Юрий Дмитриевич Торубаров

Государь Иван Третий

© Торубаров Ю.Д., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Об авторе

Современный писатель-историк Юрий Дмитриевич Торубаров родился в городе Барабинске Новосибирской области в семье железнодорожников. По долгу службы семья Юрия часто переезжала с места на место. Из Барабинска перебрались в Новосибирск, потом отца перевели под Кемерово работать на крупнейшем местном железнодорожном узле Топки. Здесь, в Топках, его семью и застала война. Отец вскоре ушел на фронт. Воевал он в железнодорожных частях, держал в рабочем состоянии один из участков Дороги жизни для осажденного Ленинграда.

В Топках Юрий пошел в школу. Мальчик много читал, любимым его уроком стала история. Но своим увлечением Торубаров обязан не столько книгам, сколько преподавателю истории Е.И. Гакову. Это был настоящий энтузиаст своего дела, на его уроках никогда не было скучно. Всем своим ученикам Гаков сумел привить глубокую любовь к родной земле, к прошлому нашего Отечества.

После окончания средней школы Юрий планировал поступить в Московский историко-архивный институт, но обстоятельства сложились так, что ехать далеко не пришлось, Торубаров поступил в Кемеровский горный институт. Получив диплом горного инженера, был направлен в шахтерский город Междуреченск, недавно образованный на юге Кузбасса. Здесь молодой специалист прошел весь трудовой путь горняка – от должности горного мастера в шахте до начальника большого угольного участка.

Карьера стремительно шла в гору, но тяга к истории не пропадала. Оказавшись по долгу службы в Калуге, Торубаров случайно увидел местную карту, где на юге области заметил одно до боли знакомое название – Козельск. И тотчас в памяти всплыл давний урок истории, где Ефим Игнатьевич Гаков весьма эмоционально рассказывал о подвиге жителей этого города. «Еще тогда, в школе, – вспоминает писатель, – для меня Козельск стал иметь какое-то особое значение. Возникло непреодолимое желание побывать на этом героическом клочке нашей земли. Я задержался и на следующий день поехал туда. Трудно передать, какой душевный трепет вызвала во мне короткая надпись на въезде в город: “Козельск”. Я даже не верил, что попал сюда. Пока я гулял по его улицам, в моей голове созревал план первого романа. Вернувшись к себе в Сибирь, я засел писать этот роман. Я еще не раз побывал в Козельске, посещал библиотеки, собирал материал».

Роман был закончен в 1991 году и принят Воениздатом. Но тут завертелось неумолимое колесо истории. Полным ходом шла приватизация, а публикация все оттягивалась и затягивалась, пока наконец, после ряда внутренних споров и разбирательств, это издательство не перестало существовать. Узнав об этом, писатель слегка отчаялся, но решил попробовать предложить рукопись в другое издательство. Своей несомненной удачей Юрий Торубаров считает встречу с Д.С. Федотовым, редактором издательства «Вече». Роман был принят к публикации и в 2007 году увидел свет. Доброжелательное и чуткое отношение опытного редактора буквально окрылило писателя, и он снова взялся за перо. Вслед за романом о героической судьбе Козельска последовало продолжение – «Месть Аскольда», где события развиваются после захвата Козельска татаро-монголами. Некоторым защитникам города все же удалось спастись и укрыться в непроходимых лесах. Аскольд, сын погибшего воеводы Сечи, начинает жестокую партизанскую войну…

Писатель потратил два года на написание этого романа. Но история борьбы русичей против Золотой Орды не отпускала. Еще через год вышел третий роман, посвященный этой теме, – «Таинственный двойник», книга, которую сам писатель на сегодняшний день считает лучшей в своем творчестве. В поисках материала для своих произведений Торубаров много путешествует – Великий Новгород, Суздаль, Можайск, посещает церкви, монастыри, музеи, местные библиотеки. Результатом этих поездок и визитов стали два совершенно новых, не похожих на предыдущие романа – «Иван Калита» и «Офицерская честь». Первый повествует о «собирателе земель русских» Иване I, действие второго происходит во времена Наполеона Бонапарта. Юрий Торубаров продолжает активно работать.

Избранная библиография Юрия Торубарова:

«Тайна могильного креста» (2007)

«Месть Аскольда» (2009)

«Таинственный двойник» (2010)

«Офицерская честь» (2011)

«Иван Калита» (2011)

Глава 1

Рим. Вечер. Город во власти черно-пепельной тучи, которая тихо приползла с моря и погрузила его в ночную темноту. Упершись в Апеннинский хребет, она разрядилась громовыми раскатами. Видимо, от злости, что не может преодолеть хребет, она стала поливать землю проливным дождем, который разогнал римлян по их домам. Даже таверны опустели. Кому же хочется промокнуть до нитки? И город погрузился в сон. Окна домов, озаряемых редкими стрелами молний, выглядели в этот момент с площади Святого Петра как бельмо на глазу слепого музыканта. Освещенная фонарями, расставленными по ее периметру, в их тускло отражаемом свете она сейчас была похожа на озеро, покрытое волнистой рябью. Казалось, все кругом вымерло.

И только на втором этаже Бельведерского дворца из-за небрежно задвинутой шторы пробивался свет. Это была потайная комната папы римского. В ней он встречался со своими преданными друзьями. Иногда сюда приводили и противников папы, которые редко возвращались живыми.

Это было уютное гнездышко. Мягкие, с наклонными спинками бархатные кресла, посредине круглый, инкрустированный золотом столик. Стены обтянуты светло-зеленым шелком. Вдоль стен расставлены пальмы, промежуток между которыми занимал цветущий кустарник. Слышалось птичье пение. А освежающий аромат приводил гостя в умиленное состояние. Разве это не рай? И даже те, кто здесь часто бывал, не могли отделаться от этого чувства. Редко острый глаз мог заметить за зеленым занавесом скрытый эркер. Если бы он заглянул туда, то увидел бы роскошную кровать под балдахином. Наверное, здесь усталый папа набирался сил. Или…

Промозглая погода принесла с собой прохладу. В большом мраморном камине потрескивал огонек, пляшущий то на одном, то на другом полене. Казалось, он хотел поскорее охватить эти поленья, словно кто-то мог их у него отобрать. Тепло, исходившее от камина, вносило свою лепту в уют помещения. На столе красовались золотые кубки, разные фрукты, бутылки с дорогим французским вином.

Попасть в эту комнату было непросто.

За дворцом, за узкой дорогой, стоял неприметный двухэтажный каменный дом. Он прятался за оградой с калиткой, наглухо закрытой толстой дубовой дверью. Она открывалась только по команде из дворца, передаваемой через пружинистую колотушку. Монах, встречавший посетителей, взмахом руки, не произнося ни слова, предлагал следовать за ним.

Они входили в дом. По неширокому полутемному коридору проходили в конец здания, где виднелась лестница, ведущая вниз. По ней в полном молчании спускались монах и посетитель. Затем поднимались по лестнице вверх, и вскоре их встречал яркий свет и белый мрамор лестницы. Они входили во дворец.

Монах останавливался перед дверью, дергая за шнур. Она неслышно открывалась, и они оказывались на площадке перед новой дверью. Переступив порог, неизвестный и неузнанный гость попадал в земной рай.

Этим путем проходили и те, кто неоднократно здесь бывал. Только кардиналы могли пройти папской дорогой. Дверь его покоев была задрапирована так, что сливалась со стеной. Открывалась она неожиданно. Входил папа, а за ним кардинал.

Так было и на этот раз. Гостем был… великий епископ Польши и Литвы Збигнев Олесницкий! Жив оказался курилка. Правда, он сильно изменился. Его лицо стало похоже на мумию. Но глаза по-прежнему горели молодым огнем, и он довольно легко шел за монахом.

И вот он в давно знакомой комнате. Как всегда, сел в кресло спиной к окну. Так труднее было разглядеть его лицо. Старый хитрец хорошо знал, что наблюдательный хозяин мог и по лицу прочитать мысли. Пока Збигнев осматривал комнату, пытаясь отметить, что в ней изменилось, неслышно открылась дверь. Вошел папа Павел. Он был грузным, стареющим человеком. Домашний колпак, надвинутый почти до глаз, закрывал широкий лоб. Мясистое лицо было тщательно выбрито. За ним выглядывало довольное лицо кардинала Виссариона, бывшего Никейского митрополита. Он был немного выше среднего роста. Из-под черного клобука выбивалась прядь седеющих волос. А его серые пытливые глаза просверлили склонившегося в поклоне гостя. Епископ отставил кресло, подошел к папе и поцеловал его руку. Тот, возложив свою длань на голову Збигнева, что-то прошамкал толстыми губами, и они сели по своим местам.

Папа повернул голову к Виссариону. Тот, понятливо кивнув, начал:

– Нас заставили пригласить вас, великий епископ, – при этих словах на обтянутом пергаментной кожей лице появилось что-то вроде улыбки; судить о том можно было по складкам, которые собрались около сухих губ, – обстоятельства, сложившиеся в Европе. Наверное, Збигнев, вам хорошо известно, что турки после своей ошеломляющей победы над Византией, взяв Константинополь, положили эту империю в гроб. Думаю, что победа досталась им тяжелой ценой. Но мне, как и многим другим, – он опять повернул голову к папе; тот, уже догадавшись, что хочет сказать кардинал, опять кивнул, – думается, что они – наш опаснейший враг, – зачем-то пояснил Виссарион, хотя перед ним сидел опытнейший и хитрейший политик, отлично знающий, что делается не только вокруг его Польши, но и далеко за пределами окружающих стран. – Мне думается, что турки на этом не остановятся. Временная победа молдавского господаря только раздразнила турок. Это поражение показало им, что надо лучше готовиться. Сегодня о том, что восточное пугало усиленно вооружается, докладывают те, кто временами оказывается там. Поэтому нужно срочное объединение сил. Польша должна возглавить этот крестовый поход.

Виссарион остановился и взглянул на Збигнева. Понимая, что кардинал хочет услышать его ответ, епископ тонкими сухими пальцами постучал по крышке круглого стола и заговорил:

– Из всех стран Польша потеряла больше всех. Наш король Владислав, когда другие нежились в мягких постелях, героически вступил в бой с клятым врагом. И он остался на поле брани. Да, мы в Польше видим растущую и грозную опасность. Но скажу честно, нам мешает наша междоусобица. Казалось бы, литовский король сидит у нас на троне, радуйтесь! Однако литовцы не желают жить под польской короной. У них главная, тщательно оберегаемая мечта: быть свободными и жить, как они жили прежде. – Епископ замолчал, поочередно посмотрел на папу, потом на кардинала.

Губы папы задергались, что было признаком нарастающего неудовольствия.

– Что же будем делать? – внятно произнес он. – Сегодня, похоже, в Европе, кроме нас, никто не обеспокоен надвигающимися событиями. Франция, только что закончившая свою Столетнюю войну, радуется победе и зализывает раны. И Людовик ХI – не Людовик Святой. Он не очень-то горит желанием биться с неверными. Император Фридрих никак не может управиться со своими баронами, каждый из которых спит и видит, как забрать у соседа кусок пожирнее. – Папа после этого выдохнул, словно сбросил тяжелый груз.

Его слова показали, что он хорошо владеет обстановкой в своей католической епархии.

– Добавлю, – проговорил Виссарион, – ваше святейшество, император в душе желает, чтобы другие проливали кровь за Христа, а он бы пришел и подобрал измотанные вконец государства.

По лицу папы можно было понять, что эти слова ему не очень понравились.

– Что же получается, – заметил епископ, – в Европе туркам некому противостоять?

Виссарион посмотрел на папу. По опущенным бровям понял, что ему можно говорить.

– Почему, есть!

– Кто же это? – поинтересовался Олесницкий.

– Руссия, – ответил Виссарион.

Брови, вернее, то, что от них осталось, поднялись на морщинистом челе епископа. Виссарион, скосив глаза на папу, продолжил:

– Нам стало известно, что молодой русский князь Иван, кажется, Третий, усиленно объединяет Русь, взяв под свою руку Ярославское, Ростовское княжества. На очереди и Тверское.

Епископ был крайне удивлен и растерян. Он живет почти рядом и не знает этого.

«Кто же им это доносит?»

– Если вы так хорошо все знаете, то зачем я вам? – спросил епископ, тихонько постукивая по столу.

– Зачем? – Виссарион взглянул на папу и проговорил: – Нам надо этого северного медведя натравить на турок.

Епископ ухмыльнулся:

– Вы хотите силой заставить Ивана служить вам? Напрасные надежды! Да, сегодня Руссия, как вы говорите, сильна. Наши князья не смогут этого сделать.

Папа и Виссарион, услышав эти слова и уловив в его тоне скептицизм, чуть не разом произнесли:

– Мы это понимаем. Но есть и другой способ побеждать.

– Хитрость! – И папа выразительно посмотрел на кардинала.

Тот понял и, кивнув, заговорил:

– Епископ, вы правы. Силой медведя не заставить, а вот лаской, жаркими объятиями, наконец, женскими чарами…

– Ха! Ха! – рассмеялся скрипуче епископ. – Но… насколько мне известно, у него есть… жена. И я знаю, что до сих пор русские князья отличались своим постоянством. Взять их доблестного князя, как они его зовут, Донского…

– Это так, – подняв руку, заговорил Виссарион, – но жены ведь и умирают.

Быстрый взгляд епископа сказал о том, что… он все понял и одобряет такой путь, и ему стало ясно, зачем он здесь. Да, затевается большая, очень большая игра, результатом которой могут быть далеко идущие события, могущие изменить историю чуть ли не половины мира.

– Я выполню все, что будет угодно нашему Господу. – Епископ приподнялся и, сложив руки, поклонился папе. Поднял голову, посмотрел на папу и спросил:

– Если не секрет, кто же выбран, ваше святейшество, для этой цели?

Взгляд Виссариона вновь обратился на папу. Кардинал кашлянул и ответил:

– Софья Палеолог.

Это была его кандидатура, как и весь план. Он-то и помог ему получить звание консула.

Услышав эти два слова, глаза у епископа округлились.

– Палеолог – и… в берлогу! Нет! Не поедет! – заявил он решительно.

Виссарион усмехнулся:

– Поедет… как миленькая, коли есть будет нечего.

Епископ отвел глаза в сторону.

– Да, да, не сомневайтесь, епископ, – проговорил Виссарион, улыбаясь. – Надеюсь, вы не останетесь в стороне от нашего святого дела?

– Я же сказал, – недовольным тоном ответил тот.

Удивление Олесницкого можно было понять. Палеологи! Царствовавшая почти двести лет династия великой Византийской империи, восточная наследница великой Римской империи. Первому Палеологу захватить власть помог, на свою голову, никейский император Михаил Второй. И вот спустя столетия племянницу великого константинопольского императора пытаются использовать как простую девку. И кто!

– Чего же вы от нее ожидаете? – спросил он, языком облизывая сухие губы.

– Она должна склонить своего мужа принять Флорентийскую унию! – не без гордости ответил Виссарион.

Епископ покачал головой и, вздохнув, произнес:

– Не удалось Исидору… М-да-а… всяко бывает. Но… – Он не договорил, только опять вздохнул.

– Ну что, закончили? – спросил папа.

Виссарион и Олесницкий закивали головами. Папа взял лежавший перед ним колокольчик и позвонил. Тотчас открылась дверь, и показался монах.

– Неси! – бросил папа.

Вскоре стол был заставлен всякими яствами.

К концу обеда епископ внезапно вернулся к теме их встречи, хотя разговор уже витал вокруг новых африканских католиков. Вспомнили даже о Людовике Святом, тоже стремившемся обратить африканцев в католичество и отдавшем за это свою жизнь.

– Я слышал, что Софья весьма красивая дева, – проговорил он. – Думаю, хорошее оружие выбрал ваш святой дом. Сколько крови оно может сберечь!

– Да! – неопределенно вздохнул папа, острым ножом отрезая кусочек запеченной телятины.

– Что ж, – продолжил епископ, – я думаю, неплохо было бы обсудить пути решения столь сложного вопроса.

– Это будет весьма желательно, – произнес папа, прожевав мясо, и повернул голову к Виссариону.

– Хорошо, ваше святейшество, мы обсудим все с епископом. Я рад, что он предложил свои услуги. Его опыт поможет нам развязать многие узлы.

Папа благодарно наклонил голову.

Глава 2

Софья Палеолог сидела у широко открытого окна, под которым благоухал цветник. На ее коленях лежали ручные пяльцы, а она, поставив локоть на коленку, задумчиво глядела в даль, подернутую легкой синевой тумана. О чем думала она? О городе Мистре, где родилась и росла? Или о замечательной морельской земле, где ее отец, Фома-младший, брат константинопольского императора, был господарем небольшого государства? А может быть, о своей старшей сестре Елене, ставшей венгерской королевой и забывшей свою сестру и братьев. Или… да о чем может думать дева ее лет, живя в чужом городе? Да…

Ее думу прервал топот копыт и грохот колес. Здесь редко кто проезжал. Софья, словно очнувшись, даже вздрогнула. За невысокой оградкой, где проходила мощеная дорога, она увидела знакомую карету. «Он», – без особой радости подумала она. «Он» был папским кардиналом, его правой рукой.

А совсем недавно, когда они бежали из Мореи от страшных османских полчищ на Корсику, он, Никейский митрополит, был ее… воспитателем. Но вскоре Виссарион уехал в Рим. Там он был хорошо принят и вскоре стал папским кардиналом. Вероятно, благодаря его заботам папа взял их под свою руку, и они оказались в Риме. При переезде на их корабль напали пираты. Ей, как и всей семье, грозила смерть по приговору главы банды. Но неожиданно за них заступился Бубон, известный на всем Средиземном море разбойник. Его, еще совсем молоденького, судил господарь Фома. Он отчего-то пожалел молоденького бандита с приятным лицом и наивным взглядом и не поленился долго наставлять его. У того даже показались на глазах слезы. «Ну вот!» – довольно вздохнул господарь и велел его отпустить. Увидев господаря, над которым была занесена кривая сабля, Бубон подскочил к палачу и отвел его руку.

– Ты Фома? – спросил он, тщательно вглядываясь в его лицо.

– Да, – ответил тот.

– Пусть живет! – повернувшись к главе и исподлобья глядя на него, властно и твердо заявил он.

Ссориться с таким известным бандюгой у палача не было желания. Он только спросил:

– Почему?

Тот ответил коротко:

– Я ему обязан жизнью.

Но драгоценности они забрали. Правда, Фома кое-что смог спрятать.

Это Виссарион помог Фоме выбрать этот двухэтажный дом со многими комнатами, где была даже своя банька с небольшим бассейном. Фома тогда пожаловался на нехватку своих средств, глядя на строение. Но Виссарион заверил, что папа хорошо поможет, если…

– Если? – поинтересовался Фома.

– Если господарь пожалует папе великую святыню – голову апостола Андрея.

– А откуда вам это известно? – удивленно спросил Фома.

– Каждый католик считает за честь верой и правдой служить папе, посланцу Бога на земле, – ответил Виссарион и добавил: – Папа чтит морейского господаря, спасшего святыню от надругательства ярых врагов христианства.

Что ж, пришлось преподнести святыню папе. И золотой ручеек побежал в семью Фомы. Но он иссяк с уходом господаря в иной мир.

Внезапное появление Виссариона обрадовало Софью. Правда, она была обижена, что он так долго отсутствовал.

Медленно, но все же истаял золотой запас в тайнике. Братья, Андрей и Мануил, встревожились: что им делать? Мануил предложил:

– Пока у нас есть деньги, надо ехать к дяде Димитрию.

Софья и Андрей были удивлены. Софья даже воскликнула:

– Мы предадим отцовскую память, если поедем. Ведь он же бежал от неверных, а ты предлагаешь вернуться? Нет! – Ее очи горели огнем, а весь вид был решителен и властен.

В этот миг она была неотразимо красива. Каждый из братьев невольно подумал: «Какая красавица!» И вот внезапно, точно услышав их голос, появился Виссарион. Будучи заядлым ловеласом, несмотря на свои годы, он лихо подскочил к Софье и, взяв ее руку, припал губами к белоснежной коже и недопустимо долго задержался с поцелуем:

– О Софья! – произнес он с пафосом. – Ты достойна быть королевой!

Вероятно, этим он хотел поставить ее вровень с сестрой.

– Как вы поживаете? – оглядывая братьев, спросил он.

Те замялись.

– А, понимаю! – воскликнул он и извлек из кармана ожерелье, камни которого вспыхнули на свету маленькими кострами. Их блеск ослепил присутствующих. Было ясно, что папа компенсирует им задержанные средства и думает об их далеком будущем.

– Прекрасная вещь! – воскликнул Андрей, принимая подарок.

Они долго им любовались, а потом Софья надела его себе на шею.

– Ну! – развел руками Виссарион. – Какая прекрасная у вас сестра!

Когда все налюбовались драгоценностью, ее вновь взял в свои руки Виссарион.

– Андрей, – обратился он к старшему, – ее надо надежно сохранить. Давай-ка сделаем это!

И они вдвоем удалились в соседнюю комнату, где было секретное хранилище. Андрей почему-то посчитал, что Виссарион свой человек и ему дозволено показать тайник.

Спустя месяц после посещения Виссариона Андрею понадобились деньги для оплаты взятых в долг товаров.

– О господи! – Он не поверил своим глазам. В тайнике было пусто!

На его крик прибежали брат и сестра. Их чуть не хватил удар: «Как жить?!» Когда они немного пришли в себя, решили направиться на Ватиканский холм к Виссариону. Но оказалось, что кардинал в отъезде. Об этом им сообщил монах. На вопрос «Когда он вернется?» тот только пожал плечами. Пока они еще сводили концы с концами. Софья пожертвовала своим кольцом с бриллиантом, которое подарил ей отец на десятилетие. Но они понимали, что жить так дальше невозможно. Придется продавать разные ценности, собранные семейством за долгие годы. Но против этого категорически была Софья. И тогда им пришлось продать дом, взамен приобретя скромное жилище. В подобных проживали тысячи и тысячи простых римлян. Очень часто с их губ срывалось: «Какая гадина обокрала нас? Кто же навел проклятое жулье? На кого думать? На слуг, которые живут в доме? Но они не знали о тайнике!»

– Может, кто подглядел? – предположил Мануил.

Андрей и Софья пожали плечами. Андрей со вздохом сказал:

– Ищи ветра в поле!

– Ничего, – произнес Мануил, – вернется Виссарион, он поможет.

Шли дни, а кардинала не было.

Он появился внезапно с возгласом:

– Вот вы где! – глядя через открытое окно.

Он вытер ноги о половик, и на пороге нарисовалась его худощавая фигура. Виссарион так и застыл в дверном проеме, обводя глазами старую, потертую мебель, стены в каких-то непонятных подтеках.

– Да-а! – протянул он, – что случилось?

Его глаза уставились на Палеологов.

– Нас… обокрали, – выдавил из себя Андрей.

– Да ты что! – воскликнул он, придавая лицу искреннее сочувствие. – Как это случилось?

Они пожали плечами.

– Негодяи! – вспылил он. – Да таких… на кого руку подняли! Но ничего! Я прибыл к вам с приятной, даже радостной вестью.

– С какой? – спросили они чуть ли не одновременно, но в их голосах чувствовалась такая неуверенность, какую можно встретить только у людей, крайне разочарованных из-за непрерывных несчастий и уже ни во что не верящих.

– Э… – загадочно произнес он, – я бы вначале что-нибудь перекусил. Да и в горле пересохло.

Все бросились исполнять его желание. Они собрали лучшее, что у них было. Но все же стол был беден: остатки рыбного пирога, кусочек мяса, жидко посыпанного зеленью, несколько небольших коврижек и апельсиновый сок, наполовину разведенный водой. Кардинал крякнул, но за стол сел. Налив в бокал сока, сделал несколько глотков. Отрезал малюсенький кусочек пирога и вновь отпил глоток напитка.

– Ну вот… отличный обед, – не то насмехаясь, не то, чтобы как-то их поддержать, сказал он, – а теперь я могу рассказать, с чем к вам прибыл.

Он рукой пригласил их сесть. Софье досталось место напротив кардинала. Его глаза забегали по ее прекрасному лицу с горящими карими глазами.

– Да… – словно опомнившись, произнес он и улыбнулся. – Софьюшка, ты готова стать… – Он замер, вперившись в нее глазами.

Она засмущалась от такого открытого взгляда и опустила голову.

– Но, – сказал он с каким-то сожалением, – королевы так себя не ведут!

– Королева? – не выдержал Андрей. – Какая королева? – спросил он, посмотрев на сестру и брата, словно они должны были ответить на его вопрос.

– Французская! – ответил за них кардинал.

Софья быстро подняла голову, ее глаза вспыхнули огнем.

– Кто королева? Я? – вырвалось из ее груди.

– Да, милая Софьюшка! Французский король Людовик задумал на тебе жениться и прислал к папе посла с этим предложением. А папа прислал меня к тебе, чтобы испросить твое согласие.

Эти слова заставили братьев живо обернуться к сестре. Они знали, что она ответит. Но их взгляды умоляюще смотрели на нее. В них можно было уловить вспыхнувшую надежду. А… вдруг! Всякое бывает. Взбредет ей в голову какая-нибудь дурь… А так… глядишь, и им что-то достанется.

– Да! Да! – Она выбежала из комнаты.

Все с облегчением вздохнули. Софья вбежала в свою комнату и упала на кровать. А в голове замелькали картины одна краше другой. Она увидела себя идущей в нарядном платье, с короной на голове, по огромному, ярко освещенному залу, а все в почтительности склонялись перед ней. А вот она на балу. Она танцует с королем… Или вот: знатный пир…

В дверь постучали. Стук прервал эти прекрасные видения. Вошли братья. Лица их пылали от счастья.

– Софьюшка! Дорогая! Пришел конец нашим мытарствам. Ты возьмешь нас с собой? Или поступишь, как Елена?

