Бьянка Мараис

Ведьмы поместья Муншайн

Bianca Marais

THE WITCHES OF MOONSHYNE MANOR

Copyright © 2022 by Bianca Marais

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© 2022 by Harlequin Enterprises ULC

© Чулкова С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящаю эту книгу всем умным, неутомимым, неистовым, смешным, хулиганистым и талантливым женщинам, с которыми я имею счастье быть знакома. Спасибо, что каждый день утверждаете меня в мысли, что женская дружба – самое сильное в жизни волшебство. Жду не дождусь, когда мы вместе состаримся и переедем в поместье Муншайн. Чур, комната с кроватью на дереве моя!

Ведьмы поместья Муншайн

Урсула

Ведьма-ясновидящая

Коренастая, глаза ярко-синие, волосы пепельные, коротко стриженные, скромная, все время сомневается в себе, кое-что скрывает от остальных.

Иезавель

Ведьма-соблазнительница

Волосы длинные черные, глаза карие с поволокой, красивая, отвечает за выпивку в доме, похотливая, нравом неукротимая, меняет любовников как перчатки.

Айви

Ведьма-ботаник

Высокая, седые волосы заплетены в косу и уложены в пучок, глаза зеленые, носит очки в тонкой металлической оправе, вся в татуировках, дотошная, официальная хозяйка поместья, следит за всеми.

Табита

Ведьма-агорафоб

Имеет лицо упокоившейся ведьмы, происхождения африканского, носит платье с подплечниками, вечно хмурая, обидчивая, имеет домашнюю питомицу по имени Виджет, точит зуб кое на кого.

Квини

Ведьма-изобретательница / ответственная за сестринство

Носит дреды, как у Боба Марли, любит ходить в ботинках «Док Мартенс», грубоватая, нетерпеливая, хранит в карманах всякую всячину.

Руби

Отсутствует в поместье.

Очень необычная, яркая, несравненная.

Вырвана из привычной среды обитания.

1

Суббота, 23 октября Утро

За полчаса до сигнала тревоги, не звучавшего вот уже много десятков лет (четыре суматошные старухи и престарелая ворона сорвутся из-за него со своих мест в разных концах поместья и побегут к месту сбора), Урсула просыпается от настойчивого стука. Такое ощущение, что невидимый великан барабанит костяшками пальцев по оконному стеклу. Это очень плохой знак, первый в череде многих других.

Вырвавшись из паутины сна, Урсула кряхтя откидывает одеяло – эх, старые больные косточки. Урсула привыкла спать голышом, сейчас она даже более голая, чем при рождении (ибо была из того редкого числа младенцев, что родились в сорочке).

Шлепая босыми ногами по полу, Урсула подходит к окну и наконец понимает, откуда исходит этот странный стук: толстая ветвь ангельского дуба колотится о стекло ее окна на третьем этаже. Дерево сотрясают сильные порывы ветра, оно словно танцует шимми, что удивительно. Ведь многие женщины знают: надо танцевать так, как будто на тебя никто не смотрит. Хотя, впрочем, возможно, дерево трясется от страха.

Лес, почти подступивший к саду поместья Муншайн, тоже беспокоен. Деревья гнутся к земле, словно кланяясь невидимому хозяину. Угольно-черное небо вихрится, все птицы разлетелись кто куда, а деревья беспрестанно о чем-то перешептываются. То ли делятся секретами, то ли предупреждают о чем-то – Урсула не может разобрать, и это еще сильней выбивает ее из колеи.

Установленная на самой границе поместья огромная растяжка «Скоро здесь будет мегакомплекс Кричли Хэкл» трещит на ветру, словно разряды грома. Вот-вот разразится ливень – чтобы понять это, не требуются магические познания Айви.

Отвернувшись от зловещего пейзажа, Урсула направляется к календарю, чтобы отметить еще одну бессонную ночь. Даже трудно представить, сколько их было – до бесконечного много. Через два дня возвращается Руби, тогда-то и решится судьба Урсулы.

Потому что либо Руби знает правду, либо нет.

А если она все-таки знает, то, скорее всего, не захочет иметь с Урсулой ничего общего. От этой мысли перехватывает дыхание, грудь пронзает нестерпимая боль. Остается лишь надеяться, что Руби простит Урсулу, освободив ее от угрызений совести, которые хуже всякой тюрьмы.

Поглощенная мыслями о Руби, Урсула забывает надеть халат, присаживаясь возле секретера из красного дерева. Воскурив благовония из полыни и лавра, она смотрит, как кудрявится дымок, рисуя в воздухе письмена. Вдыхая сладкий аромат, Урсула берет лиловый шелковый мешочек и высыпает его содержимое себе на ладонь.

Это карты Таро, размером больше обычных, с потрепанными уголками. Сколько же бесчисленных часов провела Урсула за гаданием. Она тасует колоду. Хоть и ветхие, карты все равно потрескивают, рассыпая электрические искры. Разделив колоду на три части, Урсула начинает делать расклад, укладывая карты поверх гептаграммы [1], вырезанной ею на откидной створке секретера восемьдесят лет тому назад.

Первая карта по центру – это Башня. Два человека, сраженные ударом молнии, падают с крепостной стены, и их поглощает огонь. Урсуле тревожно, ибо Башня обозначает их поместье – если что-то угрожает ему, значит, и все сестры в опасности.

Вторая карта, уложенная поверх первой в положении «один час», обозначает, конечно же, Табиту. Это Десятка Мечей: человек лежит лицом вниз на земле, в спину его воткнуты десять мечей. Увидев эту карту во время недавнего гадания, Урсула подумала, что неплохо бы сходить к иглотерапевту, но сейчас, при данной комбинации, она начинает нервно ерзать на стуле.

Третья, четвертая и пятая карты (в положениях относительно первой на «три часа», «половина пятого» и «шесть часов») изображают следующее: человек (скорее всего, Квини) борется с непомерной ношей; пронзенное мечами сердце (Урсула); рогатое чудовище нависло над скованными вместе мужчиной и женщиной (женщина, разумеется, Иезавель). Видя перед собой столько тревожных карт, Урсула издает громкий стон.

Она поспешно выкладывает шестую, седьмую и восьмую карты в положениях «половина восьмого», «девять» и «одиннадцать часов». Урсула ахает, видя плачущего в кровати мужчину. Над ним нависли девять мечей (что символизирует вину Урсулы перед Руби), далее – скелет в доспехах на коне (это про город Кричли Хэкл), и еще двое несчастных бредут босиком по снегу (определенно Айви). Итак, перед Урсулой восемь очень плохих карт, и она сотрясается от ужаса подобно ангельскому дубу.

Расклад говорит о том, что Урсуле следует немедленно трубить тревогу, но однажды она уже совершила ошибку, приведшую к печальным последствиям. Поэтому лучше удостовериться на сто процентов.

Она снова тасует карты и снова раскладывает их, получив тот же страшный результат: угроза предстает перед ней еще с более яркой очевидностью – как если бы сама Богиня прислала почтового голубя с посланием: Грядет беда, стучится в окно и ждет момента, чтобы войти в дом!

И все равно Урсула пока не объявляет тревогу, обуреваемая сомнением. Свойство сомнений таково, что они пробивают наши защитные рефлексы, истончая самосознание, и мы больше не узнаем свой внутренний голос, перестаем ему верить.

Урсуле уже знакомо это чувство отстраненности, когда возникает единственный порыв – трижды перепроверить все знаки и уж только потом довериться им. Поэтому она берет волшебную палочку и выходит в коридор. Одним магическим рывком она преодолевает пространство, минуя комнаты Руби и Иезавель, и оказывается возле лестницы в левом крыле дома.

И лишь увидев впереди стеклянную оранжерею Айви, охваченная паникой, она переходит на бег.

2

Суббота, 23 октябряУтро

Десять минут до тревоги. Иезавель лежит в постели, ее черные волосы разметались по шелковой подушке, веки тяжелые, она с трудом открывает карие глаза. Во рту сухо, от похмелья раскалывается голова, виски словно сдавило металлическим обручем.

Сегодня ее очередь готовить завтрак, и Иезавель собирается удивить подруг, устроив блинный пикник. Разумеется, она все организует в оранжерее Айви, а не на промозглом октябрьском воздухе. Опять же, пикник на улице автоматически исключает присутствие на нем Табиты из-за ее прогрессирующей агорафобии.

Это будет последняя трапеза без Руби, и Иезавель ждет не дождется возвращения сестры в их внутреннее святилище. Даже удивительно, что за время отсутствия Руби ведьмы-оторвы, совершившие одно из самых грандиозных магических ограблений всех времен, превратились в благонравных отшельниц. Теперь каждый их день точная копия другого.

Утро у них начинается с распития десятков эликсиров, тоников и смузи (несмотря на увещевания Иезавель, Айви категорически отказывается подавать их в маленьких стопках), затем – упражнения по растяжке, чтобы оградить себя от травм, связанных с любовными утехами (Иезавель), или чтобы не сломать бедро во время натягивания компрессионных чулок (это делают все, кроме Тэбби, которая, несмотря на пользу оных, согласится носить это уродство только через ее труп).

Сестры соблюдают режим приема пищи, готовя по очереди (кроме Квини, конечно, у которой вечно все подгорает), а еще работают на винокурне. Также они вместе играют в бридж или бинго. И это теперь у них называется групповой активностью.

Как же мы дошли до такого? – спрашивает себя Иезавель. – Когда же я успела состариться? Ведь когда-то групповой активностью для меня были оргии – и чем безумнее, тем лучше.

Но ничего: вот приедет Руби, встряхнет их, оживит, ибо все они превратились в ходячие трупы. Если только Руби действительно собирается вернуться домой. Если только захочет с ними общаться.

Размышления Иезавель прерывает чей-то храп: она с трудом переворачивается на другой бок и видит рядом с собой спящего голого мужчину.

– Кен? – громким шепотом зовет она и толкает мужчину в плечо. – Кен, тебе следует убраться отсюда, пока мои сестры не проснулись.

Мужчина всхрапывает и что-то бормочет, но ничего не разобрать: он лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку.

– Что ты сказал? – спрашивает Иезавель.

Он отрывает голову от подушки:

– Я же говорю: я не Кен.

Какая досада – Иезавель не первый раз путает имена любовников, но имя этого вроде созвучно с Кеном.

– Бен? – навскидку пытается вспомнить она.

– Да нет же. – Он снова роняет голову на подушку.

Иезавель делает еще одну, последнюю, попытку:

– Может, тогда Глен?

– Господи боже мой, я Найджел, – зло говорит он, перекатываясь на спину.

«Ну и дела», – думает Иезавель.

– Как скажешь, Найджел, только тебе пора уходить.

Он приподнимается на локтях и спрашивает:

– Ты что, живешь со своими родственниками? – Это он так запоздало реагирует на ее реплику про сестер.

Иезавель могла бы сказать: да, она живет с тем, что осталось от ее семьи, но ведь Найджел другое имел в виду. Можно было бы ему объяснить. Только зачем? Он все равно ничего не вспомнит, и каждая лишняя минута его пребывания тут означает, что в коридоре он может натолкнуться на Квини. Такое уже случалось пару раз, а Иезавель надоели нравоучения про то, что она не заботится о безопасности сестринства.

– Да, так и есть, и им не очень-то понравится, если они тебя тут увидят. Поэтому тебе лучше уйти.

– А я-то думал, что мы еще покувыркаемся.

Найджел бросает взгляд на ее черное сатиновое неглиже с плотным лифом, выставляющим напоказ грудь, что свела с ума множество мужчин и не меньшее количество женщин. Найджел игриво поводит бровями, глядя на свой вялый член, очевидно, надеясь, что он и теперь не подкачает.

Этот несчастный олух даже не подозревает, что его буйная эрекция – результат стараний Иезавель, о чем, кстати, она быстро пожалела. Некоторые мужчины, получив дар твердого члена, начинают вести себя как мальчишки – вот и Найджел из их числа. Он тыкал в нее пенисом, позабыв о ласках, заботясь исключительно о собственном удовольствии и оставив Иезавель неудовлетворенной.

Если б Найджел был хорошим любовником, как, например, тот, что помоложе, на прошлой неделе, возможно, Иезавель и позволила бы ему остаться.

– Не будет тебе больше никакого кувыркания, – говорит она, уже представляя, как он кувыркается, скатываясь вниз по лестнице. – Просто уходи.

Иезавель уже думает о том, что пикник лучше перенести в ритуальную комнату, потому что в оранжерее у Урсулы может опять разыграться аллергия.

Да вот только Найджел и не думает сваливать.

– Будь хорошей девочкой, организуй-ка мне кофе.

– Что ты сказал? – Голос Иезавель звучит низко и обманчиво спокойно – так сгущается воздух на улице за минуту до урагана.

– Я бы не отказался и от завтрака, – наглеет Найджел. – Очень люблю яичницу.

Иезавель вскакивает, отчего парящая над полом кровать начинает ходить ходуном, словно палуба на море. Стремительная как ртуть Иезавель спрыгивает на пол, руки в боки, крылья носа гневно раздуваются.

Никогда прежде Найджел не видел, чтобы женщина перемещалась с такой скоростью, о чем и говорит, на собственную беду:

– Ого, для старушки ты тот еще живчик.

Глаза Иезавель гневно вспыхивают, испуская голубые искры, подобно сварочному прутку Квини. По телу Найджела пробегает судорога, словно его ткнули шокером.

Скопившаяся в Иезавель ярость рвется наружу, и она кричит:

– Пошел вон!

Найджел даже не шевелится – то ли из упрямства, то ли от страха, просто сидит и пялится на нее. Иезавель направляет указательный палец за его плечо, и брошенная на полу одежда любовника сама собой поднимается в воздух – сначала рубашка, потом брюки, галстук, ремень, трусы и ботинки с носками. С отвисшей челюстью Найджел наблюдает, как разрозненные предметы его одежды собираются в кучку, словно их держит невидимка. Не опуская правой руки, Иезавель поднимает левую, поворачивает ее в сторону эркерного окна и щелкает пальцами.

Окно распахивается, и в комнату со свистом врывается ветер, вздымая занавески и волосы Иезавель. Будь Найджел более начитанным человеком, он сравнил бы ее сейчас с Медузой Горгоной. Иезавель снова щелкает пальцами, и сверток одежды со свистом вылетает на улицу.

– Эй! – Найджел вскакивает с кровати. – Какого черта…

– Будь хорошим мальчиком и вали отсюда, – приказывает Иезавель.

Найджел пятится к дверям со словами:

– Да ты чокнутая! Что ты как с цепи сорвалась?

Ну все. С нее хватит.

Искры, что летят из глаз Иезавель, превращаются в настоящее пиротехническое шоу. Сомкнув руки в кольцо, силой мысли Иезавель порождает огненный бирюзовый шар. Между ее пальцев трещат электрические искры. Иезавель размахивается и кидает шар в сторону Найджела.

Шар попадает ему прямо в грудь, и мужчина вскрикивает от испуга. В воздухе вьется легкий дымок, Найджел исчезает, а вместо него появляется толстопузый черный свинтус с мордой в белую полоску.

– Одежду свою найдешь на лужайке позади дома. Только в лес не забредай, не собираюсь тебя там спасать.

Собрав пальцы в щепоть, Иезавель посылает свинтусу воздушный поцелуй. Глаза свинтуса стекленеют, и на морде расплывается идиотская улыбка.

Закончив с любовником, Иезавель захлопывает за ним дверь и со вздохом возвращается в постель. Возлежа на шелковых простынях, она закрывает глаза, пытаясь унять огонь в крови. Это плохо, что она так сорвалась. Нужно срочно отвлечься на что-то другое, пока гнев не перерос в нечто по-настоящему опасное.

И тогда она начинает вспоминать Артемиса, пятидесятидевятилетнего специалиста по устойчивому земледелию. Иезавель познакомилась с ним несколько месяцев назад, когда ей нужно было обсудить плодородность своего можжевельника. Ах, Артемис – с глубокими ямочками на щеках, веселыми глазами медового цвета. Иезавель вспоминает его красивые руки, лукавый смех, гадая, что бы могло произойти между ними, подпусти она его ближе.

Но именно его притягательность, вызвавшая ее интерес и, да что там говорить, страстное желание, остудила пыл Иезавель. Она не стала с ним флиртовать и выстроила между ними границу. Нет, не может быть. Он всего лишь откликался на ее магию, не более. Отношения, основанные на колдовстве, всегда обречены на провал. Ибо мужчина, не обладающий внутренней властью, не способен отдать ей свое сердце по собственной воле.

Выбросив из головы Артемиса, Иезавель вспоминает сладострастный тройничок одним знойным субботним днем. Это случилось в Тоскане, Иезавель было тогда немногим больше сорока. Сейчас рука Иезавель тянется к шелковым трусикам: ведь порою лучше получить желаемое собственными усилиями.

Впрочем, она еще не знает, что не достигнет кульминации, потому что меньше чем через пять минут прозвучит сигнал тревоги. Такое случается, когда их ковен [2] действительно находится в опасности. В прошлый раз, тридцать три года тому назад, все закончилось тем, что они потеряли двух своих сестер

Гримуар[3] поместья Муншайн

Рецепт Урсулы: благовония из полыни и сладкого лавра

Ингредиенты:

3 ч. л. молотой полыни

3 ч. л. молотого сладкого лавра

1 ч. л. корня алтея

1 ч. л. меда

1 ст. л. воды

Утварь:

Латунная чаша для заклинаний

Ступка и пестик

Кулинарный конус

Зубочистка

Способ приготовления:

Лавр и сушеную полынь добавьте в чашу и перемешайте. Пересыпьте в ступку и измельчите с помощью пестика. Снова пересыпьте в чашу. Добавьте корень алтея. Медленно добавляйте воду, постоянно помешивая смесь. Добавьте мед и хорошенько перемешайте. Поместите часть смеси в небольшой кулинарный конус, плотно утрамбуйте ее. Зубочисткой сделайте в конусе отверстие. Постучите конусом об стол шесть раз, чтобы освободить его от полученной массы, помогая себе зубочисткой. Повторите процедуру, пока не израсходуете всю смесь.

Выложите конусы на подоконник и дайте им просушиться на солнце. Через день или два переложите их в герметичный контейнер. Воскуряйте данное благовоние, способствующее ясновидению, в хорошо проветриваемой комнате.

3

Суббота, 23 октября Утро

Айви щурится в полумраке. Обычно ее оранжерея залита солнцем, но сейчас оно спряталось за грозовыми тучами. Айви сокрушенно качает головой, и сумеречно-розовые камелии в ее седом пучке разделяют эмоции хозяйки. Эти цветы Айви вывела сама, чтобы получить свой самый любимый аромат – аромат летнего дождя.

Айви поднимает руку, чтобы протереть запотевшие очки: рукав ее балахона задирается, оголяя предплечье, покрытое яркими татуировками, скорее походящими на гравюры. Все они – как замена семейному фотоальбому, и тут запечатлены самые важные, поворотные события сестринства. Грусть и потери – это шипы и колючки, а самые радостные моменты – пчелиные соты и колибри.

Пошарив в глубоких карманах балахона, Айви достает волшебную палочку из вяза и крутит ею словно заправский жонглер. «Кларесце» [4], – щебечет Айви, и над рабочей зоной появляется ореол света.

Убрав палочку в карман, Айви поворачивается к трупному цветку, купленному ею самолично на острове Суматра много лунных циклов тому назад. Она глядит на цветок поверх очков в тонкой металлической оправе. Глаза у нее глубоко посаженные, до удивительного зеленые, а лицо обветренное от постоянного пребывания на воздухе.

– Не скромничай, малыш, давай показывай, что с тобой случилось, – уговаривает Айви, проводя измазанными в земле пальцами по основанию растения.

Малыш – это, конечно, шутка, потому что трупный цветок великаном возвышается над Айви, которая и сама-то в юности была ростом шесть футов и три дюйма [5]. Сейчас, находясь в весьма преклонном возрасте, Айви усохла до шести – так что она просто Дюймовочка по сравнению со своим двенадцатифутовым [6] питомцем. Справедливости ради, почти все растения в оранжерее выше Айви. Вот вам результат хорошего ухода.

Помнится, еще подростком каждый день она проделывала путь в восемь миль [7], не меньше, собирая образцы растений в рощах и вдоль русел рек. Теперь же, когда в двух милях к востоку появился новый гипермаркет, а год назад на западе, словно ядовитые грибы, стали вырастать новые особняки, Айви гуляет исключительно по периметру поместья. Но даже если не покидать собственной территории, от горожан уже нет никакого спасу, потому что они только и делают, что оскверняют их землю.

Свидетельства этому появляются каждое утро – презервативы и пустые бутылки из-под выпивки, недогоревшие в кострах коробки из «Макдональдса» и Taco Bell [8]. Но самое ужасное – это грязные надписи вроде «суки» и «шлюхи». Их вырезают на стволах деревьев или распыляют из баллончиков на камнях. Злоба к обитательницам поместья Муншайн разрастается с тревожной стремительностью.

Сегодня утром Айви залечила кору двух изуродованных деревьев и убрала еще одну кучу мусора, прежде чем поспешить в оранжерею к своему трупному цветку. Ура, его покрывало (оно похоже на сращенные лепестки, соцветие, но на самом деле это огромный преображенный листок) налилось пурпуром и опушилось. Это хороший знак. Значит, скоро трупный цветок распустится.

Покрывало трупного цветка прикреплено к огромному желтому початку. Отсюда и его научное название – Аморфаллус титанум [9]. Смешно, но с латыни это переводится как гигантский преображенный фаллос. (Определенно название цветку давал ботаник мужского пола. Ибо любая уважающая себя ведьма узрела бы в початке сходство с волшебной палочкой. А цветок назвала бы Виргула титанум [10] – ему это больше подходит.)

Айви хочется не просто застать сам период цветения (что случается раз в десять лет, и тогда цветок воняет словно дохлое животное, да и по окраске напоминает сырое мясо), но и собрать драгоценную пыльцу. Айви заморозит ее, часть разошлет по самым престижным оранжереям мира, а другую часть использует для изготовления самых искусных эликсиров (в том числе защищающих сестринство) и для совершения самых мощных заклинаний (вроде того, что собиралась сотворить Руби много лет назад).

Айви подзывает двуногую стремянку, и та с грохотом идет в ее сторону. Снаружи слышатся чьи-то шаги. Должно быть, это Урсула, но отчего-то поступь ее тороплива.

Что за срочность такая?

Айви придерживает полы балахона, чтобы подняться на стремянку, и на этот раз слышит, как кто-то семенит по коридору на четырех лапах. По звукам похоже на свинью.

Понятно. Очередной кавалер Иезавель, – думает Айви, насмешливо качая головой и одновременно испытывая некоторую зависть. – У нашей Иезавель – сплошной праздник из фаллосов, а у меня – ноль. – Айви смотрит на огромное растение. – Ну, этот фаллос не в счет.

Айви гадает, куда так торопится Урсула, вспоминая, что в последние дни та вся на взводе. Впрочем, все нервничают перед возвращением Руби, потому что конфликт не исключен. Да что там говорить, Айви и сама стала дерганой. Неизвестно еще, как отнесется ко всему Табита, которая очень сильно обижена на Руби – ведь никто тогда не смог отговорить Руби от ее затеи. Да и сама Руби тоже приедет с собственными обидами и горестями. Ее многолетнее молчание – красноречивее всяких слов.

Тревога сродни креслу-качалке, – уже в который раз повторяет про себя Айви. – Вроде есть чем себя занять, но с места не двигаешься.

Впрочем, никакие философствования не способны унять нарастающую тревогу.

4

Суббота, 23 октября Утро

Библиотека у ведьм расположена на первом этаже. Табита сидит в честерфилдском [11] кресле времен королевы Анны [12], вдыхая столь любимый ею запах старых книг и пергаментов. Она перелистывает ветхую страницу тома в зеленом кожаном переплете, точь-в-точь таком же, как обивка ее кресла. Эта книга – раннее издание «Холодного дома» Чарльза Диккенса. Сим чтением Табита буквально отмеряет течение времени.

Да, вместо того чтобы глядеть на песочные часы, она поглощает страницу за страницей, и каждая следующая страница приближает ее к долгожданному дню – возвращению Руби, за которым должны последовать ее извинения. Это не вернет Табите утерянного – ведь некоторые вещи, отнятые однажды, не подлежат восстановлению. Но Табита уверена, что это событие станет для нее необходимой отправной точкой, чтобы затребовать свою жизнь обратно, чтобы это заточение закончилось.

Как-то одна из ведьм (кажется, Квини) сказала, что у Табиты лицо упокоившейся ведьмы. Не самое приятное наблюдение, но верное – потому что смуглые щеки Табиты стали впалыми, словно она пососала лимон, не запив его привычным глотком текилы.

Темные подвижные глаза Табиты – словно грузики, не позволяющие ее неодобрительно приподнятым бровям совсем уползти наверх. А ее пышные африканские волосы напоминают черное полнолуние. Выражение лица у Табиты несколько высокомерное, будто она только и ждет, что окружающий мир ее разочарует. Ирония заключается в том, что так оно и случилось.

Табита не всегда была такой. Когда-то она была «оком вулкана» на любом сборище. Черт возьми, именно она их и устраивала, служа своего рода воротами, сквозь которые внешнему миру было позволено проникнуть в замкнутое царство ведьм.

Люди тянулись к Табите, и ее безразмерное сердце способно было вместить всех и еще одного. Все восхищались ее чувством стиля и славным зверинцем. На званом вечере она могла появиться со змеей, обвивающей ее шею словно шарф, или с обезьянками-верветами, свисающими с ее рук подобно рукавам, или с птицами, устроившимися в ее прическе как в вороньем гнезде на пиратском корабле.

Но все это относилось к временам, когда Табита могла спокойно выйти из дома, чтобы познакомиться c людьми, посетить свой зверинец или просто заняться шопингом. А потом Руби поставила на всем этом точку.

Встревоженная завываниями ветра, ворона Виджет покидает свое любимое место на верхней полке и кружит вокруг рельсовой лестницы, задевая распростертым крылом накладные плечи Табитиного платья в горошек. Наконец птица примостилась на жердочке возле своей хозяйки и успокоилась.

– Какая ж ты у меня умница, Виджет, – ласково говорит Табита и переворачивает страницу, но ее чтение прерывает шум на парадной лестнице.

Табита поднимает голову: по лестнице спешно спускается голая и рассеянная Урсула. Тэбби вздергивает бровь, но молчит. В конце концов, у каждого свои причуды.

Табита поднимает руку и гладит воронье крыло. Но птица никак не реагирует, устремив взгляд на эркерное окно. Там по периметру поместья смыкается, наступая, густой лес, и с каждым годом отбрасываемая им тень становится все ближе.

Но для Табиты это неважно: всем сердцем она желает воссоединиться со своими несчастными брошенными животными, что зовут ее и днем, и ночью, и особенно ночью, пронзая воем темноту.

Табита и так страдает ужасной бессонницей, но ей даже спокойно посидеть не дают – накануне в два часа ночи, когда она была в библиотеке, Иезавель притащила в дом очередного хахаля.

– Вот же шлюха, – пробормотала тогда Табита вослед Иезавель.

И тогда Виджет озвучила своим скрипучим голосом истинные мысли Табиты: «Эх, вот бы мне так».

Ибо разве не ревность – причина наших резких суждений о других? Разве мы не завидуем, что кто-то другой осмелился жить так, как мы сами не смеем или не можем в силу разных обстоятельств? К чести Табиты, она стоически воспринимает мягкие укоры вороны, отдавая дань ее острой наблюдательности. Кстати, именно из-за Руби Табита уже много десятилетий лишена изысканных ночных удовольствий, когда с тобой в постели спит мужчина, положив руку на твое голое бедро.

Увидев, как по лестнице спускается пузатый свинтус, Табита бормочет:

– Ну что ж, этот болван получил по заслугам.

А Виджет говорит каркающим голосом:

– О, как мне не хватает этой любовной страсти, всей этой драматичности.

За прошедшие годы Табита повидала множество голых мужчин, уходящих отсюда с позором. Некоторые бывали тут дважды, правда, с большим перерывом. Вряд ли Иезавель даже заметила это, а уж сами они точно не помнили. Прощальный воздушный поцелуй Иезавель с заклинанием «Обливисцере» [13]лишает их памяти о произошедшем.

Впрочем, не каждый день Иезавель превращает мужчин в свиней. Должно быть, этот оказался особенно омерзительным. «О чем она вообще думает?» – бормочет Тэбби, глядя на входящего в библиотеку свинтуса. – «Мне что, больше нечем заняться?»

– Наконец что-то интересненькое, – изрекает Виджет. Если б вороны умели потирать крылья от удовольствия, Виджет именно так сейчас бы и поступила.

Тэбби щелкает языком, и свинтус подбегает к ней и обнюхивает, словно ожидая угощения. Табита протягивает руку к розовому пятачку, свинтус тыкается мордой в ее ладонь и разочарованно отходит.

– Кыш отсюда, – говорит Тэбби.

Свинья покидает библиотеку, останавливается в вестибюле и глядит в сторону кухни.

Вздохнув, Тэбби оборачивается к вороне, которая каркает на латыни: «Ин хоминем мута» [14].

Воздух трещит, и свинтус превращается в голого мужчину. Этот человек совсем неинтересен Тэбби, ведь не он является главным нарушителем их спокойствия, хотя она не понимает, как он умудрился пробраться сюда ночью незамеченным. Тэбби поворачивается к вороне – оперение такое черное, что порой кажется, птица должна бы оставлять после себя следы сажи. А еще Тэбби с благодарностью думает, что остается в своей родной обстановке и стены дома по-прежнему охраняют ее словно в теплом коконе.

Но разве такое возможно навеки? Стоит лишь к чему-то привыкнуть, как у тебя это отнимают.

Гримуар поместья Муншайн

Рецепт Иезавель для приготовления свечей, притягивающих любовников

Ингредиенты:

1 восьмидюймовая розовая свеча

1 горсть свежих лепестков роз

1 ст. ложка эфирного масла розы

1 ч. л. эфирного масла фиалкового корня

1 ч. л. эфирного масла жасмина

1 ч. л. эфирного масла жимолости

1 ч. л. эфирного масла гардении

1 ч. л. эфирного масла имбиря

Утварь:

Острый нож для вырезания

Небольшая чаша вроде тех, что используют для специй или соевого соуса

Пара компостируемых защитных перчаток

Способ приготовления:

На одной стороне свечи вырежьте свои инициалы и знак зодиака, а на другой – инициалы и знак зодиака вашего предмета любви. (Если вы вдруг порежетесь, Айви посоветует вам смазать рану целебной мазью, но вы ее не слушайте. Потому что капля крови способна усилить ваше заклинание.)

Вылейте все эфирные масла в чашу. Наденьте перчатки и вылейте содержимое на ладонь. Потрите ладони друг о друга, смазывая перчатки маслом, а после этого тщательно вотрите его в свечу. Посыпьте на свечу свежие лепестки роз, чтобы они прилипли к ней. Занятие это хлопотное, но ведь такова и сама любовь.

Снимите перчатки и выбросьте их в компостную емкость. Тщательно вымойте руки и зажгите свечу.

Пусть она догорит до конца, пока вы будете доставлять себе удовольствие, думая о своем возлюбленном.

5

Суббота, 23 октября Утро

Урсула наливает кипяток в чашку для гаданий, перемешивая в ней листья мяты. Чтобы поставить на место медный чайник, ей приходится наклониться над плитой, и тогда ее голые груди обнимают котел словно давно потерянного друга. Через секунду Урсула стоит возле широкого дымохода, поглаживая обожженную грудь, и тут видит, как из библиотеки в фойе выходит пузатый свинтус.

Животное останавливается и смотрит на Урсулу, втягивая воздух пятачком. Вдруг раздается треск, и свинья превращается в голого мужчину с серыми усами и жидкими седыми волосами. При виде родственной души, столь же голой, как и он сам, незнакомец удивленно моргает. Кажется, он совершенно не помнит, что секунду назад представлял собой домашнее животное.

Незнакомец окидывает ведьму оценивающим взглядом, и Урсула прекрасно представляет, что именно он сейчас видит перед собой: плотно сбитую женщину с лишним жирком на талии, успевшим скопиться за последние двадцать лет; обвислые груди в синих змеистых венах, фиолетовый варикоз на ногах, что подобен взбирающемуся до колен плющу; попа и бедра в целлюлите, кожа – белая, почти прозрачная; грубоватый, слегка сглаженный возрастом подбородок; ярко-синие глаза и седая короткая стрижка.

Нагло рассмотрев ее, мужчина кивает в сторону раны на груди:

– Ношение лифчика весьма способствовало бы успеху вашей схватки с гравитацией.

Урсула опускает голову и смотрит на отвислые бубенчики незнакомца – рука так и тянется хлопнуть по ним в порядке эксперимента с этой «колыбелью Ньютона» [15]. Ей тоже хочется посоветовать ему надеть трусы, чтобы не позориться перед гравитацией. Но в силу своей природной воспитанности Урсула воздерживается от комментариев.

Приветственно приподняв «шляпу», мужчина говорит:

– В таких случаях хорошо помогает вазелин. Я тоже однажды… эээ… обжег чувствительные участки тела. – Он морщится, инстинктивно прикрывая рукой мошонку. – И пока они не зажили, толку от них не было никакого. – С этими словами он разворачивается и уходит, бросив через плечо: – Хорошего вам дня.

Незнакомец идет к дверям, виляя задом.

Сокрушенно покачав головой, Урсула возвращается к своим делам. Она и так потеряла уйму драгоценного времени.

6

Суббота, 23 октября Утро

Квини застряла в туннеле, соединяющем винокурню с особняком. Она должна была вернуться домой после устранения очередной поломки в оборудовании – денег на новые запчасти нет, так что приходится изощряться. Дела совсем плохи, и скоро станет невозможно скрывать проблемы от сестер.

А теперь и вагонетка сломалась. Квини спрыгивает на рельсы и садится на корточки, зажав коленями полы своего балахона. Заправив седые пряди за уши, она заглядывает под вагонетку.

По туннелю змеится сквозняк, и пламя настенных факелов колышется и мигает. Романтичные Урсула и Айви очаровываются этими плясками огня, но Квини они бесят.

Ведь если б еще десятки лет назад они провели везде электричество, о чем просила Квини, сейчас у нее был бы стабильный источник света и она смогла бы спокойно рассмотреть, что случилось с вагонеткой. Да и с поломками на винокурне было бы проще справляться.

Так нет же – Айви, Тэбби и Урсула талдычат, что прогресс нужен лишь тем, кто не владеет магией. Квини просила Иезавель поддержать ее просьбу, но та лишь пожала плечами в своей раздражающей манере, сказав, что все нужные ей приблуды работают на батарейках. Впрочем, если б дело действительно дошло до голосования, она бы приняла сторону Квини.

А теперь и голосовать-то без толку, потому что на электричество денег нет.

Выпрямившись, Квини отряхивается и пытается вспомнить, куда запропастилась ее волшебная палочка. Отвертки или гаечные ключи она обычно засовывает за борт ботинок – может, палочка там? Увы, нет.

Квини проверяет карманы. Из одного вытаскивает два карандаша, транспортир, лупу, три пипетки, ягоды можжевельника и швейцарский армейский нож, из второго – наполовину выкуренный косячок, резиновую пищалку для собаки, батончик «Сникерс», блистер с таблетками от изжоги и три помятые бумажки.

На одной из них нарисована карта, с которой Квини никогда не расстается. От долгого использования карта совсем истончилась в местах сгибов, а остальные две бумажки – счета с красным штемпелем «САМОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ». Звучит довольно оскорбительно, и у Квини начинает сильно колотиться сердце: она знает, как бы отреагировали сестры-ведьмы, если бы у нее не хватило ума перехватывать почту, адресованную Айви.

К счастью, через два дня приедет Руби, и есть шанс, что никто так и не узнает о требованиях банка. Именно Руби втянула их в эту ситуацию, так что пусть и помогает выпутываться. И при этом пусть держит свой поганый рот на замке. Если уж вспомнить хорошенько, это самое малое, что обязана сделать для нее Руби.

Квини хмурится и убирает счета в карман. Если верить городским слухам, не они одни колотятся, сводя концы с концами. А еще недавно ушел с молотка бывший дом Магнуса вместе с землей. При мысли о Магнусе Квини сглатывает ком в горле, разрывает зубами обертку «Сникерса», откусывает половину батончика и снова ныряет под вагонетку.

Квини изворачивается как может: даже вагонетку сделала из ничего, притащив из парка развлечений лошадку из стеклопластика, тянущую прицепом тыкву Золушки.

Ездить можно двумя способами: верхом на лошадке или усевшись в тыкву. Квини, естественно, предпочитает лошадку – только она не любит кататься как дамочка, свесив ноги на одну сторону. Иезавель тоже ездит верхом, но по другой причине – ей всегда нравится ощущать между ног что-то твердое. Остальные ведьмы садятся позади Квини в тыкву. Настоящее имя Квини – Сибилла, но в детстве она провозгласила себя предводительницей, вот девочки и прозвали ее Квини.

Лошадку с тыквой Квини переставила на колеса, подогнав их под колею, и теперь ездит туда-сюда, перемещая на винокурню все нужное, а обратно домой – запасы вина. То есть она, конечно, ездит, пока ее вагонетка вдруг не ломается, как сейчас. Застряв на полпути, Квини злится, пытаясь починить ее. Злится, что на нее повесили починку всего и вся в их поместье.

Слава Богине, что в подвале дома у Квини имеется мастерская и лаборатория в одном флаконе. Именно там она и колдует над своими изобретениями, перетряхивая всякие железяки и приспособления, уговаривая их поработать хотя бы еще немного. Там же в мастерской Квини рисует чертежи, создавая самые фантастические вещи. Это место – воплощение ума Квини и продолжение ее души.

И сама мысль, что все это придется оставить, заставляет ее сердце сжаться от боли.

7

Суббота, 23 октября Утро

За тридцать минут и тридцать семь секунд до объявления тревоги Урсула возвращается к своей чайной паре, что стоит на большом дощатом столе. Урсула дует на чай, отпивая его мелкими глотками. Если до этого ей приходилось терпеть мигрень и пульсирующую боль от ожога на груди, сейчас она еще и язык обожгла.

Когда чая остается на донышке, Урсула приступает к ритуалу вращения. Аккуратно поставив чашку с золотым ободком на левую ладонь, правой рукой Урсула совершает тройное вращение по часовой стрелке, затем переворачивает чашку вверх дном, составив ее на блюдце, выжидает минуту, снова вращает чашку три раза и, наконец, переворачивает ее обратно так, чтобы ручка указывала на юг.

Чайные листья налипли на стенки и края чашки: Урсулу интересуют те знаки, что описывают сегодняшний день и ближайшее будущее. Густое скопление листьев на стенках образует устрашающую темноту, и Урсула тихо вскрикивает. Она быстро переводит взгляд на край чашки и видит, что все указывает на неминуемую опасность в ближайшем будущем. Темную массу она трактует как единорога, держащего зеркальный шар.

Урсуле становится страшно, пальцы сводит судорогой. Чашка летит на пол и разбивается возле ее босых ног. Чайные листья перепутались, и уже невозможно перепроверить, правильно ли она все увидела.

Можно бы повторить ритуал с другой чашкой, но тупая боль в голове вдруг концентрируется в одной точке, словно заряд, грозящий взорваться. Шарик боли мечется в мозгу, словно отскакивая от стен зеркальной комнаты, в которой ей и приходит видение.

И тут не может быть никакой ошибки: защита, которую давали растения Айви, преодолена, и стены замка проломлены. Грядет катастрофа.

Урсула тянется к волшебной палочке, направляет ее кончиком вверх и бормочет с закрытыми глазами: «Граве перикулум» [16].

Волшебная палочка брызжет серебристо-красными искрами, Урсула тревожится, и тревога эта сродни пустынному ветру, задувающему сквозь зазубренные трещины ее души.

Иезавель уже почти достигла крещендо, оргазм уже подкатывает девятым валом, как вдруг звучит сигнал тревоги. Иезавель чувствует онемение во всех клеточках, и все ощущения пропадают.

Иезавель погружается в молчаливую тьму, где нет ни обоняния, ни зрения, ни осязания. О, и это наихудший опыт для отъявленной гедонистки. И тогда Иезавель кричит, кричит и даже не слышит собственного голоса.

Сигнал тревоги застигает Айви в оранжерее, когда она делает надрез на трупном цветке. Скальпель выскальзывает из ее дрогнувшей руки, порезав палец, и со звоном падает на землю.

Айви воспринимает тревогу как нечто, загрязняющее все чувства, и ее словно окутывает клубящийся сернистый туман. Покачнувшись на стремянке, она буквально задыхается от этой химической вони. Айви хватается за цветок, чтобы не упасть, и слышит механические лязг и дребезжание – эти звуки настолько громкие, что кажется, будто в голове ее шагает, набирая обороты, промышленная револю– ция.

Страх туго стягивает горло, обвивает подобно глицинии японской. «Неужели опять?» – шепчет Айви. Нет, ее старое сердце просто не выдержит такого во второй раз.

С пальца срывается капля крови и шлепается на дорожку между растениями. Как странно: в ту ночь, когда их мир был искромсан на мелкие кусочки, у Иезавель была точно такая же помада ярко-алого цвета.

Табита слышит тревогу не так, как в первый раз.

Сейчас тревога напоминает начальные аккорды погребальной песни, исполняемой на органе. В глазах темнеет, словно Табита лежит лицом вверх в могиле и на нее сбрасывают песок, лопата за лопатой. Что до Виджет, то у нее такой вид, будто ей переломали крылья.

Тревога звучит как приговор: Табита хватает воздух ртом и даже пытается зачерпнуть его руками, чтобы глотать, глотать, только бы не задохнуться.

Когда Урсула объявляет тревогу, Квини как раз роется в ящичке под седлом лошадки, пытаясь отыскать свою своенравную волшебную палочку. Жуткий звук несется по туннелю подобно невидимому взрыву, сбивая с ног. Квини валится на землю слабая, беспомощная, с полным ощущением, что больше никогда и никому не сможет быть полезной.

Эта мысль кажется ей сокрушительной: ведь несмотря на все свои сетования она частенько говорит себе, что другой судьбы ей и не надо, кроме как решать все проблемы сестер и заботиться о них.

Но постепенно силы возвращаются. Сначала Квини проверяет, может ли согнуть пальцы, а затем, опершись на руки, поднимается с земли. Смахнув упавшие на глаза дреды, она обнаруживает в волосах волшебную палочку. Так вот куда она ее засунула.

Чертыхаясь, Квини пытается удержать равновесие. Убедившись, что ноги не подведут, она бежит к сестрам и к дому – двум главным составляющим ее жизни.

8

Суббота, 23 октября Утро

В панике все спешат на кухню, где их ждет Урсула: почему-то она голая и дрожит, приложив руку к своей огромной груди.

Квини поднимает с пола волшебную палочку Урсулы и собирает осколки чашки возле ее босых ног.

– Какого хрена? Что вообще происходит? – властным голосом спрашивает она, пока остальные женщины пытаются выйти из оцепенения.

Нервы Урсулы на пределе, и она не может сконцентрироваться и направить свои мысли в нужное русло. Пока Урсула начинает сбивчивый рассказ, Айви вытаскивает баночку с целебной мазью, которую всегда носит при себе, макает туда палец и аккуратно смазывает ожог на груди Урсулы, стараясь не делать надавливающих движений.

Урсула морщится, но уже через несколько секунд жгучая боль начинает утихать. Прервав рассказ, она бормочет «спасибо», благодарно сжимая хрупкую, как у птички, руку Айви.

Иезавель снимает шелковое кимоно и, оставшись в черном неглиже, оборачивает его вокруг Урсулы и прижимает к себе подругу.

– Слышала, что бразильская эпиляция выходит из моды, – шепчет Иезавель, многозначительно кивая в сторону пышного холмика Урсулы. – Так что ты в тренде, сестренка.

– Спасибо, Иеза, – с улыбкой говорит Урсула. Иезавель умеет поддержать добрым словом.

Квини нетерпеливо покашливает, и Урсула продолжает рассказ. Когда она доходит до эпизода про голого мужчину, все головы поворачиваются в сторону Иезавель. Та пожимает плечами, словно желая сказать: ну конечно же он шел от меня.

– Ты что, из-за этого объявила тревогу? – спрашивает Квини Урсулу. – Он напал на тебя? Он что, раньше пытался проникнуть в наш дом? – Квини хотела бы извиниться, что не смогла защитить Урсулу, но вопросы ее скорее похожи на грубые тычки.

– Нет, – отвечает Урсула.

Она хочет рассказать о видении, пытаясь представить все так, что оно – единственное свидетельство о неумолимой угрозе, а потому она и не стала повторять расклад на картах и гадать по листьям.

– И что это было за видение? – не отстает Квини. – Ну, говори! – И тут ее осеняет страшная догадка. Голос ее становится низким, и каждое слово проникнуто страхом: – Это как-то связано с Руби?

Одного упоминания имени Руби достаточно, чтобы в животе Урсулы запорхали тысячи бабочек. Если сестры узнают о ее причастности к тому, что произошло с Руби, они никогда не простят ее.

Урсула отрицательно мотает головой, вспоминая два зловещих знака, увиденных ею в чайных листьях: первый – на краю чашки (это о настоящем), а второй – на стенках (ближайшее будущее). Она стряхивает с себя оцепенение, зная, что паромщик Харон прибудет лишь через несколько дней, а это значит, что у них еще есть время перед общением с этим самым могущественным в мире темным колдуном.

Но сейчас надо сосредоточиться на главном.

– Я видела приближающуюся толпу горожан. Вот мы сейчас говорим, а они уже идут сюда.

– Во имя великой Богини, почему ж ты сразу не сказала? – Голос Квини снова звучит раздраженно. – Значит, это все-таки связано с Руби? Они хотят выразить протест против ее возвращения?

– Нет, я так не думаю, – говорит Урсула. – Впереди толпы едет кран с ядром для сноса зданий.

Айви пренебрежительно фыркает:

– К нам едет кран, чтобы снести наш дом? Но такого быть не может. – После смерти Мирабель шестьдесят лет назад поместье перешло к ее внучатой племяннице, то есть к Айви. Трудно представить, чтобы кто-то попытался оспорить наследство. – У них на это нет полномочий, – резко заявляет Айви и поворачивается к их предводительнице, уверенная, что та немедленно прояснит данное недоразумение. – Квини, скажи, что это так.

Но Квини опускает глаза. Она больше не донимает Урсулу расспросами, рот ее скорбно изогнут. Кажется, что эти две квитанции с последним предупреждением прожигают ее карманы.

Гримуар поместья Муншайн

Рецепт Иезавель по уходу за нижним холмиком

Эпиляция укромных уголков на теле – это вчерашний день. Пусть твой холмик будет пышно покрыт седыми волосками. Это и есть самый естественный способ украшения твоей роскошной ваджаджи [17], ибо седина подобна серебристой мишуре, оттеняющей красоту твоей груди.

Ингредиенты:

½ чашки масла виноградных косточек

¼ чашки масла жожоба

2 капли эфирного масла мяты перечной

2 капли эфирного масла розмарина

2 капли эфирного масла лимонной травы

1 капля эфирного масла камфоры

5 капель эфирного масла лаванды

Утварь:

Маленькая бутылочка для настойки

Способ приготовления:

Слейте все масла в бутылочку для настойки и перемешайте, встряхнув. Из полученной смеси нанесите 5 капель на лобок, втирая их пальцами в лобковые волосы. Не убирайте руку, а насладитесь ощущением, что вы и есть богиня с «пышным холмиком».

Гримуар поместья Муншайн

Наставление Урсулы о гадании по чайным листьям

Ингредиенты:

1 щепотка распущенных листьев мятного чая

1 чашка горячей воды

Утварь:

Белая чашка с блюдцем

Наставление:

Положите щепотку листьев мяты в чашку, залейте кипятком. Пока вода остывает, предайтесь размышлениям. Когда чай уже не обжигающе горяч, отпивайте его мелкими глотками. Когда на донышке останется самая малость жидкости, приступайте к ритуалу кручения. Держа чашку на левой ладони, совершите три вращения по часовой стрелке. Затем той же рукой аккуратно переверните чашку, поставив ее на блюдце. Подождите минуту и снова совершите тройное вращение. Переверните чашку обратно так, чтобы ее ручка указывала на юг. Чайные листья должны налипнуть на чашке определенными скоплениями, которые и следует подвергнуть толкованию.

Чаще всего листья образуют пять видов символики: животные, мистические существа, предметы, буквы и цифры. Перед вами также появятся три типа пророчества. По листьям на краях чашки мы гадаем о настоящем, по листьям на боках – о ближайшем будущем, по листьям на дне – о далеком будущем. Для правильного толкования доверьтесь своим инстинктам.

9

Суббота, 23 октября Полдень

Когда через семь минут звонит дверной звонок, все удивлены, ибо никто не ожидает от прибывающей толпы такой вежливости.

Все ведьмы уже одеты и стараются держаться вместе. Нет только Табиты, и где она – неизвестно. Сплетя мизинцы точно так же, как они это делали, будучи детьми, ведьмы молча считают до трех, подбадривая друг друга тихим пожатием. Затем они расцепляют пальцы и достают из карманов свои волшебные палочки.

Квини делает шаг к двери, за ней толпятся остальные, и наконец из библиотеки выходит Табита. Квини тянет на себя двойные двери с искусной резьбой. Двери распахиваются вовнутрь, впуская ветер. На ведьм, словно конфетти, летят опавшие листья.

Айви, Иезавель и Урсула улыбаются, ибо воспринимают это как благословение, посланное Богиней. Квини, напротив, хмурится, стряхивая листья с лица. Женщины заглядывают через ее плечо, предполагая увидеть на пороге грозных мужчин с вилами и горящими факелами. Но перед ними стоит девочка, похожая на маленькую фею.

У девочки молочно-белая кожа и светлые, почти белые волосы, которые торчат во все стороны, что делает ее похожей на одуванчик. Глаза у маленькой феи голубые, как лазурит – у каждой из ведьм на шее висит на кожаном шнурке подвеска именно из этого камня, ведь лазурит служит защитой от психического нападения. Почему-то, непонятно почему, но эта девочка кажется Айви очень знакомой.

Ветер толкает девочку в спину. Трудно сказать, сколько ей лет, наверное, около двенадцати. Девочка не сдается под напором ветра, широко расставив ноги. На шее у нее, словно праздничный флажок, развевается голубой шарф, руки засунуты в карманы красного пальто, которое велико ей на несколько размеров. И даже это пальто кажется Айви знакомым, но она никак не может выцарапать его из своих воспоминаний.

Неправильно истолковав появление девочки, Квини говорит:

– Сегодня мы не можем купить у тебя выпечку, милая, приходи в другой раз.

– О нет, я не из скаутов, – чирикает девочка, хотя манерой общения очень даже похожа на скаута. – Я Персефона, президент местного отделения Всемирной ассоциации юных феминисток.

Это так похоже на флешбэк из юности Квини, что она переспрашивает:

– Что ты сказала?

Персефона вдруг вспоминает, что имеет дело с пожилыми дамами, и повторяет погромче и медленно, растягивая слова:

– Я Персе-фоона, пре-зидент меестного отделеения Все-миирной ассоци-ации юных феми-ниисток.

– Это-то я поняла с первого раза, – говорит Квини. – Просто я не поняла, что ты тут делаешь.

– О, я пришла бороться с патриархатом, – говорит девочка и расплывается в широкой улыбке.

Квини оборачивается к сестрам: она точно не ослышалась? Судя по удивленным лицам, нет.

– Ты борешься с патриархатом? – переспрашивает Квини.

– Ага, – кивает Персефона. – Много, очень много мужчин направляются сейчас к вам, чтобы разрушить ваши дом и винокурню? – Непонятно почему, но утверждение звучит как вопрос. – А мы тут для того, чтобы помешать им.

Квини глядит через плечо Персефоны, ожидая увидеть еще кого-то.

– Вы? То есть пришел кто-то еще из вашей ассоциации?

Персефона заливается румянцем.

– Нет. В нашем городе я пока единственный ее член. Но со мной Рут Бейдер Гинзбург, так что можно считать, что нас двое. – Персефона хлопает по ноге и зовет: – Рут! – И к ней подбегает итальянская борзая в вязаном ошейнике.

Пока Квини пытается прийти в себя от удивления, следующий вполне логичный вопрос задает Айви:

– А откуда ты узнала, что они идут сюда?

Но Персефона не успевает ответить: с дороги на территорию поместья с грохотом заезжает огромный строительный кран. Он пересекает аллею с деревьями и мчится прямо на дом через лужайку. С его длинной стрелы свисает страшенное ядро, которое раскачивается с большой амплитудой. А за краном шагает около сотни мужчин разных возрастов: кто-то несет плакаты, кто-то снимает все действо на сотовый.

Некоторые напялили шлемы викингов и придерживают их руками от ветра. Есть и такие, что нарядились в шкуры животных и нанесли на лицо боевую раскраску, а кто-то оделся в камуфляжную форму, собравшись то ли на войну, то ли на охоту, а может, все вместе взятое. Мужчины что-то скандируют, но из-за лязга машины слов не разобрать.

В толпе Иезавель видит знакомое лицо. Гребаный Найджел. Он уже нашел свою одежду и решил поохотиться на ведьм.

Кран едет, люди идут, и тогда Квини выступает вперед, обходя Персефону. Остальные ведьмы тоже выходят на крыльцо, обступив Квини. Одна лишь Табита остается за порогом, потому что не может его пересечь.

– А что это они такие заведенные? – Квини оборачивается к Айви: – Ты уверена, что добавила в бутылки достаточно успокаивающего эликсира?

Айви презрительно фыркает, оскорбленная тем, что кто-то смеет подвергать сомнению качество и баланс ингредиентов ее продукции.

– У меня все как в аптеке. Содержание эликсира не поменялось ни в меньшую, ни в бо́льшую сторону.

– Может, это и плохо, – задумчиво произносит Иезавель. – Возможно, у них повысился порог восприимчивости.

Над головами женщин пролетает Виджет и опускается на парапет.

– Возможно, для того же самого эффекта требуется уже бо́льшая доза эликсира, – гортанным голосом произносит она.

Кран тормозит, так как на его пути оказывается ангельский дуб. Глохнет мотор, и теперь сестры могут расслышать, что именно скандирует толпа:

«Заводи скорей мотор! Ведьм Муншайн – на костер! Заводи скорей мотор! Ведьм Муншайн – на костер!»

Сестры выпрямляют спины и издают недовольный вздох, смысл которого озвучивает Виджет: «Опять та же самая херня».

10

Суббота, 23 октябряДень

Мужчины периодически промачивают горло, отпивая что-то из незнакомых бутылок и жестяных банок. Судя по фиолетовому логотипу, эта выпивка точно не из винокурни Муншайн.

Айви удивлена, что в толпе есть женщины – а ведь некоторые из них бывали в поместье, приходили сюда под покровом ночи с просьбой о помощи. Одни страдали бесплодием, другим требовалось снадобье, чтобы муж не гулял или не бил их по пьяни. До конца жизни Айви не смирится с этим подлым предательством, когда женщины идут против женщин.

От злости у Квини дергается веко: ее бесит, что эти мужчины еще и рисуются перед ними. В толпе не видно ни мэра Уилла Стоутона, ни банковского управляющего Джона Хаторна. Значит, должен быть кто-то из членов городского совета, что уже само по себе интересно.

Квини оказывается права: через несколько минут от толпы отделяется преподобный мегацеркви [18] Кричли Хэкл Коттон Мазер. Ему за шестьдесят, голова его чисто выбрита, и он носит аккуратную козлиную бородку. Между бровей пролегли две глубокие вертикальные борозды, похожие на восклицательные знаки – свидетельство того, что этот человек много хмурится.

Мазер далеко не дурак, если пришел не в костюме с галстуком, а в охотничьем камуфляже, правда, гораздо лучшего качества, чем у остальных. Этим он словно хочет сказать: я один из вас, но на голову выше. Довольно тонкое послание, которое не до всех доходит. Люди просто видят перед собой человека в камуфляже, но не понимают сути.

Мужчины скандируют все громче, и Квини говорит:

– Урсула…

– Я займусь этим.

Урсула кладет руку на плечо Персефоны, подталкивая ее к дверям, и теперь девочка скрыта за одеждами ведьм. Собака протискивается к своей хозяйке, а Виджет взлетает на стрелу крана, аккуратно сложив крылья.

– Хватит снимать, – командует преподобный, и мужчины послушно убирают телефоны. Убедившись, что его распоряжение выполнено, преподобный делает шаг вперед.

– Сибилла, – рычит Коттон, выставив вперед подбородок.

– Коттон, – ответствует она, уперев руки в боки.

– Обращайся ко мне Преподобный Мазер.

– А ты зови меня Квини, – парирует ведьма.

– Никакая ты не королева, – презрительно шипит он.

– А для меня никакой ты не преподобный, а просто Коттон. – Зря она так сказала, Квини знает это, но ей надоело выбирать выражения при общении с внешним миром, надоело смягчать их, ублажая эго таких, как Коттон Мазер и ему подобных.

– И ты позволишь ей проявлять к себе такое неуважение, Коттон? – выкрикивает кто-то из толпы, и другие голоса вторят зачинщику, поддерживая его. – Так ты поставишь эту стерву на место или нет?

Коттон ощетинивается.

– Видишь, что ты натворила? – говорит он Квини. – Ты разозлила моих людей!

Квини так и подмывает слово в слово повторить граффити, которое она увидела на одной из городских стен: Узри мое поле шлюх. Взгляни на него, и ты увидишь, что оно бесплодно. Еще пятьдесят лет назад все эти люди закидали бы ее матерными словами, словно гранатами, но теперь они ругаются исключительно про себя. Поэтому Квини просто пожимает плечами и говорит:

– Жаль, что твои люди такие обидчивые.

Из толпы в сторону ведьм летит бутылка и едва не попадает в непоколебимую Квини. Бутылка разбивается позади нее, толпа смеется и улюлюкает. Квини сжимает кулаки, ноздри ее гневно раздуваются. Она уже готова сбежать по ступенькам, чтобы накинуться на бросившего бутылку придурка, но одновременно происходят две вещи.

Айви начинает бормотать заклинание, а Иезавель делает шаг вперед и, подбоченившись, прислоняется к перилам, покусывая нижнюю пухлую губу. А потом небо прорезает молния, и вослед ей слышатся раскаты грома.

Вспышка молнии, подобно небесной лампочке, освещает Иезавель: в бешеном кружении вокруг нее пляшут сонмы листьев. Мужчины отрывают бутылки ото рта и разжимают кулаки – с отвислыми челюстями все смотрят на Иезавель. И неважно, что ей под восемьдесят и ее колдовская сила с годами ослабла. Иезавель все еще в состоянии насылать мощные проклятия. Даже преподобный ощутил это, хоть и приходит в себя быстрее остальных.

– Доброго вам дня, преподобный Мазер, – произносит Иезавель завораживающим, тягучим голосом, по силе своей перекрывающим натиск надвигающейся бури. – Чем обязаны такой чести? Желаете продегустировать ограниченную партию лавандового джина, который мы готовим к запуску в следующем месяце? Если так, то мы приглашаем вас и ваших друзей в зал нашей винокурни.

При этих словах ряды горожан дрогнули: они слушают, словно заколдованные, забыв, зачем пришли сюда. Им так хочется испробовать джин кустарного производства из рук этой грозной Иезавель Джонс.

– Вернитесь в строй, – с упреком произносит преподобный, и ошеломленные мужчины подчиняются. Пришедшие с ними женщины бросают на них испепеляющие взгляды. – Мы не за джином сюда пришли. – Преподобный оскаливается в едкой ухмылке.

– Но тогда зачем вы здесь? – интересуется Иезавель, склонив голову набок.

– Чтобы разрушить это логово беззакония.

– И по чьему же распоряжению? – подает голос Квини.

– По распоряжению городских властей. У вас огромная задолженность по залогу и налогам на недвижимость. И мы здесь затем, чтобы обратить взыскание и возместить расходы.

– Но срок еще не истек, у нас есть полторы недели, чтобы заплатить.

Преподобный смеется:

– Мы оба прекрасно знаем, что вы не сможете заплатить. Никто вам не даст новый кредит.

Квини оглядывается на Табиту, замершую за порогом. Табита понимающе кивает и устремляет взгляд на Виджет, которая все еще сидит на стреле. С громким карканьем старая ворона взлетает и устремляется в сторону города, крылья ее рассекают воздух, борясь с натиском ветра.

– Коттон, вы не имеете права сносить наш дом. По закону мы можем тут оставаться еще девять дней, – заявляет Квини. – Нам придется натравить на тебя полицию.

– В добрый час, – ответствует Коттон с улыбкой. – Попробуйте найти адвоката, который бы захотел представлять ваши интересы, или судью, который согласится вас выслушать.

В задних рядах Квини обнаруживает двух местных адвокатов Рэнди и Клайда, а также единственного в городе судью Элмера. Все трое стараются держаться вместе и бросают на Квини сочувственные взгляды: они в долгу перед ведьмами, которые так или иначе помогали их женам и детям. Эти трое – по сути, неплохие люди, просто сейчас их руки связаны. Квини переводит взгляд на трех олухов в шлемах викингов – это местные полицейские. Один из них приветственно салютует Квини, поднеся руку к рогам, тогда как другой тянется к пистолету.

– Такие, как вы, лишь тормозят развитие Кричли Хэкл, – продолжает проповедовать Коттон, и народ, ибо он и есть стадо овец, хором ответствует Аминь. – Мы стремимся подарить нашему городу будущее, основанное на страхе божьем. – Снова звучит Аминь.

– По-твоему, Богу нужно больше «Волмартов» и забегаловок быстрого питания? – презрительно говорит Квини.

– Богу нужно покончить с такой мерзостью, как вы, – отвечает Коттон, и толпа одобрительно гудит. – Богу угодно, чтобы городом управляли мужчины, готовые бороться со злом.

– А я-то думала, что землю наследуют кроткие. Разве не так учил Господь?

Глаза преподобного вспыхивают недобрым фиолетовым светом.

Айви, стоящая позади Квини, продолжает читать заклинание, и небо озаряется новой вспышкой молнии, после чего следует столь оглушительный раскат грома, что у Квини начинают стучать зубы. С неба, словно маленькие десантники, летят первые капли дождя, а затем на землю обрушивается ливень. Люди морщатся, оглядываясь в поисках укрытия.

– Держать строй! – приказывает Коттон, словно перед боем. – Это всего лишь дождь, от воды еще никто не умирал.

А вот и нет, – думает Квини. – Миллионы людей погибли от Всемирного потопа, и про это написано в Ветхом Завете. Не говоря уж о тысячах ведьм, которых на протяжении многих веков подвергали испытанию водой. Их раздевали донага, связывали по рукам и ногам и тащили к ближайшему озеру или реке, куда и сбрасывали. Дикость этого испытания состояла в том, что «невиновные» должны были пойти ко дну, а «виновные» оставались на плаву, после чего их сжигали на костре.

Квини глядит на Коттона Мазера, недоумевая: почему люди боялись ведьм, а не тех, кто сжигал их заживо?

Рядом в землю ударяет молния, и Квини думает, что смесь воды с электричеством – гарантированный рецепт смерти. Но она не собирается напоминать об этом всем мерзавцам, ворвавшимся на их землю, и особенно водителю крана, который сейчас представляет идеальный проводник электричества, ударь в кран молния.

– Советую вам уйти с крыльца, если не хотите погибнуть под обломками, – говорит преподобный ведьмам, но ветер относит в сторону его голос.

Кран приходит в движение.

– Айви, – взмаливается Квини. На ветру ее волосы хлещут по лицу. – Сейчас самый подходящий момент, чтобы зажарить кран.

Айви продолжает бормотать заклинание: глаза закрыты, пальцы прижаты к вискам, на лбу выступает пот. Она буквально звенит от напряжения, камелии в ее волосах клонятся вниз, увядая. Квини мельком смотрит на небо, а потом снова переводит взгляд на Айви. Но как ни старается Айви, она больше не способна извлечь молнию.

Кран дергается вперед, и стрела начинает понемногу раскачиваться, а с ней и ядро, набирая амплитуду. Толпа отодвигается в сторону, спрятавшись под ангельским дубом. Квини прекрасно понимает, что только там они могут укрыться от потопа.

– Вот поганцы, – сурово бормочет она, начиная узнавать некоторых горожан, по мере того как дождь смывает с их лиц боевую раскраску, стекающую с их бород цветной водичкой. Обернувшись к сестрам, Квини говорит: – Скорее, встанем в круг. – Ведьмы приходят в движение. – Айви, – снова умоляет Квини, чувствуя нарастающую панику, потому что за ее спиной ядро раскачивается все сильнее и сильнее. – Нам срочно нужна молния. Прямо сейчас или никогда.

Сестры, все, кроме Табиты, которая не смеет выйти за порог дома, встают в круг, взявшись за руки, Айви же остается посередине. Все закрывают глаза, словно обращаясь внутрь себя, но на самом деле сейчас они связаны друг с другом как никогда, и внутренняя энергия каждой подключается к общей на пределе возможностей. Ток любви, проходящий сквозь них, столь силен, что у женщин покалывает руки.

Сестры концентрируются на Айви, вливая в нее всю свою коллективную силу. Айви в свою очередь пересылает энергетический поток небесам, которые, становясь все темнее, вспыхивают и искрятся, образуя вихревые потоки. Тем не менее по какой-то необъяснимой причине небеса отказываются вмешиваться в происходящие события. А потом словно из ниоткуда раздается собачий лай.

Ведьмы сразу вспоминают про Персефону, размыкают руки и оборачиваются к ней. В некотором замешательстве они видят, что эта белокурая девочка приковала себя наручниками к массивным ручкам входных дверей, а под мышкой у нее тявкает Рут Бейдер Гинзбург.

– Какого черта…

Но ее слова заглушает крик преподобного:

– Остановитесь! Не раскачивайте ядро! Там дочка мэра!

Квини издает тихий стон. Теперь мы точно в полной жопе.

– Долой патриархат! – кричит Персефона, и щеки ее задорно пылают.

11

Суббота, 23 октября День

Коттон Мазер бежит к крыльцу, где собрались ведьмы. Теперь не одна лишь Квини нервно поглядывает на мэрскую дочку, своим присутствием здорово осложняющую ситуацию. Все прекрасно представляют, сколько проблем обрушится на их головы из-за этой девчонки.

Преподобный пытается подойти к Квини, но сестры окружают ее плотной стеной. Может, они и злы на нее, но не позволят, чтобы с ней что-то случилось.

– Вы взяли в заложники невинное дитя! – шипит Коттон.

Квини хочет сказать, что они представления не имеют, кто эта девочка, и тут Персефона кричит, перебивая Коттона:

– Меня никто не брал в заложники!

Лицо преподобного приобретает синюшный оттенок, словно ему пару раз вмазали.

– Ты и сама не понимаешь, что говоришь. Эти ведьмы тебя заколдовали.

– Никто меня не заколдовывал. – Персефона упрямо вздергивает подбородок. – Я пришла сюда по доброй воле, чтобы предотвратить беззаконие.

Коттон Мазер таращится на нее, изумленный, что какая-то малявка имеет наглость высказывать тут свое мнение. Поэтому он просто игнорирует Персефону и зло тычет Квини в грудь:

– Ну погоди у меня! Сейчас сюда приедет сам мэр и мигом упечет вас всех в тюрьму.

Персефона отворачивает от него лицо и сердито говорит:

– Вы можете не орать?

– А в чем дело? Я тебя что, трогаю?

– Нет, но вы все лицо мне оплевали, прямо биологическая атака какая-то.

На секунду Коттон теряет дар речи, а потом оборачивается и кричит, чтобы кто-нибудь помог ему отстегнуть девочку.

Трое полицейских с радостью спешат покинуть укрытие под ангельским дубом, который только что устроил им, это в октябре-то, сильный желудепад. Желуди оказались огромного размера, да еще и прилетели невесть откуда.

