредерику и что мы не будем знать на лестничной площадке, обняться ли нам, а если да, то как. Он не мог видеть, как Фредерик засмеется и скажет:

— Ты смотришь на меня так, будто я нечистый дух. А это всего лишь я, Фредерик. Мы говорили с тобой по телефону.

А если он все-таки смог это увидеть, то просто сохранил в тайне.

Felicità

— Ты слишком рано, — сказала я, когда мы с Фредериком стояли перед дверью моей квартиры, и это была самая глупая первая фраза из всех возможных.

— Я знаю, и мне очень жаль, — сказал Фредерик, — но кое-что сдвинулось. Ты дрожишь, — заметил он потом. — Тебя прямо-таки трясет.

— Это совершенно нормально, — сказала я. — У меня всегда так.

С двери квартиры напротив упал на пол небольшой венок из соленого теста и разбился на тысячу мелких крошек. Фредерик посмотрел на это крошево и снова перевел взгляд на меня.

— Плохо закрепили, — объяснила я.

Фредерик смотрел на меня с дружелюбием и вниманием, которое трудно было выдержать.

— Входи же, — сказала я, раскрывая перед ним дверь.

В моей крошечной прихожей лежали две коробки с вещами из врачебного кабинета моего отца. Все оборудование кабинета он распределил повсюду: несколько коробок стояли в подвале Эльсбет, несколько у меня, а большинство у Сельмы.

Аляска тоже стояла в прихожей, и там было так тесно, как будто мы втроем набились в шкаф. Фредерик попытался нагнуться к Аляске, но даже для наклона не хватило места.

— А это что такое? — спросил он, показывая на прозрачный пластиковый контейнер, стоявший на коробках.

— Это инструменты для ухо-горло-носа, — сказала я.

— А тут есть еще комната? — спросил Фредерик.

— Сюда, — указала я, подталкивая Фредерика в мое жилье.

Я попыталась взглянуть на это жилье свежим взглядом Фредерика. Раскладной диван, сверху покрывало для Аляски, стеллаж для книг, который стоял у меня еще в детской комнате, кровать, которая представляла собой матрац на подставке из реек, в углу стопка книг из нашего магазина для пробного чтения: чтобы знать, кому их рекомендовать. Фредерик посмотрел на стеллаж, быстро отвернулся и целеустремленно шагнул к небольшой фотографии на стене. Это фото было единственным предметом во всей квартире, который я не вытерла от пыли.

— Вот так всегда с гостями, — сказала как-то Сельма, — вычистишь все, а гость направляется как раз к тому месту, про которое ты забыла.

— Это Мартин, — сказала я. Нам с Мартином было на этом фото по четыре года. Сельма сфотографировала нас во время карнавала. Я была наряжена фиалкой, со слишком большой для меня шляпой Эльсбет на голове, а Мартин был земляничкой. Оптик тогда покрыл себе плечи искусственным газоном и притворялся грядкой. Он носил Мартина на руках.

— Стеллаж покосился, — сказал Фредерик, не сводя глаз с фотографии.

— Есть хочешь? — спросила я.

— Очень.

— Я тут подумала. Здесь есть японский ресторан, у них подают одно блюдо, называется Постное блюдо буддиста, и я подумала…

— Честно говоря, — сказал Фредерик, — я хочу картошку фри. Картошку фри с кетчупом.

Мы шли по райцентру, Аляска между нами, и я удивлялась, почему люди не пялятся на Фредерика и его красоту, и что никто никого не задавил, заглядевшись, и что люди не выворачивали шеи и не натыкались на фонарные столбы, и что пара, проходившая мимо нас в бурном споре, не потеряла нить разговора. Кто-то из встречных мельком поглядывал на нас, но скорее из-за монашеского одеяния Фредерика.

Мы вошли в закусочную. Там было два стоячих столика, над одним из них висел маленький включенный телевизор. Игровой автомат мигал лампочками и что-то наигрывал. Пахло прогорклым жиром.

— Хорошо здесь, — сказал Фредерик и сказал это без насмешки.

Он съел четыре порции картошки фри.

— А ты хочешь? — то и дело спрашивал он меня после того, как я управилась со своей порцией, и протягивал мне картошку, наколотую на пластиковую вилку. — Очень вкусно.

По телевизору над нами как раз выступали Аль Бано и Ромина Пауэр, они пели Felicità.

— Да, кстати, как идут дела у твоей матери с продавцом мороженого, — спросил Фредерик, выдавливая еще один пакетик кетчупа на свою картошку.

— Хорошо. Но я думаю, моя мать все еще любит моего отца.

— Прекрасно, — сказал Фредерик, — а отец?

— Он странствует.

— А этот оптик? Он признался твоей бабушке?

— Нет.

— Превосходно, — сказал Фредерик и сунул в рот сразу пять кусочков картошки фри.

Я улыбалась ему:

— А что же ты ешь в Японии?

— Главным образом рис почти без ничего, — сказал Фредерик, вытирая кетчуп в уголках рта. — А кола тут есть? Давай я возьму нам еще колы.

Фредерик встал и пошел к холодильнику у стойки, мимо мужчины у автомата, который даже не обернулся на Фредерика. Я вдруг обрадовалась, что мы поедем в деревню. Таким образом появятся люди, которые потом смогут подтвердить, что Фредерик действительно тут был. Мужчина у игрового автомата и продавец закусок были бы неподходящими свидетелями, они непостижимым образом были заняты другими вещами, а не Фредериком — азартной игрой и фритюрницей.

Вернувшись ко мне, Фредерик озарил меня своими ясными глазами, которые, как позже выразится оптик, были цианисто-кобальтовые, как будто кола была тайным сокровищем. Он протянул мне бутылку, я взяла ее и обнаружила, что больше не дрожу. Как хорошо, что ты здесь, подумала я. Фредерик засмеялся и откинулся назад.

— Как хорошо, что я здесь, — сказал он с облегчением, как будто сам себе не верил.

Ночь мы провели на дистанции вытянутой руки: он на раскладном диване, я на своей кровати. Его кимоно лежало на стуле как упавшее в обморок привидение. Я боялась, что Фредерик под этим кимоно носит специальное буддийское белье, которое выглядит как набедренная повязка у борцов сумо, но он носил то, что носят нормальные люди.

Фредерик так отрегулировал раскладной диван, чтобы ему не пришлось смотреть на кривой стеллаж. Мы оба смотрели в потолок, как будто нам объявили, что там через несколько минут покажут отмеченный наградами документальный фильм. Я и не знала, что не сплю так заметно, пока Фредерик мне не сказал:

— А теперь тебе надо поспать, Луиза.

— Но я ведь лежу тихо, — сказала я, и Фредерик сказал:

— Аж до меня доходит, какая ты тихая.

Глубокой ночью, когда мы с Фредериком все еще терпеливо ждали документального фильма, моя мать встрепенулась от сна в кровати Альберто.

Было три часа, Альберто рядом с ней не оказалось, он часто вставал ночами, спускался вниз в кафе, чтобы составить новое сочетание шариков. Моя мать взглянула на пустое место подле себя, откинутое одеяло. Прошло некоторое время, прежде чем она поняла, что отсутствует не только Альберто.

Отсутствовал ее вечный вопрос, должна ли она оставить моего отца. Вопрос куда-то ушел, и моя мать вдруг осознала, что он больше никогда не вернется, потому что в момент внезапного пробуждения она оставила отца.

Она откинулась назад, упала на подушки и посмотрела на голую темную лампочку, висящую над кроватью Альберто.

Можно было годами жить в дурной компании одного вопроса, можно было извести себя им, а он потом исчезает в одно движение, в единственный момент пробуждения, когда ты приходишь в себя и вскакиваешь. Моя мать покинула моего отца, а то, что он покинул ее еще раньше, вообще не имело отношения к делу. У моей матери был сдвиг по времени, поэтому она покинула его — с ее точки зрения — первой.

И разумеется, мой отец заметил это. Он заметил это далеко в Сибири, и в ту же секунду, когда моя мать воспрянула из сна, он позвонил ей из телефона-автомата, но не дозвонился, потому что ее не было дома; она сидела в кровати Альберто и покинула его. Поэтому мой отец в сибирском телефоне-автомате держал в руке только бесконечные длинные гудки, и Сельма — внизу в своей квартире — заткнула ухо подушкой, потому что звонки шли прямо над ней и всё звонили, звонили и звонили.

После того, как моя мать вскочила, она уже не могла заснуть. Она оделась, прошла мимо Альберто, не попрощавшись, и вышла из кафе-мороженого в тишину деревни. Она рассматривала закрытые лица домов, которые уже десятилетия знала наизусть и которые только теперь впервые стали ей близки. Пока она шла по улицам, постепенно разворачивалось все то пространство, которое она выиграла от исчезновения вопроса.

Кончики пальцев матери, которые всегда были холодными, сколько она себя помнила, вдруг согрелись. Она не была натренирована в ходьбе на расстояния, но зато была хорошо натренирована в расставании.

Она долго шла по деревне, дольше, чем, собственно, может длиться наша деревня, она не хотела меня будить, но была так счастлива всем тем простором, который она вдруг обрела, что в шесть часов утра уже не могла ждать дольше. Она вошла в будку телефона-автомата рядом с магазином. Над дверью магазина как раз зажглась, мерцая, неоновая надпись, а перед магазином уже стоял фургон поставщика.

Мы с Фредериком вскочили, когда зазвонил телефон, я испугалась, потому что знала: так рано телефон звонит только при внезапной смерти или при безотлагательной любви, а поскольку все, что было у любви безотлагательного, теперь лежало у меня на раскладном диване, я подумала: сейчас кто-то умер.

— Извини, что я тебя бужу, Луиза, — сказала моя мать. — Но я непременно должна тебе кое-что рассказать. Я оставила твоего отца, — сказала она. — Я теперь одна.

Она сказала это так взволнованно, как другие объявляют: «Я с кем-то познакомилась».

— Поздравляю, — сказала я.

— И я хотела тебе сказать, — она сделала глубокий вдох, — я хотела тебе сказать, что мне очень жаль, что я никогда не была по-настоящему в твоем распоряжении.

Я провела ладонью по лицу. С таким же успехом, я считала, моя мать могла бы извиниться за время года.

Чтобы хоть что-то сказать, я сказала:

— Ну что поделаешь.

Моя мать смотрела на фургон. Поставщик лавочника как раз втолкнул в магазин решетчатую каталку для продуктов в рост человека, закрытую серым брезентом, и остановился на полдороге, чтобы завязать шнурок. И если бы сейчас вдруг появилась Эльсбет и сказала бы: «Смотри-ка, Астрид, это похоже на серую, страшную стену стенаний, перед которой мы все когда-нибудь встанем на колени», то моя мать ответила бы ей: «Да, похоже на то».

— И с этим мне теперь жить, что ничего уже не поделаешь, — сказала она в трубку.

— Да, — сказала я, — мне тоже приходится так и делать. Уже довольно давно. И ничего, получается хорошо.

— Поспи еще немного, Луисхен, — сказала моя мать, а я и в самом деле очень хотела спать, Фредерик тоже, мы больше совершенно не хотели ждать документального фильма на потолке, но едва я легла, как телефон снова зазвонил, и опять это была не смерть, а любовь.

— Ну что опять? — спросила я.

— Это я, — сказал мой отец.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Тогда почему ты звонишь в такую рань?

— Я не мог дозвониться до Астрид, — сказал мой отец, — и хотел тебе это сказать.

— Мне очень жаль, что я никогда не была по-настоящему в твоем распоряжении, — сказала я.

— Что? — удивился мой отец. — Ты же всегда была рядом.

— Это я так пошутила.

— Что-что? — не понял он. — Я тебя не очень хорошо понимаю, связь очень плохая. Вот что, вот что я хотел тебе сказать.

— Ты пьян?

— Да. Я хотел тебе сказать: мне пришлось тогда покинуть твою мать, у меня не было выбора. Нельзя все время быть с человеком, который постоянно думает, не оставить ли ему тебя.

— Ты действительно не поговорил с мамой?

— Нет, — кричал в трубку мой отец, — я же тебе сказал, я не смог до нее дозвониться.

— А почему ты хотел сказать это мне?

— Потому что я не мог дозвониться до твоей матери, — сказал он сквозь потрескиванье в трубке.

— До меня сейчас тоже не дозвониться, папа.

— Еще только одно, Луисхен, — сказал мой отец. — Когда люди в Сибири уходят в лес и там рассредотачиваются, то они с определенным интервалом перекликаются, называя имена других, а другие отзываются: да, я здесь; и тогда все знают, что никого не задрал сибирский медведь, а я вот теперь не могу дозвониться до Астрид.

— У меня сейчас как раз гость, — сказала я, — и это не сибирский медведь.

— О боже, Луиза, прости меня, я забыл, — сказал мой отец. — Сердечный привет.

Я положила трубку, вернулась в комнату, легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и посмотрела на Фредерика.

— У тебя вид самого усталого человека на свете, — озабоченно сказал он.

— Мой отец не смог дозвониться до моей матери, потому что она его оставила, потому что он ее оставил, потому что она все время думала, не оставить ли ей его, — сказала я. — И передавал тебе сердечный привет.

— А они не могут оставить тебя в покое с этим? — спросил Фредерик и снова улегся. — Дай-ка мне твою руку.

Я сползла на край кровати и вытянула руку, ее длины оказалось достаточно, чтобы Фредерик мог взять мою ладонь. И так мы лежали.

— Поедем завтра в деревню? — спросила я.

— С удовольствием, — сказал Фредерик.

И мы так лежали, пока Фредерик снова не уснул, и тогда его ладонь выскользнула из моей.

Шестьдесят пять процентов

Мы с Фредериком сидели в моей машине, лил проливной дождь, «дворники» мотались по стеклу туда и сюда.

— Я почти ничего не вижу, — сказала я.

Фредерик нагнулся ко мне и вытер стекло рукавом свой куртки. По радио пели незнакомую песню. Я вспомнила свой список, с которым ходила по деревне, и подумала, что хорошо бы исполнить больше пунктов, чем новые брюки, которые я действительно купила. Я подалась вперед, совсем близко придвинувшись к ветровому стеклу, как будто мне надо было на нем что-то прочитать. Аляска спала на заднем сиденье и находила обстановку очень уютной.

— Дыши, Луиза, — попросил Фредерик и протер еще одну смотровую дыру на стекле.

Оптик тоже повадился говорить мне про дыхание с тех пор, как начал читать буддийские книги.

— Я и так непрерывно дышу всю мою жизнь, — сказала я.

Фредерик положил ладонь мне на живот.

— Да, но нужно вот досюда, — сказал он. — Нельзя дышать все время лишь поверхностно.

Сельма была права. Я что-то перепутала. Фредерик настиг меня не как судебный исполнитель или как инфаркт, и даже мой ступор согласно предписанию оставил меня в покое. Тут действует, думала я, высокоценное Здесь и Сейчас, о котором всегда говорит оптик. Здесь была я, хотя почти вообще ничего не видела, посреди Здесь и Сейчас вместо обычных Но и Если, и я взяла руку Фредерика, и тут раздался какой-то скрежет, и я была уверена, что это лопнул обруч, свалившись с моего сердца, но то был поршень.

Фредерик с номером телефона Сельмы побежал сквозь дождь к телефону-автомату, чтобы сообщить ей, что мы опаздываем, и попросить ее воспользоваться картой Всегерманского автоклуба ADAC, которая есть у оптика, и послать к нам механика. Я с Аляской оставалась в машине и вдруг заметила, что у меня промокли ноги. Я глянула вниз. Вокруг педалей сцепления, тормоза и газа образовалась глубокая лужа. Я посмотрела назад, между сиденьями, там тоже стояла вода. Я вышла и обошла с Аляской вокруг машины, сама не зная, чего я ищу.

Фредерик прибежал, насквозь мокрый, его кимоно под курткой прилипло к ногам. Я открыла дверцу машины и показала на пол. Фредерик перегнулся над водительским сиденьем:

— Как она сюда попала?

— Понятия не имею, — сказала я. — Она просто вдруг оказалась тут и все. И я вышла на всякий случай, из-за электричества.

Мы стояли у обочины на ноябрьском холоде, мокрые насквозь, и я думала о том, как оптик зачитывал мне и Сельме вслух, что в каждом моменте можно открыть и что-то хорошее. Я похлопала Фредерика по локтю и показала на асфальт:

— Погляди-ка, в луже разводы побежалости.

— Боюсь, что это масло, — сказал он.

Приехал механик, он был в очень хорошем настроении.

— О, да у вас еще и карнавал? — засмеялся он, указывая на кимоно Фредерика.

— Определенно, — сказал Фредерик, указывая в свою очередь на белый непромокаемый комбинезон механика, похожий на костюм биозащиты.

Механик осмотрел мотор:

— Тут ничего не поделаешь, — сказал он. — Задир поршня.

— А еще вода в машине на полу, — сказала я, — хотя кузов цел.

Механик поднял брови и с медлительностью, которая никак не подходила к погоде, обошел машину кругом. Он перепроверил стекла, крышу, дверцы. Потом лег под машину. Поскольку я думала про буддийские фразы оптика, я не спрашивала, нельзя ли побыстрее.

— Ну? — спросил Фредерик, когда механик выбрался из-под машины.

— Честно говоря, я вообще не могу себе объяснить, как вода туда попала, — сокрушенно сказал механик. Судя по всему, таких вещей, каких он не мог себе объяснить, на свете было немного.

Аляска дрожала. Я дрожала еще сильнее, Фредерик меня обнял. Он и сам дрожал. Наконец механик пожал плечами.

— Вода дырочку найдет, — сказал он.

— Это точно, — сказал Фредерик. — И что теперь?

— Я вас отвезу, — сказал механик, закрепляя трос на моей машине.

Фредерик сел в мою машину за руль, я с Аляской села в машину механика, чтобы показывать ему дорогу. Он постелил брезент под Аляску и под меня, чтобы мы ему там не все замочили.

— Вода дырочку найдет, как ни уплотняй, — сказал он.

На его зеркале заднего вида болталась ароматическая елочка с названием «Зеленое яблоко», которая пахла в точности как океанический спрей господина Реддера. Она силилась заглушить запах мокрой собаки, так же старательно и так же безуспешно, как «дворники» стирали дождь со стекла.

Я обернулась назад и помахала Фредерику, он помахал в ответ.

— Человек ведь на шестьдесят пять процентов состоит из воды, — сказал механик.

Я отвела с лица мокрые волосы.

— А сегодня тем более, — сказала я.

Перед нами появилась табличка с названием нашей деревни. Механик и Фредерик остановились перед подъемом к дому. У дома стояли — под одним зонтиком — Сельма и оптик.

Тысячу лет к морю

Они пошли нам навстречу, и Сельма раскрыла еще один зонт.

— Коничуа[9], — сказал оптик и сделал глубокий поклон, Фредерик тоже ему поклонился.

Фредерик и Сельма обменялись рукопожатием и долго смотрели при этом друг на друга.

— Как-то непохоже на то, что вы из Японии, — сказала Сельма. Скорее из Голливуда.

Оптик и я подумали о нескольких жизнях, которые есть у буддиста, поскольку то, как смотрели друг на друга Сельма и Фредерик, наводило на мысль, что хотя бы в одной из этих жизней они уже встречались, причем не походя, а потому, что вместе предотвращали гибель мира или росли в одной семье.

— Вы тоже выглядите не так, как мне представлялось, — сказал Фредерик. — Вы похожи на одного человека из телевизора. Вот только имя не припомню.

И это был момент, когда мы тоже наконец увидели сходство. Боже мой, он был прав, подумали я и оптик, и мы не могли понять, как это всю нашу сознательную жизнь нам это не бросилось в глаза.

Сельма нахмурила брови, потому что мы с оптиком смотрели на нее так, будто впервые ее видели.

— Идемте скорее в дом, — сказала она, и мы пошли в дом.

— Осторожнее, сюда не наступать, — оптик на всякий случай еще из прихожей указал на места в кухне, окаймленные красным: — Там можно провалиться. Я отметил опасные места.

Фредерик заглянул в дверь кухни на красную окантовку.

— Эти места тут уже давно, — сказал оптик. — Я знаю, что это, конечно, непорядок.

А Фредерик улыбнулся и сказал:

— Явно непорядок, — и снял обувь, поэтому мы тоже разулись.

Сельма принесла полотенца и купальный халат, и мы пошли в кухню. Я пыталась впервые оглядеть помещение глазами Фредерика. Желтые обои, голубой буфетный шкаф с серыми в складочку шторками на стеклянных дверцах, угловая лавка, старый, поцарапанный деревянный стол. Серый линолеум с круговым, красно окантованным местом вблизи окна — про это место Мартин однажды сказал, что оно выглядит на сером полу как глаз кита, глаз с полным краевым блефаритом; бойлер над раковиной, на котором все еще были налеплены коллекции наклеек из вафель «Ханута», собранных мной и Мартином — надкушенное, ухмыляющееся яблоко, говорящее: «Сегодня я готово на все», энергичный грецкий орех, кричащий: «Ну что, хрустнем?» Я попыталась увидеть новыми глазами макраме-сову на стене, подаренную Сельме женой лавочника, льняные занавески, достающие ровно до подоконника.

Мне не удалось, это было как попытка намеренно что-то потерять.

У Сельмы в духовке оказалась запеканка из краснокочанной капусты, которую она всегда делала для гостей, приходящих впервые, потому что эта запеканка не могла получиться неудачной. Стекла окон запотели от пара из духовки, но мы все равно видели, что дождь снаружи только усилился, ливень был такой, будто все водопады мира решили в виде исключения пролиться в этом месте.

На кухонном столе рядом с упаковкой «Mon Chéri» лежала буддийская книга оптика. Он быстро убрал ее в выдвижной ящик для ложек и вилок.

— Можно? — спросил Фредерик, указывая на упаковку «Mon Chéri».

— Конечно, — сказала Сельма.

— Вкусно, — сказал он и серьезно кивнул, и Сельма тоже серьезно кивнула, как будто «Mon Chéri» были узкоспециальной наукой, в которой насчитывалось лишь несколько знатоков во всем мире.

— С вас обоих каплет, — сказала, наконец, Сельма.

— О, извините, — сказал Фредерик, взял одной рукой купальный халат и полотенце, а второй — еще одну «Mon Chéri».

Оптик начал убирать со стола, Сельма начала помешивать соус на плите, и, когда дверь ванной закрылась за Фредериком, оба развернулись и бросились ко мне.

— Все в порядке? В руках чешется? — спросила Сельма.

— Ступор сильный? — спросил оптик.

Они смотрели на меня как врачи «скорой помощи».

Я погладила Сельму по голове, в шевелюре которой теперь, наконец, легко угадывался Руди Каррелл.

— Все в порядке, — сказала я. — Ступор едва прощупывается, общее состояние стабильное.

— Тогда хорошо, — сказала Сельма, а Фредерик вышел в ее купальном халате, перекинув через руку промокшее кимоно, и теперь я отправилась в ванную — с платьем Сельмы в руках.

Пока запеканка доходила в духовке, Фредерик в купальном халате Сельмы сидел у батареи отопления в гостиной, на том самом месте, с которого я вместе со своим ступором впервые говорила с ним по телефону.

В гостиной было еще более прибрано, чем обычно у Сельмы. Книжные полки были вытерты от пыли, журналы на столике у дивана лежали строгой стопкой, подушки на красном диване выглядели так, будто на них еще ни разу никто не откидывался.

Фредерик смотрел, как Сельма развешивает наши мокрые вещи на сушилке для белья.

— Можно, я вам помогу? — спросил он, но Сельма конечно же отмахнулась.

— Ни в коем случае, — сказала она, — обсушитесь сперва, вы же промокли как пудель.

Сельма развешивала все так тщательно, как будто вещи должны были остаться на этой сушилке навсегда и следующие поколения из рода развешивателей белья могли извлечь из них бесценные уроки.

— Вы хорошая буддистка, — сказал Фредерик.

Сельма закрепила последнюю прищепку на моих брюках и повернулась к нему:

— Хорошо, что хоть кто-то, наконец, это заметил, — сказала она.

После того как каждый из нас съел по две порции запеканки, а Фредерик четыре, оптик сложил свои приборы на тарелке и откашлялся.

— Я хотел вас кое о чем спросить, — сказал он, покосившись на меня краем глаза. — Верно ли, что нечто может исчезнуть, если мы будем пытаться его видеть, но оно не может исчезнуть, если мы не будем пытаться его видеть?

Я пнула оптика по ноге под столом.

— Меня это интересует сейчас вовсе не с буддистской точки зрения, — быстро сказал он, — а чисто из моих профессиональных соображений.

Фредерик вытер губы.

— Этого я тоже не знаю, — сказал он, — тут мне надо подумать, — а Сельма показала в окно, там к нам на холм поднимались три фигуры под зонтиками, то были Эльсбет, лавочник и Пальм.

Сельма открыла дверь.

— Привет, — сказала Эльсбет, протягивая ей кухонный миксер: — Я хотела наконец-то вернуть тебе миксер. И случайно оказалась поблизости.

— Вот именно, а мы принесли мороженое, — сказал лавочник из-за спины Эльсбет, держа в руках завернутый поднос.

Сельма отступила в сторону, и трое вошли друг за другом в кухню. Я подвинулась ближе к оптику и была теперь уже не так уверена, что действительно надо впускать в себя больше мира. Оптик улыбнулся мне.

— В буддизме ведь главное — безоговорочно принимать все происходящее, — шепнул он.

Эльсбет принарядилась, на ней было черное платье с огромными фиолетовыми цветами, фиолетовая шляпка с черной вуалью и букетиком фиалок на полях. Фредерик встал, и Эльсбет протянула ему руку.

— А вот и вы, — сказала она, озарив его улыбкой. — А мы все вас ждали с нетерпением.

— Спасибо, — сказал Фредерик, — какая у вас красивая шляпка.

Эльсбет покраснела.

— Вы находите? — Она потрогала букетик фиалок. — Кстати: если нюхать фиалки, то можно покрыться веснушками или тронуться умом.

— Эльсбет, прошу тебя, — пришикнула я, и она покраснела еще больше.