– Что вы, мои дорогие! Да как я расстанусь с вами?! Вы поедете со мной! Да мы вместе…

А тем временем Виссарион возвращался в папский дворец. Папа Павел просил по завершении переговоров зайти к нему. У папских дверей его встретил бывший Миланский епископ, ныне служащий при папском дворе.

– Он спрашивал о вас, святой отец, – с каким-то лукавством произнес старый знакомец.

Войдя, Виссарион застал папу за ужином.

В последнее время папа стал плохо себя чувствовать. Лекари, осмотрев его, порекомендовали перейти к постной пище и употреблять ее в умеренных количествах. Нездоровье заставило послушаться. На блюдах лежали отварная рыба и фрукты. В чашке – простокваша.

– А-а-а! – увидев входящего кардинала, произнес папа и толстым пальцем поманил к себе.

Виссарион сел в кресло, стоявшее около стола.

– Слушаю вас, ваше святейшество.

– Как поездка? – папа взглянул на него тяжелым взглядом.

«Болен он, что ли? – мелькнуло в голове кардинала. – Что-то с ним…» – подумал он и ответил:

– Все идет, как мы задумали. Золотого запаса у них нет. Из дворца перебрались в хижину. Сейчас она вне себя от радости. Как же! Французская королева! Да, умен и хитер епископ Збигнев.

– Старая лиса! – сказал папа.

Кардинал продолжил рассказывать о своей поездке:

– Другого нечего было и ожидать! Теперь надо подготовить Софью, чтобы она прониклась нашим желанием: заставить медведя принять нашу унию. Но думаю, пока рановато, ваше преосвященство. Нужно некоторое время. Иначе она может понять…

Папа руками взял кусок рыбы и, отломив кусочек, отправил его в рот. Проглотив, он вытер пальцы, губы и сказал кардиналу:

– Тут ты прав. Торопиться не будем. А как у нас в Московии? – И опять его тяжелый взгляд уставился на Виссариона.

– Да как… Пока нашли человека.

– Нашли? – зачем-то переспросил папа.

– Нашли, – вздохнул Виссарион.

Его вздох был понят понтификом.

– Ничего, ради такого большого дела нас Бог простит, – успокоил он своего кардинала и потянулся за следующим куском рыбы. – Ступай и зайди завтра поутру. Мне есть что тебе сказать.

Виссарион вышел, пожав плечами. «Что же он мне хочет сказать?»

На другой день, побывав на заутрене в церкви, направился к папе. По дороге на него наткнулся куда-то очень торопившийся монах. Глаза его были странно выпучены.

Монах даже не извинился и продолжил свой путь. «Что это с ним? – подумал Виссарион и вновь вернулся к неотступной мысли: – Так что же папа хочет мне сказать?»

В приемной комнате было много кардиналов. Увидев Виссариона, они расступились, а тот, не понимая причины этого собрания, прошел мимо, вошел в кабинет и увидел спящего, как ему показалось, папу Павла. Он сидел в том же кресле, в котором сидел вчера. Голова его лежала на боку, а цвет лица был странно бледен.

Это его поразило. Увидев папских лекарей, стоявших в стороне, он оторопел. В голове мелькнула мысль: «Неужели?..» Его стопы направились к ним.

– Что случилось? – спросил он.

Один из них, узнав Виссариона, ответил:

– Папы больше нет. Сердце… – Голос его был глух, и он с каким-то сарказмом добавил: – Да здравствует новый папа!

Виссарион посмотрел вокруг, подошел к креслу и бессильно сел.

Глава 3

Иван Васильевич, великий князь Руссии, как стали называть Московию западные послы, сын Василия Темного, внезапно проснулся среди ночи. Он посмотрел на затемненное окно и понял, что до утра еще далеко. Повернувшись на другой бок, попытался заснуть. Но в голове крутилась мысль, родившаяся еще во сне и пробудившая его: «Что же делать с Великим Новгородом?» Примчавшийся из города наместник рассказал Ивану об измене новгородских жителей ему, великому князю.

Повернувшись на другой бок и поняв, что уснуть не удастся, он сбросил с себя одеяло. Сев на кровати и опустив голову, задумался: «Считают, что если я еще молод и только взял вожжи, так им можно делать со мной, что захотят. Эх! Жаль, что мой батюшка, великий князь Василий Темный, послушался тогда архиепископа Иону и не пошел на этот град. Но я им прощать не буду. Ишь, чего захотели…» Он встал и зашлепал к окну. Раздвинув шторы, посмотрел на небо. Его высокая, слегка сутуловатая фигура темным силуэтом вырисовывалась на фоне ночного неба. Черная туча, закрывшая луну, медленно сползала, освобождая ночное светило. Иван увлекся, наблюдая. Вскоре мертвящий свет луны осветил землю. Посветлело и в опочивальне.

Мария, великая княгиня, у которой он сегодня ночевал, что в последнее время было редкостью, шумно вздохнула, и это заставило князя обернуться. Он увидел ее костлявое плечико и худую спину. Князь подошел к кровати и бережно накрыл жену одеялом. Он был благодарен Марии за то, что она родила ему крепкого, здорового мальчонку. Наследника. И имя ему дали Иван. Иван Младой, в отличие от нестарого отца. Князь вспомнил слова ее матери, которые она сказала своему зятю: «Ты береги Марию. Она у нас слабовата здоровьем. Однажды заболела так, что, думали, заберет у нас ее Боженька. Чтобы умолить его, поехали в Савватиеву пустынь, где, сказывали, жил блаженный Ефросим. Мы со слезами умолили его помолиться и излечить ее от немощи. И старец помог».

«А вот отец объехал все монастыри, все святые места, а не помогло», – подумал Иван и вздохнул. Как будто предчувствовал, что недолго Марии осталось жить на этом свете. Умрет она внезапно в расцвете лет.

…В уме опять всплыл Великий Новгород. Князь поднялся и застыл в раздумье, что делать: идти спать? Снова встал возле окна. Подняв голову, посмотрел на луну. Почему-то вспомнилось, что в лунную ночь Каин убил Авеля. «К чему это?» – тихо прошептал он. Оттолкнувшись, пошел и лег рядом с супругой. Сон все не шел, и Иван вновь стал думать о Новгороде. И решил написать Новгородскому владыке Ионе. Эта мысль успокоила Ивана, и он, повернувшись на правый бок, вскоре задремал.

…А утром первым делом взялся за письмо. Он хорошо знал, что в городе составились московская и литовская стороны. Литовская очень хотела уйти под Казимирову руку. Они утверждали, что в Киеве сидит митрополит Григорий, который придерживается православной греческой веры и, перейдя в Литву, они останутся православными христианами. Это было опасно. И Иван написал Ионе: «Тебе известно, откуда пришел этот Григорий и от кого поставлен? Пришел он из Рима, если ты не знаешь, от папы, и поставлен бывшим Цареградским патриархом, тоже Григорием. Он повинуется папе с Осьмого собора, а святыми отцами утверждено, чтобы не соединяться с латинством…»

Ивану было хорошо известно, откуда на этот раз пошло зло. А начал его посадник Исаак Борецкий. Это он повел двойную игру. Его непонятная смерть не остановила дело. Наоборот, оно попало в деловые и умелые, как оказалось, руки – его вдовы Марфы.

Марфа Борецкая, умная, с твердым характером женщина, быстро подчинила себе не только своих сыновей, но и преемника посадника. А через них полгорода теперь оглядывалось на свою матушку.

Все внезапно изменилось. Ранее новгородцы, добившись от великих князей себе уступки, всегда напоминали новым великим князьям об этом, требуя от них уважения старины. Теперь, когда великие князья стали требовать, чтобы они жили по старине, те начали забывать об этом.

Письмо, полученное Ионой от Ивана III, даже немного обидело владыку. Иона никогда и не думал ехать в Киев. Но оно заставило действовать, и московская сторона стала побеждать литовскую. Однако внезапная смерть Ионы вдохновила его врагов. Они тотчас отправили в Литву своего посланника, чтобы тот сообщил литовцам о смерти владыки, и позвали к себе Олельковича Михаила Александровича, Ягайлова потомка.

Марфа заставила новгородцев с честью принять литовского князя. Она не пожалела денег для подкупа худых мужиков, вечников. Это были люди, которые за деньги могли выполнить все, что требовал дающий. Для этого они не жалели и своих кулаков. Олелькович ехал среди толпы, улыбаясь. Еще бы! Его встречали с возгласами: «За короля!» Московская сторона хотела было оказать сопротивление, но вечники закидали их камнями. Тут же по подсказке Марфы были названы послы, которые обязаны были поехать к королю для заключения с ним мира. И мир был заключен! Король сильно уступил в надежде на будущее, когда представится возможность все переписать. Теперь же условия диктовала литовская сторона. Этого, конечно, Марфа не знала. Хотя могла и догадываться. Но пока… договор укреплял ее сторону. И она не могла этим не воспользоваться. Ее сторонников прибавилось. Отослав своего посланника к Казимиру, Марфа потребовала, чтобы послы были снаряжены и в Псков. Она хорошо понимала, что Москва попытается ответить. Тут уже поучительной беседой не обойтись. И поддержка псковитян была ей просто необходима. Но те оказались верны великому московскому князю.

Узнав об этом, хитрая Марфа задумала снарядить посла и в Москву. Выбор пал на боярина Василия Ананьина. Она велела ему без унижения, с достоинством, доложить о земских делах. На жалобы, что поступали от великого князя, не отвечать. Ананьин понимающе кивнул.

Иван выслушал посланника и тактично спросил:

– А что скажет боярин о моих жалобах? – Князь склонил свою красивую голову в ожидании ответа.

Боярин с вызовом, грубо ответил:

– Великий Новгород об этом не приказал мне отвечать.

От такой явной недоброжелательности великого князя даже передернуло. Но он сдержался. Только сжал кулаки и скрипнул зубами. Подавив в себе вспыхнувшую злобу, спокойно, но твердо проговорил:

– Скажи им, что великий князь советует всем исправиться и осознать, что вы – моя вотчина. В земли и воды, мне лично принадлежащие, не вступайте. Имя мое держите честно и грозно, по старине! Ко мне посылайте бить челом по трудным вопросам. А я вас, свою вотчину, жаловать хочу и в старине держу.

– Все, великий князь? – не ответив на слова Ивана III, спросил посланник.

Князь блеснул глазами, но тихо сказал:

– Все.

Боярин, вернувшись, докладывал Марфе и боярам о своей поездке. При словах великого князя: «имя мое держите честно и грозно» Марфа не выдержала, вскочила и, показав фигу, произнесла:

– Вот, князь, тебе. Видишь?!

Бояре, поддерживающие ее, рассмеялись. Новгородцы поняли, что дело идет к войне.

После отъезда боярина Иван III понял, что вряд ли новгородцы исправятся, и стал подумывать о походе. Вспомнил о Пскове и послал им письмо, в котором говорилось: «Если Великий Новгород не добьет мне челом о моих старинах, то вотчина моя Псков, послужи мне, великому князю, на Великий Новгород за мои старины».

После смерти владыки Ионы в Великом Новгороде посадники, тысяцкие и весь народ в назначенный срок избирали владыку. На престоле лежало три жребия, до этого принятые на вече: жребий духовника Варсонофия, ключника Пимена и Феофила, ризничего архиепископа. Вынулся жребий Феофила. Сразу после избрания Феофила ввели во владычный двор, в сени. Нужно было отправлять посла в Москву за опасной грамотой. Но тут произошла заминка. Пока никто не знал почему. Хотя кое-кто догадывался, говоря, что это Марфиных рук дело. Марфина сторона спала и видела, чтобы жребий достался Пимену. Она так и сяк ломала голову, как устроить, чтобы жребий был вынут за Пимена. Но тот, кто извлекал жребий, тоже выбирался толпой. Она выкрикнула тогда Петруху, кузнеца. Это был огромный детина, один из лучших кулачных бойцов, правдолюб. Он вразвалочку подошел к престолу. Потер ладони. Потом повернулся к народу и подмигнул.

– Тащи! – закричала толпа.

И он вытащил. А толпа была грозным оружием. Что-то нарушать вопреки ее воле ох как боязно! Не раз таких нарушителей ждала страшная смерть. Никто из сторонников Марфы не брался за такое дело.

Выбор архиепископа Марфу и ее сторонников не устраивал, так как все знали, что Феофил был поклонником старины. Олелькович, поняв, что с таким архиепископом Новгород уплывает из его рук, пожаловал к Марфе. Нужно сказать, что Марфа была женщиной еще довольно молодой, к тому же весьма привлекательной. Она могла быть милой, по-девичьи застенчивой, что придавало ей определенную прелесть, которая так покоряет юношей, да и не только их. Но могла быть твердой, как гранит. Ее черные глаза тогда сверкали неприступностью, смешанной со злобой. И эта женщина становилась… страшной! Такая могла только повелевать.

Олелькович, встреченный очаровательной улыбкой, посчитал, что она этим поощряет его к решительным действиям. Олелькович был мужчиной видным. Не откладывая желание в долгий ящик, он попытался было подобраться под ее бочок. Но куда там! Хотя глаза ее и помутнели, но она быстро подавила в себе эту слабость и так взглянула на него, что тот, как ошпаренный, вынужден был ретироваться, забыв, зачем приходил. Однако через некоторое время ему на ум пришла одна мысль, и он решил использовать ее на благо своего литовского княжества. Олелькович решил… выдать Марфу замуж за литовского пана. Потом сделать того наместником Великого Новгорода, где они с Марфой будут править. Вернее Марфа, исполняя литовскую волю.

Он вошел к ней с таким видом, словно ничего не случилось. Марфа его не прогнала, но встретила суровым взглядом. Выслушав, она задумалась. По ее лицу было видно, что такое предложение ее заинтересовало.

– А он… богат? – спросила она, вероятно посчитав, что такой человек на примете Олельковича есть.

Тот не растерялся:

– Разве я бы отдал такую красу за нищего! – воскликнул он.

Такой ответ ей понравился. Он написал своему брату, киевскому князю Семену, и попросил подобрать подходящего пана. Князь поддержал эту мысль, отписав ему, что постарается быстро найти жениха. Колесо закрутилось.

Пока писалось да мечталось, жизнь не стояла на месте.

Неизбранный Пимен пришел к Марфе, не подозревая, как он порадовал ее своим приходом. Марфа уже думала о нем вместе с Олельковичем. Пришел, и не с пустыми руками. Ключник, у кого под рукой была архиепископская казна, пришелся по душе Марфе. Сильным ходом Пимена в глазах Марфы было то, что он, в отличие от Феофила, не отказывался ехать в Киев, говоря: «Если пошлете в Киев, я и туда поеду на свое поставление». Феофил же требовал, чтобы его, избранного по старине, отправили в Москву для посвящения в архиепископа Московским митрополитом у гроба чудотворца Петра, а ехать в Киев категорически отказывался. Но для этой поездки нужна была опасная для Феофила грамота великого московского князя. Марфа всеми силами сдерживала посланника, который должен был эту грамоту привезти.

Предложение Пимена пришлось Марфе и Олельковичу по душе. Но для этого надо было, чтобы вече пересмотрело прежний выбор. Пимен не пожалел денег из архиепископской казны. Одним из заправил на вече был некто Кузя. Получив деньгу, он поклялся, что Феофила прогонят с позором. Чтобы подкупить свою братию, он собрал нужных людей в одном из новгородских кабаков, который славился крепкой брагой и хорошей закуской. Кто же откажется от таких посиделок? Пришел и ближайший друг Кузи Федор Забей Гвоздь. Он привел с собой двоюродного брата Сидора. Пареньком тот был застенчивым, честным. Вот брат и захотел его переделать. Для этого надо было ему показать, какая хорошая жизнь у вечевых людей. Подвыпивший Кузя оповестил своих, что для них открыта казна самого архиепископа и, если им удастся свергнуть Феофила и прокричать Пимена, они будут щедро вознаграждены.

Появившись в своем доме, подвыпивший Сидор вызвал в семье переполох. Отец, трезвенник, увидев в таком состоянии сына, схватил его за шиворот и так встряхнул, что на грозный вопрос: «Это что?» – тот сразу во всем покаялся. Узнав, что Пимен хочет сковырнуть Феофила, отец, добрый христианин, возмутился. Нахлобучив головной убор, хлопнув дверью, он куда-то торопливо направился. А прибежал он в кузню к Петрухе, который не хуже Кузи славился умением вести за собой народ. Петруха был занят, и отцу Сидора пришлось его подождать. Он зачарованно смотрел, как работает кузнец, который из куска раскаленного железа выделывал такую красивую завитушку на дверь, что дух захватывало. Когда железо поостыло, Петруха сунул его в воду и посмотрел на мужика.

– Для боярина, – не то спросил, не то утвердительно произнес отец Сидора.

– Для него, для Тучина, – пояснил Петруха.

И, отирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, спросил:

– Ты что, Сеня?

– Да ты знашь, Петруха, что хочет наш Пимен? – И поведал ему то, что узнал от сына.

Пудовые кулаки Петрухи угрожающе сжались.

– Ну мы еще поглядим, кто кого! – И, схватив кувалду, ударил ею по наковальне. – А что Феофил-то ждет? – спросил он.

Сеня только пожал плечами.

– Ладноть, – взяв щипцы и ворочая железо, произнес Петруха, – вечером приходи, я мужиков соберу, к посаднику пойдем.

Посадник Фома Андреевич, только что избранный, успевший побывать у Марфы и отблагодарить ее за помощь в его избрании, растерялся, когда к нему ввалилась толпа во главе с Петрухой.

– Ты пошто, – начал кузнец, грохнув кулачищем по столу, – не отправляешь Феофила в Москву на его поставление?

Грозный вид великана, этот удар по столу испугали Фому. Он сжался и залепетал:

– Да… я, конечно, отправлю.

– Ну и отправляй! – прогудел Петруха.

– Но… вначале взять надоть у великого князя опасную грамоту.

– Ну, бери, – рявкнул Петруха.

– Да… того… посланца.

– Так посылай! – прогремел Петруха и повернулся к братии.

Те поддержали его, да так, что бедного Фому бросило в жар.

– Завтра придем. Не отправишь… – Петруха поднял кулачище.

Фома выставил руки для защиты. Петруха другой рукой отвел их и промолвил:

– Не поможет!

Гонца он отправил утром, а сам побежал к Марфе, боясь, что кто-то опередит его с этой вестью. «Лучше самому», – подумал он. Марфа выслушала его молча. Поняла все, когда он сказал ей о Петрухе.

– Ладноть. Иди, – сказала она и отвернулась.

Великий князь Иван III, узнав о том, что Великий Новгород просит разрешения на приезд Феофила, ответил посланцу так:

– Вотчина моя Великий Новгород прислал ко мне бить челом, и я его жалую. Нареченному владыке Феофилу велю быть у себя и у митрополита для поставления без всяких зацепок, по прежнему обычаю, как было при отце моем, деде и прадедах.

Такой ответ великого князя придал московской стороне уверенность и свидетельствовал о дружелюбном настрое великого князя к ним, новгородцам. Теперь бояре московской стороны ходили уверенные в своей победе, довольно поглаживая бороды. Но… радость их и торжество оказались преждевременными.

Глава 4

Весть о кончине папы привела семью Палеолог в отчаяние. Они отлично понимали, что не Виссарион был озабочен поисками мужа для Софьи. Это папа, считали они, вел переговоры с холостым французским королем. Кто теперь будет это делать?

– Я знаю, что конклав, состоящий из кардиналов, будет избирать себе папу. Возможно, Виссариона изберут новым папой, – предположил Андрей.

Его слова успокаивающе подействовали на сестру и брата.

– А что? – воскликнул Мануил. – Все может случиться! Ведь он знает две религии. Лучше кандидатуры, пожалуй, не найти, – заключил он.

Андрей снисходительно улыбнулся. Софья это заметила и обрушилась на Андрея:

– Ты что, не веришь?

– Верю, верю! – замахал тот руками и сообщил: – Через десять дней будут избирать папу. Вот и узнаем, кто будет.

– А почему через десять дней? – спросила Софья наивным голосом.

– В свое время такой обычай на соборе приняли католики, – ответил Андрей.

– Смотри, а ты у нас знаток! – с уважением сказала Софья и спросила: – А что они будут делать, пока не изберут папу?

– Как «что»! Их закроют в Сикстинской капелле, посадят на хлеб и воду, пока они не примут решение.

– А когда изберут, они стучаться будут?

– Не-е, – протянул тот и зевнул. Видать, ее расспросы поднадоели парню. – Зажгут солому, чтобы из трубы пошел белый дым.

– И мы сможем увидеть?

– Да. Для этого надо идти к собору Святого Петра, – пояснил он.

На одиннадцатый день они были там. Оказалось, что площадь забита так, что яблоку негде упасть. Они попытались было пробиться к базилике, а затем – к Сикстинской капелле, где собрался конклав, но… увы! Тут никто не знал, что явились члены семейства Палеолог. На них кричали, стали ругать, толкать. Пришлось отступить. А ведь не так давно не каждый решался на них посмотреть! Да, вот они, превратности судьбы! Неплохо, чтобы каждый помнил об этом.

Они стали прислушиваться к разговорам вокруг. Все пересуды так или иначе касались вопроса о том, кто же будет папой. Назывались имена разных людей. Но ни одного из них Палеологи не знали. Имя Виссариона даже не было названо.

Но он оказался среди тех, кто должен был выбрать самого достойного. Кардиналы в капелле были посажены на хлеб и воду. Предшественники позаботились, чтобы выборщики там не засиживались. Шли дни за днями, а Сикстинская капелла молчала.

Но в один из дней все решилось. А он начинался как обычно, если не считать набежавшей тучки, которая, вероятно, захотела посмотреть, что творится на площади, и принесла с собой дождик. Люди куда-то заспешили, и Софья оказалась зажата словно между жерновами, которые оттеснили ее от братьев. Она осталась одна в толпе, быстро начавшей редеть.

Парни и молодые мужчины оглядывались на Софью, но убегали прочь, подхватив под свои плащи пробегавших девушек – не ее. Никто не хотел спасти ее от дождя. Но один нашелся. Это был парень лет двадцати – двадцати двух, выше среднего роста. На нем был роскошный плащ с бриллиантовой застежкой. Плащ был незастегнут, и под ним просматривалась черная куртка с золотыми пуговицами. На голове – шляпа. Из-под нее смотрели на девушку темно-карие смеющиеся глаза. Большой нос с горбинкой придавал лицу солидность. Он элегантным движением набросил половину плаща на дрожащую Софью и представился:

– Джованни, – потом добавил смущенно: – Медичи.

– Софья, – вылетело у нее, и, почувствовав его тепло, она посмотрела на своего спасителя.

Ее поразил его взгляд. Сердце девушки, еще не знавшее любви, слегка дрогнуло.

– Пошли, а то промокнем, – сказал он.

Они добрались до какого-то здания и прижались к стене. Дождь усиливался. Софья попыталась поправить плащ. Что подумал Джованни, трудно предположить, но он сказал:

– Под таким плащом ты в безопасности!

Она улыбнулась. О! Какая это была улыбка! Софья поразила сердце молодого мужчины. Как засветились его глаза! Похоже, он стал жертвой стрелы Амура.

Внезапно дождь прекратился, но они продолжали стоять в прежнем положении. Как долго это могло продолжаться и чем бы закончилось, трудно сказать, но их разлучил внезапный крик:

– Дым!

Невесть из каких щелей начал выбегать народ. Софья, отбросив полу плаща, ринулась со всеми, мгновенно забыв о Джованни. Он какое-то время стоял в растерянности. Потом как бы очнулся и ринулся вслед, стараясь отыскать Софью. Да разве это возможно в кипевшем людском море! Оно утащило девушку, как волна уносит с берегов гальку.

– Белый! Белый! – кричала толпа, заглушая все другие голоса.

А он звал ее, Софью. Джованни был одним из сыновей Лоренцо Медичи, самого богатого человека в Италии. Любая девушка сочла бы внимание такого кавалера лестным. Но… не Софья.

Скоро зычный голос сообщил на всю площадь:

– Конклав избрал папой Сикста!

В груди Софьи что-то оборвалось: «Не Виссариона». И она, опустив от горя голову, побрела в свою сторону. А в голове билась мысль: «Не Виссариона! Прощай, королевство!» Когда братья и сестра вернулись домой, Андрей попытался успокоить расстроенную Софью:

– Сестренка, не унывай!

Но та, вдруг зарыдав, бросилась в свою комнату. Мануил бросился было за ней, но Андрей остановил его.

– Не ходи, пусть поплачет, легче станет, – сказал он.

Мануил послушался и со вздохом опустился в полуразвалившееся кресло. То же сделал и Андрей, когда вернулся к себе.

Обида вспыхнула в груди кардинала. «Как же так? – думал Виссарион. – Я, знаток двух религий, признавший католичество, остался не у дел. Что меня ждет? Как на меня посмотрит новый папа? Почему за меня было подано всего пять голосов? Нет! Эти итальянцы не думают о вере. Они больше думают о себе! Конечно, я для них пришелец. Но что знают они – и что знаю я! Что же мне делать? Ведь Сикст может отослать меня с глаз подальше, в какую-нибудь забытую богом местность».

Он поднялся и заходил взад-вперед. Внезапно на память ему пришла Софья. «Бедная девчонка, – подумал он, – наверное, сорвется задумка, так умно придуманная Збигневом. Не видать ей не только Франции, но и заснеженной Руссии. Жаль, конечно, не Софью, а то дело, какое погибнет. Да… Но к папе без вызова я не пойду», – решил он. И стал ждать, когда его позовут.

И вот, когда он перестал ждать, его неожиданно позвали. Монах, пришедший за ним, провел его в «райскую» комнату. Так меж собой кардиналы называли потайной кабинет папы. Это говорило о том, что его положение не так печально. Монах открыл дверь, и Виссарион, остановившись на пороге, произнес:

– Разрешите, ваше святейшество!

Папа, сидя за столом, что-то сосредоточенно писал. И вместо ответа пером указал на кресло, стоявшее у стола. Мимоходом Виссарион окинул взглядом комнату. Тут, насколько он помнил, ничего не изменилось.