– Где ключи от наручников? – спрашивает один из полицейских Персефону.

– У меня в кармане.

Полицейский засовывает руку девочке в карман и начинает вытаскивать оттуда… длиннющую гирлянду из шелковых платков.

– Какого…

Квини с трудом подавляет смех.

– Да не в этом кармане, а в другом, – невозмутимо говорит Персефона.

Полицейский лезет в другой карман, но извлекает на свет лишь огромный букет искусственных цветов.

– Попробую своим ключом, – бормочет полицейский.

Несмотря на то что ключ у него универсальный, наручники не расщелкиваются. Ему пытается помочь второй полицейский: он отодвигает локтем собаку, чтобы не мешала, и ухмылка слетает с лица Персефоны.

– Вы ударили мою собаку! Я буду жаловаться в общество защиты животных! Вы что, не видите, что она старенькая?

Может, Рут Бейдер Гинзбург и старенькая, но собачиться не разучилась. Она бешено вращает глазами и рычит, не позволяя приблизиться к девочке.

Наконец, мужчины сдаются. Склонив голову набок, Персефона шепчет Квини:

– Это наручники с максимальной защитой. Еле достала, и ведь пригодились же.

– Не слишком ли ты рискуешь? – говорит Квини, втайне восхищаясь смелостью малышки. – Это ж сопротивление полиции, может плохо закончиться.

– Ничего, я же белая, меня не тронут, – говорит Персефона, пожимая плечами.

Понимающе хмыкнув, Квини качает головой:

– Эх, устами бы младенцев…

Персефона доставила ведьмам много хлопот, но она все равно нравится Квини. Когда-то и они были такими же горячими юными максималистками, да время остудило их пыл. На протяжении многих десятилетий ведьмы сталкивались с одной и той же фигней, и ничего не менялось.

Посоветовавшись, мужчины решают послать человека в хозяйственный магазин за керамической пилкой, усиленной карбидом вольфрама. Слыша это, Персефона веселится пуще прежнего.

– Это сработает только на стандартных наручниках, но не на моих, – цедит она сквозь зубы.

И вот вокруг Персефоны суетятся большие дяди, а она лишь посмеивается. Глаза блестят, как сокровища сороки, щеки раскраснелись. Что ж, переполох пошел девочке на пользу, и от ее анемичной бледности не осталось и следа.

Преподобный уже послал за отцом Персефоны, а между тем буря не утихает. Впрочем, она получилась как по Фолкнеру – много «шума и ярости» [19], но без молний, с которыми у Айви случился промах. Поняв, что с дочкой мэра не справиться, оператор крана ссылается на заказ в соседнем городке. По выходным он работает за двойную ставку, а здешнее мероприятие – всего лишь общественная нагрузка.

– Скатертью дорога, – говорит Квини и делает ему ручкой.

Через минуту к дому подъезжает машина с репортером.

Знаете, что происходит, когда переворачиваешь в лесу гнилое дерево? Из-под него сразу же разбегаются во все стороны насекомые, которые солнцу предпочитают темноту и сырость. То же самое произошло и с горожанами. Все уносятся вприпрыжку, в том числе и судья с адвокатами – никому не хочется быть замазанным в таком грязном деле, как охота на ведьм.

Журналист промок до нитки, пока добежал до крыльца. Обойдя Квини, он обращается к Персефоне:

– Привет, юная леди. Не расскажешь, для чего ты устроила этот протест?

Персефона молча передает ему Рут Бейдер Гинзбург.

– Не подержите минутку, а то у меня рука затекла. Если вы понравитесь моей собачке, то получите интервью.

Квини хмыкает, глядя, как журналист неловко берет РБГ, с улыбкой поправляет ее вязаный ошейник и гладит по голове, что производит на животное усыпляющий эффект. Оно и понятно: денек выдался бурный и собака устала.

Снова хлопает дверца машины, и Квини оборачивается: оказывается, к месту происшествия приехал и отец Персефоны, мэр города Уилл Стоутон. Стоутон – крупная фигура как по должности, так и по обхвату. Ему где-то за пятьдесят, он лохмат и неухожен, как запущенный газон, а из-под добротного пиджака выглядывает мятая рубашка.

Под глазами у мэра мешки, на щеках играет нездоровый румянец, а подбородок, несмотря на столько ранний час, покрыт щетиной. Стоутон топает по ступенькам – он уже насквозь промок, в мокасинах хлюпает вода.

Квини поворачивается к сестрам: они окружили Персефону, стараясь оградить девочку от рассерженного отца.

Несмотря на усталость, Айви грозно выпрямилась во весь рост. Урсула глубоко втягивает воздух носом, боевито выпятив свою пышную грудь. Она берет за руку Иезавель, которая уже отбросила привычное кокетство: внутри нее клокочет ярость, грозя извержением в случае малейшей провокации. За порогом сверкает глазами Тэбби.

Игнорируя ведьм, Стоутон обращается прямо к дочери:

– Фони, какого черта? Что тут происходит?

– Я же просила не называть меня так, – сердится Персефона.

Ее отец грустно вздыхает и говорит:

– Это всего лишь ласковое прозвище, тыковка.

– Ага, Пухлячок тоже, но тебе же не нравится, когда тебя так обзывают.

Квини хрипло смеется, заставив Вильяма Стоутона покраснеть. Сделав глубокий вдох, он втягивает живот и пытается застегнуть пуговицы на пиджаке. Сокрушенно покачав головой, он подзывает к себе дочь:

– Ну все, пойдем домой. Тебе здесь не место.

– Женщины должны быть везде, где принимаются неправомерные решения, – парирует Персефона, и Квини испытывает гордость за эту девочку.

Мэр озабоченно пыхтит, возводя очи к небесам. Сейчас он думает о том же, о чем думает любой отец девочки-подростка: что же случилось с его покладистой малышкой? Еще недавно она была такой лапочкой, ангелочком, лучшей из дочек, и вдруг – ежик колючий, чертик летучий.

– Зачем вообще ты приковала себя к дверям этого ведьминского…

И тут в разговор вмешивается Квини:

– А вот интересно, господин мэр, откуда вашей дочери стало известно, что наш дом собираются снести? – Журналист делает шаг вперед, желая что-то сказать, но Квини останавливает его. – Сдается мне, один маленький кувшин имеет уши с аршин. И если Персефона подслушала какой-то ваш разговор, значит, имеет место сговор. И приказ отдали вы. Уверена, что мистер… эээ… – Квини кивает в сторону журналиста.

Тот вздрагивает и поправляет спящую у него на руках Рут Бейдер Гинзбург.

– Регги Коллинз, мэм.

Поблагодарив, Квини снова поворачивается к Стоутону:

– Уверена, что мистеру Коллинзу будет интересно провести журналистское расследование.

– Да-да, разумеется, – с пылом восклицает Коллинз, переходя на шепот, потому что Рут Бейдер Гинзбург открывает один глаз-бусинку и начинает рычать.

– И я готова все вам выложить, – говорит Персефона журналисту-очкарику, а затем прибавляет, повернувшись к отцу: – Только если ты, папочка, не пообещаешь мне дождаться законных сроков по сносу дома. Иначе нечестно получается.

Господин мэр озабоченно проводит ладонью по своей взлохмаченной голове, представляя весь возможный урон для своей репутации. Квини придвигается к нему и тихо говорит:

– Не волнуйтесь, можно сделать так, чтобы мистер Коллинз забыл о сегодняшнем эпизоде.

Видно, как Стоутона корежит от этого предложения – хотел бы он знать, к каким методам прибегнут ведьмы, заставив кое-кого забыть кое о чем.

Персефона вытаскивает из кармана сотовый и говорит:

– Могу завирусить в ТикТоке пару роликов о том, как ты довел меня до слез и как ты издеваешься над бедными старушками.

Квини понятия не имеет, что такое ТикТок. Наверное, какое-то мощное оружие. Так что она «за».

Стоутон понимает, что его взяли за жабры, и даже не пытается оправдываться или блефовать. Нервно расправив широкие плечи, он горько вздыхает.

– У вас есть девять дней. До конца рабочего дня, – хмуро говорит он Квини.

– Вообще-то – до полуночи, – поправляет его Квини, ибо все контракты с ведьмами включают этот пункт.

– Хорошо.

Неподалеку что-то тикает. До Квини не сразу доходит, что это жук-древоточец начал отсчет времени. Нельзя терять ни минуты.

12

Суббота, 23 октябряДень

Итак, Квини идет в лабораторию Айви, расположенную на втором этаже. Она ни за что не выкажет своего волнения, признав таким образом, что не со всем способна справиться, потому что она, конечно же, справится. Просто нужно подергать кое за какие ниточки.

У Квини имеются некоторые подозрения насчет происходящего с мужчинами из Кричли Хэкл. Только рассеяв их, Квини сможет разработать план действий. Через два дня возвращается Руби, и нужно подготовить дом к ее приезду, после чего останется еще два дня на то, чтобы раздобыть сокровище. Сокровище она передаст паромщику Харону, и это, как надеется Квини, станет идеальной сделкой.

За оставшиеся пять дней нужно будет расплатиться с банком, свести дебет с кредитом, к тому же Квини не настолько глупа, чтобы поверить, будто городской совет не станет вставлять ей палки в колеса. Наверняка у этих господ есть в рукаве парочка-другая грязных козырей. Богиня тому свидетель – мужчины получают огромное удовольствие, мучая их сестринское сообщество.

И, только справившись с насущными проблемами, ведьмы возьмутся за основную работу. Благодаря Руби они не останутся без крыши над головой, но ведь это еще не все. Квини придется сделать их бизнес более прибыльным, иначе через пару лет они снова окажутся у разбитого корыта. Нужно разобраться в причине постоянных поломок на винокурне. И необходимо увеличить продажи.

Квини стучится в дверь лаборатории, но никто не откликается. Может, Айви в оранжерее? Квини хочет спуститься и проверить, но тут появляется Айви – ее балахон промок до нитки, волосы налипли на лицо.

– Прости, что немного задержалась. – Айви смахивает грязь со лба. – Я выравнивала газон – этот чертов кран все там раскурочил. И еще мне нужно было помочь ангельскому дубу – после стрельбы желудями он совсем истощился.

Квини кивает, заинтригованная этой историей. Большинству людей интересны лишь чудесные последствия магии, но Квини завораживает научная сторона дела. Ведь что такое магия? Умение преломлять законы природы средствами, недоступными для обычных людей.

– И каким же образом ты его укрепила?

Айви достает из кармана ключ и открывает дверь лаборатории. Прежде она никогда ее не запирала, но после вторжения неизвестных Квини ввела и эту меру предосторожности.

– Любое дерево нуждается в сахарах, которые вырабатывают листья в процессе фотосинтеза, – рассказывает Айви и взмахивает палочкой, отчего все настенные факелы послушно загораются. – Пока не начинается листопад, дерево продолжает усиленно вырабатывать сахара, подкармливая ими ветки, ствол и корни.

– Закон Пресслера, – кивает Квини.

Айви уважительно склоняет голову.

– Именно. Мне пришлось выжимать из дуба последние соки, чтобы на ветках появились новые листья.

– А листья ему нужны для фотосинтеза, чтобы восстановиться после экстренного выращивания желудей, – догадывается Квини. – Гениально! – Просто удивительно, что у Айви остались силы на столь ювелирную магию. Ведь сегодня она вызывала бурю и сама здорово истощилась. Квини достает волшебную палочку и направляет ее на Айви со словами: «Сикка» [20].

Айви сразу же окутывает облачко пара.

– Спасибо. – Айви отряхивает руки от засохшей грязи, губы ее дрожат. – Но что, если все это зря? Что, если кран приедет снова, и не один, а с бульдозерами, чтобы сровнять нас с землей?

– Я не допущу такого. – Квини возвращает волшебную палочку в карман, продолжая смотреть на Айви. – Доверься мне, я все успею уладить, договорились?

Айви кивает и грубовато интересуется:

– Ты же не для того меня позвала, чтобы выслушать лекцию по древесной магии?

– Нет. – Квини протягивает ей батончик «Сникерс». – Я принесла тебе поесть, потому что никто из нас не завтракал.

Айви с сомнением смотрит на батончик:

– Это вряд ли можно назвать едой.

– А на другое у нас и не было времени, – пожимает плечами Квини и говорит, подмигивая: – Там же орехи, а орехи – это овощи, да?

Айви смеется, благодарит сестру и вонзает зубы в батончик.

Когда Айви расправляется со «Сникерсом», Квини ставит на стол пакет, в котором звякают несколько жестяных банок и бутылок, оставленных толпой. Пивные банки – ярко-фиолетовые, а на прозрачных бутылках из-под текилы – фиолетовые наклейки. И там, и там – логотип из букв КСВ, охваченных пламенем.

– Мне надо, чтобы ты сделала кое-какие анализы, – говорит Квини.

– И что мы ищем? – спрашивает Айви, удивленно приподнимая брови.

Квини объясняет, что именно, и брови Айви вздергиваются еще выше.

– Тебе не показалось, что глаза Коттона как-то странно блестели? – спрашивает она.

Айви вздыхает:

– Квини, у него всегда такие глаза, потому что он фанатик.

– Нет, дело не только в этом. Они сверкали каким-то потусторонним фиолетовым светом. Дело здесь не просто в обычном женоненавистничестве.

Айви снова вздыхает:

– Такое трудно проверить. У тебя есть образцы крови хоть кого-то из мужчин?

– Нет, но могу организовать. – Квини кидает на нее быстрый взгляд. – Ладно, забудь про образцы.

Айви в который раз вздыхает и поправляет очки на носу.

– Без анализов крови придется трудновато, – задумчиво говорит она.

– Но все равно попробуй – может, что-нибудь получится.

Квини разворачивается, чтобы уйти, потому что у нее еще полно других дел.

– Ты куда? – сердито спрашивает Айви. – Я думала, ты останешься помочь.

– Я жду возвращения Виджет, мне надо с ней поговорить и отправить ее еще кое-куда. Соберемся позже. – Квини идет к дверям, но останавливается, желая снять груз с души. – Мне… Мне очень жаль, что все так вышло. – Слова даются с трудом, как будто она катит камень в гору. – Это все из-за меня.

– В каком смысле? – спрашивает Айви, склонив голову набок. – Нет, я, конечно, понимаю, что ты сразу должна была сказать мне про наши финансовые проблемы. Из-за этого я очень зла на тебя. Но при чем тут толпа?

Квини неопределенно пожимает плечами. На нее возложена обязанность защищать сестер. Она обещала это Мирабель на ее смертном одре. А теперь подвела ее, отчего в душе кипит стыд.

Словно прочитав ее мысли, Айви говорит:

– Тут и я бессильна, и ты тоже, Квини. Никто от тебя и не требовал сверх возможного. Мы все старались как могли.

Квини благодарно кивает. Ведь Айви могла бы и попрекнуть ее, но не стала. Квини отправляется в библиотеку, размышляя о том, что если ее опасения подтвердятся, придется решать вопрос с мужчинами. Только прежде надо понять, кто стоит за всем этим, кто их подстегивает.

Тяжело находиться под постоянными атаками, когда тебе угрожают со всех сторон… Квини тяжело вздыхает: пора, пора собраться с силами перед грядущими событиями.

Гримуар поместья Муншайн

Растительная магия Айви Растительный тоник

Ингредиенты:

1/4 чашки с солью Эпсома [21]

2 чашки мочи (лучше всего подходит ведьмина моча, но моча обычных людей тоже сгодится)

2 чашки древесной золы (никакого древесного угля или горючей жидкости)

+/‒20 фунтов скошенной травы/зеленых сорняков/обрезанных зеленых листьев

3 галлона воды [22]

1 одуванчик

Утварь:

Ведро на 5 галлонов

Пустые молочные кувшины

Способ приготовления:

В пятигаллоновом ведре смешайте соль Эпсома, мочу и древесную золу. Далее до половины наполните ведро только что обрезанными листьями или сорняками, вырванными прямо из земли. Поблагодарите деревья, с которых вы обрезали листья.

До верха наполните ведро водой и опустите туда одуванчик, одновременно вознося благодарность Богине. Направьте волшебную палочку на смесь и скажите «Конвените» [23]. Пусть смесь настаивается три дня. После этого процедите полученный настой, разлив его по молочным кувшинам. Перед использованием налейте в лейку и разбавьте наполовину водой. Поливайте этим настоем землю вокруг растений.

Примечание:

Настаивайте не дольше трех дней, чтобы избежать брожения. Концентрат нужно использовать в течение одного-двух дней.

13

Суббота, 23 октября Вечер

Айви указывает дрожащей рукой на камин в гостиной и бормочет: «Инценде»[24]. Когда огонь разгорается, Айви радуется, что ей удалось сделать хоть такую малость, до того она устала.

Старый дом скрипит и вздыхает, радуясь, что пережил бурю. Внутри стен что-то мерно постукивает, словно сердце. Перешептываются за окном деревья, в камине потрескивает огонь, начиная мелодично гудеть.

Где-то в лесу жалобно воет зверь, словно оплакивая безответную любовь, и по рукам Айви бегут мурашки. Наступил вечер, ведьминское время, но не для таких пожилых ведьм, как они. Это в годы молодости сестры не ложились спать раньше трех ночи.

Несмотря на усталость, Айви даже не пыталась прикорнуть. Да и как можно, когда нужно переделать столько дел – стереть, например, воспоминания у журналиста, сделать тесты для Квини и проверить, как чувствует себя трупный цветок – ведь из-за объявленной тревоги она не довела надрез до конца.

Айви так ухаживала за цветком, а он, неблагодарный, взял и распустился без нее, лишив ее удовольствия созерцать это прекрасное зрелище. Цветение закончится к утру, и обвертка уже отмерла. В другое время Айви сокрушалась бы, что все пропустила, но сейчас они могут потерять дом, и у нее просто нет сил расстраиваться из-за цветка, тем более что уже через девять дней и сама оранжерея может быть разрушена. При мысли об этом в ней закипает гнев, и она не знает, куда его перенаправить.

Вспомнив о порезанном пальце, Айви обнаруживает, что он воспалился. Со вздохом она достает из кармана баночку мази, думая о том, что неплохо бы окунуться с головой в целительную ванну, настолько разбитой она себя чувствует. В желудке урчит от голода – на одном шоколадном батончике далеко не уедешь.

Когда тепло оказывает свое живительное действие на отекшие суставы Айви, она оглядывает комнату с высоким кессонным потолком, с резными колоннами и веерообразными деревянными арками, напоминающими позолоченное павлинье оперенье.

Над камином выложен из известняка герб Дюбуа, инкрустированный лазуритом. По всей гостиной расставлены резные кушетки, обитые потертым от времени узорным бархатом мятно-зеленого и бордового цветов с золотистой тесьмой. Тяжелые парчовые шторы, поддерживаемые подхватками с золотыми кистями, создают в комнате благородный сумрак.

Но кругом видны следы обветшания, поэтому Айви щелкает пальцами и закрывает глаза. Когда она открывает их, то видит совсем другую комнату. Теперь все стены покрыты непальским плющом – темно-зеленый с отливом цвет его мясистых листьев красиво контрастирует с желтоватыми прожилками.

Ковер тоже исчез, и теперь пол устлан шелковистым вильчатым мхом. Айви скидывает обувь, стягивает носки и расчесывает пальцами босых ног упругие травинки, растягивая наслаждение.

Айви интересовалась у сестер, играет ли дом и с ними в какие-нибудь игры. Но никто вообще не понял, о чем идет речь, из чего Айви сделала вывод, что дом «хамелеонит» только для нее, таким образом ей подчиняясь. Должно быть, именно в таких же отношениях он состоял и с ее двоюродной бабушкой Мирабель, а после ее смерти присягнул на верность Айви.

Айви снова щелкает пальцами, и старая гостиная принимает прежний вид. И на все это взирает с портрета маслом написанная в полный рост бабушка Мирабель Дюбуа. Волосы ее уложены в волнистый пучок, закрепленный заколкой из павлиньего пера. Тут она еще молодая, где-то под тридцать, но одежда ее лишена признаков моды того времени – никакого корсета или турнюров [25].

Вместо платья Мирабель одета в мужской костюм, подогнанный под ее округлые формы. В одной руке она держит нефритовый мундштук с дымящейся сигаретой. В ее зеленых глазах есть что-то плутовское, озорное – да, художник прекрасно передал характер этой женщины.

Разумеется, Айви не знала бабушку в таком возрасте. Они встретились, когда ей было примерно столько же лет, сколько сейчас Айви. Тогда она казалась древней старухой – изборожденное морщинами лицо, напудренные щеки, ярко-красная помада, собравшаяся в трещинках губ, вокруг глаз – паутина мелких морщин.

Да и как можно сравнивать себя с этой пожилой женщиной, которая воспитывала шестерых девочек, давала им образование, да еще управляла поместьем, заранее строя планы о передаче его Айви. И как же поступила Айви с наследством Мирабель? Дом приходит в упадок, и городской совет может его снести, если только на помощь не придет Руби, которая не жила тут долгие десятилетия.

При мысли о всех этих трудностях Айви, обычно человек уравновешенный, впадает в ярость. Чтобы привести себя в порядок, она делает несколько глубоких вдохов и старается просто думать про Мирабель, про ее портрет и эту гостиную, где всегда проводились важные встречи.

Именно здесь однажды вечером произошло ее знакомство с Мирабель и с самим домом. Господи, уже восемьдесят лет прошло. Айви осиротела в семь лет, когда ее родители умерли один за другим: сначала отец – от туберкулеза, а потом и мать Мезула – от отравления.

Мезула была фармацевтом, и ходили разговоры, будто то ли настойки испортились, то ли она неправильно смешала опасные ингредиенты. Но двоюродная бабушка Мирабель только посмеялась над подобными домыслами, утверждая, что Мезула была слишком опытна, чтобы допустить подобное.

«Она умерла по собственной воле, потому что сердце ее оказалось разбито, – сказала она тогда Айви. – Твоя мать не смогла спасти собственного мужа и не захотела жить после этого». Помнится, она взяла Айви за подбородок, наклонилась к ней поближе и изрекла такую мудрость: «Запомни, девочка моя. Как бы ни были велики наши силы, смерть все равное сильнее. И по своей мощи с ней сравнима разве что любовь».

Айви тогда подумала: что это за штука такая – любовь, которая заставляет людей поступать столь импульсивно? Зачем было оставлять сиротой свою дочь, которая так нуждалась в матери? Зачем, не в силах жить без любви, бросаться в объятья смерти? И если это романтическое чувство именно таково, то уж лучше Айви обойдется без него. Отказ от любви Айви считает мудрым решением, особенно после того, что приключилось с Руби, Магнусом и Урсулой.

Айви хорошо помнит первый год проживания со своей эксцентричной двоюродной бабушкой в этом огромном доме, который изо всех сил старался отвлечь ее от мрачных мыслей. Помнит, как принимали ее в свои объятья альковы и как смешно прыгала с места на место мебель, играя с ней в прятки. И как ночами приходили женщины, чьи лица были скрыты капюшонами, и под утро исчезали в лесу. Однажды, когда бабушка поправляла ей перед сном одеялко, Айви спросила про этих женщин, а Мирабель объяснила, что все они – члены их сестринства.

«Запомни, девочка моя, – сказала тогда Мирабель, – самые крепкие узы у тебя будут именно с женщинами, которых ты выберешь в качестве своей семьи».

«Но ведь семью не выбирают, – сказала озадаченная Айви. – Где ты родился, там и семья».

«У человека – две семьи, – пояснила Мирабель, заправляя за ухо непослушный локон Айви. – Первая семья – это кровные узы, но вторая основана на более сильном родстве. Выбор, дорогая Айви, обладает могущественной силой. Поэтому, когда придет время, будь мудрой при выборе сестер».

Но Айви, в отличие от Мирабель, не пришлось выбирать для себя сестер. За нее все сделал дом: используя силу собственного притяжения, одну за одной он приводил их к Айви.

Прошел год, и Айви заскучала. И вот однажды рано утром она проснулась от шума приближающейся к дому двуколки с лошадьми. Откинув одеяла, Айви побежала по длинному коридору и залезла на подоконник, откуда было видно подъездную дорожку. Прижавшись носом и ладошками к заледенелому стеклу, она увидела Анастасию, одну из таинственных ночных гостий Мирабель.

А с нею была светловолосая девочка, на пару лет младше Айви. Девочка смотрела на дом, словно бы узнавая его. Подслушав пару разговоров, Айви поняла, что девочку зовут Урсула, ей шесть лет, и ее мать убил во сне неизвестный грабитель. Девочка эта родилась в сорочке и определенно обладала вторым зрением, так как смогла описать внешность нападавшего, даже не видя его.

В последующие недели Айви удалось подслушать и другие разговоры, пострашнее предыдущих. На основе описания внешности убийцы сестры Мирабель определили его личность и выследили. Как-то безлунной ночью они собрались все вместе и, разбившись на группы, улетели на восток. Они вернулись до рассвета уставшие, но с чувством исполненного долга. Насколько помнит Айви, никто больше не вспоминал об этой истории.

Урсула стала первым подарком, который преподнес дом для Айви – так кот бросает мышку к ногам хозяина. Прошел всего один день, и в поместье прибыла шестилетняя Руби. Это рыжее дитя с глазами цвета фиалки подбросили на ступеньки приюта, приколов к ее пижаме записку: «Заберите это. С ним что-то не так». Скоро работники приюта согласились с автором записки и «сплавили» девочку еще кому-то. И вот так ее перекидывали из рук в руки, пока она не оказалась в поместье Муншайн.

Айви помнит, как в то утро Урсула вышла к Руби на крыльцо и как девочки бросились друг к другу в объятья, словно каждая из них нашла у другой ключик от собственного сердца.

Казалось, этот странный подарок скорее предназначался Урсуле, а не Айви. А все потому, что дом понимал, насколько трудно Айви, несмотря на собственное одиночество, сходилась с людьми. Ей было проще возиться со своими растениями, чем общаться с девочками, чьи раненые души искали защиты. Поэтому дом поступил мудро: он послал Айви двух сестер, не столь в ней нуждавшихся, пока они были друг у друга.

Через четыре месяца Урсула вдруг вскинула голову и прошептала: «Еще одна едет». Глаза при этом у нее широко распахнулись, и она смотрела куда-то вдаль, словно видя то, чего не видят Айви с Руби.

И действительно: через час девочки наблюдали через окно в коридоре, как в дом вводят шестилетнюю Квини, всю покрытую ожогами, в измазанном копотью платье. Эта девочка стала сиротой после того, как ее родители-изобретатели погибли от взрыва в лаборатории. Через месяц пребывания в приюте Квини перенаправили к Мирабель. Оказывается, девочка устроила собственный эксперимент и едва не спалила приютскую кухню.

Квини стала для Айви лучшим подарком от дома, ее самой близкой душой.

Через два года Урсула снова озвучила предсказание, что вот-вот – привезут кого-то еще. Девочки уже знали, что процедура знакомства с Мирабель проходит в гостиной, и побежали туда, спрятавшись за пыльными гардинами. И оттуда они увидели огромного как скала человека, что баюкал на волосатых руках спящую Иезавель, чьи волосы были черны как вороново крыло. Мужчину звали Марвин, он был водителем грузовика. Оказалось, он едва не сбил малышку, которая шагала себе по встречной полосе и сосала палец.

Этим подарком занялись Урсула с Руби, в то время как Айви с Квини уже вовсю колдовали над своими изобретениями.

Прошло полтора года. Айви гуляла в саду, как вдруг к ним из леса вышла восьмилетняя Табита. В одной руке у нее был чемодан, а в другой – странное яйцо. Первые два года пребывания в доме она молчала как рыба, и никто не знал, кто она такая и где ее родители.

Сей последний подарок будет преподнесен домом дважды, только Айви поймет это не сразу.

Айви баловало подарками не одно лишь поместье. Например, прощальный был сделан Мирабель: она долго болела и успела переоформить на Айви всю свою собственность без вмешательства других родственников. Нет, конечно, кое-кто пытался оспорить ее прижизненную волю – например, премерзейший Бартоломью Гедни.

И вот вам пожалуйста – после долгих лет препирательств с семейкой Гедни наследство Мирабель может оказаться стертым с лица земли. Разве возможно сестринство без общего дома? Ведь это он свел их вместе, и что будет, если особняк исчезнет?

Айви очень вовремя вытирает выступившие от гнева слезы, потому что в комнату входят сестры. Процессию замыкает Иезавель, которая сразу же направляется к старинной сервировочной тележке с напитками.

14

Суббота, 23 октября Вечер

Иезавель берет с многоярусной тележки черную приземистую бутылку с нарисованными на ней белым черепом с костями. Это шутка такая.

При выборе напитков Айви любит говорить: «Назовите свой яд» [26], и это как нельзя лучше совпадает с философией Иезавель, которая гласит: «Мы все умрем, но не каждый из нас достаточно умен, чтобы выбрать исполнителя своей смерти».

Вот она, эта грозная бутылка, а внутри – вполне себе безобидный розовый джин, настоянный на перце с розмарином. Этот напиток Айви делает малыми партиями, исключительно для обитательниц поместья, поэтому он не разлит в стандартные фирменные бутылки в форме золоченых клеток.

Иезавель смешивает три идеальных грязных мартини [27] с добавлением небольшой порции оливкового сока для придания напиткам солоноватового привкуса. Легким поворотом руки она отправляет бокалы по воздуху в сторону Айви с Квини, что сидят рядышком на разномастных стульях с мягкими спинками. Обе женщины подхватывают бокалы, бормоча благодарности.

– Урсула, ты точно не хочешь? – ласково спрашивает Иезавель, склонив голову набок. – День выдался тяжелый, расслабься хоть сейчас, ты заслужила.

Урсула перестает стучать спицами и опускает вязанье на колени. Предложение заманчивое, но она говорит:

– Нет, спасибо.

– Хватит строить из себя страдалицу, – ворчит Айви, качая головой.

Иезавель удивленно вздрагивает от такой резкости, а Урсула уязвлена.

– Да ладно тебе, обязательно надо выпить, – ласково повторяет Иезавель и начинает готовить для Урсулы напиток послаще: все же ее вкусовые сосочки плохо воспринимают крепкий алкоголь. – Худшее уже случилось, так что можно не напрягаться.

Табита не пьет, но Иезавель поддразнивает и ее. Она смешивает водку «сауэр» (по вкусу этот коктейль похож на ярмарочный лимонад), а потом кидает в ее сторону фундук, который с довольным «карр» перехватывает Виджет.

– Не балуй ее так, – говорит Табита и протягивает руку, чтобы погладить ворону, примостившуюся рядом на жердочке. Птица переводит, что имела в виду ее хозяйка:

– Спасибо за заботу.

Иезавель улыбается, наслаждаясь ролью доброй хозяйки. В былые времена, когда все они были детьми, каждая из сестер выполняла любую ее прихоть. Но после той ужасной ночи Иезавель поняла, что пора и самой заботиться о сестринстве, чьи основы едва не были подорваны. Иногда, чтобы познать себя настоящую, требуется трагедия.

Отправив по воздуху блюда с закусками, Иезавель присаживается на кушетку рядом с Урсулой – когда-то тут было место Руби. Она передает сестре коктейль и мягко щипает ее за коленку. Отпив немного мартини, Иезавель говорит:

– Как всегда, вкусная бодяга получилась. – Она поднимает бокал и кивает Айви, примостившейся возле камина.

Та хмуро улыбается и ответно поднимает свой бокал. Женщины размыкают пальцы, и оба бокала на тонких ножках скользят по мраморному столу навстречу друг другу, встретившись возле зажженного подсвечника. Бокалы звонко чокаются, словно отмечая радостное, а вовсе не грустное событие, а затем, не пролив ни капли, возвращаются к своим хозяйкам.

Все голодные и с удовольствием набрасываются на поджаренную до хруста цветную капусту, питы с нутовым пюре, фалафель [28], палочки сельдерея и бабагануш [29]. Обычно такие встречи ведет Квини, но сейчас есть негласное понимание, что она утратила эту привилегию, поэтому все взгляды обращены к Айви.

– Я подвела вас сегодня, – громко произносит та, промокая рот салфеткой. – Даже сама не понимаю, что со мной случилось. – Она скорбно качает головой, фиалки в ее волосах понуро увядают. – Впрочем, что это я. Я знаю причину – просто я старею, и у меня кончаются силы. – На этих словах голос ее надломился. Подобное признание далось ей с трудом.

Услышь его другие, обыкновенные женщины, они хором бы бросились опровергать такие слова – мол, ничего подобного, есть еще порох в пороховницах и тому подобное. Но ведь все тут – члены одного сестринства. По несущественным вопросам они могут спорить и препираться, ворчать и насмехаться, безумно приукрашивать события или что-то умалчивать, но они никогда не опустятся до лжи, когда дело касается чего-то очень важного.

‒Да мы все стареем, Айви, – говорит Иезавель. – Ни у кого из нас нет былой силы.

Иезавель с грустью понимает, что так оно и есть. Ведь иначе все сегодняшние мужчины на лужайке мигом бы забыли, зачем пришли, и выстроились бы в очередь на дегустацию, предложенную ею для отвлечения внимания. Женщина вспоминает, какой же она была сильной. Да, время – подлая госпожа. Ведь будь оно к тебе благосклонно, то скинуло бы из милости энное количество годков, но вместо этого требует расплачиваться самым драгоценным – красотой, жизненной силой, колдовским могуществом и здоровьем.

Воистину – молодость понапрасну тратится на глупых и неразумных. «Верните мне мое тело восемнадцатилетней девушки, верните мне мою молодую энергию, оставив опыт, накопленный за семьдесят девять лет, и я стану несокрушимой», – думает Иезавель.

– Да ты ни в чем не виновата, Айви, – хмуро говорит Урсула. – Они знают, что мы уязвимы. Поэтому и нанесли удар именно теперь.

– Они – это кто? – уточняет Иезавель. – Городской совет? Может, поэтому и дочь Стоутона оказалась в курсе?

– Но это же глупо, – возражает Урсула, машинально трогая грудь, которая еще не зажила. – Куда они денутся без нашей винокурни? В графстве только у нас есть лицензия.

Айви потирает лоб – после дневного колдовства у нее все еще болит голова.

– Вы как будто не в теме, – раздраженно говорит она. – Посмотрите вокруг, многое переменилось. В городе как грибы разрастаются сети быстрого питания. А эти ужасные гипермаркеты… Кричли Хэкл уже не тот город, которым он был раньше.

Сделав крошечный глоток водки «сауэр», Урсула спрашивает:

– Но с чего они так взбунтовались именно теперь? Ведь столько лет мы вполне мирно сосуществовали.

– Почему? Вот почему. – Квини тянется к пакету с бутылками и жестяным банками, что вернула ей Айви после проведенных анализов, и выставляет парочку на стол.

Иезавель берет их в руки и читает наклейки.

– Пивоварня и ликеро-водочный завод в одном флаконе? – удивленно присвистывает она. – Первый раз вижу эту продукцию. И что означает КСВ?

– Казнь Салемских Ведьм, – докладывает Квини. Эту информацию раздобыла для нее Виджет, отправленная в полетное задание. Квини рассказывает, что в кабинете мэра Уилла Стоутона ворона обнаружила самого мэра, управляющего банком Джона Хаторна и еще какого-то приезжего. – Они обсуждали планы по созданию… – Квини рисует в воздухе кавычки и саркастически произносит: – …«Мужской Вселенной».

– Чего? – Иезавель чуть не подавилась мартини. – Ты это серьезно?

– Еще как, – отвечает Квини. – Огромный досуговый центр, что-то вроде Диснейленда, только для взрослых мужиков. У них будет огромный ликеро-водочный завод, пивоварня, а рядом появятся гольф-клуб, тир, поле для пейнтбола и стриптиз-клуб.

– Бухло, голые бабы и оружие, – задумчиво произносит Урсула. – Когда же все пошло не так?

– И где они собираются возвести эту свою вселенную? – спрашивает Иезавель. – Неужели прямо в Кричли Хэкл?

Судя по выражению лица Квини, она уже знает, что ответ ей очень не понравится.

– А построят они его прямо тут, – говорит Квини. – На территории нашего поместья.

Из рецептов Айви для винокурни поместья Муншайн

Джин, настоянный на розовом перце и розмарине

Ингредиенты:

1 бутылка водки «Поместье Муншайн»

3 ст. л. ягод можжевельника

1 ст. л. семян индийского кориандра

5 больших веточек свежего розмарина

1 ч. л. сушеной лимонной цедры

1 ч. л. цельных ягод пряного перца

2 ч. л. семян красного кампотского перца

2 ч. л. семян розового перца

Утварь:

Банка объемом в одну кварту [30]

Мелкое сито

Способ приготовления:

Положите в банку можжевельник и залейте его водкой «Поместье Муншайн». Плотно закройте крышкой и дайте настояться двенадцать часов или в течение ночи. Потом добавьте остальные травы и специи. Оставьте настаиваться еще на семьдесят два часа.

Процедите джин через мелкое сито, перелив его в другую банку. Хранить в бутылке или в банке в прохладном месте на протяжении года. После истечения года наслаждайтесь результатом, используя джин для приготовления грязного мартини.

Пометка от Иезавель:

Мартини должен быть как помыслы любовников – чем грязнее, тем лучше.

15

Суббота, 23 октября Вечер

– Что? – вскрикивает Айви, проливая мартини на свой балахон. – Ты, блин, серьезно?

Урсула ахает, потому что вдруг в голове у нее сложились все пазлы:

– Эта рекламная растяжка через дорогу. Там же написано «Скоро здесь будет мегакомплекс Кричли Хэкл!» Мы-то думали, что она установлена, потому что рядом съезд с шоссе, но, оказывается, они планируют отстраиваться прямо тут.

– Вот именно. – Квини злится на себя, что не восприняла эту рекламу в буквальном смысле. Как они могли быть настолько слепыми, ведь к этому дело и шло.

– У нас сто акров [31] первоклассной земли, и пивоварню мы им преподносим на блюдечке с голубой каемочкой. – Квини устало трет глаза и оборачивается к Айви: – Наше поместье не так далеко от центра города, а еще рукой подать до Оксбриджа, Фландерс-Фоллз и Титсупа. У этих городов нет своих полей для гольфа или тиров, пейнтбольных площадок и стриптиз-клубов.

– Но нашей земли им не хватит, им нужно больше, – бурчит Айви.

– Так она у них уже есть. – Квини понуро опускает плечи и бросает в рот еще одну таблетку от изжоги. – Вся земля вокруг нас уже скуплена, включая… – Она тяжело сглатывает, прежде чем закончить фразу. – Включая бывшую землю Магнуса.

Женщины морщатся, как будто им всем одновременно нанесли рану. Именно поэтому они и не позволяют себе обсуждать вслух Магнуса.

– У новых владельцев земли Магнуса возникли финансовые трудности, и им пришлось все продать. Так что у застройщиков на круг еще семьдесят акров, – говорит Квини. – И уж коль мы тогда не согласились продать свою землю, он собирается отнять ее у нас силой.

– Он? – За стеклами очков удивленные глаза Айви кажутся еще больше. – Но ты же не про Бартоломью Гедни говоришь – он умер шестьдесят лет назад.

– Уж тебе ли не знать, как трудно извести иные сорняки, – говорит Квини, чувствуя, как в ней закипает былая злость. – Можно их жечь, травить химией, но они все равно вырастают, из поколения в поколение.

– Так ты про его сына? – вдруг понимает Айви. – Этот тот субчик, который тут вынюхивал насчет покупки земли накануне этого ужасного происшествия с Руби?

– Собственно, речь уже идет о внуке, – уточняет Квини. Ей хочется сплюнуть, настолько она зла. – Пивоварней и ликеро-водочным заводом «Казнь Салемских Ведьм» владеет Брэд Гедни. По-моему, уже само название говорит о его намерениях.

– Но зачем ему это? – говорит Урсула, вспыхивая синими очами. – Почему он так ненавидит нас?

– Потому что женоненавистничество – это семейный спорт Лиги Плюща [32], разве вы не знали? – хмуро отвечает Квини.

Она вспоминает, как умерла Мирабель, как Айви унаследовала поместье и как Урсула предсказала появление Бартоломью Гедни, кузена Мирабель, с которым она давно потеряла связь. Так оно все и случилось – однажды он возник на пороге их дома, предлагая Айви продать все одним махом.

Бартоломью большим человеком не назовешь, как ни крути. Было в нем что-то беличье: весь какой-то маленький, сгорбленный, с лицом как у грызуна, зато с огромным, раздутым самомнением – в его-то восемьдесят лет.

Он предлагал за поместье какие-то жалкие деньги, и Квини, которая уже взяла на себя обязанности Мирабель, сказала, что она о нем думает, и послала его кур доить. Бартоломью рассвирепел: молодая женщина, да к тому же еще и черная, разговаривает с ним подобным образом. Он вернулся через неделю и заявил, что впредь будет иметь дело только с Айви.

Он немного накинул цену, а потом еще, приходил к Айви три раза, пока та не выдержала и не сказала, что ему она не продаст поместье ни за какие деньги, пусть даже они и родственники. И что если бы Мирабель хотела заключить с ним сделку, она бы так и поступила.

В ответ Бартоломью обозвал Айви и ее подопечных уродками. Мол, всем известно, что они ведьмы, а ведьм сжигают на костре. Он поиздевался над Квини с Табитой, сказав, что черным даже в транспорте нельзя ездить с белыми, не говоря уж о том, чтобы жить с ними под одной крышей. Уходя, он поклялся, что Айви пожалеет о том дне, когда отказала ему.

Некоторое время все было спокойно, но однажды мистер Фолкс, давний адвокат Мирабель, сообщил Айви, что Гедни намерен оспорить завещание. Спасибо Мирабель и мистеру Фолксу – они позаботились о том, чтобы завещание было железобетонным, но все равно пару месяцев сестры жили как на вулкане.

– А Мирабель никогда не рассказывала, почему Бартоломью так взъелся на нее? – спрашивает Урсула, задумчиво глядя на огонь в камине.

– Нет, – говорит Айви. – Она только сказала, что он винит ее во всех своих проблемах, но об этом даже говорить не стоит. – На виске Айви пульсирует синяя жилка, лицо раскраснелось.

Иезавель готовит новую порцию коктейлей.

– Так, значит, этот Брэд Гедни превратил городской совет в своих карманных собачек? – говорит она. – И поэтому они захотели снести наш дом?

– Именно. – Квини с благодарностью принимает из рук сестры мартини. – Сначала, шестьдесят пять лет тому назад, мы дали от ворот поворот его дедушке, тридцать три года назад – его отцу, а теперь вот и внук хочет прибегнуть к подлости. Сидит и выжидает, чтобы задешево прикарманить нашу землю и отстроить тут свою «Мужскую Вселенную». Остается только дождаться, когда Джон Хаторн и банк обратят взыскание. – От этих слов Квини чувствует, как вскипает кровь.

Какое-то время все молчат, слушая, как гудит огонь в камине и как погромыхивает водопровод – это дом выражает вместе с женщинами свое негодование. Виджет вспархивает с жердочки, опускается на подлокотник кресла и начинает громко шуршать, чистя перышки. В ночи воет какой-то зверь, и Табита вздрагивает.

Первой молчание прерывает Иезавель:

– То есть город теперь закупается спиртным у Брэда Гедни? – Квини молча кивает, и Иезавель бормочет: – Так вот почему так упали наши продажи. А потом мужчины Кричли Хэкл заявились к нам.

В течение последних тридцати лет сестры «сдабривали» продаваемый ликер снадобьем Айви. После нескончаемой охоты на ведьм сестры решили, что для безопасности стоит немного подкорректировать воинственный нрав местных мужчин.

И тогда Айви начала экспериментировать с различными составами, выяснив, что наилучший эффект достигается сочетанием буплерума [33], бенедикта благословенного [34], шлемника широколистного, страстоцвета и пыльцы трупного цветка. Предлагались и другие рецепты, но все они были отвергнуты. Достаточно было одной рюмки спиртного, принятой, как полагается, за воскресным обедом, и тот, кто надо, становился спокойным, а на не буйных эликсир просто не действовал.

Конечно, сестер беспокоила этическая сторона вопроса – ведь таким образом они контролировали состояние посторонних людей. Но подобная уловка шла на пользу не только ведьмам. Город процветал. Браки становились прочными. Родители являли собой хороший пример для своих детей. Мужская энергия была перенаправлена в положительное русло, отсюда и достижения в развитии города.

– Но сегодня, – говорит Иезавель, наморщив лоб, – сегодня мужчины были агрессивны как никогда. Чем это объясняется?

Из рецептов винокурни «Поместье Муншайн»

Грязный мартини с перцем и розмарином от Иезавель

Ингредиенты:

2^1/2 унции [35] специальной партии джина Айви, настоянного на перце и розмарине

1/2 унции оливкового рассола

1/2 унции сухого вермута

1/2 столовой ложки молотого черного перца

долька лимона

По желанию украсить оливками

Утварь:

Коктейльный шейкер или стакан для смешивания

Способ приготовления:

Начните с римминга [36] (не в том смысле, распутницы!). Положите в тарелку молотый перец. Увлажните край бокала лимонной долькой, затем переверните его и опустите в тарелку с молотым перцем, слегка надавите. В емкость со льдом добавьте джин, оливковый рассол и вермут. Перемешайте до охлаждения.

Аккуратно перелейте в бокал, украсив напиток оливкой. Напиток лучше употреблять в обнаженном виде и в возбужденном состоянии.

16

Суббота, 23 октября Вечер

– У меня имелось одно предположение… – говорит Квини, стрельнув взглядом в сторону Айви. Та воспринимает это как осуждение и ощетинивается.

– Ну конечно, давайте все валить на меня! – вопит Айви, вскакивая на ноги. – Я вам что, факир? Ни одна лаборатория в мире не способна точно определить количество серотонина в человеческом мозгу, таких диагностических критериев вообще не существует. – Пульс у Айви зашкаливает, гнев, подобно наждаку, раздирает грудь и желудок. Айви кидает бокал в огонь, и он вдребезги разбивается.

Сестры, раскрыв рты, смотрят на нее, потрясенные такой вспышкой, как будто не они довели ее до подобного состояния. Айви, сделай то и это! Придумай для нас спасительный эликсир! Поддерживай дом в нормальном состоянии, чтобы у нас было где жить! Хренотень какая-то, сил уже никаких нет.

– Если ты такая умная, Квини, то почему сама не провела эти исследования? – возмущается Айви. – Сидишь тут и поносишь меня и мои растения.

– Ничего я не поношу, – говорит Квини, всплескивая руками. – Я просто сказала, что…

– Так, не надо! Да кто ты такая, чтобы ко мне придираться, да еще после того, что ты натворила? Это все ты виновата, и нечего в меня тыкать!

– Ты видела? – говорит Квини, поворачиваясь к Иезавель, а затем переводя взгляд на Урсулу. – Ты видела, что произошло с ее глазами?

– Ты о фиолетовой вспышке? – спрашивает Иезавель.

– Ну да! – Квини ликует. – Ты, случаем, не отхлебывала из тех бутылок или банок, что я принесла тебе в лабораторию? – интересуется она у Айви.

Айви вся сжимается – кажется, ее хотят доконать придирками.

– Я хотела пить, я намучилась с деревом, с газоном и этим журналистом. У меня даже не было времени поесть. Уж простите, если я глотнула немного пива, ничего другого под рукой не было.

– Вот именно. – Квини довольно улыбается. – Считай, что ты провела испытания и получила ответ.

– В каком смысле? – спрашивает Айви. У нее аж руки чешутся, чтобы запулить в кого-нибудь еще чем-нибудь.

Квини опасливо пытается подойти к Айви, словно она невиданный зверь.

– Я так и думала, что они добавляют в алкоголь нечто, вызывающее гнев и агрессию. И ты только что это доказала.

Иезавель делает большие глаза:

– Ты хочешь сказать, что Брэд Гедни не только перечеркнул все наши труды, но и довел мужчин до озверения?

– Именно.

– Плохи наши дела, – говорит Иезавель и смотрит на Айви, все еще боясь подойти к ней слишком близко.

– Ясен хрен. «Плохи» – это ты мягко выразилась, – констатирует Квини.

Она достает свою волшебную палочку, направляет ее на Айви и бормочет: «Цесса» [37].

И тут огонь, бушующий в жилах Айви, остывает, и гнева как и не бывало. Айви чувствует себя потрясенной и опустошенной. Более того, ей ужасно стыдно, что она потеряла над собой контроль.

– Я… Простите, пожалуйста. Я вела себя безобразно. Простите. – Она поворачивается к Квини и берет ее за руку: – Прости, я не знаю, что на меня нашло.

– Тебе не за что извиняться, – говорит Квини. – Дело не в тебе. Они что-то подмешивают в алкоголь.

Квини помогает Айви присесть, а Иезавель делает для нее другой коктейль. Дрожащей рукой она протягивает его Айви, а та дрожащей рукой принимает его. Все молчат, кидая в сторону сестры тревожные взгляды, давая ей время прийти в себя.

Наконец Айви восстанавливает равновесие и смотрит на сестер, в чьих глазах отражается свет от огня в камине.

– Давайте зададимся вопросом, почему? – говорит Айви. – Почему они пришли именно сегодня, не дождавшись, пока банк не лишит нас права собственности?

Урсула тихо ахает. После произошедшей сцены и наполовину выпитого коктейля щеки ее пылают.

– Думаешь, Брэд в курсе насчет Руби?

– Маловероятно, но уж больно вовремя он подгадал. Ведь только Руби знает, где спрятаны сокровища.

В животе у Айви формируется ледяной комок.

– Такое чувство, что Брэд и городской совет в курсе, что нас может спасти только Руби.

– Но она не общалась ни с кем из нас тридцать три года. – Голос Иезавель натянут как струна. – С чего мы вообще взяли, что она собирается вернуться в понедельник?

Айви задается тем же вопросом. Да они все об этом думают, и только одна из них озвучила свои сомнения. Как вообще отреагирует Руби, встретившись с сестрами? Оттолкнет ли она их, как это случилось в прошлом, или все-таки будет выше этого?

Айви смотрит на Урсулу, понимая, что у нее есть ответ на этот вопрос.

Урсула убирает руки от вязанья, но спицы не падают, а продолжают вязать сами собой, пока Урсула тянется к своей водке «сауэр». Со спиц свисает фиолетовый шарф из кашемира, предназначенный для Руби. Айви знает об этом, даже не спрашивая.

– Все знаки указывают на то, что Руби возвращается, – говорит Урсула, опустошив бокал. – И карты, и чайные листья, и мой хрустальный шар. – Ей хочется доверительности, но в голосе ее чувствуется сомнение.

– Ты чего-то недоговариваешь, – рискует высказаться Айви. – Какие знаки?

Урсула краснеет, словно застигнутая врасплох.

– Да ничего особенного. Просто мне все время видится какой-то туман.

– Туман? – спрашивает Квини. – В смысле – непогода?

– Не могу сказать точно. Скорее туман в прямом смысле слова.

Айви вспоминает слова тетушки Мирабель: «Туман в октябре – снег в декабре».

– Может, ты глядела не в хрустальный шар, а типа в снежок? – шутит Квини. Все хихикают, а Квини заканчивает свою мысль: – Ты просто не хочешь признаться, что тебе пора носить очки.

– А этот туман… – Айви пытается сгладить ситуацию, – он как-то связан с возвращением Руби?

– Да, – кивает Урсула. – Я вижу его постоянно, но не понимаю его значения. И чувствую, что он станет для нас огромной проблемой.

– Да ладно тебе, – отмахивается Квини. – Подумаешь, немножко тумана. Главное, что Руби скоро будет с нами.

Айви слишком хорошо знает Урсулу, знает, что она что-то недоговаривает, что-то очень плохое. Но еще она знает, что нет смысла наседать на сестру, иначе та упрется рогом. Кому понравится, когда тебя загоняют в угол.

Айви глядит на Табиту. Она у них как белый слон – вроде его и нет, но он есть, и все аккуратно обходят эту тему. Да, что будет с Табитой, если кран с ядром вернется через девять дней? Ведь Тэбби не выходит из дома тридцать три года. Как они вытащат ее на улицу, если возникнет такая необходимость?

Уже поздно, и все вымотались. Айви чувствует, как усталость въелась ей в кости, как налились свинцом руки-ноги, как отяжелели веки.

– Ладно, – говорит она, поднимаясь с тяжелым вздохом. – На сегодня хватит. Завтра тяжелый день, надо готовиться к возвращению Руби. Я пошла спать.

Все, кроме Табиты, поднимаются с мест.

– Виджет узнала, как там Персефона? – спрашивает Урсула, складывая свое вязанье в корзинку.

Когда Персефона освободилась от наручников, ведьмы предложили ей остаться, но девочка отказалась: ей надо делать домашку, надо обновить информацию на платформах социальных сетей – черт его знает, что это такое.

Табита, оскорбленная вопросом Урсулы, молчит, поджав губы и уставившись на огонь. Виджет открывает клюв, чтобы сказать что-то, но воздерживается от комментариев, сочувственно поглядывая на Урсулу.

– С Персефоной все в порядке, – говорит Квини. – По информации Виджет, по крайней мере час назад на домашнем фронте у девочки все было спокойно.

Женщины гуськом следуют за Урсулой, выходят в фойе.

– Этот ребенок меня очень беспокоит, – говорит Иезавель. – Какая-то она потерянная.

Точно так же, как все мы в ее возрасте, не более того, – думает Айви. Персефона кого-то ей напоминает, но Айви пока не может вспомнить, кого именно. Может, всех их вместе взятых, когда они беспомощно барахтались, постепенно приноравливаясь ко взрослой жизни.

Вдруг Урсула останавливается. Айви успевает вовремя отойти в сторону, но Иезавель врезается в Урсулу, а та никак не реагирует. Взгляд ее затуманен, словно она видит нечто, неподвластное зрению других. Все привыкли к такому и ждут, когда Урсула придет в себя.

Вынырнув из грез, Урсула с улыбкой кивает.

– Персефона скоро вернется, – говорит она и оборачивается к Квини, замыкающей процессию: – И когда она придет, впусти ее.

Квини многозначительно закатывает глаза.

– Я вам что, дворецкий? Или все из-за того, что я черная? – говорит она и с укором добавляет: – Урсула, ты же знаешь, что мы не принимаем гостей.

– Но эту девочку мы должны принять. И когда я прошу впустить ее… – Урсула стучит пальчиком по виску Квини, а потом по груди, там, где ее сердце, – я не имею в виду просто дверь.

Айви улыбается. Ей не терпится увидеть, как Квини выполнит наказ. Она ведь у них самая колючая, никогда не любила чужаков. Она и в детстве была такой, хотя когда-то и сама была чужачкой.

17

Воскресенье, 24 октября День

Когда на следующий день Персефона стучится в дом поместья Муншайн, озабоченная Квини высовывает нос наружу и прежде всего видит свирепо взирающую на нее Рут Бейдер Гинзбург.

С упавшим сердцем Персефона понимает, что Квини не очень-то рада ее приходу. Девочка не понимает, почему ей так не везет – ведь и в школе, и дома она тоже чувствует себя лишней.

И все же Персефона заставляет себя улыбнуться.

– Привет. Я тут подумала, что забегу и немного помогу вам, – щебечет она.

– Поможешь? – несколько отстраненно переспрашивает Квини.

– Ну да. Помогу в сборе денег, – уточняет девочка и бойко начинает рассказывать то, на чем она собаку съела, разъезжая по городу на своем велосипеде: – У меня уже есть идеи, как развернуть кампанию. Но нам, конечно же, нужно разместить ее в социальных сетях, а еще нужно разработать бренд. Вы уж простите, но в глазах общественности вы не лучшим образом сейчас выглядите.

– Так, стоп. – Квини поднимает руку, на лице ее написано изумление. – Ты тут накидала столько слов, и все непонятные.

– Ой, простите. – Персефона трясет головой, и ее светлые кудряшки весело подпрыгивают в такт словам. – Я же совсем забыла, что вы – старенькая.

Квини набирает в легкие воздуха, чтобы дать достойный ответ, но тут к дому подъезжает розовый фургончик. Со стороны водительского сиденья выпрыгивает мужчина, роется в багажнике и трусцой бежит в сторону крыльца. В руках у него – огромный букет роз, практически скрывающий его лицо.

– Вот, очередная доставка для Иезавель, – говорит он, выглядывая из-за цветов. – Каждую неделю букет становится все больше, – сетует он. – Этот уже еле влез в багажник.

– Иезавель держит твой бизнес на плаву, Рой, так что нечего жаловаться, – парирует Квини.

С ворчанием мужчина протягивает Квини бланк на подпись. Квини щурится, неразборчиво расписывается, и мужчина швыряет ей в руки букет. Через минуту, скрипя колесами по гравию, фургончик уезжает.

– Погоди минуту, – говорит Квини Персефоне, заходя в дом. – Иезавель, тебе снова принесли цветы от Артемиса, – кричит она. – Сделай же что-нибудь, чтобы этот дуралей позабыл о тебе. Нам что, своей оранжереи мало? – Квини снова возвращается на крыльцо, уже без букета, и смотрит на Персефону, словно не зная, что с ней делать. – М-м-м…

Персефона собирается продолжить свою речь, но из глубины дома доносится какой-то грохот.

Стоящая рядом с девочкой Рут Бейдер Гинзбург начинает рычать, ее плоское тельце сотрясает дрожь. Нагнувшись, Персефона подхватывает собаку на руки.

– Прощу прощения, еще одну минуту, – говорит Квини и, зайдя в дом и прикрыв дверь, кричит что-то невнятное. Шум стихает. Затем дверь слегка приоткрывается, и Квини говорит сквозь щель: – Послушай, девочка, сейчас не очень подходящее время. – Квини едва успевает произнести эти слова, как из дома доносится протяжный крик, и Квини морщится.

Персефона удивленно таращится на нее.

– Вы там что, проводите ритуал? – срывающимся голосом говорит она, пытаясь заглянуть внутрь. – Может, жертвоприношение какое? Вы точно не убиваете животных? Ничего не имею против колдовства, но только если безо всяких жестокостей.

– Колдовство? – фыркает Квини. – С чего ты взяла?

– Так все в городе говорят, что вы – ведьмы. – Персефона стоит и хлопает глазами. – Вот я и подумала, что…

За спиной Квини раздается взрыв, и та бормочет сквозь зубы: «Всемилостивая Богиня…»

Повернувшись к Персефоне, она мрачно улыбается и говорит:

– Еще одну минуту, пожалуйста.

Дверь снова закрывается, и Квини что-то кричит, обращаясь к другим обитательницам дома. Крик звучит приглушенно, но Персефона, большой спец в подслушивании, приставляет ухо к двери и теперь в состоянии разобрать каждое слово.

«Зашибись! Ну что за сучки! Эта малявка донимает меня вопросами про магию и жертвоприношения, а я как идиотка стою и пудрю ей мозги. Вы не можете колдовать потише?»

Грохот стихает, Квини тихо чертыхается (слов уже не разобрать), потом она снова открывает дверь, и на улицу выпархивает облачко розового дыма.

– Прошу прощения, – говорит Квини. – Как я уже сказала, нет тут никакого жертвоприношения и нет никаких ведьм.

– Но я сама слышала, что вы пытаетесь «запудрить мне мозги», пока суч…

– Ладно, ладно! – обрывает ее Квини и опускает голову, словно в знак поражения. – Я… – Квини трет кулаком глаза. – Кто бы знал, что ты все услышишь. – Потом она бормочет себе под нос: – Ох уж эти детки, все-то они слышат, и здоровье у них крепкое. Сплошная показуха.

– Хочу заметить, – говорит Персефона, – что никакая я не детка. Мне уже пятнадцать. – Увидев сомнение на лице Квини, девочка всплескивает руками. – Ну да, я кажусь маленькой. Из-за этого меня никто не воспринимает всерьез. Гемор сплошной.

Теперь Квини более внимательно вглядывается в девочку:

– Если хочешь выглядеть на свои пятнадцать, вовсе не обязательно носить одежду на три размера больше. Так поступают только малявки.

Персефона оглядывает свое любимое красное пальто.

– Это пальто моей мамы, между прочим. И еще терпеть не могу, когда мне диктуют, как одеваться. Женщины имеют право поступать так, как им угодно. – Она кивает в сторону балахона Квини: – Вы же носите, что хотите.

– Туше [38], – кивает Квини, и в глазах ее сверкает искорка уважения.

– И еще нехорошо называть друг друга сучками. Это антифеминистично.

– И кто тут диктует, а? Кстати, насчет сучек ты неправа. – Пикировка закончена, и Квини уже разговаривает более спокойно. – Слова обладают силой, именно поэтому их надо «одомашнивать». Из оскорбительного слова можно вынуть жало, превратив его в ласкательное или даже похвалу, таким образом одержав победу над ругательством.

Персефона скептически смотрит на нее:

‒Только тон у вас был не больно ласковый.

Квини ухмыляется:

– Ну да. А все оттого, что я сама по себе не очень ласковый человек.

– Допустим, – кивает Персефона. Поставив собачку на землю, она засовывает руки в карманы, словно стараясь придать себе важности. – Послушайте, меня совершенно не беспокоит, что вы ведьмы.

– Но мы не…

– Но я же видела вчера, как ваша подруга наколдовала бурю, – говорит Персефона, повышая голос. – И, по-моему, это очень даже круто. Мне и самой всегда хотелось заниматься колдовством. Именно поэтому я и освоила фокусы. Это, конечно, не настоящее колдовство, как у вас, но все равно я здорово вчера прикололась над копами. – И Персефона передразнивает полицейского, который вытаскивал из ее кармана гирлянду шелковых платков.

Квини улыбается:

‒Я бы и сама научилась у тебя парочке таких фокусов.

– Знаете, я просто обожаю «Зачарованных», обожаю Хиллтаун [39]. Вот бы и мне таких сестер.

Квини удивленно приподнимает бровь:

– Ты снова произносишь слова, которые для меня лишены всякого смысла.

– Да вы что? Вы ничего не слышали про Мейси, Мэл и Мэгги? – удивленно спрашивает девочка.

– Нет, а что? Это кто-то из местных? – Видя изумление на лице Персефоны, Квини пытается объяснить: – Я не могу отслеживать, кто из новых появляется в городе, мы не очень-то общительны.

– Это я заметила, – фыркает Персефона. – Я стою тут уже пять минут, – она делает движение, словно готова отправиться домой, – и вы, сучки, даже не предложили мне войти.

От этих слов Квини вздрагивает.

– В чем дело? – спрашивает Персефона, вытаращив глаза на Квини. – Вы же сами сказали, что это нормальное слово.

Из дома раздается голос:

– Квини, не забудь, что я советовала тебе впустить ее!

Квини качает головой и бормочет:

– Ради всемилостивой Богини, да заходи уже. – Она распахивает дверь, пропуская внутрь Персефону вместе с ее Руфью Бейдер Гинзбург.

Все дети Кричли Хэкл только и говорили, что в этом доме живут призраки и чудища. Но, к разочарованию Персефоны, она находит обстановку вполне себе симпатичной. Во-первых, тут есть двойная парадная лестница, какую можно увидеть разве что на вокзале, где нужно разводить разнонаправленные потоки людей. Персефона с восхищением глядит на широкие лакированные перила, с которых так и хочется скатиться.

Прямо над ее головой висит, переливчато сверкая и угрожающе раскачиваясь, огромная люстра. Распахнутые слева двери ведут, кажется, в библиотеку, справа виден коридор и еще какая-то комната. Между лестницами тоже имеется проход, который ведет в глубь дома. А в самом фойе, в разных его точках, застыли взмыленные от работы те самые три пожилые женщины, знакомые ей по вчерашним событиям. Все они такие чумазые, просто ужас. С невинной улыбкой заталкивая что-то в карманы, женщины нестройным хором приветствуют гостью.

Вся комната завалена швабрами, вениками, ведрами с грязной водой, метелками из перьев и банками с полиролью. Посреди фойе лежит гора разномастных тряпок – очевидно, что ведьмы просто побросали их в спешке. Вышеописанный букет с розами стоит в вазе на столике сбоку: от цветов остались лишь обугленные стебли, словно цветы сгорели.

Рут Бейдер Гинзбург рычит на вазу, и Персефона цыкает на нее, судорожно пытаясь вспомнить, какую ведьму как зовут. В сумбуре вчерашних событий девочка успела запомнить лишь имя Квини. Персефоне не хочется показаться невежливой, признавшись, что имен она не запомнила, но будет еще хуже, если она продолжит молчать.

Кажется, пухленькая женщина с короткой стрижкой и ярко-синими глазами поняла, в чем дело, и говорит:

– Мы не успели вчера познакомиться. Я Урсула. А это… – Ведьма указывает на красивую женщину с иссиня-черными волосами. – Это Иезавель. – Затем Квини поворачивается к высокой ведьме с цветами в волосах. – А ее зовут Айви. – После этого Квини указывает в сторону вазы, на которую рычит РБГ, и говорит: – А это Табита.

– М-м-м… – озадаченно мычит Персефона, глядя в пустоту между Урсулой и столиком. – Но там никого нет.

Урсула прикрывает рот ладошкой, а Квини тихо чертыхается.

Из соседней комнаты прилетает ворона и хрипло каркает:

– Какого хрена, Урсула!

18

Воскресенье, 24 октябряДень

Урсула издает сдавленный стон. Ну конечно же, Персефона не может видеть Тэбби в старомодном платье «в горошек» – с толстыми подплечниками и винным пятном на левой груди. Ведь девочка не является ведьмой и не способна узреть среди них призрак, как не увидела его накануне. Перед ее взором – четыре ведьмы и говорящая ворона – явление необычное, конечно, но в природе встречающееся.

И откуда знать Персефоне, что Табита мертва уже тридцать три года и что ее призрак застрял в доме, не в состоянии даже выйти на крыльцо. И что, хотя сестры видят Табиту и чувствуют исходящие от нее сердитые волны, Тэбби может общаться и колдовать только через Виджет, которой скоро стукнет сорок четыре – а это значит, что ей осталось недолго служить проводником между Табитой и живым миром.

Никто не знает, что станет с Табитой, если особняк разрушат. Исчезнет ли она вместе с домом или, будучи привязана к этому месту, продолжит бродить по «Мужской Вселенной», которую отстроят вместо старого дома. Ясно лишь одно – в момент смерти Тэбби силы гравитации приковали ее к себе, отказавшись отпустить в запредельные сферы. Особняк продолжал удерживать Табиту все эти годы несмотря на предательство Урсулы, ибо именно она сыграла роковую роль в судьбе своей сестры.

Все глаза, как и пытливые синие очи Персефоны, устремлены на Урсулу. Взгляд девочки подобен рассекающему лазеру: она стоит, засунув руки в карманы, слегка сутулясь от гнетущей тишины.

Урсула думает свалить все на старческий маразм, отшутиться, но тут на Персефону снисходит понимание ситуации. Теперь она стоит, склонив голову набок и вздернув подбородок, словно набираясь храбрости, и эти движения кажутся удивительно знакомыми. Девочка осторожно делает несколько шагов вперед к тому месту, над которым зависла Виджет (она как раз сидит на плече Табиты). Рут Бейдер Гинзбург тихо и настойчиво рычит, сучит передней лапой и мелко дрожит всем своим тщедушным тельцем.

Персефона подхватывает РБГ на руки и смещает вес тела на другую ногу. Уткнувшись в лоб собаки, она не открывает взгляда от того места, где стоит Табита. Очень странно видеть, как ворона парит в воздухе со сложенными крыльями. Девочка вот-вот пройдет сквозь Табиту, рассердив ее до крайности, но вовремя останавливается.

Урсула глядит то на светловолосую девочку в непомерно большом красном пальто, то на Табиту, на лице которой – смесь презрения и любопытства. Персефона – первая чужачка в их доме с момента той последней вечеринки, после которой Урсула протрубила первую тревогу. Для Табиты эта девочка такая же диковинка, как для той – призрак.

