Адель Ивановна Алексеева

Золотой скарабей

Адель Ивановна Алексеева

© Алексеева А.И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Об авторе

Адель Алексеева (девичья фамилия – Созонова Адэлия Ивановна) родилась 5 октября 1928 года в городе Вятка (Киров) в семье учителей. Детство и юность пришлись на годы Великой Отечественной войны, были омрачены смертью матери. Несмотря на эти трагические события Ада отлично училась в общеобразовательной и музыкальной школах, дружила с одноклассниками – Илларионом Голицыным, его братом Михаилом и познакомилась с их матерью Еленой Петровной Шереметевой и отцом князем Владимиром Голицыным. Этот старинный боярский род настолько увлек девушку, что она начала записывать истории тех, кто всегда был по правую руку великих князей, а потом и царей; подсчитывала сколько всего было боярских шапок у Шереметевых в Думе.

После школы в 1946 году Адель поступила в Московский полиграфический институт на редакторский факультет, который стал ее счастливым билетом в мир искусства слова. С 1956 по 1984 год она работала редактором в издательстве «Молодая гвардия», заведовала редакцией художественной литературы для подростков. За свой труд Адель Ивановна неоднократно награждалась медалями ВДНХ, ЦК ВЛКСМ, Министерства просвещения, знаком «Отличник печати», как было сказано в документах, за приобщение школьников к чтению классической литературы, за разработку серий «Тебе в дорогу, романтик», «Библиотека юношества» и др.

Насыщенную редакторскую деятельность она дополнила сочинительством произведений о российской истории и культуре, о судьбах известных деятелей прошлого и наших современников. Адель Алексеева написала и издала более сорока книг, в которых легко внедряет в художественную структуру различные документы, мифы, легенды и «сливается» со своими героями, умело «читая» сюжеты их судеб.

Восторг у читателей вызывает искренность и точность слова писательницы о художниках. В книгах «Солнце в день морозный», «Пока рука держит кисть» представлены истории таких живописцев, как Борис Кустодиев, Аполлинарий Васнецов, Алексей Исупов, Василий Шухаев, Кузьма Петров-Водкин, Василий Мешков и др. В романе «Опасный менуэт» дан увлекательный сюжет о знаменитой французской художнице Виже-Лебрен. В художественно-документальной книге «Художница Серебряного века Елена Киселёва» Адель Ивановна рассказала о загадочной импрессионистке Серебряного века, чье имя было вычеркнуто из русской культуры в связи с ее эмиграцией.

В творчестве писательницы особое внимание уделяется женским образам. Героини ее книг: актриса русского крепостного театра Прасковья Ивановна Жемчугова и её подруга – Татьяна Шлыкова («Граф и Соловушка. Звезда шереметевского театра»); великолепная «Наталья Гончарова»; Н.П. Голицына («Пиковая дама»); Анна Ахматова и Лариса Рейснер в судьбе Николая Гумилева («Красно-белый роман» опубликован в журнале «Роман-газета», самом массовом издании художественной прозы у нас в стране и в мире). Многие книги писательницы посвящены судьбам наших современниц, имена которых известны только Адель Ивановне, но они вызывают искреннее уважение своим безупречным достоинством, умением противостоять несчастьям и ежедневным стремлением к добру и красоте, вере и правде.

Адель Ивановна стала яркой представительницей женской исторической прозы. Для стиля ее исторических произведений характерно сочетание художественности с цитатами из документальных первоисточников, непосредственно отражающих факты и события русской истории. Главными героями ее прозы стали Шереметевы.

Адель Ивановна – член Союза писателей с 1984 года и «Общества любителей русской словесности», лауреат премии имени Сергея Михалкова по жанру прозы, участник Всероссийского литературного конкурса «Чистая книга». Но важно также отметить ее дружбу с современниками, которым она помогала издавать книги.

Так, ею было приложено немало усилий, чтобы помочь Федору Абрамову «пробить» в 1983 году издание его книги «Трава-мурава». Адель Ивановна стала издателем необычных по жанру книг Валерии Дмитриевны Пришвиной, соединяющих ее рассказы о писателе и дневниковые записи самого автора. А как важно редактору помочь писателям добиться мастерства в книгах? Адель Алексеева стала редактором первых произведений актера театра и кино Валерия Золотухина, книги послужили основой их многолетней дружбы. Писатель, историк, телеведущий Юрий Вяземский назвал Адель Ивановну своей крестной матерью, потому что именно она помогла ему в издании его первой повести «Шут». Замечательный русский писатель-деревенщик и общественный деятель Владимир Крупин отметил, что Адель Алексеева в своих исторических произведениях подвергла трезвому анализу взлеты и падения нашей истории, радости и печали, войну и мир, проблемы города и деревни и осталась верна своему девизу: «Жизнь прекрасна, несмотря ни на что».

Важно сказать, что секрет счастливого долголетия Адели Ивановны (сегодня ей 94 года) заключается не только в творчестве, но и в общении со всей дружной многодетной семьей дочери, внуками и правнуками.

Адель Ивановна Алексеевна – добрый учитель для всех нас, ее книги – это утверждение духовно-нравственных и культурно-исторических ценностей народа, её творчество с каждым годом становится все более всеобъемлющим и всепроникающим. Каждый, кто обращается к её книгам, открывает для себя что-то новое и стремится поделиться этим с другими читателями.

Ученица МОУ «Лицей» г. Балашихи Карина Шинкарева написала исследовательскую работу «Образная система романа «Кольцо графини Шереметевой» А. Алексеевой», в которой отметила, что уже давно изучает памятник архитектуры в родной Балашихе – усадьбу Горенки, где проживала Шереметева, и только книга Алексеевой помогла ей многое понять в таинственной истории дворянского рода. Её отклик: «Я восхищаюсь этой замечательной писательницей: она совместила в книге историю и тонкую поэзию».

Современные исследователи, преподаватели русской и зарубежной филологии говорят о необходимости изучения творчества Алексеевой в вузе. Екатерина Потапова подчеркнула, что книги писательницы диалогично направлены на прозу Джейн Остин и открывают студентам «качественную сентиментальность», которая базируется на основных человеческих ценностях – любовь, терпение и мужество. Регина Соколова, анализируя романы писательницы, подчеркивает необходимость изучения их жанрового своеобразия, которое заключается во «фрагментарности, звуковой и визуальной подачи информации» о судьбах персонажей различных эпох.

Анастасия Ермакова, поэт, прозаик, критик «Литературной газеты», считает, что писательница – одна из самых ярких представителей исторической прозы, которой доступно увидеть «в прошлом настоящую жизнь», столь же многогранную, как и современность.

Итак, нам выпало жить в эпоху перемен, во время формирования информационного общества и снижения интереса к чтению, но изменить эту ситуацию к лучшему, конечно же, помогут произведения нашей современницы. Мы отметим самые популярные книги Адели Ивановны Алексеевой, изданные за последние годы:

Краткая библиография:

Болеро по-русски, или Мой ХХ век, 2017.

Художница Серебряного века Елена Киселева, 2018.

Графиня-монахиня, 2019.

Уроки в полнолуние, 2019.

Два романа: Прощай и будь любима. Маргарита: утраты и обретения, 2020.

Сага о Шереметах с преданиями и предсказаниями, 2021.

Опасный менуэт, 2021.

В поисках отца. Восточная повесть-мозаика, 2021.

Огонь любви в судьбах аристократок. От Натальи Шереметевой до Натальи Пушкиной, 2022.

Автор сердечно благодарит Ивана Мартынова

за помощь в работе над второй редакцией книги

Пролог. По две стороны Урала

Исполинские сосны и ели поднимались над берегами бурной реки, взбирались все выше и круче, а темные отражения их в воде казались блистающими, уходящими в бесконечную глубину.

От севера, чуть не от самого Карского моря, на юг, до пятидесятой широты тянулся горный кряж, отделяя Европу от Сибири. Река Чусовая пробиралась сквозь скалы, находила лазейку, изворачивалась, омывала преграды и опять устремлялась вверх, к самой главной реке – Каме, что спокойно несла свои полные воды. Дул ветер, качались стройные стволы сосен, все покрывала изморозь.

На берегу реки стоял человек великого роста, в шубе до пят, в собольей шапке и зорко вглядывался в простирающиеся вокруг Пермские земли – владение братьев Строгановых.

А ниже, за Чусовой, тоже в заиндевевшей шубе и шапке, так же широко расставив ноги, стоял второй хозяин этих мест – Никита Демидов.

Шубы каждого из них перепоясаны широким кожаным поясом с врезанными в него драгоценными каменьями. Камни поблескивали в лучах бледного, скупого солнца, а в тех кожаных ремнях было что-то сходное с самим Каменным поясом – Уралом. Будто силы небесные когда-то сдвинули кожу – кору земли, образовали мощную морщину сверху донизу, а в глубинах морщинистый хребет запрятал несметные сокровища – руды, железо, серебро, медь, камни малахитовые.

Откуда явились они, эти владетели, хозяева, господа? Первопроходцы, не побоявшиеся скалистых гор, ходов и ущелий?

Тот, что стоял севернее, – Григорий Строганов – происхождение вел от новгородского дома Добрыниных, стародавней фамилии, – так писано в Кирилло-Белозерской летописи. Были они помещиками, а может, купцами (как Садко – богатый гость), ходили к Белому морю, торговали, промышляли тюленей, воевали. А еще славились редкими качествами – великодушием, честностью: спасли от заточения князя московского Василия Темного и в награду за вызволение его из плена получили освобождение от пошлин и новые земли. А еще звание особое – «именитые люди».

Славны, храбры, терпеливы носители сей фамилии. Одного из них ордынцы схватили, принуждая отказаться от православной веры, но он не склонился, и тогда стали срезать с него тело кусками… Оттого и пошла фамилия – Строгановы… В той старой летописи говорилось, что упорство Строгановых равно их мужеству, а великодушие – благодеяниям.

Лука Строганов и дети его обосновались вдоль реки Камы, в землях, которые потом назвали Великой Пермью: Чердынь, Сольвычегодск, Соликамск и сам город Пермь. Григорий строил города выше Чусовой, его брат Яков – городки и острожки на реке Чусовой, завел ратную дружину, устроил слободы, и люди в скором времени заселили те места.

Московский царь разрешил Строгановым плавить железную руду, искать медную, свинцовую, даровал беспошлинную торговлю с киргизами и бухарцами. Немало пришлось перенести бед, бунтов, ран и увечий трем доблестным братьям Строгановым. О них говаривали: дескать, «много было горячей крови в их роду» – то они «задирали» вогулов, вотяков, то ссорились с ханами и султанами и всеми силами помогали Великой Перми. При них же Ермак покорил Сибирь.

А второй царь-государь здешних мест – Никита Демидов – укрепился при Петре I, который всюду, куда ни глянь, оставлял следы славных своих дел. Послал он к Вятке князя Черкасского, потом Татищева, тот поссорился с Демидовым. Петр I подобен был Летучему голландцу: где появится – там покоряет и принуждает. Жить ему оставалось немного, а он подписует главные указы: Демидову лить пушки, делать ружья. Он прозорлив, чует свой конец и желает оставить после себя империю цветущей, а залежи Каменного пояса – исследовать.

По воле царя подписываются и другие указы:

– мужику с лошадью на работу давать по 10 копеек в день, а без лошади – 5 копеек;

– на работу и с работы быть по Адмиралтейскому регламенту;

– начальству иметь смотрение надо всеми Сибирскими, Пермскими и Кунгурскими горными и заводскими делами.

Мало того: он велит школы открывать для недорослей, грамоте, черчению, рисованию учить, а попам неграмотным шибкое радение иметь к Священному Писанию.

Даже солдат посылал князь Черкасский, чтобы быстрее строить заводы. Да только куда там! Один генерал жаловался: те солдаты и работные люди «в плотницких и прочих работах необычайно и много от работы бегали. Тогда для страху посылать стали татар, которые русских убивали, – и те страх возымели и стали жить покорно».

Успели еще при Петре I построить крепость на ровном месте – он назвал ее Екатеринбургской в честь своей супруги.

…А два великана (первопроходцы весьма великого росту) всё стояли на двух сторонах бурных рек и зорко всматривались в даль. Уже ледяным кружевом обняла Чусовая скалу Разбойник, уже первые льдины, похожие на белых песцов, плыли по Каме. Дул ветер, и совсем заиндевели собольи шапки, усы и бороды Демидова и Строганова. Да и Каменный пояс стал седым, а они все так же глядели вдаль, проникая мыслью в будущее, жизнь своих потомков.

Ненадежное это дело: нарожать кучу ребятишек, из которых половина умрет в раннем возрасте, а из второй половины, дай Бог, один-два наследуют отцовское дело. Богатенные у них родители, а что сыновья? «Ни коня без узды, ни богатства без ума». А ежели кого еще в науки потянет, в Европу побегут? Да, было о чем подумать владетелям Урала – и мысль опасливо двигалась в сумнительном направлении: надобно головастых дворовых и незаконных детей тоже учить уму-разуму, авось из них мастера получатся, ремесленники, управляющие…

Это были времена пассионариев: русский человек «взбирался на гору», был на подъеме и осваивал пределы. Детей рождалось помногу, всё крепкие, большеголовые, молчаливые и старательные. Однако крепких семей, обвенчанных в церкви православной, давших клятву верности, не так было и много. Иной раз не знали, кто отец народившегося младенца. Имелось еще и право первой ночи: господин мог позвать к себе в опочивальню чужую невесту.

Рассуждали люди попросту: барин образованный, от него и младенца Бог умом наградит. Так ли, иначе ли, у крепостных Никифора Степановича и Пелагеи Ивановны появился сын – настоящий егоза. Одни уверяли, что его отец Никифор, дворовый человек Строгановых – то ли Александра, то ли Григория. Другие спорили: да не похож мальчонка на крепостного, барин, как есть барин – в пять лет песни поет, рисует. А звали мальца Андреем.

Что говорить о дальних окраинах России, о помещиках-самодурах или даже о порядочных дворянах, если в самом Петербурге, во дворце, не всегда узнать имя истинного отца?

Престолонаследие – вещь загадочная. После Петра I, не назвавшего наследника, у трона началась смута. Да и не только в России, по всей Европе престолонаследие – как кость в горле: сколько из-за него крови пролито, сколько напрасных жертв приняла земля?

Императрица Елизавета Петровна, к сожалению, не оставила потомства (может быть, не захотела, наглядевшись на перевороты и казни), и пришлось ей подыскивать своему племяннику Петру жену за границей. То, что она сумела разглядеть в пятнадцатилетней девочке Софии Ангальт-Цербстской будущую правительницу, – большая ее заслуга.

Но дело не обошлось без горестных помех: новобрачные были обвенчаны в 1745 году, однако сына Павла императрица София – Екатерина произвела на свет лишь в 1754 году. Все эти годы Елизавета Петровна находилась в большом волнении. И тут появился граф Сергей Салтыков. Он ли был отцом Павла – или все же доктора сделали императору Петру III небольшую операцию, после которой супруга его Екатерина наконец забеременела?.. Кстати, у другой императрицы, французской (Марии-Антуанетты), произошла подобная же история: Людовик XVI оставался бездетным, пока врачи не совершили легкую операцию – и из Марии-Антуанетты дети «посыпались» один за другим.

…В детстве принцесса Ангальт-Цербстская была прехорошенькой девочкой, ее звали Фике. А в характере ее матери были ярко выраженные черты властолюбия, тщеславия, склонность к интригам и даже похотливость (не зря потом Екатерина вышлет ее из России).

Однако, едва успев произвести на свет наследника, Екатерина задумала сместить супруга. Пять братьев Орловых стали ее надежной опорой, а еще – подруга ее Екатерина Дашкова, и 25 декабря 1761 года стало роковым днем для Петра III. Все совершилось в Ропше, под Петергофом. С царем были его возлюбленная Елизавета Воронцова и верный друг – граф Андрей Васильевич Гудович, который не оставлял обреченного царя до последнего его часа и играл на скрипке, чтобы как-то облегчить его трагическую участь.

Екатерина хорошо запомнила тех, кто не пожелал присоединиться к ее заговору. Битье кнутом, вырывание языка и другие жестокие наказания покатились по стране, которую Екатерина мечтала превратить в счастливую.

Особая участь выпала приближенным – генералу Измайлову, Воейкову, Шепелеву, Льву Александровичу Пушкину, которые не отреклись от Петра III. Спустя годы А.С. Пушкин напишет:

Мой дед, когда мятеж поднялся

Средь петергофского двора,

Как Миних, верен оставался

Паденью третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой в крепость, в карантин.

Зимний дворец, да и весь Петербург были полны слухов, пересудов и «дурных ехов» о случившемся, о законности и незаконности наследника, но народ безмолвствовал… К тому же многие заметили, что государыня совершенно равнодушна к младенцу. Так бывает у женщин, которые не любят своего мужа.

А между тем все эти побочные и не побочные дети становились значительным явлением на всероссийских широтах. Как раз в тех, близких к строгановским и демидовским владениям, началось опасное волнение – Пугачевский бунт, так что молодая Екатерина II испугалась. Неужели сие есть месть за убийство ее супруга? Не зря же бунтовщик взял себе его имя! Не присоединятся ли к нему ее противники? Оттого она смотрела теперь на всех с подозрением.

О семье Строгановых

Граф Александр Сергеевич был в числе приближенных к императрице Екатерине II. После рабочего дня она приглашала Строганова, и они играли в карты – это был ее отдых. Она же направила Строганова несколько лет тому назад в Париж вместе с супругой-красавицей. В Париже у них родился мальчик, Павлуша, которого не один, а много раз писал художник Грез. Мальчик был очень хорош собою. Однако по прошествии нескольких лет мадам Строганова увлеклась бывшим фаворитом Екатерины, Корсаковым. Александр Сергеевич был человеком рациональным, организованным, требовательным и вел все хозяйство знаменитой династии. К сожалению, через несколько лет между супругами началось охлаждение. Она пожелала вернуться в Петербург и соединить свою судьбу с Корсаковым, но стойкий граф даже не показал вида, что огорчен, более чем огорчен – несчастен, и сам взялся за воспитание малолетнего сына. В это время, в самом конце весны, половина Петербурга, кажется, отправилась во Францию, в Париж, ибо там начинались чрезвычайные события. Мать Павлуши не пригласили во дворец Строгановых для прощания, нет. Слуга посадил ее в лодку, и по Фонтанке и затем по Неве они причалили к Летнему саду. В Летнем саду было назначено свидание матери с сыном. Матушка была вся в слезах, сын тоже плакал, и слезы их, перемешиваясь, закончились последним поцелуем.

Часть 1

Какой-то живописец славный,

Всё кистью выражать исправный,

Поездить вздумал по морям

По нужде иль по воле?

Того не знаю сам.

Я. Княжнин

Месть или стечение обстоятельств?

…Настороженно оглядывала императрица своих приближенных. Кого послать на усмирение бунтовщиков? Михельсон, кажется, убит… Александр Ильич Бибиков, герой Семилетней войны? Она приглядывалась ко всему его семейству.

С одной стороны, сын его, Василий Бибиков, в памятный день 25 декабря ехал рядом с Орловым и готов был «рубить» решительно. С другой стороны, сам генерал не так прост, как прочие вельможи. Дочь его Аграфену императрица возьмет к себе фрейлиной – под боком будет. Однако Екатерина не раз бросала зоркие, осуждающие взгляды на генерала, чувствуя его недовольство ее отношениями с сыном (а она так старалась быть со всеми ласковой!).

Александр Ильич Бибиков рос в семье непритязательной, сторонящейся двора, в детстве воспитывался у тетки и бабки в монастыре. Однажды Екатерина решила вручить ему орден, но он отказался, обратившись «с нижайшей просьбой» вручить сей орден его отцу, не отмеченному никакими наградами. И отец, и сын, как редко кто из дворян, увлекались техникой, инженерным строительством. Отец строил Кронштадтский канал… А его сын в молодые годы прославился в победоносной битве под Кунерсдорфом.

И была еще причина, по которой государыня косо смотрела на Александра Ильича Бибикова: узнав об аресте правительницы Анны Леопольдовны, он отправился в Холмогоры, где содержалась арестованная с малолетним сыном…

Но наступил 1774 год, поднялся мятеж на Волге, в Башкирии – пугачевщина! Подавление бунта – это совсем не боевое сражение с неприятелем, это стрельба по своим, каково это Бибикову? Однако Екатерина в Зимнем объявила с прежней ласковой улыбкой боевому генералу: «Надобно спасать Россию. Ты, Александр Ильич, знатный военачальник, без тебя мы не справимся с этим негодяем. Так что собирайся, поспешай в путь-дорогу». И тот ответил словами народной песни: «Сарафан ли мой, сарафан дорогой! Везде ты, сарафан, пригожаешься, а не надо, сарафан, – так под лавкою лежишь». Любили в том веке говорить иносказательно, пословицами да поговорками, – сказанное не всякий мог растолковать.

Всю ночь генерал промаялся без сна. Должно быть, вспоминал сражение под Кунерсдорфом, Семилетнюю войну.

…В свете ясного дня на взгорке – освещенные солнцем генеральские и офицерские знаки отличия. Генерал Бибиков опустил подзорную трубу, дал приказ: «Пли!» – и в тот же миг вражеская картечь настигла его вместе с конем. Конь опустился на колени, отяжелел и рухнул, подмяв под себя генерала. Тот, быть может, подумал: «Слава Богу, я успел дать команду “Пли!” – солдаты бросились на неприятеля».

Раненого подняли, положили на носилки и понесли. Бибиков видел перед собой лицо поручика, его черные глаза (это был Николай Спешнев, тот, что станет отцом одного из наших героев).

Раны Бибикова оказались не смертельными, но он провалялся тогда месяца три.

…В жизни бывают повторяющиеся ситуации. Такое же случилось с Бибиковым под Бугульмой. Жарким солнечным днем стоял он на взгорке и глядел в подзорную трубу. Почти как там, в Кунерсдорфе, изучая местность, выбирал выгодную позицию.

Было затишье, пугачевское войско скрылось в лесу…

В течение нескольких дней возле генерала вертелся длинноногий отрок, державший за уздцы своего коня. Откуда он? Почему не отходит от генерала? Впрочем, ни в чем дурном не замешан, даже напротив – притащил карту окрестных мест, рассказал о родном Усолье, о Строгановых, хозяевах тех мест, о своем жеребенке – как его растил, воспитывал, и теперь – вот он! – сильный конь. Звали парня Андрей.

Однажды пугачевцы прорвались к высоте и из-за леса начали обстреливать солдат, генеральский штаб.

Тут-то и повторилась история, которая была под Кунерсдорфом. Картечь угодила в лошадь, генерала тяжело ранило, к тому же лошадь упала и подмяла под себя Бибикова. Ему разворотило правый бок. Раненого на носилках понесли в шатер. Паренек со своим конем последовал туда же и более от генерала не отходил.

Бибиков умирал медленно и долго. В теплые часы просил выносить его на солнце, Андрей бросался помогать. Раненый смотрел на небо – то ли считал пролетающих коршунов, то ли думал: как там, в небесном царстве? Сколько достойных товарищей уже покинули сей мир, видят ли они его теперь?

Когда боль утихала, генерал вспоминал жену, детей, Екатерину Дашкову, Аполлона Мусина-Пушкина, рассказывал о Гатчине, где обитал наследник Павел… Андрей не робел, говорил о Строгановых, о ласковой своей матери и суровом отце, о любимом жеребенке: «Видите, ноздри у него какие, так и ходят ходуном». Генерал слабо улыбался: «Да и у тебя, отрок, ноздри тоже ходуном…»

Отец Бибикова занимался инженерным делом, которое сын обещал продлить. «А вот поди ж ты, воюю с самозванцем вместо этого…» Андрею Бибиков советовал: «Юноша, имей мечтание, не изменяй ему, запомни это».

Когда генерал навеки закрыл глаза, что-то случилось с Андреем, он вскочил на коня и помчался, издавая глухие рыдания, не вытирая слез. Помчался не глядя куда.

Хоронили генерала на высоком берегу Волги. Там не было Андрея, не было дочери Бибикова: императрица не отпустила от себя фрейлину.

Державин написал на смерть героя стихи, и там были такие строки:

У всех, кто любит добродетель,

В сердцах твой образ будет вечен…

Жизнь смертных измерять не надлежит годами,

Но их полезными Отечеству делами.

На могиле Бибикова были запечатлены слова:

Он умер, трон обороняя. Стой, путник!

Стой благоговейно! Здесь Бибикова прах сокрыт.

Встреча с шаманкой в уральской тайге

Андрей же мчался на коне, не разбирая дороги, в лес, в таежные дебри Урала.

Быть может, та картечь задела и его? Уж очень худо ему стало, словно память потерял, летел и летел в просеках меж густых елей и сосен, пробиваясь к свету. Сколько времени – и сам не знал. Это бегство, эта скорость, движение несколько охлаждали его горе, оно как бы наматывалось на конскую шлею.

Наконец – то ли конь притомился, то ли наездник – они остановились. Конь встал на дыбы возле обрыва. Внизу текла река, и по ней плыли бревна и ветви; весеннее наводнение уносило с собой не только остатки зимы, но и память…

Зеленые ветки сосны мягко покалывали лицо и руки. Он сел, спустил ноги, и перед глазами возникли сцены молодой его жизни.

…Мать – тихая с детьми и бойкая в работе. С какой силой месила она тесто для пельменей, как ловко управлялась с поддоном, на который накладывала пироги и шаньги! Все у нее в руках кипело. А перед сном приговаривала: «Любый мой, малый, расти, не ленись, слухай отца, а особливо графа и барона…»

И запевала что-то печальное:

Ой ты, Настя, девка красна,

Не рони слезы напрасно,

Слезы ронишь – глаза портишь,

Мила дружка отворотишь.

Отворотится – забудет,

Ину девицу полюбит.

Андрею чудилось в тех словах что-то тайное. Уж не из-за отца ли она проливала слезы? Никифор Степанович был суров – вон как эти ели; строг, как поп, а от сына требовал исполнения законов старообрядческой церкви. Не дай бог перекреститься тремя перстами, нарушить обычай. Читал книгу Аввакума, по ней пытался учить и сына, а того тянуло к чему-то иному. Лучше молиться, глядя на материну иконку, чем на суровый лик Спасителя у отца. У матери Пелагеи Ивановны линии на образе гибкие, мягкие, и взор у Спасителя ласковый.

Женщины в Усолье «писали» по строгановскому образцу, а сами были ласковые, терпеливые. Даже когда управляющий входил с гиком, молчали, лишнего слова – ни-ни. Управляющие кричали, чтобы анбары были закрыты, чтобы утром, до пяти часов, являлись людишки на соляные работы, чтобы караульные крепко надзирали, а без письменного указу никому не сметь выходить. В Соли Камской, в Соли Илецкой, в самой Перми и Сольвычегодске – повсюду рыскали караульные, проверяли…

А ему, Андрею, только бы глядеть на мир, только бы узнавать всякие секреты да тайны – он готов и на край света отправиться: почему одни молятся так, а другие этак? отчего не жалуют его староверы? почему строгановские иконы не похожи на другие?

От барона Григория Строганова слыхал, будто есть книга с названием «О скудости и богатстве», а еще – «Наставления сыну». Оттуда Андрей выучил три правила: «Будь добросердечен», «Будь эконом, но не скуп», «Не допускай до себя худых привычек».

А знаменитый Татищев, которого тут боялись и Демидовы, и Строгановы, наказывал: «Учитель должен читать ученикам гласно и внятно, чтоб всякий мог слышать и разуметь». Всякому ученику Татищев велел хоть час в день заниматься тем делом, которому будет служить.

Наслышаны были и о Державине, статс-секретаре императрицы, что одно время жил в Казани. Тот учил: ежели кто в небе комету заметит – описать ее. При Державине в Казани даже настоящая школа открылась – гимназией ее называли…

Андрею местные дали прозвище Воронок – то ли по характеру, быстроте, то ли из-за его жеребенка. Когда надобно ехать на мельницу, мчался стрелой, а коли воскресный день, праздник церковный, садился рядом с матерью и рисовал – мельницу крылатую или облака закатные – и замирал, забывая о времени. Попробовал писать святые лики – и где? – на дощечках, которыми закрывали крынки. Отец разгневался, сын промолчал.

Душой и сердцем Воронок уносился в далекие миры, мечтал о море, о других землях. Не оттого ли некая сила толкнула его в края пугачевские, и попал он тогда к замечательному генералу Александру Ильичу Бибикову. Если бы ему дали ружье, он убил бы наповал того изверга, что послал картечь на солдат, на Бибикова.

…Наконец Андрей поднялся, пнул ногой камень с обрыва, сел на коня и снова помчался, не ведая дороги, куда глаза глядят…

Через некоторое время послушный конь вдруг встал как вкопанный. Андрей упал на землю, его охватила безумная дрема, он уснул – как провалился в пропасть… Открыл глаза – что за чертовщина? Увидел море, но не синее, а белое. Огляделся – и ахнул! Да это ж грибы! Кто-то словно прошептал ему на ухо: собери все эти грибы. Он думал о прошедшем бое, о генерале, но собирал и собирал проклятые грибы. И опять – поле битвы: убитые лошади, оторванные головы, окровавленные тела. В голове его стучало, шумело.

Снова вскочил на коня…

После нескольких часов беспорядочной скачки понял, что заблудился. И лег на землю.

А какая земля! Нет ничего прекраснее покрытой мхом и иголками чистой земли. Она жадно впитывает влагу, можно идти по чуть отсыревшему ковру прошлогодних листьев, осыпающихся иголок от сосен и елей. Взглянул окрест – и тут тоже, один к одному, по четыре-пять да и более – красовались белые грибы. Переложив их в сумку, обернулся, и опять они перед глазами. Он шел и шел, а грибов не становилось меньше. Уже перестал обращать на них внимание, даже пинал ногами… Не хватало еще напороться на пугачевский отряд. Впрочем, он, кажется, бродил по кругу.

Пригляделся: увидел вдали что-то похожее на хутор, а может быть, и на деревню. Нет, там была одна-единственная изба. Подошел ближе. На завалинке сидел древнего вида старик, будто из самых диких времен. Андрей сказал, что заблудился, – как выбраться, не знает. Старик с подозрением всматривался в парня – уж не разведчик ли пугачевский? Не похоже.

– Ты попал в чертово логово, в край ведьмы, Бабы-яги! – проговорил старик. – За что пинал, топтал белые грибы? Жди наказания, а может, и проклятия. Ты Ведьмин круг разрушил, а он заколдован. Так что не найти тебе дороги домой.

– Дедушка, я подарю вам своего коня, гляньте, какой конь! Укажите дорогу, мне надо в Усолье.

– Коня, говоришь?.. Тут у меня лебеденок жил. Царская птица! Сжились мы с ним… Он ногу поранил. Я его кормил, ухаживал. Только до той поры, пока не увидал он стаю таких же птиц… Я говорю ему: «Лети, лети за ними, а то скоро зима, что будешь делать в наших холодах?» А он так грустно смотрит в небо. Отпустил я его. Побродил он вокруг и опять назад вернулся… Дорог тут нетути… Однако прошла неделя – увидал он снова стаю в небе с вечера, а утром я вышел – лебедя-то и нет. Улетела царская птица. Кто ему помог? – неведомо. Думаю, ведьма лесная.

– Дедушка, помоги и мне выбраться отсюда.

– Есть одна штука: ежели найдешь бабку-шаманку – она тебя выведет. Только… пинал грибы ты зря, за это она с тобой поиграет…

– А где ж она живет?

– Где живет, говоришь? А вот иди прямо да прямо не менее часу. Ежели найдешь чудо-юдо, избушку под сосной, да ежели она сама там очутится – стучись и бросайся в ноги.

Это было похоже на сказку, но ничего не поделаешь. Андрей поклонился старику, сделал семь шагов. Обернулся к хутору – а старца и след простыл…

Двинулся Андрей дальше наугад. Сверкали на солнце золотистые стволы сосен, зеленели замшелые ели – и будто какая сила толкала и толкала его вперед.

Оказался возле обрыва. На краю стояла гигантская сосна, а под ней что-то похожее на избушку или, скорее, на землянку. Лисья нора? Волчье логово?.. Обошел землянку, поражаясь неохватности ствола, толщине коры. Пригляделся – и различил корневище дерева-гиганта, а под корневищем то ли землянка, то ли избушка. Стены кореньями скрыты, в одной – дверца маленькая.

Надо бы помолиться, да все молитвы словно улетучились.

Назад дороги нет! Может, тот, что обитает в землянке, и выведет его из уральской тайги.

Постучал – молчание, постучал еще раз – молчание, на третий раз дверца сама открылась, но войти туда высоченному Андрею можно было лишь на карачках. Встал он на коленки и влез внутрь странного сооружения.

Темноту освещали три полена, что горели посередке. Над ними котел закопченный, подозрительный.

Огляделся – со всех сторон спускаются то ли корешки, то ли травы сухие. В глубине виднелось что-то косматое, в спорках и оборках, и из этого месива раздался шамкающий женский голос:

– Говори, зачем явился! Зачем Ведьмин круг нарушил? Я знаю тут каждый гриб, и поганку, и лисичку, каждую травиночку, а ты их топтал, пинал.

Андрей, заикаясь, объяснил: мол, заблудился, мол, сам он из дворовых Строганова, не простой мужик, барон его опекает.

– Барон опекает, говоришь? Так ты, видно, ему сын незаконный, выкидыш, что ли? – И старуха захохотала.

– Не знаю. Почему вы так говорите?

– Потому что знаю всю ихнюю породу – красавчики как на подбор.

Андрей и правда был пригож собою: курчавые темные волосы, высокий рост, ноздри тонкие, с вывертом…

– И-и-х! – взвизгнула старуха. – Не чистой ты породы! Наследили в твоем роду всякие… может, турок, может, цыганка. А вот что нос тонкий – это как у барона Гришки. Ух, лютый мужик! Весь в своего деда!

Что-то булькало, кипело в котле. Андрей со страхом прислушивался, приглядывался. Старуха – ему до пояса, нет-нет да и оторвет что-нибудь с потолка: или травку особую, или корешок – и в котел! Что за снадобье варится в котле?.. Уж не вздумала ли уморить гостя?

– А теперь ложись, с устатку поспи маленько, а я пока все приготовлю. Будешь сладко есть-пить, будешь умом проясняться и выйдешь сам на строгановскую тропу. Ложись!

Андрей без слов прикорнул на лавке и тут же задремал.

…Старуха ходила вокруг котла, взмахивала руками, приговаривала. Понять можно было только то, что у нее тоже был барон, да испугался ее, не полюбил, а зря, она все может, всякие чудеса в этом лесу сотворит: «Ох, скучаю я по барону! Ой, люб он мне, леший! Никто сюда так далеко не заходит, кто не знает, куда идет… Я знаю, тебя барон послал – соскучился».

Но ничего этого Андрей не слышал, сон сморил его, и сколько он спал – не знал.

Три дня и три ночи спал добрый молодец!..

Во сне ли, наяву ли – но Андрею виделось что-то звериное. То волк за ним гонится, то медведь, то лисица петли делает… Да еще птица вóрон крыла кружит… В детстве – вспоминал он во сне – боялся, что коршун, или орел, или ворон черный спустится и схватит в когти, заберет и унесет в далекие края…

А еще привиделась ему Хозяйка Медной горы, не великая малахитовая королева, а – маленькая, с вершок, молоденькая да красивенькая. И будто это была сама хозяйка земляной избушки… Бежит она и рукой манит… Он спешит, задыхается, а догнать ее не может… Что за байки уральские, что за сказки лесные?.. Черти-лешие с ведьмой играют… Она оседлала его и погоняет, как беса, кричит: «Скорее, скорее!»… А в другом сне обращалась в волчицу – обернулась и кличет его: «Догоняй! Ежели люба тебе – догонишь».

Еле жив Андрей, еле дышит, мокрый весь, а спокоя нету.

Так три дня и три ночи гоняла его лесная лесовичка, шаманка, которая превращалась то в маленькую девочку, то – в зрелую женщину, то – в лису или волка…

Думал Андрей, что совсем погиб, но тут сверху бросилась вниз черная ворона, грозно каркнула – и все видения исчезли…

Исчезли и шаманка, и оборотни, и страхи – оказался он на лесной, на строгановской тропе. Оглянулся – да то ж их южная заимка. Там поваренную соль отстаивают, выпаривают и выкладывают в колымаги великие.

Когда мать увидала его – не узнала: «Да что с тобой? Ты уж не отрок, не парень, а мужик!»

Он долго не находил себе места и неподвижными глазами смотрел, как мать вырисовывает на доске яркие, причудливые линии. На вопрос, где был, отвечал: искал южную соляную заимку да заблудился.

Когда вечерами являлся отец Никифор Степанович, к тому же пьяный, мать негромко ворчала:

– Где вас носит? Не малые дети, пора одуматься тебе, Никифор! Не то сыну придется расплачиваться за твои грехи.

– Какой он мне сын? А-а-а-а, – мычал отец, – какие мои грехи? Может, твоих-то поболе будет…

– Помолчи! – И Пелагея еще ниже склонялась к столу.

О приключившемся с ним Андрей никому не рассказывал, что-то удерживало его. Но рука потянулась к карандашу, серой бумаге, и он сделал несколько рисунков того, что пережил в полусне-полуяви. Их случайно увидел отец Иоанн, изменился в лице и велел завтрашним днем прийти к нему в церковь.

Когда Андрей пришел в церковь, посреди нее стояла растрепанная, с выпученными глазами баба, она кричала диким голосом, потом забилась в бесноватом приступе. Отец Иоанн поводил вокруг ее головы руками, приложил икону к ее животу – и баба затихла. Андрей вспомнил сцену в уральской тайге, и ему опять стало не по себе.

Батюшка прочитал над ним молитву «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…», прошептал: «Сожги рисунки свои, от них только зло» – и перекрестил.

Вечером в доме опять была ругань. Щеки у Андрея так и запылали, а еще больше – уши. Уже не впервой ему слушать отцовы-материны перебранки; отец мог и огреть жену поленом, и совсем непотребные слова из него выскакивали. Пусть отец, такое уж у него дело – всеми командовать, да ведь и другие в Усолье нехорошее болтали про его матушку, хотя она и сама спуску им не давала. Хуже всего – мальчишки, сельчане, те задирали его – то кричат, мол, графский нос у тебя, ровно огурец, то всех Строгановых душегубами окрестят. А уж теперь-то, когда Андрейка исчез на несколько дней, чего только не болтали. Чтобы смирить их, он даже дал своего Воронка босоногим да вихрастым. Тем и задобрил.

А потом отец Иоанн вызвал его к себе и не скоро отпустил.

– Не слушай, отрок, дурные слова. Кто ругается, у того конь спотыкается… И ребят не дразни – ежели не дразнить собаку, она и кусать не станет. А все сие исходит из безграмотья нашего.

– Да ведь они тоже в церковной школе сидят учатся, – ответствовал Андрей, а священник опять его увещевал:

– В чем загвоздка? Места наши старообрядческие, не всем доступна православная вера, да и не уберегает от греха церковная школа.

– Отчего же, батюшка?

– А оттого, что грешен человек. Та шаманка, что тебе встретилась, – дьявола искушение. Вот после третьего дня кончится мясопустная неделя и начнется Великий пост. Ты, отрок, строго блюди тот пост, и все сладится. Искушения уйдут, а на смену им, напротив, придет благодатное утешение. Один святой человек сказывал: коль скоро вкусишь благодатное утешение или получишь от Господа какой дар – жди искушения. Искушения прикрывают светлость благодати от собственных глаз человека, которые обычно съедают всякое добро самомнением и самовозношением. Искушения эти бывают и внешние – скорби, унижения, и внутренние – страстные помышления, которые нарочно спускаются, как звери с цепей. Сколько поэтому нужно внимать себе и строго разбирать бывающее с нами и в нас, чтобы видеть, почему оно так есть и к чему нас обязывает.

Батюшка положил руку, тяжелую, но теплую, на затылок Андрея и строгим голосом, нараспев промолвил:

– «Прииде пост, мати целомудрия, обличитель грехов, проповедание покаяния… Постимся постом приятным, благоугодным Господеви: истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, ярости отложение, похотей отлучение, отлагания лжи и клятвопреступления».

Ночью Андрею опять мерещились огромный волк, медведь с оскаленной мордой, слышались шаги за спиной. Но он тихо зажег свечку и стал рисовать отнюдь не зверей, а… вроде башня до неба стоит, а из-за нее белое облако на темном небе – как перистое белое крыло…

Повзрослел в те дни старший сын Пелагеи. Она смотрела на него ласковым взглядом, словно любуясь творением своим: губы очерчены четко, как у графа, в лице что-то детское, однако над верхней губой уже усики, и взгляд живой, а брови потемнели и, так как располагались они выше, чем у других, то придавали лицу изумленное выражение. «Видно, из парня толк будет, Господи, помоги! Чтобы и граф тебя полюбил и сделал так, чтоб в люди ты вышел. Мы-то все в крепостных да дворовых, а ты, может, вырвешься на волю».

А недели через две в доме появился управляющий графским имением.

– Воронок! Где ты ходишь-бродишь? – прокричал. – Я тебя ищу везде. Бумага тут от графа. Велено тебе собираться в дорогу. Их сиятельство требуют тебя в Петербург. Учиться будешь! Дурень ты, дурень: когда нужен – нету. Граф Строганов ждет тебя, в какую-то школу, потом в Москву отправит.

Андрей встрепенулся: повидать столицу, Академию художеств – это ж его давняя мечта, и на глазах его выступили слезы…

Однажды Андрей Воронихин рядом с Академией художеств встретил растрепанного Мишку Богданова. И решил показать ему Академию, какие там классы, авось займется тоже рисованием, могут подружиться. Однако этого не случилось, более того: Мишель уговорил его к цыганам, к Яру, то бишь в театр. Там выступала французская труппа, и две метрессы увлекли их за кулисы. Накрыт был стол, с вином, с угощением. Пели, плясали, веселились, только кончилось не исчезновением серебряного портсигара, подаренного ему графом Александром Строгановым.

Андрей внимательней, чем раньше, приглядывался к окружающим. Не просто к дворовым строгановским, но – шире, к разным человеческим группам.

Мишель рассказал ему чуть не всю свою биографию, и была она в самом деле изобретательная. И оказалось, что настоящая его фамилия Спешнев, который был солдатом, воевавшим с Фридрихом еще при Елизавете Петровне. Он-то и отдал его в воспитательный дом, разумеется скрыв настоящую фамилию.

Въезд в Москву, удивительные встречи

Лошади остановились в селе Новоспасском, на ямщицкой поставе.

Андрей с любопытством осматривал окрестности. Воздух был прозрачный, апрельский. Почки набирали силу, хотя еще не распустились, все дышало нежной мягкостью, словно висел вокруг тончайший тюль. Дороги чистые, домики тоже, господский дом возвышался на холме. Вдали белела церковь.

Владельцем селения был Василий Васильевич Головин, знатный барин. В проезжей части Андрей услышал забавные истории про того барина.

Каждое утро к нему являлся дворецкий и говорил с низким поклоном:

– В церкви святой и ризнице честной, в доме вашем господском, на конном и скотном, в павлятнике и журавлятнике, везде в садах, на птичьих прудах и во всех местах милостию Спасовою все обстоит, государь наш, Богом хранимо, благополучно и здорово.

После дворецкого начинал свое донесение ключник, а следом за ним выступал староста с таковыми словами:

– Во всю ночь, государь наш, вокруг дома ходили сторожа, в колотушки стучали, по очереди трубили, хищные птицы не летали, молодых господ не будили…

Барин приказывал:

– Чтобы все, от мала до велика, жителей хранили, обывателей от огня неусыпно берегли… Глядите, не будет ли какого небесного явления, не услышите ли под собою ужасного землетрясения. Коли что такое случится, о том сами чтобы не судили, не рядили, а в ту пору к господину приходили и всё его милости боярской доносили.

Вечером, перед сном, Головин обходил комнаты, заглядывал в углы, молился и, крестясь, напутствовал себя: «Раб Божий ложится спать, на нем печать Христова и Богородицына нерушимая стена и всемощный Животворящий Крест… Враг-сатана! Отрешись от меня в места темные, безлюдные!.. Рожа окаянная, изыди от меня в ад кромешный, в пекло преисподнее. Аминь! Глаголю тебе – рассыпься, сатана! Дую на тебя и плюю!»

Еще перед сном он читал одну толстую книгу – «Жизнь Александра Македонского».

Позабавили Андрея и байки о кошках, которых в селении было множество. В комнате у самого Василия Васильевича семь кошек, и каждую на ночь привязывали к ножке стола, чтоб не прыгали на его кровать. А однажды любимый кот Ванька съел приготовленную для гостей рыбу и сам же утоп в той посудине. Слуги скрыли смерть кота, а барин распорядился его наказать – сослать в ссылку.

Андрей подумал было: «Не пожелает ли барин, чтобы я нарисовал портрет его?»

– Что ты, что ты, – отвечали ему, – этого он не любит! Приходили тут всякие мазилки вроде тебя… Да к тому же нет его тут, он еще в московских домах проживает. Вот придет первое мая – тогда он и явится со всем своим поездом, телег да экипажей штук двадцать.

Покинув Новоспасское село, лошади ехали вдоль реки Яхромы и остановились неподалеку от Москвы. Здесь Андрею предстала не деревянная, хоть и видная, изба Головина, а целая хоромина.

Издали виднелась поднимающаяся от реки великая терраса, уставленная белыми скульптурами. Вдали между елями сверкал на солнце дворец аж в два или три этажа. Рассмотреть дворец и скульптуры Андрею не удалось, но внутри у него шевельнулось какое-то нехорошее чувство: что он знает, что может? Ни сделать скульптуру, ни построить такое здание, а от него ждут проявления художественных способностей. С грустью обернулся он в сторону Юсуповского дворца (а именно князь Юсупов был его владельцем) и вздохнул. Впрочем – впереди была Москва, которую велел осмотреть графский управляющий…

Миновав деревянные домишки, утопающие среди елей, пихт, лиственных деревьев, они оказались на широкой улице. Но что предстало глазам Андрея? Расталкивая прохожих, коляски и кареты, бежали казачки невеликого роста в красных сапожках и выкрикивали: «Дорогу! Сам Архаров едет, Иван Петрович, с угощениями! Посторонись!»

Как писали современники, Архаров встречал гостей у себя с таким искренним радушием, что каждый из них мог считать себя самым желанным для него человеком. Особенно почетных и любимых гостей он заключал в объятия, приговаривая: «Чем угостить мне дорогого гостя? Прикажи только, и я зажарю для тебя любую дочь мою!» Веселый, Архаров любил потешать своих приятелей разными прибаутками. За обедом подавали пиво, предпочитаемое им другим напиткам, и он, налив стакан, неизменно обращался с таким присловьем:

– Пивушка! – Ась, милушка?

– Покатись в мое горлышко.

– Изволь, мое солнышко.

Но вскоре Андрей увидел еще одну прелюбопытнейшую картину: в низкой коляске, совсем низкой, сидела барыня. Тележку ее, или таратайку, запрягли в старую, малую лошадку, и барыня сама держала в руках вожжи. Для прогулок Архаровой была сделана низенькая тележка, без рессор, с сиденьем для кучера, прозванная в шутку «труфиньоном». Выкрашенная в желтую краску, она была похожа на длинное кресло и запрягалась в одну лошадь, смирную и старую, двигавшуюся самой тихой рысью. Летом Архарова направлялась в труфиньоне к рощам и в хороших местах останавливалась. Труфиньон служил также и для визитов, весьма оригинальных. Поедет Архарова к знакомым и велит вызвать хозяев или, в случае их отсутствия, прислугу:

– Скажи, что старуха Архарова сама заезжала спросить, что, дескать, вы старуху совсем забыли, а у нее завтра будут ботвинья со свежей рыбой да жареный гусь, начиненный яблоками. Так не пожалуют ли откушать?

Современники писали о барыне, весьма характерной для столицы в XVIII веке:

«Проснувшись довольно рано утром, Архарова обыкновенно требовала к себе одну из приживалок, исполнявшую при ней обязанность “секретаря”, диктовала ей письма и почти под каждым приписывала своей рукой несколько строк. Потом она принимала доклады, выдавала из разных пакетов деньги, заказывала обед и, по приведении всего в порядок, одевалась, молилась и выходила в гостиную, а летом в сад. С двух часов начинался прием гостей, и каждый из них чем-нибудь угощался; в пять часов подавался обед. За стол садились по старшинству. Кушанья были преимущественно русские, нехитрые и жирные, но в изобилии. Вино, довольно плохое, ставилось, как редкость, но зато разных квасов потреблялось много. Блюда подавались смотря по званию и возрасту присутствующих. За десертом Архарова сама наливала несколько рюмочек малаги и потчевала ими гостей и тех из домашних, которых хотела отличить. По окончании обеда Архарова поднималась, крестилась и кланялась на обе стороны, неизменно приговаривая: “Сыто, не сыто, а за обед почтите: чем Бог послал”. Она не любила, чтобы кто-нибудь уходил тотчас после обеда.

– Что это, – замечала она, немного вспылив, – только и видели; точно пообедал в трактире. – Но потом тотчас смягчала свой выговор. – Ну, уж Бог тебя простит на сегодня. Да смотри не забудь в воскресенье: потроха будут.

После обеда она раскладывала пасьянс или слушала чтение, преимущественно романов. Ей очень нравился “Юрий Милославский” Загоскина; но когда герой подвергался опасности, она останавливала чтение просьбой:

– Если он умрет, вы мне не говорите…

Архарова относилась очень строго к людям предосудительного поведения. Когда речь касалась человека безнравственного, она принимала суровый вид и объявляла резкий приговор: “Негодяй, – говорила она, – развратник…”

А потом, наклонившись к уху собеседника или собеседницы, прибавляла шепотом: “Galant!..” Это было последнее ее порицание».

«О темпора о морес!» – так говорили древние. О времена, о нравы! А мы добавим: господа, встретившиеся на пути Андрея в Москву, были сколь самовластительны, столь же и забавны, – и подобных он не видал в уральских краях.

Несколько дней ходил-бродил Андрей Никифоров по московским улицам, переулкам, кривым закоулкам и, наконец, немного освоился с прежней столицей Российской империи. Послал депешу графу Строганову в Петербург – мол, готов немедля предстать перед его сиятельством. Каково же было его удивление, когда получил ответ, в котором граф велел ему явиться в Москве к старому Путевому дворцу и найти там архитектора Матвея Казакова: мол, будешь ему помощником в черчении и прочем, а попутно станешь набираться ума-разума. Вот радость, да еще двойная: и учиться будет чему-то, и по Москве можно еще бродить-глядеть…

Однажды, уже не в первый раз, Андрей оказался на Красной площади, на этот раз с мольбертом: решил зарисовать Спасскую башню, а может быть, и чей-нибудь портрет сделать. Лица изображать он любил с детских лет, сперва непохоже получалось, но теперь сразу можно было признать знакомого.

Он уже заканчивал карандашный рисунок Спасской башни, как к нему подошел солидный и красивый мужчина в белом парике. Спросил:

– Можешь мое лицо запечатлеть на фоне этой башни? Мне ехать надобно, путь не ближний, горы и море, а с собой портрет свой, да еще рядом с Кремлем, недурственно было бы взять – на сердце теплее.

Андрей вгляделся в лицо странного человека, а как взглянул, так не мог глаз отвести. Что за славный лик! Правильные черты, прямой нос, брови – две дуги, на губах приятственная улыбка, но главное – общее, какое-то необыкновенное выражение ума и доброжелательности. А ведь в парике, в шитом камзоле – богат, видать, но держит себя, словно ровня ему, безвестному вьюноше.

– Готов? – спросил господин, терпеливо дождавшись, пока художник очинит карандаши и приспособит этюдник.

– Пожалуйста, еще две-три минутки, и я буду готов, ваше сиятельство! – засуетился Андрей.

Ах, как ему хотелось запечатлеть, пусть и в карандаше, сей благородный лик! Он очень старался, казалось, вот-вот получится. Но улица есть улица. Откуда-то возник еще один господин и, состроив забавную рожицу, встал за тем, что в белом парике, да еще растопырил пальцы, а потом заговорил быстро, образно, весело, с многими прилагательными. Видно, они были знакомы, потому что «белый парик» забыл о неподвижности и воскликнул:

– Ба! Кого я вижу! Настоящее сиятельство, князь Иван Михайлович Долгорукий! Откуда и куда путь держишь?

– Дорогой Аполлон Аполлонович, славный наш друг Мусин-Пушкин, кому ты вздумал доверить свою персону? Я для тебя настоящего художника поставлю, Левицкого, он сделает тебе отменный портрет.

Лицо Андрея залилось багровой краской.

– Не смущайся, вьюноша, – заметил «белый парик».

А Долгорукий (тоже простой!), обращаясь к Андрею, произнес целый монолог:

– Молодой человек, знаете ли вы, кто перед вами? Запомни, друг ситный: граф Мусин-Пушкин – человек редких талантов, аристократ, но не вельможа, не барин, ибо посвятил он себя нау-ке! Обладающий обширными познаниями в химии и минералогии, это известный в Европе ученый, член академии наук Петербургской, Берлинской, Туринской и… Лондонской. Его сиятельство начальствует над горными производствами на Урале и на Кавказе! Ты понял – как тебя зовут? – И князь толкнул Андрея в бок. – Андрей, Андрэ? Из наших мест будешь? Уж не из шереметевской или какой усадьбы? Любят они учить дворовых.

– Я еду по приказанию графа Строганова, – окончательно смешавшись, понимая, что рисунок закончить не удастся, пробормотал Андрей.

– Ах, Строганова? Ну это другое дело. Этого – хоть он и граф, а не князь, – я уважаю, бывало, сиживали мы с ним за одним столом, не скажу, за каким.

– Дорогой князь, ты совсем перепугал нашего живописца, перестань шутить.

– Я не шучу: Строганов, а не Шереметев, первый богач в России!

– А что, разве мы с тобой бедны?

– Мы с тобой, Аполлон Аполлонович, богаты, да только не в сундуках и ларцах наши богатства хранятся, а вот здесь! – Долгорукий постучал по голове. – Да еще здесь. – И приложил руку к сердцу.

– Славные твои вирши я читывал, – все с тем же необычайно доброжелательным, ласковым выражением отвечал Мусин-Пушкин.

И тут же, взяв под локоть ученого, направился к спуску, к Москве-реке. Мусин-Пушкин успел лишь шепнуть Андрею:

– Прости, любезный! Авось встретимся, – и сунул ему монетку.

А спустя час или два князь Долгорукий у камина в скромном своем доме – его называли даже «захудалый князь». А он говорил: «Я беден, зато весел».

Глядя на горящие поленья, Иван Михайлович менялся неузнаваемо: вместо весельчака, играющего в пьесках при малом дворе в Гатчине, у будущего наследника Павла Петровича, был он весел и проказлив, а у камина в закатные часы его охватывали воспоминания. Вставали картины, которых он не мог видеть, но – видел.

Красные языки пламени – и кровь, капающая с его деда Ивана Алексеевича. Был он второй персоной при императоре-отроке Петре II – но жестокая судьба слепо осудила его на казнь… Четвертование… Отрубали ноги-руки, он потерял сознание… И все – за его верность юному императору, за то, что не скрыл недовольства к Анне Иоанновне и ее фавориту.

Горячий нравом казненный дед… и верная ему Наталья Борисовна Шереметева. Любовь их до гроба его и до ее пострижения в монахини, до кончины… бабушку он в детские годы видел в монастыре… Оба они лежали в «капище», в святилище его сердца.

Какое утешение находил молодой Долгорукий, потомок славнейшего рода? Театр, актерство, игра! Он научился управлять собой и, будучи ранен судьбой, изображал балагура, таратуя, весельчака. За то его и стали ценить Павел Петрович и супруга его Мария Федоровна…

В последнее время все более утешительными становились часы, в которые он писал свои вирши. Взял перо, бумагу, толстый фолиант подложил снизу и, не зажигая свечи, в отблесках пламени камина стал царапать гусиным крылом:

Пускай себе кружится сфера,

И пусть различная химера

Играет каждого умом!

Творец все к лучшему устроит;

Нас ныне стужа беспокоит,

Зато не страшен летний гром.

Португальский грех и русская расплата

Однако… Ведь у книги этой есть и пояснение: герои ее – друзья-приятели, живописцы, поднявшиеся из народа. Их двое. И пора уделить место жизни будущего друга Андрея Воронихина – Михаила. Для этого следует вернуться лет на десять назад, к окончанию Семилетней войны. Там воевал молодой генерал Александр Ильич Бибиков, а под его началом служил поручик Николай Спешнев.

Елизавете Петровне, русской императрице, царствовавшей безмятежно девятнадцать лет, в конце жизни пришлось-таки ввязаться в войну. Ее Россия вступила в союз с любимой Францией; к ним присоединились Австрия, Испания – и пошли против упорной Пруссии, мужественной Англии и примостившейся на краю полуострова Португалии.

Целых семь лет бросало русских солдат по прусским и шведским лесам, по горным кряжам Швейцарии и Португалии, по морским водам. Царица помрачнела и скончалась, так и не дождавшись конца войны.

А бравый поручик Спешнев шагал иноземными путями-дорогами. Участник Кунерсдорфского сражения, принесшего русским крупную победу, счастливчик! – он без единой раны, в том же бравом виде явился на другом фронте, португальском. Но как только обнаруживалась в боях пауза, он надраивал ботфорты, менял рубашку и отправлялся в местный трактир, то бишь таверну. В таверне «Желтый лев» в Португалии повстречалась ему миловидная девушка, весьма живая и сообразительная. Черные глаза ее то сверкали безудержным весельем, то наполнялись мрачной тоской, и было в ней что-то колдовское. Так что поручик, даже находясь под огнем, всегда чувствовал ее рядом. Смуглая донельзя, она имела талию, подобную тонкой осинке. И в один из заходов в таверну поручик своей медвежеватой ухваткой покорил быструю, как ящерка, смуглянку. В итоге во чреве ее образовалась некая таинственная смесь португальского огня с русской беспечностью.

Поручик был так очарован смуглянкой, что из головы его, как мотыльки, выпорхнули жена, ожидавшая его в сельской тиши близ Торжка, и тем более – богатый и властный тесть. Жили они с женой немало, лет семь, но детей Бог не давал. А тут смуглянка лепечет по-своему и что-то показывает – то на арбуз, то на себя: мол, скоро таким же круглым будет ее живот.

В тот год кончилась война, и настала пора поручику возвращаться домой. Что делать, как быть? Недолго думая, позвал он с собой смуглянку – мол, люблю и поедем вместе в Россию. Забросила она за спину мешок – и в кибитку. А морщинистая, как горный кряж, старуха, ее бабка, выбежала из домишка и долго что-то кричала, потрясая в воздухе кулаками, проклиная и девицу, и соблазнителя ее.

Но разве не прав был поручик Спешнев? У самого детей нет, жена не сподобилась, – неужто не примет она младенца, а заодно не простит и его? Всю дорогу сидела смуглянка на заднем сиденье и молчала. Ноги покрыты шкурой, на голове повязан красный платок, и сверкает глазами – драгоценными каменьями, а закроет их – видны только темные впадины да нахмуренные брови.

Чем ближе к Торжку, тем меньше погонял лошадей Николай Спешнев, и лицо его скучнело. Вспомнил сердитого тестя, жену – и страх подкрался к сердцу.

Кони встали в конце аллеи, возле усадебного дома. Он вышел из кибитки – Авдотья Павловна сбежала с террасы, всей своей дородной мощью навалилась на него, и некрупное, худощавое тело его скрылось среди пышных юбок и рукавов. Но тут пришла и минута расплаты: жена увидела, как из кибитки вылезла брюхатая, черномазая незнакомка на тонких ножках…

– Это чё это? – остолбенела супруга.

Николаю Петровичу, забывшему про храбрые победы, пришлось путано и косноязычно объяснять: мол, не бросать же с дитем девчонку? А супруга между тем, приставив ко лбу руку, похожую на солдатскую лепешку, рассматривала полонянку. Сама при этом каменела, и, казалось, еще немного – окаменеют и чернявая, и напроказивший муженек.

Однако… Никто не окаменел от взгляда горгоны. Напротив, она вдруг подобрела. Отвела беглянке флигелек за садом, дала девку дворовую, и с того дня – будто ничего в доме не случилось. Смилостивилась грозная супруга. Но мужу туда ходить – ни-ни – запретила. Николай Петрович, даром что храбрец на войне, притих – лишь бы дитя спокойно родилось. Супруга молчала, и он, герой Кунерсдорфа, помалкивал.

Надо сказать, что в том, полном приключений и забав XVIII веке подобные истории были не такой уж редкостью – жены смирялись и даже принимали родившихся на стороне младенцев в свои семьи.

Спустя месяца два донесся до усадьбы отчаянный младенческий крик: старуха-повитуха приняла на руки большеголового, черномазого мальчика, и стал он жить в тишине флигелька, набирать вес. Смуглянка кормила его грудью и совсем исхудала. Николай Петрович смотрел на нее с печалью, издали, и сердце его щемило. Однажды (супруги в саду не было) открыл дверь флигеля – черные маслины глаз блестели из угла – и подошел к колыбели. Там лежал синеглазый толстощекий младенец, молча, с любопытством глядевший на гостя. На груди его перекатывалась ладанка. «Откуда?» – спросил он незадачливую свою возлюбленную. Та, отведя в сторону глаза, что-то пробормотала про бабку, кожаный ремешок и старинную заколдованную ладанку… «Прости меня», – попросил он. Она ответила: «Хвораю я» – и отвернулась.

Между тем жаждавшая иметь детей Авдотья Павловна – чего только ни сделается, ежели человек очень пожелает? – забеременела. На глазах пухла она, пока не разобрались, что неспроста. И было как раз то время, когда смуглая полонянка стала кашлять, тосковать и худеть. Потом у нее горлом пошла кровь…

Отставной поручик крадучись ходил на ее могилку и так же – во флигелек к младенцу. А возвращаясь, с недоумением глядел на жену, которая день ото дня округлялась. А там и родила. И тоже мальчика. Тут слетелись кормилицы и няньки, и зашумел, заскворчал помещичий дом. Отставной поручик, конечно, тоже радовался новорожденному.

А Авдотья Павловна между тем задумала черное дело. Зима в тот год будто нарочно вступила с ней в заговор против сиротки: флигель промораживало, продувало – и годовалый малыш, которому мать дала имя Мигель, а отец – Михаил, стал болеть.

«Не расти моему родному дитяти с чертенком иноземным! – поклялась Авдотья Павловна. – Надумает еще супруг и в завещании упомянет его». И вот однажды, когда муженек был в отлучке, а чертенок опять кашлял, приказала она девке Палашке увезти младенца в Москву да и подбросить его там возле какого-нибудь богатого дома.

– Сказывают, живет там чудак один, барин Демидов, дом строит для таких-то… подкидышей да незаконных. Поняла?

Та все поняла – и дело было сделано. А супругу объявили, что заболел младенец горлом и похоронен рядом с матерью. Николай Петрович поплакал втайне и… отправился на новую войну.

…На чем въезжают в жизнь, в историю самые удачливые люди? На тройке легкокрылых коней, один из которых – жизненная сила, другой – историческое благоприятствование, а третий – могучие крылья за спиной. Люди эти не очень грамотны и не брезгают никакими приемами. Зато потомки их пересаживаются на других коней. И снова тройка птицей летит по просторам. Тут один из коней – беспутная трата денег, другой – милосердие, служение Богу, а третий – чудачества и прихоти от великого богатства. Ну и образованность витает…

Так было в том веке с уральскими Демидовыми. Прокопий Акинфович, которому уже близилось к шестидесяти, был не только образован, не только объехал европейские страны, но имел и сугубый интерес к наукам. Каким? Естественным. Развел сады в Москве, и росли там невиданные цветы и деревья, вызревали даже ананасы и виноград. Особенное пристрастие имел он к травам лекарственным, даже издавал «Травники». А еще пустил капиталы, нажитые отцом и дядьями, уральскими заправилами, на собственные причуды, которым не было конца. Это он заложил над Москвой-рекой Нескучный сад, и было в нем пять террас, восемь оранжерей, множество кустов и деревьев, а в уединенных уголках играли невидимые эоловы арфы.

Екатерина II не без презрительной мины как-то сказала, что, мол, москвичи так любят свой город, что думают, будто нигде, кроме Москвы, и не живут люди. И к городу этому, кичившемуся знатностью, императрица обратила свои взоры: Петербург, мол, давно распланирован, а Москва растет сама по себе, без всякого порядка, как трава под ногами. Занялись по ее указанию архитекторы проектами Большого Кремлевского дворца, Университета, Царицынского дворца…

Кто-то написал докладную бумагу о том, что по Москве вольно бегают беспризорные дети, брошенные нерадивыми родительницами. И тут же был создан проект Воспитательного дома, да таких гигантских размеров, что он бы всю ширину Москвы-реки занял.

Заманчивый был проект – одним махом всех убивахом! В здании разместились учебные комнаты, спальные, столовые, мастерские. И надпись снаружи: «Для благородного и мещанского юношества, для приносимых детей Дома и Госпиталя, для бедных родительниц в столичном городе Москве». Воспитанники должны были в том доме становиться башмачниками, красильщиками, перчаточниками, огородниками, садоводами, ткачами, граверами. И притом – оставаться «вечно вольными людьми».

Только вот беда: проект Воспитательного дома был столь грандиозен, что у казны не хватило денег на строительство, – и дело застопорилось. Но императрица издала новый указ (не без влияния, кажется, Руссо): чтобы богатые жертвовали деньги на сие благородное дело.

Тут-то и показал свои великие возможности Прокопий Акинфович Демидов. Жертвователей и меценатов в течение долгих лет было немало, но первый – Демидов, который сразу выложил двести тысяч ассигнациями, написав императрице, что желает «иметь о несчастных попечение и начатое в Москве каменное строение достроить своим иждивением».

Екатерина задумала еще и спрямить улицы в Москве, сделать кольцо бульваров и осуществить целую серию других градостроительных работ. Золотой век московского дворянства! В городе сохранился еще усадебный стиль, а Матвей Казаков и Василий Баженов ставили здания так, чтобы придать им «наивеликолепнейший вид». Так же величественно поднялся на берегу реки Москвы Воспитательный дом.

Сюда-то, в этот дом, после многих мытарств по гостиницам с актеришками и иными непутевыми людьми и попал наш подкидыш по имени Мигель, или Михаил. На бумаге при нем было начертано: «Михаил, Богом данный». И фамилию ему определили – Богданов.

Когда-то царь Петр I издал указ, чтобы незаконных детей определять к учению, рисованию, резьбе по дереву и камню. Предметы эти были и в московском Воспитательном доме. Одевали воспитанников в серые платья, кормили как придется, а учили «передовыми» способами: линейкой по спине, розгами по мягкому месту и коленками в угол – на горох.

Каждое утро собирали учеников и читали гласно и внятно отрывок из Евангелия, по одним дням – из «Апостола», а по средам и субботам – из катехизиса. Задумано было недурно, только ученики почему-то от тех чтений впадали в сон да в меланхолию. Что уж говорить о Михаиле, душа которого наполовину была португальской?

Мишка-Мигель сидел на уроках неспокойно, егозил, успевал давать соседу подзатыльник, а глаза свои – синие камушки – не спускал с учителей, будто со всем вниманием слушает. На переменах был подвижен и ловок, словно чертенок. И изобретателен в полной мере – по весне кораблики выделывал, пускал по ручьям на зависть ребятам, в прочее иное время брал что ни попадет в руки (гусиное перо, мел, палочку) и рисовал разные фигуры – на снегу, на песке, на доске. Однажды нарисовал учителя-чертежника, опускающего длань на голый зад воспитанника, учитель узнал себя и еле остроганной палкой раз десять огрел сорванца, так что потом ему полвечера вытаскивали занозы.

Часто забегал Миша в комнату, где в углу голубел-синел глобус, вертелся возле него и мечтал о том, чтобы побывать в неведомых краях.

На уроке словесности читали Ломоносова, запоминали «Письма о пользе науки», а также стихи:

…Фортуну обижаем,

Как власть ее советам причисляем:

Что счастьем сделалось, что случай учинил,

Величеству своих приписываем сил.

Что это стихи – Миша не понял, но в словах чудилось что-то похожее на глобус. Фортуна, судьба, высшая воля – разве не они определяют жизнь? И екало в груди: не может судьба летать на крыльях по небу и не заметить его, Мишатку безродного, одинокого! Только не догадывался он, что судьба есть дама весьма капризная, которая является лишь по своей прихоти.

И все же она явилась! Явилась на страстный его зов. Не в виде ангела с крыльями, а в виде громадного, как каланча, мужика в халате. То был Демидов Прокопий Акинфович. Он приехал в Воспитательный дом в бархатном халате, в сафьяновых сапогах, и всякий, взглянув на него, понимал, что такой важный животина может принадлежать лишь начальственной особе. Выражение лица его было любопытствующее и насмешливое, а на лбу две кочки болотные – кустики широко разбежавшихся бровей.

Смотритель Воспитательного дома расшаркался, но важный великан сразу осадил его:

– Скажи-ка лучше, кто тут у тебя… имеется посметливее… Паренька надо, у которого мысли в голове скоро бегают.

Привели к Демидову Михаила.

– Экой ты чумазый, чертенок! А ну, покажи, что умеешь.

Мишка кувырком перевернулся, на руках походил, на листе бумаги корабль изобразил…

– А теперь замри… на одной ноге. Сколько можешь простоять?

Замерев на одной ноге, паренек считал про себя: раз, два, три, четыре… До сорока досчитал.

– Молодец! – заметил барин. – Учить – ум точить. По праздникам и воскресным дням будешь у меня жить.

Так Мишка оказался в доме Демидова. Чувство удивления, любопытство, которыми он был наделен в немалой степени, в доме том получили великую пищу. Как не удивиться зеленой комнате, в которой ветви плакучих берез покрывают белые стены? Как не дивиться стеклянному потолку в зале и пышным веерам, торчащим во все стороны, – оказалось, сие есть пальмы. А цветы, пылающие алым, синим, розовым, свисавшие с многоэтажных полок! Горшки с южными цветками возле стеклянных загородок, отделявших горящие камины!..

А сколько от слуг да лакеев наслушался он разговоров про барина! Впрочем, время-то было веселое, и где правда о богаче, въехавшем в историю на трех конях, и где вымысел или стократ увеличенная молва, – сказать трудно. Только слухи о проделках Демидова носились самые фантастические.

И не то важно, что дом его внутри изобиловал золотом и серебром, самородными камнями уральскими и таинственными камнями из далеких стран; не то дорого, что мебель из черного и розового дерева с тончайшей резьбой; не то, что полы устланы медвежьими и тигровыми шкурами, а с потолков свешиваются клетки с редкими птицами и по комнатам гуляют обезьяны. И не то даже, что из серебряных фонтанов вином бьет. Главнейшее, чем славился Демидов, – это его причуды, вызывавшие у челяди оторопь, а у графов и князей – слезные обиды и жалобы самой императрице.

Фрейлина Румянцева, как-то оказавшись в Москве, возымела надобность в пяти тысячах рублей. Не любивший сановных лиц Демидов насладился ее униженной просьбой, а потом велел написать расписку чрезвычайного содержания: мол, ежели через месяц она не отдаст деньги, то пусть все считают ее распутной женщиной. И что же? Гордая аристократка, как на грех, не смогла в срок вернуть деньги, а Прокопий Акинфович, будучи в Дворянском собрании и окружив себя молодежью, прочитал злополучную расписку.

В бытность в Москве австрийского императора Иосифа II было устроено парадное гулянье, все пришли в нарядных одеждах, а Демидов, притворясь больным, явился в простой шинели, с суковатой палкой в руке.

Никто не мог отплатить Демидову тем же или унизить вельможу (о, эти вельможи XVIII века, более никогда уже не являвшиеся на Руси!). Оттого что сила его была не просто в деньгах, а в деньгах огромных! На собственный счет он учредил Коммерческое училище, помогал Университету, а всего на разные богоугодные и общественные нужды пожертвовал более полутора миллионов рублей. Не жалел денег и на свои прихоти.

Миша видел в доме множество каких-то людей, приживалок, нищих, знакомых и незнакомых, похоже, что хозяин не знал их, не желал и замечать. Но лакеи – что за диво? Шуты какие-то. В красных ливреях, на носу очки, а на ногах… на одной ноге лапоть да онуча, на другой – туфля французская.

– Чего ты так вырядился? – спросил Миша одного.

– Барин велели.

– А зачем?

– Не «зачем», а «пуркуа» – так велено нам говорить. Заставляет учить по-хранцузски… Лучше б гумно чистить, чем это…

Потом Миша обратил внимание на очки:

– А это что, никак, худо глаза твои видят? Очки-то зачем нацепил?

– Это? – Лакей снял с одного уха дужку, очки заболтались возле шеи. – А леший его знает… барин велел. – И лакей, вжав голову в плечи, тоненько захохотал. – Тебя тоже станет учить.

Учить? Грамоте Миша уже умел. Французский язык? Вот было бы неплохо!

И в самом деле, к нему приставили «мусью». Вскоре, встречаясь с барином, Миша уже резво вскрикивал: «Бонжур, мусье!» – и замирал на носках.

– Грамоте умеешь? Умеешь. Рисовать будешь. А почерк у тебя чистый? Вот что: нынче напишешь бумагу, крупно, четкими буквами.

– Какую?

– А вот такую! Дочь моя, одна… прочих-то я выдал замуж за дельных людей, заводчиков, а эта… хочет дворянина. Так ты напиши: не желает ли кто из дворян взять мою дочь в жены. Понял?

Мишка еле сдержал смех, думал, барин шутит. Однако в тот же день ему был выдан текст, бумага хорошая, и к утру велено красиво написать.

– Молодец, Мишка! Знатно буквы рисуешь… Будет тебе учитель и по рисованию, только не у нас…

Барин доводил свои затеи до конца. Та бумага была повешена на ворота дома… В тот же день какой-то дворянин прочел оригинальное объявление, явился к хозяину и… был обвенчан с его дочерью. Жила она с ним если не вполне счастливо, то по мечте своей, а не есть ли это лучшее применение жизненных сил?

Прокопий Акинфович не подозревал, что, ублажая все свои желания, даже дикие, он сокращает себе жизнь. Так же, как и тогда, когда устраивает обильные раблезианские пиры, застолья. Впрочем, некоторые говаривали, что любимой пищей барина были обыкновенные капустные котлеты… Только не сохранилось про то никаких документов. Это лишь музейщики да архивисты стремятся всему найти документальное свидетельство, а предки наши передавали вести легко, из уст в уста.

В нескучном саду

Демидов задумал в очередной раз удивить московский люд. Во-первых, вывесил объявление, что во дворце его состоится Петровская ассамблея (как не почтить еще раз великого Петра?!). Во-вторых, в Нескучном саду решил он устроить большое гулянье, особенное, бесплатное, с музыкой, затеями и представлениями.

И московиты уже читали листы, на которых в подробностях значилось, что такое есть Петровская ассамблея. Пальцами водили по бумаге и вслух (для прочих неграмотных) медленно и важно зачитывали слова:

«О достоинстве гостевом, на ассамблее быть имеющем:

1. Перед появлением надлежит быти:

– мыту старательно, без пропусков оных мест;

– бриту старательно, дабы нежностям дамским щетиною мерзкой урону не нанести;

– голодну наполовину;

– пьяну самую малость, ежели меры не знаешь – на природу положись.

2. В гости придя, с расположением дома ознакомься заранее на легкую голову, особливо отметь расположение клозетов и сведения в ту часть разума отложи, коя винищу менее остальных подвластна.

3. Яства потребляй умеренно.

Зелья же пить вволю, покуда ноги держат, буде откажут – пить сидя; лежачему не подносить, дабы не захлебнулся, хотя бы и просил. Захлебнувшемуся же слава, ибо смерть сия на Руси издревле почетна.

4. Упитых складывать бережно, дабы не повредить и не мешали бы танцам. Складывать отдельно, пол соблюдать, иначе при пробуждении конфуза не оберешься.

5. Будучи без жены, а то не дай Бог холостым, на прелести дамские взирай не с открытой жадностью, но исподтишка – они и это примечают, не сомневайся. Руками действуй, сильно остерегаясь и только явный знак получив, что оное соизволяется, иначе конфузу на лице будешь носить долго.

6. Без пения нет веселья на Руси, но оное начинают по знаку хозяйскому. В раж не входить, соседа слушать – ревя в одиночку, уподобляешься ослице Валаамовой, музыкальностью и сладкоголосием же, напротив, снискаешь многие похвалы гостей.

7. Помни, сердце дамское на музыку податливое.

Государь всея Москвы П. Демидов».

Мужики качали головами, веря и не веря написанному.

А потом открылись ворота сада со всеми его чудесами. Не раз после гуляний этот ухоженный, обласканный сад превращался в заброшенную землю, с мусором и поломанными диковинными кустами. На сей раз Демидов задумал проучить наглецов и невежд. Призвал к себе Мишку, которому к тому времени уже стукнуло тринадцать лет.

– Отрок! – торжественно проговорил. – Нынче будем исправлять человеческие нравы… Пришло время использовать твое умение недвижно стоять на одной ноге. Будешь ты… купидоном!.. Дам тебе лук и стрелы. А для полного сходства выкрашу тебя бронзовой краской… ну, конечно, не всего, задницу обвяжем красным кумачом, а на спине – вроде как плащ повесим… Смекаешь, о чем речь?

Миша покачал головой, не зная, чего ждать от вельможного господина, – да и догадаешься разве?

– Не микитишь? Объясняю: будет у меня в саду большое гулянье. А ты, как увидишь, кто цветы рвет или мусор бросает, – так пускай стрелу.

– Да ведь стрела больно бьет…

– Небось! Стрелы те не острые. Всё. Иди к красильщику завтрашний день, он тебя покрасит – и укажет место.

Июньский день отгорел, небо развернуло розовые, жемчужные, лиловые крылья заката, и Нескучный сад заполнили москвичи, любопытные до чудачеств Демидова. Из-за деревьев разносилась мелодичная музыка: за кустами скрывались крепостные со скрипочками и флейтами.

Благоухало лето в самой яркой поре. Пестрели невиданные цветы. Большие кусты купены с похожими на ландыши крупными соцветиями соседствовали с каприфолями, из каждого их листа поднимался белый цветок. Ярко пылали золотом солнечники, а за ними – лихнисы, или горицвет. Причудливо извивающиеся дорожки, окруженные цветами, уводили в глубину сада. Можно было видеть лилии, которые распускаются только на закате. А какие ароматы витали в воздухе!

Мало того: то тут, то там возникали странные человеческие фигуры. Глядишь, вдали барышня или мужик, подходишь – фанерная фигура, да так ловко раскрашенная, как настоящая! – а на самом деле «обманка».

В одном из укромных уголков, окруженных цветущей сиренью, на каменном постаменте стоял обнаженный мальчик – истинный купидон. На боку колчан со стрелами, а в руках лук, бронзовое тело под плащиком в полной неподвижности.

Прошло полчаса, час – нога, на которой стоял Миша, онемела, и он незаметно переменил ноги. Тут появился подвыпивший мужик, нехорошо выругался, развалился на земле, подмяв под себя японские маки, которыми так дорожил Демидов. Что делать? Стрелять? А вдруг ранит? Миша нацелился и выпустил стрелу так, чтобы она воткнулась в землю рядом с незадачливым гулякой.

Тот обернулся, протер глаза, огляделся кругом. Встал и подошел к «купидону». Миша замер. Кажется, даже глаза его окаменели: а вот как раскроется всё, да и надает ему тумаков мужик. К счастью, тут явилось спасение, спасение в виде белой мраморной скульптуры, изображающей то ли Марса, то ли Юпитера. То был вымазанный мелом лакей Пронька. Он наклонился, взял ком земли и припустил в подвыпившего гуляку, да еще гаркнул. Мужик сел, осоловело замотал головой. Еще раз оглядел пустую дорожку, да так, на четвереньках, и бросился бежать!

Демидов всем «скульптурам» беломраморным и «купидонам» на другой день поднес по серебряному рублю.

Однако Мишка-купидон сильно захворал после. Оттого ли, что голый столько часов стоял на камне, оттого ли, что краска, покрывавшая тело, дышать не давала. Весь горячий, провалялся он чуть ли не месяц. Барин навещал больного, звал докторов, настой трав целебных из собственных рук пить давал. И жалел о придумке своей, даже каялся в церкви Ризоположения.

Зато, после того как выздоровел отрок, ему еще более барской любви стало перепадать. Еще бы! Никто не умел так ловко вытачивать из деревяшки кораблики, никто картинки лучше не срисовывал, да и умом остер и языком ловок любимец.

К пятнадцати годам у Михаила появились господские манеры: ручки дочерям хозяйским научился целовать, наклоняя при этом голову и бормоча по-французски комплименты. А выглядел старше своих лет.

Как-то на Пасху хозяин опять решил удивить гостей. Из Торжка должен был приехать знатный и умный человек – Николай Александрович Львов – брать архитектурный заказ. Доставлены были устрицы из Парижа, приготовлено мороженое, стол ломился от гусей с яблоками и прочих яств. Гости прогуливались среди роскошных картин, скульптур, под пальмами в зимнем саду. Театр показали – не хуже шереметевского, некая девица стрекозой проскакала по сцене, как бы не касаясь пола.

Лакеи в красных ливреях, подпоясанные веревками, разносили угощения.

– Ну-ка, Васька, поговори с гостями… как умеешь.

Курносый детина зажмуривался:

– Бонжур, мадамы и мусье… Кушайте… Ан, до, труа… аревуар, – выпаливал тот и удалялся.

– Николай Александрович, дорогой гость! – хозяина занимал Львов (был он мелкопоместный дворянин, каких Демидов уважал). – Для тебя я нарочно выписал рожочников. Разве такое в Петербургах увидишь-услышишь? Ты человек культурный, любитель народной музыки, сколько песен, сказывают, уже собрал…

– Собрал, собрал, Прокопий Акинфович, потому что люблю наши простонародные песни… А… хотел я спросить: отчего это так странно одеты лакеи у вашего сиятельства?

– Какое я тебе сиятельство? – недовольно пробурчал барин. – А ежели тебя сие интересует, то могу сказать: оттого мои лакеи таковы, что образ их – это как бы… наша Россия в нынешние времена. Мы все наполовину – русские мужики, а на вторую половину – французы али немцы. Что? Хорошо я удумал? – И он захохотал так, что стены задрожали.

– Однако каковы рожочники? – напомнил Львов.

Демидов хлопнул в ладоши, и из двери вышло не менее десяти мужиков. У каждого в руках рог или рожок, и каждый рог издавал лишь один звук определенной высоты. Львов поразился нежному, мелодичному звучанию. Даже встал, чтобы лучше всех видеть, и на лице его был такой восторг, что стоявший неподалеку Мишка засмотрелся: столь выразительных, искрящихся и умных глаз он еще не видал.