— То есть так иногда говорят люди, — быстро добавила она. — Я-то лично такого бы никогда, ну то есть я ведь считаю это за… — Эльсбет огляделась, в надежде, что кто-нибудь поможет ей выбраться из этой фразы, но никто не знал как. — Мы, кстати, сейчас все в хлопотах из-за подготовки к рождественскому празднику, — сменила она тему, — в правлении общины деревни. Мы пока не знаем, провести ли его после обеда или ближе к вечеру. Это ведь, — Эльсбет выглядела так, будто пыталась вспомнить что-то, давно заученное наизусть, — это ведь действительно очень интересно.

Фредерик подался вперед и понюхал букетик фиалок.

— Я надеюсь на веснушки, — сказал он. — А что в пакете?

— Добрый день, — сказал лавочник, выходя из-за спины Эльсбет, — я ритейлер. — Он развернул бумагу, которой был обернут картонный поднос. На нем стояли семь картонных стаканчиков с зонтиками. — Это из кафе-мороженого. Тут у нас две средних Тайных любви, одно Горячее желание, — он поднимал соответствующие стаканчики и ставил их на стол, — один Пламенный соблазн, а вот здесь нечто изысканное: новейшее творение Альберто — Тропический стаканчик Астрид. Она сейчас и сама придет.

— Прелестно, — сказала Сельма, вытягивая стол, чтобы усадить всех.

Мы подвинулись и все уместились, на самом краю Пальм, который пока ничего не сказал и просто так сидел как робкий десятилетка. Вихор у него на голове стоял торчком. Из-за тесноты оптик положил руку на спинку кухонной скамьи позади Пальма и тщательно следил за тем, чтобы не коснуться его.

— А это господин Вернер Пальм, — сказала Сельма, и Фредерик протянул ему через стол руку:

— Рад познакомиться.

Пальм молчал, улыбался и кивал.

— Расскажите же, — попросила Эльсбет, — как оно там, в монастыре?

— Почему вы стали именно буддистом? — спросил лавочник. — А вы никогда не хотели обучиться какой-то профессии?

— А есть в вашей жизни какая-нибудь буддистка? — спросила Эльсбет.

— Меня лично интересует, как пламенный соблазн и горячее желание сочетаются с невозмутимым безучастием, — сказал лавочник. — Придерживаетесь ли вы целибата?

— Наш оптик рассказывал, что во время медитации человека хоть палкой бей, — сказала Эльсбет. — Это правда?

— А вы можете что-нибудь сказать по-японски? — спросил ритейлер.

— А теперь, пожалуйста, все замолчите, — громко сказала я, и все на меня посмотрели, как будто это было исключительно неуместное предложение, на которое лучше не обращать внимания, и потом снова все обратились к Фредерику. Он положил свою ложечку рядом с Горячим желанием и сказал, что в монастыре чаще всего очень тихо и что буддизм это фактически профессиональное образование, нет, сказал он, в его жизни не было буддистки, во всяком случае, такой, на пути к которой стоял бы целибат, и действительно, во время медитации, бывает, и удар палкой не заметишь, по крайней мере, благонамеренный, который расслабил бы мускулатуру затылка, и потом он сказал:

— Уми ни сеннен, яма ни сеннен.

— Что это значит? — спросила Эльсбет, и Фредерик сказал:

— Тысячу лет к морю, тысячу лет в горы.

— Ах, как красиво, — сказала Эльсбет и похлопала меня по руке через стол, — так мог бы сказать и твой отец.

Все улыбались Фредерику и выглядели немного смущенными.

— Вы все очень приятные люди, — сказал он.

— Да, ведь правда же? — сказала Эльсбет и выпрямилась.

Фредерик поднялся:

— Пойду-ка я снова надену свое кимоно, — сказал он, и мы все удивленно закивали, мы-то думали, что он в нем и был.

Когда Фредерик вышел за дверь, все повернулись ко мне.

— Хороший человек, — сказал лавочник.

— Прямо фантастический, — сказала Эльсбет, — хотя он и не так привлекателен, как ты говорила, но он безумно умный.

Они говорили это так, будто я сама изобрела Фредерика, Пальм тихо кивал, а оптик торжественно заявил:

— Биолюминесценция.

— А что это такое? — спросила Эльсбет.

— Это такое вещество в живых существах, которое приводит к тому, что они светятся изнутри, — объяснил он.

Сельма ничего не сказала и погладила меня по голове.

Мы с Фредериком пошли с Аляской вверх на ульхек. Фредерик накинул желтый дождевик оптика поверх своего кимоно, на мне все еще было платье Сельмы и ее желтый дождевик.

— Мы симфония из желтого, — сказал Фредерик.

На ногах у нас были резиновые сапоги, у Сельмы скопился большой их запас из всех времен и всех размеров. Фредерик держал над нами обоими зонтик, по нему барабанил дождь.

— Вернер Пальм не словоохотлив, — сказал Фредерик, и я ему объяснила, что он, считай, никогда ничего не говорит, пока не надо цитировать места из Библии, но главное, что он был здесь, в этом все дело: чтобы Пальм был здесь, чтобы он сидел вместе со всеми за столом, а не один у себя дома.

— Ты тоже несловоохотлива, Луиза, — сказал Фредерик.

Я не стала ему говорить, что у меня и без того было полно забот с тем, что внезапно вместе со всеми за столом оказался он, то есть впущенный мир, а также с тем, что он в свою очередь получил заботы с миром — в форме Сельмы, оптика, лавочника, Эльсбет и Пальма, я не сказала ему ничего про список у меня в кармане, ни одного пункта из которого не выполнил никто, и что при всех этих обстоятельствах не будешь много говорить, а будешь лучше смотреть и хлопать глазами.

— Руди Каррелл, — сказала я.

Фредерик поднял голову:

— Где? — спросил он.

— Сельма, — сказала я, — она похожа на Руди Каррелла.

— Точно, — воскликнул Фредерик, — как раз его-то я и имел в виду.

Дождь лил так, что почти ничего не было видно, поле и дорога давно стали неотличимы, и вся красота ландшафта, мимо которой я бы сегодня в виде исключения не прошла без внимания и которую с удовольствием показала бы Фредерику, как будто она была моим изобретением, вся растворилась в воде. Я крепко держала край зонта, который мог, того и гляди, проломиться под массой воды.

Фредерик сложил изможденный зонтик и взял меня за руку, как будто произошел сдвиг времени, как будто со вчерашней ночи, когда он впервые взял меня за руку, прошли годы и как будто само собой разумелось, что мы держимся за руки.

Мы побежали назад, как я бегала только в детстве, только с Мартином, когда мы думали, что за нами гонится адский Цербер или сама Смерть, которой не бывает. Аляска бежала рядом с нами, ей это было тяжело, потому что из-за дождя ее шерсть набрякла водой.

Оптик отвез меня и Фредерика назад в райцентр. Пальм и впрямь за все время не проронил ни слова, лишь под конец, когда все стояли на крыльце, чтобы помахать нам, Пальм выступил вперед, взял руку Фредерика и сказал:

— Желаю вам благословения Господня.

— И я желаю вам того же, — ответил Фредерик и так низко склонился перед Пальмом, что тот даже вытянул руку, чтобы подхватить Фредерика, если тот потеряет равновесие, но это не понадобилось.

Когда мы были уже на выезде из деревни, у дома Марлиз, нам навстречу шла моя мать. Она держала над головой длинный, завернутый в целлофан букет цветов. Оптик затормозил и опустил стекло. Дождь лил по-прежнему, моя мать просунула свою промокшую голову в машину.

— Проклятье, опять я опоздала, — сказала она. — Мне очень жаль.

Она потянулась через оптика и пожала руку Фредерику:

— Я Астрид, мама. Кроме того, я с недавних пор бывшая жена отца Луизы.

— Добрый вечер, — сказал Фредерик.

Моя мать убрала голову из машины.

— Это для вас, — сказала она и сунула в окно букет, это были гладиолусы с очень длинными стеблями.

— О, спасибо, — сказал Фредерик, — они очень красивые, — и обстоятельно разместил букет у себя между колен, но цветы все равно доставали до крыши салона.

Моя мать похлопала по заднему стеклу и улыбнулась мне. Она выглядела веселой и очень молодой. Я кивнула ей и различила у нее за спиной движение в темном окне гостиной Марлиз. Мать пошла дальше, держа над головой сумку, хотя это нисколько не помогало. А я открыла дверцу и пошла к дому Марлиз.

— Марлиз, это я, — крикнула я. — Может, выйдешь на минутку поздороваться?

Ничто не шевельнулось.

— Тебе совсем не надо быть дружелюбной. Это была дурацкая идея.

Марлиз приоткрыла окно:

— Оставь меня в покое со своим дурацким гостем, — крикнула она.

— Ладно, — сказала я, — бывай здорова, — и снова села в машину.

Фредерик повернулся ко мне:

— Придет кто-нибудь еще?

— Нет, — сказала я, — теперь больше никто не придет.

Тяжелое сердце синего кита

Автомобиль оптика — оранжевого цвета «пассат-комби» 1970-х годов, и его тоже можно было уже сдавать на опыты по бессмертию. Оптик на этой машине возил еще меня и Мартина в школу зимой, когда местный поезд не ходил из-за того, что пути завалило снегом, и потом еще полгода после смерти Мартина он возил меня каждый день, потому что я не могла садиться в поезд.

— И почему эта дверь не открылась на моей стороне? — спросила я оптика с заднего сиденья через два месяца после смерти Мартина.

Оптик остановился у боковой линии. Он включил аварийную мигалку и некоторое время смотрел на меня в зеркало заднего вида. Я сидела на двух подушках, чтобы ремень безопасности правильно лежал на моем плече. После смерти Мартина оптик всегда пристегивал меня на заднем сиденье.

Он повернулся ко мне:

— Ты помнишь, как я тебе объяснял ход часов и сдвиг по времени?

Я кивнула.

— И я объяснял тебе, когда писать строчными буквами, а когда прописными, и еще четыре арифметические действия. И все о лиственных и хвойных деревьях. И о животных — сухопутных и водных.

Я снова кивнула и вспомнила о том, что оптик мог найти связь между самыми разными предметами, а уж тем более объяснить четыре арифметические действия и дверь вагона в местном поезде.

— А когда ты станешь старше, — сказал оптик, — я объясню тебе еще больше. Я могу объяснить тебе строение и способ функционирования глаза, и как водить машину, и как вбивать гвоздь. Я могу объяснить тебе международное положение и показать все созвездия на небе. И я могу тебе объяснить то, чего и сам не понимаю. Если ты хочешь что-то знать, о чем я не имею понятия, то я все об этом прочитаю и смогу тебе объяснить. Я за все готов быть перед тобой в ответе, — оптик потянулся ко мне через плечо и погладил меня по щеке, — в том числе ответить и на этот вопрос.

Он вышел из машины, обошел свой «пассат» и сел рядом со мной на заднее сиденье.

— Здесь я еще никогда не сидел, — сказал он и огляделся. — А здесь ничего, довольно уютно, Луиза.

Он посмотрел на свои ладони, как будто там лежал мой вопрос; как будто он хотел рассмотреть его там со всех сторон.

— На твой вопрос нет ответа, — сказал оптик, — нигде в мире и нигде за пределами мира.

— И в Куала-Лумпуре нет? — спросила я. Там в это время как раз был мой отец.

— Даже там нет, — сказал оптик. — Если ищешь ответ на этот вопрос, это все равно, как если бы Василий Алексеев попытался взять вес в сто тысяч кило.

— Это не сможет ни один человек, — сказала я.

— Вот именно, — сказал оптик. — Это анатомически невозможно. И ответ на твой вопрос анатомически невозможен.

Он положил ладонь на мою руку, и моя рука исчезла под ладонью оптика.

— В твоей жизни будут моменты, когда ты будешь спрашивать себя, правильно ли ты поступила, — сказал он. — Это совершенно нормально. Это тоже очень тяжелый вопрос. На сто восемьдесят кило потянет, я бы сказал. Но это вопрос, на который есть ответ. Он приходит в жизни чаще всего поздно. Не знаю, будем ли еще живы я и Сельма. Поэтому я скажу тебе это сейчас: раз уж этот вопрос возник и тебе ничего не пришло в голову сразу, то вспомни о том, что ты сделала очень счастливыми твою бабушку и меня, такими счастливыми, что этого хватит на всю жизнь — и прошлую, и будущую. Чем старше я становлюсь, тем больше верю, что мы были изобретены только ради тебя. И если была сёрьезная причина нас изобрести, то эта причина — только ты.

Я прислонилась к плечу оптика, он положил щеку мне на голову. И какое-то время было слышно лишь тиканье аварийной мигалки.

— Кто-то должен отвезти меня сейчас в школу, — сказала я.

Оптик улыбнулся.

— Это, пожалуй, я, — сказал он, поцеловал меня в макушку и пересел на водительское место.

Фредерик какое-то время пытался, шелестя целлофаном, как-то подправить выступающие части букета гладиолусов, но потом оставил эту затею. Он прислонил голову к боковому стеклу, чтобы букет не заслонял ему вид. Оптик время от времени поглядывал на него, но из-за букета тоже ничего не видел.

Аляска спала. Она заняла почти все заднее сиденье, ее голова лежала у меня на коленях. Слышался только шум дождя, усилия стеклоочистителей да время от времени шорох целлофана.

Я поднесла кончики пальцев к верхнему краю закрытого бокового стекла, по которому снаружи косо стекали струи воды. Этот древний автомобиль был герметичен, нигде не подтекало.

— Можно, я выдам вам один секрет? — вдруг спросил оптик, не сводя глаз с дороги.

— Конечно, — ответил Фредерик из-за букета.

Оптик мельком оглянулся на меня, потом откашлялся, и все, что он потом сказал, он говорил тихо, как будто втайне надеялся, что шум дождя перекроет его голос.

— Вот они говорили давеча про эти удары палкой, — сказал оптик. — Я читал, что их получают, когда во время медитации уходят от своих мыслей. А у меня скорее так, что мысли сами наносят мне эти удары. А ведь я состою из этих мыслей намного больше, чем на шестьдесят пять процентов.

И оптик рассказал Фредерику все про свои голоса, которые его шпыняют и толкают, которые упрекают его во всем, что он из-за них же и сделал. Он рассказывал, что пытался справиться с голосами изречениями с открыток и из буддизма и выдавал себя перед ними и за небо, и за реку. Фредерик ничего не сказал. Голова его так и покоилась на боковом стекле, дорожные фонари снаружи расплывались в струях дождя, создавая световой шлейф.

— Они держат меня за сумасшедшего, — сказал оптик. — Они уверены, что мне надо обязательно показаться врачу. — Он протер рукавом запотевшее лобовое стекло. — А я уже был у врача, — сказал он. — Он снял у меня электроэнцефалограмму.

Оптик посмотрел на Фредерика, на молчаливые гладиолусы.

— Они считают, что я должен пойти к врачу, у которого нет инструментов и приборов. Они считают, что я должен пойти к психологу, — сказал он и включил поворотник: мы уже почти приехали. — А психологи ворчат и отсылают своих пациентов на все четыре стороны. Я бы этого не хотел. Я слишком стар для мира.

Ты стар, как мир, подумала я на заднем сиденье.

— Я этого еще никогда никому не говорил, — сказал оптик стеклоочистителям, дождю, целлофану, Фредерику. — Надеюсь, я никого не обидел.

Он остановил машину перед моим домом, и Фредерик наконец хоть что-то сказал.

— Мы уже приехали? — спросил он.

— Зайдите же к нам, — сказал Фредерик перед дверью дома.

Оптик посмотрел на меня, я кивнула.

— Разве что ненадолго, — сказал он.

В моей квартире оптик обогнул раскладной диван, подошел к карнавальному снимку в рамочке и снял его со стены.

— Это ведь мы все, — сказал он. — Мне кажется, я очень хорошо нарядился грядкой.

Фредерик остановился в дверях комнаты.

— Со стеллажом так дело не пойдет, — сказал он и скрылся в кухне.

— А что не так со стеллажом? — шепотом спросил оптик.

— Он покосился, по его мнению, — сказала я.

Оптик отступил назад и как следует рассмотрел стеллаж.

— И правда. Если присмотреться.

— Подите на минутку сюда! — позвал из кухни Фредерик.

Он сидел на одном из двух моих стульев и указал на другой. На столе лежали инструменты моего отца для обследования уха-горла-носа.

— Что это у вас тут? — спросил оптик, и Фредерик сказал:

— Садитесь, пожалуйста.

Оптик вопросительно взглянул на меня, я пожала плечами, и оптик сел. Фредерик надел на голову налобный рефлектор моего отца. Голова отца была объемистее, чем у Фредерика, потому что у моего отца были волосы, а Фредерику пришлось поддерживать зеркало рукой. Другой рукой он взял серебристый риноскоп для носа. Оптик вопросительно смотрел на Фредерика.

— Сейчас я обследую ваши голоса, — сказал Фредерик.

— Прошу вас, — сказал оптик, — об этом не может быть и речи.

— Тем не менее, — сказал Фредерик, — это мой новый метод. Из Японии.

Оптик посмотрел на Фредерика, как будто Фредерик среди нас был тем, кому срочно нужно обратиться к психологу.

— Теперь, пожалуйста, смотрите вперед и замрите, — сказал Фредерик, подался вперед и заглянул оптику в ухо через риноскоп.

— Вообще-то это инструмент для носа, — сказала я.

Фредерик коротко взглянул на меня, рефлектор сполз ему на лоб до бровей.

— Но не в Японии, — сказал он и углубился в левое ухо оптика.

Вошла Аляска, обнюхала футляр с остальными инструментами и оживилась: наверное, футляр пропах моим отцом.

— Ну? — спросил оптик через некоторое время.

— Я их очень отчетливо вижу, — сказал Фредерик.

Теперь оптик совсем затих. Он вдруг вспомнил о том, как пятилетним был у врача в соседней деревне. У него была ветрянка, он был весь в красных пупырышках, у него был жар и озноб. Высокая температура влекла за собой дурные сны — и днем, и ночью, — поэтому оптик много плакал, даже когда давно проснулся.

Он боялся идти к врачу. Боялся, что врач скажет: «Ну-ка не реветь». Боялся холодного стетоскопа. А врач очень дружелюбно сказал: «Садись же, малыш, мужчина в крапинку», и потер свои докторские ладони, чтобы согрелись, и подышал на стетоскоп, чтобы он никого не холодил. Потом он объяснил оптику, что с теми лекарством и мазью, которые он сейчас получит, в него поместится множество чемпионов по боксу. Они такие маленькие, что невооруженным глазом их не увидишь, но очень сильные и изобретены лишь для того, чтобы они нокаутировали все пупырышки ветрянки. Оптику сразу стало лучше — из-за невидимых боксеров внутри него, которые сражались за него и разобьют температуру и кошмары тоже.

Разумеется, оптик ни секунды не верил, что Фредерик мог видеть его внутренние голоса. Но ребенок, который оставался в оптике, с удовольствием этому верил.

— Правда? — спросил оптик. — Вы можете их видеть?

— Они лежат передо мной как на ладони, — сказал Фредерик. — Речь идет как минимум о трех голосах. Они действительно… они действительно мерзкие.

— Не правда ли? — сказал оптик и улыбнулся Фредерику.

— Пожалуйста, тихо! — напомнил Фредерик, и оптик быстро уставился в одну точку перед собой.

— Еще какие мерзкие, — сказал Фредерик. — И мне кажется, вы нажили их себе довольно давно.

— Это точно, — сказал оптик. — Это именно так.

Фредерик, удерживая рукой рефлектор, зажал зубами риноскоп, взял свободной рукой ножку своего стула и перебрался с ним на другую сторону от оптика.

— Посмотрю теперь через ваше правое ухо, — сказал он. — А, теперь я вижу их сзади.

Оптик сосредоточенно смотрел вперед, на кафельные плитки над моей раковиной.

— А некоторые даже дают своим голосам имена, — сказал Фредерик. — Но мне это не помогло.

Оптик резко повернулся и посмотрел на Фредерика:

— У вас тоже такое было?

— Еще бы, — сказал Фредерик. — Пожалуйста, снова смотрите вперед.

— А можно с этим что-нибудь сделать? — спросил оптик не шевелясь.

— Честно говоря, нет, — сказал Фредерик. — Эти голоса с высокой вероятностью останутся. — Он постучал оптика риноскопом по уху. — А куда им деваться? Кроме вас, у них никого больше нет. И они больше ничего не умеют, кроме как терзать вас своей болтовней.

Рефлектор сполз Фредерику на глаза, он задрал его к себе на макушку.

— Перестаньте читать вашим голосам вслух. Никаких почтовых открыток и никакого буддизма. Они такие старые, все это они уже знают.

Он положил риноскоп на кухонный стол и посмотрел на оптика. Оптик взял риноскоп в руки и долго его разглядывал.

— Это фантастика, какие теперь возможности у современных технологий, — сказал он и улыбнулся.

Оптик уехал домой. Там он лег на живот в свою кровать — ту кровать, на которой могла поместиться только одна персона — и почувствовал себя тяжелым, как сердце синего кита, тяжелым, как то, что анатомически невозможно поднять. Надо будет рассказать Сельме, успел подумать оптик, прежде чем уснуть, что можно, оказывается, быть таким солидным и тяжелым, вдруг она этого еще не знает.

Голоса, разумеется, не оставили оптика в покое из-за одного того, что кто-то сделал вид, будто может их видеть. Не так-то это легко, но отныне это постепенно становилось не так тяжело.

Оптик перестал читать голосам вслух. Он перестал уверять их, что он река или небо; это ведь легко было опровергнуть. Он больше вообще ничего не утверждал, он просто больше не отвечал им. И со временем шипение голосов превратилось в лепет и шепот, их стенания — в жалобы. Оптик не лишился голосов, зато голоса со временем лишились оптика. Если они что-то говорили, а они и дальше продолжали это делать охотно и часто, то со временем они все больше говорили в пустоту, как будто наговаривая на сломанный автоответчик.

Биолюминесценция

— Так много, как сегодня, мне давно уже не приходилось говорить, — сказал Фредерик.

Мы сидели на моем подоконнике и смотрели на диван и на мою кровать, где Фредерик и я прошлой ночью оба не спали.

Между нами стояла чашка с арахисом, которую Фредерик уже один раз опустошил и снова наполнил.

— Я бы еще остался, — сказал Фредерик, — но завтра мне надо уезжать.

Я посмотрела на Фредерика, и он мог ясно увидеть мое отношение к этому.

— Это плохо? — уточнил он.

Я думала об аутентичности, которая так важна в буддизме и которую я всем запретила; но она все равно нашла себе дорогу, и это не было плохо. Аутентичность, думала я, давай уже, Луиза, раз, два, три.

— Нет, — сказала я, проклятье, подумала я, — нет, это не плохо.

Книга, которая лежала поверх других на стеллаже, упала на пол, «Контур психоанализа», мне подарил ее отец.

— В твоем присутствии все падает вниз, — заметил Фредерик.

Я покосилась на него, так, как смотришь на человека, которого любишь больше, чем хотел бы это показать. Он выглядел усталым. Все мои чувства были обострены, но я делала вид, что зеваю.

— Уже поздно, — сказала я, — пойду чистить зубы.

— Иди, — сказал Фредерик, и я пошла чистить зубы. Потом вернулась и снова села рядом с ним.

— Тогда я тоже пошел чистить зубы, — сказал он.

— Иди, — сказала я, и Фредерик пошел чистить зубы, потом вернулся и сел рядом со мной.

— Мне надо еще дать Аляске ее вечернюю таблетку, — сказала я.

— Дай, — сказал Фредерик, и я пошла в кухню, где Аляска уже свернулась под столом на своей подстилке; я вдавила таблетку в ломтик ливерной колбасы, положила перед Аляской, вернулась назад и снова села рядом с Фредериком.

— А что у нее, собственно? — спросил он.

— Недостаточная функция щитовидной железы и остеопороз, — сказала я.

Я раздумывала, что бы теперь еще можно было сделать.

— Пойду еще позвоню Сельме, — сказала я. — Спрошу, по-прежнему ли у них там льет.

— Пойди, — сказал Фредерик.

И как можно быть таким красивым, думала я, и еще о том, что в буддизме ведь постоянно говорится о недеянии.

— Я, кстати, все время только и делаю, что не целую тебя, — сказала я и быстро встала, чтобы пойти к телефону.

Фредерик удержал меня, поймав за запястье.

— Теперь я больше не могу, — сказал он, взял меня за затылок и притянул к себе мое лицо, — когда-то с этим надо кончать, — и начал с этим.

Фредерик целовал меня, я целовала Фредерика, причем так, как будто мы были специально созданы именно для этого.

Фредерик стянул с себя через голову свое кимоно как слишком длинный пуловер и потом принялся расстегивать на мне платье Сельмы.

Фредерик делал это очень сосредоточенно, как будто следующие поколения могли извлечь ценные выводы из способа расстегивания. Это длилось аномально долго, как будто Фредерик должен был расстегнуть все расстояние между Германией и Японией, и это давало моему ступору возможность удобно устроиться рядом с нами на подоконнике. Из-за ступора я думала о том, что еще никогда ни перед кем не стояла такой голой, как сейчас предстану перед Фредериком, если он одолеет всю эту дистанцию расстегивания; я думала, что всегда заботилась о том, чтобы нагота не оставалась на свету, а была под покровом, и были этому причины, думала я, но, к счастью, я думала и о том, что вещи могут исчезнуть, если про них сказать.

— Я и вполовину не такая красивая, как ты, — сказала я.

Фредерик расстегнул последнюю пуговку, в самом низу платья Сельмы. Он распрямился и сгладил платье у меня с плеч.

— Ты в три раза красивее меня, — сказал он, поднял меня и уложил на кровать.

Ступор остался там, где он был, на подоконнике.

И все, что Фредерик делал теперь, он делал с такой определенностью, как будто годами изучал географическую карту моего тела, как будто в Японии на стене Фредерика висела такая карта, и он подолгу стоял перед ней и в точности запоминал на ней все пути.

А у меня не было атласа дорог тела Фредерика. Я не знала, откуда мне начать, и порхала, облетая ладонями его грудь и живот.