Каждому коллективу время от времени требуется некий разрушитель, который бы вывел вас из зоны комфорта. У наших ведьм таким человеком была Табита. Это она настаивала, что затворничество превращает их в мишени, укрепляя окружающий мир во мнении, что им есть что скрывать, а значит, и стыдиться. Поэтому Табита открывала двери для всех, кто был ей интересен и занимателен.

Поскольку под эти требования не попадал ни один человек из Кричли Хэкл, ей приходилось искать подходящих людей в более отдаленных местах – к счастью, это оказалось не так уж сложно. В тому времени Тэбби уже прославилась как эксперт по диким животным, и со всего мира ей приходили приглашения выступить на какой-нибудь конференции или симпозиуме. И вот во время своих странствий она знакомилась с разного рода удивительными людьми.

В основном она устраивала обычные вечеринки, но последний званый вечер был посвящен пятидесятилетию Табиты, и это было сродни выпуску пара в преддверии грядущих событий, которые запланировали сестры. Список гостей представлял собой эклектичную смесь из циркачей, зоозащитников, заводчиков, ветеринаров, биологов, специалистов по охране природы, егерей, специалистов по дикой природе, людей из индустрии развлечений, – и все они обязательно должны были любить животных – таков был критерий Тэбби при выборе новых друзей.

Урсула вспоминает, как уморительно, по мнению Тэбби, было сделать ведьмачество главной темой вечеринки. «Только представьте – у нас по определению есть весь реквизит, даже никаких усилий не потребуется», – говорила она, добавляя, что это отличный способ замаскировать магию, которую она собиралась использовать на празднике.

Все ведьмы были втянуты в подготовку, и хотя они роптали для виду, будто Тэбби ими помыкает, на самом деле втайне радовались лишней возможности пообщаться с людьми.

У каждой на то была своя причина. Айви, например, любила обмениваться идеями и знаниями – каждый из гостей был ходячей энциклопедией, и у них было чему поучиться. Опять же, если ты любишь фауну, то по определению любишь и флору, так что со многими Айви могла побеседовать о растениях.

Квини хотела заполучить подопытных для своих изобретений. Ведь сестрам надоело терпеть все эти несчастные случаи и взрывы, сопровождавшие каждое новое творение, во многих из которых они не видели смысла. Мол, к чему все это, если можно просто прибегнуть к магии?

Руби любила наряжаться, блистать перед публикой. Она устраивала номера кабаре, песенные выступления, комедийные интерлюдии, танцевальные номера. За один вечер Руби могла сменить несколько костюмов, а еще в совершенстве овладела искусством торжественного спуска по парадной лестнице, иногда используя ее как сцену для выступлений.

Иезавель обожала флирт, соблазнение. Ей хотелось покорить как можно больше мужчин и женщин. На некоторых вечеринках к ней выстраивалась такая длинная очередь из любовников, что гости принимали ее за танец конга.

Что до Урсулы, то ей были интересны людские ауры и гадание по руке, возможность прикоснуться к чужой жизни, порыться в самых темных ее уголках. Она сочувствовала тем, чьи сердца были разбиты, хотя они скрывали боль за хрупкой улыбкой. И тогда она уверяла их, что они смогут превозмочь свое горе и двигаться дальше, что за поворотом их ждет новая любовь. Хотя насчет самой себя она такого сказать не могла.

Итак, ведьмы готовились к пятидесятилетию Табиты. По всему дому они расставили котлы, наполнив их крепким пуншем и наколдовав туман, что клубился и пенился над их магическим напитком. А к потолку взвивались черные воздушные шары: покрытые стразами, они создавали в комнатах иллюзию звездного неба. Крутящиеся серебристые и золотые шары отражали свет плавающих в воздухе тысяч свечей, а над головами туда-сюда со свистом пролетали ведьминские метлы.

Вечеринка была в самом разгаре. Вороненок Виджет (тогда еще она не умела говорить) летала среди гостей, перепрыгивая с одного плеча на другое. Под ногами гостей струились черные коты с желтыми глазами, иногда запрыгивая к кому-нибудь на коленки.

Урсула в наряде гадалки расположилась в библиотеке. Она гадала по руке, по хрустальному шару, по картам Таро или просто наблюдала за людьми. Иезавель, ну вылитая Шер из «Иствикских ведьм», зазывала гостей в свои потайные альковы.

Квини, изображающая злую ведьму из западной страны [40], пребывала в своей стихии, демонстрируя изобретения – например, бесшумный фейерверк (чтобы не распугать питомцев Тэбби) или зигзагообразный полет метлы, вылетавшей на улицу из комнаты Иезавель на третьем этаже.

Айви, переодетая в ведьму Хейзел [41], расположилась с циркачами и устроила соревнование на лучшую татуировку. Руби должна была устроить свое традиционное шоу, и Урсула очень ждала его, но, увы, вместо этого ее подруга предпочла провести время в обнимку со своим ухажером Магнусом.

Парочка устроилась в углу гостиной на диване, что было непросто, учитывая объемное розовое платье Руби.

Диджей, подключившись к переносному бензиновому генератору, все время крутил песню Джорджа Харрисона [42]Got my mind set on you [43], а Руби глаз не могла оторвать от Магнуса, забыв обо всем на свете. Урсула ужасно переживала и была готова плюнуть в самодовольную рожу Магнуса. И вот так весь вечер она украдкой подглядывала за этой сладкой парочкой.

И всех этих людей, нанизывая словно бусы на нитку, объединяла главная красавица бала Тэбби в обтягивающем черном платье, как у Мортиши Аддамс. Отовсюду слышался ее гортанный смех, когда она курсировала от одной компании к другой, и всю ее обвивали и окружали летающие и ползающие животные.

Если вспомнить, сколько жизненной силы она излучала в тот вечер, просто не верится, что уже через три дня Табита окажется мертва.

И сейчас, видя, с какой жадностью Табита разглядывает Персефону, Урсула вдруг понимает, как она изголодалась по общению с людьми. Разве не ужасно – быть когда-то в центре внимания и вдруг стать невидимой.

Персефона закрывает глаза, поднимает свободную руку, ощупывая ею воздух словно в пантомиме. В какой-то момент девочка замирает и говорит:

– Вот тут вроде теплее. – Эти слова вызывают всеобщее удивление. – Раньше я думала, что из-за призраков в комнате должно быть холодно, но в этой точке тепло, как возле огня. Здоровско.

И вдруг происходит невероятное. Все ведьмы видят, как дрогнули вечно поджатые губы Тэбби.

– Я, конечно, слышала, что в поместье есть призраки, – продолжает Персефона, ощупывая воздух и точно обводя рукой контуры Тэбби, – но думала, что будет страшно. А этот – такой дружелюбный.

Квини что-то бессвязно бормочет, рот Табиты изгибается в подобии улыбки. А потом она протягивает руку и гладит Рут Бейдер Гинзбург, которая сразу же перестает дрожать.

– Хорошая собачка, – каркает Виджет. – Просто замечательная собачка.

Вот так, впервые за долгое время, у Табиты появился новый друг.

19

Воскресенье, 24 октября День

– Ведьмы, призраки… – восторженно произносит Персефона, глядя, как Виджет удаляется в библиотеку, сидя, как предполагает девочка, на плече у невидимой Табиты. – Как же здорово.

У Персефоны появляется надежда, что если в этом особняке имеется свой призрак, значит, и в ее доме есть. А ведь раньше она даже помыслить о таком не смела.

Сейчас Персефона думает о том, что надо было раньше бросить вызов отцу. Он запрещал ей приближаться к поместью, повторяя, что его обитательницы опасны и малость не в себе, что ведьмы поклоняются Сатане, так что не стоит их романтизировать. Он даже забрал у Персефоны ее любимую книжку «Открытие Ведьм» [44], а в канун прошлого Нового года не пустил ее колядовать, потому что Персефона нарядилась в костюм Дианы Бишоп [45].

А потом девочка услышала, как отец строит козни у себя в кабинете вместе с этими противными дядьками из городского совета: Джоном Хаторном и Коттоном Мазером, – да, еще с ними был этот чужак Брэд Гедни – прямо-таки отвратный тип. И тогда Персефона поняла, что не может оставаться в стороне и должна помочь ведьмам.

– А как умерла Тэбби? – спрашивает Персефона. – Она что, заболела? – Девочка нервно сглатывает и тихо уточняет: – У нее был рак?

Квини тяжко вздыхает – очень уж болезненная тема.

– Нет, она не болела. Даже наоборот – она была в самом расцвете сил. Никогда прежде я не видела ее столь сияющей и счастливой.

– Но что же произошло?

– Многое пошло не так, – отвечает Квини, и голос ее звучит напряженно. – Начались ужасные события. Порою неважно, какие планы ты строишь. Как ни старайся все предусмотреть, жизнь все равно застанет тебя врасплох, покажет, кто тут главный и какая малость зависит от самого человека. – Персефона молчит, надеясь на продолжение, и Квини говорит: – Так что о подробностях случившегося лучше спрашивать у Тэбби.

– Но почему вы сами не расскажете? – Персефона семенит за Квини, предложившей подняться наверх.

– Если я и в курсе чьей-то истории, это не означает, что у меня есть право ее рассказывать. И порою нужно заслужить честь услышать правду.

Добравшись до второго этажа, они оказываются возле комнаты со стеклянными стенами, заросшей растениями, словно джунгли. Персефона замирает и, открыв рот, вопросительно смотрит на Квини.

– Это оранжерея Айви, – говорит Квини, остановившись возле дверей. – Она потом проведет для тебя экскурсию. Ты любишь растения?

– Ну, не знаю. Наверное. – Персефона пожимает плечами, вспоминая свои чахлые цветочки в горшках. Иные из них умерли – очевидно, из-за токсичной атмосферы в доме.

– Ну, я тоже в этом небольшой специалист. – Голос Квини становится мягче. – Но ты не представляешь, сколько от них бывает пользы.

– У вас такой огромный дом. Сколько же тут комнат? – Персефона разворачивается на пятках, рассматривая все вокруг, представляя, что без сопровождения точно бы тут заблудилась.

‒Так, дай-ка вспомню, – говорит Квини, сосредоточенно морща лоб. Она подводит Персефону к банкетке возле окна для чтения, и обе присаживаются. – Внизу у нас библиотека, кабинет, кухня, столовая, гостиная, ванная, комната гнева и комната ненастья для ритуалов, – перечисляет Квини, загибая пальцы. Персефона даже не успевает спросить про комнату гнева, потому что ведьма продолжает рассказывать: – На этом этаже кроме оранжереи – лаборатория Айви, спальни – Тэбби, Айви и моя, потом две ванные, две кладовки и бильярная.

– Вы имеете в виду бильярдная? – смущенно переспрашивает Персефона.

– Разумеется, нет. – Квини загадочно улыбается. – На третьем этаже – три спальные комнаты для Урсулы, Иезавель и Руби, еще две ванные и секретная комната.

– А что это такое?

– Я не могу сказать, это же секрет, – говорит Квини и подмигивает. – Ну, еще у нас полно всяких кладовок, а в подвале находится моя лаборатория.

– Так у вас целых две лаборатории? – восхищенно спрашивает Персефона.

– Да, но они очень разные. У Айви – обычная химическая лаборатория, где она делает выжимки из растений и готовит свои эликсиры. В cвоей лаборатории я изобретаю. Это, скорее, не лаборатория, а мастерская. – Квини оглядывает дом, словно видит его впервые. – Здесь сосредоточена вся наша жизнь. В этом доме – вся наша сила, он делает нас теми, кто мы есть. И, потеряв его, мы потеряем все.

– Вы так говорите, как будто дом – ваш лучший друг, – осмеливается заметить Персефона.

– О, да, и даже больше, – задумчиво говорит Квини и проводит рукой по стене, словно успокаивая нервную кобылицу. – Он нам и отец, и мать, и друг, и волшебный защитник.

– А почему вы не можете наколдовать столько денег, сколько вам нужно? – спрашивает Персефона, смущенно опустив голову, ибо знает от отца, что вопросы про деньги ставят взрослых в неловкое положение. Сковырнув серо-голубой лак с ногтя на большом пальце, девочка начинает грызть заусенец. – Какой смысл от всех ваших колдовских сил, если вы не можете использовать их для спасения дома?

Квини со вздохом поднимается на ноги:

– Увы, наша магия работает совершенно по-другому. Каждая из нас способна по-своему манипулировать законами физики, но мы не можем наколдовать из воздуха ни деньги, ни золото. Ведь для этого требуется заклинание, на которое наложен запрет. Уж поверь мне, мы пробовали по-другому, но ничего не вышло.

– Тогда пусть вам помогут другие ведьмы, – продолжает Персефона, воодушевленная собственной идеей. – Например, главное правило ВАЮФ гласит…

Квини поднимает руку:

– Снова стоп. Что еще за ВАЮФ?

– Всемирная ассоциация юных феминисток, – поясняет Персефона. – И первое правило гласит, что у нас есть обязательства перед остальными женщинами всей земли. Мы просто обязаны помогать им, чтобы они почувствовали свою силу. Разве не существует некоего ведьминского профсоюза, который занимался бы тем же самым?

– Не думаю. – Квини задумчиво хмурится. – По крайней мере, я о таком не слышала. Конечно, кроме нас где-то есть и другие ведьмы, только никто не додумался организовать профсоюз.

– Для того чтобы связаться друг с другом, вам просто нужен интернет и социальные сети, – бормочет Персефона, засовывая руки в карманы. Она качает головой и подает еще одну идею: – Ну а как насчет женщин из Кричли Хэкл? Я ведь знаю, что они иногда приходят сюда, чтобы погадать на картах Таро или получить всякие снадобья. – Квини бросает на девочку подозрительный взгляд, и та объясняет: – Я прочитала об этом в мамином дневнике. Она там пишет про лечение и наставления. Ясно же, что имеется в виду. Разве все эти женщины не могут вам помочь?

Квини снова печально вздыхает, протягивает руку к стене и отрывает свисающую полоску обоев – так сдирают с тела обгорелую на солнце кожу.

– Когда больше не к кому было обратиться, на протяжении десятилетий местные женщины шли за помощью к нам. Но делать это приходилось под покровом ночи, потому что общаться с ведьмами – все равно что самой быть ведьмой. И если сейчас все они объединятся для нашей защиты, это будет равносильно обращению к магии. Ты же слышала вчера, что сказал преподобный: город придет за нами. Так что руки женщин связаны.

– Но ведь это нечестно! – Персефона дергает себя за тугой завиток, есть у нее такая привычка, когда она волнуется. – Десятками лет пользоваться вашей помощью и никак вас не отблагодарить?

– Невозможно просить у людей то, чего у них нет. – Квини улыбается и отводит руку девочки от волос. Мягко пожав ее ладошку, она говорит: – Вижу, ты человек действия, прямо как я. Не можешь спокойно смотреть на людские проблемы, сразу рвешься в бой. Но у нас уже есть план, как спасти поместье. Поняла? – Персефона кивает, и Квини говорит: – Пойдем, я покажу тебе нашу бильярную, любимую комнату Руби.

– А кто такая Руби? – спрашивает Персефона.

Этот вопрос оказался столь неожиданным, что Квини отдергивает руку, словно ошпаренная.

20

Воскресенье, 24 октября День

– Она была… то есть остается членом нашего сестринства, – говорит Квини.

– Вроде я ее тут не видела. Она что, тоже призрак?

– Нет, Руби пришлось уехать. – Квини говорит медленно, с трудом подбирая слова. Ведь за ними кроется общая боль сестер.

Это случилось много лет назад, когда Руби приняла судьбоносное решение. Конечно же, самую высокую цену заплатили Руби с Табитой, но ведь и остальным пришлось жить с чудовищными последствиями того события. Ее долго не было, но завтра она возвращается.

– Так вот почему вы устроили генеральную уборку. Это из-за нее, да?

– Да. – Квини заставляет себя улыбнуться, хотя улыбка выходит грустной. – Руби всегда была большой эстеткой, любила повсюду видеть свое отражение. – Она со смехом оглядывается вокруг, пытаясь как-то оправдаться перед этим домом и этой девочкой. – За долгие годы мы запустили дом, но не от лени, а потому, что сильно печалились. И вот теперь ради Руби мы стараемся навести лоск.

Остановившись возле двери слева по коридору, Квини нажимает на скрипучую ручку и входит в комнату. Персефона следует за ней и тихо ахает. Вся комната, включая пол и потолок, окрашена в красный цвет. Такое чувство, что они попали в самое сердце дома. Квини вытаскивает из кармана волшебную палочку, направляет ее на настенные светильники и говорит: «Инценде» [46]. Светильники тотчас же загораются веселыми язычками пламени.

– Так вот как вы это делаете! – Персефона пищит от восторга.

Квини умиляет такая детская реакция, но она быстро серьезнеет.

– Послушай, – говорит Квини. Ей не хочется начинать этот разговор, но без него не обойтись. – Мне неприятно просить тебя об этом, потому что со взрослыми, которые просят сохранить тебя какую-нибудь тайну, нужно быть осторожней, но о том, что ты сегодня увидела и услышала, никому нельзя рассказывать.

– Конечно, – кивает Персефона. – Маглы ни фига не смыслят в магическом мире.

– …?

– Да забейте. И будьте спокойны – я нема как рыба.

Квини кивает:

– Благодарю. Просто все это может оказаться для нас слишком опасно. Люди боятся непонятных вещей, а потому способны на самые безрассудные поступки.

Квини ждет, пока девочка осматривается, и вдруг ловит себя на мысли, что ей нравится ее общество. Она до сих пор не понимает, почему Урсула настаивала на необходимости налаживания контакта с Персефоной, но каким-то образом ее видения сбываются. Если она сказала, что нужно «впустить» Персефону, так тому и быть. Квини на собственном опыте убедилась, что нельзя игнорировать видения Урсулы, иначе быть беде.

Все оказалось гораздо проще, чем предполагала Квини. Есть в этой девочке нечто, напоминающее не только ее саму в детстве, но и любую из сестер. Персефона кажется такой же потерянной, как и все они когда-то – хочется ее защитить, схватить за шкирку, как тонущего котенка. Хотя на данный момент Квини просит Персефону защитить их, оградить от беды своим молчанием.

Квини поворачивается к огромному столу, накрытому огромной белой простыней, направляет на него волшебную палочку и произносит: «Вени» [47].

Персефона зачарованно глядит, как простынь срывается со стола и подлетает к ведьме, которая подхватывает ее свободной рукой.

– О господи, с ума сойти можно, – выдыхает Персефона, оборачивается к столу и хмурится. – И все-таки это обычный бильярдный стол, – говорит она.

Квини складывает простынь, направляет на нее волшебную палочку, и простынь исчезает.

– Не совсем, – говорит она, пока Персефона восторгается проделанным волшебством (на то и был расчет). – Посмотри повнимательней.

Девочка обходит стол и пересчитывает лузы: четыре угловые и по одной в середине длинных бортов. Персефона просовывает руку в каждый веревочный мешочек и находит их слишком большими – размером примерно с салатную миску.

Она проводит рукой по алой обивке стола и замечает, что ткань на ощупь жестче, чем обычный войлок. Она изучает ножки стола – их восемь, все они резные и вырезаны вроде бы из черного дерева.

Прежде чем Персефона успевает спросить, Квини объясняет:

– Это сланец.

На столе много горелых отметин, таких же, как и на стенах и даже на потолке, в который, строго над лузами, вмонтированы огромные металлические флипперы, как в пинболе. А на каждой стене закреплено по два баскетбольных кольца с металлическими сетками-держателями: одно – на уровне игровой поверхности, а второе – над столом.

– Стены, потолок и пол обработаны огнеупорным составом, – поясняет Квини.

– А где шары и кии? – спрашивает Персефона.

– Их нет. Мы используем волшебные палочки и шаровую молнию.

В углу комнаты расположена чугунная печь в форме пирамиды, на настенной вешалке висит с десяток кольчужных перчаток и масок.

Взмахом волшебной палочки Квини очищает комнату от пыли и паутины, щелчком пальцев отодвигает огнеупорные занавески и открывает створки окон, чтобы проветрить комнату.

– Это любимая игра Руби, но она так и не уговорила Урсулу поиграть с ней. Так что это была только наша с Руби забава – в особо трудные дни мы так спускали пар. Руби всегда меня обыгрывала. Отсюда я получила вот это. – Квини задирает рукав, демонстрируя шрам необычной формы.

– Кошмар, – говорит Персефона, склонив голову набок. – Очень напоминает Мардж Симпсон.

– Кого?

– Да ладно, забейте, – смеется Персефона и тыкает в экран телефона, наводя справки. – Ага, «бильярная система». Так вот почему ваша игра называется бильяр [48]? Потому что от полученных травм типа начинает подташнивать?

– Точно, – смеется Квини. – Она еще известна как игра «Львиное сердце». Тут нельзя играть вполсилы, просто не получится. Чтобы победить, нужно выложиться по полной. – Квини гладит поверхность стола, словно приветствуя старого друга. – Я не была тут с тех пор, как уехала Руби, так что совсем потеряла форму. Ну и опять же, мы обе здорово постарели. Хотя кто его знает… – задумчиво прибавляет Квини. – Может быть, мы и тряхнем стариной, когда она вер– нется.

Да-да, сразу же после того, как Руби спасет нас от краха.

Персефона чувствует, что за словами Квини скрывается какая-то боль. Хотя ведьма ничего не озвучивает, эта боль сквозит в каждом ее слове. Персефона точно это знает, так как научилась вслушиваться в тишину между фраз – ведь именно там, казалось бы, на самом виду, прячутся самые главные истины. Взять хотя бы ее отца: он только и делает, что отмалчивается, редко и неохотно отвечая на вопросы, прожигающие ей грудную клетку и лишающие сна.

Эта девочка уже успела понять, что взрослые вообще очень странно выражают свои эмоции. Например, запотевший стакан, полный виски и оставляющий после себя влажный круглый след, появляется каждый год в один и тот же день и может означать важное воспоминание. В результате этого многократного вспоминания в полировку стола уже въелось множество таких кружков, похожих на переплетающиеся кольца Мелеро [49].

Но есть и другое кольцо, которое на пальце: если его снять после долгого ношения, на коже остается белесый след, и кожа становится нежной и беззащитной, как у новорожденного белого мышонка. И еще Персефона знает про издаваемые средь ночи сдавленные звуки – протяжные, высокие, похожие не на слова, а на свист сбрасываемого скороваркой пара. Так звучит плач без слез, а отсутствие слез не означает отсутствие боли, а очень даже наоборот.

Ну да ладно. По крайней мере, их подруга Руби возвращается, хоть так. Ведь возвращаются не все.

Пытаясь разобраться во всем этом, Персефона спрашивает:

– И где же была Руби все это время?

Квини вздыхает, опуская плечи:

– В тюрьме. Она была в тюрьме.

Гримуар поместья Муншайн

Волшебный компресс от ожогов. Рецепт Айви

Ингредиенты:

1 ст. л. сушеной ромашки

1 ст. л. сушеной календулы

1 ст. л. сока алоэ вера

2 чашки воды

Утварь:

Медный чайник или большой котелок с тяжелым дном

Кухонное полотенце

Марля

Чаша

Деревянная ложка

Способ приготовления:

Вскипятите воду в медном чайнике или котелке с тяжелым дном. Смешайте в чаше травы и залейте кипятком. Накройте кухонным полотенцем и дайте настояться 10 минут. Пока чай заваривается, возносите благодарность Богине за ее щедрость, попутно посылая проклятия в адрес того, что имело наглость стать причиной вашего ожога.

Напоминайте себе:

Лучше локально обжечься, чем быть сожженной на костре.

Опустите в смесь марлю, помешивая ее деревянной ложкой так, чтобы она вся пропиталась смесью. Выжмите марлю и приложите к больному месту на 10 минут.

21

Понедельник, 25 октября День

Урсула и Квини припарковались у тюремных ворот в своем черном «Кадиллаке-кабриолете» 1947 года. Машина эта столь огромна, что скорее напоминает круизный лайнер. Урсула все время смотрит на часы, уже решив, что минутная стрелка сломалась. Она словно стоит на месте, и по-прежнему остается ждать еще десять минут.

В животе словно свился клубок змей, тревога сменяется страхом, надежда – чувством вины. Урсула все время боится, как бы ее не стошнило: наверное, сейчас цвет ее лица ближе к зеленому цвету ее брючного костюма. Она вырядилась ради красоты и уж точно не по погоде – стоит поздний октябрь, но по-зимнему холодно. А она в этом зеленом блестящем костюме. Руби всегда говорила, что ей идет этот цвет.

Урсула даже нанесла макияж – в этом ей помогла Иезавель, потому что у самой Урсулы нет косметики – она перестала краситься с того самого дня, как Руби увели в наручниках. Когда сегодня утром она попробовала воспользоваться собственными тенями, они раскрошились в пыль. Удивительное открытие – косметика не хранится тридцать с лишним лет.

А вот Квини плевать на внешний вид. На ней практичный черный балахон на флисовой подкладке. Единственная дань событию – ботинки. Вместо привычных Мартенсов на шнуровке она выбрала сшитую на заказ пару с симпатичным рисуночком (шестеренки и ведьмины узелки). Седые волосы Квини стянуты сзади резинкой, на носу – водительские очки в квадратной оправе.

Квини кидает в рот таблетку от изжоги и барабанит пальцами по рулю, что выдает в ней нервозность.

– Ты точно уверена, что Руби выпустят в двенадцать? – спрашивает она, поглядывая на тюремные ворота.

– Так мне сказали в справочной, – говорит Урсула, проверяя прическу и макияж в зеркале заднего вида.

Не привыкшая к косметике, Урсула пару минут назад потерла глаз и слегка размазала тушь. Она давно не прихорашивалась и совсем забыла, что под кожей, как и под землей, природа и время творят свои незаметные дела. Проходят годы, тектонические плиты постепенно сдвигаются, формируя трещины и расщелины. Вот так и с кожей: лицо становится дряблым, а между морщин собирается пудра, еще сильнее обнажая недостатки, которые ты пыталась скрыть.

Через минуту Квини вдруг спрашивает:

– Как думаешь, не приехал ли кто-нибудь еще за Руби? – Она кивает в сторону черного «Линкольна Навигатора», что подрулил сюда через десять минут после их приезда. Окна машины затонированы, так что лицо сидящего внутри человека разглядеть невозможно.

Урсула тревожно изгибает бровь:

– Кого ты имеешь в виду?

Обеим одновременно приходит мысль, что Магнус, если б мог, точно бы приехал забрать Руби. Но, с другой стороны, если бы не он, Руби не оказалась бы в тюрьме – так что эти два аргумента подобны змее, поедающей собственный хвост.

– Не стоит забывать, что у Руби в тюрьме наверняка появились новые друзья, – говорит Квини. – Ведь она столько лет там просидела, а с нами совсем не общалась.

Урсула вздыхает, пытаясь справиться со страхом, в котором живет последние пару месяцев. Все было бы проще, если б Руби не воспользовалась заклинанием, сделав себя невидимой для Виджет. Из-за этого ворона не смогла проверить, как она там поживает. Также она не позволила сестрам навещать себя.

А ведь они пытались вызволить ее из этой тюрьмы, но Руби и от этого отказалась. Урсула прекрасно помнит ту ночь: как все они строем летели по небу, как метла «Харлей» Квини со спущенной веревочной лестницей зависла над крышей, в которой Айви проделала дыру ровнехонько над камерой Руби.

Руби всего-то надо было подняться по этой веревочной лестнице, и все. Но, вместо того чтобы воспользоваться помощью небесной кавалерии, прилетевшей за тобой, ты зовешь охрану и требуешь, чтобы тебе залатали крышу. Ну каково?

Да, если бы Руби не вела себя так, никто бы сейчас не маялся неведением.

– И все-таки я уверена, что она будет нам рада, – говорит Урсула, на самом деле подразумевая другое: надеюсь, что она будет мне рада.

Ибо разве она, лучшая подруга Руби, самый близкий для нее человек, не ждала ее терпеливо все эти годы? Разве не вычеркивала по утрам в календаре каждую прошедшую ночь, коих было 12 076? Разве она не делала это, зная Руби лучше всех и любя ее сильнее всех? И кто, как не она, оставалась верна Руби, будучи отверженной? Любой другой и думать бы забыл, но только не Урсула.

– Как бы то ни было, все знаки свидетельствуют о том, что сегодня мы увезем ее домой, – говорит Урсула.

– Да, но ты вроде видела какой-то туман, а день стоит ясный, – отвечает Квини, кивая на безоблачное небо.

Пожав плечами, Урсула открывает дверь и выходит из машины. Квини порывается последовать за ней, но Урсула предупредительно поднимает руку и мотает головой. Квини вроде бы понимает, в чем дело. Или, по крайней мере, уважает эмоции сестры. Откинувшись со вздохом на сиденье, она отстукивает на руле ритм The Shoop Shoop Song [50], временно забыв про свой артрит.

Урсула подходит ближе к воротам, обдуваемая ветром. Проходив последние тридцать три года в балахонах, Урсула чувствует себя непривычно в костюме. Безразмерные платья дают столько свободы в движеньях: неудивительно, что там, где кучкуются престарелые женщины, редко увидишь обтягивающую одежду, предполагающую наличие лифчика. О, нет – пожилые предпочитают легкие восточные платья из марлевки или струящиеся туники в стиле муу-муу [51].

Но, конечно же, Руби не стала бы стареть, капитулируя перед возрастом, как Урсула.

Руби всегда старалась соответствовать. Удобство для нее было на последнем месте – она предпочитала стиль. Урсула не хочет, чтобы Руби увидела, как она сдалась, расползлась как студень. Жизненный девиз Руби вполне можно было отыскать в поэзии Дилана Томаса [52]: В такую ночь не уходи безропотно и робко.

Именно так старела бы Руби, если б ее не заточили в тюрьму на долгие и долгие годы. Кто знает, как отразилось на ней заключение? В первые годы Урсула пересылала для нее передачки с масками для лица и лосьонами, которые специально готовила для нее Айви. Но когда и двенадцатая посылка вернулась обратно, Урсула сдалась.

Осталась ли Руби верна своей клятве, превратив процесс старения в эпически прекрасное и стильное действо? Возможно ли такое в исправительном учреждении, да еще и подобного рода? Это самое последнее место, куда ее стоило отсылать.

Вдруг ворота с жужжанием приходят в движение, и Урсула выходит из состояния задумчивости. Кто-то шагает по дорожке в сторону ворот, сжимая в руке небольшую сумку.

И в Урсуле подобно девятому валу нарастает тревога. Так вода убегает от берега, чтобы напитать собою накатывающуюся волну, готовую вздыбиться и обрушиться на песок. Это как вздох перед криком души от острой как бритва мысли, проникающей в самую суть вещей. Что, если все эти годы Руби презирала ее, зная, что она, Урсула, натворила?

Если так, то кто сказал ей об этом? Кто-то из сестер? Урсула поворачивает голову и глядит на Квини. Но не она же?

22

Понедельник, 25 октября День

Квини видит, как Урсула делает пару неуверенных шагов к воротам, словно она только что научилась ходить. Знает ли Урсула всю правду о себе? Осознает ли она, что влюблена в Руби? Ведь так было всегда – возможно, с того самого первого дня, когда Урсула впервые увидела Руби.

Любовь – подлое животное, – думает Квини. – Даже более подлое и капризное, чем охваченные ею смертные. Любовь подобна молнии, которая может вдруг ударить с неба, на котором нет ни единого облачка. Или она, словно бейсбольный мяч, может разбить тебе коленную чашечку в самый разгар праздника в честь твоего дня рождения. Конечно же любовь может быть и прекрасной, обогащая собой человека, а не уродуя его, но не всем дарована такая карма.

Любовь же Урсулы была подобна ножу, впившемуся в ахиллесово сухожилие. И как же больно было сестрам наблюдать все это.

Квини видит, как напряглась сейчас Урсула, словно готовясь к отражению атаки. Квини хотела бы отвернуться, но не может, так сильно это зрелище завораживает. Ибо некоторые истории столь эпичны и значимы, что втягивают в свою орбиту и остальных. Как, например, сейчас. Квини знает, что эта сценка, в которой она всего лишь зритель, оставит отпечаток в ее мозгу подобно метеору, расчищающему для себя пространство на месте падения.

Вряд ли бы что-то изменилось, если бы сестры сказали что-нибудьУрсуле, когда им с Руби было по тринадцать лет. С какой грустью глядела Урсула, как Руби обклеивает стены своей комнаты постерами с Кларком Гейблом [53], Кэри Грантом [54] и Хамфри Богартом [55]. А потом, когда обеим исполнилось восемнадцать, как разрывалось сердце Урсулы, когда Руби без умолку трещала про свою первую любовь – Брендана Фишера, красивого мальчика, с которым она разговорилась в автокинотеатре в соседнем городке.

И надо ли было оттаскивать Урсулу от Руби, когда они, двадцатипятилетние, все еще спали в одной кровати, сплетясь телами подобно веточкам виноградной лозы, с той лишь разницей, что одна из них делала это с какой-то особенной страстью. А когда им было по тридцать, Урсула отвергла предложение руки и сердца, сказав ухажеру, что ее сердце принадлежит другому человеку.

Хотя сестры всегда были за честный разговор друг с другом, грубого вмешательства они не приветствовали. Обратись к ним Урсула за советом, они дали бы этот совет со всей присущей им нежностью и любовью. Но Урсула ни о чем не спрашивала – очевидно зная, что ей скажут. Порою мы требуем от жизни лишь одного – не ломать шарады, которые мы сами же и нагромоздили, не бить зеркала, между которыми мечется наше искаженное представление о реальности.

Между тем человеческая фигурка подходит все ближе к воротам, и тут у Квини возникает неприятное ощущение, будто за ней следят. Оторвав взгляд от Руби, Квини обводит глазами парковку и замечает, что заднее стекло «Линкольна Навигатора» слегка опущено. Квини глядит поверх очков, и у нее перехватывает дыхание.

Она никогда не видела человека, который сейчас за ней подглядывает, но все равно знает, кто это. Брэд Гедни ужасно похож и на своего отца, и на дедушку. Его исхудалое лицо лишено мышц и жира: оно – как череп, обтянутый кожей. Еще на ум приходит сравнение со скатертью, накинутой на обшарпанный стол.

Его глаза навыкате блестят, как у лихорадочного больного, но Квини знает, что это глаза фанатика – она уже видела этот взгляд у старших Гедни. Одна бровь этого человека рассечена шрамом, придавая лицу вечно удивленное выражение.

Гедни едва заметно кивает Квини, словно не желая тратить на нее ни толики своей энергии. И тут, вздрогнув, она вспоминает, как однажды нашла свой кабинет в полном беспорядке – кто-то хорошо порылся у нее в столе. А через пару месяцев она обнаружила на первом этаже следы от обуви, измазанной в саже.

Может, в дом забирался этот самый Брэд Гедни? От этой мысли по телу Квини пробегает дрожь.

Довольный произведенным эффектом, Гедни поднимает стекло, и «Навигатор» трогается с места.

23

Понедельник, 25 октября День

Урсула смотрит сквозь сетчатое ограждение и видит человека с небольшой сумкой, человека, который не может быть Руби. Откуда эти короткие седые волосы, впалые щеки и щетина на круглом подбородке?

Урсула внимательно вглядывается и узнает контуры плеч, посадку склоненной набок головы. Теперь нет никаких сомнений, что эта одинокая фигура и есть Руби. И при этом – узкие мальчишеские бедра, брюки, мужская рубашка и плоская грудь.

Руби уже вышла за пределы Дейтоновского исправительного учреждения для мужчин, и Урсулу пронзает мысль: Ах, Руби. Что-то надламывается в ней, словно трещины в глыбе льда.

Руби выглядит как старик – именно так ее и воспринимают остальные. И те, кто приговорил ее к многолетнему заточению среди мужчин, полагали точно так же.

Это душераздирающее зрелище – видеть Руби такой. Все равно что подловить человека обнаженным, когда он особенно беспомощен. И дело не только в том, что Руби выдает себя за мужчину (до трагических событий она с тем же рвением старалась оставаться женщиной). Ко всему прочему, Руби выглядит ужасно растрепанной. Какое вопиющее нарушение личного пространства – ведь она никогда, сколько Урсула ее знает, не позволяла себе показаться на людях в подобном виде.

В памяти Урсулы сразу же всплывает картинка из детства: на следующий день после своего приезда шестилетняя Руби сидит на полу своей комнаты напротив Урсулы и вытаскивает из сундука викторианских кукол – этот сундук Мирабель притащила для девочек с чердака.

– Гляди, какие у нее волосы. – Руби тянется к одной из кукол. – Прямо как у меня.

Руби расчесывает кукле огненно-рыжие кудри крошечной расческой, а Урсула зачарованно смотрит на нее, удивляясь, что эта девочка – точное подобие куклы с фарфоровым лицом. Сама Урсула, крепко сбитая и курносая, не обладала такой нежной красотой. По сравнению с Руби она была простушкой – скорее, пахотная лошадка, чем выставочная пони.

Урсула любовалась длинными ресницами Руби, губками бантиком, лицом с россыпью премилых веснушек. Но Урсула вовсе не завидовала ей, как можно было бы предположить. Напротив, она прониклась ее изяществом и утонченностью, получив все это от Руби в результате их дружбы. Урсула гордилась тем, что они вместе, и купалась в лучах света, исходящего от нее.

И вдруг, в какой-то момент, когда Руби достала из сундука чепчик, чтобы надеть его на куклу, случилось невероятное. Руби замерцала, словно мираж, и в следующее мгновение перестала быть девочкой.

Вместо нее на ковре сидел светлокожий, веснушчатый, рыжеволосый мальчик. На нем было платье Руби, только длинные кудри укоротились, а черты лица стали более грубыми, мальчишескими.

У Урсулы челюсть отвисла от удивления, а мальчик, заметив это, внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь оценить ее реакцию, словно проверял ее на прочность. Поняв, что Урсула не собирается кричать или биться в истерике, мальчик поменял чепчик на белую ленту, чтобы подвязать кукле волосы.

– Со мной иногда такое бывает, – просто сказал он.

Урсула не знала, как к этому относиться. Перед ней по-прежнему ее подружка или какой-то другой человек?

– Это ты, Руби?

– Да, – ответил мальчик. – Это я, и я немного побуду мальчиком, пока не превращусь обратно.

– Обратно? – в замешательстве переспросила Урсула, пытаясь осознать происходящее.

И тогда Руби все рассказала. Как родилась в теле мальчика, но при желании могла превращаться и в девочку. Это случалось довольно частно, но не всегда, так как в иные дни Руби ради баловства нравилось быть мальчиком. Руби росла, становясь сильнее с каждым годом, и все дольше могла оставаться девочкой. Подобное преображение стало удаваться ей на несколько дней подряд, а то и больше.

Потом Гарнет, мать Руби, погибла в автомобильной аварии, и ребенка забрал к себе дедушка, единственный их родственник. Руби его прежде не видела, так как Гарнет не поддерживала с ним отношений. Дедушка Хэнк не разрешал называть себя дедушкой, полагая, будто Гарнет не его дочь. Он вбил себе в голову, что его жена завела интрижку с коммивояжером, отчего на свет и родилось такое чудо в перьях – девочка с огненно-рыжими волосами и бледной кожей, хотя сам Хэнк был красным как рак.

Судя по тому, какие опасливые взгляды он бросал на Руби, он и ее считал странной. В глазах человека, неспособного воспринимать мир во всем его богатстве красок, странность являлась плохим качеством. И поскольку Хэнк старался не находиться с Руби в одной комнате, ей дольше месяца удавалось скрывать свой талант преображения. Но однажды все это раскрылось, и Хэнк, пройдя с Руби пятьдесят миль, оставил ее на крыльце приюта для мальчиков, приколов к ее пижаме записку: «Заберите это. С ним что-то не так».

– Знаешь, я даже рада, – сказала Руби Урсуле, стряхивая с себя мысли о сиротской доле. – Хэнк все равно был ужасным человеком.

Через два дня Руби выгнали из приюта. Просто утром она проснулась девочкой, испугав воспитательницу. Та подумала, что девочка проникла в спальню, чтобы испробовать кровати, словно сказочная Златовласка.

– Других таких, как я, там не было, – расстроенно поведала Руби. – Дети в основном скучные – они либо мальчики, либо девочки.

Урсуле не хотелось, чтобы и ее считали скучной.

– Я просто девочка, – сказала она, – зато я могу видеть то, чего не видят другие.

– Правда? Например? – оживилась Руби.

– Я всегда вижу, когда приближаются плохие люди, – пояснила Урсула. Положив в сундук темноволосую куклу, она взяла светловолосую. – Иногда предугадываю появление хороших людей – таких как ты, например.

– А сейчас ты что-нибудь видишь? – спросила Руби и порылась в сундучке в поисках игрушечной сумочки.

– Нет, – со вздохом ответила Урсула. – У меня не получается по заказу. Оно происходит само по себе.

– Со мной точно так же, – призналась Руби. – Если мне грустно, я не могу надолго оставаться девочкой. – Руби с тревогой взглянула на Урсулу. – А если Мирабель узнает, она не отошлет меня обратно в мальчишеский приют?

Урсула жила в доме всего на один день дольше Руби, так что не могла знать, как поступит Мирабель. Но понимала, что лучше не рисковать.

– Ты когда сможешь перепревратиться? – спросила она.

– На это потребуется день, а может, и меньше, если только я смогу думать о хорошем.

– Тогда я тебе помогу, – сказала Урсула, отложив куклу и сосредоточившись на Руби. – Что делает тебя счастли– вой?

Руби призадумалась, а потом ответила:

– Я люблю музыку, люблю петь и танцевать.

– Ладно, – сказала Урсула, уже зная, как следует поступить. – Оставайся тут, я скоро вернусь.

Через полчаса уговоров Мирабель согласилась перетащить в комнату Урсулы громоздкий граммофон. Она хоть и не была уверена, что можно доверить ребенку такое дорогое устройство, но сдалась, узнав, что граммофон нужен Урсуле ради Руби, которую музыка делает счастливой.

Когда граммофон был водружен на письменный стол Урсулы, Мирабель объяснила ей, как заводить его при помощи ручки, а потом вручила пластинки с записями Бинга Кросби [56], Фреда Астера [57], Билли Холлидей [58] и Фэтса Уоллера [59], показав, как вытаскивать их из конвертов – аккуратно, держа за края, и так же аккуратно укладывать на круг, чтобы не поцарапать об иглу.

Когда Мирабель ушла, Урсула накрыла Руби одеялом, перевела к себе в комнату и поставила ей песню Фэтса Уоллера «Лгать грешно». И уже через минуту Руби радостно затрясла попой, одеяло свалилось на пол, и дети визжали от восторга и танцевали. Они прослушали пластинку несколько раз и отплясывали так, что комната ходила ходуном.

Уже через рекордные двенадцать часов Руби снова превратилась в девочку. А когда позднее Мирабель прознала про их секрет, то беспокоиться было не о чем.

Сколько Урсула помнила Руби, та всегда сочетала в себе эти две ипостаси, как и весь промежуточный спектр своей личности. Она была хамелеоном, способным произвольно менять облик без ущерба для собственной психики и при полном приятии и понимании со стороны их маленького коллектива.

Руби могла быть кем угодно: крупным темноволосым брюнетом или тонкокостным блондином, рыжеволосой, с плавными формами женщиной или эльфом с зелеными волосами, андрогином или вовсе бесполым существом, – и при этом она всегда оставалась цельной и очень стильной.

И вот теперь она перед ними – неухоженная, неопрятная, опустившаяся.

Ах, Руби. Что они сделали с тобой? – думает Урсула и часто моргает, чтобы не расплакаться. Она ждала этого момента тридцать три года и вот наконец дождалась. Ужас сковывает дыхание, и Урсула боится, что вот-вот грохнется в обморок.

Как воспримет ее Руби после всего случившегося? Вдруг она проклянет ее, прогонит прочь? Или просто промолчит, проигнорирует?

Неожиданно для Урсулы Руби оглядывается, словно ища на парковке кого-то еще. Наконец она замечает Урсулу и идет к ней. Остановившись, она улыбается, протягивает руку и ощупывает лицо Урсулы, от счастья та готова заплакать. Может, все-таки Руби простила ее, даровала ей отпущение грехов, чего она, Урсула, конечно, не заслуживает.

– Руби, – шепчет Урсула, вкладывая в это имя всю свою любовь. – Ах, Руби, как мне тебя не хватало.

Руби проводит пальцем по подбородку Урсулы, словно ощупывая край обшарпанной фотографии. Она улыбается, но затем убирает руку, и ее взгляд затуманивается. Она крепко прижимает к себе сумку, словно прикрываясь ею как щитом.

– Ах, простите, – говорит она, неуверенно нахмурив брови. – Мы с вами знакомы?

24

Понедельник, 25 октября День

Иезавель меряет шагами фойе, прокладывая себе тропинку от библиотеки, мимо парадной лестницы, до кабинета Квини и обратно. При этом она сердито поглядывает на отмытый до блеска дом, который, на ее вкус, выглядит теперь совсем уж неприлично.

Вчера, как настояла Квини, они тут все терли и мыли. В результате многочасовой уборки пауки были вынуждены свернуть паутину и отправиться куда-нибудь подальше. С помощью заговоров ведьмы вернули на место оторванные обои, поколдовали с сыростью и плесенью, все подсушив и подвергнув процедуре омоложения.

Иезавель терпеть такого не может – ей больше по душе атмосфера благородного увядания. Все это делалось ради Руби, но Иезавель уверена, что и ей такое не понравится. Пусть Урсула для Руби – самый близкий друг, зато на пару с Иезавель они много и от души безобразничали. Обе они несколько выпадали из коллектива, за что и симпатизировали друг другу, предаваясь невинному хулиганству и искренне поддерживая всякого рода бунтарство (это касалось и людей вообще, и того, что они творили с домом).

Только теперь, когда Руби возвращается, чтобы спасти их всех, спасти поместье, Иезавель вдруг понимает, как скучала по этой дружбе, по родственной душе. Понимает важность их отношений. Что уж там говорить – без Руби Иезавель совсем потерялась: она была для нее зеркалом, в которое всегда можно было посмотреться и понять, кто ты такая.

Нет, конечно, все эти годы Иезавель старалась поддерживать в сестрах бодрость духа. Она устраивала распитие коктейлей, купание голышом, а еще всякие ведьминские шалости в лесу во время солнцестояния, равноденствия и полнолуний. А несколько месяцев назад Иезавель настропалила всех поиграть вечером в покер на раздевание. Правда, все кончилось не очень хорошо: Айви простыла, а Квини чуть не сгорела, так как сидела слишком близко к камину.

Нет, стареть благопристойно – это скука смертная. Нужно стареть с огоньком, так чтоб дым столбом, и тогда будет чем гордиться. И теперь, когда Руби возвращается, Иезавель мечтает встряхнуться, заново открыть в себе бунтарку, которой надоела рутина. Разве их жизнь не превратилась в хорошо отрепетированную пьесу, когда все выходы заранее расписаны, каждый знает назубок свою роль и ни в коем случае не отходит от сценария?

И еще: Руби – единственный человек, способный освободить Иезавель от назойливых мыслей про Артемиса. Этих бесконечных, мешающих ей жить фантазий о том, чтобы первый раз в жизни по-настоящему полюбить мужчину. Взять хотя бы, чем обернулась великая любовь для Руби, когда она ослабила бдительность, поверив в счастливый конец.

Прервав размышления Иезавель, по лестнице в фойе поспешно сбегает Айви. Как всегда после работы в оранжерее она выглядит черт-те как: балахон в мульче, на переносице красуются черные полосы – оттого, что она постоянно поправляет грязными руками очки. Сегодня седые волосы Айви украшены не привычными темно-розовыми камелиями, а пурпурными орхидеями – любимыми цветами Руби.

– Кажется, машина подъехала? – Айви вытягивает шею, прислушиваясь.

– Да нет вроде. – На всякий случай Иезавель поправляет свой кожаный лиф на шнуровке и открывает дверь, чтобы проверить. Никого не увидев, она со вздохом закрывает ее.

Из библиотеки к ним выходит Табита. Она шевелит губами, но, конечно же, услышать ее невозможно. Ведьмы машинально поворачиваются к Виджет, которая, предваряя появление своей хозяйки, уже уселась на жердочке.

– А вдруг что-то случилось? – сипло произносит ворона. – Вдруг она не приедет?

– Урсула утром снова гадала на картах, и они опять сказали то же самое, – отвечает Айви, считая тему исчерпанной.

– Может, я и ошибаюсь, – говорит Иезавель, – но вам не кажется, что в последнее время Урсула какая-то не такая?

– Какая не такая? – хмурится Айви.

Облизнув палец, Иезавель стирает грязь с ее носа.

– Ну, как будто она не в своей тарелке. Она пропустила два проникновения в наш дом, а когда в субботу протрубила тревогу, то опять что-то недоговаривала. Вам не кажется, что она стала с нами не очень-то откровенна?

Иезавель явно попала в точку, потому что Айви не набрасывается на нее с возражениями. Она хочет сказать что-то, но с улицы доносится шуршание шин и урчание мотора, характерное только для их «Кадиллака».

– Это они! – вскрикивает Иезавель.

Стороны треугольника с тремя женщинами, составляющими его углы, начинают потрескивать, воздух буквально наэлектризован эмоциями. Давно такого не было, и женщины обмениваются улыбками. Улыбается даже Тэбби, обычно распространяющая вокруг себя волны негатива, – это только Виджет озвучивает ее мысли милыми фразочками.

Преисполненные порыва, тем не менее все остаются на местах. Виджет тоже замерла – ее глаза кажутся черными блестящими бусинками, пришитыми к плюмажу на бальном наряде.

Все присутствующие прекрасно понимают, что, когда кто-то уходит, в памяти сохраняется та, былая картинка – подобно полароидному снимку, на котором каждый человек остается таким, каким он был на тот момент.

Но время неумолимо, и ничто не остается незыблемым – ни горы, ни береговые линии и уж тем более люди. И почти всегда, когда кто-то возвращается, он уже не тот, что прежде. Равно как и те, что остались ждать – они также подвергаются эрозии. Всего на свете касается патина времени, даже если человек простоял все эти годы на старом месте. И больше всего трансформации подвергаются те, кто чувствовал себя брошенными и покинутыми.

Тридцать три года назад, до того, когда все пошло наперекосяк, все женщины твердо верили в надежность своих сестринских уз. А потом была застрелена Тэбби, а Руби увели в наручниках. Она так убивалась, пытаясь прорваться к двум мертвым телам под простынями, которые санитары загружали в «Скорую». Крепкие, как цепи, узы на поверку оказались хлипкими, как паутина, которую можно смахнуть одним движением руки.

– Как думаете – сильно на ней отразилась тюрьма? – спрашивает Иезавель.

– Понятия не имею, но скоро узнаем. – Голос Айви дрожит, а у Иезавель от волнения подкашиваются ноги.

Да, Руби вернулась, но Иезавель чувствует, что произошло что-то необратимое. Именно поэтому всех обуял ужас. Возможно, потеря поместья из-за Брэда Гедни и его приспешников ничто по сравнению с утратой их сестринства, а значит, и самих себя.

Богиня тому свидетельница – больше всех уже пострадали Руби с Табитой, но то ли еще будет.

Гримуар поместья Муншайн

Натуральный лубрикант «Богиня любви», рецепт Иезавель

Ингредиенты:

1/4 чашки фракционированного органического кокосового масла

1/4 чашки сока алоэ

6 капель эфирного масла иланг-иланг

2 капли эфирного масла черного перца

2 капли эфирного масла мяты перечной

2 капли облепихового масла

Утварь:

Стеклянная банка

Способ приготовления:

Поместите все ингредиенты в стеклянную банку и хорошенько встряхните. Держите в спальне под рукой. Используйте по желанию в момент любовной близости или эротического массажа.

Горячий мой вам совет: подуйте на лубрикант, тогда он возымеет покалывающее действие. (Вы потом точно будете благодарить меня за подсказку.)

25

Понедельник, 25 октября День

Тридцать три долгих года Табита ждала извинений. Во всех умных книгах говорится, что призраки остаются на земле из-за сотворенной над ними несправедливости. Табита уверена, что именно ожидание заветных, освобождающих слов и приковало ее к особняку – она даже не может уйти в лес, чтобы обрести покой среди своих любимых животных. Но, возможно, сегодня настал тот самый день, когда благодаря заветным словам придут отмщение и свобода.

Кроме слов больше ничего не поможет, она уже пробовала. Табита не знает, почему с последним вздохом она была возвращена в дом. Она помнит трассирующие огоньки, прокладывающие ей путь на небо, помнит, как изо всех сил старалась уйти. И потом, после смерти, оказавшись в доме, стоило ей шагнуть за порог, как внешний мир, подобно огромной зефирке, мягко запихивал ее обратно. Невозможно умереть, если ты уже умерла. Сколько ни кидайся вниз с лестницы, сколько ни играй с огнем – ничего не поможет.

Вдруг сегодня получится.

А может, и нет.

Табита стоит одна в фойе, и уже по тому, как метнулись на крыльцо Иезавель с Айви и по их дальнейшей реакции, она понимает: что-то пошло не так. Радостное воркование сестер сменилось удивленными вскриками, а потом стало до тревожного тихо, словно сестры оторопели.

Неужели Руби так изменилась? Неужели сестры так шокированы, увидев ее? Очень скоро Табита и сама все поймет.

Первой входит Руби, и Тэбби не сразу ее узнает. Вот уж не ожидала увидеть перед собой седого старика. Но даже сейчас Тэбби не в состоянии думать о Руби в категориях мужского начала, несмотря на эту щетину, кустистые брови и волоски, торчащие из носа и ушей. Ведь Руби это… просто Руби.

Следом за Руби входит ошарашенная Иезавель, а потом Айви, она хмурится. Лица Квини и Урсулы не выражают ничего, кроме ошеломления контуженных.

– А вот и наша именинница, – восклицает Руби при виде Табиты. Она подбегает к ней и хочет обнять. Она не замечает, что ее руки смыкаются, не наткнувшись на физическое тело. А потом удивленно оглядывает комнату.

– Но мы же хотели тут все украсить, скоро придут гости, – говорит она.

‒Какого хрена ты несешь? – огрызается Табита.

– О чем ты, Руби? – каркает Виджет, нервно дергая головой.

– О, ты научила ее говорить, – радостно говорит Руби и хлопает в ладоши. – Какая же ты умница! Да-да, ты ведь хотела успеть до праздника. – Руби оборачивается к остальным, театрально прижимая руки к груди. – У меня приготовлено великолепное платье на сегодня, Магнусу понравится.

Тэбби сейчас подобна брошенному за борт якорю, когда корабль вдруг перестает плыть. Она понимает, что произошло. Каким-то неизъяснимым образом память Руби отбросила ее в день празднования пятидесятилетия Табиты, после чего ее саму арестовали, а Табиту убили. Не дико ли притворяться, будто все они живут в событии, случившемся тридцать три года назад?

Более того, у Табиты это не вызывает ничего, кроме гнева, потому что тот праздник стал последним в ее жизни.

Знай она, что умрет через три дня, то не сидела бы тогда на диете, чтобы влезть в облегающее платье. А на празднике ела бы все подряд, наслаждаясь вкусом каждого блюда, перекатывая во рту сладкое и кислое, острое и соленое. И много бы пила, позволила бы себе несколько бокалов шампанского, так приятно щекочущего нёбо, оседая пузырьками на языке.

Знай Табита, что это последние дни, когда ей доступны живые ощущения, она ценила бы каждое мгновение, сталкиваясь с чьим-то теплым телом в толпе гостей. Она бы прикасалась к людям, бесконечное количество раз прокатилась бы на канатной дороге Квини, чтобы ветер ласкал лицо, теребил волосы. А еще она бы отпустила руки и плюхнулась в холодную ноябрьскую воду, сотрясаясь в зябком экстазе, так чтобы зубы стучали, отбивая радостную чечетку.

Но она не могла знать.

В том-то и состоит хитрость смерти – она тихо подкрадывается к тебе сквозь высокую траву, оставаясь невидимой до самого последнего момента, когда она сделает прыжок и выпустит когти. А ты и знать не знаешь, что смерть близко, думаешь, будто у тебя еще полно времени, чтобы радостно орать, танцевать, смеяться и есть, пить вино, купаться и заниматься любовью.

И вдруг приходит Руби, ставшая причиной ее преждевременной смерти, и она ведет себя так, будто ничего не случилось, заставляя Тэбби сомневаться, доверившись глупой надежде, будто все это было каким-то длинным, страшным сном, и вот наконец она проснулась.

Но по лицам остальных сестер Табита понимает, что это не она, а Руби потеряла связь с реальностью. Квини скорбно поджала губы, а Айви стоит, тихо заламывая руки. Глаза Урсулы затуманены слезами, а на губах Иезавель играет кривая улыбка, словно она и хотела бы, чтобы кто-то разрядил атмосферу какой-нибудь шуткой, но знает, что этого не произойдет.

Чувствуя всеобщее смятение, Руби отворачивается от Табиты и смотрит на остальных женщин.

– Что? Почему вы все так смотрите на меня? – Она шмыгает носом и вытирает его салфеткой. – У меня что, козявка торчит?

Судорожно сглотнув, Айви натужно улыбается и пытается взять ситуацию под контроль:

– Нет, дорогая. Ты как всегда великолепна. – От волнения голос ее звучит хрипло.

И Руби улыбается своей лучезарной, такой знакомой улыбкой, по которой все так сильно соскучились, и никто не хочет расстраивать ее. Все поворачиваются к Урсуле. Та делает шаг вперед и берет Руби за руку. Обойдя сестер, Иезавель берет Руби за вторую руку.

– Пора открыть твою комнату, – говорит Квини и, держа перед собой искусной выделки ключ, поднимается вслед за Айви по лестнице, а за ними другие сестры ведут Руби.

Табита так расстроена, что думает удалиться в библиотеку, но в том, что они снова вместе, есть что-то чудесное, волшебное. Четверо из них двигаются подагрически скованно, кожа их покрыта печеночными пятнами. В каждом их суставе предается зимней спячке старость, и весна уже никогда не наступит. Пятая – мертва, а шестая настолько переменилась, что узнать ее могут разве что сами сестры. Все они уже не такие, какими были тридцать три года назад, но ведь так и должно быть.

Сейчас достаточно того, что они снова вместе и чествуют возвращение Руби. Поэтому Табита присоединяется к остальным – ей тоже хочется участвовать в этом знаменательном событии, прежде чем им всем придется иметь дело с огромным несчастьем.

26

Понедельник, 25 октября День

Паромщик Харон объявится через два дня, а я так и не нашла сокровища. Пообещала самому сильному в мире темному колдуну то, чего у меня нет, – эта мысль постоянно крутится в голове Квини подобно припеву жуткой песенки. От переживаний у Квини разболелась голова, а творимый в доме шум только все усугубляет.

Из комнаты гнева слышится громкий вздох, а следом за ним – звон разбиваемой на сотни мелких осколков посуды. Потом снова звон, и еще, и еще. У этих звуков есть какой-то свой безумный ритм. Вздох, дзынь, вздох, дзынь, и так без остановки.

Дверь в комнату гнева закрыта, но Квини прекрасно слышит из гостиной все: как Иезавель хватает новую порцию фарфора и разбивает о стенку. По степени громкости можно определить, что становится предметов гнева: вот пошла в ход хрустальная соусница, потом – конфетница, а грохот тяжелой вазы и звонкий полет ее осколков столь же драматичны, как рождение новой галактики.

Раньше Квини восстанавливала посуду при помощи колдовства, но магические способности, как и зрение, к старости слабеют. На то, чтобы сшить все это особой магической иглой, требуется молодая ведьма, но где ее взять?

Отказавшись от идеи восстановления посуды, Квини начала скупать ее в больших количествах на местных распродажах. С возрастом Иезавель становилась более спокойной, и Квини уже не так активно затоваривалась. Можно было, конечно, запереть буфет, но какой смысл?

Если Руби все время забывает, кто они, если ее сознание застряло во временах до ограбления, значит, ей никак не вспомнить, куда она спрятала сокровище. А без него не только развалится сделка с Хароном (от этой мысли у Квини внутри все сжимается), но и все они лишатся особняка, а вкупе с ним – комнаты гнева, да и всей посуды.

Одной Богине ведомо, что тогда будет с Тэбби. Руби была подстраховочным планом для Квини. Да нет, черт возьми, это был единственный план их спасения. Впервые за все время Квини всерьез осознает, что они могут остаться без крыши над головой. И куда же им идти? Как быть с Тэбби?

Урсула находится в гостиной и тоже все слышит. Пока Иезавель не избавилась от гнева, сестрам нет смысла что-либо обсуждать. Снова что-то разбивается, и Урсулу уже начинает потряхивать, словно произошло небольшое землетрясение. Не в силах терпеть все это, она с трудом поднимается с дивана, упираясь в него обеими руками.

Пройдя в угол гостиной, она начинает перебирать пластинки, коих у них огромная коллекция. Найдя то, что искала, она кладет пластинку на круг, крутит ручку и аккуратно опускает иглу. Слышатся хрип и шипение, а потом игла извлекает из пластинки мелодию.

– Отгадай мелодию, – говорит Урсула, обращаясь к Квини. Это у них такая давняя игра.

Из рожка граммофона вырывается звук трубы, и Квини достаточно секунды, чтобы отгадать.

– Это Hellzapoppin [60] Луи Армстронга, – кричит Квини поверх звуков музыки.

Урсула молча поднимает вверх два больших пальца.

Вот уже Луи прохрипел первый куплет песни про готовую обрушиться крышу (низкий тембр его голоса вибрирует словно бур, добывающий нефть). Квини не выдерживает и улыбается, качая в такт головой и отбивая ритм ногой. О, она прекрасно помнит свой двадцать первый день рождения. Они тогда все вместе полетели в Квинз [61]. Помнится, Тэбби сидела сзади на метле, крепко вцепившись в Квини, так как до смерти боялась высоты и отказывалась летать одна.

Иезавель было всего пятнадцать, но уже тогда комната гнева не справлялась с ней. Ярость юной ведьмы была столь неуемной, что неодушевленные объекты не давали ей облегчения. И тогда она улетала в город, бродя по пустынным улицам в надежде натолкнуться на какого-нибудь злодея и помериться с ним силой.

И вот однажды ночью со сбитыми до крови костяшками пальцев она выбралась из глухого переулка после схватки с напавшим на нее бандитом. И тут ей повстречался красивый восемнадцатилетний музыкант Роско. Пораженный обликом Иезавель (кстати, он хотел прийти к ней на помощь, но быстро разобрался, что она в этом не нуждается), Роско рассказал, что на следующей неделе Луи Армстронг дает подпольный концерт в одном небольшом джазовом клубе. Роско пообещал провести Иезавель и ее друзей.

Ох, что это была за ночка! Роско провел всех сестер, включая несовершеннолетних Иезавель и Тэбби. После полета на метлах девушки прибыли в клуб раскрасневшиеся и пропахшие ветром. И они отплясывали всю ночь, и от песни Hellzapoppin буквально сносило крышу.

И вот сегодня, несмотря на общую тревожность, музыка производит нужный эффект и на остальных женщин. Понурые плечи Айви расправляются, напряжение уходит. Глубоко вздохнув, она проводит пальцем по браслету из лозы мандевиллы с красными цветками, что тоже помогает восстановить баланс. Лицо Табиты по-прежнему остается хмурым, но на пару отметок ниже по шкале хмурости.

Урсула снова присаживается на диван и морщится, хрустя пальцами, – у нее опять разыгрался артрит. Это не ускользает от внимания сестер. Айви роется в карманах, вытаскивает оттуда поочередно всякую мелочь, пока не находит баночку с мазью. Она протягивает ее Урсуле, и та, бормоча благодарности, начинает втирать мазь в костяшки пальцев. Комната сразу же наполняется ароматом древесного сока.

И тут какофония в соседней комнате стихает, дверь открывается, и в гостиную вваливается запыхавшаяся от своих экзерсисов Иезавель. Поняв, что никакого праздника не будет, она уже успела снять платье с кожаным лифом, переодевшись в свой привычный балахон. Из растрепанных волос она вынимает ручку от чашки, бросает ее в камин и спрашивает наигранно бодрым голосом:

– Ну что, угостимся коктейлями?

Вытирая со лба пот, она направляется к тележке с напитками.

– А можно мне чашечку чая? Желательно жасминового, – просит Айви.

– А мне безалкогольный коктейль, пожалуйста, – бормочет Урсула, не поднимая головы и продолжая втирать мазь.

Квини медлит: коктейль ей бы сейчас не помешал, но лучше остановиться на чем-то промежуточном – поэтому для себя она просит кофейный ликер. Главное, чтобы из-за стресса не разыгралась изжога, а то Айви начнет впихивать в нее свое жуткое варево из желтого вяза.

Когда все рассаживаются (все, кроме Руби, продолжающей дремать в сторонке), Иезавель отпивает немного коктейля и издает долгий, протяжный вздох.

– Ну и… – Иезавель старается не смотреть на сестер. – Какого хрена произошло?

27

Понедельник, 25 октября День

Этот вопрос словно ослабляет тугой узел эмоций, и Урсула мотает головой, давая волю слезам.

– Представляете, она даже не узнала меня, – расстроенно бормочет Урсула. – Вышла из ворот, подошла ко мне и спрашивает: знаем ли мы друг друга.

В первый раз Квини слышит, что конкретно произошло. Она ведь не была свидетелем разговора сестер, видела лишь его последствия – ошеломление и растерянность на лице Урсулы.

– Так она и меня не узнала. – Квини не только пытается успокоить сестру, но и разобраться с собственными эмоциями. – По крайней мере, теперь понятно, откуда взялся туман в твоих видениях.

– По дороге она задавала нам какие-то дежурные вопросы, – продолжает Урсула. – Ну, чем мы занимаемся и где живем. Прямо беседа незнакомцев в общественном транспорте.

– Но когда мы подъехали к дому, в ней что-то изменилось, – прибавляет Квини. Попробовав ликер, она морщится – надо было соглашаться на коктейль. – Она вспомнила наши имена, а потом сказала, что нужно поспешить на праздник.

Айви вытаскивает из кармана огромное семечко, похожее на косточку авокадо, даже еще больше. Сложив ладони «лодочкой», она закрывает глаза, и из семечка начинают прорастать корни и стебли – только не зеленого, а черного цвета – это все из-за душевного состояния Айви.

– Думаю, у нее деменция по типу Альцгеймера, только не как у простых людей – все же наш мозг устроен иначе, – говорит Квини. – Так что мы не знаем, как выглядит деменция у ведьм. Ее симптомы не вписываются в обычную клиническую картину.

– Но если Руби больна и ничего не помнит… – порывается сказать Урсула.

– Значит, нам всем крышка, – продолжает за нее Квини. Закрыв глаза, она трет их кулачком. – Если Руби не способна привести нас к тайнику с сокровищем, значит, нам капец.

Как бы Квини ни переживала за Руби, сейчас ее больше волнует дом, за который нужно побороться. Времени почти не осталось, через восемь дней банк наложит на них арест. Но есть проблема и пострашнее, поэтому хоть кровь из носу, но нужно понять, где Руби спрятала сокровище.

Квини откашливается, потому что сейчас ей придется кое в чем признаться.

– У нас тут проблемка.

– Да неужели? – язвит Иезавель.

– Нет, еще одна проблемка, похуже всех остальных. – Квини выдавливает из блистера две таблетки от изжоги и кидает их в рот.

– Что может быть хуже потери собственного дома? – раздраженно говорит Айви, глядя на Квини поверх очков.

Квини разжевывает и глотает таблетки. Слова, что вертятся на кончике языка, хуже любой изжоги.

И тут Урсула выпаливает:

– Через два дня прибудет паромщик Харон.

Виджет поднимает голову, беспокойно хлопая крыльями, а Айви роняет чашку, и чай проливается на ковер.

– Что? – вскрикивает Иезавель. – Но почему?

Квини вытаскивает волшебную палочку и бормочет заклинания, склеивая чашку и выпаривая жидкость с ковра.