Кардинал сел и вопросительно посмотрел на Сикста. Не то тот почувствовал взгляд Виссариона, не то закончил писать, но, отложив перо, папа еще раз взглянул на рукопись и, отложив ее, повернулся к кардиналу.

– Давно, мой брат Виссарион, я хотел с вами встретиться. Да пока разные мелкие дела, требующие срочного решения, мешали мне это сделать. Мне известно, что вы с Павлом затевали какое-то очень серьезное дело. Не могли бы вы, брат мой, со мной этим поделиться?

Виссарион сел поудобнее, почувствовав к себе расположение нового папы, и начал:

– Не хочу, ваше святейшество, напоминать вам о том времени, в котором мы живем, и о тех событиях, которые происходят вокруг нас. Но скажу о главном. Как мы считали, – он решил все же вспомнить заслуги ушедшего папы, – Восток – турки, или османы, как теперь их зовут, представляют для Европы смертельную опасность. – Произнеся эти слова, Виссарион замолчал.

Серые глаза папы внимательно смотрели на кардинала. Его облик говорил о нем как о человеке думающем и начитанном. Увидев, что Виссарион ждет ответа, он кивнул головой. Это означало, что он согласен со словами Виссариона и поддерживает его. И тот продолжил:

– Поэтому по предложению папы Павла был продуман план борьбы с этим надвигающимся злом. Ключевой фигурой в нем была племянница императора бывшей Византийской империи Софья Палеолог. Ей отводилась роль жены великого князя Руссии…

– А почему вы выбрали столь далекое государство? – спросил папа, поправляя на груди крест.

– Да потому, что в Европе, кроме него, некому по-настоящему постоять за нашу веру. Польша с Литвой слеплены, но не объединены. Литва спит и видит вернуть себе самостоятельность, Германия…

Папа, слушая, постоянно покачивал головой.

– Поэтому, ваше преосвященство, мы и остановились на Руссии.

Папа повернул голову к окну. Виссарион понял, что он обдумывает услышанное. Наконец он спросил:

– А вы уверены, что она поедет туда?

Виссарион потихоньку рассмеялся.

– А для того, чтобы она поехала, мы…

– Так вы думаете, что Иван, русский царь, подпишет нашу унию?

Виссарион только улыбнулся:

– А куда ему деваться от такой красавицы жены?

– Да, если нам удастся склонить этого северного варвара на нашу сторону, это будет большая помощь и поддержка нашей вере.

Папа встал, одернул рясу. Ноги его затекли. И он даже немного поприседал. Вернувшись в кресло, он промолвил:

– Ну что ж, Бог вам в помощь. Действуйте!

А на следующий день папа издал указ, по которому Виссарион вновь становился правой рукой понфитика. Узнав об этом, довольный Виссарион заспешил к Палеологам.

Глава 5

В Пскове у посадника собрались бояре, знатные купцы, выборные старшины от кузнецов, горшечников, плотников. Он зачитал им письмо князя Ивана Васильевича, в котором было сказано: «Если Великий Новгород не добьет мне челом о моих старинах, то вотчина моя Псков послужил бы мне, великому князю, на Великий Новгород…» Закончив читку, посадник отложил письмо на край стола. Но, подумав, подтянул его поближе к себе.

– Ну, что скажете, люди добрые?

Многие закряхтели. Один из бояр, поднявшись, промолвил:

– Нам идтить на Великий не с руки. Москва вона где, а Новгород – рукой подать!

– С Москвой нам ссориться нельзя, – заметил купец, сидевший на самом краю скамьи.

Говоривший боярин опять, ни на кого не глядя, молвил:

– Тем, конечно, барыш свой дороже, чем кровь людская.

– При чем здесь барыш? – взъерепенился купец. – Кто мы? Аль забыл, боярин, Псков – чья вотчина?

– Забыл! Много мы от этого имеем?

Поднялся гул. Кто был за Ивана Васильевича, кто за Великий Новгород. Посаднику пришлось громыхнуть по столу кулаком, чтобы успокоить собравшихся. Когда те затихли, он сказал:

– Я думаю, надоть послать гонца с письмом, в котором мы будем бить челом великому князю о миродокончальной ему с Новгородом грамоте.

В посаднической воцарилась тишина. Но она продолжалась недолго. Не по чину заговорил плотницкий старшина:

– Раз ты, посадник, нас позвал, за то мы те благодарствуем, но моя мыслишка така: ты прав. Нужна грамота.

Многие иронично стали переглядываться. Но признали – старшина дело сказал. Кто-то из присутствующих подсказал:

– Надоть Великий Новгород просить, чтобы нашего гонца пропустил.

Его поддержали:

– Давай, посадник, пошли гонца в Великий. Пущай пропускают!

И гонец явился к новгородскому посаднику. Тот читал послание раза три, прежде чем начал что-то соображать.

– Посиди-ка тута, – сказал он гостю, а сам заспешил с письмом к Марфе.

Она прочитала его. Чело ее нахмурилось, а потом вдруг расцвело в улыбке:

– Ишь, наш великий-то что делает! К нам вроде с лаской, а за нашей спиной что плетет. Ты посла вознагради да отправь. Нет, стой, погоди, – спохватилась она. – Пущай народу расскажет. А то народ-то могет сказать, что мы письмо сами написали. А живой голос – он силу имеет, – заключила она и добавила: – Собирай люд, пущай зазвонит вечевой.

Великий Новгород закипел. Только что торжествовавшая московская сторона насторожилась. Марфа распорядилась, для верности, собрать вечников, пущай шумят. И понеслось:

– Не хотим за великого князя московского!

– Не хотим называться его вотчиной! Мы люди вольные!

– Не потерпим обид от Москвы!

– Хотим короля Казимира!

Взбаламученный вечниками народ псковитянина и слушать не захотел. Московская сторона было поднялась:

– Хотим по старине! К Москве! Мы против митрополита-латинца!

Вечники взялись за камни и стали бить московских, приговаривая: «Ах, рабская шкура! Мы люди вольные». Литовская сторона и на этот раз осилила московскую. Король опять согласился держать Новгород в воле мужей вольных, по их старине. Он не отнимает у них веры греческой, православной, и кто будет люб Новгороду, тот у них и будет владыкой!

А тем временем в Москву, ничего не зная о случившемся, прибыл Феофил. Он тепло был встречен Иваном Васильевичем, который пригласил его по-домашнему отобедать, пообещав присутствовать на его посвящении в Троицком соборе. От князя Феофил направился к митрополиту. И опять теплота встречи вызвала у Феофила слезы. Князь не обманул и присутствовал, когда митрополит у гроба чудотворца Петра проводил посвящение Феофила. Великий князь приказал по этому случаю на площади у главного кремлевского собора накрыть столы для народа. Они втроем посидели там некоторое время, а потом пошли провожать Феофила в обратный путь. Князь хотел оставить его еще погостить, но тот сказал:

– Благодарствую, государь, за такое приглашение. Но что-то сердечко побаливает. Кабы там чего не случилось. В Новгороде народ, ты, государь, знашь, ой какой. Поеду!

– Ну, ступай с Богом! – почти в один голос произнесли князь и митрополит, осеняя его крестным знамением.

Сердце не обмануло архиепископа. Прибыв в родной град, он его не узнал. Вначале даже растерялся, не зная, что делать. Но, поразмыслив, сказал себе: «Дурак и тот в кипящий котел руку не сунет» – и отправился в свою «вотчину» Псков.

Нового архиепископа псковитяне встретили сдержанно. Феофила это не обескуражило. Он знал, что они давно просили митрополитов, чтобы учредили в городе свое архиепископство.

Новый архиепископ начал с того, что посетил несколько полуразвалившихся изб, побывал и у мастеровых людей. Не обошел бояр и купцов. Свои проповеди он строил не только на любви к Господу, но нещадно ругал пьяниц, приводил конкретные примеры. Досталось и местному духовенству, и посаднику. Это не могло не понравиться народу. Почувствовав это, Феофил начал говорить о Москве, великом князе, что заботится о мире и спокойствии. А для этого надо трудиться и жить в согласии.

Бояре, что тянулись к Великому Новгороду, задумались. Начали опасаться и народа. И хотя такого веча, как в Великом Новгороде, у них не было, но ярость народную они испытывали не раз. Когда Феофил поинтересовался у посадника, бояр и другого степенного люда, как они смотрят на то, чтобы не ломать старину, а быть у великого князя по-прежнему его вотчиной, присутствующие, помявшись, согласились.

А буквально на следующий день к Феофилу заявился посадник и положил перед ним бумагу. То было письмо из Новгорода. В нем писалось: «С вашим посланником к великому князю мы не хотим убытчиться на подъем его по нашей волости. А мы сами ему челом бить не хотим, а вы бы за нас противу великого князя на коня сели по-своему с нами миродокончанию».

Прочитав его, Феофил поднял глаза на посадника. Тот замялся. Архиепископ понял:

– Собери людей, что скажут.

Они сказали: «Как вам великий князь отошлет складную грамоту, то объявите нам, мы подумаем». Узнав о таком ответе, архиепископ остался доволен, поняв, что псковитяне тянутся к великому князю.

Новгородские события вскоре стали известны и в Москве. Иван собрал у себя князей, бояр, некоторых воевод. Среди собравшихся – князья Иван Юрьевич Патрикеев и Иван Васильевич Стрига Оболенский, бояре – Юрий Захарьевич Кошкин, Михайло Борисович Плещеев, воеводы – Даниил Дмитриевич Холмский и Федор Давыдович.

Молодое, красивое лицо князя было хмурым. Входящие сразу обращали на это внимание и понимали: что-то случилось. Великий князь сообщил им, что его вотчина Великий Новгород ушел под руку Казимира.

– Что будем делать? – спросил он, обводя глазами присутствующих.

Никто из них не торопился говорить. Они плохо знали молодого князя и побаивались сказать что-то не так.

– Ну? – нетерпеливо промолвил князь, нервно барабаня пальцами по столу.

Окрик подействовал. Поднялся Холмский:

– Дозволь, великий князь, слово молвить, – проговорил он, поправляя сползший пояс. – Мне думается, великий князь, что словом их не проймешь. Надоть идтить с войсками. Они только силу чтут. А сила у нас есть.

– Ну что? – медленно заговорил князь. – Воевать будем? – Он обвел всех глазами.

Поднялся Кошкин.

– Э-э-э, – откашлялся он, – я думаю, великий князь, все же попробовать миром решить вопрос. Мы знаем Новгород. Пока там вече, они живут по ветру. Куды дунет, туда идут. Если поднять бумаги, сколь раз они принимали княжескую волю? Попробовать и на этот раз. У нас есть вражина пострашнее. – Посмотрев на Холмского, боярин сел.

– Так… одни за мир, другие за войну, – заключил Иван Васильевич. – Думаю выбрать первое.

Подошел запоздавший митрополит Филипп. При виде его все поднялись. Он сотворил крест и сел в кресло, подставленное Иваном Васильевичем. Митрополит промолвил:

– Я, государь, слыхивал твои слова о мире. И хочу поддержать. Я тоже обращусь к ним.

Все согласно закивали головами. Раздался голос князя, повернувшегося в сторону сидевшего у стены за небольшим столом писаря:

– Пиши: «Чтобы вотчина моя, новгородцы, от православия не отступали, лихую мысль из сердца выкинули, к латинству не приставали и мне, великому князю, челом били, да исправились, а я, великий государь, жалую вас и в старине буду держать».

Услышав это, Филипп, как и все присутствующие, одобрительно закивал головой. Но то, что великий князь назвал самого себя государем, вызвало у бояр едва заметный шок. Что его так зовут священники, они привыкли. Но чтобы самому… Трудно сказать, заметил это он или нет. Лицо его было непроницаемым.

Придя к себе, митрополит продиктовал:

– «…подумайте, дети мои, о том: царствующий град Константинополь до тех пор непоколебимо стоял, пока соблюдал православие, а когда оставил истину, то и впал в руки поганых… Сколько лет ваши прадеды своей старины держались неотступно… вы теперь, оставив старину, хотите за латинского господаря закладываться… а вы сыны православные… старые, молодых научите, лихих удержите…»

Получив эти письма, посадник, как обычно, побежал к Марфе. Здесь же был ее сын Димитрий, ставший воеводой. Прочитав княжеское письмо, Марфа зло ухмыльнулась:

– Ну и лиса, опять лижется! Перехитрить нас хочет. Не выйдет. Казимир обещал помочь и поможет. А ты, – она посмотрела на сына, – готовь войско.

Посадник стал тяготиться таким поведением боярыни и еле сдержался. Но промолчал.

Ответа из Новгорода ни на княжеское письмо, ни на митрополичье не последовало. Но пришло донесение, что Великий Новгород готовит войско. И великий князь вновь созвал думу. На этот раз даже боярин Кошкин высказался за поход. После слов Юрия Кошкина Иван Васильевич, глядя на лица думцев, понял, что противников нет. Опершись о стол, он поднялся во весь рост, ногой отодвинул кресло и, привычно сгорбившись, за что получил прозвище «горбатый», подошел к окну. Майское солнце постепенно начинало припекать. И тут на ум князю пришли слова, когда-то сказанные дедом: «На Великий Новгород надо ходить только зимой. Иначе много люду положишь». Он быстро вернулся на свое место и, не садясь, спросил:

– Когда будем выступать? Сейчас или зимой? Вы знаете новгородские земли с их лесами, болотами, реками. Ранее великие князья выступали против них только зимой. А если кто ходил не зимой, много людей терял. – Проговорив это, он внимательно посмотрел в лицо почти каждого думца.

Прозвучал дружный ответ:

– Сейчас.

– Сейчас, – повторил Кошка. – Побережем людей дорогой. А кто погибнет… на все Божья воля… Зато они нас не ждут. А выигрыш получим…

– …и немалый, – поддержал Кошку Данила Холмский.

Все согласились. Иван Васильевич вздохнул:

– Сейчас так сейчас. Данила Димитриевич, – обратился он к князю Холмскому, – ты и боярин Федор Давыдович поведете войска. Я вам дам тысяч десять. Вы пойдете к Руссе. А ты, – он посмотрел на князя Стригу Оболенского, – Иван Васильевич, с Даньяром идите к Вышнему Волочку, а оттель пойдете по реке Мсте. Братья мои да князь верейский со своими полками пойдут прямо в новгородские земли. Ступайте с Богом.

Когда они вышли, Холмский, спустившись с крыльца, дождался Стригу Оболенского. Оглянувшись, молвил:

– Смотри, князь-то наш великий как все продумал!

Стрига только улыбнулся, и они расстались.

Великий князь этим не ограничился. Вызвав к себе дьяка Василия, он приказал ему снарядить посла в Псков, чтобы тот потребовал от псковитян выступить против Новгорода. Те, помня слова владыки, ответили посланцу:

– Как только услышим великого князя на Новгородской земле, так и сядем на коней за своего государя.

Но псковский посадник тайно пригласил к себе некоторых бояр и посвятил их в свой ответ московскому посланнику.

– Ты это правильно сделал, – молвил боярин Иван Шибанов, – да дай-ка складную грамоту в Новгород.

Все поняли хитрость боярина и заулыбались. Посадник выполнил их волю. Конечно, Иван Васильевич ничего не знал о складной грамоте, а полученным ответом был доволен. Но в Пскове нашелся перебежчик, который тайными тропами пробрался в Новгород и оповестил их об истинных намерениях псковитян. Ударил вечевой колокол. Вече, узнав об измене, решило проучить гнусных псковитян. Посадник собрал всех старост и приказал собирать дружину из плотников, гончаров и других ремесленников. Хотя это было не особо боевое войско, но мужики бывалые. Вести войско вызвался Димитрий Борецкий. Он уже хаживал во главе. Мать, скрепя зубами, отпустила сына.

Холмский уже подошел к реке Поле, новгородцам надо было его сдерживать. И псковитян хотелось проучить. Более половины из собранных людей Димитрий повел на псковитян, остальных направил против Холмского. Соглядатаи, которые были засланы в Новгород, сообщили Ивану Васильевичу, что воевода Борецкий ведет войско против псковитян. Тогда великий князь приказал Холмскому, который к тому времени на реке Поле встретился с новгородцами и заставил их отступать, их не преследовать, а идти на помощь псковитянам. К Демону, куда Холмский хотел направиться, Иван Васильевич приказал двинуться князю верейскому.

Холмский ехал по берегу реки Шелони, часто объезжая заросли густого кустарника. Между этими объездами уставший князь подремывал, не думая о своей безопасности. Впереди шли конные разъезды, которые немедленно его бы оповестили.

Было жарко. Июльское солнце жарило вовсю, нагревая кольчуги и шлемы. Воеводы, измученные жарой, не раз обращались к Холмскому, чтобы тот разрешил снять эти доспехи. Но бывалый воин только отрицательно качал головой. И эта его осторожность вскоре оправдалась. Прискакал один из передовиков и еще на подъезде прокричал:

– Новгородцы на том берегу!

Дремавшего князя окликнул один из воевод:

– Князь! Князь! Новгородцы! На том берегу!

Холмский провел рукой по усам и бороде, точно проверял, на месте ли они. И, вздыбив коня, направил его по крутому берегу наверх. Его зоркий глаз вскоре увидел противника.

– Останови войско! – сказал князь воеводе, следовавшему за ним.

На собрании воевод решили разделить войско на две части. Одна, перебравшись на тот берег, нападет в лоб, вторая – с фланга.

– Пошли гонца к татарам, пускай скачут на помощь, – приказал князь, повернувшись к одному из воевод.

Когда половина войска лесом ушла исполнять его приказ, он, вытащив меч, негромко произнес:

– Вперед! – и первым бросился в реку.

Внезапное появление москвитян привело Димитрия Борецкого в замешательство. По докладу его разведчиков, Холмский должен был идти к Демону.

– Как он тут оказался? – удивленно воскликнул Димитрий.

Что ему оставалось делать? Он вытащил меч. Вскоре звон стали, крики, вой огласили мирную местность.

Князь Холмский был мужик здоровенный. Широкий меч в его руках свистел, рассекая воздух. А его свирепый взгляд наводил страх на противника. И все же, все же… У кузнецов и плотников руки тяжелые. Холмского спас его воевода, отправленный князем для неожиданного нападения с фланга.

Новгородцы дрогнули, смешались. Но, когда почувствовали, что противник малочисленный, бой закипел с новой силой. И опять новгородцы начали теснить москвитян. И тут подоспели татары. Не любители открытого боя, они, точно рой пчел, налетели на новгородцев, осыпая их тучей стрел. Ряды новгородцев быстро таяли. Теперь воспрянули духом и остатки воинства Холмского. Димитрий Борецкий хотел личным примером поднять боевой дух своего войска и бился, как лев. Но… спохватился он поздно. Страх проник в души его воинства, и оно постыдно бежало. Борецкий со слезами на глазах опустил меч. Десяток татарских лучников наставили на него стрелы. Он проиграл и попал с воеводами в плен. У него в обозе нашли договорную грамоту новгородцев с Казимиром. По повелению Холмского ее отправили великому князю. Посланец нашел его в Руссе. Узнали об этом и новгородцы.

После известия о победе и пленении Борецкого великий князь ждал новгородцев с повинной. А те, по науськиванию литовской стороны, подняли мятеж. Воины заняли места на стенах.

В Литву за помощью поскакал новгородский посланник. Но ему пришлось вернуться. Когда ливонскому магистру доложили, что сторожевой пост схватил новгородского посланника, он приказал доставить его к нему. Вначале тот запирался. Тогда магистр приказал отвести его в подземелье. Посланник, увидев там, что какой-то полуголый человек развел в печи огонь и сунул в него железный штырь, понял, к чему клонится дело, и заорал диким голосом, умоляя отвести его к магистру. Там он все и рассказал. Магистр боялся Казимира больше, чем великого князя, и приказал рыцарям доставить гонца до самой границы с Новгородом.

Когда узнали о том, что помощи от Казимира не будет, боевой дух новгородцев стал угасать. Иван Васильевич, узнав о поведении новгородцев, рассвирепел и приказал привести к нему пленников.

– Вы за короля хотели драться? – глядя на Димитрия, проговорил он. – Тогда получайте: казнить их! – рявкнул великий князь.

Их схватили, выволокли наружу, повалили на колоду и отрубили головы. Один из палачей вытер свой окровавленный меч о подол одежды казненного Борецкого и бросил:

– А грозен наш князь, грозен! – и вздохнул.

– Да, – поддержал его другой палач, – грозен!

А в Новгороде кончался хлеб. Теперь подсуетилась московская сторона.

– Хотим великого князя! – раздался их клич. – Хотим, чтоб Феофил бил челом нашему государю!

Их, как прежде, не закидали камнями. Те, кто это делал, попрятались по норам.

И Феофил со старыми посадниками, подписывавшими договор с Москвой, поехал к Ивану Васильевичу, который стоял на Коростыни, при устье Шелони. Феофил, постигший характер великого князя, сразу к нему не пошел. А стал обходить его братьев, одаривая их, чтоб те за него замолвили словечко.

Митрополит, которого хворь свалила в постель, собравшись с силами, написал Ивану Васильевичу письмо, где просил его, если новгородцы попросят приема, чтобы он их принял. И Иван Васильевич его послушал. Принял и дал мир Новгороду. Но за это они заплатили ему пятнадцать тысяч деньгами и еще серебром. В договоре же новгородцы обязались: «…быть от великого князя неотступными, князей литовских не просить…»

Но после отъезда в Москву великого князя мир продержался недолго. Марфа Борецкая не могла простить казнь своего сына. И она пошла к боярину Василию Ананьину, который недавно был посланником в Москве и нагрубил там великому князю.

– Здрав будь, боярин, – приветствовала она его.

– И ты, матушка боярыня, будь здрава. Что тя привело ко мне? – спросил он, пытливо глядя на нее.

– Что остается мне, бабе, делать, коль вы, мужики, попрятались в норы, – ответила она зло.

Ее губы плотно сжались.

– Ты зря, матушка боярыня, так говоришь. Мы борьбы не оставляли. – Он затравленно посмотрел по сторонам. – Мы спросим с тех, кто орал за Москву, будь она неладна.

– А… знаю. Они живут на Славкове и Никитиной улице, – ответила Марфа, явно желая, чтобы боярин исполнил свои слова.

– Да, да, матушка, вот мы туда и наведуемся. Пущай все знают, как ратовать за Ивана. – Он говорил эти слова с напором, точно изменники были перед ним и он хотел выразить им свое презрение.

– Вот, вот… правильно. Еще и бояр Полинарьиных не обойдите. Они особенно ратовали за московского. Ты кого берешь? – неожиданно спросила она.

– Да… – замялся он.

– Ты говори, я людей знаю. А спрашиваю, чтоб там у тя перебежчиков не было, – пояснила она.

– А-а-а, – протянул он, – да Селезневых Матвея и Якова.

– Знаю их. У них Иван казнил брата Василия вместе… – она тяжело вздохнула, – с моим Димитрием.

– Андрея Телятева, Моисея Федорова, Афанасьева, – продолжил он.

– Знаю и их. Все они потерпели от Ивашки, – презрительно закончила она.

Ананьин не был пустобрехом. Вскоре послышались предсмертные крики, мольбы. Запылали дворы. Люди расплачивались за свою верность Москве. Но… было уже другое время. Жалобы посыпались в Москву. Они позвали Ивана в новый поход.

Глава 6

– Прошу к столу! – раздался звонкий, ироничный голос Софьи.

– Идем! Идем!

За обеденным столом вместо полумягких кресел стояли какие-то потертые стулья. На столе, в больших тарелках, – по рыбке, немного зелени и небольшая порция чечевицы, скудно политая маслом. А в середине, на блюде, что-то напоминало лепешку, посыпанную тонким слоем сыра.

– Да-а-а, – Андрей протянул, подставляя сестре кресло, – видел бы это наш отец! – и глубоко вздохнул.

– Скажи спасибо, что это есть, – проговорил Мануил. – Если бы не Софьюшкины вышивки, пальцы бы свои сосали, – закончил он, вонзая вилку в тощую рыбку.

– Да, кстати, кому сегодня идти на рынок, Софьюшка? – Андрей повернулся к сестре. – Тебе вчера удалось закончить вышивку? – спросил он, запихивая в рот салатный лист.

– Да. А идти тебе. – И она скосила на него глаза.

– Хорошо, – отрешенно произнес он, проводя рукой по молоденькой бороденке, – только бы не получилось, как в прошлый раз.

Тогда ему не удалось продать ни одного Софьиного рукоделия. На рынке была почему-то одна беднота. Они брали в руки изделия, любовались, вздыхали и… клали на место.

– На все воля Божья, – философски заметила она, – но что дальше делать будем? – с тоской сказала Софья.

– Я же говорил, надо уезжать к дяде, – ответил Андрей.

– И быть потом магометанкой? Нетушки! – с жаром воскликнула сестра.

– Ну и что? – ехидно произнес Мануил.

– Турок на тебе женится. Как-никак, ты племянница последнего византийского императора! – засмеялся Андрей.

– Над чем смеешься? – укоризненно глядя на него, сказала Софья, вытирая не совсем свежим столешником свои яркие, выразительные губы.

– Он еще не сказал, – хихикнул Мануил, – что если на тебе женится турок, то ты будешь десятой женой в его гареме.

– Почему десятой? – недовольно бросила она.

– Почему? Да потому, что у них обычай такой…

– Хватит! – осадил Андрей. – Женитьба, замужество! Она уже один раз вышла замуж и стала королевой, – в сердцах произнес Андрей.

– Я, что ли, виновата? Это все Виссарион, – чуть не плача, возмутилась она.

– Будет! Нам еще ссориться не хватало, – миролюбиво сказал Мануил и добавил: – Ты, брат, иди на рынок, пока там народ есть.

– Да иду, иду, – ответил тот, поднимаясь. – Софья, где у тебя товар? Давай.

Она быстро поднялась и торопливо направилась в свою комнату. Взяв у нее узелок с вышивкой, он задумчиво произнес:

– А куда подевался Виссарион? Что-то он ничего не сказал.