Фредерик поймал мои руки.

— Ничего пока не делай, — сказал он, взял меня за плечи и прижал к матрацу.

— Фредерик? — прошептала я, когда он был уже где-то далеко внизу, на внутренних сторонах, своими губами и руками, которым не приходилось искать дорогу.

— Да? — пробормотал Фредерик, как будто я не вовремя постучалась в дверь, за которой он только что сделал потрясающее открытие.

— Откуда, — сказала я, — откуда такая точность.

Фредерик поднял ко мне голову:

— Ты так говоришь, как будто я бритвенный прибор.

Он улыбнулся мне, его глаза теперь не были цианисто-кобальтовыми или бирюзовыми, а были почти черными. Я вспомнила о том, что мне оптик рассказывал в детстве о зрачках: что они расширяются в темноте и в радости.

Фредерик поднялся ко мне, он спрятал голову у меня на шее, а ладонь положил мне на грудь, за которой колотилось мое сердце, словно кто-то снаружи, кому вход был запрещен. Мое сердце не имеет ничего общего, думала я, с сердцем синего кита.

— Почему ты так спокоен? — спросила я.

Фредерик поцеловал меня и сказал:

— Я так спокоен, потому что ты такая тревожная. — Он погладил мне шею тыльной стороной ладони. — Я же сказал, тебе не надо ничего делать, — прошептал он.

— Но я же ничего и не делаю, — сказала я.

— Делаешь, — прошептал Фредерик, — ты все время думаешь.

Я повернула к нему голову, мои губы оказались у него на лбу.

— А у тебя нет никаких мыслей?

— Нет, — сказал Фредерик мне в шею и положил ладонь на впадину между моими ребрами и тазом, — сейчас нет, — пробормотал он. — Возможно, завтра какие-то мысли и появятся. — Он положил ладонь мне под пупок, и теперь пора было кончать с недеянием, и я сомкнула руки у него за спиной. — Даже об очень многом мне завтра придется подумать, — прошептал он и раздвинул мне ноги коленом, — но только не сейчас, Луиза, — прошептал Фредерик, но этого я уже не услышала.

В три часа ночи я проснулась. Фредерик лежал рядом со мной, на животе, скрестив руки под головой, повернувшись лицом ко мне, и спал. Я некоторое время смотрела на него и гладила указательным пальцем его шероховатый локоть.

— Запомни это как следует, — тихо сказала я. Сказала себе самой и ступору, который остался на подоконнике.

Я выпрямилась, села на край кровати. Думала, что за ночь дождь проник в квартиру, но лужа посреди комнаты оказалась всего лишь монашеской одеждой Фредерика.

Мое одеяло лежало на полу. Сползло туда уже давно, я вытянула его, как старый рыбак вытягивает сеть. Это потребовало времени. Мои руки состояли на девяносто процентов из воды, я была без сил от любви.

И пока я доставала с пола одеяло, тяжелый оптик спал на животе в своей кровати, ни разу не пошевелившись за всю ночь. Между тем на диване Эльсбет спали сидя Эльсбет и Пальм. Эльсбет заснула первой и потом снова проснулась.

— Извини, Пальм, но они меня так утомили, — сказала она, — все твои отрывки из Библии и их толкование.

И Пальм улыбнулся ей и ответил:

— Но в этом нет ничего худого, дорогая Эльсбет.

И Эльсбет снова заснула, а Пальм продолжал комментировать Библию, пока его и самого не сморил сон.

В это время не спала Марлиз. Она стояла у окна и ела горошек из баночки, она стояла у окна вплотную и целиком, такое было возможно только ночью, тогда уж точно никто не зайдет и не будет ей досаждать. Она без всякого удовольствия всовывала в себя горошек, потому что ее тело робко напомнило ей, что сегодня она опять целый день ничего не ела, маринад из-под горошка стекал у нее по подбородку, и она вытерла рот.

В это время мой отец, стоя перед телефоном-автоматом в Москве, посмотрел на свои наручные часы — на те, что показывали центрально-европейское время, — и снова повесил трубку. В это время моя мать лежала рядом с Альберто в квартире над кафе-мороженым, и на нее напала икота. Несколько часов назад Альберто спросил ее, не съехаться ли им, и моя мать после этого так долго и громко смеялась, как давно уже ей не случалось смеяться, как будто предложение съехаться было самой остроумной шуткой на свете. Альберто справедливо обиделся.

— Ладно, — сказал он, — уймись уже.

Но моя мать никак не могла успокоиться.

— Извини, это никак не связано с тобой, — сказала она. Слезы потекли у нее по щекам. — Это просто так безумно смешно, я сама не знаю почему.

Она попыталась заснуть, но икота не давала ей, и всякий раз, когда мать вспоминала слово «съехаться», она снова прыскала, пока Альберто не сказал:

— С меня довольно, пойду на диван.

И в это самое время Сельма лежала на своей кровати под своим стеганым одеялом в цветочек и чуть было не увидела во сне окапи, но, к счастью, до этого дело не дошло. В самый последний момент рядом с ней на ульхеке оказалась лишь размытая в сумеречном свете корова.

Животное чувствует такие вещи

Я проспала до светлого дня и проснулась оттого, что кто-то звонил в дверь. Фредерик исчез, только его кимоно и чемодан еще были здесь. Я заспанно побрела к двери и сняла трубку домофона.

— Спустись, пожалуйста, вниз, — попросил Фредерик. — Поможешь мне нести.

Поскольку у меня не было халата, я напялила на себя кимоно Фредерика и сбежала вниз по ступеням.

Фредерик стоял перед дверью подъезда, окруженный шестью коробками.

— Ты похожа на пригорелого пряничного человечка, — сказал он.

— А у тебя почему-то совсем нормальный вид, — сказала я, поскольку Фредерик был одет как все нормальные люди в джинсы и пуловер. Я указала на коробки: — А это что такое?

— С этим кривым стеллажом просто дело дальше не пойдет, — сказал он. — Я купил тебе новый.

Мы занесли коробки в подъезд и понесли наверх, Фредерик шел позади меня.

— А как же ты дотаранил их до дома? — спросила я.

Фредерик остановился.

— Кто несет все дары жизни только домой, тому дается просветление, — сказал он.

Я обернулась и посмотрела на него.

— Это была шутка, — сказал Фредерик. — Мебельное такси.

Наверху он посмотрел на часы:

— Мне пора, — сказал он. — Тебе придется собирать его одной.

И никто из нас тогда не знал, что я восемь лет так и не соберусь это сделать.

В аэропорту все гудело от тщательно спрятанных правд, которые в последний момент рвались на свет Божий. Всюду были люди, которые обнимались в последний раз, и я надеялась, что они делали это потому, что их правда вырвалась наружу, оказавшись на поверку совсем не такой жуткой и устрашающей, как они боялись. А может, люди обнимались как можно крепче, чтобы у спрятанной правды не было шанса выбраться наружу и на последних метрах еще и навонять и наделать шума.

Мы стояли перед табло вылета. Фредерик отставил свой чемодан и смотрел на меня.

— Я тебе верну, — сказал он. — Я пришлю их тебе, — имея в виду сто двадцать три марки.

Мы поздно вспомнили, что у нас нет машины, поэтому поехали на такси.

— А обязательно брать с собой этого огромного, страшного зверя? — ругался таксист, и Фредерик ответил ему:

— Да, обязательно. Этот огромный, страшный зверь всегда должен оставаться при нас.

Мы уместились на заднем сиденье, Аляска между нами: наполовину на сиденье, наполовину на полу. Фредерик ведь заранее предупреждал, что сегодня будет много думать, и теперь так и поступил. Я смотрела, как он это делает.

Всю поездку мы промолчали, только незадолго до аэропорта Фредерик обнял меня, что означало, что он обнял при этом и Аляску.

— Почему ты так спокойна? — спросил он.

— Я так спокойна, потому что ты нервничаешь, — сказала я, и это была правда, я не нервничала, тогда еще нет, я растревожилась только здесь и сейчас, в зале вылетов.

— Нет, — сказала я, — деньги мне не возвращай. Ты же подарил мне стеллаж.

Мы задрали головы к табло, когда оно с шумом обновлялось. Подвесные буквы со стуком выпадали одна поверх другой, на лету растворяясь в размытом черно-белом мельтешении. Мы и все остальные ждали, когда буквы успокоятся и их снова можно будет прочитать, все смотрели вверх как зачарованные, как будто надеясь, что табло сейчас поведает нам, как продолжится жизнь. Буквы угомонились, и табло действительно показало, что будет в жизни дальше, по крайней мере, в ближайшие пять минут, на своем табловском кратковременном языке.

— Выход 5-В, — прочитал Фредерик.

Когда мы шли к выходу через зал, Аляска вдруг так сильно потянула поводок, что я чуть не потеряла равновесие.

Она рвалась в сторону мужчины, который шел нам навстречу. Я сощурилась. Я еще никогда не видела этого человека, но сразу поняла, кто это был.

— Извините, что я так просто заговариваю с вами, — сказал он Фредерику. — Моя фамилия доктор Машке. Я психоаналитик. А вы буддист, верно? — Он протянул Фредерику руку. Его кожаная куртка издавала скрип.

— Да, — сказал Фредерик, — я буддист. — Он мельком оглянулся на меня. — По крайней мере, считаю себя им.

— Я очень интересуюсь буддизмом. Практикуете ли вы дзадзен?

Фредерик кивнул, и доктор Машке не мог отвести от него глаз, он смотрел на него так зачарованно, как господин Реддер на чересседельную сумку.

Я уставилась на доктора Машке. У него были рыжеватые волосы, рыжеватая короткая бородка, он носил никелированные очки и был приблизительно в возрасте моего отца.

— Машке моя фамилия, — сказал он, обращаясь ко мне, и бегло пожал мне руку. Ему не терпелось снова повернуться к Фредерику, но тут его взгляд зацепило что-то на моем лице: — Вы мне кого-то напоминаете.

— Моего отца, — сказала я.

— Не может быть, — сказал доктор Машке. — Вы дочь Петера! Вы очень на него похожи. Как я рад с вами познакомиться.

Аляска радовалась сверх всякой меры — вероятно, потому что она была идеей доктора Машке.

— Аляска была идеей доктора Машке, — объяснила я Фредерику, — и дальние странствия моего отца тоже.

— Нет, — сказал доктор Машке. — Как раз наоборот. Я тогда многократно пытался отговорить его от этого. Я настоятельно рекомендовал ему оставаться с вами. Но скажите, пожалуйста, — он повернулся к Фредерику, — у меня есть один вопрос по йогачара-буддизму.

— Но это неправда, — возмутилась я. — Все это были ваши идеи, — и вместе с тем я сообразила: у меня же нет ни малейших доказательств, что в путешествие по всему миру моего отца отправил доктор Машке; мы с Сельмой просто предполагали это, а на самом деле все могло быть и совсем наоборот.

— Ну выкладывайте, — сказал Фредерик.

Доктор Машке откашлялся.

— Точнее говоря, у меня вопрос по восьми виджняна.

— Что это с Аляской? — спросила я, потому что собака просто не могла нарадоваться на доктора Машке.

— Мы провели однажды вместе очень хороший день, — сказал доктор Машке и скрипя курткой потрепал Аляску по голове. — Точнее говоря, мой вопрос касается алая-виджняна.

— Сознание-сокровищница, — сказал Фредерик.

— Вот именно, — доктор Машке просиял.

— Как, вы провели вместе один хороший день? — спросила я.

— Аляска однажды навестила меня среди лета, — сказал доктор Машке, — и мы провели вместе целый день.

Я вспомнила день, когда Аляска исчезла и появился Фредерик.

— Так она была у вас?

Фредерик посмотрел на меня.

— Так вот что было приключением Аляски, — сказал он. — Ты что-то побледнела, с тобой все в порядке?

Я побледнела, потому что всегда меняешь цвет, когда все оказывается наоборот.

— Почему она сбежала именно к вам?

— Думаю, потому, что скучала по Петеру, — сказал доктор Машке, — а я очень привязан к вашему отцу. Животное чувствует такие вещи.

— Я тоже очень привязана к отцу, — сказала я, и доктор Машке ответил:

— Да, но, видите ли, психоанализ связывает совершенно иначе.

Фредерик положил ладонь мне на спину. Подите прочь, подумала я в сторону доктора Машке. Я подумала это со всей страстью.

— К сожалению, мне надо идти, — сказал Фредерик доктору Машке.

— Но алая-виджняна, — растерялся доктор Машке. — Когда ваш самолет? Мой через полчаса.

Я незаметно толкнула Фредерика в бок. Он глянул на меня.

— Я должен перед вылетом еще проинструктировать Луизу, — сказал он. — В вопросах благородных истин. Вы понимаете.

Это доктор Машке, разумеется, понял.

— Для меня была большая честь познакомиться с таким профессионалом, как вы. Это замечательно, что вы избрали себе этот путь.

— Ну хватит уже, уймись, — сказала я, и лишь для видимости я сказала это Аляске, которая все еще крутилась вокруг доктора Машке и теперь тянула поводок в ту сторону, куда уходил доктор Машке.

Мы смотрели ему вслед.

— Все наоборот, — тихо сказала я. — Просто уму непостижимо.

Мы шли к накопителю, куда мне входа уже не было, доктор Машке и сознание-сокровищница отняли у нас слишком много времени, нам оставалось лишь несколько минут.

— Знаешь что, — сказал Фредерик, — если все наоборот, то, может, это относится и к некоторым другим вещам.

— Например?

— Может, это ты создана для семи морей.

— Еще раз спасибо за стеллаж, — сказала я, и Фредерик ответил:

— Дыши, Луиза.

— Куда на сей раз?

— В живот.

— Кстати, — сказала я и достала из кармана пакетик. Я упаковала ему в дорогу запас арахиса.

— Спасибо, — сказал Фредерик. Он провел рукой по голове, точно забыв, что там не было волос. — Я знаю, Луиза, что много вопросов остаются открытыми, — сказал он.

Открытых вопросов Фредерика я не могла видеть. А мои лежали передо мной, словно обведенные красной изолентой провалоопасные места. Например, что же будет дальше и еще что же нам теперь делать.

— Я пока не знаю ни одного ответа, — сказал Фредерик. — Ну, разве что ты захочешь спросить меня насчет йогачара-буддизма.

Он улыбнулся и взял мое лицо в ладони.

— Ты опять как размытое изображение, Луиза, — и я хотела ему сказать, что я никоим образом не создана для семи морей, сколько бы ни было вещей, противоположных этому, а создана прежде всего для него, но и это было обведено красной чертой.

— Тебе уже надо идти, — сказала я.

— Да.

— Иди спокойно, — сказала я.

— Для этого ты должна хотя бы отпустить мою руку, — сказал Фредерик, и я ее отпустила.

— Теперь можешь, — сказала я, и Фредерик ушел за стеклянную дверь, которая закрылась за ним так, что я не смогла бы всунуть туда ступню, потому что это невозможно сделать, когда ты состоишь на девяносто девять процентов из воды.

Фредерик удалялся, я крепче сжала в руке поводок Аляски, потому что она уже снова натянула его, Фредерик обернулся и помахал, в его взгляде отразилось внезапное удивление, он смотрел поверх моей головы так, будто там образовался грозовой фронт. Я оглянулась. У меня за спиной стоял доктор Машке.

— Он вернется, — сказал он.

Он сказал это как увенчанный наградами ученый, представляющий публике мировую сенсацию. Он сказал это так торжественно, что я даже усомнилась, что он имеет в виду Фредерика, а подумала скорее на того, кто уже анатомически не может вернуться, как мой дед, например, или как Мартин.

— Уйдите, — сказала я. Такого я еще никогда никому не говорила и сразу вспомнила Марлиз, которая никогда не говорила ничего другого.

Доктор Машке успокоительно улыбнулся мне.

— Спокойно можете злиться, — сказал он. — Кто никогда не злится, тот не может актуализировать себя.

— Уходите и перестаньте обскрипывать все вашей кожаной курткой, — сказала я, и это сработало.

За сто двадцать четыре марки я уехала с Аляской назад в город, прямиком в книжный магазин. Я расплатилась с таксистом, этот день обошелся мне так дорого, как никакой другой до этого. Я думала о судебном исполнителе, который явился к крестьянину Ляйдигу, опечатал все имущество крестьянина Ляйдига и сказал: «Все это вам больше не принадлежит».

Смотри выше

Хорошо подготовленный рождественский праздник в правлении общины деревни протекал без неприятностей и треволнений и состоялся во второй половине дня. Пальм почти весь праздник промолчал, хотя очень много мест из Библии так и напрашивались на толкование. За все время он только и произнес всего два слова: «За Мартина».

На каждом рождественском празднике оптик всегда поднимал под конец свой бокал.

— За Мартина, — сказала вся деревня и посмотрела вверх, на оклеенный обоями потолок, поверх которого Мартин сидел в небе на облаке, на расстоянии оклика от Господа Бога, и помахал нам. Пальм, который чокался не вином, а смородиновым соком, так нам это объяснил.

Потом оптик, Пальм и Эльсбет отправились к Сельме. Моя мать украсила Сельме всю квартиру веночками и ветками, благоухало как в лесу. Мы перепробовали все, но елка никак не хотела стоять прямо, поэтому оптик натянул садовые рукавицы и крепко держал ее, когда мы пели, он держал ее вытянутой рукой под самой верхушкой, как только что пойманного преступника, чтобы не сбежал.

Мы пели О радостное, о блаженное. Так захотел Пальм, он низким голосом громко пел о мире, который погибал. Позвонил по телефону мой отец. Он звонил из Бангладеш, мы положили трубку на столик перед диваном, и мой отец пел вместе с нами.

Когда мы спели, задули свечи, а елка стояла, прислонясь к стене, оптик вдруг объявил:

— Я должен вам кое-что сказать. Больше я не могу держать это при себе.

Сельма как раз держала в руках рождественское жаркое, а Эльсбет принесла шесть тарелок, моя мать и я, сидя рядом с Пальмом на диване, изготовились чокнуться с Сельмой яичным ликером. Мы все замерли посреди движения, сейчас он выложит то, что мы и сами давно знаем.

Сельма стояла как вкопанная со своим рождественским блюдом и выглядела так, будто сожалела, что перешагнула через опасное место, окаймленное красной чертой, а лучше было бы наступить на него и провалиться сквозь землю.

Оптик шагнул к Пальму. Пальм смотрел на него, выпучив глаза.

— Я? — спросил он.

— Да, ты, — сказал оптик.

Пальм поднялся. Очевидно, всем остальным можно было расслабиться и продолжить начатое движение.

— Вернер Пальм, — обратился к нему оптик, и руки его дрожали, — это я подпилил сваи твоей охотничьей вышки. Я хотел тебя сгубить. Я страшно раскаиваюсь.

Сельма выдохнула. Все ее тонкое тело было одним сплошным выдохом.

— Но ведь ничего же не случилось, — быстро воскликнула Эльсбет, все еще держа в руках стопку тарелок. — И было-то двенадцать лет назад.

— Все равно. — Оптик смотрел на Пальма: — Я прошу у тебя прощения.

Оптик дрожал. Мы и не знали, что он так тяжело носил это в себе.

Пальм смотрел на оптика снизу вверх, сощурив глаза, как будто хотел его расшифровать.

— Это ничего, — сказал он. — Я даже могу это понять.

Теперь выдохнул оптик, теперь его длинное, тонкое тело было одним сплошным выдохом. Несмотря на запрет прикосновений, он чуть было не обнял Пальма, но тот загородился ладонями и объявил:

— Я тоже должен вам что-то сказать.

Сельма поставила рождественское жаркое на подоконник.

— То есть я тебе должен кое-что сказать, Сельма. — Он сцепил руки за спиной.

Мы, остальные, продолжая непоколебимо рассчитывать на любовь, успели подумать, уж не свалится ли на Сельму любовь откуда не ждали, уж не окажется ли, что Пальм тайно любил ее, и что станет делать Сельма, если Пальм сейчас признается ей в любви — в конце концов, после смерти Мартина Сельма не отказывала ему ни в чем, кроме косули.

Я отставила свой яичный ликер на столик перед диваном и взяла мать за руку.

— Я хотел тебя убить, Сельма, — тихо сказал Пальм. Он смотрел себе под ноги, обутые в воскресные башмаки. — Еще до гибели Мартина. — Он коротко глянул вверх. — Из-за твоих снов. Я думал, что тогда больше никто не будет умирать.

Все уставились на Сельму. Мы не могли заранее судить, сойдет ли это ему с рук или она сейчас разом откажет ему во всем, во всей своей симпатии, во всех его толкованиях Библии. Пальм, как видно, был готов ко всему.

Она отпустила ему грех.

— Но ты же этого не сделал, — сказала она, двинувшись к Пальму.

— Я тогда и ружье уже зарядил, — прошептал он.

Сельма хотела погладить его по плечу, но, поскольку прикосновений он не терпел, она провела рукой по воздуху чуть выше его плеча.

— Хорошо, что ты меня не застрелил, — сказала она.

— Я был дурак, — сказал Пальм и всхлипнул. — Бессмертие есть лишь у Господа Бога.

— Жаркое остынет, — сказала Сельма. — Ну что, будут еще какие-нибудь покушения на убийства или мы можем наконец поесть?

— Давайте есть, — сказала моя мать. — Кстати, Петер еще на проводе.

— Ах ты, боже мой, — воскликнула Сельма и пошла к телефону.

— Я совсем ничего не понял, связь такая плохая, — сказал мой отец. — Вы уже допели до конца?

— Да, — сказала Сельма. — Все всё спели.

Поздно вечером я отправилась с Аляской и с завернутым в алюминиевую фольгу куском рождественского жаркого к Марлиз. Раньше Марлиз хотя бы по праздникам была со всеми вместе, теперь же избегала и этого.

Ночь была очень холодная, очень холодная.

— Ты только посмотри, какая красота, — сказала я Аляске. — Симфония из холода, прозрачности и темноты.

Мимо прошел, приплясывая, Фридхельм. Он тихо напевал Снова каждый год. Он снял шляпу, я ему кивнула. И спросила себя, не был ли тот укол от паники, который поставил ему мой отец двенадцать лет назад, депозитным уколом, который и десятилетия спустя продолжит обеспечивать его довольством и счастьем.

Поскольку Марлиз все равно не открыла бы мне, я сразу обошла дом сзади и подошла к открытому окну кухни.

— С праздником, Марлиз, — сказала я. — Положу тебе тут кусок жаркого. Очень вкусное.

— Я не хочу, — сказала Марлиз. — Уходи.

Я прислонилась к стене у кухонного окна.

— Ты много чего пропустила, — сказала я. — Пальм чуть не убил Сельму, а оптик Пальма.

Послышался звук резко отодвинутого стула.

— Чего-чего? — спросила Марлиз.

— Ну, это случилось не сегодня. Тогда, давно.

Марлиз молчала.

— А ты помнишь моего гостя из Японии? — спросила я. — Он был тут несколько недель назад. И больше не дает о себе знать.

Марлиз молчала.

— Должно быть, мне придется с этим смириться, — сказала я. — Ах, и кстати: я прошла испытательный срок и принята на работу. Хотя ты постоянно на меня жаловалась.

— Все, что ты мне советовала — говно, — сказала Марлиз.

— Вот поэтому, наверное, он и не дает о себе знать, — сказала я.

Я положила жаркое на подоконник. Алюминиевая фольга посверкивала, как лунный свет, отраженный в миске.

В январе Сельма, оптик и я поехали в райцентр к врачу. Суставы Сельмы продолжали деформироваться, и чтобы доказать то, что было и без того видно, ее кисти, ступни и колени нужно было просветить рентгеновскими лучами. При каждом снимке она должна была неподвижно замереть и закрывала глаза; она не открывала их и тогда, когда между снимками к ней выходили и перемещали ее суставы для следующего кадра. Сельма сидела и рассматривала на своих веках черно-белое остаточное изображение, она видела Генриха, как он в самый-самый последний раз оборачивался, видела его остановленную улыбку. В это время рентгеновский аппарат делал серо-белые снимки остановленного тела Сельмы, и Сельма, с Генрихом в глазах, пыталась не вздрагивать, когда аппарат включался.

Оптик и я сидели в коридоре перед дверью рентгеновского кабинета.

— Письмо с другого конца света требует времени. Он еще объявится, — как раз говорил оптик, когда Сельма вышла, держа в руке что-то похожее на помесь ложки для обуви и вилки.

— Посмотрите-ка, что они мне подарили, — счастливо сказала она.

В последнее время ей было трудно поднимать руки к голове, и то, что она держала в руках, было вилкой для прически.

— А вообще-то ты могла бы и сама напомнить о себе, — сказала Сельма позднее в машине оптика, и поскольку она была права, я на следующий день объявила господину Реддеру:

— Я пойду немного приберу.

Господин Реддер кивнул, я уперлась в дверь задней комнаты, пробралась через все сломанные предметы к раскладному столу, открыла бутылку орехового ликера, подаренного одним покупателем, выпила для храбрости пол кофейной чашки и написала Фредерику письмо.

Я писала, что письмо Фредерика, которое он наверняка написал, к сожалению, не дошло. Потом я написала очень много фраз о том, что, по правде говоря, и невозможно, чтобы письмо из Японии могло вообще дойти до Вестервальда при всех расставленных на пути силках и ловушках и при всевозможных человеческих ошибках, стоящих на пути такого письма; наверняка, писала я, первое письмо Фредерика, полученное летом, было единственным, которое дошло сюда когда-либо из Японии.

А потом, когда я выпила уже третьи полчашки орехового ликера, я приступила к «никогда» и «всегда». Я писала Фредерику, что он перевернул мне всю жизнь, что я влюбилась в него с первого взгляда и что этой любви навсегда никогда ничто не сможет помешать. Я писала, что буддизм не очень хорошо продуман, потому что ведь ясно же, что вещи исчезали бы, если бы мы не пытались их видеть, что доказывается тем, что я уже несколько недель не пыталась видеть Фредерика, а он все равно совершенно исчез. Из-за орехового ликера эта фраза казалась мне подкупающе прозрачной. Я писала: «Большие приветы, конечно, от Сельмы, от Эльсбет и от оптика». Я писала, что оптик вчера в который раз решил в ближайшее время вместе с Пальмом как следует починить провальные места в квартире Сельмы. «Дальше так продолжаться не может», — сказал оптик, хотя вот уже сколько лет это вполне продолжалось. Я писала, что дальше не может продолжаться и то, что Фредерик не дает о себе знать, и я писала, что ведь, возможно, все наоборот, и он, может быть, уже написал семь писем, ни одно из которых, к сожалению, не дошло, потому что смотри выше.