– Браво! Браво! Прокопий Акинфович, ай да молодцы!

– В Петербурге разве такое услышите? – вел свое Демидов. – Петербург – там все пиликают на скрипочках да на этих… как их, виолончелях. А у нас на Москве – все наособинку! У нас сад – так конца ему нет, не то что ваш Летний, насквозь просвечивает, мраморов-то боле, чем людей… Что это за гулянье? Москва – вроде как тайга… али океан… будто не один город, а много. А столица ваша? Фуй! Одна Нева только и хороша.

Прокопий Акинфович прав был: что за город Петербург в сравнении с Москвой? Вытянулся по ранжиру, улицы под нумерами, ни тупиков, ни садов, в которых заблудиться можно. А нравы? В Москве каждый вельможа себе господин, граф-государь (вдали-то от императорского двора). Важно ему не только порядок наблюдать, но и удивить гостя; своих подданных, крепостных и дворовых поразить – тоже радость. Ему надо, чтобы любили его, за это он на любой кураж, на самый дорогой подарок готов пойти. Иной вельможа ни за что не отдаст и за великие деньги крепостного своего, зато подойди к нему в удачный час, подари бочонок устриц – и получай вольную. Оттого-то граф Алексей Орлов жаловался государыне Екатерине: «Москва и так была сброд самодовольных людей, но по крайней мере род некоторого порядка сохраняла, а теперь все вышло из своего положения».

Вот и Демидов «выходил из своего положения».

Вдруг, осененный некой мыслью, он поманил к себе Михаила, схватил его за голову и велел пасть на колени перед Львовым.

– Что вы, что вы! – досадливо повел плечом Львов.

– Становись! И расти до этого человека. Николай Александрович, батюшка, поучи моего Мишку! Он парень ловкий, сообразительный… А главное – страсть как рисовать любит! Ему бы там, в Петербурге, преподать несколько уроков… К Левицкому сводить. Пусть поучится… Как, Мишка, хочешь в Петербург?

Парень вытаращил глаза – как не хотеть?! Он уже смекнул, что Львов этот – человек особенный.

– Благодарю! – выпалил. – Поеду! Поглядеть на столицу – мечтание мое.

– А какая еще у тебя мечта? – склонив голову, мягко спросил Львов.

– Рисовать! Глядеть! Путешествовать!

– Вот и славно, – улыбнулся гость. – Нынче я в Торжок еду, а через месяц-два буду в столице. Приезжай. Найдешь меня в доме либо Бакунина, либо Соймонова…

Месяца через два, провожая Михаила, Демидов уединился с ним в углу и напутствовал его совсем в другом деле:

– Посылаю я тебя не просто так… Условие есть: поучишься – напиши портрет одного человека. Он из царского двора… Зовут – Никита Иванович Панин, важный человек у императрицы. Так вот, надобен мне его портрет, и всенепременно. Дам тебе немного деньжат, поживешь там – и обратно. Понял?.. Но и ты гроши копи, из них рубли вырастают. Знаешь пословицу: «Деньги и мыши исчезают незаметно»?

Васильевский остров. Мошенники

В Петербурге и впрямь все делалось по ранжиру – оттого Демидов, верный слову своему, никогда в ту столицу не езживал.

Васильевский остров разделен на прямые, как чертеж, улицы. Вдоль Невы – бывший Меншиков дворец, Кунсткамера, Сухопутный шляхетский корпус, а домá – в одинаковом отсчете этажей, да все каменные, еще и разрисованные архитекторами. Снаружи – красота, а заглянешь во двор – беспутица, да еще и мрачность. Лестницы широкие, пологие, а кто победнéе, тому шагать и шагать вверх по тем лестницам в глубине двора.

По ранжиру и люди живут именитые. Ежели ты тайный советник или генерал – можешь не замечать мелкого служащего. И никому не придет в голову выдавать свою дочь за мелкопоместного дворянина. Однако, как говорится, если уж лошадь тайного советника – чуть ли не сам тайный советник, то что говорить об их избалованных, самодовольных дочерях и сыновьях, приближенных? Сам граф Алексей Орлов, стараниями которого возведена на престол Екатерина, изменял, говорят, августейшей возлюбленной…

Любовными историями авантюрными полон туманно-призрачный город Петербург, словно созданный для противозаконных действий. Чего стоят одни его приливы, эти набегающие с моря валы, затопляющие набережные и дома? Или его светлые белые ночи, когда одни жаждут любви, а другие – смерти? Кажется: к чему долго жить? Может, и впрямь прав человек, что сказал: «Худо умереть рано, а иногда и того хуже жить запоздавши»?

Пииты еще не научились языку любви, они косноязычно и мучительно ищут слова, но… попадают в объятия первой встречной девицы невысокого положения и молча несут затем свое брачное бремя.

Мог ли думать Демидов, да и сам Михаил, что подобную участь и ему уготовит Петербург? Юноше надобно было снять комнату, хотелось бы поближе к Академии художеств, но случилось так, что молодое дарование, озабоченное, казалось, лишь законами художеств, вдруг очутилось в теплых руках полной дамочки. Хотя столь ранние амуры ему ни к чему, хотя никакого сверхъестественного фатума, о котором читал, при том не было, – просто постучал на Васильевском острове в первые попавшиеся меблированные комнаты. Дверь открыла служанка и проводила к хозяйке, проговорив:

– Зовут ее Эмма Карловна, сама из себя прямо как есть генеральша.

Эмма Карловна, однако, оказалась хорошенькой дамочкой в платье с оборками, открытой грудью и золотой цепочкой на шее. А волосы! – локоны и кудри, что тебе волны на Неве. И главное – столь любезна, приветлива и говорлива, что Миша с его московским воспитанием сперва растерялся, а потом и глаз не мог отвести от хозяйки. Комнату она ему дала светлую, чистую, к тому же с видом на Академию художеств.

Мало тех удач. Словоохотливая Эмма выведала, чему желает молодой человек обучаться, каким художествам, всплеснула ручками и воскликнула:

– Сам Бог привел тебя ко мне! Да знаешь ли ты, студиозус, что в доме моем обитает настоящий художник! Уговорю его, вот клянусь, уговорю – и станет он тебя учить. Экий ты славный малый! – Она подошла вплотную и потрепала его по волосам. – Волосы у тебя мягкие, должно и характер мягкий…

Он смутился, порозовел: про характер ему еще было неведомо, только знал, что внутри порой что-то загоралось и он еле с собой справлялся. Да и то: разве в Воспитательном доме или у Демидова позволительно характер проявлять?

Вечером хозяйка познакомила Мишу с немцем-гравером Лохманом, который делал и миниатюры, и гравюры и брал заказы. Лицо его показалось слегка плутоватым, нос крючком, подбородок – тоже, а на голове волос седых – кот наплакал. Однако как не порадоваться такому случаю? Немец достал несколько миниатюр, заметил:

– Много теперь в Пэтерсбурге флиятельных щеловеков, и фсе вольят иметь миниатюр… Будешь заработать!.. А за щтудирен пуду я брать с тебя мало-мало деньги. – И почему-то добавил: – Ты самого Демидова знаешь?

Показал тонкие кисточки, краски, книгу «Основательное и ясное наставление в миниатюрной живописи, посредством которого можно весьма легко и без учителя обучиться». Миша, прочтя название, заметил: может, и он без учителя обучится? Немец его упредил:

– Не надо верить, что есть написан… Глюпость! Я буду учить!

Дни стояли в Петербурге прохладные. Ветер дул не переставая, к тому же дождь, и Миша неотрывно сидел дома, увлекшись миниатюрами. Немец приносил портреты важных персон, юноша подготавливал рисунки, а потом немец наносил краски тонкими кисточками на прямоугольные либо овальные плашки.

Эмма Карловна садилась рядышком и глядела. То на рисунок, то на смуглое круглое лицо с ямочкой на подбородке, и, поднимая глаза, Миша встречал ее взгляд… Она поила его чаем, старательно дула на блюдце, шея и грудь ее розовели, а щеки лоснились от удовольствия.

Миновало дней десять, прежде чем Миша, оторвавшись от работ, наконец решил отправиться на поиски Львова – тот же обещал вернуться. Набравшись твердости (знал, что Эмма будет его удерживать), сухо проговорил:

– Я нынче припозднюсь…

– Да? Куда же путь держишь?

– К одному знакомому.

– Ну ладно, так и быть, поскучаю вечеро-о-ок… – протянула она, кокетливо глядя на него.

– А не знаете ли вы, где обитает художник Левицкий?

Внезапно лицо Эммы подобралось, замкнулось, и она недовольно бросила:

– Откуда мне знать? Много тут художников ходит. Академия, студенты…

Да, Миша уже не раз видел выходящих от немца молодых людей: неужто и они на него работают? Или тоже учатся?

…Если бы знать, что ждет его у Львова, то никогда бы не сидел он столько времени возле дамских рюшечек. Отроду таких вечеров не выпадало ему.

Дом Бакуниных, оказалось, находился тоже на Васильевском острове. Но какие очаровательные девушки там обитали! Пятеро сестер Дьяковых были наподобие цветков, к которым слетаются пчелы; их мать приходилась сестрой жене сенатора Бакунина.

Горел камин. Уютом веяло от кресел вокруг овального стола, звучали клавикорды, а девушки русалочьими голосами пели «Стонет сизый голубочек» и «Выйду ль я на реченьку».

Сам Николай Александрович Львов – как огонек, он и тут и там, и во всем участвует, и непрерывно перемещается. Вот разыгрывает сценку – басню о том, как глупец, изучавший за границей метафизическую философию, падает в яму и вместо того, чтобы выбираться из нее, предается размышлениям:

Отец с веревкой прибежал.

«Вот, – говорит, – тебе веревка, ухватись,

Я потащу тебя; да крепко же держись,

Не оборвись!..»

«Нет, погоди, скажи мне наперед:

Веревка – вещь какого рода?»

А вот уже Львов с другим молодым человеком – он некрасив и неловок, зовут Иван Иванович Хемницер – завел ученый разговор про французских философов, про театр. Поминали имена и слова, которых никогда не слыхал Михаил: Мольер, Расин, опера «Армида». Вдруг, загоревшись, Львов схватил руку юного гостя:

– Послушай, Михаил, ведь ты на все мастак! Придумай: как изобразить на сцене гром и молнию?.. А еще – пожар! Мы будем устраивать свой театр!

– А что? – не растерялся Миша. – Мы делывали так: возьмешь железный лист и колотишь по нему, а из темноты – горящая пакля.

– Это не опасно? Наша героиня в огне пожара бросается в объятия любимого человека, а в это время гром и молния!..

Обсуждение будущего спектакля напоминало жужжанье вернувшегося к улью роя пчел…

Возвращался назад Михаил в том состоянии духа, какое бывает, когда в бане напаришься, а потом чаю с малиновым вареньем выпьешь. С неба шел таинственный свет, особое фантастическое сияние, а там, где море, пылали горы голубого и розового жемчуга – отблески заката. Впервые видел Миша белую ночь, торжественную, незакатную. И удивлялся самому великому художнику – Творцу Небесному.

В голове еще бродили строчки, читанные Львовым:

Вкушаю я приятность мира

И муз щастливейший покой.

Воспой, воспой, любезна лира…

Далее он не помнил, но к дому приближался счастливейшим из смертных. Встретила его Эмма, и от полноты чувств он расцеловал ее. Она прильнула к нему, и… наш Мигель, наделенный горячей португальской кровью, оказался в ее горячих объятиях.

Было недурно и, может быть, даже прекрасно, если бы ночью не слышались какие-то странные, пронзительные звуки. Похоже было на скрипку, но звуки – зловещие, мрачные, дикие. Они и на другой день наплывали, скрежетали в его памяти.

Уж не сам ли Лохман играл на той скрипке? Ходил он злой, всклокоченный. Не желал пить кофий, не умывался. Потом ткнул пальцем в Мишину грудь и, путая слова, что-то пробормотал. Понятны были только два слова: «любовь» и «кашель». Что он хотел сказать? Что любовь, как кашель, не скроешь? Дикое сравнение?..

Или: что любовь – как детский коклюш и необходима прививка? Откуда все же доносились те скрежещущие звуки?

…Как-то, возвращаясь от новых друзей, Миша остановился близ своего дома на Васильевском острове. Из-за угла донесся знакомый скрипучий голос – и второй, еще более неприятный. Лохман в черном капюшоне? И второй человек, пониже, тоже в капюшоне.

О чем они говорят на дурном русском языке? Миша вжался в стену и замер, прислушиваясь.

Второй голос глухо и нудно уверял, что в Петербурге и Москве много аристократов, которые ничуть не дорожат богатствами, после праздничного ужина в отходах можно найти не только серебряную посуду, но и золото, – а золото – украшения, монеты, посуду надо всеми способами всюду добывать… Он напористо вбивал в башку Лохмана, что их маленький народ погибает и что спасти его может только золото!

– Ты понял, Рокано?

«Но почему не Лохман?» – подумал Михаил.

– Твои ученики рисуют миниатюры, а за миниатюры господа могут платить золотом, ты понял? Твой квартирант живет у богача Демидова?

– О, – отвечал Лохман, – то есть простой щеловек, демидовский дурень, – он у меня в руках!

– Зер гут. Теперь – Строганов. Я пойду к нему форейтором… а Эмма хлопотать, так?

Михаил крепче вжался в стену. Вместе с тем он понимал, что оставаться здесь опасно, и на цыпочках поспешил к низенькому входу в дом. Эмма Карловна чуть не бросилась к нему на шею, и он не без усилия отстранил ее.

Вскоре вошел Лохман. Пристально, ревниво и подозрительно взглянул на молодого квартиранта.

Андрей же тем временем все еще ходил-бродил по Москве, дожидаясь появления Матвея Казакова. Радовала мысль быть при известном архитекторе, но как? Андрея-то тянуло более к портретам, пусть они неумелые, ремесленные, однако любопытно изучать характер и то, как он отражается в личности. Он сожалел, что не успел там, у Спасских ворот, зарисовать господина в белом парике – кажется, Мусин-Пушкин? Какое чистое, светлое, доброе и умное лицо!

А готовиться надо к прямым линиям, к чертежам – это надобно Казакову. Постепенно, бродя по улочкам и закоулкам Москвы, Андрей и сам не заметил, что некоторые дома он сравнивает с человеческим обликом, с характером… Вот приземистый, несколько косолапый дом, – чем не повар в «Славянском базаре»… А тот, у Арбата, – словно важный, дородный барин, да хоть Головин, которого они видали в Новоспасском. Есть и дома-аристократы: худощавые, заносчивые, молчаливые…

Дошел он и до Воспитательного дома богача Демидова – это ж целый дворец, правда, весьма скупо украшенный. Должно быть, такие строят в Европах.

Возле того великого дома на берегу реки уральский новичок остановился – уж очень хорош был закат! – и акварелями запечатлел текущую реку с закатными отражениями. К нему подошел какой-то человек, долго всматривался в акварель и заметил:

– Недурно, недурно, вьюноша. Вот только не кажется ли вам, что деревья, отражаемые в воде, слишком светлого тона? Я бы сделал их потемнее. Как имя ваше?

– Андрей.

– Андрэ? Славное имя. Подучиться бы вам надобно.

– А я буду, буду! Сперва – у Казакова, а потом в Петербурге, там мой опекун, его сиятельство граф Строганов.

– Вот как? Дорогой друг, так найдите дом Соймонова – я обитаю там – и мы продолжим знакомство. Мое имя Львов.

Да, человека того звали Николаем Александровичем Львовым, и с ним-то уже как раз познакомился второй герой нашего повествования – Михаил Богданов.

Не терпелось Андрею взяться за настоящую работу, учиться у архитектора, но того все не было в старом Путевом дворце. Наконец он получил депешу от его сиятельства через его родственника, обитавшего в Братцево. Граф писал, чтобы «дворовый его, отрок Андрей Никифоров, немедля явился в Петербург и показал свои рисунки».

Не было ни в Петербурге, ни в Москве человека, который бы не слышал имя этого знатного вельможи.

Граф Алексей Сергеевич Строганов, сын барона Сергея Григорьевича и Софии Кирилловны, рожденной Нарышкиной, действительный тайный советник и президент Академии художеств, учился за границей. Два года прожил в Женеве, посещая лекции известных профессоров, а затем путешествовал по Италии, где знакомился с художественными сокровищами и начал собирать картины великих мастеров. Поселившись в Париже, Строганов в продолжение двух лет изучал химию, физику и металлургию, посещал фабрики и заводы. В 1760 году, присутствуя при бракосочетании эрцгерцога Иосифа в Вене, Строганов стал графом Священной Римской империи. Прожив 6 лет, супруги Строгановы разошлись: оба не чувствовали себя счастливыми. Скоро Строганов женился вторично, на княжне Екатерине Петровне Трубецкой, которая – увы! – влюбилась в Корсакова.

Андрей Никифоров явился в Петербург, граф придирчиво рассмотрел его рисунки, акварели и, похоже, остался доволен. Однако одобрения не выказал, а велел отвести его в Академию художеств и посещать занятия по гипсам, рисунку, акварели, темпере, а также изучать основы архитектуры. Потом спросил:

– Фамилия твоя? Никифоров? Сын Пелагеи?.. Отныне будешь – Воронихин, согласен?

– Ясное дело – согласен, ваше сиятельство.

Андрей молча поклонился и спиной попятился к двери.

– Жить будешь в моем флигеле, – услышал вдогонку.

Ночью той Андрею не спалось: что же это? Неужто не врали, дразня его, усольские парни, мол, незаконный он сын графа Строганова? Но которого? Уж не этого ли? – ведь там есть и братья… Нет, не след думать про то… опекун его сиятельство – вот и славно!

И всякий день теперь посещал Академию, приглядывался к скульптурам, картинам, выставкам.

А граф написал несколько слов на белой-белой бумаге, сказав:

– Я даю тебе записку к Левицкому – это наш отменный живописец, – он поглядит на твои опусы, даст несколько уроков, а там посмотрим, кем ты станешь.

Строганов был представителен, барственно высокомерен, но вместе с тем в его худощавой фигуре читалось что-то нервное – какое-то беспокойство. Андрею же (отныне Воронихину) краткая та беседа добавила некой крепости – при таком опекуне доступны начинающему многие познания. А ежели его сиятельство (как болтали в Усолье) и в самом деле его отец, ну тогда…

В Петербурге Воронихин пробыл не более месяца, но успел увидать и портреты руки того самого Левицкого, и приоделся по-столичному, и даже научился закручивать свои отросшие волосы на папильотки и ходил с кудрявой головой…

Однако не миновало и двух месяцев, как граф принял новое решение: быть Андрею не живописцем, а архитектором и немедля отправляться опять же в Москву, к зодчему Матвею Казакову.

Левицкий и Львов. Машенька.

Мишель рисует Панина

…Михаила тянуло в дом Соймонова, в гости к Бакуниным. Там царило дружество, командовала круглолицая Машенька Дьякова, главная актриса домашнего театра. Кроме того, в доме появился молодой человек, говоривший по-украински. Он только что вернулся из своего малороссийского имения и сыпал украинскими пословицами и поговорками. А как они пели с сестрой Маши – Сашенькой Дьяковой украинские песни! Звали его Капнист Василий Васильевич, и без его шуток теперь не проходил ни один вечер.

Но – из всей компании особенно дорог стал Мише нескладный Иван Иванович Хемницер, то ли немец, то ли рыжий еврей. В нем проглядывала какая-то бездомность. Он был рассеян и близорук, но, в отличие от лакеев Демидова, очков не носил и оттого мог пять раз в день поздороваться с одним человеком. Явно влюбленный в Машеньку Дьякову, он всячески старался ей услужить, хотя старательно скрывал свои амурные чувства. Но никогда не читал ей своих басен, хотя был к тому времени уже довольно известным баснописцем.

Михаил помнил, что Демидов говорил про знаменитого петербургского художника Дмитрия Григорьевича Левицкого, и ждал, когда их сведет случай. И случай представился. Приближенный императрицы граф Иван Иванович Бецкой повелел сделать портреты попечителей Воспитательного дома, а Левицкому поручил самого Демидова. Но у того было правило: в Петербург – ни ногой! Тогда Левицкий сам отправился в Москву. Обсудили фон, размеры, позу. Ну и чудак этот Демидов! Всех именитых писали среди бархатных портьер, с орденами и в мундирах, а этот желал быть изображенным с цветами, растениями да еще и с лейкой! И сказал: «Времени у меня более нету!»

Слова – словами, эскиз – эскизом, но без натуры Левицкий не писал. И пришлось ему второй раз ехать в Москву. И так это было не ко времени! Как раз тогда в Петербург по приглашению Екатерины прибыл знаменитый Дени Дидро. Как же Левицкому, который был летописцем эпохи, не запечатлеть Дидро? Да и лицо у того замечательное: казалось, он одновременно задумчив и весел, резок и нежен, грустен и деятелен.

И Левицкий, провидя его внутреннее состояние, написал великого француза не веселым энтузиастом, а усталым, болезненно впечатлительным человеком. Он будто что-то утверждает, еще не договорил, но уже задумался, усомнился в своей правоте. Или нет? Ведь он философ и, значит, из числа тех, кто мысленно перекраивал миры.

Едва успев докончить Дидро, Левицкий поспешил в Москву, к Демидову. Тот час-два попозировал – и всё: сам думай! Что касается фона, одежды, интерьера, то было решено: фоном – Воспитательный дом, на полу – кадка с растениями, на столе – лейка, а на «самом» – колпак да халат. Впрочем, на лицо лег некий отблеск изящества, а в душе – естество, природа, Бог.

– Давайте завтрашний день отправимся к Левицкому. Поглядим портрет Львовиньки – он ведь еще у него? – сказала Маша Дьякова.

И на следующий день вся компания двинулась на одну из линий Васильевского острова. Михаил-Мигель оказался последним на узкой лестнице. Перед ним поднимались Львов с Машей, и тот нежно обнимал ее за талию. Так вот кто избранник шаловливой Машеньки!

Левицкий встретил их просто: подвинул кресло Маше, пожал руку Хемницеру, Михаилу молча указал глазами на мастерскую: гляди, мол! Тот, робея, оглядывал всё вокруг.

Святая святых! Тут были гипсовые античные головы, бюсты, дорогие драпировки, ткани, бронзовые подсвечники, а главное – картины, рисунки по стенам… Портреты стариков, детей, женщин. Чудо как хороши! А одна! – изящная, словно летящая, с цветком в руке, как бы мельком взглянула – и бежит дальше. «Вот бы скопировать», – подумал Михаил.

А разговор между тем зашел о Демидове – о том, как Левицкий завершал его портрет. До Миши доносился глуховатый медлительный голос:

– Да, Дидро, покидая Россию, сказал, что в России, под шестидесятым градусом широты, блекнут все идеи, цветущие под сороковым градусом… Был я в Москве, у Демидова, познакомился с вельможей. Ну, не встречал еще подобных людей! На выезд его сбегалась толпа. Удивить – главная его забота. А между тем он умнейший человек… Так ты, – неожиданно обратился он к Михаилу, – у него живешь?

– Да, бываю.

– А тут где обитаешь?

– На Васильевском острове… неподалеку.

Раздался восторженный голос Машеньки – она отодвинула одно полотно и что-то обнаружила.

– Вот он, портрет нашего Львовиньки!

Да, это был портрет Николая Львова.

– Ах, как тонко вы это передали, Дмитрий Григорьевич! – расплылся в улыбке Хемницер.

– Да, он будто еще и фразу не договорил! – засмеялся Капнист. – Рот не успел закрыть наш Цицерон!

– И правда! – улыбнулась Маша. – Как это так?.. А глаза-то, глаза так и сияют умом!

– Да то не мой ум! – засмеялся Николай Александрович и проговорил экспромт:

Скажите, что умен так Львов изображен?

В него искусством ум Левицкого вложен.

Но верный друг Хемницер тут же поспешил подчеркнуть заслуги самого Львова – музыканта, ученого, архитектора:

Он точно так умно, как ты глядишь, глядит

И мне о дружестве твоем ко мне твердит.

С портрета смотрели большие лучистые глаза, в которых сквозил проницательный ум, а губы были приоткрыты: Львов всегда говорил темпераментно, восторженно, порой на глазах его блестели слезы.

– Я, как бы пасмурен к нему ни приходил, всегда уходил веселее, – признался уже в который раз Хемницер.

Михаил понял: Львов и Маша любят друг друга, но Иван, хотя и влюблен в Машу, всё остается истинным другом Львову. Вот какая высокая дружба!

– А ты, братец, видно, любишь живопись, – услышал неожиданно за собой Миша глуховатый голос. – Чем занимаешься?

– Да вот… – Он вытащил миниатюры из кармана, развернул.

Левицкий похвалил, но добавил:

– На сем остановишься – живопись упустишь. Большие портреты не пробовал?

– Я уши не могу на месте прилепить, не получается…

– Уши, говоришь? Это дело не простое. Некоторые рисуют так, чтоб ушей не было видно… Гляди, пробуй!.. Дома есть кто-нибудь? Вот и пиши их портреты и неси мне…

Возвращаясь вечером в меблированные комнаты, Миша все более замедлял шаг. Чем ближе к дому, тем более портилось настроение. Перед глазами рисовалось, как Эмма станет пытаться его веселить, кокетничать, болтать… И кто же этот Лохман со своими нечесаными лохмами? И кто тот, второй, в черном капюшоне? Лохман требует готовые работы, торопит с новыми миниатюрами: «Чтобы лицо – шёнер, шёнер!.. красивее». Хорошо, если ночью не найдет на него музыкальное безумие и не станет опять выводить свои дикие мелодии. Под утро, часов в пять, Эмма своим ключом попытается открыть его дверь, выскочит Лохман… Хорошо, если не будет драки.

Следующим днем, обрадованный заданием Левицкого, забыв об остальном и всё отложив, Миша купил холст, кисти, краски, усадил на диван Эмму и взялся за ее портрет. Молодая красавица в ореоле смоляных кудрей приняла горделивую позу. Губы ее еще не утратили девической припухлости, глаза в томной неге, со смешливыми искорками смотрели прямо. Он попросил убрать волосы за уши, долго и старательно выписывал прическу. Кажется, после пяти сеансов портрет получился, и уши тоже. Однако Эмма, поглядев, пришла в дурное расположение духа: вместо горделивости она увидела хитрую мину, вместо огневого взгляда нагловатость – и фыркнула.

А Михаилу ночью приснился барин Демидов: «Готово дело мое?» Миша вскочил в поту: Господи, как же он забыл про главное-то?

Работает на немца, веселится, к театру пристрастился, а что с Паниным? Ведь Демидов велел его зарисовать! Теперь даже красок нет, холст не на что купить. Эмма? На следующее утро он, не глядя на нее, спросил:

– Не знаете, где найти графа Панина?

Эмма и немец переглянулись.

– Самого графа? Никиту Ивановича? А разве ты с ним знаком?

Миша молчал.

– Том его, – отвечал Лохман, – у Фонтанной речки… Против Шереметефф… Зачем он тебэ есть?

Ничего не ответив, Михаил запер свою комнату и впервые взял с собой ключ.

Отправился в Академию художеств взглянуть на новую выставку. И – удивительное совпадение! – обнаружил там портрет Панина. Хорошо его запомнил. А потом, купив бумагу и мягкий карандаш, отправился на Фонтанку. (Он напоминал человека, который отрезал фалды с тем, чтобы залатать локти.)

И опять удача – возле него остановился богатый экипаж, из которого выходил ладный, прямой человек в парадном мундире. Он? Он, Панин… На второй, на третий день все повторилось – вечерами вельможа прогуливался. Миша наблюдал и делал зарисовки. Листы – заготовки для портрета, Панин у него будет строгим чиновником, важным начальником…

Он еще раз вернулся к портрету Эммы, закончил его и показал Левицкому.

– Гляди-ка, братец, – глухо заключил художник, – глаза-то у тебя не на одном уровне… А руки? Будто мертвые… Но зато уши – уши получились.

Потом вгляделся в лицо и ахнул:

– Уж не Эмма ли это Карловна? С немцем живет… Батюшки мои, да где же ты ее взял?

– Я там живу.

– Остерегись! Ой, остерегись, голубчик! У них там целая лавочка. Студентов из Академии переманивают, дают заказы, платят копейки, ловчат так, что не приведи господи!

– Да я уж скоро оттуда уеду… А вы мне только скажите: могу ли я живописать?

– Талант у тебя есть… кой-какой… Рисуй поболе, краски учись смешивать, чтобы нужный тон получался… Главное – терпение, учение и труд.

Мишель и Андрэ

Шли последние дни пребывания Михаила в Петербурге.

Портрет Панина он все же сделал. В Академии на него произвел впечатление портрет Строганова, нарисованный художником Варнеком. Лицо значительное. Кто он такой? Фамилию Строгановых он слыхал, о них толковали и два «черных капюшона».

Выглянул в окно и увидел важный экипаж: белые лошади и золоченая карета, на вельможе бархатный камзол, у шеи сверкающая звезда с ладонь, и с вежливым любопытством оглядывается кругом.

– Кто это? – спросил Эмму.

– Не знаешь? То ж Строганов, граф. Президент Академии художеств, чуть не всякий день бывает в Зимнем дворце у императрицы.

Эмма, выглянув в окно, помахала кому-то рукой. Никак форейтору, что на запятках у Строганова? Тот, похоже, скосил глаза в ее сторону, – а что если он тот самый «черный капюшон» номер два? Михаил хотел запомнить лицо, однако форейтор отвернулся, и были видны лишь длинный нос и тараканьи усы.

– Эмма, чаю, быстро чаю! – окликнул он хозяйку. – Я иду в Академию художеств.

Что он там хотел? Не следить же за Строгановым? Говорят, он опекает какого-то Андрея безродного. Но быстрее, быстрее! Заглянуть бы, подглядеть, как рисуют да ваяют студенты…

С трудом открыл дубовую дверь: лестница, беломраморный вестибюль, скульптуры… На дверях золоченые надписи: «Живопись», «Архитектура», «Скульптура»… Швейцар пропустил его.

Перед Михаилом предстал человек лет двадцати с небольшим, высокий, взгляд смелый, волосы светлые, кудрявые. С Миши сразу слетела вся робость, его охватило радостное чувство.

– Вы занимаетесь в Академии? – спросил он.

– Отчего робеете? Художник – или как? Любопытствуете? Милости просим! – И тот распахнул дверь в класс.

– Ваше имя Михаил? Значит – на французский манер – Мишель, а я – Андрэ, по прозванию – Воронихин.

Заговорили о живописи, впрочем, Мишель сначала более молчал. Оказалось, что граф Строганов следил за Андреем, одобрял его рисунки, акварели, скульптурки из уральских камней в зверином стиле. Однако по приезде в Петербург более обращал внимание и на зодчество.

«Заметь, что столицу строили итальянцы: Растрелли, Росси, Кваренги… – говорил Строганов. – А надобно, чтобы и русские были зодчими. Ежели направишь стопы свои по этому пути – помогу».

Михаил с интересом разглядывал чертежи и рисунки Андрэ. Потом они пили чай и беседовали, как старые знакомые.

– Скажи-ка и ты мне, Мишель, про свое житье-бытье. Каким ветром тебя занесло сюда? Не похож ты вроде бы на русского. Какой страны, какого народа ты есть?

Михаил, не ведавший о своем происхождении, пожал плечами. Что сказать? Он ничего не знает о своих родителях, а ежели не схож с русскими, так, значит, иного народа он человек. Незаконный даже…

– Так, выходит, мы сродники! – оживился Андрэ. – Однако я-то русский, с Урала. Мать – коми-пермячка, а отец… Всякое говаривали – мол, он тоже пермяк, а другие шепотом: да отец-то твой не настоящий. А я как помышляю? Отец-мать только задумывают нас – а потом уж, лет с пяти, мы сами все решаем. Бывает, что мать-натура окажется злой мачехой, такой физией наградит, что не знаешь, куда деваться… Только главное, Мишель, в голове, в сердце, а род да физия – это неважно!.. Как живется тебе в Питере?

Ни с кем ранее не был так словоохотлив Мишель, но тут рассказал о своих друзьях – Львове, Капнисте, Хемницере, о любви Львова к Машеньке Дьяковой, о том, как отец ее, важный сановник, не дает согласия на венчание, и тогда лихие смельчаки Львов и Капнист во время бала, пока старики игрой прохлаждались, взяли тройку, лошадей, его, Мишеля, и отправились к священнику…

– Ай да Львов! Знаю я, слыхал, что он и художник, и пиит, а еще архитектор, говаривал я с ним. Значит, твой герой – Львов? Молодец! А я знавал другого героя, настоящего генерала, по фамилии Бибиков. На моих глазах он умирал в бою. «Кто бы ни были твои родители, – говорил, – помни их наставления: будьте усердны, ни на что не напрашивайтесь, ни от чего не отказывайтесь, а язык свой держите в умеренности».

– Вы так замечательно рисуете, а зачем еще Академия?

– И не только Академия! Меня граф Строганов хочет в Италию послать.

– Строганов – ваш покровитель?

– Да, любезный друг… Так что учитель учителем, а еще система надобна. И богатый покровитель. У вас есть покровитель?

– Прокопия Акинфовича Демидова знаете? Он и есть.

– Бог мой! Да кто ж его не знает?! Мы с тобой в таком разе, может быть, земляки? Демидов – владыка половины Урала, а граф Строганов властвует над другой половиной, так что… Ты где родился-то? Я в пермском Усолье, а ты?

Михаил протяжно вздохнул:

– Не ведаю. Незаконный я… Прокопий Акинфович определил меня в Воспитательный дом, там я и жил…

– А вот граф Строганов пол-Европы объехал и говорит: пока не увидишь итальянскую архитектуру, искусство – ничего не поймешь в величественной музыке мира.

– Прокопий Акинфович тоже сказывал, что учиться надобно в Европе.

Михаил поведал и о форейторе, которому махала рукой Эмма Карловна, а также о том, как тайно шептались Лохман и другой, в черном капюшоне. Будто собирают отовсюду… деньги, золото, что-то еще…

– Кто же они? Абреки, что ли? Или цыгане?

– Не знаю, но они говорили: маленький народ выживет, если золота у него будет много.

– Тебе, братец, однако, надобно не о золоте думать, а об искусстве, ежели страсть к рисованию имеется. Согласен?

Андрэ расправил белый лист и стал пристально его рассматривать, видно, что-то прикидывая. Михаил понял: пора покидать сей прекрасный храм – и уже взялся было за бронзовую ручку двери, как вдруг вспомнил: ведь фамилию Строганова называли и те двое.

– Андрэ! – Михаил остановился. – Вы все-таки осторожней во дворце-то с золотом! И за форейтором глядите…

Андрей пожал ему руку и, не обратив внимания на его слова, напутствовал:

– Старайся! Будешь стараться – станешь хорошим художником. И друзей не теряй. Без друзей на сердце худо.

Демидов и Екатерина II

…На площади московской в Толмачах остановились лошади, и из кареты вышел грузный человек, а раньше него соскочил форейтор.

– Эй, дворник! – закричал он. – Что стоишь, не видишь, кто прибыл?

А прибыл сам Демидов.

– Чего стоишь, дверь не открываешь, пентюх? – пробасил он.

– Чего изволите, ваша милость?

– А то надобно, чтобы все дворники сей площади тотчас явились сюда.

Дворники подошли, и Демидов заговорил. Но они, видно, ничего не понимали, ибо лица их были как деревянные. Тогда в объяснения пустился форейтор:

– Чего тут непонятного-то? Барин снимает все комнаты, которые на площадь выходят… окнами… Деньги заплатил. Знаете, какие деньги – демидовские! Чтоб к завтрему тут никого из жителей не осталось! Гостей принимать будем.

Форейтор, которого звали Педро, впрочем, тоже не слишком понимал, что затевается, однако это его не смущало.

Но на следующий день все квартиры, выходящие на площадь, были освобождены, и другие, демидовские, люди заняли места в комнатах.

Что же на сей раз удумал чудак Демидов? Дело это было связано с портретами, которые писал Михаил.

По возвращении из Петербурга Михаил был встречен барином в гневном расположении духа. С утра «жаловался головою», тем не менее прибыл в Воспитательный дом, выразил шумное недовольство порядками, а на обратном пути встретил своего недруга Собакина. Под руку попался Мигель-Михаил, и уж на нем-то барин отыгрался:

– Ты по какой причине так долго в Петербурге был? Не для того тебя туда посылал, чтобы гулял без ума, дурак!

– Но я не более двух месяцев ездил! – вспыхнул тот.

– Ага! Мы не виноваты, что были глуповаты?! От кого получал там приметное удовольствие, признавайся! Учился или баклуши бил? Велено тебе было отразить графа Панина, а ты что?

Михаил в сердцах схватил баул и давай выбрасывать оттуда – один лист, второй, третий… Хозяин увидел те листы и сразу переменил тон.

– О, да это он самый, граф Панин! Узнал! Ай да Мишка, сукин сын! – оглядел его с ног до головы, схватил в охапку и отпрянул. – Ну доставил удовольствие!

Михаил никак не мог уразуметь плана действий барина, однако поспешил добавить:

– Прокопий Акинфович, то ж только рисунки, а я из них живописный портрет сотворю, славно будет! Я видал его…

Демидов сел, подпер рукой голову:

– Да… Только то, братец, половина дела. А надобно мне еще… рыло вице-губернатора московского.

– Собакина? – догадался Миша. – Так я смогу, видал его.

– Вот и сделай…

– А… для чего?

– Не твоего ума дело! Через неделю чтобы готово было, понял? Награду получишь.

Через неделю Демидову показали оба портрета. Он поставил их перед собою и глядел на них с такой хмуростью и злостью, будто на заклятых врагов.

А на другой день, утром, выйдя из дому, люди увидели прикрепленные к воротам портреты. Под ними была бумага и такие слова на ней:

«Собакин архипарикмахер, только что возвратившийся из Парижа, предлагает свои услуги почтеннейшей публике. Адресоваться к г. Панонину». В последнем слове две буквы – «н» и «о» – были замазаны, и читалась, конечно, фамилия Панина.

Как всегда, собрался любопытствующий народ.

– Гляди-ка, – перешептывались прохожие.

– Ой, неладно это, вице-губернатора назвать архипарикмахером!

– А чем он больно хорош-то тебе?

– Однако…

Достиг ли тот слух о новой проделке Демидова ушей Собакина – неизвестно. Скорее всего, он был не так глуп и, услыхав, сделал вид, что его сие не касается. Однако нашлись доброхоты, которые поспешили сообщить об этом императрице.

«Чем сие вызвано?» – недоумевая, спросил Михаил у лакея. Тот объяснил ему: мол, как-то пригласил к себе барин «всю Москву», а Собакин (ну не собака ли он после того?) не явился на приглашение. Демидов велел посадить на его место собаку, породистую, и кормить ее весь вечер… После дошла до него весть, что в Северной столице граф Панин желает назначить Собакина сенатором. Сенатором Собакина?! Этого бездельника! И – закрутилась карусель. Потому и послан был Михаил в столицу: Демидов обид не прощал.

Однако и Екатерина памятлива. Улыбчивая и любезная, она сделалась не похожа на себя, узнав про такое самоуправство Демидова. Панин, по доброте своей, уговаривал ее замять дело – и добился своего. Она согласилась. Но на том не кончилось.

Удовольствоваться молчанием Демидов не желал и устроил еще одну «штуковину»: велел сочинить несколько пасквилей в стихах на Собакина и сделать их известными при дворе. Пусть читают!

Когда же Екатерина увидала те пасквили, она пришла в ярость.

В другой век, в иные времена царь или президент издал бы указ, объявил порицание, лишил должности, но – на что вельможе «должности», он сам себе господин! Екатерине же хватило выдумки лишь на то, чтобы повелеть собрать все поганые пасквили, отправить их в Москву и там устроить «аутодафе», то есть сжечь прилюдно на площади.

Но Демидов уже закусил удила, распоряжение рассмешило его, и в ответ он придумал свое. Надо лишь узнать, на какой площади будет происходить то действо, «казнь». Взятка чиновнику – и все стало ведомо. Затем следовало откупить квартиры на площади. В квартирах тех накрыть богатые столы, приглашенным устроить пир с музыкой! В таких обстоятельствах разве будет кому дело до мелкого пожарчика? Вот вам и «аутодафе»! Звучала музыка, ржали кони, разносился стук ножей и вилок, к тому же что касаемо еды, то подавали лишь чрезвычайную: стерлядь, белужий бок, спаржу, пироги. Животы полнились гусями и белорыбицей, французскими сладостями и наливками…

И лишь один Михаил, раздосадованный тем, во что обернулись его труды, стоял у окна и смотрел на костер, пожирающий «преступные бумаги». В памяти его всплывало что-то далекое, бывшее еще до рождения, мерещились какие-то мерцающие огни.

Демидов торжествовал весьма недолго. На другой день от государыни последовал указ: выселить Демидова из Москвы! Демидова?! Из Москвы?! Вот тут-то слуги и все домашние взвыли: впервые они стали свидетелями барской тоски и черной меланхолии. Не дай Бог!

Чем дело кончилось? Пришлось барину идти на попятную. Надо было умилостивить Екатерину. Слова – что? Требовались огромные пожертвования в государственную казну. Он сделал это, и расчетливая императрица не устояла, простила дикую прихоть московскому чудаку…

Что касаемо Михаила, то он прежде жил у барина, как слепой котенок, потом (в Петербурге) кипел в котле бурлящей жизни, а тут – испугался: что если выяснится, кто писал те портреты? Словом, получил урок.

Однако жизнь тем и хороша, что не догадаешься, что будет дальше: получишь пинок или подарок. И чем сильнее ждешь удара в спину или ниже ее, тем дороже нежданный подарок.

Он ждал пинка, но Демидов привел его в свой кабинет, выдвинул ящик из стола, взял шкатулку и протянул Михаилу что-то завернутое в замшу:

– Вот тебе за труды… Монета старинная, зашей в шапку или в платье и храни. Деньги – это свобода, с ними тебе куда хочешь путь открыт. А еще это – талисман, запомни!

Слаб человек, и даже такие ученые самоуправцы, как Демидов, верили в силу амулетов и талисманов, хотя… Хотя пройдет время, и станет известной всем одна история (тоже демидовская) с бриллиантом в пятьдесят каратов. Первым владельцем алмаза был бургундский герцог Карл Смелый, который уверовал в чудодейственную силу камня и воевал, нося камень на шлеме… Но… в 1447 году был убит наповал. Солдат извлек алмаз из шлема и продал его за один флорин! – ну не насмешка ли?.. Затем короли прибрали к рукам ценный камень, и долгое время алмаз служил им. Но – переменчива история! – случилась Французская революция, кто-то алмаз украл, а в конце XVIII века владельцем его стал Николай Демидов. Сын его Анатолий женится на племяннице Наполеона. Алмаз будет ей преподнесен. Казалось, она стала счастливицей. Только однажды муж отхлестал ее хлыстом, и она сбежала…

Какой окажется судьба, уготованная талисману и его владельцу Михаилу безродному? Неведомо…

Как человек южной крови, ценящий блеск, Михаил решил спрятать монету в ладанке, что висела у него на груди. Не без труда открыл крышку, она скрипнула, оттуда выпал желтый квадратик кожи. С недоумением рассмотрел вдавленные в кожу буквы, знаки, кружок со стрелкой вверх – ничего не понял, но, долго голову не ломая, спрятал туда еще и монету. Заметил про себя, что нос у золотого короля на монете – в точности как у селезня, усмехнулся и захлопнул ладанку.

Черные дни императрицы

Между тем у императрицы не кончались черные дни: 1774–1777 годы…

Самозванец Пугачев – это первое. Подумать только – вообразил себя Петром III, ее супругом! Скольких верных слуг погубил! Уж не наказание ли это за ее грехи?

И почти в то же время новая самозванка – Тараканова! Эта – поопаснее: красотка, интриганка, образованная, она выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны, и ей потворствовали польские и прочие иностранные магнаты. Козни, козни вокруг плетут против самоотверженной государыни!..

А третья беда – отношения ее с родным сыном Павлом. Они становятся все хуже, ни он, ни она не испытывают ни малейшей любви друг к другу. Уже распускают слухи о заговоре ее против Павла.

Позднее в «Истории Пугачева» А.С. Пушкин писал: «… Сим призраком (заговором. – Авт.) беспрестанно смущали государыню и тем отравляли сношения между матерью и сыном, которого раздражали и ожесточали ежедневные мелочные досады и подлая дерзость временщиков. Бибиков не раз бывал посредником между императрицей и великим князем. Вот один из тысячи примеров: великий князь, разговаривая однажды о военных движениях, подозвал полковника Бибикова (брата Александра Ильича) и спросил, во сколько времени полк его (в случае тревоги) может поспеть в Гатчину? На другой день Александр Ильич узнает, что о вопросе великого князя донесено и что у брата его отымают полк. Александр Ильич, расспросив брата, бросился к императрице и объяснил ей, что слова великого князя были не что иное, как военное суждение, а не заговор. Государыня успокоилась, но сказала: “Скажи брату своему, что в случае тревоги полк его должен идти в Петербург, а не в Гатчину”».

Императрица выместила свою злость на Бибиковых. Когда был убит Александр Ильич, два его сына отправились на Волгу хоронить отца. А дочь Аграфену, свою фрейлину, императрица не отпустила. В Зимнем дежурили двенадцать фрейлин, вполне довольно, но Аграфена так боялась нарушить правила, что, несмотря на наводнение, с утра села в лодку, велела везти ее ко дворцу и едва не погибла.

А мало ли забот у государыни с масонами? Чуть не весь город помешался на них. Рациональный ум Екатерины не верил этим штучкам, она даже написала сатирическую пьесу, высмеивая тайные общества.

Словом, огорчений и забот у императрицы хватало, а радость – одна-единственная: донесения от Потемкина и Алексея Орлова с русско-турецкой войны. Да еще кое-что.

Доставляли хлопоты и родственники Екатерины – то один, то другой. Граф Ангальт, ее двоюродный брат, влюбился в Аграфену Бибикову. Посылал своих агентов на розыски княжны Таракановой. К тому же, сказывают, секретарь графа Ангальта ведет дневник и записывает неподобающее.

Можно представить некоторые страницы дневника, написанные, конечно, со слов графа Ангальта:

«…Личико у нее ладное, да еще и выражение покорства и любезности. Зер гут! Вундербар! Как увижу ее – стою столбом, хотя дела вокруг – беды и беды. Мало что мне доверяют, однако я не дурак и давно понял: затевается черное дело, и в нем замешаны императорские особы…

Алексей Орлов – глава партии, которая возвела императрицу. Его брат Григорий красив, но, по слухам, не умен и простодушен… Алексей – лучший полководец в русско-турецких войнах. Екатерина его почитает, на Масленой он и зритель, и участник кулачных боев…

В последнее время именно ему доверяет моя сестрица. Вся высшая знать, вся Европа неумолчно повторяют слухи о некой претендентке на русский трон… Якобы это дочь Елизаветы… Преданный царице Орлов дал слово исключить такое злодейство…

Умом я не слаб и, наблюдая уже несколько лет, что делается вокруг, прихожу к выводу, что дело все в девице, которая, возможно, является дочерью прежней русской императрицы Елизаветы, а то еще сказали, что она скончалась… Однако она жива, мало того: ее спрятали и даже увезли в дальние места.

Только этого мало, изобретатели интриг задумали нехорошее: нашли (должно, из незаконных детей) еще одну девочку и упрятали ее совсем в другое место, а куда – неведомо…

В переписке, которую делал граф Ангальт, а я переводил, обнаружилось скрытное сие дело: одна девица в довольстве, в роскоши, быть может, в Персии была тайно, а другая – быть может, в тихой обители… Как мне додуматься до истины?

Господи, матка боска! Что творится вокруг!..

Не знаю, какова теперь та девица, но Аграфена Александровна Бибикова лучше всех. Жалко только, что полюбился ей мой граф Ангальт, человек пустой, хитрый, светский интриган. Однако сдается мне, что именно ему поручено (кем только?) наблюдать одну девочку, но которую?

…А тут дошла до государыни весть, что в Италии объявилась красотка, которая говорит по-польски, по-французски, по-немецки, вращается в свете… Екатерина Алексеевна почуяла опасность. Еще бы! Только что казнили Пугача, посадили в тюрьмы тысячи его людишек, а тут – новая беда: объявилась еще одна самозванка!

Вызвала Екатерина верного своего фаворита Алексея Орлова – храбрец и ума немалого. Вместе с флотом своим герой Чесмы пристал к берегам Ливорно… Что уж там было – не знаю. Говорят, он даже сделал ей официальное предложение руки и сердца, она согласилась прийти на его корабль – и… Очнулась только на берегах Невы.

Государыня имела с ней беседы. Писала письма, называла ее мерзавкой, самозванкой, грозила казнить немедля либо сгноить в крепости…»

Тут, по-видимому, вырвано немало страниц, а далее влюбленный писарь, по примеру хозяина, обращался к своей «коханочке»:

«Моя радость любезная Аграфена Александровна поссорилась с графом. Она изгнала его из сердца своего и из дома, даже вещи велела выбросить. Я помогал – не дай Бог, кто найдет наши бумаги… (Графа Ангальта собираются выслать – славно! А я пока остаюсь…)

…Бедная Аграфенушка! Чем мягче женский нрав, чем выше ее красота – тем, к сожалению, меньше она разбирается в мужчинах! На беду свою ныне увлеклась она молодым Рибопьером. Иностранец, интриган, в России получил русское имя Иван Степанович. Манеры у него изящные, держится ловко, модно, а как умеет молчать! Его так и прозвали: “Божество молчания”.

Приглашали его на интимные собрания в Эрмитаж. Государыня очаровалась молодым Дмитрием Мамоновым, и Рибопьер, похоже, стал посредником. О, эти альковные тайны!.. Безбородко называл его блестящим авантюристом, Левицкий писал его портрет. А сам он задумал жениться на… Грушеньке Бибиковой! Это ему было весьма выгодно…

Ах, государыня, ах, дамы-красавицы, как вы слабы! Аграфена Александровна потеряла голову из-за этого Рибопьера…

А тот не только ее – саму государыню обманул: обещал устроить интимное свидание с красавчиком Мамоновым, а сам женил его на своей сестре!.. И все так хитро рассчитал!..

Слышал я от придворных умников: зачем винить Екатерину в увлечениях – ведь она так утомляется всякий день, столько работает! Ей нужен отдых, и не только карты! Одно слово – фаворит, Орловы, Потемкин, Мамонов, Ланской – и кто еще впереди?!

“Божество молчания”, Рибопьер, я думаю, знает все про судьбу двух несчастных девочек. Одну засадили в крепость. Другая – быть может, в монастыре, этой русской тюрьме…

Ах, нет уж на свете генерала Бибикова, он бы не допустил таких нравов у трона! Да и дочь свою уберег бы от нового замужества… На меня она глядит, как на комнатную собачку…

Удастся ли мне продолжить свои мемуары – столько тайн в голове держится, даже страшно! Поляки мне были бы благодарны!..

Они большие мастера уколоть Россию, они готовы подготовить и самозванца, и самозванку.

Карл Радзивилл был внутри этого заговора, вероятно, он в числе тех, кто “придумал” принцессу, и даже стал женихом красотки. А держал себя с принцессой так, как ведут с принцессами. Они так искусно запутали молоденькую девицу, что она все выкладывала на допросе у Голицына…

О себе вот что она говорила: “Я помню только, что старая нянька уверяла меня в непростом происхождении. Она даже не знает, где я родилась – в Германии или в Черкесии… Какая мне от этого польза, зачем мне это?”

Принцесса могла свести с ума любого мужчину – так была приветлива, весела. Ее похождения в Европе – ах! Она была знакома и с Людовиком… Уж не влюбился ли в нее и сам Алексей Орлов-Чесменский?

Боже, как, должно быть, злило Екатерину ее упорство! Мне передавали, что на допросах она твердила: “Знайте, что до последнего часа я буду отстаивать свои права на корону”.

Но Орлов – верный рыцарь императрицы. Я переписывал его письмо к Ангальту. Он доносил: “Угодно было Вашему Императорскому Величеству доставить так называемую принцессу Елизабету, которая находилась в Рагузах. Я употребил все возможные силы и старания, счастливый случай позволил захватить злодейку… Доношу – яко верный раб Вашего Величества”».

В конце найденных разрозненных записок были и слова, которые писала сама Екатерина этой самозванке: «Вы навлекли на меня неприятности, Вы – мерзавка, которая взбаламутила Европу. Ваши ухищрения, якобы знание восьми языков, многочисленные любовники… Вы уронили меня в глазах моих родственников… (Уж не имел ли в виду граф Ангальт себя?) Коли Вы готовы отказаться от своего прошлого, если впредь Вы не станете упоминать имя Пугачева, Персии и прочих глупостей…»

«Ах, бедные секретари!

…И все-таки меня отправляют вместе с графом Ангальтом в Германию! Я не смогу узнать конец этой истории, но я увожу в своем сердце милое личико Аграфены Бибиковой».

На этом заканчивались разрозненные страницы секретаря графа Ангальта.

На смену черным дням – забавы, музы, карты, хороводы

Бунт Пугачева, самозванка Тараканова, лишившая всех покоя, война с турками, наводнение на Неве да еще эпидемия, разгулявшаяся по России, – было от чего Екатерине впасть в расстройство или хотя бы в меланхолию. Но не такова она – каждое утро вставала в шесть часов и уже знала, кого надо вызвать, какие указания дать, с кем говорить строго, с кем – ласково. А как только приходило известие о победе над турками, ее было не узнать!

Потемкин и Орлов ссорились, ревновали царицу, но (ого! как ловко пользовалась она этим) это только делало их сильнее. Орлову она дала имя Чесменский, а Потемкину – Таврический.

Екатерина приходила в воодушевление, и гром пушек был для нее веселее самой лучшей музыки.

Отправляя принцессу Ангальт-Цербстскую в Россию, не только гадалки, но и всё окружение «юнгемедхен» верили в ее счастливую звезду, у нее было все: немецкая дисциплина, врожденное честолюбие и тонкий женский ум, а это делало ее непобедимой и заразительной.

Выслушав очередную ссору Орлова и Потемкина, она могла тут же повернуть свою карету к Воронцовым (бывшим в союзе с прежним ее мужем) и устроить там веселое чаепитие. Или – явиться к графу Строганову, сесть за карточный стол, обратить в пух и прах лежебок и лодырей, а вельмож заинтриговать какой-нибудь новой идеей. Она не желала ни в чем отставать от Петра I. А более всего – в почитании искусств, привлечении новых талантов, русских.

Елизавета открыла университет, и Шувалов по ее указанию занимался науками. А искусства? Надо выписывать из-за границы архитекторов, живописцев, скульпторов. И не только! – надо выучить и собственных мастеров.

Екатерина посылала в Европу понимающих людей, они покупали там картины лучших художников. И когда один корабль с тридцатью отобранными картинами потонул – плакала чуть не весь день. Впрочем, какой там день? Поплакала с часок – и снова за конторку.

В моду вошли портреты, писанные европейскими живописцами. Ротари, Кауфман, Вальтер, Валуа – мало ли их? Екатерине нравились работы художницы Кауфман. Однако она оценила и портреты Левицкого, что приехал из Малороссии, был сыном художника. Ему заказали портреты девочек из Смольного института, и Левицкий сделал их превосходно. Екатерина, любившая позировать, уже намеревалась заказать ему свой портрет, обдумывала, как выказать свою особу наиболее законной и превосходной правительницей.

Левицкий писал портреты с большой скоростью, прекрасно и, кажется, не пропустил ни одной выдающейся персоны своего времени – его можно назвать восторженным летописцем века Екатерины.

Между тем в свете уже звенело имя Рокотова, иного стиля художника – мечтателя, поэта (тоже, кажется, внебрачный сын помещика Струйского)… Императрица собиралась позировать и Рокотову. Если Левицкий – мастер передать движение, символ, то Рокотов мог изобразить ее величавость, особенно если возьмет в профиль.

Секретарь императрицы Александр Андреевич Безбородко заказал писать юных учениц Смольного института не кому-нибудь, а именно Левицкому. Чудо изящества, грации, красоты, лукавого озорства… Молчанова – пример скромности, тяги к образованию, только что открывшемуся русской женщине; Нелидова – сама грация; Левшина – величественна и горда; Алымова за арфой – воплощенные хитрость и лукавство… Девочки из небогатых слоев служивого дворянства; лица, сияющие светом, юностью, прелестью, весной. Поразительны живые движения девушек, у них не просто театральные, застывшие позы: руки, ноги, корпус, голова – всё в движении. Так и слышалась с полотен музыка Вивальди, Перголези, Моцарта, тихая музыка – тогда еще не знали страстей Бетховена, изощренности и безумств более поздних композиторов.

И как все это согласовано с цветом! Ни одного кричащего, громкого тона. Нежные оливковые, зеленые, желтоватые, какие-то медовые краски, невесомые, пронизанные светом кружева у Нелидовой, хочется пощупать изломы шелка у Ржевской, претенциозно лежащее платье Алымовой… На выставке «смолянки» очаровали зрителей.

Появились и русские скульпторы, и выделялся из них Федот Шубин.

В архитектуре? Там по-прежнему царила семья Варфоломея Растрелли. Но императрица желала, чтобы работали и русские архитекторы.

При Петре I началась светская живопись, а теперь она должна расцвесть. Недоросли, отроки обучались сами, не писали, а малевали, и тем не менее… Ими, кажется, уже наводнялась провинция. Плохо ли помещику иметь свой портрет! Пусть ухо не на месте, пусть глаза враскос, о красках и не говори! Однако лица были запечатлены: дворяне думали о потомках, об истории – пусть представляют своих предков!

Начиналась живописная летопись времени. Пусть они еще не очень верили в себя, были наивны и простодушны, а к портретам приписывали нечто похожее на объяснительные записки.

Среди архитекторов звенело имя Николая Львова (друга Левицкого), влюбленного в Машу Дьякову. Она дочь тайного советника, он не имеет за душой никакого состояния, кроме чувствительного сердца.

Ах, милый сентиментализм! Милая Маша Дьякова и ее сестры! Тайны сердца и тайны венчания…

Тайное венчание

Пока отцы и деды танцевали на противоположной стороне Невы, на Галерной улице в церкви тайно венчали Николая Львова с его любимой Машенькой. Может быть, читатель удивится, разве такое могло быть в XVIII веке? А вот представьте себе, что так и было! Львов был из небогатого дворянского рода, а отец Машеньки, сенатор, категорически возражал против этого брака. Но не таков был Львов, это был человек смелый, всесторонне талантливый, он и художник, он и архитектор, он и теоретик музыки, и инженер, сочинитель. Именно он первым собрал русские народные песни и издал их отдельной книжечкой. Его любимая женушка, Маша, обнимала его и восхищалась: «Ты у нас как настоящий Петр I, только роста небольшого! Тот был на все руки мастер, и все вокруг него крутилось и крутилось. И ты у нас такой же, Львовинька!» Так что пришлось этому Львовиньке снять квартиру, в которой они с Машей встречались в определенные часы и дни. И как долго это продолжалось? Представьте себе, целых шесть лет! Наконец в семье увидели, что у Машеньки живот уже как два арбуза, узнали, что Львова сама Екатерина пригласила в путешествие по югу России, и вот только тогда были разрешены официальное венчание и свадьба. Маше казалось, что все ее подруги и даже родственницы – все влюблены в ее Николеньку и постоянно писали в своих письмах о нем.

Откуда возникают симпатия и антипатия к людям – никому не ведомо, и даже если богат твой словарный запас – не объяснить. Демидов был человек заковыристый, первую жену, сказывали, невзлюбил, чуть ли не в гроб вогнал, а о второй и не думал. Должно, сам не рад был своему диковатому нраву. Не оттого ли жил подолгу одиночкой? Правда, появлялась в его апартаментах миловидная женщина лет тридцати пяти, терпеливая и заботливая. Дети вздумали выказать недовольство сим обстоятельством – и что же? Прокопий Акинфович отписал одну деревеньку с 30 крепостными душами на двух своих сыновей – и все! Назло!

Язык у него хоть и грубый, но богатый, а еще любил он бравировать происхождением своим: «Мы что, не князья, не графья! Мы кузнецовы дети! Мохнорылые мы!» Он мог квартального в меду и в пуху вывалять, мог оттузить секретаря какого и тут же штраф заплатить. Императрица называла его вралем московским, но прощала «благонамеренные подвиги», мирилась: миллионные деньги отпускал Демидов на городские нужды.

Никто не мог ему угодить. Чуть что – закричит: «Цыц! А не то раздавлю, как лягушек!» Но вот поди ж ты – полюбил барин смуглого безродного недоросля Мишку, поверил в его талант, называл его Богом данным, и всем приходилось с этим мириться. Покорил маленький Мишка сердце самодура и самородка.

– Не пойму, откуда у тебя чернота? Мы-то староверы, а ты кто? Знать, к православной вере примешалась какая другая. Ну да ладно! Все люди – люди, да и моя частица, думаю, содержится в твоей душе, так? Хочу я тебе кое-что сказать на прощанье. Знай: душу свою да совесть надобно беречь. Руки-ноги переломаешь – срастутся, а душу переломаешь – не сживется. Так что живи по совести. А еще велю тебе вот что: выучишься, станешь художником – поезжай на Урал, в мои места… Шайтанка там есть, река Чусовая – такой в Европе не найдешь… Когда возвратишься из дальних Европ, езжай на Урал. Найдешь одно место – получишь самородок золота, хватит надолго. Только у меня три условия: первое – посетить мою могилу; второе – сделать три добрых дела: одно – для княгини Н.А. Голицыной (больно я ее уважаю), другое – построить невеликий воспитательный дом для таких же, как ты, сирот. Третье условие: не изменять православной вере. Ни-ко-гда! Тогда тебе откроется мой клад, мой самородок. Понял? Не забудешь?.. А не то – смотри! – встречу на том свете – не спущу!.. Бойся только знаешь чего? – денег и женщин. Запомни!

Михаил выслушал, но не оробел высказать и свою просьбу:

– Прокопий Акинфович, я хотел вам сказать, что мне от друзей пришла депеша – на Рождество они зовут меня к себе. Дело там есть. А оттуда уж к морю и в Европу

– Полюбил Петрову столицу? – погрозил ему пальцем барин. – Да ладно, что мне? Езжай! – Он встал во весь свой могучий рост. – Ну, прощай! Доживу ли до тебя – неведомо. – И обнял Михаила по-отечески, мягко. – Мир тебе по дороге!

Михаил погрузил свой нехитрый скарб в кибитку, простился с Демидовым, и скоро уже весело бежали лошади, неся торопливую тройку по Санкт-Петербургской дороге. Путник сидел в глубине кибитки, глядя на белые дали, и купался мечтами-мыслями в неясном и чудном будущем. Каким оно будет? Блистательным и широким, полным деяний и подвигов – или понесет его по житейским морям, яко щепку березовую? Лишившись наставника, предастся лени, бездеятельности – или осилит неведомые вершины? И поведет ли его по своему пути искусство?

В памяти вставали столичные знакомцы: шумный Капнист, насмешливый Львов и милый Иван Хемницер. Эмма? И ее вспоминал: ссору с немцем, зловещие звуки его возмущенной скрипки. Какие злые силы поднимались со дна души Лохмана? И что он за злодей?

Приблизившись к Петербургской заставе, Михаил задумался: ехать ли ему на Васильевский остров, в прежний дом, или поискать новую квартиру? Быстро нашел себе оправдание (да и любопытство заедало из-за тех двоих, в черных капюшонах) – и на Васильевский остров.

Эмма встретила его так, будто и не было разлуки. Она не изменилась, только держала теперь табакерку и нет-нет прикладывалась к ней, чихала и весело смеялась. От Лохмана он услыхал обычное ворчание:

– Доннерветтер, Мишель! Шёрт возьми, приехал – когда надо! Зер гут! Работа много, будешь работат?

Немец получил заказ собрать бригаду «потолочников», расписывать потолки в загородном царском дворце великого князя Павла Петровича.

– Много работ – много денег… Сирая краска, сирая потолок… Рисунки – греческая мифология… Лестница високий, голова кругом, а ты – юнге, зер гут!

В сером камзоле, худой, он ходил по комнате, потирая руки, седые волосы его развевались, он был похож на помешанного.

– Ну, будет, будет, – остановила его Эмма. – У меня есть кое-что получше ваших потолков – кофий и мадера! Будем пить!

Глаза ее, как черные ягоды, сверкали, а каштановые волосы, казалось, стали еще волнистее…

Но каково было удивление Михаила, когда следующим, воскресным утром (он еще не встал с постели) увидел он, что у ворот их дома остановился экипаж и из него вышел, направляясь к двери… Василий Васильевич Капнист.

– Здесь живет мастер Лохман?

Эмма провела его к Лохману, а до Михаила сквозь перегородку донесся разговор:

– Просьба друга: сделай шкафчик, дамский… На две стороны дверцы и на каждой рисунок, вот этот…

Еще большее удивление испытал московский гость, когда увидел у Лохмана рисунки для того шкафчика. На одном он не без труда узнал Хемницера, то был его портрет, но какой! – преувеличенно толстогубый, преувеличенно курносый. На другом рисунке – девица, убегающая от сего означенного курносого образа, вернее образины. Присмотревшись, Михаил узнал… Машу Дьякову. Что бы это значило, к чему? Горестное чувство овладело Михаилом. Это проделка Капниста или Львова? Кто из его кумиров задумал подшутить над Иваном Ивановичем? Впрочем, по трезвом размышлении Михаил решил, что еще неизвестно, для кого предназначался шкафчик, так что, возможно, Хемницер никогда и не узнает о нем. И все же…

Не знал Михаил, что таким способом, уезжая в Тверь, Львов решил «пошутить». Хотел выместить свою ревность: пусть его невеста, открыв шкафчик, посмеется над неудачливым соперником; смех – лучшее противоядие амурным чувствам. Оказывается, Капнист должен был вручить тот шкафчик Маше. Но – удивительно – Маша стала так ласкова с Хемницером, что он растаял от полноты чувств и тут же сделал ей предложение!

Шкафчик же Мария Алексеевна велела забросить на чердак, так, чтобы никто его не видел. Может быть, после того она встретила вернувшегося из Твери Львова грозными упреками? Ничуть не бывало! Тем более что Львов, как обнаружилось из чувствительной их беседы, всю дорогу терзаем был раскаянием и сожалением.

Разлука лишь усилила любовь, и, естественно, снова зашла речь о «камне преткновения» – об ее отце Алексее Афанасьевиче. Машенька уже отвергла нескольких женихов, отец и матушка гневались, а время, по своему обыкновению, не просто текло, а, можно сказать, бежало, Маше – увы! – было далеко за двадцать.

И вновь Николай Александрович направил свои стопы к суровому обер-прокурору. И выпалил со свойственной ему прямотой:

– Мы с Машей любим друг друга, наши чувства совпали, позвольте еще раз просить руки вашей дочери.

– Только с моими чувствованиями они не совпали, – пробурчал тот. – Сказывай, что поделываешь, чем живешь?

– За прошедшее время я получил повышение по службе… Сделал немало новых архитектурных проектов в Тверской губернии, – с достоинством ответствовал «жених».

Львов мог бы сказать о том, что прошел курс лекций в Академии наук, что знает несколько языков, что сочинил музыкальную «Кантату на три голоса» и целую оперу, что в архитектурных проектах не повторяет чьи-то хвосты, а разрабатывает свой собственный, русский стиль. Но, как умный человек, Львов думал, что и другие не глупы и должны понимать, – и он молчал, не без горделивости глядя куда-то в потолок. А может быть, в его взоре читались слова из басни Хемницера: «Глупец – глупец, хоть будь в парче он золотой. А кто умен – умен в рогоже и простой».

Вспомнив, что Дьяков в прошлый раз ставил в упрек переводы Вольтера, добавил:

– Не только состояние мое увеличилось, но и… я не перевожу более Вольтера.

– Все едино, как был ты вертопрах, так и остался! – рявкнул тайный советник, и Львов выскочил из комнаты, словно ужаленный. Здесь столкнулся с Машенькой, которая в волнении ждала окончания разговора.

В ту ночь Маша заливалась слезами, и душа ее разрывалась от любви к милому Львовиньке!..

Что хорошо было в прежней российской жизни, так это свыше определенный порядок; перемены были не внезапны, а ожидаемы: на Рождество и на Пасху устраивались балы, на мясоед играли свадьбы, в летние месяцы трудились на земле, осенью охотились, заготавливали впрок.

И в один из рождественских дней в Петербурге назначено было обручение Василия Капниста с Сашенькой Дьяковой. «Васька-смелый» времени не тянул: с первого взгляда влюбился в Сашу, был обласкан и тут же сделал предложение. Алексей Афанасьевич Дьяков не препятствовал, ибо у жениха были не только имения в богатой Малороссии, но и родовой дом «на Аглицкой» в столице.

Совсем иное дело – Львов: и служба незавидная, и родители мелкопоместные дворяне, и всего одно имение в Тверской губернии. Разве пара он одной из пяти дочерей грозного обер-прокурора Дьякова? Ситуация, можно сказать, шекспировская, Монтекки и Капулетти. К счастью, герои этой истории – Ромео и Джульетта «северного, русского разлива». Там – месть соседей, здесь – разные ступени социальной лестницы. Там – девочка-итальянка, здесь совсем иное – двадцатишестилетняя девица. Красавица с лучистыми глазами, умница, обладавшая голосом, способным взлетать от волшебного пиано к сильным высоким нотам, была к быстротечности чувств ничуть не склонна. Любовь ее разгоралась медленно, но пламенела все сильнее, женихов отвергала одного за другим. Подруги и сестры уже называли ее старой девой, свет осуждал, и никто не знал, что не только в ее сердце навеки поселился Львовинька, но и в ближайшие дни назначено у них тайное венчание.

Удалая голова, насмешник и острослов, избранник ее, как ни странно, не отличался пылкой смелостью в любви. Да и как тот нравоучительный век перенес бы излишнюю смелость? Утешение жених искал в разумных, разнообразных занятиях. Наука, искусство, архитектура, инженерное дело, музыка, поэзия – все занимало его, Львова уже называли энциклопедистом. Он же, возможно, убеждал себя, что неудовлетворенная любовь тоже есть источник знаний.

Однако известно, что нет ничего мудрее судьбы, и у Львова нашелся смелый друг Василий Капнист, решительный и благородный, как Меркуцио у Ромео. «Я помогу вам тайно обвенчаться, я уже все обдумал! На Рождество!»

Машенька согласилась на негласное венчание, она была счастлива… И сразу две пары обвенчает в ту ночь священник на Галерной: Капниста с невестой Сашей и Львова…

В том венчании принял участие и Миша: он был кучером.

Вернулся поздно и, конечно, не мог заснуть.

Опять вспомнился ему тот шкафчик с несчастным Хемницером, а под утро проснулся от диких звуков за стеной. То Лохман со своей скрипкой? Что за чудовищные, злые силы владеют человеком и поднимаются со дна темной его души? Нет, решил Михаил, не стану я более квартировать в этом доме! Бедный Иван Иванович, баснописец, только бы не увидал он того шкафчика. Впрочем, кажется, государыня хочет послать его за границу, никак в Турцию. Не проводить ли ему несчастного влюбленного?..

Маша Дьякова – сестре Саше

Несколькими месяцами ранее Маша писала своей сестре вот такие письма:

«Августа 10 дня 1777 г.

Душенька моя сестрица! Спешу описать тебе новости нашей жизни. Случилось, наконец, долгожданное: вернулись из-за границы наши путешественники Соймонов Михаил Федорович с Хемницером и Львовым! Рассказов было, бесед – на три вечера! Хемницер записывал все в дневник наблюдений, а Львов зарисовывал механизмы, чертил фонтаны, парковую архитектуру. Побывали они в Голландии, где лечился Соймонов (за его счет и ездили), в Париже, Версале, видели “Комеди Франсез”, слушали итальянскую оперу.

Опишу тебе забавную историю с И.И.Х. Хемницер обожает Руссо Жан-Жака, все мечтал с ним познакомиться и так досаждал Николаю Ал., что тот не выдержал (“Мне покоя не было, что, живучи с ним в одной комнате, не видал Жанжака”) и, встретив учителя графа Строганова, сказал, что это и есть Жанжак. Близорукий Хемницер поверил, а мой проказник только здесь, в России, признался в обмане.

Ах, Сашенька, знала бы ты, как трепетало мое сердце и даже наворачивались слезы на глаза, когда Львовинька признался мне, что все путешествие твердил: “Мне несносен целый свет – Машеньки со мною нет”. И еще:

Воздух кажется светлее,

Все милее в тех местах,

Вид живее на цветах,

Пенье птичек веселее,

И приятней шум дождя

Там, где Машенька моя…

Какое счастье было смотреть на его быстро шевелящиеся губы, на лицо, полное огня, на жестикуляцию. Он привез новые драмы, ноты, но и я не осталась в долгу: без него выучила арию из оперы Сальери “Армида”, спела ему – восторгам не было конца. И немало книг без него прочитала, особенно французских. Возле камина у нас зашла “умная беседа”, и я не отставала. Спросила: “Какое главное отличие русских от тех, кто живет за границей?” Он ответил: “Главное отличие в том, что у тех давно общественная, народная жизнь пробудилась…” Тут Капнист добавил: “Достоинство у нас тогда проявится, когда самодержавие, корни его рабские будут вырваны”. Каково? Хорошо, что моего батюшки при том не было: этот Капнист – чистый Пугачев, недаром Львов называет его “Васька Пугачев”. Отчаянная голова!

И опять про французских философов заговорили, про религию. Они, оказывается, атеисты и утверждают: “Наслаждение блаженством единения с Богом ведет к утрате собственной личности”. Тут я никак не могла утерпеть и прямо спросила Львова: “И вы согласны с ними?” – “Нет, – отвечал он, – по той простой причине, что я сторонник активной, деятельной жизни, верю в культуру и искусство! Им буду служить”.

“Добрая или злая природа человеческая?” – о сем шла речь. Руссо принимает человека за чистый лист бумаги, на котором окружение “наносит свое влияние”. Львов усмехнулся по обыкновению:

– С львиной породой рождается человек, только люди делают его овечкой…

Уж два дня миновало, а у меня еще звучат в ушах голоса их: “Ах, полотно, писанное Рафаэлем! Богоматерь в сокрушенном отчаянии по правую сторону, Мария Магдалина по левую, и лицо совершенно заплаканное!.. А Грёз, Грёз – что за художник, слезы так и наворачиваются на глаза!..”

Да, забыла еще сообщить: Капнист предложил поставить драму Княжнина “Дидона”. Вот смельчак! Княжнин “в высших кругах на подозрении”, его судили, приговорили к “лишению живота”, если бы не Разумовский – несдобровать. Но я, конечно, согласилась играть Дидону – властительницу Карфагена! Мне по нраву сей образ: любящая сильная женщина отвергает трон, союз с нелюбимым человеком. Зимой будем репетировать сию драму, так что скорее приезжай, любезная Сашенька! Впрочем, батюшка и матушка, знаю, не отпустят тебя из усадьбы, пока не грянут холода.

На сем прощаюсь, милая Саша, и жду ответа.

М.»

«Сентября 10 дня 1777 г.

Дорогая сестрица Сашенька! Вот опять тебя увезли, а я тут осталась. Села я за стол, чтобы описать тебе вчерашний день. Ты меня, как никто, поймешь – ведь и ты, кажется, имеешь амурные отношения с одним человеком, который явился к нам из Украйны (молчу, молчу!).

Итак, вчера мы с Львовинькой встретились на Островах. Было еще светло, красочные лучи солнца устремлялись за горизонты. Знаешь ли ты, что с человеком, любезным твоему сердцу, те лучи еще красочнее! Мы глядели на рощу, на сосны, березы и мысленно беседовали с природой. Радость, кроткое чувствование заполняли мое сердце, но… все же пурпурные последние лучи солнца навевали настроение скоротечности жизни. Все располагало наши души к размышлениям, и я с наслаждением слушала его умные речи.

Ах, Сашенька, если б ты видела, каким было его лицо в те минуты! – оно подобно было рокоту волн… А потом Николай Александрович обнял меня, прижал к себе руку мою, и я чуть не потеряла сознание. Трепетала, как птичка, и не могла вымолвить ни слова…

Но – увы! – не дано нам свободно предаваться счастливым мгновениям, и тут встала опять меж нами стена: оттого, что заговорил он о будущем нашем.

– Машенька, – говорит, – душа моя, только с тобой могу я повязать свою жизнь, а если не отдаст твой отец за меня – так или в монастырь уйду, или жизнь порешу.

– Что ты, – говорю, – Львовинька, желанный мой, да разве можно такое говорить? Ведь и мне без тебя жизни нет!.. Смилостивится когда-нибудь батюшка.

– Когда же? Нет сил ожидать… Богатство твое – помеха, и не надо мне того богатства! Любовь – лучшее из богатств!.. Ах, как несправедливо устроен мир! – верно говорят философы.

– Уж не знаю, что говорят твои философы, – сказала я ему, – только и мне батюшкиного богатства не надобно, ежели нет тебя со мною рядом. Четыре раза просил ты руки моей, а все нет и нет – один ответ. Не терзай мою душу, лучше пожалей бедную свою Машу.

– Скажи: любишь ли ты меня? – спросил он.

– И рада бы, – говорю, – не любить, да твой пригожий вид, ясный ум да сердце привораживают меня.

Львовинька закручинился и вдруг вскричал:

– Сколько так длиться может?.. Увезу тебя, тайно обвенчаемся – и все!..

Тут он крепче обнял меня и стал миловать, приголубливать, а я не противилась. Щеки мои подобны были пурпурным лучам заката.

Потом сели мы на поваленное дерево; я спросила отчего-то про детские годы его: знаю, мол, я тебя в настоящем времени, а каков ты был ранее? Оказалось, что батюшка и матушка его в детстве думали: не сносить ему головы – такой был удалой! Однако когда он один оставался, то сильная задумчивость на него находила и так остро чувствовал он печали и горести!

– Взгляни, – говорит, – на беспечных птичек, которые с веселым писком вьются над нашими головами, но стоит забушевать холодам, как голоса их умолкают. Так и я… когда уезжаю, ни на минуту не перестаю о тебе думать, а ты – в свете, кавалеры вокруг вьются, и этот Хемницер…

Какой умный человек, а ревнует – и к кому! К Хемницеру, он очень мил, умен, но…

Солнце закатилось, кругом потемнело. И с печалью в сердце мы отправились домой.

Вот, Сашенька, что хотела я тебе описать, а ждать, когда вернешься ты из усадьбы, не было терпения.

Твоя М.»

«Сентября 26 дня 1777 г.

Дорогая Сашенька! Писала я тебе о любви нашей с Львовинькой, только теперь я обижена на него. Подумай-ка, недавно вернулся из Москвы, а доходит до меня слух, что едет к себе в имение, в Тверь. Господи Боже, а как же я? Увидела его у Бакуниных и спрашиваю: “Правда ли сие?” Не глядя в глаза и разрывая сердце мое на части, отвечает: “Да, я еду. Ежели батюшка ваш желает, чтобы был я богат, значит, не могу я хозяйство без надзора оставить”.

Я пожала плечами и отошла к камину, где сидел Хемницер и твой весельчак Капнист…

Хотя у Ивана Ивановича вечно спущены чулки, а губы надуты, как у пятилетнего ребенка, все же он забавен, простодушен, и я все готова ему простить. Сколько стихов посвятил Львову, как восхищается им, а тот сие будто не занимает. Он не прочь и посмеяться над бедным Иваном Ивановичем. Неужто все оттого, что тот влюблен в меня? Это всем видно, только сам Хемницер, как страус, думает, что никто не догадывается…

Капнист вчера попросил баснописца прочитать новые вирши, тот покраснел, долго мялся, пуговицы на сюртуке неправильно застегнул… Совсем не умея притворяться, уставил взор свой на меня и стал читать. Только глухой не понял бы, что предназначались стихи мне. Не знаю отчего, я покраснела – и сие глупое обстоятельство вызвало, кажется, опять недовольство Львовиньки. А вирши были такие:

В печали я, душа моя,

Что не с тобой

Любезный твой.

Соснул я раз,

И в тот же час

Эрот во сне

Явился мне.

Сказав: “Пойдем,

И мы найдем

Что ты искал,

По ком вздыхал”.

Я с ним пошел

И чуть успел

Тебя обнять,

Поцеловать,

И – сон пропал.

Ах! Все бы спал!

Николай Александрович закурил трубку и удалился в угол. Капнист же еще просил почитать Ивана Ивановича. И тот с невиданной страстью прочитал:

Вынь сердце, зри, как то страдает

И как горит любовью кровь.

Весь дух мой в скорби унывает,

И смерть вещает мне любовь…

И тут же с замиранием сердца обратил свой взор к Львову:

– Тебе понравилось мое стихотворение?

– Понравилось ли мне твое стихотворение – сие неважно, спроси у Марьи Алексеевны: понравилось ли ей?

А что же я? Будто кто меня толкнул! Не испугавшись его грозного взора, я громко объявила, что оба стихотворения хороши. Лицо И.И. запылало, нос, кажется, сделался еще курносее, толстые губы выпятились, и он запустил пятерню в копну завитых волос. Я подошла к нему, чтобы ободрить, и тронула рукой, сказав: “Спасибо!”

Что мною двигало? Желание насолить Львовиньке? Ведь он не послушал меня и твердо объявил мне, что едет в Тверь. С недобрым лицом он все ходил по комнате и повторял: “Вынь сердце, зри, как то страдает и как горит любовью кровь…” А сколько злой насмешки было в его чудном голосе! А потом, потом… Заиграла музыка, начались танцы, и он прошептал мне в ухо: “Я вижу, вас задевает его чувство гораздо более моего – так я оставлю вам его портрет! Чтоб вы всегда на него глядели!”

Я обернулась, хотела спросить, что сие означает, однако была очередь танцевать с Капнистом, и я вынуждена была приседать и кланяться в контрдансе. А Львовинька? Он убежал! Господи, помоги мне перетерпеть его ревность, а его – надоумь не заниматься глупостями. Скорее бы уж нас тайно обвенчали!

Прощай, дорогая Сашенька.

Твоя Маша».

Путевой дворец. Василиса

Екатерина II приказала Матвею Казакову построить Путевой дворец. Имя его было уже известно в Москве. Он повторял слова старого Растрелли: «Матвей, слушай: я учился в Италии, изучал Леонардо и Брунеллески, учился вместе с Баженовым, а теперь – твоя очередь учиться у нас».

Императрица заботилась о красоте русских городов, об архитектуре. Она не разделяла пристрастия к барокко, архитектура – это ж музыка! Ей по вкусу был классицизм. А Казакову велела создать Путевой дворец таким образом, чтобы красота его открывала дверь в Москву на Тверской дороге, чтобы он изумлял гостей, чтобы во дворце соединялись Восток и Запад, старинная Москва и европейский стиль, даже готический.

Строительство дворца шло начиная с 1770 года.