– Да, – сказал подошедший Мануил, – сколь времени прошло, – и разочарованно махнул рукой. – Думаю, – добавил он, – Виссариона мы больше не увидим, стыдно, поди, ему. Наобещал…

– Конечно, хоть бы что-то сказал, – заметила Софья и шутливо подтолкнула Андрея к выходу. – Иди же!

Андрей вернулся довольно быстро, хотя узелок его заметно уменьшился в объеме. Подав встречавшей его Софье остатки непроданных вещиц, он высыпал из кисета мелочь. Подскочивший Мануил глазом окинул деньгу.

– На недельку хватит. Я пошел за нитками, – беря несколько монет, проговорил Мануил и спросил, повернувшись к Софье: – Какие те нужны?

– Возьми золотые и голубые, – ответила она.

Но уйти Мануилу далеко не довелось. Он столкнулся с… Виссарионом. Парень от удивления даже отступил назад, не веря своим глазам.

– Кого я вижу! – Виссарион как ни в чем не бывало радостно развел руки, в одной из которых был букет. – Дорогой мой Мануильчик!

Подойдя, он обнял несколько настороженного парня.

– О! Да ты совсем стал мужчиной! – продолжая сохранять радостное настроение, отступив на шаг и разглядывая Мануила, воскликнул кардинал.

– Да. Наверное, изменился. Вы так давно у нас не были. – Последние слова прозвучали с укором.

– Мой друг, – и обнял парня за плечи, – новый папа – вулкан, а не человек. Так загрузил работой… еле вырвался. Как сестра, брат? – спросил он, снимая с плеч Мануила руку.

– Да-а, – разочарованно произнес Мануил, – пока ничего хорошего.

– Понимаю, понимаю, – со вздохом проговорил Виссарион, – но будем надеяться, что Бог не оставит вас. Пошли.

– Пошли, – ответил Мануил и пошел рядом с кардиналом к калитке.

Входя в дом, он прямо с порога громко оповестил:

– А у нас гость!

Софья, услышав этот странный крик, выскочила из комнаты с пяльцами в руках. Увидев Виссариона, она растерялась, потом быстро спрятала руку с пяльцами за спину. Но поздно! Острый глаз Виссариона заметил это сразу и понял, чем занимается девушка. «Еще не то будет, дорогая!»

Но увы! Радостный вид человека, обрадованного этой встречей, породил у Софьи совсем другие мысли. В ней затеплилась надежда: «Долго не шел, не решалось сватовство. А теперь… неужели… Господи, ради всего святого! Помоги! Неужели я… королева?»

Он, подойдя, вручил ей цветы и, не скрывая восхищения, произнес:

– Как ты изменилась! Похорошела еще больше! Как я жалею, что мне сейчас хотя бы не тридцать!

– Проходите, Виссарион, проходите.

Он продолжал любезно улыбаться. То, что он увидел, поразило его: нищета била из всех углов. Да, они были бедны, он это знал, но не думал, что настолько. Выбрав кресло, он осторожно присел. Софья села напротив, жадно поедая глазами кардинала. Он понял, чего она ждет от него. Виссарион поочередно посмотрел на братьев, сидевших с обеих сторон от сестры, потом попросил:

– Мне бы чем-то промочить горло.

С места сорвался Мануил, сбегал на кухню и принес глиняный горшок, в котором была какая-то жидкость. Он взял глиняную кружку, стоявшую на подоконнике, и налил в нее апельсиновый сок. Сделав пару глотков, Виссарион понял, что сок наполовину разбавлен водой. Достав неторопливым движением руки из кармана тряпицу, вытер ею губы и так же медленно возвратил ее на место.

– Да-а… – протянул Виссарион, – короли тоже нуждаются в деньгах.

Сказав эту фразу, он посмотрел на Палеологов. По выражению их лиц ему стало ясно, что они не поняли его. Кардинал вздохнул. Его лицо стало скорбным.

– Я это к тому, что король Франции… – Он опять закашлялся.

Похоже, он выжидал, чтобы они поняли: сватовство не состоялось. Но они молчали. Пришлось выразиться яснее:

– Ты, Софьюшка, не печалься. Может, это и к лучшему. Может, Он, – Виссарион поднял руку с вытянутым пальцем вверх, – готовит тебе что-то более значимое.

Софья, громко зарыдав, выбежала вон. Братья не очень доброжелательно глядели на кардинала. Он понял, что происходит в их душах.

– Вот так, – развел он руками. – Франция, сто лет воевавшая с англичанами, бедна, как нищий на паперти.

Он поднялся:

– Мне пора, разных дел уйма. Софьюшке скажите, что папа и я постараемся что-то придумать. Да, чуть не забыл.

Он достал из кармана кошелек. Осторожно положил его на стол и каким-то извиняющимся тоном произнес:

– Что могу…

Братья, переглянувшись, проводили его. Уже стоя у калитки, он, повернувшись к ним, сказал:

– Передайте Софьюшке, что мы обязательно ей поможем. Пускай не расстраивается. Мы ищем… Но пока… – И, разведя беспомощно руками, он повернулся и не оглядываясь засеменил прочь.

Вернувшись к себе, братья, не сговариваясь, бросились в столовую и, взяв кошелек, обнаружили в нем двадцать дукатов. Сумма эта была довольно приличной. На нее можно небедно прожить месяца два, а там… А там – что Бог даст! И, напевая, они направились к Софье.

Она сидела у раскрытого окна и на их шум даже не повернула головы.

– Софья! – обнимая ее за плечи, сказал подошедший Андрей.

Она, по-прежнему не оглядываясь, сняла его руку и сказала тихим, убитым голосом:

– Оставьте меня, прошу вас.

Мануил кивнул брату, мол, пойдем. Но тот покачал головой. Оглянувшись в поисках кресла, он подтащил его к Софье. Сев рядом, он, не глядя на сестру, сказал:

– Чудесный вид!

Да, действительно, вид был прекрасный. Окно выходило на реку Тибр, где группа подростков ловила рыбу. За дальностью трудно было увидеть их улов. Но они радостно прыгали при извлечении его из воды.

– Давайте и мы, – Андрей повернулся к брату, – попробуем. Мы наловим, а Софья пожарит, – проговорил он.

Но та, расстроенная, встала и бросила:

– Ловите!

– Что это она? – глядя вслед удаляющейся сестре, удивился Мануил.

Андрей вздохнул:

– Переживает!

– А! – безразлично махнул младший. – Пошли на рынок, а то жрать охота.

– Пошли, – произнес Андрей, – бери кошель.

Как только братья удалились, Софья вернулась на свое место и погрузилась в мечты.

Она видела мощеную парижскую улицу, по которой ехала нарядная карета в окружении богатой свиты, каждый из которой так и хотел поймать ее взгляд и считал бы это великой наградой. А вокруг все кланялись ей в пояс. Вот она подъехала к роскошному дворцу…

В своих мечтаниях она не заметила, что вернулись братья с переполненными корзинами всяких яств. При виде этого богатства ее мысли куда-то испарились.

– Эй, сестра, – окликнул Андрей, – хватит печалиться! Подумаешь, не стала королевой. Вон сестра наша стала ею, а что она, счастлива? Даже нам не пишет, не приезжает. Видать, живет как затворница. Аль затворили ее. Не горюй, что-нибудь да будет. Пошли лучше на реку! Глянь, погода-то какая!

Голос Андрея был наполнен оптимизмом, и это в какой-то мере передалось и ей.

– Ты что такой радостный? – отметила она, поднимая на него красные от слез глаза.

– А что же не радоваться? Твой Виссарион не поскупился. Дал двадцать дукатов.

– Двадцать дукатов? – удивилась она.

– Да, двадцать. И сказал, чтобы ты не горевала. Он что-то обязательно придумает.

Софья вздохнула, но уже не так горько и произнесла:

– Пошли!

Глава 7

Великий князь, одетый по-походному, зашел в покои к сыну, Ивану Младому. Еще подходя к двери, он услышал звонкий детский смех. Иван с дядькой играли в лошадок. Дядька был лошадью, а княжеский сынок, сидя у него на спине, держался за ворот дядькиной рубахи и сквозь смех кричал: «Но-о-о!» Дядька охотно выполнял волю мальчика, но приход отца тотчас оборвал это веселье. Князь, недовольным взором поглядывая на всю эту картину, произнес:

– Негоже, сынок, заниматься такой потехой! Слезай!

Князь подошел к Ивану, поднял его и поцеловал сына в обе щеки. От колкости бороды отца мальчик отпрянул, и на глазах его появились слезы.

– Ну что ты? – Он поставил сына на пол. – Плохо воспитывает тебя дядька! Пущай из тя воина готовит, а не размазню какую. А иначе как смогу оставить за ся, – проговорил он, проведя рукой по усам.

– Да он… дитя еще малое, – вступился дядька.

Князь усмехнулся:

– Дитя! Прадед в его возрасте уже один княжеством ведал! А он, – Иван Васильевич укоризненно посмотрел на мальчика, – в лошадки играет. Нет! Пора его и к власти приучать. А помогать ему будет Юрка Захарьин. Скажешь дьяку, – объявил он дядьке, погладил по голове сына и решительно, громко стуча сапогами, отправился прочь.

У крыльца его ждала сотня хорошо одетых и вооруженных воинов-дворян и уже была оседлана лошадь, которую за уздцы держали двое рослых дворян.

Осторожно начатое его отцом, Василием Темным, дело очень понравилось Ивану Васильевичу, и он стал усиленно развивать дворянство. Получив «двор», мужчины поступали к нему на службу и были привязаны к ней невидимыми нитями. Они уже не скажут: «Ты нам негож». «Да, – думал про себя Иван, глядя на свое новое дворянство, – слеп был мой батька, а видел далеко». Но некоторые бояре смотрели на это весьма скептически. «Очередная прихоть княжья», – говорили они, в душе понимая, что этим действием великий князь подбирается под их самостоятельность. Но более умные, как Юрий Захарьин, поддерживали князя, говоря, что он боярство не теснит, а дворяне для князя – верная сила, на которую он всегда может опереться.

– Поживем – увидим, – хитро прищуривая глазки, отвечали скептики.

Великий князь, подойдя к коню, потрепал его черную гриву, достал из кармана морковку и протянул лошади. Та аккуратно, словно боясь повредить княжескую длань, осторожно взяла ее мягкими губами. Она наградила хозяина продолжительным ржанием и нетерпеливым топотом копыт. Князь легко оседлал коня и, не говоря ни слова, дернул уздечку. Поход начался. За Москвой его ждали несколько полков ратников. Сила немалая.

В Новгороде внимательно следили, что делается в столице. Не успел князь вставить ноги в стремена, как в противоположные ворота торопливо выехал всадник и, не щадя коня, поскакал на запад. Едва Иван Васильевич подъехал к Вышнему Волочку, как перед ним предстали послы с подарками.

– Кто будешь? – Князь перстом ткнул облезлого монаха.

– Да инок Печерского монастыря, – ответил тот, поправляя сбившийся клобук.

Князь сказал остановившемуся у княжеского стремени дьяку:

– Прими!

Не успели монахи уйти, как к Ивану Васильевичу подбежал Кузьма Яковлев, житель Новгорода, с товарищами. Они стали жаловаться на разбой, учиненный людьми Марфы Борецкой. Не отставал от нее и степенный посадник Ананьин. Князь только сказал:

– Войду в Великий Новгород – и будет учинен справедливый суд…

– Скорее только, государь.

Когда они ушли, он тихо произнес:

– Государь. Ишь! – И повторил: – Го…су…дарь!

Так с легкой руки митрополита из церковного обращения слово незаметно переходило во всеобщее.

Чем ближе приближался князь к Новгороду, тем больше был поток жалобщиков. Встретить с непустыми руками великого князя поспешил новгородский воевода князь Василий Васильевич Шуйский, узнав, что многие челобитчики пожаловались и на него. Навстречу заспешил и посадник Ананьин со многими служивыми людьми, боярами. Все с подарками. Иван Васильевич покосился на Ананьина, но ничего не сказал. У Ананьина слегка улегся страх, и он подумал о том, что неплохо бы как-то посчитаться с этим москвитянином.

Через несколько дней великий князь въехал в город. Впереди двигался отряд хорошо одетых и вооруженных воинов, зорко посматривающих по сторонам. Князь, улыбаясь, кланялся народу.

– Ишь, князь-то какой! – раздавалось в толпе. – Добрый, видать, народ любит!

– Любит?! – ядовито произнесла какая-то женщина. – Посмотрим, как он покарает наших душегубов.

– Ну уж и покарает! – возмутился мужичок в лаптях и в старой, заплатанной одежонке. – Наш-то посадник сколь душ загубил! А смотри, едет за великим князем, да еще улыбается!

Ананьин ехал вместе с архиепископом Феофилом и воеводой Василием Шуйским за посадником.

– Ничего, настанет и те черед, – глядя на мужичка, проговорил какой-то плотник. Из-за пояса у него торчал топор.

– Ишь, как бандиты, – прошипела какая-то женщина с горящими глазами, нервно затягивая полушалок, – им только дай волю, все живое погубят.

– Да, силушка за ним знатная, – добавил мужичок, – не то что у прежних князей. Этого не прогнать.

– А кто его знает? Поживем, тогда и увидим.

Великий князь направился к себе на Городище. Около ворот не остановился и никого не пригласил в гости. Посадник, архиепископ, воевода потолкались в воротах, не зная, что делать.

Первым развернулся и поехал назад архиепископ, за ним посадник. Шуйский подождал какое-то время и тоже уехал.

Вскоре на Городище явились от владыки два монаха с возами припасов.

– Куда разгружать? – деловито спросил один из них, развязывая веревки.

– А ты кто будешь? – спросил посланец князя.

– Я? Да монах владыки, – ответил тот.

– Монах, ступай-ка с этим добром назад: великий князь не принимает ваших даров, – сказал посланец, повернулся и ушел.

Мужики, собравшиеся у возов и услышав сказанное, разлетелись, как воробьи. Монахи переглянулись, пожали плечами. Вновь перевязали возы и отправились прочь. Узнав о возвращении возов, владыка побледнел. Он старался вспоминать, не сделал ли он чего-то такого, чем мог обидеть великого князя. Но припомнить не мог. Делал он все, казалось, правильно. «За что же это?» Он и ночью не мог заснуть, все думал об этом. И вдруг его осенило: «Монахи! Не по чину!» Он еле дождался утра. Пригласил знатных бояр, велел им просить у князя прощения от его имени. Князь, услышав эти слова, свою вспыхнувшую нелюбовь отложил и велел взять корма. Но владыке этого показалось мало, и он бил князю челом и пригласил его на обед. Ехать к нему князь не пожелал. Не поехал он к нему и на следующий день, а, наоборот, пригласил его, посадника, бояр, житных людей к себе на обед.

С ночи у Городища выстроилась очередь. Все хотели попасть к князю со своими жалобами. Выслушав многих, он понял: Новгород давно жил в своей воле, великими князьями пренебрегали, не слушали их и много зла сотворили, убийств, грабежей, многих понапрасну разорили. Одним словом, кто мог, тот и обижал. «Не дело это, не дело!» – подумал князь. На обеде сидевшему рядом архиепископу Иван Васильевич шепнул:

– Народ не жалует вас. Уж больно много обид скопилось. А все из-за того, что князей великих не жалуете.

Лицо владыки дернулось нервным тиком. Когда он подъезжал к Городищу, увидел тьму народа и понял – это жалобщики. Он знал, конечно, сколько неправды творится. «И вот ее доносят великому князю. А он, видать, не из прежних. Уж больно цепок и прозорлив. Ох, беда!» – вздохнул владыка. И понял на обеде, что не ошибся. Народ видит в князе своего избавителя. Там же, на обеде, князь сказал Феофилу, что завтра хочет послушать обедню у Святой Софии.

– Владыка, чтобы было все твое духовенство!

При выходе из собора стояла огромная толпа людей. Увидев князя, все повалились на колени, произнося одно слово: «Суда!»

– Не уеду, пока не разберусь, – ответил князь.

Народ, протягивая к нему руки, двинулся на него. И только бдительная стража сдержала их.

Как и пообещал князь, на другой день он начал суд. В присутствии всех приглашенных Иван Васильевич выслушал жалобщиков. Главных обвиняемых он тут же приказал схватить. Их помощников за 1500 рублей князь отдал на поруки архиепископу. На суде выяснилось, что боярин Иван Афанасьев с сыном подбивали народ принять короля. Их тоже повязали.

Не прошло и нескольких дней, как перед великим князем предстал Феофил, а с ним для поддержки посадник Ананьин и двое старых посадников. Он пришел просить князя отдать ему на поруки схваченных преступников. На что князь ответил:

– Известно тебе, богомольцу нашему, и всему Новгороду, вотчине нашей, сколько от этих бояр и прежде зла было, а ныне, – он укоризненно посмотрел на Феофила, – все, что есть дурного, все от них!

– Это неправда, – вдруг возмутился Ананьин, – и хоть ты великий князь, но уважать нашего архиепископа должен! – сказал посадник и зло поглядел на Ивана.

– Я знаю, почему ты так ся ведешь. И ты вместе с Афанасьевым кричал за короля. И хочешь, чтоб и за тя заступился наш богомолец. Не выйдет! Взять его!

Тот было схватился за рукоять, но рослый стражник, ударив его по лбу кулачищем, заставил посадника сесть на пол. Его схватили, обезоружили, связали по рукам и ногам и вынесли наружу. Но он успел крикнуть:

– Владыка, не сдавайся! Держись! – дверь захлопнулась.

Немного успокоившись, князь опять повернулся к Феофилу:

– Ну, богомолец наш, как же мне их за дурное жаловать?

Через несколько дней, поздним вечером, в ворота хором архиепископа проскользнула чья-то тень. Вскоре в дверях перед монахом появился человек, одетый с головы до ног в черное. Лицо укутано, одни только блестящие глаза видно.

– Я Марфа, – произнес человек, – хочу видеть Феофила. – Голос требовательный и властный.

Монах покорно исполнил просьбу. Вернувшись, он бросил:

– Ступайте, – и рукой показал, куда идти.

Разговор был коротким:

– Ты, владыка, выбран нами, новгородцами. Так и радей за них. Пущай Ананьин, коль ума нет, отвечает за свое. Но пошто это продолжается…

При этом слове Феофил поморщился, но ничего не сказал, а та продолжала:

– …держит других бояр, почтенных для всего Великого Новгорода людей. Нужны будут деньги, я дам, – сказала, повернулась и ушла.

И опять у богомольца выдалась бессонная ночь. И он все же решил идти к великому князю Ивану. На этот раз Феофил был встречен князем с почтением. Он выслушал его и удовлетворил просьбу.

После прекращения судов знатные новгородцы стали приглашать великого князя на пиры, которые давали ради него. Каждый, к кому приходил великий князь, одаривал его дорогими подарками, преподнося меха, ковши золотые, рыбьи зубья, деньги, сукно, вино, лошадей, ловчих птиц… В разгар пиршества Иван, однако, не забывал о деле. По его персту посадником был избран Фома Андреевич Курятник.

Во время одного из пиров внезапно приехал шведский посланник с просьбой о продолжении перемирия. Вновь избранный посадник, к которому по сложившейся традиции обратился швед, вдруг заявил ему:

– Все, больше мы таких вопросов не решаем.

– А кто решает? – спросил весьма удивленный посланец.

– Великий князь! – При этом Курятник поднял палец, что означало: теперь он здесь власть.

Великий князь разрешил Новгороду заключить перемирие. Уходя, довольный швед, отведя посадника в сторону, прошептал ему на ухо:

– И тебя выбирают по повелению вашего великого князя?

Фома ответил глазами, опустив веки.

Отгудели пиры, и уставший от «сердечных» приемов князь заспешил в Москву. Новгородцам понравились разбор и суд, учиненные великим князем. Теперь все чаще можно было слышать: «Я на тя найду управу в Москве!»

Через полтора месяца в столице неожиданно появился архиепископ Феофил. Он приехал к великому князю, но боялся сразу пойти к нему и вначале направился к болеющему митрополиту. Феофил спросил его о здоровье. На вопрос тот ответил:

– Да слава богу, владыка, постепенно сил набираюсь. Ты зачем пожаловал?

– Да… – Феофил замялся.

– За кого-то просить приехал? – догадался Филипп.

Тот кивнул.

– Да, святейший, хочу просить, чтобы некоторых князь из уз выпустил. Без них скудеет казна новгородская. Помогнешь? – неожиданно спросил он.

Филипп подумал, потом перевел взгляд на просителя.

– Ну что ж, придется. Попрошу я господина нашего, великого князя. Пущай помогнет.

Великий князь «помог». Он любезно встретил архиепископа, угостил обедом, но из заточения никого не выпустил. Расстроенный и обозленный возвращался от него Феофил.

Люди быстро узнали, с чем вернулся архиепископ, и зубоскалили на рынке.

– Ишь, ходок нашелся, – не спуская глаз с безмена, проговорил мужик, одетый в добротную шубейку, и продолжил, бросив кусок взвешенного мяса в корзину: – Один раз попросил, великий послушался. А вот во второй отказал: «Они воры и убийцы».

– Так ему и сказал? – полюбопытствовала какая-то баба, внимательно следя за разговором.

– Говаривают, так и сказал, – ответил уверенно мужик в шубейке.

– А что, оно так и есть, – заговорил продавец, – Москва права.

– Да, Москва права наши нам вернула, – вставила бабенка и заторопилась прочь.

И повалил народ в Первопрестольную, забыв старинный уговор: «На Низу новгородца не судить». Вскоре поехали не одинокие искатели защиты, а прикатил один из посадников, Захар Овинов, приведя за собой многих новгородцев: кого судить, кому отвечать. Это было великое знамение: гордый и непокорный Новгород склонил голову перед Москвой. Один знатный новгородский боярин так осветил этот момент: «Такого не бывало от начала, как земля их стала и как великие князья пошли от Рюрика. Один только великий князь Иван Васильевич довел нас до этого. Ныне уж не выкрутиться. Прощай, новгородская воля!»

А тут еще новгородские заботы заставили послать в Москву двух своих послов, Назара Подвойского и Захара, вечевого дьяка, которые в своей челобитной назвали великого князя государем. Раньше только называли, а эти – написали! Как топором врубили: «Государь!» Иван Васильевич долго смотрел на это слово: «Ишь ты! Здорово-то как! Не я приказал так мня величать. Народ! Народ признал!!! Хотя раньше великих князей называли только господами».

Это событие натолкнуло князя на мысль: «Народ новгородский увидел в Москве, во мне, своего защитника, назвав меня государем. Это великая подвижка. Но осталось еще один шаг сделать – убрать вече, ибо оно может стать источником любой смуты. Не все хотят с этим расставаться. Некоторые только ждут этого момента: то Казимир подымется против меня, то татары. А пока они бездействуют, надо этим воспользоваться».

И он загорелся. Новгородцы своим обращением «зажгли» его. Не откладывая дело в долгий ящик, по его приказу были снаряжены послы в Великий Новгород. Им поручалось выяснить, какую они хотят власть. Хотят ли, чтобы в Новгороде был один суд государя (сами так назвали), чтобы его тиуны вели дело и чтобы освободили Ярославов двор для великого князя?

Узнав об этом, лютой, злой вернулась Марфа к себе с вечевой площади и воскликнула:

– Они лишают нас нашей воли, которую завоевали наши предки! Будем слушать москвитян аль сами себе хозяевами будем, как раньше было?

Эти слова Марфы быстро разлетелись по Новгороду. Нашлись такие, что закипели злом, глотнув добрый ковш дармовой браги. И двинулась новгородская «рать», подстегиваемая Марфиными словами, на тех бояр, житных людей, которые за Москву ратовали. Запылали их хоромы, полилась кровь.

Дошла очередь и до посадника. Испуганный, он начал оговаривать боярина Василия Никифорова. Мол, боярин ратовал за власть великого князя на Новгородской земле. Схватили Василия. Боярин был не из слабых. Глядя в глаза посаднику, слушал, как тот его обвиняет:

– Ты перевертыш, – кричал тот, – был у великого князя и целовал ему крест на нас!

Никифоров отвечал:

– Целовал я крест великому князю! Да, целовал! Что буду служить правдою и добра ему хотеть. Но я не целовал крест против Великого Новгорода.

Но куда там! Достаточно было услышать: «целовал…», как обнажались мечи. Порубили боярина Никифорова. А потом вспомнили и поездку посадника. И он не ушел от мести разгоряченных новгородцев. Много извели они тогда люда.

Вскоре взбесившиеся новгородцы прислали великому князю послание, в котором говорилось: «Вам, своим господам, челом бьем, но государем тя, великий князь, не зовем, суд должен правиться по старине, но тех, кто предал нас, будем казнить, а тя, великий князь, просим, чтоб держал ты нас в старине…» Иван отшвырнул бумагу. Все завоеванное летело прочь.

И пошел к митрополиту. Тот уже выздоравливал и, закутанный в шубу, сидел на крыльце. Взволнованный князь, подойдя к нему, спросил не о здоровье больного, а сразу заговорил о письме из Новгорода.

– Они сами захотели, чтоб я был их государем! – рычал он. – Слышишь, богомолец, сами захотели! У мня бумага их есть! А сейчас…

Во двор ввалилась толпа.

– Кто такие? – рявкнул князь, оглянувшись на их шум.

Те повалились на колени:

– Мы из Великого Новгорода к те, наш государь, пришли защиты искать! Люди там взбесились, как пьяные.

Они говорили долго. Слушали их великий князь и митрополит.

– Видишь, богомолец ты мой! Я не хотел у них государствовать. Сами просили, а сейчас…

– Не мирись, великий князь! – ответил митрополит.

Мнение митрополита поддержали и мать, и братья, и бояре, и воеводы. И великий князь, по общему благословению и совету, приказал немедля готовить полки к походу.