Я закрутила крышку на бутылке с ликером, поставила бутылку под стол и сунула в рот четыре фиалковых таблетки. Господин Реддер всюду сделал закладки фиалковых таблеток, даже в резервуаре списанной кофейной машины.

Я нажала на дверь, обогнула господина Реддера, который распаковывал новые поступления, пошла к прилавку и нашла лист почтовых марок. Я понятия не имела, сколько стоит письмо в Японию. Для верности я облепила марками весь конверт.

Потом в книжный магазин зашел оптик. Он хотел всего лишь забрать меня, но прикрыл свое намерение книгой о ремонте по дому, которую я ему якобы рекомендовала и которая изменила всю его жизнь.

— Ладно, — крикнул господин Реддер из дальнего угла.

— Какая-то ты вся раздрызганная, — сказал оптик в машине. — Выпила, что ли? От тебя пахнет, ну я не знаю, фиалковым ликером, что ли.

— Остановись у почтового ящика, — попросила я, когда мы въехали в деревню, — я написала письмо Фредерику.

— Только что? — спросил оптик. — В твоем-то состоянии?

— Абсолютно, — сказала я.

— Может, тебе стоит переспать с этим письмом одну ночь, а потом уже отправлять, — предложил оптик. — Или покажи его сперва Сельме.

Важные письма мы всегда показывали Сельме, прежде чем отослать. Если оптику нужно было напомнить своим покупателям о задержанных платежах, он всегда давал такие письма Сельме и спрашивал:

— Это не слишком грубо?

— Это даже слишком дружелюбно, — находила Сельма в большинстве случаев.

— Чепуха, — сказала я, — отошлю его сейчас. К чему все эти предосторожности. — Я обняла оптика за плечи покровительственно, как надменный инструктор по вождению автомобиля: — Спонтанность и аутентичность есть альфа и омега, — сказала я, но мне следовало бы подыскать какие-то другие два слова, которые легче поддавались бы произношению даже после орехового ликера.

И я вышла и опустила письмо в почтовый ящик.

На следующее утро в семь часов я снова стояла у этого почтового ящика. Почтальон открыл заслонку для опорожнения ящика и вставил в желобки свой мешок.

— Пожалуйста, отдай мне назад мое письмо, — попросила я.

Старый почтальон ушел на пенсию год назад, а новым теперь был один из близнецов из Обердорфа.

— Нет, — сказал он.

Я прождала его у почтового ящика целых полчаса. Я продрогла, у меня болела голова. Я представила себе, как было бы хорошо сейчас иметь в руках ружье Пальма. «А ну отдай письмо, засранец, — сказала бы я, прицеливаясь. — Слушать всем мою команду!»

— Пожалуйста, — сказала я.

Почтальон осклабился. Маленькие облачка пара поднимались у него изо рта:

— А что мне за это будет?

— Все, что у меня есть, — сказала я.

— И сколько это?

Я достала из кармана мое портмоне.

— Десять марок.

Почтальон выдернул купюру у меня из рук, сунул ее в карман и раскрыл передо мной мешок:

— Угощайся.

Я нагнулась над мешком, он был слишком велик и глубок для тех нескольких писем, что в нем лежали. Я порылась в них окоченевшими пальцами.

— С новым годом, Луисхен, — сказал почтальон.

На следующее утро в моем почтовом ящике лежало письмо от Фредерика. Оно было в голубом конверте авиапочты. Я подняла его вверх против лампочки в подъезде, на сей раз письмо не просвечивало насквозь, оно было написано на более плотной бумаге. Слова были размытые, как буквы на табло аэропорта, когда оно обновлялось.

Дорогая Луиза,

извини, что я пишу только сейчас. У меня было очень много дел (вероятно, это трудно себе представить, но это так). В это время сюда всегда приезжают гости, и я за это отвечаю. Объясняю им все. Как в монастыре едят, как сидят, как ходят и когда надо молчать и сколько спать. Когда приезжаешь в монастырь, всему надо учиться заново. Как после тяжелого несчастного случая.

Я много о тебе думал. С тобой было хорошо. Но и трудно. Я не привык быть так долго вместе со столькими людьми. Ведь тут, на другом конце мира, не приходится много говорить.

И, как ты можешь себе представить, я не привык приближаться к кому-то настолько, как к тебе.

Причем: так уж оно бывает при сближении. Ты для меня загадка, Луиза. Иногда ты действуешь весьма решительно и вставляешь ступню в дверь, которую я вообще-то как раз хотел закрыть, а потом ты снова совсем размытая. В такие моменты у меня возникает чувство, будто ты стоишь позади запотевшего стекла, и можно только догадываться, что за ним скрыто.

Когда я был у тебя, у вас, я снова и снова влюблялся в тебя. По крайней мере, в то, что я мог видеть (смотри выше, запотевшее стекло).

Но эта влюбленность должна трансформироваться. Потому что, Луиза, мы не подходим друг другу. Я выбрал для себя эту жизнь в Японии, это был долгий путь, для которого мне пришлось собрать все мое мужество.

И как бы неромантично это ни звучало: я не хочу все перемешивать. Для меня очень важно, чтобы все было на своем месте.

А мое место здесь, без тебя.

Я не знаю, что ты думаешь обо всем этом, то есть о нас; можешь ли ты подписаться под тем, что мы не подходим друг другу?

Твой Фредерик

У меня в руках не было ничего, кроме этого письма, но оно весило как тяжелая ноша, когда я вышла из подъезда и медленно пошла к книжному магазину.

Как за размытым стеклом, думала я. Поле, выгон. Хутор сумасшедшего Хасселя. Луг, лес. Охотничья вышка номер один. Поле. Луг. Лес. Выгон, выгон.

Я носила письмо с собой целый день, я вынесла его из книжного магазина наружу и на главную улицу, где договорилась встретиться с оптиком возле магазина подарочных идей. Поскольку у меня перед глазами не стояло ничего, кроме слов Фредерика, я налетела на доктора Машке, который внезапно оказался на тротуаре у меня на пути.

— Опля, — сказал он, — как я рад вас видеть. — Он упер руки в бока и разглядывал меня так, словно только что изготовил меня собственноручно. — Это невероятно, — сказал он. — Вы действительно похожи на отца как две капли воды.

Я посмотрела в сторону магазина подарочных идей. Оптик уже поджидал меня: из-за стенда с открытками поднимался дымок сигареты.

Доктор Машке принялся докладывать мне, какие вопросы он хотел задать Фредерику, он говорил о недеянии и непривязанности, о не-индивидуальности и не-дуальности. Он что-то говорил о Ничто, а я думала и почти не слушала доктора Машке. Я была отгорожена запотевшим стеклом и удивлялась, почему оно не зазвенело, когда я столкнулась с доктором Машке.

Я уже несколько раз сказала, что мне надо идти, но доктор Машке продолжал говорить. Он говорил и говорил, пока вдруг из-за угла не показалась Марлиз.

— А ты что здесь делаешь? — спросила я. — Опять на что-нибудь жаловалась?

Хотя было не очень холодно, шапка Марлиз была натянута низко на лоб, а шарф укутывал нижнюю половину ее моложавого лица.

Я гадаю, что законсервировало ее в неизменном состоянии. Может, она не старела потому, что все ее дни были совершенно одинаковы и поэтому время думало, что незачем ему тратиться на нее.

В руках у нее был продолговатый сверток, направленный на доктора Машке, словно дуло ружья.

— Купила вот себе штанговый замóк.

— Да у тебя же есть такой, — сказала я.

На двери у Марлиз было уже четыре замка. Я удивлялась, как одна-единственная дверь выдерживает столько замков, а из-за письма Фредерика дверь, сломленная четырьмя замками, была таким печальным зрелищем, что я чуть не заплакала.

— Замков много не бывает, — сказала Марлиз. — А сейчас я снова еду домой.

Доктор Машке смотрел на запакованную Марлиз зачарованно, как будто она была красавица под вуалью.

— Сделайте это, — сказал он. — Блез Паскаль однажды сказал: Все беды людей происходят от неспособности человека спокойно оставаться в комнате.

Марлиз зажала свой сверток под мышкой и улыбнулась. Я никогда в жизни не видела ее улыбки, я не знала, что это анатомически вообще было возможно.

— Это верно, — сказала Марлиз. И такого она никогда в жизни не говорила: чтобы что-то могло быть верно.

— Тогда я тоже должна идти, — сказала я. Доктор Машке крепко держал меня за рукав, его кожаная куртка скрипела.

— Кстати, насчет «оставаться дома», — сказал он. — Вы, собственно, знаете, почему ваш отец все время странствует?

Я посмотрела вдаль, в сторону стенда с открытками, за которым оптик закурил уже вторую сигарету.

— А вам разве можно обсуждать ваших пациентов с посторонними людьми? — спросила я. — Разве это не запрещено?

— Вашего отца я воспринимаю скорее как друга, а не как пациента, — сказал доктор Машке, — но я, разумеется, далек от того, чтобы навязывать вам мои воззрения. — Но не так уж и далек он был от этого, потому что невозмутимо продолжал это делать: — Итак, я думаю, — сказал он и поднял вверх свои никелированные очки, — он все время странствует, потому что ищет своего отца.

— Хе? — удивилась Марлиз. — Да его же давно нет в живых.

— А это как раз самое практичное, — торжественно сказал доктор Машке, — это позволяет искать его повсюду.

Он посмотрел на нас, как раньше смотрел на меня Мартин, когда изображал чемпионов мира по тяжелой атлетике и ждал аплодисментов.

Над стендом с открытками уже перестал подниматься дым, мелькнула только ступня оптика, затаптывающая окурок.

— Мне надо идти, — сказала я. — Марлиз, ты не хочешь поехать домой с нами?

— Еще чего не хватало, — сказала она, вскинула свой сверток на плечо и ушла.

— А вы не могли бы дать мне адрес вашего буддиста? — спросил доктор Машке.

— Еще чего не хватало, — сказала я и побежала с моим письмом через дорогу, к оптику, и упала к нему в объятия.

Поздно вечером мы сидели на крылечке нашего дома — Сельма, Эльсбет, оптик и я, — подстелив на ступени покрывало с дивана Сельмы. Оптик где-то прочитал, что сегодня можно будет увидеть особенно много падучих звезд.

Сельма, оптик и Эльсбет надели очки, сдвинули головы и склонились над письмом Фредерика, да так надолго, как будто его трудно было расшифровать.

— Я не хочу под этим подписываться, — сказала я. — Что это вообще за дурацкая идея? И трансформировать все это я тоже не могу. Как он это себе представляет?

Оптик встал и принес из кухни одну из своих буддийских книг, потому что надеялся найти в ней подходящую фразу на тот случай, если человек отказывается давать подписку.

Он надел очки и листал страницы.

— В жизни главное, — сказал он, — установить доверительную интимность с миром. Интимность с миром, — повторил он, — разве это не красиво? — и подчеркнул это маркером еще раз, хотя уже было подчеркнуто.

Эльсбет сунула в рот «Mon Chéri».

— Мы могли бы попробовать приворожить его, — сказала она, полагая, что если не можешь трансформировать любовь, то надо трансформировать наоборот Фредерика. — Есть очень много методов. Если, например, обрезок ногтя утопить в бокале вина, то выпивший это вино сходит с ума от любви. Такой же эффект получается, если ему незаметно подмешать в еду язычок петуха. Или повесить ему на шею ожерелье из костей совы. — Эльсбет подумала. — Может, получилось бы и с костями канарейки. Я думаю, для Пипси это было бы хорошо. — Пипси была канарейка Эльсбет, и сегодня утром она у нее умерла. — Или, — она взяла себе еще одну «Mon Chéri», — ты скормишь Фредерику найденный хлеб. Тогда он потеряет свою память. И забудет, что не хотел все перемешивать.

Я представила себе, как можно было бы приворожить Фредерика, подсунув ему любовь, как я подсовывала Аляске вечерние таблетки в ломоть ливерной колбасы.

— А еще можно носить при себе вербену, выкопанную серебряной ложкой, — вспомнила Эльсбет, — тогда все будут тебя любить. И это значит: полюбит и тот, кто надо. — Она разглядывала смятые темно-розовые фантики у себя на коленях. — Проблема, конечно, в том, что для всего этого он должен быть здесь, — сказала она. — Но и это тоже можно устроить. Если три веника всунуть в одну печь, то он приедет. Именно тот, кто надо.

— Звезда упала, — сказала Сельма, и мы все посмотрели вверх.

— А вот загадывать желание на падающую звезду — это надувательство, — объявила Эльсбет. — Это вообще не помогает.

— Я думаю, поможет только одно, — сказала Сельма. — Если ты не хочешь под этим подписываться, тебе надо с ним распрощаться.

Оптик откашлялся.

— Честно говоря, я не верю, что во всем этом деле уже сказано последнее слово, — пробормотал он, а Эльсбет сказала:

— Но мы же все в него влюблены.

— Это верно, — сказала Сельма. — И тем не менее.

— А вы знаете, — сказал оптик, глядя в свою книгу, — что мы все лишь преходящие вздутия на времени?

— И что теперь с этим делать? — спросила Эльсбет и отложила фантики в пустой цветочный горшок.

Потом больше никто ничего не говорил. Мы молча смотрели в небо, с которого на нас упали еще пять бесполезных звезд.

Только Эльсбет смотрела не вверх, а поглядывала на меня, и она видела, что у меня на глаза уже снова наворачиваются слезы из-за той дурацкой подписки, из-за невообразимой трансформации.

С любовью мы могли бы все, что угодно. Мы могли бы ее более или менее скрывать, мы могли бы влачить ее за собой, мы могли бы ее возвысить, пронести через все страны мира или утопить в букетах, мы могли бы зарыть ее в землю и заслать в небо. Все это любовь проделывала бы с нами сообща, терпеливо и гибко, какой была сама, но трансформировать ее мы не могли.

Эльсбет осторожно отвела мне прядку со лба. Обняла меня за плечи и тихо сказала:

— Кто съест сердце летучей мыши, тому уже ничего не больно.

Потом она встала.

— Пойду-ка я, — сказала она, — завтра мне рано вставать, ехать в город.

Завтра у «Mollig & Chic» начиналась полная окончательная распродажа.

— До завтра, — сказали мы, и Эльсбет, преходящее вздутие на времени в стоптанных туфлях-лодочках, повернулась и ушла.

— Попробую-ка я где-нибудь раздобыть язык петуха, — бормотала она, удаляясь.

Сельма погладила меня по спине.

— Бери-ка ты ноги в руки, Луиза, — сказала она.

Сельма и оптик переглянулись поверх моей головы. Они оба знали толк в любви, которая не подлежала трансформации.

Ничего нового

Всю ночь я полагала, что ни под чем таким не могу подписаться, и пытала себя, как бы мне взять ноги в руки, я была занята этим еще и на следующее утро в книжном магазине, когда расставляла заказанные книги в специальном ящике в алфавитном порядке по фамилиям покупателей. Господин Реддер потюкал пальцем мне в плечо:

— С каких это пор буква Ф идет впереди буквы А? — спросил он, и тут дверь магазина распахнулась, и ворвался оптик.

— Эльсбет попала под машину, — сказал он.

Время ненадолго замерло, когда он это сказал, а потом снова понеслось вперед. Оно неслось вместе с нами, когда Сельма, оптик и я ехали в районную больницу, и оно застопорилось и потянулось бесконечно медленно, когда мы сидели в больничном холле и ждали с бежевыми стаканчиками из кофейного автомата в руках, и никто из нас не мог держать их прямо.

То и дело мимо пробегали врачи, их шаги по линолеуму звучали как икота ребенка. То и дело мы трое вскакивали, и всякий раз оказывалось, что никто не может нам сказать ничего нового.

— Я, кстати, ничего не видела этой ночью во сне, — сказала Сельма. Тем самым отвечая на вопрос, который ни я, ни оптик не задавали вот уже несколько часов, и я подумала, что тогда не так уж это и страшно, и попыталась сама в это поверить. Это было нелегко, поскольку Эльсбет попала под автобус, маршрутный автобус в райцентре, и как же это могло быть «не так уж и страшно».

Горестный водитель автобуса говорил, что Эльсбет выросла перед ним на полном ходу как из-под земли, очевидцы говорили, что она просто выбежала на проезжую часть, не оглянувшись ни налево, ни направо и лишь сосредоточенно глядя на листок бумажки в руках. Один очевидец потом поднял этот листок, отлетевший далеко от Эльсбет по асфальту, то был список, составленный ее дрожащим почерком.

Вино

Спросить у Хойбеля насч. языка петуха

Отварить кости Пипси

Вербена

Сердце летучей мыши

Веники

Когда опустились вечерние сумерки, а никто так и не смог сказать нам ничего нового, оптик встал.

— Пойду позвоню Пальму, — сказал он, причем так резко и решительно, как будто ему только что стало ясно, что Пальм еще и авторитетный медик.

Сельма вопросительно взглянула на него.

— Чтобы он помолился за Эльсбет?

— Нет, — сказал оптик, — потому что он разбирается в животных.

После звонка Пальм тотчас сел в свою машину. Он ездил далеко, до большой, выветренной крепости, которую он пару раз осматривал с Мартином в те немногие дни, когда не был пьян.

И пока мы с Сельмой сжимали свои стаканчики с кофе, а оптик перед входной дверью больницы выкуривал одну сигарету за другой, Пальм припарковал машину, достал из багажника карманный фонарь и сунул его за пояс. У Пальма всегда были хорошие лампы, он разбирался в освещении.

Он искал незапертую дверь, но не нашел. Низенькая дверь на задней стороне башни выглядела ветхой, но висячий замок на ней был крепок. Пальм принялся трясти эту дверь.

После смерти Мартина всю злость из Пальма вывернуло наизнанку, а вместе со злостью и его силу, потому что они в Пальме водились только в паре. Пальм огляделся и откашлялся.

— Дверца, дверца, откройся, — попросил он по-хорошему и продолжал трясти ее, но дверь была добротная и, несмотря на свой обветшалый вид, не поддавалась тряске. Она будто говорила: Раньше надо было вставать, крепче наддавать, бессильный ты охотник. Пальм начал трясти сильнее и еще сильнее, он тряс эту дверку как тот обезумевший комиссар из «Места преступления» тряс за плечи преступника, который не хотел выдавать, где спрятал жертву похищения, и тут Пальму стало вдруг совсем жарко. — А ну колись, дерьмо собачье, — прохрипел он, потому что его голос давно отвык от крика. — Открывайся немедленно, тварь, говна кусок поганый, — рычал Пальм, — не то я тебя пристрелю. — Замок остался целым, но дверца развалилась на две половины.

Пальм выдохнул и вытер со лба пот рукавом куртки. Он включил фонарь, перешагнул через обломки двери и стал подниматься по лестнице, ведущей внутри башни наверх. Сунув руку в карман, он удостоверился, что самый маленький из его острых ножей был на месте.

Час спустя, когда мы все еще ждали в больнице, по длинному холлу к нам спешил Пальм. И врач тоже двигался в нашу сторону с другого конца коридора. Он не торопился, он шел медленно, чтобы оттянуть тот момент, когда ему придется остановиться перед нами.

Запыхавшийся Пальм и медливший врач дошли до нас одновременно. Мы с Сельмой и оптиком встали, потому что кто-то невидимый сказал нам: «Встаньте!»

— Она не справилась, — сказал врач.

Сельма обеими руками захлопнула рот, оптик упал обратно на стул и тоже зарылся лицом в ладони, а Пальм разжал кулак, который, как мы теперь увидели, был в крови.

Из его ладони выпал на линолеум кусочек плоти. Он выпал прямо под ноги врача, и тот издал какой-то странный звук, похожий на писк.

— Что это, прости Господи, — воскликнул врач, да и откуда ему было знать, да и кто бы вообще мог опознать по виду сердце летучей мыши.

На похоронах Эльсбет шел дождь. Он лил так же, как в тот день, когда у меня был Фредерик, все раскрытые черные зонты вокруг могилы Эльсбет выглядели бы, если смотреть далеко сверху, как одна огромная чернильная клякса.

Рука Сельмы лежала в моей ладони, плечи ее дрожали, она всхлипывала.

— Эльсбет однажды мне говорила, что для покойника хорошо, когда его гроб омоет дождем, — шепнула я Сельме на ухо.

Сельма посмотрела на меня, лицо у нее было мокрое и опухшее.

— Но не такой же сильный, — сказала она.

Дождь барабанил по орнаменту на крышке гроба. Сельма настояла на богато украшенном гробе, потому что Эльсбет ведь и в жизни всегда любила богато себя украшать. Когда похоронщик назвал цену за гроб, оптик спросил, нельзя ли обойтись немного дешевле, и похоронщик торжественно объявил, что при покупке гроба нельзя торговаться, иначе покойный не обретет себе покоя.

— Это я слышал от самой Эльсбет, — добавил он.

Дом Эльсбет, если разобраться, давно уже не принадлежал ей, а перешел в собственность банка в райцентре, и теперь, после ее смерти, дом должен был как можно скорее забыть о прежней хозяйке.

Мой отец тоже помогал освобождать дом от вещей. Он как раз вернулся из какой-то пустыни, чтобы вскоре отправиться в следующую. Аляска мешала работам, постоянно прыгая вокруг отца, нагруженного коробками, и он то и дело спотыкался.

Укладывая вещи, я нашла фотоальбомы, там были снимки Эльсбет, Генриха и Сельмы, молодых и черно-белых. Я знала эти снимки наизусть, Эльсбет часто показывала их нам с Мартином. На одном фото были Сельма и Генрих, они показывали на то место — еще пустое, — где должен был позже появиться наш дом. И всякий раз у меня и у Мартина в голове не укладывалось, что Эльсбет и Сельма были когда-то такими юными, что мой дед когда-то жил-был на свете, а нашего дома тогда еще на свете не было.

Моя мать тоже помогала, и казалось, будто мои родители решили устроить соревнование по перетаскиванию тяжестей. Если мать видела, что отец понес две коробки, она поднимала три. Если отец видел, как мать несет три коробки, он поднимал четыре. Когда мать попыталась поднять пять коробок, одна верхняя упала в саду и развалилась. На газон Эльсбет упали амбарные книги подсолнухово-желтого цвета, и одна из них раскрылась.

Лавочник отставил утюг Эльсбет и поднял амбарную книгу.

— Секс с Ренатой лишает меня рассудка, — прочитал он вслух. — Что бы это значило?

Оптик взял у него из рук амбарную книгу и захлопнул ее.

— Ничего, — сказал он. — Это ничего не значит.

Он составил книги шалашиком, подгреб к ним сухой листвы, достал из кармана зажигалку и поджег костер. Когда пламя стало лизать подсолнухово-желтые переплеты амбарных книг и плотно исписанные листы, оптик посмотрел на небо.

— Смотри, Эльсбет, — прошептал он, — от Ренаты сейчас останется лишь горстка пепла.

Из дома Эльсбет вышла Сельма. Целый день она держала себя в руках, без всякого волнения как могла помогала собирать и выносить вещи. Она потеряла самообладание, только когда положила в пластиковый пакет домашние туфли Эльсбет, которые, как всегда, стояли у телефонного столика.

Сельма выкатила свой стул-каталку, на сиденье которого стояли стеклянные баночки с порошками и травами, о назначении которых мы не имели ни малейшего понятия. Сельма немного подумала и потом вытряхнула содержимое всех баночек в костерок у ног оптика — все, что помогало от несчастной любви, от запора и от людей, которые после своей смерти никак не хотели умирать, от зубной боли, от потных ног, от банкротства и камней в желчном пузыре; все, что приносило легкие роды, полноценный ночной сон и заставляло человека любить того, кого он ну никак не мог любить.

— Без Эльсбет это все уже никому не поможет, — сказала она.

Сельма взяла себе фотоальбомы Эльсбет, взяла обрезок ковра, который Сельма всегда прокладывала между своим животом и рулем, когда ехала на машине, и домашние туфли Эльсбет. Туфли она поставила в гостиной под диван, на котором я не могла заснуть ночью после похорон Эльсбет.

Я включила лампу, свесилась с дивана и вытянула из-под него одну домашнюю туфлю. Изначальный ее цвет уже не угадывался. Я разглядывала ландшафт этой туфли, который образовался за годы носки. Стоптанные, потрескавшиеся резиновые подошвы, выступ внутри из-за деформации большого пальца, черная, глянцевая впадина, сформированная пяткой Эльсбет.

Я не взяла ноги в руки. Я сунула туфлю Эльсбет назад под диван, рядом со второй. Взяла лист бумаги и написала: «Настоящим подтверждаю и подписываюсь, что мы не подходим друг другу». Я писала это так же торжественно, как другие ставят свою подпись под свидетельством о браке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Бескрайние дали

С тех пор как мой отец постоянно путешествовал, к каждому дню рождения Сельмы он дарил альбом с видами той страны, в которой в это время находился. Эти альбомы Сельма уже не ставила на полку — как раньше — не глядя; она основательно изучала их, все запоминала, она хотела представлять себе то, что видел ее сын.

Когда на ее день рождения приходили гости, Сельма садилась со своим новым альбомом в кресло, а оптик занимал на красном диване место напротив нее. Тексты в альбомах были, как правило, по-английски, а экспертом в этом считался оптик — с тех пор, как переводил для Мартина и для меня тексты песен. Он смотрел на Сельму, как она читает, или на старые ели за окном, ветви которых шевелились на ветру, который у нас тут всегда дует, и ждал. Он ждал, когда Сельма поднимет взгляд, посмотрит на оптика поверх очков и назовет ему слова, которые не знала. А он их знал.