Ах, как лелеяла его Екатерина, как рисовала в своем воображении! Она представляла старорусские палаты, готические шпили, башенки и круглый широкий двор! Где же еще разместиться каретам и экипажам, въезжающим, например, на коронацию!

Казаков посмотрел рисунки Андрея: недурно. Они быстро подружились, и обоим уже мерещилась московская сказка – Путевой дворец.

Вокруг расстилались леса, далее – владения Разумовского, Нарышкиных. Казаков с помощниками быстро соорудили деревянный домик, в котором были лавки для отдыха и столы для чертежей. Андрей там чертил подолгу, пока горели свечи.

Воображение у зодчего было смелое, на лице явно выраженная упрямка, так что чертежи и планы вылетали из-под его рук чуть не всякую неделю новые. Работали – хоть в шесть, хоть в восемь рук! Андрей делал простое: лестницы, наугольные комнаты – и уже иногда мог поспорить, предлагая что-то свое. При удачных находках оба кричали: «Виват!» А Казаков говорил: «Ты помощник отменный!» – и потирал руки.

Кормились строители раз в сутки. Запрягали буланую лошадь и ехали в Ямскую слободу. Там обитала родственница Казакова, племянница Василиса, и готовила им нехитрую еду. Они с аппетитом жевали и веселили Василису. Она была так хороша, что Андрей краснел, смущался, когда девушка разливала по тарелкам щи.

– Вот тебе и натура, – заметил как-то Матвей Казаков, – учись, рисуй ее.

Андрей пытался, только у него она не получалась похожей, что-то неуловимое ускользало. Куда подевалась его отчаянная лихость? Василиса звала его с собой в церковь, и еще раз, и еще. Андрей осмелел. Они гуляли в воскресные дни по лесу. Чтобы согреть Василису, он даже приобнимал ее за плечики. Она отводила руки и позволяла греть только холодные свои пальчики. Была строга и называла его по имени-отчеству: «Андрей Никифорович, не шалите, не больно это хорошо».

Нравились Андрею Василисины обеды-посиделки, когда возникали самые что ни на есть умные разговоры. Андрей старался быть значительным, серьезным, а девушка – как дуновение ветра. Но любила тоже и любомудрие (отец ее владел типографией).

Матвей Казаков появлялся утром, и они, уткнувшись в свои чертежи, сидели так до самой ночи. Порой на Андрея наваливалась такая усталость, что ляжет спать – и ни одна доска под ним не скрипнет, – сон мертвецкий!

Иногда во сне грезилась русая, с прямым пробором головка Василисы, портрет ее не получался. Сердцем своим, мечтами уносился он туда, куда не позволял разум и строгий уральский нрав. Обнимал ее во сне – держал в руках ее пальчики.

Как-то раз поведал Василисе о своей встрече с шаманкой. Она испугалась и сводила его в церковь к батюшке, а на обратном пути завела речь о святых и грешниках, о бестолковых язычниках и чистых православных людях.

– Андрей Никифорович, а вы в Бога веруете по-настоящему? – спросила.

– Слыхал я, что Бог – один, и в такого Бога я верую. Да только ведь все по-разному законы его исполняют… У нас в Усолье старообрядцы крестятся двумя перстами, и обряды у них другие. Бороды не бреют, строги, живут по уставу.

– А по уставу – это как? Значит, они не грешат? И вы, Андрей Никифорович, без грехов живете?

– А ты, Василисушка?

– Ой, да как же без греха-то? Намедни матушку ослушалась.

– Да это грех небольшой, совсем маленький, – Андрей нахмурился. – А вот бывают такие грехи, что страшно сказать.

– Поделись со мной – легче будет.

И Андрей теперь уже в подробностях рассказал ту странно-страшную историю сперва про генерала Бибикова, а потом про уральскую шаманку. Что было сие – он не ведает, но без лешего-бесова, знать, не обошлось…

– Большие грехи я тогда совершил, меня нечистая сила водила, не моя воля.

– Ну раз не твоя, значит, и грех не твой?! – Девушка рассмеялась, облегчив сердце «грешника».

А еще сказала:

– Знаешь, днями будет здесь, в нашем храме, архиепископ Платон, великого ума человек! Так можно к нему подойти, поведать все, покаяться – он отпустит тебе грехи. Я только раз слушала его проповедь, так веришь ли? – слезами умывалась… А если вы с Матвеем Федоровичем заработаетесь, так я тебе напомню, подскажу, в какой день идти. Хорошо бы на Благовещение.

Архиепископ Платон (Левшин) был наместником, позднее – настоятелем Троице-Сергиевой лавры. Он был высоко ценим, Екатерина II определила его проповедником и законоучителем своему сыну.

Андрей, побывав на исповеди у архиепископа, тоже проникся к нему благоговением, а тот полюбил мирный и уживчивый нрав молодого художника.

Все более милой становилась Андрею Василиса, смотреть на нее было для него радостью: глаза ясные, блестящие, хоть и строга, не позволяет лишнего. А может, сердце к нему не лежит?..

(Наступит время – и придет тот, кто заставит сильнее биться сердце Василисы, а сама она привяжется к девице, покорившей самого императора. Будет писать она эпистолы Андрею, из которых он узнает про «предмет ее амурный».)

Если бы не работа с Матвеем, потерял бы голову будущий архитектор.

…Однажды неподалеку от строящегося дворца произошло нечто необыкновенное, историческое. Вбежал паренек и возбужденно крикнул:

– Идите, глядите, везут по дороге Емельку Пугача!

Показалась окруженная солдатами и отрядом при двух пушках повозка на колесах. В ней стояла сколоченная из крепких досок клетка, а за решеткой – зверь-Пугач! Черный, взлохмаченный. Он держался за доски, не садился, а только качался из стороны в сторону.

Казалось, Пугач вот-вот раскачает клетку и вырвется на волю. Но уже знали тогда о приказе раздраженной императрицы: «Ежели вырвется сей злодей – головы всем не снести!» А кто в охране? Уж не Суворов ли там? Неужели не нашли для такого дела не столь великого полководца? Екатерина посылала для укрощения бунтовщиков генерала Бибикова, а теперь вот – самого Суворова?

Андрей вспомнил Бибикова и отвернулся от неприятного зрелища. Василиса со странным любопытством не спускала глаз с печальной телеги. Андрей покосился на девушку – отчего она так? Узнать, догадаться о том ему предстояло еще не скоро.

Как-то раз Василиса снова повела Андрея к священнику Платону (Левшину), и на этот раз беседа была продолжительной. Положив руку на голову Андрея, тот говорил об апостоле Андрее, который первым уверовал в Христа и позвал с собой брата своего Петра – оттого называют его Первозванным. Апостол почитался как покровитель Древней Руси, он предсказал создание славного города Киева и славного Новгорода. Святой Андрей стал покровителем морского флота, в честь него Петр I учредил орден Андрея Первозванного… Некогда, в III веке, проконсул римский натравил леопарда на апостола, однако зверь задушил сына того проконсула; Андрей, однако, воскресил его.

– Несть числа добрым деяниям апостола. И тебе, раб Андрей, в честь его дали имя – так можешь ли ты, сын мой, свершать дурные поступки?.. Когда апостола приговорили к распятию на косом кресте, он произнес речь во славу Креста, и было сие стремлением к мученичеству на пути к Царству Божию. Не гордился апостол храбростью своей, и тебе, раб Божий, надлежит не предаваться тщеславию и гордыне… Ежели дал Бог тебе художественный дар, так в том нет твоей заслуги. Стоит только подумать: «Как я потрудился рядом с известным зодчим, как я помог ему» – и тут же Господь отойдет от тебя. А если человек не сохранит Божий дар, не воспользуется им, дьявол заберет его к себе. Надобно вырабатывать смирение, и оно спасет тебя от тщеславия… Делаете дело – спрашивайте себя: угодно ли сие Богу? Не завладела ли мной страсть – орудие дьявола?.. Услыши нас, Господи, услыши и помилуй!

Отец Платон отдельно беседовал с Андреем, и лицо у него было такое доброе, такое ласковое, и рука так плотно и легко лежала на голове Андрея, что ему казалось: здесь обретал он покой и любовь – словно это его родной отец!

Каяться Андрей еще не научился, грехов за собой больших не чувствовал… Жило, пожалуй, в нем еще беспокойство за графа Строганова, смущало неведение отцовства, однако про то говорить с батюшкой стыдно. Отец Платон! Все подкупало в нем, но к откровениям Андрей не был готов. Лицо же священника было такое славное, что в памяти Андрея всплыл тот необычайный господин в белом парике – фамилия вроде Мусин-Пушкин. Но ведь тот был преисполнен знаний научных, кажется, инженер, а митрополит мыслил о Божественной сущности мира.

Какой его грех еще? Василиса? О ней тем более Андрей не мог даже заикнуться. Так и получалось, что ни в одном грехе, тайне не мог ни признаться, ни покаяться раб Божий Андрей.

…В другой раз, приближаясь к Успенскому собору в Кремле – служба уже началась, – Андрей думал: «Вот бы и мне построить храм, подобный тому, что сделали итальянцы! Или лучше…» Но вдруг практическая и страстная мысль отдалилась, откуда-то сверху донеслось чудное пение, на митрополичьем месте появился, воздев руки, отец Платон – и Андрей почувствовал некое прохладное дуновение. Нечто Божественное окружило его и словно приподняло вверх – и душу, и мысль, и тело! Священный трепет пробежал по жилам. И две тихие слезы скатились по щекам…

…Когда Андрей вернулся к Путевому дворцу, Казаков, не отрываясь от чертежа и от своих мыслей, озабоченно говорил:

– В архитектуре нельзя без скульптур из мрамора… Литейное дело тоже надобно, медь, золото… А потолки, декорации, стены? Работа прекрасная, хотя и трудная! Но здесь, в России, архитектор ничего не имеет, кроме жалованья. Пока он нужен – платят, заболел – никому нет до него дела.

Следующей неделей опять событие – к ним постучали: почта!

Это было письмо от Строганова – и какое! Граф срочно призывал своего подопечного, дворового, раба немедленно быть в Петербурге. Что случилось? Какая в нем надобность?

А вечером повстречался с Василисой.

– Вася-Васенька, я уезжаю, – объявил он, с грустью глядя на русую головку, на ускользающую ее улыбку. – Неизвестно, когда увидимся. Забудешь ли ты меня, хочешь ли забыть?.. Может, будем писать письма?

– Я люблю эпистолы, – только и ответила Василиса.

Утром Казаков проводил своего помощника до Ямской слободы, они расстались. Василиса не пришла, но ведь ее и не звали…

И вот кибитка уже приближается к Северной столице. Андрей печален. Куда теперь направит его граф? Отчего не написал никаких подробностей?

Думал про Василису, вспоминал Мишеля… Вроде как они побратимы?

А между тем… Михаил ехал той же дорогой, только в обратную сторону, в Москву. Кибитки их разминулись всего в нескольких верстах от столичной заставы.

Да, так бывает, судьба сталкивает двоих словно нарочно, зная родство душ, – и вдруг разлучает, пуская по неведомым дорожкам и тропкам. Один писатель назвал нашу жизнь «садом расходящихся тропинок» – загадочные слова. Случайности соединяют и разлучают людей – или их нет, а все размечено на небесах, и только там известно, надо ли столкнуть двоих – или провести их через новые испытания, прежде чем порадовать встречей.

Двое не встретившихся художников, каждый в своей кибитке, уносились в мечтах к неведомым далям. А думали о разном: один – о причине графского вызова, другой – о хозяевах дома, в котором жил. Какой странный и страшноватый человек этот Лохман! Столько лет в России, а не научился говорить по-русски. И что связывает его с Эммой, что привело в Россию? Еще эта скрипка…

Не однажды, раза три, видел Михаил стучавшегося к Лохману человека в черном капюшоне, надвинутом на глаза, – оттуда взблескивал быстрый, подозрительный взгляд и виднелись закрученные вверх усы. Он явно был из иной, потаенной жизни Лохмана. Как-то, уходя, Миша столкнулся с ним в дверях, потом оглянулся и в окне увидел, как оживленно разговаривали все трое: Эмма, пришелец и Лохман. Спросил потом Эмму, но та сделала вид, что видела человека впервые.

Он не настаивал, да и что за дело молодому, увлеченному юноше до неведомых гостей. Он не корыстолюбив, готов прийти на помощь друзьям. Жизнь не ожесточила его, он добродушен, смел, легковерен. А Эмма? Как-то, войдя в комнату, Михаил застал ее в расстройстве, глаза у нее расширились, и она всхлипнула.

– Прости меня, милый! Про тайное венчание Львова и Маши Дьяковой в церкви я по дурости сболтнула Лохману, а он – Хемницеру… Прости, Мишель, не сердись!

То было как удар для бедного Ивана Ивановича. Ему и без того тяжело: любовь безответная к Маше, службы в Горном ведомстве лишился. И все же философски воспринял весть о назначении в Турцию: после окончания русско-турецкой войны императрица повелела открыть русское консульство в турецком городе Смирне и направить туда Хемницера. Капнист возмущался: как Иван будет жить один? Львов молчал.

С тяжелым сердцем согласился Хемницер с новым назначением. Встретив Мишеля, печально поделился с ним новостью. И Мишель вдруг неожиданно для себя воскликнул:

– Я поеду с вами!

– Что ты?! Там для тебя нет работы. – Хемницер заморгал длинными рыжими ресницами. – И нет позволения…

– Пусть! Тогда я поеду хотя бы до Черного моря.

Поддавшись столь соблазнительной мысли, Иван Иванович несколько повеселел. Они стали готовиться к дороге…

В тот час, когда Андрей миновал Петербургскую заставу, Мишель и Хемницер покинули ее.

Трик-трак-трак… лошади бойко стучали копытами по весенней дороге… Мишель, оказалось, был склонен к авантюризму – надо же так внезапно поддаться чувствам и отправиться невесть куда?..

Опера «Данаиды»

Царила пора игры, украшательства и театров. В Зимнем дворце «забавами» (как и всей жизнью) распоряжались императрица Екатерина и ее двор. При Малом дворе Павла Петровича иное: музой Павловска была Мария Федоровна, а в Гатчине гвардейцами командовал сам наследник. Он не любил, не уважал свою мать и избегал частых посещений Зимнего. Зато если появлялся в Павловске, среди многочисленных детей своих, рядом с маленькой, ловкой, улыбчивой супругой Марией Федоровной – умел развеселить и даже насмешить гостей. Удивительно, как эта женщина с томными глазами и ленивой повадкой почти каждый год дарила супругу деток и при этом волшебными своими ручками с необыкновенным изяществом и вкусом обустраивала любимый Павловск, его сады, окрестности, выказывая особую любовь к театру.

Актрисами в том театре более всего были девицы из Смольного института, и с ними Мария Федоровна была сердобольна. В Смольный принимали состоятельных девиц, однако госпожа исполнялась сочувствия и к какой-нибудь бедной сиротке – и ту зачисляли в институт.

Она благоволила к директору Императорского театра и даже способствовала его назначению на эту должность. Человек он был талантливый, энергичный, артистичный, хотя его называли «захудалый князь» Долгорукий. Ей нравились его задушевные вирши, долгие, но содержательные. А как весело играл он Фигаро Бомарше! Не имел сильного голоса, зато подвижное его лицо вызывало в зрительских ложах то слезы, то смех.

В Европе славился композитор Глюк, любимец Марии-Антуанетты. Но всех музыкантов обгонял плодовитый композитор Сальери, имя его звенело, и устроители оперы в Париже пошли даже на то, что автором оперы «Данаиды», написанной Сальери, объявили Глюка: этот уже стар, а Сальери (как Фигаро) – везде и всюду.

«Театр уж полон; ложи блещут», – напишет позднее Пушкин, но Долгорукий тоже учится выражать поэтические мысли не без легкости и простоты.

При Малом дворе уже получили новые ноты оперы. На премьеру собрались отъявленные любители.

Блистали бриллианты знатных дам. Светлая зала отливала позолотой, в креслах сидели вельможи.

Вот Шереметев в парадном мундире, а рядом с ним Нелидова. Шереметев тоже, кажется, хотел ставить эту оперу, ему любопытно, что сотворили Бортнянский и Долгорукий, у которого при встрече с графом мелькала то ли завистливая, то ли неприязненная улыбка.

А вот Львов, не знатный дворянин, мелкопоместный, но обладающий отменным вкусом, – к тому же архитектор, которому граф Шереметев думает заказать дом в Москве.

Здесь и случайный наш знакомец – Мусин-Пушкин, все в том же белом парике, с темными дугами бровей и теплым взглядом больших карих глаз – красив, умен и добр!

Граф Строганов, разумеется, тоже приглашен на премьеру, но пока его нет.

А на сцене уже развертывалось действие. Костюмы богатые, авантажные, но что за времена отражаются в них? Не Рим и не Средневековье, а какая-та ранняя цивилизация. Египет? Месопотамия? Или просто страшноватая сказка? Пятьдесят данаидов должны взять себе в жены пятьдесят египтянок. Но одна из них, главная Гиперместра, ненавидит Даная и хочет его убить.

Музыка Сальери, как обычно, звучала тяжело, хотя полна страсти и драматизма.

Прекрасную арию исполнила Гиперместра. Как выразительна! Кто же исполняет?

– Кто она? – спрашивает Мусин-Пушкин.

Долгорукий придал лицу горделивое выражение (словно это он-то и породил сию талантливую девицу). У князя есть основания для этого: девица по имени Евгения Смирная прибыла с Урала, сразу понравилась князю, он узнал ее судьбу и бросился в ноги к Павлу Петровичу и супруге его:

– Ваше величество… ваше величество! Если бы вы знали, что пережила эта девица там, на Урале! Ведь ее отца злодей Пугачев собственными руками повесил! Сколько она настрадалась, а страдания – первый удел для актрисы!

И Евгении Смирной дали главную роль в опере «Данаиды». В зале кричали: «Форо!», аплодировали, а Мария Федоровна одарила девицу перстнем со своей руки.

Мусин-Пушкин и Львов, уединившись, о чем-то говорили, спорили – доносились слова «цивилизация», «роза», «крест». Вполне возможно: ведь Павел Петрович благоволил к розенкрейцерам и считал, что масонские ложи, объединения отвлекают шаловливых французов от вечно бурлящих в них стремлений, шалостей.

Сам же наследник слушал оперу, стоя в дальнем углу, возле древнегреческой скульптуры, обхватив рукой голову, похоже, Сократа. Смотрел он вокруг отрешенно и даже печально.

После окончания длинного представления было объявлено, что следующее представление состоится у графа Александра Сергеевича, в Строгановском дворце.

Дом Александра Сергеевича Строганова славился отменными поварами и царским изобилием. В любой час там было накрыто до 20 кувертов. Даже в дни представлений.

В XVIII веке вообще любили покушать – дворники и дворовые пробавлялись грибами, благо много их на Руси, зато господа…

«Ах, Маша, – писал один современник, – как здесь много кушаний! Поутру пьют чай с сухарями и кренделями, потом, часа через два, завтракают; потом обедают; после того полдничают; потом пьют чай и, наконец, вечеряют, то есть ужинают. После ужина еще подают изюм, миндаль и разные варенья. Кроме того, кузины мои целый день грызут каленые орехи; я не понимаю, как у них зубы не ломаются!»

Монотонные дни нарушались приездом гостей в семейные и церковные праздники. Часто гости приезжали без всякого повода, «гостили и кормились по нескольку дней».

Из Малороссии писали, что черноглазые хохлушки не умеют русского кваса варить и дерзают величать этот наш «отечественный нектар» «кацапским пойлом». Зато у русских помещиков «отечественного нектара» хватало в избытке. Как у бедных, так и у богатых число блюд было нескончаемо.

Другой современник рассказывал о помещике Дубинине: «За обедом его можно было назвать истинным счастливцем: как блестели его глаза, когда на столе появлялась какая-нибудь великолепная кулебяка! С какою любовью выбирал он для себя увесистый кусок говядины! Какая доброта разливалась по всему лоснящемуся его лицу, когда он упрашивал нас “кушать не церемонясь”! Он так был хорош в своем роде за обедом, что после мне уже трудно было и вообразить его в другом положении».

Если день был постный, хозяева угощали сдержанно:

– Вот кашица из манных круп с грибами, вот горячее, в виде пирожков, свернутых из капустных листов, начиненных грибами, чтобы не расползались, сшитых нитками и сваренных в маковом соку.

– Вот ушки и гороховая лапша, гороховый суп и гороховый кисель, и горох, протертый сквозь решето. Каша гречневая, пшенная; щи или борщ с грибами и картофель вареный, жареный, печеный, винегрет сборный, и в виде котлет под соусом. Масло ореховое, маковое, конопляное, и все свое, домашнее и ничего купленного.

Ухитрялись готовить маковое молоко и даже делали из него творог. Одна вдова говорила: «Мой покойник покушать был охотник. Сморчков в сметане, бывало, по две сковороды вычищал, как и не понюхает. Любил их, страсть!.. Ведь умер-то он от них, от проклятых».

Представление во дворце Строганова как раз пришлось то ли на среду, то ли на пятницу. И давали не оперу Сальери про данайцев, а что-то композитора Скарлатти. Оттого, что главная певица – Евгения Смирная – по семейным делам отбыла в Тверь, где жили ее престарелые тетушки.

Столы были накрыты в гостиной и в столовой, а также на улице – для бедных и случайных людей. Там больше всего грибных блюд, а в гостиной! – повара начудили такого, что и не догадаться, из чего что сделано. Была даже знаменитая «Сарданапалова бомба». А рыбы, рыбы! Что поделаешь! Граф фармазон и либерал, к тому ж большой охотник до сюрпризов.

Сродник его князь Иван Михайлович зорко ко всему приглядывался, узнавал в некоторых матронах свои прежние увлечения и непрерывно пожевывал печеньица или грыз орешки.

И только один человек не участвовал в обильном застолье – Андрей Воронихин. Граф сразу поселил его в своем доме, однако кем был Воронихин – слуга, раб (так называли крепостных иностранные гости)? Граф его привечал, а слуги – немало. Он не находил способа поведения в таких застольях и потому был молчалив и сдержан.

После оперы, после представления и ужина всем вздумалось шутить, а тут уж Андрей совсем был промах. Строганов остроумен и заговорил о Голицыных. Сколько их в России – не счесть. Несколько ветвей, да по десятку детей. «Ими можно всю Россию вымостить», – рассмеялся он, и тут же все подхватили:

– А каких им только прозвищ не дадено! Я знавала одного, невеликого ростом Голицына, – так ему дали даже два прозвища – «рябчик» и «зайчик».

– А я знаю «глухаря» Голицына и мадам «Пиковую даму». Другая, в девицах еще, услыхала гаданье, мол, умрет она ночью, – и перестала спать ночью, только днем почивала… И еще был Голицын, который говорил-говорил, а рассказывал он интересно, – потом уставал – и только: «Гэ-гэ-гэ…»

Граф заметил, что аристократы вообще любят посмеяться над собой, иронизируют, словно французы. Тут вступил в разговор князь Долгорукий:

– Что-то нынче никто не прохаживается по моему… подбородку – много таких любителей. Некоторые даже зовут меня «Балкон». А мне сие не страшно, я сам сочинил по такому поводу вирши. Желаете, прочитаю? Пожалуйста:

Натура маску мне прескверну отпустила,

А в нижню челюсть так запасу припустила,

Что можно из нее по нужде, так сказать,

В убыток не входя, другому две стачать.

Глаз пара пребольших, да под носом не вижу,

То есть я близорук – лорнеты ненавижу!

Хоть ростом никогда не буду великаном,

Но в рекрутский набор и мой годится стан…

…Музыкальный вечер оказался не столь оперным, сколь кулинарным на радость гурманам, да еще эти шутки, да стихи Долгорукого! «Славный князь, жаль, что беден, самолюбив, – думал Строганов. – Ему бы свободы побольше, быть бы губернатором в какой-нибудь губернии, чем в услужении у Павла Петровича с его причудами… Надобно подать сию мысль императрице».

Перед десертом рядом с хозяином расположился Мусин-Пушкин – у них, кажется, была беседа о ложе вольных каменщиков. Но не только. Поговорив с Воронихиным о геометрии и математике и подивившись его знаниям, Аполлон Аполлонович обратился к графу с оригинальной просьбой:

– Ваше сиятельство, Андрей – ваш раб и подданный, однако по уму он достоин большего. Не желает ли ваше сиятельство продать его мне? Я бы приспособил его к научному делу…

– Дорогой и любезный Мусин-Пушкин, у тебя, милый, не хватит денег, чтобы выкупить его, – я знаю цену Андрею! Не волнуйся, я дам ему вольную, когда решу…

Ночь Долгорукого

Что так задело князя Долгорукого на том знатном ужине? Воспоминание о Синявской, грусть о Евгении Смирной или уязвленное самолюбие? Граф из именитых людей, не князь, а в этаком богатстве содержит дом! И – внезапно выскочил на крыльцо, подбежал к своему экипажу и крикнул:

– Скорее! Мчи! К Лавре – потом домой!

Вернулся он поздней ночью. Как всегда, после бурных застолий, шуток и музыки почему-то приходил в дурное настроение.

В доме своем, несмотря на поздний час, велел подать бумагу и перо, зажечь канделябры. Извлек из письменного стола тетрадь, в которой записывал впечатления о людях и о себе. Подлинные те записки его сохранились до нашего времени, и не худо бы привести некоторые из них. На этот раз – о прежних его амурах, о возлюбленных, которые вызывали в нем сердечный трепет и вирши. Кто была первая, кто потом? Он стал перечитывать:

«П.С. Шереметева. Прасковья Сергеевна – первое лицо женское, в которое я влюбился. Мне было восемь лет, думаю, не больше, а она с лишком двадцати лет вышла замуж за Балка. Она была первая красавица в Москве, а он – дурен, как черт, стар и ревнив: она часто меня, как ребенка, ласкала и так меня приучила к себе, что я не отходил от нее. Увидев ее замужем, увидя, что к ней ласкается прескаредный мужчина (это было тогда, когда они, молодые, приезжали к нам обедать), я затрепетал, рассердился и чуть было не бросил в него десертный нож. В тот день я вытерпел ужасный понос – боялись, чтобы я не занемог порядочно.

Так-то рано начался разыгрываться мой темперамент и склонность моя влюбляться…»

«У. Синявская. Ульяна. Одна только актриса, с которой я был во всю жизнь мою знаком. Она принадлежала к московскому вольному театру, который содержал Медокс. Мне вздумалось перевести французскую комедию “La soirée à la mode”[1], она играна была на московском театре, и я хаживал на ее репетиции. Там-то случай свел меня с Ульяной; она была недурна, играла хорошо, и я, по милости ее, имел право целую зиму торчать за кулисами, когда хотел, но сей род забавы мне не понравился; я от него скоро отстал и одну только Ульяну сохранил в памяти моей. И так могу сказать о себе в молодости моей, с Вольтером вместе, испытав всякий род удовольствия:

Tous les goûts à la fois sont entrés dans mon âme,

Tout art à mon hommage, et tout plaisir m'en flame»[2].

«Н.Н. Сафонова. Надежда Николаевна. Родственница моя и хорошая знакомая, приятного ума женщина. Я за удовольствие считал и беседовать с ней, и в разлуке иногда дружески переписываться. Замечательнейшее происшествие в отношении нашем было то, что я, при замужестве ее, был отцом посаженым и той же чести удостоился у сестры ее родной, потому что я в их семействе был искренно любим; отец их часто меня ссужал небольшими деньгами, когда я в них нуждался, и это такая большая услуга в наше время, которой никогда забывать не должно. Сафонову я могу решительно поставить в списке второклассных женщин, близких моему сердцу».

«М. Львова... что бы ни занадобилось сыграть, пропеть, съездить, заманить, я попадал к Львовой, которая жила у Бороздиных. Дом их был полон мужчин, игроков и всякой всячины. Все ухаживали за Львовой, волочились, а она, бедная, исполняла просьбы – положение неприятнейшее.

В доме том состоялся благородный театр, я играл с ней в “Севильском цирюльнике”. Разумеется, на французском языке – тогда русский язык был еще под анафемой… Она представляла Розину, а я графа Альмавиву. Не потаю греха, что я под испанской епанчой любил приволачиваться за ней. Не только за кулисами, но и сойдя со сцены. Роли наши нас так соединяли, что мне скучно было, ежели не было репетиции, и потому я, как директор театра, назначал сразу на все дни недели репетиции… Она была весьма смешлива, и я помню до сих пор все наши проказы, ссоры, дуэли и круговеньки, которые украшают нашу память…»

«Д.С. Бортнянский. Искусный музыкант и директор придворной певческой капеллы. Он один из тех людей, о которых воспоминая я живо привожу себе на мысль картину молодости моей и лучшие ее минуты. При меньшом дворе были частые театральные зрелища между благородными особами, составляющими штат наследника престола. По врожденному таланту имел и я счастие быть причислен к их обществу. У меня голос был хорош, но не обработан.

Я обучался петь у г. Бортнянского; он руководствовал нашими операми, и при имени его я с удовольствием воображаю многие репетиции, от которых созидалось постепенно и совершилось блаженство средних лет моих.

Он был артист снисходительный, добрый, любезный; попечения его сделали из меня в короткое время хорошего оперного лицедея, и, не зная вовсе музыки, не учась ей никогда, я памятью одной вытверживал и певал на театре довольно мудреные оперные сцены, не разбиваясь ни с оркестром, ни с товарищами, что почесть можно было диковинкой природы. Государыня Марья Федоровна никак сему верить не хотела; Бортнянский пригласил ее на одну из репетиций; она изволила пожаловать; он сел за фортепьяно и заставил меня петь арию. Я взял ноты и затянул. Государыня подошла ко мне и удивилась чрезвычайно, увидя, что я держу ноты вверх ногами, и на вопрос ее, где я пою и что, не умел ей ничего сказать, между тем как всю арию пропел без ошибки против музыки, слух и память одни мне в этом деле помогали, а Бортнянского терпенью честь и слава, потому что его надобно было иметь со мною очень много».

…Князь отодвинул от себя тетрадь и принялся ходить по комнате. Мысли его перенеслись опять к милой Евгении. Ах, как жалко, что нет ее! Отчего она столько дней живет без него в этой Твери? Долгорукие все от рода древнего, люди горячие, темпераментные, и если уж влюбляются, так без памяти. Спасают князя лишь стихи. И, отшагав еще десятков несколько шагов, он вновь взял тетрадь. На этот раз просились из-под пера вирши – чаще писал он их от одиночества. Днем – люди, гости, рауты, визиты, репетиции, а ночью…

Мне нужды нет, где мир, где драка,

Куда полки бегут солдат,

Который барин скушал рака,

Какому дан вельможе мат;

В моем углу храня свободы

Благонамеренный закон,

Ленюсь, и рад, что воеводы

Уже не грезится мне сон.

В сарае шесть кулис поставил,

Широкий завес распустил,

Огарки все домашни сплавил,

Во тьме свет плошек сотворил;

И тут в обмане восхищаюсь,

Воспоминая век златой,

В стихах и в прозе отличаюсь,

То Царь, то молод я мечтой!

Меня поносят, слышу, строго,

За чем так тешу я себя;

Кричат: он, видно, нажил много,

И честь и совесть погубя!

Прошу покорно всех нахалов

Мой дом придти ревизовать,

Моих завидных капиталов

Наличность мягку осязать!..

Наконец поэт отодвинул свою тетрадку и вновь задумался.

Он приходился внуком Наталье Борисовне Шереметевой, а дед его, Иван Алексеевич Долгорукий, жестоко казнен. Из-за вспыльчивого характера Долгорукие не раз попадали под колесницу истории.

Ваня явился на свет тщедушным, маленьким. Нарекли его Иваном в честь казненного деда. Одни говорили, что младенец наследует силу и храбрость рода, другие боялись вспыльчивости дедовой, третьи верили, что мальчик возьмет на себя его грехи и ошибки. А появившаяся в доме гадалка предрекла: «Слаб княжонок и по весу, и по росту, хил, однако шустрый, яко блоха. Не похоже, чтобы имел дух уныния. И авось искупит дедовы грехи».

Мать Ванюши обняла его, приголубила и сказала: «Забудь, Ванечка, про дурное гадание. Сам, своими силами перебарывай горести да напасти, авось и одолеешь. Главное: будь честен да правдив, и снимешь проклятие со своего деда».

Когда арестовали Долгоруких, обвиненных в заговоре против Бирона и Анны Иоанновны, а деда приговорили к четвертованию, семью лишили всего: и домов в Москве, и подмосковных имений.

Но Ваня был весел, задирист, деятелен. Ему дали обычное домашнее воспитание, гувернер из французов порядочно обучил мальчика, да еще и привил веселый французский нрав. После того его отдали в Московский университет.

Не миновал он и военной службы – в 20 лет поступил в пехотный полк, а через два года – в Семеновский. Здесь еще более укрепился его энергичный нрав. К тому же проявлял такие актерские способности, что однополчане ухахатывались его пародиям и подражаниям.

Неведомо, каким образом попал он в Малый двор наследника Павла Петровича и даже приобрел расположение супруги его Марии Федоровны. Павел Петрович, уставая на вахтпарадах, любил зайти в Смольный институт благородных девиц. Его умиляли невинные юные создания, он находил утешение в общении с ними, отдыхая от беспокойных отношений с собственной матерью. Смолянки-монастырки робели при виде наследника, теряли свое очарование, непосредственность, и он был тем недоволен. Зато появление Ивана Долгорукого вызывало у девиц смех и оживление.

Успел князь раздобыть несколько пьес французских, подружился с композитором Бортнянским, но… тут пришел указ, что надлежит ему ехать на войну со шведами. К счастью, война была короткая, он вернулся в чине капитана – и с той же легкостью, с какой действовал в полку, вновь принялся играть в пьесках и петь, и танцевать, и пародировать. Но к своей персоне относился строго и писал:

Угоден – пусть меня читают,

Противен – пусть в огонь бросают,

Трубы похвальной не ищу…

Отшагав еще с десяток раз комнату, Долгорукий опять взял гусиное перо, бумагу и застрочил:

Играйте, пойте, веселитесь,

Два века нам не подарят;

Чужого толку не страшитесь,

Будь всяк умом своим богат!

Но знай держать его в границах:

Шути с приятелем остро;

А при великолепных лицах

Кусай язык – и прячь перо…

Так полно ссориться, ребята,

И милости прошу ко мне!

Моя трапеза не богата,

Но правда чистая в вине.

Летит весна, придет Святая,

И солнца станет луч сиять,

А мы здесь долу, всех лобзая,

Начнем комедию играть.

Ужасней черта, кто пророчит

Забав невинных простоту;

Злодей шипит и не хохочет,

А добрый любит суету, —

Ко щастью взяв мечты дорогу,

Я благодарен Небесам! —

Мой дух принадлежит лишь Богу,

А сердце все – моим друзьям!!!

Свобода драгоценна!

Навек пребудь со мной!

С тобою жизнь блаженна,

В тебе души покой.

Тверди ты мне стократно,

Чтоб помнил я всегда:

Любить себя приятно,

Любить других – беда!

Вероятно, после тех строк князь вскочил и мог даже перекувырнуться: мол, славно и легко идут строфы – не то что у Тредиаковского, стихи которого Екатерина II заставляла читать подданных в качестве наказания. Стихи Долгорукого талантливы, легки, воздушны. Он напишет еще поэму «Авось».

(Между прочим, Александр Сергеевич, прочтя поэму «Авось», заметит, что, если бы высокородный князь не сочинил такой поэмы на живую, русскую тему, он бы сам взялся за нее.)

Неказист был князь Долгорукий, однако это не мешало ему одерживать победы, к тому же блистательные. Он легко воспламенялся, вдохновлялся, и вирши так и сыпались.

В Иване Михайловиче соединились и дед, и бабушка его: литературный талант и склонность к размышлениям – от Натальи Борисовны Шереметевой, а легкость характера и вспыльчивость – от деда Ивана Алексеевича (не зря юный царь Петр II был так привязан к своему камергеру).

Проснувшись на другой день поздно, князь бросился к слуге: не было ли почты? И – о радость! – в руках его письмо из Твери. Он набросился на конверт так, что слуга попятился. Евгения! А читал, запершись в кабинете, один.

«Любезный друг мой, Иван Михайлович!

Ехали мы на извозчике с кладбища, и я просила высадить меня, чтоб передохнуть и постоять возле такого дерева, в точности такого, у какого ты меня поцеловал в первый раз. Только не знаю, как оно называется, заморское, с белыми цветами. Раньше ты меня по пьесе, по роли прикасался губами к щеке моей, а в тот раз обнял возле дерева с белыми цветами и так славно, сладко, так крепко поцеловал, что я и теперь помню это. И, как друга, обняла его ствол, а слезы так и навернулись… Сердце так желало беседовать с тобой! Я воображала, как ты веселишься в своем театре, а может быть, отправился к умнейшему графу, и там вы тайно заседаете, о чем-то говорите. Не ходил бы ты, Ванюша, к тем тайным людям… Еще я постояла так, глядя, как темная-претемная река несет свои воды, и выпустила из объятий то дерево (вроде оно каштан называется?).

Любезный друг Иван Михайлович, когда же мы дождемся главного часа в нашей жизни?

Остаюсь верная тебе – Смирная Евгения».

Князь прижал письмо к сердцу и, прыгая по комнате, перецеловал каждую строчку.

Часть 2

Все думы – о любви, о ней одной,

И столь они между собой несхожи,

Что этой власть любви всего дороже,

А та сгущает страхи надо мной,

А в той – надежда сладостной струной,

А в той – причина слез: что делать, что же,

Одно лишь их роднит в сердечной дрожи —

Мольба о милости любой ценой.

Данте[3]

Братья Строгановы

В те годы многие молодые люди устремлялись за границу. Зачем? Чтобы познавать науки, совершенствоваться в языках. Разница в том, что при Петре I упражнялись в немецком, а при Екатерине учились болтать по-французски (сегодня – никуда без английского).

Юность! уверенная в себе, не сомневающаяся, жаждущая новшеств, не ведающая о будущем, о роке и провидении!.. Наконец, о счастье. Впрочем, многие уже тогда знали слова Карамзина: «Счастье есть дело судьбы, ума и характера».

Какие приключения ждали Мишеля с Хемницером?

Что выпадет на долю Андрея, спешно призванного в Строгановский дворец?

…Петербургский день клонился к вечеру, постепенно переходя в белую ночь. Недвижные воды Невы отражали светлый небосвод с чуть розовеющими краями. Темная лодка свернула на широкую реку. Черная тень лодки и отблески белого паруса отразились в воде, и все растворялось в безмолвии.

В лодке сидел молодой человек лет шестнадцати, в синем плаще и шляпе. Напротив, на веслах – человек постарше, с черной шевелюрой. Это были молодой граф Павел Строганов и его гувернер Жильбер Ромм.

Завтра они должны ехать в Европу, а нынче вечером Жильбер, оставшись наедине с молодым Строгановым, спросил:

– Не желаете ли, Поль, проститься с Санкт-Петербургом? Долго не увидите сей прекрасный город. Теперь светло, можно прогуляться на лодке вдоль реки.

– Ах, Жильбер, как вы догадливы! Разумеется, я поеду, и с удовольствием, – пылко откликнулся Павел. – Но отчего бы не взять слугу моего? Или Андрея?

Жильбер отказался от сопроводителей. Он отчего-то нервничал, не глядел в лицо молодому графу. Весла шлепали по воде, и вот уже показался шпиль Петропавловского собора, под куполом которого покоился тот, кто возвел этот город. Вдали открывался прекрасный вид на Стрелку Васильевского острова – иностранные гости находили, что в мире нет ничего прекраснее этой картины.

Левая сторона Невы отчасти была закована в гранит; в иных местах еще только укладывали камни. Строгие стройные линии города взывали к порядку, а тающие небеса будили романтические чувства. Молодой Строганов глядел вокруг, вбирая эту красоту и прощаясь с нею.

Лодка приблизилась к Летнему саду, к его резной решетке. Каждый раз, глядя на сей узор, Павел замирал: какое четкое, изящное чередование черных линий!

Равномерно поскрипывали весла в уключинах, по днищу лодки плескалась вода. Жильбер повернул к берегу.

– Куда вы, сударь? Разве мы будем выходить на берег? – спросил Павел.

– Да, – коротко бросил Ромм, напряженно всматриваясь в даль.

Лодка уткнулась в берег там, где кончалась решетка Летнего сада.

– Молчите, Поль! Я делаю вам подарок – сейчас вы встретитесь с той, которая…

– С кем, Жильбер? – встрепенулся Поль.

– Вы не догадываетесь?.. Мы выйдем здесь… на несколько минут всего…

– Что за тайна?

– Поверьте, вы не будете огорчены! – И он выскочил на берег, подавая юноше руку.

Тут только граф заметил стоящую вдали фигуру. Неужели? Женщина была закутана с головы до ног, но он ее узнал! Она бросилась навстречу, упали ее платок, плащ, она воскликнула:

– Павлуша, милый! Я так хотела тебя увидеть!

Павел бережно провел пальцем по мокрым ее щекам и нежно прижал к себе.

– Ты уезжаешь, я знаю. Я не хотела встречаться с твоим отцом, быть в доме, извини… Но можно ли было не проститься? Скажи спасибо Жильберу.

– Я очень ему благодарен.

– Ты едешь в Европу, будешь в Париже… Париж – твоя родина, ты там родился. То были чудные дни моей жизни, а потом… Прости меня, милый!

Она заставила себя отпрянуть и вдруг заторопилась:

– Пора, пора! Нас могут узнать. Ах, как я тебя обожаю! – Она отступила на шаг, еще и еще – и растаяла в белых сумерках. Впрочем, успела что-то вложить в руку гувернера.

Павел Строганов и Ромм вернулись к лодке и поплыли обратно, но долго еще Поль не отводил глаз от решетки Летнего сада, силясь увидеть силуэт матери. Всю дорогу он молчал, погруженный в свои мысли.

Сколько помнил себя, столько чувствовал в доме между отцом и матерью завесу некой скрытой тайны. Отец никогда не говорил о ней дурно, но Жильбер не раз намекал на ее безнравственное поведение. Он занимал странную позицию: то осуждал ее, то устраивал неожиданные свидания. И все же Поль обожал «эту мерзкую» женщину. Она была красавица, появлялась внезапно, и Поль не успевал ни осудить ее, ни рассердиться. В сущности, его главным воспитателем стал Ромм.

Внешне невзрачный, неуклюжий, маленького роста, с большой головой и длинным носом, Жильбер обладал обширными познаниями в самых разных областях, красноречием, а руки его могли из камней и металла творить чудеса. В Строгановском дворце было много комнат, библиотека, и всем этим гувернер пользовался со знанием дела.

Не нравились Полю лишь некоторые черты воспитателя. Он повторял: «Я хочу из тебя сделать человека. И я сделаю это, а до тех пор не выпущу из рук».

Из задумчивости юношу вывел толчок: лодка ткнулась в берег.

– Ничего не говорите батюшке, – шепнул Ромм.

Закатный час давно перетек в час восхода, золотистые всполохи померкли, вспыхнули первые рассветные лучи. Никем не замеченные, учитель и ученик вернулись во дворец.

…Александр Сергеевич Строганов (уже в который раз) подошел к окну, и на лице его явственно проступило нетерпение. Неужели не покажется коляска его бывшей супруги Екатерины Трубецкой? Неужели мать не проводит сына?..

Держа в руке камею из белого янтаря в серебряной оправе, любуясь точеными чертами своей Катеньки, он звякнул в колокольчик, велел лакею позвать Павла и отдал ему камею.

А спустя часа два граф вызвал в свою самую главную комнату – физический кабинет – Андрея Никифорова-Воронихина для важного разговора.

– Андрей, я хочу, чтобы ты поехал с моими юными родственниками: любимым сыном Полем, Павлом, его сестрицей и двоюродным братом Григорием. Тебе я доверяю – у тебя есть практическая смётка, у тебя большой рост и сила, а еще – спокойный, ровный нрав… Мне будет так спокойнее… Ты родился под знаком Весов и должен быть человек надежный.

– Хорошо, ваше сиятельство, я постараюсь быть полезным.

– Едет Жильбер, однако он француз, а ты – русский.

– Хорошо, ваше сиятельство, – кивнул Андрей.

– Что ты заладил: «ваше сиятельство» да «ваше сиятельство»? Я тебе не только граф, господин, меценат, я… – Но тут Строганов запнулся.

Самое время было задать вопрос, который терзал Андрея: уж не отец ли родной ему граф? Но на такую вольность решиться он, конечно, не мог, и лишь негромко заметил:

– Повидать Европу, поглядеть, что и как там строят, – это бы славно.

– Кто тебе запрещает? Конечно, учись, смотри и отмечай, что тебе пригодится. Вот Николай Львов, побывав в Италии, кумиром, учителем своим сделал Палладио, а ты… решишь по-своему.

– Хорошо бы поглядеть святые места, Палестину, где был Иисус Христос и где начиналось христианство.

Граф отвечал благосклонно:

– Кто дал тебе такую мысль?

– Отец Платон Левшин.

– Этот – может, – еще более благосклонно заметил граф. – Образованный человек и священник, не то что большинство наших батюшек… Найдешь возможность, договоришься со всей кавалькадой – поезжай… А что касается начал христианства, то, дорогой мой, в Палестине, на древней земле, в одной из древних цивилизаций родились все три религии: христианство, мусульманство, иудаизм… А постройки тамошние, думаю, достойны великого зодчего. – И граф поднялся с кресла из-за кабинетного стола, уставленного какими-то старинными предметами.

Андрей поклонился и вышел.

Граф не сказал более ничего, однако именно тут нащупал лощеную бумагу, которая означала, что Андрей Воронихин с сего дня – вольноотпущенный!

…Английские напольные часы ударили два раза – то был назначенный час отъезда. Граф молча поднялся, и следом за ним остальные стали спускаться вниз.

На улице была редкостная для Петербурга погода – сияло солнце, лучи его отражались в лужах, в стеклах дворца, в оконцах карет. Двор был забит телегами, каретами, колымагами, лошадьми, все шумело и суетилось.

Начались объятия, поцелуи. Восторженные улыбки молодых мешались с печалью в глазах родителей.

Кареты заполнены, телеги готовы, форейтор дает знак!.. И лошади тронулись.

Обоз тронулся. Но долго еще граф Александр Сергеевич стоял возле подъезда, напряженно всматриваясь куда-то…

Затем вернулся в дом, сел в комнате возле камина, в любимое кресло. Здесь ему хорошо думалось.

Был он сухопар, элегантен, в свете – любезен и добродушен. К тому же известный дипломат, меценат, ведающий Академией художеств. Имя его знают не только в России, но и в Европе, он и титул-то получил от австрийской императрицы Марии Терезии. Ум, знатность, доброта – все есть, что еще человеку надобно? Увы! Если бы кто заглянул в его душу, обнаружил бы темные закоулки, запыленные углы, черные комнаты… Не дал ему Бог главного – счастья.

Первая жена уверяла, что у него есть «метрессы», незаконные дети. Граф не снисходил до выяснений – что ж такого? Дети – в порядке вещей, главное – не бросать их, помогать, ежели есть у них таланты, учить. Самым способным оказался Андрей, по прозвищу Воронок. Граф привязался к нему, возлагал большие надежды.

Строганову было уже под сорок, когда он женился на красавице Екатерине Трубецкой – той всего двадцать… Вена, Варшава, Париж… Сын Павлуша был очарователен, художник Грёз написал с него чудный портрет, они привезли его в Россию. Ах, лучше бы не возвращаться!..

Александр Сергеевич встал, поворошил поленья в камине и велел подать одежду: сюртук цвета бордо, камзол зеленого сукна, шейный платок, не забыл и трость. Было время его прогулки. Вдоль Мойки, к Неве – таков каждодневный моцион.

Нева текла тяжело, темно, медленно… Не такова ли и его жизнь? Роковая страсть отняла у него красавицу Трубецкую… В Петербурге супруги оказались в центре светской жизни, каждый вечер – в Зимнем дворце. Екатерина II к нему благоволила – балы, рауты… И всюду блистала его жена. Тут-то и произошла ее встреча с Иваном Корсаковым, она не просто поддалась чувству к красавчику, бывшему фавориту императрицы, – она бросилась в его объятия. Жестоки и несправедливы изгибы судьбы! Граф когда-то встал на сторону Екатерины в ее борьбе с Петром III, а тут бывший фаворит увел любимую супругу. Если бы она бросила лишь его! Она бессовестно оставила сына, Павлуша лишился матери… Императрица, правда, узнав обо всем, повелела «влюбленным грешникам» удалиться из столицы, жить в Москве, в имении Братцево. Отец всю свою любовь перенес на сына. Взял ему гувернера, либерально мыслящего, энергичного Жильбера Ромма… А еще – стал знаменитым коллекционером, отдался искусству; произведения, собранные им или подсказанные, украшали его дворец, Академию художеств, Зимний.

Черные воды Невы поднимали со дна души тяжелые воспоминания. Екатерина Трубецкая – крест его и мука. Граф подарил ей мир, полный роскоши и поклонения, он и теперь пересылает ей немалые суммы, но… Надеялся сегодня ее увидеть – увы!

Неужели это рок, месть судьбы? Но за что?.. С тех пор решил он более никогда не жениться, а взамен любви к женщине в нем поселилась любовь к искусству. Ах, Катя, Катя!..

Что ждет в Европе его любимого мальчика Попо? Не приведи Бог, влюбится столь же печально, как его отец. Париж – столица авантюр, соблазнов женских и прочих вольностей. Но там, в Европе, – фундаменты образования… Когда овладевать ими, как не в юные годы?

Павел, кузен Григорий Строганов, кузина Лиза, Андрей, которому граф подписал вольную, уезжали за границу… Бумага лежала в аккуратном виде в камзоле графа – он решил вручить ее перед их отъездом.

Когда супруга покидала мужа, она, забыв о деликатности, объявила прямо: «Прости, Александр, я полюбила другого и ухожу от тебя». О, чего стоили ему та ночь, те дни! Неужто так судьба мстила ему? Но за что?..

Строганов и не знал, что находился на том самом месте, где всего несколько часов назад стояла его любимая Катенька.

…Шли последние десятилетия восемнадцатого столетия.

Конец всякого века – время чрезвычайных событий, завершение, и как жаль, что это чудное, прелестное, загадочное и забавное столетие уходило! Это было время, давшее простор людям инициативным, с размахом, таким, как Потемкин, Орлов, Демидов, Строгановы…

Великий Петр открыл окно в Европу, но в это окно с каждым десятилетием все дружнее проникали сами европейцы. И, обласканные Россией, «прилеплялись» к ней, с увлечением строили дворцы, мосты, прекрасные архитектурные ансамбли.

Весь тот век – театр! Что-то театральное было в повседневной жизни, в политике, в балах и войнах. А какая любовь к эффектам! Однажды Потемкин выстроил корабли на Неве, возле Зимнего дворца, и велел не поднимать шторы на его окнах до той минуты, пока не войдет императрица, – и Екатерине предстали корабли на рейде. Довольный произведенным эффектом, Потемкин заметил: «Петр Великий создал флот, преемники его всё растеряли, а ныне он снова жив!»

А еще XVIII век можно назвать и дамским! Со всем отсюда вытекающим. Кокетство, интриги при дворе, слухи, сплетни, мелкие колкости – и дорогие наряды, украшения… И – самостоятельность, покорение страстям. Вот и мать Павлуши попала в их плен.

Мало кто тогда имел часы, понимал о времени, люди жили не по минутам, а по времени суток и умели наслаждаться каждым мгновением! Души умиротворял естественный, природный ритм: гулянья на Масленицу, рождественские ожидания, пасхальные приготовления, а еще – пост и говение, хлебопашество, сев, уборка…

И не было ничего механического. Была настоящая, искрометная жизнь! Кстати, это качество не давало русским «успокоиться» и в последующие времена. Рациональный отдых им не по душе, им дороги буйство, действия практические или – мечтание и покой.

Вечное движение, красота, кипучесть жизни (как пива, как браги) – это XVIII век!..

Старый граф сидел в кресле, у камина. Рядом с ним – двоюродный брат, барон. Сутулый, непрерывно кашляющий, тяжело дыша, граф повторял слова, которыми тот напутствовал уезжавших: «Учитесь, набирайтесь ума… Европа и Азия вместе – сие есть наша Россия. Она – как диковинный зверь, динозавр: голова лежит чуть ли не возле Парижа, а тело и хвост – за Уралом, в Сибири»…

Побыв недолго с бароном, граф удалился в Физический кабинет. Взял свой ларец, открыл его и стал неспешно перебирать драгоценные сокровища. Не золото и бриллианты, а камни и статуэтки из Древней Греции, раковины из Месопотамии, фигурки из Древнего Египта… Фаянсовая тарелочка с женским профилем… Синяя кошка, поджавшая хвост… Головка Нефертити… Золотой скарабей.

Скарабей – священный жук Египта. Он откладывает яйца в навозный шарик и, перебирая лапками, тащит его в гору, хотя шарик в десятки раз тяжелее его. Жук-трудяга, старатель… Их делали из обожженной глины, с глазурью, из бирюзы, а этот сотворил кто-то из золота.

Граф провел пальцем по его гладкой спинке, ощутив среднюю, раздвоенную линию, – и не без сожаления положил обратно.

Строганов напоминал в тот час короля заморского острова…

В эту минуту дверь приоткрылась и показалась голова Григория Строганова, барона. Граф вскочил: «Сюда нельзя! Нельзя! Здесь заседание масонской ложи, а ты противник, тебе здесь не место». Темпераментный барон возмутился, пожал плечами и выскочил, как будто сзади услышал выстрел. Он был человек гордый и считал, что его место рядом с графом. А что же он сделал дальше? Григорий выскочил во двор, открыл конюшню, извлек двух самых сильных черных коней, кучеру велел запрячь их. Они вышли на дорогу, и барон что есть силы ударил хлыстом по мостовой и крикнул: «Сейчас же немедленно едем к себе на Урал, к матушке, к моим братьям и сестрам, нет места мне в доме его сиятельства!» Долго после этого никто не видел и никто не знал, где находится Григорий Строганов.

Кибитка – место для бесед

В кибитке сидел Иван Иванович Хемницер, то ли немец, то ли еврей. Но на самом деле он был баснописец, друг Львова и человек необычайной скромности, даже застенчивости. Он не меньше самого Львова был влюблен в Машеньку, но никак этого не показывал. Зато в баснях мог что-то выразить.

Строгановский обоз выезжал из Петербурга.

А тем временем Михаил с Хемницером уже покинули Москву, направляясь в южные края. Они сидели в карете и не отводили глаз от дороги, любуясь синевой холодного неба, всполохами закатов и разноцветьем зелени.

Лошади несли их туда, где несколько лет назад шло единоборство русских и турок. В 1774 году был подписан Кючук-Кайнарджийский мир, по которому Турция признавала частичную независимость Крыма, присоединение Молдавии и Валахии к России.

Осень выдалась безветренная, туманная, деревья стояли в глубокой задумчивости. Клены торжественно роняли светящиеся, ярко-желтые листья. Еще зеленели липы. Мелкие, с копейку, листья берез золотыми россыпями лежали на земле.

Помните Семилетнюю войну, «сыном» которой стал наш Михаил? Немцы долго не могли перенести того, что их великий Фридрих впустил в Берлин русских солдат, и считали себя побежденными. Более того: победители сумели расположить к себе немцев, и даже знаменитый философ Иммануил Кант покорен был отзывчивостью русских офицеров – они помогли ему издать его философские труды. Турецкий султан Мустафа III тоже, кажется, просчитался, начав войну с русскими.

Хемницер рассказывал спутнику о генерале-фельдмаршале Румянцеве, как хотел тот поднести к стопам императрицы знамя хана Гирея, но солдаты разорвали его на «памятные» куски. Как Румянцев удивлялся турецким обычаям: вместо того чтобы проникать в замысел неприятеля, турки гадали на счастливые и несчастные дни, которые определяли астрологи, и верили, что в определенные дни русские пушки стреляют в цель сами собой. От Державина Хемницер услышал и такой рассказ о Румянцеве: зайдя в шатер одного майора, застал его в халате и колпаке, но не стал отчитывать, а повел сперва к лагерю, беседуя о пустяках, а потом в свой шатер к генералам, одетым по всей форме, и угощал там чаем – это в халате-то! «Тихий старичок» Румянцев преподнес урок офицеру…

Путешественники ехали долго, чуть не месяц, беседуя об истории мест, мимо которых несли их кони, или молчали, любуясь красотой окружающих лесов и прозрачных далей.

Хемницер был растроган тем, что Мишель вызвался сопровождать его, и не мог побороть грусть от разлуки с петербургскими друзьями, с Машенькой. Вместе с тем, как человек образованный, к тому же моралист своего века, он считал непременнейшим долгом просвещать в пути молодого человека и говорил с ним по-французски.

Временами обращался к европейским странам – Голландии, Франции, Германии, и – как не прочитать любимые вирши Державина, Львова, свои собственные? И – о-о! – как громогласно тогда звучал его голос! – благо никто, кроме птиц пролетающих да ямщика, его не слышал:

Кто правду говорит – злодеев наживает

И, за порок браня, сам браненым бывает.

Кто, говорят, ему такое право дал,

Чтоб он сатирою своею нас марал?..

…Когда кто в плутнях обличится,

За кои самый кнут грозит,

С подьячим должно подружиться:

Он плутни в честность превратит.

Он по указам обвиняет

И по указам оправдает:

Что криво – назовет прямым,

Что прямо – назовет кривым.

Иван Иванович читал Лафонтена по-французски, Геллерта по-немецки, чтил Сумарокова, однако сам никому не подражал. Писал лишь о том, чего просила душа. В басне «Орел и пчела» похвалил пчелу, собирающую нектар, – как молча трудится она, не жаждет шума. От имени пчелы в стихах мог сказать о себе то, чего никогда не выразит вслух:

…ты думаешь, что я без дела все бываю?..

Ты в улей загляни: спор тотчас наш решится,

Узнаешь, кто из нас поболее трудится.

Да, скромный пиит был подобен трудолюбивой пчеле.

Хемницер, конечно, не был бы сам собой, если бы не увлекал спутника разговорами об искусстве, о живописи. Как не обратиться в долгой дороге к великим именам Леонардо, Рафаэля, как не выказать гордости за то, что познакомился в Париже с Грёзом, с его ученицей Элизабет Виже-Лебрен. Картине Грёза «Два семейства», можно сказать, даже посвятил стихотворение:

Семейством счастливым представлен муж с женой,

Плывущие с детьми на лодочке одной

Такой рекой,

Где камней и мелей премножество встречают,

Которы трудности сей жизни представляют.

Строки таили мечту старого холостяка о счастливой семье. Идеал умеренности, терпения, добродетели, идеал красоты – это необходимо художнику, и он убеждал Мишеля:

– Нужней всего, чтобы прежде, нежели писать о чем-нибудь начнешь, расположение должно быть сделано хорошее. Расположение в сочинении подобно первому начертанию живописной картины: если первое начертание лица дурно, то сколько бы живописец после хороших черт ни положил, лицо все будет не то… А еще полезно для обдумывания самого себя вести дневник, зарисовывать, записывать…

Длинная дорога, восходы и закаты, медленные беседы со спутниками – все это так расположило Михаила, вообще-то скрытного, немногословного, что он признался в романе с квартирной хозяйкой…

Несмотря на непрактичность и рассеянность, Хемницер проявил живую заинтересованность:

– Правда сие?.. Помню на портрете лицо ее – такая плутовка! Да и душенька ее пуста – ох, не доверяйся, Миша; небось удержать тебя хочет, привязать к себе. Больно уж она многоопытна.

Доверчивость мужчин и изворотливость женщин – новый повод для нравственных рассуждений поэта. Доверчивость – добродетель или глупость? Лучше никому не верить или, обманываясь, все же доверять?

– Друг мой, я расскажу тебе свою парижскую историю. Познакомился я с графиней Фоссель. Хороша собой, воспитанна, а главное – читала наизусть «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо. Наизусть! Где встретишь еще такую умную женщину?.. И была несчастна! Муж ее бросил, обманул, по ее словам, оставил большое состояние, а сам исчез – якобы его направили в Индию, но через неделю она увидела его проезжающим в экипаже по парижской улице с новой дамой… Боже мой, как она мне об этом говорила! Слезы так и лились из ее глаз, она заламывала руки, клялась, что я единственный ее спаситель, что полюбила меня за поклонение французским философам, Руссо, за мои стихи!.. Мы встречались в Люксембургском саду, я катал ее в экипаже, вместе отправились к Руссо, я дарил ей все, что у меня было… Ах, Мишель! Бездонно женское коварство! Все деньги из моего кошелька переместились в ее сумочку… Я продал даже серебряные пряжки со своих туфель… Она же оказалась истинной авантюристкой! Учти мой опыт, дорогой! Не такова ли Эмма?

И он не преминул прочесть стихотворение, в котором один «детина», по уши влюбившись в красавицу, подружился с бесом, умоляя «подарить» ему ту красавицу. Бес внял его мольбе, однако через короткое время семейная жизнь стала столь несносной, что «детина» запросил беса избавить его от жены.

…Дорога между тем обрела приметы южных мест: на смену соснам и елям пришли яблони, вишни с чуть облетевшей листвой, запахло дымками, показались и местные жители – татары, цыгане, евреи, армяне. Последний постоялый двор, где они ночевали, напоминал Вавилон; комнату слабо освещала одна-единственная коптилка. Зато впереди был Херсонес!

Утром Хемницеру нездоровилось, и Михаил, рано проснувшись, один отправился взглянуть на окрестности. Утро было чистое, светлое – южная степь неохватно расстилалась вокруг. Очарованный высотой знойного неба, стройными кипарисами (он видел их впервые), Михаил не шел, а подпрыгивал, отдаваясь первобытной радости. Хотелось кричать, несуразно, дико, он подбирал камешки и бросал их вверх. В этих взгорках, в этом жарком утре чудилось что-то очень знакомое…

С кем не бывало такого странного «узнавания»? Попадаете в незнакомое место, и пронзает острое чувство: вы уже были тут, знаете его, но где и когда – не вспомнить.

Вдруг среди чистого поля, в чистом небе откуда-то взялась огромная стая птиц. Тучей закружились они над его головой, затем замерли, черный птичий шар повис в воздухе. А через минуту-две так же внезапно, как и возник, рассыпался. И снова – голубизна и бездонность неба. Но на дороге появился человек в странной одежде – в белом балахоне и черной шапочке; он приблизился, поднял руку. Покоряясь его воле, Мишель протянул свою. Встречный заговорил негромким голосом:

– Остерегайся, человек! Участь твоя может быть печальна. У тебя нет ни отца, ни матери, а родина твоя далеко отсюда. Я вижу твое прошлое и будущее – ты будешь всегда одинок. Более всего жаждешь ты дома, но у тебя его нет и не будет. Человека, с которым ты расстался, ждет беда… Далеко идет твой путь, многое откроется тебе, но самое трудное – открыть себя. Будешь ты люб женщинам, а они – как деревья в лесу. Дерево же руби по себе. А ум держи в напряжении.

Михаил стоял как неживой, мысли замерли, сердце словно остановилось. Наконец, придя в себя, надумал что-то спросить; оглянулся – но ни на дороге, ни близ ее человека уже не было. Только ровная степь, окутанная легким туманом…

Путь-дорога через леса и степи

В те времена одна дорога в Европу вела северными землями, через Ригу, Данциг, Штоле, а другая – по крайним, украинским землям, через Австро-Венгерскую империю. По ней-то и ехали Строгановы. Обоз растянулся чуть ли не на версту: кареты, колымаги, верховые, стражники.

Хоть и тряская дорога, но Андрей наконец изучил лощеную бумагу, врученную графом, и понял: с ней для него заграница безопасна. В пути он старался повторять то немецкие фразы, то учил итальянские слова. А еще жадными глазами всматривался в окрестности. На южных полях уже что-то сеяли, у земли копошились мужики и бабы. При виде барского обоза они снимали шапки, кланялись. Павлуша махал рукой, выглядывал из кареты, глубоко вдыхая весенний воздух. Хорошо! Свежий ветер, пахучая земля, первая зелень, а впереди – Киев, Вена!

Кузина Лиза сидела в карете, обитой кожей, и… вязала, да, она постоянно что-то вязала – благо в русских каретах имелись небольшие фонари, заправленные маслом.

Позади карета того, кто старше кузенов и кузин, – Андрея. Ему двадцать пять лет, и кое-кто даже называет его Андреем Никифоровичем. Нос и губы у него – точь-в-точь как у графа, зато взгляд – острый, въедливый, а волосы – как у цыгана. С детства его было не оттащить от карандашей, и в дороге он не расставался с рисовальными принадлежностями. Однако никто бы не догадался, что за профиль чаще всего выводит его карандаш. Уж не Василисы ли?..

Обоз приближался к Киеву.

В дальнем пути нужны остановки, и предусмотрительный Строганов снабдил путников несколькими рекомендательными письмами к тамошним помещикам, старым знакомцам. Под Киевом было имение Давыдова, туда-то и направились молодые Строгановы.

Зимой Давыдовы живали в Северной столице, а весной, посуху, отправлялись в усадьбу. Путники миновали каменные ворота, липовую аллею – и перед ними предстал дом в два этажа, из толстых бревен, верх деревянный, низ каменный. Поселились они в нижнем этаже. Там было прохладно. На диванах, покрытых кожей, тоже не согреться. Двойных рам нет, а занавески легкие, кисейные, так что от окон сильно дуло. Сообразительный Андрей сразу взялся за дело: заклеил окна промасленной бумагой, снаружи прибил дощечки.

– Весна ныне холодная. У нас это самое неважнецкое время, – оправдывалась осанистого вида хозяйка. На руках ее была маленькая девочка с большими шустрыми глазами, которые она не отводила от гостей.

– Как зовут шалунью? – спросил Григорий. – Аглая? Ишь какая! Вырастет – станет отменной красавицей.

Несколько дней они жили в Каменке. Уже зацветали яблони, вишни, жужжали пчелы. Молодые бегали взапуски по усадьбе, качались на качелях, музицировали. Подолгу выслушивали главу дома Александра Львовича – как не порадеть столичному гостеванию?

Потчевали неуемно! С утра до вечера стол заполнялся всяческой снедью. Украинский борщ, галушки, пирожки и булочки, томленая утка с клюквой, жаренья, соленья – грибы, капуста, яблочки… И что это были за яблочки! Современному человеку, покупающему «пластмассовые» фрукты без единой червоточинки, трудно представить те яблоки.

Впрочем, если кого-то интересует малороссийское застолье тех времен, то – откройте Николая Васильевича Гоголя, рожденного под Полтавой, а мы прислушаемся, о чем балакают столичные гости с разговорчивым хозяином…

– Кто ко мне постучится, – говорил он, – от всякого мне радость. Принять путника, соседа, случайного человека, принять радушно – мой долг. Приехал в этакую даль – значит, оказал честь… А с графом Александром Сергеевичем игрывали, бывало, мы и в картишки, и в биллиард… Как-то в Зимнем целую ночь играли…

Братья переглядывались: барин был забавен, словоохотлив, даже болтлив.

– А ежели какой гость посмеется над моим радушием, – хозяин словно догадывался об их мыслях, – так ему одно имя – свинья. У меня, правда, таких гостей никогда не бывало… Ох, какие же проказники были братья Орловы! И не передать! Раз был я в карауле возле Зимнего дворца… И что вы думаете? Вижу всех троих Орловых, и все… пьянехоньки! Без чувств. Один даже разлегся возле пруда, вот-вот свалится в воду. Велел я его поправить… А утром государыня спрашивает: «Каково попировали Орловы у Апраксина?» Я возьми да и скажи: уж так попировали, что чуть в воду не кувыркнулись… Потом отцу про то рассказал. Он рассердился: «Экой ты болтун, разве можно про такое государыне сказывать?» В котором то году было – определительно сказать не могу, только с той поры язык свой держу за зубами… Думаю, что было сие еще до Пугача.

– А расскажите про Емельку Пугачева, – попросил Павлуша.

– Ой, не к ночи будь помянут супостат! Тьфу ему! – вскинулась супруга. А хозяин без спешки вынул табакерку, сунул в нос табачку, несколько раз чихнул и принялся вспоминать казнь Пугачева.

– Привезли его в Москву. Мороз стоял страшенный! Посадили на Монетном дворе. Вся Москва в страхе жила. Опосля Крещения должны были казнь совершить, так не поверите, в лютый мороз народу собралось – ужас сколько! И отчего народ имеет к страшным зрелищам такое любопытство?

– Я бы обязательно посмотрел! – вклинился Григорий и пустился в рассуждения о необходимости казней.

– А я бы не стал, – заметил Воронихин.

Григорий говорил четко, правильно, «каши во рту не держал» и сидел за столом так, словно аршин проглотил: так его вышколили с детства. Лицо у него было открытое, взгляд прямой, смелый, но главное – всякому слову находил нужное применение. Павлуша – тот не столь разговорчив, чуть что – смущался, зато у него были славные эпистолярии. С дороги послал отцу уже три преподробнейших письма.

В один из дней в давыдовском имении появилась незнакомая дама лет сорока.

– Моя сестрица, – представил ее хозяин, – родственница капитана Лазарева, того самого, что совершил кругосветное путешествие. Она побывала, подумать только, у знаменитого Ниагарского водопада. Нина Ильинична, расскажете?

– Нет-нет, не теперь, – подняла она тонкую ручку с изящными пальчиками и обезоруживающе улыбнулась, – расскажу непременно, но не теперь.

Глаза у нее были редкого, почти сиреневого цвета, Григорий залюбовался.

Миновала неделя, но рассказ так и не случился, обстановка, по мнению Нины Ильиничны, была неподходящая – а путешественники стали собираться в дорогу: пора! При прощании многочисленные обитатели усадебного дома высыпали на крыльцо, к деревянным колоннам. Маленькая Аглая ревела, и ее ничто не могло успокоить; только когда Григорий взял ее на руки и подбросил в воздух, замерла и смолкла, уставившись в него глазами-пуговицами.

– Сторожко едьте, – напутствовал хозяин. – Бывает, что в лесах пошаливают грабители. На границе у вас верховых, стражников отправят назад, одни только слуги останутся.

– Семен! – крикнул Григорий своему слуге. – Слыхал? Будь готов.

Семен был сильный, ростом – как каланча, волосы подстрижены под горшок. Барчук говорил ему, что следует обстричь такие волосья, но Семен упорствовал и молчал. Тому была причина: на лбу у него были две шишки, два выроста, и он их скрывал. Григорий, заметив это, расхохотался: «Что это у тебя, Сенька? Мозги не вмещаются в черепе? Экие две великие шишки!»

– Тебе лишь бы над кем посмеяться, – заметил Павел, садясь в карету, приветливо улыбаясь и помахивая рукой хозяевам.

Разгорался ясный, можно сказать, почти летний день.

– Уф! Жарко! – Павел снял камзол, развязал шейный платок и достал французскую книгу.

– Ах так, тебе книжица дороже брата? – толкнул его в бок Григорий. – Не хочешь поболтать о забавных хозяевах?

– Почему забавных? Милые барин и сударыня, а маленькая Аглая – прелесть!

– Тут нет никаких сомнений: малютка – чудо! Но остальные…

Григорий пошарил в бауле и достал флейту.

И вот уже под нежную мелодию обоз въезжает в зеленую дубраву. Стучат копыта по твердой земле – цок, цок, цок… Могучие дубы отбрасывают густые тени. Один лист попал в открытое оконце кареты и оказался на ладони Поля:

– Какой красивый! Смотри, на что он похож?

– На брошку… – процедил брат.

– А по-моему… по-моему, это напоминает маленькую скрипку.

Гриша отложил флейту, взглянул:

– И в самом деле! Маленькая скрипка… или альт.

Лошади шли ходко, дорога смягчала стук колес. Глубже в лес она стала хуже: недавно прошел дождь. Колеса проваливались, лошади спотыкались.

Ох, дороги! Что же говорить о тех далеких временах, когда не знали асфальта и после приличного дождя колеи превращались в глубокие рытвины, ямы? Что и делать в долгой русской дороге, как не предаваться отстраненным мечтаниям?..

Уже смеркалось. Вдруг – трак! – сломалось колесо. Стали чинить. Донеслись какие-то звуки, похожие на нестройное пение, можно было разобрать слова:

Уж как рыбу мы ловили

По сухим по берегам,

По сухим по берегам —

По амбарам, по клетям.

А у дядюшки Петра

Мы поймали осетра…

В звуках песни почудилось что-то угрожающее. «Осетр», «рыбу ловить» – что это значит? Убить осетра? Григорий и Андрей не были трусливы, сколько потасовок с мальчишками выигрывали! Но тут – от незнакомых ли мест или из-за предупредительных слов Давыдова – внутри похолодело.

И прямо перед ними, в окне показалась мутная, расплывчатая физиономия. Григорий мигом выхватил пистолет, а Андрей сунул два пальца в рот и засвистел так, как только умел. И в этот свист вложил, быть может, он и волю: он более не раб!

Лошади понесли – и графский обоз миновал логово разбойников без дурных последствий…

Скоро – Вена

И снова – трак-трак-трак. Длинный строгановский обоз мчится на запад. Трак-трак-трак – крутятся колеса по ровной европейской земле.

Андрэ не расстается с альбомом, мечтает узреть прекрасную итальянскую архитектуру. За Павлушу он будет отвечать особо, но более потом, во Франции, а пока они приближаются к северной части Австро-Венгрии. В голове его – череда мыслей. То Мишель с какими-то предостережениями по поводу форейтора – которого? Едет ли он с ними или остался в столице… То грезит о Жилярди, о Риме…

Григорий Строганов мыслями в Швейцарии, где будет учиться физике, математике, химии (без нее нельзя в соляном производстве).

Сестра его Лиза что-то вяжет…

А Поль Строганов мечтает о великих французских философах, о любимом Руссо, представляя, как будет слушать лекции образованных умов Франции.

Но – увы! – часто, слишком часто предполагает человек одно, а жизнь поворачивает в иное направление. Еще не доехали до Швейцарии, как пылкий красавчик Павлуша на почтовой станции узнал, что начинается война России с Турцией. Мог ли он спокойно продолжать странствие, ежели родина перед битвой? Возгоревшись, он тут же написал письмо отцу. В самых сдержанных тонах описал свое желание, вернее, просьбу отпустить его на войну:

«Прошу дать мне дозволение…

Война в моем Отечестве, а я не еду служить в моем месте? Мне стыдно мундир носить… Когда мы были на Украине, у графа Петра Александровича Румянцева, то он обещал меня взять адъютантом… Вы не можете вообразить, какую радость вы мне учините, позволивши ехать».

Жильбер, конечно, прочитал письмо и, потрясая большой взлохмаченной головой, не менее часа ругал юношу за легкомыслие: «Мы едем учиться свободе, демократии, а вы, Поль, как вы можете? У нас есть один путь. Вы будете в числе нескольких русских господ, которые повернут вашу несчастную Россию на путь прогресса!» В минувшем году Жильбер с Полем совершили путешествие на Урал, и Ромм пришел в ужас от общественных порядков России.

Воронихин не слушал красноречивого Жильбера, не придавал значения тому, что тот говорил, а зря…

Остановились в трактире около Вены. Беседовали у камина, перебирая события.

Не успели обосноваться, как Лизу обокрали. Ночью в окна по стеблям хмеля залезли жулики и украли драгоценности. Месье Ромм горячился:

– И как вы думаете, кем оказался тот мошенник? Представьте – помощником суконщика, представителем третьего сословия! Он оправдывался: мол, читал философов, а они писали, что люди должны быть равны и, значит… надо грабить богатых! Каков?

– Мошенником может быть любой, – рассуждал Григорий, – из третьего сословия, из бедняков и даже шляхтич. Только знатные особы не имеют на это права.

– Философы тоже не могут стать мошенниками, – негромко проговорил Павел. – Они создают учение о равенстве – ведь каждый человек рождается свободным и имеет право на равенство.

– На равенство? – усмехнулся Григорий. – Милый Поль! А отчего, скажи, один человек готов с утра до вечера слушать музыку, сочинять, а другой только пьет пиво?! Какое тут равенство?

– Но разве виноват человек, которому с детства не давали слушать музыку? Который не слыхал о твоей виолончели или флейте?

– Конечно, они не виноваты, и по-то-му, дорогой братец, надлежит нашему сословию – да, да, непременно – постепенно учить, распространять культуру среди простолюдинов. Это забота элиты!

– Но откуда взялась эта элита? Разве мы с тобой сделали что-нибудь, чтобы попасть в нее? Только наши предки!

– Да! И нам следует благодарить отцов, быть добродетельными и по мере сил распространять образование, культуру… Вспомни, что сказано в «Письмовнике»: «Добродетельный человек есть в рассуждении своего Отечества, подобно как луна в рассуждении ночи, – она, выходя из тьмы, дает сияние, коего б не было без ее заслуг». Слышишь? Мы – свет луны, дающий ночи простор!

Андрей молчал – хотя у него было более всего поводов для мыслей о свободе…

В гостинице, где они остановились, чувствовалась близость музыкальной Вены. Григория переполняло чувство правоты, он порывисто вскочил и схватил лежавшую в углу виолончель. Резко повернулся, хотел что-то сказать – и вдруг запнулся, не сдержав чувств, поскользнулся на паркете, виолончель выскочила из его рук и упала. Струны жалобно звякнули, Григорий, схватившись за голову, с ужасом увидел лопнувшие струны.

…На следующий день русский посол в Вене со своим семейством и его гости были приглашены в королевский дворец Хофбург. Ждали Моцарта! Братья с особым тщанием одевались: шейный платок, черный сюртук, изящная трость, модные туфли с серебряными пряжками. Андрэ не узнать: оказалось, что он может быть щеголеват и причесан у куафера.

Зала блистала позолотой, горели тысячи свечей. На маленьких диванах и креслицах расположились высокопоставленные господа, нарядные дамы. Братья Строгановы примолкли, оглядывая прекрасные, в блеклых тонах гобелены, дам с невиданными прическами – на головах у них высились сооружения, напоминавшие то корабль, то фантастическую птицу.

Здесь была и знаменитая Наталья Петровна, княгиня Голицына (будущий прототип пушкинской «пиковой дамы»), и ее дочь Софи. Суровая, властная, усатая старуха – и Сонечка, похожая на лепесток, упавший с засыхающего дерева. Наталья Петровна сидела прямо, в первых креслах, с открытой грудью, увешанной бриллиантами.

Павлуше понравилась Софи, но он старался не оборачиваться в ее сторону, хотя это ему давалось с трудом. Григорий не отводил глаз от дверей. Когда высокая дверь распахнулась – вбежал Моцарт! Буквально влетел. Ладный, невысокий, стремительный, он одним движением отбросил края камзола, откинул голову в белом парике, потом склонился к клавесину и медленно положил руки на клавиши.

Павел незаметно обернулся – и встретил взгляд Софи. Она была в маленьком белом парике, с жемчугом на шее, в серебристом платье с детским декольте. Глаза ее потупились.

Андрей не видел никого, кроме Моцарта, его рук, с первой же ноты он был захвачен музыкой. Это была ре-минорная «Соната-фантазия». Осторожно, крадучись, левая рука Моцарта поднималась ко второй, третьей октаве, звук все более набирал силу. Потом – тише, еще тише, пальцы остановились в задумчивости. Долгая пауза заставила замереть в непонятном предвкушении: что дальше? И вдруг – искрометное арпеджио, а следом такое душераздирающее анданте…

Робкое признание в звуках и снова аккорд – неожиданность! И опять медленно, сжимая сердце, потекла внешне незатейливая, но такая трогательная мелодия. И снова забрезжили звуки, напоминающие восход ленивого солнца. И опять – престо, истинно моцартовское престо! Постепенно звуки затихли, замедлились, как бы возвращаясь к истокам, к прошлому…

Зала зааплодировала, дамы встали, посылая Моцарту воздушные поцелуи, стуча веерами по спинкам кресел. Кричали: «Форо!»

Моцарт был еще весь во власти своей музыки, в глазах его блестела влага, однако губы уже растянулись в лучезарной улыбке; он кланялся, раскинув руки, словно обнимая всю залу, весь мир. Уже хотел удалиться, но тут его остановила княгиня Голицына и что-то сказала, показав на парик. Софи порозовела, ей было неловко за мать – разве смела она сделать замечание?

Княгиня Голицына была истинной представительницей дамского века. Тех далеких времен, когда дочерей выдавали замуж по сословному принципу, когда богатое состояние с чувством долга заменяло любовь, когда не разводились с мужьями, а разъезжались по разным домам, городам. Высокомерные аристократки говаривали: «Мы не разводимся с мужьями, мы их хороним». Наталья Петровна Голицына не любила своего князя – и все же сохранила видимость благополучия семьи, а воспитание всех четверых детей взяла в свои руки и сделала из них именно то, что задумала. Младшей была эта умненькая скромница Софи.

Власть Голицыной распространялась не только на семью, но и на всех, кто попадал в ее окружение. Даже здесь, в Вене, эта басовитая дама повелевала в русском посольстве. Сопровождаемая покорной дочерью и сыном, княгиня величественно покинула Хофбург. Сонечка молча шла рядом, очарованная музыкой, ночной Веной, ароматами цветущих деревьев и смутной мыслью о Поле Строганове.

Григорий, в ушах которого еще звучал Моцарт, появился во вчерашней гостинице – и что он увидел?! В углу, на полу, так же, как вчера, валялась его виолончель! Охваченный гневом, он закричал на Семена:

– Балда, ничтожество! О чем думают слуги в этом доме? Или у тебя шишки на лбу – признак не ума и смекалки, а только тупости?! Вон с глаз моих!

Гадание на камнях

Когда-то посреди воинственных племен и народов в непрерывных битвах Севера – Юга, Запада – Востока возникла эта маленькая республика и чудом сумела сохранить независимость. Многие покушались на нее, но горы останавливали варваров. Или останавливало то, что располагалась страна в центре креста, если провести накрест две прямые линии, – и потому здесь расцветали науки, учебные заведения, сюда отправлялись самые упорные молодые люди, в том числе русские. Григорий мечтал слушать лекции профессоров, ученых, посещать университет – все это пригодится в обширных родовых промыслах соли.

Швейцария хороша тем, что от нее пять шагов до Франции, шесть шагов до Германии и один перевал до Италии. На границе Швейцарии с Германией строгановский обоз оказался уже в сумерках, решено было заночевать в каком-нибудь доме. Приглянулся ладный, крепкий, но мрачноватый дом, и Поль пошутил:

– Сейчас нам откроет дверь симпатичная медхен, держу пари – ее зовут Марта!

Слуга Поля швейцарец Клеман сиплым голосом пробормотал:

– Девкины сны да бабьи сказки, неминучего не избежать. – Что он имел в виду, никто не понял, а он знал: тут живет гадалка.

– Я хочу узнать про неминучее, – оживился Павел.

– Да и мне бы нужно, – сказал Григорий. – Отец-то хворал, когда мы уезжали…

– И вы, граф, все еще признаете суеверия? – возмутился Ромм.