За входными дверьми княжеских хором послышался чей-то громкий топот. Дверь отворилась, и вошел высокий человек, с ног до головы занесенный снегом. Вместе с ним ворвалось завывание метели и налетел снег. С трудом закрыв дверь, человек произнес:

– Однако, не хочет на улице мерзнуть. Так в хоромы и просится.

Он снял шапку, стряхнул с нее снег. Подскочившему дворскому бросил на руки шубейку и произнес:

– Ну и зима нынче! Смотри, великий князь, какой день все метет и метет! Когда это только кончится?

Иван Васильевич повернулся к нему.

– Ты… позови-ка ко мне дьяка Ваську Мамырева, – сказал и, сгорбившись, двинулся к себе.

Да, зима в этом году вышла особая, больно снежная. Через месяц после первого, растаявшего вскоре снега ударил морозец, а за ним наступила снежная пора, то прекращаясь, то возвращаясь вновь. Но вот таких метелей, которые случились в последнее время, еще не было. И старики не помнили. Со стороны поглядеть – одна гладь снежная. Кое-где, как пни, чернели трубы боярских хором да выделялись кремлевские стены. Москвичи чистили только проходы к хозяйским постройкам, чтобы как-то поддержать животину да набрать нужных продуктов.

Дьяк Василий появился довольно быстро, если учесть, какие были дороги.

– Слушаю тя, великий князь, – войдя в светелку и ломая в руках шапку, молвил он.

– Скидавай шубейку да садись поближе.

Тот выполнил указание великого князя и присел на краешек кресла, на что князь, усмехнувшись, проговорил:

– Ты что не сказываешь мне, что преступление сделал?

Василий понял и сел как следует.

– Я тя, Василий, позвал… Ты видишь, – князь повернулся к окну, – что там творится?

Василий понял его и ответил:

– Это хорошо! Старики сказывают, к урожаю.

– Гм-м… к урожаю. А до него еще дожить надо. А ежели весна будет дружной, что случится? Сколь воды будет! – Князь уставился на дьяка.

– Да-а… – почесал затылок Василий и задумчиво произнес: – Ты прав, великий князь, воды может быть много, и затопит она низины наверняка.

– Ты, Василий, извести всех старост, кто к рекам прилип, пускай запасы готовят, закладывают их на самых высоких местах, куда воде не добраться. Понял? – приказал князь и грозно посмотрел на дьяка.

От такого взгляда дьяк заворочался в кресле. А потом, хитровато прищурив глаза, изрек:

– Иван Васильевич, не послать ли тебе, князь, воев? Пускай-ка проверят, как исполняется твой приказ.

Князь даже улыбнулся:

– Пошлю, пошлю. Молодец, что надоумил, а то придется казну трясти. Скажи, – он отодвинул чернильницу от края стола и посмотрел на Василия, – а много ли купцов, отъехавших по делам, не вернулось?

Тот опять заерзал.

– Великий князь, кто ж мне докладывает? Уехал, приехал. Это не дитя какое.

– Не знаешь, – вздохнул князь. – Это плохо, дьяк. Купец сколь денег нам отваливает. Его и поберечь не грех.

Василий заявил:

– Да мы их бережем. Запросит кто стражу, всегда даем.

– А они платят за это?

– Платят, – ответил дьяк.

– Хорошо. Мой прадед, Калита, еще тогда их берег. А скажи, Елферьевы дома аль нет?

Купцы Елферьевы были с древних времен торгашами. Много сделали как для Ивана Калиты, так и для его потомков.

Дьяк пожал плечами:

– Я сейчас же узнаю и доложу те, Иван Васильевич.

– Узнай, узнай, – ответил князь.

И Иван Васильевич вскоре услышал из уст дьяка неутешительную весть: домой купцы еще не вернулись! Повернувшись к иконе, князь перекрестился.

– Господи, не оставь их без своей помощи! – произнес он.

Да, помощь Елферьевым была нужна. Купец и его сын Василий возвращались с далекого Севера. Поездка была удачной. Возы забиты добротной пушниной. Егор, еще крепкий, коренастый мужик, обходя готовые к отъезду возы, проверял каждый узел.

– Дорогой-то и задремать можно, а узелок вдруг распустится. Сколь убытку будет, – говаривал он, уча сына, – а все из-за небрежности, сынок. Куда мы заехали, сколь мук испытали, и все псу под хвост? Вот, Васюта. Ты учись не только кулаками махать.

– Да я что, – басил тот, идя вслед за отцом, – ну, потешусь. Мне это и пригодиться может. Сам, батяня, знаешь, всяко может случиться. А возы я буду проверять.

– Молодец! Стой-ка! – Он легко дернул один из узлов.

Тот сразу же распустился. Егор мгновенно взъерепенился. Он выхватил из рук возницы кнут и так огрел его по спине, что старая шубейка лопнула, точно по шву.

– Что я сказывал? – взревел купец.

– Я сейчас, я сейчас!!! Да я проверял. Каюсь, хозяин, немного недоглядел.

– А ты гляди, гляди! – И еще раз огрел его кнутом, но уже не так сильно.

Вначале пурга помогала, присыпая низины, но вдруг так запуржило, что день сравнялся с ночью. Егор забеспокоился.

– Если завтра не остановится пурга, – он перекрестился, – ох, тяжело нам будет…

Но пурга на следующий день не остановилась; остановился караван. Передняя лошадь, сбившись с дороги, угодила в топь. И чуть не ушла на дно вместе с санями. Возчик оказался шустрым, ловким. Он словно ожидал этого. Пока конь жалостливо издавал ржание, бился, погружаясь в тину, возчик успел обрубить постромки и спасти воз, за что получил от хозяина пять рублей. Но обоз встал. И его стало заносить. Возчики, стража, всего человек сорок, собрались у Егорова возка.

– Что делать-то будем, хозяин? – Этот вопрос тревожил всех.

Но и Егор не знал, что делать. Много раз он ходил на Север, но такого не случалось. Выручил Василий.

– Батяня! – с какой-то веселостью в голосе произнес он. – Я думаю, давай сани напротив друг друга ставить, оглобли подымать, на них холстину крепить…

– Верно! – вырвалось у возницы, ведшего обоз. – А малой-то… соображает. Давай, мужики!

И работа закипела.

– Овес и жратву поближе, – зычно командовал Егор.

Прошло несколько дней. Метель стала выдыхаться и наконец выдохлась совсем. Но грянули морозы. Затрещал лес. Как известно, любое начало имеет конец. Прекратились и морозы. Вскоре вышло солнце, заставив забыть все пережитое. Позабыли и о купцах Елферьевых. Тем более, как предвидел еще зимой Иван Васильевич, реки бушевали, и довольно сильно. Несмотря на все старания князя, люди, любовавшиеся разливом бурных рек, с высоких, безопасных берегов видели, как проплывали чьи-то халупы, трупы животных, нередко и человеческие.

Люди тогда печально вздыхали, крестясь, желая им рая на небе да пуха земного. Но вот всех всполошила неожиданная картина: на бревне, издавая резкие звуки о помощи, плыл… козел. Как он умудрился удерживаться, только можно было дивиться. Тут уж людская душа не выдержала. Несколько парней спустили лодку, сели за весла и, гребя изо всех сил, старались догнать козла на бревне. Народ не выдержал и побежал по берегу, на ходу давая советы, которые глохли, не долетая от бурлящего потока. Козел оказался умным животным. Увидев догоняющую его лодку, он стал кричать еще сильнее и чаще. Побоялся, вероятно, что люди могли раздумать. Но стоило им приблизиться, как козел в неожиданном скачке оказался в лодке. Какой вздох облегчения вырвался у людей, когда они увидели этот финал!

А Елферьевых все не было и не было. Их уже, как и всю команду, похоронили. Реки спали, люди пошли на свои поля. И тут многие увидели встречный необычный санный обоз. Вмиг все преобразилось. Люди, забыв, зачем они выехали, поворачивали коней, бежали к соседям с одной радостной вестью: «Вернулись! Вернулись!» Худые лошади еле тащили полные возы, хорошо увязанные, скрывающие от глаз поклажу. Весть долетела и до ушей Ивана Васильевича. Он вскочил на коня, да вроде опомнился, засомневался: «А позволительно ли великому князю мчаться навстречу пусть и знатному купчине?» и решил повременить. Он посетил купца на другой день. Неожиданно вошедшего великого князя встретил сам Егор. Его глаза поблескивали довольно странным блеском: или он еще не верил своему спасению и радовался со слезами на глазах, или так поразил его приход Ивана Васильевича. Они обнялись. Для этого князю пришлось нагнуться. После первых объятий Егор показал на сына:

– Ему, Иван Васильевич, мы обязаны своим спасением.

Князь шагнул к Василию. Купеческий сын пошел в мать, рослую купчиху из Соларева рода, тоже древнего, торгового. Князю наклоняться не пришлось. «Да, – мелькнуло в его голове, – здоров, вот бы его во дворяне!» После объятий предложил:

– Василь, иди ко мне. Дам я те землю. Дворянином будешь. Службу понесешь. Платить буду хорошо. Что те по свету мотаться?

Услышав эти слова, отец испуганно взглянул на сына: «Никак согласится?»

– Нет, великий князь, я пойду тем путем, каким идет мой батяня, шли дед и прадед. Менять ничего не хочу. Прости мня, великий князь.

– А мне тя прощать нечего. Ты правильно ответил. Мы все живем по старине, как жили наши отцы, деды и прадеды. И изменять им не будем! – И он вновь обнял и похлопал по спине Василия.

Когда князь собрался уходить, Егор встал на его пути.

– Иван Васильевич, не побрезгуй, отобедай с нами. Весь наш род будет помнить этот день.

– Ну что ж! – Князь посмотрел на Василия.

А тот говорит:

– Уважь, князь, батяню моего. Наш род завсегда был верен делам княжьим.

– Я знаю и помню. За стол так за стол.

Уходил князь от них, придерживаясь за отца и сына. Уже на пороге своего дворца он вдруг отстранился от них и со словами: «Я сам», пошатываясь, поднялся на первую ступеньку. Повернувшись к ним, сказал:

– Егорушка, сделаешь правильно, если поедешь в Кафу. Езжай… – И он махнул рукой.

Княгиня встретила его с испуганным видом:

– Ты где пропал? Я тя…

– Возьми-ка! – И он вытащил из кармана ожерелье необыкновенной красоты и огромной ценности.

Увидев, она даже ахнула:

– Это откуда же?

– Купец подарил!

Князь не запамятовал и ничего не перепутал, когда сказал им, чтобы они ехали в Кафу. Егор, когда осознал, что они спаслись, вернулся к своей мысли, ради которой и пошел на опасный Север. От своих сотоварищей, которые побывали в Кафе, он слышал, что порядки там изменились. Крымский хан сильно блюдет купеческую сторону, хорошо понимая, кто приносил в его казну реальный доход. И, несмотря на усталость, Егор решил поездку не откладывать и спросил об этом у Василия. На что тот ответил:

– Батяня, отведу душу в кулачном бою, потом хоть на край света.

Егор на это ничего не сказал и решил за это время найти корабельщиков, узнать, кто может составить компанию. Если несколько купцов поплывут, страху будет меньше.

Незаметно подошло время кулачной схватки. Народ, освободившись от весенних забот, сразу после окончания посевной с нетерпением ожидал этого события. Все гадали: будет ли великий князь? Старики поговаривали, что раньше, бывало, не оставлял без внимания кулачную схватку сам Димитрий Донской! Иван же Васильевич к этому действу относился… не сказать, что холодно, но… довольно безразлично. Хотя всегда интересовался, когда будет и готовится ли место для боя. Когда его спрашивали, почему он не приходит, отвечал: «Время жаль на мордобой глядеть». На другой же вопрос: «Почему разрешает?» – отвечал: «Да это смелость в народе пробуждает». Вот и пойми князя.

Летом место готовили за рекой Яузой, где были слободы: Гончарная, Котельники, Кожевники, на площади у церкви Николы в Котельниках. Сюда же приходили с Неглинки из Кузнецкой слободы. Хоть и маловато их приходило, но это были самые опасные бойцы. Не чурались кулачного боя и кремлевские приживалы. Народу собиралось – яблоку негде упасть. А сколько среди них знатоков было!

– Не так, Микола, бьют! Снизу, снизу надо!

Но попробуй ему скажи: «Что орешь? Иди да покажи!» – в ухо тут же заработаешь. Одним словом, страсти кипели, что на поле Куликовом! Победителей чтили. Проигравших с презрением забывали. Другой кумир появлялся. Зимой кулачный бой чаще всего проходил на Москве-реке. Снег с реки убирали. Народ размещался по обоим берегам. Многие и на лед спускались. Сколько было хохоту, когда от ловкого удара катился побитый к ногам толпы. Пощады, жалости от этой толпы не жди, кроме насмешки. А у кого скула свернута, половины зубов нет, приговор один: «Слабак, сиди на печи».

И вот день кулачного боя наступил. Деревья вокруг облепили мальчишки. Начинали бой мальцы с обеих сторон. Когда первые ослабевали, к ним на помощь спешили старшие. Незаметно в бой вступали мужики. Все смешивалось. Более кучно билась Кузнецкая слобода. Ей и кричали победу. И вот на поле появлялись несколько бойцов-удальцов. Среди них и Василий. Это была сборная группа. Тут могли быть и бояре, и купец, и возчик, и стражнику место находилось. Кулаки у парней так и чесались. И начиналась потеха. Эта группа, как таран, громила слободских, встречались они и с кузнецкими. У них отважным бойцом считался мужик по прозвищу Обух. Его прожженные, почерневшие кулачищи били точно обухом. Как «пригладит» чью голову, считай, отпелся, воробышек. Многих даже вид его пугал. Черное, прокопченное лицо с густой бородой, светящиеся злостью глаза из-под мохнатых бровей наводили страх. Василий уже раз встречался с ним. Еле на ногах устоял. Но искр из глаз было… чуть матушку Москву не поджег. Но не та кровь текла в купеческом юноше. Уж очень хотел он поквитаться с силачом. Не очень-то хотелось носить на себе пятно проигравшего. Целый год готовился, нанимая бывалых мужиков.

И вот пришло время посчитаться. Обух ощерился. Узнал, кого бил. Вся его заросшая физиономия говорила о том, что он не сомневается в своей победе. Не находилось еще молодца, что устоял бы перед ним, Обухом. Это прозвище ему нравилось. Оно было пугающим, угрожающим. Все, увидев, кто с кем должен биться, забыли своих противников.

Встреча с Обухом становилась решающей. Или Кузнецкая слобода вновь возьмет верх, или… Обух не очень осторожничал. Это было видно по тому, как он держал опущенные руки. Только глаза зорко следили за купчиком. «Сейчас я тя успокою!» – говорили его мясистые губы. И… неожиданный выпад. Его пудовый кулачище просвистел в воздухе. Казалось, невозможно спастись от такого резкого, неожиданного выпада. Однако… Василий не зря потратил год, чтобы научиться увертываться от удара. Тот слегка задел его ухо. Но это был пустяк. Ответ последовал незамедлительно. Бил он левой, снизу вверх, попадая в скулу. Удар, в который купчина вложил всю свою силу, был настолько силен, неожидан, что голова Обуха откинулась назад, а в шее что-то щелкнуло. Руки у него вдруг повисли, он глотнул воздух и, выпучив глаза, грузно повалился на Василия. Тому даже пришлось отскочить в сторону. Все застыли на какое-то мгновение. Товарищи Василия, почуяв, что победа почти в их руках, ринулись на кузнецких слободчан. Те какое-то время отбивались, но потеря Обуха сказалась на их воинственном пыле. Они… позорно бежали. Как оказалось, за ходом кулачного поединка с интересом наблюдал великий князь. Его увидели, и толпа закричала:

– Великий князь, награду! Награду! Награду!

Тот поднял руку. Толпа стихла, и все услышали задорный голос:

– Бочку браги и жареного быка!

Награда понравилась толпе.

– Слава Ивану! – закричали тысячи глоток.

Князь довольно улыбался.

Вернувшись домой, Василий, переполненный радостью от победы над самим Обухом, не мог ни с кем ею поделиться. Мать была категорически против его участия в боях, говоря, что не купеческое это дело – биться, как простолюдины спьяну, на кулаках. Она даже не стала слушать Василия, который пытался рассказать ей о бое. Поняв, что речь пойдет о кулачном бое, она, плюнув, произнесла:

– И это мой сын, как какой-то черный простолюдин, дерется на кулаках! Тьфу! – и демонстративно покинула комнату.

– Когда батяня вернется? – крикнул он ей вдогонку.

Но мать не ответила. Егор сказал ей, что отъедет на несколько деньков. Куда, зачем, пояснять не стал. Она хорошо знала: муж из-за суеверия ничего никому не скажет.

А он, готовясь к поездке в Кафу, рыскал в поисках подходящего судна. На его взгляд, старые кербаты, лодии, учаны, паузки и прочие плавающие судна для поездки в Кафу не годились. Он видел хорошие, емкие судна, корабли с каютами и пытался такие найти. И… нашел! И не где-нибудь, а в Подмосковье. Подумать только! До сих пор строительством подобного рода никто здесь отроду не занимался. Но нашелся один, боярин. И не очень знатный, Петр Нарыш.

А все началось в Великом Новгороде, куда Нарышу пришлось приехать. Когда Иван Васильевич как почетный гость стал посещать именитых новгородцев, про боярина забыли.

И вот боярин, гонимый тоской от безделья, начал ездить не только по городу, но и по его окрестностям. Посещал старые монастыри, разговаривал с монахами об их жизни. Много услышал и о былом. Даже узнал, что находились смельчаки атаманы, которые забирались далеко, за три моря. Добычу привозили богатую. Им, монастырским, хорошо помогали.

Может, этот случайный рассказ и натолкнул боярина на какую-то мысль. Однажды, в одну из подобных поездок, он встретил странный обоз. На нескольких десятках подвод везли хорошо отструганные доски, полуизогнутые и почти квадратные, поделки, бревна, напоминающие корабельные мачты.

– Неуж корабль везете? – спросил он у переднего возчика.

– Корабль! – ответил тот и хлестнул коня. – Но-о!

Спрыгнув со своей лошади, держа ее за узду, он попросил разрешения присесть рядом.

Мужик покосился на него. В его голове пронеслось: «Однако, непростой он – по шубе видно. Уж не боярин ли?»

– Садись, коль хочешь. – Мужик подвинулся.

– А где корабль-то срубили?

– Да на Онежье. Лесу там – ой, мать родная! Руби, не ленись. А вот везем на Балтию. Там соберем.

– А-а-а, – понятливо протянул Петр.

– А не скажешь, мил человек, тя-то как кличут? Мня Петро, а тя?

– Да я Иваном буду. Но-о! – и дернул вожжами.

– Скажи, Иван, а кто… умелец такой? А?

– Умелец? Да немец Курт. Он позади в кибитке едет. Он учил и следил.

– А сколь он взял, не знашь? – спросил Петр, поправляя мачтовую деревягу, упершуюся ему в бок.

– Да берет в год… деньжищи огромные… пятьдесят рублей, еще двадцать его помощнику. Ну, кормежка, крыша – все давай.

Мужик, видя, как задумался боярин, решил ему помочь.

– Выгодное это дело, – промолвил, – отвезешь раз-другой купцов, и все вернул. А корабль-то сколь может, если не утонет, прослужить! Его только по весне просмолить надо. И готов. Но-о!

– На, держи! – Петр достал из кисета рубль и подал мужику.

Тот от изумления даже открыл рот: «Такую деньгу за такой пустяк…»

– Ну, бывай! – кивнул боярин и спрыгнул на землю. Конь, послушно следуя за возком, доверчиво ткнулся мордой в щеку хозяина.

– Подожди, дружок. – Хозяин ласково похлопал его по морде.

Кибитка, в которой ехал немец, подошла, и боярин постучал в дверцу, ведя за собой коня. Дверца открылась, и показалась голова в мохнатой шапке. Увидев прилично одетого незнакомца, немец спросил:

– Вам чего?

– Разговор есть, – ответил боярин.

Немец посмотрел по сторонам. Увидев, что незнакомец один и держит за уздцы хорошего коня, ответил:

– Слушаю.

Недолго боярин уговаривал Курта. Мужик оказался прав. Запросил немец столько, сколько тот сказывал. Вскоре кибитка выехала из общего строя и, дождавшись, когда проедет обоз, повернула назад, а Курт появился в боярском тереме. Он оказался весьма деловитым. Тотчас попросил, чтобы нашли дровосеков – готовить лес.

Когда прошла большая вода, боярин и Курт поехали вниз по реке, нашли укромную заводь, где Курт и начал свое строительство. Петр понимал, что местные мастера могут и сорвать работу, побоявшись, что заказы на их устаревшие суденышки могут закончиться, ибо судовладельцы захотят иметь новые корабли. Поэтому боярин все держал в строжайшей тайне даже от великого князя, которого мечтал покорить построенным кораблем. Хватит ездить во Владимир! И в Москве будут свои корабли.

Когда корабль был почти готов, немец предложил купцу тайно приехать и осмотреть его. Вот туда-то и отправился Егор на встречу с Нарышем. Осмотр просто покорил его. Такого чуда он не видел нигде. А сколь товара можно поднять! Не надо много людей, как раньше было. А какая каюта! Да в такой и на край света можно.

Домой купец возвращался в приподнятом настроении. Цена его вполне устраивала. Скоро спуск, и… до свидания, Москва!

Егор вернулся домой поздно ночью. По его цветущей физиономии матушка поняла, что хозяин вскоре отбудет невесть куда. Она только вздохнула и спросила:

– Есть-то будешь?

– Не-е, – веселым голосом ответил он, – с боярином Нарышем отобедали мы.

А утром, встретившись в едальне с Василием, он осмотрел его лицо.

– Ты… Что, не было? – спросил батяня, садясь за стол и беря кусок свежего хлеба.

Понюхав, он отщипнул кусочек и бросил его в рот.

– Было, – ответил Василий, и глаза его засияли.

– Что… побил? – поинтересовался отец.

Сын, растаяв, рявкнул:

– Побил. Побил самого Обуха!

Отец тяжело вздохнул, словно сбросил с плеч куль с мукой.

– А у меня тоже радостная весть: скоро поплывем в Кафу!

– Да ну, – удивился сын, – нашел лодии?

– Что лодии? Корабль!

– Корабль? Да откуда он у нас? – удивился Василий.

– Есть, однако, у нас головы, что думают, как нашему брату лучше сделать. Вот великий князь оглядит – и в путь.

– Ну, батяня, порадовал! А то я было затосковал. Дома-то что? Надо товар искать.

– Свой отвезем, а у них купим, – сказал отец.

Но радость была преждевременной. Ночью к ним неожиданно кто-то постучал в ворота. Мужик, сходив к воротам, быстро вернулся и поднял хозяина.

– Там, Егор, тя боярин Нарыш кличет.

– Что такое? – в тревоге сбросив покров, вскочил Егор.

Набросив на плечи кафтан, выскочил во двор. Там боярин, нервно постукивая плетью по перилам крыльца, ошарашил Егора.

– Корабль… сожгли! – чуть не рыдая, сообщил Петр.

Егор, как мешок, опустился на ступеньку крыльца.

Глава 8

Рим справлял праздник. Площадь Святого Петра забита народом. Все разряжены, кто во что: много пиратов, разбойников, бандитов, ведьм, чертей… Почти все в масках. Узнай, кто под ней. А сколько разных лоточников, которые разносили свои товары! Тут и серьги, ожерелья, бусы, кольца… А разной еды – от пирогов до копченостей! Слюни текут! Кругом смех, радость.

Только вот с завистливым взглядом стоит семейство Палеолог. Судьба до сих пор насмехалась над когда-то знаменитым семейством. Деньги, принесенные Виссарионом, закончились. А он не появлялся. Жили на то, что удавалось продать из рукоделия Софии, из остатков мебели.

Андрей грозился уехать к дяде, да все как-то не решался. Неожиданно к ним подошел какой-то незнакомец в образе венецианского дожа.

– Отчего нет радости на ваших лицах? – насмешливым голосом спросил он. – Веселитесь! Ведь сегодня День святого Петра!

– Иди отсюда! – в сердцах бросил Андрей, поправляя выцветшую куртку.

– Ты зря мне грубишь, – пробасил вдруг ряженый дож, – я хочу вас порадовать! Держи! – И он подал Софье кошель.

В нем звенели монеты.

– Радуйся, красавица! – крикнул он и исчез в толпе.

Андрей выхватил из ее рук кошель, да так быстро, что она не успела опомниться, и развернул его. Там сверкали золотые дукаты!

– Ура! Живем! Бог не оставил нас!

Блеск золота затмил все мысли, кроме одной: поскорее поесть. Да, так приземленно мечтало семейство, носящее фамилию людей, владевших половиной мира. Такова превратность судьбы. И они, не сговариваясь, ринулись к близстоящему лоточнику. Покупали все, что попадалось им под руки.

– Эй, вы! – крикнул напуганный торгаш. – А деньги?

– Держи. – Андрей сунул ему в руки золотой дукат. Торговец опешил.

У него едва хватило суммы на сдачу, которую он собирал несколько дней.

– Сдачи не надо, – великодушно заявил Андрей.

Но его перебила Софья:

– Нет, нужно. Деньги даны мне!

Торгаш посмотрел на Андрея. Взгляд его, молящий и просящий, не подкупил Андрея.

– Да, – тягостно вздохнул он, поняв свою ошибку, – она хозяйка.

И их кошель потяжелел от медяков.

За всем происходящим, не спуская глаз, смотрел какой-то мужчина. Одет он был во все черное: черный плащ, черная маска на лице, черная, с широкими полями, шляпа. Его вид говорил о том, что он не хотел, чтобы его узнали. Наблюдая за происходящим, он сказал себе два слова: «Пора приступать». И, натянув шляпу еще ниже на глаза, повернулся и заспешил прочь.

Приглашение к кардиналу Виссариону видного римского строителя Марка Фрязина весьма удивило и обрадовало его. «Наконец-то признали мой талант», – собираясь на встречу, подумал он. У входа во дворец его встретил приходивший к нему монах. Тихо сказал:

– Следуйте за мной.