– Я полагала, что сразу же по приезде Руби расскажет, где лежит сокровище, – поясняет она. – Я заранее подстраховалась – мне нужен был покупатель, способный расплатиться на месте.

– Но почему Харон? – Глаза Айви расширены от удивления. – Это после всего, что он натворил с бабушкой Мирабель, когда она попросила его помочь Анастасии?

Квини болезненно морщится. Она старается не вспоминать про те ужасные четыре дня, когда пропала Мирабель и девочки уже решили, что потеряли ее навсегда. Мирабель никогда не рассказывала, что там произошло между ней и Хароном, но вернулась она совершенно разбитая и настоятельно посоветовала девочкам никогда не заключать сделок с темными колдунами.

– Да, Харон – это зло, – соглашается Квини. – Но он богат, и если дает слово, то это слово чести. И потом, не можем же мы толкать артефакт каким-то перекупщикам или, того хуже – через этот, как его, интернет. Нам не обойтись без Харона. – Она поворачивается к Урсуле: – Как ты узнала про паромщика?

– Я гадала по чайным листьям и видела, что в самом ближайшем будущем на нас спустится какая-то черная энергия. Но я и подумать не могла, что ты настолько глупа, чтобы заключать сделку с Хароном.

Но всеобщий страх не способен урезонить Квини.

– Я подумала, что это будет обычная сделка «купи-продай». У нас появится нужный ему артефакт, и ежу понятно, что он предложит за него самые большие деньги. Откуда мне было знать, что Руби окажется неспособной передать нам то, что я уже пообещала Харону?

Урсула горестно вздыхает, Иезавель неодобрительно цокает языком.

Виджет нервно прыгает с лапки на лапку, гортанно приговаривая:

– Он же нас всех убьет!

Если таков вороний перевод мыслей Тэбби, то спасибо, что сама она не способна высказаться.

– Нужно найти этот тайник, – заключает Квини. – Это не обсуждается. Мы просто обязаны.

– А что насчет твоей карты? – спрашивает Айви, имея в виду карту тайников, составленную Квини вскоре после ареста Руби.

Карта, конечно, имеется, но уж больно много на ней крестиков, которыми отмечены предположительные места, где Руби могла спрятать драгоценности и артефакт. То ли это ее любимое дерево в лесу – японский вяз, под которым ведьмы совершают свои ритуалы, то ли клумба в форме пениса (это Руби так пошутила). Это может быть и дупло в ангельском дубе, куда Руби однажды, к изумлению живущей там белки, засунула вибратор Иезавель. В итоге белка использовала эту штуку, чтобы чесать себе спинку, а потом батарейки сели.

В горячке тех трагических событий никто не помнил, чтобы Руби куда-либо отлучалась. Когда ее арестовали, сестры обыскали ее комнату и все укромные уголки в доме, но ничего не нашли. Поэтому Квини предположила, что тайник может быть на улице. Только поиски оказались тщетны.

– А что карта? От нее никакого толку. – Квини вытаскивает карту, разворачивая ее, наверное, в тысячный раз. Бумага истерлась в местах сгибов и держится лишь на добром ведьминском слове. – Разве что поискать в тех местах, где мы еще не наставили крестиков.

Квини злится, сминает карту в шарик и кидает в огонь. Хищное пламя пожирает ее, вспыхнув зеленоватым дымком.

Тэбби шевелит губами, Виджет взбадривается и начинает выхаживать туда-сюда по подлокотнику кресла.

– Может, Руби просто устала, – каркает она, смешно склонив голову набок. – Тюрьма высосала из нее последние силы. Может, завтра она проснется с просветленной головой.

– Я тут кое-что кумекаю насчет машинки для стимуляции памяти, – говорит Квини. – Нужно как-то встряхнуть Руби, чтобы вернуть ей воспоминания.

– А что, если мы ее только расстроим этим? – вопрошает Урсула. – Или еще того хуже – напугаем? Она и так в ужасном состоянии.

– А знаешь, что может быть еще ужасней? – вспыхивает Квини. – Это когда человек с деменцией оказывается без крыши над головой.

Прежде чем Урсула успевает ответить, тишину разрывают три зловещих стука. Ведьмы вздрагивают. Кто-то стоит на пороге и колотит в дверь медным дверным молоточком.

Урсула дрожит:

– О, Богиня, это Харон. Неужели он решил прийти раньше срока?

Квини поднимается с дивана, а следом за ней и остальные, но она жестом велит им сесть.

– Это не Харон, – говорит она как можно более уверенно. – Вы же знаете его стиль. Он не станет стучать в дверь как какой-нибудь обыватель. – Несмотря на эти слова у нее трясутся поджилки. – Скорее всего, это Персефона. Мне кажется, бедняжке несладко находиться в собственном доме.

Подойдя к двойным дверям, она делает глубокий вдох и распахивает одну створку. Она уже и сама уверовала, что пришла девчонка, поэтому так изумлена, увидев на пороге мужчину. Узнав в нем Брэда Гедни, Квини замирает.

– Что вам нужно?

– Разве так приветствуют гостей? – нагло парирует Брэд.

– Гостей обычно приглашают, иначе это просто мусор, занесенный ветром под двери.

– В таком случае я действительно гость, так как получил приглашение.

Квини фыркает и уже собирается выпроводить Брэда, как слышит за спиной радостный девический смех:

– Магнус, дорогой! Ты пришел!

Квини оборачивается, видит Руби, стоящую на самом верху лестницы, и у нее отвисает челюсть. Руби преобразилась, став женщиной: на ней костюм доброй волшебницы Глинды [62], в котором она была на пятидесятилетии Тэбби. Ох уж эти невообразимо пышные рукава и дурацкая тиара – она что, сперла ее у папы римского? Руби плавно спускается по лестнице – прямо звезда, ни дать ни взять. Глаза ее блестят, взирая на Брэда Гедни.

Оттолкнув Квини, Гедни идет навстречу Руби с распростертыми объятиями и со змеиной улыбкой на лице, словно вот-вот расхохочется.

– Руби, дорогая, наконец-то.

– Я так боялась, что ты не придешь. – Руби подбегает к Брэду и берет его руку в свои ладони.

– Ну что ты, дорогая. – Голос его сочится высокомерием. – Я ни за что бы не пропустил этот праздник.

С таким Квини одной не справиться, но поскольку она не из тех, кто станет звать кого-то на помощь, она просто окликает Айви.

Рецепты винокурни поместья Муншайн

Ярмарочная водка «сауэр». Рецепт Иезавель для Урсулы

Ингредиенты:

2 унции водки «Поместье Муншайн»

1 унция свежего лимонного сока

1 унция обычного сиропа

2 ч. л. биттера [63] «Ангостура» [64]

1 яичный белок

Коктейльная вишня и лимонная долька

Лед

Утварь:

Шейкер для коктейля

Способ приготовления:

Поместите в шейкер водку, лимонный сок, лаймовый сок, сироп, биттер и яичный белок, лед пока не нужен. Хорошенько встряхивайте, одновременно исполняя сексуальный танец шимми. Добавьте в шейкер лед. Трясите шейкером, трясите попой – вот так! Налейте напиток в бокал, добавив еще кубик льда. Украсьте долькой лимона и вишенкой.

28

Понедельник, 25 октября День

По голосу Квини Айви понимает, что явилась не Персефона. Схватив волшебную палочку, она выбегает в фойе, за ней спешат остальные ведьмы.

Оказавшись в фойе, Айви замирает, потрясенная самым нелепым зрелищем, какое только можно себе представить.

Неотразимо великолепная в образе доброй ведьмы Глинды, Руби обнимает какого-то мужчину, а Квини пытается ее оттащить. Судя по острым чертам лица и покатым плечам, мужчина этот не кто иной, как Брэд Гедни. От ужаса у Айви едва не подкашиваются ноги, и она хватается за поручень лестницы, чтобы не упасть.

– Отпусти ее! – орет Квини и что есть силы пытается отодрать руку Руби от Брэда. Брэд вцепился в плечо Квини и яростно сопротивляется.

– Но она меня пригласила, – возмущается он. – Скажи ей, дорогая.

– Да не могла она тебя пригласить, – шипит Квини. – Она тебя вообще не знает!

– Очень даже знает, – возражает Брэд, кидая злобные взгляды на растерянных ведьм. – В отличие от некоторых, я регулярно навещал ее в тюрьме.

Квини вздрагивает словно от пощечины.

– Мы пытались пробиться к ней десятки раз, да вот только… – Нет, перед Брэдом Гедни она не собирается оправдываться.

– Ну и? – вопрошает он. – Она захотела вас видеть? Разве можно осуждать человека за нежелание общаться с теми, кто позволил взять на себя вину за чужие преступления?

– Так, минуточку. – Айви расправляет плечи, приближаясь к Брэду. – Поосторожней на поворотах со своими грязными намеками.

– А я даже не намекаю – я прямо обвиняю вас. – Он поворачивается к Руби и берет ее за подбородок, что скорее похоже на жест агрессии, чем на проявление нежности: – Они разработали план ограбления, а потом все свалили на тебя, разве не так?

Это слово вонзается в мозг Айви словно выстрел. Ограбление. Откуда Брэд знает про ограбление?

Руби бросает растерянные взгляды то на Айви с Квини, то на Брэда, а потом снова прижимается к нему.

– Прошу, любовь моя, не надо ссориться, – примиряюще говорит она, но улыбка у нее какая-то неуверенная. – Пора начинать праздник, Магнус. – И она откидывает с лица свои рыжие кудри.

– Магнус? – не выдерживает Урсула, глаза ее расширены от удивления. – Она думает, что ты – Магнус?

Брэд пожимает плечами, не опровергая догадки, но и не подтверждая. Просто стоит и гаденько ухмыляется. Да, у него тот же цвет волос и возраст, но невозможно поверить, что Руби приняла его за Магнуса, красивого, энергичного мужчину. Ведь Брэд – мелкий, злобный, мстительный. И этот шрам с зазубринами, рассекающий бровь и заходящий на лоб, – у Магнуса такого не было. Все это лишний раз подтверждает, что Руби не в себе.

– Руби, – Урсула касается ее рукой в длинной перчатке, – это не Магнус.

– Нет, это он! – упирается Руби.

– Нет, Руби, – Урсула качает головой. – Дорогая, Магнус умер.

– Нет! – Руби рычит утробно, как раненый зверь, и отталкивает Урсулу. – Нет, Магнус не умер. – Она хмурится и вот-вот расплачется. – Магнус – вот он. – Она протягивает руку и гладит Брэда по щеке, она верит ему.

Брэд улыбается и накрывает ладонь Руби своею.

– Да, дорогая, я здесь.

Айви надоел этот фарс, она уже собирается потребовать, чтобы Брэд ушел, как вдруг воздух вокруг начинает потрескивать, наэлектризовываясь. Волосы у всех присутствующих начинают вставать дыбом. Черт, сейчас Иезавель слетит с катушек, – думает Айви. Никак нельзя, чтобы Брэд стал свидетелем ее эмоционального срыва, тем более что он сопряжен с магией. Не каждого можно загипнотизировать, не у каждого можно стереть память – некоторые люди слишком упрямы и не поддаются внушению. Айви готова поспорить на все поместье, что Брэд как раз из числа таких экземпляров.

– Урсула, – рявкает Айви. – Уведи Иезавель с Руби на кухню. Надо проверить, готовы ли пунш и закуски к приходу гостей.

Руби явно не хочет уходить, и Айви прибавляет:

– Магнус сейчас к тебе вернется, дорогая.

Руби глядит на Брэда – ему и самому опротивел этот спектакль. Он молча кивает Руби – мол, иди.

Выйдя из оцепенения, Урсула тащит Руби на кухню, а та успевает послать Брэду воздушный поцелуй. По дороге Урсула хватает за руку Иезавель и тоже пытается увести ее. От их соприкосновения в воздух выстреливают сотни крошечных молний. Иезавель зло мычит, но вынуждена подчиниться, пока Урсула пытается успокоить ее, что-то шепчет ей на ухо.

– Ну и характер у вашей подружки, – говорит Брэд со злой ухмылкой.

– Что тебе нужно? – спрашивает Квини. – Зачем ты пришел?

– А что такого? Почему я не могу просто навестить старого друга?

Айви готова втоптать его в землю.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – требует она. – Что бы ты ни говорил Руби, тебе тут не рады.

– Вы же знаете, что она не в себе, – вмешивается Квини, кипя от гнева. – Вы же знаете, что именно поэтому она принимает вас за Магнуса. Что вы за человек, если пользуетесь ее беззащитностью?

– А знаете что, – язвительно замечает Брэд, – почему бы вам не перенаправить этот вопрос своей подруге Айви?

– Что? – ахает Айви. – О чем это ты?

– О тебе, дорогая, и о твоей двоюродной бабушке Мирабель. Вы обе – обманщицы и мошенницы. Уж вы-то знаете, как использовать людей в своих интересах. У вас даже для этого имеется соответствующая книга.

Айви стоит растерянная, понимая, что сейчас Квини накинется на нее с расспросами. Но тут по наущению Тэбби в комнату влетает Виджет.

Виджет целится острым клювом прямо в глаз Брэду, тот вскрикивает и успевает отмахнуться. Ворона, нырнув под его руку, снова взмывает в воздух, готовясь к новому заходу. Она пикирует вниз подобно стреле, Брэд приседает, прикрыв руками голову, и Виджет промахивается.

Тэбби стоит в сторонке, наблюдая за происходящим. Обернувшись к ней, Брэд зло кричит:

– Ты вообще в состоянии контролировать свою птицу?

– Именно этим я и занимаюсь, дебил, – каркает Виджет.

Ворона делает еще один круг, готовясь к новой атаке, и тогда Брэд сдается и бежит прочь, продолжая посылать с улицы проклятья.

– Ха, мужик, а испугался какой-то птицы, – смеется Айви и вдруг ахает, осененная догадкой.

– Что такое? – спрашивает Квини, запирая дверь.

Айви переводит взгляд с нее на Тэбби.

– Он увидел Тэбби.

– О, блин. – От удивления глаза Квини делаются большими-пребольшими. – А еще он знает про ограбление. – Она хмурится. – Нужно, чтобы Урсула хорошенько расспросила об этом Руби.

29

Понедельник, 25 октября Вечер

Урсула оказалась в комнате Руби впервые за долгое время. Удивительно, но тут все осталось как прежде, разве что выглядит опрятнее. Ведь раньше тут повсюду: на армуарах [65], на стульях, на кровати и на полу, – валялись горы одежды и разных боа из перьев. Но по-прежнему здесь пахнет тальком, духами и сахарной ватой.

В их жизни столько всего случилось, и просто удивительно, что какая-то часть прошлого осталась не тронута временем. В последний раз Урсула была здесь вечером тридцать три года назад. Они тогда вдвоем наряжались ко дню рождения Тэбби. У Руби с Урсулой так было заведено с детства, когда еще девочками они частенько сидели тут вдвоем, готовясь к празднику, что устраивала для них Мирабель.

Урсула помнит, как тогда, тридцать три года назад, чувствовала на лице дыхание своей подруги, пока та делала ей макияж под образ гадалки.

Урсула не очень-то любила краситься, но с радостью соглашалась, когда Руби предлагала ей свою помощь. И дело вовсе не в том, что при помощи косметики ее сестра, подобно алхимику, способна была превратить женщину с обычным лицом в красотулечку. Нет, причина крылась в другом. Просто на целых полчаса Урсула становилась центром внимания для Руби. Она касалась ее лица, брала за подбородок, прося повернуть голову налево или направо: она была так близко, что можно было услышать, как бьется ее сердце – казалось, ради одной только Урсулы.

В тот вечер после макияжа она вдела в уши Урсулы золотые сережки и повязала ей лазурный шарф. А потом, пока Урсула помогала Руби натянуть огромную нижнюю юбку с фижмами [66], та радостно трещала обо всем на свете – о том, что сегодня она увидится с Магнусом, а через три дня они совершат свое тщательно спланированное ограбление, после чего все в их жизни переменится. Руби мечтала взять судьбу в свои руки – ей надоело быть жертвой собственных магических способностей.

Несмотря на искренность Руби, Урсула чувствовала, что та что-то недоговаривает – уж больно широко она улыбалась, а ее гортанный смех звучал неестественно громко. Водрузив на голову Руби дурацкую тиару, завершавшую образ Глинды, Урсула озвучила свои сомнения, но Руби сказала, что никогда не станет что-то скрывать от самого близкого человека.

Урсулу удручало, что, имея дар предвидения, она не была в состоянии предугадать хоть что-то про Руби. Они были настолько связаны друг с другом, что невозможно было заглянуть ни в ее душу, ни в ее мысли. Все равно что стоять слишком близко к кому-то и не мочь сложить воедино черты лица – разве что разглядеть пару веснушек. Ведь обрести перспективу можно, лишь сделав шаг назад.

Урсула всегда полагала, что в ее даре имеется какой-то изъян, ограничитель, не позволяющий изучить самые потайные уголки психики Руби. Кто бы знал, что Руби просто умела возводить мысленный щит между собой и Урсулой, чтобы та не подглядывала за нею.

Именно так Руби и поступила, когда сестры послали Виджет к зданию тюрьмы, чтобы присмотреть за нею. Уже тогда следовало догадаться, что Руби от рождения умеет выстраивать между собой и остальными такую высокую стену, которую ни за что не преодолеть.

Как и подозревала Урсула, у Руби действительно был от них секрет, и вся правда вышла на поверхность во время дня рождения Тэбби.

И вот сейчас, через тридцать лет и три года, они сидят вдвоем перед трюмо на банкетке, на которой трудно уместиться из-за огромного пышного платья Руби. Женщины смотрят друг на друга через створки трельяжа. Вокруг него вся стенка обклеена десятками полароидных фотографий – это летопись их сестринства.

– Просто ужасно, что праздник пришлось отменить, – со вздохом говорит Руби. – Бедняжка Тэбби, она так ждала этого дня. Что за экстренная ситуация с дикой природой, если ей даже пришлось уехать?

– Да вот, все носороги вымерли, – сдуру выдает Урсула.

– Ох. А я думала, что дело в лесных пожарах, – говорит Руби. Сложив что-то в голове, она прибавляет: – Но если носороги вымерли, к чему такая спешка?

Урсула старается не думать о том, что будь Руби более разумной, то представила бы совсем другой контраргу– мент.

– Да я не знаю, это какие-то сверхсекретные сведения, потому что Тэбби сотрудничает с министерством… министерством вымерших животных.

Другая Руби сказала бы, что это полная фигня, но сейчас она глупо улыбается и понимающе кивает, словно все так и должно быть.

– Не могу поверить, что Магнус ушел, не попрощавшись, – расстроенно говорит она.

– У него тоже неотложные дела, – объясняет Урсула. – Лошади неожиданно заболели.

Как больно рассказывать о том, что действительно было, только много лет назад. Урсула боится, что Руби вдруг все вспомнит и поймет, что ее обманывают, но она лишь вскакивает на ноги и спрашивает:

– И как они? Может, мне тоже туда поехать?

– Нет! – вскрикивает Урсула, и Руби пугается. – Уже не надо, – тихо прибавляет Урсула. – Он только что звонил и сказал, что лошадям уже легче. Он просил поцеловать тебе и передать, что заглянет завтра.

Урсула никуда не отходила, и никто не звонил, но Руби согласно кивает и успокаивается.

– Ты не поможешь мне раздеться? – просит Руби. – Снять все эти наслоения?

Урсула растерянно моргает:

– Наслоения? Но я думала, что ты…

– Нет, у меня не вышло перепревратиться, – говорит Руби, потупив взор. – Магия не сработала, так что пришлось прибегнуть к кустарному способу.

Так было всегда, с ранних лет: если Руби хотела стать девочкой или женщиной, а сил не хватало, она прибегала к обычному переодеванию. Потому что более естественно чувствовала себя именно в женском облике. Переодевание было лишь временной мерой, пока Руби не накапливала достаточно сил для преображения.

И вот сейчас у Руби не получилось преобразиться, ей стыдно, и у Урсулы сжимается сердце от жалости.

– Конечно, я помогу тебе, – говорит она. – Для меня это большая честь.

Доверившись своей моторной памяти, Урсула начинает совершать движения, которые, конечно же, не забыла. Она аккуратно снимает накладные ресницы Руби. Затем, взяв бутылочку с тоником, обильно смачивает им ватный диск и протирает кожу Руби вокруг линии волос. Затем аккуратно поддевает спереди сетку парика, убирает слой закрепляющего театрального клея и снимает парик, под которым на голову Руби натянута тонкая, как чулок, шапочка.

Урсула передает Руби парик, полагая, что та бережно наденет его на голову манекена, но та просто швыряет его на комод, и Урсуле приходится самой все делать как надо. После этого она расстегивает клипсы Руби, ее ожерелье и кладет все это в ящик с драгоценностями.

Наконец, Урсула стягивает с головы Руби шапочку – со своими настоящими волосами, тонкими как пух, она выглядит беспомощно, словно только что вылупившийся птенец. Дальше начинается самое трудное, и в ход идут кольдкрем и много ватных дисков, чтобы очистить кожу от основы, пудры, туши и губной помады.

Урсула всегда дивилась, когда из-под накладных бровей Руби застенчиво показывались ее настоящие брови. То же самое касалось и всех остальных черт лица Руби непреображенной. Вся процедура походила на проявление фотографии, только в обратном порядке, когда вместе роскошного цветного снимка перед глазами постепенно возникает негатив, а затем – просто чистый лист бумаги.

Один ватный диск цепляется за щетину Руби – его приходится выбросить и заменить на новый. Через десять минут всех этих монотонных движений, что сродни медитации, Урсула заключает:

– Так, с макияжем расправились, теперь давай раздеваться.

Руби послушно становится в середине комнаты и поворачивается к Урсуле спиной, чтобы та могла расстегнуть молнию. И вот уже платье лежит у ног Руби, и она вышагивает из него. Несмотря на то что на ней надеты трусы, Урсула чувствует себя неловко.

– Так, теперь подними руки, снимаем грудь, – нарочито грубо приказывает Урсула, стараясь скрыть свое смяте– ние.

Руби подчиняется, и Урсула начинает снимать силиконовые накладки.

– Поосторожней с сиськами, они стоят кучу денег, – приглушенно бубнит Руби. Это ее старая фраза, она всегда так говорила.

И вот теперь Руби стоит перед Урсулой – c волосатой грудью, с недельной щетиной на лице. Без грима и всех этих женских «доспехов» она кажется совсем беззащит– ной.

– Спасибо, – смущенно говорит Руби.

– Не за что.

И тут взгляды их встречаются. Урсула чувствует давно знакомый трепет и как всем своим существом она словно уменьшается до крошечной точки. Значит, после всех этих лет ничего не изменилось.

Руби моргает, на лицо ее набегает тень.

– Прости, я забыла, как тебя зовут.

Урсула слышит звон в ушах, как будто Иезавель разбила вазу в комнате гнева. Она сглатывает комок в горле и шепчет:

– Урсула, меня зовут Урсула.

– А я Руби. – Фраза звучит как вопрос, а не утверждение.

– Да, ты моя Руби Тьюсдей.

Руби обхватывает Урсулу руками, словно ища в ней опору.

И вот они стоят так – может, краткое мгновенье, может, какие-то минуты, часы, а может – целую вечность. Но потом Урсула вспоминает про Харона, про все их трудности и про то, что может случиться с Тэбби, и заставляет себя выполнить просьбу Квини. Шепотом на ушко она спраши– вает:

– Руби, куда ты спрятала сокровище?

– Сокровище?

– Да, дорогая, то сокровище из музея. Где оно?

Руби замирает на секунду, а потом начинает хихикать:

– Я спрятала его в самом надежном месте.

Сердце Урсулы царапается о грудную клетку.

– Но где именно? – спрашивает она, затаив дыхание.

– В огне, – простодушно говорит Руби. – Там, где никто его не тронет.

Гримуар поместья Муншайн

Крем для бритья. Рецепт Руби

Ингредиенты:

2 1/2 унции масла ши

2 1/2 унции кокосового масла

3 ст. л. кастильского мыла

2 ст. л. масла сладкого миндаля

6 капель масла гамамелиса

Утварь:

Небольшой казан или кастрюля с тяжелым дном

Деревянная ложка

Миска

Венчик для взбивания

Стеклянная емкость с крышкой на 4 или 6 унций

Способ приготовления:

Положите в казан или кастрюлю кокосовое масло и масло ши. Нагревайте на медленном огне, пока масло не растопится, потом дайте ему немного остыть. Добавляйте, постоянно помешивая смесь по часовой стрелке, растительные масла, затем мыло и эфирные масла. Когда смесь достигнет комнатной температуры, перелейте ее в миску. Оставьте затвердевать на час или два в холодильнике.

Когда смесь затвердеет, вытащите ее из холодильника. Если венчик не справляется со взбиванием, пусть смесь немного согреется, став мягче. Затем начинайте взбивать не менее 2‒3 минут, и тогда смесь станет воздушной.

После чего переместите полученную смесь в контейнер с крышкой. Используйте для бритья лица, ног, подмышек и интимных частей тела.

30

Вторник, 26 октября Утро

Чтобы попасть в подвал, Урсула решает по старинке воспользоваться лестницей, хотя проще было бы спуститься через кабинет Квини по шесту пожарника. Персефона наверняка бы поправила ее, сказав, что это пожарный шест, а не шест пожарника.

Урсула совершенно вымотана после бессонной ночи и всей этой суеты в преддверии приезда Руби, когда она томилась надеждой, что будет прощена. Ничто так не лишает покоя и отдыха, как чувство вины, заставляя все время просыпаться средь ночи с ощущением, что в сердце твоем проворачивают нож.

А теперь ко всему прочему добавляется печаль. Амнезия Руби может обернуться для всех катастрофой. Ведьмы так надеялись, что Руби спасет их, а вместо этого приходится спасать ее саму. Урсула пыталась выведать у нее нужную информацию, но Руби сказала, что сокровище спрятано в огне. Но это же нелепо.

Как бы то ни было, Квини обязана разгадать этот ребус. Завтра прибудет Харон: до закрытия долга осталось всего пять дней.

Подойдя к двери лаборатории, Урсула слышит характерное гудение генератора (Квини очень хотела, чтобы ей провели электричество), перемежающееся с прерывистым дзз. Но все эти звуки ничто по сравнению с тем, что недавно доносилось из комнаты гнева.

Квини всегда так погружена в работу, что стучать бесполезно. Урсула входит в комнату, и сразу же в нос ей бьет запах расплавленного металла. Урсула кривится, удивляясь, как можно работать в такой вони.

Лампы дневного света, ради которых по потолку крест-накрест проложены провода, тоже коробят Урсулу. Щурясь в их ярком свете, она пробирается к одному из столов, где работает Квини, склонившись над своим изобретением. Для удобства рукава ее робы зафиксированы велосипедными зажимами.

Бесполезно окликать Квини, тем более что сейчас вокруг нее фейерверком разлетаются искры – прямо как на праздник четвертого июля [67]. Урсула стоит в сторонке, поджидая, когда Квини ее сама заметит.

– Подай-ка гаечный ключ, – говорит Квини, поднимая щиток на каске сварщика. Она только что закончила часть работы, готовит какое-то приспособление для Руби.

Урсула роется в ящике для инструментов, находит гаечный ключ и протягивает его Квини.

– Я искала тебя вчера. После того, как поговорила с Руби, – говорит Урсула.

– А я в город летала. Надо было поговорить с неврологом, помнишь его? Тэбби его часто звала на свои вечеринки. Так вот: все эти годы мы были на связи. – Квини затягивает болт, прилагая, пожалуй, больше усилий, чем на самом деле следует. – Ну и что поведала тебе Руби?

– Она рассмеялась и сказала, что спрятала сокровище в огне. По ее мнению, это самое надежное место.

Квини откладывает гаечный ключ и выпрямляется:

– В огне?

– Да, я знаю, что это лишено всякого смысла. И знаешь… – Урсула делает вдох, чтобы голос не дрожал. – Она опять забыла, кто я такая. Так что вообще не представляю, насколько можно верить ее словам.

Квини вздыхает, словно не удивлена таким новостям. Потом она снова опускает щиток.

– Отойди-ка.

Опять включается сварка, и сыплются синие искры. Закончив, Квини поворачивается к Урсуле, не снимая маски:

– То есть по картам и чайным листьям ты ничего такого не увидела?

Квини задает подобный вопрос из года в год. Обычно Урсула обижается: у них с Квини разный вид способностей, им трудно понять друг друга. Квини преуспела в науке, придерживается известных законов и переменных и может предсказать исход своих действий. При многократном повторении эксперимента с одинаковыми входящими она получит один и тот же результат.

Но дар Урсулы работает по-другому. Там все так зыбко, а видения – так призрачны. Если она окажется не в состоянии трактовать видение, то и последствий никаких. Но если она озвучит предсказание и оно окажется ошибочным, начнется цепная реакция событий с самыми непредвиденными последствиями. Очень трудно жить с таким даром и такой ответственностью.

– Ты ничего такого не видела, что могло бы нам помочь? – настаивает Квини.

– Нет. Я не могу забраться в Руби.

Вот именно, что не может. Потому что иначе она смогла бы предвидеть трагедию, случившуюся в ночь после ограбления.

– Все это плохо не только для нас, но и для Руби, – беззлобно ворчит Квини.

Да, Урсула ничего не видела ни по картам, ни по чайным листьям, но у нее имеется зацепка, способная им помочь. Просто она не знает, как объяснить это, не навлекая на себя расспросы о событиях той ночи, когда умерла Тэбби. Кроме того, Урсуле пока непонятно, насколько эта зацепка полезна, поэтому лучше пока попридержать ее.

Вздохнув, Квини поднимает щиток и отходит от стола, где лежит ее изобретение – что-то вроде причудливого мотоциклетного шлема. Он бы очень подошел Квини, когда она нарезает на своей турбометле а-ля Харлей-Дэвидсон. Но, если посмотреть внимательней, становится понятно, что это все-таки не обычный шлем, потому что у него имеются приваренные провода-щупальца.

– Думаешь, это действительно поможет? – спрашивает Урсула.

– Не знаю, но стоит попробовать.

– И как эта штука работает? – Урсула все равно ничего не поймет, но Квини любит объяснять принцип работы своих изобретений.

– В основе лежит нейронная обратная связь, это такой вид биологической обратной связи. Устройство замеряет волновую деятельность мозга и подает обратный сигнал, обучая мозг саморегуляции.

Квини говорит и говорит, аж голова разболелась. Урсуле ясно лишь одно: сразу как шлем будет готов, Руби должна его надеть, и эта штука будет стимулировать ее мозг, чтобы как-то высвободить воспоминания.

– А еще, – говорит Квини, заканчивая свою лекцию, – нужно бы посадить Руби на кетогенную диету [68]. Она облегчает симптомы при Альцгеймере, так что хуже точно не будет.

Урсула кивает и думает, что про кетогенную диету надо порасспросить Айви – так выйдет короче.

Квини наклоняется над каким-то чертежом, бормочет, что-то подсчитывая, и вписывает пару формул.

– Завтрашняя встреча с Хароном не сулит ничего хорошего, – выпаливает Урсула и внимательно всматривается в подругу, пытаясь понять ее переживания, что не так-то просто. Из-за неравномерного освещения ее лицо сейчас в тени, к тому же Квини – непревзойденный игрок в покер.

– Это уж точно, – фыркает Квини. – Пообещать темному колдуну то, чего у меня нет… Встреча обречена на провал.

– За это он потребует с тебя непомерную цену.

Квини настораживается и уточняет:

– Какую именно?

– Не знаю. – Урсула грустно качает головой. – Но я точно вижу, что это что-то ужасное, так что, пожалуйста, будь аккуратней.

– Его любимая валюта – молодость, – говорит Квини. – Здесь он ее точно не найдет. Мы не можем дать ему того, чего у нас нет.

Квини, конечно, права, но Урсулу беспокоит еще один момент:

– Брэд навещал Руби в тюрьме. К чему бы это?

– Выходит, он знает про ограбление, так что мы его недооценили. – Квини берет в руки схему, которую она еще недопаяла. – Но, по крайней мере, Руби не рассказала ему ничего ценного про сокровище.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Потому что иначе он бы его уже забрал. А он пришел сюда, вынюхивает информацию. – Квини тянется к паяльнику. – Я тут подумала насчет проникновений в наш дом. Эти следы на полу, там было много сажи… Как-то все не сходилось… А теперь я понимаю: должно быть, Руби тоже что-то говорила Брэду про тайник в огне, вот он и влез к нам, рыскал по каминам.

Урсула ахает:

– Думаешь, она сказала ему, что сокровище спрятано в одном из каминов?

– Не знаю, но лучше проверить. В доме два дымохода, которые проходят через все три этажа. – Квини откладывает паяльник и начинает считать, загибая пальцы: – Два камина на кухне, два в комнате Айви, один в комнате Табиты и один в твоей комнате – он одновременно прогревает еще и секретную комнату.

– Плюс в лесу у нас место для ритуального костра, – напоминает Урсула. – И как насчет настенных светильников в комнате Руби? Вдруг она вколдовала сокровище туда?

– Тогда уж надо проверять все светильники, – говорит Квини. – А еще – ритуальные свечи и духовку. Собери всех, и займитесь поисками.

Урсула согласно кивает.

– И знаешь, – продолжает Квини, – думаю, что и протечки в винокурне были не случайны. Это Брэд там повозился, хотел навредить.

– Так что же – прокрадываясь сюда, он не видел Тэбби, а сейчас вдруг увидел? Что это значит? – спрашивает Урсула.

Квини задумывается на минуту, а потом встревоженно говорит:

– Это значит, что он гораздо опаснее, чем мы думали.

31

Среда, 27 октября День

Здесь, в пивоварне Муншайн, Персефона кажется себе маленькой букашкой. Даже высокая Айви – просто карлица на фоне огромных цистерн и труб, серебряных и бронзовых, напоминающих Персефоне орга́н в мегацеркви, куда отец водит ее по воскресеньям, а главный у них там – премерзейший Коттон Мазер, хоть он и преподобный.

Персефона, Айви и Иезавель стоят у металлического стола, уставленного множеством мензурок. Иезавель зевает, прикрывая ладонью рот. Следом за ней начинает зевать и Айви – во весь рот, от души – прямо как царь зверей. Обе женщины выглядят сонно, под глазами у них – темные полукружья, следы недосыпа.

Когда Иезавель снова зевает, Персефона поднимает бровь и интересуется:

– Вы что, пировали две ночи подряд?

– М-м-м? – не понимает Иезавель.

– Ну, ведь Руби вернулась. У вас такой вид, будто вы трое суток не спали.

– Да, но никакого праздника не было, – бормочет Иезавель. – Скорее уж мы играли в квест «Найди нужные предметы в камине или в огне».

Айви фыркает – это явно какая-то внутренняя шутка. Поскольку женщины не желают распространяться на эту тему, Персефона и не пристает с вопросами. Она поглядывает на свою Рут Бейдер Гинзбург: собачка семенит по цеху, обнюхивая каждый бак – инспектирует, значит. Вообще-то за ней нужен глаз да глаз, ибо РБГ предпочитает мочиться, не присаживаясь, а поднимая заднюю лапу. Отец Персефоны считает это верхом неприличия, но, по мнению девочки, ее собака таким образом высказывает свой нонконформизм по отношению к гендерным стереотипам, и это пра– вильно.

Айви берет мензурку, наливает туда жидкость из бутылки и слегка взбалтывает. Иезавель протягивает ей другую мензурку, уже полную: Айви смотрит на нее, поднеся к свету, а затем переливает немного жидкости в первую мензурку. Потом Иезавель протягивает ей пипетку, Айви добавляет в мензурку несколько капель и размешивает полученную смесь крошечной ложечкой, которую передала ей Иеза– вель.

Движения женщин размеренны и грациозны: каждая знает свою роль, не сбиваясь с ритма. Понимают ли они, как это прекрасно и что это очень похоже на танец?

В последний раз Персефона испытывала схожие чувства, когда в воскресенье, незадолго до маминой смерти, они как обычно вместе занимались выпечкой. Персефона всякий раз за секунду предугадывала мамину просьбу, передавая ей нужные ингредиенты.

Порою самые заветные беседы – это те, для которых слова не нужны. И в жизни мало таких людей, с кем можно общаться на безмолвном языке.

И все же Персефона не понимает, зачем ведьмы проделывают все эти манипуляции вручную.

– А вы что, не можете просто наколдовать все это? – спрашивает она, кивая в сторону пипетки и мензурки.

– В смысле, Крэкс, бэкс, фэкс? – говорит Иезавель.

– Ага, – кивает Персефона, представляя, как предметы сами передвигаются по воздуху самым что ни на есть волшебным образом.

Иезавель улыбается:

– Знаешь, иногда лучше не напрягаться с магией, а делать все по старинке. Всегда стоит соизмерять – когда и почему стоит колдовать. Ведь с годами мы становимся слабее.

– Ой. – Персефона никогда не думала о магии в таком ключе, но звучит логично. Ведь даже самые обычные ее фокусы требуют огромной концентрации внимания. Да, кстати… – А хотите я вам фокус покажу?

– Да! – Иезавель радостно хлопает в ладоши.

Персефона берет из кармана футляр, высыпает оттуда колоду карт и начинает ловко их тасовать.

– А теперь выберите любую карту, просто ткните в нее пальцем. – Персефона раскладывает колоду веером, «рубашками» кверху, Иезавель внимательно всматривается и тыкает в карту с правой стороны колоды.

– Так, сейчас посмотрим… – Персефона переворачи– вает карту. – Дама червей. Кладем вашу карту обратно в колоду…

Персефона тасует колоду: ловкое движение рук, и одна из карт взмывает в воздух. Персефона подхватывает ее под радостные восклицания и аплодисменты Иезавель.

– Это туз пик, не ваша карта, – объявляет Персефона. – Потому что ваша карта – под футляром.

– Как? Не может быть! – восклицает Иезавель.

Персефона тянется через стол к футляру и вытаскивает из-под него карту.

– Та-дам! Дама червей!

– Потрясающе! – пищит Иезавель, а Айви улыбается.

– Спасибо, – говорит Персефона, думая о том, что с радостью бы научилась колдовать. Она убирает карты в футляр и возвращает его обратно в карман, в котором она нащупывает сложенный листок, из-за которого, собственно, и пришла сюда.

– А Квини дома? – До прихода сюда Персефона стучалась в парадную дверь, но никто не открыл, поэтому она и заявилась на винокурню.

– Она… ушла на очень важную встречу, – отвечает Иезавель.

Иезавель и Айви обмениваются взглядами, словно их что-то сильно беспокоит, но они предпочитают умолчать об этом. Данный факт не ускользает от внимания девочки.

– О.

Дело в том, что у Персефоны накопилась куча вопросов касательно Руби в связи с тем, что ей удалось нарыть в городской библиотеке. Но ей хочется обсудить это с Квини – именно она должна объяснить, где столько лет пропадала Руби.

Айви обходит винокурню, поочередно беря со столов всевозможные предметы и ставя их на место. В какой-то момент, когда она тянется к полке, оба рукава ее балахона сползают вниз, обнажив яркие татуировки, что тянутся от предплечий до самых запястий. Персефона зачарованно смотрит на эту красоту. Это еще не бессловесное общение с ведьмами, но очень-очень близко к нему.

Перехватив ее взгляд, Айви с улыбкой спрашивает:

– Что, любишь тату?

– Да, но папа запрещает мне их делать.

– Потому что ты слишком юна для этого, – говорит Айви. – Надо немного обождать, пока ты не станешь старше.

– Папа говорит, что тату смотрятся нормально, пока женщина молода и крепка телом. А когда они стареют, то на обвислой коже все это выглядит просто нелепо. – Последние слова Персефона заключает в кавычки, рисуя их в воздухе и многозначительно закатывая глаза по поводу такого свинского отношения к женщинам.

Иезавель понимающе хмыкает.

Айви возвращает на полку мензурку и внимательно смотрит на девочку. Потом она закатывает рукав и начинает рассказывать.

– Вот, видишь? – говорит она, указывая на ажурный лиловый цветок с радостно вскинутыми вверх лепестками.

Персефона зачарованно кивает.

– Это – Аретуза Бульбоза, или Пасть Дракона, безлистая орхидея, что произрастает на болотах. Руби увидела ее в моем учебнике по ботанике, когда ей было двенадцать. С тех пор это ее любимый цветок. – Айви нежно гладит татуировку. – Цветок этот очень редкий, он радостен и прекрасен, как и сама Руби. Я специально вырастила его к тридцатилетию Руби, и она сказала, что о лучшем подарке и мечтать не могла.

– Класс, – бормочет Персефона, пытаясь состыковать этот образ с жутким описанием Руби в таблоидах.

Айви разворачивает руку тыльной стороной и указывает на татуировку возле морщинистого бицепса. Девочка с интересом разглядывает роскошный цветок с фиолетовыми, синими и желтыми лепестками.

– Видишь? Это сибирский ирис Блэк Джокер. А этот пышный оранжевый цветок – желтая азалия, любимые цветы моей мамы. Она умерла, когда я была совсем ребенком. Время стерло много детских воспоминаний, но эти цветы говорят о ней все.

Айви показывает девочке и другие татуировки: листьев, насекомых и птиц, – объясняя, чем они знаменательны.

– Все это – мои воспоминания. С возрастом они становятся особенно важными, и иначе, чем таким способом, их трудно удержать в памяти. – Глаза ведьмы затуманиваются, словно она вот-вот расплачется.

– А еще, – говорит Иезавель, приложив ладонь к руке Айви, – нельзя лишать нас права рассказывать свои истории только из-за того, что кожа наша стала обвислой. Именно старость и опыт наделяют нас бо́льшими правами, чтобы высказаться и быть услышанными.

Айви снова напускает на себя строгий вид, и обе женщины возвращаются к своему занятию. Потом Айви интересуется:

– А как реагирует твоя мама, зная, что отец уничижительно отзывается о противоположном поле, и особенно – о пожилых женщинах?

– Она никак не реагирует, – говорит Персефона. – Она умерла. – Фраза эта звучит несколько резковато и даже обвинительно.

Женщины замирают и сочувственно глядят на Персефону, склонив головы набок. И именно в этот самый момент девочка чувствует приятие, ибо в каждой женщине заложена природная интуиция, желание утешить. И Персефона вдруг понимает, как ей этого не хватало и какой одинокой она была на протяжении всего прошедшего года.

Нет, она и не думала плакать, ей даже в голову такое не приходило, но так уж вышло, потому что Иезавель вдруг забормотала: «Ягодка моя…» и распахнула объятья, прижав ее голову к своей груди, баюкая ее, ласково поглаживая по спине. Айви стоит рядом, немного неловкая в проявлении своих чувств, но она здесь, рядом.

Да, Персефона пережила тяжелый год, потому что ее отец отстранился от всего именно тогда, когда она так нуждалась в нем.

– И как же это случилось? – спрашивает Иезавель.

Персефона высвобождается из объятий, продолжая шмыгать носом.

– Она умерла от рака, больше года прошло. – Персефона видит, что от ее слез на балахоне Иезавель осталось мокрое пятно. – Как ее только не лечили, ничего не помогало. И тогда она вернулась домой, чтобы спокойно умереть в кругу семьи.

– Что ж, это вполне естественно, – бормочет Айви.

Но Персефона мотает головой, переживая все заново:

– Да, только папа самоустранился. Сразу же, как мама вернулась, он все время пьянствовал в баре. – Персефона бросает сердитый взгляд на бутылки с ликером. – А когда он напивался, то ему было на все плевать, – продолжает она. – С тех пор он не просыхает. Мне кажется, он винит меня в маминой смерти. – В первый раз за все время она смогла сформулировать для себя, что происходит в их доме.

– Но с чего ты взяла? – спрашивает Иезавель, и Персефона благодарна за этот вопрос, за то, что никто не стал отметать ее доводы и что ее воспринимают всерьез.

– У нее уже был однажды рак матки, когда она была моложе. Тогда маму вылечили, и доктора предлагали ей сделать гистерэктомию [69]. Но мама не согласилась, потому что хотела ребенка. – Персефона с трудом справляется с комком в горле, чтобы продолжить: – Когда я родилась, мама пообещала папе, что пойдет на эту операцию, а потом я стала просить сестричку, и мама ничего не стала делать.

Иезавель берет руку девочки в свою и говорит:

– Ты не виновата в ее смерти. Твоя мама сама принимала решение, и на то у нее были собственные причины. В это трудно поверить, но просто мы, женщины, так устроены – вечно виним себя за что-то.

– В каком смысле? – спрашивает Персефона.

– Ведь стрельбу в школах, как правило, устраивают мальчики, а все оттого, что сваливают свои проблемы на других. А среди тех, кто режет себе вены или морит себя голодом, в основном девочки, потому что мы такие – всю вину принимаем на себя. Заниматься самоедством опасно – это все равно что постоянно вкалывать себе яд. Не поступай так с собой, хорошо?

– Ладно.

Иезавель тянет Персефону за руку:

– Пойдем-ка со мной.

– Мы к Руби? – обрадованно спрашивает Персефона. Она немножко нервничает – ведь ей предстоит познакомиться с преступницей, о которой она так много читала.

– Нет, к Руби мы пойдем позже. Они с Урсулой собрались на прогулку в лес. А я хочу показать тебе комнату гнева.

Гримуар поместья Муншайн

Мазь для ухода за свежей татуировкой. Рецепт Айви

Ингредиенты:

2 ст. л. пчелиного воска

1 1/2 ст. л. кокосового масла

1 ст. л. масла манго

1 ч. л. кунжутного масла

4 капли эфирного масла ладана

4 капли эфирного масла мирры

Утварь:

Небольшой казан или сотейник с тяжелым дном

Деревянная ложка

Круглая жестяная емкость

Способ приготовления:

В сотейнике или небольшом казане на слабом огне нагрейте пчелиный воск. Когда он почти расплавится, добавьте кокосовое масло, масло манго, кунжутное масло и эфирные масла. Полученную смесь перелейте в жестяную емкость. На застывание уйдет примерно 6‒12 часов.

Наносите на татуировку два раза в день.

Гримуар поместья Муншайн

Идеальное тело и загар. Советы Айви

Советы:

Приготовьте полезный смузи с большим количеством витаминов и минералов, чтобы поддерживать свое тело в идеальном состоянии. Тело – это сосуд, на который смотрят люди, источник бесчисленных удовольствий.

Съешьте шоколадное пирожное, выпейте коктейль, ибо жизнь коротка, а брокколи на вкус – как запах грязных ног.

Придите на пляж. Разденьтесь до купальника или догола, как вам больше нравится. Ну, вот и молодец.

Вы лежите на пляже, ваше тело, как и вы сами – предел совершенства. Возрадуйтесь этому.

32

Среда, 27 октября День

Оказавшись в лесу, Урсула чувствует себя беспокойно. А все потому, что, как полагают сестры, у нее развился страх перед животными, от которых прежде их могла защитить Табита. Но Табита давно не в состоянии заниматься своими питомцами. И теперь животные одичали и, возможно, представляют угрозу.

Но Урсула не любит ходить в лес совсем по другой причине.

Потому что здесь ее съедает чувство вины. Ведь тут живут существа, которые составляли огромную часть жизни Табиты, она их любила и заботилась о них. А Урсула стала причиной, по которой эта связь прервалась. Вот почему ей так тяжело приходить сюда.

Казалось бы, нет страшнее муки каждодневно видеть призрак Табиты, навеки оставшейся в той одежде, какая на ней была в момент смерти. Но Урсуле, наоборот, так легче – по крайней мере, от Тэбби осталось хоть что-то: она может общаться с сестрами, участвовать в их жизни, пусть и не в полной мере.

Урсула с Руби подходят к опушке, и Урсула вытаскивает волшебную палочку, держа ее наготове как заряженное ружье, которое случайно может выстрелить. Просто Урсула не хочет никому навредить, если ее вдруг что-то напугает.

Черт побери эту Квини, зачем она послала именно меня? Урсула умоляла, чтобы вместо нее пошла Айви, которая постоянно бывает в лесу – подлечивает деревья. Но Квини сказала, что у Айви есть дела на винокурне и каждый должен выполнять свои обязанности. Мол, вся их жизнь все равно связана с лесом, и сейчас кому-то нужно сопровождать Руби.

Как Урсула ни отговаривала Руби, та все равно надела сапожки на высоком каблуке. Не помогли никакие аргументы: Руби только молчала, упрямо вздернув подбородок. Этим она здорово напоминала себя шестилетнюю, когда делала все наперекор Мирабель.

Одним словом, Руби ведет себя как капризный ребенок. Урсула очень страдает из-за этого, чувствуя себя одинокой. Ведь не может же она впасть в детство за компанию с Руби.

– А у нас будет пикник? – Руби спрашивает это уже в четвертый раз, хотя они не взяли с собой ни корзинку с едой, ни одеяло.

Урсула уже три раза сказала: нет, не будет никакого пикника. Она чувствует себя совершенно разбитой – вчера вечером они искали сокровище во всех каминах, в светильниках и в ритуальных свечах. И два раза они подлавливали Руби внизу, слонявшуюся по фойе, пришлось загонять ее в комнату. Вот и сейчас Урсула еле сдерживается, чтобы не вспылить.

– Нет, дорогая, – говорит она. – Нам просто нужно кое-что проверить.

– Какая жалость, что у нас не будет пикника.

От холода щеки Руби раскраснелись, из носа капает влага, как вода из краника. Урсула вытаскивает из кармана салфетку и промокает ею нос подруги. Та крутит головой, бурчит и вырывается как маленькая.

Урсула поплотнее запахивает свое пальто, а затем проверяет, не расстегнулись ли пуговицы на пальто Руби, хорошо ли замотан ее фиолетовый кашемировый шарф. Набравшись храбрости, Урсула входит в первый ряд деревьев, отделяющий их лужайку от леса: кажется, что это два разных мира.

Ухоженная земля поместья еще хранит запах дождя и опавших листьев, что сгребли в кучи – из них потом получится хороший перегной. Но вот лес, он другой – пахнет меланхолией и обновлением. Встреча с ним – как встреча с давней подругой, что сменила духи, и это сбивает с толку: вроде ты знаешь этого человека, а вроде и нет.

Лес встречает женщин своим многоголосьем. Он трещит и каркает, лает и чирикает. Шуршат и колышутся деревья, а по ним с ветки на ветку прыгают божьи твари всех мастей, и Урсула крепче сжимает в руке волшебную палочку.

– А у нас будет пикник? – снова спрашивает Руби, оглядываясь. Кругом пляшут солнечные блики, и, должно быть, она, как и Урсула, думает, что лес – это холст, на который художник нанес свежие мазки: желтые и золотистые тона поверх густых изумрудных и сепии.

Руби так хочется праздника, что Урсула не смеет ее больше разочаровывать. Она достает из кармана ягодное драже со вкусом сливы и лаванды, которое она купила специально для Руби. Руби всегда говорила, что любое угощение лилового или фиолетового цветов имеет вкус счастья. Именно поэтому торт к ее дню рождения всегда украшали кремом и сахарной глазурью цвета лаванды.

Урсула трясет коробочкой с драже словно маракасами.

– Да, вот тебе пикник.

– Чудесно! – Руби хлопает в ладоши.

Петляющая среди папоротника тропинка уже начала зарастать, но не настолько, чтобы Урсула сбилась с пути.

– Нам сюда. – Урсула обгоняет Руби, и теперь они идут гуськом, друг за дружкой.

Урсуле так даже легче, чтобы не видеть ненакрашенного лица Руби, все же лица мужчины, хоть она и одета в старомодный женский наряд. Руби так иссохла, что одежда болтается на ней, как на пугале, а лиф платья провис, и это создает неприятное впечатление.

Но ведь женщина – это не ее грудь. Урсула знает это как никто другой: сколько женщин приходило к ней за снадобьем от тошноты после многонедельной химиотерапии. Ради того, чтобы жить, им пришлось пожертвовать своей грудью, заплатив страшную цену. Впрочем, Урсула давно подозревала, что боги страдают крайней степенью женоненавистничества.

Из всех сестер у Урсулы самая пышная грудь, даже больше, чем у Иезавель. Руби не раз вслух признавалась, что завидует ей. Урсула думает, каково было бы ей, лишись она предмета своей гордости, ведь она всегда воспринимала свои пышные формы как должное. И почему эти холмики, эти наслоения жира, что позволяют нам чувствовать себя женщиной, потом вдруг исчезают из-за предательской болезни?

Но все признаки, делающие женщину женщиной, а мужчину мужчиной, по сути – такая малость. Если честно, Урсула никогда не чувствовала себя женщиной, ни единого дня в своей жизни – даже несмотря на свою пышную грудь. Она всегда была мальчишкой-сорванцом, и в подростковом возрасте за нее взялась Руби, подсказывая, как стать более женственной.

Но разве это так важно?

Погруженная в собственные размышления, Урсула даже не заметила, как отстала Руби, а потом за спиной послышался душераздирающий крик.

33

Среда, 27 октября День

С колотящимся сердцем Урсула резко разворачивается и размахивает волшебной палочкой, словно отгоняя беду. И тут она видит Руби: та стоит, глядя себе под ноги, с искаженным от страха лицом. Может, Руби напугала змея или еще какая-то тварь? Но на тропинке ничего не видно.

– Что случилось? – спрашивает Урсула.

– Тут обрыв, пропасть – она меня проглотит, – говорит Руби дрожащим голосом.

Урсула опускает голову в поисках хоть какой-то ямы.

– Но где? Я ничего такого не вижу, – растерянно говорит она.

– Да вот же, вот, – истерично кричит Руби, указывая на тень. В этом месте листва на деревьях столь густа, что не пропускает солнце.

– Это просто тень, – смеется Урсула. – Нет тут никакой дыры.

Но Руби уже рыдает, отказываясь двигаться дальше.

– Ах, Руби. – Урсула берет подругу за руку, притягивает к себе и обнимает. Тело Руби сотрясается от рыданий.

– Мы просто обойдем это место, хорошо? Мы его просто обойдем. – Руби успокаивается, и Урсула уводит ее с тропинки, обходя вместе с нею тенистые места. Они шагают по залитому солнцем маршруту, и Урсула просит Руби быть осторожней на своих каблуках.

Разве можно верить словам Руби о сокровище? – думает Урсула. – Ведь она шарахается от самой обыкновенной тени. Остались ли в ней хоть какие-то воспоминания, до которых можно добраться, или все, о чем она говорит, – лишь плод ее воображения?

Урсула переступает по солнечным пятнам, словно по камешкам, ведя за собой Руби, и ничего плохого больше не происходит. Рядом течет ручей, и Руби склоняется над водой, глядя на свое отражение.

– Что это за странный мужик? – спрашивает она, указывая на воду.

– Это наш очень близкий друг, – грустно отвечает Урсула и ведет Руби дальше.

Впереди на ветке качается капуцин. Сорвавшись, он шлепается на землю и, склонив голову, с любопытством рассматривает женщин. Урсула знает, что это точно не Клепто, которого они выпустили в лес на следующее утро после того, как умерла Тэбби. Но это явно кто-то из его потомства. Жаль, что Тэбби не может прийти и посмотреть на него. Пока Урсула думает о своем, капуцин улепетывает.

Они уже почти дошли до ритуального круга с японским кленом, как над головой слышится свист крыльев. Урсула приседает, закрыв голову руками, ожидая, что вот-вот чьи-то мстительные когти вопьются в ее кожу. Урсула знает, что заслужила быть растерзанной подопечными Табиты за все, что сотворила, но инстинкт самосохранения все равно срабатывает.

Ничего ужасного не происходит, и Урсула поднимает глаза и видит в воздухе фальчизарда [70]. Тело этого существа покрыто чешуей, хвост как у ящерицы, а крылья и голова – соколиные. Примерно такое чудо и вылупилось из яйца, что принесла с собой маленькая Тэбби, когда вышла к поместью из леса.

Табита принесла всего одно яйцо, но тем не менее фальчизард умудрился размножиться не только посредством сбрасывания хвоста в минуты опасности (как ящерица), но и других частей тела. Теперь их в лесу несколько десятков. Фальчизард опускается на ветку клена и издает тонкий клекот, который, насколько понимает Урсула, свидетельствует о его миролюбивом настроении. Что до Руби, та вообще никак не реагирует.

Урсула подводит Руби к ритуальному кругу. Здесь, по достижении ими возраста тринадцати лет, они всегда собирались на праздник Завершения годового цикла. Мирабель приводила их сюда и проводила обряд инициации в сестринство, приобщала девочек к древним традициям. Одна лишь Иезавель не прошла этот обряд, так как Мирабель умерла за три месяца до ее тринадцатилетия.

Здесь сестры и похоронили Мирабель. Тут же покоится Тэбби, хотя сам ее дух остался навеки неуспокоенным. У ритуального круга ведьмы всегда справляли свои дни рождения и важные события – как, например, овладение важным заклинанием и освоение навыков полета на метле. Здесь же они проводили обряды воздаяния девственности (никто из них не допустил, чтобы девственность была бездумно потеряна и уж тем более отнята).

Иезавель, хоть и самая младшая из всех, провела этот обряд первой – в шестнадцать лет. С Руби это произошло в двадцать два года, третьей была Табита (в двадцать пять лет). После нее была Айви (тоже в двадцать пять лет), а потом и Квини (в двадцать четыре года).

Последней оказалась Урсула – к тому времени ей уже исполнилось тридцать.

Хоть она по собственной воле и отдала мужчине свою девственность, Урсула очень долго хранила ее.

Урсула знает, что во времена ее молодости считалось странным и даже ненормальным тянуться одновременно и к мужчинам, и к женщинами, и даже к тем, кто был ни тем, ни этим. Сама Урсула прекрасно знала, что для нее были важны не люди, а обитающие в них души.

Душа Руби всегда оставалась для Урсулы яркой путеводной звездой. Урсула – это мотылек, летящий на пламя, имя которому Руби, и она бросалась в этот огонь снова и снова, обжигаясь и игнорируя боль.

Урсула смотрит на Руби и думает, что, возможно, сейчас она наконец сможет признаться в своих чувствах.

Как странно: у них было столько общего, и когда-то они были очень близки (как единокровные сестры – говаривали остальные), но от этого не легче, ведь тогда бы чувства Урсулы к Руби приравнивались к инцесту. И все равно странно, что Урсула никогда никому не озвучивала этих своих чувств.

Руби с Урсулой сидят на больших валунах (таковых вокруг ритуального круга шесть). Урсула пытается собраться с духом, а потом глядит на две могилки в стороне. Надо было принести ирисы для Мирабель. А вот для Тэбби сестры не носят цветов.

Руби плотнее заматывает свой новый шарф и засовывает руки в карманы. Да, с белой щетиной на лице, с обвислыми щеками она выглядит как старик, но Урсула все равно воспринимает ее как женщину.

Если и объясняться, то прямо сейчас. В конце концов, ей терять нечего. Если Руби и поднимет ее на смех, то она не станет отчаиваться – потому что сейчас Руби вряд ли способна адекватно воспринимать действительность.

Урсула пытается убедить себя, что ответ Руби ничего не будет значить, но ведь на то Урсула и ведьма, чтобы прекрасно понимать силу слов. Вовремя произнесенное и правильно подобранное слово подобно магии. О, Урсула прекрасно знает, как нашептанные в телефонную трубку неправильные слова могут привести к краху всего, чем человек дорожит.

А слова, что остаются неозвученными слишком долго, подвергаются гниению. И еще: слова не стоит держать в клетке, их лучше выпустить на волю, потому что они подобны птицам.

Урсула пытается собрать воедино три заветных слова – нет, пожалуй, шесть, а потом еще девять, чтобы тебя точно поняли. Она как раз собирается сказать эти слова, как ее раздумья прерывает Руби.

– Огонь! – восклицает она.

Урсула выходит из оцепенения.

– О чем ты, дорогая?

Руби указывает в центр ритуального круга, где ведьмы обычно наколдовывают огонь:

– Огонь. Самое надежное место. – И она хихикает, прикрыв рот ладошкой.

По затылку Урсулы пробегает холодок осознания. Значит, это здесь? Это и есть то место, где Руби спрятала сокровище?

Гримуар поместья Муншайн

Наставления Мирабель по совершению сестринского ритуала в полнолуние

Последовательность действий:

Соберитесь все вместе за час до полуночи. Оденьтесь в свободную одежду, не сковывающую движений, будь то балахон, муу-муу, можно даже раздеться донага, но только не зимой. Наполните кубки вином или глинтвейном, или зеленым чаем. Пейте с жадностью, словно утоляя жажду из источника жизни. Войдите в лес близ поместья Муншайн (по желанию можно выбрать и другой). Двигайтесь гуськом, дабы не беспокоить растения и лесных обитателей. Войдите в святилище ритуального круга, сформировав свой собственный круг внутри его лона. Зажгите свечи или бенгальские огни, либо водите волшебными палочками по ночному воздуху, выписывая свои яркие имена, либо призовите на помощь светлячков.

Вознесите благодарности Богине за то, что в своей природной щедрости она наградила вас таким даром. Творите любую магию, в которой вы нуждаетесь, будь то усиление собственных чар или создание защиты вокруг себя. Распевайте песни – это могут быть и древние мотивы, передаваемые из поколения в поколение, или современные гимны. Пойте, даже если голос ваш слаб, танцуйте, одержимые радостью.

Вы – среди сестер, и ничто не может причинить вам вред. И вы еще даже не знаете, насколько благословенен ваш союз.

34

Среда, 27 октября День

Урсула стоит, направив в центр ритуального круга волшебную палочку. С бьющимся сердцем она наколдовывает огонь, Руби радостно хлопает в ладоши. Сначала Урсула пробует звательное заклинание, а потом обнаружительное. Но ничего не появляется. Значит, в костре ничего не спрятано.

Урсула понуро опускает плечи, водя взглядом вокруг. А потом ей в голову приходит мысль. А что, если Руби спрятала сокровище под землей, под костровищем? Пока Руби была в тюрьме, ведьмы провели тут десятки ритуалов – возможно, прямо над тайником.

Урсула кряхтит, опускаясь сначала на одно колено, потом на второе. Она слишком стара для такой акробатики. И тем не менее она стоит на коленях и, согнувшись, начинает царапать руками землю. Эх, надо было лопатку с собой прихватить.

И только когда у нее ломается ноготь, она вспоминает про волшебную палочку. Урсула постоянно усложняет себе жизнь, занимаясь тяжелым физическим трудом, хотя по праву рождения может призвать и магию, которая, кстати, не помогла спасти Руби.

Урсула направляет палочку вниз и, втянув воздух сквозь крепко сжатые зубы, произносит: «Фоде» [71].

Комья земли взлетают в воздух, словно невидимая собака взялась искать тут спрятанную косточку. Горка сбоку становится все выше, а яма – все глубже. Помня, как Руби шарахнулась от обычной тени, Урсула поглядывает на сестру – только бы не испугалась. Но Руби сидит словно в трансе и улыбается странной улыбкой.

Яма уже превратилась в глубокий провал. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все получится! – молится Урсула. И вдруг процесс копания останавливается, на дне ямы лежит коробка. Взмыв в воздух, коробка опускается на протянутые руки Урсулы. Сердце колотится о грудную клетку. Неужели сокровище?

Урсула смахивает землю с коробки, напоминающей сигарную, и дрожащей рукой снимает крышку, ожидая увидеть сверкающие драгоценности и характерно изогнутый древнеегипетский жезл. Предмет действительно костяной, и Урсула радостно вскрикивает.

Затем понимает, что ошиблась. В коробке лежит скелетик какого-то лесного обитателя. Должно быть, его похоронили тут много лунных циклов тому назад.

Разочарование вконец лишает Урсулы сил. Это был последний, единственный шанс, но сокровище не нашлось. А без него им всем конец.

– Пойдем домой? Скоро праздник. – Руби поднимается с камня, она уже напрочь забыла про пикник. – Скоро начнут прибывать гости.

С тяжким вздохом Урсула поднимается на ноги.

– Да, дорогая.

– А у меня есть секрет, – радостно шепчет Руби. – Хочешь расскажу?

Неужели Руби что-то вспомнила?

– Конечно, Руби Тьюсдей, конечно, хочу. И что за секрет?

Руби подходит к Урсуле и, сложив ладошки «домиком», шепчет ей на ухо:

– Магнус сделал мне предложение.

– Я знаю, – едва не вырвалось у Урсулы.

Она вспоминает праздник в честь пятидесятилетия Тэбби, как среди гостей она увидела Магнуса. Его светлые седые волосы зачесаны назад, а белая борода аккуратно подстрижена. Его синие проницательные глаза очень похожи на глаза Урсулы. Он одет в костюм волшебника – именно таким Урсула и представляла себе Гэндальфа.

– Я принес тебе коктейль, – говорит Магнус, ставя перед Урсулой бокал с вишневого цвета напитком. – Называется «Руби Тьюсдей» [72], – объясняет он с улыбкой. – Ты же именно так прозвала свою подругу. Знаю, что ты не пьешь спиртное, и, клянусь, поначалу он действительно был девственен, но пока я добирался до тебя, Руби его совратила бесповоротно и окончательно. Так что теперь там есть и виски, и Амаро [73].

Его неловкая попытка задобрить Урсулу только раздражала. Урсула никогда не будет к нему расположена. Почему бы Магнусу не принять тот факт, что оба они недолюбливают друг друга окончательно и бесповоротно? По крайней мере, так честнее.

– Благодарю, – говорит Урсула, отодвигая в сторону бокал.

Но Магнус и не собирался уходить. Урсула хотела было сослаться на то, что ей нужно отойти в дамскую комнату, как вдруг она видит Руби, что стоит в сторонке и наблюдает за ними. Наверняка это она подослала Магнуса, хотела, чтобы ее ухажер и близкая подруга полюбили друг друга так же сильно, как любит их она. Как же глупо верить в подобные вещи.

– А можно ли побеспокоить вас просьбой погадать мне? – с наигранным радушием спросил Магнус.

Зная, что Руби следит за ее реакцией, Урсула улыбнулась и сказала:

– Конечно. Присаживайтесь.

Он сел за стол напротив нее, и Урсула поинтересовалась:

– Карты, хрустальный шар, или будем гадать по руке? – В девяти случаях из десяти мужчины выбирают хрустальный шар, так как картинки на картах считают слишком пугающими или глупыми, а гадание по руке – слишком интимным действом.

Магнус задумался на секунду, а потом выдал решение, которое ее удивило:

– Погадайте мне по руке.

Урсула кивнула.

– Вы правша или левша?

– Левша, – ответил он.

– Тогда мне понадобится ваша левая рука.

Магнус подчинился, и Урсула неохотно взяла его руку в свою, не спеша переворачивая ее ладонью кверху. Следует признать, что у него красивые руки, довольно сильные, в отличие от людей, занимающихся бумажной работой, – крепкие, мозолистые – ведь как-никак он лошадник. Длинные ровные пальцы и чистые ухоженные ногти, но без чрезмерности, какая бывает у людей, склонных к самолюбованию.

Перевернув ладонь, Урсула собиралась было всмотреться во все ее бугорки и впадины, как вдруг к ней пришло смутное видение: Магнус стоит, опустившись на одно колено, и смотрит на Руби, а та сияет и улыбается как никогда прежде. Да, да, сто раз да, – произносит Руби, размазывая тушь по лицу от внезапно нахлынувших слез.

Урсула подскакивает, уронив руку Магнуса.

– Прошу прощения, – бормочет она. – Я что-то не то съела. – И убегает.

Это видение стало отправной точкой всех последующих ужасных событий.

Рецепты винокурни поместья Муншайн

Коктейль «Руби Тьюсдей»

Ингредиенты:

1,5 унции водки «Поместье Муншайн»

1 унция персикового шнапса «Поместье Муншайн»

1 унция кокосового рома «Поместье Муншайн»

3 унции свежего клюквенного сока

3 унции ананасового сока

1/2 унции вишневого сиропа

1 свежая вишня для украшения

Лед

Утварь:

Шейкер для коктейлей

Стеклянный бокал

Способ приготовления:

Поместите в шейкер все ингредиенты, кроме вишни и льда. Сотрясайтесь, словно вы танцуете конгу и держите в руках маракасы. Добавьте лед и перелейте в бокал. Украсьте вишенкой.