Как ни странно, хозяйку действительно звали Мартой, но была она молода и проворна. Комнату с двух концов стола освещали две свечи, по стенам прыгали тени, не давая рассмотреть обстановку. Полю и Григорию подали по кружке пива, хлеб и ломтики колбасы. Слуга сел в стороне, проговорив:

– Она гадает на камнях. Не эта, а старуха.

– Guten Abend… – раздалось откуда-то.

В углу что-то зашелестело, и из-за печки вышло-выползло некое существо. Это была старуха. Со стоном и кряком она разогнула спину и остановилась возле стола, опираясь на палку. Настоящая ведьма! Братья переглянулись, а молодая хозяйка пояснила:

– Das ist meine Tante… Марта Крюднер.

«Тетя? И тоже Марта? Да это же колдунья!» – подумал Павел и решился спросить:

– Она, случайно, не гадает? Мне бы погадать!

– На чем хочешь, чтобы гадала? – спросила молодая. – Карты, камни, ладонь, кофе?..

Жорж придвинул к старухе стул. Сколько же ей лет?

– Мне – на камнях!

Старуха склонилась и что-то извлекла из-под стола. Прошамкала:

– Вас воллен? Фрау? Киндер? Карьер?

– Все! – отозвался Жорж.

– Все! – Григорий отличался нетерпеливым нравом, и темперамент в нем бурлил.

Старуха извлекла откуда-то сундучок, давно потерявший цвет и форму. Приоткрыла крышку, пошарила и, сомкнув ладони, потрясла ими. Внутри загремело. Она вывалила на стол горсть камней. Это были темно-желтые, с орех, неправильной формы камни, подобные старым янтарям.

Павел робел, краснел, он плохо знал немецкий язык и шепнул брату:

– Я тоже хочу! Чтобы она погадала… И еще пусть расскажет о немецких колдуньях. Ромм говорил, что германские земли славятся мистическими силами.

Григорий подмигнул молодой Марте, перевел. Та рассмеялась и что-то быстро проговорила старухе. Видимо, просила ее позабавить господ, рассказать о старинных гаданиях на камнях. Та взяла кружку, выпила залпом пиво, а потом такую же кружку кофе. Закурила трубку. Уселась на стул, превратившись в груду лохмотьев с копной седых волос. Говорила она заикаясь и спотыкаясь. Понять ее можно было с трудом, но Григорий все же разобрал несвязный рассказ.

А Воронихину вспомнилась сибирская шаманка, но вступать в разговор, урезонивать братьев он не решился. Не нравилось тут ему, было не по себе.

– …Древние люди, храмовники, рыцари были властелинами «солнечных камней», привозили их с Северного моря. Это были особенные, тайные люди, их еще называли тамплиерами. Шла война, их гоняли, преследовали, и в конце концов они удалились в место, которое называлось Лангедок. Но камни и гадания с ними не ушли, этим занимались затем мудрые женщины, гадалки, ясновидящие, те, кому открываются человеческие сердце, мозг, печень. Таких женщин считали ведьмами и сжигали на кострах. Было много пожарищ, но колдуньи не уходили просто так, они передавали свои знания невинным девушкам. Девушки скрывались в лесах, прятались и называли себя «пастушками». Они хранили древние амулеты, солнечные камни, заклинания, черные свечи и даже ручки умерших младенцев.

– Отчего гаданием занимались только женщины? – осторожно перебил рассказчицу Григорий.

– Оттого что женщина имеет страсть к познанию, наделена тонкими чувствами. Ева первой вкусила плод от древа познания добра и зла!

Павел дергал брата за рукав.

– Тебе она сказала: «Много лет проживешь, много грехов», какой-то черный козел, курица… А мне? Попроси!

Старуха пристально взглянула ему в глаза и бросила камни.

– Пожалуйста! – по-французски повторял Поль.

Она замахала руками и запричитала:

– Молодой! Совсем молодой… сам – или сын? – ушел, ушел, ушел! Лореляйн плачет. Ведьма ждет!

И тут же осела, взглянула совершенно пустыми глазами и хлопнула по столу:

– Устала, не могу… – и заковыляла к печке.

Павел стоял в растерянности: что она такое наговорила? Кто уйдет молодым? Кто такая Лореляйн? И Жорж, и Андрэ зашептали:

– Чему ты веришь? Мелет сама не знает что… Какой черный козел, какая курица? При чем тут еще и это?.. Забыл, что Руссо считает суеверия одним из бичей человечества? А Вольтер сравнивал суеверных людей с теми, кто трусит на войне?

Молодая хозяйка готовила постели.

Дело шло к полуночи. Марта постелила Павлу на верхнем этаже. Для Жоржа принесла овчину и разложила на полу, рядом прилег его слуга Семен. А Андрей отправился на сеновал и уснул сном праведника.

Погасли свечи, в доме стихло, все погрузилось во мрак, за печкой кряхтела, стонала, скрипела старая Марта.

Павел вспомнил, что его дядя барон Строганов, отец Жоржа, говорил: «Касаясь будущего неразумными силами, мы крадем что-то у Бога». А думал он о Лореляйн, то есть Софи, о ее матери Голицыной – хм, ведьма? Что бы это значило?

Григорий не думал о колдунье, не думал об отце, однако долго не мог заснуть. Вместо объятий Морфея он бы хотел оказаться в объятиях Венеры, но… Лежал, ворочался, а тут еще стали чесаться ноги. Не было покоя – в чем дело? Наконец догадался: на него набросились ночные хищники – клопы! Он уже забыл об их существовании, а тут… пытка продолжалась всю ночь. Семен, как назло, храпел. И – только стало за окнами сереть, светать, Григорий нашарил в темноте сапоги, камзол, подполз к двери и вылез из проклятого логова.

На улице был вязкий, сырой туман. Холодный, промозглый воздух охватил его со всех сторон, и это было ничуть не лучше, чем ночные твари…

В туманной паутине обрисовывались ближние деревья, угол дома, дорожка среди кустов. Можно побегать, согреться – и Жорж затрусил. Добежал до края дома, уже хотел повернуть за угол – как вдруг, словно из-под земли, перед ним возник… черный козел! Чудовищные рога были нацелены прямо на него, дорожка узкая – столкновение неминуемо. Что делать? И наш храбрец, «Соловей-разбойник», трусливо повернул назад и побежал в обратную сторону.

У следующего угла остановился, прижался к шершавой стене, но… но тут из-за угла опять вынырнула рогатая морда! Нечистая сила! Сатана, черт, откуда он взялся?.. И, уже не заботясь о достоинстве и титуле, Жорж припустил вниз по дорожке, отшвырнул в сторону калитку и чуть не кубарем скатился к реке.

…Утро разгоралось, солнце вырывалось из тумана, черный козел остался позади, а внизу – холодная река! Григорий сбросил с себя всё и красный, искусанный клопами, с шумом бросился в воду, проклиная и эту ночь, и это дурацкое гадание с глупыми предсказаниями. Что за чушь молола старая ведьма?

Одевшись, он огляделся вокруг… Что это? Из-под ног со страшным криком выскочила черная курица! Григорий подхватил фалды камзола, побежал, не заметив, что на крыльцо вышел Семен и хохотал, стараясь сдерживаться и не сипеть.

И тут из-за угла снова появился черный козел, он шел торжественным, медленным шагом. Семен затрусил вслед за барином.

Сказки – не сказки, правда – не правда, но мысль о гадании не покидала ни Поля, ни Григория. Неужели что-нибудь с отцом? Чертовщина! А Павел, отвергавший суеверия, уже ждал чего-то худого от Парижа. Не ведьму ли там встретит?.. Тьфу! – рассердился Жорж и перенесся мыслью к мечтаемой Швейцарии.

У каждого своя цель

Строгановский обоз передвигался по европейским дорогам. Каждый думал о своем. Андрей гадал, где и как состоится встреча с Мишелем, но… Увы! Тот все еще пребывал на российской территории. Мы последуем за ним, и не на короткое время, ибо попал Михаил в такой переплет, что не дай Бог никому. Или судьба решила его закалить? Помять, побросать, побить, как глину, чтобы вышло что-нибудь дельное?

Хемницер и Михаил прибыли в Херсонес и пребывали в гостях у хлебосольного, словоохотливого хозяина, каким может быть только русский человек в недавно отвоеванном крае, среди неведомого местного населения.

Звали его Иван Абрамович Ганнибал – как может догадаться читатель, родственник нашему лучезарному Пушкину, брат его деда – Осипа Ганнибала, героя Наварина, который доживал тогда в своем имении. В отличие от брата, Иван Абрамович обладал спокойным, устойчивым нравом и потому был недавно назначен предводителем города Херсонеса. Зато какое строительство развернул! За четыре года город буквально восстал из небытия, и множество каменных домов белело среди зеленых садов.

Дача его располагалась в пятнадцати верстах от города, и хозяин радушно принимал в ней петербургских посланцев. Гости сидели на веранде, увитой виноградом, в креслах местного изготовления и слушали хозяина, который быстрыми шагами пересекал веранду и рассказывал, рассказывал. Конечно, об Оттоманской Порте, то бишь Турции, о Константинополе, который русские называли Царьградом. Порывисты были его шаги, сверкали глаза, речь звучала живо и увлекательно…

– Советую посетить окрестности, осмотреть крепость, подышать воздухом Древней Греции… Когда будете уезжать, передам вам корзину фруктов для нашего посла Якова Ивановича Булгакова, живущего в Константинополе. Не могу не рассказать вам о сем граде… Но в начале XIV века пришли турки-сельджуки и разрушили Константинополь. Писали, что от криков и плача женщин, детей, от грохота пушек и пищалей люди затыкали уши, казалось, гром с небес спустился на землю, все задыхались от дыма. Ворота Софийского собора турки разрубили топорами, людей связали веревками… И опять же! – Он возвел руку вверх. – Мудрецы говорили: «Что взято насильно, без небесного изволения, то будет непременно обращено в пепел»… Туда съехались многие люди из разных стран, те, кто были покорены при крестоносцах, – испанцы, португальцы, евреи, армяне, греки. К тому времени евреи в Испании достигли такого могущества, что в их руках оказались все финансы, – в результате начались еврейские погромы. В Каталонии, в городе Жироне, им пришлось селиться в тесных, защищенных от горожан старых кварталах. Многие торговцы бежали из испанских городов, где инквизиция боролась с иноверцами, и оказались в Османской империи…

Ганнибал говорил долго и наконец перестал мерить шагами веранду, и все перешли в комнату, вальяжно устроившись в креслах. Как не рассказать было еще про русского посланника Репнина, про то, как принимали его после подписания Кючук-Кайнарджийского мира!

– Судно пристало в бухте Золотой Рог, здесь прибывших пересадили на лодки, которые причалили к ханскому дворцу. Русских встречало множество людей, турецкие янычары палили из ружей, сверкали саблями. Угощали со всеми восточными церемониями и роскошеством. На Репнина накинули соболью шубу, на его маршалов – горностаевые. Потом под руки повели в тронный зал, где Репнин вручил хозяевам свои подарки и стал читать послание императрицы Екатерины. Визирь в ответ рассыпался в комплиментах и выражался примерно так: «Его Императорское Величество, прибежище света, повелело мне… возвестить вам, чтоб мирный трактат, заключенный между его империей и империей России, был навсегда сохраняем и исполняем…»

Иван Абрамович, тяжело вздохнув, заметил:

– Только, чую я, не кончена война с Турцией, не угомонятся они… Так что вам, господин Хемницер, предстоит служба без радости.

Слова эти повергли Хемницера в уныние, ведь и без того на сердце у него было тягостно.

– У ихнего брата, – добавил Ганнибал, – принято не убивать, а резать… Что я слыхал? Будто взялись резать одного человека, а нож тупой. Тот просит: «Наточите, Христа ради!» Нет, так и искромсали…

Видя, что гость сильно опечалился, хозяин налил в бокалы вина и заставил всех выпить до дна.

– А завтра, в последний день, советую вам посетить развалины старых крепостей. Готов сопровождать.

– Весьма благодарны, Иван Абрамович. Однако мы одни совершим эту прогулку. – Хемницер не любил отягощать просьбами кого бы то ни было.

Назавтра они с Михаилом отправились на лошадях в сторону крепости. Предстала длинная, извивающаяся стена высотой до семи аршин, сложенная из нетесаного камня, смешанного с ракушками, крупным песком и камешками. В отдельных местах виднелись углубления, похожие на комнаты… Кто жил тут? Кого овевали эти ветры? Чувствовалось дыхание Древней Греции, легендарных античных времен: годы и столетия выветрили богатое прошлое, замолкла жизнь. Хемницер в задумчивости проговорил:

– Здесь жили повелители Тавриды, почитатели науки, искусства, торговли… Был город – и нет его. Кто из живущих тут некогда мог подумать о столь печальном будущем? Вот и от нас не останется на земле ничего, кроме… камней. О Провидение! Неужели и наша страна, империя, когда-нибудь погибнет, превратится в пустыню? Непроницаемым покровом закрыты наши судьбы!..

Вдали виднелась синяя полоска моря. Путники спустились ниже и наткнулись на колодец, заглянули в него – колодец был сух. Михаилу вспомнился странный человек, встретившийся ему на дороге, и почему-то показалось, что он из того, далекого времени. Поделился его предсказаниями с Хемницером, и тот потемнел лицом.

– Поедем обратно, – сказал, – что-то худо на сердце… Как буду я жить один в Турции?

– Возьмите меня! – с горячностью проговорил Михаил.

– Нельзя, голубчик. У тебя свой путь, тебе быть художником, а какие в Турции художества? Мусульмане не позволяют изображать свой лик… твой путь – в Европу, Италию, Париж!.. Я дам тебе письмо для художницы мадам Виже-Лебрен… Она примет, ты ее очаруешь, она сделает твой портрет, и ты будешь у нее учиться!

Верил или не верил Иван Иванович в то, о чем говорил? Или таким образом заглушал мысли о будущем? Однако письмо для Элизабет Виже-Лебрен написал, и Мишель сунул его в подкладку камзола.

Долго не мог он в ту ночь заснуть. Перед глазами синела полоска моря: прозрачный горизонт без солнца и манящая, четкая лазоревая полоса. Видение было столь ясным, что рано-рано он вскочил с постели, схватил краски (хорошо, что захватил ящичек с акварелью) и быстро, одним махом смешав синее и зеленое, провел линию по белому листу – вот она, шелковая лента моря!

А следующим днем, 21 июля, путешественники, сопровождаемые хозяином (он не преминул устроить салют, сделав несколько выстрелов из ружья), спустились к Днепру. Здесь их ждали лодки, чтобы отвезти в открытое море, где стояла яхта – судно под белыми парусами.

Зелеными пожарами колыхались июльские сады, полные светящихся в густой листве белых яблок, красных вишен; с приветливостью белели стены каменных домов.

Лица путников при виде праздничного зрелища разгладились, они взялись за руки и так стояли, любуясь окрестностями и посылая последний привет Ганнибалу, оставшемуся на берегу…

Гребцы налегали на весла, и лодка за какой-нибудь час преодолела расстояние до судна. Возле яхты друзья расцеловались, обнялись, и Хемницер ступил на судно, уже надувшее паруса… Михаил смотрел вслед, не замечая ничего, кроме белого паруса, который напоминал большое крыло, потом севшую на воду чайку, а затем обратился в белую точку и растаял…

Узнав, что вся компания остается недели на две в Швейцарии (Григорий хотел изучать химию и соляное производство, Павел – посетить могилу Руссо), Андрей взмолился:

– Ваше сиятельство, Павел Александрович, позвольте мне удалиться – душа просит взглянуть на красоты Италии, Рима… Учиться мне тоже надобно. Пожалуйста!

Граф Поль даже возмутился столь жалкой формой просьбы:

– Андрэ, мы в Европе, здесь ни к чему такие слова – поезжай. Ты – свободный человек! А через две-три недели мы встретимся в Париже, в русском посольстве.

Воронихину посоветовали доехать до Генуи, а оттуда на судне в Рим и Флоренцию.

…Неаполь бурлил – лодки, парусники, корабли сгрудились в бухте. Вдали виднелся Везувий – легкий дымок шел из его жерла. Андрей любовался совершенной формой белого конуса. Когда они приблизились к городу, его внимание привлекло величественное здание, окруженное колоннами. Это был храм Марии Магдалины.

«О дружба, прощайте!»

Странники продолжали путешествовать, и пути их лежали в совершенно разных направлениях. Как ни странно, наш бедный баснописец, Иван Иванович Хемницер, который не представлял своей жизни без друзей, без Марии, без Николая, получил предписание от секретаря Екатерины Безбородко ехать в Турцию, и не в Стамбул, не в столицу, а в какое-то захолустное местечко под названием Смирна. Никто не говорил по-английски или по-французски: только турки в загнутых туфлях, скучные торгаши окружали Ивана Ивановича, ему не с кем было перемолвиться словом. И это продолжалось не день, не месяц, а целых два года. Бедный баснописец перестал писать вирши, тоска съедала его день и ночь. Он писал письма Машеньке, отдельно Николаю, все свои чувства выливал на этих страницах. Может ли человек умирать от тоски, от незнакомых людей и полного одиночества? Оказывается, может. Письма из России приходили все реже. И бедный Иван Иванович написал письмо, которое заканчивалось словами: «О дружба, прощайте…»

Мы простились с Иваном Ивановичем, человеком, не получившим награды и признания, умершим на чужбине. А что же было дальше с Воронихиным, куда его занесла судьба?

Недоверчивого читателя наших дней на выдумке, как воробья на мякине, не проведешь. Ему подавай факт, подлинный документ. Оттого-то автор, учитывая сие обстоятельство, то и дело возвращается к подлинностям XVIII века. Вот и эта глава написана на основе эпистолярно-лирической, правдивой, сохраняющей в чистоте события жизни человека, душевные его движения.

Мы оставили милейшего Ивана Хемницера в тот момент, когда в Херсонесе он пересаживался на судно. Кое-что уже узнали из обрывков его писем Львову. А он еще писал заметки, дневник. Например, о том, что его прибытие в Константинополь совпало с мусульманским праздником Рамазан. К тому же у султана в те дни родился наследник, и столица сверкала огнями и фейерверками. В этом месяце, по мусульманскому вероисповеданию, был ниспослан на землю Коран, есть и пить дозволялось только после захода солнца и до его восхода, ночью, чем Хемницер был весьма поражен.

Празднества устраивались великолепные, несмотря на то что страна находилась в бедственном положении. Недавно скончался могучий султан Мустафа III, и к власти пришел Абдулла-Гамид I. После русско-турецкой войны Турция, вернее Османская империя, жила в постоянном брожении. Как пишут историки: «Ахмед-паша багдадский объявил себя независимым; Тахар, поддержанный кочевниками арабскими, принял звание шейха Галилеи и Акра; Египет был под властью Магомет-бея и не думал платить дань; Северная Албания находилась в состоянии восстания». Османская Порта жестоко всех подавляла. Но после подписания Кючук-Кайнарджийского мира с Россией несколько присмирела.

Оттого-то Хемницер в одном из писем выразился так: «Раньше старики на костылях бежали на войну с русскими, а теперь вели себя чинно и подобострастно на приемах в русском посольстве», что погода была всю дорогу злая: «…все качало и качало, и из хрипучего дерева последние силы выкачало».

Величественное здание русского посольства, загородный дом посла в Буюк-Дере, окруженный садами, цветниками, виноградниками, поразили его. Осмотрев Семибашенную крепость, в которой содержались русские пленные – Толстой, Шереметев, Шафиров и многие другие, – Хемницер узнал, что и теперь там сидят русские.

Удивляли улицы: «Улица в шесть шагов, а тут еще собаки и кошки, живые, дохлые и совсем истлевшие».

Богатства у турок гость не заметил: кафтан, шаровары, пояс (у многих за поясом кинжал), сафьяновые туфли да тюрбан на голове. А головы бритые, зато бороды – густые, как щетка, и формой подобны лопате. Женщины, конечно же, с закрытыми лицами. Янычары, некогда грозные соперники, потеряли былое величие, теперь «они умели только скрипеть зубами».

То, что обнаружилось в Константинополе, повторилось (разумеется, в худшем виде) в Смирне. От первых же новостей заныло его сердце: русский торговый корабль захватили морские разбойники, сожжена греко-православная церковь.

Надо было рассылать уведомительные письма, следить за паспортным режимом, наблюдать за таможней, торговлей…

Просыпаясь по утрам, консул слышал заунывные и пронзительные возгласы муэдзина – молитвы за здоровье султана и его наследника. Доносился шум базара, расположенного неподалеку. Наблюдая местные нравы, Хемницер писал:

«Трубки курят, кофе пьют черный, а молока – и не спрашивай, а сами сердитые: только один раз я слыхал, как смеялись…», «А ежели занимают важные посты – такую значительность на себя напускают, что ой-ой-ой…».

Трудно ему было приноровиться к нравам здешних жителей. Переводчик (драгоман) такой шумливый, что «всякое дело у драгомана увеличивается и каждая искра пламень делает». В таможне, за которую консул несет ответ, никто не хочет платить денег: «Платят три из ста пиастров, не отдают и десятой доли того, что полагается. И указа никакого для них нету».

В первые же месяцы случились «прелести» на судне: передрались русский, венецианец, грек, португалец, дошло до «смертоубийства», троих из них выкупили, а русского повесили – не успел Хемницер вмешаться, – это ли не горе?

А взятки? Какие только формы они не принимали! Местный судья (кади) пригласил русского консула к себе в гости, мол, желает показать османский дом, семью, жен своих без чадры. Три женщины обитали в трех комнатах, на кроватях высились горы подушек, на столиках стояли блюдца с восточными сладостями, лежали трубки.

– Греки поили бы вас, господин, фруктовой водкой, кормили вареньем, а я угощаю лучшим табаком, лучшим турецким кофе, – елейным голосом выпевал хозяин.

Гость интересовался: мирно ли живут женщины в доме – нет ли меж ними зависти? Удивился и обрадовался ответу кади:

– Зачем? Старшая есть хозяйка, средняя родила мне четверых детей, а младшая – веселая, играет, ей четырнадцать лет…

Любопытно это Хемницеру, тут надо быть начеку. Действительно, через неделю судья прислал ему дорогие ковры, мол, вышиты его женами для русского господина. Консул понял все и в тот же час их вернул: «Кади прислал ковры и платки, шитые золотом, с комплиментами, и я их тоже с комплиментами послал ему обратно». Так что «мечтательный Дон Кихот» оказался отнюдь не наивен и на восточную приманку не попался.

…Нам неизвестно как, но Михаил после многих приключений каким-то чудесным образом оказался вблизи турецкого берега. Он сидел в трюме, налегал на весла, пристально вглядывался в даль. Небо висело неяркое, как бы выгоревшее. Показались высокие холмы, подымавшиеся кругло, наподобие женских грудей. На полукруглом склоне – розовые дома, люди в пестрых одеждах. Гребцы сказали: «Смирна!» – и сердце Михаила забилось. Теперь он должен быть осторожен. Как только ватага разбредется по кофейням и злачным местам – он должен скрыться, пока капитан чего-нибудь не надумает. Как найти русское консульство? Где можно услышать русскую речь? Скорее всего, на базаре, и он отправился туда.

Базар кипел, бурлил, как гигантский самовар. Звучали гортанные, певучие, лающие звуки, говорили по-турецки, по-гречески, по-арабски, по-персидски. И вдруг разнеслось: «Сукин сын, да ты ж меня хочешь обжулить!» Михаилу тот голос показался как сахар, и он двинулся за его владельцем. И не ошибся: мужик указал проулок, который вел к русскому консульству.

Бегом бросившись по переулку, Михаил оказался возле большого дома из розового туфа, с обширным садом. Неужели он встретит Хемницера? Обнаружив калитку и веревку, подергал за нее – как из-под земли выросли два янычара. Он торопился, а янычары стояли как вкопанные и, похоже, не собирались его впускать.

– Здесь Хемницер, русский консул? Я ищу его! – как можно громче крикнул Михаил в надежде, что его услышат в доме.

Янычары выдвинули свои ятаганы и стояли с непроницаемыми лицами. Однако голос проник в комнату, где в приступе лихорадки лежал Хемницер. Перенеся без большого труда прошлую зиму, теперь, в феврале 1784 года, он целыми ночами напролет кашлял и задыхался. Все же, услыхав громкий крик, приподнялся и приказал:

– Впустите, впустите его!

Кашель сотряс «хрипучее дерево», но Иван Иванович оправился и встретил гостя улыбкой. Остаток дня и весь вечер они не расставались, рассказывая друг другу про все случившееся за прошедшие два года. Хемницер жаловался:

– Когда из христианского, то есть православного, мира, оставя друзей, родных, отечество, вдруг человек увидит себя посреди неизвестной ему земли, один, без друга, без родных, – как снести боль? Кроме Отечества, Петербурга, несть для меня спасения! Кажется, вся-то жизнь осталась там, вдали, а тут – тоска, одиночество, да еще вот болезни…

Потом он закрыл глаза, попросил:

– Теперь ты говори, где был, что видел.

Михаил как мог красочнее описал свои приключения, как он странствовал по Средиземному морю…

Иван Иванович, помолчав, снова возвратился к прошлому:

– А помнишь, в Петербурге… музыка Бортнянского, театр Дмитриевского, Княжнина, наши вечера у Бакуниных. Красота!.. А тут кажется, будто съежилась душа моя, как улитка… будто воздуха ей не хватает.

Михаил кивал: и он испытывал нечто похожее (подобное совпадение настроений ученые назовут позднее «единым психологическим пространством»).

– Не устали, Иван Иванович?

– Что ты, голубчик, твоя речь мне как лекарство… – Опять помолчал, откашлялся. – А ты знаешь, все эти янычары, что меня охраняют… тоже не худые люди и делаются все глаже и глаже…

– Еще бы! С вашими-то харчами… – откликнулся дорогой гость.

– Что думаешь делать дальше? К пиратам-то не вернешься?

– Нет.

– Худо человеку тут… беги, Мишель. Неужто бросишь свое рисование? Ведь это грех – талант, Богом данный, закопать в землю… Езжай в Париж, я говорил тебе, что писал цидульку художнице Лебрен, ты потерял ее?.. Напишу еще. И знаешь, не откладывай! – Иван Иванович что-то вспомнил и заторопился: – Завтра наш корабль уходит в Италию! Такого случая больше не будет! Езжай! Я дам денег, одежду, все это барахло мне ни к чему!.. Завтра рано утром… Я велю своему драгоману доставить тебя туда и… пожалуйста, не спорь…

Иван Иванович печально улыбнулся, закрыл глаза и проговорил:

– Ты знаешь, как они встречали меня тут? Как того зеленого осла… помнишь басню мою про зеленого осла?.. – Помолчав, добавил: – Между прочим, я уже написал себе эпитафию:

Жив честным образом, он весь свой век трудился,

Но умер так же наг, как был, когда родился.

Михаил порывисто обнял его, пугаясь слова «эпитафия», но больной заметил:

– Мало ли написал я эпитафий? Вот еще:

Здесь тот лежит, о ком молчит людская похвала.

Ни племени оставил он, ни роду.

Оставил по себе он только Богу оду

Да добрые дела.

А помнишь басню про лестницу, которую хозяин подметал, начиная с нижних ступенек? Мести надобно с верхних ступеней, с верхов… Тебе предстоит еще сие узнать. А теперь иди… О дружба, прощайте!

Лицо больного стало ярко-красным, и Михаил на цыпочках покинул комнату.

Утром местный лекарь не пустил его к Хемницеру, а переводчик уже стоял в дверях, торопя:

– Консул велел скорее. Судно не станет ждать!..

Так наш герой, весьма подверженный сторонним влияниям самого разного свойства, подобно щепке, увлекаемой морем, в тот же день оказался на русском корабле, направлявшемся в Венецию.

Хемницер, съедаемый тоской, остался без друга и еле жив. А скоро петербургские друзья его получили известие, что Иван Иванович уже на другом свете.

Итальянский вояж

В Петербурге граф напутствовал своего подопечного, раба, сына:

– Ты должен блюсти Поля, быть экономным, так сказать… заведовать хозяйством, распоряжаться слугами, однако… Европа без Италии – ничто, особенно если человек думает о художествах. Погляди всенепременно эту божественную страну, в коей ценностей более, чем во всей Европе… На всем экономь, но не на Италии! Ходи, смотри, изучай, зарисовывай. Ты меня понял? – И Строганов сунул Воронихину кошелек: – Это для Италии. Жду тебя… в ином качестве. Перед отъездом побеседуй с Джакомо Кваренги… Буду рад, если делать все будешь не по принуждению, но для удовольствия.

Исполнительности, старания, внимательности Воронихину не занимать – и вот он уже отшагал по улицам Генуи, Флоренции, Рима десятки и десятки верст. Между причудливыми и каменистыми, утопающими в зелени городками – на дилижансе, а по крепостям, замкам, палаццо, соборам, улицам – в стоптанных туфлях. Пришлось даже приобрести башмаки на толстой подошве. Ходил, озираясь по сторонам, запрокидывая вверх голову, любуясь и торопясь запечатлеть фасады, карнизы, портики в своем альбоме.

Итальянский язык Андрей знал гораздо хуже, чем французский, однако пользовался путеводителем, замечал и древность крепостей, и наследование культуры Древней Греции и этрусков. Вычитал на французском языке историю Муция Сцеволы. Когда Муций попал в плен, решил показать врагам свое бесстрашие и презрение к боли, он положил правую руку на угли очага и с улыбкой выслушивал приговор. И в историю вошел с прозвищем Сцевола (что значит Левша).

Андрею уже были известны имена знаменитостей Италии: живописца Микеланджело Караваджо, архитекторов Бернини, Пьетро да Кортона, композиторов Клаудио Монтеверди, Арканджело Корелли, философа Джордано Бруно. Во Флоренции он попал под обаяние «каменного рая» – мощеные узкие улочки переходили в площади и даже в мосты через реку Арно. Здесь он, должно быть, сам превратился в статую – так долго не отрывал глаз от «Давида» Микеланджело, от «Давида» Бенвенуто Челлини, словно воспарившего над землей с головой Голиафа в руке и с мечом.

А впереди нашего открывателя прекрасных миров ждал Рим.

Тут, наконец (пока не дошел до великих сооружений), он оказался на одном из холмов города, и перед ним открылось зеленое море. На горизонте удивительные деревья: тонкие голые стволы, а вверху, будто столешница – зеленая вершина. Деревья под названием «пинии» восхитили его. Но мало того: вблизи, если посмотреть вниз, среди ветвей что-то золотилось, словно десятки и десятки маленьких солнц. Впервые он увидел неведомые апельсины.

А в низине реки – те самые древнеримские сооружения, которые велел ему зарисовать Строганов. Сооружения те скорее следовало бы назвать развалинами – остатки Римского форума, колонны, то рядом три-четыре, то одиночные. Некогда тут бурлила жизнь – и какая! – а теперь? Остатки фризов, колонн, скульптур…

Однако надо спешить. Впереди – собор Святого Петра, Ватикан… Он построен на месте базилики прежних веков, но архитектор Браманте сделал ее центром всей композиции. Андрей старательно и долго зарисовывал собор Петра, а потом пересчитал колонны.

Колонны, здания с колоннами коническими, коринфскими – были его пристрастием… Если ему когда-нибудь удастся получить заказ на большой собор (даже перехватывало дыхание), он всенепременно сделает колонны.

Из путеводителя Андрей понял, что некогда тут жили воинственные лангобарды, но франки разбили их, а земли подарили папе Стефану II – и родилось церковное государство.

Количество великолепных зданий, палаццо, вилл, лицезрение архитектурных, скульптурных, живописных произведений было так велико, что это даже придавило Воронихина: к радости, удивлению примешивалось сознание собственного ничтожества.

Он вспомнил: надо обратить внимание и на менее значимые, но тоже важные для зодчего предметы: чем и как обставлены и украшены дворцы и виллы. Граф советовал приглядываться к мебелям в итальянских палаццо. Будто бы императрица Мария Федоровна была большой поклонницей маленьких «кабинетиков», и граф водил с собой Андрея в ее собственный особняк в Павловске.

Супруга Павла I, принцесса София-Доротея, отличалась немецкой экономностью и изящным вкусом. Она умела вышивать, играть на клавесине, писать пейзажи и даже решать задачи по арифметике. На своей родине она научилась беречь вещи, могла носить штопаную одежду, а ненужные платья отдавала бедным.

При виде Марии Федоровны Воронихин понял: «хорошишечка» (так называли ее дома) обладала мягким, покладистым характером, любила изящество во всем (в том числе, разумеется, и в обстановке). Оказавшись в России женой наследника, она угадала сущность императрицы Екатерины II и сумела выработать свою линию поведения и даже стала проявлять упорство.

Бродя по итальянским дворцам и музеям, Андрей присматривался к украшениям дворцов, к мебели, даже к цветам. Если он будет зодчим – всё пригодится ради единства и гармонии.

Альбом распух, бумага кончилась. А впереди была Венеция!

О темпора, о море, о амур!

В Зимнем дворце ввиду осенних ветров и холодов вельможи то и дело кашляли и вынимали носовые платки. И лишь одна Екатерина, императрица, с утра тепло одевшись, не замечала сквозняков и слабо нагретых печей, с раннего утра уже сидела за своим письменным столом и подписывала указы.

Секретарь докладывал о волнениях в северных областях и записывал очередной ее указ о «земляных яблоках»: «Ее Императорское Величество указать соизволила объявить госпожам обер-гофмейстерине, статс-дамам, фрейлинам и прочим двора Ея Императорского Величества, чтоб на платьях их никаких накладок из разных лоскутков не носили… Ея Величеству угодно наблюдать более простоту и умеренность в образе одежды…»

Не в первый раз Екатерина писала бумаги, касающиеся «земляных яблок» в той или иной губернии, – полвека миновало с той поры, как она приказала сажать «картуфели» для лучшего пропитания, однако до сих пор в некоторых местностях империи к «иноземному нововведению» относились с недоверием и суеверным предубеждением.

Царица была заботлива, настойчива, с вельможами ласкова, однако в письмах ее довольно и жесткости. Тому, кто без разрешения ее занял часть городской площади, грозила: «Кто дерзнет подобное сделать, то я сошлю его, где ворон костей его не сыщет». А далее – уж в адрес собственного сына: «…а великому князю скажите, чтоб впредь мимо нас никаких прошений не посылал».

Екатерина II на троне была истинной женщиной (и не укрепляет ли она мысли, что именно женщина – самый удачный выбор для власти?). Она запрещала, например, носить шляпы слишком высокие или прически с нагромождениями предметов – сама-то она была невысока ростом, хоть и величественна.

Истинная женщина, она умела казаться и внимательной, заботливой, и резкой (стоит взглянуть на ее письма княжне Таракановой – ее сопернице). А еще обожала праздники. По случаю победы над турками был устроен праздник на Ходынском поле в Москве, и вот как описал его современник:

«Праздник этот был устроен на Ходынском поле с большими затеями: построены были разные крепости и города с турецкими названиями; где был театр, где зала для обеда, другая бальная, разные беседки и галереи. Торжество начиналось с утра и продолжалось весь день до поздней ночи, несколько дней сряду, с неделю, что ли. Все постройки были сделаны на турецкий лад, с разными вычурами: башни, каланчи и высокие столбы, как при мечетях, и чего-чего, говорят, не было. Были построены триумфальные ворота, и граф Румянцев имел торжественный въезд на золотой колеснице, наподобие римских. Тут были на поле ярмарки, базары на восточный манер, кофейные дома, даровой обед и угощение кому угодно, театральные представления, канатные плясуны. Места для зрителей были устроены на подмостьях, в виде кораблей с мачтами, с парусами; и это в разных местах, которые названы именами морей: где Черное, где Азовское и т. п. Императрица и великий князь с супругой каждый день бывали и подолгу оставались на этом празднике».

Не забывая своего богатого прошлого – и в отношении мужа и фаворитов, – она даже подумывала о том, чтобы укрепить нравы в семье. Однажды после карточной игры с графом Строгановым она задала ему вопрос о верности в супружестве, о разъезде супругов без разрыва в отношениях.

– Как смотришь, умнейший из моих вельмож, ежели издать указ, что преступлением против супружества следует считать многожение, прелюбодейство и прочее?

Граф отвел взгляд в сторону, но в нем можно было угадать лукавство, некую хитринку: «Как же быть с моим супружеством, с твоим супругом Петром III?» Да и отношениями между императрицей и ее сыном?

Екатерина промолчала – ничего не оставалось, как сохранить благоразумие и «закрыть тему».

Однако… была зима, мясоед – предшествие Великого поста, и свадьбы одна за другой с вспышками огней, стрельбой играли то тут, то там. А среди наших милых знакомцев – целых три!

Николай Александрович Львов наконец-то поднялся по служебной лестнице – и отец его ненаглядной Машеньки, тайный советник Дьяков, дал разрешение на их брак. (Не знал он, что влюбленные тайно обвенчались тогда, зимним вечером, во время бала. Но венчание было тайным, и молодые жили каждый у себя, встречаясь лишь в свете, на театральных спектаклях.) И не месяц-два-три, а целых шесть лет скрывали то тайное венчание. Зато теперь – настоящая свадьба, с подарками, поцелуями, балами. Только тот, кому выпадало столь долгое ожидание законного союза, может понять состояние жениха и невесты (мужа и жены?).

Маша Дьякова (теперь уже Львова) с особенным одушевлением изображала героиню пьесы Капниста «Дидона». Она и пела, и играла, и танцевала, но особенно хороша была в страстных монологах бесстрашной Дидоны.

На спектакле были и Мусин-Пушкин, и князь светлейший Строганов, и Долгорукий, который, впрочем, особенным, ревнивым взором глядел на супругу Львова. А ведь когда-то и он был влюблен в Марию! Но не теперь. Теперь все его сердце отдано Евгении, скромнице, красавице неброской, владелице прелестнейшего голоса. Нет, его Евгения поет лучше Маши и даже лучше Прасковьи Ковалевой, которую Шереметев называет Соловушкой. Было бы соревнование – Евгения победила бы.

Хотя на свадьбе их, что состоялась 31 января 1787 года, его невеста не решилась спеть. Смиренная! – Смиренница! – Смирная…

Разумеется, на этих торжествах присутствовал сиятельный граф Александр Строганов. К нему принес приглашение с поклоном Иван Михайлович Долгорукий. На французской бумаге с золочеными вензелями было написано всего несколько слов о бракосочетании Долгорукого и невесты его Евгении Смирной. На лице Долгорукого (по причине его характера) можно было прочесть тень обиды и гонора. Ведь Строганов – сродник его матери, всего лишь граф, а Долгорукий – не кто-нибудь, но древнейшего рода князь!

Строганов, впрочем, сделал вид, что не заметил обидчивости своего родственника. К тому же не один раз они вместе бывали на заседаниях масонской ложи, хотя… хотя князь, кажется, более почитает розенкрейцеров. И Львов там бывал. Может быть, со временем, когда образованность их будет близка к просвещенности, а просвещенность – к самосовершенствованию, – возможно, тогда и пригласит граф Строганов в свою ложу во дворец. А пока…

…Граф – президент Академии художеств, советник при Екатерине, чуть не каждый вечер играет с ней в карты, а брату его, барону, по чину надобно вести солеваренное производство, отвечать за все, но сил-то нет. Оттого нынче он так зол, хрипит, и все его немощное тело сотрясается. Не меньше года миновало с того дня, как уехали в Европу их сыновья. Григорий – чтобы обучаться в Швейцарии точным наукам, Павел – в Париж… Больной пребывал в нервной ажитации, но душой он болел о сыне: на кого останется его дело?

Граф не без отвращения смотрел, как плюется его двоюродный брат, барон, на голландское полотно, как шамкает остатками зубов, на опавшие щеки, черный его рот и думал: а ведь когда-то был краше всех братьев, отличался тонкой, особенной северной красотой.

Александр Сергеевич приоткрыл дверь: каково больному? Барон словно ждал и тут же вскипел:

– Главное, скажи сыну Гришке, чтоб держал в узде управляющих. Это такие бестии! Им только бы жалованье выманить да нас обобрать… А о людях и работе не думают. Своенравны русские люди, ох своенравны!.. Скажи, чтоб не верил никому, сам своей головой тумкал… Князья-то на нас как глядят? Свысока – мол, чумазые мы, мохнорылые, не Рюриковичи… А мы, Демидовы да Строгановы, – надёжа России. Скоро этим князьям до нас далеко станет.

Граф и сам знал: до XVII века Строгановы сторонились государственных дел в Москве, однако при втором Лжедмитрии выступили со своим войском, встали на защиту законного царя, помогали ему воинскими дружинами и богатствами. Посылали войска также к Минину и Пожарскому, к Ляпунову, а потом и к Михаилу Романову.

Издавна связаны они с Поморьем, с промысловиками Белого моря, не один из них ранен был, да и погибали тоже… Не кичились древностью рода, сами искали место под солнцем, завоевывали земли. Мир стал им тесен, а выполнять царские или княжеские приказания скучно… И решили они быть самими собой, хозяевами своей земли и покорять соседей, соперников.

Больной опять закашлялся. Граф молча подавлял неприязненное чувство, не испытывая ни любви, ни сострадания.

Барон все же замолк, попросил принести сундучок с документами и стал с жадностью просматривать свои старые бумаги:

– «За такое великое нерадение и несмотрение подлежите вы великому штрафу и гневу моему… Сущие бестии, мошенники, воры! Одумайтесь! Не боитесь вы Бога!.. Я уже истинно из терпения выхожу. Цыц! – так помышлять – воровскую корысть заводить?.. Не допущу! Пишете вы, что мастера дряхлые, что есть беглые! – постыдитесь, сквернословцы! На то вам власть дана…»

«Так им и следует! Да мало еще строгости!» – бормотал барон.

«О всех залеганиях соли надобны мне сообщения, а вы? С неусыпным радением надобно лучшему прилежанию стараться, а вы?.. Цыц! Воры нетерпимые! Истинно – и ребра не оставлю за обманы! Одумайтесь, плуты! Не приму ничего в резон».

«Велю нанять уфимских татар и 30 вятских людей, платить им по 6 рублей. А чтоб побегов не было, давать пристойную работу – тогда бегать и бродить не станут…»

«Скаредный Блинёнок, нелепые пакости творишь!.. Сказывали мне, что катались летом на санях по усыпанной солью дороге?! Кто позволял?..»

Барон ругался чуть ли не матерными словами, читал письма – в них был виден строгановский характер. В столице вроде обкатался-обвалялся, а в прежние времена не стеснялся в выражениях и строптив был до крайности.

Но где же то письмо, от любезной его, из Усолья?

Александр, думал он, имеет иные понятия о жизни, живет искусством, а из сына хочет воспитать «гражданина». Павлуша ангелу подобен, а воспитателя ему подобрали дьявольского.

Граф через некоторое время снова заглянул к больному. Тот набросился:

– Сашка, где письмо моей Пелагеи?

– Какое еще письмо!

– Любовное, какое же? Она же любила меня и сына понесла.

– Уж не Андрея ли?

– Ясное дело, Андрея! У него и черты на лице мои, а рисовать научился от деда Григория. Он-то, помнишь, какие иконы писал? Гибкие, извилистые… Да еще Палашка добавила к его писанию своей любви женской.

– Откуда ты взял, братец, что она от тебя Андрея произвела?

– А от кого же? Не от тебя ли?

– Может, от мужа, Никифора. А я взял на себя отеческие заботы оттого, что способный он, вероятно, даже и талантливый.

– Да ты посмотри на тонкий его нос, на курчавые волосы, да…

– Послушай, к чему спор? Это дело матери.

– Вот-вот! И я думал о том. Кто бы ни был тятька, Андреюшке надо помогать… и потом, когда меня не станет… – Барон прокашлялся… и внезапно захрапел.

Граф покинул комнату. Утешение он всегда находил в своей сокровищнице, в Физическом кабинете. Там он очищался, там хранились его сокровища – от Древней Греции и Египта до славянства и тамплиеров. Взглянул на часы: пойти к Ивану Лопухину в ложу? Еще рано.

Присев возле окна, любуясь чередой розовых облаков, думал об Андрее: в нем есть и серьезность, и основательность, и чувство изящного – получится настоящий архитектор. Сын незаконный? А, ерунда!

Александр Сергеевич тщательно оглядел Физический кабинет. Ах, ценности! Сколь относительно сие понятие! Дворецкий тогда донес, что пропало золотое блюдо. «Пустое!» – махнул рукой граф. Не только Строгановы, но и другие вельможи того удивительного века не придавали важности деньгам и были рассеянны. Как-то Кириллу Разумовскому доложили, что в доме повар украл пять серебряных приборов, а тот, смеясь, заметил: «Так отдайте ему остальные, чтобы полный набор был».

До позднего часа просидел в задумчивости Строганов.

За чаем нянька заметила графу:

– Я уже в церкву сходила, поставила свечку Николаю Угоднику… Ах, кабы и вы, ваше сиятельство, тоже помолились за болящего…

Строганов взметнул брови, однако промолчал – знал: она может упрекнуть, мол, редко бывает в церкви, что худо говорит про церковные обычаи. Граф смолчал, но следующим утром, после прогулки ноги его сами направились к храму Симеона. Превозмогая какой-то гнет, отстоял обедню. Более того: приблизился к священнику, решил задать ему вопрос, и касался тот вопрос отнюдь не здоровья брата и не сомнений в том, что отправил единственного сына Поля во Францию.

– Скажите, уважаемый батюшка, знаете ли вы, как помогали людям во времена до Иисуса Христа? Где находили спасение? Наши язычники, славяне, разве они были без понятий? Или вся история начинается лишь с Христа?

Священник бросил испуганный взгляд:

– Что вы такое говорите, ваше сиятельство?

Строганов попытался продолжить разговор, но они явно не понимали друг друга.

Возвращался граф домой с досадой на священника: необразован он, одни обряды да каноны в голове. И опять утвердился в собственном взгляде: истину следует искать самим. И не только в Библии, но и в истории: Египет, Месопотамия, Греция, Междуречье…

Через некоторое время Александр Сергеевич снова приоткрыл дверь в комнату, где лежал барон. Тот хрипел и кашлял, все его немощное тело сотрясалось. Но не только физические боли терзали его, но и мысли об уральских делах: нет Гришки, на кого останется его дело? И опять спросил:

– Послал ли ты письмо Гришке? Пусть сюда едет!

– Давно послал – уж говорил тебе.

…Старики ворчали. А между тем Жорж Строганов уже приближался к столице. Получив сообщение о болезни отца, сразу отправился в путь – на корабле по Финскому заливу.

В дороге довольно было времени, чтобы поразмыслить. Одолевая волны и ветры, судно шло к Санкт-Петербургу. Григорий стоял на корме, овеваемый ветром. Отыскивал в тумане Шлиссельбург, Заячий остров, Адмиралтейство, острый, как стрелы Кучума, шпиль Петропавловской крепости.

Увидит ли отца, застанет ли живым? Застанет, непременно застанет не только живым, но и в полном разуме – он же Строганов!

Так и случилось: отец был жив! Увидав сына, барон так обрадовался, что из-под пышного одеяла и голландского полотна простыни полились потоки слез, потоки слов. Судорожно держа в своих ладонях руку сына, он говорил и говорил. Сын терпеливо слушал: да, отец не стесняется в выражениях, не то что граф. Тот только по-французски, изящно излагает свои мысли.

И что только не происходит с человеком в последние дни, часы его жизни? Не иначе как в нем вспыхивает искра, последняя искра былого. Откуда силы берутся? Немощный старик вдруг вскакивает, идет по комнате, устремляясь к балкону, чтобы еще раз увидеть сей грешный мир, небо, солнце и – даже отправиться в некое странствие.

Именно так случилось следующим утром, когда сын вошел в комнату больного. Отец сидел на кровати и нетерпеливо говорил:

– Давно жду тебя! Что так долго спишь?

Вокруг хлопотали слуга да еще какой-то черноусый незнакомец – доктор?

– Гришка! – прохрипел отец. – Хочу ехать на лодке, по Неве! Помогай! Пока не прокачусь – не умру.

Григорий и слуга с трудом надели на исхудавшего старика теплую одежду и двинулись к выходу. Там сильно дуло с Невы.

Черноусый почему-то не двинулся с места. Он суетился.

А им было невдомек, что неизвестный пробрался все же в Физический кабинет, сумел открыть графский ларец и… выкрал того самого золотого скарабея, которым так дорожил Строганов. У Григория, правда, мелькнуло в голове: «Что ему надо?» Но отец так вцепился в его руку, не выпускал – и они двинулись к выходу.

Исполнилось последнее желание барона, он увидел Неву, Стрелку Васильевского острова, вырывающуюся из-за туч луну…

Когда вернулись, отца уложили. А к следующему утру он уже не дышал…

Что делать? Петербург жил своей обычной жизнью: там перемешаны любовь и смерть, обман и радость – все бьет фонтаном. И это называется «ЖИЗНЬ».

Черное небо – желтая луна

Кто чем был озабочен, а Воронихин стремился как можно больше увидеть прекрасного. После Венеции Андрей оказался в порту, где некий старец (или в его лице судьба?) зазывал паломников на шхуну, что направлялась в святые места, посетить христианские святыни. Шхуна была так стара, изношена, что страшновато на нее садиться. Зато билеты дешевы, в пути всего два дня – и Воронихин решился.

Погода стояла тихая, море умиротворенное – шхуна скоро двинулась по волнам Адриатического моря в сторону Палестины.

Паломников было немного, всего несколько человек, и Андрей пристроился в конце их цепочки. В кармане у него лежало Евангелие, подаренное митрополитом Платоном. Он открывал наугад страницы и читал:

«…с книжниками и фарисеями, насмехаясь, говорили: других спасал, а Себя Самого не может?.. Также и разбойники, распятые с Ним, поносили Его… От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или! Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?.. другие говорили… посмотрим, придет ли Илия спасти Его. Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух… смотрели издали многие женщины… между ними были Мария Магдалина и Мария, мать Иакова…»

«И я увижу иконы или фрески с изображением тех событий? – думал Воронихин. – И пройду по тем местам, по Гефсиманскому саду?» И сердце его трепетало. Он вгляделся в лица паломников – в них было что-то от древности. Вон молодая женщина – с иконой Богоматери… Прямой пробор в волосах, стройна… Вот старец с белой бородой. Какие живописные фигуры, а старика лучше написал бы Боровиковский – такие типы ему любы…

…Отшагав версты три, странники остановились на привал. Сидя на камнях, достали жалкую снедь и запивали ее отвратительной теплой водой. Двинулись к ближайшему храму, отстояли службу по греческому чину и долго, старательно молились. Когда Андрей глядел на икону Богоматери, его воображение то рисовало стройную тонкую фигуру, то вспоминалась «характерная» девица Василиса.

Но – опомнился, одернул себя: можно ли о таком думать, ежели стоишь в храме? Молитва так сама по себе, а он – сам по себе.

Вдруг на противоположной стене рассмотрел фреску: на земле лежало распростертое тело Иисуса на кресте, полутьма… Кровавые рубцы и раны, капает кровь, а глаза, залитые кровью, из-под тернового венца… Иисус истекает кровью, а над ним – высокая, в темном платье с опущенной головой – Мария! Оплакивает Христа, своего Божественного Сына? Взгляд, сожалеющий и печальный, устремлен ввысь, но вся Она – в темных тонах, и цвет этот – не краска, но горе! И символ печали.

Во многих церквах, соборах бывал Андрей, но ничто не производило на него такого сильного впечатления. Он любил иконы Богоматери, однако… это темное, почти черное платье, хитон… Руки, в бессилии опущенные вниз. Голова Ее почти не видна, но ясно, что в глазах – слезы. И нет края вселенскому Ее горю. И сама собой полилась у него молитва на церковнославянском языке:

«Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших… О Всемилостивая Госпоже наша… Воздвигни нас из глубины греховныя и избави нас от глада, губительства, от труса и потопа… от напрасныя смерти, и нападения вражия, и от тлетворных ветр, и от смертоносныя язвы, и от всякаго зла… Подаждь, Господи, силы не закопать свой дар Божий, а воплотить его в деяниях светлых…»

Нарушая, быть может, церковные каноны, Андрей молил Богоматерь, чтобы она не дала угаснуть дару, данному ему Богом, благословила на верность художествам и зодчеству, которые велел постигнуть его благодетель граф Строганов.

…И вновь паломники брели под палящим солнцем, не смея сетовать на жару, спотыкаясь об острые камни. Вокруг лежала каменистая пустыня, и не было сил оглядывать слепящие окрестности. Белое-белое, залитое беспощадным солнцем пространство. И неподвижный горячий воздух, марево, дрожащее впереди…

С трепетом душевным вошли паломники в Вифлеем, где явился на свет в бедном жилище Христос – в яслях Его нашли… И явились, чтобы возгласить миру о рождении Иисуса, волхвы и жены-мироносицы… Среди них была Мария Магдалина. Паломники ступили в храм Рождества Богородицы, храм Марии Магдалины. У входа благообразный их старец споткнулся, и Андрей повел его, держа за руку…

Содержание, смысл будущего своего творчества Андрей увидал в Палестине и благодарил Бога. Но чего-то еще не хватало. Такие иконы – не его дело, он – зодчий! Что же почерпнет из странствия?..

Тут предстал полуразрушенный храм, окруженный темно-красными колоннами. Все они сохранились! Колонны – его скрытая любовь: в них видно пространство, неподвластное времени, течению его, – колонны хранят вечность. Но как стройнят и увеличивают пространство, дают перспективу! Уходящие вдаль, они продлевают вечность… А этот темно-багровый цвет! Он несет кровавый и печальный след…

В них есть что-то от тех немногих, стоящих, должно быть, от самого времени Христа, деревьев под названием оливы. Толстые-претолстые стволы – и воздушная, серебрящаяся на солнце листва… Плоды, известные даже в Петербурге, у Строганова, – отсюда их привезли?..

«Если достанет терпения и веры, если сподоблюсь получить заказ на храм или собор – будут в нем колонны багряно-темные…»

И наступила ночь, и была она холодная, как бывает в пустынях. Мысли бродили, казалось, от давних, старинных времен до сей поры.

Оказалось, что старец с ушибленной ногой совсем слаб, еле жив, и Андрей держал его теперь за спину, почти нес. Но некоторые заметили, что и молодая послушница не в себе – температура, что с ней?..

И наступила еще ночь, более холодная, чем прежде…

И Андрей решил выйти в Гефсиманский сад, представить последний путь Христа…

Он шел по саду, освещаемому желтой луной. Небо становилось все чернее. Гигантские оливы были черны и страшны – неужели они еще помнят те времена? Гефсиманские оливы казались некими чудищами, хотя листья и во тьме серебрились…

Андрей присел под деревом, вдыхая сухие ароматы ночи. Казалось, он сам был в тех временах и видел перед собой Иисуса… Возле белого мраморного камня Он остановился и сказал: «Пронеси чашу сию мимо Меня…» Там встретил Он Иуду… Малоприятную его физиономию Андрей видел на итальянских фресках. Перевел взгляд на луну. Луна желтела на черном небе.

«Господи, помоги! – шептал русский паломник. – Во имя Твое буду я жить и трудиться!»

Никого из паломников в ночи – только воины Каиафы: только центурионы и Он – один!..

Утром, встретив знакомых паломников, Андрей взглянул на старца – и отлегло от сердца: тот был на ногах. Однако – что с молодой женщиной? Лицо красное, лоб горячий – заболела! Надо к доктору! Но никто его не поддержал. «К чему доктор, ежели мы в Святой земле? Игуменью позовите… Из монастыря надо позвать игуменью…» Никто не обратился к доктору, а игуменья пришла под вечер. Паломников ждала их шхуна, пора назад, в Венецию.

Монахиня сказала: «Здесь есть зловредные насекомые. Если кто попадется – укусят – и никакой доктор не поможет. Лихорадка!.. Соборовать надо, готовиться, исповедоваться да причащаться».

Андрей в отчаянии глядел на юную послушницу. Ее хотят соборовать, готовить к смерти, даже не обратившись к доктору, не поискав его?! Без всякого сопротивления, покорные судьбе, да еще и ссылаются на волю Божью? «Что делать, Бог забирает к себе молодых и красивых да верных Провидению. На том-то свете ей сделается хорошо».

С тяжелым сердцем возвращался Воронихин на шхуну…

Медленно шел по берегу Венеции.

Куда идти? К местечку под названием Комо – вдруг строгановский обоз еще там?

Оказавшись у подножия Альп, залюбовался горами. Они были прекрасны, и притягательны, и недостижимы… И не подвластны живописцам, ни Мишелю, ни ему, Андрею…

С тяжелым сердцем возвращался Воронихин на шхуну, а потом шел по берегу Венеции. Отныне его путь – к границе Швейцарии: быть может, там еще строгановский обоз. А если нет – то сразу в Париж.

Добравшись до подножия Альп, в стоптанных донельзя башмаках, залюбовался горами. Они были так прекрасны и так пронзительно голубело над белыми снежными вершинами, что к Андрэ опять вернулось праздничное настроение, которое охватило его с самого начала заграничного путешествия.

Встреча – перед расставанием

Андрей добрался до Комо – и что же? Строгановский обоз был все еще там: ждали возвращения из Петербурга Григория – его вызвали из-за смертельной болезни отца. Мишеля нигде не было видно. Может, он что-то задумал?

Гувернер резок, он хочет всегда быть правым. У него есть теория: собрать несколько умных, предприимчивых людей, во Франции скинуть с пьедестала Людовика XVI, всех сделать равными, а потом то же самое в России.

– Россия – не Франция, да и не Австро-Венгерская монархия! – горячился Павел. – У нас за все должны отвечать и править лично ответственные, энергичные люди, владельцы земли! Их верностью прошлому, заветам предков будет расти наша земля… В нас живет память о деяниях предков… Строгановы послали казаков во главе с Ермаком против хана Кучума.

– Это насилие! – возмущался Жильбер. Павел не сдавался:

– Так должно быть! У нашей истории свои законы, даже Бог не может их менять, хотя ученые и пытаются все переворошить… Возьмите климат – на Урале теперь земля еще не оттаяла, а тут… все цветет. Или местоположение. Здесь же Швейцария – перекрестье всех дорог с давних, римских времен, Запад – Восток, Север – Юг.

Ночью у Андрея в памяти всплывали не горы, а флорентийский собор, построенный Брунеллески. Этот архитектор выиграл соревнование на право строительства после того, как долго держал свой замысел в тайне и лишь пошучивал: «Попробуйте поставить яйцо, да, да, яйцо! – вот это и есть мой замысел. А чертежей я никому не покажу». Рассказывали, что Брунеллески взял яйцо, постучал тупым его концом по столу и сказал: «Вот и вся идея!» И собор Санта-Фьоре приобрел именно такую форму. Знаменитый собор одушевил давнее стремление жителей Флоренции превзойти Рим и добиться независимости. Все это рассказывал друзьям Андрей, показал рисунок – главный купол, боковые стены, баптистерий. Рассказал о натуральности росписей Мазаччо – священные сюжеты ничуть не похожи на русские иконы. На иконах Пермской земли линии гибкие, музыкальные, краски тонкие – старый граф называл их «иконами строгановского письма».

У Донателло, напротив, в изображениях необычайная живость. Перед скульптурой Марии Магдалины, изможденной, раскаявшейся женщины, так и хотелось встать на колени. А в «Давиде» Донателло, в его легкой, самоуверенной фигуре чувствовалось достоинство.

– Вот чего нет у русских! Достоинства! – заметил Ромм.

– Отчего же? – возразил Андрей. А про себя подумал: с графом у них хорошие отношения, они даже спорят, а провожая в Европу, велел Андрею заниматься и деньгами, мол, молодые господа растратятся на пустяки.

Ромм твердил еще про доверчивость и неблагодарность русских. (Знать бы им про царствование Александра II, самого либерального из царей, как устроили на него восемь покушений, забыв о благих его делах! А что говорить о следующем, XX веке. И далее, как народ позволил себя оболванить!)

К вечеру опять зашла речь о Париже. «Там такие дела!» – восклицал Ромм. И Павел ему вторил.

В Париже Павлуша учился у художницы Марии Луизы Элизабет Виже-Лебрен, настоящей аристократки. Очаровательная женщина привлекла, конечно, и Григория. Андрей тоже бывал в этом доме, но думал больше о палаццо, который он мечтал построить для своего покровителя. Придет время, и он сумеет построить в Петербурге настоящее итальянское палаццо для графа Строганова. Муж Марии, сторонник якобинцев Пьер Лебрен, говорил о беспорядках на улицах, о том, что в лавках нет хлеба, город бурлит, всюду толпы, но слишком мал напор.

– Вы, конечно, чужестранец, и вам это неинтересно, а зря! Некоторые русские на нашей стороне. Старый порядок почил, и третье сословие не желает мириться со своим положением – вот увидите, оно покажет себя! Аббат Эмманюэль Сиейес написал книгу, у всех на устах его слова: «Что такое третье сословие? Все. – Чем оно было до сих пор? Ничем. – Чем оно желает быть теперь? Чем-нибудь»… Людовик XVI – ничтожная личность, но он обещает созвать Генеральные штаты, представителей всех сословий. Посмотрим, выполнит ли он обещание! Мы будем требовать свободы, равенства и братства!

Моя жена пишет портреты королевы Марии-Антуанетты, ее детей. К сожалению, она ярая роялистка и ничего не понимает в политике. Молодой человек, вы новичок в нашем городе – это великое чудо, что вы явились сюда, можно сказать, в исторический момент. Скоро придем к власти мы, третье сословие!

Перед закрытой дверью

История – дама требовательная и капризная, а в жанре исторического романа – тем более. Автор не имеет права надолго переноситься в дальние географические широты и оставлять без внимания главных героев, а потому – вернемся снова в Петербург.

Строгановский обоз мы оставили на перекрестке трех дорог – в Италию, Швейцарию, Францию.

Друзья вместе с Андреем Воронихиным бродили по отрогам Альп, по берегам красивейших озер, посещали лекции и ждали возвращения Григория. Молодой барон отметил и девятый, и сороковой день смерти своего отца, и все складывалось недурно, только… Только когда он уже намеревался ехать в Европу, у него со светлейшим дядей вышла пренеприятная история.

Красивый, стройный, прекрасно одетый, в рассеянности шел он по Английской набережной, бросая равнодушные взгляды на встречных дам. Его признала проходившая мимо знаменитая княгиня Голицына и, наведя лорнетку, поманила пальцем:

– Хорош, хорош собой ты, братец! Возмужал. Лицо умное, можно сказать. Давно ли из Парижа?

– Ваше сиятельство, – он приложил свои губы к ее уже стареющей руке. – В скором времени возвращаюсь снова в Швейцарию, учиться, да и за младшим братом в Париже велено присматривать. В голове у него романтические грезы.

– Что это за молодые люди, если не имеют иллюзий?.. А я так люблю Париж и снова собираюсь туда… Не желаешь ли поиграть со мной в карты? Я этот вид времяпрепровождения люблю. В Париже, ах, в Париже я в молодые годы часто проводила часы за зелеными столиками.

– Да, но сейчас в Париже скверные времена, – заметил Григорий. – И вы все-таки поедете?

– Ах, Жорж, любопытство – мой недостаток! Надо взглянуть на беспокойный Париж, к тому же отвезти сына в Страсбург, а потом можно и занять место первой дамы в Зимнем дворце… Жаль, что ты не любитель карт, – вздохнула она.

Он рассмеялся.

– Зато у меня есть приятель, начинающий художник, – великий мастер по картам.

– И где он? Он нашего круга? – оживилась Наталья Петровна.

– Он там, в Париже. Но – не вашего круга.

– Оревуар! – небрежно бросила княгиня, протягивая ручку для поцелуя. Она слыхала, что английский поэт Байрон был так поражен успехом Жоржа у женщин, что собирается сделать его прототипом своего Дон Жуана. Одет как истинный франт – бежевые панталоны, светлые чулки, туфли с серебряными пряжками и, конечно, без парика. Князь Потемкин отменил парики в армии (под ними у солдат заводились насекомые), а следом за армией и светские господа все чаще появлялись без париков. Что делать? Мода – временная и глупая властительница человека!

Жорж миновал уже Дворцовую площадь, половину Невского. Оставалось несколько шагов до Строгановского дворца его дяди – как вдруг хлынул дождь, да такой, что надо было немедленно скрываться. В последнее время в Петербурге дожди перепадали с какой-то зловещей ритмичностью, по два раза на день. Коляски не было, зонта тоже – и Григорий решил переждать непогоду во дворце. Позвонил.

– Здравствуй, братец! – Незваный гость намеревался уже шагнуть в прихожую, но… дворецкий призакрыл перед ним дверь.

– Извиняйте, ваше благородие Григорий Александрович! Принимать никого не велено. Будьте любезненьки, пройдите во флигель, там тепло и сухо.

Григорий оторопел.

– Я не прошу аудиенции, мне надо переждать дождь.

– Просим прощения, пардон… не велено пускать.

Но тут у подъезда остановилась коляска, из нее выскочил человек в черном плаще, показал какую-то карточку – и дворецкий распахнул перед ним дверь. Внешность человека была незнакомая, но она ярко запечатлелась в глазах барона: узкое лицо, черные волосы, зализанные ко лбу, длинный нос…

Григорий был поражен… Как это понять, в чем провинился он перед светлейшим графом? Или там что-то тайное?

А тем временем граф смотрел сквозь мокрое стекло на свой сад – предмет его всегдашней гордости. Увы! Сад было не узнать: мутное колеблющееся марево… Это совсем некстати. Он верил в предзнаменования, и грудь его сжала глухая тоска. Отчего так? Он любезен с дамами, строг со слугами, желанный гость у императрицы и даже у ее строптивого сына, наследника, но именно сегодня – отчего поднялась такая непогодь? Теперь жди мучительного приступа меланхолии.

Помогали в такие часы лишь его коллекции. Вот они, самые дорогие его сердцу предметы: статуэтка головы Нефертити; кольцо, сделанное для второй жены; кусок египетского пергамента; печать из халцедона, принадлежавшая римскому солдату, «особенные» янтарные камни; подвеска с жуком-скарабеем – символ луны и солнца, а это – черный глаз на фоне белой эмали. И Клеопатра. Перебирая свои сокровища, граф чувствовал себя царем царей, лучшим из греков, быть может, самим Периклом, повелителем времен и народов. И хандра отступала… Стоп! Сегодня – тайная ложа.

Он быстро закрыл дверь в Физический кабинет. Это святая святых. Здесь все предметы ориентированы по линии Запад – Восток. В центре – изваяние из гранита – Амон-Юпитер, ваза, окруженная двумя женскими фигурами, которые имели символическое значение… Здесь царит жреческий дух…

Конец XVIII века – время распространения масонства, явления столь же таинственного, сколь и тайного. «Умеренные», «Невинные», «Красные» и прочие ложи возникали тут и там.

Стало ли это порождением велеречивых философов того века? Или просто данью Времени, и неизменному, и постоянно меняющемуся? Или всего лишь проявлением Истории, чье высокое назначение – страстная борьба? Эта борьба порой приобретает характер взрыва и крайнего осознания человеком своего «я».

Образованных людей в России не удовлетворяли каноны официальной церкви, а также священники, не дающие ответов на главные вопросы бытия. Если церковь видела нравственный идеал в Христе, то масоны считали главной задачей нравственное самоусовершенствование человека, а решение искали в абстрактных идеалах.

Кто только не был тогда масоном?! Левицкий и Боровиковский, Новиков и Баженов, Строганов и Шереметев, и даже наследник престола Павел Петрович. Он видел в масонстве спасение от французской заразы – так сказать, «прививку». Зато Екатерина, эта практичная немка, не терпела масонства и презирала всяческую мистику. Что касается графа Строганова, то за время жизни в Париже на него повлияли философы и английская ложа, манил и лозунг «Свобода, равенство и братство!». Он уповал на масонство как на путь к нравственному улучшению человечества. Члены ложи вольных каменщиков, куда он вошел, стремились стать строителями «всемирного братства». Каждый должен быть терпим ко всем, уважать чужое мнение, ценить свое и чужое достоинство.

Графа увлекала образованность масонов, они знали историю, археологию, легенды, им виделся путь к единению с прошлыми временами, с древними цивилизациями. Оттого в Физическом кабинете находились изображения египетских богов и символов, греческой жрицы, римского Юпитера.

Уже собирались члены тайной ложи. Прокашлявшись, граф открыл собрание:

– Дорогие братья! Постараемся обрести ту глубину чувств, которыми пропитаны вся древняя религия, мифотворчество народов… Оттуда развивалось все… Мы должны следовать за человеком в поисках истины и сами пройти путем, полным сомнений и мук… Было начало Времени, человек познавал себя, он увидел собственное отображение в образе Амона… Это было в Древнем Египте… В Великой Тишине обратился человек к своему двойнику: «Приди ко мне, о приди ко мне, человек!»…

Мы должны руководствоваться древнейшим правилом: «Познай самого себя!» Об этом говорил дельфийский оракул. Познаешь себя – и воплотишь законы, необходимые обществу… Нам нужны прочные дома, храмы, великие строения. Но камень – это и наша душа, а соединенные вместе камни образуют здание, дом, создают общество. В процессе строительства мы совершенствуем себя, свои души, и все люди становятся братьями!.. Мы – вольные каменщики!

Заговорили о Париже, о последних новостях, о Французской революции. Нет ли там вмешательства масонов? Вещали и так:

– Во Франции слишком много материализма, и потому есть угроза бесконтрольного бунта черни, разрушения основ общества. А нам нужна просвещенная монархия, вертикальная власть. Власть – это пирамида, вверху – монарх, а выше – только Бог! Перемены необходимы, они нужны, однако… Нельзя рушить властную пирамиду… И нужно укреплять церковь, умело управлять ею в интересах государства… Путь этот долог, поспешать не следует. Наша терпеливая тайная деятельность пойдет во благо, а путь только один – личное самовоспитание, развитие души…

Звучали и другие негромкие, но взволнованные речи.

Тайное заседание закончилось только в середине ночи. Граф проводил гостей и вернулся в Физический кабинет, сел в кресло, любовно разложил свои историко-минералогические драгоценности. Но лицо его, всегда гладко бритое, с печатью довольства, вдруг омрачилось. Обладая сильной выдержкой, тем не менее он взлохматил седые, аккуратно уложенные волосы, сердце его забилось так, что, казалось, стук его отдавался в музыкальном шаре.

– Где они? – вскричал граф. – Где мой золотой скарабей? Исчезла и синяя Клеопатра! Кто посмел их взять?

Бешено зазвенел его колокольчик – и тут же явились три лакея в красных ливреях, растерянные и недоумевающие.

– Кто входил в эту комнату? Какие посторонние люди здесь побывали? Безобразная распущенность! Расхлябанность! Три лучших лакея – и не уследили? Признавайтесь, оболтусы!

Те переминались с ноги на ногу, им нечего было сказать. Но один, воздев глаза к небу, все же что-то вспомнил:

– Ваше сиятельство, не гневайтесь, мы не виноватые.

– Говори по существу! Что ты видел? Подозрительного?

– Да вроде как тень мелькнула… Откуда взялась, что и кто это – не ведаю. Только я как бы лишился разума. В глазах пелена – и вмиг черная фигура растаяла… Должно… магнетизер, или как еще их, супостатов, называют?

– И он входил в мой кабинет?

– Да вот же говорю, пеленой все затянуло… Он, как летучая мышь, – ой как я их боюсь! – пролетел – и нетути.

– Можешь что-нибудь вразумительное сказать? Каков он?

– Могу, могу! У него усы длиннющие, на две стороны.

– Усы-то можно приделать. С этой минуты вы отвечаете мне за пропажи! Идите! Ищите!

Граф Александр Сергеевич до самого утра бродил по своему дворцу, заглядывая в разные углы и щели.

Вид дома, однако, его огорчил: сыпалась штукатурка, исчезли важные знаки на стенах, скрипели половицы.

Малый двор наследника Павла

В Париже злословили о Людовике XVI и его жене Марии-Антуанетте. Между двумя столицами возникало все больше общих тем для обсуждения: в России позади был Пугачев и весь тот страшный мятеж, а Франция жила в напряжении: вот-вот и тут случится что-нибудь беззаконное…

Французы ездили в Россию, русские – во Францию. Туда совершил «сентиментальное путешествие» не кто иной, как Карамзин. Насмотрелся театральных спектаклей Фонвизин и уже, кажется, написал сатирическую комедию «Недоросль». Ох и досталось там недоучкам – отрокам, недорослям, мазилкам…

Каких только пересудов не было о Екатерине II! Муж говорил: возьмет она человека лаской, выжмет из него, как из лимона, все соки – и отбросит. Еще он сравнивал со спящей кошкой – не дай Бог ее разбудить! Когда выходила из себя от радостных известий о победах над турками, Павел пожимал плечами: да от этих войн одни расходы и разорения.

Императрица легко переходила от любезностей и умных рассуждений к резким указам. Не моргнув глазом, послала Бибикова против Пугачева, да еще написала, чтобы генерал, не теряя времени, к весне покончил бы с этим безобразием. Она была хитрее лисицы, ласковее кошки и внезапнее тигрицы. После победы под Чесмой в русско-турецкой войне в 1770 году с гордостью говорила: «Мои солдаты на войну с турками шли, как если бы их вели под венец».

Один то ли монах, то ли религиозный фанатик предрек ей скорую смерть – и что же Екатерина? – изгнала его. Другой грозил, что в ее фрейлину вселился бес и надо бы ее к попу. Сугубая материалистка (императрица не верила ни гаданиям, ни бесам), она увела в отдельную комнату своего доктора и устроила с ним «изгнание бесов» из фрейлины.

Что писали проницательные французы после встреч с Екатериной, когда она была еще только великой княгиней? Один характеризовал ее так: «Великая княгиня – романтическая, страстная, пылкая: ее глаза блестят, завораживают, они прозрачные, в них есть что-то от дикого зверя. У нее высокий лоб, и на этом лбу написано долгое и устрашающее будущее. Она приветлива и любезна, но когда она проходит рядом со мной, вжимаюсь. Она пугает меня».

Нарышкина она ценила за то, что он «комик», Строганова – за толк в искусствах, Потемкина любила за ум и храбрость.

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, мелкопоместный смоленский дворянин, стал в ряды сторонников Екатерины II, много содействуя популярности ее среди солдат. В первой турецкой войне из поручиков гвардии он дослужился до чина генерал-поручика, обратил на себя внимание государыни и завязал с ней переписку.

Он сделался генерал-адъютантом, генерал-аншефом, вице-президентом Военной коллегии, графом и князем Священной Римской империи с титулом «светлость».

Существует даже предание, что Екатерина тайно вступила в брак с Потемкиным, и до сего времени в церкви Большого Вознесения на Никитской улице в Москве можно было видеть венцы, в которых совершалось их венчание. С тех пор в течение многих лет фаворит имел влияние на внутреннюю и внешнюю политику. У него был государственный ум, его взгляды совпадали со взглядами Екатерины, и он разделял с императрицей «тяжесть правления». После присоединения Крыма в 1783 году был назначен шефом Кавалергардского корпуса, екатеринославским и таврическим генерал-губернатором, фельдмаршалом – царица его «ласкала», хотя… в последние годы между влюбленными происходили ссоры.

…Совсем другое дело – Малый двор, Гатчина и Павловск. В Гатчине у наследника – строгость, маршировка, солдатские маневры, окрики. А в Павловске – апартаменты семьи, Марии Федоровны. Здесь красота, уют, все обставлено с необычайным вкусом. Мария Федоровна – изящная, миниатюрная женщина с изумительными ножками и широкими бедрами. Ей был дан талант легко и скоро рожать, и младенцы появлялись один за другим.

Но это не мешало ей отдаваться непрерывному совершенствованию дома: менять обои, улучшать интерьеры, потолки. Павловск хорошел. Она устраивала литературные вечера, открывала театральные премьеры. Карамзин как-то сказал, что она могла бы быть превосходным министром просвещения.

А ее супруг Павел «задавал загадки» окружающим, поражал современников своими и жестокостями, и милостями.

Он считал, что мать заняла престол по праву случая, насилием, и действовала без всяких сомнений в своей правоте. Когда наследник совершал путешествие по Европе, Людовик XVI спросил, есть ли в свите Павла люди, на которых он мог бы положиться. Царевич отвечал: «Ах, я был бы очень недоволен, если бы возле меня находился мой любимый пудель, – мать моя велела бы бросить его в воду». В Европе удивлялись строгому и возвышенному складу его ума, его прямоте и остроумию.

Однажды решили поставить «Гамлета», и Павел должен был исполнять главную роль. «Зачем иметь двух Гамлетов, – негромко заметил тогда директор театра Иван Михайлович Долгорукий, – одного в зале, а другого на сцене?» При Малом дворе он славился остроумием. «Все, что случается ранее, никак не может не сказаться позднее», – шутил князь Иван. Артист, поэт, литератор, он назло всем бедам, павшим на его предков при Анне Иоанновне, сделал из себя чуть ли не шута; в остроумии, которое так ценилось при Малом дворе, никто не мог с ним сравниться.

Для театра в Павловске, который обожала Мария Федоровна, композитор Бортнянский писал музыку, там ставили пьесы Мольера и Вольтера, оперы Паизиелло, балетные сцены.

Замечательным событием в театральной жизни было представление пьесы Фонвизина «Недоросль». Денис Фонвизин тоже побывал во Франции. Талантливый человек, литератор, он понял грозовую предреволюционную обстановку в Париже и вернулся на родину с печальными впечатлениями: «История нашего века будет интересна для потомков, сколько великих перемен! Сколько странных приключений! Сей век есть прямое поучение царям и правителям… Я обличал порок и невежество».

Свой сатирический дар писатель выказал в «Недоросле»! Однажды летом, чтобы увидеть эту пьесу, на Царицыном лугу собралась вся светская знать, пришли мещане, простолюдины; образовалась даже давка; был шум, грохот, хохот. На представлении присутствовал и Потемкин, был он в халате, в колпаке и хохотал громче всех, а потом обратился к Фонвизину и воскликнул: «Умри, Денис, иль больше не пиши: имя твое будет бессмертно от одной этой пьесы!»

Позднее, когда Фонвизин узнал о жестокостях Французской революции, он был так потрясен, что его парализовало. Но и тогда он сохранял способность шутить. Современник вспоминал: «Игривость ума не оставляла его и при болезненном состоянии тела. Несмотря на трудность рассказа, он заставлял нас не однажды смеяться… Мы расстались с ним в 11 часов вечера, а наутро он уже был в гробе».

В театре в Павловске бывал и Николай Александрович Львов, наш знакомый, – к нему благоволила не только Мария Федоровна, но и сам Павел. Кажется, они иной раз заседали в одной масонской ложе. Спустя годы Павел выручит Львова из неприятной истории с торфом, который инженер-изобретатель завез на дачу, а торф загорелся, и город окутали дымы…

Бывали там, в Павловске, и княгиня Голицына Наталья Петровна, и – несмотря на короткое пребывание в Петербурге – молодой барон Григорий Строганов. Тогда взгляд его скользнул по странному человеку с закрученными вверх усами (где-то он его видел?), но в хлопотах о наследстве и похоронах отца он так и не узнал одного из посетителей графского дворца…

В те дни Александр Сергеевич Строганов имел аудиенцию у императрицы, и Безбородко сообщил ему о новой ее причуде: она пожелала установить в Зимнем дворце мраморный бассейн.

– Что думаете, граф, об этом? – спросил Безбородко.

Александр Сергеевич лишь на минуту задумался и высказался весьма находчиво:

– Есть у меня архитектор, он теперь в Париже, способный малый.

– А где лучше заказывать – в Италии или в Лондоне?

– Ежели розовый мрамор – так в Италии, ежели серо-белый – то в Англии. Мой архитектор съездит в Лондон, я дам ему адрес, и он все сделает.

– Буду вам весьма благодарен, граф.

Строганов написал письмо Воронихину и отправил его с дипломатической почтой.

Подальше от родного дяди!

Между тем раздосадованный, разъяренный Григорий Строганов, не разбирая луж и дурных булыжников, помчался – куда? «Я докажу высокомерному графу, что я тоже Строганов и могу заседать в тайных ложах. Не пустили меня к себе? Так я побегу к его сроднику да еще князю – Долгорукому!»

И уже через несколько минут был у долгоруковского дома! Он догадывался, что у Ивана Мусина-Пушкина должен быть Боровиковский, а может быть, и Львов. Так и было – прочих он не знал.

Здесь царила не такая секретная обстановка, как в Строгановском дворце.

Речь шла о театре и о том, по-видимому, как отвечают в театре на беседы о розенкрейцерах, есть ли тайные советы и вопросы.

Сообщение делал сам князь. Он быстро двигался вокруг клавикордов и так же быстро говорил. Совершая поездку по городам России, побывал в Пензенской губернии, где некогда было и славилось имение Долгоруких, в Одессе, Нижнем Новгороде – и он в подробностях рассуждал о тамошних театрах.

– А что же, князь, вы скажете о влиянии масонов? Есть ли оное в русской провинции?

Но Иван Михайлович пожелал перейти к стихам о театре – так велика была его любовь к театру и виршам. Он прочитал:

МОЙ ТЕАТР

Пускай все строится на свете,

Как рок упрямый приказал,

Лишь только б жить мне в кабинете

Никто на вкус мой не мешал.

С утра до вечера я в руки

Газет, ни книги не беру,

И день-деньской с детьми от скуки…

Может быть, в стихах его были намеки на масонов? Но нет! – опять «философия сердца», театральные истории:

…Ах! всякий ношу свою тянет,

Вседневно в меру сил устанет,

От дроворуба до Царя.

Тот мнит, что я богат и тучен,

А я, что он благополучен;

Но все умов пустая пря!

– Масоны? – переспросил Долгорукий. – Нет.

Заговорил о каком-то Николае Михайловиче, помещике, отставном дворянине, человеке отменных правил и достоинств.

– Я ни с кем не был так дружен, как с ним, часто посещал его в деревне, и он ежедневно бывал у нас. Будучи веселого свойства, он разделял с нами наши игры и забавы и давал всегда благоразумнейшие советы. Он говаривал красно, и я никогда не умел опровергать его доводов, ни быть с ним в несогласии в общем разговоре о каком бы то ни было нравственном или политическом предмете.

– А рассказали бы вы, Иван Михайлович, – мягким взглядом всматриваясь в близорукое лицо князя, сказал Мусин-Пушкин, – про императрицу Марию Федоровну.

– Мария Федоровна? О, – оживился князь. – Однажды втайне от мужа решила она подготовить спектакль к его дню рождения, новую оперу. Взялись мы за поиски сюжета, пьесы, Бортнянский дал мне партитуру оперы. На первом листе было выведено крупными буквами: «Празднество сеньора, комедия с ариями и балетом. Представление состоится в Павловске в последних числах июня в присутствии великих князей и великой княгини. 1786 год. Музыка Д. Бортнянского».