Он повел его таким лабиринтом коридоров, что Марк подумал: «Уж не заблудился ли он?» Но монах привел туда, где его ждал кардинал. Это было узкое серое помещение с высоким потолком и небольшим окном наверху. Мебели почти не было. Но было много старых книг, которые, видимо, берегли пуще глаза. Посередине – стол с двумя стульями. На нем горела толстая свеча и стоял кувшин с двумя глиняными бокалами.

Увидев вошедшего, человек в сутане и с клобуком на голове поднялся.

– Проходи, сын мой, – послышался его довольно приятный голос.

Он ободрил Марка. Указав на стул напротив себя, он сел. Сел и Марк, пытливо глядя на кардинала. Но взгляд того оказался жестким, и Фрязин, не выдержав, отвел свой взор. Поглядев на серые стены, он подумал про себя: «Это какая-то пыточная комната». Кардинал понял его мысль и произнес:

– Да, наша вера порой бывает сурова с теми, кто хочет нарушить ее догмы.

Марк быстро взглянул на Виссариона, как бы говоря: «Я знаю это».

– Сын мой, – начал разговор кардинал, – давно ли ты получал вести от брата Ивана с далекой Руси?

Этот вопрос удивил Марка: «Откуда он знает, что Иван там?» – подумал он. И опять кардинал прочитал его мысль:

– Нам хорошо известно, куда порой отбывают наши люди. Нам небезразлично, что они могут отвезти туда и привезти оттуда.

– Я думаю, вы, святой отец, имеете в виду только религиозные дела? – как-то неуверенно произнес Марк.

– Разумеется, сын мой. Но при этом нам важно, чтобы каждый католик нес нашу веру тем людям, которые до сих пор блуждают в темноте и ждут нашей помощи.

Марк, похоже, понял его. Речь шла не о его работе; ему хотят предложить что-то такое, что связано с верой. Но что он может? Он – простой католик, даже не знающий многих молитв. И опять кардинал поразил его.

– Нам не надо рекламировать нашу веру, – успокоил тот. – Но на вас выпал божий жребий – сделать великий шаг к спасению нашей веры.

Эти слова заставили пришедшего удивленно взглянуть на кардинала. За его взглядом последовал вопрос:

– Святой отец, простите, но я не вижу, что моей вере что-то угрожает.

Кардинал усмехнулся:

– Пока Бог хранит нас. Но он ждет от нас решительных действий. Тебе, Марк, должно быть известно, что над христианством нависла ужасная опасность.

Марк что-то слышал об этом, но плохо понимал. И опять Виссарион по озадаченному лицу прочитал его мысль.

– И все из-за глупого упрямства одной из ветвей нашей веры – православия. Они не желают объединиться с нами, католиками, чтобы совместно отразить угрозу нашей вере.

Просветлевшее чело Марка говорило о том, что он начал понимать кардинала.

– Что же я должен сделать? – спросил он.

Виссарион не сразу ответил на вопрос своего гостя. Он задумчиво смотрел в окно, видимо, взвешивал все, что ему удалось постигнуть за короткое время встречи. Наконец заговорил, вероятно, решив окончательно, что ему можно доверить эту сложную, опасную, но столь необходимую миссию.

– Турки смертельно угрожают нам, но не все это понимают. Остаются еще страны, приверженцы христианства, которые не чуют своей гибели. Только вместе мы отстоим нашу веру. Сегодня только Русь, где проживает твой брат, – главная носительница православия и главный враг нашему общему делу. Мы пытались на Флорентийской унии урезонить несговорчивых православных. И нам удалось это сделать. Митрополит всея Руси подписал нашу конвенцию. Но… правитель, не понимая происходящего, пока твердо стоит на своих старых позициях. И это не позволяет объединить наши силы.

– Но я не смогу его уговорить, – вставил неожиданно Марк.

Кардинал ответил:

– Тебе и не надо будет этого делать. Твоя задача…

Он, приподнявшись, наклонился через стол и стал что-то нашептывать Марку.

Когда он кончил, гость вскочил.

– Нет, я не сводник! – воскликнул он.

– Ты не понял, – спокойно произнес Виссарион и опять потянулся к уху Марка.

Закончив нашептывание, он достал из-под рясы кошель и положил его на стол. Он был тяжел.

– Нет, – Марк произнес упрямо, – я не могу.

– Тогда я хочу тебе напомнить, с чего начался наш разговор…

Только что сладко звучавший голос стал жестким. И Марку стало страшно. Эти слова воскресили в памяти Марка сцены сжигания еретиков на кострах. Он слышал и о других пытках.

– Ладно, – вздохнул он, – я… согласен.

И он потянул кошель к себе.

– Прекрасно! – Голос Виссариона опять стал мягким.

Когда Марк ушел, Виссарион задумался. Его мысли унеслись в маленький дом на окраине Рима.

«Сейчас надо решать, кто у нее будет очередным женихом».

В доме Палеологов царила радость. Никому из них не хотелось думать, что будет завтра. Сегодня появились деньги – сегодня радость. Когда веселье несколько улеглось, Андрей, глядя на Софью, спросил:

– Интересно, кто это тебе пожертвовал такую сумму? Ты, кажется, говорила о каком-то Медичи.

– Ага, – подхватил Мануил, – когда Виссарион услышал о нем, мне показалось, что он побледнел.

– А что ему бледнеть? – сказала Софья. – Ему бы только меня сбыть, и руки у него будут развязаны.

– Нет, – заметил Андрей, – тут что-то не то. Боюсь, Софьюшка, твой Виссарион теперь не тот, что был раньше. Как-никак, ему надо перед папой выслуживаться, – сказав, он посмотрел на остатки пиршества и взял апельсин.

– Хочешь? – и протянул его Софье.

Та отрицательно покачала головой и сказала:

– Что он для меня может сделать, чтобы порадовать папу?

– Отдать тебя замуж, чтобы это было выгодно папе, – ответил за Андрея Мануил.

– Я – христианка и служить папе не буду, – высокомерно ответила она.

– Эх, Софьюшка, Софьюшка! – качая головой, сказал Андрей. – Вспомни, что ты говорила только вчера.

– Не помню, – капризно промолвила сестра и отвернулась.

– А говорила ты, что согласна за…

– Да остановись ты! – вступился за сестру Мануил. – Сейчас нам всем надо думать, чем заняться, чтоб обеспечить себе жизнь.

– Сегодня, – Софья поправила прическу, – я ни о чем думать не хочу.

Но о ней думали другие. Через несколько дней после радостного события Виссарион встречался с папой. Сикст очень интересовался развитием событий и спросил кардинала:

– Скажи мне, а будет ли… как ее…

– Софья, – подсказал Виссарион.

– Эта Софья, – продолжал папа, – будет отстаивать нашу линию? Сумеет ли она ее отстоять?

Виссарион, задержавшись с ответом, молвил:

– А кто у нас есть, кроме Софьи? Она Палеолог! И этим все сказано. Вряд ли кого другого мы можем предложить. Да и кого примут эти варвары? Я думаю, что одно только это великое имя, – подчеркнул кардинал, – сможет помочь нам.

– И все же… – Папа посмотрел в окно.

Синее небо молчало. А кардинал понял: сомнение у папы осталось.

– Сейчас необходимо отыскать нужного жениха, – поспешил сказать кардинал. – Я думаю, она тогда будет весьма сговорчивой.

Марк Фрязин, придя домой, посчитал, сколько ему отвалил кардинал. Церковь денег не пожалела. В кошельке было больше тысячи золотых дукатов.

– Ого! – воскликнул он. – Половину я, пожалуй, оставлю дома. Брат писал, что добраться до Руссии ему стоило чуть больше ста дукатов.

Сборы были недолги. На всякий случай он прихватил несколько чертежей домов, крепостных башен. Будет повод объявить, что его приезд – строительство этих объектов. Мучило одно: сборы завершались, а от кардинала никого не было. «Это к лучшему. Не принесут… пусть пеняют на себя», – решил он.

Но он жестоко ошибся, надеясь уехать, не получив соответствующего материала. Утром в дверь постучали. На пороге стоял монах, вызывавший его к Виссариону. Молча протянул тугой небольшой мешочек с каким-то веществом. Марк попробовал его пальцем. «Все же не забыли, гады», – подумал он и улыбнулся монаху.

Глава 9

Успокоившись на некоторое время, Великий Новгород дал возможность Ивану Васильевичу заняться внутренними делами княжества. Князь ясно понял, вернувшись из Новгорода: чтобы править на Руси, надо иметь сильный кулак. И состоять он должен не из нанятых людей, которые завтра могут поднять «хвост» и только их и видели, а из служивых людей, имеющих поместье и двор, данные князем. Это его опора – дворяне. Они составляли в основном конные полки. Первым делом он решительно начал перевооружать армию: мечи менялись на сабли, луки – на ручницы, легкое огнестрельное оружие. Появились отряды пищальников, а за ними и артиллеристы. Иван Васильевич разработал четкую систему набора ратных частей – наказы. Они поручались воеводам.

Почувствовав за собой силу, он стал действовать. В продолжение идеи его отца Василия Темного не иметь удельных князей, а только служивых людей, Иван Васильевич обратил внимание на одно из слабых к тому времени княжеств – Ярославское. Там правили два брата, сумевшие сохранить свои владетельные права. Для разведки, что там делается, он отрядил толкового дьяка Алексея Полуэктова.

Появившись в Ярославле, Алексей был удивлен видом, который имел город. Улицы грязные, замусоренные. Деревянные настилы давно прогнили или были разбиты. Посетил и рынки: южный и западный, которые выглядели в сравнении с московскими просто нищими. Кроме местных поделок и овощей, другого товара найти было нельзя.

Он прошел к княжеским хоромам. Здесь было немного почище. Однако частокол, огораживающий княжеский двор, во многих местах упал и его отчего-то не поднимали. Хоромы почернели от времени. Увидев все это, Алексей усмехнулся.

– Ну и ну! – произнес он вслух и дернул за кожаный конец кольца.

На его звон вышел человек, хлопнув дверью.

– Чего надо? – спросил он.

– Я дьяк московского государя великого князя Ивана Васильевича Алексей Полуэктов, прибыл по его поручению. Доложи князю.

Человек исчез за дверью. Вскоре послышались быстрые шаги, и ворота распахнулись. Перед ним с испуганным лицом стоял князь.

– Прошу, прошу! – лепетал он, низко кланяясь.

Этого было достаточно Полуэктову, чтобы понять обстановку, царившую в городе. Князь чувствовал себя временщиком. А что творилось в хоромах, уже не удивило дьяка. Князья сами бегали в поварню, стараясь угодить посланцу. Отобедав, дьяк встал, величественно попрощался. Князья выразили желание проводить его за ворота. Там он опять с великим достоинством им поклонился, поблагодарив за прием, и направился в резиденцию московского князя.

А на другой день, узнав о приезде дьяка, его начали оседать бояре да купцы – кто с жалобами, кто доверительно поговорить. Все сетовали на слабость княжеской власти. «Сидят вдвоем в хоромах, людям не покажутся», – жаловались они. «Разбой развели, спасу нет», – добавляли купцы.

– Кто хочет поехать в Москву? – спросил Алексей.

Все замялись, посматривая друг на друга. Полуэктов их понял и решил приглашать поодиночке. Выбрав самых именитых людей, он давал им сопроводительное письмо, чтобы их встретили в столице, помогли обосноваться. Полтора месяца такой работы… и Ярославль остался совсем без денег. Князья видели, что творится в городе, но боялись противиться, решили и сами податься на запад, захватив все ценное, пока не отобрали.

Алексей, прослышав про их сборы, явился к ним с бумагой, где говорилось, что они отказываются от своих прав на княжение и на все земли, принадлежащие им. Прочитав бумагу, братья долго глядели то на нее, то друг на друга. Помог им все тот же Полуэктов.

– Я знаю, – сказал он, – что вы забираете с собой княжескую казну. Подпишите бумагу и ступайте с Богом на все четыре стороны. Если не подпишете, князь пришлет полк дворян и у вас заберут все, вас же отправят на Север, как было со многими до вас князьями.

Они знали о таких случаях. Переглянувшись, старший взял бумагу и размашисто подписал. Это же сделал и второй брат.

На следующий день переполненный радостью и гордостью Полуэктов отправился в столицу докладывать князю о его победе. Ехал, а сам думал, какую награду он получит от Ивана Васильевича. Князь даст поместье? Или земли? Сделает главным дьяком? Наградит деньгами? Сколько? Что он с ними сделает? Купит хорошие боярские хоромы? А может, сделает еще и боярином? До самой Москвы все это вертелось в его голове. Когда прибыл в столицу, решил сразу ехать к князю и обрадовать его. «Услышав, что я приехал, примет меня в первую очередь». И гордость обуяла его. Он появился в княжеских хоромах и голосом, не допускающим возражения, сказал встретившему его дворскому:

– Доложи государю, великому князю, что прибыл дьяк Алексей Полуэктов из Ярославля с хорошей вестью! – и, не глядя на других ожидающих, сел на первую скамью.

Каково же было его удивление, когда вернувшийся от князя дворский, сдерживая ехидную улыбку, весьма холодно, с какой-то внутренней радостью заявил:

– Великий государь тя сегодня принять не может. – Сказал, повернулся и пошел прочь.

Алексей не выдержал и догнал его.

– Стой, братец, я из Ярославля. Ездил туда по поручению великого князя. Мне надо доложить, что я сделал.

– Когда государь решит, тогда и доложишь, – важно повернулся дворский и не спеша пошел по проходу.

Алексей стоял, точно оплеванный: «Как же так? Я же ему принес целое княжество! А он? Теперь пусть сам зовет. Больше не пойду», – со злом подумал он.

Дома его жена, Наталья, обрадовалась приезду мужа и бросилась ему на шею. Он отстранил ее довольно холодно и, не сказав ни слова, прошел, не раздеваясь, в свою опочивальню. Наталья долго, прислушиваясь, на цыпочках ходила около двери. Потом, не выдержав, приоткрыла ее. Муж лежал на одре в одежде и, как ей показалось, был чем-то сильно взволнован. «Наверное, там что-то случилось. Уж не прогнали ли его? Что тогда князь скажет? Господи! Помоги! Не губи несчастного!»

– Ты, что ли? – грубо спросил он.

– Я, я, – просунув голову в дверь, откликнулась жена.

– Иди сюда. – Он поднялся и указал ей место рядом с собой.

Человеку, объятому горем, всегда хочется с кем-то поделиться. Этим он как бы сбрасывает тяжелый груз. То же сделал и Алексей. Когда жена обо всем услыхала, она всплеснула руками:

– Да как он так может поступать! Я пойду к нему сама и не посмотрю, что он князь, все ему выскажу. Ты принес без войны целое княжество, а он?

– Сиди, – рявкнул муж, – я сам. Сам разберусь!

Через несколько дней явился посланец и передал, что завтра пополудни великий князь примет Полуэктова. Это известие тут же рассеяло всю злобу, что накопилась за эти дни. «Тогда у него было много дел, – убаюкивал он себя, – а сейчас он хочет не торопясь выслушать меня. И наградит. Да, поди, еще как!»

В приподнятом настроении вошел Алексей к государю. После похода в Великий Новгород, где Ивана назвали государем, дошло это обращение и до Москвы. И здесь его так стали величать, отмечая, что это ему нравится. Вопреки ожиданию увидеть улыбающегося Ивана Васильевича, он был встречен насупленным взглядом. «Кто-то испортил ему настроение, – подумал Алексей. – Сейчас я порадую его».

– Государь, великий князь, дозволь доложить, что Ярославский удел стал… твоим! – И он демонстративно достал бумагу и расстелил ее перед очами великого князя.

Князь только скосил на нее глаза, ничего не сказал и спросил:

– Где казна?

Вопрос этот ошарашил Алексея.

– Казна? Они ее взяли с…

Алексей не успел договорить. Крепкий кулак князя грохнул по столу.

– Дурак! – воскликнул он. – Без казны эта бумага – ничто! Зачем я поднимал им налоги? – спросил князь не мигая у Полуэктова. – Да затем, чтоб они на коленях приползли ко мне, отдав все, что у них есть, только бы я оставил им свободу. А ты… Эх! На эти деньги они начнут строить против меня козни. Понял ты, ослиная голова?

– Да я, великий князь, старался, чтоб княжество перешло к те. Ты уж прости мня, грешного, без злого умысла, по добру хотел.

– Ладно, – смилостивился князь. – Ты просил когда-то мня принять твою жену в обслугу к великой княгине. Так вот, пускай приступает. А ты иди с глаз моих. Иди! – И он махнул рукой.

Алексей вышел как побитый, глаза его блестели. Он сам не помнил, как ноги принесли его в кабак. Но с кем там можно поделиться своим горем, той несправедливостью, какую допустил против него великий князь?

Компания мужиков, видать, прибывших издалека, усаживаясь за столик, удивленно посмотрела на небедно одетого человека. Но они тотчас занялись своими разговорами:

– …он мне по полтине за голову, а я ему: нет, господин хороший, добавь еще монетку.

– Добавил? – спросил рыжеватый парень, ломая на куски принесенную буханку хлеба.

– Добавил. А куда деваться? Таких полей, как у мня, поди поищи.

– Есть и лучше, – произнес рыжий и добавил: – Давай, мужики, разливать, а то брюхо аж скулит.

Они жидко рассмеялись.

– Нет! Нет правды! – стукнул по столу кулаком хорошо одетый господин.

Он, пошатываясь, поднялся и, придерживаясь за столы, заковылял к выходу.

Встретившей его жене брякнул:

– Иди… завтра… к княгине, – и упал посреди прохода.

Ничего не поняв, Наталья попыталась было узнать, что он этим хотел сказать, но ничего не добилась. Он в ответ только мычал. Она в досаде схватила его под мышки и поволокла в опочивальню. Раздев и уложив его в постель, она в расстроенных чувствах, тяжело дыша, вышла на крыльцо.

И тут к ограде подъехала чья-то колымага, и сидевший на облучке кучер крикнул:

– Эй, хозяйка, как проехать до Фрязинской слободы? – и натянул вожжи.

– Прямо езжай, а там свернешь, – ответила она и ушла в дом.

– Езжай прямо, а там свернешь. Где свернешь? Тьфу, чертова баба! Но-о, пошли, хорошие.

Кони устало поднимались вверх. А кучер, не получив должного ответа и не видя, у кого можно было бы узнать дорогу, зафилософствовал: «И что мне эта слобода, за столь верст ехать. Сидел бы дома. Ан нет, черт попутал везти этого гуся!»

– Эй, милый, – крикнул он, увидев мужика, – как во Фрязинскую слободу проехать?

– Так ты не туда едешь. Надо назад. До березы доедешь, повернешь налево. Минуешь мостик и подымайся направо. Там и найдешь свою Фрязинскую слободу.

– Эхма! – крикнул кучер, разворачивая коней.

Иван Фрязин, увидев вылезшего из повозки Марка, выронил из рук топор, которым обстругивал палку.

– Марк? Ты откуда? – и, расставив руки, пошел ему навстречу.

Марк хотел было сразу начать рассказ, но Иван перебил его:

– Раз ты на Руси, привыкай к здешним обычаям. Сейчас я растоплю печь и попарю тя в бане, а попарившись…

– Что это такое? – перебил Марк.

– О! Это одно из лучших изобретений русских. Сам увидишь.

Марк попарился. Очень понравилось. Пока гость, сидя в деревянном кресле и укрытый простыней, приходил в себя, Иван готовил стол.

– Все будет по-русски, – объявил он, крупными кусками нарезая хлеб.

В чашки положил чечевицу с маслом, поставил жареные грибы, сыр, соленую рыбу, овощи, вино в бутыли.

– Ну, идем, – позвал Иван брата.

Когда Марк увидел стол с таким угощением, он остолбенел.

– И это все зараз? – спросил он.

На что Иван ответил:

– Это еще что! Вот попадешь к боярину, увидишь русский стол.

– Да… – усаживаясь, протянул Марк.

– С приездом! – И Иван налил вино в большие кружки.

Когда они насытились, Марк поведал о новостях из Рима. Услышав рассказ, Иван встал. На его лице появилась тревога:

– Убрать княгиню Марию, чтобы прислать на ее место племянницу погибшего на стенах Константинополя последнего императора Константина из династии Палеологов?! – воскликнул не без удивления хозяин. – Ты думаешь, что Марию отравили? Нарочно?

– При дворе у папы я слышал, что ей через подставных лиц прислали в подарок перчатки, ядом пропитанные, и потому она умерла.

– А доказательства тому есть или только слухи?

– Доказательств я представить не могу. – Марк тяжело вздохнул.

– Тогда нечего воду мутить, – строго сказал Иван. – Конечно, князь Иван любил Марию, но он – государь и в поступках своих опираться на одни лишь слухи не может. Поэтому он тебя и слушать не станет, если вдруг решишь поведать ему такое. А может и голову отрубить. Как гонцу, принесшему плохую весть.

– Да я… – начал было Марк.

– После договорим, – оборвал его Иван и вышел из комнаты.

Жилье Ивана состояло из поварни, горницы, опочивальни и кабинета, где были книги, какие-то чертежи. Обслуживала его весьма добросовестная русская баба. Он не слышал, когда она ушла. Хотя разговаривали они на родном языке, но все же Иван счел необходимым все проверить. Убедившись, что в доме никого нет, он плотно закрыл входную дверь на засов, прикрыл окна. Но этого ему показалось мало, он вышел во двор и спустил с цепи огромного пятнистого кобеля.

– Ты что так? – поинтересовался Марк, когда он вернулся.

– Э, брат, ты тут не в Италии. Тут голову отрубят и не чихнут. – И с тревогой посмотрел на брата, добавив: – Ты держи язык за зубами. Нечего слухи распускать о смерти княгини Марии, лучше тебе заняться делом. Я слышал, что князь хочет усилить свою крепость. Ты можешь пригодиться. Ты же зодчий.

– А ты чем тут занимаешься? – спросил в свою очередь Марк.

– Я печатаю для князя деньги.

– Да ты что! – воскликнул брат. – И он тебе это доверил?

Иван снисходительно посмотрел на Марка.

– Доверил? А кто здесь это умеет? – гордо ответил брат.

– Ты что, знаешь это дело? – спросил Марк.

– А зачем, по-твоему, я жил полгода в Венеции у Клода? Слышал про него?

Марк отрицательно покачал головой.

– Он известный денежный печатник, – пояснил брат.

– Не, не слыхал. Получается? – спросил он.

– А то! – хвастливо ответил Иван.

– А что за деньгу ты взял в пример? – полюбопытствовал Марк.

– Не я. Выбирал сам великий князь.

– Великий? – переспросил Марк.

– Великий, – подтвердил Иван, – Русь-то огромна. От Новгорода и кончая где-то далеко на востоке, все земли московские.

– А разве Русь и Московия не одно и то же? – наивно спросил Марк.

– Не-е! Русь – это много русских княжеств. Киевское – на юге. Есть там еще какие-то. Здесь, на севере, Иван всех покорил. Недавно прибрал к рукам Ярославское княжество. Еще осталось присоединить Тверское и другие. Думаю, этот князь своего не упустит.

– С таким страшно связываться, – заметил Марк.

– Страшно, – подтвердил Иван, – самим лучше не встревать. Потому ты свои домыслы о Марии держи при себе.

– Да я и не собираюсь болтать, – охотно согласился Марк. – Но мне поручено выяснить, не собирается ли князь Иван жениться снова. А то получится, что место, уготованное племяннице Палеолога, опять окажется занято. Мне это надо выяснить точно, и только после этого я могу отправляться в Рим, к папскому двору.

Глава 10

Получив Ярославское княжество, Иван Васильевич задумался о Великом Новгороде.

Народ из него валил валом. Ехали бояре, монахи, вдовы и все обиженные просить защиты у великого князя. Такого отродясь не было. А тут еще прибыли новгородские послы Назар Подвойский и вечевой дьяк Захар с челобитной, где уже письменно называли Ивана Васильевича своим государем, хотя раньше великих князей величали только господами.

Собрал великий князь свое ближайшее окружение: свою мать, Марию Ярославовну, сына, Ивана Младого, митрополита, братьев, бояр, князя Ивана Патрикеева, воеводу Даниила Щеня. И просил совета, что ответить Великому Новгороду. Поднялся боярин Юрий Захарьин. Поглядел на великого князя, Марию Ярославовну и проговорил:

– Давайте пошлем послов и спросим их: какое они хотят государство?

– Правильно! – поддержал его Патрикеев и добавил: – Пускай еще скажут, хотят ли они иметь у ся один суд государя и двор Ярославов почитать великокняжеским.

Бояре, переглянувшись, закивали головами.

Ярославль внешне выглядел спокойно. Ничто не предсказывало беды. Народу зачитали грамоту великого князя. Вече зашумело, как море в прибой. Но… быстро утихомирилось, чтобы обмозговать услышанное. Кто-то вспомнил предсказание монаха Михаила из Новгородского Клопского монастыря, который предсказал в будущем Великому Новгороду погибель от только что родившегося великого князя Ивана. И, как бы в подтверждение этого, зима была необыкновенно морозной, что стало причиной страшного голода. Одним словом, все говорило о нежелании новгородцев иметь своим господином Ивана Васильевича.

Марфа срочно и тайно отрядила Ивана Кузьмина и еще несколько человек в Краков к польско-литовскому королю Казимиру, чтобы они вручили ему ее послание. В нем, кроме всего прочего, говорилось: «…твоя нерешительность, король, может привести к тому, что ты потеряешь Великий Новгород. С его потерей не устоит и Тверь, издавна твой союзник. Неуж ты не понимаешь, к чему это приведет? А я скажу тебе: Иван будет государем, с которым ни ты, ни твои потомки уже никогда не совладают. Еще я, баба, скажу, берегись тогда, король, коль ты такой трусливый. Боюсь, придется те искать защиты. Ну что, я спрячу тя под своим подолом, король». Было ясно, что Марфа писала это в сильно расстроенных чувствах. Но написать такое…

Король подошел к камину, смял послание и в сердцах бросил его в огонь. Он опомнился, когда от него осталась горстка пепла. Походив взад и вперед, он решил пригласить к себе гетмана Острожского. Когда тот явился, Казимир подошел к нему и спросил:

– Скажи мне, Илья, хватит ли у тебя сил сразиться с Иваном?