35

Среда, 27 октября Вечер

Квини сидит в лаборатории, поглядывая на часы. Уже 5.49 вечера. Паромщик Харон прибудет ровно в шесть, когда умрет день – это явление Квини спланировала неделю назад, используя заклинание-контракт, обязательный к исполнению без лазеек и без возможности отменить его.

Чтобы отвлечься от нарастающей тревоги, Квини неотрывно смотрит на цифру шесть на циферблате. Пифагорейцы считали шесть самым главным, совершенным числом, а таковых у древних греков было всего четыре. Шесть – атомное число углерода, основы всей жизни на земле.

Гексагон имеет шесть сторон, это идеальная форма для заполнения плоскости одноразмерными элементами, не оставляя при этом пустого пространства. При поверхностном натяжении в шести направлениях мы получаем идеальную механически устойчивую конструкцию. Именно поэтому, когда пчелы делают круглые соты, при затвердевания воска те все равно принимают форму гексагона.

Сестер в сестринстве тоже шесть – вот почему особняк больше не принял других сирот, считая количество, равное шести, стабильным и совершенным.

За последний час Квини приняла шесть таблеток от изжоги. А Мирабель умерла шестьдесят шесть лет назад.

Квини вспоминает те последние дни, когда умирала Мирабель. Она заранее составила для девочек гримуар. Зная, что после смерти больше некому будет отвечать на их вопросы и образовывать их в магии, Мирабель сделала так, чтобы гримуар стал ее голосом, вещающим из могилы.

В книге этой содержались инструкции по чтению заклинаний, по изготовлению магических талисманов и амулетов, всевозможных эликсиров и снадобий, а также способы общения с божествами и демонами.

Квини до сих пор отчетливо помнит, как все время находилась возле постели Мирабель в комнате, которая потом стала ее. Старая женщина сидела, откинувшись на подушки, такая хрупкая, слабая, а на коленях у нее лежала огромная тяжелая книга в кожаном переплете. Мирабель тратила последние остатки сил, расстегивая ремешки и открывая книгу за один из кованых латунных уголков.

Несколько десятков страниц оставались пустыми – их предстояло заполнить девочкам, когда они войдут в силу, познают свою истину и создадут свою магию, чтобы передать ее будущим поколениям. Сейчас Мирабель открыла самую последнюю страницу и поманила Квини крючковатым пальцем. Голос ее звучал надтреснуто, как у старой пластинки.

– Видишь? – сказала она, указывая на заклинания. Корявый почерк свидетельствовал о муках, через которые пришлось пройти старой женщине, записывая их. – В этой книге есть всего два заклинания, которыми никогда нельзя пользоваться. Вот они.

– И зачем тогда их было включать? – проворчала Квини. Она так сильно переживала из-за ухудшения состояния Мирабель, что в последние пару месяцев стала дерганой.

И Мирабель со вздохом ответила:

– Увы, Квини, у тебя такой характер – ты никогда не просишь о помощи и не принимаешь ее от других. Твоя самодостаточность – твоя вторая самая большая слабость, но и сила одновременно.

Ответив вздохом на вздох, Квини тем не менее улыбнулась:

– В чем же тогда состоят мои самые главные сила и слабость?

– Ты готова на все ради тех, кого любишь.

Старуха подняла на Квини свои слезящиеся зеленые глаза, привычно ожидая, что та снова заартачится, начнет возражать, но Квини и не собиралась этого делать. Тут не с чем было спорить, особенно теперь. Квини готова была отдать жизнь за Мирабель, зная, что более всего девочки нуждаются именно в ней.

Удостоверившись, что Квини, будучи великой спорщицей, все же не слепа в отношении того, кем является на самом деле, Мирабель продолжила:

– В жизни может наступить такой момент, когда ты впадешь в отчаяние, растеряешься и не найдешь другого выхода, кроме как совершить немыслимое. Или твоя любовь к кому-то будет столь велика, что ты будешь готова нарушить любые границы.

Квини сразу подумала, что тут и ждать нечего: наблюдая, как угасает Мирабель, именно таким мыслям она и была подвержена.

– Даже не смей, – сказала Мирабель. Она всегда понимала Квини как никто другой.

Слова Мирабель оказались пророческими. Любовь сестер к Руби была столь велика, что они уже были готовы переступить черту и использовать запрещенное заклинание. А за этим решением последовала целая цепь самых непредвиденных событий.

Уже почти шесть, и Квини испытывает ужас, зная, что у нее нет никакого альтернативного плана, который можно было бы предложить Харону. Он придет, чтобы забрать хекканский [74] жезл Исиды, но у Квини его нет, как нет и равноценной замены. Остается только молить о пощаде, чтобы ей дали дополнительное время. Темный колдун страшен, но, говорят, справедлив. Сдерживающий свое слово вправе ожидать того же от тех, с кем он заключает сделку.

Что такого ужасного может случиться? – гадает Квини.

Но она не успевает с этим разобраться, потому что свет на потолке начинает мигать, а затем гаснет. Тьма сгущается в самой себе подобно магниту, притягивающему миллионы черных металлических стружек. Чернильно-темный воздух становится плотным словно сироп, забиваясь в рот и нос Квини, и она начинает задыхаться, паниковать, чувствуя, как тьма закладывает уши, просачивается в самую ее душу. Эта клаустрофобия становится все более невыносимой, по мере того как тьма из жидкого состояния преобразуется в твердое, давит на Киви, словно вокруг нее смыкаются пещерные стены.

А потом тьма заговорила с нею:

– Квини…

Голос этот, произносящий ее имя, похож на змеиное шипение.

Квини слышала, что Харон может принимать форму змеи с раздвоенным жалом. При этом никто не знает, как он выглядит на самом деле. Известно лишь, что он проявляет себя во тьме, и, возможно, он и есть тьма.

Страх звенит в Квини словно колокол, звенит одной протяжной нотой, уходящей в вечность. Никогда прежде Квини не чувствовала себя такой беззащитной.

Тяжело сглотнув, она чувствует, как язык прилип к небу:

– Харон.

Квини ждет, когда паромщик снова заговорит с нею, но он молчит. В лаборатории стоит гробовая тишина. Такого никогда прежде не было, ведь подвал является частью особняка, а значит, и продолжением сестринства. Так же как и его обитательницы, дом обычно выражает свои эмоции, глухо стеная или издавая театральные вздохи. Он может бормотать во сне, сетовать и жаловаться, как болят его старые косточки – все эти трубы, что давно перестали исправно работать. Дом чихает, хрипит, кряхтит и гудит и уж точно не сдерживается в выражении чувств.

Тишина разрастается как черная дыра, заглатывая все вокруг себя. Такое ощущение, что подвал отделился от дома, и теперь Квини с ее лабораторией сносит вниз по течению реки Стикс – это паромщик Харон перевозит ее из мира живых в царство Аида.

Стоило Квини подумать об этом, как она почувствовала на языке какой-то холодный предмет. Давясь, Квини выплевывает его в руку. Это что-то круглое, металлическое, холодное, как лед. Пальцы ее немеют, и она вдруг понимает, что это монета – плата за перевоз мертвого тела в потусторонний мир.

– Значит, у тебя нет того, что ты мне обещала. – Голос материализуется отовсюду и ниоткуда одновременно, так что трудно понять, где находится говорящий.

Квини медленно поворачивается, стараясь оказаться лицом к Харону.

– Возникли некоторые осложнения, – говорит она дрожащим голосом. – Я полагала, что к сегодняшнему дню смогу достать этот предмет, но не получилось. Обещаю, что скоро он будет у меня, – с отчаянием прибавляет она.

– Скоро? – насмешливо переспрашивает паромщик.

– Да, обещаю. Просто дай мне еще несколько дней. – У Квини дрожат поджилки, сердце бешено стучит, словно кто-то подгоняет его, щелкая хлыстом. Голова легкая, словно сознание парит само по себе, покинув тело.

– Ты должна быть наказана.

Квини болезненно морщится и тяжело сглатывает:

– Да, понимаю.

Неужели все? Сейчас он убьет ее.

И вдруг издалека, за много-много галактик отсюда, кто-то зовет Квини. Она не сразу понимает, что происходит. О, это же голос Персефоны. Девочка спускается по лестнице в подвал и все время повторяет ее имя.

Квини холодеет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Тьма улыбается, Квини даже ощущает, как губы говорящего смыкаются вокруг нее.

– Эта девочка… – говорит голос.

– Нет, – вырывается у Квини. Она оказалась даже слишком резка, чем может сейчас себе позволить.

Квини представляет Персефону с ее детским личиком, с закрученными в штопор кудряшками – потерянный ребенок, старающийся понравиться старым ведьмам. Квини не знает почему, но с самого первого мгновения, когда Персефона появилась на пороге их дома, чтобы бороться за них, она запала в сердце Квини.

Квини старается говорить мягче, она умоляет:

– Только не эта девочка. Назови свою цену. Я готова отдать все, что угодно, кроме этой девочки.

Но разве можно спорить со тьмой?

– Это и есть мое наказание. Времени у тебя до полуночи в канун Всех Святых, ты должна отдать мне жезл. Но если ты не сдержишь обещание, я заберу девочку.

Раздается щелчок, и на запястье Квини защелкивается пульсирующий пурпурный браслет из горячего света.

– У тебя в запасе сто один час, – говорит Харон. – А браслет будет служить тебе постоянным напоминанием о том, что время истекает.

36

Среда, 27 октября Вечер, остался сто один час

– Квини, – зовет Персефона. – Вы здесь?

Лестница тут совсем узкая, ступени крутые, и Персефона с трудом находит опору под ногами, чувствуя себя воздушным шариком, который вот-вот улетит. Она привыкла к нормальному освещению, но в подвале используются ртутные лампы, которые неуверенно мерцают и трещат.

– Квини! – снова зовет Персефона.

Под ногами поскуливает Рут Бейдер Гинзбург, словно хочет убраться отсюда поскорее. Вероятно, собака все еще нервничает, наслушавшись звона разбиваемой о стену посуды в комнате гнева.

Персефона уже жалеет, что решила спуститься сюда одна. Отведя душу в комнате гнева, она попрощалась с Иезавель, сказав, что провожать ее не надо. Выйдя на улицу, она увидела дверь в подвал и решила навестить Квини, если, конечно, та уже вернулась со своей важной встречи.

Персефону слегка пошатывает. Метание предметов о стену лишило ее сил. Похоже, весь последний год она держалась исключительно на праведном гневе, а теперь, избавившись от него, Персефона подобна надувной фигурке возле автосалона, что приходит в движение исключительно под напором ветра.

Когда они наконец спустились, Рут Бейдер Гинзбург начинает скулить, и девочка подхватывает ее на руки и тянется к двери, чтобы постучать. От соприкосновения с дверью костяшки ее пальцев мгновенно леденеют, из подвала слышатся какие-то голоса. Персефона прикладывает ухо к двери: первый говорящий точно Квини, голос ее собеседника доносится откуда-то издалека, и вообще он какой-то странный, словно это смесь кота со змеей, а еще похожие звуки издает проколотое колесо, из которого медленно выходит воздух. В любом случае, от этого шипения руки девочки покрываются мурашками. Она уже собирается уйти, как вдруг дверь распахивается.

На пороге в полной темноте стоит Квини, пот течет с нее ручьями, словно она пробежала марафон.

– Какого черта ты тут делаешь? – кричит Квини, глаза у нее огромные, безумные.

– П-простите, – заикаясь, говорит Персефона и начинает пятиться, а Рут Бейдер Гинзбург издает рычание.

– Кто разрешил тебе спускаться в подвал? – властным голосом спрашивает Квини.

Старуха почему-то гневается, но причина такого эмоционального всплеска непонятна. Непрошеный визит здесь ни при чем.

– Я просто хотела…

От растерянности Персефона не может подобрать слова, поэтому она вытаскивает сделанную в библиотеке распечатку. Она пытается развернуть ее, чтобы показать Квини, но руки дрожат и не слушаются, и девочка роняет листок.

– Ну? – спрашивает Квини, подбоченившись. – И что это такое?

Персефона наклоняется, чтобы поднять бумажку, и молча передает ее Квини.

Прежде чем развернуть бумажку, Квини пристально смотрит на девочку, словно желая пригвоздить ее к месту, зафиксировать сам факт ее существования – словно боясь, что она вот-вот исчезнет. Увидев, что Персефона заявилась со статьей из таблоида, Квини расстроенно сутулится.

– И где ж ты такое раздобыла? – тихо спрашивает она.

Преодолев робость, Персефона отвечает:

– В библиотеке, в отделе микрофишей [75]. Библиотекарь помогла мне сузить поиск на основе той информации, что у меня имелась.

Квини закрывает глаза, словно желая развидеть Персефону вместе с ее статьей. Затем она открывает глаза и со вздохом говорит:

– Зайди-ка.

Бунтарский дух Персефоны требует уйти и ни за что не навязываться. Но любопытство и чувство одиночества перевешивают, и девочка следует за Квини, войдя в темную мастерскую. На запястье ведьмы она замечает пульсирующий светом браслет.

Наконец до Квини доходит, что тут темно. Она удаляется, слышится щелчок рубильника, потом звук заработавшего генератора, и свет включается. Персефона оглядывается, пытаясь отыскать человека, с которым разговаривала Квини, но в комнате больше никого нет. Персефоне неловко спрашивать напрямик, признав таким образом, что она подслушивала, поэтому она заходит с другой стороны:

– Вы включили генератор?

– Да, он на солнечных батареях, – говорит Квини. – По требованию Айви мы используем только зеленую энергию. Чтобы установить батареи, пришлось ночью седлать Харлейку и взлетать на крышу.

– Круто. Харлейка – это ваша метла?

– Ну да. – Квини как-то странно смотрит на Персефону, словно что-то прикидывая.

Эта женщина ведет себя очень странно, девочке даже становится не по себе. Она спускает собачку на пол, и та тоже странно реагирует – вся дрожит, крутится на одном месте, обнюхивая воздух. Персефона гладит ее по загривку. Когда собака успокаивается, Персефона обходит комнату, разглядывая чертежи на стенах.

Некоторые из них выполнены на пожелтевшем пергаменте и из-за потускневших чернил кажутся совсем бледными, но есть и недавние чертежи, с четкими и ясными линиями.

– А это что? – спрашивает Персефона, указывая на старый чертеж, на котором изображено нечто похожее на механического паука.

– Это Арахнид [76] Мартин. Гибридная версия «Астона Мартина» [77], модель Коул Скаттл [78], сконструированная для ползания по стенам.

– И вы уже построили эту машину? – недоверчиво спрашивает Персефона.

– Нет, я сделала только пробную модель, но озофоры [79] не очень хорошо себя показали. Магия сцепления – она двоякая, – ворчит Квини. – Нетрудно сделать так, чтобы ходовая часть сцепилась с поверхностью, но для быстрого передвижения вверх она должна еще и отцепиться, а это гораздо труднее сделать. В результате моя машина осталась без лапок. – Квини расстроенно качает головой. – Айви вообще сказала, что я порчу дом своими экспериментами, так что мне не удалось доработать нужную техническую часть.

Персефона внимательно изучает еще один чертеж, на котором изображено нечто вроде летающей тарелки с присосками, а потом подходит к Квини и кивает на ее браслет:

– Это тоже ваше изобретение?

Квини хмурится и отрицательно качает головой:

– Нет. – Оторвавшись от статьи, принесенной Персефоной, она откашливается и говорит: – Нельзя верить тому, что пишут таблоиды.

Уже в сотый раз Персефона перечитывает заголовок статьи: «Ведьмокиллер убивает троих в перестрелке а-ля Бонни и Клайд».

– Они все переврали, а главное – многое упустили, – говорит Квини. – Чтобы понять все, надо знать о событиях, которые этому предшествовали. – Отодвинув гаечный ключ с отверткой в сторону, она садится на лавку. – Тебе бы следовало услышать все подробности от Руби, но боюсь, что это невозможно.

– Но почему?

Квини тяжело сглатывает и снова откашливается, собираясь сказать что-то важное. Голос ее звучит хрипло и грустно:

– У нее Альцгеймер, магическая разновидность, и она мало что помнит. Помнит праздник в честь дня рождения Табиты, но забыла все, что было после этого.

Теперь вдруг Персефона понимает, почему Айви была такой грустной, показывая свои тату. И почему она тогда сказала: «С возрастом воспоминания становятся особенно важными, и иначе чем таким способом их трудно удержать в памяти».

– Вы не расскажете, что же случилось в тот вечер?

Квини колеблется минуту, а затем согласно кивает:

– Да, конечно, почему бы и нет. Неплохо вооружиться свежим взглядом на давно минувшее. Возможно, мы что-то упустили, и ты мне на это укажешь.

37

Тридцать три года назад. За месяц до ограбления

Квини отстегнула ремень страховки: от всех этих сальто-мортале сводило живот, в голове гудело. Эксперимент с Дергаусом, механизмом для перемещения из лаборатории на первый этаж, прошел успешно. Теперь благодаря Дергаусу и недавно установленному пожарному шесту время на хождения туда-сюда будет сэкономлено, и она сможет полностью посвятить себя изобретательству.

Взглянув на наручные часы, Квини поняла, что опаздывает на большое собрание.

– Черт.

Выбравшись из Дергауса, Квини поспешила к гостиной.

Иезавель с Урсулой уже сидят на своих обычных местах, разложив на столике перед собой пиццу. Айви с Табитой расположились возле открытого окна.

– Урсула, будь душкой, приготовь мне выпивку, – просит Иезавель. – Хочу «Между простынями» [80].

Урсула послушно встает: она давно привыкла беспрекословно выполнять любую просьбу сестры.

– Уж если на то пошло, – говорит Квини, – сделай такой же коктейль и для меня.

Руби еще не пришла, и Квини сердится, потому что именно Руби объявила о собрании, потребовав всеобщего присутствия.

Схватив кусочек пиццы и засунув его в рот, Квини подходит к Айви с Тэбби, увлеченным чем-то на улице.

– Что там у вас? – спрашивает она с полным ртом.

А вот вам и ответ: в окно влетает вороненок Виджет и опускается на руку Тэбби. Та нежно гладит питомицу по перышкам, затем раскрывает ей клюв, и Айви быстренько закапывает в него из пипетки несколько капель радужной жидкости.

– Виджет немного нездоровится, – поясняет Тэбби. – Айви приготовила для нее специальный тоник.

– Да, чтобы простимулировать аппетит, – говорит Айви. Виджет недовольно трясет головой, лекарство ей не понравилось, и вид у нее такой, словно она хочет ругнуться.

– Еще не заговорила? – спрашивает Квини.

– Пока нет, – говорит Тэбби и пальчиком гладит вороненка по голове.

– Не удивительно, вся в тебя, – констатирует Квини, намекая на то, что первые два года пребывания в доме Мирабель Табита молчала, словно в рот воды набрала. – Но ты не переживай. Когда ей будет что сказать, она и заговорит.

Улыбнувшись, Табита кивает и с такой любовью глядит на вороненка, что у Квини щемит сердце. Она не устает удивляться, что все члены их сестринства, с малых лет оставшись без матерей и так и не родив собственных детей, тем не менее умеют проявлять материнскую ласку ко всему на свете.

Айви вкладывает свою любовь в растения, и под ее руками они пышно расцветают. Табита постоянно возится с животными, и они превосходно себя чувствуют. Предметом заботы Урсулы являются женщины – но не те, что просто приходят за гаданием на картах, а те, кто хотят услышать, что в конце все будет хорошо. Воистину, если душа сильна материнскими инстинктами, она всегда найдет для них применение.

Айви вытаскивает из кармана балахона два конверта и один протягивает Квини, тем самым прервав ее размышления.

– Что это? – Квини берет конверт, переворачивает и читает: «Для мисс Айви Дюбуа».

Еще одно предложение о покупке поместья от семейства Гедни, на этот раз – от сына Бартоломью, Барта-младшего.

– Ну и семейка, – фыркает Тэбби.

Квини хмурится.

– Надеюсь, ты послала его…

– Кур доить? – хохочет Айви. – Собственно, именно так я и поступила.

– А это что за письмо? – Тэбби кивает на второй конверт с сине-красно-желтой эмблемой. – Похоже, из Эдинбургского университета. Неужели ты снова хочешь отказаться от предложения о сотрудничестве?

Айви отмахивается:

– Ты же знаешь, что я не люблю уезжать далеко от дома. К тому же у меня нет официальной квалификации.

– О, вы уже здесь, отлично!

В комнату влетает Руби и останавливается у камина. В руках у нее какой-то предмет, завернутый в лиловый шелк. Она кладет предмет на столик.

В тот день волосы у Руби были ярко-розового цвета. Пышным каскадом они ниспадали на плечи, сочетаясь с таким же розовым платьем. Тени, румяна и помада тоже были розовыми. Руби хлопает в ладоши словно воспитательница детского сада, предлагающая малышне угомониться:

– Так, попрошу всех сесть.

Подходя к своему месту, Квини тихо шепчет Табите:

– Уже от одного ее вида у меня началась изжога. Это что, стиль Pepto Bismol [81]?

Руби слышит этот комментарий и иронично замечает:

– Уж скорее Pepto Abysmal [82], дорогая.

– Туш́е́, – смеется Квини. Приняв из рук Урсулы бокал с оранжевым коктейлем, она присаживается на диванчик.

Все заканчивают переговариваться и затихают, обратив взоры к Руби. Интересно, зачем она их собрала? Взгляды женщин распахнуты навстречу сестре, и одна лишь Урсула насупленно теребит висящий у нее на шее кулон из лазурита.

Квини тогда подумала, что Урсула должна быть в курсе планов Руби, ибо только ей она поверяла свои тайны. Но Урсула явно не представляет, о чем пойдет речь, хотя по какой-то причине настроена весьма мрачно.

Глубоко набрав в легкие воздух, Руби говорит:

– Я решила постоянно быть женщиной.

Это заявление встречено ошарашенным молчанием. Айви прерывает его первой:

– Но, дорогая, ты и так женщина.

– Совершенно верно, – говорит Руби. – Но просто вы это знаете – знаете, что я женщина, хотя могу и преображаться. Оставаться самой собой я могу, лишь если у меня достаточно на это сил. Но меня не устраивает такой расклад. Я хочу всегда быть тем, кем себя ощущаю.

– Ну и… – Тэбби в замешательстве пытается подобрать слова. – И как ты собираешься это сделать?

– С помощью магии, разумеется. – Наклонившись над столиком, Руби разворачивает лиловую ткань, и все видят гримуар поместья Муншайн.

Квини похолодела. Она уже заранее понимает, что сейчас Руби откроет книгу на последней странице, где содержатся два заклинания, на которые Мирабель наложила строгий запрет.

И Руби действительно расстегивает ремни, открыв гримуар.

– Тут есть заклинание, способное даровать все, что пожелаешь.

– Правда, что ли? – деревянным голосом спрашивает Урсула.

Она наклоняется вперед, вытягивая шею и пытаясь разобрать, что там написано, но страница слишком далеко. В отличие от остальных ведьм Урсула почти не пользуется гримуаром для приготовления снадобий и эликсиров, так как наделена собственным даром для подобных манипуляций.

Вдруг Айви побледнела:

– Но ведь… это же одно из запрещенных заклинаний.

– И для него требуется мощный талисман, – говорит Квини, и все головы поворачиваются к ней. – Я имею в виду уникальные магические артефакты – Книга Тота [83], например, или же Гальдбрук [84]. Это и есть тайная подоплека. Без артефакта невозможно добиться исполнения заклинания.

Квини полагала, что Руби расстроится, но ничего подобного.

‒Я знаю, где нам раздобыть по крайней мере один подходящий артефакт, – радостно сообщает она. Пролистав гримуар, она вытаскивает газетную вырезку и протягивает ее Айви. Пробежав ее глазами, та передает вырезку Квини.

В газете сообщалось, что через месяц в местный музей Ротшильдов привезут редкие артефакты Древнего Египта. Прилагалась и картинка – изогнутый, похожий на бумеранг жезл из кости гиппопотама с иероглифической резьбой.

– Хекканский жезл Исиды. – Квини аж присвистнула от удивления. – Эта штука точно подойдет.

– Коллекция будет находиться в городе всего неделю. Нам просто нужен план, как освободить этот жезл. – Энтузиазм Руби выплескивается, словно шампанское из бутылки.

– Ты имеешь в виду украсть его, – строго поправляет ее Урсула, выпрямившись как струна.

– Как ни назови, но в моем понимании это совершенно невинное преступление, от которого никто не пострадает, – говорит Руби, пожимая плечами. – Реликвии древней магии должны принадлежать потомкам и последователям этого волшебного искусства, а не каким-то там музеям, где работают полные профаны. – Урсула поджала губы, но Руби продолжает настаивать: – Эти артефакты наделены магической силой. Они должны применяться в деле, а не пылиться под стеклом.

– А как насчет жертвы? – тихо спрашивает Айви.

– Вот и я о том же подумала, – говорит Табита с болью в голосе. – Руби, мы, конечно, желаем тебе счастья, но жертва слишком велика.

– Что еще за жертва? – спрашивает Урсула, глядя то на Табиту, то на Айви, но обе женщины старательно отводят взгляд.

– Вот ты ей и объясни, – говорит Квини, глядя на Руби.

– Что мне такого надо объяснить? – не поняла Урсула. Руби покраснела и уставилась в пол. Поняв, что она не собирается рассказывать то, что знают остальные, Урсула повернулась к Квини: – Что мне надо объяснить? – настойчиво повторяет она.

Вздохнув, Квини ответила:

– Ведьма, прибегнувшая к такому заклинанию, должна за него заплатить, отказавшись от собственных магических способностей.

Гримуар поместья Муншайн

Заклинание для исполнения самого сокровенного желания вашего страждущего сердца

Ингредиенты:

1 галлон дождевой воды из Пуэрто-Рико

1/2 галлона мочи черного носорога

3 капли слюны золотистой лягушки Кучуматан [85]

1 капля яда скорпиона

10 слез, пролитых добродетельным человеком

3 унции пыльцы трупного цветка

1 цветок орхидеи Венерин башмачок

1000-каратный необработанный камень танзанит, добытый у подножия горы Килиманджаро во время полного лунного затмения

1 ресница правящего британского монарха

2 унции порошка плаценты, полученного при рождении семерых детей

1 мощный магический артефакт

*Секретный ингредиент

Утварь:

Большой котел с тяжелым дном

Ритуальный огонь

Большая деревянная мешалка

Чаша для зелья

Ковш

Способ приготовления:

В полночь, при свете полной луны соберитесь в лесу, разожгите ритуальный костер и поставьте в него котел. Добавьте один за другим все жидкие ингредиенты, включая слезы, слюну и яд.

Когда смесь закипит, добавьте один за другим остальные ингредиенты, постоянно помешивая смесь против часовой стрелки. Когда зелье, подобно полной луне, начнет светиться ртутно-серебристым светом, поместите в него магический артефакт, стараясь избегать брызг. С помощью волшебной палочки создайте секретный ингредиент и добавьте его в зелье.

Ковшом наберите 12 унций зелья и перелейте его в чашу. Поднесите чашу к лунному свету и произнесите заклинание: «Мута ин донум волутиссимум».

Выпейте зелье. Когда вы проглотите последнюю каплю, самое сокровенное желание вашего страждущего сердца будет исполнено. Это заклинание невозможно отменить, поэтому будьте осторожны в своих желаниях.

38

Тридцать три года назад. За месяц до ограбления

– То есть вы все знали, что в гримуаре есть такое заклинание, но ничего не сказали мне? – ахнула Урсула.

Сестры беспокойно заерзали на своих местах. Иезавель таращится на свой бокал, словно в хрустальный шар, содержащий ответы на все загадки жизни. Айви беспокойно теребит пальцами, а затем скидывает туфли и обводит мыском рисунок на ковре. Табита погружена в созерцание перышек Виджет, а Квини просто отстраненно закрыла глаза.

Когда она их открывает, то видит, что Урсула раздавлена. Не важно, как относится Квини к намерениям Руби, но с эмоциями Урсулы тоже нельзя не считаться.

– Как можно было оставлять в гримуаре такое опасное заклинание? – вопрошает Урсула, переводя взгляд с Квини на Айви.

– Бабушка Мирабель записала туда все заклинания без исключения, – поясняет Айви. – Гримуар – это ее наследие, она внесла в него все знания, переданные ей предыдущими поколениями, и не нам судить…

– Замолчи, Айви, – огрызается Урсула. – Не надо читать мне сейчас лекций. – В недоумении она поворачивается к Руби: – Ты что, и впрямь готова отказаться от своего дара? Перестать быть ведьмой! И ради чего? Чтобы все время оставаться женщиной?

Тут уж Руби не выдерживает и расправляет плечи:

– А я и есть женщина и всегда ею была. Речь о том, чтобы постоянно находиться в этом облике.

– Но ведь… – растерянно бормочет Урсула. – Это же просто абсурд.

– Это почему же? – возмущается Руби, упрямо вздернув подбородок. – Что тут непонятного?

Урсула всплескивает руками.

– Благодаря магической силе семьдесят процентов своего времени ты пребываешь в женском облике!

– Вот именно! – вспыхивает Руби. – А остальные тридцать процентов я болтаюсь не пойми где.

– Но ты же с легкостью принимала облик мужчины или других существ, что тут такого? Ты же ведьма. – Урсула вскакивает со своего места и обходит диван, словно ей надо как-то отгородиться от Руби. Упершись руками в спинку дивана, она говорит: – Тебе же нравилась эта игра.

– Да, но теперь все поменялось.

– Из-за Магнуса, разумеется, – с упреком говорит Урсула.

Так… – думает Квини. – Все карты выложены на стол. Никто не воспринимал Магнуса иначе как очередного знакомца Руби. Каждый раз, когда он появлялся в доме, Руби быстренько уводила его к себе в комнату, то ли стесняясь сестер, то ли просто оберегая его.

За Руби тянулся длинный шлейф неудачных знакомств, причем частенько она и сама подозревала, что связалась с очередным обманщиком. Зная, что опять может ошибиться, Руби старалась держать своих мужчин подальше от сестер, чтобы они не читали ей нотаций.

– Магнус тут вовсе ни при чем, – возмущается Руби. – Дело во мне, Урсула, потому что я стала другой. – И она прикладывает руку к сердцу. – Разве непонятно, что, став старше, я давно разобралась к себе? Если раньше какие-то вещи меня забавляли, теперь мне это не нравится. И если можно все изменить, почему я должна от этого отказы– ваться?

– Но ты и так почти всегда находишься в облике женщины, – повторяет Урсула, уже исчерпав все аргументы.

– Нет, ты не понимаешь, – в отчаянье говорит Руби. – Я хочу знать, что уж коль я женщина, то не превращусь в кого-то другого из-за болезни, стресса или просто потому, что моя магия ослабела.

– Но как можно ради этого отказываться от своих волшебных способностей?

– Не велика потеря, – пожала плечами Руби.

От таких заявлений у Урсулы челюсть отвисла.

– Да как ты можешь говорить такое? Руби, мы же ведьмы, без нашего дара мы никто.

– Может, это вы никто без вашего дара. Это вы, а не я, считаете себя ведьмами. А я расходую свои возможности на метаморфозы да на то, чтобы удержать свой облик. Вся моя магия уходит только на это, и ни на что другое у меня не остается сил.

– Но это же неправда! – Урсула поворачивается к остальным сестрам, ища у них поддержки. – Скажите ей, что это не так.

– Ладно, тогда вспомните, когда в последний раз я наколдовала хоть что-то? – вопрошает Руби. – Разве я использовала свои чары на что-то, не связанное с сохранением своего облика?

Урсула открыла было рот, намереваясь привести массу примеров, но ничего не смогла из себя выдавить.

Видя, как мучается Урсула, Квини стала и сама перебирать в уме самые обыденные магические действия, к которым все они прибегали ежедневно – зажечь огонь, например, или открыть окно, или отправить по воздуху блюдо с фруктами или хлебом во время трапезы, или достать книгу с последней полки, вытереть пролитое молоко или починить вазу, поддавшуюся гравитации.

На ум сразу приходит бесконечное количество магических действий Иезавель, отвары Айви, колдовство Табиты или заговоры Урсулы. И хотя Квини меньше всех полагалась на колдовство, только за последний час в своей лаборатории ей пришлось не раз повелевать инструментами и чертежами, затягивать эластичные ремни под корпусом Дергауса, а потом прибираться после работы – и все это с помощью магии.

Но на ум не приходило ни единого примера, когда Руби пользовалась бы волшебством в каждодневной жизни или даже во время ритуалов.

– Нет, погодите… – Урсула растерянно качает головой. – И все же я уверена… – Но, увы – она приходит к тому же выводу, что и Квини.

Видя ужас в глазах Урсулы, Руби обходит диван и берет подругу за руки.

– Не вспомнила, и не надо. Стоит ли убиваться по этому поводу. – Она оборачивается к остальным ошеломленным сестрам: – Пожалуйста, не расстраивайтесь. Я здорово поднаторела, держа вас в неведении. – Она смотрит на Урсулу. – У каждой из нас свой собственный ресурс, и свой я трачу на метаморфозы, не оставляя ничего. Таков был мой выбор.

Квини и в голову не приходило, что их колдовские чары могут иметь какие-то ограничения. Ведь их дар всегда был прямо здесь, на кончиках пальцев. Да, случались неприятные моменты, когда они с чем-то не справлялись в полную мощь. Но Квини всегда знала, что по венам ее бежит колдовская кровь, чувствовала это характерное потрескивание в воздухе. Магия никогда не затихала в ней, и даже странно представить, что когда-то она иссякнет.

– Но разве ты не будешь скучать по своим превращениям? – спрашивает Урсула.

– Может, и так, – соглашается Руби. – Но это всего лишь небольшая шалость, забава, фокус, которыми я вас развлекала, когда мы были моложе. – Она грустно улыбается, и сестры тоже улыбаются, вспоминая лучшие времена, когда все в этой жизни казалось проще. – Но я больше не хочу быть кем-то другим.

– А нельзя как-нибудь передать тебе наши магические силы? – спрашивает Урсула и поворачивается к Квини: – У нас ведь имеется излишек, нам столько не надо каждый день, и мы могли бы поделиться с Руби. В гримуаре не найдется подходящего заклинания? Или, может быть, ты придумаешь какое-нибудь устройство?

Квини призадумалась, но Руби оборвала ее размышления словами:

– Нет, Урсула, я отказываюсь заимствовать ваши силы. – Грустно покачав головой, она отпускает руки Урсулы. – Это в ящик можно бросить милостыню, а я – живой человек.

– Но ведь…

– Вот скажи, разве ты меня разлюбишь, если я вдруг перестану быть ведьмой? – На глазах у Руби выступили слезы. – Неужели такое возможно?

– Конечно же нет!

– Тогда зачем навязывать мне то, что мне совершенно не подходит?

Урсула разевает рот как рыба, не в силах придумать хоть какой-то ответ.

– Я точно знаю, чего хочу, – твердо и спокойно говорит Руби. – И я это сделаю, даже если вы откажетесь мне помочь. – Она издает протяжный вздох. – Ты вовсе не обязана участвовать в моих планах, Урсула, но я все решила для себя, и тебе придется относиться к этому с должным уваже– нием.

Квини встает с места и направляется к сестрам, к ней присоединяются Тэбби и Айви с Иезавель. И вот так они стоят все вместе – Руби с Урсулой посередине, а вокруг них остальные. А потом и Руби с Урсулой становятся в общий круг, и все стоят в обнимку, тронутые торжественностью момента.

– Обещайте, что не перестанете любить меня, даже если я уже не буду ведьмой, – говорит Руби со слезами на глазах.

– Мы всегда будем любить тебя, – клянется Квини.

39

Тридцать три года назад. Утро в день ограбления

Через два дня после праздника в честь Табиты ведьмы поместья Муншайн, стоило забрезжить рассвету, собрались на кухне. Целый день они приходили в себя, в воскресенье убирались, но до сих пор в доме повсюду остаются следы недавнего веселья. Между половицами мерцают блестки конфетти, на полу в углах застыли лужицы свечного воска, а на разделочном столе осталось множество тарелок с угощением и бутылок с недопитым вином.

Все потребовали провести традиционное гадание, уповая на то, что коллективная энергия принесет удачу. Урсула приготовила карты и хрустальный шар, чайник уже закипал, чтобы начать с гадания по чайным листьям.

Для этого Айви принесла специальный сбор, выращенный в оранжерее. Урсула попросила Руби выбрать чашку по своему вкусу, потом травы заварили кипятком, немного обождали. Когда чай остыл, Руби выпила его, оставив на дне совсем немного, и Урсула приступила к ритуалу кружения. Затем она перевернула чашку, опустив ее на блюдце, вернула чашку в исходное положение и начала изучать расположение листьев на стенках чашки.

– Хм, – бормочет она.

– Что? – спрашивает Квини.

– Ну, что там? – вскрикивает Руби.

Урсула щурится, вглядываясь в полученную комбина– цию:

– Не могу увидеть четкого ответа.

Тогда Квини снимает с носа Айви очки и передает их Урсуле:

– Надень, может, это поможет.

Хмыкнув, Урсула возвращает очки Айви.

– Мне это не нужно, Квини, – говорит она. – Просто листья дают противоречивое предсказание.

– В каком смысле?

– В ближайшем будущем я вижу одновременно успех и некую опасность.

– Спасибо, что хоть успех проглядывается, – говорит Руби. – Ведь это же хороший знак, разве нет? – Она обводит взглядом сестер в поисках поддержки. Иезавель протягивает руку и подбадривающе сжимает ее плечо.

Нет, Урсула ни в чем не уверена, но ведь Руби ждет ответа, и тогда Урсула пододвигает к себе хрустальный шарь из аметиста. Сестры знают, что во время гадания следует сохранять молчание, поэтому все затихли, позволяя Урсуле сосредоточиться. В двух каминах потрескивают дрова, комнату заполняет аромат жасминового чая, но, погруженная в себя, Урсула ничего этого не замечает, уставившись на переливчатый фиолетовый шар, который служит проводником в высшие сферы сознания.

Прошло пять томительных минут. Урсула продолжает глядеть на шар, а ведьмы выжидающе глядят на нее. Наконец Урсула моргнула и покачала головой.

– Что там? – тревожным шепотом спрашивают Квини и Руби.

– Опять два противоречивых посыла.

Все расстроенно вздыхают.

– Лучше довериться картам, – говорит Урсула. – Остальное можно отложить.

Поскольку этот день посвящен Руби, Урсула протягивает ей карты в мешочке из лилового шелка.

– Ты знаешь, что делать, – говорит она.

Конечно же, Руби знает. Она гадала сотни раз, спрашивая у карт, вернется ли, раскается ли ее неверный возлюбленный, а может, ей суждено повстречать еще более загадочного или более бессовестного ухажера. Руби берет в руки мешочек, закрывает глаза и мысленно формулирует свой вопрос, а затем, вложив в слова всю свою отчаянную надежду, произно– сит:

– Удачно ли пройдет ограбление?

Затем Руби достает из мешочка карты (они большего размера, чем обычные), неловко перетасовывает их, вытаскивает восемь карт и неохотно протягивает их Урсуле. При этом лоб ее покрывается потом, от волнения лицо становится серым.

Пока Урсула переворачивает карты и раскладывает их по правилам гептаграммы, Руби отворачивается и начинает нервно ходить от одного камина к другому.

Квини стоит за спиной Урсулы и пытается заглянуть ей за плечо, но та рычит:

– Отодвинься и не мешай.

Драматично всплеснув руками, Квини выпрямляется, но Урсула все равно чувствует на шее ее горячее дыхание. Все глядят на карты, давно знакомые картинки, словно в семейном альбоме. Эти карты они видели сотни раз, но не обладают даром ясновидения. Поэтому ведьмы кидают взгляды на Урсулу, ожидая ее вердикта.

В какой-то момент, сделав расклад, Урсуле хочется соврать. Мол, сегодня – неблагоприятный день для ограбления. Но ясно же, что Руби все равно не отступится. Недельная выставка в местном музее Ротшильдов подошла к концу, и эта ночь последняя, а потом коллекцию увезут.

Если не провернуть это дело сегодня, Руби полетит в другой город, а потом снова и снова, пока дело не закончится успехом. Поэтому, изучив карты, Урсула объявляет:

– Будет парочка небольших осложнений, но мы справимся.

Издав победный клич, Руби бросается к сестрам, и все обнимаются.

И никому даже в голову не приходит, что Руби неверно сформулировала свой вопрос.

40

Тридцать три года назад. Вечер ограбления

Айви наколдовала бурю точно в назначенное время – после заката и через полчаса после закрытия музея. Извилистые молнии разрывают ткань небесного пространства, и оно буквально трещит по швам. Окна музея сотрясаются от раскатов грома: кажется, это призраки банши [86] колотятся в стекла, требуя, чтобы их впустили. Застучали дробью тяжелые капли дождя. Иезавель стоит на углу здания музея в одной шубе, под которой почти ничего не надето.

Разумеется, шуба – из искусственного меха, Табита и не допустила бы иного, а вот нагота Иезавель – самая что ни на есть натуральная. Это она так подготовилась для встречи с охранником Джимми, уроженцем Бронкса. Джимми очень похож на брутального актера Роба Лоу [87], на которого Иезавель постоянно натыкалась в журналах о знамени– тостях.

Сегодня у них будет третье свидание, предыдущие два Иезавель устраивала в порядке репетиции. Может, она и не ученый вроде Айви или Квини, но ее вполне можно назвать исследователем с весьма оригинальной методологией.

Новыми деталями в сегодняшнем представлении стали, разумеется, буря, а еще какой-то непонятный юноша, зависающий возле дверей. Его шляпа надвинута на лоб, в руках газета, которую он пытается читать под дождем. Иезавель не нужны свидетели, это слишком рискованно, поэтому она стоит и ждет. И лишь когда юноша засовывает газету в карман и переходит улицу, Иезавель спешит к дверям.

Гремит гром, и стучать приходится громко. Наконец, за стеклянной дверью показался Джимми: с плотоядной улыбочкой он отстегивает от ремня связку ключей, и тогда Иезавель слегка раздвигает полы шубы.

Будучи опытной соблазнительницей, она знает, как разжечь в мужчине огонь. И для этого предвкушение должно быть как можно более долгим.

Джимми открывает дверь, жадным взглядом заглядывая за полы шубы Иезавель.

Войдя внутрь, она кокетливо улыбается.

– Ах, простите, сэр, – мурлычет она. – Разглядывая ваши стояки… то есть стойки с экспонатами, я где-то забыла свою сумочку. Вы не поможете отыскать ее? – Томно опустив ресницы, она оттопыривает пальчиком нижнюю губу. Ее алые маникюр и помада соблазнительно блестят в электрическом свете.

– Конечно, мэм. – Джимми галантно приподнимает кепку, точь-в-точь разыгрывая сценку их первой встречи пару месяцев назад, когда Иезавель действительно посетила музей и «забыла» там сумочку.

– Как вы добры, – воркует Иезавель.

Прежде чем Джимми успевает запереть дверь, легким движением запястья она наводит на замок чары разблокировки, средь шума бури Джимми не слышит характерного щелчка.

– Пройдемте, – с ухмылкой произносит Джимми, указывая в сторону пульта охраны.

Как и в предыдущие два раза, он собирается устроить небольшой фарс с разыскиванием сумочки в корзинке для забытых вещей, после чего отведет Иезавель в дежурку, чтобы якобы пошуровать во второй корзинке, но на самом деле займется поиском у нее под шубой. Не считая туалетов, дежурка – единственное место, где не установлены камеры, а значит, тут можно оттянуться по полной.

Во время секса Джимми не очень-то многословен, и это плохо, так как Иезавель, как и все девочки на свете, любит, когда ее подстегивают всякими грязными словечками. Зато он становился болтливым после самого апогея: откинувшись на кушетке и тяжело дыша после их первого совокупления, он рассказал, что работает с напарником Тони, просто тот вечно опаздывает.

Дело в том, что Тони нужно добраться до музея из доков, где он работает в дневную смену, так что Джимми его прикрывает где-то сорок пять минут или даже час. Но это не беда, потому что посетителей выводит из музея предыдущий охранник, а после этого тут все тихо, ночная работа не пыльная.

– Тони здесь? – на всякий случай интересуется Иезавель.

– Нет. Так что у нас с тобой сорок минут как минимум. – Обернувшись, Джимми многозначительно шевелит бровями и грязно улыбается.

Тонкие шпильки Иезавель дробно стучат по мраморному полу, исполняя любовную прелюдию. Этот молодой охранник – настоящий фетишист и настаивает, чтобы во время секса Иезавель не снимала сапожек. А у Иезавель свой фетиш – ей нравится, чтобы Джимми оставался в форме.

Изначально план Квини не включал никаких соблазнений и уж тем более секса: Квини полагала, что для идеального ограбления это вовсе не обязательно. Но во время рекогносцировки Иезавель положила глаз на молодого охранника и сказала, что Квини порет чушь.

Зная, что должно произойти уже через минуту, Иезавель старается полностью завладеть вниманием Джимми. Когда они подходят к корзинке с забытыми вещами, Иезавель, повернувшись к камерам спиной, распахивает шубу, демонстрируя красный кружевной корсет и подвязки.

От увиденного глаза Джимми буквально лезут на лоб – прямо как у мультяшного персонажа. А потом, как и было задумано, вырубается свет.

– Блин, – ругается в темноте Джимми.

– Значит, сейчас должен включиться генератор, – говорит Иезавель.

Джимми снова ругается, натолкнувшись в темноте на стол.

– Генератор включается только через полчаса, чтобы не расходовать энергию на короткие перепады, – объяс– няет он.

Иезавель улыбается. Именно в этом пункте ведьмы не были уверены, но теперь можно не беспокоиться.

– У тебя есть фонарик? – спрашивает она.

– Да, а ты что, боишься темноты, Вивьен? – поддразнивает Джимми. Вивьен – так назвалась Иезавель при их первом знакомстве.

– Нет, не боюсь. Просто хочу, чтобы меня было видно. Я зря, что ли, все это надела? – Джимми жадно сглатывает. – Ведь это же не помешает нашим планам? – бормочет она. – Или свет включится, или генератор заработает, а мы пока можем развлечься в темноте.

Джимми раздумывает ровно три секунды – Иезавель точно это знает, так как считала эти самые секунды. Джимми обходит в темноте стол и подходит к Иезавель – это, собственно, и есть ответ на ее вопрос. Иезавель разворачивается к нему спиной, Джимми прижимает ее к столу, залезая рукой под шубу, ощупывая ее грудь и покрывая поцелуями шею.

Когда он начинает ласкать языком пульсирующую жилку на ее шее, Иезавель задыхается под его жарким дыханием и начинает извиваться. Он впивается в ее рот в страстном поцелуе, вжимаясь в нее, и она чувствует, как нарастает его возбуждение.

– Только не здесь, – бормочет Иезавель. – Если вдруг включится свет, нас увидят с улицы.

– Какая ж ты у меня стеснительная, – поддразнивает ее Джимми, но все-таки убирает руку, обходит стол и нашаривает в темноте фонарик.

Вспыхивает желтый луч, подсвечивая их путь в дежурку, чьи стены увешаны мониторами. Иезавель наводит пальчик на сервер и бормочет заклинание, стирая память. Теперь от ее визита в памяти камер наблюдения не останется и следа.

– Что ты сказала? – спрашивает Джимми, притягивая ее к себе и откинувшись к столу.

– Ничего, – шепчет Иезавель, впившись в него губами.

Поскольку в кровь ее выбрасываются сопутствующие сексу гормоны (окситоцин, дофамин, серотонин), Иезавель забывает произнести заглушающее заклинание – а ведь Квини предупреждала, что следует сделать это сразу же, как она заведет Джимми в дежурку. Иезавель вспоминает об этом, лишь когда Джимми сажает ее на стул, но решает, что не так это и важно. За собственными вскриками и придыханиями Джимми все равно ничего не услышит. Но ровно через двадцать четыре минуты Иезавель осознает свою ошибку.

41

Тридцать три года назад. Вечер ограбления

Стоя в арке на другой стороне улицы, Квини с Тэбби видели, как зажегся фонарик. Его луч дрожал в темноте, удаляясь, а потом исчез.

– Пора, – говорит Квини. При помощи волшебной палочки она извлекает зеленые искры – сигнал готовности для Айви с Урсулой, что поджидают под навесом на той стороне.

– Давай обождем еще минуту – вдруг Джимми что-то забыл и решит выйти из дежурки, – предлагает Квини.

Отсчитав ровно минуту, Квини первой несется через пустую дорогу, а следом за ней и Тэбби. Квини настолько сосредоточена, что не обращает внимания на проливной дождь. Когда обе они добираются до входной двери, из пальто Тэбби вдруг высовывается маленькая лохматая голова.

Квини кивает подруге: та опускает взгляд, поглубже застегивая молнию пальто, под которым что-то бугрится, и Тэбби любовно гладит живот. Окажись рядом случайные прохожие (что было бы довольно глупо, когда на город обрушилась такая буря), они б решили, что эта пятидесятилетняя женщина на сносях. Но, к счастью, вокруг ни души, юноша с газетой давно испарился, так что нет никакой публики, чтобы созерцать это странное зрелище.

Квини тихонько толкает дверь, и та открывается. Издав вздох облегчения, две ведьмы входят в музей. Солнце давно скрылось, небо заволокли грозовые тучи, и в помещении темно, как в душе у Люцифера.

Квини наводит волшебную палочку на Тэбби и бормочет: «Сикка». Когда одежда Тэбби становится сухой, Квини проделывает то же самое и для себя. Это нужно не только ради удобства, но и в целых безопасности – ведь если вода накапает на мраморный пол, можно и упасть.

Убрав палочку, Квини вытаскивает из потайного кармана (коих у нее множество) три пары очков. Она надела очки первой, и сразу же темнота замерцала изумрудно-зеленым светом, а все предметы приобрели рельефные очертания.

Квини передает две пары очков Тэбби. Первые та надевает сама, а затем распахивает пальто и расталкивает сонного Клепто, что висит на ней, обхватив ее цепкими лапами. Мелкий капуцин тотчас же ловко забирается на плечо Табиты, и она передает ему маленькие очки. Клепто хватает их и со знанием дела нацепляет на нос. Выпрямившись, он довольно отплясывает на плече Табиты. Впрочем, дрессировка у Клепто хорошая, и он все делает очень тихо. Квини даже завидует обезьянке, способной радоваться такой малости.

Квини пришлось постараться, чтобы сделать для Клепто такие маленькие очки. Да, у обезьян, в отличие от ночных животных, отсутствует так называемая тапетум люцидум – отражающая оболочка позади сетчатки глаз, поэтому обезьяны и не видят в темноте.

Квини удалось довести до ума модель для Клепто всего неделю назад. Очки так ему понравились, что он отказывался их снимать, таращась в каждую отражающую поверхность. Ничего магического Квини придумать не смогла, да и Табита вряд ли бы позволила экспериментировать с маленьким приматом.

Заранее и лично изучив план музея, Квини знала, что им следует попасть в дальний конец зала, миновав лабиринт витрин, перегородок и цоколей.

Обе ведьмы одеты в черное, на этот раз предпочтя брюки – ведь, как верно полагает Квини, края балахона могут случайно зацепиться за постаменты, обрушив их вместе с музейными экспонатами. Обувь же «дзика таби» с раздвоенным носком позволяет беззвучно передвигаться между витрин с драгоценностями ацтеков (постоянная выставка) в сторону передвижной экспозиции.

Наконец они останавливаются возле нужного постамента, им даже не требуется читать информационную табличку – Квини все запомнила в предыдущие разы.

Наименование: Хекканский жезл Исиды

Период: Среднее царство

Династия: Династия 12‒13

Датировка: ок. 1981‒1640 гг. до н. э.

Географическая принадлежность: Египет

Материал: кость гиппопотама

Размеры: Д. 131/16 × Ш. 21/16 × В. 47/8 × Толщ. 3/8 дюйма

Собственность: из коллекции Мириам Картрайт, по завещанию Мириам В. Картрайт, 1917 г.

Хекканский жезл Исиды был обнаружен в гробнице древнеегипетской женщины, служившей верховной жрицей у Хатхор, богини материнства, любви, радости, плодородия, танца и красоты.

Жезл выполнен из кости гиппопотама и сохранил форму его клыка.

Одна сторона жезла украшена резными фигурками богинь – защитниц женщин, в руках у них ножи, чтобы отгонять зло.

Считается, что эти жезлы обеспечивали некую форму сверхъестественной защиты женщин во время беременности и родов.

Их также клали в гробницы, чтобы обеспечить защиту умершей при ее возрождении.

– Готова? – шепчет Квини, и Тэбби молча кивает.

Квини снова вытаскивает волшебную палочку, направляя ее на верх витрины, под которой лежит реликвия. Жезл подвешен за оба конца на тонкой леске, и создается впечатление, будто он парит в воздухе как бумеранг. В изумрудном свете, продуцируемом очками ночного видения, белая кость издает загадочное мерцание.

И вдруг в помещение врывается крик, он эхом отскакивает от мраморного пола и стеклянных поверхностей. В страхе Квини роняет волшебную палочку. Ударившись о пол, та откатывается в сторону и исчезает из вида.

Гримуар поместья Муншайн

Наставления Айви по изготовлению волшебной палочки

Покопайтесь в этом, как его, в Гугле, чтобы поизучать свойства различных видов древесины.

Выберите древесину, отвечающую тому типу ведьмы, какой вы хотите стать, или в соответствии с магией, которую вы хотите практиковать.

В период растущей луны направьте свои стопы в лес близ поместья Муншайн. Лучше всего сделать это до полудня – это самое подходящее время для изготовления вашей волшебной палочки при помощи ножа или пилки. Никогда не наносите деревьям вред и не притрагивайтесь к деревьям, находящимся под защитой. Оптимальные размеры палочки – 12‒15 дюймов в длину, толщина ее должна быть как у вашего среднего пальца, но основание должно быть шире. Испросите разрешения у дерева, чтобы взять его древесину. Приложите руку к ране, оставшейся в результате отпила, и передайте дереву свою целительную энергию, одновременно благодаря дерево за жертву, совершенную им ради вашей магии. Оставьте возле ствола подношения для питомцев Тэбби – это могут быть фрукты или орехи. Если вы имеете дело с молодым деревом, снимите с палочки кору и дайте ей выдержаться в сухом теплом месте. На это должно уйти столько времени, сколько потребуется – как правило, где-то около месяца.

Чтобы придать палочке индивидуальность, покройте ее маслом, и древесный рисунок проступит более отчетливо. Можно также украсить ее кристаллами, примотав их медной проволокой. На древко нанесите резьбу из рун или других символов.

42

Тридцать три года назад. Вечер ограбления

В голову Тэбби ударил адреналин, сердце забухало в барабанных перепонках. Пригнувшись, она шикает на вскрикнувшего от испуга Клепто. Тэбби балансирует на корточках, пытаясь удержать на плечах капуцина, и прислушивается к другим посторонним звукам, кроме шума в собственных ушах.

В тишине раздается стон, определенно не боли, а сладострастия, и Квини зло шипит:

– Какого хрена…

Иезавель явно получает от процесса ограбления большее наслаждение, чем ее подруги.

Квини опускается на коленки, шаря руками по полу в поисках своей волшебной палочки. Ничего не добившись, она встает на четвереньки и ползет вокруг постамента. Наконец пальцы ее наталкиваются на волшебную палочку, и она довольно хмыкает.

Поднявшись на ноги, она отряхивается от пыли, и тут из дежурки снова доносится стон. Квини замирает, склонив голову набок.

– Что это? – испуганно шепчет Табита.

– Это Иезавель, – тихо отвечает Квини. – И если мы ее слышим, значит, она забыла прочитать заглушающее заклинание.

– Вот черт. Давай хотя бы тут ее приглушим. – Тэбби тянется к своей волшебной палочке.

– Не выйдет, слишком большое помещение. Поэтому я и просила ее заглушить звук из дежурки.

Оттуда снова слышатся стоны и вскрикивания.

Тэбби озадаченно оглядывается:

– Может, я подойду к дверям и заглушу звук оттуда?

Квини качает головой:

– Слишком мало времени. Надеюсь, она будет достаточно громко шуметь, чтобы нас не услышали. – Квини направляет палочку на верхнюю поверхность витрины. – Попробуем еще раз, – бормочет она. – Апери [88]. Именно так все и было отрепетировано, но ничего не происходит.

Квини снова повторяет:

– Апери.

Никакого результата. Квини глядит на палочку, словно ища в ней какие-то изъяны. Передернув плечами, она хмуро глядит на Тэбби – та вытащила свою палочку и повторяет заклинание.

Опять ничего.

– Черт, – шепчет Тэбби.

Почему-то их магия не срабатывает. В вестибюле, когда Квини сушила одежду, ее палочка была в порядке. Ладно бы одна забарахлила, но чтоб сразу две? Маловероятно. Должно быть, все дело в большом сосредоточении магических артефактов, которые гасят ведьминские возможности.

Тэбби начинает паниковать. Утром Руби была такая радостная и преисполненная надежд, а теперь, получается, они ее подводят. Сегодня последний шанс, и завтра сюда бесполезно приходить.

Тэбби беспокойно кружится на месте, но Квини поднимает руку, останавливая ее:

– Спокойно. У меня есть подстраховочный вариант.

Умничка, сестренка, – думает Тэбби. Она готова расцеловать Квини. В том, как работает ее мозг, есть своя особая магия. Может, поэтому Квини не особо очаровывается всякими колдовскими возможностями. Она никогда не полагалась только на магию, больше доверяя собственным изобретениям, что, кстати, немного раздражает. Но только не сейчас, когда Квини может спасти ситуацию.

Тэбби глядит, как Квини роется в своих потайных карманах, выкладывая на пол множество каких-то деталей. Опустившись на колени, она начинает собирать их как конструктор, и в результате выходит нечто похожее на летающую тарелку с присосками.

Передав устройство Тэбби, Квини поднимается на ноги и достает пульт управления. Пока Тэбби трепетно держит в руках машинку, Квини включает пульт, и машинка начинает стрекотать, словно огромное насекомое. Квини нажимает еще один рычажок, и из боков летающей тарелки вылезают механические крылья.

Тарелка рвется из рук Тэбби, и она отпускает ее. Тарелка взмывает в воздух, опустившись на витрину подобно пчеле, которая собирается опылить цветок. С мягким жужжанием тарелка описывает круг по стеклянной поверхности, затем раздается тихий треск, и от витрины отделяется удерживаемый присосками круг плексигласа. Посадив устройство на пол, Квини кивает Тэбби.

Теперь ее очередь действовать.

– Клепто, – шепчет Тэбби, указывая на витрину. – Принеси мамочке вон ту штуку.

Спрыгнув с плеча Табиты, капуцин хватается лапой за витрину, подтягивается и забирается наверх. Уцепившись задними лапами за край круглого отверстия, он свешивается вниз. Ведьмы долго готовили Клепто к этой операции, соорудив дома схожую витрину, и теперь Клепто знает каждое движение, которое должен совершить. Потянувшись к жезлу, он тихонько дергает его, чтобы порвать леску.

Клепто засовывает жезл под мышку, подтягивается на одной лапе и забирается на верх витрины. Вся операция заняла меньше минуты. Выставив руки вперед, чтобы поймать капуцина, Тэбби издает вздох облегчения. Как же она гордится своим питомцем.

Но когда Клепто повисает на Тэбби, он роняет жезл, и тот с грохотом падает на мраморный пол.

43

Тридцать три года назад. Вечер ограбления

За спиной раздается крик:

– Встать, не двигаться, руки вверх, чтобы я их видел!

Квини замерла на корточках, глаза ей слепит фонарик.

– Звучит довольно противоречиво, – ворчит она, злясь на собственную беспомощность. – Так нам встать или не двигаться? Одно исключает другое. – Квини щурится, отворачиваясь от слепящего света.

В руке она сжимает волшебную палочку, которую вытащила сразу же, как услышала приближение Джимми. Квини даже попыталась прочитать обезоруживающее заклинание, забыв, что оно не сработает. Вот если б они успели выбраться из триангуляционного поля, создаваемого артефактами, волшебные палочки помогли бы.

– Брось палку, или что там у тебя, и подними руки. А то больно умная, – выкрикнул Джимми, одновременно взводя курок.

Под угрозой оружия Квини вынуждена подчиниться. Тэбби делает то же самое, а следом за ней и Клепто.

Квини проклинает себя за ряд оплошностей. Например, во время домашних симуляций она не учла реальный вес хекканского жезла. Тренируясь, Клепто ни разу не уронил муляж, потому что он был намного легче. Правда, тут стоит винить музейщиков, потому что на информационной табличке вес не указан.

И это называется научным подходом? Черт знает что. Квини даже подумывает, не написать ли жалобу на куратора выставки.

А вот еще одна промашка: Квини не опробовала заклинания возле артефактов. По своей дурости она решила, что их магия сработает в любых условиях – но, как говорится, предположение – мать всех факапов. А ведь она опытный ученый, как можно было совершить такую дурацкую ошибку?

Симулируя музейные условия, нужно было брать в расчет все переменные. Да, чтобы натренировать Клепто, многое они сделали верно, построив с инженерной точностью постаменты и витрины из идентичных материалов.

Но при этом Квини проигнорировала вероятность воздействия жезла на их собственные магические способности. И вот теперь они в полной ж*пе.

Господи, какая ж я дура, – Квини просто кипит от злости.

Пока она занималась самобичеванием, успел включиться свет – слава богу, от генератора, и работает только подсветка. На улице по-прежнему темно, Айви держит бурю под контролем. Если заработал генератор, значит, их полчаса истекли. И если б Клепто не выронил жезл, они бы уже убрались отсюда.

Сейчас Квини вполне может разглядеть Джимми – он стоит совсем близко, в одной руке фонарик, в другой – пистолет. Помятая рубашка выпростана из-под брюк, ремень расстегнут. Густые темные волосы взъерошены – соблазнительница с красными наманикюренными ногтями хорошо с ними поработала.

Кстати, а где Иезавель? Квини заглядывает за плечо Джимми, но там никого нет. Может, Иезавель притаилась где-то, собираясь совершить скрытую атаку на него, чтобы реабилитировать себя перед сестрами – ведь она забыла прочитать заглушающее заклинание. Ведь именно из-за нее срывается ограбление. Ну почему Квини все время приходится разгребать за другими?

Повесив фонарик на ремень, Джимми держит пистолет обеими руками.

– Встать, – приказывает он и делает два шага вперед.

Хрустя больными коленками, Квини с Тэбби с трудом встают на ноги. Квини судорожно перебирает в уме оставшиеся варианты – может, как-то использовать Клепто? Или отвлечь Джимми? Или стоит использовать волшебную палочку? Если Джимми поведет их в фойе, она заработает. Квини жалеет, что Иезавель с Айви нет рядом – уж они-то способны творить волшебство без вспомогательных средств. И пока Квини ломает голову над спасительными вариантами, входная дверь с грохотом распахивается, и в музей вбегает второй охранник, расстегивая на ходу кобуру.

Этот толстый коротышка лет на тридцать старше Джимми. Нос картошкой, мясистый подбородок – одним словом, далеко не красавчик.

– Привет, Джимми, какого черта тут происходит? – басит толстяк, выговор у него явно бруклинский. Подойдя к Джимми, он вдруг замечает Клепто: – У меня что, гребаные глюки или это и впрямь мартышка?

– Черт, Тони, братан, – говорит Джимми. – Ты вовремя пригреб. У нас тут ограбление, и они едва не смылись. Я кувыркался в дежурке с моей подружкой Вивьен – ну, помнишь, я тебе про нее рассказывал? И я хрен бы что услышал, если б эта мартышка не уронила вон ту штуковину. – И Джимми кивает в сторону хекканского жезла на полу.

– Ха, у моего кузена хрен точно такой же формы, вечно в писсуар попасть не может, – ржет Тони. – Не дай бог оказаться с ним рядом в общественном туалете. – Тони оглядывается по сторонам. – А где твоя бабенка?

– Сидит прикованная наручниками к стулу. – Джимми кривится в улыбке.

– Это почему? – удивленно интересуется Тони. – Она что, подозреваемая?

– Нет. Она хотела, чтобы я ее так поимел.

От этих слов Квини едва не хватил удар.

– Ну вы, блин, как дети прямо, – хохочет Тони. – Ну что, будем вызывать копов?

– Да, пойду позвоню, – говорит Джимми. – Посторожи их тут, ладно? – И он передает Тони свой пистолет.

Тони берет пистолет и наводит его на Джимми.

– Боюсь, я буду вынуждена попросить вас поднять руки вверх.

– Какого черта? – Джимми непонимающе пялится на Тони, надеясь, что это шутка с каким-нибудь смешным продолжением.

А продолжение было такое: толстяк Тони вдруг превратился в роскошную Руби с розовыми волосами. Повернувшись к обалдевшей Квини, она сказала:

– Рот закрой, а то муха залетит.

44

Среда, 27 октября

Вечер. Осталось сто часов

– Что? – пищит Персефона. – То есть охранник Тони превратился в Руби?

– Ну да. – Квини улыбается, вспоминая тот вечер. – Она остановила его возле самых дверей и с помощью магии метаморфозы приняла его облик.

Персефона внимательно слушает, стараясь поспевать за длинным рассказом о том, как работала магия Руби, с какой легкостью она могла не только принимать облик мужчины, женщины или эльфа, но даже мимикрировать в человека, оказавшегося рядом.

– Это как хамелеон, что меняет цвет в зависимости от поверхности, на которой он находится, – объясняет Квини. – Айви хотела применить разоружительное заклинание, но Руби просто дотронулась до Тони и стала им.

– Но ведь электричество снова заработало, а значит, включились камеры наблюдения, – не отстает Персефона. Рут Бейдер Гинзбург становится на задние лапы и скулит, и девочка подхватывает ее на руки.

– Да, электричество включилось, но мы нашли эти… как их… серверы и стерли с них память. – Квини качает головой. – Немагические технологии, конечно, крутые, но у них много слабых мест. Например, можно легко перезаписать память на устройстве.

– И что же было дальше?

– Мы поместили поддельный артефакт в витрину и восстановили ее. А память Джимми я стерла так же, как на сервере, а потом проделала то же самое с настоящим Тони.

И тут до Персефоны доходит:

– То есть вы подменили артефакт, и никто даже не догадался, что произошло ограбление? – Она с восторгом смотрит на чертеж устройства, в днище которого вмонтировано выходящее лезвие и присоски, теперь уже понимая, ради чего данное устройство создавалось. – Клево! Я в своих фокусах тоже придумываю всякие обманки.

Квини встает со скамьи, словно ее что-то беспокоит.

– Во всяком случае, все должно было пройти, как ты сейчас думаешь, – говорит она, – но, увы, это не так. Клепто еще кое-что украл.

– Эта мартышка? – удивленно восклицает девочка.

– Да, и нам следовало предвидеть такой исход. – С легкой ухмылкой Квини чешет за ухом. – Ведь не зря же Тэбби назвала его Клепто. Пока мы подчищали следы, Клепто наведался к другим витринам и порадовал себя кражей драгоценностей.

Персефона слышала про воров-форточников, но уровень Клепто явно был покруче. Представив себе обезьянку, шурующую по музейным витринам, она прыснула со смеху. Интересно, можно ли научить таким трюкам Рут Бейдер Гинзбург?

– Но об этом мы узнали, только когда добрались до дома, – продолжает Квини. – Мы вытряхнули из мешочка артефакт, но там оказались еще и драгоценности. – Квини начинает нервно мерять комнату шагами.

– То есть, строго говоря, согласно заданному Руби вопросу и предсказаниям Урсулы, вам действительно удалось украсть артефакт, – говорит Персефона.