А сюжет таков. В небольшой деревне на пути следования свиты вельможи происходит идиллическая встреча. Ах, что это было за веселое зрелище! Встречают сеньора – все бояре и иностранные дипломаты. Подобострастная и верноподданническая картина. Я исполнял роль депутата Жиннотьера, выбранного встречать того вельможу… О, как насмешил я публику! Особенно в том месте, где герой разучивает менуэт, но не может толком даже сделать реверанс, снять шляпу… Столько я вложил в ту роль неуклюжести и ловкости, на которую был горазд! Князь Голицын сделал пародию на садовника Ломакина, всегда пьяного и надоедливого… Кроме того, мне дали роль потешного приказчика, от которого публика покатывалась со смеху.

Князь передохнул:

– Славно проводили мы время в Павловске. В меня будто бес вселился, весело и не без злости пародировал общих знакомых!.. Какие пантомимы изображал! Баронов делал шутами, маркиз – кошками.

Не понять было, что же с масонами в провинции, – Иван Михайлович ловко уходил от ответа и уже перешел на роли крепостных в театре.

– Какого ожидать дарования от раба, которого можно и высечь по одному произволу? Играют они точно так, как вол везет тягость, когда его прутом гонят. Я не восхожу к причинам, отчего крепостной человек не может иметь превосходного таланта. Однако нельзя без отвращения смотреть на их телодвижения. Они не играют, а, так сказать, кривляются, однако у холопов это все же только начало.

Пусть скажут после того, что Москва не ядро России и не вся Россия! Нет! В Москве все лучше, – упивался Иван Долгорукий рассказом, ни словом не поминая розенкрейцеров. – Люди ищут друг друга и тянутся к театру, как к магниту.

– Я вступил в соревнование с графом на театральной сцене! Что богатство?

– Ну а что же на Масленицу так рассердило дорогого князя? – спросил Львов.

– А то, что мы с Шереметевым играем одну и ту же пьеску – «Нина, или Безумная от любви». Я считаю, что у нас пьеса поставлена превосходно, а у них… Пусть граф поймет, что ничем он не лучше нас, пусть не тщеславится. Он граф, богач, а мы – Рюриковичи! Моя Евгения – лучшая певица.

– Любезный князь! – перебил Львов. – Справедливо ли ваше соображение? Ведь театр графа славится и в Европе… Уж не вечные ли театральные зависти да распри, соревнования, кто лучше, руководят вашей логикой? В чем виноват Николай Петрович? Помилосердствуй, друг мой! Ты неисправимый озорник, балагур и весельчак, но ведь ты добрый малый!

Долгорукий одумался: подошел к дубовому буфету и достал штоф с темным вином, предлагая всем выпить…

Перипетии любви, ревность

1

Читатель, конечно, помнит, как Машенька Дьякова, тайно обвенчавшись с «Николашей», оберегала свою любовь и скрывалась от светских пересудов, так было и в один хмурый петербургский день. Николай Александрович торопился к своему дому: вдруг забежит драгоценная женушка! Кинув камзол и сбросив калоши, он схватил со стола бумаги, сунул их в шкаф, с дивана стряхнул крошки, поставил на стол чашки и огляделся. Недельная пыль покрывала зеркало, комод, клавесин. Сейчас тряпку в руки – и все заблестит! Купленные на Невском любимые ее сладости – на стол, в серебряную плетенку, зажечь огонь в камине – и готово!

Раздался условный звонок, открылась дверь, и Маша в его руках. Но не такова она, чтобы с первой минуты жаловать-миловать муженька. Вот она пьет чай, манерничает, будто в гостях, а потом начинает выспрашивать про дела и новости. Что делать? Русская женщина весьма отягощена традициями, и поманежить муженька – не любимое ли ее занятие? К тому же она все еще Дья-ко-ва, а не Льво-ва…

После первой радости встречи Маша спросила:

– Не получал ли ты, Львовинька, письма из Турции? – и пристально взглянула Николаю в глаза.

– Иван пишет, что в Херсоне их радушно принимал Ганнибал, что он благополучно добрался до Константинополя, был на даче у нашего посла в Буюк-Дере. Не знает, с каких визитов начать в Смирне… Он, как всегда, будто не на земле живет. А письмо, похоже, шло до нас целый год.

– А что еще?

– Задает глупые вопросы о моем здоровье.

– Отчего же глупые?

– Терпеть не могу! Обычная вежливость – докука. О твоем здоровье тоже печется.

– Прочитай.

Львов не без досады достал письмо и прочел хитроумную фразу Ивана.

– Вот, пожалуйста: «Да еще спрошу, здоровы ли те, до которых у тебя столько же нужды, сколько до самого себя». Всякий догадается, о ком речь, эзопов язык его – белыми нитками…

– А получил ли он твое предыдущее письмо и мой привет? – настойчиво спрашивала Маша.

– Как же! – Львов широко улыбнулся. – И знаешь, что в ответ? Иван выразился весьма удачно: «Моя рожа ипохондрическая оживала и улыбалась, читая ваше послание…» А далее опять вашу милость, Мария Алексеевна, величает с большой буквы, называя Друг. Вот: «Вручи, пожалуйста, Другу две пары туфелек… Попроси своего Друга, чтобы Он, – тоже с большой буквы, – меня не забывал. Он тебя послушается».

Да, Хемницер был безнадежно влюблен.

Не выдерживая, Львов пытается обнять жену и с радостью объявляет:

– На завтрашний день назначена мне аудиенция у Безбородко.

Львов в нетерпении ходит по комнате, не спуская светящихся глаз с Маши.

И тут, наконец, воспитанная на сентиментальных романах Маша оборачивается к нему и протягивает руки. Следует поцелуй… Только не думайте, что она выкажет полную силу своей любви, нет! В ту самую минуту, когда муж готов увлечь ее к дивану, она спохватывается:

– Я обещала маменьке скоро быть дома, пора уж! Темнеет.

Была – и нет ее… Львов огорченно возвращается к письму: хи, влюбленный рыцарь нашел Прекрасную Даму, Дульсинею Тобосскую! Чем Иван – не Дон Кихот? Снова аналогия с классическими примерами. Что делать, если подсчитано, что в мире всего двадцать семь основных сюжетов, а прочие – лишь вариации.

…В кабинете Екатерины II – канцлер Александр Андреевич Безбородко, человек умный, дипломатичный, образованный, хитрый, к тому же с отличной памятью и работоспособностью. С некоторых пор он заприметил Николая Львова, тот поразил его увлеченностью архитектурой, знанием Палладио, античности, прекрасным вкусом. Не получив специального образования, он тем не менее имел свой взгляд на архитектуру, был дружен с Кваренги, Камероном, думал о русском стиле в архитектуре.

Екатерина доверяла Безбородке покупку произведений искусства за границей, а тот в свою очередь прислушивался к советам и отчетам Львова, который усердно посещал тамошние музеи, изучал коллекции картин и в письмах описывал свои впечатления. Писал с забавными подробностями. Восторженно – о Рафаэле (называл его «божественным»), о Тициане, Гвидо Рени, о Дель Сарто.

Зато Рубенса считал грубым и даже непристойным. Отзывался о знаменитом фламандце насмешливо: «Три грации, предородные, титьки круглые, фунтов по шесть. Стоят спокойно. Но тела их кажутся падучей болезнью переломленными… Остров Цитеры – торговая фламандская баня, исполненная непристойностями. Там иной сатир сажает себе нимфу… не на стул; другой ухватил ее за то место, где никакой хватки нет… Если кто хочет полюбоваться на жену Рубенсову, то, несмотря на то, что она вся голая, гляди только на голову. Кажется, что ревнивая кисть ее супруга для того собрала все пороки тела женского (особливо ниже пояса), чтобы и в картине никто им не воспользовался».

Язык путешественника и остроумца – совершенно раскованный, разговорный, под стать нашим временам. И насмешливости он в Италии, где был два года назад, не потерял. О добродетели в Неаполе писал: «Как хрупок трон этого божества!» У Львова, опередившего в языке свое время, в письмах не встретишь сентиментальных выражений, вроде «умиленное явление», «слезы, смешанные с кровью… струились по бледным ланитам», «это разрывает мое чувствительное сердце» или «восхищение помрачается слезами прискорбия». И то, что ему не нравятся толстухи Рубенса, неудивительно. Ведь дома его ждет несравненная Машенька, тонкая, грациозная, с узкой талией и милой округлостью лица…

А в разговоре с Безбородко Львов, конечно, полон учтивости.

Императрица решила порадовать своих внуков новыми игрушками, которые были бы вполне настоящими. Она повела с Безбородко речь о дорогом ее внуке Александре и с охотой рассказывала:

– Александр Андреевич, знаешь ли ты, что я сочинила «Азбуку» для своего любимца, придумала изречения? Написала, что все люди родятся «голыми», по рождению все равны. Совсем как у Руссо!.. Азбука моя начинена картинками, а цель ее – раскрыть ум для внешних впечатлений, возвысить душу и образовать сердце… Ах, что за характер у моего Александра! Ему неведомы досада или упрямство, он всегда весел, щедр, послушен и всегда занят, ни минуты праздности. Никто не доставлял мне такой радости, как он…

Безбородко кивал головой.

– Я хочу, чтобы ты, батюшка, нашел умелого человека, который делал бы настоящие корабли, как у Петра Первого. И еще построил бы летний домик, дачу для Александра. Найдется у тебя такой архитектор?

– Есть, ваше величество, весьма образованный человек, на все руки мастер и вкус имеет отменный – это Львов Николай Александрович.

– Какой Львов? Уж не тот ли, с которым Державин в дружбе?.. Ах, послушай, какие стихи сочинил Державин на день рождения моего внука:

Гении к нему слетели

В светлом облаке с небес;

Каждый гений к колыбели

Дар рожденному принес:

Тот принес ему гром в руки

Для пребудущих побед;

Тот художества, науки,

Украшающие свет…

Тот принес ему телесну,

Тот душевну красоту,

Прозорливость тот небесну,

Разум, духа высоту…

Но последний, добродетель

Зарождаючи в нем, рек:

«Будь страстей твоих владетель,

Будь на троне человек!»

Я написала нравоучительные сказки для внуков; так хорошо, кабы этот Львов их прочитал и в своем проекте отразил, – добавила Екатерина.

На другой день при встрече с Безбородко Львов получил от него царский заказ:

– Ты уж постарайся, Николай Александрович, найти сказкам ее величества применение в той даче.

– Без сомнения! Сказки будут в парке! – отвечал Львов и в тот же вечер взялся за чертежи.

Не прошло и месяца, как нескладный, неловкий, на толстых ногах Безбородко, пряча глаза, тихим голосом докладывал императрице проект «дачи Александровой».

– В сей части парка будет представлено царство царевича Хлора, в этой – мостики меж прудами. А тут – царство роз… без шипов.

– А не замечен ли Львов в сношениях с этими… как их? Франкмасонами, розенкрейцерами… С ними якшается мой сын.

– Да кто теперь не занимается теми глупостями? Вот и Иван Долгорукий, князь, уж как настрадался от Бирона, а тоже… Видали его у графа Строганова.

– Так они же в родстве, и потом граф – мой приятель, – заметила Екатерина и помахала веером. – Итак, батюшка, пусть Львов строит. А корабли, про которые я тебе говорила?

– Готовы, ваше величество. Совсем как у царя Петра, – сказал Безбородко, приоткрыв дверь. – Войди, Николай Александрович.

Львов вошел, держа в руках новенький лакированный корабль.

– Славно, славно, – оглядев его, заметила царица. – Жалую тебе с моей руки перстень.

…Время идет, а милую Машеньку, жену, Львов ждет целыми неделями. Шесть часов пополудни. Хмарь и мокрый туман над Петербургом…

Маше уже двадцать семь лет. Они встречаются мимоходом, она прибегает украдкой, обманывая матушку, а это – грех! Господи, помоги им с Львовинькой!..

И Львов снова идет на поклон к ее отцу, суровому сенатору.

Дьяков на этот раз говорит более мягким голосом, но слова все те же:

– Не могу я благословение родительское дать дочери.

Не дослушав конца разговора, Машенька бросается в прихожую, хватает накидку и бежит, не скрываясь ни от кого, прямо к дому Львова. Открывает дверь своим ключом и ждет мужа.

Они кинулись друг к другу, и в объятии их слились отчаяние и ужас, любовь и страсть…

Долго в тот вечер, не боясь ни матушкиных, ни батюшкиных угроз, пробыла Маша у Львова. И не в тот ли вечер впервые написала на бумажке: «Отныне я Л…»? Во всяком случае, именно тогда Левицкий, их поверенный и друг, взялся за новый портрет Маши.

Когда-то, три года назад, Левицкий написал милую, робкую девушку, очаровательную в своем кокетстве. На портрете же 1781 года – спокойная, горделивая, уверенная в любви и будущем женщина, жена выдающегося человека! Как полновластная хозяйка, она вписывает в тетрадь своего мужа сочиненные ею стихи, а фамилию «Дьякова» заменяет наконец на фамилию «Львова», впрочем, ставит лишь одну букву и многоточие: «Под этой кистью проступают черты Л…»

«Что, наш грозный обер-прокурор все же дрогнул, сдался? Ну упрямец, ну буйвол!» – говорил Капнист, прохаживаясь у стола, за которым сидят друзья: Дмитриев, Фонвизин, Державин, Львов. Последний – глава сего приятственного сборища, первый заводила и душа компании. Он читает произведения друзей и скрепляет их собственной печатью. Чувство стиля, его вкус ценят здесь весьма высоко. Лучшее свидетельство тому – отзыв Державина о Львове: «Сей человек принадлежал к отличным и немногим людям, потому что одарен был решительною чувствительностью… Он был исполнен ума и знаний, любил Науки и Художества и отличался тонким и возвышенным вкусом». Другой его современник замечал: «Мастер клавикордов просит его мнения на новую технику своего инструмента. Балетмейстер говорит с ним о живописном распределении групп. Там г-н Львов устраивает картинную галерею… на чугунном заводе занимается огненной машиной. Во многих местах возвышаются здания по его проектам. Академия ставит его в почетные свои члены».

– Все же, что растопило каменное сердце тайного советника? – вопрошает Державин. – Уж не то ли обстоятельство, что Львов избран в члены Академии наук?

– Как бы не так! – смеется Капнист. – Где наукам тягаться с царским дворцом? Думаю, что истинная причина – в поездке ее величества в Могилев для встречи с австрияком Иосифом Вторым.

Капнист был прав: Екатерина II и Иосиф II встретились в Могилеве, а деловыми переговорами заправлял Безбородко, который взял с собой Львова.

Екатерина одобрила проект Львова! Вот тогда-то прокурор Дьяков наконец смилостивился. В ответ на письмо от будущего зятя – дал согласие.

По этому поводу сегодня друзья открыли бутылку хорошего вина.

– А что наш Дон Кихот в Смирне? – поинтересовался кто-то.

– Бедный Иван Хемницер! Так не хватает его среди нас. Никола, какие вести от него?

Львов вытащил из кармана конверт:

– Несладко в Турции «небесному Ивану». Скучает. Пишет: «За отсутствием поощрения и обмена мыслей напоследок совсем отупеешь и погрузишься в личное невежество, совсем потеряешься… Один-одинешенек, не с кем слова молвить…» И вот еще: «Не знаю, как промаячить то время, что осталось».

– Ах, Иван, Иван, – немец, а не может жить без России…

Маша услыхала последние слова мужа, и со счастливого ее лица спала улыбка. У нее в секретере лежало еще одно письмо Хемницера, и там было написано: «Вам, милостивая Мария Алексеевна, скажу, что вы выслали письмо, где без страха подписались Львовой, – как был доволен я! И – доволен тем, что вы мне тут разные комплименты наговорить изволили. Пожалуйста, не браните впредь человека, который бы не желал и неприятного взгляда. Целую вам руки. Простите, сударыня».

Каково было всей той дружной компании, когда прибывший из Смирны секретарь рассказал о печальной истории жизни, а потом – и… о смерти Ивана Хемницера.

Тут-то и случилась первая ссора молодоженов.

2

Время обратиться и ко второй паре молодоженов – Ивану Михайловичу и Евгении Смирной. Мужья – и тот и другой – как ртуть, а женушки покладисты и веселы (впрочем, до поры до времени). И та и другая пары стали желанными гостями в Малом дворе. К ним благоволила Мария Федоровна, а голос Евгении ввергал ее в умиление.

…В один из осенних дней Долгорукий по причине непонятной хандры сидел дома, с пером и бумагой в руках, вспоминал самый счастливый день своей жизни – 31 января, день свадьбы. И записывал:

«День тот напоминает мне неизъяснимые восторги любви и радости. День, который я мог назвать треблаженным в моей жизни, потому что я в сие число женился на бесподобной Евгении, которой обязан был счастием лучших лет моих! О ком приличнее в этот день произнести слово, как не о той высокой особе, которая соизволила соединить меня с воспитанницей своей?..»

В тогдашние дни Мария Федоровна участвовала во всех добрых делах молодоженов, и казалось, что так будет вечно. Однако сперва кто-то (Павел? Екатерина?) решил отправить князя на военную службу, а потом отослать его вице-губернатором в Пензу.

«Думал ли я, – писал он, – что как только Павел из наследников превратится в императора, то откажется устраивать наши судьбы? Императрица многим раздавала вотчины, но ни я, ни жена моя не удостоились его щедрости, и Мария Феодоровна изволила назначить моей жене из кармана своего только триста рублей пенсии в год. Можно ли назвать такую милостыню благодеянием, особливо тогда, как простые прислужницы получали по двести и по пятисот душ? Я служил и жил в Москве, терпя всякие недостатки, чтобы выбраться из “захудалости”».

Как был захудалый князь, так им и остался. И опять он подумал о своем сроднике – богаче Шереметеве. Богат, как Крёз, а помощи никакой. Или до сей поры считают виноватым его деда в бедствиях Натальи Борисовны?

Кто-то позвонил – оказалось, Мусин-Пушкин. Славный человек. И князь тут же вскочил к нему навстречу и дал волю своему негодованию. Сперва чокнулся бургундским и опять о своем:

– Меня злит этот богач, этот обольститель Москвы граф Шереметев… А по городу уже идут сплетни и забобоны. Он пригласил в свой Останкинский театр нашу группу и показал пьесу «Нина, или Безумная от любви». Чтобы его любимая певица «поучилась» у моей Евгении. Ха-ха!

– Побойся Бога, Иван Михайлович, ведь Параша Жемчугова – лучшая певунья, все называют ее Соловушкой. Да и стоит ли завидовать или сравнивать певиц? Твоя Евгения – тоже чудо природы! – как всегда с ясным взором и спокойным лицом, говорил Мусин-Пушкин. – Может быть, тебе не по нраву то, что Павел Петрович, став гроссмейстером Мальтийского ордена, не тебя, а графа сделал ученым секретарем?

– А как в театре сделалось? – не унимался князь. – Послушай. Решил я отцу своему показать, как поет Евгения, пригласил в Останкино, всей семьей пришли. Пела Евгения в опере «Нина, или Безумная от любви». Она, конечно, лучшая Нина. Я даже дал ей второе имя – Евгения-Нина. И билетами мы стали распоряжаться.

– Значит, вы стали совершенными «хозяевами спектакля»? – удивился Мусин.

– Мы не из раболепного угождения, не по богатости – нет! Мы сие делали из самостоятельности и младшего Крёза не тешим! – опять закипел Долгорукий. – Так что, удержав за собой полное господство в его театре, мы назначили репетиции, а он сам, сидя за фортепиано, управлял оркестром. Играли моя жена и сестра моя меньшая… Хоры составлялись из графских певчих… Но тут явилось новое искушение, приехал Потемкин, и мы, конечное дело, дали ему билет… Шереметев не так уж был задет. Он сидел в царской ложе рядом со своей любимой певицей…

– Не то тебя задело, – мягко заметил Мусин, – что пела крепостная актриса, а то, что вы должны были ей хлопать, кланяться. Ох и лукавы, переменчивы актерские нравы! Не то что в науках.

Разговоры разговорами, но, к счастью, сохранились записки князя, в которых он написал об этой истории:

«Мы приехали с женой моей в Москву, в отпуск из Питера, после того как жена моя удачно сыграла там “Нину”. Графу захотелось, чтоб мы эту оперу сыграли у него, дабы любимая его певица нагляделась на игру жены моей и заняла бы ее искусства. Он тогда всячески ходил за нами, чтоб мы его этим одолжили. Батюшке моему хотелось видеть, как жена играет, а другого случая не было. Желая сделать ему угодное, мы решились оказать это снисхождение графу и собрались у него на театре сыграть “Нину”.

Но желал я, дабы быть в этом деле совершенными хозяевами и уничтожить всякое подозрение, что мы из раболепного угождения этому Крёзу тешим его. Мы поставили с ним условие, что роли раздадим сами тем, кому пожелаем, не заимствуя никого из тех, коих он сбирался предложить, и что две трети билетов будут наши, а одна – его. Но и из тех он не властен был отдать ни одного без нашего сведения. Таким образом, удержав за собой полное господство на его театре, мы назначили репетиции, во время которых он сам, сидя за фортепиано, управлял оркестром. Наша труппа составлена была из нашего семейства; играли жена и сестра моя меньшая, я, Рукин и Яковлев. Хоры составлялись из графских певчих.

Назначено дать “Нину” на Масленице, но вдруг представляется новое и важное искушение: приезжает в Москву князь Потемкин. Шереметев, как первый богач в государстве, обязан дать ему праздник. Он уже готов был попотчевать его нашим зрелищем, но я имел уважительные причины не согласиться на это и одержал победу. Сколько ни боролся сам с собой граф Шереметев, но принужден был не только не дать этого праздника Потемкину, но даже и билета не смел ему поднести.

В самый день заговенья мы сыграли нашу оперу, и, несмотря на то что этот бал был последний зимний съезд дворянства, театр графский, вмещавший до полутораста зрителей, был наполнен лучшими людьми в городе.

Ни одного места пустого не было. Опера представлена с большим успехом, все от жены моей были в восхищеньи, а я радовался более всего, что приносил сию жертву преданности отцу моему, которого, любя чрезвычайно, хотел потешить, во что бы это ни стало».

Иван Михайлович, без сомнения, уродился в собственного дела. Тот по горячности своей дошел до ссылки, до смертного приговора, а князь Иван из-за энергичности, резвости порой попадал в самые неприятные истории. Шереметев оказался в этом случае с пьесой «Нина» сдержанным и благородным, да и у Евгении с Прасковьей Ивановной никаких резких слов не было сказано.

Все же Мусин-Пушкин успокоил князя. Кстати, в тот момент в комнате появилась и Евгения (надо сказать, в положении) – Мусин-Пушкин, пожав ей руку, предложил стул. Но супруга князя протянула мужу какую-то бумагу и пригласила всех отпить чаю.

Князь мельком взглянул на записку и, обернувшись к супруге, схватил ее и принялся кружить по комнате.

Гены лишь «виноваты» в хандре, охватившей князя? А быть может, любовь? Ни с кем не желал он сравнивать свою Евгению, которой говаривал: «Тебя, любезная, я обожаю!»

Париж, Париж!

Близился конец XVIII столетия. Как всякий финал, он отличался чрезвычайными событиями. В Англии произошла промышленная революция, началась механизация, но крестьяне не желали признавать технику – в результате поднялось луддистское движение: крестьяне ломали машины.

Во Франции в самом разгаре был век просвещения, ученые мечтали, чтобы народ стал образованным, но вместо просвещения разразилась революция. Звенели имена философов-энциклопедистов: Руссо, Даламбера, Монтескье, Дидро, Вольтера… Появились лозунги «Свобода, равенство, братство». Хотя отношение к каждому из этих слов было разным, даже противоположным. Аристократы складывали чемоданы, намереваясь покинуть страну, – на арену поднялись низы.

Элизабет Виже-Лебрен не оставляла свою королеву и пропадала то в Трианоне, то в Версале.

А на другой улице Парижа, в узкой, темноватой комнате редакции газеты «Друг народа», кипела работа – обычная, лихорадочная, газетная: гранки, рукописи, влажные листы бумаги. Поль Строганов заканчивал статью о Французской революции, рядом склонилась над столом черноволосая красивая девица в платье трех цветов революции – красного, синего и белого. Это Теруань де Мерикур, или Тери, с которой в последнее время молодой граф Строганов почти не расставался. А в редакцию его привел, конечно, Жильбер Ромм.

Статью граф подписал – «Г-н Очер».

– Что это за Очер? – спросила Теруань. – Некрасивое слово.

– Зато со смыслом, так называется рабочий поселок на Урале.

– Хм! А подписаться собственным, графским именем боишься?

Павел не ответил и перевел разговор на другое.

Простудился и захворал слуга Степан-Клеман. Павел вызывал доктора, но старик говорил, что прощается с жизнью, сожалея лишь о том, что умрет не в своем доме.

Через неделю старика не стало. Павел был сильно удручен. Однако его окружили девица Тери и воспитатель Жильбер. «Поль, – уговаривали они, – можно устроить первые гражданские похороны!»

Вечером Павел встретился с кузеном Григорием, который наконец вернулся из Петербурга. Заговорили они не о похоронах, а о парижских событиях, о Жан-Жаке Руссо.

– Не кажется ли тебе, Поль, что сегодняшний Париж – жертва людской злобы? Уже действуют мародеры. (Кстати, и Мишель заметил однажды, как в ювелирный магазин ворвались два мошенника, и, кажется, один из них был черный, с усами.)

– Что ты говоришь, Жорж? Вспомни, как мы мечтали в России покончить с крепостным правом, создать общество равных возможностей! Здесь все идет к свободе, равенству и братству! Решается судьба Франции.

– Это, вероятно, происки твоего Жильбера да еще твоего кумира Руссо.

– Жан-Жак – великий философ! – вскипел Поль. – Это дурные его последователи все испортили. Бедный Жан-Жак! Надо изучать философию глубоко, иначе… Как говорят англичане: «Или пей много из чаши знаний – или не пей ничего». Жорж, ты непременно должен побывать на могиле Руссо, он похоронен под Парижем, я тебя туда свожу… Последнее его дело было – благодеяние, последнее слово – хвала природе.

– Руссо твой, может быть, и велик, однако ученики его – несчастные жертвы страстей, они во власти воображения и чувствительности. Посмотри на моего Семена! – да он умнее твоих «философов».

– Нет! – пылко воскликнул Павел. – Моего Жан-Жака сделали жертвой людской злобы. Скажу тебе, что есть такой закон: бочка, которую катят вверх, в конце концов падает обратно, вниз…

Пора было сказать кузену и о похоронах Степана, о том, что Тери и Жильбер собираются хоронить слугу не по церковному, а по гражданскому обычаю.

Когда Поль пришел в редакцию газеты «Друг народа», на него набросилась красотка Тери:

– Где ты пропадал? Пора собирать людей! Ты позвал своего кузена?.. Что?! Не пойдет?! Какой стыд!.. А еще кого?

Конечно, Андрея Воронихина! Бывший крепостной – смелый, даже отчаянный, его стоит позвать.

И обещал сей же час навестить его и объяснить ему: никаких песнопений, никаких молитв и причитаний, будут простые гражданские похороны, а явиться надо завтра, к двенадцати часам.

Разговор был непростой. Андрей хоть и был крепостным Строгановых, однако перед отъездом граф дал ему вольную. Отчего бы не стать Андрею сторонником лозунгов, провозглашенных Французской революцией? В то время в памяти еще были живы картины Пугачевского бунта, и Андрей помнил смерть прекрасного человека – генерала Бибикова. С тех пор много утекло воды. Павел Строганов заметил, как изменился Андрей: вместе с новыми знаниями к нему пришло чувство собственного достоинства, от лакейства не осталось и следа.

Разговор получился щекотливым. Граф поручил Андрею заботиться о сыне, наблюдать за ним, помогать ему во всем. Воронихин посылал в Петербург письма лишь с добрыми вестями. Но похороны Степана – гражданские?! Андрей помрачнел, долго молчал и – отказался. Поль был раздосадован.

Нелегкое положение было у Воронихина. Он отказался, но как граф Павел? Что может его остановить? Увы, Поля ничто не остановило.

После похорон в газете «Друг народа» появилась заметка с сообщением о первых гражданских похоронах. Подписала ее Теруань.

Жаркое лето 1789 года

На улицах цвели каштаны, белые цветы украшали неубранные улицы Парижа, однако в сумерках они превращались в некие подобия привидений. Пугающие известия распространялись по всей Европе, словно волны цунами. В Петербурге боялись французской заразы, императрица, помнившая Пугачева, была напугана и советовала родственникам тех, кто в Париже, вызвать домой непутевых сыновей. Говорила о том и Симолину, русскому послу во Франции.

Иван Михайлович Симолин, несмотря на постоянные волнения и беспокойство, оставался мастером элегантных ответов и дипломатических умолчаний. Каждый день к нему поступали донесения о парижских событиях, о поведении русских, и он отправлял в Петербург краткие депеши. В Париже, как писал он, – настоящий кавардак. Что будет дальше, какая участь ждет французскую монархию, неведомо. Парижским русским напоминал, чтобы они чаще являлись в посольство.

Но кого он увидел, приближаясь к зданию посольства? Там стояли Григорий Строганов, его кузен Павел, Андрей и незнакомая важная дама с очаровательной девушкой. Это была княгиня Наталия Петровна Голицына, «усатая дама», с дочерью. Путники встречались еще в Вене, и Павлуша был очарован юной княжной по имени Софи.

Андрей бросился навстречу Мишелю, они перемолвились немногими словами, и Мишель пригласил Андрея в мастерскую Виже-Лебрен. Вернувшись к веселой компании, Андрей представил «еще одного русского». Григорий, улыбнувшись, заметил:

– Молодой человек, если вас увидит посол, он потребует, чтобы вы возвращались в Россию, – не такие дела теперь в Париже, чтобы прогуливаться и рисовать картинки.

– Глупости, Жорж! – важно заметила княгиня Голицына. – Здесь так интересно, надо непременно кое-что поглядеть еще. К тому же я… – она сделала проказливую физиономию, – я собираюсь еще поиграть в карты. Кто из вас, бездельников, готов со мной сразиться? Приглашаю завтрашним днем к себе.

Григорий поддержал ее шутливый тон:

– Могу и я сыграть, однако есть человек, который обучался картам не в Москве или в Париже, а… среди пиратов. Да, да, Наталья Петровна. Так что сражение вам грозит нелегкое. Вот – художник Мишель.

– Завтра… мне надо быть в мастерской Лебрен, – заметил Михаил.

– Мы тоже хотим побывать у Лебрен!

В мастерской художницы их очаровали развешанные по стенам картины и сама прелестная Элизабет. Она с легкостью пустилась в рассуждения о России, ее просторах, о своей мечте побывать в этой удивительной стране.

– Я знакома с графом Строгановым! А вы, Андрэ, уж не раб ли графа? Я слыхала, что в России господа держат в числе своих рабов именно художников.

Андрей слегка порозовел, но не успел ничего ответить – в мастерскую явился посыльный с запиской для княгини. И та тут же поднялась.

– Вы зайдете еще ко мне? – спросила Элизабет. Княгиня кивнула. – А вы, Андрэ?

– Может быть, позднее, – ответил Воронихин. – Дело в том, что я еду теперь в Англию. Я получил задание от императрицы построить мраморный бассейн в Зимнем дворце.

– О! Как бы я хотела повидать вашу государыню!

– Это легко сделать, – сказала Голицына, закрывая веер.

…О княгине Голицыной в Париже ходили разные слухи. Говорили, что в молодости она подолгу здесь жила и целые ночи проводила за картами. Однажды проигралась в пух и прах, и ее муж, который обычно покорно вынимал для нее из бумажника деньги, вдруг заартачился:

– Дорогая, на этот раз у меня нет денег. Мы с тобой не можем столько тратить.

– Как ты смеешь? Для нашей фамилии это немыслимо, это позор!

Но муж впервые не дал ей денег. И тогда по Парижу поползла новая молва: у княгини был воздыхатель, маркиз, он добивался ее, а она была хоть и азартна, но горда – не соглашалась на свидание. Однако тут делать было нечего. Княгиня, так похожая на «пиковую даму», послала маркизу записку: «Я приглашаю Вас на рандеву. Цена рандеву – мой проигрыш». Где тут правда, где домыслы – неизвестно.

Смятение, которое охватило Мишеля перед карточной игрой с Голицыной, оказалось напрасным: в тот день было знаменитое взятие Бастилии.

К грозной тюрьме Мишель отправился вместе с Жаком, которого так удачно написал на портрете. Зрелище было захватывающее. Толпы окружали тюрьму, взоры всех были обращены на самый верх.

Мишель оглядывался и искал Андрея, но в такой толпе найти кого-либо невозможно.

Зато он заметил стоявшую поодаль черную карету, почему-то она его привлекла – и что же? В оконце кареты он узнал княгиню Голицыну! Вот это да!

А Жак не спускал глаз со стен тюрьмы. Что он там увидел? Мишель в рассеянности опять искал Андрея…

А Воронихин в это время направлялся к судну, которое шло в Лондон. Григорий, насмешливо оглядев парижскую толпу, удалился к себе. А Поль, романтик Поль, похоже, утратил часть своих восторгов. Отцу он написал весьма спокойное письмо (то ли не желая его волновать, то ли охладев к революции): «Мы недавно ходили смотреть Бастилию, которая, как вы знаете, была последним возмущением парижан, она взята приступом… Всем позволено туда входить, когда работников нет, то есть ежедневно после семи вечера и по воскресеньям».

…Спустя некоторое время в Париже произошло еще одно событие: созывалось Национальное собрание. В самом просторном здании города – в зале для игры в мяч собрались представители всех сословий. Поль, Жильбер и Тери явились, чуть ли не обнявшись.

Аристократы были в серебряных платьях и черных фраках, священники – в белых одеждах, а третье сословие, самое многочисленное, оделось как кому вздумается.

Зал был набит до отказа, мальчишки лепились на окнах, стоял невообразимый шум. Было решено никуда не расходиться, пока не будет принята конституция.

Жильбер, организатор Общества друзей народа, восхищался Маратом, доктором медицины, отдавшим все силы политической борьбе. Старый холостяк преобразился, без него теперь не обходилась ни одна дискуссия.

Мишель встретил в те дни компанию Строганова, задумчиво посмотрел вслед и медленно побрел по городу, теряясь в мыслях и недоумевая.

Не лучшее время выбрал он для раздумий: добро и зло в дни потрясений видоизменяются, и непонятно, что с ними происходит. Психологически время становится иным! Старые законы не действуют, а новые еще не народились: какие уж тут добро и справедливость…

Великие французы много раз об этом писали. Виктор Гюго: «Для меня неважно, на чьей стороне сила; важно то, на чьей стороне правда». Оноре Бальзак: «Закон – не паутина, сквозь которую крупные мухи пробиваются, а мелкие застревают». И еще: «Нравы – это люди, законы – разум страны. Нравы нередко более жестоки, чем законы. Часто неразумные нравы берут верх над законами».

Не знает границ революционная стихия! Увы! – обманчива ее логика. Оказалось, что взять тюрьму Бастилию – еще не значит изменить жизнь, накормить народ. Толпа «думает» не головой, а живот в дни революции ничем не наполняется. Пала Бастилия, но не случилось ожидаемого: не появился хлеб, не исчезло то, в чем обвиняли королеву-австриячку!

Злосчастные дни

Париж продолжал бурлить, а Мишель думал о Элизабет и писал портрет старого друга Ивана Ивановича Хемницера – это его успокаивало. К тому же на фоне головы он стал рисовать разноцветных бабочек.

Закончив портрет, конечно же, направился в мастерскую.

Элизабет встретила его, как разъяренная львица:

– Где ты пропадаешь? Бросить меня в такие дни! Предатель! Бесстыдник… Я так несчастна! Мой муж стал моим врагом. Мишель, мне так необходимо сочувствие! Вы мягкий, славянин… но что же со мной?

Он гладил ее голову, руки, она постепенно успокаивалась, но вдруг взлохматила его волосы и воскликнула:

– Чýдные! Как у Рафаэля.

От ее близости в нем все вскипело, он обхватил ее колени, а она, неуловимая и подвижная, словно ящерка, вскочила и заговорила о Рафаэле:

– Вы знаете, что, прежде чем браться за «Сикстинскую Мадонну», он повесил холст, ходил возле него не один день, боялся красоты. Это Рафаэль, с его врожденным гениальным чувством прекрасного. – Она подошла к нему и в упор на Мишеля взглянула. – У вас чудная кожа, смуглая и горячая, дивный торс, – расстегнула пуговицы на рубашке, – да, да, именно такой торс мне нужен. Чудо! Гораций позади, но я должна еще раз сделать из вас античного героя.

Мишель стоял неподвижно.

– Что вы молчите, несчастный мул? Ну-ка, несите шампанское, корзина там, в углу, и будем пить. Довольно горевать! И потом – почему здесь нет Андрэ?

Он молча накрыл на стол, зажег свечу. В ее колеблющемся свете Элизабет казалась еще более притягательной, лиловая синева одежды подчеркивала синеву глаз.

Невозможно было привыкнуть к изменчивости ее настроения, к тому, как на смену радости являлось возмущение, а то и гнев, а то и одобрение, и никогда – покой. У него пересыхало в горле, он пил, чтобы справиться с собой. Вдруг она дунула на свечу, и в тот же миг он почувствовал на своих губах острый поцелуй. Это было как прикосновение бабочки. Но тут же, вспорхнув, она оказалась в прихожей, где горела свеча.

– Однако! – Она обнаружила его картину и внесла в комнату. – Что это такое? Уж не ваше ли, милый друг?

– Да, я хотел показать вам, узнать ваше мнение.

– Ну-ка, ну-ка. Ай, ай, ай, написал и молчит.

Робея, он освободил картину от ткани, в которую она была завернута, прислонил к стене. Нахмурившись, подперев рукой головку, Элизабет пристально глядела на полотно и быстро вынесла приговор:

– Недурно! Совсем недурно, только отчего такой грубый мазок? И вообще пренебрежение прекрасным. Где вы откопали такое чудовище? Уж не среди ли парижского люда, который стал пренебрегать законами короля? И зачем тут бабочки?

Он был обескуражен, однако холодно произнес:

– Это мой друг, он идеалист, романтик, и потому бабочки.

– Друг? Странные у вас друзья. Правда, ваш Андрэ недурен.

Хотелось быстрее спрятать, завернуть портрет и убежать.

– Не сердитесь, Мишель, останьтесь. Куда вы? – Она схватила его за руку и, торопясь, заговорила, обращаясь к нему на «ты»: – Ты видел Фрагонара «Поцелуй украдкой»? Вот как надо писать. Не забыл, какие там складки одежды, как лежит полосатый шарф, сколько игры и непринужденности в позах?! Вспомни великих итальянцев. Ну хотя бы Франческо ди Стефано – как парит в небе женская фигура, как развевается шарф – это аллегория Рима на небесах. А у тебя, мой милый? Тяжелый, неподвижный человек, и ни капли изящества. Подумай, для чего существует искусство. А это что вздумалось – на фоне портрета посадить мотылька, да еще с белыми точками?.. Этот грубый мазок ужасен…

Ну что он мог ответить, если бабочки сами собой выскочили из-под кисти? Он убежден: для «приятного» стиля необходим невидимый мазок, а для этого портрета – другой, более резкий.

Выслушав приговор художницы, Мишель почувствовал, как внутри его все заледенело, и он бросился вон из дома.

Бедный! Он еще не знал ни Элизабет, ни ее парижских критиков-снобов, ни нравов этого города, самоуверенного и изменчивого, убежденного, что его мнение о прекрасном единственное.

Люди повышенной активности, агрессивности, подверженные влиянию толпы, а также просто жаждущие зрелищ, – все устремились в Париж, чтобы увидеть первые акты великой народной драмы. Почти никто не работал, все ловили миг удачи, пытаясь чем-нибудь и поживиться.

Нападающие всегда удачливее защищающихся. Сторонники короля растерялись, двор удалился в Версаль, под охрану своих гвардейцев. Влюбленный в королеву кавалер Ферзен делал все для того, чтобы устроить побег Марии-Антуанетты и Людовика. Виже-Лебрен, преданно любившая королеву, почти не покидала Версаль.

Пьер Лебрен, влившийся в ряды восставших, кажется, ненавидел свою жену-роялистку. Он грозил сам пометить ее дом черной краской, как подлежащий разгрому.

А что наш Мишель, влюбившийся в знатную мадам со всей пылкостью своего сердца? В нем текла кровь авантюристов, а по причине своей влюбленности он совсем не был увлечен французской бурей. Пьер звал его на демонстрации, но безуспешно… В те дни Мишель был одним из немногих, кто оставался дома и читал книгу, которую приобрел в лавке на берегу Сены.

Это была повесть «Антонио и Лауренция» маркиза де Сада, о любви двух молодых людей. Они сыграли свадьбу, обвенчались, Антонио уехал воевать за независимость Италии, а Лауренция осталась с его отцом Карло. Жили они в отдалении, в богатом замке, в округе – никого. И свекор стал вынашивать подлые планы – как сделать Лауренцию своей любовницей и оговорить ее в глазах сына.

Автор был настоящий либертин, то есть просвещенный распутник. Он подводил читателя к опасной мысли: нет разницы между добром и злом, между иллюзией и ложью, не существует законов церкви и морали, человек действует лишь по собственным природным инстинктам. Возмущенный Мишель бросил книгу в угол и отправился с Жаком гулять по взбаламученному Парижу. Вновь предстали стены Бастилии.

То были жаркие дни: пороховой дым еще не осел вокруг закругленных башен крепости. Национальные гвардейцы продолжали стрелять из ружей. А наверху уже разбирали кирпичи и сбрасывали их вниз. Предприимчивые люди складывали их в тележки и увозили. Бастилия кишела мышами, тараканами, крысами, даже змеями, и теперь все это устремилось вон.

Возле крепости возникла пара запряженных лошадей; не останавливаясь ни на минуту, серая армада крыс перекусала лошадиные ноги, лошади рухнули, а крысиное войско двинулось дальше, повергая в смятение людей.

Следующая картина, представшая нашим путникам, оказалась еще более ужасной. Комендантом Бастилии был старик Фулон. Доброжелатели, предполагая, какая участь ждет старика, спрятали его в деревне и устроили ложные похороны. Однако вскоре тайное стало явным. Старика обнаружили и решили повесить. В него бросали камни, плевали, его проклинали. Когда его поставили на табуретку и хотели выбить ее из-под ног, веревка оборвалась. Во второй раз веревку намылили, но она снова оборвалась. Старик Фулон стал козлом отпущения, словно был один виноват в том, что в Бастилию посадили энное количество людей (кстати, не такое уж большое). С Фулоном покончили, но толпе этого показалось мало. Голову его насадили на пику и размахивали ею.

Жак смотрел на все это с каменным лицом, зато у Мишеля дергалась щека, и он сжимал кулаки. Но тут внимание Жака привлекло то, что происходило на крыше Бастилии.

На краю стены стояла женщина в белом платке.

– Она же упадет, впереди выбиты камни! – крикнул он. – Эй, там, осторожнее!

И более не спускал глаз с женщины. Мишель мог бы поклясться, что никогда не видел Жака таким возбужденным. Из-под ноги ее упал еще один камень, а сама она вдруг обратила взгляд на Жака, что-то крикнула и покачнулась. Или кто-то толкнул ее? Жак подбежал в ту самую секунду, когда тело ее коснулось земли. Бросился на колени, ощупывая: жива ли, дышит ли?

– Жак, поискать доктора? Кто это?

– Это она, она! – в отчаянии кричал Жак.

– Кто она?

– Моя Мадлен. – Глаза его, кажется, навсегда забывшие, что такое слезы, повлажнели.

Жак Мердо сидел на корточках перед женщиной. Поняв, что она мертва, медленно поднялся, повел вокруг ослепшими глазами. Заметил каменщика с тачкой, бросился к нему, вывалил камни и, не оборачиваясь на ругательства, покатил тележку к телу Мадлен.

Мишель двинулся следом, но Жак велел ему остаться.

– Я хочу сам ее похоронить. Один.

Мишель вспомнил, что Жак когда-то служил на кладбище гробовщиком, и не решился идти с ним. Было жарко, он сбросил кафтан и, глядя под ноги, не поднимая головы, не оглядываясь, побрел к дому… Подумать только – в тот момент, когда Жак, наконец, стал выходить из плена одиночества, из психического капкана, этот странный и чудовищный случай вернул ему любимую Мадлен и тут же забрал ее. Как нелепо устроен мир! Что происходит вокруг? Почему граф Строганов на стороне восставших? Почему Жак не хочет становиться ни на одну сторону? А Элизабет? Где она? Возле своей королевы? Как она рыдала каждый раз, когда приходило известие об аресте аристократа, скульптора, артиста! Видимо, в дни таких потрясений, действительно, срываются с мест и добро, и зло… Время становится иным. Чем объяснить, что в дни восстания разрушили музей той, которая когда-то спасла Францию? Жанны д’Арк… Пала Бастилия, но не случилось ожидаемого, не появился хлеб. Толпа – может ли она царствовать?! И еще – она не останавливается на полпути – вот и устремились женщины к Версалю!..

…В Версале тихо. Ночами лишь доносятся зловещие крики птиц. Из Парижа прибывают грустные и страшные вести. Семь голов носят на длинных пиках, и вечернее солнце делает их похожими на чудовищные призраки.

Но вот вдали раздался глухой и страшный гул. Идут тысячи людей, толпа разъяренных голодных женщин. Они идут тремя колоннами по аллеям Версаля и кричат: «Хлеба! Хлеба!» Во главе – Теруань де Мерикур, та самая, которой очарован граф Строганов. С кудрями до плеч, полуобнаженной грудью. В розовой косынке поперек лба, Теруань с веселой серьезностью разговаривает с драгунами, сжимает их в патриотических объятиях, уговаривает не стрелять в голодных женщин!

5 октября – ночь кошмаров. Женщины вступают во дворец, гвардейцы кричат: «Спасайте королеву!» Она бежит вместе с детьми, с нею – несколько преданных людей.

А утром по требованию толпы на балконе дворца появляются король и королева с детьми. «Уберите детей!» – кричат снизу. Королева отодвигает их в сторону и стоит, сложив на груди руки, готовая ко всему. Кто-то навел на нее ружье, но маркиз Лафайет берет ее руку и целует.

Народ требует, чтобы король и королева переехали в Париж, – и вот они уже садятся в карету.

Идут массовые аресты, доносы на аристократов и не только на них. Придворные, друзья королевского двора стали мишенью для клеветы и ненависти. Началось массовое бегство из Парижа, состоятельные люди покидали свои дома.

Мишель не мог застать дома Элизабет. Он наведывался туда каждый вечер, и все напрасно. Она возле королевы? Скрывается в Версале? Как-то встретил Пьера Лебрена, и тот сразу перешел к восторженной агитации:

– Мы, третье сословие, берем власть! Уже скоро – и всем, кто не с нами, будет плохо. А портрет твой отличный! «Человек из тюрьмы короля» – так мы его назвали! И он сыграл революционную роль. Мерси!

– Зачем? Я не для того его писал! Какое вы имели право?!

– Ха-ха-ха! Теперь все права – наши!.. А ты, дурень, лучше бы примкнул к нам, пока не поздно, а то твоя-моя Элиза выкинет какой-нибудь номер, или… или ее арестуют и тебя с ней.

– Почему? Она же художник. А я ее помощник.

Лебрен понизил голос:

– Я уже написал запрос, чтобы ее не считали гражданкой Франции, да, да! Пора и ее отдать вместе с королевой на суд народа.

– Как отдать?

– По законам революционного времени – су-дить.

– Вы не сделаете этого!

– Сделаю, – бросил тот и пошел прочь.

Наконец Мишель застал беглянку дома. Оказалось, она явилась лишь для того, чтобы забрать драгоценности. Роялисты бросили клич: жертвовать золото и драгоценности, даже церковную утварь, чтобы пополнить казну, накормить народ и сохранить себе жизнь. Мишель увидел ее, когда она уже выбегала из дома со шкатулкой в руках.

– Куда вы?

Она только помотала головой.

– Вы хотите это отдать на нужды революции, народу?

– Нет, я отдаю это ей! Королева в опасности, ее надо спасать, и есть человек, который сделает для этого все!

Она отбивалась от его рук, но он крепко держал ее.

– Не смейте! Вам надо немедленно уезжать из Парижа!

– Я не уеду, пока здесь королева! Погодите, мой милый! Поймите меня. Я люблю вас, но прежде всего – королева.

Она вырвалась и убежала. Мишель был в отчаянии. На другой день он обнаружил на двери прибитую доску со словами: «Здесь живет фаворитка королевы!» Со злостью оторвал доску – как поступить? Что сделать?..

Наконец понял: надо бежать. Но в чем? Необходимость побега застанет Элизабет врасплох; что она наденет на себя? Не брать же дорогие, причудливые платья, изобретать которые она великая мастерица! Мишель сбегал домой, принес простое крестьянское платье и спрятал его в саду, под кустами, возле иудиных деревьев. Написал записку, подождал и снова вернулся домой. Его беспокоил и Жак, вернее его отсутствие, того не было со дня похорон.

Войдя в его комнату без стука, остановился, пораженный. Жак сидел у окна спиной к нему, голова его была совершенно белая. Он стал седым! Господи, почему? Потерять любимую женщину в тот момент, когда, наконец, одолел болезнь тюремного одиночества!.. Жак молчал, тупо глядя в окно, на вопросы не отвечал.

Внутренний голос подсказал Мишелю, что надо вывести Жака из этого состояния. Усевшись на единственном стуле, он начал говорить, и много. О чем только ни рассказал, благо – происшествий хватало. Целую ночь не оставлял он Жака, и под утро тот вышел из столбняка.

Услыхав, что Мишель вместе со знаменитой художницей-роялисткой намерен покинуть Париж, Жак бросился прочь и вернулся с чем-то в тряпице. Это был пистолет.

– Возьми, пригодится в дороге. Возьми! – настойчиво повторял Жак, и Мишель, с пиратских времен знакомый с оружием, спрятал его в баул.

Утром, глотнув чашку кофе, наш рыцарь снова отправился на улицу Клери. Навстречу выбежала Элизабет и бросилась к нему на грудь. Она прочитала его записку.

– Надо немедленно уезжать, – не терпящим возражения голосом сказал он.

– Но я не желаю покидать город.

И тут он впервые прикрикнул:

– Прекратить капризы! Ваша жизнь в опасности! Вот ваше платье. – И он развернул сверток.

– Что это? Надевать это платье?

Он насильно потащил ее в дом. Натянул на нее платье, голову велел прикрыть шляпой-чепцом, чтобы не было видно лица.

Элизабет поразила его еще раз:

– А что, может быть, мы выпьем на дорогу? – и взялась за бутылку шампанского.

Разлили по бокалам, чокнулись. Глаза ее были близко, в них отразилось игристое вино, и он смело поцеловал ее в губы.

У дверей она снова вспомнила:

– Но как я буду жить без моих тканей, туник? Это фоны к портретам!

– Кýпите новые!

– Но у меня, кажется, всего восемьдесят франков в кармане.

– У меня немного больше. – Мишель тащил ее к калитке.

За воротами им предстало неожиданное зрелище. Возле соседнего дома остановилась телега, новые жильцы занимали мастерскую Мориса, скульптора, соседа Элизабет. Это ее отрезвило, и, уже не задавая вопросов и не выпуская руки Мишеля, она зачастила за ним следом мелкими шажками.

Когда по дороге встретили жуткое шествие с наколотой на пику головой, Элизабет зажмурила глаза и убыстрила шаг…

Ни ему, ни ей не были известны суждения философов-историков о том, что революция – это варварская форма прогресса. Дано ли нам увидеть, когда форма человеческого прогресса, действительно, будет человечной? А английский философ-насмешник Томас Карлейль съязвил: «Если бы Вольтер, будучи не в духе, вопросил своих соотечественников: “А вы, галлы, что изобрели?”, они могли бы теперь ответить: “Искусство восстания”. Это искусство, для которого французский национальный характер, такой пылкий и такой неглубокий, подходит лучше всего».

Мраморная история

Александр Сергеевич Строганов насколько был человеком праздным, вельможным, настолько и основательным, практичным, деятельным. Он подбирал ловких секретарей, а среди родственников – послушных и благодарных. Как говорим мы теперь, при такой «кадровой политике» можно и дела вести, и быть желанным гостем в Зимнем дворце, и заседать в ложах.

Среди его родственников был некий Новосильцев. У него был практический склад ума, что удерживало его «на грани невозможного». Он побывал в Европе, жил в Англии, и именно его граф просил помочь Воронихину, содействовать изготовлению мраморного бассейна, который пожелала иметь в своем дворце Екатерина. Позже Новосильцев будет членом Негласного комитета при Александре I. Его слово было очень важным. Вернулся в Петербург он вместе с Павлом Александровичем, когда Екатерина призвала всех аристократов вернуться в Россию.

Александр Сергеевич написал Андрею подробнейшее письмо о предстоящем деле: куда явиться в Лондоне, где найти Новосильцева, как связаться с мраморных дел мастером.

…Ранним утром Андрей Воронихин занял место на пароме, отправлявшемся из Франции к берегам Британии. На него повеяло теплом, тишиной – после французских бурь неудивительно.

Не хотелось терять это настроение, и Андрей отправился в Лондон не в простой дорожной телеге, а в настоящем фаэтоне. Ничто не отделяло его от окружающего ландшафта, и можно было любоваться видами Англии.

Всхолмленное пространство покрывали подстриженная трава, цветы, реже – деревья, которые напоминали архитектурные формы. Мягкое солнце скользило по зеленой траве. Дома и домики, огороженные низкими заборами, походили друг на друга.

Дорога была чистая, ровная, а так как недавно прошел дождь, то на дорогу выползли улитки, червяки и прочие подземные обитатели. Андрей наклонился и поднял крупную серо-коричневую улитку, с хрупким панцирем и ножками-усиками. Рассмотрев ее, аккуратно опустил на землю.

Фаэтон медленно взбирался на холм. Вдали высились старинные замки. В косых лучах солнца лужи казались прозрачными, никакой грязи.

Улитки попадали под колеса, и слышался легкий хруст ракушек. С немалым трудом (языка английского Андрей почти не знал) добрался он до гостиницы, описанной графом. В отменно обставленных апартаментах его ждал Новосильцев.

Вскоре началась работа – мраморных дел мастер показывал образцы мрамора, петербургский гость вводил его в курс дела. Они ездили в места залегания мрамора, в горы в поисках камня нужного качества, цвета, размера. В ушах звенело от разрезаемых масс мрамора, от криков рабочих в каменоломнях.

Андрей нарисовал форму бассейна – три на четыре аршина. Новосильцев усмехнулся: «Думаю, государыня будет не одна в сем бассейне… Довольно ли станет размеров?..» (Новосильцев был ловелас и хорошо представлял игры в бассейнах).

В воображении Воронихина рисовалась то арка, поднебесная радуга, то он спрямлял углы, сглаживал, увеличивал размеры. В конце концов Новосильцев одобрил план. Теперь нужен был точный чертеж, и тут Новосильцев пригласил девушку-чертежницу, звали ее Мэри Лонд. Девушка оказалась под стать Воронихину: такая же труженица, не знающая отдыха. И они работали дружно. Мраморных дел мастер готов был ехать в Россию (еще бы!). Наконец вся компания собралась на прощальный ужин.

Мэри, которую Андрей видел все время в коричневом платье и сером фартуке, пришла в белой наколке, с распущенными волосами, он едва узнал ее. Она очень мило улыбалась, лицо было оживленное, белоснежное, спокойное. Ни кокетства, ни женского лукавства, но что-то весьма милое было в ее облике.

Хозяин не ударил в грязь лицом, два вечера ужинов были отменно хороши, и угощение славное. Надежда сквозила в лице Мэри, в каждом ее жесте, взгляде. Она не знала русского языка, Андрей – английского, но понимание и улыбки говорили за них о многом. Да и французский язык был хорошо знаком Андрею, а Мэри его тоже немного знала. На лице Андрея – радость, а она застенчиво и неотступно глядит на него.

Андрей взял ее холодные пальцы в свои, она не отняла руки, а он сжал ее под крышкой стола что есть силы. У нее запылали щеки.

Норвежский вояж

Несколько дней прошли в прогулках по Лондону, Андрей вел с Мэри беседы на французском языке и начал уже изучать английский. Однажды в беседке, в парке, в тени огромных ветвистых деревьев она сказала ему:

– Андрей, у меня есть мечта попасть в одно место, ничто меня сейчас здесь не держит, если у вас есть хотя бы неделя времени и вы бы соблаговолили составить мне компанию – моей радости не было бы предела. Там, – она показала рукой в сторону, – недалеко от нас, находится Скандинавия, Норвегия. Место, о котором столько толков здесь ходит еще со времен викингов. Я видела гравюры и много мечтала, я хочу увидеть те края своими глазами, почувствовать туман, спускающийся с зеленых холмов и черных скал, а затем подняться повыше, дабы взору открылась все благолепие тех мест.

Андрей улыбнулся и дал свой немногословный решительный ответ:

– Завтра же, завтра выезжаем!

Андрей пробыл в Англии недолго, но за это время успел изучить не только Лондон, но и его окрестности. Там он завел знакомства, изучал местную архитектуру и делал зарисовки. А теперь дорога лежала в новую страну. Андрей слышал о ней много раз и, как и Мэри, вожделел увидеть, наконец, воспеваемую чудесную природу этих краев.

Яркое солнце, разрезая пелену облаков, светило на крыши домов. Не часто его здесь встретишь, и человек, уже привыкший носить с собой зонт и обступать лужи, невольно поднимет голову вверх, к солнцу. Благодать. Андрей шел рядом со своей Мэри в сторону извозчика. Ботинки отбивали такт о серый камень мостовой, люди миллионного города сновали взад и вперед, шумно, пыльно, солнечно, а главное, в этой живой стихии сердце стучит чаще в предчувствии скорых впечатлений о путешествии.

Наконец вещи были сложены, экипаж тронулся. Городская суета и серость сменилась зеленым пейзажем лугов, холмов. Дорога, проложенная, видимо, еще римлянами века назад, вела их к морю. Оттуда корабль отправится в Норвегию, провинцию Дании, край нашего материка на северо-западе.

Корабль плыл, и ничто ему не мешало. Снова ясное небо, солнце, чайки, путешествие. Ну, будто в сон попали… Маршрут, которым века назад ходили викинги в Британию грабить земли кельтов, теперь вел европейцев в страну, которая уже не имела ничего общего с тем ее прошлым. Теперь тут ходят торговые корабли, а не драккары (корабли викингов).

Теперь это все один мир христианской Европы, которая оставила в прошлом жесткость тех времен. Солнце засияло над морской гладью, на горизонте зазеленели, зачернели фьорды. Корабль рассекал кристально чистую воду, макушки гор были покрыты белым снегом. Тишина, слегка морозный воздух, освежающий ветер. Этот невероятный пейзаж стоял перед глазами тех счастливчиков, кто выбрался на рассвете на палубу. Невероятная картина ожила.

Корабль скоро причалил в портовом городке. Порт не шумел, природа тоже. Было очень тихо, это даже казалось странным. Команда и вообще все вокруг не носились взад-вперед, перекрикивая друг друга, а занимались каждый своим делом в том темпе, что эти края им диктовали. Все были увлечены окружающим миром, взгляды стремились вдаль, в горы, свежий воздух насыщал легкие.

Из ярких впечатлений, о которых Андрей потом рассказывал друзьям, были яблоки и снег. Контраст природы этих мест, где часть склонов зелены, часть белоснежны и рядом со снежным покровом стоят яблони с красными яблоками. Удивительно, а ведь скоро Рождество.

Первые часы прошли в движении, было великое переселение странствующих с воды на сушу, с корабля в гостиницу. Возня эта, наконец, кончилась, и Андрей со своей возлюбленной, обменявшись наполненными счастьем взглядами, под руки отправились на прогулку, в горы. Они были, конечно, не одни. Их сопровождал местный житель по имени Бьорн. Это был высокий мужчина лет пятидесяти, но в безупречной форме, со свежим взглядом и гладко выбритым лицом. Каждый день он начинает прогулкой в горах до еды, до встречи с другими людьми выходит в горы и идет по своему маршруту. Именно это заставляет его тело оставаться молодым, на удивление сильным. Когда он вел их по горам, ощущалось, что он пружинит, парит, в то время как они еле плелись и просили очередной привал. Они присаживались на камень размером побольше, держались за руки и смотрели по сторонам, впрочем, взгляд обычно застревал в одном месте, сложно было оторваться от каждого кусочка этого невероятного творения природы. Черные скалы, зеленые склоны, каменные извилистые тропинки. Низины и снова холмы и скалы, местами с гор льется поток белой воды и впадает в синеющую яркую толщу воды. Горная река несется. Вода, ветер. И ничего более. Ни людей, ни посторонних звуков. Природа живет своей самодостаточной жизнью, и они лишь наблюдатели.

Во время привалов их гид, знающий французский, рассказывал им истории здешних земель, легенды это или не легенды, но многие местные в них верят. Повествовали они о троллях, горных духах, ассоциируемых с камнем, которые могут быть очень опасны человеку, зашедшему далеко в горы. «Тролль» со шведского означает «колдовство», и легенды о них ходят в Скандинавии давно. Бьорн говорил, что они пугают местных жителей своими размерами и колдовством, что живут они в подземных дворцах. Бывают эти существа не только гигантами, но и маленькими, похожими на гномов, обыкновенно живущими в пещерах. Но чаще всего тролли – это каменные существа ростом раза в 3–4 выше нас, и топот их ног приводит к обрушению камней со склонов, а потому на горных тропинках нам надо быть осторожнее. Бьорн показал вдаль, где была гряда скал, и сказал, что, быть может, среди них есть спящие тролли. Говорил без ухмылки и без лишних эмоций, это была просто жизнь вокруг него. Рассказал нам о троллях, обитающих под мостами. Они, в отличие от других видов, могут появляться на солнце, не едят людей, уважают деньги, падки на человеческих женщин. Есть даже легенды о детях троллей от наших женщин… Отдохнув, наши путники снова отправлялись дальше, и виды новые превосходили прошлые. Шли, пролетали часы, их взгляды и сознание были погружены в эти пастельные пейзажи под серым небом, внутри возникала вера, как минимум в части того, о чем поведал им новый норвежский друг. Важно сказать, что Мэри была еще под большим впечатлением, и она взяла его невольно за руку на мгновение, а потом тихо сказала, что хочет назад, а не дальше в горы. Вдруг Мэри юркнула за ближайший уступ, Андрей, догнав ее, крепко обнял и сказал:

– Сейчас я расскажу тебе о троллях, послушай:

Жили-были три тролля.

Каждый из них жил в своей горе.

Тролли были такие старые, что поросли мхом.

Однажды в горах что-то зашумело-загремело.

«Это еще что там такое?» – спросил первый тролль.

Прошло сто лет, и второй тролль ответил:

«Это корова промычала».

Прошло еще сто лет, и тогда третий тролль сказал:

«Если здесь будет так много болтовни, то я переселюсь в другое место».

Налетело облако, стало видно, что скоро стемнеет. Они развернулись и двинулись в сторону гостиницы. На пути назад неутомимый Бьорн рассказывал еще. Тролль с виду похож на гору или гигантский валун, поросший мхом и вереском, а иногда и деревьями. У него может быть одна, три, девять или даже больше голов! Предками троллей являются великаны-йотуны, которые стояли у истоков образования мира. Местные считают, что великаны враждовали всегда с богами и людьми. О них говорили, что они свирепы, жестоки и упрямы. Самый известный борец с йотунами – бог Тор. Он побеждал их своим знаменитым молотом Мьёлльниром благодаря своему мужеству и хитрости. Об этом написаны десятки легенд, преданий, а где там правда, где нет, мы не знаем, но все изучаем и читаем сейчас эти мифы о тех существах. С христианизацией Норвегии у троллей появился новый враг – Олав Святой. Олав обладал особым даром: он мог управлять горами и скалами, умел обращать троллей в камень. Впоследствии великаны пытались бороться и с церквями. Ходят слухи о том, что тролли иногда появляются среди людей в человеческом обличье…

После этих слов Мэри невольно обернулась и посмотрела на Бьорна, но, быстро придя в себя, тут же отвернулась в смущении и потупила взгляд. Впрочем, мысли заполнили ее голову.

Бьорн продолжал:

– Если ты заподозришь неладное, то ни в коем случае не должен жать незнакомцу руку. Тролли также могут принимать облик собаки, черного козла или даже дружелюбного человека с хвостом… Главное – знать, как обращаться с ними. Во-первых, храните тайну своего имени. Не принимайте от тролля угощения и бегите прочь так, чтобы ваши следы образовали крест с бороздами плуга на пашне. Если вы повстречались в ущелье, пригласите тролля проследовать за вами к свету: он окаменеет с появлением яркого солнца. Жители говорят, что тролли часто похищали людей. Однако есть несколько способов защититься от них или противостоять им. Прежде всего это, конечно же, христианский крест, звук церковных колоколов и все остальное, что связано с христианской религией. Если нужно было освободить пленника троллей из гор, то надо было звонить в колокола. Если же церковь так далеко, что до гор не доносился колокольный звон, то колокол приносили в горы и звонили там.

Говорят, что не всегда тролль вредит человеку – бывает он и добродушным, и выступает как радушный хозяин. Случается, что тролль помогает человеку, а человек – троллю.

Удивительно, как такие разные вещи переплетаются друг с другом. Язычество и христианство, добро и зло, а тролли живут тем времени в этих землях или в умах людей этих земель уже сотни или тысячи лет. Вскоре путники оказались среди домов, среди огней. Стало менее тревожно, хотя это как подумать. Темно, вдалеке везде горы. Бьорн сделал им подарок, прежде чем все разойдутся спать. Вырезанная из дерева фигурка тролля размером с ладонь – любимая игрушка местных детей. Все спят, и горы окутаны мраком. Тролли в виде высоких гор и поросших лесом холмов наблюдают, всё ли в порядке в их владениях… Потому что тролли так любят мирное спокойное существование и не любят шум и драки.

Возвращение в Англию проходило в умиротворенной тишине. C улыбкой Андрей смотрел на фьорды, уходящие в туман на горизонте, думал, вспоминал, мечтал. Мэри еще больше похорошела. Андрей смотрел на нее молча, с легкой улыбкой, он обходителен и предельно вежлив. Определенно она ему нравится. Вскоре они уже ехали по зеленеющим просторам Англии, проезжали через аллею высоченных деревьев, создающие арку над дорогой, дающие тень в теплый день. Впрочем, светило бы солнце…

Дома их ждал отец Мэри – мраморных дел мастер Лонго. Норвегия – это приятно, но главное – мраморное дело. Ушло не меньше двух недель, прежде чем удалось найти нужный мрамор. Затем нужно было погрузить его на баржу для отправки в Петербург. Императрица, вероятно, уже мечтала о том, как в этой ванне-бассейне она будет плавать со своим единственным умным фаворитом Григорием Потемкиным. На кого они будут похожи? На кашалотов, а может быть, на китов – так говорила императрица своему секретарю Безбородко перед расставанием. А Андрей Воронихин то и дело посматривал на Мэри и уже мечтал о том, как она согласится принять православие и они обвенчаются в Петербурге.

Прощание было еще более волнующим, чем путешествие в Норвегию. Щеки пылали уже у обоих, и глаза блестели в восхищении. Что же – молодость есть молодость! Каждый думал о будущей встрече, хотя никто не знал, когда это случится…

Мэри осталась приятной частью его воспоминаний. Андрей тешил себя надеждой о новых встречах с ней. Скандинавия отпечаталась картинами в его голове, и множество раз он упоенно будет рассказывать об этом приключении каждому приятному собеседнику, попавшему ему под руку.

Мучительное счастье

Приходилось ли вам, любезный читатель, в молодые годы, когда кожа обнажена для тонких чувствований, оказаться рядом с предметом своей любви совсем близко и вместе с тем в окружении малоприятных незнакомых людей? Если да, то вы легко можете себе представить, в каком блаженном состоянии пребывал наш не слишком решительный герой, сидя в дилижансе рядом с Элизабет. Одной рукой он обнимал ее, другой держал корзину с продуктами, на дне которой был спрятан пистолет. Чуждое окружение сближало их. Мишель не шевелился, боясь нарушить покой женской головки, лежавшей у него на плече. Немели руки, ноги, но, растроганный доверчивостью Элизабет, кротостью после бурных слез перед отъездом, он словно окаменел.

В памяти проносился тот безумный день. Чтобы выехать из Парижа, пришлось чуть ли не драться в очереди за билеты на дилижанс. Ради своей возлюбленной он был готов на все. Перед глазами всплывал Пьер Лебрен, написавший донос на собственную жену; казалось, уже приближается толпа, готовая разнести в пух и прах и мастерскую, и дом Виже-Лебрен, и все ее знаменитые ткани, бархаты, шелка, необходимые для костюмных фантазий. Хорошо, что часть их уже была отправлена из Парижа со служанкой и дочерью. Драгоценности удалось уложить на дно чемодана – только бы не стали обыскивать, только бы не заподозрили чего-нибудь в дороге!..

Андрей! Он уехал в Англию выделывать бассейн для императрицы, но пора бы уже вернуться – и Мишель черкнул ему записку: мол, вероятно, будет в Неаполе, на службе у Элизабет, и надеется дождаться своего крестового брата.

Ах как близко сидели он с Элизабет в дилижансе! Стиснутые пассажирами, они говорили вполголоса, боясь выдать себя. «Мон ами, мон амур», – шептала она, а ему не верилось. Как груб, отвратителен ее муж! Он называл ее самыми гадкими словами, она отвечала: «Скажите, пожалуйста, ваше невежество!» А Мишель холодел от страха и ужаса, от счастья и восторга. И все время думал, что их ждет, куда они едут, чего она хочет? Билеты взял в Вену, там у нее друзья. Там родилась Мария-Антуанетта. Бедная королева, что с ней будет? Главное – им удалось вырваться из обезумевшего Парижа…

Остановка у таверны… Они вышли из дилижанса.

– Куда мы едем дальше? – спросил Мишель.

На улице шел мелкий дождь, погода была во всей своей неприглядности. Элизабет поскучнела и протянула:

– Не хочу жить под таким небом, хочу тепла.

– Тепла? Значит, Италия? Сдать эти билеты, купить другие?

– Ах, милый, не спеши, я еще ничего не решила!

Он притащил вещи, усадил ее под деревом на сухую скамью.

– Время вас вылечит, все будет хорошо, – утешал он потускневшую Элизабет.

– Время? Сперва оно лечит, лечит, а потом убивает, да?

Беззащитная, одинокая, она вызывала в нем чувство мучительного счастья. Голова на его плече, в глазах благодарная преданность… С нежностью и силой прижимая ее к себе, он спрашивал:

– Не холодно?

– Мон ами, тре бьен… Моя любовь, что бы я делала без тебя?

Это было не лучшее место для поцелуев, однако именно здесь он впервые почувствовал на своих твердых, крупных губах ее маленький нежный рот.

– Эй, молодые, идите сюда! Что вы мокнете под дождем? – раздался голос хозяйки таверны.

В крестьянских платьях, с лицами, освещенными любовным чувством, они показались хозяйке столь привлекательными, что она радушно пригласила их в таверну, да еще и накормила обедом.

Бедный Мишель! Все случившееся в дороге ему показалось достаточным для того, чтобы со всем прямодушием задать недвусмысленный вопрос:

– Элиз, я люблю вас. Будете моей женой?

– За-му-уж? – Она рассмеялась. – Мон ами, да ведь… у меня есть муж, и по закону…

– Но он же негодяй!

– Да, но развод пока невозможен, и потому прошу не вести больше подобных разговоров.

– Пусть развод невозможен. Мы будем вместе, и вы не будете больше несчастной! – воскликнул он.

Кто угодно может быть несчастным, но только не она! Она как воробышек, попавший под дождь, встряхнет крылышками – и снова сухая и веселая. Или как кошка, оставшаяся без дома, – стóит ей полежать на солнышке, как шерсть ее снова заблестит и она замурлычет.

Из-за туч вышло солнце, и мысли Виже-Лебрен приняли иное направление, а на лице заиграла улыбка. Не может она, молодая еще, красивая женщина, прекрасная художница, быть неудачницей. Ее знают в Европе, она музицирует, недурно поет, танцует, к тому же знает толк в туалетах – все будет прекрасно, только бы перетерпеть дорогу!..

Ее, конечно, ждали в Вене, и она там будет, но не лучше ли погреться сейчас на солнышке? Неаполитанский посланник в Версале не раз звал ее в их королевство… Нет, все же Флоренция, Рим, а потом и Неаполь…

Ах, как славно они путешествуют! Как мил Мишель! Несчастлив лишь тот, кто обойден любовью! А обольщать мужчин, юношей, что может быть привлекательнее? Не скучать же в одиночестве. Мишель – истинный рыцарь, хотя… рыцари никогда, вероятно, не чистили картошку, или ее тогда не было? Он чистит, варит кофе, покупает зелень. Особенно трогательно видеть, как утром отправляется на базар, как готовит пищу, даже ее любимый соус, а потом моет посуду, и без грохота, с каким это делала служанка. Удовольствие сидеть вечером у камина и смотреть на красивого, жаждущего угодить ей человека! И в самом деле: не сделать ли его своим постоянным спутником?

Впрочем, когда они прибыли в Вену, мысль эта растаяла, как мороженое у камина… Она не возвратилась к ней и во Флоренции, где они сняли две комнаты на окраине города. С каким азартом взялась Элизабет за устройство дома, как рьяно начала писать свои картины!

– Я так соскучилась по кисти, краскам! – говорила она. – А тебе, Мишель, следует взяться за итальянское искусство. Это такое счастье – изучать его.

Мишель бродил по флорентийским музеям, улицам, и скоро у него появились великие знакомцы – Микеланджело, Брунеллески, Рафаэль, Челлини. Высокий их дом, в котором они остановились с Элизабет, был окутан цветущей глицинией и стоял на берегу реки Арно. Нежно-фиалковые цветы на серых камнях, на серых ветках, как это красиво! Но разве передать это на бумаге, холсте, особенно контраст между водопадом цветов и древними камнями?

В музеях его поразили лица людей Раннего Возрождения. Не много красоты, но какая духовная мощь и простота! Чем-то это напомнило русских художников-самоучек, у которых, конечно, нет великого мастерства, но в портретах те же простота и значительность.

Элизабет то и дело возвращалась к любимому Рафаэлю, своему кумиру. Обосновавшись во Флоренции, она сразу обрела поклонников-художников. Ее постоянно сопровождал коллекционер, некий маркиз Маринелли. Он выспренно рассуждал об искусстве. Мишель молчал. Но, слушая восторги по поводу Боттичелли, однажды заметил:

– А мне кажется, что учитель Боттичелли – Филиппо Липпи – более цельный…

– Что? – Маринелли воздел руки. – Где вы увидите еще такие линии, как у Боттичелли? Фу, Липпи – робкий подмастерье в сравнении с этим титаном!

– Но его ценят во всем мире! – подхватила Элизабет.

Когда они смотрели Рубенса, Мишель вспомнил, какое впечатление произвел он на Львова, и улыбнулся.

– Может быть, вам не нравится и Рубенс?! – высокомерно взглянула на него мадам. Вообще она вела себя так, словно и не было любовного путешествия. – Чем не угодил вам Рубенс?

Маркиз пустился в пространный монолог:

– Живописец королей был королем живописцев. Это настоящий Зевс, способный летать над просторами вселенной. Какие львы, какая охота, а обнаженные женщины!.. А мазок, невидимый простым глазом.

– Что вас не устраивает, Мишель? – пытала мадам.

– В Петербурге один человек, очень образованный, – улыбнулся он, – можно сказать, ученый, сказал, что, вероятно, Рубенс хотел, чтобы никто не коснулся его жены, возлюбленной, ибо такие формы не могут вызвать никаких желаний.

Элизабет с неприязнью произнесла:

– Ах, боже мой, какой знаток живописи!

Упрямый подмастерье не сдался.

– Почему? Мне тоже кое-что нравится у Рубенса. К примеру, камеристка, у нее не только формы, но и высокий дух, чистый внутренний мир.

Маркиз промолчал, а Элизабет внимательно взглянула на своего пажа (?), ученика (?), спутника. Глаза ее – точь-в-точь как цветы глицинии.

А спустя несколько дней в Элизабет будто снова вселился бес. Она ворчала на итальянскую кухню, жаловалась, что тут не найдешь любимого французского кролика в соусе провансаль. Наконец, бурно разразилась:

– Довольно глазеть по сторонам, пора работать! Работать и работать! Вы должны подготовить мне холст, ровную грунтовку и… оставить меня в покое.

Галерея Уффици заказала ей автопортрет – такова традиция этого музея: сохранять автопортреты известных художников. Удостоилась этой чести и Виже-Лебрен. Только с того дня она еще крепче заперлась в мастерской.

Время от времени Михаил открывал баул и, обтерев, подновив пистолет, аккуратно клал его обратно. Он ждал Неаполя.

Отголоски Французской революции были слышны по всей Европе. Состоятельные французы давно бежали из своей страны, но революционные идеи нагоняли беглецов и в Австрии, и в Германии, и в Италии. Особенно захватили они Италию. Появились газеты «Народный трибун», «Пьемонтский республиканец»; на дорогах разбойники грабили богатые экипажи. Италия оставалась долгое время ареной соперничества испанских Бурбонов и австрийских Габсбургов – теперь она жаждала национальной независимости.

Наконец они едут в Неаполитанское королевство, к королеве Каролине. И вновь наш «халиф на час» сидит в тесном дилижансе и счастлив своим мучительным коротким счастьем: обнимает Элизабет, чувствуя ее изящное, хрупкое тело. Собственно, на что он рассчитывал? Да ни на что! Где же его португальская вспыльчивая кровь? Где русская удаль? Все таяло в блаженном полусне.

По приезде художницу вновь окружили поклонники, критики, живописцы, и смуглый юноша со светлыми глазами почувствовал себя лишним. Он часто и подолгу бродил вдоль моря, любуясь недальним островом Сорренто, конусом Везувия, слушая неумолчный говор волн. Вереницей они бежали к его ногам, ритмично отбивая время. Он же пребывал в своем собственном времени.

Однажды, миновав городскую часть Неаполя, Михаил оказался возле монастыря Святой Марии-дель-Монте. Синий небосвод прорезали чудные пинии с горизонтальными ветвями, подобные петербургским малахитовым столешницам. Каменные громады домов-замков поднимались прямо из моря, и при сильном ветре волны бились о стены. Таким был и дом Торквато Тассо. Здесь Михаил вспомнил рассказ Хемницера о маркизе, которая читала ему Тассо, а потом украла кошелек.

– Возьми акварели и рисуй Везувий и дом Тассо. Такие картинки будут хорошо раскупаться, – сказала практичная Элизабет.

Он промолчал и не сделал ни одной картинки.

Что за поразительная женщина! На любом новом месте она мгновенно обрастала друзьями, нужными связями, поклонниками, обустраивалась и становилась совершенно необходимой всем. Здесь жили теперь ее дочь и служанка. По вечерам все чаще Мишель оставался дома, а за Элизабет приезжал экипаж. Ее принимали при королевском дворе, она уже писала портрет неаполитанской королевы и ее детей. Познакомилась с русским посланником, с английским вице-адмиралом Горацио Нельсоном, с красавицей леди Гамильтон. Пела арии из произведений Джованни Паизиелло и собиралась писать портрет композитора, говорила с ним о России, где тот бывал.

…Михаил оставался в сладком плену очарования, испытывая чувство жгучего и болезненного счастья. Сегодня особенно. Он вышел на окраину, там были только рыбаки да уличные мальчишки. Белели парусники, отражаясь в синих зеркалах вод. Прозрачной шапкой светился вдали Везувий, дымящееся его жерло внушало трепет.

Но что за пение доносится с моря? Какая протяжная мелодия! Он прибавил шагу, прислушался, что-то давнее, знакомое чудилось в песне. Кажется, пели в лодке, только она удалялась, плыла к закату.

Отчего он не может писать, делать зарисовки, а она, эта маленькая, сильная женщина, увлеченно работает… Он служит ей, а она – живописи. Если бы и он так мог! Похоже, что ее возбуждают влажно-буйное лето, море, звезды. Почти каждый вечер она на приемах, в замке королевы, уже стала законодательницей моды. Гуляет по берегу моря в греческой тунике, и ее примеру следуют другие дамы.

Она охотно рассуждает:

– Меня ужасают современные одежды, и я хочу приложить все усилия, чтобы сделать их более живописными. Если леди Гамильтон или другие модели доверяют мне, я одеваю их на эллинский манер или следую другой своей фантазии. Никто не носит шалей, шарфов, а у меня всегда есть красивые шали и шарфы.

Опыты свои она проводила подчас на своем «воздыхателе», и он терпеливо это сносил.

Леди Гамильтон стала подругой Элизабет, художница готова была писать ее в образе вакханки, как нравилось адмиралу, и в образе Сивиллы-прорицательницы. До мужских костюмов ей особого дела не было.

Часто она устраивала настоящие греческие вечера, и все были в туниках. От Элизабет не отходил Джузеппе, то ли грек, то ли итальянец, – тонкий, как кипарис, угодливый, с неприятной улыбкой. Мишель держался в стороне, а она, пробегая мимо и встречая его мрачный взгляд, шептала: «Несчастный мул, какой же вы невыносимый!» И, не задерживаясь, исчезала.

Приезд Андрея

– Здорóво! Любезный друг, изменщик и беглец! Вот где я тебя нашел! Раб знаменитой художницы?!

Этот возглас раздался над головой Мишеля.

– Дорогой и любезный братец, я приехал за тобой. В Париже черт знает что творится, и наш посол передал русским повеление императрицы: возвращаться в Россию. Это относилось, конечно, к знатным особам, таким как Строгановы, княгиня Голицына, однако… и нам с тобой пора домой. Ты согласен?

Мишель растерянно кивнул.

– Представь себе, что даже княгиня Голицына приехала в карете, чтобы наблюдать, что делается в Бастилии… А ты? Купаешься, блаженствуешь?

Зная о распоряжении государыни русским возвращаться домой, Андрей задумался: а как же Мишель? Мало того что знаменитая художница вьет из него веревки – он обещает быть возле нее в Неаполе! И все же он мог бы и не ехать за Мишелем, но – но ведь то был век Дружества и Чести! Друзей не бросают. Зная уже дорогу к подножию Французских Альп, Воронихин бросился к дилижансу – и в Неаполь.

На другой день друзья отправились вдоль берега моря – Мишель хотел показать любимые места, где бродил, размышляя о своей плачевной судьбе. Волны бились о берег, а он шагал по камням, и злые кошки царапали душу. Кто он и что здесь делает? Неуч. Копиист. Безвестный ученик, меньше учится, чем пребывает в услужении… Но он может, может писать! Должно же это желание когда-нибудь вылиться во что-то стóящее – или это самонадеянно? Элизабет не терпит дурных манер ни в жизни, ни в живописи. Сколько раз она упрекала его за грубые, деревенские вкусы в рисунках, но он-то уверен: нужна и такая живопись. И нужна одухотворенность, какая есть у Рокотова, Левицкого.