Когда Сельма в свой семьдесят второй день рождения сидела в кресле с альбомом о Новой Зеландии на коленях, ей казалось, что предыдущий именинный альбом она распаковала всего несколько дней назад.

Вот верно говорят, думала Сельма, что время бежит тем быстрее, чем старше ты становишься, и она находила, что это устроено неумно. Сельма хотела бы, чтобы чувство времени старело вместе с ней, чтобы оно становилось все неповоротливей, но было как раз наоборот. Чувство времени Сельмы вело себя как скаковая лошадь.

— Что значит New Zealand's amazing faunal biodiversity? — спросила Сельма.

— Удивительное разнообразие видов, — сказал оптик, — по части фауны.

А внизу в деревне лавочник переставлял пакеты с долгосрочным молоком с заднего правого стеллажа на задний левый; мой отец приехал погостить и привез шарфы из генуэзского бархата; я писала Фредерику, Фредерик писал мне, а у бургомистра сбежала свинья, и оптик снова ее поймал.

В это время лиственные деревья на ульхеке убирали зелень из своих листьев, чтобы они потом смогли облететь; а вскоре после этого крыша склада лавочника треснула под снегом, который оказался тяжелым, но тем не менее, в соответствии с чувством времени Сельмы, уже через мгновение растаял; и вскоре как по мановению руки деревья на ульхеке обзавелись новыми листьями и по тому же мановению руки Сельма очутилась уже в своем семьдесят третьем дне рождения с альбомом видов Аргентины на коленях.

— Что означает untamed nature? — спросила она, и оптик сказал:

— Неприрученная природа.

Я писала Фредерику, Фредерик писал мне, мы переписывались, несмотря на мою подписку, а может, как раз поэтому, и хотя нашим письмам приходилось огибать полмира, хотя они подвергались риску технических и человеческих отказов, они исправно доходили до места, хотя и с большим сдвигом по времени. «Близнец из Обердорфа, который теперь работает на почте, сунул новорожденных котят в мешок и утопил их в Яблоневом ручье», — писала я Фредерику, а две недели спустя приходил ответ: «Топить котят — это приносит очень плохую карму».

«А не могли бы мы поговорить по телефону?» — написала я Фредерику, и он, как я и ожидала, ответил, что звонить по телефону очень хлопотно и сложно.

Хотя это было анатомически невозможно, я пыталась трансформировать любовь — пусть это будет обозримая и удобоваримая любовь; это тоже было слишком хлопотно и сложно, но оттого, что я не видела Фредерика и ни разу не говорила с ним, обозримость как-то можно было со временем себе внушить.

Оптик иногда спрашивал, как у меня дела с Фредериком.

— Мы переписываемся, — говорила я, и оптик находил, что это не ответ на его вопрос.

— Ты все-таки любишь его, — сказал он, когда я сидела на его табурете для обследования, чтобы проверить свои глаза, они постоянно болели, когда я читала слишком мелкий текст.

— Нет, — сказала я, — уже нет.

И таблица для проверки зрения упала за спиной оптика на пол; он пошел в заднюю комнату и принес другую.

— Я сделал ее специально для тебя, — сказал он.

На ней было начертано:

Я подалась вперед.

— Мне нужны очки, — сказала я.

Господин Реддер опрыскивал Аляску «Блю оушен бризом», Марлиз жаловалась лавочнику на овощи глубокой заморозки, а мой отец приехал в гости. Он стал все больше походить на Генриха. Постепенно пропорции его лица приходили в движение, словно материковые массы, и медленно складывались в лицо его отца.

— Как странно, — сказал он и взял себя за нос, — при этом я теперь гораздо старше, чем он был когда-либо.

И когда на мой двадцать пятый день рождения пирог был весь плотно утыкан свечками, оптик сказал:

— Сердечно тебя поздравляю. Радуйся, что они вообще уместились на пироге. В моем случае уже понадобилась бы половина кондитерской.

— Закрой-ка глаза, — сказала Сельма и надела мне на шею ожерелье из голубых камней.

— Камушки, кстати, цианисто-кобальтовые, — заметил оптик.

— Спасибо, — сказала я.

«Сердечно поздравляю, дорогая Луиза, — написал Фредерик. — У меня такое чувство, будто тот, кто, надеюсь, желает нам добра, посадил нас во главе одного и того же стола с двух его концов. Правда, этот стол растянулся на девять тысяч километров (при таких размерах уже можно, пожалуй, говорить о пиршественном столе), и, хотя мы не видим друг друга, я знаю, что ты сидишь напротив меня на другом его конце».

Оптик посмотрел на меня.

— Камни цианисто-кобальтовые, — напомнил он еще раз.

— Да ладно, хватит тебе, — сказала я, — я поняла.

— Что означает the impressive Greenland ice deposits? — спросила Сельма на свой следующий день рождения, и оптик сказал:

— Впечатляющие залежи льда в Гренландии.

Пальм цитировал места из Библии, оптик сводил вместе предметы, не имеющие никакой связи друг с другом (гальку и прически, апельсиновый сок и Аляску), а Марлиз заклеивала и без того непрозрачные стекла своей входной двери оберточной бумагой. Я переносила все еще нераспакованный стеллаж, который Фредерик подарил мне четыре года назад, из одного угла комнаты в другой. Дочь бургомистра и правнук крестьянина Хойбеля народили на свет шестого ребенка, а я обзавелась очками, а потом наступило полное затмение Солнца.

Еще никогда в жизни у оптика не было столько покупателей. Приезжали люди из райцентра и из деревень, в которых уже раскупили все очки для наблюдения солнечного затмения. Я помогала оптику продавать, у него из-за обилия покупателей раскраснелись щеки и осип голос. Близнец из Обердорфа, который не работал на почте, пытался перепродать свои очки за восемьдесят марок, но никто у него не купил.

Мы наблюдали солнечное затмение с ульхека. Там собралась вся деревня, бургомистр сделал групповой снимок. Когда солнце совсем скрылось, Пальм снял свои очки и смотрел без защиты в самую середину черного круга.

— Что ты делаешь, — испуганно воскликнула Сельма и закрыла Пальму глаза ладонью.

— Очки не пропускают свет, — объяснил Пальм.

— Так в этом же весь смысл, — сказала Сельма.

Поскольку ее искривленные пальцы не смыкались плотно, Пальм хорошо видел сквозь них, а потом вскоре время перешагнуло из одного тысячелетия в другое.

— Надо же, до чего я дожила, — сказала Сельма. — Но если время и дальше так побежит, то я, пожалуй, доживу и до следующего тысячелетия.

«Боюсь, как бы в новом тысячелетии не исчезла сила тяготения», — написала я Фредерику.

Мы праздновали в правлении общины деревни, оптик и лавочник беспрерывно запускали в воздух ракеты фейерверка, сверху наша деревня выглядела как корабль, терпящий бедствие, а позади дома, у туалетов, я спьяну целовала пьяного близнеца из Обердорфа, который работал на почте, я целовала его, несмотря на его плохую карму, и оттого, что от шампанского «Красная шапочка» все кружилось, но я сразу же прекратила это дело, как только он сказал:

— Луиза, да ты просто настоящая ракета фейерверка.

Сила тяготения не пострадала, ничто не стало другим, только в сериале Сельмы ту актрису, что десятилетиями играла Мелиссу, вдруг сменили на другую. Сельма ответила на это сердитым фырканьем. Потом посмотрела на меня и сказала:

— Надо уже что-то делать.

— Что? — спросила я.

— Сходи куда-нибудь с этим приятным молодым человеком, с которым ты училась в профтехучилище. Как бишь его зовут?

— Андреас, — сказала я.

Сельма спросила оптика, что означает enormous population density, и оптик сказал:

— Чрезмерная плотность населения.

Речь шла о Нью-Йорке. Оптик покупал согревающий пластырь для поясницы, поставщик катил свою покрытую серым брезентом каталку к магазину лавочника, а мой отец приехал в гости, он привез мне кривую саблю, которую я передарила господину Реддеру. Близнец из Обердорфа, который не работал на почте, поджег хутор сумасшедшего Хасселя — и его не застукали; а мы с Сельмой долго стояли под деревом у Яблоневого ручья и обсуждали, права ли была Эльсбет, что плющ вокруг древесного ствола — это заколдованный человек, карабкающийся вверх к своему избавлению, и если да, то кто бы это мог быть. Оптик говорил: жаль, что никто в нашем окружении не коллекционирует почтовые марки, у нас теперь столько великолепных марок со всего света, откуда приходят альбомы с видами, и еще от писем из Японии.

На ступенях нашего крыльца я учила кого-то из ребятишек Хойбелей завязывать шнурки, а Фридхельм женился на вдове из Дома самоуглубления; по его настойчивому желанию мы все спели у ЗАГСа О прекрасный Вестервальд, а в ходе свадьбы близнец, который работал на почте, спросил меня, не поцеловаться ли нам еще, пока он временно свободен; а зимой Пальм придумал изобретение. Он шел к Сельме со своими местами из Библии и увидел издали, как она, цепляясь за меня, спускалась по заснеженному склону от нашего дома, то и дело поскальзываясь. Пальм поглядел на это, развернулся и снова ушел. А вечером принес две терки для овощей. Он закрепил их на подошвы зимних ботинок Сельмы при помощи проволоки.

— Гениально, Пальм, — сказали мы.

«Гениально», — написал мне Фредерик две недели спустя, и мы чуть было не похлопали Пальма по плечу, но ведь он не выносил прикосновений.

— Бескрайние дали, — сказал оптик, когда Сельма со своим альбомом из Австралии сидела в кресле и спросила его, что означает vastness.

Сельма катила свой стул-каталку по ульхеку, Марлиз жаловалась на неудачную рекомендацию книг, Пальм цитировал места из Библии, а оптик осторожно спросил, не прошли ли они уже всю Библию от корки до корки.

— Давно, — сказал Пальм, — но ведь каждое место можно интерпретировать на тысячу ладов.

А однажды ночью близнец из Обердорфа, который не работал на почте, влез в книжный магазин.

Он никак не рассчитывал на то, что господин Реддер окажется на месте, что он будет стоять на коленях под кассовым столом, пытаясь подключить модем. Господин Реддер незаметно подкрался к литературе о путешествиях и задержал близнеца из Обердорфа, угрожая ему кривой саблей моего отца, пока не прибыла полиция. После этого случая господин Реддер стал гораздо уравновешеннее, и его брови, которые постоянно пребывали в волнении, тоже успокоились. Господин Реддер стал меньше ругаться, он больше не шаркал ногами вдоль стеллажей, а шагал прямо, как человек, совершивший великое.

«У тебя постоянно что-то происходит», — писал Фредерик, и я писала ему, не обзавелся ли он уже электронной почтой, тогда бы мы могли достигать друг друга моментально, а то у нас так все затягивается, и Фредерик со сдвигом во времени отвечал, что, разумеется, электронной почты у него нет и: «Я, кстати, снова и снова радуюсь, что сила тяготения все еще присутствует. И мы тоже».

Моя мать, начавшая писать стихи, заняла второе место на конкурсе лирики, который проводила районная газета, а охотничья вышка Пальма рухнула, когда Пальма на ней не было; удивительным образом подломились те сваи, которые не были подпилены оптиком. Подпиленные остались стоять навсегда, так надежно их починили Эльсбет и оптик.

Третьему ребенку Хойбелей оптик подарил альбом для марок, а бургомистр умер, у него остановилось сердце как раз в тот момент, когда он хотел закрепить венок на шесте «майского дерева» на центральной площади, и бургомистр замертво упал с лестницы.

— Только не говори мне, пожалуйста, видела ты во сне окапи или нет, — попросила Сельму жена бургомистра.

И Сельма не сказала ей.

— Что значит enchanting oasis towns? — спросила Сельма, держа на коленях альбом с видами Египта, и оптик сказал:

— Пленительные города-оазисы.

Фридхельм шел по деревне, пел и снимал шляпу перед каждым, кого встречал, оптик прятал голову в свой «Периметр» и сигнализировал точкам, что видит их, а мой отец приехал в гости, он привез мне глянцевый постер с венецианской гондолой, такой ужасный постер, что я даже подумала, что это, возможно, куплено и не в Венеции, а в магазине подарочных идей. Господин Реддер дал в кафе-мороженом интервью районной газете, он говорил за порцией Пламенного соблазна о героизме, а я ушла, чтобы Сельма успокоилась, с Андреасом из профтехучилища к итальянцу в райцентр. Потом Андреас пришел со мной в мою квартиру, а поскольку я на это не рассчитывала и заранее не прибралась, на всех стульях и на диване лежали платья и газеты. Андреас хотел сесть в углу на нераспакованный стеллаж.

— Стоп, — сказала я. — Только не сюда.

— Куда же тогда? — спросил Андреас, и я не знала, куда мне его посадить.

Аляске пришлось прооперировать бедро, ветеринар готовил нас к тому, что она может не пережить эту операцию, по той простой причине, что она теоретически не могла столько жить, сколько жила, и вечером перед операцией я написала Фредерику: «Все прошло хорошо, Аляска прекрасно выдержала операцию и уже снова хорошо себя чувствует». В день операции мой отец звонил каждые полчаса, как нарочно с Аляски, чтобы спросить, есть ли уже какие-то новости, и перестал только тогда, когда мы сказали, чтобы не занимал линию, потому что мы ждем звонка от ветеринара.

Аляска не умерла. Она начала следующую из своих бесчисленных жизней, не умирая в промежутках, и, когда я на Рождество положила перед дверью Марлиз кусок жаркого и уже было повернулась уходить, она с грохотом отомкнула свои пять замков и приоткрыла дверь на щелочку.

— Как звали того, который сказал, что всем людям лучше всегда оставаться дома? — спросила она.

— Блез Паскаль, — сказала я.

— Нет, другой.

— А, — сообразила я. — Тогда доктор Машке.

Лавочник обзавелся кофейным автоматом и вывесил на двери ажурную подложку для торта, на которой написал: Кофе с собой, но вскоре снова снял ее, потому что никто не хотел такого кофе.

— Куда же я пойду с этим кофе? — спросила жена покойного бургомистра.

В сериале Сельмы Мелисса изменила Мэтью с его сводным братом Брэдом. Такого Сельма никогда бы ей не простила. И хотя я не знала, куда мне посадить Андреаса, мы с Андреасом стали парой, так уж вышло. И вышло так, что я — сразу после того, как впервые поцеловала Андреаса, — написала Фредерику, что познакомилась с очень приятным человеком, за которого, возможно, выйду замуж, и я разозлилась, что Фредерик, который обычно отзывался на все, в следующем письме вообще не затронул Андреаса, он писал про мох на крыше, про работу на поле, про медитацию, про гостей монастыря, и только в самом конце, в самом низу на обратной стороне листка добавил: «P.S.: Ах да, прими мои поздравления, кстати».

Андреас был очень приятный человек, все это находили, у нас были общие интересы, это тоже все находили, поскольку Андреас ведь тоже занимался книжной торговлей, и если кто-то спрашивал, что теперь с Фредериком, я отвечала, что ну вот, не получилось.

— Не надо выискивать себе приключения, для которых ты не создан, — сказала я.

— Я не это имел в виду, Луиза, — сказал оптик.

После очередного приезда моего отца господин Реддер долго рассматривал стену над литературой о путешествиях. Там висели пригвожденный Будда, марокканская маска, цепочка с большим гренландитом, ковер из Лимы, табличка с номером дома из Нью-Йорка, вставленная в рамку майка с надписью Hard Rock Café Peking, кривая сабля, кельтский крест, чересседельная сумка, чилийский колдун, вызывающий дождь, постер с венецианской гондолой, диджериду.

— У нас теперь куда больше декораций для литературы о путешествиях, чем самой литературы о путешествиях, — сказал господин Реддер.

Он спросил меня, могу ли я себе представить, что возьму книжный магазин на себя, если его самого когда-нибудь не станет.

— Но вы же есть, — сказала я, и через две недели Фредерик написал мне: «А это хорошее предложение, но хочешь ли ты этого на самом деле? Я ведь думаю, что ты вообще-то создана для семи морей».

Я была на пути к книжному магазину, когда прочитала это. Я вернулась назад к себе в квартиру и написала Фредерику, что не ему судить, кто для чего создан в жизни, ведь он в конце концов полностью устранился из действительной жизни, застрял на обомшелой крыше монастыря, и легко ему оттуда вещать. Кроме того — поскольку начал он свое письмо опять с моей размытости, — я написала ему, что человек, которого здесь вообще никогда нет, не может судить о прозрачности; но еще даже не дописав, я заметила, что это неправда, ведь и за девять тысяч километров мы с Фредериком очень хорошо могли видеть друг друга, может, даже лучше, чем вблизи.

«Дорогая Луиза, хотел бы я знать, что же такое есть действительная жизнь, по твоему мнению», — ответил мне Фредерик.

— Что значит scenic and craggy? — спросила Сельма, держа на коленях альбом с видами Ирландии.

— Живописное и изрезанное ущельями, — сказал оптик, который при темноте за окном гостиной Сельмы мог видеть в стекле только себя самого, — как мое лицо.

Сельма развешивала сушиться белье с такой осторожностью, как будто делала это для следующего поколения; Марлиз ела горох прямо из баночки, ночью, когда стояла у окна и могла быть уверена, что никто ее не видит; и снова и снова кто-нибудь в деревне принимал решение впредь быть благодарнее, радоваться мелочам или просто тому, что ты есть, однако опять прорывало водопровод или приходил счет за дополнительные издержки.

Оттого, что лето было такое жаркое, Яблоневый ручей пересох. Теперь, при сухом-то русле, оптик однажды полдня прыгал через него вместе с ребятишками Хойбелей; а на мой тридцатый день рождения Андреас подарил мне купон на поездку к морю. Он предложил, чтобы потом мы вместе взяли на себя книжный магазин; что вообще-то мы могли бы и съехаться, и когда он это предложил — а мы лежали в кровати, — зазвонил телефон. Я пошла в прихожую и взяла трубку, и хотя звонок был с другого конца света, не было никакого шума, связь были прозрачная как стекло.

— Это я, — сказал Фредерик. — Поздравляю тебя с днем рождения.

Я слышала его голос впервые за восемь лет. Я закрыла глаза, и за своими веками видела Фредерика в черно-белом изображении на ульхеке, как он стоял между двумя другими черно-белыми монахами, его вообще-то светлые глаза были позади моих век очень темными, он стоял там и говорил: «Меня, кстати, зовут Фредерик».

Я была не готова к его звонку, зато мой ступор был готов. Он подготовился блестяще, за восемь-то лет.

— Спасибо, — сказала я. — Но мне сейчас не очень удобно разговаривать.

Фредерик помолчал. Потом сказал:

— Ты представить себе не можешь, насколько трудно отсюда звонить. Скажи хотя бы коротко, как ты там.

— Хорошо, — сказала я, и повисла тишина, пока Фредерик не сказал:

— Спасибо, у меня тоже все хорошо. Только постоянно хочется есть.

— Хорошо, — сказала я, и тогда Фредерик спросил, как у меня с Александром.

— С Андреасом, — поправила я, и что мне сейчас действительно придется положить трубку.

— Луиза, не будь такой вредной, — сказал он. — Я всего лишь хотел тебя услышать.

— Хорошо, — сказала я, — очень хорошо, — сказал мой ступор, и потом я положила трубку, легла рядом с Андреасом и не спала всю ночь, только потому, что Фредерик хотел меня услышать, а через две недели он написал: «Говорить по телефону оказалось сложно не только для меня».

Сельма спросила оптика, лицо которого и в самом деле было испещрено ущельями, не пора ли ему уже подумать о том, чтобы уйти на покой. У оптика же, который был почти так же стар, как Сельма, то есть почти семидесяти семи лет, все было в порядке, не хватало разве что порядочной мускулатуры на пояснице, которая могла бы разгрузить его межпозвоночные диски, и он полностью отмел ее предложение.

— Я буду работать, пока не умру, — сказал он. — Так мне лучше. Вот увидишь, Сельма: я умру, с головой погрузившись в мой «Периметр».

Именно так оно и окажется, много лет спустя, вот только Сельма этого уже не увидит — в этом он ошибся.

— Что значит merciless drought? — спросила Сельма, подняв вверх раскрытый альбом с видами Намибии.

— Беспощадная засуха, — сказал оптик, — как видишь сама.

Оптик носился со своей фразой о том, что не может исчезнуть, если его не видишь, и ему по-прежнему никто не мог ее объяснить. «Мне очень жаль, — писал Фредерик, — пожалуйста, передай оптику, что я тоже не понимаю этой фразы». Лавочник спрашивал, как у меня теперь с Фредериком, оптик в очередной раз находил, что надо бы действительно починить ненадежные места в полу квартиры Сельмы, потому что это непорядок, хотя уже десятилетия это было в порядке вещей, и потом оптик снова забывал про это; а вдова из Дома самоуглубления покинула Фридхельма, потому что ей больше нравилось быть вдовой; жена умершего бургомистра переехала в райцентр к дочери, а потом пропал третий ребенок Хойбелей.

Искали его всей деревней. Мы искали в домах, в сараях, мы искали на ульхеке. Ребенка звали Мартин, его звали Мартином в честь Мартина, и ему было десять лет.

— Нет, — сказала Сельма, когда мы допытывались, что она видела прошлой ночью во сне, — нет, совершенно точно.

Мы все не боялись обычных опасностей, а боялись самых нелепых. Мы боялись, что где-нибудь открылась дверь и вырвала из жизни ребенка Хойбелей. Но ребенок Хойбелей через три часа вернулся домой, живой и невредимый. Он прятался в бывшем коровнике покойного бургомистра, в самом углу, за отслужившим свое доильным аппаратом. Мы все много раз проходили мимо него, и ребенок в своем укрытии слышал наши панические зовы и чувствовал все наши страхи, но не осмелился выйти.

Когда Андреас однажды утром, перед тем как поехать в райцентр, поцеловал меня в лоб, это был беглый поцелуй, какими обменивались почти полностью сменившиеся актеры в сериале Сельмы, я сказала ему, что должна его покинуть. Андреас отставил свой рюкзак и посмотрел на меня, совсем не удивившись, как будто он давно этого ждал.

— И почему? — спросил он тем не менее и пересчитал планы, какие держал в уме. — Почему? — спросил он еще раз, и поскольку мне не пришло в голову ничего лучше, я сказала:

— Потому что я создана для семи морей.

Андреас взял со стола мой купон на путешествие к морю, который он мне подарил и который все еще не был использован.

— Ты не захотела поехать даже на одно море, — сказал он.

И Андреас ушел, и я не всунула ступню в дверь, когда он ее закрывал.

У меня кружилась голова. Мне редко выпадал случай принять посильное участие в такого рода разборке.

И пока я раздумывала, что мне теперь делать, в руке у меня оказался нож для завтраков, а сама я стояла перед вот уже девять лет как нераспакованным стеллажом и разрезала упаковку. Инструкция по его сборке содержала двадцать шесть пунктов и была совершенно непонятной, тем не менее я принялась за дело, и, когда я его собирала, я думала про письмо Фредерика, в котором он спрашивал, что, по моему мнению, есть действительная жизнь. Я думала про Мартина и затуманенное стекло, к которому он прислонялся, сосредоточившись и закрыв глаза, про непокорный вихор, торчавший у него на голове, не слушаясь расчески. Я думала про колпак Эльсбет для душа, похожий на гортензию, про дыхание господина Реддера, которое пахло фиалками, про старую кожу Сельмы, все больше походившую на кору дерева. Я думала про столик в кафе-мороженом Альберто, где я за мой первый бегло прочитанный «гороскоп» на упаковке сахара получила среднюю порцию Тайной любви. Я думала про Аляску, про то, как она поднимала голову, когда я выходила из комнаты, как она размышляла, стоит ли вставать и идти за мной, и чаще всего находила, что стоит. Я думала про оптика, который всю жизнь был под рукой на все случаи, я думала про Пальма, про его прежний одичалый взгляд и про то, как теперешний Пальм все кивал и молчал, кивал и молчал.

Я думала про вокзальные часы, под которыми оптик объяснял нам время и его сдвиг. Я думала обо всем времени мира, обо всех часовых поясах, с которыми имела дело, о двух наручных часах на запястье моего отца. Вот это и есть действительная жизнь, думала я, вся пространная, широкозахватная жизнь, и после семнадцатого пункта я смяла инструкцию по сборке и дальше собирала как получится, и в итоге получился стеллаж, который стоял сравнительно прямо.

По дороге в книжный магазин я зашла в кафе-мороженое.

— С чего бы это? — удивился Альберто.

— Я бы хотела очень большую любовь, — сказала я.

Альбом видов на восьмидесятый день рождения Сельмы был про Исландию, и Сельма ничего не спросила у оптика.

Оптик радовался Исландии, потому что он знал, что Сельме это понравится. Исландия была уютная, и люди там верили в нелепые вещи. Эльсбет бы это тоже понравилось.

— Что-то ты меня ни о чем не спрашиваешь, — сказал оптик.

— Да я ведь и не читаю вовсе, — сказала Сельма и улыбнулась ему: — Я слишком взволнована.

Сельма накрасила губы и зачернила ресницы тушью, у нее были румяные щеки, и она выглядела невероятно молодо.

И потом, когда внизу на улице послышались голоса первых гостей, поскольку на восьмидесятилетие пришла считай вся деревня, Сельма захлопнула книгу.

Прогнать косулю

— И что? — спросил господин Реддер, когда мы с ним протиснулись за дверь в заднюю комнату книжного магазина. — Вы подумали над моим предложением?

— Нет, — сказала я. — Но вы же еще здесь.

Господин Реддер покачивался с пятки на носок.

— Ну-ну, — сказал он и посмотрел на меня очень серьезно. — Если подпилить дерево и оно подломится, тоже можно сказать: по-настоящему оно упадет лишь тогда, когда ляжет на землю. А ведь оно уже падает.

— Вы чувствуете себя не очень хорошо?

— По крайней мере, я твердой поступью двигаюсь к шестидесяти пяти, — пробормотал господин Реддер. — А там уже можно считать себя подпиленным.