Густые брови гетмана поднялись:

– Ты, король, имеешь в виду Васильевича?

– Да, да!

Было понятно, что Казимир получил какое-то не очень приятное известие.

– Я знаю, мой король, что Иван, – при этом он поднял глаза на Казимира, – сильно занимается своим войском. Он придумал каких-то дворян, вооружает их саблями вместо тяжелых мечей, ручницами, снарядами…

– И что? Это и у нас давно имеется. Считай, с Грюнвальдской битвы, – недовольно проговорил Казимир и добавил: – Подумаешь, его дворяне… Наша шляхта ему еще покажет!

Гетман фыркнул.

– Мой король, – он провел рукой по своим жидким волосам, – я хочу сказать, что Иван догоняет нас. И так просто его не взять.

Король, заложив руки за спину, заходил по кабинету. Потом, остановившись в двух шагах от гетмана, сказал:

– Мне известно, что Иван сейчас собирается с силами, чтобы окончательно покорить Великий Новгород. – Произнося эти слова, Казимир исподлобья смотрел на гетмана. – Что ты, гетман, мне на это скажешь? – и пару раз качнулся на носках.

– Скажу… была бы у нас сила, неплохо было бы Новгород оставить за собой.

– Да, в конце концов, – король повысил голос, – когда у нас появится сила? У Ивана сила имеется. А у нас? Мы сколько уж затратили денег, а они уходят, как в болото!

– У нас, мой король, два болота, осмелюсь сказать. Это наша ненасытная шляхта и беспокойная Литва.

Король поморщился. Он порой готов был разделаться с Литвой под орех – так она досаждала ему своей тягой к самостоятельности.

– Ты забыл еще орден, – сказал король.

– Да, и он тоже, – неохотно согласился гетман.

Воцарилось молчание. Каждый думал о своем. Нарушил его гетман:

– А что, если попробовать объединиться с Ордой, будь она неладна.

Король посмотрел на него.

– Жаль, – вздохнул он, – когда-то эти чертовы казаки помешали нашему великому королю Ягайле соединиться с ханом – кажется, Мамаем. Не было бы у них праздника.

– Никогда не поздно это поправить, – произнес гетман.

– Нет, гетман. – Король уставился на чашу, подаренную когда-то ханом Тохтамышем и стоящую на постаменте у выхода из королевского кабинета, – иногда бывает и поздно. Тогда была Орда. А что она сейчас? И все из-за их собственной резни.

– Я думаю, тут не обошлось без русских: им так хочется освободиться от их ига, – заметил гетман.

Король усмехнулся:

– О тайной войне узнают только наши потомки. Увы, нам это не дозволено. Так что, гетман, посылаем тайного гонца к татарам? – И он пристально посмотрел на гетмана.

Этот взгляд не смутил гетмана, и он твердо произнес:

– Посылаем!

К этому времени власть в Новгороде фактически перешла к Марфе и ее людям. Они схватили московских послов и хотели бросить их в темницу, но этого не дали сделать люди, настроенные на подчинение Москве. Они собрались у дома боярыни и кричали:

– Если так обойдемся с московскими посланцами, Иван придет с войском и уничтожит город.

Крики подействовали. Послов заперли в хоромах бывшего боярина Третьяка, который сбежал в Москву.

Все это стало известно великому князю. Он сразу пошел к Филиппу. Митрополит выслушал его.

– Мой богомолец, – сказал князь, – новгородцы сами попросились быть с нами, а теперь запираются и на нас ложь льют. Я пойду на них.

Митрополит думал недолго и благословил его со словами:

– Иди, великий князь, но помни: невинный не должен попасть под твою кару.

Придя от митрополита к себе, он вызвал Ивана Младого и сказал ему:

– Я отправляюсь в Великий Новгород, на Москве остаешься ты. Следи, чтобы все полки вышли по указанному мной предписанию.

Несмотря на осеннюю непогоду, войска шли точно по заданному времени.

Великий князь старался держать свой поход в тайне, но в Новгороде тоже не дремали. Их воевода Василий Шуйский выслал разведку. Она донесла об огромной силе великого князя, идущей на город. Шуйский задумался. В это время снаружи залаяли собаки. Он выглянул в окно. К нему шла целая толпа новгородцев во главе с Марфой и главным посадником. Ему стало все ясно. В сенцах дожидался верный ему боярин Смолин. Шуйский выскочил к нему:

– Боярин, ступай к войску и передай: пускай немедля готовятся к обороне.

Боярин удивленно взглянул на воеводу.

– Что неясно? – рявкнул тот. – Будем обороняться!

– А! – И воевода опрометью бросился к двери.

– Стой! – остановил его Шуйский. – Ступай задами. – И открыл потайную дверь.

Марфа и ее сообщники застали князя Шуйского за картой Новгорода, где он делал какие-то пометки. Подошедший к столу посадник, заглянув через плечо Шуйского, узнал карту.

– Над чем, князь, воркуешь? – спросил он.

– Да вот хочу расставить войско. Маловато его у нас, – вздохнул князь. – Иван-то, доносят, идет с большой силой.

– Впервой, что ли, нам в осаде сидеть? – в разговор вступила Марфа. Голос ее был требовательным и уверенным. – Думаю, Литва поможет. Люди посланы к Казимиру. Должен он откликнуться. Потеряет нас – потеряет здесь все, – твердо произнесла она.

Усы Шуйского зашевелились. Он усмехнулся:

– Где они, а Иван уже на пути к нам.

– Не сей панику, – крикнула Марфа, – я отомщу ему за смерть моего сына и других погибших от его руки.

– Не посеять нам бы новых смертей. – Шуйский отвернулся от карты и посмотрел на Марфу.

– Там, где борьба, там всегда смерть. Того, кто чего-то для себя добивается, это не останавливает. Такое идет от старины, – сказав, она повернулась и пошла к двери.

На пороге она остановилась и, повернувшись к Шуйскому, сказала:

– Поторопись, князь!

Он только посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Подойдя к Великому Новгороду, Иван Васильевич увидел, что город укреплен хорошо, даже через реку Волхов на судах построили стену. Великий князь повернулся к воеводе Ивану Патрикееву:

– Будем брать или побережем народ? – спросил он.

– Какая воля будет великого князя? – улыбнулся Патрикеев.

– Пускай они сидят в городе, а мы ждать будем здесь. Кто кого переждет. – И сказал Патрикееву: – Пошли-ка гонца в Псков, пускай везут сюда прокорм.

Между тем в Новгороде продукты таяли на глазах. Народ начал бунтовать. Одни кричали за то, чтобы биться с москвитянами, другие – покориться великому князю. Последних оказалось больше. И они потребовали, чтобы владыка ехал к великому князю бить ему челом и сказал, как положит свою отчину жаловать. Прибывшему посланцу было сказано:

– Захочет наша вотчина бить челом, она знает, как это сделать.

Переговоры затягивались. Новгородцам приходилось каждый раз уступать. Великий князь стоял твердо, хотя в некоторых мелочах уступал. Но как новгородцы ни просили, ссылаясь на старину, оставить у них вече и вечевой колокол, великий князь был непреклонен:

– Новгород жаловал мня государем, а в нашем государстве веча не было и не будет. Почему, если вы одно с нами государство, должно быть вече?

Те не знали, что и сказать. Иван Васильевич сделал вид, что хочет прекратить переговоры: мол, сколько можно воду лить? Или… или…

И новгородцы, похоже, сдались. Однако владыка попросил, чтобы к ним приехал посол для окончательного заключения договора.

– Хорошо! – ответил Иван Васильевич. – Завтра он будет.

И действительно, на второй день в город въехал князь Иван Патрикеев с четырьмя боярами. Надо было видеть, как он въезжал. Гордый вид, посадка говорили, что едет хозяин. Лошадь, под стать хозяину, шла медленно, как-то особенно выкидывала ноги. Да и сопровождавшие его бояре мало в чем уступали своему предводителю. Но путь он держал не на вечевую площадь, где его ожидали. Он свернул к палате.

Прибыв на место, он приказал созвать народ в палату, ибо веча больше нет. Владыка было запротестовал. Мол, народ может подняться, не надо так сразу рубить. Князь ответил:

– Пускай твой народ влезет на стены и поглядит в жерла пушиц. Они все объяснят, владыка, – и дружески хлопнул его по плечу.

Лезть на стену не было необходимости. Проезжая мимо, владыка хорошо все видел. Видели и горожане. Новгородцы покорно подчинились.

Когда все собрались, угрюмую тишину нарушил голос князя Патрикеева:

– Новгородцы! Долгие годы великие князья нянчились с вами. Вы прогоняли их по своей воле, по своей воле звали обратно. Но ныне все! Великий князь Иван Васильевич, государь всея Руси, тебе, своему богомольцу, владыке и своей вотчине Великому Новгороду говорит так: «…ты, наш богомолец, и вся наша вотчина Великий Новгород били мне челом, чтобы я пожаловал, смиловался, нелюбье с сердца отложил… а вы били мне челом, грамоту записали и крест целовали».

Князь внезапно остановился и грозно глянул в зал.

– Да, да! – послышались крики, и все поднялись.

Князь поднял руку:

– Садитесь, новгородцы. Я хочу поздравить вас со слиянием воедино. А целое лучше половинок.

– Колокол снимать будешь? – раздался чей-то голос.

– Обязательно. В землях нашего государя великого князя Ивана Васильевича отродясь веча не было. А княжество все богатеет и богатеет, набирает силу, и многие считают за счастье войти в его состав. Он согласился вас взять. Али обратно захотели? – Князь задал этот вопрос таким тоном, что многие, привстав, в голос заявили:

– Нет! Нет!

– То-то! – довольно пробасил он и погладил бороду.

По рядам пробежал какой-то ропот. Но суровый взгляд князя тотчас успокоил публику.

– Когда снимать-то будете? – опять тот же голос с задов.

– Когда государь наш, великий князь Иван Васильевич приказать изволит.

Народ расходился медленно, неохотно, оглядываясь на князя. Но он держался уверенно, и ничто не могло его поколебать.

Великий князь не медлил со снятием колокола. Никто не ожидал, что он прикажет это сделать в предстоящую ночь. Чтобы не вызывать излишней нервозности, он приказал глухой ночью повязать сторожей, обвязать копыта коней, а в город вошел княжеский полк и оцепил площадь. Несколько человек быстро поднялись на колокольню. Мужики были подобраны один здоровее другого. Перекинув через крестовую балку толстую волосяную веревку, они крепко зацепили ее в проушине колокола. Один из них спохватился: «Язык-то не обмотали!» Двое из них подставили плечи. На них взгромоздился третий и обвязал язык тряпьем. Попробовал ударить им о стену. Раздался глухой звук.

– Пойдет! – решил один из них.

– Ну что, братцы, спускаем? – спросил самый здоровый мужик.

– Спускаем! – был ответ.

Верзила поплевал на ладони-лопаты и взял веревку.

– Берите! – приказал он другим. – А ты, Петруха, – это был самый низкорослый из них, – лезь и отвязывай.

Вскоре раздался его голос:

– Зубилу надо, легкий молот.

Князь знал, кого посылать. Они все предусмотрели. И вот послышались быстрые удары.

– Готовьтесь! – послышалось сверху.

Верзила наклонился через перила и крикнул:

– Сани-то подвели?

Перед снятием колокола, еще в Москве, обсуждали, на чем его увозить. И пришли к выводу, что ни одна телега его не выдержит. И решили мастерить дубовые сани, а запрячь в них шестерку здоровых жеребцов.

– Подвели, – послышалось снизу.

И все же они едва не упустили колокол. Он дернул их так, что только перила спасли, а то бы полетели вслед за ним. Колокол тяжело опустился на сани. Те заскрипели, но выдержали. Всадники окружили сани, чтобы никто ничего не мог рассмотреть. Так и выехали из города.

Когда подъехали к ставке великого князя, он вышел к ним. Воины расступились, и князь, подойдя к колоколу, погладил его.

– Эх, сколь раз ты звал народ, чтобы биться за волю свою, и сколь раз, чтобы позвать народ подняться против своих князей. Служи теперь нам своим святым гласом. Везите его в Москву! – приказал Иван Васильевич.

И глашатай новгородской свободы медленно, под надежной охраной, пополз на восток, в новую для себя столицу Московского княжества.

На другой день после этого события Иван Васильевич послал в город переодетых Ивана Ощеру и Григория Мамона. Один боярин, а другой новый дворянин очень приглянулись великому князю. Они обладали редким даром понимать без слов волю своего господина. В Великом Новгороде они должны были выяснить, как отреагировали жители на то, что лишились вечевого колокола.

С утра до вечера прослонялись они на площади и на улицах города, но народ безмолвствовал. Вечером, когда они известили великого князя о результате слежки, он пригласил к себе Василия Патрикеева. Они долго что-то обсуждали, а на следующий день, до восхода солнца, в хоромы Марфы и других бояр вломились московские воины. Они схватили Марфу, ее внука Василия Федорова. Были также схвачены боярин Иван Кузьмин, только что вернувшийся из Польши, купеческий староста Марк Панфильев и еще несколько знатных бояр и житных людей. И опять Иван Васильевич ждал, что будет говорить народ, как себя поведет. И опять полное безразличие. Кто-то рассказал, что схваченная Марфа Борецкая грозила великому князю, что поднимется за нее новгородский народ и тогда она будет судить князя. Не дождалась.

А Иван Васильевич, назначив своих наместников Ивана Стригу и его брата Ярослава Оболенского в Великий Новгород, отъехал в Москву. На его душе было радостно и спокойно: «Неужели все?» Ему с трудом в это верилось.

Глава 11

Король Казимир злился на боярыню Марфу, которая обещала спрятать его, короля, под свой подол, но понимал, что прийти на помощь Великому Новгороду, к чему она призывала, необходимо, ибо угроза и его королевству могла возникнуть в любой момент. Тут она была права. Много земель русских было под королевской рукой. Отдать их? А что скажут о нем потомки?

И он решил собрать у себя епископа, гетмана да еще кое-кого из знати: Чарторыйского, Мазовецкого, графа Лещину, прославившегося своими военными подвигами. Король коротко поведал о письме новгородской боярыни, умолчав о «подоле», и спросил, что думает совет. Все глубокомысленно молчали. Старые вельможи хорошо понимали, что дни Казимира сочтены, а расхлебывать заваренную королем кашу придется им. Не вытерпел молодой Лещина.

– Дозвольте, король. Я думаю, – говоря, он смотрел только на Казимира, – нам надо помочь Новгороду. При этом потребовать, чтобы они целовали наш крест, и назначить правителем выбранного тобой наместника на веки вечные.

Вельможи зашептались меж собой:

– Кто этот выскочка?

– Да говорят, сын графа Лещины, вечная ему память. Помните такого?

– Да кто не помнит этого забияку и ловеласа?

– Сын его! У семидесятилетнего? Ха-ха!

– Вы о чем, господа? – спросил король. Последнее время он плохо слышал.

– Мы, ваше величество, обсуждаем, что надо бы повторно кого-то послать в Орду, а то от первого посланника нет ответа. Пускай татары нападут на них. Нам одним великого князя не одолеть, – поглаживая свои роскошные усы, проговорил князь Мазовецкий.

– Я думаю, вельможный совет, что это разумно. Надо только подобрать хорошего посланца, чтобы мог уговорить татарского хана выступить с нами.

– Поищем, ваше величество, – улыбаясь, произнес Чарторыйский.

И нашли. В окружении самого короля. Это был татарин Кирей Кривой. Когда-то он служил Эмиру Мурату, сыну Едигея. Но рассорился с ним и бежал к Ивану Васильевичу. Тот принял его, дал место при своих хоромах. Живи, плодись. Но характер, что ли, был у него такой, повздорил он и с великим князем. И ему вновь пришлось, холопу княжескому, бежать. Назад возврата не было, еще был жив Эмир. Пришлось бежать в Польшу. И тут он был пригрет, ибо знал о жизни великого князя Руссии. Король вызвал к себе Кирея и вручил письмо для хана Ахмата. Кирей знал, что Эмира не стало, бояться было некого, и охотно согласился.

Золотая Орда, вернее то, что от нее осталось, переживала не лучшие времена. Набирало силу молодое Казанское ханство. Крепло Крымское, которое, как узнал Ахмат, заключило договор с московским великим князем. А это для Ахмата была смертельная угроза: вдруг они соединятся и пойдут против него? Ему не устоять. И он метался в надежде найти себе союзника. Но он нашелся сам в лице полузабытого короля Польши и Литвы Казимира. Ахмат с достоинством, как полагается, принял Кирея. Кое-кто из ханского окружения знал Кирея, когда тот прислуживал Эмиру Мурату, и что ему пришлось бежать. Но Ахмат под страхом смерти запретил об этом не только говорить, но и думать.

– Ссорить меня с великим королем я не позволю! – говорил хан, в душе радуясь, что нашелся повелитель, просящий заключить с ним союз против его главного врага, великого князя Ивана. «Уничтожив Ивана, забрав его богатства, я смогу быстро поднять Орду на ноги. Тогда берегитесь, дорогие соседи. Я спущу с вас шкуру и сделаю из нее барабаны, в которые будут бить победители», – мечтал Ахмат. Он много времени уделил посланцу, который хорошо знал жизнь русского великого князя. Как ссорился он со своими братьями, которые ненавидят его и только ждут удобного момента, чтобы от него избавиться. И предложил Ахмату, чтобы тот тайно вступил с ними в переговоры, обещая при этом свою помощь. Ахмат не мог нарадоваться такому посланцу. Он поведал, что Иван постоянно враждует с Новгородом, тратя на это огромные силы. Но покорить город не может. И стоит Ахмату двинуть свои войска к русским границам, как вновь восстанет Новгород, на помощь придут поляки.

– О Всевышний, ты предо мною раскрываешь путь, которым грех не воспользоваться! – воскликнул Ахмат.

Он не отпускал Кирея, который должен был привезти королю ответ и дату совместного выступления. Узнав от посланца, что великий князь воюет с Новгородом, он решил выступить без поляков. Зачем делиться, даже с друзьями, если он сможет сделать это один? И хан решил действовать. Только весенний ветер подсушил дороги, как Ахмат со своими войсками оказался у Алексина. День обещал быть прекрасным. Чистое голубое небо, ясное, веселое солнышко.

Иван Васильевич проснулся в хорошем расположении духа. Подошел к окну, распахнул его настежь и увидел, что на небе нет ни облачка. Он решил поехать на рыбалку. Давно он не бродил с бреднем. К охоте Иван Васильевич относился безразлично. Убитый кабан или олень бурного восторга у него не вызывал. А вот пойманный осетр на полпуда, пудовый сом – вот это был восторг. Любил он рыбачий костер, запах ухи с дымком, треск горящих сучьев. Все это ложилось на его душу.

Колоколец зазвонил резко.

– Слушаю, великий князь, – раздался с порога голос служки.

– Скажи, что я изволю ехать порыбачить. Вели все приготовить.

Место это князем было облюбовано давно. Чтобы сюда попасть, надо было следовать вниз по реке. Около берега образовалась песчаная гладь, на которую удобно было вытаскивать бредень. С обеих сторон ее окружали непроходимые заросли, так что природа обеспечивала здесь полный покой. Встречающиеся омуты были богаты крупной рыбой. Но бродить здесь было опасно, и это почему-то нравилось князю. Оставив наверху стреноженных лошадей, князь и его люди спустились вниз, прихватив рыбачьи снасти. Вода была еще холодна, и несколько мужиков, раздевшись, поеживались, топчась у разложенного на берегу бредня, не решаясь лезть в воду. Князь, сбросив одежду, подошел к одному концу разложенного бредня и взял оплетенную палку в руки. Посмотрев на мужиков, сказал, улыбаясь и глядя на самого рослого:

– Сидор, бери другой конец. Что дрожишь, как баба?

Сидор схватил конец и направился к реке. Была очередь Сидора заходить, и он, гогоча от холодной воды, быстро потащил бредень. Дойдя до глубины, окунулся с головой. И, подгребая одной рукой, старался плыть против течения.

– Ты по дну, по дну тащи! – закричал князь, бросаясь в воду.

Они протащили бредень несколько десятков сажен, как почувствовали, что он сильно задержался.

– Давай к берегу! – закричал князь, готовясь вытаскивать бредень.

Сидор тащил, временами уходя под воду. До берега они добрались одновременно.

– Ко дну прижимай, – подсказал князь, таща бредень изо всех сил.

Подскочили мужики и со свежими силами, бегом, вытащили бредень на берег. Заход оказался весьма удачен. Улов был отменный. Князь, подбежав к костру, прыгал то на одной, то на другой ноге, пытаясь согреться.

Один из холопов, схватив осетра за жабры, тащил его волоком показать князю. Но… порадоваться князь так и не успел.

Внезапный конский топот заставил Ивана Васильевича с тревогой посмотреть в сторону. На высоком берегу появился всадник. Конь остановился, наездник спрыгнул и скатился вниз. Судя по одежде, то был воин. Он подскочил к князю:

– Великий князь, татары… у Алексины.

Князь был потрясен. Его лицо, только что светившееся радостью, вдруг побледнело и выражало объявший его испуг. Чего-чего, а войны с татарами он не хотел и боялся. Скорее всего, эта боязнь досталась ему от прошлого. Но он быстро овладел собой.

Кто-то крикнул:

– Смотрите, не княжич ли едет?

Князь поглядел наверх и увидел невысокого всадника – мальчика, окруженного конной охраной и свитой. Среди конников находились бояре Ощера и Мамон, которых князь привечал особо и всегда был рад видеть подле себя. Даже если позабыл их на рыбалку пригласить.

Никто из прибывших в князе ничего не заметил. Только вызвало удивление, отчего Иван Васильевич отвел в сторону сокольничего и что-то долго ему говорил. До того долго, что княжич, Иван Молодой, не выдержал и крикнул:

– Отец, уха стынет!

– Иду! Иду! – ответил тот.

Потом все увидели, что сокольничий кивнул головой и торопливо полез наверх, где его ждала лошадь. Ивану Молодому и другим вновь прибывшим это показалось подозрительным.

– Отец, ты что его отправил? – спросил сын.

Князь промолчал и разместился на шкуре, брошенной около костра. Он был уже одет и выглядел собранным и сосредоточенным. Он попытался сыграть радостного, беззаботного человека, но это ему не удалось. Отведав ухи, он сказал, повернувшись к сыну, сидевшему рядом:

– Учись и здесь быть великим князем. А я должен удалиться.

Он поднялся, кивнул Ощере и Мамону. И они втроем заспешили наверх. Иван Васильевич шагал широко, и его любимцам, чтобы не отстать, приходилось бежать. Поднявшись и садясь на коня, он сказал:

– Татары подошли к Алексину.

– Это, великий князь, война! – сказал Ощера.

– Да, Иван, война! – подтвердил великий князь.

Глава 12

А Рим жил своей размеренной жизнью. До него не доносились скрежет и удары сабель и мечей, исступленный рев воинов. Все это было где-то далеко. А праздник, вот он, – на мощеных улицах Вечного города. И только в старом Бельведерском дворце несколько человек, собравшихся в потайной комнате папы, слушали папского посланника, только что прибывшего с востока Европы.

Там были перемены. Великий венгерский король Матвей Корвин, много лет кормивший папскую курию обещаниями начать крестовый поход против турок, теперь склонялся к тому, чтобы заключить с султаном если не мирный договор, то перемирие. Война, несмотря на присылаемые из Италии деньги, обходилась королю слишком дорого! Король сетовал, что у султана доходов вдвое больше, хотя формально от своих обещаний на счет похода не отказывался.

И все же дипломатические уловки Матвея Корвина не могли скрыть его истинных намерений, поэтому сообщение о скорой потере могущественного союзника стало страшной вестью для папского Рима.

Выслушав усталого посланца, все завертелись в креслах, понимая, что этот пример покорности туркам может быть заразительным. Папа обвел взглядом присутствующих и прочитал по их глазам: «Эта тайна должна умереть в этих стенах». Веки папы тяжело опустились. Все поняли, что они нашли в нем согласие на их решение.

Один из кардиналов поднялся, подошел к столику с разными напитками, внимательно перебрал бутылочки и, взяв в руки одну из них, скосил глаза на папу. Веки того вновь опустились. Тогда кардинал налил в небольшой хрустальный бокал этой жидкости и подал посланцу.

– Выпей, дорогой брат, это поможет восстановить твои силы, – проговорил он, молитвенно сложив руки.

Приняв из рук кардинала бокал, посланец поклонился папе, всем присутствующим кардиналам и выпил жидкость до дна.

– Благодарю тебя, брат мой. Ты принес нам хотя и тяжкие, но весьма важные вести. Ступай отдохни с дороги. Вечером мы встретимся.

Посланец всем поклонился и, тяжело волоча ноги, пошел к дверям. На пороге он еще раз оглянулся и склонил голову. Отойдя пару шагов, посланец вдруг почувствовал жар в груди, ноги его подкосились, и он без чувств повалился на пол. Два крепких монаха спокойно встали из кресел, стоявших в углу, подошли к нему и куда-то потащили.

А в потайной комнате разговор продолжался. Виссарион рассказывал, что ему удалось сделать и что он думает делать дальше.

– Как я понимаю, – сказал папа, – Софья Палеолог у нас пока единственная надежда. Ее будущий супруг обязан будет начать войну с турками. Но Софья до сих пор не нашла себе жениха. Нельзя ли ускорить это дело?

Тот заговорил медленно, придавая вес каждому сказанному им слову.

– Мы многим обязаны этому семейству. Нельзя забывать, что Фома не только сберег такую святыню, как голова апостола Андрея, но сумел привезти ее в Рим и передать папе Павлу.