Мишель ворошил свою жизнь, и она напоминала ему пиратское судно, плывущее под чужим флагом. Детство сиротское, Воспитательный дом, демидовские благодеяния, потом львовский кружок. Казалось бы, там и остаться, жить в Петербурге, но какая-то сила увлекла его в неведомые края.

Кое-что из тех мыслей он поведал Андрею. Как ни странно, тот не удивился. Или не понял, что Мишель попал в сети изменчивой и неукротимой Элизы, она превратила его в свою игрушку. «Несчастный мул» даже заговорил о любви вообще: «Андрей, ты когда-нибудь любил?»

– О! О чем ты говоришь? Нам с тобой за тридевять земель от родины не до любви… Мы приехали учить-ся! Впрочем, – он помолчал, – была в Москве одна девушка, Василиса… Я работал у Казакова, а поблизости, в домике ее тетки, мы столовались. Она подавала такие блины и блинчики! Угощала щами, брюквой, орехами!.. Мы даже были с ней в церкви, и не один раз. Там я познакомился с митрополитом Платоном, и был он, надо сказать, ко мне весьма благосклонен. Говорил: если не будешь тратить себя по мелочам, станешь большим художником.

Андрей потянулся, поднял вверх длинные свои руки, изогнулся – он был тонок, как борзая, и гибок, как лоза. Мишель залюбовался:

– Вот бы так тебя написать, красками…

– А еще, Мишель, скажу по секрету: в Лондоне я познакомился с одной девицей, очень красивой и строгой, в ней не было и капли того, что в Василисе московской… Она меня захватила. Но я гоню от себя эти мысли. Сперва художество. Граф Строганов послал меня учиться, а не амурничать. – Он продолжал: – Так и от мадам Лебрен надо брать то, в чем она сильна, – и мы не зря потратим деньги своих господ. Кстати, кто оплатил тебе эту поездку?

– Прокопий Акинфович Демидов. Он дал мне золотые монеты. У меня их, правда, украли мошенники, но потом я уже сам… А еще Хемницер, я говорил тебе.

– Слава Богу, мы не бедны, теперь дело лишь за нашим старанием.

В это время впереди показалась Элизабет, и раздался ее переливчатый голосок:

– Уж не о живописи ли вы рассуждаете? Месье Андрэ? Или о любви? Моя главная любовь – живопись. И надо, – она выразительно взглянула на Мишеля, – надо терпеть. Даже боги терпят. Я не могу видеть рядом с собой постные физиономии. Мне говорили, что русские любят напускать на себя важность, мрачно умничают, а я этого не терплю. Правда, Андрэ? Вот вы совсем другой! Будущий художник, веселый и находчивый. А Мишель хочет, чтобы я забиралась в дебри человеческой психологии, в людские горести. К чему? Я за несколько сеансов пишу портрет заказчика в мягкой, приятной манере – и все довольны, и нет недостатка в клиентах.

Она послала воздушный поцелуй Андрею – и исчезла.

Впереди были Понтинские болота с их неприятными запахами. Мишель повернул к морю, и они пошли по кромке воды.

Андрей достал альбом и протянул товарищу:

– Взгляни, перерисуй то, что понравится. Граф говорил мне перерисовывать мелкие детали на зданиях. Я делал это в Лондоне, в Париже.

Это были кружки, один за другим, треугольники, розочки, кресты и даже отдельно – просто глаз. Пока Андрей, пораженный замком Торквато Тассо, перерисовывал его контуры, Михаил переносил таинственные фигурки в свой альбом.

Пройдя около мили вдоль моря, друзья увидели вулкан Везувий во всей его красоте. Альбомы их пополнились изображениями вулкана.

Минуя груду камней, они опять открыли этюдники: из-за камней торчали мальчишечьи головы. Должно быть, из басурманов, им запрещено, чтобы их рисовали, и они прятались среди камней. Андрей припустил было за одним, присвистнул, но мальчишек и след простыл.

Воцарилась тишина, райская тишина. А вдали показалась лодка: синяя кайма по борту, трое в красных рубахах – и песня!

– Да они же поют по-русски! – воскликнул Андрей, привстал и тоже запел: – «Ты взойди, взойди, солнце красное, солнце красное…»

…А Элизабет в тот час пребывала в русском консульстве Неаполитанского королевства… Там давали музыкальное представление по опере Паизиелло. Она исполняла партию Нины (ту самую, что в Петербурге пела Евгения Смирная, а еще Прасковья Жемчугова). Однако вниманием Элизабет владел русский посланник Разумовский. Дамы сверкали драгоценными украшениями, сияли свечи, хрустали, слышались аплодисменты.

Когда кончилось представление, русский посланник подошел к Виже-Лебрен с выражением одобрения и, склонив красивую кудрявую голову, изъяснился в любви к ее искусству со всей любезностью дипломата.

– Очень приятно! – откликнулась она. – Я рада, что вам понравилось.

Граф был по-русски красив, она слышала о его победах и охотно поддерживала разговор. Слухи связывали его имя с великим князем Павлом Петровичем, якобы они стали соперниками. Граф соблазнил первую жену Павла. «Немудрено, – подумала ценительница красоты, – он так хорош собой, к тому ж находчив».

Когда послышался отдаленный гул Везувия, граф не без остроумия заметил:

– У римского бога Вулкана, должно быть, нынче собралось немало гостей, и они чокаются огромными кружками или двигают стулья.

На прощанье он весьма настойчиво приглашал художницу в Россию:

– Я советую вам бросить сейчас Европу, спасение вы найдете только в России. Там не будет прекрасного Везувия, но не будет и революции. Вы увидите то, чего нет ни в одном итальянском городе, да и в прочих городах.

Элизабет слушала его, склонив головку и задумавшись, ведь она мечтала попасть в Россию: не наступило ли это время?

…Следующим днем все трое опять говорили о живописи. Андрей – более об итальянской архитектуре, о Палладио и Браманте, также о русских архитекторах. Элизабет не верила, что в России есть таковые. Мишель молчал.

Вечером Элизабет задумала устроить русский вечер. Она не отходила от Андрея – училась у него делать пельмени.

А за ужином царил Разумовский. Но Андрей тоже отличился занимательными рассказами о красотах Урала.

Когда приблизился день отъезда, Мишеля лихорадило, он перебирал листы из альбома, краски. Портрет Элизабет, который он рисовал, и с таким тщанием, разорвал. Взглянул на портрет Андрея, сделанный карандашом, порвать его не решился – он все-таки был выразителен: эти кудри, немалый нос и ноздри, задорное выражение лица… Надо было рисовать, конечно, в рост. Очень изменился за последнее время Воронихин. Рассказывал, что в Лондоне обучался новой системе воспитания, занимался физкультурой, обливался холодной водой даже здесь.

Уложив нехитрое свое хозяйство в баул, Мишель вынул пистолет и сунул его за пазуху.

Вышел на улицу, огляделся – по берегу гуляли гости. Поднялся по пандусу, остановился.

Вечер отдавал свои запахи ночи. Розы испускали аромат. Небо еще полыхало розовыми и багровыми красками, но уже белела луна. Темнело.

На цыпочках поднялся он в свою темную комнату – оттуда виднее.

Двое отделились от остальных, приблизились к воде. Кто это? «Кипарисовый» Джузеппе или?..

Случайная волна накатила на берег, и Элизабет всплеснула руками: туфли промокли? Она протянула руки, мужчина с легкостью взял ее на руки и понес, ступая по мелководью. Прямо к их дому.

Спустя несколько минут Мишель увидел их на веранде. Они стояли рядом, залитые лунным светом, покрытые кружевными тенями виноградных листьев. Вот подошли к зеркалу. Она зажгла свечу. И тут Мишель узнал Андрея!

Он схватил пистолет. В голове пронеслось что-то дикое… Как он мог предать? Своего друга? А еще говорил – крестовые братья? Внутри все кипело!..

Михаил с силой ударил о стену. Какое предательство! Она склонила голову к его плечу. В зеркале отразились два лица, озаренные лунным светом…

Мишель схватил баул и побежал, сам не зная куда…

Всю ночь до самого утра Михаил шел вдоль берега. В голове стучало, вертелась французская пословица: «Partir est mourir un pen», то есть «Уехать – все равно что умереть».

К утру он добрался до места, где останавливались дилижансы…

Прощай, неаполитанский рай! Больше он никогда не увидит эту женщину!

(Впрочем, судьба, кажется, не имела намерения разлучать их навечно…)

Голос земли и неба

…Трак-трак-трак. Колеса тяжелой кареты отбивают дробь по неровной малороссийской дороге. И, подобно колесам на колдобинах, стучат, спотыкаясь, мысли в голове Михаила Богданова.

Итак, он навсегда расстался с той, что стала ему дороже всех на свете. Он зол на Андрея. Но кто нам дорог – тот нас и ранит. Самолюбие, столь долго дремавшее в нем, и гордость проснулись. А как взыграла ревность!

На-всег-да! – какое страшное слово. Кончился его сладкий плен, его мучительное счастье…

Далеко позади остались Неаполь, Турин, Вена, придунайские земли. Впереди расстилалась почти забытая Россия.

До Киева денег хватило, а что дальше?

Судьба продолжала испытывать, закалять нашего героя, предлагая новые обстоятельства. Или он сам вручил себя ей, великой повелительнице? Возможно, повиновался он не уязвленной гордости, а некоему тайному голосу, исходившему из глубины души.

Конечно, можно было остаться в благодатных киевских местах, так хорош город Киев! Только судьба на ямщицкой поставе устроила ему встречу, повернувшую жизнь Михаила в ином направлении. Явилась она в лице старичка, говорливого и седенького, который сразу угадал, что парень голоден, как весенний волк. Развязал котомку и накормил странника досыта, до отвала капустными пирогами, при этом приговаривая:

– В Киев я ездил, в Печерский монастырь… братие хорошо принимали, да еще и в дорогу дали, так ты ешь, ешь. Сам-то откуда и куда путь держишь? Издалече, видно.

Михаил нехотя поведал про Неаполь, про свое учение живописи.

– А куда ж ныне твоя дорога идет после странствий чужеземных?

– Не знаю. Родных у меня нет.

– Значит, малевать учился? Это, милый ты мой, большое богатство – уметь рисовать… А не желаешь ли со мной во Псков? У нас в Печерском монастыре иконописная мастерская имеется, однако иконописцев не хватает.

Михаил пожал плечами.

– Тебя как звать-то? Михайло?.. Михаила-архангела, значится, крестник. Поедем. В нашей обители, как говорят, всякая блоха не плоха. Дело душевное, стол готовый.

Говор у старичка, который назвался батюшкой Кириллом, был ласковый, слова не простые, особенные. Вкусивши его пирогов, Михаил собрал крошки и хотел отправить их в рот, но тот его остановил.

– Не отбирай, Михайлушко, харчей у воробышков, не жадничай, дай и птичкам пропитание.

После французского да итальянского забавны были речения, приговорки старичка: «Мы с тобой люди бедные, в трубы дуем медные», «Сатана гордился, да и с неба свалился».

И тут в одну минуту Михаилу пришло решение ехать вместе с батюшкой Кириллом. Приобнял его. Что это в самом деле: столько лет его, как щепку, бросает по морю-ветру? Пора остепениться!

И понесли их лошади на север, меж высоких хлебов Малороссии, а потом меж высоких дерев Белоруссии.

Ближе ко Пскову попали в грозовую тучу. В воздухе почувствовалось ее холодное дыхание, путников обдало тем особенным воздухом, какой бывает перед грозой. Повисла темная туча, побежали подгоняемые ветром облака, фиолетовые, сине-черные, и заухало.

В свисте ветра Михаилу почудился странный, давно забытый звук. Что это? Женский плач? Память бродила в тумане. Или трели дьявола, звуки искалеченной скрипки, той, давней?

Как налетела буря – так и стихла вдруг, зашуршал мелкий дождик. Под такой дождик хорошо дремлется, и Михаил склонил свою буйную голову. Проснулся оттого, что левый бок весь вымок. Прислушался к ровным перестукам дождя, к чавкающей под копытами лошадей грязи. Невольно подумалось: да, Россия не Италия, там солнце и каменистые дороги, тут глина да песок, там винограды, пинии, апельсины, тут брюква, капуста да осина.

Старичок открыл глаза, причмокнул и восхитился, поглядев на небо:

– Ну Илья! Эвон, гляди. Стоит на колеснице, натягивает вожжи.

Михаил обшарил глазами небо, но Ильи-пророка не увидел, покосился на батюшку Кирилла: видит то, чего нет? Просунул руку под камзол, нащупал пистолет, платок, спрятал их поглубже, чтобы не промочило. Платок – ее подарок, а пистолет – к чему он теперь? И выбросил его из кибитки в озеро, по берегу которого шла дорога. Ах, Элизабет, мучительница-учительница!

Долго ехали сосновым бором. Проглянувшее солнце пронизало деревья лучами, и на сердце повеселело. Старичок-говорунок привздохнул.

– Михайлушко, блудный сын, не спи. Мы уж рядом, вон они, святые купола, сквозят в лесу маковки златые, так и горят… А колокола тут бьют, будто из-под земли, снизу.

Так открылся страннику, подкидышу, «мазилке» новый виток жизни.

Теперь его будут называть «брат Михаил». Отец Кирилл показал ему пещеры с нетленными мощами монахов, весь Псково-Печерский монастырь. Любовались они церковным узорочьем, синими с золотом куполами. Зашли в деревянный домик иконописцев, там стоял запах знакомых красок, приправленных сладковатым ладаном.

С любопытством смотрел Михаил на худощавых, бледнолицых иконописцев в фартуках, с перевязями на лбу, склонившихся над столами. Фарфоровые чашечки, плошки, краски, яйца, разноцветные камни, что-то похожее на мед.

Главный иконописец, прямой, как придорожный крест, строго спросил, что умеет странник. Михаил извлек из баула свернутые листы, разложил рисунки. Тут были зарисовки Неаполя, копии с Веронезе, Рафаэля. А еще – перерисовки из альбома Андрея: розочки, крестики, треугольники, звезды.

– А это что такое?

– Это мой братец привез из Англии, а я – интересно ведь? – срисовал.

– Выбрось! – возвысил голос старец. – И не увлекайся. То есть игры-забавы богатых людей. У нас тут все иное: простое, без тайных знаков.

Миша с сожалением отдал ему свой альбом, подумав: зачем граф Строганов наказывал Андрею такие штуки рисовать?

– Это все забудь, Михайло. Иконы надо писать по канону. А у тебя небось все европейское, не наше.

Братия говорили:

– Русская икона – особая, не картина, а образ Божий, тут все иное.

– Икона – она как застывшая молитва. Умеешь ли ты молиться-то, Михаил? – говорили старцы. – Не Бог по природе, а Бог по благодати дается нам. Человек – тоже храм Божий, содержи его в порядке… Отчего печален, Миша? Уныние – это грех, ищи в себе радость. Сила любви дает человеку радость спасения. Ты должен свободно прийти к Богу. Однако коли свобода ложно понимается, то ведет она ко лжи, к войнам. Видал войны-то?..

Михаил рассказал про революцию, которую наблюдал в Париже. Мол, тоже как война, а слова про свободу и братство вроде правильные.

– Это как понимать свободу, – отвечал отец Кирилл. – Она ведь есть дар просветленного разума. Как достигнешь ты просветленного разума, так икону писать станешь не от себя, а как бы от Бога. Отдашься воле Его и писать станешь от нашего Отца Небесного.

Полюбил Михаил подниматься наверх по крутому склону; удаляясь от монастыря, слушать колокольный звон, который впрямь там словно из-под земли шел и в небесах отдавался. Слушал это чудо, и вскипало в душе что-то: и сам звенишь, как колокол, и принимаешь весь мир, все небо и землю.

Однажды ему выпало писать Казанскую икону Божией Матери, и легко пошло. Сперва откуда-то возникло лицо Сикстинской Мадонны Рафаэля, потом выплыла «Ассунта» Тицианова, а приправлено все оказалось его собственным бездомьем. Получилось красиво, самому понравилось. Только седой, покрытый инеем старичок-иконописец не одобрил.

– Молиться надо, каноны соблюдать, а из головы не выдумывать.

– Да то не из головы, – оправдывался художник.

– Ну, коли так – как сам видел, – другое дело…

Иконописец помоложе удивился:

– Что за Богоматерь у тебя? Откуда у нее красное платье, цвет страстей людских? У нас нету места этаким краскам. Рано еще тебе писать нашу Заступницу, Охранительницу.

Михаил догадывался, что и цвет этот, и восторженность образа оттуда, издалека. Но как отказаться от пережитого?

Выпало ему писать «Троицу». Молился он, слушал проповеди, даже книги читал о блаженном, который говорил, что легче ложкой море вычерпать, чем понять смысл Троицы. Это не просто три фигуры – любящий, любимый и любовь, – и не количество тут важно, а триединство. Три ангела, каждый имеет свой смысл, и один без другого не живет. Все они вписаны в систему кругов, и нимбы их, и ноги, а в центре чаша – искупление человека; о нем ведут они разговор, полный молчаливого понимания.

– Точка соединения где? Ты гляди, милый, ежели продолжить линии ног, так сходятся они за пределами иконы, перед молящимся, и знаешь, в какой точке? У сердца его! – радостно делился с ним отец Кирилл. – У Рублева «Троица» вся на кругах, и означает сие – неслиянность, нераздельность трех ипостасей. Будешь ты, к примеру, писать «Преображение» – это есть движение. А когда пишешь апостолов, будут видны и спина, и грудь. Почему? Оттого что Богу так видится… Или пейзаж, окружение… и верх, и дали проглядываются…

Михаил старался, молился вместе со всеми, читал священные книги, рисовал, но до того, чтобы стать «иконником», было ему еще далеко. Как ни удивительно, но Париж, Неаполь постепенно отходили куда-то, растворялись, будто в тумане. Да, монастырская жизнь отодвигала прошлое, временами казалось, что ничего и не было.

Но иногда, когда оказывался на берегу реки, вдруг, как мираж, возникала женская фигура. Стоит она на одной ноге на краю обрыва, бесстрашная Элизабет, другая нога в воздухе, руки раскинуты в стороны.

Он бродил вдоль реки. Солнце мягкой и ласковой лапой гладило его, а на душе нет-нет да царапались кошки.

Жизнь постепенно делалась покойнее, светлее, будто погружался он в самую ее глубь, открывал основы среди благолепного окружения.

Тут не только живопись другая, время текло по-иному. Никто не спешил, не суетился. Доски для икон брали от липы и дуба, вымачивали их не неделю, не месяц, а годы! И ждали-выжидали. Потом обрабатывали особым способом, выделывали ковчежек. За глинами ездили далеко, искали особые. Часами толкли в ступке драгоценные камешки.

Казалось, и ходить-то Михаил стал медленнее, и реже всплывало в памяти парижское безумие. Но наступал иной час – и опять не находил он ответа на вопрос: куда деться от прошлого? Париж, Венеция, Смирна, Петербург… Однажды написал портрет прихожанки – уж очень русское, мягкое было у нее лицо, и сам остался доволен.

Как-то, уже более года спустя, в Печерскую лавру прибыли двое молодых людей – он и она пожелали венчаться в храме. Их сопровождали родственники. Михаил с завистью наблюдал венчание, любуясь влюбленными. Потом удалился на одну из возвышенностей, окружавших монастырь. Было далеко видно, раздавались удары колокола, но мысль тянулась к предавшему его Андрею. Или сам он тоже предал крестового брата?

Михаил стоял на холме, предаваясь воспоминаниям и слушая удары колокола. Казалось, в их звуках соединялись голоса земли и неба. Время исчезло, остановилось.

Однако… не пора ли автору, да и читателям, оставив Михаила в монастырской обители, перенестись к прочим героям романа?

Прощай, Европа!

Трудно передать, что происходило с Андреем, когда там, в Неаполе, обнаружилось исчезновение Мишеля. Элизабет тоже недоумевала, однако в душе догадывалась о состоянии своего ученика, раба, пажа, несчастного влюбленного. Казалось, в лице Андрэ она обрела нового раба, однако… он чуть ли не в тот же день покинул Неаполь.

Гул Французской революции не умолкал. В Париж и из Парижа, из Петербурга летели письма, полные жалоб, стенаний, неясных ожиданий и просьб. Какой сгусток страстей, какая пылкая жажда свободы, сколько любви и оправданий, ненависти и доносов! И депеши, депеши… Александр Строганов – сыну в Париж, русское посольство – в Министерство иностранных дел, Симолин – Екатерине II, Поль, Жильбер Ромм – старому графу…

Письма Поля первых месяцев полны сыновней любви, о Париже писал он в спокойных, прохладных тонах. Но постепенно события все более захватывали. Ромм вовлек его в газету «Друг народа», в члены Якобинского клуба, в Национальное собрание.

С Теруань де Мерикур – Тери – он был неразлучен… Была ли она влюблена в Поля? Скорее, он вписался в ее планы – ей лестно, что русский граф рядом с ней и с революцией. Недаром одна девушка из их компании написала: «Очер не мог устоять перед чарами беспутной Юдифи, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов».

Ранние половые связи, распущенность, смелость, экстремизм – всё вливалось в революцию.

Как торжествовала Тери, когда возглавила шествие в Версаль! Из русского посольства в тот день полетело письмо в Петербург: «Новое восстание, трагические и гибельные последствия которого неисчислимы, повергло Париж и Версаль в ужас… Женщины хотели ворваться в апартаменты королевы, против которой они, по-видимому, имели злодейские намерения».

Об этом стало известно и старому графу Строганову. Впервые, кажется, он перепугался. Как человек, верный Екатерине II, он сразу написал письмо в Париж Жильберу, письмо вкрадчивое, деликатное, можно сказать, в извинительном тоне:

«Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа, совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины… Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах».

Конечно, лишиться Ромму такого ученика, как Поль, было настоящим ударом. Ответное письмо его выдержано в сухих, официальных тонах. Ромм объяснял нежелание покинуть Францию заботой о воспитании юноши, он надеялся сделать его «правоверным сыном Революции».

Увы! Все повторяется на свете, и приметы бунтов сходны. Не напомнит ли нечто знакомое нашим любезным читателям отрывок из письма современницы Павла и Ромма: «Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим…»

Санкт-Петербург приходил от таких вестей во все большее волнение. Императрица уже знала о «неподобающем поведении» юного Строганова, она недовольна отцом, а на парижских донесениях написала резолюцию:

«Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил…»

В последовавшие затем дни Екатерина ни разу не приняла старого графа – ни карт, ни шахмат, ни веселой болтовни. Больше откладывать было нельзя: императрица гневалась. И граф принял решение: послать во Францию своего племянника, полковника Новосильцева, чтобы он привез Павла в Россию. (Тот уже доставил в Россию мраморный бассейн.)

…О событиях прошедшего дня Екатерине доносили каждое утро. В первую очередь о Франции, а во вторую – о русско-турецкой войне, где находился Потемкин, в третью – разное, как говорим мы теперь.

Потемкин же, не получая приглашения своей возлюбленной, будучи в армии, в 1791 году решил ехать в Петербург. Его волновало то, что у дверей царской опочивальни все чаще маячила длинная фигура Платона Зубова. Потемкин обладал истинно мужским нравом и не мог просто так с этим примириться. Воюя с турками, он думал о том, как возвратиться в Петербург и вернуть сердце государыни. Она подарила ему Таврический дворец, и, пользуясь сим обстоятельством, он задумал устроить в том дворце праздник-бал, такой, чтобы Екатерина пришла в изумление и, может, вернулось бы прежнее.

Объявив в армии, что нездоров, что ему надобно вырвать зуб, Потемкин прибыл в столицу. И дело закипело: тысячи работников, художников, обойщиков трудились днем и ночью. Позади дворца соорудили холмы, павильоны, речку, даже водопад, на площади расставили столы для угощений, сделали качели, подготовили торговые лавки для народа, подарки!

Люди в назначенный день собрались рано (как же русскому человеку не порадеть на царском празднике?). Уже замерзали от холода, а государыни все не было. Разумовские, Строгановы, Салтыковы, Голицыны, даже наследник с супругою прибыли, а ее все нет.

Вдруг по чьему-то мановению народ ринулся к столам с криком «ура!», и все съестное пошло гулять по рукам, по несытым желудкам! Именно в этот момент появилась императорская карета, которая была вынуждена пережидать столпотворение.

Расстроенный Потемкин вышел навстречу и подал руку Екатерине.

В подготовке праздника, в сочинении его приняли участие и Державин, и Львов, но дирижировал всем Потемкин. Он был в алом фраке, черном кружевном плаще, в шляпе, унизанной огромным количеством драгоценностей.

Сколько было гостей на том «любовном» представлении? Три тысячи. Сколько горело свечей в колонном зале? Двадцать тысяч! Сколько потрачено денег? Умолчим… только ясно: все было сделано с размахом.

Как описывал один современник: «Рубины, яхонты, изумруды, топазы блещут. Разноогненные, с живыми цветами и зеленью переплетенные венцы и цепи висят между столпами; тенистые радуги бегают по затененному пространству. В одной зале – любящие музыку, в другом – пленяющиеся живописью, уединенные покои призывают людей государственных к умной беседе, мраморные ступени ведут к жертвеннику, на котором статуя Екатерины».

Потемкин бросается на колени перед нею, и Екатерина поднимает его, целует в лоб. Он уже счастлив! Еще более – когда стоит за ее креслом при ужине, а она велит сесть рядом.

После ужина – прогулки, беседы. К Екатерине подходит Строганов.

– Каково ведет себя твой проказник Павел? – спрашивает она. – Ох, дождетесь вы у меня, достанется вам на орехи! Когда еще велела я возвернуться?.. А какие вести оттуда?

– Сожалею, что вызвал неудовольствие вашего величества, – отвечает Строганов. – Пишут, что число эмигрантов все увеличивается, французы едут и едут в Россию… Граф Разумовский пригласил художницу Виже-Лебрен, которая писала портрет Марии-Антуанетты.

– Бедная королева! Всё она делала неправильно! Что еще?

– Ваше величество заказывали бассейн, так мрамор погрузили на судно и доставили в Петербург.

Екатерина оживилась, лицо озарила одна из ее самых очаровательных улыбок.

– И что – уже установили?

– Именно так, ваше величество, идет работа.

Не умолчим о том, что во время праздника Екатерина решила сделать еще один подарок Потемкину – испробовать «английское новшество» – бассейн. Никто, конечно, не видел той редкой картины, когда она и он, два великана, подобные двум китам, плескаются в теплых водах лондонской новинки. Только Безбородко, встретив Строганова, буркнул: «Славного мастера сделал ты из своего раба, Александр Сергеевич».

…Праздник был в разгаре. Через стол, уставленный яствами, перекрещивались два выразительных взгляда: матери и сына. Прищуренно-любезный – Екатерины, и дерзко-равнодушный – Павла. Ох уж эти самодержавные нравы, замешенные на неведомо каких симпатиях и тем более – неизвестно, на какой крови!.. И еще один человек перехватил их взгляды – это Николай Иванович Салтыков, – дворцовая молва нарекала его отцом Павла, но Павел не желал об этом слышать! Он почитал своим отцом убитого Петра III, а вид Салтыкова поднимал в широкой груди малорослого наследника бурю чувств, которые вырывались порой в самых неприглядных формах. В Зимнем дворце Салтыков пользовался всеми привилегиями чрезвычайной особы. Содержание каждого дня его обходилось казне в 400 рублей. Другие Салтыковы – рослые, видные, а этот ходит, подпираясь костыликом. Однако находится в большой доверенности у императрицы.

Рожденный с мечтательностью в душе, романтичный Павел рос среди дворцовых интриг, соблазнов, сердце его искало опоры, но – только не у матери. Сперва – в первой жене Вильгельмине, потом – в супруге Марии Федоровне, которая щедро рожала ему наследников. Павел любил детей, особенно дочерей, однако чем старше делались его сыновья, тем меньше общего оставалось меж ними: их забирала Екатерина.

У нее были бурные романы, фавориты. Павел же привязан к умненькой фрейлине Нелидовой, еще с тех пор, как увидел ее в Смольном институте, но оставался истинным рыцарем; что бы ни говорили при дворе, их связь была «дружба, священная и нежная, невинная и чистая». В последнее время у матери появился «новый любезник» – Платон Зубов… Павел не мог скрыть к нему неприязни, называл его «смугляк», «зуб».

Нервный, инфантильный, наделенный от природы мистическими настроениями Павел и его трезвая, расчетливая, не терпящая никаких суеверий мать представляли две противоположные натуры. Да и воспитатель Павла – Никита Панин тоже внес свою лепту. Образованный, начитанный, он знал много таинственных историй о древних рыцарях, благородстве, о новом, нравственном строении общества, где бы не церковь, а образованные благородные люди играли главную роль.

И Павел рос подозрительным, замкнутым, хотя внешне был любезен и галантен.

Часто думал о своем отце Петре III – тот впитал в себя кровь двух заядлых врагов – Петра Великого и Карла XII, тоже великого; образовалась адская смесь, оттого и чудачествам Петра III не было конца. Он словно бросал вызов приличиям света. Слушая россказни про отца, Павел то и дело смотрелся в зеркало, ища в своем лице его черты, – от одного этого можно было сойти с ума.

Единоборство взглядов матери и сына на том празднестве – лишь одно мгновение театрального действа, которое разыгрывалось ночью в Таврическом дворце. На арене гремела музыка, пели хоры, лакеи, сбиваясь с ног, носили напитки, сласти. Черная, холодная ночь. Но море огней не давало ей уронить даже слабую тень на пиршество…

В середине праздничной ночи Екатерина, утомленная зрелищами, поднялась со своего кресла. Потемкин дал знак, и подали карету. Он стоял, озаренный факелами, на крыльце, в алом плаще и черной накидке, воздев руки к небу. Один глаз перевязан, а другой горел черным пламенем. Зрелище не для слабонервных.

Екатерина удалилась к себе.

…Теперь предстояла работа пииту Державину – составить отчет в стихах и в прозе и подать Потемкину в руки через два-три дня…

Но что случилось тогда со светлейшим? Прочтя, а может быть, и не читая еще отчета, он вдруг выскочил из дома, сел в коляску и помчался невесть куда, среди дождя и грома. Увы! Любовные разрядки бывают диковаты!.. Праздник, по его мнению, не удался. «Зуб» не вырван! Зубов в покоях государыни. Более того: минуя его, никто теперь не может туда попасть.

Что оставалось могучему титану? Назад к туркам! Ехать, не глядя на болезнь, которая подкралась в те горькие месяцы: одно спасение – уехать. И Потемкин отправляется к месту военных действий.

– Едва ли я выздоровею, – говорил он, прощаясь, лакею. – Но да будет воля Божия! Увы!

Печально, болезненно лицо Потемкина…

Тридцатого сентября, в дороге – его именины. Жизнь идет к концу. Неужто не будет никакой весточки от нее, Екатерины? Но – нагоняет нарочный и вручает подарок! Легкая шуба и шлафрок. Сквозь слезы читает бывший «ночной император» письмо Екатерины. «Скорее ехать, скорее!» – приказывает он.

Лошади мчат. Он бредит: «Всю жизнь жаждал я осчастливить человеков. Только не удалось…»

Пятого октября попросил остановиться: «Выньте меня из кареты… хочу умереть в поле».

Разостлали ковер, принесли подушку. Лежа он смотрел в чистое, безоблачное небо, что-то шептал.

Намочили ему голову спиртом. Он зевнул три раза и… покойно умер. Как будто свеча, которая вдруг погасла без малейшего ветра.

Известие о смерти Потемкина привело Екатерину в отчаяние, она заперлась в своем кабинете и долго плакала. «Мне некем заменить Потемкина… он имел необыкновенный ум, нрав горячий, сердце доброе, он благодетельствовал даже врагам своим: его нельзя было купить…» – горевала она.

В такие грустные минуты императрице хотелось забыться. Утешением обычно служили карты. И было послано приглашение графу Строганову.

– В бостон, в макао? – спросил он.

– В дурачка! – процедила она сквозь зубы.

…В тот же год осенью пришло сообщение, что Потемкин где-то в степи остановил карету, веля положить себя на землю, – и так лежал, глядя в небо, пока не отлетел от него бесстрашный его дух…

Ее величество раскладывали пасьянс, и на лице была обычная учтивость, но… взглядом показала на кресло:

– Садись! Рассказывай!

От каждого гостя она ждала новостей и, пока тот говорил, изучала его лицо, думая о чем-то своем. Граф поделился впечатлениями от коллекции античных камней, которую видел у княгини Дашковой:

– Редкость большая! Не решаюсь приобресть, пока ваше величество не посмотрит…

– Но княгиня сама могла бы показать их мне.

Он понял, что совершил неловкость в отношении княгини Дашковой, – в последнее время бывшие подруги не ладили. Княгиня знала: «Опасно говорить государям правду; если они и могут это простить, то царедворцы никогда не прощают».

Столик, инкрустированный уральскими камнями, когда-то подарил императрице Демидов. Атласные карты хрустели: щелк, щелк!

– Это пасьянс Марии Стюарт. Она раскладывала его, когда сидела в тюрьме… Говорят, скрашивает одиночество, отвлекает от печальных мыслей. Что молчишь? – Екатерина нахмурила августейшие брови.

Чем вызвано ее недовольство? Тайным собранием? Масонами? Сыном?.. А она вдруг смешала пасьянс и извлекла из ящичка в столе новую колоду – и всё те же сведенные брови. Великая актриса! Любит театр, считает, что именно он должен исправлять нравы, сама пишет пьесы, но что за роль избрала сегодня?

– Сдавайте, сиятельный граф! Только играть мы будем в простого дурака.

Карты брала рассеянно, играла без азарта и проигрывала. Он хотел бы поддаться, оказаться в дураках, но – оставалась она, потому что явно думала не об игре. Вдруг спросила:

– «Лекарство от четырех воров» не привезли ли тебе из Европы?

Так называли уксус, считая его средством от четырех болезней. Он отвечал: нет, и обещал непременно доставить.

– Да уж при твоих-то связях… пора бы!

«Связи с Европой, с Парижем, конечно? Значит, дело касается Поля?»

Но она откинулась на спинку кресла и сказала совсем о другом:

– Слыхал, ваше сиятельство? Не токмо в Петербург, но и в Москву уже попала эта зараза. Там их называют розенкрейцерами… Розы! Тьфу! Масоны-фасоны!

От неожиданности он закашлялся, она недобро усмехнулась. Впрочем, через минуту на лице ее играла одна из самых обаятельных улыбок: сцена из спектакля продолжалась. Граф еле овладел собой и не нашел ничего лучшего, как пуститься в отвлеченные рассуждения:

– Ваше величество, не слишком ли большое влияние придаете вы масонам? Можно опасаться их, когда бы у них были политические цели… Но ведь союзы эти невинны, они существуют для благотворительности… для развлечений, для мечтаний об усовершенствовании человеческой личности и уничтожении злоупотреблений… Благие цели – согласитесь!

Собеседница хмыкнула:

– Хм! Мария-Антуанетта говорила то же самое, мол, не страшны Франции масоны, потому что все в Париже масоны… и показывают они приверженность королю, религии… А ныне что там происходит? Крошево из человеческих жизней!..

– Но, ваше величество, это же чернь, толпа. И одно дело – Франция, другое – Россия. У нас уже был Пугачев, а двух разбойников в одном веке не бывает.

– Не бывает?!

Екатерина встала и, несмотря на свой маленький рост, прошлась такой величавой походкой, что под стать Петру Великому. И разыграла новую роль:

– Ах, как тяжело быть государыней!.. Про все я должна помнить, думать, а приближенные меня обманывают, лицемерят… Кому верить? Стараюсь, стараюсь для России – и все напрасно… То Пугачев, то Новиков, то Тараканова…

Екатерина села в кресло, подперев рукой голову, и, мгновенно изменившись в лице, коснулась пальцем руки графа и тихим задушевным голосом спросила:

– А что, батюшка, как Павел, твой единственный наследник? Надеюсь, не похож на моего Павла? А может, хуже?.. На детей наших аристократов вся моя надежда…

«Значит, все-таки дело в сыне! Надо успокоить ее величество». И граф пустился в пространные рассуждения о том, что его сын добропорядочен и послушен, что отец ведет с ним постоянную переписку, что с ним Андрей Воронихин, его человек, и думают они более об архитектуре, чем о политике. Но ежели их величество желают, то граф еще раз напишет, чтобы Поль скорее вернулся в Россию. Он напишет, непременно напишет… И уже просил своего родственника, полковника Новосильцева, поехать туда!

И вдруг Екатерина сбросила все маски, сразу постарела, уголки губ ее опустились, плечи поникли, и, медленно переставляя ноги, тяжелой походкой двинулась к секретеру. Вынула какую-то бумагу и тусклым голосом прочитала:

– «После событий летних – взятия и падения Бастилии – в Париже не утихают волнения. Страна взбудоражена. Можно содрогнуться от ужаса, глядя, как таскают по Парижу на шестах головы аристократов, жандармов… Жизни короля и королевы в опасности».

Она выпрямилась, вскинула голову, словно входя в роль Дидоны, обличающей трусов, и проговорила:

– Вот что получила я вчерашним днем из Парижа! А ты… блаженный граф, утешаешь меня!.. Надеюсь, сделаешь выводы! – И она покинула комнату.

Граф Строганов был либералом, он ненавидел крепостное право, жаждал нравственного усовершенствования, но в практических делах более надеялся на Провидение. Екатерина же была уверена: на Бога надейся, а сам не плошай.

…А между тем карета, в которой сидели Павел и Григорий Строгановы, Андрей Воронихин, а также полковник Новосильцев, только что покинула Париж и направлялась к русским границам.

Перед отъездом Ромм, Павел, Андрей и Тери устраивают прощальный ужин. Павел грустен. Что говорить о Жильбере? Тот в отчаянии: лопнуло дело всей жизни, воспитанник уходит! В письме своему товарищу он сообщит: «Он уехал вчера вечером. Не требуйте от меня никаких подробностей об этом расставании. Я сейчас слишком ошеломлен тем горем, которое все это мне причинило».

Все молчали. Павел глотал слезы, вспоминая то Тери во главе «дамского войска», направлявшегося в Версаль, то – в короткой грезе – милую Софи. Он думал о великих событиях во Франции и в тетради своей написал: «…Я видел народ, восставший под знаменем свободы, и никогда этого не забуду… И с ужасом приподнимаю край завесы, скрывающей от меня будущее, страшный призрак деспотизма. Это зрелище мне ненавистно, и тем не менее я должен к нему приблизиться».

Впереди была великая и бескрайняя Россия, богатая и бедная, широкая и стесненная крепостничеством. Еще до того, как «французские русичи» прибыли в Петербург, Екатерине о том стало известно. Может быть, кто-то думает, что она вновь пригласила графа Строганова сыграть в макао? Нет! Она распорядилась: сразу по прибытии молодому графу явиться пред ее очи.

Императрица приказала Павлу Строганову удалиться из Петербурга. Граф был в отчаянии. Но все же семейству удалось провести несколько дней вместе с Полем. Были застолья, вина, закуски, кулинарные радости. Суетились, бегали слуги, и, конечно, – расспросы, вопросы, споры-разговоры.

Поль вспоминал то прекрасный, то безобразный Париж, восхищался теми, кто сражался за свободу.

Григорий не без усмешливости охлаждал пыл брата:

– Помнишь, Поль, я говорил тебе: бочка, которую вкатили в гору, непременно скатится вниз и… зашибет на своем пути всех?.. Ах, кузен! Что такое революция?.. Сперва – романтики, чувствительные либералы, потом выходят на арену реалисты-карьеристы, а там… та самая железная диктатура, которую не прочь теперь получить Париж.

Андрей или молчал, или говорил об итальянской архитектуре.

Старый граф слушал, и с лица его не сходила печаль. Он думал о том, что следует теперь ждать от императрицы, и вещее сердце предсказывало дурное.

В гостиную вошел дворецкий и сообщил, что прибыл гонец из Зимнего дворца. Граф вышел навстречу, взял пакет и удалился к себе в кабинет. Трепещущими руками вскрыл конверт, сорвал сургучную печать и прочитал: «Сим запрещается жить в Санкт-Петербурге графу Строганову Павлу Александровичу… Выслать в село, в фамильное имение Братцево…»

Ноги у Строганова подкосились, он с трудом добрался до кресла. Посидел молча. Не сию минуту, не сейчас! Побыть вместе хотя бы день! Ах, как он непредусмотрителен, давно следовало предугадать такой ход событий, он виноват, виноват во всем, что случилось! Выслать из Петербурга… в подмосковное имение?.. Туда, где живет его Катя со своим Корсаковым, который обольстил ее?! Отдать любимого сына?!

Медленным шагом он вернулся в гостиную, сказал:

– Жорж, сыграй нам что-нибудь. Флейта, вот она… – и протянул инструмент.

За окном с неба лилось синее лучезарье, и был этот день похож на тот, майский, когда молодые Строгановы отправлялись в путешествие, когда все казалось таким радужным…

Григорий, крепко сжав полные губы на мундштуке флейты, положил тонкие пальцы на клапаны, и полилась счастливо-звонкая мелодия Моцарта.

Увы! Она знаменовала последние беззаботные минуты этого дома.

Впрочем, когда музыка кончилась, Павел спросил отца:

– Папá, скажите, кто такая Юдифь?

– Что?.. Зачем это тебе? – грустно удивился отец.

– Пожалуйста, скажите.

– Когда-то, в дни великой войны с ассирийцами, женщина, по имени Юдифь, задумала спасти свой город. Он был окружен ассирийцами, а она решила предстать перед их полководцем – царем Олоферном. Взяла корзину с пропитанием, вино, кинжал и… оказавшись в шатре Олоферна, обещала ему помочь овладеть городом, который погряз в грехах. Вечерами она удалялась из шатра в город, и солдаты к этому привыкли. Но однажды после любовных утех… она вынула кинжал и отрезала Олоферну голову. Положила ее в корзину и отправилась в свой город… Ассирийцы, оставшиеся без полководца, были побеждены… Но зачем тебе эта история, Поль?

Павел опустил голову: именем Юдифь одна итальянка назвала его Тери – Теруань де Мерикур.

Нетерпеливый Жорж прервал разговор:

– При чем же тут Юдифь, эта предательница, неверная лгунья, убийца?.. Может быть, ваше сиятельство граф все же, – он даже раскланялся, – откроет тайну, что за конверт получен нынче от ее величества?

Граф еще помолчал и – признался, что всем им предстоит разлука…

Одним ссылка, другим прокладывание жизненных путей в архитектуре, в горном деле, а отцу – терзания между Москвой и Петербургом, но всем – покорность Року и Судьбе.

…Милый юноша, романтик Поль до конца царствования не только Екатерины II, но и ее наследника Павла будет отбывать ссылку. Он женится на той самой Софи Голицыной, которую встретил когда-то в Вене и которая теперь жила в Москве.

Большим ударом для него стало известие о судьбе Жильбера.

Однажды пришло письмо из Парижа, и в конверт была вложена вырезка из французской газеты. В газете Поль обнаружил описание суда над якобинцами. Их было шестеро, и всех приговорили к смертной казни. Но шестеро якобинцев предпочли повешению самоубийство. Оно случилось на глазах у судей. Один осужденный – это был Жильбер Ромм – вонзил себе в грудь кинжал, а следом за ним поступили так остальные…

Часть 3

Свобода, мать увеселенья,

И роскошь с нею заодно

Изобретали наслажденья

Для тех, кому судьбой дано

Кидать сребра и злата кучи,

Как сыплют град небесны тучи.

Но время, лютый враг всего,

Щадить не любит ничего…

Завяли мягкие равнины,

Цветами воздух не курят,

Лужайки, тропочки, долины

Мальчишки всячинкой сорят.

Валятся стены зал огромных,

И в них не слышно звуков стройных.

О, время, лютый враг всего,

Щадить не любит ничего…

Иван Долгорукий

О, время!

У времени свои законы, своя судьба. Особенно в конце столетий, когда происходит как бы уплотнение и события громоздятся подобно извержению вулкана. Это роковые времена. События, прокатившиеся по одной стране, дают отзвуки в соседних странах, и время как бы играет с человеком.

В Париже пели «Марсельезу», стреляли, а звуки разносились по всей Европе, приобретая самые разнообразные формы. Как грибы после дождя, возникали тайные общества, людей охватывали мистические мысли. Там – медиумы и магнетизеры, тут – мартинисты и розенкрейцеры, где-то – поклонники Солнца и древних цивилизаций, особенно Египта. Именно в те годы для Петербурга были приобретены четыре фигуры сфинксов и изваяно множество рыцарей.

…В дачном месте, на Елагином острове, тихим солнечным днем собралось несколько человек, все в белых одеждах. И красивая дама с певучим грудным голосом под тихую музыку «переносила» собравшихся в иную реальность.

– Вы можете стать сильными и счастливыми, если научитесь отличать случайное от постоянного, если научитесь быть спокойными. Нельзя давать готовые ответы на вопросы бытия, мы должны сами преодолевать это. Нельзя вмешиваться в процесс эволюции, следует исходить из того, что требует ваша душа… У каждого свой путь эволюции, и вы рискуете сбиться с пути, если будете следовать советам случайных людей…

Низкий женский голос чередовался со звуками флейты.

…А вот другая группа – вольные каменщики. У них деятельный принцип – строить жизнь, мир, себя, как строят здание. В белых фартуках укладывать раствор и камни…

Во главе – князь Иван Лопухин.

– Мы призваны строить собственными руками свое внутреннее жилище, и камни наши – наши знания, открытия. Вы являетесь учениками ордена каменщиков и в то же время – учителями. Не следует осуждать тех, кто вам не нравится. Примите решение не быть похожими на них и иметь в душе свой идеал Ордена… Играйте в эту игру – великую и благородную, совершенствуйте свой внутренний мир! Счастье лежит в понимании и в знании, а также в любви к ближним…

…А это что за белая зала, в сумерках освещенная свечами? Здесь можно узнать некоторых наших знакомцев. Кто это, в белом парике, с лицом ясным, как летнее утро? Красив и благороден, глаза устремлены на что-то алхимическое, на колбу. Уж не произвел ли он удачный опыт по соединению ртути, меди, чего-то еще и не получил ли из них золота?

Мусин-Пушкин излагает теорию об одной из древнейших цивилизаций – славянской. О том, что вдоль рек Волги и Камы жили белокурые великаны, это потомки викингов. Они умели подковать лошадь и добирались через Кавказские горы, а также водным путем до самого Египта. Возможно, кто-то из них был при фараонах. Разве не свидетельствует об этом написание славянских букв «Ш» и «Щ» в египетских манускриптах?..

На Мусина-Пушкина с большим вниманием смотрит человек во взлохмаченном парике – это, конечно, князь. Любопытство его сравнимо лишь с любознательностью Николая Львова. А кто рядом с ним? То наш хороший знакомый, герой – Андрей Воронихин. К масонам его приобщил Строганов, и сперва ему нравилось наблюдать ритуалы, слушать беседы. Но нынче он к ним охладел. Впрочем, собравшиеся не спускали глаз с приезжего магистра, слушали его:

– Относитесь к природе как к самому прекрасному земному выражению Божественной сущности мира! Совершенствуйтесь, уважайте права человека, все формы жизни. Помните, что животные – тоже чувствующие существа, как и все живое. Разве не бываем мы покорены и очарованы разумностью, которую проявляют животные, – чтобы построить свои жилища, найти пищу, пару, защититься от хищников?.. Вспомните, что говорил Пифагор: «Пока люди будут безжалостно убивать существа низшей природы, у них не будет ни здоровья, ни мира. Сеющие смерть и боль не могут пожинать радость бытия и любовь». Наша мать – Земля, и нам надлежит припасть к ее изголовью и не причинять ей вреда и боли…

Магистр поднял картинку – изображение Тутмоса, рассказал, как этому фараону было видение: он должен основать тайный орден, связанный с языческими корнями и с космическими явлениями. Угадать их направление – значит познать истину.

Затем магистр спросил:

– Знаете ли вы, что человек, имеющий один из особенных символов Египта или Древней Греции – фигурку Нефертити, Клеопатры или жука-скарабея, – уже владеет тайными знаниями, ему открываются небесные явления?.. У нас есть владелец жука-скарабея, того, что может поднять тяжести гораздо более тяжелые, чем он сам. Но некоторое время назад была совершена кража, и скарабей исчез… мы его ищем, но недостаток знаний мешает обнаружить ценнейший символ Египта… Есть сведения, что люди невеликого роста, можно сказать, маленькие, черные, как черти, завладели фигуркой скарабея, сила перешла к ним… Эти люди ничего не производят, они лишены совести и чести, но сила сейчас на их стороне… Господа, заслужим ли мы того, чтобы вновь обрести золотого скарабея?..

Лица у присутствующих глубокомысленные, серьезные, все стремятся познать смысл слов магистра. И только один Долгорукий оглядывался по сторонам, подталкивал соседа Воронихина, а глаза его смеялись. В деревне, в сельском доме, среди пасущихся овец и жужжащих насекомых он все это давно понял.

А магистр с видом пророка пугающе-значительным голосом продолжал говорить:

– Человеческая жизнь есть слияние двух энергий – тела и души, которая воссоединяется с мировой душой В Древнем Египте душа изображалась в виде птицы, а тело – в виде статуэтки. Между этими двумя энергиями – пропасть, а искусство жизни, мастерство пребывания на земле заключается в соединении двух этих великих сущностей. У подножия сфинкса, между его лапами стоит жертвенник, и кто поймет смысл того жертвенника, тот станет посвященным. Ему откроются философия, высшее знание, тайна…

После заседания Долгорукий подождал Воронихина и напомнил, что они непременно вместе должны побывать у князя. Мол, посоветоваться ему надобно по строительным делам.

Устроились в зале. Слуга уже возжег камин: знал, что огонь в камине – княжья страсть, и растапливал его загодя.

Из князя, как из рога изобилия, посыпались новости и воспоминания. О годовщине свадьбы с возлюбленной Евгенией, а еще более о своих пензенских приключениях.

Таких терпеливых слушателей, как Воронихин, поискать. Его выдержка, спокойный нрав на князя действовали утешающе, а главное – ведь очень давно не видались. Укрепив большое полено в камине, он заговорил о своем пребывании в Пензе.

– Ох и повидал я там людей и попал в переплет!.. Вот скажу, как было дело с Улыбышевой Елизаветой Александровной. Супруга помещика, весьма сурового, она не была пригожа лицом, однако заманчива и ухватки имела самые соблазнительные, разговор приятный: начиталась романов и была мастерица обольщать людей… Началась между нами интрига, самая скромная и благопристойная… Но случилось однажды мне быть у нее в деревенском доме. Муж ее, всегда пьяный, бурлил и возмущал наше общество разными непристойностями. Мы играли в фанты, резвились, как водится в деревенских круговеньках. Довелось Елизавете Александровне на выручку фанта поцеловать меня в лоб. Я божусь, что не имел никакого преимущества… На другой день поутру узнал я, что Елизавета Александровна всю ночь не спала, будучи заперта мужем в конуру с борзыми собаками, и вытерпела от него разного рода ругательства… Я решился от них в тот же час уехать, но попытался быть ей хоть в чем-то полезным и жребий ее улучшить. Мною руководило желание защитить ее от тирана… И увез ее к отцу, чтобы ей стало спокойнее.

Из дома родителя своего Елизавета рассудила написать мне благодарное письмо… Начитавшись французских романов, писала затем все пламеннее и пламеннее (и я загорелся, как пушечное ядро). Но муж Улыбышевой не дремал, он уже послал письменную жалобу на меня в Петербург, поставил наблюдать за мной людей и, может быть, хотел даже меня умертвить. Скоро интрига сия сделалась известна всему городу. Письма наши перехватывали.

Дело приняло судебный оборот, более того: в одной записке я привел слова француза Мирабо и прочих возмутительных писателей… Меня обвинили в связи с якобинцами… Но я могу сказать, что, хотя, кроме романтического пустословия и неосторожности, ничего в наших письмах не было, однако это сыграло печальную роль в моей судьбе.

Любезный Андрей Никифорович (так тебя, кажется?), ты был во Франции, небось видал этого Мирабо? Ну и что он такое?

– Иван Михайлович, драгоценный князь, не пришлось мне повидать Мирабо… Сторонился я политики, к чему она мне? Иным был занят. Однако как можно поступать с женщиной – сажать с борзыми? Не понимаю. Вы, Иван Михайлович, ничуть не виноваты, а если и виноваты, то лишь в горячности, ваш нрав имеет свойство неосторожной быстроты.

– А как же иначе можно исправлять нравы в наших губерниях? Кругом казнокрады, самоуправцы и лихоимцы, и надо говорить им это в лицо, а еще лучше… спрятать несчастную жертву-супругу у ее отца.

– Однако, Иван Михайлович, не взыграла ли в вас в сей истории кровь вашего деда? Уж очень горячности много.

– Да… Вот еще и с протопопом отцом Александром было… Меня опять обвинили чуть ли не в антигосударственных действиях. Не терпел я пьянства, особенно среди светских мероприятий. А тот пришел на бал, сильно выпивши, можно сказать, мертвецки пьяным. Возмущенный, я посадил протопопа в полицейскую часть – на съезжую…

Поднялась против меня буря… А я чувствовал, что никакой христианский героизм не сотворит меня способным такое прощать. Я сторонился политики, государственных дел, всячески показывал себя честным человеком со своим пристрастием к просвещению и культуре – мечтал строить библиотеки, гимназию, театр и горячился при всяческих дурных обстоятельствах.

…За окном было тихо, но чувствовалось, что скоро пойдет дождь.

Князь взял сучковатое полено, с любопытством его оглядел и поставил стоймя на медный подстил.

– Прошка, подай грогу, штоф с «долгоруковкой» и холодной телятины. Да поищи мои чернила-перила.

Но, не дожидаясь, сам подскочил к секретеру и извлек из него листы желтоватой бумаги. Мгновенно, быстрым почерком что-то начертал. Высокий, худощавый, без парика, с поредевшими кудрями, князь встал в актерскую позу и с чувством начал читать:

Камин, товарищ мой любезный!

Куда как я тебя люблю!

С тобою в сей юдоли слезной

Заботы все свои делю…

Камин поленьями питаю,

Все думы в кучу созываю.

Князь перевернул полено и поведал еще одну историю:

– Была в Пензе, в монастыре игуменья Дорофея. И постригли туда надворного советника жену, Дарью Михайловну. Жила она прежде тихой семейной жизнью, только уж очень была жизнерадостная, в полном соку дама. И вздумали ее постричь в монахиню. И так жестоко, не спросясь!.. Я, конечное дело, вступился за нее. Не бог весть какие у нее грехи, но только… В обители Дарья Михайловна вздумала сделать в кельях балкончики. Ну и пошли пересуды, сплетни по городу. Поносили имя ее ни за что ни про что. Кричали: «К чему такие затеи? Анафема ей! Анафема!» Отчего же, помолясь в церкви Богу чистым сердцем, не постоять на балконе, не подышать воздухом в хорошую погоду?.. Как не вступиться было за нее! Ну и это дельце присовокупили к моим проказам.

Иван Михайлович пошевелил поленья, и пламя, словно вырвавшись из плена, заиграв, взметнулось вверх. Князь встал в торжественную позу и прочитал:

Все в мире лживо нас пленяет.

Где ж правда? – В небе обитает.

Внизу лишь только тень…

Я между тем сижу и греюсь:

Камин мой Двор, при нем я Царь!..

Сребро и злато – обольщенье,

Бедняк покойнее стократ…

Так думу думал я, вздыхая,

Воображал наш краткий век;

С собой беседу продолжая:

Не прах ли, мнил я, человек?

Постигнет и его кончина

Так точно, как среди камина

Теперь огонь щепы палит…

Андрей Воронихин, когда сталкивала его жизнь с Долгоруким, всякий раз вспоминал рассказ о его бабушке, легендарной Наталье Борисовне Шереметевой-Долгорукой. И особенно в те петербургские дни, когда ему нужна была нравственная поддержка, – с нее надо было брать пример, со схимонахини Нектарии. И он спросил о ней у Ивана Михайловича. Князь открыл письменный стол и вынул свой мемуар, где шла речь о Нектарии, и прочитал:

– «Схимонахиня, дочь фельдмаршала графа Шереметева, бабка моя родная. Она была за дедом моим, отцом моего отца, князем Иваном Алексеевичем, и по кончине его вступила сего числа в монашеский орден, в котором наконец посхимилась, и похоронена в Киеве, в Печерской лавре. Кто не знает истории сей достопамятной женщины в летописях наших? Кому не известны подвиги мужественного ее духа, героическая жизнь и кончина ее? Кто не прослезится, читая собственные ее записки о себе, ссылке мужа ее и общем пребывании ее с ним в Сибири? О ней говорить здесь много нет нужды, мало говорить о ней невозможно! Оставим собственную ее биографию. В сем сочинении рисуются одни только мои личные отношения к тем особам, коих имена приводятся на память, и так молвим только об них… Я родился еще при жизни ее, но застал ее уже в облачении монашеском.

Отец мой, путешествуя всякие три года в Киев для свидания с ней, возил и меня ей показывать. Так видела она меня полугодовым ребенком и потом четырех лет. Я худо ее помню, но знаю, что она меня очень жаловала и забавлялась моими резвостями в ее келье. Я сохранил доныне самые важнейшие ее письма к отцу моему, из которых видны смирение в духе благочестия того времени и горячая любовь ее ко мне, напоминающему ей драгоценное имя любимейшего супруга.

Рукописные ее записки… дошли до меня из рук отца моего; они были напечатаны, подлинник их у меня, как редкость священная, хранится, из особенного благоговенья к добродетелям ее. Я два раза был в Киеве и падал с умилением на гроб ее, который сровнен с землею и ничем по воле ее не украшен. Описавши мое путешествие тогдашнее в Украйне, я и об ней не пропустил с восторгом сообщить, ибо имя ее и подвиги заслуживают по справедливости вековечной памяти, по изречению Соломона: Память праведного с похвалами. Такова пребудет и ее, доколе не потеряется вовсе почтение к высоким добродетелям, к изящным подвигам души и сердца, и доколе лучи истинного християнского света будут озарять ум и сердце россиян, прилепленных к древнему своему отечеству и умеющих ценить деяния предков своих».

А дождь за окнами разошелся не на шутку. Гость и хозяин слушали его, и каждый думал уже о своем.

Спасение от бед для Элизабет

…После того, как наши герои покинули Францию, в том же направлении двинулась Элизабет Виже-Лебрен.

И вот она уже пересекла русскую границу. В жарко натопленной комнате – пышная постель с атласным одеялом из гагачьего пуха, большие и неудобные подушки да еще балдахин, не пропускающий воздух. Элизабет металась на постели, за всю ночь не уснула ни на минуту.

Близилось утро, а она боится взглянуть на себя в зеркало. Что с ней стало? Морщинки, которые уже не один год хитро вплетаются в такое милое, приятное лицо. Неужели они не смываемы?

Элизабет, должно быть, впервые изменила утреннему туалету. В комнате холодно, в России или плохо топят, или раскаляют печи так, что можно задохнуться. Ей привезли газеты о последних событиях в Париже. Невыносимо их читать, еще хуже оставаться одной, имея богатое воображение, представлять подробности случившегося. Когда Элизабет покидала Францию, надеялась, что минует пять-шесть месяцев, схлынет волна безумия, утишится Париж и можно будет вернуться назад. Однако…

Арестовали Людовика XVI. Он был хладнокровен, спокоен, как истинный король. Еще до его ареста красавец швед по имени Ферзен, давно влюбленный в Марию-Антуанетту, пытался устроить им побег. Но не удалось. Виже-Лебрен живо представляла, как остановили королевскую карету, как издевались над бедным семейством.

А начиналось все так славно, пели «Марсельезу», мечтали… «Вперед, сыны Отчизны милой!..» И вдруг – эта якобинская диктатура… Бедная королева! Людовик сказал: «Все отвернулись от меня». Сколько слез, должно быть, пролила эта красивая, гордая, умная женщина. Всю жизнь она слышала возгласы: Vive la Reine! – Да здравствует королева! А ныне она в тюрьме

Кровавые призраки вились в воображении Элизабет. Эти изверги, злодеи, негодяи казнили любимую подругу королевы, мадам Ламбаль. Изуродованный ее труп протащили перед окном королевы, какой садизм! Она, должно быть, не могла ни отвести глаз, ни закрыть их…

Колокольный набат проникал сквозь стены Консьержери, и королева затыкала уши, не в силах слушать. Она была слишком чувствительна, чтобы не услышать в тех ударах звуки собственного смертного приговора. Разъяренные диктаторы возглашали всё новые указы, законы – гильотина работала беспрерывно.

Им неведомо милосердие. Сколько ночей королева представляла, как взойдет на эшафот, как остригут ее роскошные волосы, как в шею вонзится гильотина. Какие надо иметь силы, чтобы смириться со всем этим!

Элизабет заливалась слезами. Она не думала о том, что ждет в будущем ее любимую Францию; она еще не знала, что жестокость воцарится, станет всесильной, а потом придет Наполеон, что о революции будут написаны тысячи статей и книг, и большая их часть окажется фальсифицированной.

И вряд ли в мыслях знаменитой художницы находилось место ее рыцарю-ученику-помощнику. А между тем она как раз ехала по дороге близ Пскова и Лавры, направляясь в Петербург. Как и для многих-многих французских аристократов, спасение от бед для Элизабет было в России.

…Два года провел в монастырских трудах в псково-печерской тишине наш странник Михаил. Ему открылась красота русской природы, ее задумчивых, туманных холмов, тишина лесов и полей вне времени, нарушаемая лишь колокольным звоном.

Сидя на низкой скамеечке перед сосудами с разноцветными красками, медленно постигал он премудрости нового ремесла. Иконописцы писали открытыми красками, не смешивая их, тональной живописи не признавали. Кажется, только благодаря «Троице» Михаил начал постигать смысл русской иконы. Отгонял от себя грешные мысли, молился, работал с утра до вечера. Но по ночам нередко чувствовал властную женственность, тонкую талию, нежные руки Элизабет. К счастью, наступало утро, он копал в огороде, носил воду, писал, и ночные видения таяли.

Возможно, что так бы и прижился Михаил в тихой обители, если бы не случай. Однажды в Печорах появилось знатное семейство. Помолились, испросили благословения у старца и уехали.

А после их отъезда Михаил обнаружил на скамейке газету «Санкт-Петербургские ведомости». На глаза попалось объявление: «Напротив Зимнего дворца для господ зрителей открыта выставка художницы Марии Луизы Элизабет Виже-Лебрен». Будто его толкнули в спину с обрыва. Он вспыхнул и затаился.

Но с той минуты только и думал о том, как попасть в Петербург.

– Отпустите меня, батюшка, – просил настоятеля.

Зачем – не говорил, упорно молчал, не поднимая глаз. Батюшка был добр, кроток и дал ему позволение.

И вот уже стучат по дороге колеса телеги, ёкает селезенка у лошади, колотится сердце ездока. Мягкая от пыли летняя дорога. Бледный, без солнца день. Редкий голос подаст кукушка, разнесется трель дятла, нежно откликнутся ему певчие пичужки. И кроются пылью придорожные васильки, ромашки, сурепки.

Дорога лесом, царственным сосновым лесом. Все замерло. Как морская раковина вбирает звуки моря, так лес поглощает шумы. Дорога в сосновых иглах. Радостно на душе Михаила. Кротость и умиление, как у старца печорского, а нетерпение прежнее.

Один день, и неугомонный странник в новом мире: Петербург, Зимний, Дворцовая площадь. Снуют экипажи, пешеходы, маршируют гвардейцы, звучит барабанная дробь. В небе тот молочный белый свет, которого более нет нигде. Подул ветер, и по шелковой синеве неба будто кто-то разбросал белоснежные подушки. Было от чего взволноваться. Постояв на берегу Невы, поглядев на ее плавно текущие воды, успокоив волнение, Михаил направился к выставочному залу, что напротив Зимнего дворца.

Только бы не сразу встретить Элизабет, не оконфузиться, не попасть в волну ласкового голоса. Может быть, ее там и нет. С опаской оглядываясь, он вошел в залу. Стал рассматривать картины.

«Дама в красном» с ребенком на руках. Свободно лежит ткань, знакомый прием Элизабет. Она всегда любила посадить натуру в центре, окружить подходящей тканью, тем самым выделив ее, как бы приподняв и сообщив ей что-то воздушное.

«Мужской портрет». Примерно тот же тип лица, что был в Париже у Любомирского, к которому так ревновал Мишель. Хорошо, однако явственно влияние Грёза…

А это что за красавица в восточном наряде? «Княгиня Т.В. Юсупова». Одна из самых богатых женщин России. Ее фигура утяжелилась оттого, что колени закрыты плотной тканью, зато выступили белизна светлого платья, гирлянды цветов и повязка на голове.

Из соседней комнаты донеслись движение, восторженный голос, подобострастные возгласы. Туда, оказывается, влетел невысокий человек с лентой через плечо, в коротком парике. «Наследник! Павел Петрович!» – разнеслось по залам.

Итак, любознательному читателю стало ясно, что Виже-Лебрен, несколько лет странствовавшую по Европе, судьба занесла, наконец, в Россию. Она давно об этом мечтала, а русский посланник в Вене пригласил ее официально. Разве не так бывает в жизни: если чего-то очень хочется, то непременно это придет. Воображение ее рисовало самую желанную картину: навстречу ей выходит императрица Екатерина. Немало королей и королев писала Виже-Лебрен, но эту?!

Слух о любимой портретистке французской королевы пришел в Петербург раньше, чем появилась она сама. Аристократические дамы знали о ее красивых, изящных портретах, знали о ней как о светской даме, разбирающейся в туалетах, истинной парижанке.

Благодаря содействию знатных вельмож Элизабет получила заказ на парный портрет великих княжон, детей Павла Петровича. Она каждый день бывала в Павловске, и скоро портрет был готов. Но он не понравился императрице, характеристика ее была просто убийственной. Элизабет тут же принялась переделывать портрет. Только не учла, что все, что не нравится государыне, находит защиту у великого князя.

Итак, выставочный зал. Входит Павел с супругой, а из другой двери смотрит Михаил. Навстречу наследнику летит Элизабет, разносится ее голос:

– Милости прошу! Хотите взглянуть на ваших малюток? Вчера я кое-что переделала.

Августейшая чета остановилась возле портрета. По лицу Павла пробежала тень. Однако, пока они лицезреют двойной портрет, прочитаем, что написала об этом сама Виже-Лебрен:

«Княжнам было лет по тринадцать-четырнадцать. Черты их лиц были небесны, но с совершенно различными выражениями. Особенно поразителен был цвет их лиц, настолько тонкий и деликатный, что можно было подумать, что они питались изысканной амброзией. Старшая, Александра, обладала греческим типом красоты, она очень походила на брата Александра, но личико младшей, Елены, отличалось несравненно большей тонкостью. Я сгруппировала их вместе, рассматривающими портрет императрицы, который они держали в руках. Их костюм был греческим, но очень скромным. Поэтому я была очень удивлена, когда фаворит императрицы Зубов передал, что Ея Величество была скандализована манерой, в которой я одела великих княжон в моей картине. Я настолько поверила этой сплетне, что поторопилась заменить туники платьями, которые обычно носили княжны, и закрыла их руки скучными длинными рукавами».

Мария Федоровна, похоже, была разочарована, она шепнула что-то мужу, выражение его лица стало кислым, и он сухо заметил:

– Ранее портрет был лучше… С вами сыграли дурную шутку.

Если вы думаете, что тут-то и вышел наш герой из-за двери, то ошибаетесь. Напротив, Михаил спрятался так, чтобы его совсем не было видно.

А Элизабет прикусила губу. Ей вспомнилось, как императрица резко обошлась с невесткой, женой Александра, появившейся на балу в костюме-тунике, который сочинила ей художница. Может быть, императрице просто не нравилось то, что напротив ее дворца каждое воскресенье собирается толпа и немало знакомцев уже стали поклонниками Виже-Лебрен. Это лишь раззадоривало парижанку, и она еще настойчивее жаждала добиться заказа на портрет Екатерины II.

Проводив высоких гостей, Элизабет с расстроенным лицом удалилась с выставки. Шла она так стремительно, что Михаил еле успел отскочить, на него пахнуло ее духами. Он так и остался стоять столбом у дверей, охваченный смутным беспокойством. Живопись ее ему понравилась; кажется, она стала писать еще лучше, а сама ничуть не изменилась – та же легкая походка, радостный облик. Неужели он вновь окажется в ее власти?

Из задумчивого состояния его вывел чей-то голос:

– Ба! Кого я вижу! Уж не вы ли это, старый знакомец?

Перед ним стоял Львов – та же юношеская стройность, та же бодрость и тот же умный, горячий взгляд.

– Николай Александрович!

– Сто лет – сто зим! Где ты пропадал, блудный сын? Как хорошо, что мы встретились. Пойдем поглядим эту парижанку.

«Какая удача! – подумал Михаил. – Послушать Львова, узнать, как он относится к художнице, да и просто снова взглянуть на ее портреты!»

Впрочем, Львов был явно чем-то расстроен. Он рассеянно оглядывался вокруг, извинился, поскучнел и простился. Всегда неожиданный, он так же внезапно появлялся, как и исчезал, – не уследишь за быстрокрылым Фебом!

Остаток дня Михаил провел в прогулке по Васильевскому острову. Миновал дом, в котором жил в юношеские годы, побывал в Академии художеств. Необходимо было купить какую-нибудь одежду, Элиза не должна его видеть в заношенном одеянии. На Невском проспекте были открыты двери всех магазинов, и Михаил вышел оттуда в камзоле цвета бордо, в белых чулках и белом шарфе. Ночевать он устроился в гостинице.

А на другой день Михаил и Элизабет все-таки встретились, можно сказать, столкнулись нос к носу на Мойке.

– Пардон, мадам! – пробормотал он.

– Месье? – живо откликнулась она и остановилась. – Бог мой, кого я вижу?! Неужели это Мишель?.. Мон амур?

Губы его непроизвольно растянулись в улыбке, синие глаза блеснули ярким светом, но он не мог произнести ни слова.

– Ты что, все тот же упрямый мул? Зато как возмужал, какой красавец!.. Что это у тебя, коса, парик? Их уже никто не носит.

– Нет, это просто длинные волосы, – смутился он.

– Ты даже не можешь поцеловать мне руку? – кокетливо спросила Элизабет.

Он прикоснулся губами к кончикам ее пальцев.

– Какая встреча! Сколько воспоминаний! Где мы ими займемся? Знаешь что, мы сейчас же пойдем в мой дом, это рядом, и будем говорить…

Дверь открыл молодой человек русской наружности.

– Мой помощник Петр, – представила его мадам. – Сядем вон там. – Она указала на кресла возле овального стола.

И начался разговор, похожий на полет стрекоз.

– Бог мой! Как мило все начиналось, а потом… Что мы пережили! Я никогда не прощу того, что ты мне изменил! Куда ты пропал в этом противном Неаполе?

Михаил отвечал что-то невразумительное, незаметно рассматривая ее лицо. Сколько мелких морщин, какая горькая складка возле губ, но та же трогательная беззащитность, покорявшая его.

Заговорили о России: как ей понравилось здесь?

– О, Россия! Это лучшее время моей жизни. Я в восторге от Петербурга! Почему ты молчишь?

Что-то удерживало его от признаний о Псково-Печерской обители. Он рассказал, как зарабатывает на жизнь лепкой, потолочными росписями.

– А еще я иногда пишу портреты бедных людей.

– Почему бедных? Они же не могут платить! – удивилась она.

– Зато у них богатые лица, у стариков выразительные морщины, в которых запечатлелась вся жизнь.

На лице ее появилось то капризное и властное выражение, которое он хорошо знал и которое означало: ей это неинтересно, она думает о другом. И в самом деле, Элизабет заговорила о Марии-Антуанетте.

– Ее пытались спасти, был один человек, настоящий рыцарь… Носил кольцо с выгравированной надписью: «Трус, кто покинет ее». В Тюильри пробрался в парике, под видом слуги, с фальшивым паспортом, подкупил консьержку. Он даже уговаривал Швецию и Австрию выступить войной в защиту королевы, так он ее любил!..

На глаза ее навернулись слезы.

– А вы любили кого-нибудь, Элизабет? – тихим голосом спросил Михаил.

– Любить? – Она пожала плечами. – Не знаю. Мне нравилось нравиться, я любила кокетничать, доводить флирт до… но у последней черты останавливалась. Они слишком легко поддавались мне, эти мужчины, ни один не заставлял меня мучиться. Кроме моего ужасного мужа. И – ничто не доставляло мне такой радости, как моя живопись, Мишель. Мон амур! – Она вскочила, как резвая лошадка. – Мы не можем сидеть, мне пора! Назначен сеанс у короля Станислава Понятовского! Мишель, ты придешь ко мне через несколько дней. От пяти до шести часов, непременно. Обещаешь? Я сама покажу тебе мою выставку.

Он кивнул. Молодой человек, по имени Петр, петербургский слуга, уже открывал дверь.

Когда Михаил в следующий раз отправился на выставку, он сделал крюк вдоль Васильевского острова, снова приблизился к знакомому дому, где когда-то провел немало дней. Смутные воспоминания об Эмме, Лохмане, о дьявольской скрипке… Неужели, действительно, те мошенники-лодочники были их сообщниками и выкрали его золотые монеты, в том числе Франциска I? Обманный, нечистый дом – скорее вон отсюда, через мост и к Зимнему дворцу!..

– Мишель, вот это – княгиня Голицына, – говорила Элизабет, переводя его от картины к картине. – Я изобразила ее в образе Сивиллы-прорицательницы. Нас познакомил граф Кобенцель. Мне нужно было подчеркнуть греческие черты лица, тяжелые волосы. Облик ее дышит благородством, грацией, и никакого жеманства, правда? Я прожила у них целых восемь дней, и какие это были дни! Она подарила мне браслет с вплетенными бриллиантами, а на обороте выгравированы слова: «Украсьте ту, что украшает свой век».

Портрет и в самом деле был хорош. В руках княгиня держит книгу; кажется, что слышен шорох переворачиваемых страниц и вот-вот раздастся сухое позвякивание бус.

– Прекрасно!

– Я думала, вы не оцените!.. А теперь пойдемте в Летний сад, прогуляемся. Там никто не помешает разговаривать.

О чем? Конечно, о приемах в петербургских домах, у Юсуповых, Голицыных, Нарышкиных, она была даже в Зимнем дворце и видела государыню.

– Представь себе, Мишель, узнав государыню, я уже ни о чем не могла более помышлять. Я представляла ее столь же величественной, как ее слава, а оказалось – она маленького роста… И очень полна, но лицо в окаймлении седых волос, приподнятых вверх, еще очень красиво. На широком высоком лбу лежит печать гения, взгляд умен и ласков. У нее румяное лицо с живым выражением и совершенно греческий нос. Ах, Мишель, как прекрасна и богата ваша страна – и никаких революций. Меня всюду приглашают, я даже слушала концерт роговой музыки, такого нет нигде в мире. Моя единственная мечта теперь – написать портрет вашей государыни. Уже идут переговоры.

Он слушал, кивал головой, хотя – не слишком ли много у нее тщеславных мечтаний? Элизабет перенеслась мыслями в Неаполь.

– Как же так, милый мой? Отчего вы тогда исчезли? Ведь там было так чýдно. Почему вам вздумалось нарушить установившийся порядок, огорчить меня?

Михаил отделался невразумительным мычанием.

– Впрочем, Андрэ тоже уехал… В Неаполе стало так жарко, что плавились краски, я не знала, куда спрятаться от этого пекла. Тебя рядом не было, а кто еще мог мне помочь?

Неужели игра, кокетство – неискоренимое ее свойство?

– Элизабет, вы всегда окружены таким роем поклонников, что для меня нет места.

– Но ведь то было ужасное время! Мне надо было как-то забыться после безумных дней в Париже.

– Ваша мастерская уцелела?

– Если бы я знала… – На глазах ее выступили слезы, крупные и прозрачные, она не вытирала их, они просто стекали по тонкой коже. – Город сошел с ума. Представь себе площадь, уставленную гильотинами. Ах, Мишель, тирания плебеев гораздо страшнее тирании королей.

Михаил спросил о Пьере Лебрене.

– Уф! Сторонник якобинской диктатуры, мой враг. Он ухитрился написать обо мне гнусную брошюру «Гражданка Виже-Лебрен».

– Дочь ваша с вами, вы по-прежнему дружны?

– Увы! Дети – это счастье в младенчестве и горе, когда они взрослеют… Дочь не считается со мной, не ценит мою живопись, завела роман с каким-то секретарем! Я так страдаю!

– Но разве не вы, Элизабет, говорили когда-то, что каждый человек – персона и нельзя ни на кого давить?!

– Говори-ила… И все же…

У него на языке вертелся вопрос, который он приберег напоследок:

– Скажите, замечательная художница, зачем я был вам нужен? Если вы сочли меня бездарным художником, почему не сказали сразу?

– Милый друг! Ты долго помогал мне сохранять душевное спокойствие, равновесие, а это не последнее, что есть в жизни. Я тебе благодарна. Ты просто слишком молод, ты еще в начале пути, а я… Единственное, что я люблю, – это живопись. Она дает мне уважение к себе, дает свободу, ту самую, за которую ратуют эти…

Да, она осталась той же, что была. Ничто, даже революция, не изменило ее. Легкая, изящная, непредсказуемая и талантливая.

– Когда я влюбляюсь в натуру, у меня получаются самые прекрасные портреты. Вы могли бы мне позировать? Эти волнистые волосы, это смуглое лицо, четко очерченные губы, фигура – просто созданы, чтобы вас писать. Свой автопортрет, надеюсь, вы уже сделали?

– Да нет, как-то не пришлось.

– Проказник! Шалун! Покоряете женщин и не имеете ни одного автопортрета?..

Он молча опустил голову.

– А я не теряю надежды на портрет императрицы.

– Вы видели, как писали ее наши мастера – Рокотов, Боровиковский?

– Нет. Ну и что! Я сделаю свой портрет – невидимый мазок Рафаэля, тонкий рисунок, нежные краски и восхищение помогут. А тебя, Мишель, по-прежнему тянет к грубым людям и резким мазкам? Не одобряю, учти. Между прочим, мне пора к моим зрителям! А вы, дорогой друг, так и не поняли, что живопись – самое прекрасное, что есть. Только власть над ней да истинная страсть делают человека счастливым.

Элизабет обычно не отпускала от себя своих поклонников, почти не давала им надежды, но и не отгоняла.

– А еще учтите, милый друг: манна небесная редко падает с неба, но… но надо быть всегда готовым и держать в руках тарелочку. – Она рассмеялась.

Как и в прежние времена, Мишель опять мог бы тенью следовать за своей королевой, однако – все изменилось. Он пробормотал про себя: «Иди налево, французская королева, а я – в другую сторону».

Демидов – вот его главный спаситель и опекун, вот о ком надобно подумать. Прокопий Акинфович скончался, значит, надо посетить его могилу. Она, конечно, в Москве. И, дав себе слово исполнить завет благодетеля, Михаил решил: при первой возможности посетить в Москве могилу Демидова.

На набережной Невы

В один из дней Екатерина, одетая в шелковый капот и флеровый белый чепец, несмотря на свои 65 лет имевшая свежий, прекрасный цвет лица, рано села за стол. Берясь за бумаги, она надевала очки и говорила секретарю:

– В долговременной службе государству мы притупили зрение и теперь принуждены употреблять сей снаряд. Говори, что передают из Парижа.

Она была спокойна, умела слушать, и секретарь читал доклад.

– Революция во Франции свершилась, королевская власть уничтожена. Это восстание сопровождалось убийствами, вызывающими содрогание. Жестокость и зверство французского народа проявились во всех этих событиях…

На крупном, с сильным подбородком и почти галльским носом лице императрицы не отразилось ничего; может быть, только глаза могли ее выдать, но она прикрыла их. Между тем внутри ее все кипело. Как долго она была увлечена свободой. Верила французским мудрецам-философам, читала Руссо, переписывалась с Вольтером, принимала Дидро – и что же? Чем все обернулось! Пусть Екатерина не любила Марию-Антуанетту, считала ее мотовкой, виновницей всех бед Франции, и все же не дай Бог оказаться на ее месте. Французскому послу Сегюру Екатерина высказывала то, что думала о политических делах:

– Ваше среднее сословие слишком много требует, оно возбудит недовольство других сословий, и это разъединение может привести к дурным последствиям. Я боюсь, что короля принудят к большим жертвам, а страсти все-таки не утихнут. Французские короли не сумели воспользоваться расположением умов своего окружения. Надо было Лафайета сделать своим сторонником, защитником.

О, эти «надо бы», «я бы»! – кто только не пытался ставить себя на место неудачных правителей. В суждениях Екатерины был резон, сильная сторона ее ума заключалась в реалистичности. Она не терпела мечтателей и фантазеров, наподобие своего сына Павла, считая, что от романтиков происходят все беды. «Идеалисты имеют твердые принципы, отличаются нетерпимостью, и со временем из них вырастают диктаторы, – говорила она о республиканцах. – Они еще себя покажут». И была права. Крайний революционер Робеспьер, бывший послушным учеником Руссо, мечтавший о равенстве, беспощадно лил кровь. Ученики рождаются, чтобы уходить от учителей.

Однако ни о чем таком Екатерина вслух, для секретаря не говорила. И он заносил в свою тетрадь лишь скупые сведения об императрице: «Сегодня не веселы. Гневались, были слезы. Не выходили, меня не спрашивали… бумаги посланы мне через Зубова».

Секретарь не смел нарушать молчание. Лишь когда она обращала на него взор, говорил:

– Ваше величество! Множество французов покидают родину и оседают в России.

Она сухо ответствовала:

– Мы будем принимать у себя только тех французов, кои дадут присягу по изданному образцу. Прочих удалим, чтобы не было заразы в нашем отечестве.

В дверях появился секретарь, доложил о приходе Дмитриева-Мамонова, кратковременного и недостойного ее фаворита. Прежде были у нее орлы – Григорий Орлов, Григорий Потемкин, но с некоторых пор их жестокой властности предпочитала она юную ласковость. За что любила Ланского? За чистоту взора, за мягкую и скорую реакцию на любое ее слово. Еле пережила его смерть, до сих пор мучилась: кто его отравил?

Дмитриев-Мамонов – совсем иное, смазлив, приятен, утешителен, был бы хорош. Но своим прозорливым умом она догадалась о его чувствах к фрейлине Щербатовой по тому, какими пятнами покрывалось его лицо, когда она входила. А во-вторых, ей стало известно о приверженности красавца к масонам. Этого еще не хватало! У дверей ее неотступно выстаивал Платон Зубов, кажется, способный к государственным действиям.