Тут он был прав, но это ничего не меняло в том, что он потом зайдет и далеко за пределы шестидесяти пяти. Господин Реддер дошагает и до ста одного, причем твердой поступью, он войдет в такой возраст, что районная газета однажды спросит его, в чем секрет его неувядаемого здоровья, и господин Реддер на это скажет: «Подозреваю, что секрет — в фиалковых таблетках».

— Господин Реддер, — сказала я, — мне понадобятся несколько свободных дней.

— Опять гости из Японии?

— Нет. Но моей бабушке нездоровится.

— О. Конечно, вы можете взять эти дни. И передайте вашей бабушке привет от меня, хотя мы и не знакомы.

За пару недель до этого Сельма поджидала меня возле магазина лавочника, сидя на своем стуле-каталке, потому что пандус проломился под тяжестью партии моющих средств. Рядом с ней на подоконнике лежал пакет с булочками. Сельма не знала, что пакет принадлежит жене нового бургомистра, которая углубилась в подробный разговор с оптиком, обсуждая все ЗА и ПРОТИВ контактных линз, и совсем забыла про булочки. Сельма была голодна, а моя покупка затягивалась. Она открыла пакет, достала булочку с изюмом, отломила кусочек и быстренько вернула пакет на место.

Вскоре после этого Сельма начала забывать имена людей.

— Как бишь там зовут сына Мелиссы и Мэтью, который впутался в эту отвратительную историю с наркотиками? — спрашивает она, к примеру, и только откроешь рот подсказать ей имя, как она быстро тебя прерывает: — Не подсказывай! — потому что хочет вспомнить сама. Или полагает, что достаточно и того, что это имя всплыло в другой ближайшей голове.

Она стала также забывать дни рождения и медицинские термины.

— Уж не съела ли ты случайно в последнее время найденный хлеб? — спросила я. — Если верить Эльсбет, это приводит к потере памяти.

— Нет, — сказала Сельма, потому что и про это она тоже забыла.

Она потеряла одну из сережек, которые ей на семидесятилетие подарила Эльсбет. Каждая сережка состояла из искусственной жемчужины преувеличенного размера. Заметив потерю, Сельма расплакалась и не могла успокоиться полчаса. Я даже думала поначалу, что она плачет не по сережке, а по пропаже своих сил, по Эльсбет, по всем людям, утраченным в течение жизни. Но Сельма была не сильна в метафорах. Она плакала именно по сережке.

Она начала говорить странные вещи.

— Лес вползает в меня, — сказала она, когда мы с оптиком катили ее по ульхеку. — Знаете что? Я думаю, лес думает мои мысли.

Мы с оптиком пропустили это мимо ушей, как будто не Сельма что-то сказала, а лес особенно громко что-то прошумел.

Сельма стала говорить в последнее время много фраз, в которых то и дело звучали «никогда» и «всегда», и она произносила их как человек, доживший до конца и действительно разрешивший себе выносить суждения о том, что было «всегда» и чего не было «никогда».

— Я ведь по-настоящему никогда отсюда не выходила, — сказала она и похлопала свой дом по боку, когда мы вернулись с ульхека.

— Я всегда любила варенье из ежевики, — сказала она, намазывая его утром на булочку.

— Разве это не удивительно, — сказала Сельма, когда переносила из старого календаря в новый дни рождения и смерти, — что человек всю жизнь пропускает незамеченным день своей смерти? Одно из множества двадцать четвертых июня, или восьмых сентября, или третьих февраля, которые я прожила, даже не заметив, станет днем моей смерти. Разве не удивительно, когда однажды это поймешь?

— Хм, — сказали мы.

— А вы не задавались вопросом, какое из чувств покидает человека раньше всего, когда он умирает? — спросила Сельма, когда своими деформированными руками тщетно пыталась пришить пуговицу к пиджаку оптика, висевшую на одной ниточке. — Уж не осязание ли? Или зрение? Может, первым делом перестаешь чувствовать запахи. Или все чувства пропадают разом?

— Нет, — сказали мы, — таким вопросом мы не задавались.

Когда оптик забрал меня в конце рабочего дня из магазина и мы ехали в деревню, Сельма вдруг спросила с заднего сиденья:

— А как вы думаете, это правда, что вся жизнь проходит перед глазами человека, когда он умирает?

Я вздрогнула — я вообще не знала, что Сельма сидела в машине сзади.

— Я представляю себе это как составленный смертью диафильм, — сказала Сельма. — Потому что всю жизнь ведь не покажешь, надо из нее что-то выбрать. По каким критериям это делается? Какие сцены в жизни самые важные? С точки зрения смерти я имею в виду.

— Я полагаю, что вот эта сцена сейчас не пройдет кастинг, — сказала я, а оптик сказал:

— Да перестань же, Сельма.

Сельма хотела говорить с нами о смерти, а мы ей не давали, как будто смерть была какой-то дальней родней, которая плохо себя вела и заслужила наше пренебрежение.

Я посмотрела на Сельму в зеркало заднего вида, она улыбалась.

— Вы ведете себя как младенцы, которые думают, что их никто не видит, когда они зажмуривают глаза, — сказала она.

Ночью я спала на диване у Сельмы и проснулась в четыре часа утра. Я пошла в спальню Сельмы, ее кровать была пуста, одеяло сброшено на пол.

Я нашла Сельму в кухне. Она сидела за столом, в своей ночной рубашке в цветочек. На полу у нее в ногах валялись семь неразвернутых Mon Chéri, восьмую она держала в руках.

— Я больше не справляюсь с этим, — сказала она. — Руки будто закаменели.

Я подбежала к ней, обняла, так неловко, как обнимаешь человека, сидящего на стуле. Я обвила худенькое тело Сельмы сзади, это походило на тайный маневр.

— Луиза, я думаю, что уже скоро, — сказала Сельма, и я закрыла глаза и пожалела, что на ушах нет век, таких же замыкающих век, и Сельма повернулась, положила ладони мне на плечи и слегка отстранила меня от себя, чтобы лучше меня рассмотреть.

— Подписываешься ли ты, дитя мое, что пусть все идет к концу? — спросила она.

Примерно так должно ощущаться, подумала я, когда тебе в желудок вонзают кривую саблю.

Сельма погладила меня по лицу. Я сразу вспомнила Фредерика.

— Да вы все с ума посходили, что ли, — сказала я, но сказала слишком громко в очень тихой, ночной кухне Сельмы, — вечно я должна подписываться под какой-нибудь глупостью.

— Скажи спасибо, что тебя вообще об этом спрашивают, — сказала Сельма. — Обычно такие вещи считаются действительными и без подписи.

И я посмотрела ей в глаза и только теперь заметила, что за ее веками разыгралось что-то роковое.

— Тебе приснился окапи! — прошептала я.

Сельма улыбнулась и положила мне на лоб ладонь, как будто хотела проверить, нет ли у меня температуры.

— Нет, — сказала она.

— Ты меня обманываешь, — воскликнула я, — зачем ты это делаешь? Ведь мне-то ты можешь это спокойно сказать, — сказала я далеко не спокойно.

— Я много думала над этим, но так и не могла вспомнить, что мне в моей жизни еще нужно привести в порядок, — сказала Сельма и погладила меня по колену, — не считая разве что вот этих мест, — она указала на обведенный красным круг на полу у окна. — Но я бы с удовольствием помогла привести в порядок твою жизнь, Луиза.

— Моя жизнь в порядке, — сказала я и сова-макраме, подаренная Сельме женой лавочника, упала со стены к моим ногам.

Сельма посмотрела на сову, потом опять на меня:

— Ты что-нибудь замечаешь? — спросила она.

— Нет, — сказал а я и на сей раз не соврала. Сельма протянула мне «Mon Chéri».

— Разверни-ка мне, — попросила она.

Как раз когда она снова ушла к себе в кровать, в половине пятого утра, в дверь позвонили. Это был оптик. Через плечо у него было перекинуто одеяло, а под мышкой свернутый надувной матрац.

— У меня нехорошее предчувствие, — сказал он.

Оптик улегся рядом с диваном. Мы все трое заснули, а когда мы спали, Фредерик писал: «Луиза, пожалуйста, отзовись. У меня нехорошее предчувствие», — но прочитала я это лишь две недели спустя.

На следующее утро у Сельмы был небольшой жар, глаза блестели. Я потянула оптика за дверь спальни.

— Надо вызвать врача, — сказала я.

— Ни в коем случае, — крикнула Сельма из спальни. — Если вы вызовете врача, я с вами больше не разговариваю.

Мы с оптиком переглянулись.

— Причем до конца моих дней, — крикнула Сельма и рассмеялась.

Зазвонил телефон, я надеялась, что это звонит мой отец, и это действительно был он.

— Приезжай, — сказала я. — Сельме худо.

Это звучало фальшиво, на самом деле ведь Сельме совсем не было худо, но не могла же я сказать, в конце концов: у нее все прекрасно, но она, правда, умирает.

— Прилечу ближайшим рейсом, — сказал мой отец. — Я сейчас в Киншасе.

И когда я разговаривала в гостиной по телефону с отцом, в моей квартире в райцентре тоже звонил телефон.

«Луиза, отзовись, пожалуйста», — сказал Фредерик на автоответчик, и автоответчик его сбросил. Фредерик сказал: «Отсюда очень сложно звонить, а этот проклятый автоответчик еще и осложни…» — и автоответчик его сбросил. «Я звоню, потому что беспокоюсь», — сказал Фредерик, и автоответчик его сбросил, а металлический женский голос сказал: «Ваше соединение установлено, ваше соединение установлено», и этого Фредерик уже не выдержал, а автоответчик сказал: «Конец сообщений, конец сообщений, конец сообщений».

Днем моя мать сварила суп с курицей, который Сельма всегда ела с удовольствием, но теперь не хотела, лавочник принес целый пакет «Mon Chéri», каждую из которых заранее развернул. Но и от них Сельма мягко отказалась.

Ранним вечером я пошла к гаражу, потому что был вторник, и я должна была спугнуть косулю. Та действительно стояла наверху на краю леса, косуля, которая после нескольких сменившихся поколений косуль уже не была той, прежней, первоначальной. Я открыла ворота гаража и с грохотом снова их захлопнула, я делала это снова и снова, я прогоняла косулю и тогда, когда она уже давно убежала. Внезапно за спиной у меня очутился Пальм.

— Не беспокойся за косулю, — сказал он.

Я в последний раз грохнула воротами и посмотрела на Пальма; он стоял, прижимая к груди свою Библию.

— Как она себя чувствует? — спросил он.

— Хорошо, — сказала я. — Но думаю, ей осталось не так много времени. Ты зайдешь?

Пальм последовал за мной к дому, но остановился у крыльца. Я обернулась к нему:

— Идем!

Но Пальм остался стоять, как будто боялся все еще не починенных провалоопасных мест в доме. Он простоял там несколько часов. И никто на свете не мог выглядеть более потерянным, чем Пальм, не входящий в дом.

— Мне жарко, — сказала Сельма.

Окно спальни не открывалось настежь, я приоткрыла его и положила перед створкой альбом с видами, чтобы окно не распахнулось внутрь комнаты. Было очень ветрено.

Оптик сидел на краю кровати Сельмы. Он не сидел здесь с тех пор, как объяснял нам про синего кита после смерти Мартина.

Ничто здесь не изменилось с тех пор. Будильник с кожзаменителем поносного цвета, его слишком громкое тиканье, тучные овцы на картине с беззаботным пастушком, стеганое покрывало в крупный цветок, на ночном столике лампа из латуни и матового стекла в форме колпака гномов — все это было прежним. И снова оптик не видел ничего этого, и снова все это было бы отмечено в его глазах особой красотой, если бы он мог видеть что-нибудь, кроме Сельмы.

— Мне бы что-нибудь почитать, — сказала она.

Я приносила ей книги одну за другой и альбомы с видами, но все было не то.

— Может, ты хочешь что-то конкретное? — спросила я. — Я все тебе раздобуду.

— Я не знаю, — сказала Сельма.

Оптик резко встал.

— Я ненадолго отлучусь, — сказал он.

Я пошла за ним к входной двери, чтобы взглянуть на Пальма, но тот исчез. Я смотрела вслед оптику, уходящему по склону вниз, и гадала, неужто он вернется с сердцем летучей мыши, но ведь у Сельмы ничего не болело.

Вернувшийся оптик принес два чемодана. Я открыла ему дверь, и он молча втащил свою ношу, пронес мимо меня, через прихожую, через гостиную, до кровати Сельмы.

На обратном пути к дому Сельмы его внутренние голоса разбушевались так, как не шумели уже давно, дело дошло до бесчинства. «Ты сумасшедший», — кричали голоса, ветер трепал волосы оптика, а тяжелые чемоданы больно били его по берцовым костям. Ведь как было хорошо, пока ты сдерживался, визжали голоса. И что страх был хорошим советчиком, и что все может кончиться фатально, если оптик сейчас, в последний момент, высунется со своей всегда таимой, десятилетиями не видавшей света любовью. «Не делай этого», — панически кричали они, когда оптик поставил чемоданы перед кроватью Сельмы и раскрыл их.

Они были до краев полны бумаги. Оптик улыбнулся Сельме.

— Это все, — сказал он.

Дорогая Сельма, по случаю свадьбы Инге и Дитера я хотел бы тебе, наконец

Дорогая Сельма, это просто невероятно, как быстро Луиза научилась читать. Когда мы в прошлый раз сидели в кафе-мороженом и средняя порция «Тайной любви»

Дорогая Сельма, ты вообще-то веришь, что у Марлиз не все дома? Наподобие сумасшедшего Хасселя? Я имею в виду: что она психически больна? Я сегодня опять об этом задумался. Кстати, насчет «не все дома». Ты ведь и меня сочтешь за сумасшедшего, если я тебе сейчас

Дорогая Сельма, сегодня первая годовщина, и ты совершенно права: мы должны попробовать как-то удержать Пальма на плаву. Кстати, насчет удержать. То, что меня держит на плаву,

Дорогая Сельма, занятно, что сегодня затмение Солнца. Кстати, о затмении. Ты для меня противоположное

Дорогая Сельма, как мы уже подробно обсудили сегодня днем, я тоже не верю, что Луиза по-настоящему любит Андреаса. Кстати

Сельма доставала из чемодана один листок за другим. Она взяла руку оптика, не отрывая глаз от чтения. Оптик сидел рядом с ней так, будто Сельма разглядывала альбом с видами, а оптик ждал, что Сельма скажет ему слово, которое не поняла.

— Что значит безусловно, — спросила Сельма.

Оптик засмеялся.

— Безусловно значит безусловно.

— Моя жизнь проходит у меня перед глазами, — пробормотала Сельма, продолжая читать, и мы испугались: вот и началось, подумали мы, но Сельма сказала: — Нет-нет, я имею в виду: в этих письмах. Она проходит передо мной в этих письмах.

Она читала, пока не кончились силы. Тогда она положила голову на подушку, посмотрела на оптика и сказала:

— Читай мне вслух.

Оптик читал ей до ночи и за полночь, потом он охрип.

— Мне надо прерваться, Сельма, — сказал он.

Она смотрела на оптика блестящими глазами. Потом притянула его к себе и прошептала ему на ухо:

— Спасибо, что ты в конце принес мне так много начал. И спасибо, что ты за всю жизнь не сказал мне об этом. А то бы мы не смогли, может быть, провести ее вместе. Ты только представь себе.

— Даже не хочу себе это представлять, Сельма, — сказал оптик, его глаза тоже блестели, и у оптика тоже был жар, только не тот, который можно измерить градусником.

— И я тоже не хочу, — сказала Сельма, — ни в коем случае, — и тут альбом с видами уже не смог удержать створку окна. Она распахнулась настежь, ветер ворвался внутрь, взметнул занавеску, пронесся по стопке бумаги рядом с чемоданом, раздул по сторонам все начала.

— Мне надо выйти на свежий воздух, — сказал оптик час спустя, когда Сельма спала.

Перед тем, как выйти, он, правда, зашел в кухню.

Там над холодильником Сельмы все еще висел номер телефона Фредерика. Оптик всмотрелся в него, как будто цифры могли значить что-то еще, кроме телефонного соединения. Он сорвал бумажку с номером, свернул ее и положил себе в нагрудный карман.

На обратном пути к дому оптику было гораздо легче, чем на пути к Сельме; туда он нес два чемодана бумаги и целое общежитие панических голосов, а оттуда нес всего один листок, а к тому же ветер, что дул тогда ему навстречу, теперь успокоился.

Дома он взял телефон и бумажку с номером и сел на кровать, рассчитанную только на одну персону. Прибавил к текущему времени восемь часов. Потом набрал поистине бесконечную последовательность цифр, и так же бесконечно много времени понадобилось на то, чтобы трубку снял первый монах; и спустя всего шесть монахов оптик получил на другом конце провода того монаха, который был ему нужен.

— Алло? — сказал Фредерик.

— Добрый день, Фредерик, это говорит Дитрих Ханберг.

На другом конце провода установилось короткое молчание.

— Кто, простите, говорит? — переспросил Фредерик.

— Оптик.

— А, ну как же, — воскликнул Фредерик. — Извините. Такая неожиданность. Как у вас дела?

— А не могли бы вы заехать к нам? — Оптик спросил это так, будто Фредерик был не на другом краю света, а в соседней деревне.

— Конечно, — сказал Фредерик.

Я села на подоконник в спальне Сельмы. Я смотрела на беззаботного пастушка с его свирелью и прикидывала, когда именно Сельма увидела окапи во сне прошлой ночью и сколько времени еще остается в лучшем случае.

Сельма ненадолго очнулась и посмотрела на меня. Она лежала на спине, натянув одеяло до подбородка. Взгляд ее был лихорадочнее, чем прежде, но и живее.

— Пока что все проходит гладко, как по маслу, — сказала она, как будто речь шла о подготовке к майскому празднику.

Интимность с миром

Оптик снова пошел к Сельме, было половина второго ночи. Немного не доходя до нашего дома, он, несмотря на темноту, краем глаза уловил какое-то движение. Он посмотрел налево, в сторону луга, по которому пробегал Яблоневый ручей. Там, вдалеке, на мостках стояла чья-то фигура. Оптик перелез через забор и направился к ней.

То был Пальм. Оптик шагнул на мостик и остановился неподалеку от него. Взгляд у Пальма был остекленелый, руки повисли плетьми. В одной руке у него была Библия, а в другой полупустая бутылка хлебной водки.

Пальм столько лет жил в трезвости, что оптик уже совсем забыл, что в пьяном виде Пальм казался выше ростом. В пьяном виде Пальм становился массивнее, тяжелели его плечи, его ладони, его лицо — всё.

Оптик осторожно протянул ему руку. Пальм отпрянул, при этом Библия выскользнула у него из пальцев и упала на мостки, на самый край. Оптик ногой подвинул ее на середину.

Ручей, который всего лишь тихо журчал, в ушах оптика производил бурлящий шум. А сегодня ночью он вообще превратился в ревущий поток. Из-за шума ручья оптик не услышал, что Пальм плакал, но он увидел это. Он увидел, что слезы текут по лицу Пальма, по его в мгновение ока побагровевшей, снова массивной опухшей роже.

Оптик глубоко вздохнул. Потом сделал шаг вперед и просунул руки под мышки Пальма. Пальм отшатнулся, но оптик крепко прижал его к себе, пренебрегая той опасностью, что Пальм мог рассыпаться в пыль от малейшего прикосновения. Здесь, сейчас, над бурлящим потоком Яблоневого ручья ему пришлось пойти на этот риск.

Пальм не рассыпался, и оптик поднял его, взвалил его тяжелую голову себе на плечо, Пальм вонял водкой и потом, всхлипывал, дрожа всем телом, и тело оптика тоже дрожало от натуги. Руки Пальма, свисавшие с оптика справа и слева, теперь поднялись и обхватили оптика, бутылка выскользнула из них и упала на мостки. Пропотевшие волосы Пальма щекотали шею оптика, плечи Пальма давили ему на нос и задрали его очки на лоб.

Почти минуту оптик удерживал Пальма на весу, потом больше не мог. Он поставил его, не выпуская из рук, и Пальм тоже не отцеплялся от него. С Пальмом в руках оптик сперва упал на колени, а потом и вовсе рухнул.

Долго они так сидели: оптик — вытянув ноги, прислонившись к перилам мостика, и Пальм с туловищем поперек груди оптика. Пальм закрыл глаза и не шевелился. Оптик сидел криво, наполовину на Библии Пальма, это было пыткой для его межпозвоночных дисков, но у оптика не было возможности изменить положение, не потревожив при этом Пальма.

Он погладил его по голове. Бутылка хлебной водки лежала у него в ногах, он мог даже прочитать этикетку, и только по этому одному оптик заметил, что было на удивление светло, что светила луна, в траектории которой Пальм когда-то хорошо разбирался.

Это сделала ты

И тогда все перестало проходить гладко как по маслу. Сельма пришла в беспокойство и металась в своей кровати туда и сюда. Я приготовила полотенца для жаропонижающего компресса и попыталась обернуть ими икры, но она сбрасывала его, и начала писем, что все еще лежали на постели Сельмы, намокли.

Аляска сидела в ногах у кровати Сельмы. Она провожала меня глазами, когда я бегала туда-сюда, как будто у нее был ко мне важный вопрос, и она сожалела, что не может его задать.

Оптик вернулся. Я даже не заметила, какой он весь растрепанный, потому что все мое внимание уходило на Сельму, на край кровати которой мы присаживались, то и дело вскакивая, чтобы сделать еще что-нибудь ненужное. Чувство времени пропало, может, это было два часа ночи, а может, время тоже сдвинулось, вперед или назад — мы этого не знали.

Глаза у Сельмы были водянистые: возможно, цвет глаз — это первое, что теряешь. Она засыпала, снова просыпалась, вцеплялась пальцами в края кровати, как будто могла за нее удержаться. Потом она вдруг посмотрела на нас растерянно, будто не знала, кто мы такие, и сказала:

— Я хотела бы поговорить с моим сыном.

Я прикрыла рот ладонью и заплакала. Я бы все сейчас отдала за то, чтобы быть кем-то другим, секретаршей из приемной, которая могла бы тут же соединить Сельму с ее сыном.

Часа четыре, пока не забрезжило утро. Сельма металась в своей кровати туда и сюда, часа четыре она не узнавала нас, а потом все-таки узнала, и в последний момент, когда она нас узнала, она взяла мою руку, а я положила пальцы на ее запястье, на пульс, как бывало раньше. Пульс у Сельмы был учащенный, мир уходил быстро перед тем, как остановиться совсем.

Сельма положила ладонь мне на затылок и притянула мою голову к своей груди, к волглой ночной рубашке, и погладила меня по волосам.

— Ты создала мир, — прошептала я.

— Нет, — сказала Сельма, — это сделала ты, — и это было последнее, что она сказала.

Генрих, карета хрустнула

Сельма стояла на ульхеке. На ней была ночная рубашка в цветочек, длиной по лодыжки, и она смотрела вниз, на свои старые ступни в траве. Она стояла именно так, как она обычно стояла с окапи в своих снах, которые означали, что скоро кто-то уйдет из близкой ей жизни. Но сейчас не было окапи, ни далеко, ни близко, были одни деревья, поля да ветер, что дул здесь всегда.

И как раз в тот момент, когда Сельма удивилась, почему ее поставили здесь одну, без окапи, кто-то вышел из-за деревьев, кто-то, не возвестивший о себе ни единым звуком, а просто выступивший из подлеска. Он подошел ближе, и, когда Сельме стало ясно, кто это, она побежала к нему со всех ног, и нисколько не удивилась тому, что могла бежать очень быстро, словно бег времени ускорился.

Потом она резко остановилась, подумав о том, что нельзя бросаться человеку в объятия по прошествии пятидесяти лет, даже если тебе этого очень хочется, потому что он ведь тогда может рассыпаться в пыль.

— Ну вот и ты, наконец-то, — сказал Генрих, — давно пора.

Волосы Генриха, которые последние десятилетия в запечатлевшемся остаточном изображении на обратной стороне век Сельмы всегда были светлыми, теперь оказались темными, как в настоящей жизни, а глаза его снова были светлыми.

— Ты теперь в цвете, — сказала Сельма, и потом, через пару мгновений молчания: — И ты такой юный.

— От этого, к сожалению, не уйдешь, — сказал Генрих.

Сельма посмотрела на себя сверху вниз.

— А я старая, — установила она.

— К счастью, — сказал Генрих и улыбнулся.

Он улыбался в точности так, как в тот день, когда оборачивался, чтобы помахать Сельме в последний, самый-самый последний раз, в тот день, когда он сказал ей, чтоб не беспокоилась, они скоро увидятся, я знаю, Сельма, я это точно знаю.

— Но это потом немного затянулось, — сказал Генрих.

Сельма подняла голову и посмотрела на ульхек, свет был какой-то серебристый, очень похоже на то, как было при затмении Солнца.

Она подступила к Генриху ближе.

— Ты мне поможешь? — спросила Сельма, которая никогда никого не просила о помощи. — Ты мне поможешь выбраться отсюда?

Она спросила это так, будто просила Генриха помочь ей снять пальто.

Генрих раскрыл объятия, и она упала в них. Она обнимала тело Генриха, оставшееся молодым, а Генрих обнял ее тело, которому перепало больше восьмидесяти лет, так крепко, как он обнимал ее раньше, и теперь Сельма чувствовала только те места своего тела, которые соприкасались с телом Генриха. Например, свое правое плечо Сельма больше не чувствовала, то самое плечо, которое у нее отнималось, когда она носила меня день и ночь после гибели Мартина. Только теперь это было по-другому. Теперь это плечо не было онемелым. Теперь этого плеча как будто не было совсем.

— Я больше не чувствую свое плечо, — сказала Сельма, уткнувшись Генриху в шею, которая пахла как раньше — мятой и немного сигаретами «Кэмел» без фильтра.

— Так полагается, — сказал Генрих, губы его приходились на ее затылок. — Так полагается, Сельма. — И его ладони гладили ее по спине, по волосам, по рукам.

Сельма дрожала. Это была какая-то неконкретная дрожь, она не знала, что и где у нее дрожит, это была просто дрожь сама по себе.