– Ага. – Квини берет отвертку и начинает ловко жонглировать ею. – Только ведь карты говорили, что будет парочка небольших осложнений, а мы пропустили это мимо ушей.

Персефона глядит на газетную статью, которую Квини оставила на верстаке: Ведьмокиллер убивает троих в перестрелке а-ля Бонни и Клайд.

– Что-то я не понимаю, – говорит Персефона. – Разве не этим же вечером убили Тэбби и арестовали Руби?

– Да, но это произошло позже. После того, как мы вернулись домой.

Персефона пытается переварить услышанное и кивает:

– Ясно. Поэтому вы и сказали, что Руби неправильно сформулировала свой вопрос. Она спросила, как пройдет ограбление, но не спросила, чем закончится тот день.

– Вот именно. – Квини задумчиво чешет отверткой лоб.

Персефона отрывает глаза от газетной статьи и смотрит на Квини. У нее сейчас такое уставшее лицо. Девочка вспоминает про гадание на чайных листьях: Урсула говорила о противоречии: в ближайшем будущем их ждет успех, а потом какая-то опасность.

– И что же случилось поздним вечером?

Но тут звонит сотовый Персефоны, на экране высвечивается «отец». Девочка смотрит на время и понимает, что еще полчаса назад должна была вернуться домой. Персефона отвечает на звонок, обещает отцу скоро вернуться и поворачивается к Квини:

– Простите, но мне пора.

– Иди и не волнуйся ни о чем, – отмахивается Квини. – У нас завтра тяжелый день, и мне нужно поспать.

Персефона идет за Квини в сторону дверей.

– А что такое? Что-то случилось? – спрашивает она.

– Я сконструировала Вспоминатор: нам надо испробовать его на Руби, вдруг она что-то вспомнит.

Персефона думает о том дне, когда она пришла домой, а мама умерла. По крайней мере так ей рассказывали. Говорят, она даже позвонила в 911, но ничего из этого Персефона не помнит.

Психолог, у которого девочка прошла несколько сеансов, объяснила, что, блокируя воспоминания, мозг защищает себя. Что некоторые воспоминания лучше не вытаскивать наружу – они вернутся сами и тогда, когда человек достаточно для этого окрепнет.

Персефона смотрит на статью из таблоида, теперь понимая, насколько она обидная.

– Может, не нужен никакой Вспоминатор? Может, вашей Руби лучше так, как есть?

– Боюсь, у нас нет иного выхода, – отвечает Квини, ссутулившись. Подняв руку, она смотрит на странный пылающий браслет на своем запястье, а затем страдальчески глядит на Персефону: – Ей придется вспомнить, это необходимо нам всем.

45

Пятница, 29 октября

День. Осталось пятьдесят шесть часов

Айви в который уже раз думает, что все-таки нужно было устраивать эксперимент в гостиной. Все на взводе, всех коротит от эмоций, так что бокал-другой холодного коктейля немного бы всех успокоил. Кстати, можно было добавить пару капель эликсира, который она создала для сердитых горожан.

Вот что значит отведать собственного яда, – с горечью думает Айви. – До чего ж мы докатились.

Из-за вчерашних проблем с Вспоминатором они потеряли целый день. Когда Квини включила это устройство, оно дернулось пару раз и сдохло, так что сеанс вспоминания пришлось отложить. Квини вернулась к чертежам и провозилась в лаборатории целый день, а это непозволительная роскошь с учетом того времени, что им осталось.

Квини не спит уже вторые сутки. Усталость выдают мешки под глазами и ужасная раздражительность. Также она наотрез отказывается объяснять, что за светящийся браслет повесил ей Харон и о чем они вообще говорили. С каждым часом этот браслет нагревается все сильнее, и Квини постоянно крутит его на руке.

Конечно же, Айви пыталась расспросить Квини, и другие тоже. Может, браслет – это такой своеобразный вид кандалов? Никто точно не знает, но наверняка это что-то ужасное. Все спрашивают, а Квини уперлась рогом и молчит. И заговорит она лишь тогда, когда посчитает нужным. Если уж честно, Айви немного трусит и даже не хочет знать правды – лучше оставаться в неведении.

Если сегодня Вспоминатор опять не заработает, то… Нет, Айви даже мысли такой не допускает, потому что это конец. Только бы он заработал, пожалуйста, – думает она.

– Руби Тьюсдей, – с наигранной веселостью воркует Урсула (ох, как это бьет по нервам Айви), – ты не сядешь вот сюда, как и в прошлый раз? – Урсула помогает Руби обойти верстак и усаживает ее на стул с прямой спинкой.

– Мы что, будем играть в музыкальные стулья? – спрашивает Руби точно так же, как и накануне.

– Да, милая. – Опять повторяется вчерашняя канитель.

– Не хочу, – говорит Руби, скрестив руки на груди, на лице застыло упрямство.

Все уже привыкли, что Руби теперь живет в прошлом, но эта ее выходка обескураживает, так как не вписывается в сценарий.

– Что ты этим хочешь сказать? – осторожно спрашивает Урсула.

– Не хочу играть, – говорит Руби. – Хочу на улицу, хочу пикник.

Вчера Руби покорно села на стул, позволив Квини надеть на себя странный шлем, поэтому сейчас все растерянно переглядываются, не зная, что делать.

– Давай сначала поиграем в музыкальные стулья, а победитель понесет на пикник корзинку с едой, – предлагает Айви. Эта у них такая тактика из детства: если не помогали уговоры, срабатывал соревновательный дух.

– Я не ребенок, Айви, – говорит Руби. – И не надо разговаривать со мной как с маленькой.

Айви краснеет. А как с ней еще разговаривать, если она стала такой беспомощной, ничего не понимает и не способна выполнить самые элементарные просьбы? Пристыженно Айви отвечает:

– Конечно, ты не ребенок, Руби. Прости, пожалуйста.

Все неловко молчат. Никто не хочет унижать Руби, но все вынуждены обращаться с ней как с ребенком хотя бы ради ее собственной безопасности. Например, сегодня ночью Руби бродила по фойе, ее подловили там Табита с Урсулой. Все боятся, что Руби выйдет на улицу и потеряется. Квини пообещала придумать какое-нибудь подстраховочное устройство для входной двери, но прежде ей надо разобраться со Вспоминатором.

Руби с подозрением глядит на Айви, словно понимая, что ею манипулируют. Урсула маячит в сторонке, тихо заламывая руки. Лицо Иезавель искажено в страдальческой гримасе, ведь, унижая Руби, они унижают и самих себя. Табита сердито зыркает на всех из угла, Виджет сидит, повесив голову, а у Квини такой вид, словно она перепила кофе и теперь от нее можно запитать энергий небольшой городок, как минимум. Глаз у нее дергается, и она так сильно скрипит зубами, что на скулах выступили желваки.

Иезавель выдавливает из себя улыбку:

– Давай я наколдую природу прямо здесь, и мы устроим пикник. Что скажешь на это, Руби?

Руби молча кивает, немного смягчившись, но продолжает дуться.

Айви бросает на Иезавель благодарный взгляд, пока та выходит из лаборатории. Теперь в помещении остается четыре ведьмы, ворона и призрак, но из-за большого количество станков, верстаков и другого оборудования тут все равно тесно.

– Руби, ты присядь, – просит Квини, так ей не терпится начать. – А пикник будет позже.

– Я не хочу.

Все снова молчат, не смея взглянуть друг на друга, и каждый думает: «Ну и что нам теперь делать?»

– А давайте все по очереди испытаем Вспоминатор, – вдруг весело предлагает Урсула и направляется к стулу. – У меня тоже память не очень. Например, недавно забыла надеть тунику и бродила по дому совершенно голая, – делится она с Руби.

– Прямо как Иезавель? – с улыбкой спрашивает Руби.

Урсула смеется:

– Да, прямо как Иезавель. – Урсула кивает на шлем и спрашивает у Квини: – Можно я первая?

– Пожалуйста. – Квини усаживает Урсулу и берет со стола шлем.

– Кажется, я потеряла кроличью лапку-талисман. Надеюсь, Вспоминатор поможет мне освежить память, – говорит она.

– Когда ты потеряла – это еще ладно, – каркает Виджет. – А представь, каково было бедному кролику.

Квини надевает шлем на голову Урсулы и подсоединяет его к контрольной панели. Довольная, что пока все идет хорошо, Квини включает устройство, и оно начинает тихо жужжать в точности как вчера. Квини задерживает дыхание, опасаясь, что система снова откажет и ее потом не привести в рабочее состояние никакими уговорами или криками.

Но устройство продолжает жужжать, и Квини с довольной улыбкой поворачивает диск настройки и дергает за рычажок, словно это не серьезная машина, а игромат в казино Лас-Вегаса. Айви весело представляет, что вот-вот глаза Урсулы начнут вращаться подобно кружочкам с вишенками, знаками доллара или красными семерками, а потом Квини объявит джекпот.

Но тут никому не до игр. Квини задает Урсуле стандартные вопросы, и пока та отвечает, настраивает машинку, щелкая рычажками. Машинка клацает, гудит, словно переговариваясь со своей создательницей, бормочущей что-то себе под нос.

Через пять минут таких манипуляций на лице Урсулы вдруг появляется радостное выражение.

– Кроличья лапка осталась в «Кадиллаке»! – объявляет она. – Я ее там забыла, когда мы ездили забирать Руби.

Все хлопают в ладоши, и даже Айви немного воспряла духом.

– Кто еще хочет попробовать? – спрашивает Урсула, стягивая с себя шлем.

– Давай я. – Айви забирает шлем, садится и терпеливо ждет, пока Квини настроит машинку.

Добившись, чтобы аппарат заработал в оптимальном режиме, Квини спрашивает:

– Что бы ты хотела вспомнить?

– Я тут уже несколько дней пытаюсь вспомнить название одного гриба, оно вертится у меня на языке, но все без толку.

В последнее время с Айви часто такое случается, и она злится на себя. Будто у тебя чешется мозг, но почесать его ты не можешь. В такие моменты Айви начинает перебирать в уме всякие слова, похожие на абракадабру, мучаясь неделями, пока наконец ответ не приходит сам. Например, в последний раз это случилось в два часа ночи благодаря тому, что Айви ударилась большим пальцем ноги о порог туалета.

Квини внимательно следит за панелью.

– Попытайся представить себе этот гриб, – говорит она.

Айви рисует мысленную картинку гриба – у него еще на шляпке выделяется такая кровянистая жидкость. От сидения в шлеме она начинает испытывать клаустрофобию, как вдруг в голове что-то щелкает, и нужные слова срываются с губ подобно конфетам, вылетающим из автомата.

– Гиднеллум пека [89]! – выдает Айви.

– Аминь, – смеется Урсула и оборачивается к Руби: – Скажи здорово? Не хочешь попробовать?

Айви поднимается со стула, снимает шлем, и тут Руби интересуется:

– А как же Тэбби? Она же еще не участвовала.

Все смотрят на Табиту прямо как в былые времена, когда она была центром всеобщего внимания, а не просто призраком, воспоминанием.

46

Пятница, 29 октября

День. Осталось пятьдесят пять часов

– Тэбби, теперь твоя очередь, – говорит Руби. – Что бы ты хотела вспомнить?

Этот вопрос задан столь простосердечно и столь искренне, что Тэбби почти не чувствует укола в сердце – вернее, в то место, где оно могло бы находиться, если б не перестало биться в ту злополучную ночь.

Табита могла бы много чего вспомнить, во всех красках и деталях. Например, вставших на дыбы испуганных семерых коней с бельмами вместо глаз. Или платье с блестками, отбрасывающее сотни искр. Но многое из тех дней позабыто, и от конкретных воспоминаний остался лишь клубящийся туман.

Поскольку Табита так и не смогла покинуть дом, в котором других призраков кроме нее не обитает, она не знает, нормально это или нет – не помнить событий, приведших к собственной смерти. Ей непонятно также, почему она осталась тут, а Мирабель – нет. И что будет с остальными ведьмами? Неужели после их смерти она останется тут совсем одна?

И все-таки Тэбби чувствует, что воспоминания эти где-то есть. Разве не может Вселенная, забравшая у тебя жизнь, сделать для тебя хотя бы такую малость, как позволить вспомнить последние минуты твоей жизни, когда твоя грудная клетка еще вздымалась, даруя телу возможность пребывать на этой земле.

Впрочем, у Вселенной – весьма своеобразное чувство юмора. Да, она забрала у Табиты ее воспоминания, но разве она не проделала то же самое и с Руби, пусть по-другому, но все же? Ведь если Тэбби стала в ту ночь жертвой обстоятельств, оказавшись вместе с остальными не в том месте и не в тот час, то именно Руби явилась виновницей ловушки, в которую они все попали.

Тэбби мало что помнит, но точно помнит, а потому и не сомневается в том, что Руби должна перед ней извиниться.

И вдруг именно Руби спрашивает теперь, что же хочет вспомнить Тэбби больше всего на свете. Тэбби прекрасно знает, что именно она хотела бы вспомнить. Тэбби подозревает, что Руби – ключ ко всему, ключ ко всем ответам, что же случилось той ночью и почему Тэбби застряла тут. Но она ни о чем не может спросить ее, ибо память Руби подобна старому полю под девственным снегом.

И, разумеется, Вспоминатор не сработает на Тэбби. Он не предназначен для мертвых.

Поэтому Тэбби мрачно глядит на Руби и говорит:

– Тебе интересно знать, что именно я хотела бы вспомнить, Руби? Я хотела бы вспомнить, почему я умерла по твоей вине.

Виджет расправляет крылья и качает головой, но продолжает говорить за свою хозяйку:

– Но моя голова забита воспоминаниями о том, как все мы были счастливы вместе. А для других воспоминаний в моей душе нет места.

И уже в тысячный раз Тэбби думает о том, что люди не заслужили дружбы с животными – ведь их любовь безусловна, а души их чисты как слеза.

Виджет не врет и не пытается сгладить слова Табиты. Да она и не знает как, ведь в этой вороне нет ни капли коварства. Но Виджет чувствует боль Табиты, оттого и звенит в ее вороньих словах беспощадная правда, передающая эмоции ее хозяйки.

А все потому, что Тэбби отчаянно скучает по сестрам: та жизнь, которой она жила, была невероятно счастливой. И она маскирует свою сердечную боль суровостью, потому что для нее это единственный способ как-то существовать дальше. Ну а что Виджет? Виджет просто заботится о том, чтобы в смерти своей Табита не была так одинока.

Ко всеобщему удивлению, Руби вдруг радостно хлопает в ладоши.

– Я тоже хочу, чтобы моя голова заполнилась воспоминаниями, – восклицает она и, забрав у Айви шлем, присаживается на стул. – Я хочу таких же воспоминаний, как у этой птички. – И она с любовью смотрит на Виджет.

Обрадовавшись, Квини начинает настраивать машинку под Руби.

Когда, наконец, возвращается Иезавель с корзинкой, Руби даже не обращает на нее внимания, хотя совсем недавно так настаивала на пикнике. Иезавель расчищает стол, чтобы накрыть его скатертью в красно-белую клетку, и Айви берется ей помогать.

Наконец «поляна накрыта», и обе ведьмы начинают ходить по лаборатории, насылая чары, создавая иллюзию природы, летнего денька. Появляется лужайка, деревья, солнечный свет, в воздухе чувствуется дуновение ветерка, повсюду порхают бабочки всех цветов радуги.

Однажды ведьмы пытались так угодить Тэбби, наколдовав прямо в библиотеке ее любимый лес. Но все это оказалось жалкой копией реальности, и Тэбби отказалась от дальнейших экспериментов.

И вот Квини начинает задавать Руби вопросы, и Тэбби знает, что Иезавель с Айви слушают так же внимательно, как и она.

– Назови свое полное имя, – просит Квини.

После некоторого колебания Руби отвечает:

– Меня зовут Рубен.

Давненько Тэбби не слышала этого имени. Через несколько дней после своего приезда в дом Мирабель Руби лишь однажды поделилась с ней, что Рубеном ее назвали при рождении, но потом она поменяла имя в соответствии со своими внутренними ощущениями.

– Назови свою фамилию, – сдавленно говорит Квини, работая рычажками.

– Фамилия, моя фамилия… – озадаченно бормочет Руби. – Битви́н [90]? – спрашивает она. – Я Руби Битвин?

Это очень близко к той фамилии, что выбрала для себя Руби в тринадцать лет, но все же она ошиблась.

Квини продолжает спрашивать: сколько Руби лет, какой у нее адрес проживания, какой сейчас год, сколько будет четыре плюс четыре, кто является действующим президентом. Ни на один из вопросов Руби не дает правильного ответа. Она считает, что сейчас ей пятьдесят два (ей столько было, когда умерла Тэбби), она помнит, что проживает в поместье Муншайн, но не помнит ни названия улицы (Гвиллимбери), ни номера дома (13). По ее мнению, сейчас 1988 год, а четыре плюс четыре будет сорок четыре, а президент у них «кто-то из Бушей, которого неплохо бы отвести к парикмахеру».

Табита не очень-то надеется на Вспоминатор, но, к собственному удивлению, очень хочет, чтобы он все-таки сработал. В конце концов от этого зависит ее дальнейшая судьба.

Квини подкручивает ручки регулятора, щелкает рычажками, двигает бегунок, одновременно поворачивая диск, усиливая мощность. Машинка начинает вибрировать, и Квини задает те же самые вопросы по второму кругу.

На этот раз Руби правильно называет свое имя – Рубиличия Фалуха Минкс Бетвикст. Вот такое выспреннее имечко выбрала себе девушка – имя-щит, чтобы отгородиться от мира, который всегда будет расценивать тебя как мишень для нападок лишь потому, что тебя угораздило родиться не такой как все.

И уж если Руби даже такое вспомнила, может, она осилит и остальное?

Когда и на остальные вопросы Руби отвечает верно, сестры начинают хлопать в ладоши и подбадривать ее. Каждый правильный ответ дает надежду и ободряет.

И так постепенно Квини подводит Руби к пятидесятилетию Тэбби, дню, в котором она застряла.

– Какой наряд был на тебе во время праздника? – спрашивает Квини.

– На мне было роскошное розовое платье, и я изображала добрую волшебницу Глинду.

– А как была одета Иезавель?

Все молчат, затаив дыхание, а Руби говорит:

– Не помню точно имя персонажа, но ее роль исполняла Шер в сериале «Иствикские ведьмы». Костюмчик был – полный отпад.

– О, да, детка, – хрипло говорит Иезавель, – я была прямо как Шер. – И она сексуально поводит плечами, улыбкой изображая некое подобие радости.

Квини задает еще ряд вопросов о празднике, а затем переходит ко дню ограбления:

– Что мы должны были похитить из музея Ротшильдов?

Руби морщит лоб, вспоминая:

– Хекканскую штуковину Идиты.

Квини улыбается – уж больно уморительно Руби все перепутала.

– А в кого ты превратилась тогда, помнишь?

– В охранника, – говорит Руби. – В того урода, но Иезавель не с ним перепихивалась.

Иезавель гортанно смеется. И Тэбби чувствует, как что-то щекочет в горле, вернее, там, где оно раньше было. Это настолько удивительно, что Тэбби не сразу понимает, что это рвется наружу смех. Как же прекрасно услышать старые прикольчики Руби. Но Квини остается серьезной, потому что наступает самый важный момент, ради которого они тут собрались.

Давай же, Руби, ты должна справиться.

– А потом мы вернулись домой, – напоминает Квини. – И куда же ты спрятала хекканский жезл и три ожерелья, украденные Клепто?

– Два ожерелья, – выпаливает Руби.

– Что? – Квини растерянно моргает.

Руби упрямо мотает головой:

– Там было два ожерелья, а не три.

Квини явно нервничает и не знает, стоит ли зацикливаться на количестве ожерелий и насколько важно определиться с этим. Или стоит замять данную деталь и двигаться дальше? Квини все же решает сфокусироваться на тайнике:

– Ладно, где ты спрятала хекканский жезл и два ожерелья?

Руби кивает, довольная тем, что Квини приняла ее версию.

– В огне, – говорит она и хитро улыбается.

– Но в каком огне? – пытается уточнить Квини.

– В самом надежном.

Голос Квини дрожит, она почти на грани отчаянья.

– Ты говоришь о костре в лесу, где мы проводим ритуалы? Или об огне в камине, за которым присматривает Мирабель со своего портрета? Или же речь идет о камине в одной из наших спален – ведь ночью никто не посмеет прийти туда и украсть сокровище. Так о каком огне идет речь?

– О том, к которому могу подобраться только я, – говорит Руби.

Квини перенастраивает Вспоминатор, включая его на полную катушку – так, что он начинает дребезжать.

– А к какому огню можешь подобраться только ты? – спрашивает Квини.

Лицо Руби светлеет – так ветер разгоняет туман, и взору предстает прекрасное, головокружительное зрелище.

– Это находится в…

Но в эту самую секунду шлем начинает искрить, из контрольной панели валит дым. Бум – и вырубается все электричество.

Руби в панике вскакивает со стула, стягивая с себя шлем.

– Что я тут делаю? – Сейчас у нее такое выражение лица, словно она видит перед собой не сестер, а расстрельную команду. И вдруг в отполированной боковине шлема она видит свое отражение. – Кто этот человек? Почему он все время преследует меня?

Табите хочется разрыдаться в голос. Потому что это конец. Вспоминатор был их последним средством, чтобы спасти поместье. Через три дня к дому подкатит кран с ядром и снесет все к чертовой бабушке. С момента своей смерти Тэбби так и не смогла покинуть это место.

А если не будет стен, удерживающих ее внутри, что же станется с ней?

Гримуар поместья Муншайн

Бальзам Айви для разогрева костей

(Не путать с рецептом косячка от Иезавель)

Ингредиенты:

3 ч. л. пчелиного воска

1 капля эфирного масла душистой березы

2 капли эфирного масла кайенского перца

1 капля эфирного масла имбиря

1 капля эфирного масла корицы

1 капля эфирного масла ивовой коры

1 капля магниевого масла

1 капля ментолового эфирного масла

1 капля эфирного масла черного перца

1 капля эфирного масла мяты перечной

1 капля эфирного масла крапивы

Утварь:

Небольшой казан или кастрюля с тяжелым дном

Деревянная ложка

Плоская жестяная баночка

Способ приготовления:

Поместите пчелиный воск в небольшой казан или кастрюлю и нагрейте его на маленьком огне. Когда воск почти растопится, добавьте в него эфирные масла. Перелейте полученную смесь в плоскую жестяную баночку. На затвердевание уйдет от 6 до 12 часов.

Наносите бальзам, втирая в болезненные места.

47

Суббота, 30 октября День. Осталось тридцать три часа

– Кто-нибудь знает, куда подевалась Табита? – спрашивает Квини.

Прождав в гостиной еще десять минут, Квини понимает, что пора начинать собрание. На счету каждая минута, и эту бешеную гонку со временем не остановить.

Айви качает головой, проводя пальцем по изображению лозы мандевиллы на левом запястье.

– После того как мы покинули вчера лабораторию, я ее больше не видела, – говорит она.

Лаборатория – место моего эпического провала, – обреченно думает Квини. Понуро опустив голову, она тяжело сглатывает. Никогда прежде она не испытывала такого разочарования в собственных способностях, едкий вкус во рту смешивается со вкусом таблеток от изжоги. Вспоминатор сгорел, зажарился, сдох и восстановлению не подлежит. Времени на то, чтобы сконструировать новый, нет.

Передав Руби безалкогольный коктейль, Иезавель присаживается рядом:

– Я тоже не видела ее со вчерашнего дня.

Сейчас все думают об одном и том же. Отсутствие Табиты на собрании должно бы все упростить, но почему-то становится тяжко на душе, словно Тэбби исчезла еще до того, как снесли особняк.

– А где Урсула?

– У нее какие-то дела, – говорит Айви. – Должна вернуться с минуты на минуту.

Квини молча кивает, стараясь не поднимать головы. Она чувствует на себе прожигающий взгляд Мирабель, потому что портрет сейчас пульсирует нехорошей энергией, посылая волны недовольства. Квини боится взглянуть бабушке в глаза и увидеть в них укор.

И все равно в ушах Квини звенит голос Мирабель: «Я же тебе говорила…» И еще, из прошлого: «Ты готова на все ради тех, кого любишь».

И это чистая правда. Но как быть с сегодняшней насущной задачей? Ей придется срочно планировать сборы, чтобы покинуть поместье до сноса дома. Переезд – это уж слишком, на такое она не рассчитывала.

Но ведь вина полностью лежит на ней. Квини ни к кому не обратилась за помощью, уверовав, что только она способна вытянуть на себе общие проблемы. Так что теперь придется разрабатывать план отступления.

Да, есть еще более насущная проблема, связанная с Хароном. Квини старалась не думать об этом, потому что проблема эта – самая страшная, и с какой стороны ни подойди, Квини так и не нашла ее решения. А ведь Урсула предупреждала, что Харон запросит непомерную цену, вот он и запросил. Квини никому ничего не рассказала, но наверняка сестры думают, что речь идет о ее жизни. Никто даже не догадывается, что если Квини не отыщет хекканский жезл, Харон заберет Персефону.

Квини собирается предложить паромщику себя вместо девочки. Ей уже восемьдесят пять, она прожила долгую и не бесполезную жизнь. Конечно, ей хотелось бы умереть по-другому, но у нее хватит духу принести себя в жертву. Загвоздка лишь в том, примет ли Харон ее предложение.

Юная душа сделает темного колдуна сильнее, но, с другой стороны, он может усилить свою магию и через душу старой опытной ведьмы. Главное – все правильно сформулировать. Квини постарается убедить его либо же придумает что-то еще, чтобы подсластить пилюлю.

И думать нужно быстро. Запретное заклинание в борьбе с Хароном не поможет – для такого магического действия понадобится хекканский жезл.

Квини глядит на пурпурный браслет, что пульсирует на ее запястье. Исходящий от него жар уже доставляет беспокойство, а что же будет, когда он раскалится?

Квини тянется к бокалу желудевого виски со льдом, она попросила Иезавель именно виски, ибо изначально предложенный пенистый розовый коктейль выглядел слишком веселенько в свете теперешних событий. Квини делает большой глоток, и виски пробивает ком в горле. Квини намерена начать собрание без Урсулы и Тэбби, как вдруг хлопает входная дверь.

В комнату вбегает Урсула, притащив с улицы облачко холодной погоды.

– Простите, что немного опоздала. – Она чмокает в щеку Руби, разматывая зеленый шарф, расшитый золотыми лунами. – А где Тэбби? – спрашивает она, бросив сумку на диван и присаживаясь подле Руби.

Иезавель протягиваете Урсуле бокал с мартини, и та берет его без своих обычных пререканий.

– Тэбби – это та маленькая черная птичка? – спрашивает Руби. – Я видела ночью, как она кружила по саду. – Руби грустно качает головой. – Мне показалось, что она плакала.

Квини не успела обдумать эту новость, как Урсула объявляет:

– А у меня для вас сюрприз!

Она роется в сумке и выкладывает на кофейный столик два небольших свертка.

Поддавшись радости Урсулы, Квини наклоняется над столиком, чтобы рассмотреть, что это. Оказывается, Урсула принесла две толстые пачки денег. Иезавель вскрикивает, Айви ахает от удивления.

– Какого черта? – Квини просто не верит собственным глазам.

– Я сняла со счета свои сбережения, – говорит Урсула и слегка краснеет. – Хочу, чтобы мы распорядились ими вместе.

– Что еще за сбережения? – Квини в первый раз слышит о таком. Сестры едва сводили концы с концами, едва наскребали денег, стараясь обходиться без магии, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Щеки Урсулы пошли розовыми пятнами, как у крапчатой фуксии:

– Это мое наследство.

– Наследство? – восклицает Айви, прекрасно зная, что из всех сестер лишь она одна официально что-то унаследовала.

– Да. От продажи материнского дома осталось кое-что. И подруга Мирабель, что привела меня сюда, вложила деньги в траст, чтобы я смогла распоряжаться ими после совершеннолетия.

– Но почему ты никогда нам об этом не говорила? – подозрительно интересуется Айви.

– Ой, ну тебя, – отмахивается Урсула. – Если честно, я совсем забыла об этих деньгах и вспомнила совсем недавно, когда мы дошли до ручки. – Она смущенно откашливается. – И тогда я подумала: ведь нечестно во всем полагаться на Квини, мы тоже должны нести ответственность за свою судьбу.

Сейчас Квини испытывает прежде незнакомые ей эмоции, а потом понимает, что это и есть чувство благодарности. Оказалось, так важно вдруг услышать эти слова поддержки – ведь Квини привыкла тянуть лямку в одиночку.

– И сколько здесь? – спрашивает Руби, озвучивая вопрос, что вертится у всех на языке.

– Тут пятьдесят тысяч долларов, – говорит Урсула, с надеждой глядя то на Айви, то на Квини. – Нам этого хватит, чтобы расплатиться с банком?

Айви закрывает глаза и грустно качает головой.

– Если б можно было договориться о выплате долга по частям… Но банк дал ясно понять, что мы обязаны выплатить сразу полмиллиона долларов.

– И поскольку срок истекает завтра в полночь, – прибавляет Квини, – и мы не успеем найти ни нужной суммы, ни хекканского жезла… – Квини бросает взгляд на Руби, а та лишь тихо улыбается в ответ. – Предлагаю взглянуть на вещи здраво. Нам придется покинуть поместье. – Квини тяжело вздыхает и поворачивается к растерянной Урсуле: – Спасибо, что попыталась помочь, что принесла эти деньги. Поместье они не спасут, но нам будет проще подобрать съемное жилье.

Чтобы не психануть, Квини отвлекается на планшет с зажимом и оглашает список дел, которые им предстоит провернуть до прибытия крана с чугунным ядром.

Просто не верится, что в понедельник их дома не станет. Как такое возможно? Особняк обладал столь мощной силой притяжения, что однажды собрал их всех вместе, а потом удержал Табиту, не отпустил ее в небытие.

Дом этот – седьмой член их семьи. Одну из сестер забрала смерть, другую засосала черная дыра беспамятства, а теперь еще они теряют и свой дом. Квини не знает, что делать. Если ради Персефоны ей придется пожертвовать собственной жизнью, она хочет быть уверена, что сестры устроятся более или менее благополучно. И еще нужно как-то увести с собой Табиту.

48

Суббота, 30 октябряВечер. Осталось двадцать девять часов

Персефона и Рут Бейдер Гинзбург бродят по особняку, переходя из одной комнаты в другую. Сейчас девочка чувствует себя прямо как Табита. Ведьмы настолько заняты делами, что даже не заметили прихода Персефоны.

Весь дом погрузился в угрюмое молчание, словно тут намечаются похороны. Вернее, не так. Словно все собрались у смертного одра близкого человека, чтобы сказать ему последнее прости. Тяжело видеть чужое горе, особенно если тебя воспринимают как постороннюю. Тяжело видеть, как страдают ведьмы, а ты не в силах облегчить их боль.

Да, Персефона не может спасти их дом, но по крайней мере постарается помочь с отъездом, предложив свою помощь. Проходя мимо гостиной, девочка слышит, как чертыхается Урсула, и решается войти.

И вот так впервые она встречается с Руби. Эта старая женщина сидит рядом с Урсулой, щеки ее небриты, а парик съехал набок. Ярко-розовая помада на губах выглядит неопрятно, но глаза ее такие чистые, ясные. Урсула представляет девочку Руби, и та крепко хватает ее за руку.

– Руби, познакомься, это…

– Сара-Джейн Мортимер, – радостно говорит Руби и затем наклоняется и гладит Рут Бейдер Гинзбург.

В груди Персефоны как будто звякнул колокольчик.

– Нет же, дорогая, – говорит Урсула и улыбается девочке – мол, прости. – Это Персефона Стоутон, дочка мэра.

– Нет же, это Сара-Джейн, – с улыбкой повторяет Руби и качает головой словно китайский болванчик. Затем она указывает на красное пальто Персефоны и прибавляет: – Знаю, твое любимое пальто. – Она хлопает пальцем себе по лбу и хитро подмигивает. – Я помню, помню.

Урсула смущена, но Персефона прекрасно понимает, в чем дело.

– Вы, наверное, были знакомы с моей мамой. Это ведь ее пальто.

Ей бы так хотелось расспросить эту женщину про свою маму, но она в курсе, что у Руби проблемы с памятью. Об этом свидетельствует даже тот факт, что она спутала ее с мамой. Поэтому Персефона отметает всяческую мысль пообщаться с Руби и поворачивается к Урсуле:

– Я так понимаю, что вы не справляетесь?

– Я должна найти съемное жилье, но сейчас выходные, все офисы закрыты. Кому бы мне позвонить, чтобы помогли?

– Никому звонить не надо, – говорит Персефона, отводит Урсулу от, как она полагает, телефона (странный аппарат с диском в дырочках) и усаживает ее на стул.

– Мы все мигом провернем, вам даже и говорить ни с кем не потребуется. – Персефона вытаскивает айфон. – Итак, какого рода место вы ищете?

Урсула заглядывает в список Квини.

– Нам нужен дом с пятью спальнями, двумя лабораториями и пристроенной винокурней. Неплохо, если бы в доме имелась и комната гнева, а еще нам нужен сад, чтобы забрать хотя бы часть питомцев Тэбби. Дом должен быть приветлив к привидениям, правда, я не уверена, что стоит указывать такое в объявлении. Да, и чтобы мы смогли переехать туда в понедельник.

Персефона озадаченно чешет затылок и дергает себя за кудряшку.

– Не уверена, что можно подобрать место точно с такими параметрами. Может, лучше поискать большую недвижимость, чтобы она вписалась в ваш бюджет?

Урсула смотрит через плечо Персефоны: девочка открывает несколько приложений и настраивает фильтры для поиска. Рут Бейдер Гинзбург запрыгивает на диванчик, прилаживаясь на коленях у девочки.

Когда уже через десять минут Персефона находит сдаваемый на длительное время ветхий фермерский дом с пятью спальнями, с покосившимся амбаром, с подвалом, огромной теплицей (окна которой разбиты, но ей вполне можно вернуть былое великолепие), и все это расположено на заросшем участке в несколько акров, – Урсула взирает на девочку как на чудотворца.

Персефона сохраняет картинки в телефоне, отсылает владельцу имейл. Ответ приходит буквально через несколько секунд – видно, хозяева счастью своему не поверили, что кому-то может понадобиться такое старье.

– Дом вчетверо меньше вашего, но в амбаре можно сделать винокурню, если хорошенько его подремонтировать. А в подвале разместите лаборатории для Квини и Айви, нужно только перегородки возвести. Ну и теплицу почините. – Персефона пытается представить, сколько предстоит работы, но по крайней мере сестры не будут себя чувствовать бездомными.

Итак, этот пункт Урсула вычеркивает из списка как выполненный. Следующий пункт: нужно упаковать к переезду портрет той шикарной женщины в мужском костюме: Урсула объясняет Персефоне, что женщину звали Мирабель и именно она приютила всех девочек. Урсула начинает хлопотать возле портрета, не переставая беседовать с Мирабель. Персефона говорит, что ей пора домой, и тащит за собой упирающуюся Рут Бейдер Гинзбург, которая никак не хочет расставаться с Руби.

Заглянув в лабораторию Айви, где сейчас находится и Квини, Персефона помогает им оформить онлайн транспорт для переезда. Когда ведьмы останавливают свой выбор на небольшом фургончике, девочка говорит, что туда влезут разве что вещи из одной комнаты. Но ведьмы только загадочно улыбаются.

Список дел у Квини – втрое длиннее, чем у остальных, но все же она находит время, чтобы объяснить Персефоне, почему сгодится и маленький фургончик: они в состоянии изменить его вместимость, преломив законы физики.

– Так что забудь про всю эту ерунду насчет двух объектов, которые якобы не могут занимать одно и то же пространство одновременно [91], – заключает Квини.

– Кстати, насчет хекканского жезла, – осмеливается сказать Персефона. – Я могла бы сегодня и завтра помочь вам в его поисках.

– Нет, – резко обрывает ее Квини, лицо ее вдруг становится суровым. – Спасибо, ты и так нам здорово помогла.

– Но мне это вовсе не в тягость. – Персефона чуть ли не заикается от волнения. – Я правда только рада буду. И завтра я могла бы…

– Нет! – Квини снова как-то странно смотрит на нее, словно не зная, то ли прогнать девочку прочь, то ли обнять ее, чтобы больше не отпускать никогда. – Завтра у нас грустный день, и нам лучше остаться своим узким кругом.

– Хорошо, как скажете, – говорит Персефона, стараясь не выказать своей обиды.

Из комнаты гнева слышится звон разбиваемого фарфора, и Персефона отправляется туда. Увидев внутри Иезавель, девочка собирается войти, но замирает на пороге: прекрасное лицо этой женщины залито слезами.

Персефона тихонько наблюдает за ведьмой. Вот она разбивает тарелку об пол, а затем подходит к стене и вжимается в нее лбом. Женщина гладит стену и что-то тихо шепчет. И тут Персефона вспоминает схожий опыт, как она ушла из дома, зная, что ее мать доживает свои последние часы и что нельзя удержать ее на этой земле даже силой своей дочерней любви.

Персефоне понятно горе Иезавель, она и сама до сих пор не смирилась с потерей родного человека, и сейчас ей больно смотреть на Иезавель, это так разрушительно.

Поэтому она уходит и пытается отыскать Табиту, ради которой, собственно, и пришла сегодня. Как бы ей ни нравилось помогать ведьмам в простых бытовых вопросах, Персефону не покидает чувство, что если сложить все кусочки пазла, она смогла бы отыскать этот жезл. Но она не знает, что именно произошло той трагической ночью, когда убили Тэбби и арестовали Руби. Возможно, подробности этого происшествия дадут ответ на все вопросы.

Но не так-то легко отыскать привидение. В отличие от ведьм Персефона не способна увидеть Тэбби, она может только почувствовать поток энергии через перепады температуры в воздухе. Поэтому девочка по нескольку раз обходит пустые комнаты, словно двигаясь по разметке. От Рут Бейдер Гинзбург сейчас никакого толку: она просто болтается под ногами, требуя, чтобы ее взяли на ручки.

Через час Персефона уже готова отказаться от поисков, но тут из библиотеки раздается вороний карк. Это странно, потому что Персефона там уже была и никого не видела.

– Иди сюда, дитя, – хрипло зовет Виджет.

Персефона входит в библиотеку и по расположению Виджет понимает, что Тэбби сидит сейчас в зеленом кожаном кресле. Ворона дергает головой и щелкает клювом, словно сшивая воздух вокруг призрака. А потом она начинает вещать со своей жердочки:

– Ты явно нацелена, чтобы найти меня. У тебя, наверное, накопились ко мне вопросы?

Рут Бейдер Гинзбург рычит на ворону и возбужденно дрожит. Персефона шикает на нее, и собака успокаивается, тем не менее не отрывая взгляда от птицы.

Персефона не представляет, как установить визуальный контакт с призраком – неприлично ошибиться и смотреть куда не надо. Поэтому девочка просто поворачивается к Виджет, которая и является проводником между миром видимым и невидимым.

– Ты, наверное, хочешь понять, как я умерла, – говорит Виджет, склонив голову набок.

– Да, если только вас это не очень расстроит.

Тут в комнату входят Руби с Урсулой – обе изрядно вспотевшие и немного на взводе. Им пришлось здорово постараться, чтобы снять портрет Мирабель и упаковать его.

– Так вот ты где, Тэбби, – говорит Урсула. – А мы тебя обыскались. – Сестры усаживаются на диванчик и смотрят то на Тэбби, то на Персефону. – И о чем вы тут беседуете?

Услышав голоса в библиотеке, сюда приходят и Квини с Айви – обе вооружены планшетами, на которых закреплены листочки со списком поручений. Через минуту к ним присоединяется зареванная Иезавель.

– Что, опять собрание? – спрашивает она.

– Эта девочка хочет узнать подробности той ночи, когда я умерла, – каркает Виджет.

Урсула бледнеет:

– Может, лучше перенести разговор на другой раз?

Все молчат, потому что Виджет впала в некоторую задумчивость, но потом она говорит:

– Из-за событий той ночи я накрепко привязана к этому месту. Но через двадцать восемь часов дом будет снесен с лица земли. Если мы поговорим, возможно, Руби что-то вспомнит про жезл. А если и нет, возможно, она хотя бы вспомнит, почему я погибла.

Гримуар поместья Муншайн

Жизненный эликсир от Айви Смузи для пожилых

Ингредиенты:

1 чашка замороженной клюквы

1 чашка свежего или замороженного манго

1/2 яблока, очищенного от кожуры

1/2 ч. л. свеженатертого имбиря

1/4 ч. л. молотого кардамона

1 ч. л. порошка корицы

1 ст. л. зерен какао

3 ст. л. семян конопли

1 чашка воды

Утварь:

Блендер для смузи

Стакан

Поправка от Иезавели:

стопки

Способ приготовления:

Поместить ингредиенты в емкость блендера и взбить до однородности. Перелейте в стакан и наслаждайтесь щедростью матушки-природы.

Поправка от Иезавель:

опрокидывайте одну стопку за другой, словно вы пришли в ночной клуб и сейчас будете отплясывать до офигения.

49

Тридцать три года назад. Вечер после ограбления

Десять часов вечера. Табита входит в гостиную, воспользовавшись задней дверью. На плече ее сидит Виджет, на закорках – Клепто.

Табита ставит капуцина на кофейный столик, и тот начинает резвиться, радуясь, что его впустили в дом. Табита вытягивает руку, на которую соскакивает Виджет. Табита подносит ворону к лицу и целует ее клюв. Клепто злится, верещит и просится на ручки.

– Да не ревнуй ты, Клепто. – Табита подхватывает его свободной рукой и удерживает на бедре словно капризного ребенка. – Моей любви хватит на всех. – Она гладит пальчиком черное пятно на голове капуцина. – Ты хоть и воришка, но все равно хорошо сегодня поработал.

В комнату входит Айви.

– Вижу, мои отвары помогли, Виджет явно похорошела, – говорит она. – Да и в весе прибавила тоже. Еще не заговорила?

– Пока нет. – Тэбби больше не беспокоится об этом, ведь Квини права. Виджет заговорит тогда, когда ей будет что сказать. Поэтому Табите достаточно и того, что ее ворона такая крепенькая. – Спасибо, Айви, ты прямо творишь чудеса.

Айви отмахивается – мол, ерунда, и тут в гостиную входит Квини. Она уже сняла брюки, переодевшись в затрапезный балахон. Тэбби смущенно думает, что, может, зря принарядилась в просторное платье в горошек, с массивными подплечниками. Но тут появляются Иезавель с Руби тоже в праздничных одеяниях. На Руби платье в серебристых пайетках, серебряные туфли на шпильках, на Иезавель – красное платье и в тон ему – губная помада.

Руби держит в одной руке двухлитровую бутыль «Вдовы Клико», а в другой – большой меч. Оглядываясь, она спрашивает:

– А где Урсула?

– Не знаю, – отвечает Табита. В последний раз она видела Урсулу полтора часа назад, сразу же после возвращения домой. Тогда зазвонил телефон, Урсула побежала снимать трубку, а Табита поднялась к себе. – Думаю, она сейчас к нам присоединится.

Иезавель выставляет на стол шесть бокалов для шампанского.

– Ей лучше поспешить, а то мы тут «уговорим» бутылку без нее.

– А вы знаете, что Veuve переводится как «вдова»? – говорит Руби и проводит мечом вдоль шва бутылки до самого ее горлышка. – И вот эта самая вдова, мадам Клико, была первой женщиной, открывшей свой собственный дом шампанского. – Руби театрально взмахивает мечом и отрубает горлышко бутылки вместе с пробкой. Пробка вылетает из горлышка со скоростью метеора и, ударившись о потолок, с мягким стуком падает на пол.

– Ну чистый мальчик, – гоготнула Руби, когда из горлышка хлестнула пенистая струя, под которую Иезавель поспешно подносит фужеры.

Тэбби составила Виджет на жердочку и спустила Клепто на пол, чтобы он немного порезвился. Обычно ведьма не позволяет такого баловства, но обезьянка сыграла большую роль в успешном ограблении и заслужила, чтобы ей немного потрафили.

Все берут в руки бокалы, и Табита со смехом обращается к Руби:

– Пью за вдову Клико и за Тони, которые спасли наши задницы.

Сестры смыкают бокалы и хором восклицают:

– За Тони!

Руби смущенно краснеет и делает реверанс.

Усевшись за стол, женщины с полчаса смакуют детали ограбления, перебивая друг друга. Самый острый момент был, когда Квини, Тэбби и Джимми действительно подумали, что видят перед собой второго охранника. Все смеются в голос, вспоминая, как им пришлось выручать закованную в наручники Иезавель. Иезавель невозмутима, явно находясь под впечатлением самого прекрасного секса за всю свою жизнь.

– Вам не понять, – говорит она, хитро подмигивая. – Вам не понять, каково это – заниматься сексом в наручниках, да еще в самый разгар ограбления.

Иезавель говорит все это с такими смешными ужимками, что Квини только молча кивает и даже не злится.

Табита уже начинает волноваться – а куда пропала Урсула? Она подумывает подняться за ней, но Урсула уже вбегает в комнату, вся раскрасневшаяся.

– Ты где была? – говорит Руби и хлопает по дивану, предлагая подруге сесть рядом.

– Прилегла на минутку и заснула. Должно быть, сказался тяжелый день, – говорит Урсула, присаживаясь.

Чмокнув подругу в щечку и обняв ее одной рукой, Руби подает ей бокал шампанского.

– Жаль, что до полнолуния еще двадцать два дня, – говорит Табита. – Ты ведь только тогда сможешь прочитать свое заклинание, Руби. Небось не терпится?

Руби пожимает плечами.

– Я всю жизнь ждала. Что мне какие-то лишние три недели. – Она болезненно морщится. – Сегодняшнее заклинание было довольно сложным, и я потратила много сил на метаморфозу. Так или иначе мне нужно время, чтобы прийти в себя.

И, словно в подтверждение этих слов, лицо Руби замерцало как у перегорающей лампочки. На секунду черты ее стерлись, и вдруг оказалось, что перед ними сидит не женщина с розовой прической, а средних лет мужчина с каштановыми волосами.

Руби со вздохом передернула плечами:

– Через три недели с этой фигней будет покончено.

– А куда ты положила жезл? – спрашивает Квини. – Нельзя, чтобы он валялся где попало, тем более что среди нас прыгает этот мелкий воришка. – Она кинула быстрый взгляд на Клепто.

И тут Клепто как заорет! Обернувшись, все увидели, что капуцин пытался стянуть черпак из стерлингового серебра, но его лапа застряла внутри хрустального сосуда, где он хранился.

– Видали? – говорит Квини. – Этот паршивец скоро поднатореет, чтобы закладывать наше добро в ломбард.

Отпустив черпак, Клепто вытащил лапу и расстроенно заверещал.

– Не волнуйтесь, девочки, – со смехом говорит Руби. – Драгоценности и жезл я спрятала в месте, доступном только мне. Хочу быть уверена, что…

И тут зазвонил телефон.

Квини взглянула на свои часы:

– Почти одиннадцать. Кто б это мог быть?

Быстро поднявшись, Урсула отвечает на звонок:

– Добрый вечер. Поместье Муншайн. – Услышав чей-то голос на проводе, она нахмурилась. – Руби, это тебя. Магнус.

Просиявшая Руби бежит к телефону.

– Магнус, дорогой… – Но остальные слова замерли на ее устах, и чем дольше она слушает Магнуса, тем тревожней вскидываются ее брови. Кинув взгляд на Табиту, она говорит в трубку: – Мы сейчас приедем.

– Что случилось? – с тревогой спрашивает Урсула, но та быстро говорит Табите:

– Бери свой ветеринарский саквояж, и едем. Лошадям Магнуса требуется срочная помощь. – Она поворачивается к Квини: – Не отвезешь нас? Ты же знаешь, что Тэбби не любит летать.

– Да, конечно, – говорит Квини. – А что слу…

– Не думаю, что вам следует туда ехать, – бросает Урсула вослед Табите, которая уже подхватила Виджет и спешит на выход.

– Что? – недоуменно переспрашивает Руби. – О чем ты?

– У меня предчувствие. Если вы туда поедете, случится что-то ужасное. – Урсула уже стоит в дверях гостиной, преграждая сестрам дорогу.

– Ужасное действительно случится, если мы не поедем туда и не поможем рысакам Магнуса, – говорит Руби.

– Нет, это нечто более ужасное. Ты даже не можешь себе представить. – В голосе Урсулы звенят отчаянье и мольба. – Пожалуйста, останьтесь.

– Нам надо ехать!

– Нет! – Урсула буквально повисла на руке Руби.

Тэбби надоело это слушать, и она бежит наверх, в свою комнату. Поместив Клепто в большую клетку (пусть посидит пока тут, а потом она отпустит его в лес), Табита проверяет содержимое саквояжа: анестетики есть, хирургические игла и нить, антидоты, бронхолитики на месте. – Защелкнув саквояж, она бежит вниз.

Для Тэбби это были последние шестьдесят два вдоха и выдоха в стенах родного дома.

50

Тридцать три года назад. Вечер после ограбления

Тэбби устроилась на заднем сиденье «Кадиллака» с саквояжем на коленях. Квини дает по газам и задним ходом выезжает из гаража. Испуганно вскрикнув, Виджет так крепко вцепилась когтями в подплечник Тэбби, что немного порвала его.

Все так же задним ходом машина едет по темной подъездной дорожке, и Урсула кричит с заднего сиденья:

– Квини, фары!

С тихим рычаньем Квини включает фары, переключает передачу, резко выворачивает руль и набирает скорость на основной дороге.

– Ради бога, скорей, – умоляет Руби, что сидит рядом с Урсулой.

– Куда уж быстрее, – бурчит Квини и тем не менее прибавляет скорость.

Тэбби мысленно благодарит Богиню, что у кабриолета закрыт верх, иначе Виджет просто бы снесло воздушным потоком.

– А что конкретно случилось? – спрашивает она.

– Всем рысакам Магнуса одновременно стало плохо, он просто в шоке.

Тэбби сразу же мысленно исключает потомакскую лихорадку, поскольку рядом с домом Магнуса нет реки. Также маловероятен вирус герпеса – ведь в последнее время лошадей не возили ни на выставки, ни на соревнования. Магнус держал конюшню, рассылая по всему миру семя ушедших на покой призовых лошадей. Если б это были колики, они возможны у одной, ну у двух лошадей, но не у всех же разом. Тогда что это?

– Он не смог дозвониться до окружного ветеринара, – говорит Руби. – Зато знает, что к тебе всегда можно обратиться.

– Нам лучше вернуться домой, – повторяет Урсула. – Я знаю, что случится нечто ужасное.

– Ради пресвятой Богини, Урсула, помолчи! – восклицает Руби.

Машина несется по темным проселочным дорогам, а Тэбби сидит и думает, что, может, оно и к лучшему, что местный ветеринар недоступен. Этот Вернон Картрайт был полным идиотом. Тэбби доводилось вступать с ним в перепалку на некоторых конференциях, которые он удостаивал своим присутствием. Картрайт получил диплом пятьдесят лет назад и полагал, что знает предостаточно и ничему новому учиться не надо.

И вот уже машина свернула на земли Магнуса, выстреливая брызгами гравия из-под задних колес. Чтобы добраться до конюшни, нужно объехать хозяйский дом.

И вот они на месте. Женщины выскочили из машины, а Виджет полетела вперед, расправив крылья. Впереди всех бежит Руби в блестящем платье и туфлях на высоких каблуках, а следом за ней – Тэбби. Тэбби прекрасно видит, в каком Руби состоянии: из-за шока она перепревратилась в мужчину, а одежда на ней женская. Плевать, если б это случилось дома, но только не здесь.

Тэбби не помнит, чтобы Руби покидала дом в таком виде. Обычно, если ее магия ослабевала, она для выхода в люди тщательно гримировалась.

И тут этот ночной звонок, шок, и Руби забыла обо всем на свете, как и все остальные.

Руби несется как оглашенная, и Тэбби видит реакцию Квини с Урсулой: до них тоже дошло, что Руби не в порядке. На Урсуле просто лица нет – наверное, переживает за подругу.

Обычно Руби всегда рассказывала сестрам про своих ухажеров, но только не про Магнуса. Нет, она, конечно, говорила, какой он прекрасный, умный, добрый, но молчала о том, как развиваются их отношения.

Тэбби полагала, что между ними все очень серьезно, но сильно сомневалась, что Руби описала Магнусу свою ситуацию, ведь сестры договорились ради собственной безопасности молчать о том, что они ведьмы.

И теперь Магнусу предстояло узнать всю правду. Сейчас он увидит Руби в облике мужчины, как это с ней обычно бывает в момент эмоциональных потрясений, и никто не знает, как он отреагирует. Подумает, что его водили за нос и что у него были отношения не с женщиной, а с мужчиной.

Тэбби хочет позвать Руби и предупредить ее, защитить, но уже слишком поздно. Услышав голос Руби, Магнус уже вышел из конюшни. И Руби бежит к нему с распростертыми объятиями.

51

Тридцать три года назад. Вечер после ограбления

Словно в замедленной съемке Урсула видела, как Магнус с Руби бегут навстречу друг другу. И в этой странной временно́й петле с Урсулой произошло нечто непонятное. Мгновение раздробилось, занеся свой топор над реальностью, и тремя быстрыми ударами рассекло воздух подобно тому, как Урсула тасовала свои карты Таро, деля их на три стопки. И точно так же сейчас Урсула оказалось одновременно в трех разных измерениях.

Первая Урсула, вылетев из своего тела, поднялась над ночной землей, взирая с холодной, почти хирургической отстраненностью на ключевых персонажей разыгравшегося действа. И в этой ее ипостаси, всю жизнь изучавшей человеческую природу со всеми ее несуразными глупостями и страстями, мелкой завистью и упрямой гордыней, – этой Урсуле было просто интересно само развитие событий и то, как проявят себя их участники.

Вторая же Урсула содрогнулась от приближающейся логической развязки: вот-вот Магнус выплеснет свой гнев на человека, который выставил его на посмешище. И эта часть души Урсулы желала лишь одного – защитить Руби от унижения, которое ей предстояло пережить.

Рука второй Урсулы уже потянулась к волшебной палочке на тот случай, если Магнус вдруг проявит агрессию. А если так, то эта Урсула почтет за честь встать на защиту Руби. Она была готова доказать свою нерушимую любовь, и уж этот благородный жест, в отличие от многих других в прошлом, не может быть неправильно истолкован. Такая Урсула была готова к поединку, к моменту истины. Она не позволит Магнусу опорочить Руби ни единым словом, отвергнув саму ее сущность.

Но ведь была и третья Урсула – презираемая Урсула, которую игнорировали из года в год и воспринимали ее чувства как должное. И теперь она отчаянно желала, чтобы и Руби оказалась такой же осмеянной и презираемой, какой чувствовала себя Урсула на протяжении многих десятилетий, с того самого момента, когда впервые увидела Руби и полюбила ее душу всем сердцем.

И эта третья Урсула стояла тенью, пригвожденная к месту, желая лицезреть ужас и отвращение на лице Магнуса. Она хотела видеть, как он отвергнет Руби, и это раз и навсегда доказало бы, что никто и никогда не полюбит Руби так, как Урсула, что никто не поймет ее, как Урсула, и что никто, кроме нее, не достоин любви Руби.

И вот эта Урсула желала Руби пройти через огромную боль – в наказание за все, через что Урсуле пришлось пройти самой. Ей хотелось увидеть Руби надломленной, потому что она выбрала не того человека, тогда как достойный человек всегда находился рядом, на расстоянии вытянутой руки.

И вот все эти три Урсулы, пребывавшие в образовавшейся временно́й петле (одна – сторонний наблюдатель, вторая – преисполненная желания защитить, а третья – быть отмщенной), видели, как Магнус остановился, пораженный, раскрыв рот. И когда Руби попыталась броситься в его объятья, он остановил ее, удерживая на расстоянии.

И Урсула судорожно вздохнула, когда Магнус вдруг сказал:

– Руби, дорогая, что случилось? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я лишилась своих чар, – ответила, задыхаясь, Руби. – Это долгая история, я как раз собиралась тебе все рассказать, но сейчас не до этого. – И она махнула рукой, давая понять, что сейчас это неважно. – Так что с лошадьми?

И тут петля времени захлопнулась, и события понеслись с прежней скоростью, и три Урсулы слились в одну. И потрясенная Урсула глядела, как Магнус притянул к себе Руби и поцеловал ее в лоб. Он держал ее и не отпускал, словно она была для него самым близким существом на свете. И когда он на секунду повернул голову, Урсула вдруг увидела в его глазах абсолютную, чистую любовь. Чего, конечно, просто не могло быть, учитывая ее недавнее видение.

А потом Магнус повел их в конюшню, он был в отчаянии и нес какую-то околесицу, будто его рысаков отравили, и Тэбби торопливо раскрыла саквояж, чтобы вытащить оттуда антидоты. События закрутились в таком вихре, что Урсула почувствовала спазмы в животе. Она стояла в сторонке, пытаясь найти происходящему хоть какое-то объяснение, а Табита металась от одной лошади к другой, впрыскивая им в ноздри противоядия, разлитые в старинные флакончики из-под духов.

Урсула не помнит, сколько прошло времени, но изо рта лошадей перестала идти пена, и их расширенные от ужаса глаза постепенно успокаивались. Они больше не вставали на дыбы, а просто стояли, склонив головы к Табите, слушая сначала ее неистовый шепот, а затем – тихое воркование.

Наконец и Магнус успокоился – его лошади были вне опасности. Как всегда, Табита совершила чудо и спасла от смерти семь прекрасных рысаков.

Но Урсула так и не поняла – что именно случилось, почему все пошло не так, как она предполагала. С улицы Магнуса позвал чужой женский голос. Услышав его, Урсула мстительно возрадовалась, благодаря Богиню, что сейчас вся правда выйдет на поверхность и Руби узнает о предательстве Магнуса.

Убрав руку с плеча Табиты, он вышел из конюшни. И тут из темноты выступила высокая хрупкая женщина. Светлые крашеные волосы, строгая прическа боб, мужская бордовая туника.

– Дорогой, как дела? – спросила она Магнуса.

Тут к нему подошла Руби и взяла его за руку. Незнакомка вскинула голову, в глазах ее стоял немой вопрос.

Урсула вся задрожала, готовая вмешаться, успокоить Руби, которая вот-вот услышит ужасную правду про любимого человека.

– Все просто замечательно. – От переживаний голос Магнуса охрип. – Мы спасли всех лошадей, ни одна не погибла. – Затем он повернулся к Руби и вывел ее вперед. – Руби, это моя сестра-близнец Кэролин. Каро, а это моя невеста Руби.

Руби зарделась и смущенно огладила платье в блестках, словно облепленное тысячей светлячков. Затем она слегка поправила свои поредевшие рыжие волосы.

Каро была явно в смятении, но потом взяла себя в руки и улыбнулась. К своему ужасу, Урсула вдруг поняла, что улыбка эта была совершенно искренней, не было в этой женщине ни капли злобы или коварства.

– Руби, очень рада с вами познакомиться.

– Не думала, что наша встреча произойдет при таких обстоятельствах, – сказала Руби. – Я не всегда так ужасно выгляжу. – И она провела пальцем по щетине на подбородке.

– Ерунда, – просто сказала Кэролин. – Вы ослепительно прекрасны, как и описывал Магнус.

Женщины обнялись, а Урсула сделала шаг вперед, желая попросить у Магнуса разрешения сделать звонок. Но тут ночной воздух пронзила сирена – на какое-то мгновение Урсуле показалось, что этот горестный звук исходит из ее собственной гортани, ибо дух ее был сокрушен. Но сирена продолжала выть, приближаясь, и горечь обуяла Урсулу.

52

Тридцать три года назад. Ночь после ограбления

Тэбби тяжело дышала. Ведь пока семь лошадей неиствовали, грозясь растоптать ее, ей пришлось обуздывать их без помощи упряжи. Она приложила не только неимоверные силы, но и все свои навыки общения с животными, чтобы усмирить их, понять суть проблемы и принять решение, какое из противоядий Айви следует применить.

В этом ей здорово помогла Виджет: эта молоденькая ворона постоянно кружила над нею, создавая триангуляционную эхолокацию, поддерживающую магическую силу хозяйки. Табита гордилась своей птицей – во время всей этой суматохи та интуитивно оказывалась в нужном для Табиты месте.

Тэбби согнулась, упершись руками в колени. Слава богу, все обошлось. Она поочередно вкачивала силы в лошадей, чувствуя, как они успокаиваются, как выравнивается их дыхание, как утихает в их крови болезненный жар. Противоядие подействовало, их больше не мучила боль в животе.

Убедившись, что теперь с ними все будет хорошо, Тэбби попыталась внедриться в их нейронные связи, прося разрешения на доступ к их воспоминаниям. Шесть рысаков мгновенно заблокировали ее, и Табита уважительно отступила. И только один жеребец, из уважения к Табите, разрешил посмотреть свои воспоминания.

В открывшемся окне недавних событий Тэбби увидела Барта-младшего, сына Бартоломью Гедни: вот он крадется по конюшне, останавливаясь возле каждого денника. И каждой лошади он протягивал по красному яблоку, наполированному до такого же блеска, что и его собственные кожаные туфли.

Кто бы мог сомневаться, – мрачно подумала Табита.

Это только в сказках детей пугают ведьмами в облике старушек, которые якобы из добрых побуждений пытаются угостить вас каким-нибудь отравленным фруктом. Но в реальной жизни так поступают плохие дяди в костюмах, и они даже никем не притворяются – настолько они уверены, что их никто не поймает.

Вот же негодяй, – подумала Табита. – Так вот как они поступают с теми, кто отказывается продать им свою землю. – Табита хотела было позвать Квини, чтобы поделиться своим открытием, но голова так раскалывалась, что не было сил озвучивать свое видение.

Тэбби так и стояла, согнувшись, с закрытыми глазами, чувствуя, словно в полусне, как рука Магнуса ложится ей на плечо и как он шепчет ей слова благодарности. Затем он отошел, в стороне завязались какие-то разговоры, вокруг стояла радостная шумиха, а потом вдруг послышалось завывание, усиливаясь с каждой секундой.

Тэбби была настолько измотана, что даже не могла понять – исходит ли этот звук извне или она слышит его внутри своей головы. Уж лучше второе, чтобы снова не испугать бедных лошадей. Наконец, Табита почувствовала их нарастающую тревогу, поняла, что звук исходит извне, и только тогда открыла глаза и выпрямилась.

Виджет, примостившаяся на стропилах, вспорхнула и опустилась на плечо Табиты. Птица нервно подрагивала, утомившись не меньше своей хозяйки. Тут звук сирены оборвался, захлопали двери автомобилей, послышались неразборчивые крики. Тьму прорезал свет, окрасив место действия сюрреалистическими сине-красными вспышками.

Тэбби двинулась на шум, двигаясь как сомнамбула, входящая в чей-то чужой сон. Платье Руби переливалось словно дискотечный шар, цветные искры света летали в воздухе точно свадебные конфетти. И Табите подумалось, что и впрямь скоро свадьба – их Руби первой выйдет замуж. И эта мысль заставила ее улыбнуться, потому что так и должно было случиться, и именно с Руби.

– Руки вверх!

От этих слов Тэбби чуть не расхохоталась в голос. Пятьдесят лет такого не было, и вдруг тебе велят поднять руки, да еще три раза подряд за один день.

Поскольку в дверях понабилось людей, Тэбби не могла видеть, кто выкрикнул эту команду по громкоговорителю. Но даже если б в дверях никого и не было, она все равно ничего не разглядела бы, потому что в ее глаза с расширенными зрачками хлестал свет фар, ослепляя ее, тыкая лучами в раскалывающийся от боли мозг.

Словно завороженная, Тэбби видела, как пять силуэтов в дверях дружно подняли руки. В мареве света эти руки и отходящие от них пальцы колыхались словно актинии – да, она их изучала десять лет назад, совершая ночные погружения в море на Большом Барьерном Рифе [92].

И тут она вспомнила про рослого австралийца Шейна, морского биолога. Табита познакомилась с ним в то время и влюбилась по уши. Всякий раз, думая о нем, она испытывала тоску, но Тэбби давно свыклась с этим чувством, неотъемлемым как ваша тень. Но почему-то именно сейчас тоска эта ощущалась ею особенно остро. И Тэбби вдруг поняла, что с нее хватит.

Она вдруг поняла, что обязательно поедет в Австралию и узнает, как поживает Шейн. И если он до сих пор свободен и не забыл ее, она больше не станет отталкивать его. На этот раз она позволит поцеловать себя – она даже станет умолять его об этом, обняв его, такого большого, широкоплечего. Да, пусть он шепчет ей на ушко всякие ласковые слова на своем смешном наречии, потому что Тэбби вдруг всем своим существом осознала, насколько скоротечна жизнь – для вселенной просто миг.

И вот с таким мысленным решением Тэбби прошла мимо Магнуса с Руби, что стояли слева, мимо Квини с Урсулой по правую сторону и мимо какой-то вообще незнакомой женщины. Приложив ладонь ко лбу козырьком и отгораживаясь от света, Тэбби, кажется, увидела (что за чушь?) шестерых полицейских, наставивших на них оружие.

И тут до нее дошло. Полиция уже прознала про ограбление. Должно быть, их подвела выходка Клепто, и теперь их всех арестуют. Только нет, погодите, тут что-то не так: полицейские целились в Магнуса, выкрикивая его имя, требуя, чтобы он отошел от женщин, сделав несколько шагов вперед.

Но это же глупость какая-то, Магнус тут ни при чем, нужно срочно сказать об этом полиции.

Но когда Магнус двинулся в сторону полицейских, Руби вытащила волшебную палочку и направила ее на Магнуса, должно быть, создавая невидимый щит. Табита сделала еще один шаг и тоже потянулась к своей волшебной палочке, одновременно призывая полицейских опустить оружие и не целиться в невиновного человека.

Первая выпущенная в нее пуля вызвала удивление – что за наглость! Пуля просвистела мимо уха, и сам факт, что кто-то ее выпустил, воспринимался как чудовищная ошибка, результат случайного выстрела.

Но вторая и третья пули подтвердили намерение первой, теперь смысл был ясен. А четвертая пуля угодила Тэбби прямо в сердце. Нет, тут не могло быть никакого недопонимания.

И Табита упала, как бывало только в детстве, когда она летела в траву, запрокинув голову к небу и раскинув руки – беззаботный детский поступок, когда ты полностью доверяешься земному притяжению, его верховенству над твоим телом. И когда сейчас она обрушилась на гравий, у нее перехватило дыхание, и грудину прожгла боль, наверное, подобная той, от которой она совсем недавно освободила лошадей.

Табита повернула голову налево и увидела, что весь мир накренился, сдвинувшись со своей оси. Волшебная палочка Руби выстреливала зеленым светом, чем-то напоминая оружие полицейских. И тут Магнус рванул к Руби и накрыл ее своим телом.

Тэбби заморгала, взгляд ее затуманивался. Когда она снова открыла глаза, то увидела неподалеку бесформенную человеческую кучу, много рук и много ног. Тэбби снова заморгала, чтобы разогнать туман. Теперь она поняла, что на земле лежит Магнус, а под ним Руби. На спине его расползалось чудовищное красное пятно, и его кровь стекала на платье Руби.

Повернув голову направо, Тэбби видела, как незнакомка упала на колени, обхватив голову руками, и она кричала что-то нечленораздельное, и то был крик животного ужаса. Урсула, низко пригнувшись, направляла свою волшебную палочку куда-то мимо Тэбби, бормоча заклинание. Судя по зеленым искрам, она тоже хотела создать защитное поле, как до этого пыталась сделать Руби.

Урсула немного выпрямилась и, подняв волшебную палочку к небу, прокричала: Гравис перикулумис [93]! Это был знак тревоги, о котором объявлялось всему сестринству.