Безбородко, не спускавший глаз с Екатерины, заметил ее странную, загадочную улыбку и поразился, сколь подобна она Джокондовой улыбке Леонардо да Винчи. Впрочем, через мгновение улыбка исчезла, и императрица лукаво взглянула на секретаря:

– Старый любезник, каков урок преподала я тебе с актеркой Урановой, а? У нее-то истинная любовь. А ты все волочишься за другими женскими юбками… Хм, французы? Сколько бед они натворили. Еще граф Калиостро свел с ума Петербург своими гаданиями, предсказаниями и прочей чепухой. Пронеслась молва, что одна бедная мать принесла к нему умирающего мальчика и на следующий день получила здорового. Только оказалось, что это был чужой ребенок. Екатерина даже написала пьесу «про обольстителя».

…Приходилось ли вам, дорогой читатель, обращать внимание на странную закономерность жизни: она наносит удар в спину тогда, когда менее всего его ждешь? А то еще и так бывает: жизнь приучила к пинкам и зуботычинам, ты смирился с участью, и вдруг подарки, один за другим, так и сыплются на тебя, и ты не можешь отказаться ни от одного? Удачи тоже надо уметь принимать.

И еще есть странная закономерность в стремлениях мужчины. Знает он девушку милую, ласковую, но не влечет она, а другая – явно ему не по плечу, дерево не для его топорика, но именно она занозой вонзилась в сердце.

Совсем иное дело у Львова. Маша стоила семи лет ожидания, и деревце было как раз по нему – оттого-то и семейная жизнь покатилась у них, как колобок по маслу. Но и там бесенята ухитряются подставить подножку. У Львова удачи-то как раз и явились в виде бесенят: столь быстро стало происходить его возвышение по лестнице жизни, что 24 часов в сутки ему стало мало.

Музыка – архитектура – поэзия – сочинение музыкальных произведений – служба при Безбородко – литературный кружок, а еще инженерные увлечения – горное, металлургическое, угольное дело. Ну и любопытство к розенкрейцерам.

Так что Машенька почти не видала своего муженька. Оттого-то меж ними происходили диалоги вроде этого:

– Завтрашний день ехать мне к Глебову, в имение Раёк, архитектурный проект утвердить. Поедешь со мной, Машенька?

– Ах, скажите, пожалуйста, поеду ли я? Да тамошние дамы окружат тебя, а мне и места не будет, они такие непоседы!..

– Надобно мне еще обсудить построение городского колодца в Торжке, а то люди таскают воду издалека, маются. Над колодцем сооружу пирамиду. Изучал свойства египетских пирамид, так и надобно строить.

– Прихоть свою соблюдаешь, Львовинька. Не укатали еще сивку крутые горки.

– Не-е… Надену я зеленые панталоны, желтый сюртук, шейный платок цвета беж и всем дамам в Торжке буду люб.

– Ну так пусть! Мне никакого дела до них нет. А только ежели ты сломаешь где-нибудь голову, что будем делать с малышами? – Тут Маша вытерла слезы, сердце мужа не выдержало, он сдался. Что делать, коли в сердце пламень любви не угас?

– Ну хорошо, я не еду! – согласился Львов, и она бросилась к нему на шею. (А известно, что заключенный в объятия человек – это уже совсем иной человек.)

– Ах ты, егоза торжокская, ах ты, неугомон! – шептала она. – Да еще и моралист-стоик, все-то тебе нипочем.

Николай Александрович получил уже чин коллежского чиновника, стал членом Российской академии. Львовых принимали в Зимнем дворце. В скором времени ему опять ехать в свите государыни из Петербурга в Москву и обратно. А отправлялась туда Екатерина неспроста: старая столица была у нее под подозрением. Там был Новиков, там были мартинисты-иллюминаты, там строил дворец Баженов, замеченный в неблагонадежных компаниях.

Не без иронии, свойственной ему, Львов так отчитался о поездке: «Путешествие продолжалось весело и благополучно, а по приезде в Москву и суетно, и хлопотно».

Зато на обратном пути случилась радость. В Торжке императрица с помощью серебряного молоточка и лопатки заложила камень в основание церкви в честь Бориса и Глеба. План Львова, влюбленного в Торжок, удался. Угодливости в поведении его с императрицей – ни на грош. Но выражений типа: удостоила меня своим разговором в несколько слов – сколько угодно. Когда-то делал он барельефы для здания Сената, всесильный Вяземский заметил: «Что это, батюшка, истина у тебя представлена в бесстыжем виде?» Львов не растерялся и рассмеялся: «В Сенате голая правда бывает ли? Бесстыжей истине там не по себе, так надобно прикрыть».

В кружке Державина – Львова обсуждали французские и прочие события. Однажды даже попал в их дружеский кружок Воронихин.

Львов, как и Андрей, – архитектор, оба не идут по стопам Растрелли, а жаждут собственного, русского стиля. Круг для Львова – символ единения и дружбы, Андрею ближе большие поверхности, пространство.

– Вдохновляюсь я, – говорил Николай Александрович, – идеей солнца. Я всегда хотел выстроить храм Солнца. Такой храм должен быть сквозной, и середина его – портал с перемычкой, коего обе стороны закрыты, а к ним с обеих сторон лес.

Мария Алексеевна говаривала мужу: «И все-таки, Львовинька, ты неугомонный. Пора бы тебе от стаккато переходить к анданте кантабиле, а у тебя все аллегро да аллегро».

Мало ему всех занятий-дел – взялся еще за разработку каменного угля. Бедная Мария Алексеевна! Она ждала третьего ребенка, а муженька видела, дай Бог, раз в месяц. К тому же возвращался он после угольных дел исхудавший, больной, но на лице неизменная улыбка, весел, ожидает приятных новостей.

От Безбородки пришло новое известие: Львов включен в царскую свиту. А Мария Алексеевна осталась в деревне до зимы… То-то жизнь! Из чего? «Из дыму».

Мир, как море, бурлит, волнуется, не утихая. Вырываются с корнем деревья и носятся по безбрежной водной стихии. Час затишья обманчив, просто задремал демон. Давно ли кончилась одна русско-турецкая война, уже идет вторая, и победителям, а тем более побежденным, не до французских трагедий, у них разыгрываются свои.

Чего только не случается во взбаламученные времена! Растут, как грибы под дождем, маги и чародеи. В Россию потянулись фокусники и авантюристы. Бушует жизнь, как море-океан, и волны, брызги долетают чуть не до каждого дома.

Забавны дворцовые нравы екатерининской поры. Фрейлины создавали себе кумиров, поклонялись им, и это бывал, как правило, тот самый фаворит, которого избирала Екатерина. Сперва Орлов, потом Потемкин, потом другие. Как любили они писать любовные, то слащавые, то ворчливые записки.

Забавны и отношения супругов и супружниц к новым фаворитам. К примеру, любимой подругой Марии Федоровны была давняя симпатия Павла – Катенька Нелидова. Они вместе смягчали вспыльчивый нрав императора. А когда взор его слишком долго останавливался на какой-нибудь новой девице – о, как дружно они ее отстраняли от чувствительного сердца Павла Петровича!..

…В океане восемнадцатого столетия белели белые паруса, паруса Дружбы. То был век фаворитов, комических сцен и Дружбы, проверенной временем. Она – определенно – ценилась выше любви. Помните, как отправленный в далекую Смирну Иван Хемницер писал: «О дружба, прощайте!»

И все же: явится любовь – растает дружба. Крестовые братья Мишель и Андрей, странно, не искали встреч в Петербурге. Не искали или просто не встретились оттого, что сперва вмешалась любовь, а потом рок, судьба…

Элизабет, встречавшая Михаила, ни словом не напомнила об Андрее, да она и Мишеля не без труда узнала: слишком изменился он за время, проведенное в монастыре. Он с большой охотой разговаривал с Львовым, тот рассказал о своем имении Черенчицы, о построенной им усадьбе Глебово-Стрешнево. Все вымерил по циркулю, нарисовал: ограда, балюстрада, подсобные строения, кукольный театр. Прозвали имение Раёк, маленький рай.

– Поглядеть бы! – заметил Михаил.

– Поезжай в Тверь – увидишь. И парков я там немало насадил, сразу узнаешь. Липы в младенческие годы разделял я надвое, натрое, вырастали они – и получались как канделябры. «Неволя скачет, неволя пляшет, – запел он, – неволя песни мои поет».

На прощанье со всем радушием Львов пригласил гостя к себе в имение Черенчицы.

– Придет весна, затем лето – будем ждать тебя. Повидаешь мое многочисленное семейство.

Но прежде – надо посетить могилу Демидова, съездить в Москву. Михаил странствовал и думал.

Завещание Демидова

Мишель простился с Виже-Лебрен. Чувствовал, что навсегда. Он наконец-то вырвался из сладких объятий. Как глупо вел себя в Неаполе! Не имея никаких прав, вздумал ревновать эту неукротимую женщину. Из-за того, ни с кем не простясь, отвернувшись от старого друга Андрея, уехал. А куда тот подался? В Англию, в Россию? Михаилу в Печерах открылись иные миры. Найдут ли сии открытия место в его живописи? Христос, Богородица явятся ли еще раз?

Там научился он каяться, сожалеть, прощать и помнить об ушедших. Мать, отец? Он их не знал и не мог навестить их могилы. А Демидов – главный его отец, он дал золотые монеты, открыл мир. Пусть те монеты украли мошенники, но он-то, пройдя, можно сказать, огонь и воду, не погиб, не потерял себя.

В Москве, придя к дому Демидовых, Мишель разговорился с лакеем, спросил, где похоронен Прокопий Акинфович.

– Да там же, где и жил, в Москве, – получил ответ.

…В то время, когда повзрослевший отрок угождал в Неаполе мадам Лебрен, чудак, богач, горнозаводчик Прокопий Акинфович Демидов издавал глухие стоны, крики – он прощался с жизнью по причине движения камней в его исполинском организме.

Лежал на широкой кровати, под синим балдахином, а вокруг суетилось многочисленное семейство, пребывая, надо сказать, в трепете и ужасе. Картина эта могла бы напомнить античные времена, к примеру, «Прощание с телом Гектора». Человек-гора возвышался под балдахином; голландское покрывало было смято, бледные старческие руки перебирали полотно, а из-под розового колпака вырывались душераздирающие крики: приступы почек в те времена лечили худо.

– Выше, выше, олухи царя небесного! – кричал он. – Подушку под голову!

Лекарь слегка приподнял подушку, ворча:

– Сие опасно. Водянка может быть, ваше сиятельство. Потерпите.

– Кому я сказал? Цыц и перецыц! Выше подушку, я сказал! Татьяна, куда пялишь глаза?

С Татьяной Васильевной Демидов не один год находился в близких сношениях, однако венчаться не желал. Тут стояли дети от первой жены Демидова, Авдотьи Тарасовны, – они говорили, что он загнал ее в гроб!

Татьяна была моложава, терпелива без крайности, она уже родила четверых детей, но венчания с барином не было. С двумя сыновьями от первой жены старик перессорился: посылал их учиться в Гамбург, однако толку в том не узрел. Оттого прогнал их, а потом выделил им одну деревеньку на 30 душ – курам на смех?

Думал Демидов о смерти, но без страха, а более со злобой: столько дел недоделано! Требовал поднести к нему иконы:

– Коностас сюда!

– Да что ты, батюшка, разве можно?

– Цыц! Сказал – коностас сюда!

Но тут, видно, боли в обширном организме утихли, голова склонилась набок, и – уже тише – больной проговорил:

– Видно, еще раздумала косая меня забирать… Все, Татьяна, не реви! Как отпустит меня – в церкву пойтить можно.

Та обрадовалась и прильнула к его груди.

Демидов затих, задумался, и в глазах его, широко посаженных, заискрилась некая мысль о детях, сродниках, о богатствах. Быть может, вспомнил и подкидыша, недоросля Мишку, к которому когда-то прикипел сердцем: уж очень бойкий был, и не пожалел для него золотых, однако… Обещал тот написать, как все сладится, ан нет, не написал. Тьфу! Неблагодарные все! Спросил:

– А где брат мой Николай Акинфович?.. Письма есть?

Какие письма имел в виду Демидов, чего ждал?..

Однако на другой день поднесли на серебряном подносе сразу три письма. Первое было от начальника углежогов: вдоль Чусовой, в густых лесах рыли ямы, сжигали в них дерево, угольщики влезали и шуровали в ямах с угольями. То и дело загорались на них порты, зипуны, росло число несчастных случаев… Прокопий Акинфович читал письмо, и ни один мускул не дрогнул на его оплывшем лице, он только процедил: «Ироды бестолковые!» Управляющий с Шайтанки жаловался на вогулов, которые молятся болванам, а заодно и на старообрядцев, не желающих работать в штольнях… На то, что появились в тех краях фармазоны, ищут будто золото и мысли грешные внушают… Что еще за фармазоны? Жаловался на всех управляющий, а где голова? Сам почто на скиты лается? Там живут уважительно.

– Эх, дурьи головы без мозгов! Далеко я от вас, а то бы надавал батогов лешакам! – ругался Демидов. Но – увы! – ничто, окромя ботанического его сада, цветов да заморских растений, не занимало Прокопия Акинфовича.

А это что за писулька? Штемпель какой-то не нашенский – заграничный? То Мишка, Богданка? Буквы косые, будто и не учился. А что написано в той цидульке? Всего ничего. Кланяется своему благодетелю, путешествует, видал многое, а теперь вот в Париже… В Россию всенепременно приедет и тогда много расскажет…

Эх, Мишка, Мишка, долго же ты молчал, свиной сын! Не дождусь я тебя с твоими байками…

В ту ночь и правый бок, и спина так мучили Демидова, что уснул он только под утро. Зато увидал чудной сон.

Будто едет по реке Чусовой к своему охотничьему домику, а на нем, над дверью оленьи рога приколочены, и рога те резные, настоящие, золотые. И выходит ему навстречу девка красоты невиданной и говорит: «В подземелье домика твоего поклала я золотой слиток, с кулак будет… Не забудь…» Туман вдруг окутал красавицу, она исчезла, а на том месте – ледяной пруд в тусклом свете, хмурые тучи, горка за горкой поднимается. На верхнем взгорье изба здоровенная, жердяная изгородь. Сосны-великаны в тумане… И опять голос нездешний: «Не бойся, твои места, родные… Однако сколько людей напрасно тут сгибло – что будешь делать?» И опять заволок все туман…

Демидов открыл глаза, и такие они были ясные, такая голова чистая, ровно через сито мозги просеяны.

В тот же день велел призвать к себе Татьяну и на Успение заказать венчание. Душа его вроде успокоилась. Однако тело не подчинилось благим мыслям, и его опять стали мучить по всему телу колики…

После нового приступа велел Татьяне созвать сродников, найти стряпчего – Демидов будет диктовать новое завещание! Найдите толкового стряпчего.

И закрутилось дело. Брат советовал одно, сыновья – другое. Откуда-то взялась шустрая говорливая дама, петербургская, и обещала позвать ловкого стряпчего.

Снова собрались сродники, а с ними черный человек с бакенбардами (их редко кто носил), законник и русских, и заморских дел. Прокопий Акинфович, ни на кого не глядя (ибо он почти ослеп), стал медленно, с остановками диктовать завещание. Руки его отяжелели, он положил их на одеяло, и они утонули, как ложка в киселе.

Главное для него было – сберечь ботанический сад, цветники, экзотические растения.

Второе – найти дельного управляющего для Воспитательного дома.

Далее пошли дети, внуки, снохи, девери – всем по мелочам. А наследницей определил Татьяну Васильевну. Хоть и долго не признавал своей женой, а все же венчался, – и теперь на душе его стало потише.

Уральские заводы, Чусовая, железная руда, медные рудники, серебряные… За все пусть она без него строго спрашивает.

– Будет, батюшка, будет! Утомишься… Брат твой Николай теперь за главного.

Демидов прикрыл глаза, минут десять все пребывали в молчании. Человек с бакенбардами усиленно писал. Толковый, видно, стряпчий… Вдруг больной что-то вспомнил.

– А помните, посылал я недоросля учиться в заграницу?.. Богданко… Ежели он объявится, ежели живой, так ты, Татьяна, сходи с ним на мою могилку. Пусть прочитает слова, которые я велел на камне написать, поняла?.. Да покажи его сыну, Анатолию, – тот шибко головастый в искусствах. Похвалит картинки его Анатолий – тогда еще один пункт будет в моем завещании.

Все насторожились, супруга замахала руками: «Да будет тебе, батюшка! Лежи покойно…» И все же вспомнил про тот пункт:

– Есть у меня одно тайное местечко, охотничий домик на Чусовой.

Черноусый стряпчий напрягся всем телом, кажется, даже вытянул ухо:

– Где, ваше благородие?

– Не твоего ума дело! Татьяна даст ему карту и мое повеление: построить храмину, деревянную, на нашей, демидовской заимке, покрыть ее штукатуркой и разрисовать предками нашими… мохнорылыми. Ну и кого хочет – пусть намалюет Богданко. И пусть ищет Мишка Богданко в тех местах клад… Кто имеет дар особенный, тому клад полагается. Помнишь, Николай, как… девка одна нашла там слиток золотой? А напрасно загибшим моим людишкам пусть поставит крест великий.

Родня в почтении молчала. Хозяин утомился. И только стряпчий что-то торопливо записывал в своей папке. Черные волосы закрывали уши, лоб, а носом он чуть ли не касался черной папки…

– Дочери мои, дуры стоеросовые! – вдруг возвысил голос Демидов. – Зарубите на носу: не след просить за все Господа! Ничего не просите – только благодарите!

Опять махнул рукой и слабым голосом сказал:

– Идите все! Собороваться надобно…

Про все про это узнал Михаил, когда объявился в Москве. Не узнал лишь того, что дама из Петербурга была та самая Эмма, а стряпчий – ее любезник.

Жизнь, как известно, развивается по кругу или по спирали. Вот и Мишка-Мишель вновь, как в детстве, оказался в Москве. Посетил Нескучный сад, в котором когда-то изображал купидона по велению Демидова. Сад разросся.

Прокопий Акинфович посадил в нем более двух тысяч растений, они спускались террасами к Москве-реке. Родители, братья его строили заводы на Урале, выплавляли чугун, железо, а чудак Акинфович, изменив родовому делу, предался естественным наукам. Прах его покоился на Донском кладбище.

Стояла тихая осень, безветренная и туманная, деревья в глубокой задумчивости. Липы еще зеленели, а клены уже медленно и торжественно роняли широкие светящиеся листья. Золотые россыпи мелких березовых листочков лежали вокруг коврами. Побродив по Нескучному саду, Михаил отправился в Донской монастырь.

Слева от храма нашел монумент. На плите надпись: «Сию гробницу соорудила супруга Татьяна Васильевна 1789 года. В течение сей временной жизни по всей справедливости приобрел он почтенные и безсмертные титла усерднейшего сына Отечества и друга человечества, пожертвуя в пользу обоих большею частию собственного своего имения, за что возведен был на степень действительного статского советника…» Дальше было неразборчиво.

Михаил поклонился, перекрестился и, войдя в церковь, заказал по Демидову молебен.

Андрей на распутье

Императрица время от времени показывала суровый свой, непрощающий нрав. Позади был Пугачев, казаки, в 1772 году она распустила запорожское войско, тысячи казаков отправились в Сарагосу и в Турцию.

До сих пор она не могла спокойно слышать также имя княжны Таракановой, или Дарагановой, которая могла стать ее соперницей на троне, – та еще была жива. Заключение в Петропавловской крепости не убило ее, а лишь смирило. И теперь она жила в Москве, в монастыре, под именем монахини Досифеи. Доносили, что любопытные заглядывали в ее келью, – тогда Екатерина велела занавесить ее окно, чтобы любопытный московский люд не видел «этой мерзавки».

Живописцы, в немалом количестве писавшие портреты императрицы, никогда не стремились запечатлеть ее грозный лик – только ласковое лицо, только улыбка и благожелательность. Разве лишь у Рокотова государыня – истинная властительница.

Виже-Лебрен, мечтавшая написать портрет Екатерины, вряд ли мыслила о строгом нраве Екатерины, главное было для нее получить разрешение хотя бы на один сеанс, на одну встречу.

Она прекрасно устроилась в Петербурге, ее нарасхват приглашали писать портреты вельмож и их супруг. Она помногу, как всегда, работала и лелеяла главную мечту: написать императрицу, ведь у нее уже было шесть портретов европейских монархов! И так нужна в коллекции Екатерина! Только секретарь и Зубов, невзлюбивший Элизабет, все откладывали и откладывали день сеанса.

И то сказать: государыня все чаще хворала, некоторые не могли спокойно смотреть, как тают ее физические и нравственные силы. Но ум ее не терял остроты. Французы просили, чтобы Россия вмешалась в их бедствия, Екатерина же отвечала: нет, у России слишком много своих забот.

А что же Андрэ, вернее Андрей, обучившийся многим искусствам в Европе и получивший немало похвал от своего опекуна Александра Сергеевича Строганова? Незаконный сын, он не мог называть фамилию отца – общество с пренебрежением относилось к незаконнорожденным.

Между тем граф, посмотрев работы опекаемого им молодого человека, высоко оценил их и, можно сказать, по самую макушку загрузил его новыми работами. Так что все прочие мысли выветрились из головы Андрэ.

Любимый сын графа Поль был выслан в Москву, но отец не собирался с ним расставаться. Так что, поручив – по пунктам – петербургские дела своему зодчему, граф удалился в Москву. Андрею надо было обновить графский дворец, построенный Растрелли, сделать акварель главной дворцовой стены с портретами – по этой акварели граф намеревался принять его в Академию художеств. Ну а главная задача – сделать кабинет для Марии Федоровны и построить графскую дачу на Большой Невке. И Андрей с энтузиазмом принялся за нее. Сделав проект, отправился в Москву, в Братцево, получить согласие Строганова.

Светлым сентябрьским днем Андрей появился в Москве. Остановился возле Путевого дворца на Тверской. Так вот он каков! Дворец, которому отдал столько сил – красавец! Ай да Казаков, ай да Баженов! Не похож ни на один европейский – тут старая Русь (крыльцо!), тут азиатское разноцветье (белые, красные, оранжевые цвета) и классическая, круглая ограда с башенками, покои, предназначенные для высоких гостей.

Когда-то старый деревянный путевой дворец стоял в селе Всехсвятском, неподалеку – Ходынское поле, где в семьдесят пятом году был устроен праздник по случаю победы над турками. Андрей хорошо помнил увеселительные строения на Ходынском лугу, которые делал Матвей Казаков.

Под ногами шелестела золотая листва, осень синела небесами, вокруг высились березовые и осиновые рощи. А где же домик, в котором племянница Казакова привечала их за чистым деревянным столом, угощала нехитрой едой и замечательными разговорами? От старой деревянной церкви, в которой бывал он с Василисой, тоже не осталось следа… Девица та, Василиса, снилась ему даже там, во Франции… Он бродил по желтому ковру шелестящих листьев, огибал черные стволы лип и осин – ни-ко-го.

Однако нашел сторожа Путевого дворца, уже собирался уходить, как старик вспомнил:

– Эй, любезный! Тут тебе что-то лежит. Никак письма. Иди сюда.

– От кого письма? Каким образом попали?

– Да уж не знаю. Гляди. – Сторож протянул ему пачку, но Андрей, не придав тому особого значения, сунул их за пазуху. «Не дай бог, ежели граф опять про женитьбу… Говорил уж не раз, мол, пора тебе жениться… Семейная жизнь делает человека основательным. Спрашивал: есть ли у тебя кто?» Андрей отнекивался, однако и в самом деле понимал: пора остепениться, найти супругу. Была когда-то Василиса, да то быльем поросло. Мэри? – славная, работящая девица, да только далеко, да и религия у нее другая… Вспомнил о Неаполе, как Элизабет промочила туфли и он нес ее на руках. Эх, жаль, глупый Мишель возревновал. И где он теперь? Где?..

Воронихин заспешил в Братцево.

Смена царств

Элизабет, вынашивая мысль, как запечатлеть русскую государыню, не раз уже бывала в Зимнем, только Зубов ее не принимал. Наконец позволил: «Завтрашним днем ее величество изволила дать сеанс. После обеда». Счастливая Элизабет нарядилась, ее помощник Петр нес мольберт, кисти, краски – и вот она уже у цели!..

Но тут (впервые, кажется) удачливой художнице пришлось услышать отрицательный ответ. И какой! Ранним утром того дня государыне императрице стало худо – и в сеансе было отказано… В последнее время императрица часто брала в руки зеркальце и – увы! – убеждалась в появлении множества морщин, чему уже не помогали притирания и румяна… Просветитель Новиков напечатал рассказец «Седина в бороду, а бес в ребро» о некой даме, которой бесы шептали, будто мужчины все еще пленяются ею.

А через день в столицах, по всей Руси зазвонили колокола, и великий плач прокатился по стране. Воронихин в тот день был в Москве и по медленным, редким ударам колоколов понял все и поспешил в Успенский собор – в Кремле была тьма народа.

Колокола звенели тяжело и гулко. В Успенском людей становилось все больше, не протолкнуться… Андрей смотрел на их лица – он так давно не видел стольких простодушных, искренне опечаленных людей…

Вдруг взгляд его натолкнулся на что-то знакомое: длинные черные кудри, смуглая щека… Пристально оглядев молодого человека (благо Андрей высок) и дождавшись, когда тот повернется, узнал синие глаза, полные губы – то был Мишель! Сквозь толпу стал пробираться к нему.

Когда кончилась панихида и толпа потекла к выходу, Андрей в ожидании остановился на ступенях, увидел Михаила и бросился к нему.

– Ты ли это, Мишель?!

Они обнялись и, забыв все дурное и печальное, словно не было разлучивших их лет, вышли из Кремля. Обнявшись, отправились вдоль Москвы-реки. Говорили и рассказывали, говорили и рассказывали, перебивая друг друга…

Уже темнело. Андрей заметил, что его младший брат слишком часто оглядывается, словно опасается, что за деревьями кто-то скрывается. А он действительно в толпе кого-то заметил – стряпчего, мошенника в капюшоне?..

На следующий день друзья опять бродили вокруг Кремля, и Михаил опять оглядывался на кусты, на тени деревьев. Наконец решился поведать о своей тайне:

– Андрей, я был на могиле Демидова, видел его вдову. Оказалось, что мой благодетель в своем завещании назвал мое имя… Мол, если добился я чего в живописи, то должен ехать на реку Чусовую… Там надобно найти место, его старый охотничий домик, в нем спрятан золотой слиток, самородок. А еще велел поставить великий деревянный крест – в память о погибших на его рудниках и в шахтах… – Михаил опять оглянулся. – Мне все кажется, что кто-то следит за мной, какие-то недобрые люди… Помнишь, я рассказывал тебе о Лохмане, о Педро, о графском форейторе?

– Помню, помню, да того форейтора давно уже нет у графа.

– Андрей, брат мой крестовый, поедем со мной вместе!

– Хм! Как? Ехать туда, не знаю куда? Искать то, не знаю что? У меня же, Миша, работа – загородный дом графа, в Петербург надо возвращаться, поспешать. У меня в руках синица – моя работа, а золотой слиток?.. Это ж как журавль в небе. От него в мире бéды. На жизнь и ты, и я заработаем, а от великих денег несчастья случаются. К тому же теперь смена царств, будет новый император Павел.

– Как ты говоришь? «Не знаю куда»? Да вот же у меня и карта есть! Андрей, поедем! Ты же родился там, на Урале!

Они пристально смотрели друг на друга. Андрей стал вроде бы еще выше и тоньше в талии, волосы вились уже мало, а лицо было значительное, серьезное, хотя блеск в глазах не угас. Михаил по-прежнему хорош редкой, нездешней красотой, но выражение его лица не поменялось, уныние и озабоченность лишали его привлекательности.

– А как твоя знаменитая Виже-Лебрен? – вспомнил Андрей.

– Ты разве не знаешь, она в России, в Петербурге, кажется, живет у Салтыковой… Я виделся с ней.

– Излечился от своей Клеопатры? Бог с ней, забудем!

– Она и здесь много, очень много работает. Чуть не каждую неделю новый портрет. Детей Павла Петровича написала.

– О, Павел Петрович – каким-то он будет государем? Я знаком с его супругой Марией Федоровной, она заказала мне маленький кабинет, хочу сделать изящный, очаровательный кабинетик. Мне пора!

Андрей крепко обнял Михаила и без промедления направился через площадь, взял извозчика – и прямиком по Тверской в Братцево.

Миша еще долго бродил по булыжной мостовой, тупо глядя под ноги и обдумывая, что делать, как жить.

Андрей же торопился в Петербург. Кончилось одно царствование, впереди – другое. Граф неутомим, небось уже думает, как сговориться с новым государем насчет крупного заказа, быть может, – собора.

Старый граф в те дни, вероятно, был во власти мыслей о новом государе, о смене царств. Но, как человек свободный, более мечтал увидеть окончание строительства своего загородного дома, который к лету обещал построить Андрей.

…Окруженный старыми, нетронутыми деревьями, отраженный в пруду, дом был действительно великолепен. Через три высоких итальянских окна с закругленным верхом лился белый северный свет. Второй этаж был обнесен террасой, конечно, открытой, с шестью колоннами. На итальянский манер на крыше возвышался купол-полушар, а внизу устроен подиум.

– Не зря я посылал тебя в Европу, – говорил Строганов. – Чувствуется влияние и Англии, и Палладио, не так ли?.. Ну что ж, Андрей, ты встал на ноги прочно. Не хочу торопить события, но вижу, что у тебя большое будущее. Трудись!

И он вновь заговорил о женитьбе:

– Как встал на ноги – пора подумать о семье. Может быть, уже и невесту себе присмотрел? Тебе идет четвертый десяток – пора! Что смущаешься?

Андрей был покорным сыном и в то же время имел горячий нрав. В удалом его отрочестве не зря имел прозвища – Воронок и Соловей-разбойник. Да и во Франции, Италии не терялся, в обществе позволял себе шутки. Но думал всегда о главном – об искусстве! Впрочем, от похвал графа, от слов про женитьбу, действительно, смутился и перевел разговор на другое – строительство.

– Дел впереди немало, перестройка дворца, отделочные работы на Черной речке… Не забыл ли ты о реконструкции большого грота в Петергофе, о ковше Самсона?..

И тут граф снова вернулся к женитьбе, пытал о семейных планах. Воронихин признался:

– В Лондоне я работал вместе с Мэри. Славная чертежница, много мне помогала. Дело у нас шло, да только… ведь она другой веры, а я от православия не откажусь; не знаю, как она.

– Хм! Разве ты не можешь просить ее отказаться от ее веры? – спросил Строганов. – А русской невесты у тебя нет?

Андрей ничего не ответил. Но вечером достал письма от Василисы, которые ему сунул сторож, и стал вновь их перечитывать.

Эпистолярная глава

Андрей вспомнил о том, как уезжал за границу, как встретились они с Василисой.

– Любезная Василиса Егоровна, не желали бы вы писать мне письма? Я невесть когда еще появлюсь в Москве, – сказал он тогда.

Она обрадовалась:

– Обожаю писать письма! Так же, как вам, я буду писать и своей тетушке. Отвечу, Андрей Никифорович, и ежели будет что интересное – отпишу. Почерк у меня отменный, так что я даже помышляла про то, чтобы написать книгу, да, да!

Андрей читал. У нее действительно отменный почерк.

«Любезный друг Андрей Никифорович!

Долго Вам не писала, потому что не было ничего знаменательного, да и не знаю, где Вы обитаете. А теперь спешу сообщить Вам о наших событиях. Наконец-то в скучной московской жизни, в нашей деревне случились события! Сперва приехал к нам во Введенское дядя Степан Петрович, мой крёстный, он служит в Ярославле при тамошнем губернаторе князе Петре Васильевиче Лопухине.

Поразил нас крестный пышущим здоровьем, несмотря на старые годы, ретивостью, бакенбардами и голосом, подобным трубе. Кутерьма, веселье в доме начались! Я на клавикордах играла, по-французски старалась, даже книжку вслух ему читала про рыцаря Ланселота и короля Артура, а он шутил: “Ты и лопочешь по-французски, и поешь по-французски, может, по-французски и кушаешь, и пьешь?”

А потом со значением промолвил:

– А знаешь ли ты, что днями прибывает в Москву наследник? Коронация будет!

Я подскочила, подпрыгнула до его великого роста: мол, крестный, миленький, возьмите меня на ту коронацию! Батюшка мой был в меланхолии, матушка в волнении из-за болезни сводного брата, а я в полной крепости – и не отставала от крестного, пока он не обещал взять меня на какой-либо бал в честь императора. Степан Петрович вздохнул:

– И болезни, и здоровье – в наших руках, только и без благословения Божиего ничего не случается.

Обещала я Вам о происшествиях писать. Так вот, днями прибыл в нашу Москву наследник Павел Петрович. Видела я государя в день приема ярославской делегации. Как меня причесывали и наряжали! И сподобилась я увидеть представление такое, каких ни в церкви не видывала, ни в театре!

Павел Петрович ростом не велик, телом не дороден, однако – настоящий царь: и мантия, и корона, и сапоги со шпорами. Петр Васильевич Лопухин высок, статен, с орденами, лицо правильное, приятное, даже красивое, а взгляд умный. И семья его была рядом: супруга шустрая такая и две девицы – дочери.

Степан Петрович сказал мне на ухо: мол, то мачеха, вторая супруга князя, первая-то была красавица, да только рано почила, а эта – хваткая, сразу всех к рукам прибрала и мечтает только о том, чтобы жить в Петербурге.

Вся зала устремила взоры на двух девиц – его дочерей, особенно на маленькую, черноглазую. Зовут ее Анна, и глядела она на царя с покорностью и почтением. Глаза ее – как омуты, что в глухих лесах бывают, а волосы! – волны черные по плечам…

В Москве лютые морозы, в зале холодно, однако с такими волосами и декольте не страшно. Совсем иное дело мачеха: кожа у нее на плечах, как у гуся, взгляд острый, колючий, а губы – будто в горсточку собраны. И никакого стеснения: впереди мужа и дочерей встала и говорит что-то самому императору. Степан Петрович шепнул: мол, теперь-то уж точно выцарапает она местечко в Петербурге, для того и с Кутайсовым знается…

Императрица Мария Федоровна показалась мне полной, невысокой, с томным взором, а у Нелидовой взгляд живой, носик задорный; из того сделала я вывод, что государю по вкусу женщины маленькие, изящные.

Возвращались мы к себе на Ордынку ночью, был снегопад, а как скрипели полозья санные – красота! И еще долго вспоминали тот бал, и говорили про государя. Батюшка мой слыхал, что Павел Петрович благоволит к женской красоте, как истинный рыцарь.

На сем прощаюсь и остаюсь – знакомая Ваша Василиса Егоровна».

«Досточтимый Андрей Никифорович!

Давно ли я писала? Всего тому назад как дней пять, а ныне опять взялась за перо. И все потому, что происшествия продолжаются. Вчерашний день оказались мы опять на коронационных торжествах, на балу.

На этот раз Степан Петрович представил меня сестрам Лопухиным, Анне и Екатерине. Когда заиграли менуэт, князь-отец протянул руку Анне и пригласил ее на танец. Ах, что это была за пара! Седой, благородный, рослый отец – истинный князь, и маленькая, с черными локонами, неподвижным мраморным лицом Анна!..

После того княжна села на кресло возле меня, и мы с ней имели разговор. Обе мы – сироты, у обеих мачехи, в Москве из девиц она никого не знает, и исполнились мы друг к другу дружеских чувств и тихо переговаривались до той самой минуты, пока не возгласили прибытие императора.

А тут!.. Заиграла музыка – и государь пригласил Анну. Он неотрывно на нее глядел, что-то говорил, видимо, желая добиться благосклонности, но лицо ее оставалось бесстрастным, а глаза, кажется, стали еще чернее. Не от страха ли?

Потом Его Величество говорили с семейством князя Лопухина…

На другой день Степан Петрович поведал нам, что государь в восторге от Анны Петровны и желает подарить ей звенигородский участок земли. Более того – тут же подозвал человека из своей свиты и рекомендовал его как архитектора, способного создать чертеж усадебного дома на той земле, в селе Введенском. О, как обрадовалась я, услышав про Введенское! – ведь это же по соседству с нашим имением!

Степан Петрович распушил свои бакенбарды и гаркнул:

– Ну, Василиса, готовься! У царя слово долго не залеживается, ведь он тут же представил своего архитектора, а тот говорит: “Вот и ладно, завтра же едем, я сразу осмотрю местность”. Батюшка твой не растерялся и вставил словечко: “Рады будем принять, есть где остановиться, заночевать… Мое-то именьице в трех верстах от Введенского”. – “Вместе и поедем!” – заключил тот.

Так что события развиваются спорые. Завтра едем – и опять хлопотня: ну-ка, дом истопить, все приготовить для важного гостя!

Кончаю писать, боле некогда!

А что у Вас за границей делается?

Остаюсь – Василиса Егоровна».

«Желаю здравствовать, Андрей Никифорович!

Приехал к нам господин, который будет строить усадьбу во Введенском. Зовут его Николай Александрович Львов. Какой человек! – слов не найти. Не успел в доме обосноваться, не успел отобедать, как объявил: в дорогу! Нельзя откладывать! “Сперва взгляну на место сие, – сказал, – а тогда и обедать. Зернышко надобно посеять – когда-то еще взойдет?”

Батюшка мой показал местность – и… до самого темна, до вечера не было нашего Николая Александровича. А явившись, не евши, не пивши, стал рассказывать и на картинке что-то рисовать. Да так скоро, так весело, что любо-дорого глядеть.

– Местность, – говорит, – до того хороша, что не мог уйти, пока не оглядел ее. Мороз знатный, а я и не замечаю… Все обходил, обсмотрел, про все на свете забыл, насилу победил любопытство! Ежели зимой этакая красота, то что ж будет летом? Мало где под Москвой таких мест еще сыщется. Гора не великая, но спуск крутой, и с двух сторон лес, лес… Кряж могучий, а внизу река… На такую глубину колодец рыть – мыслимо ли? А вода надобна: и лошади, и скотный двор, и люди… Аж до самой подошвы Москвы-реки рыть? Нет, ломай голову, Микола!

И так он говорил бодро, и такой из себя пригожий: от мороза щеки пылают, глаза блестят, рот и не закрывается. Ну не человек, а огонь, истинно.

– Ваша милость, да вы бы поели-попили, – угощает его мачеха.

Горюн за ним не угонится, однако угомон все-таки настиг: рано лег наш гость спать, а утром – ни свет ни заря – опять в поход.

Ах, какой человек мне повстречался! Должно, счастливая у него жена, а сам-то какой пригожий, ловкий, скорый! – так и горит все у него в руках.

Назавтра, вернувшись из похода, опять только чаю выпив, рассказывает: мол, для парка места много, сделает он парковый ансамбль и посадит липы, березы и модные теперь тополи, а слева будет фруктовый сад. А дом непременно с колоннами, и будет их число четное – 8 или 12… И виды сверху откроются романтические, потом непременно церковь будет и фонтаны!.. И все не без тайн.

– Что есть парк, что есть усадьба? Гармония природы и человека, в сих местах ум созревает, чувства, тут место размышлению… Усадьба – это ж частица мироздания, мыслимо ли сие без тайн? Я вложу их и в глубину аллеи, и в отражения в воде, и в лестницу, с которой открывается вид на заходящее солнце… Ах, скорее бы начать дело!

Я глаз с его лица не спускала, а сердце так и трепетало… Вот такое “происшествие” случилось со мною. Вот какого человека я повстречала…

Через три дня, однако, покинул он нас – с полным ворохом рисунков и чертежей. Батюшка поинтересовался, куда наш гость теперь путь держит, и в ответ услышали:

– Путь мой теперь прямо в Тверь, по Царской дороге. Там тоже есть дело, не терпится его закончить… Да и семейство мое там пребывает, супруга любимая… Сани, тройка да вихрь под копытами!.. Благодарность вам за прием, а тебе, Василиса Премудрая, особенный.

Знаете Вы мой нрав: я то робею, то откуда-то прыть берется, смелая делаюсь, и спросила, не будет ли когда еще у нас дорогой гость.

– В будущий год, – отвечал он, – царь снова поедет в Москву, небось меня возьмет, а ежели нет – так не опечалюсь, сам прибуду. Не дадимся в руки горюну, Василиса? – Я замотала головой, мол, нет! А он возьми да и поцелуй меня в щеку! Я чуть не ахнула, а он: – Это еще присказка, сказка будет впереди!

Ах, какие были красные деньки! На дворе – пост, а у меня на душе – как на Пасху!..

Василиса».

Андрей читал письма Василисы, поражаясь ее перу и почерку. Однако скоро понял, что она увлечена архитектором Львовым! Славный, конечно, человек, самобытный архитектор, но – не чересчур ли благоволит к нему девица? Будет ли место для него? Похоже… Ответил же ей подробно: про Петербург, про свою работу и – мол, пишите про архитектуру, сие есть мое призвание.

«Любезный архитектор Андрей Никифорович!

Писала я Вам, что при коронации императора распространился слух, что через год он снова посетит Москву. А приехал-то государь не через год, а всего спустя три месяца! На военные сборы, да только сборы те бывают, говорят, весной или летом, а он припожаловал в старую столицу в марте! Неужто оттого, что желал видеть Анну Петровну? Будет случай – поспрошаю у нее, ведь мы еще в первую встречу сдружились.

Теперь Пасха, праздник праздников! Начались балы и гостевания, и опять крёстный мой прибыл и взял меня с собою на бал. Только теперь Степан Петрович сбрил бакенбарды – государь их не терпит. И была там Аннушка, которая имела со мной короткий разговор, но такой важный! Мол, батюшку государь похвалил за какое-то дело и велит ехать в Санкт-Петербург. “Неужто мы с тобою, Василиса, простимся навеки? Надобно сделать так, чтобы и ты была там”.

Впрочем, что это я перескакиваю через целый месяц? Военные сборы я не видала, ничего про них не знаю, зато, лишь только посуше стали дороги, нагрянули во Введенское ломовые лошади и телеги, одна за другой. Догадались, кто с тем обозом явился? Конечно, он, скорый, веселый и бодрый Львов!

И сразу же за работу! И до того заработался, что я его редкий день видала. Выстроил себе избенку и ночевал там, с утра до ночи распоряжался, что да куда складывать, как строить…

Вечерами стали они с батюшкой про масонов говорить. А мне – много ли от того радости? Да еще крестный мой прибыл. Грешно это, однако я слушала. Опять они, как и тогда, говорили про Лопухина Ивана Владимировича, важного масона и ученого, который спорил с Екатериной, даже заставлял ее плакать, когда о евангелистах рассказывал.

В тот вечер Н. Л. более молчал. Посмотрел, правда, мои клавикорды, что-то там подтянул и лег спать. Больно строг и серьезен он нынче, а меня – будто и нету…

Однако забыла я написать, что на одном из пасхальных балов Павел Петрович танцевал с Анной Петровной. Но что?! Тот самый вальс, который он запретил по причине французских вольностей. Да только Аннушка велела играть оркестру – и… Его Величество танцевали и, говорят, не сводили с нее глаз!

Может быть, Вы неодобрительно смотрите на мои восторги? Не волнуйтесь, я девица серьезная, хоть и не премудрая, и спрячу глубоко в сердце сию стрелу амура.

Остаюсь верная Вам Василиса Егоровна».

«Желаю здравствовать, Андрей Никифорович!

Стоит у нас во Введенском золотая пора: деревья, как золотом облитые, а главное, что усадебный дом почти готов, что парк обрел новый вид. Есть конюшенный двор, флигеля, водные приспособления.

Посажены новые березы, ели, сосны, тополи, и ото всех деревьев теперь золотой свет излучается. Все стройно, красиво, все одно к одному, тут и простор, и воля, и порядок. Кумир мой выразился так: государь император любит во всем порядок – вот и я постарался в своем деле.

Если бы видели Вы, какой вид открывается сверху на заречные дали! Река синеет, небо без края, а вдали Саввино-Сторожевский монастырь…

Кумир мой – музыкант-архитектор-строитель-инженер – никогда, кажется, еще не был так хорош, как вчера: настоящий Аполлон! Из греческой мифологии. Крылья за спиной, летит на своем фаэтоне и коней погоняет! Еще три дня назад был в Гатчине (строит там дворец из глины), позавчерашний день был в Твери, Знаменское смотрел, а нынче у нас показывает свой труд Лопухиным. И про все объясняет:

– Это сделано, чтобы поднимать воду снизу… фонтаны – и для красоты, и для работы: на конюшенном дворе много надо воды… Флигеля – чтобы слуги жили…

Мачеха Аннушкина трещала без умолку, сам князь внимательно оглядывал дело рук мастера и был молчалив, а высокий лоб его пересекали напряженные морщины, губы по-доброму улыбались, но сам он скорее грустен, чем весел. Отчего бы?

Аннушка стояла возле колонны, глядя вдаль. Хороша она и довольна царским подарком, однако шумной радости не выказывала.

Зато Степан Петрович был весел:

– Вот истинный рыцарь! Видал я, как государь взял платочек кружевной у Анны Петровны, приложил к груди и прошептал что-то, небось, готов, как рыцарь, носить его на шляпе…

А я печалилась: скоро уедут все – и не увижу я своего кумира более никогда…

– Государь у нас особенный, такого еще не бывало, – говорил мой батюшка, – первый указ его был: всем подданным быть свободными, все имеют право написать ему письмо с жалобой…

– Да только справится ли почта с письмами? – улыбнулся Львов. – Когда ему, царю, отвечать на те письма? Замучают его мелочными жалобами…

Князь и Н.Л. отправились во внутренние покои, а мы с Анной пошли к ротонде.

– Жалко государя, – промолвила она.

– Дóлжно, в вашей красоте государь находит отраду? – спросила я.

– Да, говорит, будто излучаю я что-то… утешение, что ли, сердечное, легко ему со мной, а уж комплиментам нет счета. Край платья целует.

– Сами-то вы, княжна, как? Люб он вам? Или есть у вас уже сердечный друг?

Она не ответила, зато спросила меня:

– А у тебя, Василиса, сердце свободное? Если свободно, так поедешь в Петербург. Худо мне там одной будет.

– Ах, Аннушка, – я даже вспыхнула. – Признаться ли? Сердце мое насквозь стрелой амура пронзенное…

– Да кто же он?

– Он, на беду мою, немолод, давно женат, боготворит свою супругу.

Ах, Андрей, не властен человек в чувствах своих! Остается мне и впрямь, как уедут они, книгу писать.

Прощайте, достойнейший Андрей Никифорович! —

Остаюсь верная Вам Василиса Будина».

С печалью в сердце сложил Андрей письма в шкатулку и задумался. Не видать ему семейного счастья. Хотя и не замужем, однако в нем не нуждается. Да и вообще нужен ли ей муж? Похоже, она из особой породы: готова служить кумиру; может быть, княжне Анне Лопухиной, и в том видит смысл своей жизни. Такой услужливый характер… А какая могла бы быть славная жена!

Новые иллюзии

Еще будучи великим князем, Павел I вынашивал грандиозные планы. Чем дольше ждал он трона, тем сильнее становились желания. В планах его были и новейший дворец, замок, и великий собор.

В числе его удивительных прожектов можно назвать предложение папе римскому перебраться в Россию. В письме королю обеих Сицилий Павел I в 1800 году писал: «Мой брат и кузен!.. Положение Италии столь тяжело, что это побуждает меня предложить его святейшеству поселиться в моих католических владениях… Ваше величество, – обращается он к королю Фердинанду IV, – Вы знаете прямоту моего характера и, я уверен, увидите в этом залог тех чистых побуждений, которые мною руководят». И что же? Представитель Пия VII был направлен в Петербург и в первых числах марта 1801 года ждал аудиенции у русского царя, но… известно, что произошло 11 марта, и смелый прожект был похоронен.

Относительно строительства нового храма Павел I вел беседы с президентом Академии художеств. Сначала предполагали строить великий собор в Москве, ибо Москва – древняя столица, Москва – Третий Рим.

Однако Строганов сумел убедить государя в том, что великий собор нужен Петербургу, он украсит «город святого Петра». Но каким должен быть великий собор? В молодые годы Павел бывал в Риме и в воображении своем видел собор точно такой, как в этом городе. Однако Строганов убедил его, что новый собор будет русским и станем «северным Римом».

У царя были не только политические, но и религиозные мотивы. После Французской революции Рим потерял значение духовного центра католической Европы. Посылая Суворова в Итальянский поход, Павел мечтал о выполнении миссии «освободителя христианской Европы». Потому-то царь православной Руси решил стать Великим магистром ордена Иоанна Иерусалимского.

– Как назвать будущий храм? – вопрошал Строганов. – В Петербурге уже есть храм Святого Петра… Есть церковь Пресвятой Богородицы – это лучшее место, и здесь следует строить храм и назвать его именем Богородицы. Церковь строилась при великом Петре, в нее перенесена икона Казанской Божией Матери. Так и следует назвать собор.

Царь еще не дал согласия, а хитроумный граф уже вел разговор со своим любимцем – Андреем Воронихиным.

– Думай, думай, Андрей, о будущем. Как задумаешь собор – так и будет. Довольно пользоваться плодами трудов итальянцев да французов.

Андрей видел собор Святого Петра в Риме, в воображении его сохранился и собор Святого Павла в Лондоне, и даже собор в далекой Палестине. Непременным условием (Павел дал это понять) была колоннада.

– Лучше тебе пока не попадаться на глаза тайным советникам, поезжай-ка в Москву. Небось в Братцеве у сына моего тоже к тебе есть дела. Да и князь Долгорукий что-то желает тебе заказать… Однако… – Граф вгляделся в Воронихина. – Что ты надумал с женитьбой, сын мой? Ежели желаешь сделать женой своей Мэри Лонд, так посылай ей спешную депешу или поезжай сам. Нужда она тебе и для чертежей.

…Осенью Воронихин был в Москве. Утеплил в Братцеве графский дом. Наведался к Долгорукому. Тот стал вице-губернатором Владимира. Город славный, навестить князя, повидать град сей – хорошее дело. И холодным ноябрьским днем Воронихин явился в губернаторский дом Долгорукого. Но – застал его в весьма печальном образе. Оказывается, была годовщина кончины его супруги.

Князь вышел навстречу в чем был – в халате, валенках и колпаке. И через час они уже сидели возле камина, служившего князю утешением и местом для бесед. На глаза Долгорукого то и дело набегали слезы – тень нескрываемой боли. На столе – бутылка «долгоруковки», приготовленной по родовому рецепту семьи, на столе бумага, перья, трубка.

У князя счастливое свойство – не копить в себе боль, а выкладывать все как есть чуть ли не первому встречному.

– В большой печали я, Андрей, – все повторял и повторял он, – скончалась драгоценная моя Евгения. Знал бы ты, как мы любили друг друга! Нам довольно было два дни, чтобы соскучать, так соскучать, что без меры обрадоваться, когда возвращалась она от своей матери… Она была моей музой, моей опорой… Теперь я желаю написать книгу и посвятить ей. Назову ее «Сумерки моей жизни»… А как весело мы жили! Собирали гостей и в Петербурге, и в Москве, и здесь, в усадьбе… Евгения! Если бы ты знал, какое это кроткое, любящее существо! Она чуть не всякий год рожала мне детишек… Болезни, бессонные ночи, хвори… великая терпеливица! Природа наградила ее хорошими мыслями и добрым сердцем.

Князь наполнил бокалы «долгоруковкой», чокнулся, вытер набежавшую слезу и продолжал:

– Ах, если бы знали вы, дорогой Воронихин, как пела моя незабвенная женушка! Раз во дворце графа Строганова… Летние увеселения вскружили голову старичку, и ему захотелось поставить маленький спектакль у себя в доме. Это была «Нина, или Безумная от любви». Как пела моя Евгения! Публика была отборная, всё бояре да вельможи.

И все ей рукоплескали, восторг всеобщий. Признали, что никто в России не мог бы так блеснуть в этой роли, как моя Евгения. Все в ней было прелестно: речь утомленная, голос нежный, выговор приятный, походка медленная, взор меланхолический. А игра! Без всякого жеманства, все было в ней совершенно.

Из-за этой-то роли не мог я потом простить кое-что графу Николаю Петровичу Шереметеву. Парашенька, с которой был я весьма дружен, стала нашей соперницей. Нет слов, она хорошая певица, однако… моя жена трогательнее.

В Евгении была изящность Естества!

Семнадцать лет вкушал с ней райских дней блаженство,

В чертах ее лица – зрел мира совершенство!

В чертах ее души – зрел благость Божества.

– Так о ней я разумел! Так вещал, писал, печатал в книгах – чеканил на монументах гибельных – врезывал в скрижали души нетленной. Так чувствовал и так чувствовать буду до последнего моего издыхания!..

Князь налил «долгоруковки» в два бокала, достал свой мемуар и тут же начал читать:

– «Сегодня бывала именинница Евгенья! Существо бесподобное на земле! Ангельское за гробом! Я уверен в том всеми моими чувствами. Сегодняшнее число было для меня семнадцать лет днем торжественным всех радостей земных, и вот столько же, что он сообщает сердцу моему одну духовную радость в высшей степени ее в Человечестве. Так! Со времени кончины Евгеньи я день сей посвятил одному Богу, давшему ее мне и похитившему от взора моего навеки. С того времени я принял непреложное обетование причащаться Божественной трапезы по очищении грехов покаянием. И так я сегодня не существую в мире, я весь на Небе! Я там, где Евгенья! Я мысленно соединяюсь с ней и, приняв чашу спасения, стремительно теку на гроб ее. Там, лобзая холодный камень, сокрывающий прах ее, проливаю умилительные слезы глубокой печали.

Жажду, жажду сокрыться там же. Никто не представляется моему помышлению, все забыто около меня в мире. Кроме могилы ее, нет предмета, кроме меня при ней, нет существа во всей подсолнечной для моего воображения; и оно, и ум, и сердце, и дух – все пригвождается ко кресту моих страданий, к вместилищу смертных остатков Евгении; весь я тут, но нигде более; весь я в ней, и никто участия во мне не имеет; весь я в Небе, и земля ничем моим не владеет!

Того ради не выставлено под сим числом ничье имя стороннее, ничье, кроме Евгеньи, которую одну воспоминаю с восторгом во все минуты ее жизни, на всяком месте общего нашего пребывания, в бедах и в радости, в праздник и в будни, в чертогах и в тесноте, в изобилии и в убожестве – везде, везде, где я ни разделял с ней любовь, дыхание и жизнь! И кто из смертных, кто станет рядом с сей женщиной, несравненной в моих чувствах? Никто из земнородных! Никто! Бог и Евгения! Все прочее мне чуждо сегодня».

Воронихин спросил, не изменилось ли к князю от давних лет отношение Павла Петровича и его супруги.

– Жена моя напоминала о себе разными письмами императрице и только один раз удостоена была от нее церемониальных пяти строчек за кошелек ее работы, который она поднесла ей в день ее именин. Не любить могли сии цари-супруги меня, но за что привязывали к злосчастной участи моей судьбу невинной пред ними их воспитанницы, которую отягощали мои недостатки? Все прежние сношения были забыты, жена писала и получила отказ.

По смерти Павла I двор был в Москве. Жена явилась к императрице, и та приказала привесть показать детей своих. Жена приехала во дворец, была допущена к императрице и в недужном ее состоянии ничего другого не удостоилась, как нескольких карамелей для ее малюток…

Живучи во Владимире, жена моя, пред самой кончиной своей, просила убедительнейшим письмом императрицу не оставить после нее ее детей и утешить ее еще при жизни фрейлинским вензелем для старшей дочери нашей Марьи. Ни слова ответу и ни малейшего внимания…

Вот все, что могу вспомнить об отношениях к сим святейшим особам… Мой долг, написав это, замолчать и забыть все то зло, которое нанесли мне в разные времена сии порфироносные владыки ради неоцененного сокровища, которое принял от рук их, – дражайшей моей Евгении.

…Воронихин внимательно, не перебивая, слушал князя и, может быть, мечтал о своей Мэри, если и у них бы все сладилось и она стала бы ему такой же супругой, как Евгения Смирная. До него давно доходили слухи о Малом дворе Павла Петровича, о том, как хороши были смолянки – Нелидова, Мартынова, Алымова, Ржевская – и манеры светские, и музыкальные способности, и танцевальные номера. Неведомо, как соединялись в них прилежание, послушание в учении и обаяние. Учила их Шарлотта Карловна, дородная, величавая дама, большой ум в ней соединялся с душевной добротой, а строгая нравственность – с энергией и веселостью.

Немалое удовольствие испытывал и наследник, и князь Иван, встречаясь со смолянками. В них было что-то нежное и хрупкое, кокетливое и игривое. Однако вниманием князя завладела не изящная Нелидова, не музыкальная Алымова и не маленькая Хрущева, а серьезная, похожая то ли на англичанку, то ли на провинциалку Евгению по фамилии Смирная – у нее были густые русые волосы, широкие темные брови и внимательные серые глаза, она жила на Урале, ее отца схватили пугачевцы и повесили, – другая бы потеряла силу и рыдала денно и нощно. Но мать Евгении написала Екатерине прошение, и, как сироту, ее взяли в Смольный институт.

Князь, будучи тогда директором императорского театра, играл вместе с Евгенией в спектаклях. Сделал ей предложение, и в январе 1787 года они поженились. В опере «Севильский цирюльник» князь пел партию графа Альмавивы, а она – прекрасной Розины.

Мог ли князь ограничиться душевными излияниями и не почитать свои стихи? На этот раз стихи были веселые и вольные.

За окном между тем зашуршало, застукал дождь со снегом.

Князь поднес свечу к бересте, она вспыхнула, он сунул ее между поленьями. Робкие язычки огня растеклись вдоль поленьев – Иван Михайлович уже был захвачен любимым зрелищем. Отчего пламя имело над ним такую власть? В первые минуты он замирал, словно лишаясь памяти, зато, как только огонь разгорался, – самые неожиданные чувства охватывали его. Он читал:

Везде о щастии писали

И будут вечно толковать;

Нигде его не отыскали.

Ах! трудно щастие стяжать!

И я, мужик хоть немудреной,

Сказать то так же, как ученой,

Могу: оно в самом во мне.

Да где и как найтить? Не знаю;

В печали – наяву страдаю,

А весел – все будто во сне.

Против страстей восставши лихо,

Чело нахмуря, как Катон,

Когда в душе его все тихо,

Философ свой дает закон:

На что страстям порабощаться?

Разсудку должно покоряться.

Все наши прихоти мечта;

Все здесь, о люди, скоротечно:

Ищите в небе щастья вечно,

А мир – сует есть суета.

Коль сыт одним – на что три блюда?

Коль есть кафтан – на что их пять?

К чему потребна денег груда?

Умрешь – с собой ведь их не взять.

Стесни ты нужд своих границы,

Беги в деревню из Столицы,

Живи спокойно малой век,

Терпи обиду равнодушно,

Сноси печаль великодушно,

Будь выше, нежель человек.

О, если б люди все так жили,

Как им разсудок повелел!

Когда бы чувства тише были,

Источник крови б не кипел,

Куда бы было жить прекрасно!

Все было б мирно, безопасно,

Любовь была б союз всех стран;

Друг друга люди бы не ели,

Ужиться меж собой умели

Француз, араб и мусульман…

Мало того: Иван Михайлович рассказал и о таком случае, бывшем при Павле I:

– Раз на Царицыном лугу во время парада гвардии Павел Первый был недоволен Преображенским полком и закричал: «Направо, кругом – марш в Сибирь!» Повиновение русских так велико, что полк во всем своем составе стройно прошел по улицам Петербурга до Московской заставы и отправился далее прямо по Сибирскому тракту… Посланные догнали солдат и объявили монаршее помилование.

Догорало косматое, сучковатое полено. Князь опустился в кресло, приготовился наблюдать последнюю арию своего камина и печальный конец своего казненного деда.

Бормотали мелкие березовые сучья, успокоенные язычки пламени нежно долизывали головешки и говорили, говорили что-то важное и таинственное. Но вот, встряхнувшись, язычки почуяли новую пищу – косого узника – и набросились на него.

Князь неотрывно смотрел, как загорелись два сучка, – словно воздетые вверх руки. Что это? Показался и лик, да, человеческий лик с уродливо измененным лицом!.. Неужели? Лед, распятый в день казни там, под Новгородом!.. Ему отрубили одну руку, другую… Страшная казнь!.. Знал ли кто о пытках, о его нечеловеческих муках?

Копошатся догоревшие головешки. Лохматый пленник застыл под взглядом внука, смотрел с полным ужаса лицом из огненного чрева, изгибаясь от обжигающего огня, от ударов палача…

– Спаси тебя Господи, спаси моего несчастного деда, – шептал князь.

Молодой князь не отрывал глаз от камина. Потом встал, подошел к иконе и опустился перед ней на колени.

– На эшафоте деда моего обрушился славный род Долгоруких, прости его, Господи!

Воронихин опустился на колени с ним рядом, возле иконы.

Направления мысли

В 1799 году был проведен конкурс на лучший проект главного собора города. В конкурсе участвовали знаменитый Чарлз Камерон, Тома де Томон, Пьетро Гонзаго и почти никому не известный Воронихин.

Андрей вернулся из Москвы, и тут же граф вручил ему приказ государя от 14 ноября 1800 года. Приказ гласил: «Для построения Казанской церкви по конформированному нами плану повелеваем составить особую комиссию, в которой присутствовать президенту Академии художеств, действительному тайному советнику графу Строганову, генералу от инфантерии и генерал-прокурору Обольянинову, тайному советнику Чекалевскому, а производить строение архитектору Воронихину».

К январю 1801 года была составлена расходная смета и определены сроки строительства. Комиссия определила расходную смету в сумме 2 843 434 руб. и, подчиняясь поведению императора, обязалась построить собор в три года. Павел собственноручно определил жалованье архитектору три тысячи рублей в год.

Так бывший крепостной графа Строганова, ранее уже получивший звание академика, стал в одночасье знаменитым архитектором.

Павел I жаждал скорее осуществить свои великие замыслы. Он был (если опереться на Шекспира) Гамлет, настоящий Гамлет – его мать сбросила со своего пути Петра III, была коварной и нелюбимой. В то же время (если оттолкнуться от Сервантеса) Павел скорее был похож со своими иллюзиями и мечтами на Дон Кихота.

И собор стал для него главным направлением мысли. Всякий день к нему являлся граф Строганов, они беседовали, оба в великолепном расположении духа. И это несмотря на то, что в городе ходили нелестные слухи. То о нервическом характере императора, то о незаконнорожденном сыне графа, то о его масонстве. Но граф был неуязвим – он всегда ладил с Екатериной, а теперь чувствовал благорасположение Павла I. Многое делал Павел супротив желаний матери, отменил несколько ее указов. Граф, воспользовавшись этим, сразу упросил царя вернуть любимого сына в Петербург из Москвы, – и тот согласился.

Впрочем – пока перенесемся в домик Воронихина, где он тоже пребывал в «главном направлении мысли». Зная уже о приказе Павла I, он непрестанно думал о будущем соборе. Стоило откинуть прочие заботы – и его мысль уже кипела вокруг будущего собора. Часами, и днем и ночью, Андрей Воронихин лежал на диване или садился в кресло, закрывал глаза – и ему представлялись колонны собора Святого Петра, только колонны – римские, играющие вспомогательную роль, а следовало бы сделать так, чтобы они формировали пространство – и Невский проспект, и площадь перед собором. Купол должен быть стройным и легким в отличие от римского.

Ежели в ансамбле возникнет асимметрия (а она возникнет), то колонны скроют ее – ведь православный храм имеет вход западный, а алтарь с восточной стороны. Оттого купол надо несколько сдвинуть. Два крыла колонны – как два крыла птицы, распростершейся над Невским проспектом.

Старая церковь Рождества Богородицы? Она должна сохраняться до полного окончания строительства собора.

«О, когда-то это случится? – вопрошал себя Воронихин. – Нужны сотни и сотни рабочих рук – государь торопит, но торопиться нельзя…» А откачивать воды из Екатерининского канала? А искать камень – и это главное! – из которого возводить колонны… Без Мэри, которая обладает чутьем на залегание камней, мрамора, работать нельзя.

Как ни был Воронихин поглощен своими мыслями – все же граф пригласил его на завтрашний день, и придется отставить главную мысль – явиться во дворец.

Вокруг дворца уже были выставлены столы с яствами для всех проходящих или нуждающихся. Правда, здесь были кушанья попроще, а во дворце столы ломились от вкуснейших блюд, даже, можно сказать, невиданных. Например, были «пармазаны с ананасами», «губы сома» или «Сарданапалова бомба». И никто не мог угадать их замысловатое содержимое.

Во всякий день у Строганова, так же как и у Шереметевых, стол был накрыт на 15–20 столовых кувертов. Да и любителей поживиться за чужой счет хватало.

Вельможный граф – личность удивительная. Его остроумием веселилась императрица, его знания поражали Павла Петровича, он излучал благожелательность и любезность. Был высшего качества дипломат – бывал и прост, не чинился званиями и титулами. Уже став президентом Академии художеств, тайным советником, мог пошутить в компании простолюдинов, а среди знатных гостей – удивить всех знаниями астрономии, даже химии или поведать историю из жизни древнейших царств – Месопотамии, Египта, Греции. Не чуждался иронии и в собственный адрес.

В тот вечер среди гостей оказалась и Элизабет Виже-Лебрен. Тут нет ничего удивительного – она знала графа еще в Париже, писала портрет и его сына, и племянника Григория (чувственным, кстати, получился тот портрет – уловила мадам характер Жоржа!).

В Санкт-Петербурге Элизабет вращалась в светских кругах, легко находила со всеми общий язык, не скрывала собственных впечатлений:

– Гостей, особенно иностранцев, встречают в столице с необыкновенным расположением и заботливостью. Любой иностранец не имеет никакой нужды ходить к рестораторам, его всюду кормят бесплатно. А какие здесь нравы! Поразительно, вчера я была в Парголово, принимала воздушные ванны со своим помощником Петрушей, и что же я увидела?! Мужчины и женщины купаются вместе. А еще – нагие юноши купали своих коней! И никто не помышлял о чем-либо худом.

– Милейшая Элизабет! – заметил граф. – Вы удивительно наблюдательны и… в то же время наивны. Ваши впечатления – от первого взгляда. Впрочем, добавлю: кроме простых людей, простодушных, есть еще и выдающиеся, знатные особы. Могу, к примеру, сказать, что я знавал даму высшего света, которая однажды отправилась на бал в Зимний дворец, – дело было зимой, она ехала на санях… Но – сани провалились в полынью, дама вымокла. И вы думаете, что она никуда более не поехала? Нет, она вернулась домой, переоделась и снова отправилась на бал, танцевала всю ночь. Ах, милая Мария Луиза Элизабет! Все мы в той или иной степени наивны.

Граф вздохнул. Все изъясняются ему в чувствах, все его любят, но… Так и не помирились они с Катенькой Трубецкой, она разлюбила его навсегда. По лицу его пробежала грустная улыбка. Он отчего-то хмыкнул. Быть может, всплыли в памяти заседания ложи вольных каменщиков, бывшие его увлечением. Тоже идеализм… Как он страдал, когда из его коллекции исчез египетский золотой скарабей!.. Да, немало знаний из книг древних мудрецов почерпнул он за прошедшие годы. А еще – сделал шаги в нравственном самоусовершенствовании, много меценатствовал. Помог вырастить русского зодчего. Был Андрей Вороненок, а стал – Ворон! Высоко летает, а что еще впереди!..

Граф отыскал взглядом Андрея, скромно сидевшего за столом вдалеке, и поднял тост:

– Господа! Предлагаю выпить за талант и здоровье нашего Андрея Никифоровича! И вот что еще скажу: в Евангелии от Матфея есть притча о рабе, который закопал свой талант. А таланты, данные нам от Природы и от Бога, закапывать нельзя. Выпьем же за то, чтобы мой воспитанник возвысил свой талант!

Воронихин заметил:

– Лишь бы исполнить заказ, который, вероятно, имеет в виду ваше сиятельство.

– О, мой друг! Festina lente, как говорили древние латиняне, то есть «торопись медленно», – ответил ободряюще граф.

Виже-Лебрен повела рассеянным взглядом, похоже, она не узнавала неаполитанского знакомца.

А Строганов в конце застолья пригласил гостей завтрашним днем в свой загородный дом.

Графская дача, которую выстроил Воронихин, находилась между Большой Невкой и Черной речкой, выделяясь великолепием среди прочих дачных строений.

Приехавшие на следующий день гости восхищались красотой расположения, архитектурой дома (три этажа, и ни один не похож на другой), интересовались, кто проектировал. Виже-Лебрен узнала, что строил Андрей, тот самый, с которым она встречалась в Неаполе. Он подошел, поцеловал ей руку, а она успела шепнуть:

– Куда же делся ваш приятель Мишель? Мы встретились с ним, он обещал зайти – а его нет и нет.

– Кажется, он поехал к Львову.

Элизабет заметила:

– Очень хочу осмотреть весь дом.

Но Андрей Никифорович, едва дослушав ее, увидел новых гостей и поторопился навстречу. Это был мраморных дел мастер из Лондона, приглашенный вместе с дочерью Мэри в российскую столицу. При виде ее лицо Андрея озарилось улыбкой:

– Рад, очень рад, проходите в дом…

Всем вздумалось прогуляться и посмотреть, как Андрей Никифорович из леса сотворил парк. Компания умоляла хозяина сопровождать их. Мраморщика это тоже интересовало. Однако его дочь, пристально глядя на Андрея, дала понять, что английских парков насмотрелась в Англии и желала бы теперь остаться в доме. Элизабет тоже решила остаться. Андрей смотрел то на одну, то на другую, но был вынужден оставить дам и сопровождать гостей.

О, если бы они знали, что ожидает этих дам в дачном уединении! Они расположились в нижней гостиной, у камина, в самых непринужденных позах, одна в кресле, другая на диване. Несколько минут молчали, оглядывая гостиную.

Но обе прошли школу светского воспитания и знали, что не дóлжно сидеть молча, и заговорили. Но как! Одна знала только английский язык, другая – только французский. Как же не предусмотрел того Андрей? Не иначе как это было по вине Мэри. Если бы он был тут и, положим, стоял за шторой, слушая дамское щебетанье, он мог бы изобразить их диалог по-русски, только не заметил бы никакой связи в их словах (каждая говорила о своем и на своем языке):

– Боже мой, как я счастлива, что оказалась в России! – говорила Виже-Лебрен. – Я уже здесь не первый год. Я делала десятки портретов влиятельных, важных персон: мадам Салтыковой, княжны Долгорукой, двух девочек Павла Петровича, госпожи Нарышкиной – редкой красавицы! – великой княгини Елизаветы Алексеевны… И это не все! Но одна моя мечта не сбылась – я не успела запечатлеть своей кистью императрицу Екатерину. Обидно! Меня невзлюбил Зубов и все откладывал сеансы. А когда мы наконец сговорились и я пришла в назначенный день – оказалось, что ночью у государыни случился приступ и… В общем ее не стало. Ах, какая жалость! Ведь у меня уже написано шесть портретов европейских монархов! А вы, Мэри, видели несравненную Екатерину?

Англичанка уловила лишь вопросительную интонацию и заговорила совсем о другом:

– О, я вчера была… – она кашлянула, – я обедала у князя Голицына. Обед длился более трех часов, и очень много подавали блюд, самых изысканных. А потом Андрэ представил меня одному старцу, митрополиту, должно быть. Он является для русских тем же, чем для католиков римский папа. Я никогда не встречала человека столь внушительной наружности. Идеальные черты лица, белая борода, кроткое выражение и в то же время – достоинство. Он был одет в белое облачение, а впереди, сверху вниз шла черная полоса, на которой рельефно лежала белая борода. Очень советую познакомиться, повидать его.

Глубокий, низкий голос Мэри прервало щебетанье Виже-Лебрен:

– А меня уже приняли в Санкт-Петербургскую академию художеств, и я сделала по их просьбе чудный автопортрет: в узком платье с белым воротничком, с бантом на волосах, а в руках – палитра и кисти. Меня так чествовали, и там были великолепные слова о женщинах-труженицах: «Мадам Лебрен в себе соединяет и красоту, и живописи дар…» А вы, леди, не рисуете?

Мэри восприняла лишь вопросительные интонации и продолжала свой монолог:

– У этого митрополита благородные жесты, он говорит на нескольких языках, а как образован! Княгиня Голицына вышла с ним в сад, хотела показать цветы. И, восхищенная им, встала на колени. Тогда сей красивый старец сорвал с куста розу и преподнес ей вместе с благословением…

О чем только не говорят дамы, оставшись наедине, пусть даже на разных языках!.. Не обошлось и без жалоб Элизабет на то, что в Петербурге не желают принимать ее новую моду – греческие туники, шарфы и тюрбаны…

Но от чего бы Андрей, если бы стоял за шторой, пришел в нервное возбуждение, так это от сказанных одной из дам слов о том, что в доме графа якобы пропал золотой скарабей, что его украли не теперь и что следы вели к графскому форейтору: это он выкрал драгоценную вещь… Андрей мог вспомнить и давнее предупреждение Мишеля о форейторе, и его рассказ о мародерах-мошенниках в Париже…

Так и сидели, беседуя, две дамы – жертвы светской воспитанности, исчерпавшие, кажется, все темы в ожидании возвращения гостей.

Впрочем, сдержанная Мэри ничего не сказала о том, что в Петербург прибыла потому, что Андрей предложил руку и сердце.

Наконец он появился – Мэри бросилась навстречу:

– Как вы могли оставить нас одних?

Он растерялся, не поняв забавной неловкости и обиды Мэри. Она расположена к нему – да и ему весьма приятна! Вечером Андрей зашел в библиотеку Строганова и долго рылся в книгах, размышляя над тем, чей женский облик зарисовать в альбоме. Ведь римский писатель-сатирик Петроний писал, что портрет хорош лишь тогда, когда в нем запечатлена душа. Андрей перебирал книги, раздумывал, пока не наткнулся в одной из них на шутливые строки:

Напиши мою Милену,

Белокурую лицом,

Стройну станом, возвышенну,

С гордым несколько челом;

Чтоб похожа на Минерву

С голубых очей была,

И любовну искру перву

Ты зажги в душе ея…

Ночь после того дня была мечтательная. В дремотных грезах ему виделись новые здания, великий собор и… Мэри…

И все-таки основное – колонны. Надо искать камень и… непременно на раскопки взять с собой Мэри. Разведчики уже доносили, что есть нечто подобное на Севере. Приглашая невесту, Воронихин боялся, что она не пожелает испытывать трудности российских длинных дорог – ведь они еще не обвенчаны. Но терять времени нельзя – пока тепло, пока лето, можно пройти по северным тропам.

Каково же было удивление Андрея, когда строгая, деятельная Мэри вызвалась ехать нынче же!

Лето в тот год выдалось жаркое, дороги подсохли – и милые спутники, связавшие свои судьбы (на месяц, на год, на жизнь?), углубляясь в лесистые края, ездили по травянистым путям, осматривая каменные залегания, любовались ландшафтами (а быть может, и друг другом).

Северная поездка к влюбленности прибавила деловитости (важное свойство того века) и укрепила дружбу.

Дом, в котором Мишель явился на свет

Таким же теплым летним днем наш второй герой Мишель-Михаил водрузил на плечо этюдник, котомку и отправился в путь. Свои стопы он направил в сторону Твери: авось удастся забрести в имение Львовых и повидаться с вечно юным Николаем Александровичем.

Стояли необычно жаркие дни. Духота уже третью неделю. Ни малейшего ветерка. Такая погода порой сменяется ураганом, но то, что случилось на этот раз, нельзя сравнить ни с какими летними ливнями.

В нескольких верстах от Торжка на нашего странника обрушился настоящий водопад. Гремели небеса, налетали вихри, сверкали молнии, и ярчайшие всполохи прорезали мутное пространство между землей и небом. Столкнулись потоки северного, холодного воздуха и горячего, южного – казалось, идет битва гигантов.

Черно-зеленые просветы в небесах пугали и завораживали. Какая мощная картина! Кто бы мог нарисовать это? Никто не писал таких пейзажей. Грохот – как на войне. Удары грома падали на голову. Вокруг трещали ветви, стволы деревьев. Набравшись силы, снова и снова сходились две черные тучи, молнии слепили глаза, и разносились вселенские удары. Все неслось и крутилось, лишало памяти…

Но вдруг, как по взмаху руки, землю охватила тишина, все стихло. Ураган полетел дальше ломать, крушить, рвать. А тут разбушевавшаяся стихия присмирела, и через несколько минут утомленные бурей небеса уже сияли прозрачной невинностью.

К закату наш путник добрался до Торжка. Здесь, на постоялом дворе, можно было подкрепиться, переночевать, что он и сделал.

Утром Михаил выглянул в окно: небо, словно раскаявшийся грешник, было тихим и чистым. На дворе виднелись поваленные деревья, разметанный сарай, сено.

Михаил закинул на плечо этюдник и котомку и зашагал дальше, восхищенный красотой и силой природы. Солнце нежилось меж редких облачков. Впереди расстилалась дорога. Можно было осмотреть храмы, построенные Львовым (он рассказывал о храме Бориса и Глеба), полюбоваться их расположением со взгорка, покрытого мокрой, блестящей травой…

Вот облако – как стог сена, а вот даль, по цвету – камень опал, голубовато-молочный. Нет! Самый великий художник – Творец! Им созданы эти нежные акварели, этот влажный, пронизанный дождинками воздух, эта темная вода в реке и тоненькие стволы берез…

Дорога сделала крутой поворот, путник оказался в березовой роще и замер. Земля тут была завалена упавшими деревьями – словно великан огромной саблей жестоко порубил рощу. Деревья лежали раненые, покалеченные.

Михаил достал альбом, карандаши и, охваченный желанием запечатлеть эту картину, принялся черкать и зачеркивать. Карандаш носился по бумаге, рвал листы…

Но – странно – из-под его руки возникли человеческие лица, лики с трагическими масками, изуродованные, плачущие, даже – пика с человеческой головой. Париж? Кто знает, быть может, в тот момент в неизвестном художнике просыпался гений. Еще никто не рисовал таких «очеловеченных деревьев». Да если бы и увидели современники, оценили бы?

Не скоро закрыл он свой альбом, не скоро покинул кладбище берез и медленно побрел по другой, мирной проселочной тропе.

В одном месте тропа раздваивалась. Вдалеке показалась фигура женщины, которая что-то тащила. Он подошел и отбросил с дороги громадную дубовую ветвь. Женщина подняла к нему лицо, маленькое, круглое, всё покрытое мелкими морщинками.

– Спаси тебя Бог, милай! Сколько живу, такого не видала. Глянь, что сделалось. За грехи наши Бог-то осерчал. У нас в барском саду яблони все, как ножом, срезало, веришь ли?.. А ты куда в такое время путь держишь?

– Я живописец. Не пожелает ли твой барин получить свое изображение, портрет?

– Мазилка?.. Э-э, барин-то наш давно в земле лежит! А барыня не больно хороша, чтоб ее рисовать.

– Это ничего! Лишь бы она пожелала портрет иметь.

– Ладно уж – отведу тебя. Человек ты вроде недурной… Пойдем.

Они двинулись вместе. Старушка попалась разговорчивая. Она хвалила барина, мол, воевал где-то давно-давно, а потом привез с собой чернявую девку чужую, и жила она тут, да только недолго, скоро померла. Старушка вгляделась в спутника.

– А ты никак не наших кровей будешь, у нас такие не водятся. Очи у тебя светлые, как наши, а волосья больно черны да курчавы. Лик-то у тебя не наш, может, цыган? Заморский, из дальних краев?

– Да русский я! Хоть и не помню ни отца, ни матери. А рос в сиротском доме, у Демидова.

Она пристально, несколько раз посмотрела на него, о чем-то размышляя. И замахала руками.

– Ой, да не может того быть, батюшки-светы! Нет, нет… Хоть и похож ты на чужеземную девку.

– Какую такую? Что вы говорите, бабушка?

– Ладно, ладно, ничего не говорю!.. Вот мы у дома уж. Барыня тут живет-обитает.

Миновав липовую аллею, старушка привела гостя к себе: как не покормить человека с дальней дороги? А потом и к барскому дому.

Читатель, конечно, догадался, что это была усадьба поручика Спешнева, который прошел Семилетнюю войну и привез с собой португальскую смуглянку. Не только читатель, но и хитрая старушка догадалась о чем-то, только виду не подала. Что касается храброго поручика, то он в немолодые уже годы вновь отправился на войну, на этот раз с турками, и – увы! – был убит.

С того времени от горя или от безделья супруга его, Авдотья Павловна, научилась читать и находила в книгах утешение. В моду вошли сентиментальные романы, и она читала их, порой заливаясь слезами. Полюбила этот чувствительный стиль, эти печальные истории про обманутую любовь и измены. Ну как без слез читать этакие, к примеру, строки: «…Нежная краска стыдливости залила ее лицо, и после приятного поклона, за который он отдал бы полжизни, Софья потупила глаза… С бьющимся сердцем и огненным чувством смотрел он на нее и терялся в приливе чувств. “Софья, вы желаете, чтобы я был мертв? – сказал он. – Я успокоюсь и навечно исчезну с ваших глаз”…»

Трудно узнать в такой расплывшейся, слезливой женщине барыню, которая некогда в гневе своем извела молодую смуглянку и велела подбросить Москве ее младенца. (Уж не эта ли сердобольная старушка и выполняла то поручение?) Могло ли произойти подобное разительное изменение в характере, могла ли Авдотья Павловна стать чувствительной читательницей сентиментальных романов? Такие несообразности возможны, часто рационализм соединяется с чувствительностью, а тиранство, грубость – с мечтательностью и внутренним идеализмом.

В тот самый момент, когда к Авдотье Павловне вошла старушка, барыня как раз закрыла книгу и повернулась к двери.

– Чего тебе?

– Барыня, сказывали вы как-то, дескать, желали бы патрет Петруши заказать, наследника. На кухне у меня пришлый человек, мазилка. Желаете, так призову…

Авдотья Павловна, еще во власти романа, оживилась:

– Живой, настоящий, и умеет это? Давай его сюда.

Она строго осмотрела вошедшего и, похоже, осталась довольна. Кудряв, черняв, статен, румянец во всю щеку. Не без приветливости спросила:

– Живописец? Ремеслом сим промышляешь?.. Много ли берешь за одно лицо?

Выслушав ответ, поджала губы, полюбопытствовала:

– Откуда и куда путь держишь?

– А цель моя – посетить одного здешнего помещика.

Авдотья Павловна смотрела милостиво, еще не обсохли на ее щеках слезы после чтения романа. Однако одного ли только романа? Героиня книги Софья родила младенца и подбросила его чужим людям. Это вызвало у барыни воспоминание о своем грехе: что сделалось с тем младенцем, которого она невесть куда выбросила – в жизнь ли, в смерть ли? Она долго молчала, наконец, окрепнув лицом и сердцем, рассеянно уточнила:

– Какого помещика думаешь посетить?