И тогда Генрих сказал то, что Сельма говорила мне, когда мне было пять лет и я слишком высоко забралась на дерево на ульхеке. Это дерево Сельме и сейчас было хорошо видно отсюда. Я не знала, как мне с него спуститься. Сельма привстала на цыпочки, подняла вверх руки и почти дотянулась до меня, когда я еще крепко цеплялась за ветку дерева.

— Отпускайся, — сказала она. — Я тебя подхвачу.

Okapia johnstoni

«Дорогой Фредерик, Сельма умерла», — хотела я написать, сразу же, наутро после смерти Сельмы, но после «дорогой Фредерик» я не продолжила, потому что никто не имел права это писать, никто не имел право это утверждать, пока об этом не знал мой отец.

Я считала, что будет неправильно, если отцу скажу об этом я, и что сделать это должна моя мать.

— Разумеется, — сказала моя мать, но, когда отец позвонил во второй половине дня, ее не оказалось дома, потому что она занималась организацией похорон, и мне ничего не оставалось, как быть тем человеком, кто ему об этом скажет.

Когда телефон зазвонил, я сразу представила себе отца где-то далеко, у телефона-автомата с плохой связью, в которой он ничего не сможет понять, кроме «Сельма» и «умерла».

— Это я, — сказал отец. — Хорошие новости, Луисхен: я достал билет уже на сегодня.

— Папа, — сказала я.

— Ты меня хорошо слышишь? — спросил отец. — Мне надо непременно вам кое-что рассказать.

— Я тоже должна тебе кое-что сказать.

— Представляешь, Луиза, — торжественно объявил мой отец, — я видел окапи. Настоящего окапи. Здесь, в джунглях. Это непостижимо красивое животное.

Я зажала свободной рукой рот, чтобы отец не услышал, как я плачу. Я казалась себе человеком, который видит, как падает дерево, и думает, что упавшим оно будет считаться, только когда ляжет на землю, а пока еще есть время.

— По-научному окапи называется Okapia johnstoni, по фамилии его первооткрывателя, Гарри Джонстона, — говорил мой отец, — и знаешь что? Он ведь его так и не обнаружил! Он никогда в жизни не видел окапи, видел только его части, кости черепа и шкуру. А живого окапи так никогда и не узрел.

— Папа, — сказала я сквозь пальцы, прикрывающие рот, и подумала: папа, тебе надо сейчас помолчать. Ты должен сейчас впустить в себя мир.

— Ну разве это не удивительно? — продолжал отец. — Сельма за свою жизнь перевидела больше окапи, чем перепало его первооткрывателю. Может, это именно она и открыла окапи по-настоящему, — сказал отец и засмеялся. — Кстати, как она себя чувствует? Я доберусь до вас только завтра к вечеру.

Я отняла от лица ладонь и сказала:

— Она умерла сегодня ночью.

И потом были слышны лишь шорохи, которые возникают, когда такая фраза произносится в одном месте, очень далеком от того места, где ее пришлось услышать.

— Нет, — сказал мой отец. Я услышала, как трубка выпала у него из рук, как он ее снова подхватил, я услышала тихий голос моего отца: — Но я же смогу быть только завтра вечером, — сказал он. — Завтра вечером я уже приеду.

Раз уж ты тут лежишь

«Дорогой Фредерик, — писала я за кухонным столом Сельмы. — Сельма умерла. Она очень хорошо к тебе относилась. Единственное, что ей в тебе не нравилось, это сдвиг по времени. Вероятно, мы правда не подходим друг другу. Это не так плохо. В окапи тоже ничто не подходит одно к другому, тем не менее это непостижимо красивое животное».

И больше я ничего не успела написать, потому что передо мной возник оптик и сказал:

— Пора.

Мы с оптиком стояли перед настенным зеркалом в прихожей Сельмы, я в черном платье, оптик в своем выходном костюме, который со временем становился все просторнее. Оптик приставил к лацкану табличку, на которой значилось Лучший продавец месяца.

— Прицепить? — спросил он и посмотрел на меня в зеркале заплаканными глазами. — Ты считаешь, это весело?

— Да, — сказала я, пытаясь стереть следы туши, которая от постоянных слез расползлась по всему лицу, — это очень весело.

На похоронах Сельмы шел дождь, но очень легкий. Пришла вся наша деревня и половина соседних деревень. Моя мать сделала венки. Во время короткой речи пастора из райцентра мои мать и отец держались за руки, потому что на похоронах совершенно естественно хватаешься за руку того, кто тебя долго любил, а то, что он больше не любит, на похоронах не имеет значения.

Аляска, как всегда, безмерно радовалась, что снова видит моего отца, она никак не могла успокоиться и прыгала на моего отца, виляя хвостом, и поди объясни животному, что такая радость иногда может быть неуместной.

Я стояла между Пальмом и оптиком. Пальм выглядел начищенным, лицо его было красным, светлые волосы прилизаны, только один вихор стоял торчком. Очень трудно было подойти к могиле Сельмы, это как брести по реке против течения. Пальм бросил в могилу розу, оптик и я бросили по горсти земли.

Потом вся деревня собралась в правлении общины. Я три дня пекла пироги во весь противень, теперь они, нарезанные на куски, горками лежали на высоких столиках, и мне было стыдно, что они уже зачерствели. Лавочник похлопал меня по плечу.

— Не расстраивайся, — сказал он. — Сельма умерла, тут не до лакомства, кусок в горло не лезет.

Мои отец и мать стояли за одним столиком, когда пришел Альберто. Он обнял мою мать за плечи. Я посмотрела на отца. То, что тебя больше не любит тот, кто долго тебя любил, не имеет значения только у разверстой могилы.

Я присела рядом с оптиком на пивную скамью у стены. По левую руку от него сидел Пальм со стаканом, и мы не знали, было ли в этом стакане что-нибудь еще, кроме апельсинового сока. Я склонила голову на плечо оптика, он прижался щекой к моей макушке. Мы выглядели как две совы, которые однажды все лето спали у нашей трубы, приклонившись друг к другу.

— Вот мы и остались совсем одни, — сказала я.

Оптик обнял меня и теснее прижал к себе.

— Никто не один, пока он может применить к себе местоимение «мы», — шепнул он и поцеловал меня в темя. — Выйду-ка я на свежий воздух, хорошо?

Я кивнула.

— Идем, Аляска, — окликнул оптик, и Аляска поднялась. Это требует времени, чтобы нечто столь крупное, нечто столь древнее поднялось на все четыре ноги.

Оптик пошел с Аляской на край деревни и дальше — в лес через ульхек и там улегся.

Он лежал в своем выходном костюме в старой, сырой листве. Аляска улеглась рядом с ним. Оптик скрестил руки за головой, смотрел в небо, разрисованное ветками и верхушками деревьев, и моргал от моросящего дождя.

И снова оптик вспомнил фразу, которой донимал себя и всех остальных: Если мы смотрим на что-то, оно может исчезнуть из нашего поля зрения, а если мы не пытаемся его видеть, это нечто не может исчезнуть. Его внутренние голоса никогда даже не пытались объяснить ему эту фразу — почему бы то ни было. Но теперь они заговорили. «Раз уж ты тут лежишь, мог бы заодно и умереть. Разницы-то теперь нет».

И тут оптик сел — так резко и ортопедически неграмотно, что боль пронзила его поясницу.

— Я понял, — крикнул он.

Аляска тоже села — вероятно, заметив, что это был торжественный момент.

— Все дело в разнице, — сказал оптик. — Смотреть на что-то означает отличать. — Он потрепал Аляску по голове. — Мне давно уже пора было догадаться, Аляска, хотя бы в силу профессии, — говорил оптик. — Слушай: когда мы не пытаемся отличить нечто от всего остального, что нас окружает, тогда это нечто и не исчезает. Потому что оно становится неотличимым. Потому что его не отделяешь от всего остального, оно всегда здесь, — сказал оптик, а поскольку он был так взволнован, то действительно спросил: — Ты понимаешь? — и удивился, что Аляска не ответила ему: «Конечно, я все понимаю, продолжай, пожалуйста».

Сельма не исчезнет, если я не буду пытаться ее видеть, думал оптик. И ему захотелось сейчас же побежать к Сельме, чтобы сказать ей это.

Совсем наоборот

— Я могу для тебя что-нибудь сделать? — спросила моя мать, когда деревня разошлась из правления общины. — Может, хочешь мороженого?

— Нет, спасибо, — сказала я. — Пойду немного прогуляюсь.

Я отправилась на край деревни, к Марлиз. Ее не было на похоронах. Я боялась, уж не случилось ли с ней чего, по своей воле даже она не решилась бы не пойти на похороны Сельмы, в этом я была уверена.

Я вошла через садовую калитку, мимо размокшей под дождем почты, вставленной между штакетинами; старательно обогнула пчелиный улей. Я даже не стала понапрасну звонить в дверь, а сразу свернула за дом, к кухонному окну, которое, как обычно, было открыто. Я заглянула внутрь. Сердце у меня тут же заколотилось, я быстро отвернулась и схватилась за сердце; успокойся, думала я, это не может быть всерьез. И потом снова заглянула внутрь.

Марлиз, в норвежском пуловере и в трусах, сидела на кухонном стуле. В руках она держала дробовик Пальма. Подбородком Марлиз опиралась на дуло.

— Марлиз, — сказала я через щелочку окна. — Ты же, надеюсь, это не всерьез?

Она ничуть не удивилась, услышав мой голос, как будто я простояла под ее окном уже несколько часов.

— Марлиз? Ты меня слышишь? И без тебя покойников хватает. Смерть в последнее время к нам зачастила. Я бы тебе настоятельно рекомендовала не кидаться ей на шею.

— Твои рекомендации всегда дерьмо, — сказала Марлиз.

Она сидела аккурат под тем крюком, на котором повесилась ее тетка, эта вечно брюзжавшая, нестерпимая личность.

— Откуда у тебя ружье Пальма?

— Пальм был пьян, — сказала она, — и спал так крепко, что я могла бы вынести все, что было в доме. А теперь иди отсюда. Пора с этим завязывать.

Марлиз коротко взглянула на меня, взгляд у нее был одичалый, как у Пальма в прежние времена.

Разумеется, подумала я. Пора с этим завязывать, если ты вечно недовольная скорбная Марлиз. Пора завязывать с тем, что ты все силы тратишь на то, чтобы никто не захотел к тебе зайти. Когда из всего, что тебя окружает, ты ничего не выбирал сам. Когда тебе ничего не нравится — ни рекомендации, ни блюда быстрой заморозки, ни идеи из магазина подарочных идей, — пора завязывать с тем, что все постоянно размыто, мутно.

Я всегда думала, что время проходит мимо Марлиз бесследно, потому что все дни Марлиз монотонны и неразличимы. Но это оказалось не так. Время проходило для нее очень даже ощутимо, но плохо было то, что оно проходило совершенно беспричинно.

Я прислонилась головой к откинутой створке окна:

— Впусти меня в дом, пожалуйста.

— Уматывай, — сказала она. — Вали отсюда.

Я вспомнила Мартина и то, что он написал мне в мой альбом со стихами. Он пролистал его до последней страницы и вывел своим старательным детским почерком: Я корешки пустил на самом кончике, чтобы никто не выпал из твоего альбомчика. Когда Эльсбет нас потом отослала к Марлиз, потому что кто-то же должен был проведать скорбную Марлиз, то Мартин показал Марлиз свою запись и добавил: «Совсем как ты, верно? Ты тоже пустила корни на самом конце деревни».

Марлиз тогда не поняла этого. Но Мартин был убежден, что Марлиз поселилась на краю деревни и просто обязана быть такой несносной, и даже специально была придумана такой, чтобы удерживать возможного преступника, который хотел напасть на нас исподтишка.

Я тогда попросила Марлиз тоже что-нибудь написать в мой поэтический альбом. Она неохотно раскрыла альбом и перелистнула запись оптика: Можно поток переплыть, можно горы взорвать, но чтобы тебя забыть — тому никогда не бывать. Перелистнула запись моего отца: Бурый медведь поселился в Сибири, в Африке львов и жирафов не счесть, дикий кабан роет землю Сицилии, а в сердце моем лишь тебе место есть. Она пролистнула запись Эльсбет: Радуйся везде, резвись в лесу и в доме, как уточка в воде, как курочка в соломе. И запись лавочника: Рвешься странствовать по свету? Но смотри не прогадай. Хорошо там, где нас нету, только дома сущий рай. И запись моей матери — не в рифму, но с чувством: Только любовь знает тайну, как становиться богаче, одаривая других. Она пролистнула запись Сельмы: Не каждый день воскресенье, не каждый день угощенье, но радость найди и в буднях, и счастье тебя не забудет. И потом, когда Марлиз, наконец, нашла чистую страницу, она вписала туда карандашом: Привет М.

— А Мартин надеялся, что ты нас всех спасешь, — тихо сказала я.

— Так и вышло, все сбылось, — рявкнула Марлиз. — Особенно для Мартина. И для Сельмы.

— Но Сельма прожила больше восьмидесяти лет.

— Она оставила меня в покое, — сказала Марлиз, и голос у нее дрогнул. Она откашлялась. — Сельма была единственная из вас, кто всегда оставлял меня в покое.

— Она и впредь будет это делать, — сказала я.

— Уходи отсюда, — тихо сказала Марлиз. И: — Я уже вижу смерть. Она идет по мою душу.

И тут с меня хватило.

— О’кей, Марлиз, — сказала я, — пора завязывать. Тут ты права.

Тут у Марлиз оборвался карниз с занавесками. Он оборвался с левого края. И косо перегородил окно.

Что-то часто стали падать вещи, подумала я. Закреплены, наверно, плоховато. И я вдруг вспомнила, как Сельма спросила меня: «Ты это заметила?» — когда со стены на кухне упала сова-макраме после того, как я соврала, что моя жизнь в полном порядке.

Марлиз уставилась в окно, я думала, она смотрит из-за упавшей гардины, но это было не так.

— Ну вот же, — сказала она. — Смерть идет прямиком ко мне.

Я обернулась назад и увидела то, что видела Марлиз: через сад шел мужчина в длинном черном одеянии, он двигался прямо к нам. Я отпрянула и наткнулась на стену дома.

— Это не смерть, — сказала я. — Это Фредерик.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

— Я не вовремя? — спросил он.

— Фредерик, — сказала я.

— Точно, — сказал он и улыбнулся. — А ты теперь в очках.

— Фредерик, — опять сказала я, как будто человек становился тем реальнее, чем чаще называть его по имени.

— У меня было нехорошее предчувствие, и, когда мне позвонил оптик, я сразу же пустился в путь. — Он сказал это так, как будто пришел из соседней деревни.

— И добрался досюда, — сказала я.

— Да. Это по-прежнему не так сложно, как дозвониться по телефону. Луиза, мне очень жаль, что Сельма умерла.

Я хотела шагнуть к нему, но боялась шевельнуться, я думала, что, как только отойду на сантиметр от окна, Марлиз нажмет на спуск.

— Я должна оставаться здесь.

— Ничего ты не должна, — крикнула Марлиз.

Фредерик направился ко мне. Он выглядел так же, как и десять лет назад, новой была только сетка тонких морщинок, которая объявлялась, когда он улыбался. Я кивнула головой в сторону окна. Фредерик заглянул внутрь.

— Не заглядывать! — крикнула Марлиз. — Это все вообще не ваше дело!

— Мне кого-нибудь позвать? — испуганно прошептал Фредерик, но мне никто не приходил в голову, кроме Сельмы.

— Она этого не сделает, пока я здесь стою, — сказала я. — Поэтому я здесь стою.

— Но мы не можем оставаться здесь вечно, — сказал Фредерик, и я обрадовалась, что он сказал «мы».

Я взяла его за руку.

Красно-белая сигнальная табличка упала на рельсы на вокзале, когда я сказала там Мартину, что не верю в сон Сельмы. Таблица для проверки зрения упала со стены, когда оптик сказал: «Ты все-таки любишь его», а я ответила ему: «Нет. Уже нет».

Я глянула на Марлиз, которая позади упавшей гардины казалась перечеркнутой наискосок. Она не изменила положения, так и сидела, подперев подбородок дулом дробовика, рука вблизи спускового крючка. Марлиз не впустила бы меня, не открыла бы ни один из ее пяти замков, и она не поддалась бы на уговоры и не вышла из дома, потому что мои рекомендации всегда были дерьмо.

Марлиз надо выманить как-то по-другому, думала я, и что не надо искать себе приключений, для которых ты не создан. Я сделала глубокий вдох.

— Фредерик, — сказала я, — хорошо, что ты зашел, но момент, к сожалению, неподходящий.

Позади Марлиз упала приклеенная скотчем к стене ароматическая елочка, какие подвешивают в машинах. Она упала беззвучно.

— Что? — сказал Фредерик.

Он хотел отпустить мою руку, но я крепко ее удерживала.

— Мы ведь можем созвониться, при случае. Тебе же всегда нравилось говорить со мной по телефону, — сказала я.

Вышивка, которую Марлиз сделала в детстве для своей тети, упала на пол в своей рамочке, стекло разбилось. Марлиз коротко оглянулась, а потом снова уместила голову на дуло ружья.

Фредерик смотрел на меня, как смотрят, когда больше ничего не понимают в мире и поэтому хотели бы держаться от него подальше. Останься, думала я, не уходи, я думала это изо всех сил, а Марлиз сказала:

— Кончай болтать и уходи отсюда.

— Марлиз моя лучшая подруга, — сказала я.

На сей раз ничего не упало.

Я повторила это еще раз, более выразительно:

— Марлиз моя самая лучшая подруга, — но опять ничто не шевельнулось.

— Ты, Фредерик, невероятно назойлив, — сказала я, и сковородки, висевшие позади Марлиз над плитой, упали со стены. Марлиз обернулась, я крепко удерживала руку Фредерика. — Я твердо убеждена, что мы совсем не подходим друг другу, — сказала я, и рухнула кухонная полка Марлиз со всеми банками консервированного горошка. Марлиз бросила дробовик и вскочила, а Фредерик, который время от времени переводил взгляд с меня на Марлиз и обратно, теперь смотрел только на меня, он смотрел на меня и вздрагивал всякий раз, когда снова что-то падало, но глаз с меня больше не сводил.

— Я вообще так тебя не люблю, как никого другого в жизни, — сказала я, и подвесной шкаф с плохо помытой посудой обрушился с оглушительным грохотом. — Я хочу маленькую Тайную любовь без сливок, — сказала я, и лампа, свисавшая с потолка рядом с крюком, на котором повесилась тетка Марлиз, упала на пол, осколки стекла разлетелись по сторонам, и Марлиз, дверь которой была оснащена множеством замков, побежала к окну, распахнула его, перелезла через упавший карниз и выбралась наружу.

Вид у нее был заполошный, как будто она собралась бежать не разбирая дороги в лес, но она осталась стоять с нами в своем норвежском пуловере и трусах.

— Что это было? — спросила она, дрожа всем телом. — И почему оно сейчас прекратилось?

— Ты меня слышал, Фредерик? — спросила я.

— Да, — сказал он. Фредерик тоже был бледен. — Я и не знал, что ты меня так любишь, — сказал он. — Что так сильно.

Марлиз обвила себя руками.

— А я знала, — сказала она.

— Мне надо немного продышаться, — тихо сказал Фредерик. Он повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел прямиком через луг, в сторону леса.

Я смотрела ему вслед. Я чувствовала себя так, будто подняла такую тяжесть, которая анатомически была неподъемна.

— Идем, Марлиз, — сказала я. — Наденешь брюки. И обуешься.

— Я не пойду больше внутрь, — прошептала она. — И ты тоже не ходи.

— Хорошо, — сказала я.

Я взяла резиновые сапоги Марлиз, которые стояли на крыльце перед входом в дом.

— Влезай в них, — сказала я.

Марлиз оперлась рукой о мое плечо и всунула в сапоги босые ноги.

— Пойдем искать оптика, да? — спросила я, обняв Марлиз за плечи.

— Руки прочь, — сказала Марлиз, но все же пошла со мной.

— Сейчас найдем оптика, — сказала я, когда мы шли сквозь сумерки вдоль дороги, через луг, — а потом пойдем к Сельме, что-нибудь съедим. И ты переночуешь сегодня там. И я тоже. И Фредерик. Он наверняка скоро придет. Вот только немного успокоится. И оптик тоже может переночевать у Сельмы. Расстелем матрацы на полу в гостиной. Сельме бы это понравилось. Не знаю, хватит ли нам подушек. Мой отец будет ночевать наверху, а моя мать у Альберто. Я нажарю картошки на всех. Картошка у меня хорошо получается. А подушки можно взять диванные. Фредерик сейчас наверняка вернется. Можем и у Пальма спросить, не захочет ли он зайти. Ты любишь жареную картошку? А где, собственно, Пальм? А может, и лавочник зайдет. Тебе не холодно? Лавочник может прихватить бутылку вина. Хотя, может, это не надо из-за Пальма. Где он, собственно?

Марлиз ковыляла рядом со мной, обхватив себя руками.

— Да замолчишь ты, наконец? — спросила она.

Фредерик

Фредерик явился уже ночью, я ждала его на кухне.

— Где же ты был? — спросила я и даже представила себе на минутку, что он мог все это время пропадать у доктора Машке, как Аляска тогда.

— Везде, — сказал Фредерик.

Он молча съел три тарелки остывшей жареной картошки. Ничего не было слышно, кроме шагов моего отца в квартире наверху, отец удалился туда сразу после похорон. Никому, кроме Аляски, нельзя было к нему подняться, Аляска стала теперь, наконец, тем, для чего ее придумал много лет назад доктор Машке: лохматой эвакуированной болью.

— Как он там? — спрашивала я Аляску время от времени, когда она спускалась, чтобы кто-нибудь вышел с ней погулять, и Аляска тогда смотрела на меня так, будто обязалась хранить тайну.

Фредерик помыл свою тарелку, потом пошел за мной следом через холл в гостиную, а перед дверью удержал меня за запястье. Я повернулась к нему.

— Ты всегда во всем наводишь кавардак, — сказал он.

Я посмотрела на него. Он был рассержен и крепко сжимал мое запястье.

— «Всегда» — это немного слишком часто, — сказала я. — Мы видимся всего-то третий раз в жизни.

Конечно же это не имело отношения к делу. Люди, которых не видишь, могут хоть вообще ничего не делать в своей жизни, которая разыгрывается вдали от тебя, но учинять при этом беспорядок в твоей — наподобие духов, которые невидимо роняют на пол ценные вещи. Кроме того, мы с Фредериком десять лет переписывались, обмениваясь письмами хотя бы раз в неделю.

Он отпустил мою руку и открыл дверь в гостиную. Мы с оптиком обустроили там на полу лагерь из матрацев. Оптик вытянулся на диване, рядом с ним на полу лежали три матраца, на которых посередине спала Марлиз. Она вся завернулась в стеганое одеяло Сельмы, походила на гусеницу в крупный цветочек и храпела.

За несколько часов до этого, когда Марлиз улеглась, оптик уселся рядом с ней в своей полосатой сине-белой пижаме и смотрел, как она заворачивается.

— Ты больше не будешь этого делать, Марлиз? — спросил он. — Потому что если есть хоть малейшая опасность, что ты сделаешь это еще раз, то мы все будем каждые пять минут заглядывать к тебе и спрашивать, как ты себя чувствуешь. — Оптик наклонился к Марлиз и попытался выглядеть похожим на особенно злобного Попрыгуна. — Мы больше не оставим тебя в покое, — пригрозил он. — Мы отвинтим все твои замки. Мы выкурим пчел из твоего почтового ящика. И тогда тебе придется отныне, — тут оптику пришлось совершить над собой некоторое усилие, — каждую ночь спать у кого-нибудь из нас. — Он наклонился к ней еще ниже, чуть не касаясь кончиком носа неухоженных волос Марлиз. — Тебе даже придется тогда, если уж быть точным, съехаться с кем-нибудь из нас, — сказал он.

Марлиз подскочила, оптик еле успел отпрянуть.

— Ни за что, — воскликнула Марлиз.

— Вот и договорились, — счел оптик и удобно устроился на диване.

Я улеглась по одну сторону от Марлиз, Фредерик по другую. Оптик — наверху на диване — сел и взял свои очки.

— Как хорошо, что вы смогли это устроить, дорогой Фредерик, — сказал он шепотом. — Кстати, я понял, что означает фраза про исчезновение. Если вы позволите, я могу объяснить.

— С удовольствием бы послушал, — тихо сказал Фредерик, и оптик объяснил, что смотреть на нечто означает выделить его, и что это нечто не может исчезнуть, если не пытаешься его выделить из всего остального.

Фредерик кивнул, но ничего не сказал. Оптик внимательно смотрел на него, он не мог понять, понял ли Фредерик эту фразу или оптик так и остается один на всю Вселенную, кому это понятно. Оптик вдруг почувствовал себя очень одиноким, как будто жил совсем один на далекой крошечной планете, исключительно в обществе благодарной фразы, которая чувствовала себя понятой одним только оптиком.

Фредерик имел отсутствующий вид, это бросилось в глаза и оптику, настолько отсутствующий, что оптик испугался, что за ночь Фредерик станет неразличимым. Он подождал, пока Фредерик взобьет свою подушку, и сказал:

— Если хотите, я могу завтра взглянуть на голоса в вашей голове. Сейчас есть новый, передовой метод из Японии.

Фредерик улыбнулся.

— Нет, не настолько уж плохи у меня дела, — сказал он.

И в какой-то момент оптик заснул, теперь спали все, кроме Фредерика и меня, и я через Марлиз могла слышать, как Фредерик не спит.

Я встала и пошла к нему, обогнув Марлиз. Изголовье Фредерика было как раз против открытой двери в спальню Сельмы. Я закрыла ее, села и прислонилась к ней спиной.

— Ты совсем не размыта, Луиза, — тихо сказал Фредерик, не глядя на меня. — Теперь тебя отчетливо видно.

— Ты теперь размытый, — прошептала я.

Фредерик кивнул и погладил себя по обритой голове.

— И к тому же в ступоре, — прошептал он.

Я вспомнила мой первый телефонный разговор с ним — как он вызволил меня из моего ступора.