И пока волшебная палочка Урсулы извергала серебристо-красные искры, Табита чувствовала время как неумолимое убывание песчинок в песочных часах.

А потом Тэбби уловила краем глаза какое-то движение – это уже была Квини, она пыталась подползти к ней поближе. Но когда прозвучала тревога, она замерла, парализованная страхом, и это было странно, потому что никогда прежде Тэбби не видела у Квини такого выражения лица. Ну разве не удивительно? Знаешь человека всю жизнь, и вдруг он удивляет тебя до крайности.

Тэбби подняла глаза к небу, но вместо звезд увидела луну, точнее – лицо Квини. Она что-то кричала, но Тэбби ее не слышала, да и неважно. Слова можно было разобрать через соленый вкус слез Квини, что падали на губы Тэбби, лишая их сухости.

А потом случилось и вовсе непонятное.

Квини вдруг отпрянула, потому что на нее спикировала Виджет. А потом птица уже сидела на груди Тэбби, прижавшись своей маленькой черной головкой к тому самому месту, где было больней всего. Жгучая боль начала стихать, и тьма превратилась в сияющее белое пространство.

Увиденное Табитой в последние мгновения своей жизни было то, о чем она никогда не позволяла себе вспоминать – ту ночь, когда ее родители были убиты одним из экзотических животных, которых всю жизнь они мучили и эксплуатировали, наживаясь на их контрабанде.

Кто его знает, была ли то насмешка судьбы или карма, но у этих двух ужасных людей родился ребенок, способный глубоко чувствовать боль животных и оттого страдавший вместе с ними от несправедливости, что творили ее собственные родители.

Маленькая Табита была столь же беспомощна, как и сотни этих несчастных существ, что проходили на черном рынке через руки ее родителей. Уход за зверями был ненадлежащий, с ними плохо обращались, поддерживая в них жизнь лишь ради перепродажи по наиболее высокой цене.

Следует ли говорить, насколько Табита была рада, когда однажды ночью бенгальская тигрица, привезенная из Индии, вырвалась из клетки, за которой поручили присматривать ей, восьмилетней девочке. Тигрица жестоко расправилась с ее родителями, но цена была справедлива: две человеческие жизни в обмен на сотни спасенных животных.

Выпустив зверей из клеток, Табита взяла яйцо фальчизарда и пошла вослед за тигрицей. Они шли и шли, преодолев много миль, шли туда, где, как обещала тигрица, Табита будет в безопасности. Именно во время этого путешествия девочка решила посвятить свою жизнь заботе о животных, чтобы каждый ее вздох стал искуплением за родительское зло, которому не было прощения.

Жестокость той ночи лишила Тэбби дара речи на целых два года. Да и какой смысл в словах, если она была готова без конца повторять лишь только одно: простите меня, простите, простите. То был плач о животных, которых она не смогла защитить. Да и какое право голоса она могла иметь, не защитив бессловесных?

Когда Тэбби испускала последний вздох, ворона склонилась над ней (ее блестящие черные бусинки глаз походили на двух галактик-близнецов) и просипела: «Ты столько лет была нашим голосом, а теперь я буду твоим».

Наконец-то малышке Виджет было что сказать.

Гримуар поместья Муншайн

Глистогонное и тоник для фальчизарда. Рецепт от Табиты

Ингредиенты:

½ чашки гвоздичных головок

1 чашка порошка семян аниса

1 чашка молотой скорлупы черного ореха

1 чашка порошка кайенского перца

1 чашка порошка корицы

1 чашка измельченного чеснока

1 чашка порошка имбирного корня

1 чашка порошка семян горчицы

1 чашка порошка семян подорожника блошного

1 чашка порошка листьев розмарина

2 чашки листьев шалфея

2 чашки листьев тимьяна

2 чашки полыни

1 галлон мочи единорога

Утварь:

Большой котел

Способ приготовления:

Смешайте все ингредиенты в большом котле и доведите до кипения. Убавьте огонь, поддерживая кипение ровно столько времени, сколько потребуется для прочтения «Тельмы» Мари Корелли [94]. Храните в прохладном темном месте. Давать фальчизардам в течение 7 дней, утром и вечером, по мере необходимости повторяя курс каждые 6‒8 недель.

Держите под рукой аптечку, так как фальчизардам не понравится вкус отвара, и они могут выразить свое недовольство.

Не давать другим животным и людям.

53

Суббота, 30 октября Вечер. Осталось двадцать восемь часов

К тому времени, когда Виджет закончила пересказ воспоминаний Тэбби (с небольшими дополнениями от Урсулы и Квини), голос ее совершенно осип. Рассказ длился полчаса – в жизни своей ворона не говорила так долго.

Все ошеломленно притихли, а потом Квини спросила:

– Значит, лошадей отравил отец Брэда – Барт Гедни-младший?

Тэбби с удивлением кивает:

– Я только сегодня и вспомнила. – То есть это не она сказала, а Виджет, конечно.

– Каков сукин сын, – возмущенно говорит Квини. – Вот уже третье поколение эти Гедни не дают нам покоя. Они настолько хотят заполучить нашу землю и землю наших соседей, что ради этого готовы на убийство и террор. – Это Квини только еще разогревается и намерена продолжить свою тираду, как взгляд ее падает на Руби, и она осекается.

По лицу Руби текут слезы, она что-то бормочет и раскачивается вперед-назад, обхватив себя руками и поскуливая:

– О, мой дорогой Магнус, мой любимый Магнус. – От расстройства Руби начинает икать, вздрагивая всем своим тщедушным телом.

И тут Урсула понимает, что сил ее больше нет. Тридцать лет она держала в себе эту вину, отравляясь ее ядом, даже не догадываясь, что если в себе долго держать это чудовище, оно начинает пожирать тебя изнутри.

Руби была потеряна для Урсулы сразу же после ее ареста, а Урсула-то надеялась, что они снова будут вместе, когда срок заключения истечет.

Но Руби никогда не выйдет из тюрьмы. Домой вернулся кто-то совсем другой, но только не Руби, которую она так ждала. Та, другая, Руби сгинула внутри себя словно в лабиринте, из которого она вряд ли найдет выход.

Возможно, правда станет тем самым факелом, что осветит ей путь обратно. Ведь если Руби потерялась, вывести ее из тьмы смогут только сестры. Ведь они и есть хранилище всех ее воспоминаний, картографы, составившие подробную карту ландшафта ее души. Если Руби забыла, кто она такая, потеряв собственную суть, то сестры смогут восстановить ее через свои воспоминания, проделав всю работу за нее.

Ведьмы жили вместе более семи десятков лет и все знали друг о друге, воспринимали как свои собственные сердечные горести сестер, победы и поражения, радость и разочарование. Они препирались и хитрили, извинялись и шли на компромиссы, умоляли и прощали.

Поэтому сейчас надо вспомнить вместе все, что было, даже самые позорные страницы их жизни. Да, и особенно, и именно их.

Потому что час расплаты все равно придет, разве нет? Будь то при жизни или потом, все совершенное нами добро будет поставлено на чашу весов против сотворенного нами зла. И под этим будет подведена черта. Как говорится, покажите ваши ручки, раскройте ваши карты.

Урсула готова к этому моменту истины и сожалеет лишь о том, что слишком долго хранила все в тайне.

Судорожно вздохнув, она тихо шепчет:

– Это я виновата. Это из-за меня погибли Тэбби с Магнусом.

Все остолбенело смотрят на Урсулу, никто не ожидал ничего подобного.

Первой в себя приходит Айви:

– Ты о чем вообще? – Видя, что Урсула не шутит, Айви в ужасе спрашивает: – Что ты такого натворила, Урсула?

И если Урсула с трудом выдавила из себя признание, остальное далось легче. Набрав в легкие побольше воздуха, она начинает рассказывать:

– На юбилее Табиты я гадала Магнусу по руке и увидела, что он сделал ей предложение.

Все ахают и смотрят на Руби. Но вдруг понимают, что, возможно, она не в состоянии ничего подтвердить, и снова поворачиваются к Урсуле.

Но, как ни удивительно, Руби вдруг говорит:

– Да, и я согласилась. Мы были обручены. Просто я не стала объявлять об этом на празднике Табиты.

И Урсула продолжает свой рассказ. Про то, как они вернулись домой после ограбления, а потом позвонил Магнус и попросил к телефону Руби. Те краткие минуты, что Урсула говорила с ним, она мысленно увидела, что прямо сейчас рядом с ним находится какая-то другая женщина, должно быть, его любовница! От такой наглости у Урсулы перехватило дыхание.

– Ну откуда я знала, что это его сестра? – умоляюще говорит Урсула, заглядывая сестрам в глаза. – Я подумала тогда: надо же, крутит с кем-то шашни и при этом еще звонит Руби.

Квини закрывает глаза, словно собирается предаться молитве или медитации. Пурпурный браслет на ее запястье с каждым часом мерцает все ярче, становясь все горячее. Айви молча качает головой, отказываясь верить услышанному. Иезавель сидит и не шевелится, словно впав в ступор. Табита внимательно слушает, как будто к ней приходит осознание. Виджет переминается с ноги на ногу, а Персефона глядит на Урсулу, одновременно дергая себя за светлый локон и поглаживая собачку.

И даже дом, он тоже слушает, Урсула чувствует это. Дом навострил уши, перестав скрипеть и постанывать.

– Я не хотела, чтобы Руби выскочила за негодяя, – говорит Урсула, умоляя, чтобы ее поняли. – Я не могла допустить, чтобы ей разбили сердце. Пусть уж лучше останется с нами, в родном доме.

Тут, кажется, до Квини начинает кое-что доходить.

– Там было три ожерелья, – говорит она, открыв глаза и задумчиво кивая в такт собственным словам. – Когда мы вернулись домой и обнаружили, что за проделку совершил Клепто, я видела три ожерелья. Но потом, когда Руби сложила все в сумку, чтобы спрятать, там уже было только два ожерелья. Я думала, на днях Руби все перепутала, но нет. Значит, третье ожерелье забрала ты?

– И подкинула его в дом Магнуса, а потом позвонила копам, чтобы свалить на него ограбление музея, – прокаркала Виджет.

Урсула вспыхивает от такой прямолинейности. Когда о тебе говорят безо всяких оправданий, не считаясь с твоими мотивами – это все равно что оказаться трупом, который рвут на части стервятники. И спрятаться уже некуда.

– Пока вы готовились отпраздновать ограбление, – говорит Урсула, – я слетала в дом Магнуса и прокралась внутрь. Ни Магнус, ни его предполагаемая любовница меня даже не заметили. Я засунула ожерелье в укромное место, вернулась домой и сделала анонимный звонок в полицию. Поэтому я и опоздала на наш праздник.

Иезавель со стоном закрывает уши, словно ребенок, не желающий слушать на ночь страшные сказки. Руби сидит недвижно как статуя, ее лицо словно окаменело, и теперь Урсула обращается именно к ней:

– Я думала – ну арестуют Магнуса, посадят в тюрьму на несколько месяцев, не более того. Руби, я просто хотела наказать его за то, что он с тобой сотворил. Я не хотела такого исхода.

– Поэтому ты и говорила нам о дурных предчувствиях, не хотела, чтобы мы ехали к Магнусу, – говорит Квини. – Ты знала, что в любой момент к нему нагрянут полицейские.

– Откуда мне было знать, что Барт Гедни-младший тоже предложил Магнусу купить его землю, а потом, когда ему отказали, из мести решил отравить его лошадей? Я пыталась вас остановить. – Голос Урсулы звучит до того плаксиво, что и самой противно. – Я вас уговаривала, молила, но вы и слушать не хотели.

– То есть ты хотела разоблачить Магнуса как вруна, но та женщина оказалась его сестрой, – говорит Айви. – И при этом ты ничего не сделала, чтобы исправить свою ошибку.

– Это неправда! – возражает Урсула. – Я собиралась снова сделать анонимный звонок в полицию и сказать, что ошиблась, но они уже были в пути, вы же слышали сирены. – Урсула сокрушенно качает головой, каждое произнесенное ею слово сейчас кажется тяжелее камня. – Я не могла предвидеть, что Руби с Тэбби вытащат свои волшебные палочки и что полиция примет их за пистолеты.

– Ну да, ну да, – ехидно замечает Квини. – Куда тебе, белой, понять, что станется с чернокожей ведьмой, размахивающей волшебной палочкой. Заметь, что они обе это сделали, но убили именно Табиту.

Урсула болезненно морщится.

– Я старалась создать защитные поля, чтобы никто из них не пострадал.

– Нет, ты выставила только одно защитное поле – для Руби, – гортанно произносит Виджет.

– Невозможно за один раз сгенерировать сразу два поля или больше, – протестует Урсула. – К тому же тебя уже убили, Тэбби, и тебя поздно было спасать. Я пыталась хотя бы уменьшить количество жертв.

Эта фраза тяжело повисла в воздухе, и все прекрасно понимают, что Урсула врет. Даже если бы Тэбби еще не подстрелили, Урсула все равно первой спасала бы Руби.

– Кстати, – продолжает рассуждать Квини. – Ведь копы ничего не нашли в доме Магнуса. Они обвинили Руби в сговоре с ним и сказали, что они оба стреляли в них, как Бонни и Клайд. – Квини поворачивается к Персефоне, чтобы объяснить смысл сказанного: – Таблоиды потом понаписали всякой дряни вроде той статьи, что видела ты. Будто Руби убила Магнуса, Тэбби и полицейского, хотя на самом деле стрелял только полицейский, убив Тэбби с Магнусом. – Квини снова поворачивается к Урсуле: – Но никто не написал про ожерелье или про ограбление. То есть ожерелье у Магнуса не нашли.

Пока Урсула открывает рот, чтобы ответить, Айви сама складывает недостающие кусочки пазла:

– Во время всей этой суматохи с арестом и «скорыми» и пока мы с Иезавелью добирались до вас, услышав твой сигнал тревоги, ты прошмыгнула в дом и забрала ожерелье, разве не так?

Урсула до боли сжимает руки:

– Я не хотела, чтобы на суде у них были какие-то улики против Руби.

– Только, пытаясь защитить Магнуса, она случайно убила офицера полиции. – Квини говорит медленно и с расстановкой – так объясняют очевидное ребенку. – Неважно, что они нашли или не нашли. Она уже натворила дел на большой тюремный срок.

И тут в разговор вмешивается Иезавель:

– Так вот откуда у тебя эти пятьдесят тысяч, Урсула. Ты продала ожерелье. – Иезавель сокрушенно качает головой. – Это были вовсе не твои сбережения. Ты пыталась загладить свою вину омытыми кровью деньгами.

Урсула все время пыталась убедить себя, что действовала исключительно из лучших побуждений и что просто хотела спасти Руби. Но ведь на самом деле она думала только о себе. Действовала на эмоциях, съедаемая ревностью, и к чему это привело? В результате она погубила любимую сестру и ее жениха.

Этому нет оправдания. Наверное, такое невозможно простить.

В комнате стоит гнетущая тишина, до Урсулы, кажется, еще не дошло, что это значит. Она поворачивается к Руби:

– Руби, я…

Но Руби отсутствует что в сегодняшнем дне, что во вчерашнем. Ее пустые глаза смотрят в реальность, где, как понимает Урсула, ей самой больше нет места. И как знать – благо это или проклятие, когда человек, который может даровать тебе прощение, на самом деле не в состоянии этого сделать.

Урсула поворачивается к Тэбби. Ей хочется от всего сердца извиниться за все, что она натворила. Слишком запоздалое извинение, и этого недостаточно, но ведь не зря говорится – лучше поздно, чем никогда.

Поздно, по крайней мере, означает расплату за содеянное. Человек взглянет в темные глубины своего подсознания, где прячется его внутренний монстр, но он больше не станет отворачиваться как ребенок в надежде, что монстр уйдет. Нет, вместо этого он взглянет этому монстру в глаза, бросив ему вызов.

Не дав Урсуле сказать и слова, Тэбби вскидывает руку, а Виджет каркает:

– Я не желаю этого слушать.

И вот так, одна за одной, сестры поднимаются со своих мест и уходят из библиотеки, даже не оглядываясь на Урсулу. Иезавель помогает Руби подняться и уводит ее подальше от иуды, что спланировал столь коварное предательство. Виджет летит впереди Табиты, словно связанная с ней невидимой пуповиной.

В душе Урсулы завывает арктическая вьюга. Если б им всем не грозила потеря дома и жизнь текла как прежде, еще можно было бы рассчитывать на прощение сестер. Но сейчас… Они даже не захотят забрать ее с собой.

В комнате остается лишь Персефона – то ли из вежливости, то ли еще по какой-то другой причине. Наконец, белокурая девочка подходит к ней, и Урсула внутренне сжимается, ожидая вполне заслуженных нападок.

Но Персефона становится на цыпочки, крепко обнимает Урсулу, а затем тоже уходит, следом за ней семенит ее собачка.

Дом издает вздох разочарования. Никогда прежде Урсула не чувствовала себя такой одинокой.

54

Воскресенье, 31 октября Вечер. Осталось семь часов

Последний день в родном доме. После полуночи сестры перестанут владеть им, а завтра в девять утра приедет кран со стрелой и чугунным шаром. Но больше всего Квини убивает тот факт, что сестры проводят последние часы порознь, разойдясь по своим комнатам, словно борцы после кровавой схватки.

После чудовищного откровения Урсулы в доме горьким смогом повисла эмоциональная дымка. Квини думает о том, что надо бы созвать собрание, ведь сегодня канун Дня Всех Святых. В эту ночь магия особенно сильна, и ведьмы должны пойти в лес и провести все надлежащие ритуалы, вознеся хвалу Богине.

Но после некоторых размышлений она отметает эту мысль. Всем требуется время, чтобы зализать раны – Квини знает это, глядя на поведение животных Тэбби. Выдергивать сестер из дома и вести их в лес, который относится к ним все более враждебно и где без Табиты животные совсем одичали? Нет, это слишком жестоко. К тому же придется идти без Тэбби, хотя именно она так истосковалась по лесу. Пусть сестры сейчас порознь, но по крайней мере под одной крышей, и в этом есть хоть какое-то утешение.

Из дома уже вывезли все основное, и по комнатам гуляют сквозняки. Ранее днем Квини с Айви лично руководили упаковкой самых дорогих сердцу вещей, и с помощью магии все имущество уместилось в крошечный фургончик.

Квини бродит по коридорам, от комнаты к комнате, словно одинокий часовой, который должен убедиться, что все в порядке, шаги ее звучат гулко и потусторонне. В пустом доме в глаза бросается обилие пыли и паутины, что сестры пропустили во время генеральной уборки перед приездом Руби. На голых стенах – разводы от влаги, плесень, выгоревшие обои и прогоны истертой деревянной обшивки. А еще много выбоин и царапин – боевые шрамы, оставшиеся от времен, предшествующих созданию сестринства.

– Прости, старушка, – бормочет Квини, проводя ладонью по коридорной стене на третьем этаже. – Ты заслужила лучшей доли.

Квини не стала зажигать настенных светильников – это жест милосердия, ибо Квини не хочет, чтобы в свою последнюю ночь дом имел совсем уж неприглядный вид. Но вопреки ее добрым помыслам, пульсирующий на руке браслет с каждой минутой горит все ярче и жарче. Он начал прожигать ей кожу, ставя клеймо напоминания, что она продала душу дьяволу.

И что дьявол придет за ней через пять часов.

Квини полагала, что будет сильнее переживать по этому поводу. Должно быть, все дело в возрасте. Когда ты молод, кажется, что смерти нет. Даже удивительно, что Квини дожила до стольких лет, учитывая ее склонность к изобретательству, из-за чего многие ее приборы постоянно взрываются. Определенно, с долголетием ей повезло больше, чем собственным родителям.

Смертникам обычно подают последнюю трапезу, чтобы как-то заесть-запить горесть и сожаление. Но Квини мало о чем сожалеет. Разве что хотелось бы сохранить дом для сестер, а в остальном она бы ничего не стала менять в своей жизни. Так что в последние часы она не станет сверяться со списком дел, а постарается сплотить сестер. Это все, чего она желает. Да, и еще надо спасти Персефону.

Квини останавливается возле дверей Иезавель, ожидая услышать, что в комнате опять занимаются бурной любовью – так было в предыдущую ночь, когда Иезавель тайком привела в дом какого-то молодого жеребца. Ведь именно так она выпускает пар – занимаясь сексом или колотя вещи. (Впрочем, разве это не одно и то же – когда в стену летит тарелка или когда два тела бьются друг о друга?)

Но Квини слышит голоса Иезавель и Руби: они тихо воркуют о чем-то. Квини улыбается: по крайней мере, хотя бы две сестры находятся вместе, и Иезавель получает пищу для души, а не для плоти.

Дойдя до комнаты Урсулы, Квини хочет повернуть обратно. В ней все еще бушуют эмоции – боль и ярость, скорбь и ужас. Сейчас ей хочется прогнать Урсулу, объявить, что она больше не является частью сестринства.

Но ведь это будет предательством.

Семья остается семьей, даже если чей-то поступок вызывает у тебя недоумение. Семья – это узы, которых не разрубить, даже если порой рука тянется к бензопиле.

Кроме того, разве Квини не знала, что придет время неизбежной расплаты? Ибо ярость уязвленной женщины подобна аду, и, обезумев от ревности, такая женщина способна посеять хаос. Тут Квини полностью солидарна с Айви: любовь делает нас непредсказуемыми и опасными.

Поэтому Квини прикладывает ухо к двери, прислушиваясь. Она не знает, что сейчас услышит: может, плач, может, звуки неприкаянных шагов из угла в угол или шелест раскладываемых карт. Квини отшатывается, потому что из граммофона вдруг вырываются звуки песни. Должно быть, Урсула распаковала граммофон и принесла его обратно. Песня эта – «Лгать грешно» в исполнении Фэтса Уоллера, именно ее проигрывала Урсула, чтобы развеселить вновь прибывшую сестру Руби, и та могла перепревратиться в девочку.

Вот уж и впрямь злая ирония судьбы. Разве эта песня не стала тогда предупреждением о грядущих событиях? Воистину у вселенной все неплохо с черным юмором.

Квини доходит до конца левого крыла и спускается на второй этаж. Она знает, что нет смысла заходить в комнату Айви, где она наколдовала проросшее сквозь дом дерево, а на дереве том – кровать. Айви сейчас, конечно же, в оранжерее, прощается со своими растениями – ведь мало кого из них она сможет забрать с собой.

Айви упаковала столько семян и побегов, сколько могла себе позволить, твердо намереваясь создать новую оранжерею при доме, что нашла для них Персефона. Но Квини прекрасно понимает, в каком настроении пребывает сейчас Айви. Мало того, что ей придется расстаться с растениями, с которыми она провела всю жизнь, все они утром будут уничтожены вместе с домом.

Сейчас Квини не в силах видеть страданий Айви. Ведь именно из-за ее нерасторопности сестра лишится растений, которые для нее как дети. Поэтому Квини проходит мимо оранжереи, даже не заглядывая туда. По парадной лестнице она спускается в библиотеку, ей нужно переговорить с Тэбби.

Тэбби сидит, прижавшись лбом к Виджет, словно желая ощутить ее физически. Для Квини это душераздирающее зрелище, и она с ужасом обнаруживает, что из глаз ее потекли слезы.

Это какое-то безобразие! Она не просила глаза плакать. Квини пытается взять себя в руки, считая, что не имеет права на слезы. Да она просто терпеть не может, когда люди начинают себя жалеть, особенно когда обрушили на себя разные несчастья. Такие, как она, скорее являются виновниками собственных страданий, а не жертвами.

Ее самобичевания прерывает сиплый голос Виджет:

– Заходи, Квини.

Квини входит в библиотеку и усаживается напротив Тэбби. Странное ощущение: большинство книг и свитков уже увез фургончик, и библиотека теперь как старушка, лишившаяся почти всех своих зубов.

– Что ты хотела? – спрашивает Виджет, склонив голову набок.

– Я хотела сказать, что сейчас отправлюсь в лабораторию, попробую поколдовать над одним устройством, с помощью которого мы сможем забрать тебя с собой, – объясняет Квини. – Идею подсказала мне Персефона. Оказывается, есть такой сериал «Охотники за привидениями», и там герои пользуются прибором под названием «протонный ранец». – Квини улыбается, стараясь не давать ложных надежд, но при этом давая понять Тэбби, что она делает все ради ее спасения и сохранения сестринства. – Потом спустишься, чтобы я его опробовала его на тебе?

– Я очень ценю это, но не надо, – каркает Виджет.

– Как? – восклицает Квини. – Почему?

– Я больше не могу находиться в заточении, Квини. Я не знаю, почему я застряла тут и что меня удерживает, но я хочу, чтобы что-то уже свершилось, – продолжает переводить Виджет. – Если вдруг стены дома рухнут, то, возможно, меня отпустят.

Отпустят? Но куда? – думает Квини. – А что если ничего не выйдет, и ты просто окажешься под завалами? Или того хуже – навеки окажешься прикованной к «Мужской Вселенной»?

Но ничего из этого, разумеется, Квини не станет озвучивать. Чтобы как-то скрыть свои сомнения, она говорит:

– Возможно, в твоем путешествии у тебя появится компаньон.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Виджет.

И тогда Квини рассказывает про Харона, про цену, которую он запросил из-за невозможности получить хекканский жезл Исиды, и что она хочет предложить ему себя вместо Персефоны.

– Я понимаю, что ему нужно юное создание, но за мной стоит многолетний опыт магической практики. Если я отдам его по собственной воле, он получит огромное могущество, нежели если бы отобрал его силой. – Горько вздохнув, она прибавляет: – Еще я хочу предложить ему гримуар поместья Муншайн.

Эта книга – самое ценное, что есть у сестер, и никакой колдун или колдунья не в силах выкрасть его. Здесь требуется исключительно добрая воля. Конечно, это станет огромной потерей для сестер, но, с другой стороны, ни у кого из них нет дочерей, которые могли бы унаследовать гримуар. И после их смерти он просто превратится в ненужную вещь. Скорее всего какой-нибудь бездумный риэлтор выбросит его на помойку, чтобы освободить ферму под новых арендаторов.

– Поэтому я очень надеюсь, что гримуар подсластит мою сделку с Хароном, – заключает Квини.

Сейчас у нее единственный повод для радости: Персефона находится в безопасности, рядом со своим отцом. Паромщик не может забрать ее из собственного дома: для совершения обмена ровно в полночь она должна оказаться с ведьмами. Нет, конечно, Харон может попробовать забрать Персефону из ее дома, но это слишком сложно, так как для этого ему придется явить себя внешнему миру. Поэтому Квини очень рассчитывает, что, не обнаружив в поместье девочки, Харон примет ее контрпредложение.

– Если ты отдашь душу Харону, – говорит Виджет, – то ты не последуешь за мной. Твоя душа уйдет с ним и будет творить для него темную магию.

– Знаю, – тихо говорит Квини. Только бы не думать об этом, иначе она не справится.

Из фойе доносится какой-то скрип. Квини хочет сходить и посмотреть, что там, но Виджет говорит:

– Все никак не идут из головы слова Руби про огонь, в котором лежат сокровища.

– Я тоже постоянно думаю об этом, – хмуро отвечает Квини. Ее бесит неспособность разгадать эта загадку. Это как пытаться расчесать болячку, до которой не дотянуться. – Мы проверили где только можно.

– Погоди! – каркает Виджет, в голосе ее чувствуется волнение. – А как насчет бильярной?

У Квини отвисает челюсть:

– Точно! Пирамидальная печь!

Как она раньше не догадалась? Только Руби, как непобедимый игрок в бильяр, может сделать так, чтобы пирамида открылась. И никто, кроме нее, не выигрывал пламенную корону.

Квини уже хочет встать и немедленно отправиться в бильярную, как кто-то стучится в двери. Если сюда раньше положенного притащился Брэд Гедни, да еще пригнал кран со стрелой, Квини готова использовать колдовство против него и его людей, и плевать на последствия. Снова стук, на этот раз еще громче, и он болью отдается в голове Квини. Поднявшись, она подходит к двери и тянется к волшебной палочке. Встревоженные шумом, остальные ведьмы покидают свои комнаты и сбегают вниз по лестнице.

Квини распахивает двойную дверь и вовсе не удивлена, увидев на пороге Брэда Гедни. Весь ужас в том, что рядом с ним стоит испуганная Руби, которую Брэд крепко держит за руку. А еще он… размахивает волшебной палочкой.

55

Воскресенье, 31 октября Вечер. Осталось шесть с половиной часов

Брэд определенно доволен произведенным эффектом.

Сбежав со ступеней лестницы, Айви гневно восклицает:

– Что это значит? Отпусти ее немедленно! – Она тоже сжимает в руке волшебную палочку, костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

Брэд никак не реагирует на ее слова, и тогда Айви поднимает палочку и насылает на него сглаз. Но почему-то от боли вскрикивает Руби.

– Дорогая кузина, – говорит Брэд, переступая через порог и таща за собой Руби, – предлагаю тебе бросить свое орудие. То же самое касается и твоих подруг. – Он обводит взглядом остальных ведьм.

Квини думает, что Айви просто промахнулась, поэтому поднимает свою волшебную палочку и насылает на Брэда новое заклятье, которое рикошетом попадает в Руби, и та корчится от боли.

– Как вы, наверное, догадались, – объясняет Брэд, – я применил заговор, чтобы вред, направленный против меня, был причинен Руби.

Квини тихо ахает, прикрыв рот рукой. Айви кипит от бешенства, но бессильна что-либо сделать.

Брэд старается не смотреть на Иезавель, прекрасно зная, сколь сильны ее чары соблазнения. Ох уж эта очаровательная лисица, любому мужчине мозги запудрит.

Увидев Табиту, он улыбается и задерживает свой взгляд на ней.

– Вы же не хотите, чтобы кто-то еще из вас трагически погиб.

Табита сверкает на него глазами.

– А где твоя птица? – спрашивает он, зная, что Табита творит магию через Виджет.

– Охотится, – отвечает за Табиту Квини.

– Но вороны не охотятся по ночам, – говорит Брэд. – Они же не видят в темноте.

– Наша ворона видит все. И она полетела в лес за поддержкой. – Квини многозначительно смотрит на шрам Брэда, словно догадываясь, откуда он взялся.

– А что это у тебя на запястье? – спрашивает Брэд.

Он в жизни не видел ничего подобного, а потому сильно нервничает. Многое в магии остается для него непонятным, непостижимым. Кстати, это одна из причин, почему он так зол на ведьм.

– Это у меня колдовское украшение, – отвечает Квини. – Могу сотворить для тебя такое же – впрочем, зачем тебе старушечьи побрякушки.

– Ну-ну, – говорит Брэд, чувствуя подвох в словах Квини.

Он еще крепче сжимает руку несчастной Руби, и на лице его написано отвращение. Ему самому противно иметь дело с беспомощной старухой, потерявшейся во времени и пространстве. А ее путаница с гендерной принадлежностью вообще курам на смех. Да она же чокнутая. (Как и все эти повернутые на голову зумеры и миллениалы: неужели так трудно определиться, мужчина ты или женщина.) Чокнутая и отвратительно доверчивая.

Видя, с каким недоумением Квини смотрит на его волшебную палочку, он объясняет:

– Это Руби мне подарила. Ведь мы обручены. – Брэд фыркает, прекрасно осознавая нелепость собственных слов. – Это произошло ночью, после того как она вернулась из тюрьмы. Мы встретились тайком, ну и… Не могу сказать, чтобы вы хорошо за ней присматривали.

Квини глядит на него, набычившись, а Брэд ухмыляется – мол, получи и не думай, что у тебя все под контролем. Нет, конечно, надо отдать Квини должное: она умудрилась исправить поломки на винокурне, которые он устроил. И все равно – самомнение у нее выше крыши, строит из себя начальницу всех ведьм.

– Бросайте свои палочки, даю вам три секунды, иначе Руби может погибнуть.

Айви неохотно подчиняется, следом за ней – Иезавель с Урсулой. Квини сдается последней: ее палочка со стуком падает на деревянный пол, присоединившись к остальным.

Брэд читает заговор, ведьмины палочки вспыхивают черным пламенем и моментально сгорают. Видя остолбенелое выражение на лице Айви, Брэд хохочет:

– Ну что, кузина? Думала, ты одна такая в роду, обладающая магическим даром?

– Твои дед с отцом были бездари, – сухо говорит Айви. – Я полагала, что и ты такой же.

– Точно. Мы-то думали, что мужчины в вашем роду стреляют только холостыми, – подначивает его Квини.

Прежде чем ответить, Брэд старается ввести себя в спокойное, почти медитативное состояние.

– Да, ты права, – говорит он. – Мои дед с отцом были слабыми людьми, не смогли выжать из себя ни капли магической силы, зато я компенсировал это с лихвой. Из поколения в поколение наши колдовские чары пребывали в спячке, пока не родился мощный громоотвод, достойный всех молний на свете.

Дед Гедни, а потом и его отец ничего не могли поделать с сестрами – ни когда те были совсем девчонками, ни когда они вошли в силу. Но он, Брэд, не такой, с ним все будет иначе. Он выйдет победителем из этой войны. «Мужская Вселенная», на которой он заработает миллионы, это так, мелочь, вишенка на торте. Главное, что он отомстит за украденное наследство, что должно принадлежать только ему.

Брэд по-хозяйски оглядывается. И дом, и земля должны были перейти к его деду, а не к Мирабель и уж тем более не к Айви. Мирабель использовала колдовство, заставив его бабушку благоволить к ней. Именно после этого дед возненавидел магию и в этом же духе воспитал своего сына. И можно представить недовольство Барта-младшего, узнавшего, что его единственный отпрыск – колдун.

Он пытался выбить эту дурь из Брэда, за что огромное гранд-мерси Айви и ее шабашу. Ну и чем все это закончилось? Его отец и дед, эти старые ублюдки, не справились с ведьмами, а он справится, причем один. Айви получила знания от Мирабель, но эта дура даже палочку свою волшебную отдала.

– Довольно, – говорит Брэд. – Хватит с меня этих милых семейных бесед, я тут не для этого. Мне нужен хекканский жезл, который вы украли из музея.

Урсула тихо ахает.

– Какой еще жезл? Какой еще музей? – невинно вопрошает Иезавель. Ибо любая блудница может притвориться ангелом.

Брэд чувствует, как в чреслах разгорается огонь, но быстро берет себя в руки.

– Хватит дурочку валять. Я был возле музея в ту ночь и все знаю. – Видя, как ошарашена Иезавель, он прибавляет: – Помните юношу возле дверей? В шляпе, надвинутой на лоб, с газетой в руках? Ну и как?

До Айви, кажется, доходит:

– Так это был ты? И сколько ж тебе тогда было? Восемнадцать? – Она расстроенно качает головой. – Но как ты узнал о наших планах?

– Я много чего знаю, – с загадочной улыбкой произносит Брэд.

Не станет же он говорить, что частенько прокрадывался в их дом, подглядывал и подслушивал, чтобы понять, как пользоваться своими способностями. Да, он шпионил, и это стало его второй натурой. Спро́сите, откуда у него этот шрам на лице? Однажды он проследовал за ведьмами в лес, чтобы посмотреть на их ритуал, и на него напал зверь, один из питомцев Табиты.

Отец Брэда хотел, чтобы в ту ночь он отравил лошадей Магнуса, но Брэд уже кое-что подслушал, подкравшись к открытому окну ведьминской гостиной. Руби тогда сделала свое грандиозное заявление, и ведьмы начали планировать ограбление. Брэд не мог пропустить его и предложил отцу самому заняться лошадьми.

Услышав о запретном заклинании, равному которому нет по силе, он решил заполучить его вместе с жезлом. Пусть ведьмы ограбят музей, а он потом все повернет в свою пользу.

Обворовать престарелых ведьм – дело плевое, да вот незадача: Руби куда-то запрятала жезл, а сама угодила в тюрьму. Брэд запомнил наизусть заклинание из гримуара, а жезл так и не нашел, хотя много раз тайком обыскивал особняк. А из разговоров ведьм он знал, что и они остаются в неведении относительно места, где спрятан жезл.

И вот два года назад он стал навещать Руби в тюрьме, втерся в доверие и попытался выведать ее секрет. Но очень быстро он понял, что голова у Руби дырявая, как головка швейцарского сыра – то есть она ничего не помнит. Но Брэд все равно надеялся, что рано или поздно, пусть случайно, Руби проговорится. Поэтому продолжал навещать ее.

Изначальный план был таков: отсудить особняк и начать самостоятельный поиск, вооружившись информацией от Руби. Но та постоянно говорила про какой-то «надежный огонь» и больше ничего. Обыски дома ни к чему не привели, и тогда он решил «подбросить огоньку» – сделать так, чтобы ведьмы сами засуетились и проделали за него всю поисковую работу.

Поэтому он и устроил этот спектакль: подогнал кран и поставил жесткие временные рамки для выплаты долга. Хотят спастись – найдут жезл. До прибытия крана осталось шесть часов, и Брэд был уверен, что дело в шляпе.

– Ну и где жезл? – спрашивает он. Натолкнувшись на глухую стену молчания, он пожимает плечами и говорит: – Упорствуете? Ладно.

Он тычет в Руби волшебной палочкой, та вскрикивает от боли. Айви не выдерживает и подбегает к нему:

– Мы не знаем, где он. Мы уже все тут обыскали. Стали бы мы готовиться к переезду, если бы жезл был у нас?

Брэд понимает, что Айви не врет: да, есть у него такая способность – видеть людей насквозь. Чертовы ведьмы, ну какие же они нерасторопные. От них всего-то требовалось найти жезл, но они и с этим не справились, хотя на карту поставлена их жизнь и безопасность их подружки-призрака.

Ярость застилает глаза, перед глазами плывут черные и красные пятна. Брэд хватает Руби за волосы и тащит к дверям. Та вопит от боли, еле перебирая ногами.

– В таком случае, – рычит Брэд, – мне больше не нужна ваша уродина.

Он уже хочет произнести проклятие, как Квини кричит:

– Я знаю, где находится хекканский жезл!

– Не ври! – шипит Брэд и еще сильнее запрокидывает голову Руби, вжимая острие палочки ей в горло.

– Я не вру, – медленно говорит Квини, стараясь не терять визуального контакта с Брэдом – так поступают, имея дело с дикими и непредсказуемыми существами. – Это Табита догадалась, буквально несколько минут назад. Мы как раз собирались достать его, но тут заявился ты.

Брэд бросает взгляд на ведьму-призрака. От нее, конечно, исходят волны враждебности, но никаких обманных флюидов. То же самое можно сказать и про Квини, при этом остальные женщины вообще не в курсе, полагая, что сестры придумали какой-то хитрый ход.

– Отпусти Руби, и я скажу тебе, где находится жезл, – говорит Квини.

Брэд злобно смеется:

– Сначала отведи меня к этому месту, а потом посмотрим.

56

Воскресенье, 31 октября Вечер. Осталось шесть часов

Пора. Персефона хлопает себя по карманам – вроде ничего не забыла. Она сворачивает окна ютуба на своем ноуте, потом сгребает со стола остатки папье-маше, крафтовые краски и рассовывает все это по ящикам.

Так, сколько у нас времени? Половина шестого. До полуночи осталось шесть с половиной часов, так что надо торопиться. Обычно по воскресеньям сбежать из дома – проблема, но только не сегодня.

Отец слишком занят. Он сейчас внизу в гостиной вместе с управляющим банком Джоном Хаторном, преподобным Коттоном Мазером, несколькими застройщиками, финансистами и строителями. Все они изучают план по строительству своей дурацкой «Мужской Вселенной», будучи абсолютно уверенными, что ведьмы поместья Муншайн не смогут вовремя вернуть деньги, а значит, завтра утром их дом будет благополучно стерт с лица земли.

Отец Персефоны хотел, чтобы она взяла на себя роль гостеприимной хозяйки за столом, изобразила из себя дочку-паиньку. Все-таки он человек влиятельный – мэр Кричли Хэкл хочет произвести впечатление. Но когда Персефона заявила, что скорее устроит тут всем несварение желудка, чем станет играть в их дурацкий патриархат, Уилл Стоутон замахал руками, налил себе тройную порцию виски и велел дочери убираться и не позорить его.

Может, напихать подушек под одеяло на тот случай, если отец захочет поцеловать ее перед сном? Только Персефона уже не помнит, когда он в последний раз так делал. Да, это было задолго до маминой смерти, когда он все еще был счастливым человеком и прекрасным отцом.

Большинство ее ровесников просто мечтают, чтобы предки отвалили, а Персефоне, наоборот, хочется заботливого отца, который ради нее готов на все.

Персефона проглатывает ком в горе: какой смысл мечтать о несбыточном? Она не нужна своему отцу, ее в упор не замечают в школе, ну и ладно. Потому что нежданно-негаданно она обрела свое место в сестринстве Муншайн. Ее одноклассницы, наверное, умерли бы со смеху, узнав, что она спелась с восьмидесятилетними старушками. Своих дедушек и бабушек Персефона не застала, зато сейчас выиграла джекпот по части бабушек.

И, между прочим, эти ведьмы ей гораздо интересней, чем тупые как пробки звездные школьницы. Персефона нашла интересную для себя компанию и теперь страшно боится ее потерять. Дом, куда должны переехать ведьмы, находится в пятнадцати милях [95] отсюда, и на велосипеде не наездишься. Не просить же отца, чтобы он возил ее туда. Из Кричли Хэкл никакие автобусы туда не ходят, да и вообще народ предпочитает иметь личные машины – а выхлопные газы, между прочим, загрязняют планету.

Персефоне хочется постоянно находиться рядом с ведьмами, так что она готова помочь им хотя бы из эгоистических соображений.

Девочка подзывает Рут Бейдер Гинзбург, и та запрыгивает на кровать, терпеливо ожидая, когда на ее тонкой шейке застегнут вязаный ошейник. Закончив с этим, Персефона глядит на постер своего кумира – не вымышленного, а самого что ни на есть настоящего. Суровая, непоколебимая РБГ [96]. Сколько ночей и вечеров она была рядом с несчастной Персефоной, молча глядела на нее с портрета, пока девочка плакала под одеялом.

Персефона верит, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель, поэтому мысленно благодарит РБГ, пославшую ей ведьм именно тогда, когда она больше всего в них нуждалась. Именно Рут вдохновила девочку на вступление во Всемирную ассоциацию юных феминисток. И, вооруженная их ценностями, она попала в поместье Муншайн, протестуя против разрушительного чугунного шара.

Перекинув через плечо рюкзачок, Персефона еще раз проверяет карманы. Она потратила много часов на осуществление своего проекта. У нее все получилось, и она очень на него надеется. Потому что именно этот предмет должен помочь Руби освежить воспоминания.

Довольно вздохнув, она встает с кровати и хлопает себя по бедру, обращаясь к полной тезке РБГ:

– Пошли, у нас полно дел.

57

Воскресенье, 31 октября Вечер. Осталось шесть часов

– Все к стене, чтобы я вас видел, – командует Брэд.

Ведьмы шаркающей походкой подходят к стене возле пирамидальной печи и выстраиваются в ряд, словно заключенные на перекличке.

Брэд уничтожил их волшебные палочки, но, в отличие от других сестер, Иезавель с Айви способны творить магию и без них. Вряд ли Брэд об этом знает, поэтому Иезавель судорожно пытается придумать, как бы его обезвредить, не причинив при этом вреда Руби. Переглянувшись с Айви, она понимает, что сестра имеет то же самое намерение.

– Вы двое, – Брэд указывает на Иезавель с Айви, – руки вверх. – Ведьмы неохотно подчиняются, и Брэд, взмахнув палочкой Руби, извлекает из воздуха мотки веревки, которые сами связывают запястья обеим ведьмам. – Думали, я не в курсе, что у вас на уме? – говорит он и гаденько улыба– ется.

Проклятье, Руби, – думает Иезавель. – Неужели ты и это ему рассказала? – Иезавель, понимает, что нельзя злиться на полоумную сестру, но все равно это предательство.

Наконец, все узлы плотно затянуты, и Брэд подмигивает Иезавель:

– Ты же у нас любишь, когда тебя связывают.

По нехорошему блеску в его глазах Иезавель понимает, сколь он коварен.

– Люблю, конечно, но только по собственному желанию, – парирует Иезавель. – Да и какой из тебя доминантный самец.

Брэд дергает палочкой, и Иезавель получает пощечину. Ведьма инстинктивно пытается закрыться рукой, но руки-то связаны.

– Может, хоть это научит тебя уважению, – злобно говорит Брэд.

Вдруг воздух начинает трещать и наэлектризовываться: вокруг Иезавель сверкают тысячи искр, признак сильного гнева, которому нет выхода. Стоящая рядом Урсула тихо бормочет, пытаясь ее успокоить.

Но ничего не помогает. И тогда Иезавель начинает думать про сорвавшего поцелуй Артемиса, и при этом ей почти не пришлось пользоваться магией.

Брэд никак не реагирует на гневный фейерверк Иезавель и обращается к Квини:

– Ну и где жезл?

Та указывает на пирамидальную печь:

– Мы полагаем, что там.

– Так чего мы ждем? Подойди и открой ее.

– Открыть печь можно, лишь выиграв партию в бильяр. Именно поэтому Руби и спрятала сокровища там. Как непобедимый игрок, только она способна сделать так, чтобы печь открылась, даровав победительнице огненную корону.

Брэд с интересом оглядывает комнату и только сейчас замечает следы гари на стенах, баскетбольные кольца, флипперы на потолке, расположенные строго над лузами стола, очень похожего на бильярдный. А еще тут есть экзотического вида кольчужные маски и перчатки. Брэд оборачивается к Руби, и лицо его кривится в гримасе.

– В итоге все равно выиграет не она, а я. Придется отнять у бедняжки конфетку.

Иезавель с удовольствием представляет, как этим бедняжкой все-таки окажется Брэд.

– Давай, Квини, расшевели ее, – смеется Брэд. – Я хочу получить этот жезл.

– Все не так просто, как ты думаешь, – возражает Квини. – Во-первых, она может отказаться играть.

– Неправда, я хочу играть, – возражает Руби.

Она больше не плачет и не боится. И хотя Брэд по-прежнему крепко держит ее за волосы, лицо ее светлеет от каких-то давних и счастливых воспоминаний. Должно быть, они о том, как она любила играть в бильяр, с каким азартом состязалась с Квини, сначала будучи девчонкой, а потом уже взрослой женщиной. О, как это было упоительно! Битва могла длиться часами.

– Ты слышала? Она будет играть, – с издевкой произносит Брэд, словно только что ему удалось совратить ребенка на взрослую авантюру.

– Тогда нам обеим потребуются волшебные палочки, – говорит Квини. – Мою ты уничтожил.

Брэд задумывается на секунду, а потом отталкивает Руби, уверенный, что надежно защищен щитом-заклинанием. Вытащив из кармана пиджака свою волшебную палочку, он направляет ее на палочку Руби, бормочет какой-то заговор, и в руке его появляется третья палочка. Он гладит ее рукой, снова что-то бормочет, и палочка окутывается серебристым туманом.

– Ну вот. Теперь никто не может причинить мне вред, так что даже не старайтесь.

Он возвращает Руби ее палочку, а Квини – наколдованный дубликат.

Урсула снимает с крючков по две пары кольчужных масок и перчаток, одну – для Руби, вторую – для Квини. Квини надевает защиту, а Руби непонимающе глядит на все эти предметы.

– Давай я тебе помогу.

Урсула быстро застегивает ремешки на маске и перчатках подруги. Затем, немного поколебавшись, снимает еще две маски и надевает их на Айви с Иезавель. Иезавель пытается поймать ее взгляд, чтобы молча поблагодарить ее, но Урсула опускает голову, словно кающийся грешник.

– Что это ты делаешь? – говорит Брэд. – Зачем им это?

– Бильяр – смесь баскетбола, бильярда, настольного тенниса и сквоша, – сквозь зубы отвечает Урсула. – С той лишь разницей, что вместо мячей используются шаровые молнии, и это очень опасно. – Она кивает в сторону черных полос на стене. – А из-за тебя я не могу надеть на них перчатки. Кстати, – предлагает она, – можешь отослать нас за дверь, чтобы мы подождали снаружи.

‒Умно́, – усмехается Брэд. – Но лучше, если вы будете у меня на виду. – Немного подумав, он говорит: – Давайте-ка и я надену защиту.

Урсула протягивает ему маску и перчатки.

– Ну и какие правила? – интересуется Брэд.

– Выигрывает тот, кто первый наберет двадцать одно очко, – объясняет Квини, – но при этом у тебя должно быть на пять очков больше, чем у соперника. Так что игра продолжается до тех пор, пока у кого-то не появится двадцать одно очко или более с разрывом в пять очков.

– А как набираются очки?

Квини рассказывает, как ведется игра, как засчитываются очки. Из печи вылетает огненный шар, отскакивает от потолка, это и есть подача. Каждый игрок имеет право отбить две подачи подряд, управляя шаром с помощью волшебной палочки.

Можно сделать так, чтобы шар срикошетил, а еще с помощью палочки приводится в движение флиппер, чтобы отбить шар. Смысл игры – забить шар в одну из шести луз на столе либо в кольцо соперника, каждый раз набирая по одному очку. Если при отбитии первой подачи не удается набрать очко, то право на подачу получает второй игрок.

Если игрок заработал три очка подряд, забив их в лузу, шар сам отлетает к флипперу, и если при этом удается забить шар в кольцо, добавляется еще три очка. То есть у игрока появляется сразу шесть очков при необходимом разрыве в пять. После победного броска пирамида открывается, выпуская огненную корону, которая сама надевается на голову победителя.

– Огненный шар может рикошетить от потолка, от стен и от пола, после чего вы можете забить его в лузу или в кольцо, – продолжает рассказывать Квини. – Но нельзя бить по шару, если он отрикошетил от другого игрока или зрителей.

Брэд совершенно ошеломлен услышанным, но с апломбом заявляет:

– Легкотня. – Он довольно потирает руки. – Итак, начнем.

Несмотря ни на что Иезавель не теряет надежды – ведь они так близко подобрались к хекканскому жезлу: если каким-то образом им удастся обдурить Брэда Гедни, значит, поместье будет спасено.

Квини направляет палочку на пирамиду, а Иезавель, Айви и Урсула как по команде делают шаг назад. Одна лишь Тэбби не боится оказаться на перекрестном огне. Но если Брэд унесет их сокровище, больше всех пострадает именно она.

58

Понедельник, 31 октября

Вечер. Осталось пять с половиной часов

Огненный шар вырывается из пирамиды подобно метеору. По жребию первой играет Руби. Шар рикошетит от потолка, и Квини вся сжимается – она не знает, как у Руби с реакцией.

Но сразу становится ясно, что беспокоиться не о чем. Руби нацеливается палочкой на флиппер, и он, ударив по шару, посылает его к кольцу за спиной Квини. Та не успевает среагировать, и шар исчезает в кольце, оставив после себя облачко дыма.

– О, блин, – бормочет впечатленная Квини.

– Один-ноль! – кричит Урсула, сама назначившая себя судьей.

– Теперь моя очередь? – с улыбкой спрашивает Руби.

У игрока право на две подачи, поэтому Урсула утвердительно кивает.

И вот из верхушки пирамиды вылетает следующий шар и отскакивает от потолка. Руби направляет палочку строго на шар, и он падает на стол. Будучи довольно прыгучим, от скачет по столу и аккуратно укладывается в среднюю лузу.

– Два-ноль! – кричит Урсула.

– Теперь моя очередь? – спрашивает Руби.

– Нет, дорогая, теперь бьет Квини, – мягко говорит Урсула.

Квини просто восхищена координацией Руби. Пусть она плохо соображает, но при этом умудряется вести такую сложную игру, хотя не практиковалась десятилетиями.

Квини вспоминает недавно прочитанную ею журнальную статью: наблюдения ученых показали, что настольный теннис активирует пять зон в мозгу больных Альцгеймером. Да и вообще спорт полезен для тренировки внимания, он хорошо прокачивает двигательные навыки, улучшая деятельность мозга. В конце статьи говорится, что если больные Альцгеймером занимаются двигательным спортом, начинаются функциональные улучшения в лобных долях.

Следует, конечно, учитывать и фактор мышечной памяти. Однажды заученные движения будят старые рефлексы, для которых не требуется мыслительная деятельность. Вы только поглядите на Руби: она орудует палочкой с прежней проворностью. Прямо как старый олимпийский чемпион, приглашенный на последнее показательное выступление.

Квини, конечно, рада, что хоть в чем-то Руби похожа на себя прежнюю, но в этой ситуации есть некоторое противоречие. Чем лучше она сыграет, тем быстрее Брэд Гедни заполучит хекканский жезл. Но, с другой стороны, чем дольше будет продолжаться игра, тем у Квини больше шансов придумать какой-то выход.

Квини принимает подачу, но ей здорово мешает браслет: он буквально прожигает кожу, излучая резкий белый свет. Квини с трудом превозмогает боль, продолжая играть. Игра уже вошла в нужный ритм, один игрок сменяет другого. Хотя Квини отвыкла от бильяра, вспоминание дается ей гораздо легче, чем она думала. Конечно, движения выходят не столь залихватские, но для старушки очень даже неплохо.

Пока руки и тело Квини играют на автомате, в голове роятся возможные варианты спасения. Ни Руби, ни Квини не могут использовать свои палочки против Брэда, а у Айви с Иезавель в буквальном смысле связаны руки. Урсулу никто не связывал, но без волшебной палочки она не может творить магию.

Где же Виджет? – гадает Квини. Ведь Табита может создать заклинание через нее, но для этого ворона должна физически присутствовать в комнате.

Когда Квини выравнивает счет (у обеих по двадцать два очка), Брэд требует приостановить игру.

– Какого черта ты делаешь? – злобно орет он на Квини.

– Как что? Играю. – Квини вытирает пот со лба.

– Но зачем? Нужно дать Руби выиграть, чтобы она вытащила хекканский жезл, а ты пытаешься ее обойти.

– Нет, так не получится, – говорит Квини. – Игра засчитывается, только если…

– Заткнись и дай ей выиграть! – напирает Брэд, морща лоб так, что его шрам собирается в узел.

– Но ведь…

– Никаких но! – вопит Брэд. – Дай ей выиграть.

– Ладно, – пожимает плечами Квини. Ох, как она зла. Этот придурок скоро сам поймет, что требует невозможного. Но по крайней мере своей истерикой он дал ей передышку в игре.

– А когда моя очередь бить? – спрашивает Руби.

– Сейчас твоя очередь, дорогая, – отвечает Урсула.

Руби отбивает подачу, а Квини сбавляет темп, стараясь не зарабатывать очки, позволяя Руби выигрывать. Квини вяло машет волшебной палочкой и не дергается, не тянется вперед, чтобы как-то заблокировать шар, посылаемый Руби.

За три минуты такого бездействия Руби набирает пять очков, счет становится двадцать семь против двадцати двух. По идее, Руби уже победила, но вдруг шар взлетает к потолку, замирает, плюясь огнем, а потом гаснет, и на стол осыпается кучка пепла.

– Что происходит? – Брэд смотрит на пирамиду. – Почему она не открывается?

– Я же пыталась тебе сказать, – говорит Квини.

– Что именно?

– Это игра не на жизнь, а на смерть, по крайней мере метафорически, – объясняет Квини, сложив руки на груди и думая, с каким бы удовольствием сразилась с Брэдом, чтобы у этого гада волосы загорелись или чтобы он получил еще один шрам. – В бильяре нужно выкладываться по полной, стараясь выиграть. Пирамида видит, когда ты отлыниваешь, и не допустит такого безобразия.

– Что за бред, – возмущается Гедни. – Это же просто игра.

Квини пожимает плечами, – мол, не я создаю правила, – и тихо злорадствует над тупостью этого человека. Да, как оказалось, у него есть магические способности, но за сестрами стоит многовековой опыт волшебства, передаваемый ведьмами из поколения в поколение. Сейчас это слабое утешение, но все же.

Брэд раздраженно хмурится и наконец согласно кивает:

– Ладно, играйте дальше.

Квини подходит к пирамиде и кладет руку на круглое отверстие, откуда вылетают шары. Закрыв глаза, она произносит:

– Прошу прощения, что пренебрегла законами честной спортивной состязательности. Обещаю больше так не делать.

Пирамида молчит, словно взвешивая искренность слов Квини. Затем слышится гудение, Квини отдергивает руку: из пирамиды в сторону потолка снова летит огненный шар.

Черт, ну где же Виджет?

– Сто пятьдесят три против сто пятьдесяти одного, – чуть ли не стонет Урсула, чувствуя себя совершенно разбитой. Квини так и хочется наподдать ей – Урсула всего-то выкрикивает счет, а она, Квини, уже четыре часа играет как проклятая.

У нее болят лодыжки, сводит икры, ломит коленки и все какие только можно суставы, да плюс еще отваливается спина. Квини слишком стара для таких изнурительных нагрузок. Когда тебе за восемьдесят, нельзя перенапрягаться. Но при этом Руби играет как заведенная, а значит, и Квини не может останавливаться.

Какого черта? Неужели Руби тренировалась в тюрьме, чтобы оставаться в хорошей физической форме? Она что, нарезала круги во время прогулок?

Квини многозначительно стреляет глазами на Табиту, а потом на дверь, пытаясь понять, почему Тэбби не зовет Виджет. Ведь Брэд до смерти ее боится, и это можно использовать, чтобы отнять у него волшебную палочку. Да-да, ворона нужна им позарез, потому что их палочки заблокированы.

Табита шевелит губами, пытаясь что-то сказать, но Квини ни черта не видит, да и по губам читать не умеет.

Перехватив этот немой диалог, Брэд спрашивает:

– Ты кого-то ждешь, Квини?

– Нет. – Она мельком смотрит на него.

– Врушка. Я знаю, что ты ждешь ворону. Ты хочешь, чтобы она помогла вам. – Брэд злобно хохочет. – Уж прости, но я и это предвидел и наложил на дверь блокирующие чары. Ты разве не заметила, что шар ни разу не ударился о дверь и не вылетел в коридор?

Черт! – Квини готова расцарапать себя от злости. Ну как же она сразу не догадалась? Виджет не может сюда попасть, и точка.

Пирамида снова изрыгает огненный шар, игра продолжается. Но через десять минут Брэд в отчаянье восклицает:

– Господи боже мой, сколько это еще будет продолжаться?

– Трудно сказать, – говорит Урсула. – Иногда игра заканчивается через несколько минут, но может длится и часами. Однажды мы поставили рекорд в двадцать семь часов, и пришлось остановиться лишь потому, что Квини заснула на ходу.

– Неправда, – произносит на выдохе Квини, одновременно взмахнув палочкой и забив очко. – Я просто споткнулась, ударилась головой о стол и потеряла сознание.

– А когда моя очередь бить? – уже в тысячный раз спрашивает Руби.

– Сейчас, дорогая, – со вздохом отвечает Урсула.

Вжжих! – из жерла пирамидальной печи вылетает очередной огненный шар. Щелкает флиппер, и Руби с криком тянется вперед и наносит еще один удар.

Бум! – шар падает в лузу, и Урсула объявляет счет:

– Сто шестьдесят четыре против сто шестидесяти одного – ведет Руби.

Итак, чтобы выиграть, Руби надо забить всего два очка. Она делает передышку, расслабив спину и упершись руками в колени, по лицу ее стекает пот, на подмышках балахона проступил пот. Руби раскраснелась от напряжения, сопит как паровоз, но при этом довольно улыбается.

Вот из пирамиды вылетает шар, Руби выпрямляется и виртуозно машет палочкой. Флиппер ударяет по шару, тот падает в лузу, но подскакивает вверх. Руби в прыжке взмахивает палочкой, чтобы отбить шар флиппером, и тот летит в сторону кольца.

Вот-вот шар упадет в кольцо, но вместо этого он подпрыгивает вверх, совершает медленный круг и… плавно возвращается в кольцо.

Урсула кричит:

– Сто шестьдесят семь против ста шестидесяти одного, Руби выигрывает матч!

– Ядрена мать, наконец-то! – вопит Брэд.

Квини опускает руку, пытаясь унять жжение на запястье, и ловит воздух ртом. Далее, как и заведено, механические трубы играют победный гимн, передняя панель пирамиды откидывается, видно, как внутри бушует синее пламя. Языки огня пляшут и переплетаются, обретая осмысленную форму, словно чьи-то невидимые руки складывают огненное оригами.

И вот уже огненная корона готова. Она торжественно плывет через комнату и опускается на голову Руби. Руби ликует: в синих бликах огня капельки пота переливаются на ее лице, и оно сияет, несмотря на смертельную усталость.

Тут за дверью раздается громкий стук, и все резко оборачиваются.

59

Воскресенье, 31 октября Вечер. Остался один час

– Беги! – кричит кому-то Урсула, но Квини не видит кому.

Когда она выходит из оцепенения, Брэд вылетает в коридор и втаскивает в бильярную брыкающуюся Персефону.

При виде ее Квини холодеет от ужаса.

О нет, нет…

Через час заявится Харон, чтобы затребовать либо жезл, либо ту цену, что он назначил взамен. Браслет больно прожигает кожу. Сейчас Гедни заберет хекканский жезл, и лучше бы Персефона сюда не приходила.

– А это еще что за малолетняя шпионка? – спрашивает Брэд, продолжая держать Персефону за шкирку ее красного пальто.

– Это Сара-Джейн Мортимер, – говорит Руби, улыбаясь Персефоне.

– Между прочим, дочь твоего друга, Брэд, – говорит Квини, стараясь не поддаваться панике. – Так что советую с ней поосторожней.

– Дочь моего друга? – едва ли не возмущается Брэд.

– Да, дочь мэра Уилла Стоутона. И ему не очень-то понравится, как ты с ней обращаешься.

Брэд слегка ослабляет хватку.

– Хм. – Немного подумав, он говорит: – Я просто подкорректирую ей память, делов-то. И кому скорее поверит мэр? Какой-то малявке или человеку, который реализует все «хотелки» городского совета? – Брэд расплывается в довольной улыбке. – Дитя мое, ты пришла как раз вовремя. Я не больно-то доверяю этим ведьмам, так и норовят обвести меня вокруг пальца. Подойди к пирамиде и принеси мне то, что в ней лежит.

– Оставь девочку в покое. – Квини делает шаг вперед. – Я сама.

– А ну стой где стоишь, – говорит Брэд, нацеливаясь палочкой на Квини.

Та останавливается и поднимает руки вверх.

– Иди, – говорит Брэд Персефоне.

Кинув быстрый взгляд на Квини, словно пытаясь что-то донести до нее, девочка подходит к пирамиде, опускается на колени, немного колеблется, а затем просовывает руку в небольшую дверцу. Пока Персефона вытаскивает из печи драгоценные предметы, в комнату влетает Виджет. Должно быть, когда Брэд выходил отсюда, он повредил магическую защиту.

Виджет летит, нацеливаясь прямо в лицо Брэда Гедни, тот с криком закрывается руками. Ворона кружит над ним, готовая повторить атаку, и это удобной момент для Квини начать действовать. Она делает один лишь шаг, как вдруг палочка Брэда выстреливает красной молнией прямо в Виджет, и птица летит вниз в смертельном вираже.

Женщины в ужасе вскрикивают, Тэбби бежит к птице, а Брэд направляет палочку на Персефону:

– Всем стоять, или я убью девчонку!

Все замирают, глядя на распластавшуюся на полу птицу: в воздухе кружится одинокое перышко и падает ей на грудь.

– Подай мне сокровище, – командует Брэд.

Персефона стоит, держа сокровище на сомкнутых ладонях, а затем делает первый шаг в сторону Брэда. При этом она как-то странно поглядывает на ожерелья, словно что-то прикидывая в уме. Приблизившись к Брэду, сначала она протягивает ему ожерелья, но он отталкивает ее руку и хватает изогнутый жезл.

Благоговейно глядя на магический предмет, он крутит его в руках, рассматривает.

– Ну что ж, дорогие дамы, очень было приятно иметь с вами дело. – Он поднимает глаза на Руби: – И, разумеется, Руби, я разрываю нашу помолвку. – Откинув голову, он заходится в диком смехе, а затем разворачивается и уходит.

Все бегут к Виджет, из-за связанных рук движения Айви и Иезавель скованы, и в эту самую секунду светильники гаснут, и комната погружается в темноту. Гаснет корона на голове Руби, и лишь пульсирующий браслет на руке Квини остается единственным источником света.

– Квини, развяжи нам руки, я наколдую свет, – просит Айви.

– Кларесце [97], – произносит Квини, подняв кверху дубликат палочки Руби, но ничего не происходит.

В комнате царит хаос, все наталкиваются друг на друга в темноте, врезаются в стол. Женщины перекликаются, причитают, а воздух начинает быстро сгущаться, словно наполняясь черной смолой. Квини чувствует, как задыхается, и внутри у нее все холодеет. Паромщик пришел раньше положенного, а Персефона тут, с нами. И как теперь ее спасти?

– Квини, – слышится голос Харона. Казалось, раздуваются невидимые мехи, и голос материализуется ниоткуда и отовсюду одновременно.

Слышится сдавленное дыхание – ужас окутывает всех присутствующих.

– Итак, у тебя имеется то, что ты должна мне передать? – спрашивает Харон.

– Ты пришел на час раньше. – Это все, что Квини может сказать.

Темнота трется о ее руки подобно наждачке – это Харон так смеется.

– Вы тут все суетились, и я решил воспользоваться возникшей паузой, чтобы мы могли спокойно поговорить.

– Я как раз собиралась забрать жезл, – говорит Квини. – Давай немного позже.

– То есть жезл снова не у тебя?

– Да, но если я догоню Брэда…

– Значит, я забираю девочку. – Темнота до боли сдавливает грудную клетку Квини.

– Девочку? – в ужасе переспрашивает Айви.

– Какого хрена? – возмущается Иезавель.

– Нет! – кричит Квини. – Только не девочку. Лучше забери меня. – Квини давится густой темнотой и отплевывается, чтобы она не набилась ей в рот. – Да, юность имеет силу, но я – могущественная ведьма. И если ты заберешь меня, то получишь в придачу гримуар поместья Муншайн.

Квини не обращает внимания на охи и ахи подруг. Затаив дыхание, она ждет, что скажет Харон.

– То есть я смогу использовать запретные заклинания? – Голос его приобретает хрипловатый оттенок, похожий на тихий львиный рык.

– Да, забери меня, а не девочку. И тогда ты сможешь воспользоваться моей магической силой и запретными заклинаниями.

И тут раздается голос, но точно не Харона. Квини даже не сразу понимает, что говорит Персефона:

– Вам никого не надо забирать. Хекканский жезл – у меня.

Женщины снова тихо ахают, в густом воздухе их голоса рябью разносятся по комнате, и Квини чувствует словно ее затылка коснулось крыло бабочки.

– Персефона, – говорит Квини, – Харону нельзя лгать.

– А я и не лгу, – говорит девочка. – Я подменила жезл на подделку, которую сама же и изготовила. Потому-то я и пришла сюда. Хотела показать Руби копию жезла, чтобы раскрепостить ее память. Эта идея пришла мне в голову, когда она приняла меня за мою маму, увидев красное пальто. Прошло столько лет, но она вспомнила. И если так, то по копии жезла она могла бы вспомнить, где находится настоящий.

От волнения Персефона становится слишком говорлива. Она рассказывает, как нагуглила картинку с жезлом, пересмотрела несколько видео и начала колдовать над копией, воспользовавшись папье-маше, грунтованной тканью, крафтовыми красками и гравировальным пером. Помня о совершенной ошибке при подготовке к ограблению, девочка даже выполнила жезл в его оригинальном весе, чтобы только вызвать у Руби правильные воспоминания.

– Дай-ка я взгляну, – говорит Харон. Персефона ахает, когда темнота выхватывает жезл из ее рук.

Все молча ждут, пока Харон рассматривает выполненный из кости предмет, на котором выгравированы фигурки богинь. Наконец темнота ослабляет хватку на горле Квини.