– Львова Николая Александровича, – отвечал Михаил.

– Что-о-о? – Рассеянности как не бывало, барыня поднялась во весь рост. – Того самого?

– Не знаю, что вы имеете в виду, – смиренно сказал Михаил.

– Да знаешь ли ты, что нет никого хуже его? Дрова жечь не велит, мол, есть какой-то торф, уголь наш, не аглицкий. И гордец на всю губернию. Крестьян сгоняет дома земляные строить, глиняные. Ох, прости Господи! Теперь-то его наказал Господь: говорят, лежит недвижим…

Михаил не мог стерпеть слов невежественной барыни, не удержался и дал ей полновесную отповедь.

– Вот и едь, едь отсюда. А нам такие люди не надобны. Видали мы таких мазилок. – У нее даже задрожали щеки.

Михаил заторопился.

– В какой стороне его имение?

– А-а, не хочу и говорить! – крикнула Авдотья Павловна. – Язык до Киева доведет дурака.

«Ну и тетёха», – подумал Михаил, покидая дом, в котором, возможно, когда-то он был произведен на свет. Да и не помнил он того дома, не помнил и ту, что когда-то приказала выбросить его, как щенка. Не узнал, и слава Богу! Дом – не тот, где родился, а тот, где воспитался.

Сгорбленная старушка все же дождалась его в липовой аллее и показала, в какой стороне деревня Черенчицы, принадлежавшая Львову.

В пути наш герой набрел еще на один помещичий дом. Там его приняли с распростертыми объятиями и упросили изобразить все семейство. Михаилу пришлось немало потрудиться, чтобы усадить и написать бабушку, деда, родителей, их большеглазого сына и девчушку с косами. Целую неделю прожил он в усадьбе, его кормили, поили, еще и денег на дорогу дали. А он? Фамилии своей под картиной не оставил, поблагодарил, поклонился и зашагал дальше…

Последуем же и мы за неутомимым странником. Ни единому слову той «тетёхи» он не верил, однако волнение не утихало, надо было поторапливаться. В дороге мысли были о Машеньке, о Львове, о любви их великой. К деревне Черенчицы приближался он в самом возвышенном состоянии духа.

Дело шло к вечеру. Впереди чернел лес, сквозь него рубинами полыхало закатное солнце. Буйствовали птицы.

Тем печальнее оказалась представшая в имении картина.

Никто не вышел навстречу гостю. По двору бегали дети, предоставленные самим себе. Дворовая девка, нечесаная и сердитая, покрикивала на мальчишку.

Михаил спросил, нельзя ли повидать барыню. Та хмуро буркнула, что они никого не принимают.

– А барин где?

– Не велено пускать. Его нет.

На крыльцо вышла молодая девушка – вылитая Маша Дьякова, объяснила:

– Батюшка больны, не принимают… Мы были бы рады видеть вас в другой раз. Матушка тоже слаба, в меланхолии. Просим извинить нас. Доктор не велел. Лежит, исхудал весь. Помолитесь за нас. И не поминайте лихом.

Вот так. И снова – дорога.

Стемнело, а он все шел и шел. Ночь уже накрыла своим пологом Тверскую землю. Поднялся на возвышение, воздух здесь был напоен особенно пахучими вечерними ароматами трав. Сел на землю и долго смотрел на темнеющее небо, засеребрившееся бесчисленными россыпями звезд, смотрел изумленный и очарованный. Казалось, звезды тоже глядят на него. Чего-то ждут… Одна вспыхнула и бросилась вниз. Упадет следующая – загадает желание. Какое? Отринуть от себя все-все, пробиться к сердцевине своего «я» и писать то, что подсказывает сердце. Он дождался – звезда оторвалась от неба и полетела не вниз, а вверх. Он успел крикнуть: «Своим умом, только своим умом!»

Звезда улетела, исчезла, а Михаил еще долго не отрывал глаз от неба, силясь что-то понять, постигнуть. И недоумевал: что случилось со Львовым, уж не сглазили ли его колдуны да умники?

Не было дано Михаилу того направления мысли, главного, которым овладел Воронихин. О чем мечтал? Где главная загадка жизни, что следует ему теперь делать? Завещание Демидова, да. Он разбогатеет, а… на что потратит деньги? Может быть, на школу для неумелых живописцев? Или домик построит, но где? Там, на Урале, или тут?..

И все же в любом случае было бы нечестно не заехать в Петербург и не появиться в Строгановском дворце, не повидать Андрея…

Свадебные слова и представления

«О дружба, прощайте!» – когда это написал в своем письме Иван Хемницер? В слова эти он вкладывал свою влюбленность в Машеньку и восхищение Львовым. Только при таких обстоятельствах вероятна и возможна дружба между мужчиной и женщиной. Восемнадцатый век – век дружбы, в том числе между мужчиной и женщиной. Тогда появилась мода на альбомы, на сердечные излияния, на сентиментализм. К тем временам не следует относить слова одного умного человека, который сказал: «Дружба между мужчиной и женщиной кончается с наступлением темноты».

Между Андреем Воронихиным и Мэри Лонд иные отношения, более характерные для двадцатого века. Симпатия, влюбленность у них была замешена на общей устремленности, на общем деле, а это как раз и есть залог прочности брака. К тому же тут примешивалась самоотверженность – ведь Мэри должна была покинуть Туманный Альбион и переехать на другую широту-долготу. А еще – отказаться от своей религии.

Кажется, Воронихин еще раз побывал в Лондоне и оставил описание этого города, а там-то, видимо, и состоялся их сговор.

…Граф Строганов назначил свадьбу на один из сентябрьских дней 1801 года, вскоре после их возвращения с Севера.

Перед тем Андрей посетил своего духовного отца – митрополита Платона (Левшина) и получил от него благословение.

Мэри старательно изучала молитвы на церковнославянском языке, хотя он давался ей с трудом:

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго… Слава Отцу и Сыну и Святому Духу».

Нагорную проповедь она несколько раз повторяла вместе с Андреем. И звучала она не так, как обычно, а в переводе на русский язык (современный перевод А. Лучника):

Нищие, радуйтесь, – царство небесное ваше,

Горько скорбящие, – верьте – Господь вас утешит.

Кроткие сердцем, – для вас благодать настоящего,

Правды искавшие, – жребий весов уже взвешен.

Милость дающие, – к вам снизойдет милосердие,

Совестью чистые, – улицезреете Бога,

Мира взалкавшие, – вознаградится усердие,

Вечно гонимые, – ваша отверста дорога.

Новобрачных встречали возле церкви сам граф Строганов и его присные. Свадьбу устроили в графском дворце… С угощениями, как обычно в сем доме, богатыми, щедрыми, и полагающимися поздравлениями, словами, тостами, множеством фейерверков и пушечных выстрелов…

На третий день прибыл из Владимира князь Долгорукий, и, большой выдумщик, он устроил целое театральное представление.

Князь привез с собой артиста Парижской оперы, тенора, а также некоего владимирского баса Гаврилу, который умел брать «до» нижней октавы. Композитором князь взял любимого Моцарта, но сильно переиначил.

Дон Жуан хвастал своими победами над женщинами, а его слуга пел истории о своих победах: мол, у него – сотни француженок, турчанок – тоже много, а еще более испанок… Во всех влюблялся Дон Жуан, и все ему покорялись…

Арии были столь же прекрасны, сколь и обидны для жениха. Вот уж меж кем не было ничего общего, так между Воронихиным и Дон Жуаном. Князь предусмотрел и это. Когда закончилась ария о гуляке Жуане, Иван Михайлович сделал знак – и Гаврила (величины он был огромной) во всю свою богатырскую глотку фантастическим басом пел:

– Многая лета, многая лета – жениху первородному, сыну законному, славному зодчему Воро-ни-хи-ну-у-у-у – слава! Супруге его – красавице – сла-ва!.. – Тут грудь его расширялась, он так таращил глаза, что подбородок сливался с шеей.

Гости аплодировали и смеялись.

Но французик уже переходил к другой арии – из «Волшебной флейты», наделавшей в Европе немало шума и даже вызвавшей порицание франкмасонов.

«Распростись ты с духáми, с помадой… ты забудь про веночки-цветочки и про женские ласки забудь…» – выводил баритональный тенор.

И опять в арии не было никакого резона обращаться с такими словами к жениху – что общего у него с легкомысленным героем? Француз разбрасывал по комнате цветочки, веночки, а Гаврилу теперь можно было сравнить с Гаргантюа или Пантагрюэлем. Громила Гаврила держал в руках люльку и басил: «Баю-бай, баю-бай, ты скорее засыпай, меня ждет муженек, мой любимый Андреек!»

Гости думали, что на этом представление озорного князя закончилось, но тут на сцене появились двое с крыльями за спиной, в туниках – началась сцена из «Орфея и Эвридики».

Правда, прежде Долгорукий пересказал мифологический сюжет о том, как Орфей своим чудным пением очаровывал богов и людей, укрощал диких зверей и природу… Орфей спустился за своей супругой в царство Аида, но… Тут кончался известный всем сюжет, и далее следовала история о женщинах, которых отвергал Орфей и которые решили его жестоко наказать…

Намерение это пресек опять же Гаврила, растолкав злоумышленниц… Он появился в новом хитоне, а в руках у него был лист с изображением будущего Казанского собора, и он преподнес его жениху…

Гости, публика, в том числе жених и невеста, были так увлечены представлением, что не заметили, как в окно подглядывает некто – кудрявый человек в бархатной куртке, с мольбертом за спиной.

К нему подошел дворецкий:

– Чего желаете, странник? Проходите – гостем станете.

– А что тут происходит?

– Сын графа Строганова женится, свадьба тут происходит.

Михаил (а это был он) узнал в женихе Андрея Воронихина и почему-то спрятался за приоткрытую дверь.

– Проходи, будь гостем, – повторил дворецкий.

Остаться? Уйти? Друг его счастлив, на Урал отказался ехать. Крестовый братец его удачлив, у него и любовь, и архитектура – зачем ему Мишель? И, наклонив кудрявую голову так, что каштановые кудри закрыли лицо, Мишель попятился во двор. Навстречу ему попался высокий усатый человек – что-то знакомое померещилось Мишелю, но он не придал этому значения и зашагал вдоль Невского проспекта…

Странник

Смутно было на душе у Михаила, когда он покидал строгановский дом. И одиноко. Крестовый брат отказался от него, не захотел ехать на поиски клада, ушел в свои дела-заботы, забыл его. Видимо, любовь пришла на смену дружбе… Что остается? Ехать одному, искать золотой самородок, что завещал ему Демидов. Да найдется ли он? А самородок тот как будто с кулак размером и по форме напоминает какого-то жука-скарабея. Что это за скарабей?

Трик-трак-трак… Стучат колеса на затвердевшей дороге… Шлеп-шлеп-шлеп… Хлюпают по грязи…

Заработок только один – рисовать портреты купцов да помещиков. А ехать то в карете, то в телеге, а то и пешим ходом. На восток, к Уралу, туда, где чудеса творили все Демидовы, где предстоит и ему, Михаилу, наконец остановиться. Карту Михаил спрятал в видавший виды парижский баул… Не следует ли перепрятать ее в картуз да зашить, а картуз нахлобучить на голову? Опять же: дал ему картуз Воронихин, так что вроде как они и вместе…

Ехал странник под палящим солнцем и при проливном дожде – к счастью, осень задержалась, снега еще не было.

Вспомнилась книга, читанная в Печерах, – «Как путешествовал Иоанн Новгородский в Иерусалим на беси».

«Солнце стало клониться к западу, надобно найти укромное местечко», – подумал Михаил и присмотрел неубранный стог сена на луговине, у сосен и елей. В пути встречались добрые люди, никто его не гнал, даже кормили охотно, и странник прилег к стогу сена, смежил глаза. «Беси, беси», – крутилось в голове. С тем и заснул.

Будто сила какая его толкнула в бок. Приподнялся, протер глаза, посидел – и снова повалился в стог. Темная ночь окутала странника. Звезды забегали по небу в разные стороны, встречь друг другу и порознь…

Снова задремал. Но что это? Что за звуки доносятся из леса? Трубы гудят, барабаны бьют и визгливый звук расстроенной скрипки… Как похоже на Лохмана!

Послышался шум – видно, неподалеку протекала река. Михаил опять протер глаза – среди косматых елей, на лужайке померещились – въявь или во сне? – черные фигуры, они прыгали, носились вокруг елки. Африканские негры? пантеры?.. В дикой пляске, словно бесы, они скакали под звуки целого оркестра!

К природному оркестру примешивались еще иные звуки – звон металла. Уж не золото ли подбрасывают руками эти фантастические существа?

Тут почему-то в воображении Михаила всплыл стряпчий, так похожий на графского дворецкого. Или это дворецкий, похожий на стряпчего, что переписывал завещание Демидова.

Взглянув на небо, Михаил даже перепугался. Храбрый среди пиратов в морях и странствиях, он покрылся тут пóтом. В небе множество чертенят, бесенят – и они качают что-то огромное, похожее на гамак!.. Уж не главный ли то бес, сатана?

И тут он разобрал слова, доносившиеся сверху: «Скорее, скорее! Хозяин ждет! Работайте, лилипуты, пока спят великаны! Наше спасение – золото, золото, золото. Мы отольем золотого коня нашему господину». И бесенята опять закружились с визгом и криками, взявшись за руки, понеслись в бешеной пляске по небу. Дикие телодвижения сопровождали их танец. «Да здравствуют император мира – и мы, его рабы!»

Мишель дрожал. Что с ним? Никогда такого не бывало! Конечно, он – потомок португальской женщины и русского солдата – был гремучая смесь, но все же…

Еле дождался утра наш странник. А утро – опять, как там, под Тверью, ясное и невинное…

Можно было продолжать путь. Однако более уже Мишель не ночевал в стогах сена.

Следующая остановка его была близ Уфы, в трактире. Мишель стыдил себя: что с ним, в самом деле? К чему такие страхи? Разве желал бы он, как бес, найти самородок и устроить райскую жизнь? Разве не мыслил о школе черчения-рисования для сельских ребятишек?

Желал ли он, как бес, найти самородок золота или, как праведник, исполнить завет Демидова о великом кресте в память погибших?..

Он уже был далеко от Москвы, на окраине Казани, в монастырском подворье – именно в таких обителях предпочитал теперь ночевать, прежде чем пускаться в путь дальше.

Добравшись до Уфы, остановился на постоялом дворе, у трактирщика. Написал его портрет, получил хлеб и кров, жил недели две, наблюдая за людьми. Перед ним проходили постояльцы, странники, работники угольных, медных, железных рудников. Иных он зарисовывал в альбоме карандашиком: пригодится, напишет и картину настоящую, красками.

Бывали вечера карточные – собиралась компания, играли в «трынку». В памяти всплывали пиратские игры, опыт, и ему везло. Вскоре молва о художнике-мазилке разнеслась окрест. Появилась гадалка, она вглядывалась в его лицо, колдовала: «След рода нездешнего на твоем лице…», «Искра в тебя попала, теперь не даст покоя до самого конца», «Не насытиться тебе днями отпущенными, однако конец твой печален».

…Однажды вечером разверзлись небеса и полил дождь. Вошли-ворвались в трактир двое в измокших плащах и, сев в дальнем углу, велели подать им еду. Михаилу стало не по себе. В полутьме он не мог разглядеть их лиц. Однако почувствовал беспокойство. Что-то знакомое почудилось в мрачных взглядах из-под капюшонов. Но откуда здесь быть тем, кто за ним охотится? Иголку в стоге сена легче найти, чем его на необъятных просторах российских. И все же одного из двоих он разглядел: кривой, словно турецкая сабля, нос, бакенбарды.

Карточная «трынка» между тем продолжалась, Михаил выигрывал. Уж не задумали ли мошенники отобрать у него этот выигрыш? Да ведь игра-то по копеечке, и играет он с отставным офицером, незлобивым, даже добродушным, который шутит: «К дуракам-то Господь милостив… Всяк молодец на свой образец».

«Капюшоны» мрачно посматривали на игроков.

Дождь наконец кончился, и Михаил с осторожностью двинулся в свою каморку, ни на кого не оглядываясь. В каморке был холод. Он ждал, когда хозяин истопит печь. Лежал в кромешной темноте и перебирал свою жизнь: как рисовал того пирата за картами, как перерисовывал рисунки из альбома Андрея, как учила его Элизабет. И она, и Андрей работали истово, а друг его сказывал: «Чем более будем с тобою писать-работать – тем радостнее станет наша жизнь».

Когда прощались, снял со своей головы спасительную кожаную шляпу, перекрестил его и сказал: «Прощай, друг. Помолись, если умеешь». Еще бы не умел Михаил! Он обнял товарища и страстно воскликнул: «Храни нас Бог!» И еще вспомнил: «В Евангелии от Матфея есть притча о рабе, закопавшем свой талант. Ты-то уже показал свой дар, авось и я когда-нибудь сподоблюсь».

Хозяин все же истопил печь, и в каморке чуть потеплело. Только тогда Михаил уснул.

Проснулся он внезапно – примерещилось или в самом деле звякнул хилый крючок на дверце?

В ту же минуту на него обрушились тяжелые кулаки. Он не успел понять, что происходит, а ему уже связали руки и заткнули рот. Какие-то люди принялись лихорадочно перебирать его вещи. Холщовую сумку отбросили, а баул поднесли к окну – там светила луна – и принялись перетряхивать.

– Где бумага? Куда дел? Говори, пока живой!

«Значит, они из той самой разбойничьей шайки? Пусть не Лохман и не Педро, но от них. Пронюхали о завещании – уж не стряпчий ли выдал?» То-то давно чуял Мишка, что за ним наблюдают: то теряют из вида, то опять нападают на след.

Грабители схватили что-то тяжелое и стали бить его по голове: «Говори, где! Где карта?» От ударов Мише стало все безразлично, и он показал на баул…

Черные плащи еще раз встряхнули его и выскочили из каморки, а через минуту раздался грохот башмаков, свист, конское ржание – и мошенников как не бывало.

Не скоро пришел в себя Миша. Хотел было пожаловаться хозяину, становому, но хозяин, путая русские и башкирские слова, закричал, мол, спал всю ночь, ничего не слыхал и – вон отсюда, картежник!

Так закончился еще один, печальный виток в жизни мазилки Михаила Богданова, Богом данного.

…А дорога все вилась и вилась перед ним. Сперва по мшистым сосновым лесам, потом по каменистым тропам, а после дождя – по скользоте и колдобинам, и шел странник куда глаза глядят, позабыв о кладе, не желая ни золота, ни исполнения заветов Демидова.

Спасали его опять карандаши да краски. Писал портреты купцов, помещиков, случайных встречных – те подавали ему, как несчастному, копейки, даже рублики, – и вновь мерил он версты уставшими ногами.

Неизвестно, сколько верст миновал, но только наконец остановился, обосновался на краю приятственного села, вполне живописного. Вспомнил присловье Демидова: «Не ищи в селе, а ищи в себе». И стал в том селе жить.

В деревне его полюбили: кто принесет и поставит на окно крынку молока, кто – корзинку с пирогами-шаньгами. Мужики да бабы заглядывали в окошко, а он все писал, писал сосредоточенно, молча.

Иногда кто-нибудь из местных купцов, помещиков присылал за ним тарантас, чтобы запечатлел он в картине семейство или его главу. Отшельник преображался, надевал кожаную шляпу, запыленный камзол, туфли с пряжками, чистые штаны и отправлялся писать портрет. Деньги, что ему давали, употреблял на краски.

Михаил был разборчив в заказах, не прошли даром уроки Элизабет, его путешествия, пребывание в святой обители. Прежде чем писать портрет, беседовал с владельцами имений, а узнав что-то худое, хоть и писал схоже, однако сквозь чарующую улыбку изображенного, соболиные брови или глаза с поволокой всегда проглядывало нечто отталкивающее. Так что иной раз ему и платить не желали.

Были и другие случаи: если человек ему нравился умом, значительностью, то и портрет выходил что надо. Крупное лицо, ясный лоб и ум в каждой черте. Смотрел бы и смотрел на него.

Зла он никому не делал, за то его и любили. А когда выпьет, собирались вокруг, слушали про невиданное и качали головами: верить – не верить?

Говорил он про необычайное, и принимали его то ли за фантазера, то ли за дурачка. Как поверить, будто есть на земле город, где сто островов, а вместо дорог – реки и по ним не на телегах, а на лодках ездят? Или – в то, что в Париже на шестах отрубленные головы носили? От венецианских его похождений мужики почесывали в затылке: неужто Михаила баба посадила в домашнюю тюрьму при живом муже? И как же он со слепой-то расстался? Трогательно, с повлажневшими глазами говорил он о Хемницере, о его смерти в турецкой земле. Слушатели слез не вытирали, только грозили кому-то: «У-у, супостаты!»

Про не ведомую здесь никому, но широко известную Виже-Лебрен рассказывал мало, только то, что написала она пятьдесят портретов французской королевы, а королеву ту потом казнили… «Будто и ты сам видал королеву?» – спрашивали недоверчиво. «Видал, и не раз», – отвечал он. «Видал королеву тот, который тутотка с нами живет? Не могёт того быть!.. Дядя Миша – того, не в своем уме», – говаривали мужики. Мальчишки заглядывали к нему в окно, но ничего, кроме рисунков, разбросанных по лавкам, по столу, не видали. Красочных картин своих он не показывал. Жил одиноко, но одиноким себя не чувствовал. Проснется утром рано, еще краешек солнца только выглянет, и лучик упрется в его щеку. Воздух прозрачен, прохладен, как бывает ранней осенью. Откроет глаза и, словно испугавшись чего, зажмурится.

В уединении посещали его видения. Раз совершенно явственно увидел, как раздвинулись стены избы, поднялся потолок, ни деревни под боком, ни говорливых старушек – вокруг прохладное, тихое море. В потолке образовалась пустота, и через нее, он чувствовал, лился буйный поток света. Такие снопы света видал он на иконах в Печерах, но направлялись они на апостолов в День Преображения, на Богоматерь в День Благовещения, а тут – на него!..

Михаил лежал, не шевелясь, в страхе и благоговении. Свет овевал его тело и проникал в душу. Мало того, тело становилось невесомым, и поток света уносил его вверх.

Закрывал глаза в странной дреме – и новая картина представлялась ему. Высоко в небе раскачивалась колыбель, а в ней лежал он, маленький Мишутка. Колыбель крепилась на невидимых постромках, небо голубело, качалось с ним вместе. И нежный голос, будто голос Богоматери, говорил что-то утешительное… Дышалось легко и свободно.

Видения наплывали бессвязно. Как-то увиделась Элизабет – в греческом одеянии, возле белых колонн, на синем фоне каменистой Греции, и вот уже она удаляется мягкой поступью, остается только белый след, как белая тень…

А с другой стороны стоит Андрей, и в руках у него чертеж.

После видений Михаил вскакивал, хватал краски, карандаши и что-то набрасывал на холсте, на бумаге. В комнате царил беспорядок – спутник художников всех времен, солнце освещало этот ералаш, но хозяин ничего не замечал. Часами не отходил от мольберта, придирчиво оглядывал наброски, что-то подчищал или переписывал. Бился над тем, чтобы главный цвет преобладал над всеми остальными, но в гармонии, как у итальянцев. Искал темный цвет, в котором не было черноты, а была бы как бы погашенность…

На холсты выплескивалось все, что запало в сердце в дальних странствиях. Писал своим стилем, совсем иным, чем у Элизабет, и так, чтобы и красота была, и грубые проявления жизни.

Как-то, при заходящем солнце привиделась ему страшноватая картина: на фоне закатного багрового неба стоит великан и держит в руках свою отрубленную голову. А в другой раз увидел, как по небу медленно перемещались густые бело-розовые облачка, которые вдруг потемнели и превратились в четырех монахов, степенно шествующих на взгорок Печерской обители.

С удовольствием Михаил написал деревенскую бабку Марью, та глянула – и давай хохотать.

– Ну, щеки красные – еще куда ни шло, они у меня сызмальства играли. А глаза-то, глаза экие синие да молодые, откуль ты их взял? Такой синевы и в реке по осени не бывает. Что я тебе, молодая?

– Конечно, молодая! – улыбался художник.

…Шли годы. Михаил жил все так же уединенно – художником-монахом. Все так же уважали и подкармливали его крестьяне.

Только случилось однажды, что не вышел из избы дядя Михайло. И день, и два, и три нет его. В окно заглянули – никого. Молва пошла по селу: может, заболел, на печи лежит? Открыли дверь, она без замка, вошли в сени, а там пучки каких-то трав с потолка спускаются. Осторожно в комнату заглянули, на полати, на печь – нет мужика. Зачесали пуще прежнего в затылках и призадумались: «Да-а, однако, может, уехал кому портрет лица делать?»

Прошла неделя, вторая – нет его. Опять в комнату вошли. Ни красок, ни холстов не видать, только листы, листы с рисунками. Мальчонка один наткнулся в углу на большой сверток, развернули его и ахнули.

– Кортыны! – сказала бабка Марья.

Потащили на улицу – смотреть. Одну развернули. Хоть и к вечеру было дело, однако солнце так и пялилось на картины.

Раковина розовая! Только что у ей внутри? Вроде человек, голова… Да это он сам, Михайло, только без бороды… чуднó.

Развернули второй огромный холст: синее небо, а по нему из центра ровненько так, будто по нитке, облачка малые аккуратно в стороны расходятся. А на каждом облачке головки человеческие, и у каждой выражение лица печальное, смертное и глаза закрыты. Видали бабы ангелов в церквах, только личики у них детские, светлые, а тут… Господи прости! А внизу-то, посередке дак топор… Уж не тот ли, чем головы рубили у Парижу?

Была там и такая удивительная «кортына»: люди идут друг за другом, кто с палкой, кто за другого держится, а впереди белолицая девица; и идут они по обрыву, вот-вот упадут – знать, слепые.

И еще картина красоты несравненной: круглое синее озеро, темно-зеленый лес, заходящее малиновое солнце, а на берегу стоит огромный лось и глядит на солнце. Один мужик не выдержал, взял кисть, обмакнул в белую краску и изобразил на озере белого лебедя или что-то сходное с лебедем – и забрал картину себе.

Иные картины в черных линиях, а посередке закрашены: девка пляшет, а лица не видно… Мужик сидит, голову подперев рукой, и опять лица нет…

Дивились мужики и бабы, а как увидали великана с отрубленной головой в руках – так и порешили, знать, действительно, не в своем уме был Михайло. Во как по чужим-то краям шастать.

Что, однако, делать? Ждали его, ждали, искали его, искали, а он как в воду канул. Может, утоп? Может, злые разбойники невинную душу загубили?.. А может, на крыльях взлетел?..

Мужики думали-гадали, что делать-то с его добром?

Кто-то взял себе иконы с изображением Богоматери, кто-то – небо и льющийся с него свет. Кое-какие рисунки на стенках у себя прикрепили. Даже соседскому помещику две штуки отдали. А прочее, особенно страшное, вынесли к реке и сожгли – от греха подальше…

Зодчий

В течение нескольких лет Воронихин жил в Строгановском дворце, однако после свадьбы, обзаведясь семьей, он поселился возле будущего Казанского собора. У графа вел реставрационные работы, перестраивал часть дворца, созданную Растрелли, – можно сказать, это был диалог двух великих мастеров, и Воронихин ничуть не уступал Растрелли. Став профессором, преподавал в Академии художеств. Так что и прежде, и теперь жилье и зодчество размещались рядом – к чему тратить время на перемещения?

Начиная с 1801 года и до 1811 года, то есть десять лет, продолжалась эта грандиозная стройка. Сначала надо было очистить площадь, то есть расселить жильцов из десяти домиков, теснившихся на ней, и каждому владельцу выделить по пятьсот рублей.

Церковь Рождества Богородицы, построенная архитектором Жаном Валлен-Деламотом, стояла до конца возведения собора.

Уже шла полным ходом добыча камня в деревне Пудость. Это был один из неприятных моментов. Контролер Старов считал, что камень пористый и ноздреватый, его нельзя применять, но его удалось убедить, разумеется не без помощи Строганова, – что если затереть поверхность пудостьского камня рижским алебастром и покрыть его краской – вот и выход из положения.

Словом, за годы стройки много было разногласий, споров, обид и было о чем размышлять зодчему по ночам. Засыпал – полный страстных сомнений и мук.

Конечно, посещал церковь, молился и… любил слушать псалмы царя Давида…

«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста, и на седалище губителей не седе, но в законе Господнем воля его, и в законе его поучится день и нощь…»

Церковнославянский язык не прост, а потому приведем псалом в современном переводе на русский язык – так легче передать душевное состояние зодчего. Перевод А. Лучника.

Долети, моя птица, молитва души, крик о помощи к Богу.

О мой Боже, не скрой же лица Своего в день унынья и скорби —

Исчезают, как дым, мои дни, мои кости горят, как уголья,

Сердце словно изъедено ржавчиной, ноет, пронизано болью.

Я не чувствую голода, хлеба не ем, переполненный горем,

Превратился в скелет от стенаний, стал символом потусторонним.

Я сижу словно филин, нахохлившийся на развалинах дома,

Словно крик пеликана в пустыне, зовут мои горькие стоны.

Днем и ночью без сна я сижу – одинокая птица на крыше.

День и ночь надругательства, смех и глухие проклятия слышу.

Я ем пепел, как хлеб, и питье я свое разбавляю слезами.

Ты любил и спасал меня, Боже!..

Поиск путей для внутренней отделки храма проходил более спокойно. С Самсоном Сухановым, отвечавшим за это, Воронихин работал согласно. А мрамор брали из каменоломен Олонецкой и Выборгской губерний – не зря искали его Воронихин и Мэри Лонд. Царское место, его тончайшая резьба – тоже дело рук Суханова, а мрамор из Кондопоги. Использовали и шунгит, который когда-то возлюбил Петр I.

Внутренние колонны – основная несущая часть – место декоративных украшений. Помня об их поисках с Мэри возле Выборга, Воронихин еще раз побывал там – и было решено, что выборгский гранит – лучший материал для внутренних колонн. Несколько сот крестьянских рук добывали тот гранит, и каких это стоило трудов! Перенести камень к реке и переправить к Адмиралтейству! И снова зодчего ждали препоны, проволочки со строительством.

И снова помогали ночные думы, молитвы и псалмы Давида: «Надеющиеся на силу свою и множество богатства… хвалящимся, брат не избавит – избавит ли человек? Не даст Богу измены за ся, и цену избавления души своея, и утрудится в век…»

Прочитаем один из псалмов в том же, современном переводе:

Да, я – царь, но живу и спасаюсь лишь славой Твоею,

Божий дар – это больше, чем жаждало сердце мое,

Ты пролил на меня от любви Твоей все, что имею,

И корону царя возложил – назначенье Твое.

Я просил только жизни – Ты дал эту поступь столетий,

Наивысшую честь повелел обрести на земле,

Бесконечную радость любви даровал человеку,

Потому что надежда и жизнь моя – только в Тебе.

Как безумны слепые, что истину Бога не любят, —

Только Ты понимаешь, какой их постигнет удел,

Их потомство забудет родиться и плакать не будет —

Этот род против Господа сердце настроить посмел.

Засвистят Твои стрелы, и градом обрушатся беды,

Но не скроет неправедный путь лицемерия щит:

Ты взойдешь над землею сверкающим солнцем победы,

Воспоем Тебя, Боже, поведаем, как Ты велик.

Строительство все продолжалось и продолжалось. Город был полон слухов, вокруг, на Невском, зевак и зрителей было предостаточно, так как стройка была лишь слегка огорожена. Современники писали, что огороженное место, равно как и вход во внутренние части, оставались открытыми для любопытных. Случалось войти во внутренние покои – и нельзя было не надивиться богатству, расточаемому для его убранства.

А чего стоил худо укрепленный каркас! На нем уже были размещены барельефы, как вдруг каркас не выдержал их тяжести – и барельефы обвалились. Не два, не три, а целых четыре года понадобилось, чтобы их восстановить.

Параллельно зодчий делал еще и другие работы, закончилось строительство Горного института, и он гармонично завершил морской берег Васильевского острова.

О, если бы дело заключалось только в строительстве! Если бы только колонны ни на час не отпускали от себя зодчего! Кстати, общее число колонн Казанского собора было более 130!

А ведь еще шла и обычная, повседневная жизнь.

Беспощадное время уносило и наших героев. Был убит император Павел I. В 1803 году не стало Николая Львова – драгоценнейшего камня в венке славного времени. В 1805 году неожиданно скончался Мусин-Пушкин, редчайший представитель аристократии, посвятивший себя науке. И.М. Долгорукий написал, что он рожден был для наук, но, «упражняясь в натуральных изысканиях в Грузии, нашел конец свой там, где ожидал ученой славы… Худо умереть рано, а иногда и того хуже жить запоздавши». Портрет его (удивительное лицо!) подписан 1788 годом, однако автора, как обычно, нет.

С каждым годом все более недомогал Строганов. Каково было Андрею переносить болезни стареющего графа, потерю первенца, бедствия друзей и близких… К тому же у него имелось повышенное чувство ответственности. Он не мог, не имел права, не должен был подвести своего благодетеля! Он не мог не исполнить указы Павла I, Александра I! По ночам Воронихина грызли сомнения. Он укорял себя за то, что не уследил, не досмотрел, не успел проверить…

Наконец, через десять лет Казанский собор был построен, год 1811‐й стал победным. Однако радость окончания работ снова омрачилась бедствиями войны.

Через полгода французы во главе с Наполеоном вторглись в пределы России и подошли к Москве. Кутузов остановил их продвижение, но… болезнь скосила великого полководца. Местом упокоения его стал Казанский собор.

Совсем плох стал сиятельный граф Строганов, самый близкий для зодчего человек, помощник и опекун. Воронихин не отходил от его постели. Ему снились какие-то кошмары. Граф то впадал в забытье, то рассказывал о своих снах. Поведал Андрею один сон: будто собрались в комнате люди в черных масках, и стоявший впереди пророчествовал: погибнут все, кто узнал тайну тамплиеров, кому стали ведомы вековые секреты, где спрятано их золото…

В другой раз взял руку Андрея со словами: «Перекрести меня… Труженик ты, золотой мой… У меня когда-то и то был золотой жук-скарабей. Ты – как тот жук… Тащишь и тащишь груз свой в гору, а он тяжеле тебя…»

Между тем в Европе уже всем командовал Наполеон Бонапарт. Он покорил Северную Африку, Египет, прошелся по Испании и Португалии, подчинил другие европейские страны и намеревался направиться в сторону России. О войне 1812 года написано много: воспоминания Лажечникова, Глинки, Кутузова, Барклая-де-Толли. Уже съездили Шереметевы из своего Фонтанного дома в разрушенную, почти сгоревшую Москву. Горько было видеть эти некогда прекрасные здания, превращенные в пожарища. Михаил Илларионович Кутузов все эти годы провел на войне, командовал спокойно и обдуманно. Однако возраст брал свое. Он просил императора Александра I заменить его или дать новых помощников. И тут, как ни странно, выбор пал на бывшего воителя Французской революции Павла Строганова. У него был опыт военного руководства при взятии Бастилии, понимание порядков в стране, и императору было доложено, что он единственный человек в стране, обладающий опытом войны с французами. Из убежденного якобинца он стал преданным патриотом, мечтавшим наконец победить Бонапарта. Александр I даже включил его в состав правительства. Императору подсказали, что именно Павла Строганова надо поставить помощником Кутузова. Павел Александрович согласился, когда русские войска были уже на территории Франции. Он простился со своей любимой Софьей – она была дочерью «пиковой дамы», о которой скоро Пушкин напишет знаменитую повесть. Софья не только благословила мужа на войну, но и отпустила с ним своего сына, которому только исполнилось семнадцать лет. Крепко обняла обоих, прошептав: «Прошу тебя, не спускай глаз с Саши, его жизнь в твоих руках, а я буду за вас молиться».

После кончины Кутузова главнокомандующим назначили молодого графа Павла Строганова. В 1814 году в битве близ города Краона выстрелом картечи снесло голову с плеч юному сыну Павла Александру… Несколько дней он ползал от убитого к убитому в поисках своего сына. Ему говорили, что тело сына найдено, что оно в лазарете, но Павел был как безумный – ничего и никого не слышал. Ползая на коленях по полю битвы, он неожиданно нашел Михаила, который в руке сжимал что-то блестящее. Павел разжал его руку и увидел золотого скарабея, того самого, пропавшего у его отца много лет назад. Но ничего уже его не волновало, не нужен был ему скарабей, он искал сына и никак не мог найти.

К счастью, рядом оказался Григорий Строганов – самый энергичный и темпераментный из Строгановых. Он велел уложить графа Павла на носилки и отнести его в лазарет. В сопровождение Григорий отправил трех толковых пареньков для неусыпного пригляда за графом. После такой трагедии Павел уже не смог командовать войсками и отбыл в Петербург. Здоровье его было подорвано, мрачные мысли не уходили, болезнь его усугублялась, и родные решили отправить его на излечение в Данию. Там в те времена душевнобольных лечили на корабле, считалось, что вода действует очень успокаивающе. Лечение не помогло, и через два года граф Павел Александрович скончался.

Что говорить о Сонечке, Софье Александровне Голицыной, супруге Павла Александровича? Она занялась всем обширным хозяйством Строгановых, навела полный порядок среди крестьян, дворовых, разделила между ними землю. Ввела агрономию и получала очень хорошие урожаи. Была центром интеллектуальной жизни Петербурга. У нее бывали писатели, музыканты, художники, ученые и другие умнейшие и достойнейшие люди своего времени. А для Воронихина она была – словно ангел, словно Божья Матерь…

Бешеная гроза разразилась над Петербургом. Большая зала Строгановского дворца была наполнена теми, кто хотел помянуть Александра Павловича. Громы стали затихать, уходить за Кронштадт, и на улицы выставили столы, уставленные яствами, – для всех проходящих. Таков был обычай у Строгановых. О золотом скарабее все забыли, никто уже не знал историю этого артефакта, хотя увлечение раскопками в долине Нила приобретало все больший размах. Гости Строгановых переместились в небольшую гостиную, и тут взяла слово Нина Ильинична Лазарева, которая тоже была на этих поминках. Она постарела за это время, но фигура ее еще сохраняла стройность, движения были так же изящны, а голос был так же глубок и звучен, как и прежде. Облака рассеялись, вместо темных туч появилась огромная радуга в несколько ступеней – редкое зрелище для Петербурга.

– Вот такая же радуга, как синий мираж, была над Ниагарским водопадом, когда мы посетили это удивительное место.

Рассказ Нины Ильиничны

Стояла зима. Андрей сидел у себя дома в гостиной у камина и смотрел на краснеющие поленья. За окном уже вовсю падал снег, завывал ветер, и зима, казалось бы, навсегда поглотило все живое, зеленеющее благолепие здешнего сада. В такую пору, пожалуй, нет ничего прекраснее, чем скрашивать вечера приятной беседой у камина. Андрей протянул ноги ближе к огню, налил себе вина и ждал в гости приятного, а главное, интересного собеседника, жену капитана Крузенштерна – Нину Ильиничну. Время у огня, которым, как известно, можно любоваться вечно, пролетело быстро, и вот уже на пороге дома стояла слегка засыпанная снегом гостья. Это была женщина средних лет, небольшого роста, но с ровной осанкой, в сиреневых светлых глазах которой читались доброта и ум.

«Проходите скорее в дом, на улице совершенно ведь невозможно находиться», – сказал Андрей. И действительно, снежные сугробы, подобные барханам северных широт, заполнили все пространство вокруг, и ветер, подобно художнику, рисовал все эти холмы и низины. Свет фонаря с трудом пробивался через снегопад, освещая лишь небольшое пространство вокруг. Там стоял ямщик и уже собирался уехать. Гостья зашла в дом, вернее сказать, забежала. Ей помогли снять заснеженную одежду, Андрей пригласил ее греться к камину. Завязалась беседа о погоде, смех зазвенел по коридорам, снег мирно таял на полу прихожей, топот и шум наполнили дом, где еще несколько минут назад лишь тихо трещали поленья и было слышно не только лишь каждый шорох, но и, казалось, полет мысли.

Нина Ильинична уже согрелась, отдохнула и сидела у камина, протянув руки поближе. Андрей предлагал закуски, был обходителен и мил с гостей, но внутренне торопился услышать историю про ту самую далекую, словно другую планету, Америку, про которую в наших широтах многие-то и не знают, но такую загадочную. Интерес к этим местам возник у Андрея недавно, при изучение колониальной архитектуры Англии, узнал он немного про страну, которая только недавно получила независимость, и в чем к ней пришли не только французы и испанцы, но и Екатерина Великая. Живой рассказ человека был, пожалуй, единственным доступным источником информации о новых краях. И лучше, если его поведают не легенды и сплетни, а человек, которому можно доверять.

И вот наконец в комнате, наполненной теплым светом огня, танцующим по темной стене напротив, средь треска и запаха березовых дров, полилась история о поездке Нины Ильиничны с мужем, капитаном корабля, в далекую страну – Соединенные Штаты Америки.

– Когда я поднялась на корабль, в моей голове не было тревог и забот, а было лишь предвкушение. Моя авантюристская натура ликовала. Еще бы, Новый Свет! Ярко-синее небо, без единого облачка. Погода, столь несвойственная Петербургу. Матросы все в белом, гудит где-то пароход, а на небе чайки кружат, следят за нами. Впрочем, даже на секунду взглянуть вверх непросто, такое солнце на небосводе. Вскоре наш корабль покинул город на Неве и рассекал морские просторы. Впереди океан, а за ним материк, окутанный тайнами, где на юге тропические леса, крокодилы и сотни тысяч людей, растворившихся в золотой лихорадке, а на севере новая страна, впрочем, во многом уже ничем не уступавшая старинным державам Европы.

Как сейчас помню, в руках держала зонтик, чтобы прикрываться от солнца. Я шагала по палубе вдоль и вперед, наслаждаясь текущим и мечтая о будущем. Белоснежные паруса исполинских размеров надувались и несли нас вперед, всё это было похоже на сон. Мне повстречался молодой офицер Смолин, с усами и ясными, как небосвод, глазами. Он поцеловал мне руки и пожелал хорошего времяпрепровождения на судне. Но когда он было хотел уйти, я попросила рассказать мне немного о нашем путешествии, ведь я лишь романтически настроенная натура, все же не лишена желаний узнать, на чем мы плывем, как и через какие края. Смолин сначала представился, снял головной убор, поднял подбородок вверх и лишь затем в форме практически доклада высшему командованию стал рассказывать о количестве мачт и составе, о скорости в узлах и прочих привычных ему вещах. Я улыбнулась, стараясь не рассмеяться, и попросила его говорить со мной проще, как человек с человеком, а не как подчиненный с женой капитана. Не без труда, но он смог сделать наш разговор менее официальным, он поведал о себе, об этом корабле, о тех путешествиях, что были в его жизни, и тех, что ожидают в ближайшие дни.

Море перешло в океан, и эта граница оказалась очень заметной. Поменялся даже цвет воды. Задули ветра, а вскоре и небо перекрасилось в темные тона, а на горизонте засверкали молнии. И вид их был крайне устрашающим при осознании своей ничтожной величины в бушующем океане. Поспать не удавалось, и надо было приложить немало усилий, хвататься за все, что может удержать на месте в шторм, чтобы не летать по каюте взад-вперед. На палубу выйти страшно, да и смертельно опасно. Но сидеть тут, только лишь представляя, что там творится, за бортом, тоже дело не из легких. Но спустя несколько часов все кончилось. Наступил долгожданный сон. Впрочем, такие моменты не забываются, и эта история отпечаталась в памяти навсегда. Спустя несколько дней плавания этот нескончаемый синий пейзаж, где один оттенок синевы перетекает в другой и так до бесконечности, уже начинает надоедать и так хочется к земле. Не родной Русской земле, а хоть какой-нибудь почве под ногами. Или хоть увидеть ее на горизонте. Но в пути встречаются лишь редкие корабли. Проходят вдалеке, идут своим маршрутом. Хотя лучше бы и не было их на пути, ведь сколько толков о пиратах ходит среди моряков… Шли дни, складывались в недели, и вот наконец зазвонил набат, послышались восторженные крики. На горизонте стало видно землю. Взор устремлялся вдаль, сердце сильнее забилось, время так сильно тянулось. Но вот, наконец, послышался шум порта, чайки радостно кружили над парусами, где-то вдали клубился дым, зеленели деревья. Подул ветер, и почувствовался новый запах. Точнее, давно забытый.

Порт гудел, слышалась речь на разных языках. Испанский, французский, английский, немецкий, китайский. Доски стучали, кто-то кричал и бранился, свистели, бегали, и речь сливалась в шум. Порт был миниатюрой всего этого котла народов, под названием Америка. Мой муж оставил свои дела помощнику, подписал бумаги в порту и вместе со мной отправился в путешествие к Ниагарскому водопаду. У нас было всего несколько дней, и он не мог отправить меня одну по совершенно новому для нас миру. Город не представлял из себя чего-то интересного. Европейская архитектура и уклад жизни, серые улицы, много людей и транспорта. Дилижанс направлялся к одной из жемчужин континента, о котором можно слагать легенды. Наконец я очутилась в привычной среде, ведь этот транспорт в отличие от корабля привычен каждому человеку, кто путешествовал из Петербурга в Москву, к примеру. Ниагарский водопад разделял собой, вернее, разрубал два разных мира. Один на севере под названием Канада, верная колония Европы, приютившая десятки тысяч лоялистов с юга, которые помогали короне в борьбе с повстанцами Северной Америки. С другой стороны – европейцы, которые таковыми себя уже не признают, они – новая независимая страна, восставшая против величайшей военной империи, не имея в руках даже оружия в достаточном количестве. Не без помощи европейских противников Англии Соединенные Штаты Америки одержали верх и заняли свое гордое месте южнее реки Ниагары. Эта река стала водоразделом не только как граница между странами, но и как граница между людьми и взглядами, надолго рассорившимися мирами. Недолгий путь по дорогам тех краев, довольно похожим на европейские маршруты, наконец привел нас с мужем к этому невероятному Божественному творению.

10 часов вечера. Ниагара. Едва стоим на ногах, но бежим к набережной. Что-то пытаемся сказать друг другу, но бесполезно, слов не разобрать – шум не шум, грохот впереди, позади, над нами, он везде, что же это? Мы в недоумении, ничего невозможно разобрать, ощущение, что ты в густом тумане. Знаете, на что это было похоже? На сочное звучание самого большого органа в Англии, на котором настоящий музыкант играет мессу Баха или Генделя.

Постепенно глаза привыкают: над нами черное небо, а под нами томная пропасть бурлящей воды, взгляд скользит дальше, вперед и утыкается в серебряную стену воды на противоположной стороне пропасти. Громадные потоки воды вертикально падают вниз, разбиваясь о нагромождение камней, и с отчаянным грохотом уходят в глубину, создавая бешеный водоворот, над которым стоит, нет, не стоит, а бешено мечется белый туман, такой же беспокойный, как и струи летящей вниз воды. Это небольшая часть Американской Ниагары, канадское чудо еще впереди.

Взгляд скользит дальше, вправо. Буйство воды несколько стихает, потоки слабее наверху, по уровню воды, видны островки ровных скал. Четко делят спокойную гладь воды и темного неба. Продолжаем идти вправо, постепенно приближаясь к основной части водопада. Стоит заметить, по количеству сбрасываемой воды – самый мощный водопад в мире!

Шум воды нарастает до предела, перед нами огромная «подкова» падающей воды – это канадская часть Ниагары. Сама река, чуть выше уровня глаз, выглядит как шелк – блестящая равнина, белеющая в лучах поднимающейся луны, спокойная и нежная, а ведь она мчится со скоростью более 40 миль в час.

Достигая края, этот сияющий поток срывается с огромной высоты и с сумасшедшей скоростью устремляется в нижнее русло реки.

В точке соприкосновения вулканический взрыв, струи, врезаясь в поверхность, уходят вниз, без препятствий, на такую же глубину – около 50 ярдов. Стихия безумствует: струи с поверхности воды подскакивают выше человеческого роста, стоят брызги, грохот, пена, туман, не слышны возгласы рядом стоящих. Бесшумно открытые рты, поднятые руки, широко открытые глаза, а кто-то просто замер от восторга.

В воздухе влага – мельчайшая россыпь воды, это даже не капли, но и не туман, это осязаемая влага стоит в воздухе. Лицо и руки влажные, дышится легко, кажется, что пьешь этот густой, осязаемый воздух.

С подобной природной стихией не совладать ни одному капитану, никому на земле. А какой страх оказаться там, внизу, где воронка невероятной силы может утянуть того глупца, что решится туда прыгнуть. Окутывает чувство страха.

Завораживающие виды отпечатались в памяти так сильно, что и спустя десятки лет будешь помнить, чувствовать то, что чувствовала тогда я, вспоминая об этом дне…

Андрей был у камина. Он сидел недалеко от стихии и делал зарисовки, пытался запечатлеть это чудо природы.

– Мы провели ночь неподалеку, в деревушке, где была небольшая гостиница, – продолжала Нина Ильинична. – Следующий день прошел в тихом созерцании окружающего мира из нашего дилижанса и в воспоминаниях о прожитом дне.

Вскоре мы уже въехали в город, приближались к порту, где стоял наш корабль. Как жаль, что эта поездка так быстро подходит к концу. Нет, в этой стране, в этом новом мире хотелось бы провести хотя бы неделю-две, ведь этим чудесным творением природы не ограничился этот край. И людей, с которыми толком не удалось даже поговорить, хочется о многом расспросить. Я надеялась, что снова попаду сюда, ну или хотя бы за меня это сделают мои дети.

Тем временем, пока фантазия устремлялась в небо, наши ноги уже шагали по трапу. Команда носилась взад и вперед. Я смотрела на город, не хотелось уходить в каюту, хотелось побыть тут еще немного.

Андрей Никифорович сидел у камина, и глаза его блестели от света огня и от интереса. Он был поистине упоён рассказом и старался перенестись туда, за тысячи миль. Впрочем, с его бурной творческой фантазией это было вполне осуществимо.

Андрей подошел к окну, за которым была полная темнота. Ему вообразилась большая траурная рамка, на которой были написаны имена тех, кто отдал жизнь при сооружении Казанского собора. Прошло совсем немного времени, и великий зодчий, вырвавшийся благодаря своему таланту наверх, сник – и внезапно, в одночасье скончался в 1814 году.

Из жизни одной российской семьи

(Воспоминания автора романа «Золотой скарабей»)

Эпизод 1

Все начинается с одного эпизода моей детской жизни. Мне было лет двенадцать-тринадцать, были живы и мама, и папочка, и веселая презабавная моя тетушка, мамина сестра. Звали ее Агния, необычное имя и, конечно, необычное проявление характера. Громкоголосая, с твердой поступью, большими ногами, с румянцем на щеках, красневшими от восхода до заката, и с очень сильной близорукостью. Должно быть, минус пятнадцать или восемнадцать пунктов было в ее очках. Однако это не мешало ей весело смотреть на мир, вести танцевальный кружок для младших школьников, громко хохотать. Что касается работы, то с таким зрением библиотекарем не поработаешь, и она стала мороженщицей. Два больших колеса, пружинящее сиденье и впереди – ярко-ярко-голубой ящик, в котором стояли две высокие коробки с мороженым.

Помню, как 22 июня 1941 года, именно в этот день, весь наш класс окружил тетю Агнию, и каждый выложил по 10–15 копеек. Мороженое было чудо: две вафельки, между ними мороженое, облизываешь эти вафельки, и на лице так и сверкает счастье. А рядом кинотеатр, а в кинотеатре в тот день шел фильм «Большой вальс». К мороженым чудесам, да еще и кинофильм! Очаровательный с усиками Штраус, и дивная шляпа певицы, по имени, как ни странно, Милица. Мы утопали в чуде этого утра, от 10 до 12 сидели как пригвожденные к стульям захудалого нашего кинотеатрика. А когда вышли из темного зала, все померкло: большая черная тарелка на столбе громогласно объявляла, что сегодня, 22 июня 41-го года, в четыре часа утра, Германия нарушила границы и вступила на территорию СССР. Но, правильно говорят люди, и горе и радость не приходят поодиночке. В тот же самый день всполошенная старуха бежала по деревянной мостовой по улице Луначарского и кричала: «Война, горе наше, война, война!»

Подругой моей была Веточка (Иветта). Ее отец был морским летчиком, и она им очень гордилась. Мы обхватили друг друга, прижались, не зная, что делать, так крепко прижались, что было не разнять. А тетя Агния, кажется, еще не расслышала или не поняла, что произошло, и все кричала: «Мороженое, мороженое, сладкое, вкусное!» Только мальчишка, который позади нее ехал на велосипеде, уткнулся колесом прямо в мороженщицу, и ее большие колеса сами покатились пологой дорогой в сторону кинотеатра. Тетя Агния забавная была, и многое до нее сразу не доходило: не врубалась она своим румяным лицом, своими привычками, ни во что не врубалась. Какая война, при чем тут война? Только вдруг схватилась за сердце и повалилась на бок. Что было дальше? А дальше по радио объявили, что скончалась бывшая библиотекарша, ныне мороженщица, веселая устроительница детских праздников Агния Павловна и через два дня состоятся ее похороны.

Это были первые в моей жизни похороны, и потому запомнились все детали этого дня. Вот как это было: поселок наш находился километрах в ста или больше от Ленинграда, и здесь еще сохранялись старинные обычаи. Поселок огласился причитаниями, криками, плачем женщин, молодых и старых. Причитания были мне совершенно непонятны. Но вот на центральной улице появился грузовик, и в нем лежал гроб той самой тети Агнии с ее диким румянцем, с ее веселым смехом, возгласами и увещеваниями к нам, детям. А вокруг гроба были целые кипы еловых веток. Оказывается, таков обычай в этих местах: мальчики укладывают вокруг гроба еловые ветки и всю дорогу бросают их вниз, показывая путь к кладбищу. Вот и кладбище: совсем невеликое, с низким забором и узкими воротами. Но тут два мужика выпрыгнули, подбежали к воротам, начали их раздвигать, так чтобы могла проехать машина. Впрочем, машина тут остановилась. И что было дальше? Четверо мужиков приподняли гроб: раз, два, три раза, три раза они поднимали бедную тетю Агнию и снова опускали. Оказывается, такой здесь был обычай. Они извинялись перед теми, кто лежал на этом погосте, за то, что они нарушают их покой. Мы с Веточкой как вцепились друг в друга, так и не отпускали. Боялись ли мы, страдали ли, или окаменели от всего этого зрелища, не знаю. Но с того дня наша дружба с Веточкой стала не разлей вода.

Что было дальше? А дальше приехал дядя Петро и сказывал: мол, Веточкина мама живет в Ленинграде, работает в настоящем институте, и называется этот институт – Этнография. Что такое этнография, нам неведомо, однако Веточкина мама решительно сказала: «Вот сюда вы и поступите, и будете учиться. У меня тесновато, но жить вы будете у Нины Павловны». Мы знали, что так зовут нашу соседку, у которой было двое детишек нашего возраста: одна Валя, другой Витя. Конечно, мы поселились бесплатно, и Нина Павловна обихаживала нас как могла. В шестнадцать или семнадцать лет мы уже стали студентками этого института с красивым названием: Институт этнографии.

Лев Гумилев – сын знаменитого поэта Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Оказывается, его сослали. И куда! В Туркестан, самую южную часть. Там он изучал языки, и там же он увлекся изучением этнографии. Это стало его страстью, всю свою жизнь он посвятил изучению и описанию истории этносов. Он знал все особенности народов, населявших Памир и Амударью, знал разницу между звериным стилем в серебре и золотыми украшениями таджичек. Туркмены сами творили свое серебро, а где таджики брали столько золота, что даже школьники 7—8-х классов имели золотые браслеты на руках и ногах и серьги в ушах.

Мы с подружкой решили, что даже когда мы закончим институт и разъедемся по разным городам, все равно каждый год на новогодние или рождественские дни собираться в Ленинграде.

Дети и племянники тети Агнии, оказалось, унаследовали от нее и чувство юмора, и оптимизм. А что касается Вити, который к тому времени носил уже кожаное пальто, – он окончил Историко-архивный институт. Соображалка у него работала бодро-весело, и спустя года три-четыре наша маленькая тесная квартирка превратилась, можно сказать, в хоромы. Что делал дядя Витя? Придет в Министерство здравоохранения и спросит: «Не нужно ли вам навести порядок в архивах вашего министерства?» Так он поступал и с Министерством химии, и физики. В общем, унаследовал от тетушки и активность, и предприимчивость и заработал такие деньги, что квартира превратилась просто во дворец. И еще очень любил лыжные, пешие, туристические прогулки по отдаленным районам страны. Что ни воскресенье, собирает компанию и в поход.

Вот как раз оказались мы в том поселке, где хоронили нашу Агнию. Стоим, поджидаем автобуса. Его нет как нет. Тогда наше кожаное пальто, наша голова с кудрявыми рыжими волосами подбегает к зданию, на котором стоит надпись: «Интурист». Поворачивается к нашей маленькой группе и полушепотом спрашивает: «Вот вы с Рязанской земли, а скажите мне, вы были в Музее Есенина?» Все промычали: нет, не были. «Да как такое возможно?! – возмутился Виктор. – Сейчас я иду к “Интуристу” и сообщаю, что только что у вас была группа, идущая в Музей Есенина. А вот от этой группы отстало четыре человека, что мне с ними делать? Есть места на последнем ряду? Сейчас я проведу с ними тайные переговоры, скажу, что вы отстали от группы, а ваше дело молчать, а то вы начнете говорить то по-украински, то по-белорусски, или еще как вам вздумается. Вы, допустим, из Финляндии и, кроме финского языка, никакого больше не знаете».

Да, Виктор полностью унаследовал от тети Агнии ее манеры и ее шуточки. Через несколько минут вся наша четверка устроилась на последнем ряду автобуса и таким образом повидала и огромную реку Оку, и домик Есенина, и музей Анны Снегиной, и все-все-все, такое дорогое по чьим-то воспоминаниям, книгам, кинофильмам. Однако наше молчанье было соблюдено. Так, благодаря находчивости Виктора нам удалось побывать в доме Есенина, и никто не проронил ни единого словечка, слушая замечательных экскурсоводов. Зато в Институте этнографии на нас стали смотреть с уважением. Мы с Веточкой жили в разных городах, я в Ленинграде, а она в Пскове, однако виделись часто, переписывались тем более. Только в 1990-е годы наступили новые времена.

Из жизни одной российской семьи, о которой мы уже знаем

В этой семье главным была, конечно, не Агния, не дети ее, ни другие родственники, а главным человеком, которого все боялись, был Павел Петрович Смертин. Вокруг него происходили события непростые, а чрезвычайные. Мы расскажем об этом постепенно.

1904 год. Во всех соседних деревнях все наслышаны о Павле Петровиче. Мало того, что распространилась эпидемия оспы, и его дочь умоляла отца:

– Батя, дайте мне лошадь, я съезжу к доктору сделать прививку. А то вдруг я заболею, у меня будут некрасивые оспины на лице.

– Дурью маешься, все после оспы ходят с пятнами, ну и ты походишь.

И как ни плакала Елена, лошадь он не дал и к фельдшеру она не съездила. Зато у него была тайна, о которой знало всего два человека. Оказалось, что он уже стал членом партии эсеров. Мало того, у него есть тайное место. Как только появлялся на горизонте урядник, тут же кто-то бежал к нему и сообщал, чтобы тот бежал и прятался – и тот стремительно летел к лодке на берегу, переправлялся через реку и прятался где-то в погребе у своей кумы и хоронился там несколько дней. Чем он там занимался? У него лежал там целый угол мотков ниток. Он садился и начинал вязать шарфы. Шарфы укладывал в другой угол. Ну, вот опасность миновала, а тем временем в эсеровских газетах писали: «Скоро приедет Ленин». А Ленин – большая сила. Кто достоин, того только пошлют на встречу с Лениным. И Павел Петрович, к тому времени его уже мобилизовали, Первая мировая война уже начиналась. И на армейском собрании проголосовали, что посылать надо именно Смертина, он ничего и никого не боится. Но Павел Петрович был не так доверчив, года через два разочаровался в Ленине. Он считал, что большевики неправы, только эсеры знают, как нужно делать революцию. Тут наступил 1917 год, скоро выборы в Учредительное собрание, и, конечно, победят эсеры, их больше, чем всех остальных. Но Павел Петрович был хитрого ума человек, он догадался, что большевики как-то объегорили эсеров, у них цифры оказались гораздо выше. Смертин был возмущен, однако решил повременить года два, а там объявили НЭП, вот это была радость. Именно за НЭП и ратовали эсеры. Павел Петрович не пропустил ни одной недели, болтаясь по Питеру, он сразу сказал:

– Еду в Котельнич, строю свой дом, на раке будет мельница, вверху буду жить с Устиньей, а внизу открою ларек. Вот это дело.

Прошло совсем немного времени, пироги и пышки, которые пекла его жена, имели такой успех, что казна его неуклонно пополнялась. Только недолго радовался наш закаленный эсер. Вдруг пронеслась новая волна, решения сверху, сбоку, снизу – начинается коллективизация, все в колхозы. Возмущению Смертина не было предела. Так его надули, так обманули. Он только поверил, что сможет стать настоящим тружеником и накормить пол-России. И вдруг говорят: «Закрывай, Смертин, свою лавочку, вступай в колхоз». А в деревне уже крик и плач, бабы ревут, мужики куда-то делись. А вокруг только и слышно – колхоз, колхоз, все будут работать вместе, потом на всех поделим то, что наработали, и все будут жить припеваючи. Павел Петрович смотрел своим злым косым взглядом, как сажают в телегу какую-нибудь бабу со всем ее выводком, забирают у нее мешки с зерном и куда-то увозят. Злость в нем разгоралась, лицо становилось еще более злым, взгляд мстительным и… оказался он в отряде, которые борются против продармейцев. И не просто в отряде, они уже имели оружие, прятались в лесах, а как появятся красные продармейцы, из укрытия расстреливали тут же. Чем дело кончилось, легко догадаться. Жену его оставили в покое, дети были уже взрослые, разъехались сами, а постаревшего злобного Смертина сослали в Казахстан на десять лет лагерей.

Ровно через 10 лет, в 1939 году, моя мамочка поехала навестить родителей в деревню Быстрово, взяла меня с собой, и там я увидела затравленного, молчаливого, с глазами исподлобья, Смертина. Ложился он рано, вставал в четыре утра и отправлялся в лес. Людей он не выносил, только волки, зайцы, лисы, барсуки, грузди, белые грибы… Возвращался он всегда с полными корзинами. А мы от страха прятались от него или на сеновал, или под бабушкин полог и там замирали.

Такие вот эпизоды из жизни этого странного озлобленного человека. Он не знал французского языка, не прочитал ни одной французской книги, но как-то идеи, видимо, витали в воздухе, и он питался ими. Разве он не революционер, разве он не продолжает идеи Французской революции? И еще что он учудил. Завел он себе молодуху лет тридцати пяти, которая родила ему ребенка. Старый греховодник.

Все-таки в жизни есть чудеса. Я ни слухом ни духом не думала про Испанию, и вдруг наш Сашка, сын Виктора, звонит мне: «Тетя Ада, поедем со мной в Испанию. Я оплачиваю, вам только быть рядом. Я хочу повидаться с белой обезьяной, ее никто не кормит, в зоопарке забастовка рабочих, ухаживающих за животными».

Он ее звал Снежинка. Утром вставал, ехал к зоопарку и там кормил свою белую обезьяну. Рассказывал ей что-то, она внимательно слушала и глаз с него не спускала. Кто-то скажет «дурак», а кто-то, и я в том числе, скажет: «Какой молодец! Ай да Сашка!» Эпизод, достойный любого романа. Это было самое авантюрное в моей жизни путешествие.

Эпизод 2

В России никогда не бывало скучно

Расставаясь после первого курса, мы решили, что каждый год в Пушкинские дни будем встречаться в Петербурге: это будет наша дань великому поэту и прозаику. Мы обе отпросили своих родственников отпускать нас в эти торжественные дни в Петербург.

И вот я уже в поезде, сижу в вагоне, а напротив меня человек огромного роста с большой бородой и в черном одеяле, накинутом на плечи. Холод лютый, февраль месяц. «А, это, наверное, батюшка, священник», – подумала я. Он открывает свой саквояж и достает четвертушку беленькой.

– В этакий мороз можно не только нос отморозить, но и захворать. Барышня, как вы смотрите на то, чтобы мы по несколько глотков сделали и согрели наши внутренности и остались здоровеньки?

Я ответила:

– Но ведь сейчас, кажется, пост!

– Пост не пост, но хвороба хуже.

Как ни странно, я сделала одни глоток, а остальное выпил батюшка. Поезд уже замедлял ход, значит, мы приближались к Московскому вокзалу Петербурга. Мой сосед-великан поднялся во весь свой рост, прищурившись, взглянул мне прямо в глаза и одной рукой полез за пазуху.

– Я ведь сейчас из Грузии, навещал своего приятеля, и подарил он мне, не помыслишь, что.

С этими словами из-за пазухи он вытащил нечто маленькое, завернутое в меха, и сунул мне под нос.

– Боже мой, да это же попугайчик! Он замерзнет! Вот я его и буду греть возле своего сердца.

– Я тебе вручаю. Ты же будешь в каком-то жилом доме. У тебя есть муфта. Сунь его в муфту да беги к своим родным и друзьям, так он сразу и отогреется.

– А как его зовут? – спросила я.

– Зовут его Кенто.

– Спасибо, батюшка.

И вместе с муфтой я сунула попугайчика под пальто.

Эпизод 3

Мойка, дом 12. Вот она, последняя обитель Пушкина. С трепетом в сердце я в который уже раз обошла три комнаты в полной тишине и поспешила по направлению дома моей подружки Веты. Раз ее нет в музее, сейчас я ее встречу на мосту. Быстро-быстро, топая и притопывая, бегу по одному из самых красивых мостов Петербурга. Но что я вижу? Нет никакой Веты, бежит человек в темном сюртуке, а навстречу ему такой же сюртучный господин, только выше ростом на голову, и у каждого в руках пистолеты. Что это, представление, шутка или кино? С замиранием сердца я миновала опасных, подозрительных дуэлянтов и оказалась на том берегу реки, где в пяти минутках ходьбы стоял дом, где жила моя Иветта. Город на Неве полон странностями! Например, справа стоял дом, в котором мы с Ветой несколько раз поднимались по винтовой лесенке и наталкивались не на дверь, не на окно, а просто на заколоченное пространство. Несколько светлых досок, небольшое отверстие – и ни-че-го, пустая ниша. О чем же думал архитектор? Была в этом доме какая-то тайна, но я не стала задерживаться, я помчалась дальше, прижимая попугайчика к сердцу, и оказалась прямо у входа в дом Веты.

А шел уже 1992 год. Я распахнула парадную дверь. Дом был в духе Достоевского: пустой и опасливый. Однако посреди холла стояла перевернутая вниз головой машина, кажется, «москвич». Из-под машины торчали два сапога, как ни странно, с колесиками возле каблуков, а человека не было видно. Я решилась и громким голосом спросила:

– Вы кто такой? Как вас зовут? Почему не на дворе ремонтируете машину, а в коридоре?

– Я кто такой? – услышала довольно высокий, даже визгливый голос. – Меня зовут Николай Васильевич.

– Как Гоголя?

– А я и есть Гоголь! – донеслось до меня из-под машины.

– Это что, настоящая ваша фамилия?

«Вот это да, бывают же чудеса», – вздохнула я и погладила своего попугайчика. Он закопошился и робко пискнул, не вылезая из муфты.

Гоголя любили не только мы, школьники, особенно «Страшную месть» или «Вия», но о нем писали и западноевропейские писатели. Одну биографическую книгу о Гоголе создал французский писатель Анри Труайя. Наша учительница заставила нас прочесть целиком эту книгу. Отдельные куски мы даже учили на память: «На обратном пути, подняв голову, Аксаков заметил огромные черные тучи, закрывшие полнеба. Сделалось очень темно, и какое-то зловещее чувство налегло на нас. Мы грустно разговаривали, применяя к будущей судьбе Гоголя мрачные тучи, потемневшее солнце; но не более как через полчаса мы были поражены внезапною переменою горизонта: сильный северо-западный ветер рвал на клочки и разгонял черные тучи, в четверть часа небо совершенно прояснилось, солнце явилось во всем блеске своих лучей и великолепно склонялось к западу. Радостное чувство наполнило наши сердца».

Что касается английского писателя, то запоминались из его книги более всего посещения Гоголем знакомых и малознакомых приятелей, в том числе Зинаиды Волконской, которая постоянно склоняла его перейти в католицизм. Но он был человек твердый, его не согнешь. И все-таки не это главное.

Я вспомнила, что, уезжая из Петербурга за границу и решая вопрос о композиции книги «Мертвые души», Гоголь, вместо того чтобы идти на какую-нибудь пирушку с очень вкусными расстегаями и плюшками, велел кучеру остановиться рядом с домом Пушкина, да, Александра Сергеевича. Как можно приступать к новой большой книге, не посоветовавшись с поэтом? Селифана оставил на улице, хотя был сильный мороз, а сам постучался в дверь. Великодушный Пушкин никому не отказывал, тем более Гоголю. Они расположились в креслах, и Гоголь стал читать вслух первые главы будущей своей поэмы. Как вспоминал потом кучер, кажется, это продолжалось чуть ли не до самого утра. А теперь пусть читатель подумает и вспомнит, может ли он назвать еще одного человека, писателя и поэта, который мог подарить несколько часов своего драгоценного времени товарищу? В общем, прошло несколько часов, прежде чем они расстались.

В квартире я осмотрелась, но, кроме отца нашей Веточки, никого не увидела. Извлекла из-под пальто муфточку и положила чуть выше на антресоли. Пусть греется, мол, попугайчик. Значит, Веточка исчезла в неизвестном направлении. Странно, отец предлагал мне раздеваться, пить чай, но я вдруг почувствовала что-то: какие-то коготки пытались стащить с моей головы теплый вязаный берет. Кошка? Вроде у Веты не было кошки. Пришлось покрутить головой вправо-влево. И что же? Я увидела, как Кенто с антресоли своими коготками просто стаскивает с меня этот берет. Мало того что стащил, он еще бросил его на пол! И когда мы улеглись спать в 12 часов ночи, я сладко задремала, вдруг кто-то цап-царап, цап-царап, а потом что-то быстро, торопясь, бормотал. Протянул свой клювик и поцеловал меня в щечку. Вот это да! Значит, попугай-то непростой.

Небо покрывали черные, темные тучи, не горели в ближайших домах фонари, но что-то дугообразное, ярко-синее протянулось между двумя соседними домами.

На следующий день, как ни странно, чудеса продолжились! Моя Иветточка так и не появилась. Человек по имени Гоголь исчез, зато я в своей теплой дубленке вышла на ближайшую площадь, и что вы думаете: человек очень высокого роста (такие не бывают!), в треуголке, зеленом мундире, наверное, он был на небольших ходулях. Он покружил вокруг меня и еще двух девиц и всех трех вдруг сразу взял на руки, приподнял и подбросил! Мало того, своими мягкими усиками поцеловал каждую из нас. Да это же рождественский маскарад, да это же рождественское переодевание, да это же был сам Петр I! Но он оставил нас и пошел дальше, обнимать и целовать других девушек.

Насмешливый Чехов имел много поклонниц, которых называли «антоновки». Каждая надеялась, что он на ней женится. Но, увы, Чехов говорил им прекрасные, ласковые слова. Его любимой героиней была юная Мисюсь. Но в письме к ней однажды он написал: «Дорогая крокодилица, почему вы молчите, ничего не пишете?» Петра он мог бы назвать тоже крокодилом, а может быть, и более серьезным зверем. Но не это главное. Главное, что наступила пора исторических костюмов. Появился Петр в треуголке, в мундире Измайловского полка, с посохом и на ходулях. Ну разве это не весело? Так заканчивался двадцатый век.

Эпизод 4

За окном уже XXI век. Стремительно, как воды Ниагарского водопада, летит время. А мы встретимся с новой Агнией, или Агнешкой, которая носила имя своей прабабушки. Судьба подарила ей комнатку в районе Тимирязевского парка, и она частенько бродила между берез и елей огромного лесного массива. Когда-то здесь стоял маленький завод, под названием «Серп и Молот», а рядом находился профилакторий для рабочих этого предприятия. Легкое недомогание, усталость, нелады со здоровьем? И заводское управление выписывает бумагу на лечение этому человеку. Недели две-три, и он снова как новенький, здоровенький возвращается на работу.

Теперь на здании профилактория красивая надпись – «Отель для проезжающих и отдыхающих им. Шереметевых». Трехэтажное здание в форме буквы Г, цветущие ароматные липы, клумбы с загадочными цветами и большой пруд, может быть, озеро.

Агния, студентка Московского университета имени Косыгина, унаследовала от своего рода старательность и продолжает линию деда, бабушки, родителей. Нет-нет да придет к этому отелю. Взяв книжки, она почитает под тенью деревьев, подойдет к водоему, на котором важно и торжественно плавают два белых лебедя. Иногда у нее в руках небольшая клетка, в которой сидит попугай жако. Не так давно скончалась тетя Валя, с которой у жако была большая любовь. И он до сих пор это тяжело переживает. Одного его оставлять надолго не решаются, поэтому девушка с родовым именем Агния иногда берет его с собой к пруду. Вот уже третье поколение, а имя Агния живо. Только у этой юной студентки нет ничего похожего на тетку-бабушку. Талия у нее почти как у Натальи Пушкиной. Сама она гибкая, тонкая, легкая, а размер ноги и вовсе 34-й. На лице бледность, в отличие от бабушки, которая сияла румянцем на физиономии от восхода до заката. В общем, новое поколение ничуть не похоже на предыдущие два. Зато может всю ночь чертить одну схему, которую задали в институте, не отрываясь до самого утра. Результаты? Конечно, кругом пятерки. Она любит и музыку, и художественную литературу, особенно Гоголя.

В этот раз в ее руках однотомник Гоголя. Она только что прочитала «Старосветских помещиков» и назвала этих величественных неторопливых лебедей по-гоголевски – Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Лебеди, покидая бассейн, по удобной лесенке поднимаются на берег и начинают свою прогулку по луговине пруда.

Почему-то один лебедь идет впереди, а второй отстает. Первая – это, наверное, супруга, а позади – ее муж. Так бывает у человека, так бывает и у лебедей. У них большие оранжево-красные лапы, похожие на человеческие ладони, они шествуют «важно, в спокойствии чинном», никто никого не задирает, никто не ссорится. Они – настоящие старосветские помещики, прожившие вместе много лет в любви и нежности.

Агния, словно, видит героев повести и слышит их разговор:

– А что, Пульхерия Ивановна, может быть, пора закусить чего-нибудь?

– Чего же бы теперь, Афанасий Иванович, закусить? Разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых?

– Пожалуй, хоть и рыжиков или пирожков, – отвечал Афанасий Иванович, и на столе вдруг являлась скатерть с пирожками и рыжиками.

В другой год пришла наша Агнешка к пруду и увидела новое строение, со всех сторон закрытое. Там лежала и дремала Пульхерия Ивановна. Вокруг нее осторожно ходил, приносил в клюве травку Афанасий Иванович. Они оба заботились о яйце под ее брюхом и переговаривались:

– Что это с вами, Пульхерия Ивановна? Уж не больны ли вы?

– Нет, я не больна, Афанасий Иванович! Я хочу вам объявить одно особое происшествие: я знаю, что я этим летом умру; смерть моя уже приходила за мною!

– Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна!

Агнешка даже спросила у регистраторши парка:

– Почему лебедиха не выходит из своего укрытия, или она сидит на яйцах?

Регистраторша ответила:

– Горе нам, девушка, она сидит тут уже два месяца, но на круглом камне. Вот супруг ее и нервничает, переживает, кричит. Это называется ложная беременность.

– Первый раз такое слышу, – говорит Агнешка и покидает лебедей.

В ее памяти проносится рассказ бабушки о том, как в Петербурге, в доме своей подружки, Валентина увидела «москвича», из-под которого торчали сапоги. Она спросила:

– Что вы там делаете и кто вы такой?

Сапоги исчезли, а на их месте образовалась голова с острым носом и усами:

– Я люблю ремонтировать машину в тепле, а зовут меня, красавица, Николай Васильевич, по фамилии – Гоголь.

Это воспоминание заставило Агнию открыть книгу Николая Васильевича и прочитать наугад, что сулит ей судьба: «Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава…»

Семья продолжает жить, каждое новое поколение открывает что-то важное для себя, но все они интересуются историей и судьбой ее лучших представителей.

Эпилог

…Прошлое наше, как корни дуба, настоящее – ствол его, а будущее – листва. Миновали годы, десятилетия, быть может, лет сто, и будущее стало прошлым.

Воронихин и Львов – предшественники будущего расцвета русской архитектуры. Готовилась почва для следующего, девятнадцатого столетия.

Иван Иванович Хемницер готовил место для Ивана Андреевича Крылова. Антиох Дмитриевич Кантемир, Гаврила Романович Державин, Иван Михайлович Долгорукий стали предшественниками пушкинского взлета. Иван Михайлович Долгорукий уже писал свои вирши ямбом и хореем, как будущий Александр Сергеевич Пушкин. Вот его строки:

Чего ты хочешь, горделивый, —

Вещаю мысленно к себе.

Ко счастью, муж несправедливый,

Чего недостает тебе?

Пока еще не разгорится

Костер моих дешевых дров,

Мой взор с приятностью дивится,

Смотря на быстрый бег дымов…

Как и многие современники, Иван Михайлович преодолел увлечение французской модой на масонство. Уже миновали честолюбивые времена Екатерины, мистические – Павла I; Александр I и православие оказались сильнее. Иван Долгорукий пустился в плавание по морям искренней, сердечной, пусть и сентиментальной литературы:

Пора, соседушка беспечный,

Пора за ум приняться нам!

Оставим город, друг сердечный.

В нем жить не нашим головам.

Поищем две деревни рядом

С уютным домиком и садом.

Как предки наши, заживем,

Чужих обедов не попросим,

Кафтанов шитых не износим —

И рубль копейкой сбережем.

В начале XX века помещичьи усадьбы разорялись, их продавали, не в силах содержать, а то и просто дарили.

Осматривая помещичий дом, некоторые, уже известные художники (например, Ст. Жуковский) могли наткнуться на что-то весьма любопытное, и мог произойти, к примеру, такой разговор помещика с гостем-художником:

– Господа, что это такое? Да ведь это истинный шедевр для тех веков – это модернизм! Кому принадлежит полотно?

Помещик пожал плечами:

– Деду моему, а может, прадеду. Жил тут когда-то один неизвестный художник. Откуда явился и куда исчез – никто не знает.

– Господа, взгляните, какая перспектива, а контуры! Тогда никто не имел понятия о черных контурах. Вот и я хочу запечатлеть в таких линиях весенние деревья. Это так выразительно, так углубляет предмет! Может быть, писал их иноземный художник, немец, француз?

– Нет, нет, здесь он жил, здешний, – уверенно заявил сосед.

– Не может того быть! Ах, боже мой! И это – неизвестный художник? Поклонимся ему, господа! – И молодой художник встал на колени. Был он, видимо, восторженным, чувствительным человеком.

В одном из деревенских домов обнаружили картину со странным лицом. Ни строгих глаз, ни тонкого носа, ни серьезности, напротив – легкая полуулыбка, двойственная, игривая, и нос короткий. Приехавшая в гости к зятю теща ахнула: богомерзкая картина! Непотребство! И выбросила ее.

Молодой любознательный художник среди многих разбросанных бумаг обнаружил что-то знакомое. Кудрявые короткие волосы, тонкий нос, выразительные ноздри, узкие губы, сложенные в лукавой улыбке.

Знакомое лицо – где довелось его видеть? Неужто это он, знатный архитектор, построивший величественный Казанский собор в Петербурге, – Андрей Воронихин? Кто его написал?..

Ни внизу, ни на обороте портрета подписи автора не было.

…Я дописывала этот роман в Переделкине (которое так благодатно для переделок и завершения начатой работы). И там встретилась с современным поэтом, жителем Петербурга, влюбленным в свой город, – Олегом Юрковым.

И мне показалось естественным закончить книгу его стихами, посвященными Казанскому собору и его строительству:

От Александро-Невской лавры

До корабельных мостовых

Прекрасны витражи и главы,

Фасады зданий угловых.

Собор Святой Екатерины,

Тот, что построил Деламот,

И храм армян, Христом хранимых,

Живущих возле невских вод.

Лишь нет у молодой столицы

Собора, русского вполне,

Где можно тихо помолиться

И в яркий день, и при луне.

О ты, о зодчий Воронихин,

И Мэри Лонд, и мастера!

Достойны стать вы в ряд великих,

Им с нами встретиться пора.

Ваш гордый храм да будет вечен,

Да не затмится славный лик!

Миг нашей жизни быстротечен,

Но как прекрасен этот миг!

Примечания

1

«Все страхи разом овладели моей душой» (фр.).

2

Все искусства мне в дар, и все удовольствия меня воспламеняют (фр.).

3

Перевод Е. Солоновича.

Content

Адель Ивановна Алексеева
Золотой скарабей

Об авторе

Пролог. По две стороны Урала

О семье Строгановых

Часть 1

Месть или стечение обстоятельств?

Встреча с шаманкой в уральской тайге

Въезд в Москву, удивительные встречи

Португальский грех и русская расплата

В нескучном саду

Васильевский остров. Мошенники

Мишель и Андрэ

Демидов и Екатерина II

Черные дни императрицы

На смену черным дням – забавы, музы, карты, хороводы

Тайное венчание

Маша Дьякова – сестре Саше

Путевой дворец. Василиса

Опера «Данаиды»

Ночь Долгорукого

Часть 2

Братья Строгановы

Кибитка – место для бесед

Путь-дорога через леса и степи

Скоро – Вена

Гадание на камнях

У каждого своя цель

«О дружба, прощайте!»

Итальянский вояж

О темпора, о море, о амур!

Черное небо – желтая луна

Встреча – перед расставанием

Перед закрытой дверью

Малый двор наследника Павла

Подальше от родного дяди!

МОЙ ТЕАТР

Перипетии любви, ревность

Париж, Париж!

Жаркое лето 1789 года

Злосчастные дни

Мраморная история

Норвежский вояж

Мучительное счастье

Приезд Андрея

Голос земли и неба

Прощай, Европа!

Часть 3

О, время!

Спасение от бед для Элизабет

На набережной Невы

Завещание Демидова

Андрей на распутье

Смена царств

Эпистолярная глава

Новые иллюзии

Направления мысли

Дом, в котором Мишель явился на свет

Свадебные слова и представления

Странник

Зодчий

Рассказ Нины Ильиничны

Из жизни одной российской семьи (Воспоминания автора романа «Золотой скарабей»)

Эпизод 1

Эпизод 2

Эпизод 3

Эпизод 4

Эпилог

Примечания