— Тебя зовут Фредерик, — шепотом подсказала я. — Вообще-то ты из Гессена. Тебе теперь тридцать пять лет. Ты живешь в одном буддийском монастыре в Японии. Некоторые монахи там такие старые, что они, пожалуй, лично знали Будду. Они тебя научили, как очищаться, как сидеть, как уходить, как сеять и убирать урожай, как молчать. Ты всегда знаешь, что делать. Вообще-то тебе всегда хорошо. А главное, ты знаешь, как встречать свои мысли. Это искусство, которым здесь никто не владеет так хорошо, как ты. Ты можешь сказать по-японски Тысячу лет к морю, тысячу лет в горы. Ты почти всегда голоден. Ты с трудом переносишь, если что-то пошло не так. Для тебя очень важно, чтобы все было на своем месте. Ты за девять тысяч километров от меня. Ты сидишь со мной за одним столом.

Фредерик выпростал руки у себя из-за головы, притянул меня к себе и приник своим лбом к моему.

— Я тоже люблю тебя, Луиза, причем уже очень давно, — тихо сказал он. — Может, и не целую тысячу лет, но около того. Это очень просто, с другого-то конца света. И теперь я боюсь, что вся моя жизнь перевернется. — Он смотрел на меня, он выглядел, как самый изможденный человек на свете. — Трижды — этого достаточно навсегда, Луиза, — прошептал он, — можешь мне поверить.

Марлиз, целиком завернутая в одеяло, резко села на матраце.

— А вы не могли бы прекратить? — громко сказала она, и от этого проснулся и оптик.

— Уже утро? — растерянно спросил он, пытаясь нашарить свои очки.

— Нет, — сказала я, — еще ночь.

Марлиз повалилась навзничь на матрац, оптик обстоятельно улегся снова. Фредерик выключил лампу над собой на придиванном столике. Мы переглянулись, хотя не могли видеть друг друга.

— Я буду спать, — сказал он. — Думаю, я не спал трое суток.

Он лег и отвернулся от меня. Может, и это был прием, которому учат в монастыре, подумала я, заснуть, хотя жизнь как раз начинает переворачиваться. Я откинулась на дверь спальни Сельмы и ждала, когда мои глаза привыкнут к темноте и к тому, что сказал Фредерик. Я слышала, как Фредерик заснул, он тоже весь завернулся, как Марлиз, только не в цветочек, а я бы всю ночь просидела здесь, рядом с Фредериком и с открывшейся любовью, и в какой-то момент рука спящего оптика упала с дивана на обритую голову Фредерика, да там и осталась.

Когда, проснувшись, мы пошли в кухню Сельмы и нам стало ясно, что никогда нам не привыкнуть к тому, что нас здесь не встречает Сельма, оптик сказал:

— Я бы сейчас лучше залез в свой «Периметр».

Я посмотрела на Марлиз и Фредерика. Фредерик стоял в дверном проеме в своем кимоно, прислонившись к косяку, Марлиз стояла у кухонного стола, как будто ее кто-то сюда поставил по той сомнительной причине, что не знал, куда еще ее поставить.

Марлиз скрестила руки на груди и сказала:

— А я вообще ничего не хочу, — и оптик закатил глаза. У него-то была тихая надежда, что Марлиз за ночь сможет стать другим человеком, потому что ведь жизнь начинается сначала, если в последний момент все-таки не нажал на курок. Он-то думал, что уж тогда непременно начнешь радоваться всякой мелочи, игре света на ветке яблони, к примеру, но Марлиз по-прежнему выглядела так, будто ей пришел счет за дополнительные расходы и одновременно у нее прорвало водопроводную трубу. Марлиз соскочила с лопаты самой смерти, но от себя никуда не ушла, считал оптик, не приняв в расчет то, что некоторые перемены даже под дулом ружья не терпят настойчивости.

— Этого «ничего» больше нет, Марлиз, — сказал он несколько резко, — оно, как известно, изничтожилось.

Марлиз злобно сверкнула на оптика глазами, и он так же сверкнул ей в ответ. Фредерик оттолкнулся от косяка и сказал:

— А я бы хотел сделать здесь уборку. Можно?

Раньше кухня Сельмы всегда блистала чистотой. Но с тех пор, как ее руки деформировались, она уже не могла обеспечить себе такую чистоту, а допустить чью-то помощь она тоже не могла. Поэтому пол был в пятнах, вокруг ножек стола образовались круги из растоптанных крошек. Под кухонной лавкой завелись мотки пыли. Вокруг ручек подвесных шкафов и холодильника были темные тени, вокруг кнопок на газовой плите и на стеклянных дверцах буфета пестрели отпечатки пальцев.

— Но только не сейчас, — сказала я. — Может, ты сперва позавтракаешь? Ты же всегда голодный.

Оптик вытянул меня и Марлиз за рукава из кухни.

— Оставь его, — сказал он в холле, — ему это на пользу. — Он достал из гардероба Сельмы свое пальто. — Каждое просветление начинается с мытья пола и им же заканчивается, — сказал он. — Может, потом у него в голове совместятся вещи, которые не имеют между собой ничего общего. — Оптик улыбнулся мне в зеркало на стене: — И ты тогда сможешь ронять эти вещи сколько душе угодно. — Он погладил меня по плечу и сказал: — Пока.

Марлиз пошла со мной, а это одно уже доказывало, что оптик промахнулся в своих суждениях, потому что с Марлиз еще никто никогда не мог пойти погулять. На ней было платье Сельмы, кофта Сельмы, пальто Сельмы. Когда мы свернули на ульхек, я замедлила шаг, потому что шла по этой дороге впервые без Сельмы. Марлиз покосилась на меня.

— Я пойду вперед, — сказала она так, будто нужно было обратить в бегство преступника, нападающего на нас спереди.

Посреди ульхека, откуда была видна деревня, она остановилась.

— Это было землетрясение, — сказала она, глядя издали на свой дом. — Землетрясение, которое затронуло только мой дом. — Она посмотрела на меня: — Вот это да!

Я кивнула. Потом мы пошли дальше, миновали Дом самоуглубления и продолжали двигаться друг за другом, не говоря ни слова, совершенно так, как этого хотела Марлиз.

А Фредерик в это время встал посреди кухни и сделал несколько глубоких вдохов. Теперь стало наконец-то тихо, так тихо, что он, казалось, слышал тиканье дорожного будильника Сельмы в ее спальне, который ни разу не побывал ни в одном путешествии и, наверное, именно поэтому тикал так громко, чтобы обратить чье-нибудь внимание на свою бесполезно прожитую жизнь.

Фредерик приступил к уборке кухни. Он достал из буфета Сельмы всю посуду, все вилки-ложки и ножи, все сковородки, кастрюли и миски, а заодно и все припасы. Он принес из гаража лестницу-стремянку и протер плафон лампы снаружи и изнутри. В нем лежали три дохлых мотылька. Фредерик осторожно их достал, отнес на ладони в сад и закопал там.

Он почистил все шкафы сверху, внутри и снаружи, он залез в холодильник и в духовку. Он взял с кухонной скамьи кипу бумаг, буддийскую книгу оптика, забытые списки того, что нужно купить, и рекламные проспекты, в которых Сельма отмечала выгодные скидки. Среди них лежало письмо.

Дорогой Фредерик, — читал он, — Сельма умерла. Она очень хорошо к тебе относилась. Единственное, что ей в тебе не нравилось, это сдвиг по времени. Вероятно, мы правда не подходим друг другу. Это не так плохо. В окапи тоже ничто не подходит одно к другому, тем не менее это непостижимо красивое животное.

Фредерик сложил письмо и сунул его в карман кимоно. Он положил книгу и проспекты на кухонный стол и выбил подушки для сиденья.

Он помыл посуду, вилки-ложки. Он протер банки с мукой, сахаром и консервные, протер стекла, очистил кастрюли и сковороды. Все тщательно вытер и убрал в шкафы. Он помыл окна и рамы, дверь с обеих сторон. Потом отнес стремянку в гараж.

Закрывая ворота гаража, он невольно бросил взгляд на луг у опушки леса, чтобы проверить, не стоит ли там случайно косуля, которую следовало прогнать ради ее же блага. Фредерик точно знал, что делать в доме Сельмы и вокруг него, а что оставить как есть. Он знал это из моих писем, из более чем семисот моих писем.

Он пошел назад в дом. Все это время его голова была пуста, настолько лишена мыслей, насколько этого умел добиться только он. Теперь, когда он открыл дверь, в его голове возник один вопрос, а именно: когда входишь в старый дом, не входит ли и старый дом в тебя.

В маленькой кладовке в конце холла Фредерик нашел пылесос. Он был прислонен к сушилке для белья, на которую Сельма развешивала белье так, как полагается его развешивать.

Фредерик пошел в кухню и пылесосил пол, как вдруг в дверях возникла моя мать.

Он выключил пылесос.

— Привет, — сказала она. — А где все?

— Сейчас никого нет дома, — сказал Фредерик и показал на потолок: — Только ваш муж. Он наверху.

— Опять я опоздала, — сказала моя мать. Она прислонилась к косяку и вздохнула: — Вам это знакомо? Когда опаздываешь.

— Раньше да, — сказал Фредерик, — а там, где я живу сейчас, мы все очень пунктуальны.

— Охотно верю. — Взгляд матери скользнул по кухне. — Вы и здесь очутились в самый подходящий момент.

Ее взгляд упал на книгу оптика, которая лежала на кухонном столе. Она взяла ее.

— Я ведь теперь пишу стихи, — сказала моя мать. — Я как-нибудь принесу вам одно, — как будто не сомневалась, что Фредерик пробудет здесь так долго, что можно будет ему как-нибудь что-нибудь принести.

Она открыла книгу оптика. Страницы привычно раскрылись на том месте, где была одна из его многократно подчеркнутых любимых фраз.

— И непрерывная ошибка может быть дзен, — прочитала моя мать вслух. — Боже мой. Да я, оказывается, тоже буддистка.

Она посмотрела на свои часы:

— Если я выйду прямо сейчас, то и впрямь окажусь у Альберто вовремя.

Фредерик улыбнулся.

— Тогда надо идти, — сказал он.

Моя мать помедлила.

— Или мне еще взглянуть на Петера? Как вы думаете?

Фредерик был уверен, что за моего отца беспокоиться не надо. Он хотел сказать: «Ваш муж скорбит и не хочет, чтобы его прерывали в этом», но поскольку моя мать не знала, что Фредерик был хорошо знаком с моим отцом по моим письмам, то он боялся, что она сочтет такую фразу бестактной. Ему только теперь пришло в голову, как много он знал обо всех нас из моих писем, — как раз тогда, когда он хотел утаить это.

— Но я ведь здесь, если что, — сказал он. — Я здесь и делаю уборку.

— Это успокаивает, — сказала моя мать. — И то, и другое.

И она ушла.

У пылесоса не было той насадки, с которой можно было бы добраться до самых дальних уголков. Фредерик выметал веником из-за плиты, из-за холодильника, из-под мойки, из-за буфета, вокруг ножек кухонного стола. Потом залез под скамью и смел пыль и сор с плинтуса в глубине.

В одном месте под скамьей плинтус немного отошел от стены, и в этой щели лежала жемчужина. То была пропавшая сережка Сельмы, но Фредерик, несмотря на все письма, не мог этого знать. Жемчужина была преувеличенного размера и конечно же искусственного происхождения. Можно было даже разглядеть место склейки двух половинок жемчужины, как у глобуса. Был даже виден остаток клея там, где раньше крепился штырек сережки. Фредерик вертел жемчужину в пальцах. Маленький, слепой глобус перламутрово-белого цвета.

Он положил фальшивую жемчужину на пол и хотел продолжать мести вдоль плинтуса, но жемчужина пришла в движение. Она решительно покатилась по кухне и закатилась под буфет.

Фредерик смотрел ей вслед. Он вылез из-под лавки, встал на колени перед буфетом и стал ощупывать под ним пол, но ему пришлось даже лечь и засунуть руку до подмышки, пока он нащупал и извлек эту жемчужину. Он встал, посмотрел на нее, потом на линолеум.

— Пол-то наклонный, — сказал он, потому что некоторые вещи настолько ясны, что их приходится проговаривать вслух, даже если никто не слышит. Он сделал шаг в сторону, как будто пол был настолько наклонный, что на нем можно было потерять равновесие.

А поскольку Фредерик был очень занят наклоном пола, он не заметил, что наступил на место, обнесенное красной изолентой, которое все автоматически обходили и на которое оптик всегда предупредительно указывал, как будто там можно было провалиться не только в подвал, но и в Японию, а то и в ничто, в самое начало мира.

На этом месте очень долго никто не стоял. Настолько долго, что это место и не знало, каково ему.

На этом месте Сельма стояла, когда мои родители впервые принесли меня к ней. Моя мать вложила меня в руки Сельмы, и все — лавочник, Эльсбет, Марлиз и оптик — обступили Сельму и наклонились ко мне, как будто я была чем-то мелко напечатанным. Все молчали, пока Эльсбет не сказала: «Она похожа на своего деда. Никаких сомнений». Оптик считал, что я похожа на Сельму, лавочник сказал, что я похожа на Эльсбет, после чего Эльсбет покраснела и переспросила: «Что, правда? Ты правда так считаешь?» А Марлиз, тогда еще школьница, сказала: «Она ни на кого не похожа». Мой отец сказал, что согласен с Эльсбет и что я, несомненно, похожа на его отца, а Сельма посмотрела на мою мать, которая все это время стояла в сторонке и молчала.

«Она похожа на свою мать», — сказала Сельма, и в этот момент в дверь отчаянно зазвонили. За дверью стоял Пальм, запыхавшийся, с растрепанными волосами. «Мальчик! — прокричал он и обнял оптика. — Его зовут Мартин. Идемте все посмотреть на него!»

Здесь стоял когда-то мой отец, мой совсем молодой отец, он смотрел в окно и подыскивал правильные ответы. Позади него на кухонной лавке сидела Сельма и расспрашивала его, как он сдал свой полулекарский экзамен. Внезапно мой отец обернулся к ней и сказал: «Когда я закончу учебу, я открою здесь врачебный кабинет. — Он улыбнулся Сельме: — Я обоснуюсь здесь, у тебя».

Если нет усадьбы, которую можно передать наследникам, Сельма знала это, надо поощрять детей к тому, чтобы они отправлялись в большой мир. У Сельмы не было имения, у нее была только она сама да покосившийся дом, который, может, рухнет еще до того, как его кто-то унаследует, и она знала, что для моего отца было бы особенно правильным отправиться в большой мир. Она знала, что должна его подвигнуть к этому, но вместо того, чтобы подвигнуть, она ощутила в себе только облегчение оттого, что сын останется дома, при ней, поэтому она встала, подошла к моему отцу у окна и погладила его по спине.

— Так и сделай, Петер, — сказала она, — обоснуйся здесь, это будет самое правильное, — потому что это было единственное, что Сельма находила в себе самой: остаться всегда было самое правильное. Остаться на месте.

Сельма стояла здесь, совсем молодая Сельма, со своим сыном на руках, Сельма, в которой еще ничто не было деформированным. Она видела отсюда, как Эльсбет поднимается по склону вверх, совсем молодая Эльсбет, еще в стройном виде, она непривычно медленно поднималась в горку, непривычно нагнувшись, как будто шла наперекор потоку, которому она от усталости предпочла бы предаться. И Сельма сразу поняла, что Генрих убит, она знала это еще до того, как Эльсбет вошла в кухню и сказала:

— Сельма, я должна тебе, к сожалению, сказать, что мой брат… — и больше ничего не смогла сказать.

Сельма стояла здесь всего за несколько дней до этого, она со своим сыном на руках смотрела на газетный снимок, который Генрих приколол когда-то к стене.

— Это окапи, Петерхен, — говорила она. — Твой папа его открыл. Ну, в газете. Это самое странное животное на свете. — Она поцеловала его в макушку и сказала: — Сегодня ночью он мне приснился во сне. Мне снилось, что я с этим окапи стою на ульхеке. В ночной рубашке. Только представь себе, — сказала она и уткнулась носом в живот своего сыночка, и оба захихикали.

Здесь стоял когда-то Генрих. Ему отсюда было видно, как уходил лавочник, который последним и изрядно выпившим покинул празднование дня рождения Генриха. То был первый его день рождения в собственном доме. Генрих закурил сигарету и выдул дым в открытое окно. Он смотрел поверх луга на склон, который наверху граничил с лесом, он видел деревья, которые качались на ветру, а ветер дул здесь всегда.

Сельма у него за спиной убирала бутылки и стаканы со стола, она на ходу сунула в рот кусочек шоколада и потом допила стакан Эльсбет, который еще стоял на столе, Эльсбет пила вишневый ликер.

— Как вкусно, — сказала Сельма Генриху, подошла к нему сзади и обняла, сомкнув руки на его груди. — Интересно, есть такой вкус — шоколад с вишневым ликером?

Генрих выбросил сигарету за окно, повернулся и обнял Сельму.

— Не знаю, — сказал он, — но если нет, ты непременно должна его изобрести.

Он прижал ее к себе теснее, Сельма целовала его в губы, в шею, в затылок.

— Как у меня колотится сердце, — сказала она и улыбнулась.

— Так и полагается, — сказал Генрих и поднял ее на руки: одна рука под ее спиной, другая в ее подколенных впадинах, Сельма смеялась, и Генрих хотел унести ее в спальню, но успел донести только до гостиной.

И Генрих когда-то здесь лежал на животе, сосредоточенно глядя на пол, который только был положен. Упершись подбородком в половицы, он смотрел из одного угла кухни в другой. Потом глянул вверх на своего лучшего друга, тот стоял рядом, весь в опилках и в пыли, и помогал ему во всем: замерять, доставлять, настилать.

— Слушай, — сказал ему Генрих снизу, — неужто есть наклон? Посмотри-ка, у тебя как у начинающего оптика должен быть верный глаз.

Оптик пытался вытереть свои запыленные очки о свою запыленную безрукавку, лег рядом с Генрихом и посмотрел поперек половиц.

— Вот когда ты сказал, я вижу. А если не знаешь, так ничего и не заметно, — сказал он.

Оба смотрели на пол так, будто это был неповторимый ландшафт. Потом оптик похлопал по тому месту, на котором они как раз лежали:

— Вот только боюсь, что половицы здесь немного тонковаты.

— Где? — спросил Генрих, как будто не знал, как будто оптик не говорил ему уже не раз: «Эти доски тонковаты».

— Да здесь, — сказал оптик. — Где мы лежим.

Генрих встал и попрыгал на досках.

— Да брось ты, держат, — сказал он, не переставая в доказательство прыгать на них, так что лежащего на полу оптика слегка покачивало. — Будут держать вечно, — сказал Генрих, — можешь не сомневаться.

Фредерик не провалился. Ни в подвал, ни в Японию и уж подавно ни в ничто. Он стоял, держа равновесие, и казался себе приятно тяжелым, как будто автоматически становишься тяжелее на тех местах, которые несправедливо и годами обвинялись в опасности провала.

Он посмотрел в окно. Там были Марлиз, оптик и я. Мы извлекли оптика из его «Периметра» на обратном пути через деревню и как раз поднимались по склону. Мы с оптиком держали Марлиз под руки. Мы шли медленно, потому что пытались обучить Марлиз детской игре Шляпа, тросточка и зонт. Фредерик смотрел, как мы снова и снова делали три шага вперед, потом останавливались и делали по одному шагу вперед, назад и вбок. Он слышал, как мы говорили:

— Давай-давай, Марлиз, делай как мы.

И как Марлиз отвечала:

— Да ни за что.

Я помахала Фредерику, он тоже помахал в ответ. Теперь надо оторвать ноги от пола, думал Фредерик. Пойти открыть дверь. Впустить их всех.

Но оттого, что Фредерик был такой тяжелый, мы его опередили. Мы вошли в кухню, когда Фредерик все еще был одной ногой на провалоопасном месте. Оптик уставился на него. Фредерик поднял брови.

— Что случилось? — спросил он и тогда посмотрел вниз на свои ступни. — О! — сказал он и, наконец, заметил, где стоит. Он подошел ко мне и протянул мне ладонь, на которой лежала искусственная жемчужина. — Я что-то нашел, — сказал он.

Эпилог

— Давайте уже, пошевеливайтесь! — крикнул оптик.

Он стоял, прислонившись к своему старому «пассату», внизу у подножия холма и ждал. Он вздохнул, глянул в небо — было позднее и очень светлое утро.

Марлиз и доктор Машке шли вдоль дороги, они остановились перед оптиком и озабоченно смотрели на него.

— Что это с тобой? — спросила Марлиз.

— Ах, это, — сказал оптик и вытер щеки рукавом пиджака. С самого утра у него непрерывно текли слезы по лицу, хотя он, по его мнению, вовсе не плакал. — Я не знаю, просто льются, и все. Я предполагаю, это какой-то возрастной дефект слезного мешка. Или аллергическая реакция.

— Или грусть, — сказал доктор Машке.

— Она уже уехала? — спросила Марлиз.

— Нет, я только сейчас ее повезу, — сказал оптик. Он посмотрел на доктора Машке: — Луиза сегодня улетает в Австралию, то есть как бы в середину Индийского океана, — сказал он, как будто доктор Машке этого не знал, как будто оптик за последние недели не прожужжал всем уши этой новостью.

— Это мне известно, — сказал доктор Машке и протянул оптику бумажный носовой платок.

— Она летит ради бескрайних далей, — сказал оптик, повторяя то, что сказала ему я. — И потому, что она так решила. — Он сказал это как фразу об исчезновении, которую ему никто не мог объяснить. — Оптик основательно высморкался. — Давайте уже там, пошевеливайтесь, — крикнул он еще раз немного искаженным голосом.

— Уже иду, — крикнула я от двери дома вниз под горку. Мы с Фредериком вместе взгромоздили мне на спину огромный рюкзак.

— Ну давай, пора, — сказал Фредерик.

Он был весь в краске — как раз красил стены в гостиной, пока я бегала туда-сюда, собирая последние вещи.

— Я обязательно вернусь, — сказала я, — ровно через четыре недели. Не сомневайся.

— Я не сомневаюсь, — сказал Фредерик.

— И ты будешь еще здесь?

— Да, — сказал он, — в точности здесь. Хотя, может, я буду в кухне. Даже очень вероятно.

Я поцеловала Фредерика.

— И тогда будет видно, — прошептала я ему на ухо, и он улыбнулся:

— Да. Тогда и посмотрим.

— Если что, у тебя есть мой номер, — сказала я, и Фредерик вытер у меня с подбородка белую краску.

— Да, твой номер у меня очень даже есть, — сказал он, потому что я по всему дому развесила бумажки с номером моего мобильника.

Фредерик смотрел на меня, он видел, что я как раз пытаюсь не задать ему вопрос, который задавала ему уже сто раз.

— Да, — сказал он. — Я помню про таблетки для Аляски.

— И никто не умрет, — сказала я.

— Нет. Никто не умрет.

Я отпустила руку Фредерика и пошла под горку. Я то и дело оборачивалась, чтобы помахать Фредерику. Было летнее утро, я была хорошо освещена.

Фредерик смотрел мне вслед, потом закрыл глаза. За его веками запечатлелось неподвижное остаточное изображение, взмах руки, остановленная улыбка, и все, что вообще-то было ярко освещено, позади его век было темным, а все, что было темным, теперь было очень, очень светлым.

Слово благодарности

Мое большое спасибо полагается Гизеле Леки, Роберту Леки, Яну Штратману и Яну Фальку. И Тильману Раммштедту, который сопровождал эту книгу от начальной идеи до эпилога.

Кроме того, за ценные подсказки я благодарю Кристиана Дилло, Рене Михаэльсена, Корнеля Мюллера, Бернхарда Кваста, Гернота Райха и оптика Резлера в Берлине.

Отдельные мотивы романа впервые появились в радиопьесе «Буддист и я» (WRD2012).

Отпущенная на волю фантазия Марьяны Леки придает немецкой провинции магию Макондо, рожденную пером Габриэля Гарсиа Маркеса…

Друккфриш

Чудесное звучание. Тонкий юмор. Множество мудрых мыслей о таких непростых вещах, как смерть и утрата. Книга, помогающая преодолеть уныние.

Штерн

В этой книге тесно переплетены боль, смерть и любовь.

Зюддойчецайтунг

Леки создает литературный шедевр, совершающий то, что удается лишь немногим книгам: она приносит счастье.

Мюнхенер меркур

Роман подкрадывается, овладевает тобой и не отпускает. И тебе уже не хватает его героев, потому что они кажутся такими настоящими, как редко случается в литературе.

Бригитте

Примечания

1

Главное — не вес камня. Главное — насколько тебе важно его поднять (англ.).

2

Из сказки братьев Гримм «Король-лягушонок, или Железный Генрих».

3

Евангелие от Иоанна, 8:12.

4

Евангелие от Иоанна, 12:46.

5

Апокрифическое Евангелие от Фомы, 77.

6

Простите, я не говорю по-японски. Меня зовут Луиза, и я звоню из Германии (англ.).

7

Я бы хотела поговорить с Фредериком… с монахом Фредериком (англ.).

8

Здравствуйте… как я могу вам помочь? (англ.)

9

Японское приветствие.

Content

Марьяна Леки
Что видно отсюда
Роман

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Выгон, выгон

Любовь нашего оптика

Еще не открытое наземное млекопитающее

«Mon Chéri»

С искренним соболезнованием

Секс с Ренатой лишает меня рассудка

Здесь хорошо

Лучший продавец месяца

Двадцать девятый час

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Человек со стороны

Открыть

Дело обстоит следующим образом

Я хотел бы услышать, как чувствует себя Аляска

Сроки годности

Плющ с точки зрения Эльсбет

Felicità

Шестьдесят пять процентов

Тысячу лет к морю

Тяжелое сердце синего кита

Биолюминесценция

Животное чувствует такие вещи

Смотри выше

Ничего нового

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Бескрайние дали

Прогнать косулю

Интимность с миром

Это сделала ты

Генрих, карета хрустнула

Okapia johnstoni

Раз уж ты тут лежишь

Совсем наоборот

Фредерик

Эпилог

Слово благодарности

Примечания