– Это настоящий хекканский жезл Исиды, – объявляет Харон и хмыкает. – И все это проделала какая-то девчонка. Да, как все меняется в этом мире, Квини. – И с этими словами он исчезает, как и браслет Квини с ее запястья. Тьма рассеивается, снова вспыхивают настенные светильники. А рядом с пирамидальной печью лежит мешок с полумиллионом долларов. Паромщик сдержал слово.

Но никто не обращает внимания на деньги: все несутся к Виджет. Просто чудо, что ее не затоптали в темноте. Урсула возится с путами Айви и Иезавель, а Табита, встав на четвереньки, плачет над птицей, пытаясь взять ее на руки, которые все время проскальзывают сквозь тело Виджет.

Квини берет Виджет на руки и подносит к Тэбби.

– Мне очень жаль, – шепчет она и гладит подломленное заднее крыло. – Мне очень жаль, Тэбби.

– Она просто спит, – говорит стоящая позади всех Руби и улыбается своей лунатической улыбкой.

Квини думает, что Руби не в себе, но ворона вдруг открывает глаз и неуверенно поднимается.

– Я просто оградила ее заклинанием, чтобы этот плохой человек не причинил птичке зло, – говорит Руби.

Тут поднимается радостный галдеж: все обнимают Руби и гладят Виджет.

– То есть ради меня вы были готовы умереть, – завороженно произносит Персефона. – Умереть, чтобы только Харон не забрал меня. – В глазах девочки стоят слезы.

Квини отмахивается – мол, какие пустяки.

– Вот не хотела я, чтобы ты мне помогала, но ты же настырная. Девочка моя, ты спасла нас.

– Каждому рано или поздно требуется помощь, – говорит Персефона, словно это так просто.

И тут Квини понимает, что девочка права. Каждому человеку действительно рано или поздно требуется помощь.

– Уж простите, что прерываю ваши телячьи нежности, – замечает Айви, – но у нас осталось ровно десять минут, чтобы доставить деньги в банк, который, кстати, по воскресеньям не работает.

– А нам и не надо идти в банк, – говорит Персефона, выпустив Квини из объятий. – Поехали ко мне домой, потому что все собрались там. – Тут она мрачнеет. – Ой, за десять минут мы не доедем.

– Не доедем, так долетим, – отвечает Квини.

Гримуар поместья Муншайн

Руководство по изготовлению ведьминской метлы (записано Айви)

Выбирайте древесину с учетом ее магических свойств.

Начните с подходящей даты – будь то ваш день рождения, полнолуние или сезонный праздник, когда можно получить от дерева необходимые качества.

Попросите у дерева разрешения забрать ветку и сучья и окажите ему честь, сделав подношение в виде фруктов или воды. Благословите ветку и сучья и освятите их, окурив шалфеем. Привяжите к ветке сучья веревкой или медной проволокой. Вырежьте на ручке ведовские символы, украсьте ее лентами с колокольчиками, а в саму метелку добавьте пучок перьев вашей любимой птицы. Нежно подуйте на метлу, проходясь от основания до «перьевой» части, чтобы метла верно служила вам и оберегала вас.

Подметите метлой вход на кладбище.

60

Воскресенье, 31 октября Вечер. Осталось шесть минут

Персефона летит на метле, обхватив Квини, а между ними пристроился мешок с деньгами. Стоит ей высунуться из-за спины Квини, как в лицо бьет такой сильный ветер, что глаза начинают слезиться. На секунду Персефона высвобождает руку, чтобы убрать с лица кудряшки.

Они летят вдвоем на харлейке Квини, навороченной ведьминской метле, поэтому Тэбби с Руби, управляющие классическими вариантами, немного отстают. Квини крепко сжимает руль, подобный приподнятым рогам. Она ловко лавирует, облетая деревья, дымовые трубы и спутниковые тарелки.

– Нам туда. – Персефона указывает на свой дом. Машины гостей все еще на парковке, и это хорошо.

Квини начинает резкое снижение, и у Персефоны сводит живот. Харлейка аккуратно планирует на дорожку перед домом. И все же посадка оказалась гораздо мягче, чем боялась Персефона.

– Крутяк, – говорит она, спрыгивая на землю и забирая мешок с деньгами. Метла накрепко зависла в воздухе, словно опираясь на колеса.

Наконец приземляются и остальные ведьмы. Персефона вытаскивает из кармана телефон и включает камеру, держа ее на уровне лица:

– Мы начинаем прямой эфир в ТикТок! – Все ведьмы непонимающе таращатся на нее. – Вы хотите понять зачем? – говорит Персефона ведьмам. – А затем, чтобы не было подставы.

Персефона быстро отсылает эсэмэс Регги Коллинзу, чьи контакты она на всякий случай сохранила в день, когда пытались снести поместье:

«Привет, Регги. Это я, дочь мэра. Смотри прямо сейчас мою трансляцию в ТикТок, тебе наверняка захочется осветить это событие».

Остается всего три минуты. Персефона следует за Квини с поднятым телефоном, Квини стучится в дверь, ведьмы встают за ней полукругом. Буквально сразу же дверь открывает отец Персефоны, лицо у него довольное, и тогда Персефона наводит на него камеру.

– Какого черта? – Уилл Стоутон изумленно оглядывает пришедших.

– Мы принесли полмиллиона долларов, – говорит Квини. – Я знаю, что Джон Хаторн у вас, так что можно считать это доставкой на дом.

– Однако. – Мэр пытается справиться с удивлением. – Но ваше время истекло.

– Ничего подобного, у них осталось еще две минуты. – Персефона протискивается мимо Квини, Стоутон пятится. – Мы находимся в доме Уилли Стоутона, мэра Кричли Хэкл, – продолжает вещать девочка. – Именно сюда ведьмы принесли полмиллиона долларов, которые они задолжали банку Хантера Томпсона. Срок для выплаты этой огромной суммы истекает в полночь, то есть через две минуты, так что они успели вовремя.

Персефона наезжает камерой на деньги в мешке, затем дает панораму мужчин в гостиной, изумленных, как олени, ослепленные фарами.

Персефона подходит к Джону Хаторну, снимая крупным планом его лицо, на котором написано крайнее удивление.

– Вы собираетесь принять деньги, господин Хаторн, или будете изворачиваться, пытаясь надуть этих слабых пожилых леди?

Персефона разворачивает телефон в сторону ведьм и тихонько подмигивает. Поняв намек, Квини сразу же горбится, изображая неустойчивость на слабых ногах, Айви косит под божий одуванчик. Урсула кривится, словно поела несвежей рыбы, ну а Иезавель – Иезавель остается все той же секс-бомбой, разве что чуть с меньшим запалом в тротиловом эквиваленте.

– Вы действительно собрались отстраивать свою «Мужскую Вселенную» на земле, которой даже еще не владеете официально? – Персефона наклоняется над столом с чертежами и подробно все снимает.

– А ну выключи немедленно! – кричит Уилл Стоутон и пытается отнять у дочери телефон. – Фони, немедленно прекрати сьемку!

Мэр тянет телефон на себя, Персефона не сдается, и тут происходит нечто странное. Пальцы ее вдруг начинают искрить, Стоутон вскрикивает как от удара током, отдергивает руку и с ужасом смотрит на дочь, в глазах его мелькает догадка. В отличие от своей дочери он почему-то не сильно удивился.

Неслабо, а?

61

Понедельник, 1 ноября Сразу после полуночи

На головокружительной скорости Квини летит впереди Урсулы на своей харлейке, одежды ее развеваются, и Урсуле сразу же приходит на ум картинка из детства: день стирки, на бельевых веревках сушатся, хлопая на ветру, белоснежные простыни.

Холод въедается в пальцы Урсулы, выкручивая больные суставы. Надо было лучше подготовиться к этому полету. На дворе осень, и стоило теплее одеться, прежде чем вот так рассекать по небу на метле. Урсула уже мечтает, как отогреется у камина, попивая винтажный портвейн.

Квини начинает спуск, маяками для ведьм служит свет в бильярной и библиотеке. Урсула всегда любила глядеть на их большое поместье с высоты птичьего полета, а сегодня особенный день. Твердой гарантии, что банк примет столь огромную сумму, нет, но Урсула чувствует, что все будет хорошо.

Приземлившись возле крыльца, Квини спрыгивает на землю, а следом за ней и Урсула. Дверь открывается, и на улицу выглядывает Тэбби, а ее Виджет кружит над Квини, желая поскорее услышать новости. Затем по ступенькам спускается Руби, и у Урсулы щемит сердце. Руби уже немого отошла от бильяра, но завтра ее будет крутить не по-детски. Три поочередных стука за спиной Урсулы свидетельствуют о том, что прибыли и остальные сестры.

– Зачем мы припарковались именно тут? – спрашивает запыхавшаяся Иезавель.

– Можете отнести метлы в гараж, а мне нужно кратко переговорить с Тэбби и Руби, и я полечу дальше, – говорит Квини. Волшебная палочка Руби все еще у нее, и она глядит на нее как на мудреную игрушку.

– И куда же ты собралась? – спрашивает Айви – щеки у нее раскраснелись от полета, коса расплелась, волосы налипли на лицо.

– Я – за Брэдом Гедни.

– Но зачем? – вскрикивает Урсула. Вроде бы все наладилось, и вот опять.

– Сама догадайся, сколько ему понадобится времени понять, что жезл – фальшивый. А это значит, что он снова придумает какую-нибудь гадость и никогда от нас не отстанет.

– Согласна, нужно атаковать первыми, – кивает Айви. – Нужно застать его врасплох.

– Вот именно, – говорит Квини. – Пора покончить с этим раз и навсегда.

Квини смотрит на Урсулу: сейчас у нее такой вид, как у Мирабель в ту ночь, когда сестринство решило отомстить за убийство ее матери. Женщины не всегда могут полагаться на одно лишь правосудие, – сказала им тогда Мирабель. – Иногда приходится брать все в свои руки.

– И где ж ты будешь его искать? – спрашивает Иезавель. – Гедни продали свое поместье много лет назад.

– Думаю, есть смысл воспользоваться реверсивной магической геолокацией, – бормочет Квини, теребя в руках палочку Руби. – Если он блокировал палочку Руби своею, значит, у нее остались ole-связи [98] и можно попытаться отыскать его. – Она поднимает глаза на Айви: – А ты как считаешь?

Урсула представляет, как крутятся сейчас мыслительные колесики в головах сестер. Они вступают в какой-то мудреный научный спор, используя только им понятные жаргонизмы: частоты, локализация, сигнал, извлечение данных. Им хватает нескольких минут, чтобы сойтись во мнении: план может быть исполнен, просто надо подобрать правильное заклинание.

Держась за оба конца палочки Руби, Квини произносит: «Апери».

Несколько секунд вообще ничего не происходит, а потом палочка начинает дергаться в руках Квини. Квини отпускает ее, делая шаг назад. Палочка становится вертикально и начинает вращаться словно в руках у невидимого жонглера. Потом – хлоп! – она ложится горизонтально, и кончик ее подрагивает, указывая на юго-восток.

– Сработало! – Айви радостно хлопает Квини по спине. – Палочка превратилась в компас.

Квини и рада, и не рада одновременно:

– Пусть она отведет меня к нему.

– Не тебя, а нас, – поправляет ее Урсула.

Квини открывает рот, чтобы возразить, но Айви говорит:

– Мы летим с тобой, и это не обсуждается.

– Хватит уже все взваливать на себя, с этим покончено, поняла? – говорит Иезавель.

Квини кивает, ее переполняют эмоции.

– Давайте утеплимся в конце концов, – говорит Ур– сула, стуча зубами от холода. – У меня скоро сиськи отвалятся.

Все смеются и отправляются домой, чтобы одеться по погоде. Когда они выходят на улицу, Руби стоит, сжимая свою метлу.

– Ты чего? – спрашивает Урсула, собираясь загнать Руби обратно домой.

– Я с вами.

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит Урсула. Ведь если Руби опять примет Брэда за Магнуса, могут возникнуть осложнения.

– Я хочу с вами, – повторяет Руби, упрямо выпятив челюсть.

Затем она садится на метлу и взлетает. Несмотря на огромный перерыв, ее полетные навыки на высоте.

Урсула глядит на Тэбби, которой придется остаться одной.

– Еще чего, – каркает сидящая на перилах Виджет. – Конечно, я лечу с вами!

И снова как в юности приключение собрало всех вместе. И ведьмы взмывают в небо на своих метлах.

62

Понедельник, 1 ноября Час ночи

Волшебная палочка привела их к роскошному поместью на окраине Кричли Хэкл за шестиметровыми стенами с электрическими воротами и камерами наблюдения по периметру. Это не помешало ведьмам приземлиться на огромную террасу третьего этажа, откуда открывался вид на виноградники.

Ну а поскольку Брэд Гедни излишне самоуверен, даже не пришлось применять заклинание, чтобы открыть дверь и войти.

Казалось, Брэда будет трудно отыскать в таком огромном помещении с таким огромным количеством комнат. Но все оказалось проще некуда – нужно просто идти на голос Брэда, раздающийся из подвального помещения. И голос этот ругался на чем свет стоит.

Спустившись, Квини заглядывает в комнату, предполагая, что тут, как у нее или Айви, находится лаборатория, но это странное помещение имеет форму семиугольника. Чем только не увешаны стены: огромными портретами в золоченых рамах размером с двухспальную кровать, чучелами голов членов Большой Пятерки [99] и иных давно почивших значимых фигур; есть тут и награды, охотничьи трофеи, газетные и журнальные вырезки в рамочках, дипломы самых престижных университетов и десятки фотографий трех поколений Гедни рядом с важными людьми, в основном политиками и бизнесменами.

Бросается в глаза отсутствие книг. Ни единого тома в кожаном переплете или хотя бы в мягкой обложке.

И в самом центре стоит полированный овальный стол на тринадцать персон. Дерево отбрасывает красновато-фиолетовые отблески, навевая ассоциации с препарированными внутренними органами. Потолок над столом расписан искусными золотисто-синими мазками: на нем изображена гептаграмма с кельтскими символами, письменами, напоминающими толкиеновский эльфийский, а также руническими надписями, сильно смахивающими на следы куриных лап. И поверх всей этой зауми тянутся гирлянды латинских высказываний и римских чисел.

А за столом, на черном тронообразном стуле сидит злой как черт Брэд Гедни. Уронив голову на руки, он вопит: «Чтоб вы все сдохли!» С этими словами он шарахает о стену пресс-папье, которое попадает в фото Брэда, пожимающего руку Дональду Трампу. Фото вместе рамкой падает на пол. «Какой же секретный ингредиент, ну какой?»

Брэд ритмично стучит волшебной палочкой о столешницу, читая вслух текст по бумажке. К своему ужасу, Квини понимает, что это наставление для секретного заклинания, которое, вкупе с хекканским жезлом, Руби намеревалась использовать, чтобы навеки остаться в облике женщины.

Откуда же у этого гада информация? И тут Квини понимает, что, должно быть, он втайне добрался до их гримуара, выучил наставление наизусть, а потом записал его.

Квини оглядывается на сестер, сгрудившихся возле дверей. Свет масляных светильников в их доме более щадящий, но здесь – электрическое освещение, и оно безжалостно подчеркивает их морщины, седину, печеночные пятна на коже и деформированные суставы на руках.

С физической точки зрения, возраст не был к ним добр, но цель долгожительства вовсе не в этом.

Годы нам даются, чтобы от начала и до самого конца пройти по минному полю под названием жизнь. И, опять же, дело не в трудностях, а в том, что рано или поздно приходит важное осознание. Становится все равно, что тело состарилось. Да, мы более не такие гибкие и юные, но зато далеко не такие глупые. Мы стали бесконечно мудрее, мы опалены войной, исполосованы шрамами. Мы – воины, которые выжили, и, как сказала бы сейчас Руби, нужно всегда выглядеть соответственно.

Квини поднимает бровь в немом вопросе, и сестры кивают – мол, они готовы. Урсула берет Руби за руку, чтобы та подошла ближе.

Квини поднимает вверх волшебную палочку Руби и входит в эту странную комнату, бормоча заклинание: «Вени».

Волшебная палочка Брэда вырывается из его рук и летит в сторону ведьм. Виджет на лету хватает ее клювом и передает Урсуле. От изумления у колдуна отвисает челюсть, и ведьмы понимают, что очень правильно рассчитали время атаки – именно тогда, когда он меньше всего их ждал.

– Боюсь, твое сворованное заклинание не сработает, и тому есть четыре причины, – говорит Квини, медленно приближаясь к Брэду и превозмогая усталость. – Причина первая – это не хекканский жезл. – Она кивает на стол. – Это подделка, изготовленная девчонкой, которая оказалась гораздо прозорливей тебя.

Брэд бледнеет и недоверчиво переводит взгляд с Квини на фальшивый артефакт.

– Причина вторая – сейчас не полнолуние, а данный вид волшебства можно сотворить, только когда энергия луны пребывает на пике. Третья причина – нельзя красть заклинания из чужих гримуаров. Заклинания действуют, если их отдают по доброй воле.

– Ну откуда я мог знать? – Лицо Брэда искажено гневом. – Вы же мне не объяснили.

С какой стати мы должны тебе что-то объяснять, – думает Квини, и тут до нее доходит. Они никогда и ничего ему не говорили и не объясняли, и все же он прознал про ограбление, запретное заклинание и про много еще чего. И вовсе не потому, что он такой сильный колдун, нет. Он – маленький, мерзкий воришка, который годами шпионил за нами и подслушивал.

Пока женщины окружают Брэда, а над ними парит Виджет, Айви говорит:

– Если б ты просто пришел ко мне за советом, я бы дала его тебе. Я бы с радостью взяла тебя под свое крыло, была бы твоим учителем.

– Я никогда не нуждался в твоей помощи, – язвительно замечает Брэд.

– А вот и нет. Доказательство тому – твоя неспособность воспользоваться запретным заклинанием.

Брэд вскакивает со стула и замахивается на Айви. Пока Квини пытается создать невидимый щит, Иезавель насылает на него свое заклинание, и рука Брэда замирает в воздухе.

– Ай-яй-яй, как нехорошо, – говорит Иезавель. – Надо уметь контролировать свой гнев. На твоем месте я бы переоборудовала это место в комнату гнева. – Она глядит на пол, где валяется пресс-папье и разломанная фоторамка. – Опять же, гнев надо уметь канализировать. Ведь предметом твоих эмоций было нечто совсем другое.

– Зачем тебе понадобилось тайное заклинание? – спрашивает Урсула.

– Не твое ведьмачье дело. – Брэд злобно сплевывает и тщетно дергает левой рукой за правую, пытаясь опустить ее.

Пожав плечами, Урсула подходит к столу, на котором лежит листок бумаги.

– «Самый сильный в мире колдун», – читает она и присвистывает от удивления. – Ого, неслабые у тебя замашки.

– И к тому же еще дурацкие, – говорит Квини. – Потому что есть четвертая причина, почему это заклинание не сработает. Произносящий его должен полностью отказаться от своих магических способностей. Это и есть секретный ингредиент.

Брэд опять начинает материться, а когда иссякает, то поворачивается к Руби и изображает улыбку на лице:

– Руби, дорогая. Ты ведь мне поможешь? Ты ведь поможешь своему возлюбленному жениху Магнусу? – Время действия заклинания Иезавель закончилось, и он опускает руку.

Руби смотрит на него распахнутыми глазами и кивает с улыбкой:

– Конечно, любимый.

У Квини душа уходит в пятки. Все-таки не надо было брать с собой Руби.

– Ты же произнесешь заклинание и передашь свои колдовские чары мне?

Руби кивает, но вдруг меняется в лице и смущенно трясет головой:

– Но ты не мой Магнус.

И тут Брэд толкает Квини в грудь, быстро хватает ее за волосы и тянет к себе, зажав рукой горло.

Он разворачивает Квини лицом к ведьмам, превратив ее в живой щит.

Не обращая внимания на Руби, что стоит позади него, свободной рукой Брэд пытается разжать пальцы Квини, чтобы отнять у нее волшебную палочку, но та быстро роняет ее на пол и отталкивает мыском.

– Только попробуйте наслать меня хоть одно заклинание, и я сломаю ей шею, – кричит Брэд и тащит Квини за собой, отходя как можно дальше. – Чтобы убить человека, особенно такую старую развалюху, никакой магии не требуется. – Над головой его начинает кружить Виджет, и Брэд кричит: – И отзовите эту чертову птицу!

Квини извивается, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, но Брэд только усиливает хватку. Ведьмы растерянно замерли, не зная, как подобраться ближе, при этом не навредив Квини. В глазах Квини темнеет, ноги больше ее не держат, и она с ужасом понимает, что сейчас потеряет сознание.

И тут сзади раздается голос Руби:

– Мустела [100].

Кровь гудит в ушах Квини, и она не слышит заклинания. Зато чувствует, как рука Брэда больше не сдавливает ее горла, и вообще он куда-то исчез. Не чувствуя опоры, Квини валится на спину.

Все всполошились, бегут к Квини, а та чувствует, как по груди ее пробегают чьи-то лапки с острыми коготками.

И слышится голос Айви:

– Клуде [101].

На какое-то мгновение Квини теряет сознание, а когда приходит в себя, видит над собой Урсулу – та проверяет ее пульс.

– Со мной все в порядке, – сипит Квини и с трудом садится, в голове словно молот стучит, горло как расцарапанное.

Самое непонятное, что в комнате появилась клетка с хорьком, который бьется о прутья, пытаясь выбраться наружу.

Иезавель проходит мимо Квини и наклоняется над клеткой.

– Отличная работа, Руби, – довольно произносит она. – И ты права. Наконец-то он выглядит соответственно.

63

Воскресенье, 7 ноября День

Когда на пороге огромного особняка появляется долгожданная гостья, шесть пожилых женщин и престарелая ворона спешат к дверям. Поднимается радостный гвалт. Персефона! Девочка сияет как масленый блин: кстати, она одета в сто одежек и держит на руках дрожащую Рут Бейдер Гинзбург.

– Поприветствуем нашу героиню-победительницу, – объявляет Квини, впуская девочку в дом, и все радостно аплодируют.

От смущения Персефона прячет глаза, хотя ужасно польщена таким теплым приемом. Когда она поднимает голову, то вдруг в первый раз видит Табиту. Да, именно видит, а не просто ощущает ее присутствие.

Тэбби подмигивает ей, а Виджет каркает:

– Наконец-то.

Квини ведет всех в гостиную. Иезавель спешит к тележке с напитками, а остальные суетятся возле Персефоны, предлагая ей присесть возле огня и пододвигая пуфик для Рут Бейдер Гинзбург.

Иезавель протягивает девочке специально приготовленный безалкогольный напиток.

– Называется «Будущая госпожа Президент», – говорит Иезавель.

Персефона смущенно глядит на бокал, не зная, что сказать.

– Спасибо, что согласилась поприсутствовать на нашем совещании, – говорит Айви.

Персефона смущенно откашливается.

– Разве я могу такое пропустить, – говорит она, а затем подходит к Виджет, что примостилась на жердочке возле Табиты. – Ну, как ты после того эпичного падения? – спрашивает она ворону.

– Прекрасно, благодарю, – ответствует Виджет. – Руби наслала шикарное заклинание, которое и спасло мне жизнь.

Руби польщенно улыбается, подходит к вороне и гладит ее по голове:

– Хорошая птичка, просто замечательная.

И тут Персефона видит в углу клетку. Она подходит ближе, чтобы посмотреть, кто там. Сначала она думает, что это маленькая такса, у такс такое же длинное тельце, но, вглядевшись, Персефона понимает, что это хорек, довольно симпатичный. Девочка улыбается зверьку, но тот шипит и отпрыгивает в дальний угол клетки.

Все рассаживаются, Иезавель раздает по воздуху коктейли. Персефона с радостью отмечает, что Руби и Урсула сидят рядом.

Айви поднимает бокал в честь Персефоны, но тут звонит телефон, и Урсула идет снимать трубку.

– Простите, но мы сейчас немного заняты, – говорит она, – А что ей передать? – Немного послушав, Урсула закрывает трубку рукой и кричит: – Иезавель, это Артемис. Спрашивает, состоится ли завтра вечером ваше второе свидание.

Иезавель заливается краской и молча кивает. Сейчас она похожа на влюбленную школьницу.

Когда Урсула возвращается в комнату, Айви снова поднимает бокал и начинает говорить:

– Спасибо тебе, Персефона. Твое видео в ТокТике… ТикТаке, или как оно там называется – одним словом, твой репортаж произвел фурор, банк принял деньги, мы больше им ничего не должны. Поместье Муншайн и винокурня спасены!

Все отпускают бокалы, они плывут по воздуху и сами чокаются с бокалом Персефоны.

– Мой отец жуть как разозлился, – говорит Персефона. – На неделю посадил меня под домашний арест, так что простите, что не смогла прийти раньше.

– Ну и ничего страшного, – отмахивается Квини. – Мы с Руби все равно развалились после той эпической битвы в бильяр и только вчера начали понемногу расхаживаться.

Персефона подхватывает пальцами коктейльную вишенку и откусывает кусочек.

– Куда-то пропал Брэд Гедни, и финансирование проекта остановилось, – докладывает она. – Хотя городские власти и обещают отстроиться в другом месте, таких денег у них нет.

Почему-то ведьмы вовсе не удивлены этой новостью. И тут Персефона замечает на кофейном столике свой муляж хекканского жезла.

– Как вам удалось забрать его у Брэда? – спрашивает она.

Квини мрачно улыбается:

– Скажем так, мы тут порешали некоторые проблемы. Надоело терпеть издевательства от члена одной нехорошей семейки. – Квини кидает хмурый взгляд на хорька в клетке и пренебрежительно отмахивается – мол, хватит об этом. – Но мы пригласили тебя совсем по другой причине. Во-первых, мы хотим поздравить тебя с тем, что ты открыла в себе магические способности. То-то я гадала, почему Харон хотел заполучить тебя, если я не найду для него хекканский жезл. Выходит, он наперед знал о твоем даре. Юная ведьма, которая ни разу не воспользовалась своей магической силой, очень и очень ценится в том мире.

При мысли, что Харон едва не заполучил ее, Персефона зябко поеживается. Теперь ей понятна нарочитая грубость Квини и почему она пыталась отогнать ее подальше от поместья.

– Ты довольно поздно раскрыла свой дар, но так бывает, – говорит Квини. – Ведь то же самое произошло и с твоей мамой.

– Что?! – вскрикивает Персефона.

Айви придвигается поближе к девочке и рассказывает, как все было. Ее мать Сара-Джейн Мортимер пришла к ним посоветоваться, когда в шестнадцать лет с ней начали происходит странные вещи.

– Мы немного ее подучили, показали, как управлять своим даром. Она была талантливой ведьмой, мы прочили ей большое будущее. Но через три года она перестала к нам ходить, потому что влюбилась – как мы теперь понимаем, в твоего отца.

– Сара-Джейн боялась, что, узнав о ее даре, он разлюбит ее, – продолжила рассказ Квини. – Поэтому она и отказалась от уроков. Она долго не заглядывала к нам, а потом пришла к Айви за отваром, чтобы забеременеть.

– Да, только я ничего не знала про рак, – оправдывается Айви. – Потому что иначе я бы ей отказала. Но с другой стороны, тогда бы не родилась ты. Так что, может, оно и к лучшему, что твоя мама скрыла от нас свою болезнь.

В разговор вступает Иезавель:

– То-то мы все гадали – на кого же ты похожа, и только на этой неделе разобрались, покопавшись в старых записях.

Тут Персефона призадумалась. Надо же – ее мама была ведьмой, а отец ничего не знал про это?

Квини смущенно откашливается.

– Мы должны тебе кое в чем признаться, – говорит она. И начинает рассказывать, как на протяжении многих десятилетий подмешивали в продукцию пивоварни успокаивающий эликсир, рассчитанный на умеренно выпивающих людей.

– Мы совсем не учли, что с горя человек может уйти в запой, – говорит Квини.

– Нескольких капель нашего эликсира в бутылке достаточно, чтобы человек перестал быть агрессивным, – объясняет Айви. – Но если кто-то пьет часто и помногу, он становится отстраненным. Что и произошло с твоим отцом.

– Поэтому, – говорит Урсула, – не его вина, что он стал таким. Боюсь, это мы виноваты.

– Мы перестали одурманивать выпивку, – прибавляет Иезавель. – Мы не имели права контролировать поведение людей и просим у тебя прощения, что ты пострадала из-за нас.

Персефона молча кивает. Помня, какими заведенными пришли в поместье горожане, она понимает, почему ведьмы прибегали к эликсиру. Конечно же, Персефона расстроена: ведь посеять беду можно из самых лучших побуждений. Но если безразличие отца было обусловлено эликсиром, есть надежда, что их отношения наладятся.

И опять же: он ничего не знал про дар мамы, так уж она решила, понимая, что порой люди боятся необъяснимых вещей. Но если Персефона откроется отцу и покажет, на что способна, возможно, произойдет чудо: он поймет ее и примет такой, какая она есть. А если молчать, чуда точно не дождешься.

Персефоне понятны страхи мамы: она боялась быть отвергнутой отцом. Но если ты отказываешь человеку в праве понять тебя, ты заведомо проигрываешь. Нет, это не путь Персефоны. Да, ее отец настроен против ведьм, но ведь он даже не знает, что его жена и дочь – тоже ведьмы.

А теперь у него никого не осталось, кроме Персефоны. Почему один близкий человек не может открыться другому?

– Мы хотим предложить тебе свою опеку и наставничество, – говорит Урсула. – Если только, конечно, ты сама хочешь этого.

– Правда, что ли? – взволнованно спрашивает Персефона.

– Да, но и ты должна научить нас своей магии, – вмешивается Иезавель. – Особенно мне понравились твои карточные трюки.

– Хорошо, договорились, – улыбается Персефона. Вдруг она серьезнеет. – А можно взглянуть на ожерелья, которые украл Клепто?

– Да, конечно, – соглашается Квини, удивленная таким поворотом. Но, наверное, у девочки есть какой-то резон, если она спрашивает. Квини идет к комоду, где хранится столовое серебро, и достает ожерелья. – Вот, держи. – Она протягивает их Персефоне.

Та раскладывает их перед собой на диванчике, прежде всего ее интересует золотое ожерелье с нефритовой подвеской в виде лягушки.

– Так я и думала, – говорит она, радостно ухмыляясь.

– Что такое? – спрашивает Айви.

– Когда я лазала по интернету, чтобы сделать муляж хекканского жезла, то изучила кучу сайтов, посвященных волшебным артефактам. И там я увидела это ожерелье. Эксперты утверждают, что на самом деле оно принадлежало ацтекской богине, то есть его неправильно классифицировали. Ожерелье ушло в частную коллекцию, следы его были утеряны. И оно всплыло совершенно случайно на этой выставке. – Персефона протягивает ожерелье Иезавель, чтобы та внимательно разглядела его.

Все пораженно молчат, а потом Виджет каркает:

– Кто бы мог знать, что Клепто окажется таким проницательным?

– Жаль, что мы не смогли найти его, когда особенно нуждались в деньгах, оно бы нас очень выручило, – задумчиво говорит Иезавель, проводя пальцем по нефритовой лягушке.

И только Урсула сразу поняла, что именно хочет сказать Персефона.

– То есть если это мощный магический артефакт, значит, Руби может использовать его для запретного заклинания и преобразиться?

Все оборачиваются к Руби, которая мирно дремлет на диванчике.

– Когда у нас следующее полнолуние? – спрашивает Урсула.

– Через двенадцать дней, – отвечает Айви.

– Бобровая [102] Луна, – говорит Иезавель, игриво поводя бровями.

– Кто о чем, а вшивый о бане, – хмыкает Квини.

– Думаете, Руби достаточно вменяема, чтобы провести такой сложный ритуал? – спрашивает Урсула.

– Не знаю, – задумчиво говорит Квини. – Но наша компания и стены родного дома хорошо на нее действуют. Вы не обратили внимания, что с каждым днем ее состояние улучшается? – Квини смотрит на сестер, и те кивают – вроде бы да. – Ну и наконец – разве не здорово, что у Руби появился шанс на преображение?

– Так, хватит о делах, пора ужинать, – объявляет Иезавель и зовет всех в столовую, где накрыт стол, рассчитанный на десять персон. Есть тут и жареные овощи, несколько видов супов, свежий хлеб и жареная курица для Квини – она единственная в доме мясоедка.

За разговорами и едой проходит еще час – все высказываются, чему бы они хотели научить Персефону. Айви мечтает посвятить ее в магию растений, Квини – в магию изобретений. Тэбби отмечает, что Персефона неплохо ладит с животными, так что надо развить и эти способности. Урсула хочет проверить, насколько силен у девочки дар предвидения, а Иезавель утверждает, что дар соблазнения ничем не хуже других. Но только нужно дождаться восемнадцатилетия, и тогда она сможет давать ей уроки.

И тут голос подает Руби:

– У Сары-Джейн свой особенный дар, и надо подождать, когда он сам проявится.

Персефоне пора возвращаться домой, и Квини предлагает подвезти ее на своей харлейке. Идея заманчивая, но девочка приехала сюда на велосипеде, на нем и уедет.

– Давайте в другой раз, – говорит она, очень надеясь, что в ближайшее время Квини научит ее искусству вождения метлы.

– А ты никогда не летала на самолете? – вдруг интересуется Айви.

– Да, несколько раз мы летали на отдых с родителями. А почему вы спрашиваете?

– Да вот Тэбби уговорила меня принять участие в конференции Эдинбургского университета, – говорит Айви. – Это будет в следующем месяце, хочу прочитать лекцию о биологическом разнообразии. Только я немного побаиваюсь летать.

– Но это же гораздо удобней, чем передвигаться на метле, – смеется Персефона. – Вы там даже поспать сможете. А еще в самолете подают еду и напитки.

– Что ж, звучит привлекательно, – бормочет Айви.

Все идут провожать Персефону и ее собачку, вернее, не идут, а ковыляют. Табита с Виджет оказываются самыми сноровистыми.

– Спасибо, что спасла наше поместье, – хрипло каркает Виджет. – Ты же знаешь, как это важно именно для меня.

Персефона вежливо кивает, принимая благодарность.

– Вы до сих пор злитесь на Урсулу? – вдруг тихо спрашивает она.

– Я понимаю логику ее поступков, – говорит Виджет. – Но все очень сложно. Нужно время, чтобы наши отношения восстановились.

– Но вы так долго ждали извинений, – говорит Персефона. – Я уверена, что Урсула хочет искренне извиниться перед вами.

– Я знаю, – хрипло говорит Виджет. – Только я как раз не хочу слышать ее извинений.

– Потому что еще не простили ее? – спрашивает Персефона.

– Нет, потому что я боюсь исчезнуть, – объясняется через птицу Тэбби. – А я хочу еще немного тут задержаться. Мы же снова вместе. – Тэбби смущенно улыбается. – И еще я надеюсь, что у Руби получится совершить преображение.

Персефона кивает, ей очень понятны чувства Табиты. Она протягивает руки, чтобы обнять ее, но вдруг вспоминает, как это глупо и неприлично – пытаться обнять призрак. Это все равно что здороваться со слепым. Но вдруг рука девочки наталкивается на что-то осязаемое. И она видит, как расширились от удивления глаза Табиты.

Тридцать три года она была призраком, даже более бесплотным, чем дыхание, чье тепло хотя бы можно ощутить щекой. Тэбби истосковалась по телесному контакту, но неспособна была ощутить ни коготков Виджет на своем плече, ни плеча стоящей рядом сестры. Она давно жила в этом вакууме, и вдруг такое! Так человек с парализованными конечностями вдруг чувствует укол булавки в подошву ноги.

И вот так, желая проявить участие, Персефона проявила свой необычный дар. Она стоит, обнимая призрак Табиты как живого человека, и чувствует ее отчаянье и безысходность, гнев и страх, что расходятся от нее сильными волнами. А еще Персефона чувствует надежду ведьмы – горячую и теплую, как прикосновение.

64

Двенадцатью днями позднее

Полнолуние

Полночь

Урсула глубже запахивается в плащ на меховой подкладке, мысленно похвалив себя, что удосужилась утеплиться еще и термобельем. Запрокинув голову, она смотрит в ночное небо. Там висит луна – словно освещенный изнутри хрустальный шар небесных богов.

– Я прямо-таки околела, – бормочет за ее спиной Квини, и слышно, как от холода стучат ее зубы.

– Прекрати ныть, Квини, – укоризненно говорит Иезавель. – Ты что, забыла, что семьдесят лет назад мы проделывали ритуалы в чем мать родила?

– Лишнее доказательство тому, что все подростки – недоумки, – ворчит Квини.

– Эй, эй, – звонко говорит Персефона. – Между прочим, я подросток, но одета как надо. Если у вас хватило глупости словить обморожение, разгуливая зимой голышом, то сами и виноваты.

Лес расступается, впуская их на поляну с ритуальным кругом. Квини указывает на седьмой камень-валун – он светлее остальных и не так побит непогодой.

– Это твой камень, Персефона, – как бы между прочим говорит Квини, но голос ее все равно дрожит от волнения.

– Как это прекрасно, благодарю.

Для любого подростка это просто камень, но Персефона прекрасно понимает, что сегодня – великий день.

Квини с улыбкой взирает на юную ведьму в красном одеянии – это Руби перекроила для девочки пальто Сары-Джейн.

Сестринство состояло из шести ведьм, а теперь поместье послало им седьмую. И это седьмая вдохнула в них новые силы. В них, уже смирившихся с тем фактом, что они останутся без потомства. А теперь им есть с кем поделиться своей мудростью – с этой девочкой Персефоной. В их жизни появился новый смысл, и они снова готовы «задать жару»!

Над головами ведьм пролетает Виджет – она немного задержалась в лесу, приветствуя старых знакомых. Тэбби не может участвовать в ритуале, но у нее есть Виджет, ее проводник. Ворона опускается на камень Тэбби, и все поворачиваются к Руби. Это ее день, она ждала его более тридцати трех лет. Все боялись, что Руби «поплывет», но сегодня ее сознание ясное как никогда.

Пожалуй, Квини все-таки права. Дух сестринства помогает Руби вернуться к себе прежней и так восстановить свою магическую силу.

Руби улыбается, но уже не улыбкой лунатика. Она явно волнуется и все понимает.

– Я готова, – говорит Руби и проводит рукой по шершавому подбородку, словно прощаясь со старым другом.

– Тогда начнем. – Квини хлопает в ладоши, и ведьмы приступают к ритуалу.

Айви наколдовывает котел, а Иезавель объясняет Персефоне, что сейчас будет читаться заклинание, чтобы разжечь ритуальный костер.

– Потом ты и сама будешь это делать, поэтому внимательно слушай и запоминай.

Урсула вызывает тележку с ингредиентами: она прилетает по небу и опускается возле камней-валунов.

Итак, пора.

Размеренными шагами Руби медленно подходит к котлу, кивает Урсуле, и та присоединяется к ней. Урсула разворачивает лиловую шелковую ткань, в которой лежит гримуар поместья Муншайн, и думает: как прекрасно, что теперь есть кому передать эту магическую книгу. Она расстегивает кожаные ремешки, перелистывает страницы, пока не доходит до нужной.

Она громко зачитывает содержание страницы, мягко направляя Руби:

– Начнем с жидких ингредиентов. Сначала нам понадобится галлон дождевой воды из Пуэрто-Рико, а затем – полгаллона мочи черного носорога.

Айви, Иезавель и Квини помогают Руби, подавая ингредиенты. О, это весьма длинный список: пыльца трупного цветка, необработанный танзанит в тысячу каратов, три капли слюны золотистой лягушки Кучуматан, капля яда скорпиона и десять слез, пролитых добродетельным человеком.

– Надеюсь, все ингредиенты были добыты без нанесения какого-либо ущерба, – бормочет Персефона. – Неужели есть и моча носорога, и слюна лягушки?

– О, это еще пустяки, – шепчет Квини. – А вот попробуй отыщи добродетельного человека. Я чувствовала себя чуть ли не садисткой, доведя его до слез.

Урсула цыкает на них, чтобы не мешали.

– Теперь нужно добавить ресницу правящего британского монарха.

– Ни фига себе! Да вы что? – восклицает Персефона.

– Не волнуйся, – говорит Квини и хитро подмигивает. – Лиз вовсе не возражала, пожертвовав всего лишь одну ресничку.

Урсула бросает на них строгий взгляд и напоминает Руби, что после добавления каждого нового ингредиента перемешивать содержимое нужно против часовой стрелки.

Наконец Виджет подхватывает клювом ожерелье с нефритовой лягушкой и летит к Руби.

– Бросай аккуратно в центр котла и постарайся ничего не расплескать, – подсказывает Урсула.

Руби берет из клюва Виджет ожерелье с подвеской, любуется им и осторожно опускает в котел.

– Молодец, – говорит Урсула. – Теперь – секретный ингредиент, то есть твоя жертва. – При этих словах голос ее дрожит. – Чтобы снять с себя магические силы, ты должна воспользоваться своей волшебной палочкой.

Ведьмы замолкают, а лес гудит-шумит, и каждый звук усиливается эхом. Отовсюду слышится щелканье и стрекот ночных обитателей, ветер шумит меж деревьев, роняющих листву, нагибая и качая ветки. Где-то ухают совы, а птицы-падальщики собирают свою жатву.

Руби закрывает глаза и сосредотачивается. Взмахнув палочкой, она рисует в воздухе замысловатую восьмерку, заканчивая движение чем-то вроде восклицательного знака. Затем она указывает палочкой на свое сердце.

– Эго… эго… – Она растерянно качает головой.

– Ты все помнишь, Руби, – бормочет Урсула. – Не спеши.

Руби молча кивает, набирает в легкие побольше воздуха и начинает заново:

– Эго сакрифициум… м-м-м… Эго сакрифициум… – Нет, она не может вспомнить заклинание.

– Эго сакрифициум меум мaгика [103], – шепчет Урсула. – Мы же с тобой все повторяли, вспоминай.

Руби кивает и пробует снова, сбивается, кусает губы от расстройства. Урсула заглядывает в котел: серебристое зелье понемногу темнеет. Если они пропустят это временно́е «окно», все окажется зря, а ведь с таким трудом пришлось добывать каждый ингредиент. К следующему полнолунию они точно не успеют подготовиться.

Урсула глядит на несчастное лицо Руби, и, подобно приливу в полнолуние, ее окатывает волна любви. А Руби и есть ее луна, чье притяжение безмерно.

– Я сама прочитаю за тебя заклинание, – говорит Урсула.

– Ты не можешь на это пойти, Урсула – предупреждает Айви. – Человек, читающий заклинание, должен принести жертву.

– Я знаю, – шепчет Урсула. – Я знаю.

– Тебе придется отказаться от своего колдовского дара, – уточняет Иезавель, как будто Урсула сама не понимает, насколько велика будет жертва.

Руби смотрит на Урсулу глазами, полными слез. Урсула отпускает гримуар, и он зависает в воздухе подле них. Урсула подходит к Руби, вытирает ей слезы кулачком, потом берет ее за руки и пристально смотрит в ее фиалковые глаза.

– О, Рубиличия Фалуха Минкс Бетвикст, – говорит она. – Я полюбила тебя с того самого первого дня, как мы повстречались. И с тех пор каждый удар моего сердца был во имя тебя и ради тебя, дорогая сестра. Я всегда любила тебя и буду любить до скончания дней.

И сердце Урсулы возликовало, ибо наконец она открыто и просто сказала всю правду.

– Прости меня за то, что я совершила. Прости, что отняла у тебя Магнуса. Я бы все отдала, чтобы вернуть его тебе из мертвых. Но поскольку это невозможно, позволь мне хотя бы сделать для тебя эту малость – отдать свой магический дар, чтобы сокровенное желание твоего страждущего сердца исполнилось.

Да, – шепчет Урсулино сердце. – Да, да. – Она тянется к своей волшебной палочке и из-за слез уже почти не видит прекрасного лица Руби. Она рисует в воздухе восьмерку, завершая ее восклицательным знаком, потому что никогда прежде не была так уверена в своих намерениях. Она указывает палочкой на свое сердце:

– Эго сакрифициум меум…

– Нет! – в страхе кричит Руби и отнимает у нее волшебную палочку, пока Урсула не совершила немыслимое.

Руби прикладывает ладонь к щеке Урсулы и всматривается в нее, как это было много лет назад, когда они, маленькие девочки, впервые повстречались в доме Мирабель. Руби тянется к Урсуле и с почтением нежно целует ее. Это, собственно, все, о чем грезила Урсула – чтобы случился этот освобождающий и одновременно переполняющий ее душу поцелуй.

– Я прощаю тебя, Урсула, – говорит Руби. – Хватит казнить себя.

Это не совсем те слова, о которых грезила Урсула, но именно те, которые ей необходимо услышать, чтобы освободиться от мук совести, которыми она была снедаема на протяжении почти трети своей жизни.

– Благодарю, – шепчет Урсула. – Спасибо, что простила меня.

Руби молча кивает и прижимается лбом ко лбу сестры. Наконец, отстранившись от Урсулы, Руби направляет волшебную палочку на свое сердце и произносит:

– Эго сакрифициум меум мaгика.

И зелье в котле начинает бурлить и пузыриться в волшебном водовороте.

И Руби возносит свой голос к Богине, голос ее громок и тверд. Она просит о том, чего жаждет ее сердце больше всего на свете. Урсула зачерпывает немного зелья, наливает его в чашу и протягивает Руби. Руби берет чашу, подставляя ее под лунный свет, и произносит заклинание:

– Мута ин донум волутиссимум [104].

Она делает глоток, морщась от едкого зелья, но все равно продолжает пить, несмотря на подступающую тошноту. И вот чаша уже пуста.

И сестры видят, как Руби окутывает серебристый туман. Обвивая ее коконом, он переливается и мерцает, словно она погрузилась в лунный свет. А когда легкое дуновение ветерка развевает волшебную пелену, Руби уже стоит преображенная.

– Ну и как? Я похожа на себя? – спрашивает Руби, ощупывая себя руками, что порхают подобно мотылькам, касаясь лица, волос, шеи и бедер. – Я снова я?

– Убедись сама, – говорит Урсула и наколдовывает в воздухе зеркало.

Руби смотрит на зеркало, словно это портал в другое измерение, что, собственно, почти правда. Она подходит ближе и восхищенно смотрит на собственное отражение. Волосы ее стали длинными и густыми, щетина на подбородке исчезла. Овал лица стал нежным и округлым, скулы подтянулись. Носик стал изящнее, и все черты ее смягчились. А тело снова приобрело плавные формы. Заросшие «прерии», от которых она так пыталась избавиться, исчезли навсегда.

Руби ощупывает руками преображенную себя, и по щекам ее струятся слезы счастья.

– Ну вот, – говорит Урсула, становясь рядом с ней перед зеркалом. – Наша Руби вернулась.

К сестрам присоединяются и остальные, становясь в обнимку. Виджет опускается на плечо Урсулы и утыкается клювом в ее шею.

– Без Тэбби все как-то не так, – грустно говорит Урсула и гладит Виджет пальчиком по голове. Все согласно бормочут:

– Да, пойдемте к ней и отметим этот день.

Они идут обратно через лес, а впереди летит Виджет, и ее крылья серебрятся в лунном свете.

– Так какие планы насчет Хорька Брэда? – спрашивает Персефона. Да, они так теперь его и зовут – Хорек Брэд. – Вы так и оставите его навеки в клетке?

– Почему бы и нет? – сурово отвечает Квини. – Ведь он же хотел заполучить наше поместье. Что плохого, если он поживет там до конца своих дней?

– Как говорится, будьте осторожней в своих желаниях, потому что они могут сбыться, – констатирует Иезавель.

– Да, отпускать его слишком опасно, – говорит Урсула. Приобняв Руби, она обходит вместе с нею пень. – Хотя никто из нас не в восторге, что он вечно таращит на нас свои маленькие глазки. Тэбби тут подумывает отпустить его в лес под надзор фальчизардов.

Ведьмы поднимаются по ступенькам на крыльцо, и дом радостно принимает их в свои объятья. В фойе их поджидают Тэбби и Рут Бейдер Гинзбург. Тэбби восхищенно смотрит на преображенную Руби и поздравляет ее с долгожданным исполнением мечты. Тэбби так радуется, что Виджет даже нет необходимости что-то озвучивать.

Квини глядит на наручные часы, уже почти три часа ночи.

– Нужно отвезти тебя домой, Персефона, твой отец, поди, заждался. Спасибо ему, что отпустил тебя к нам.

– С другой стороны, завтра ты не учишься и могла бы заночевать у нас, – предлагает Урсула.

Но Персефона берет на руки Рут Бейдер Гинзбург и говорит, что, пожалуй, все-таки вернется домой. Все женщины стоят, прислонившись друг к другу. Даже Тэбби придвигается ближе, пытаясь уткнуться подбородком в плечо Квини.

Персефоне так не хочется уходить, и тогда она вытаскивает телефон.

– А давайте сделаем «селфи» на память.

– Это еще что такое? – не понимает Квини.

– Ну, это когда люди сами себя фотографируют.

– Господи, напридумывали всяких дурацких слов, – бормочет Квини.

Персефона хохочет и подходит к женщинам, и они встают за ней полукругом. Девочка поднимает телефон выше, чтобы в кадре поместились все, включая ворону и собаку.

– Хотя бы из уважения к Виджет я предлагаю сказать всем «сыр». Ведь она тоже девочка!

И все задорно улыбаются, даже Тэбби. Впрочем, стоит ли говорить, что самая ослепительная улыбка получается у Руби.

Благодарности

Всякая книга подобна зелью, где важно соблюсти правильные пропорции и подобрать идеальные ингредиенты, иначе зелье не подействует. На мое счастье, выбор таких ингредиентов у меня был богатейший.

Во-первых, хочу низко поклониться моему прекрасному литературному агенту Сесилии Лир. Была у меня идейка, а благодаря ей она превратилась в идеищу! В жизни бы не написала эту книгу, если б не поддержка Сесилии. Это был удивительный совместный процесс, и без нее я бы чувствовала себя тоскливенько. Сесилия – огромный талантище, и художественная хватка у нее ого-го какая.

Во-вторых, спасибо блестящей Карли Уоттерс за опыт и поддержку, также благодарю весь коллектив литературного агентства P. S. Literary за огромное участие. Дэвид и Кертис, вы лучшие, и я невероятно благодарна вам.

К. Дишмон, гранд мерси за неоценимые комментарии и вдумчивую вычитку моей книги, после чего она стала гораздо лучше! Милая Вив Монтерросо, благодарю вас за участие в создании образа Руби, вы очень многому меня научили.

От всего сердца благодарю своего талантливого редактора Николь Бребнер из MIRABooks за то, что полюбила моих Квини, Айви, Урсулу, Иезавель, Тэбби, Руби и Персефону столь же сильно, как и я. Николь сразу же поняла мои устремления: это огромное благо – работать с человеком, который разделяет твое видение книги и вдохновляется ею. Николь, ты проделала этот огромный труд прямо-таки «играючи», хотя это было все равно что прыгать на одной ноге по болоту в окружении неукрощенных тигров.

Спасибо прекрасному коллективу MIRABooks за то, что приняли как родных всю мою разношерстную команду. Ванесса Уэллс, благодарю вас за подготовку рукописи к печати. Еще вы спасли меня по части латыни, с которой я не очень в ладах. Эрин Крейг, я просто ахнула, когда увидела созданную вами обложку. Вы вложили в нее всю душу, спасибо вам. Одри Брессар, было сплошным удовольствием работать с вами. Мы обязательно устроим поход по винным погребкам и перепробуем все шампанское! Каденс Кинг и Лориана Сацилотто, спасибо вам огромное, ибо вы сделали все возможное и невозможное, чтобы довести книгу до типографии. Дорогие мои Коллин Симпсон, Эмер Флаундерс, Элис Тиббетс, Эшли Макдональд и Маргарет Марбери – благодаря вам мои ведьмы попали в надежные руки, и разве это не чудо? Спасибо всем-всем ребятам из издательства: вы легки на подъем и знаете все правильные волшебные слова, чтобы открыть нужную дверь.

Ну и конечно я никто без своих писательских сообществ. Спасибо всем-всем из BACKSpacers – Алеку Трпковски, Кристине Остин, Кире Махони и Сьюзи Дугард. А также замечательным ребятам из ChiTos – Алисии Майни, Кевину Килмартину, Лизе Риверс и Саре Мэй Далглиш. Благодарю от души Кэролайн-Свити-Фалулу Гилл, Кэт Джонатан, Бронвену Брумберг, Эмили Мюррей и Трейси Питерс за то, что болели за меня всей душой. Спасибо членам моего потрясающего книжного клуба за вашу невероятную поддержку и за то, что занимались мной, отрываясь от других дел. Лиза Риверс и Сьюзи Дугард – ловите от меня золотые звезды и торт с блестками!

Огромная благодарность всем букстаграмерам, книжным блогерам, буктокерам, книготорговцам, библиотекарям, книжным клубам и читателям, без которых моя профессия не имела бы никакого смысла. Вы проделываете огромную работу по продвижению авторов – честь вам и хвала за это.

Брендан Фишер, дружище, спасибо, что заплакал над концовкой моей книги, спасибо, что нарисовал план особняка в поместье Муншайн, иначе я бы там точно заблудилась. Ты был моим бесплатным фотографом, волшебником по связям с общественностью, да и вообще, человеком эпохи Возрождения во всех смыслах этого слова. Жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя за твою доброту.

Джин Доу, спасибо за то, что поделилась своим опытом, проверяя все мои зелья и рецепты. Шармейн Шепард, просто не знаю, что бы я делала без тебя, моя кокеточка. Спасибо, что всегда была моей самой большой поклонницей и заставляла меня верить, что на свете все возможно. Во мне много от Квини, а вот ты для меня как Айви (с небольшой примесью Тэбби). Твои сестринские чувства в немалой степени вдохновили меня на эту книгу!

Спасибо моим любимым родителям и всем моим прекрасным родственникам (близким и дальним), а также всем моим удивительным друзьям за их постоянную поддержку. Вас так много, что всех по именам не перечислишь, но поверьте, я ужасно благодарна каждому из вас, особенно когда вы хулиганили, присылая мне фотки из книжных магазинов, где экземпляры моих книг выставлены на самых видных местах. Ну вы и хитрецы! Леана Маре, ты просто ангел.

Дорогие ведьмы, спасибо, что помогли мне пережить очень трудное время. Благодаря вашим проделкам я каждое утро вставала бодрячком.

И, наконец, дорогой Стивен. Ты воздух для моего вздоха, гора для моего ура, кадабра для моей абры, свет для моей тени… Обещаю и клянусь: если когда-нибудь нам повезет в лотерее, я ну очень постараюсь не раздать больше, чем мы выиграли.

Письмо от автора

Дорогой мой сказочный читатель!

Я начала писать свой роман в январе 2021 года в холодном и сумрачном Торонто, когда нас всех посадили на очередной локдаун из-за пандемии. Мир казался блеклым и промозглым, но со мной были ведьмы поместья Муншайн, и это было сродни тому, как оказаться возле камина, грея возле него руки. Весело потрескивали дрова, согревая все клеточки моего тела и, главное, – душу. За окном царили трэш и уныние, но я погрузилась в мечту на целых полгода, и эти месяцы стали для меня отдохновением. Ты меня, конечно, поймешь, если только тебе тоже нравится проводить отпуск в деревне среди эксцентричных, заводных и острых на язычок старух, которые еще и понукают тобою: А ну давай берись за работу! Ты собираешься писать книгу или нет?

Большинство из нас, особенно женщины, ужас как боятся стареть. Только ведь я Козерог, а мы, Козероги, сразу рождаемся древними как этот мир и с каждым годом просто приближаемся к своему истинному возрасту. Так что не надо – лично я жду не дождусь, когда мне перевалит за семьдесят. Именно поэтому я и ем эту отвратительную кудрявую капусту и прохожу в день по десять тысяч шагов, потому что хочу дожить до глубокой старости. И вовсе не ради скидок для пенсионеров, вовсе нет. Я жду того самого эпического момента, когда можно будет ходить в просторных балахонах, под которые вовсе не требуется надевать лифчик.

Я общаюсь с большим количеством книжных клубов, и там очень много пожилых женщин. Знаете, я просто балдею от них. Они ни с кем не намерены миндальничать. Если им не нравится поворот сюжета в моей книге, они могут запросто крикнуть с места: «Эй, какого фига?» А потом, решив, что им убрали звук, они проорут это еще громче. А потом, повернувшись к своим мужьям, скажут, чтобы они отодрали свои ленивые задницы от стула и принесли им чего-нибудь покрепче. Обожаю первые пятнадцать минут на таких зум-встречах, когда я еще сижу и молчу, а им плевать, что я знаменитая писательница (так, минуточку, это же мое обращение к читателям, так что могу завышать свои заслуги сколько хочу). Так вот, пока мы все сидим и ждем начала, о чем только они не беседуют друг с другом. Например, у Айрис сыпь на груди. Какая проблема – помажь ее мазью на каннабидиоле [105]. Или: Шанис заменили сустав на бедре, и когда ж теперь она сможет танцевать ча-ча-ча? Или: куда на этот раз Луиза запрятала от мужа его виагру?

Мне еще подумалось, что на разных стадиях жизни мы все ассоциируем себя с каким-нибудь клевым персонажем. Я, например, сначала была Кристи («Клуб нянь» [106]), потом Мирандой («Секс в большом городе»), а потом Дороти («Золотые девочки» [107]). Ну а потом? Что будет потом, когда мне перевалит за пятьдесят? На этот вопрос я не нашла ответа ни в литературе, ни в кинематографе – словно с определенного возраста мы перестаем существовать и смотреть в будущее. А ведь это, как сказала бы Иезавель, полная херня, особенно если вы (я уж точно!) собираетесь стареть с огоньком!

Вот вам хорошая новость: вы не отправитесь в это приключение в одиночестве. Мы, женщины, с детства опекаем друг друга. Когда нам по двадцать, тридцать лет, наши подруги становятся для нас как семья, помогая пережить тяжелые расставания с возлюбленными или фиаско на работе. Это они, наши подруги, аккуратно собирают в хвост наши волосы, чтобы они не падали на лицо после изрядного количества выпитой текилы, потому что это такая точка отсчета, после которой мы все меняем в своей жизни и вырываемся на свободу. Сестринство – это величайший дар, которым мы обмениваемся друг с другом на протяжении своей жизни. И моя книга именно об этом (#СтарениеСтроим Планы #СтаретьС_огоньком #ЦелиСестринства #ВеселыеСтервы). Ведь мы всегда можем помогать друг другу, ставя на место зарвавшихся мужчин. Это каждодневный труд, а список дел бесконечен.

Очень надеюсь, что вы полюбили сестер из поместья Муншайн так же сильно, как и я. Ведь они подают нам отличный пример, как оставаться бодрячком, полноценно жить и с каждым годом становиться сильнее, несмотря на возраст. Если ведьмы вам не по нраву, то не бойтесь, они вас не сглазят. Единственное, чего не могу обещать, это что они будут вести себя прилично. Очень надеюсь, что в вашей настоящей жизни есть такие люди, как Айви, Урсула, Иезавель, Табита и Квини. И что вы похожи хотя бы на одну из этих потрясающих женщин. И да пошлет вам судьба свою Персефону, чтобы вы могли полагаться на юное поколение женщин, такое же неуемное, как и вы сами.

И еще: боритесь за своих Руби, им очень нужна наша сестринская поддержка.

Засим откланиваюсь.

С ведьминским приветом,

ваша Бьянка

Примечания

1

Гептаграмма – правильный многоугольник с семью вершинами (любой самопересекающийся семиугольник). – Здесь и далее – прим. переводчика.

2

Ковен – сообщество ведьм.

3

Гримуар – колдовская книга.

4

Claresce – светись (лат.).

5

Около 190 см.

6

Около 720 см.

7

Примерно 13 км.

8

Taco Bell – международная сеть ресторанов быстрого питания.

9

Amorphophallus titanum (лат.).

10

Virgula titanum (лат.) – переводится как «огромное влагалище». Дело в том, что трупный цветок – однодомное растение, то есть у него есть и мужские, и женские цветки. Початок – мужской цветок, а покрывало – женский. И его углубление называется влагалищем.

11

Мебель Честерфилд – мебель в стиле барокко XVII‒XVIII веков. Первым такую модель заказал для себя четвертый граф Честерфилдский.

12

Годы правления – 1700‒1755.

13

Obliviscere – забвение (лат.).

14

In hominem muta – превратись в человека (лат.).

15

Механическая модель с шариками, демонстрирующая преобразование кинетической энергии в потенциальную.

16

Grave periculum – страшная опасность (лат.).

17

Ваджаджа – интимная часть тела.

18

Общепринятое в англоязычных странах обозначение протестантских церквей численностью более 2000 прихожан, собирающихся в одном здании.

19

«Шум и ярость» – роман Уильяма Фолкнера.

20

Sicca – сохни (лат.).

21

Магниевая соль.

22

1 галлон равен от 3,79 до 4,5 литра.

23

Сonvenite – перемешайся (лат.).

24

Incende – загорись (лат.).

25

Подушечки под платьем ниже талии, подкладываемые для придания фигуре пышности.

26

От англ. Pick your poison – шутливое выражение, когда предлагают выпить.

27

Коктейль на основе водки, вермута и оливкового маринада.

28

Жаренные во фритюре шарики из измельченных бобовых.

29

Ближневосточная закуска из печеных баклажанов.

30

Около литра.

31

1 акр примерно равен 40 соткам.

32

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах.

33

Семейство однолетних и многолетних растений, в основном произрастающих в Азии и Средиземноморье.

34

Лекарственное растение.

35

Одна унция примерно равна 30 мл.

36

Римминг – окантовка бокала для мартини. Второе значение – анилингус.

37

Cessa – прекрати (лат.).

38

От франц. touche («укол») – термин, используемый в фехтовании.

39

Вымышленный городок, в котором происходит действие сериала «Зачарованные».

40

Персонаж книги «Волшебник из страны Оз» американского писателя Лаймена Фрэнка Баума.

41

Персонаж из мультфильмов серии Looney Tunes кинокомпании WarnerBros.

42

Соло-гитарист The Beatles.

43

«Все мысли – о тебе».

44

Историко-фантастический роман американской ученой Деборы Харкнесс.

45

Героиня романа «Открытие Ведьм» (2011 г.).

46

Incende – зажгись (лат.).

47

Veni – приди (лат.).

48

По смыслу перекликается с «бильярной системой», включающей желчные протоки и желчный пузырь.

49

Эрнесто Мелеро – американский фокусник венесуэльского происхождения.

50

Песня Шэр, Shoop – «совокупляться» (англ.).

51

Яркие широкие платья в гавайском стиле.

52

Валлийский поэт и прозаик (1914‒1953).

53

Уильям Кларк Гейбл (1901‒1960) – американский киноактер, «король Голливуда».

54

Кэри Грант (1904‒1986) – англо-американский актер и артист водевилей.

55

Хамфри Дефорест Богарт (1899‒1957) – американский киноактер.

56

Бинг Кросби (1903‒1977) – американский певец и актер.

57

Фред Астер (1899‒1987) – американский актер и танцор.

58

Билли Холлидей (Элеанора Фейган, 1915‒1959) – американская певица.

59

Фэтс Уоллер (1904‒1943) – американский джазовый пианист, композитор и певец.

60

«Отжигай!»

61

Район в Нью-Йорке. Именно там, в комьюнити Корона, много лет проживал Луи Армстронг.

62

Персонаж из книжной серии «Волшебник страны Оз».

63

Крепкий алкогольный напиток, отличающийся горьким вкусом.

64

В состав напитка входят экстракты кожуры померанца, кореньев горечавки, имбиря и аптечного дягиля, коры хинного дерева и галипеи лекарственной, мускатного ореха, гвоздики, кардамона, галганта, корицы, цветов муската и сандалового дерева.

65

Не очень высокий шкаф.

66

Фижмы – каркас для придания юбке пышности.

67

День независимости в США.

68

Диета с высоким содержанием жиров и умеренным содержанием белков.

69

Удаление матки.

70

Неологизм, составленный из двух слов: falcon (англ. сокол) и lizard (англ. ящерица).

71

Fode – копай (лат.).

72

Ruby Tuesday – также сингл группы The Rolling Stones, записанный в 1966 г.

73

Травяной ликер.

74

Хека – бог магии в древнеегипетской мифологии.

75

Микрофиша – копия плоских оригиналов документа, изготовленная фотографическим способом в виде микроформы на прозрачной форматной фотопленке.

76

Паукообразный.

77

«Астон Мартин» – марка спортивного автомобиля.

78

Coal Scuttle (дословно «Ведро для угля») – модель автомобиля «Астон Мартин».

79

Сегмент паучьих лап, напоминающий коготки.

80

По одной из версий, впервые этот коктейль стали пить работницы парижских борделей в перерывах между клиентами в начале 1920-х годов.

81

Сироп от изжоги в розовой бутылочке. Логотип выполнен в том же стиле.

82

Abysmal – прилагательное от слова abysm, т. е. «пропасть».

83

Название, данное многим древнеегипетским текстам, предположительно написанным Тотом, египетским богом письменности и знания.

84

Исландская колдовская книга, датированная 1600 годом. Небольшая рукопись, содержащая собрание 47 заговоров.

85

Горы в Гватемале.

86

Банши – призраки женщин, предвещающие беду.

87

Современный американский актер.

88

Аperi – появись (лат.).

89

Несъедобный, но и не токсичный гриб.

90

Вetween – между (анг.).

91

Принцип Паули.

92

Крупнейший в мире коралловый риф, который находится в Тихом океане (Австралия).

93

Gravis periculumis – страшная опасность (лат.).

94

Романтическое произведение. Мари Корелли – британская писательница XIX века.

95

Примерно 24 км.

96

РБГ – Рут Бейдер Гинзбург, судья Верховного суда США при Билле Клинтоне, вторая в истории страны судья-женщина на этом посту.

97

Claresce – зажгись (лат.).

98

OLE (Object Linkingand Embedding) – технология связывания и внедрения объектов в другие документы и объекты, разработанная корпорацией Майкрософт. В 1996 году технологию переименовали в ActiveX.

99

Пять крупнейших лондонских банков.

100

Mustela – хорек (лат.).

101

Clude – запереть со всех сторон (лат.).

102

Beaver означает не только «бобер», но и «интимный женский холмик». Бобровая Луна – ноябрьское полнолуние.

103

Ego sacrificium meum magica – Жертвую своим магическим даром (лат.).

104

Muta in donum volutissimum – Да преобразуется один дар в другой (лат.).

105

Каннабидиол – один из как минимум 113 каннабиноидов, обнаруженных в конопле.

106

Американский киносериал.

107

Американский киносериал о пожилых подругах, проживающих в одном доме.

Content

Бьянка Мараис
Ведьмы поместья Муншайн

Ведьмы поместья Муншайн

1

2

Гримуар поместья Муншайн

3

4

Гримуар поместья Муншайн

5

6

7

8

Гримуар поместья Муншайн

Гримуар поместья Муншайн

9

10

11

12

Гримуар поместья Муншайн

13

14

Из рецептов Айви для винокурни поместья Муншайн

15

Из рецептов винокурни «Поместье Муншайн»

16

17

18

19

20

Гримуар поместья Муншайн

21

22

23

24

Гримуар поместья Муншайн

25

26

27

Рецепты винокурни поместья Муншайн

28

29

Гримуар поместья Муншайн

30

31

Гримуар поместья Муншайн

Гримуар поместья Муншайн

32

33

Гримуар поместья Муншайн

34

Рецепты винокурни поместья Муншайн

35

36

37

Гримуар поместья Муншайн

38

39

40

41

Гримуар поместья Муншайн

42

43

44

45

46

Гримуар поместья Муншайн

47

48

Гримуар поместья Муншайн

49

50

51

52

Гримуар поместья Муншайн

53

54

55

56

57

58

59

Гримуар поместья Муншайн

60

61

62

63

64

Благодарности

Письмо от автора

Примечания