– Мы достойно оцениваем поступок Фомы Палеолога, – заметил папа.

Виссарион едва заметно усмехнулся, как бы говоря: «В чем измеряется ваша оценка? Его семья ведет почти нищенский образ жизни. А его родную дочь толкаем в пасть северного дьявола». Не понял Виссарион, заметил ли папа его усмешку, но тот почему-то отвернулся. Это не смутило кардинала. И он продолжил:

– Нам не удалось выдать ее замуж за французского короля. – Кардинал издевательски усмехнулся. – Сейчас я думаю предложить ей руку Миланского герцога.

Папа оживленно, не без удивления, посмотрел на Виссариона. Тот его понял:

– Дело в том, что герцог только что овдовел. И, как верующий человек, он не может сразу дать согласие.

– А-а-а, – понятливо произнес папа, хотя многие кардиналы переглядывались, ничего не поняв.

– Я думаю, – и Сикст улыбнулся Виссариону, – ваш выбор хорошо подходит. Получив второй отказ, она… – Он не стал договаривать.

Виссарион понял, что папа одобрил его предложение.

Выждав еще какое-то время, Виссарион отправился к Палеологам. Признаться, раньше он так не переживал, как в этот раз: «Ведь я опять вынужден предлагать ей жениха, который даже не думает пока жениться, и если дело дойдет до него… Надо, чтобы папа сам пригласил герцога к себе. Но пока… куда деваться?» За размышлениями он не заметил, как оказался около дома Палеологов.

Внешне здесь почти ничего не изменилось. Правда, местами покосилась ограда… Он вздохнул и, делая приветливое лицо, решительно открыл дверь.

Радостной встречи не получилось. Братья и сестра встретили его довольно холодно, не пригласив сесть. Кардинал был уже немолодым человеком, а их дом находился далеко от папской резиденции. Ехать на городском извозчике он не решился. Они могли догадаться, что он весьма состоятельный человек, не желающий оказать им помощь.

– Я… присяду, – сказал он.

– Садись, – бросила Софья, присаживаясь на подоконник.

Он не стал расхваливать жениха, а сразу заговорил о том, что герцог Миланский обратился за помощью к папе, чтобы тот помог ему подобрать невесту. Видать, Виссарион таким началом хотел дать понять, что у Софьи появляется определенная возможность выйти замуж. Но все испортил Мануил:

– А что, герцог сам не может подобрать себе жену? – спросил он, поглядывая на брата и сестру.

– Мальчик мой, – начал Виссарион, – герцоги не женятся на первых понравившихся красотках. Многим, как французскому королю, нужны деньги. Миланский герцог нуждается в высоком имени своей будущей жены.

– Как я понял, вы, Виссарион, вновь пришли, чтобы сообщить нашей сестре о возможном замужестве? – резким голосом спросил Андрей.

– И да и нет, – невозмутимо произнес Виссарион. – Да, я буду очень рад, если Софьюшка найдет себе… скорее, Софьюшку найдет достойный муж. Да, в наш век приходится считаться со многими вещами, чтобы занять в обществе достойное место. Быть герцогиней – и где? В Милане! В том городе, который мало в чем уступает Риму. – Эти слова папского кардинала звучали с пафосом. – Разве это не достойно такого знатного рода, как ваш?

– Это, конечно, так, – согласился Андрей, – но… – Он посмотрел на Софью.

Та соскочила с подоконника и бросилась к двери. Когда стук ее каблучков затих, брат продолжил:

– Но, – повторил он, – если случится, как с фран…

Виссарион поднял руку, не дав договорить Андрею, поняв его сомнения:

– Может. Но разве мы не должны это использовать? Или для племянницы великого императора кругом валяются женихи? Да, такой девушке, как Софья, очень трудно найти подобающую пару. Неужели это неясно? Повезло Елене, пока не везет Софье. Но… мы не опускаем руки. Я обещаю, что ее не брошу, пока не будет решен этот вопрос. Но даже папа… – Он повторил: – Папа не в силах навязать таким знатным особам свою волю в отношении выбора жены. Дай-ка, Андрей, воды! – От такой длинной речи Виссариону стало плохо.

Андрей, взглянув на побледневшее лицо гостя, мигом выскочил из комнаты, чтобы вернуться с бокалом воды. Тот отпил несколько глотков, отставил бокал, достал из кармана тряпицу, вытер высокий морщинистый лоб и лицо. Он поднялся:

– Я пойду… потихоньку…

– Подождите! – чуть не в голос воскликнули братья. – Мы вас таким не отпустим. Полежите, наберитесь сил, тогда и пойдете. Или мы для вас наймем извозчика.

– Ничего, пройдет. Ваша забота придает мне силы. Вы… вы поговорите с Софьей. Я буду очень рад, если у нас все получится.

Они проводили его до главной дороги. Здесь он остановился и сказал им:

– Ступайте назад и все расскажите ей. А я лично встречусь с герцогом по прошествии сорока дней.

Они поцеловали ему руку, и он пошел прочь. Братья долго смотрели ему вслед, готовые броситься на помощь, пока он не скрылся за высоким серым особняком.

Вскоре Виссарион вышел на площадь, где возвышалась знаменитая колонна Траяна. Остановившись у ее подножия, он оперся об нее рукой. Отдышавшись, кардинал посмотрел вверх. Не раз он проходил или проезжал мимо колонны, но ему было недосуг вглядеться в нее. А там были изображены сцены победоносных походов императора, когда он воевал с даками, потомками древнего фракийского племени.

«Боже, – подумал он, – сколько воды убежало с тех пор и что осталось от былого римского могущества? А сейчас мы трепещем перед очередным варваром, чтобы он не вошел победоносно в наш город! Надо все сделать, чтобы этого не случилось». И кардинал решил не откладывать дело в долгий ящик, а поехать в Милан, не зная, чем окончится его поездка. Но она должна состояться, и немедленно! Семью Палеолог окружает много греков. Они тоже в какой-то мере заинтересованы в том, как сложится судьба детей Палеологов. И вдруг найдется среди них тот, кто съездит, не поленится, в Милан и привезет радостную для нее весть? Вот будет скандал! Рухнет весь план! А этого нельзя допустить. Эта мысль придала ему силы, и он решительно зашагал в сторону Тибра.

Дойдя до середины моста, Виссарион замедлил шаг и, опершись на перила, смотрел на свинцовые воды реки. Вдали рыбаки тянули сети в окружении толпы ребятишек. И вдруг он позавидовал этим людям, радость жизни которых заключалась в поимке рыбы. Поймали – и счастливы. Вечером будет богатый ужин с недорогим вином, песни… «А тут…» – Он тяжело вздохнул. Но, увидев через вершины крыш золотистый в лучах вечернего солнца купол, почувствовал, что тот непреодолимо притягивает его.

Утром следующего дня, переговорив с папой, после обеда он выехал в Милан в сопровождении внушительного отряда папских воинов. Это должно было говорить не только о величии папской власти, но и о той силе, которая его создает. Узнав о неожиданном прибытии папского посланца, герцог, посчитав, что тот хочет выразить ему свое глубокое сочувствие, приказал немедленно принять кардинала. Выражение лица посланца говорило о том, что Рим скорбит о постигшей герцога трагедии. Кардинал говорил приглушенным, скорбным голосом. Герцог уже было смирился с потерей, но тут он вновь расчувствовался. Но каково было удивление герцога, когда посланец вдруг заявил, что всякое в жизни бывает. Бессмертных людей не бывает, но жизнь продолжается, и у него, кардинала, есть… Герцог вдруг понял, зачем тот явился. И его обуяла ярость: «Как? Меня, герцога Миланского, хотят женить на племяннице бывшего константинопольского императора? Да я что, сам не могу выбрать ту, которая скрасит мне остатки дней?» Пылая гневом, он заявил:

– Не будь ты, святоша, посланцем папы, я бы вышвырнул тебя прочь, как собаку! Убирайся прочь! И скажи своему папе, что я, герцог миланский, сам себе хозяин! А вы захотели погреть руки на моем горе! Нет! Не получится. Слышишь ты, несчастный святоша? Я тебя не задерживаю…

В это время комната, где проходила встреча, наполнилась людьми. Виссарион хорошо понимал, что грозный хозяин может приказать вышвырнуть его вон.

– Я ухожу, – пролепетал он, – но, ваша светлость, вы не так меня поняли. Я вовсе не хотел…

– Ступай вон!

Виссарион быстро оценил обстановку и понял, что его сил не хватит проучить зарвавшегося герцога. Да и воевать сейчас… Нет, боже упаси!

– Я ухожу. Но мы хотели…

– Я не хочу тебя видеть! – Герцог почти взревел.

Виссарион выскользнул наружу. Оставив позади крепостные стены города, кардинал вздохнул с облегчением, а на его лице засветилась радость: «Все прошло, как я и задумывал. Вот только как я все это преподнесу Софье?» Но ему в это мгновение ни о чем не хотелось думать.

Глава 13

Великий князь вернулся в свои хоромы. Все уже его ждали. Иван Васильевич строго оглядел присутствующих, задержав взор на братьях. Те даже поежились. И давать указания он начал с них:

– Ахмат подошел к Алексину. Ты, Юрий, и ты, Борис, с князем верейским ступайте к Оке. А ты, воевода, – он повернулся к Петру Челядину, – бери моих людей и смотри: кто окажется послабее, поможешь. Я же с Иваном еду в Коломну, а оттуда в Ростиславль. Перекрою ему там доступ на нашу землю.

– Великий князь, государь, – поднялся Верейский, – те известно, взят ли Алексин?

Князь отрицательно покачал головой и сказал:

– Выступайте не мешкая. Может, пособить придется. Хотя… – Великий князь на мгновение задумался. – Пошли-ка, князь, – он посмотрел на Верейского, – к алексинскому воеводе Беклемишеву гонца. Если сможет пробраться в крепость, пусть передаст воеводе, чтобы город не держал. У него мало ратных людей, нет пушек, пищалей, самострелов. Надо беречь людей. Понял, князь?

Тот кивнул в ответ.

– И еще! Ахмата, если побежит, не преследуйте. А то устроит западню. Мы, Бог даст, с ним успеем посчитаться. А ты, богомол наш, – он повернулся к Филиппу, – благослови братию нашу. Не мы на них идем, они напали.

– Ты, великий князь, мог бы мне не говорить, кто на кого напал. Нам уже давно пора избавиться от своих поработителей. И я благословляю наше воинство на этот путь. Да будет вам помощь Господа Бога нашего Иисуса Христа!

Посланец Верейского сумел ночью переплыть Оку и незаметно пробраться в город. Татарская стража была довольно беспечна, думая, что им ничто не угрожает. Если бы воевода в точности выполнил приказ Ивана Васильевича, потерь бы почти не было. Татары, зная положение в городе, понимали, что такими силами воевода не решится на открытие боевых действий.

Был у воеводы один служка, хитрец и ловкач. Беклемишев довольно часто давал ему разные хитрые поручения, и тот их исполнял. Услышав слова княжеского посланца и чувствуя, что хозяин готов тотчас выполнить такой приказ, он подал из угла голос:

– Подожди, воевода…

Тот понял своего прислужника и выпроводил посланца в обратный путь. Когда тот ушел, Беклемишев обратился к служке.

– Ты что хотел? – спросил он, глядя ему в глаза.

– Князь, ты с пустым карманом в Москву явишься? – спросил он.

– А ты что?..

– Да думал, возьми-ка ты с жителей свой посул. Пускай дадут те шесть рублей. Пять – те, рубль – за жену.

Князь склонил голову:

– Да ты у мня… Молодец! Собирай народ.

Те согласились дать только по пять рублей. Начался торг, и все забыли про татар. А те, заметив, что в городке творится что-то непонятное, сочли это за удачу и пошли на приступ. Теперь воеводе было не до денег. Собрав свой отряд, в центре его он поставил жену и детей, а сам, возглавив его, приказал открыть ворота. Татары, не ожидавшие такого «выпада» со стороны алексинцев, не смогли оказать достойного сопротивления. И воевода, теряя людей, сумел пробиться к Оке и переправиться на другой берег. Разъяренные татары бросились вслед за беглецами. Но на берегу показались воины князя верейского. Они охладили татарский пыл. Князь же посчитал, что воевода выполнил приказ великого князя, и похвалил его.

Жители, оставшись одни, слали проклятия вслед сбежавшему воеводе и храбро бились на стенах. Князь Юрий Васильевич приказал перейти на другой берег и помочь алексинцам. Но бурные воды реки не позволили ему этого сделать. И князь, стоя на высоком берегу, смотрел на сражающийся город; слезы текли по его мужественному лицу. Но силы обороняющихся таяли. Рушились стены, их спасающие. И тогда боярин Кочма, оставшийся за воеводу и видя, что битва идет к концу, бросил клич:

– От пяти по одному.

И все поняли его. Этот пятый спасает четверых, которые должны скрыться в схроне. Жребий, быстрый и безжалостный, решал их судьбу.

Видя, как сильно поредели ряды защитников, Ахмат бросил свой полк на усиление штурмующих. Татары вошли в город, объятый пламенем. Русские решили ничего врагу не оставлять. Когда улеглось пламя, в город въехал сам хан. От его зоркого глаза не скрылось, что как погибших, так и оставшихся в живых было очень мало. «Куда они подевались?» – задал он себе вопрос. И приказал разыскать тех, кто остался в живых. Таких набралось от силы десятка полтора. И то они зверьем смотрели на хана, готовые на любые жертвы. Но хан оказался весьма хитрым. Он достал из-за пояса кисет и высыпал на стол золотые монеты. Это было целое состояние. Никто из алексинцев и в глаза не видел таких денег.

– Кто скажет мне, куда делись остальные, – проговорил он на чистом русском языке, – получит эту награду.

Но никто даже не пошевелился. А хитрый хан заметил, как у одного пленника жадно заблестели глаза.

– Ладно, – махнул он рукой, – не хотите сказать, другие найдутся. Идите.

Когда они ушли, слуга спросил у хана:

– Собрать деньги?

Но Ахмат отрицательно покачал головой.

Когда стемнело, под окном избы, где остановился хан, послышался шорох.

– Ступай посмотри, – приказал хан одному из воинов.

Тот вскоре вернулся, ведя впереди себя мужичка, худенького, с редкими длинными волосами и козлиной бородкой. Хан все понял, когда тот вошел и уставился на эту золотую горку.

– Бери… – усмехнулся хан.

– Ага! – радостно воскликнул тот и начал бросать монеты за пазуху.

– Стой! – раздался голос хана, и он подвинул ему кисет, лежавший в стороне.

Предатель схватил и его и ссыпал монеты в мешочек. Сунув его за пазуху, вопросительно посмотрел на Ахмата.

– Веди!

В сопровождении татарского воинства изменник повел их к дальней стене. Ее так называли, потому что она была в противоположной стороне от ворот. Место это гиблое, поэтому там никто не селился. Оно заросло мелким полесьем. Подойдя к краю застоявшейся позеленевшей воды, предатель остановился и сказал хану:

– Дальше по одному и за мной.

Как оказалось, под водой был наст, ведший в глубину полесья. Держался он на сваях. Стоило отступить на шаг в сторону, как человек уходил с головой в болотную жижу. Эта скрытная подводная дорога привела их на островок, по которому проходила городская стена. Туда-то и бежали алексинцы. Там их ждали землянки. Там же хранился издавна поддерживаемый запас продовольствия. Так что здесь они спокойно могли бы дождаться ухода татар.

Татары застыли в недоумении, гадая, как их оттуда достать. Кто-то очень умно использовал местность. К этому островку подойти было просто невозможно. Тысяцкий доложил Ахмату об этом. Тот не выдержал, спрыгнул с коня и пошел вслед за тысяцким. Перебравшись, хан увидел, что туда его воинам не пройти. Если пойдут поодиночке, станут добычей беглецов. И тут его осенило! Кругом почти все болото покрыто сухим камышом и чахлыми, высохшими деревцами.

– Поджигай! – приказал хан.

И огонь, медленно набирая силу, побежал к землянкам, подбирая под себя сухостой. Было безветренно, и густой белый дым вскоре покрыл местность, походившую на зимний пейзаж. От этого дымного покрывала не было спасения, и довольные татары повернули назад. На островке, почувствовав запах гари, заметались люди, понимая, что если не сгорят, то задохнутся. Кое-кто попытался уйти через болото. Но через несколько шагов он исчезал, словно проглоченный огромным черным ртом.

Предатель, сделав свое дело, заспешил в свою землянку. Как радостно билось его сердце, какие картины рисовались в его голове! Держа руку за пазухой и ощущая тяжесть золотых монет, он представил себе, что заживет не хуже боярина. За такую деньгу он купит себе хоромы, заведет скот и будет жить… Эх-х! Вот и землянка. Его встретила жена, удивленная радостным видом мужа. Таким она его еще не видела.

«Что это с ним?» – с недоумением посмотрела она на него.

– Тришка, что случилось? – спросила она, видя, как тот мечется по землянке, собирая тряпье.

– Все, бежим отсюда! – вдруг заявил он.

– Куда?

– Куда, куда, – передразнил он, – да хотя бы в Тверь иль в Москву!

– Гляди на него! – всплеснула она руками. – На какие шиши жить-то там будем?

– Шиши, шиши! – опять передразнил он и демонстративно вытащил кисет из-за пазухи, брякнул им о стол.

Золотая монетка выкатилась из него, покатилась по столу и упала на глиняный пол.

– Что это? – тыча пальцем в монету, спросила жена.

– Не видишь? Гроши! Наши гроши!

– И где ты их взял? Никак кого порешил?

– Не твое собачье дело! Татарин дал, – не без гордости объявил он. – Бери детей и тикаем отсель!

– Детей? – удивленно произнесла жена. – Так они на остров убежали со всеми!

– Как – на остров? – Он даже позеленел.

– Все побежали, и они тоже.

– О Господи! – взревел он и, хватаясь за голову, упал на пол.

– Что-то дымом запахло, – забеспокоилась хозяйка, глядя на открытую дверь, – схожу гляну.

Она вернулась быстро. Лицо ее было перекошено. Она поняла все. Дым шел со стороны островка. Ей бросилась в глаза золотая монета, сверкавшая на полу.

– Ты… ты погубил их! – взревела она, как безумная.

В углу стоял топор. Она схватила его, и обух с силой опустился на голову мужа.

Взятие Алексина не пополнило ханскую казну. А руки чесались что-то получить от Московии. Он бросился было к Серпухову. Но там его встретили полки брата великого князя – Андрея. Хану пришлось повернуть войско, и он решил попробовать взять Коломну, Ростиславль. А там его поджидал сам великий князь со своим братцем Юрием, успевшим перебросить сюда полки.

Хан взревел от злости. Поднял на дыбы своего степняка, огрел его нагайкой и поскакал прочь. И еще одна беда заставила его это сделать – вспыхнувшая в его войске моровая язва. Пришлось заключить мир.

Иван Васильевич вернулся в Москву довольный. Но весть, полученная из Новгорода, быстро испортила ему настроение. Не вдруг Новгород мог забыть свое прежнее вольное житье. И те, кто стремился вернуть его, затаившись, ждали удобного случая. И он явился вестью, что хан Ахмат двинул войско на Московию. Великому князю сообщили, что многие новгородцы, не успокоившись, связались с Казимиром, позвали его к себе. И тот дал им обещание прийти, как только папа поможет ему деньгами.

Рим, получив такую просьбу, тотчас откликнулся на нее. Чтобы быстрее получить наличные, папа обязал все польские и литовские церкви сделать сбор на военные нужды.

Эти события быстро стали известны великому князю. И он решил не мешкать. Вызвав Ивана Младого, велел ему собирать войско под предлогом войны с немцами и тайно выступить к Новгороду. Сам же Иван Васильевич, взяв только тысячу ратников, помчался в Новгород. У него было желание войти в город с миром. Но, несмотря на все меры предосторожности, будучи в Бронницах, князь узнал, что новгородцы решили запереться и в город его не пускать. Тогда Иван Васильевич дождался сына. Младой двинулся на Новгород. Приверженцы Московии осадили архиепископа, требуя, чтобы он послал к великому князю своего посланника, который бы упросил его дать для переговорщиков охранную грамоту. Архиепископ согласился и послал своего боярина. На что Иван Васильевич ответил:

– Когда войду в город, невинных ничем не обижу.

Вернувшийся посланец доложил все архиепископу. Тот скрыл от московской стороны ответ великого князя, сказав только, что охранную грамоту он не дал. Ворота не отворялись. Князь понял, что ответа не дождаться, и приказал пушкарям открыть стрельбу. Новгородцы не предполагали, что у великого князя есть такая огненная мощь. Город разрушался на глазах. Московские сторонники с воплями двинулись к архиепископскому дворцу. Там уже находились посадник, тысяцкий, знатные бояре.

И вот архиепископ, посадник, тысяцкий, бояре, житные люди и присоединившийся к ним народ двинулись к воротам. Они тотчас распахнулись, и все пошли на поклон к великому князю, своему государю. Они упали перед ним на колени и просили прощения. Князь сказал им:

– Я, государь ваш, даю мир всем невинным, но… тот, кто возбуждал народ к неповиновению, ответит головой.

Все молча выслушали слова государя. Вдруг раздался голос:

– Давно пора!

Государь старался рассмотреть крикуна.

– Раз пора, так и будет! – был его ответ.

На протяжении всей дороги к храму Святой Софии народ торжественно приветствовал государя. Помолившись, он отправился в дом Ефима Медведева. А через некоторое время были схвачены пятьдесят главных врагов Москвы. А утром следующего дня государь уже знал, что Феофил и братья его были в заговоре. Владыку схватили и отправили в Москву, в Чудов монастырь. В это же утро было схвачено еще множество врагов. Более ста из них были казнены в тот же день. Много семей боярских и купеческих выслали в разные города Московии.

Вечером государь пригласил к себе воеводу Юрия Захарьина.

– Боярин, – проговорил он грубоватым голосом, – ни Стрига, ни князь Оболенский не справились здесь, позволив смутьянам и врагам нашим вновь оторвать Новгород от нашей земли. Ты остаешься моим наместником. Велю очистить город от… – Князь задумался, подбирая нужное слово.

– От заразы, – усмехнулся боярин.

– Вот! – обрадованно воскликнул князь и ткнул пальцем в его грудь. – Вот именно: от заразы. Рви ее с корнем.

– Не сомневайся, государь, – поклонился Юрий, – только думаю, рубить всем башки негоже.

Лицо князя переменилось.

– Что… жалость заговорила? А ты думаешь, попади мы им в руки, они бы по головке нас погладили? Да они землю нашу хотели порушить. Врагов на помощь звали. Эх ты… боярин! – в сердцах произнес он.

– Нет, государь, не жалость во мне говорит! Расчет. Многие из них люди деловые. На них и Новгородская земля держалась. Почему им на Московию не потрудиться где-нибудь в Ярославле, Владимире?

Лицо князя засветилось:

– А ты, боярин, пожалуй, прав. Пускай на нашу землицу потрудятся.

– Еще, государь, просьба. С владыкой не затягивай.

– Как вернусь в Москву, наперво, что сделаю – владыку сюда нового пришлю. А земли Феофиловы и его казну заберу.

– Правильно, государь.

Иван Васильевич обнял боярина, и они распрощались.

Каждый день из восточных ворот выходили обозы в сопровождении воинов, которые следовали на восток. Убитые горем сосланные умоляли стражу дать им проститься со стенами родного города. Но те были неумолимы. Не отвечали, куда их везут. Может, и не знали сами. Все это вызывало у многих тягостное настроение. Особенно у оставшихся родственников. И вот некоторые из них, сговорившись, решили убить наместника, видя в нем главного виновника расправы над их родственниками.

Свое черное дело заговорщики решили осуществить, когда наместник пойдет на рынок. Он часто бывал там. А ходил он туда не затем, чтобы что-то приобрести. Он интересовался ценами, которые держались на рынке. Они были стабильны, и это радовало Захарьина. Значит, жизнь не ухудшается. А это говорило о том, что новгородцы свыкаются с новой для них жизнью. Ходил же наместник короткой дорогой. Она пролегала через маленький проулок, который в старину назывался Кобыльим. Почему ему дали такое название, никто уж не помнил. Не помнили и то, что более ста лет тому назад здесь поселился прусс по имени Гланда Камбила, сын Девона, родоначальник Кобылов, Кошкиных, Захарьиных… и до Романовых. Частенько глаза Захарьина скользили по потемневшим, ставшими невзрачными, хоромам. Судьба привела его к родным пенатам. Да вот только никто ему об этом не сказал. Интересно, как бы он себя повел?

В этом темном глухом переулке враги Захарьина и задумали осуществить свое черное дело. Они долго высматривали его маршрут и заметили, что после нелегких судебных разбирательств он шел на рынок. А куда еще можно было пойти? Разве в кузню какого-нибудь умельца или к кожевникам, подышать «ароматом», несущимся из бочек. Бывал он и там. Но… рынок притягивал больше. Это был пульс города. Вначале он ходил со стражей. Но потом от нее отказался: «Пущай видят, что я ничего не боюсь. Город стал нашим».

– Воевода, – по-старому назвал его сотский, командовавший его стражей, – ты хотя бы сабельку возьми.

Тот подумал и сказал:

– А что, давай, может, и пригодится.

В этот день он задержался: разбирал донос боярина Земца на соседа боярина Ножина. Последний все отрицал, доказывая, что за этой клеветой стоит желание Земца завладеть его хоромами. Опрос слуг показал невиновность Ножина. И наместник принял решение:

– За наговор Земца на невинного сослать его на Север, забрав имущество в казну. Всех его родичей выселить в одну из костромских деревень.

В ушах наместника до сих пор стоял плач жены, рев детей. Да… тяжки судебные дела! Рынок немного развеял его невеселые думы. Купцы, с кем он заводил разговор, были довольны своей торговлей. В разговорах, переходя от одной лавки к другой, он и не заметил, как оказался вблизи той, что несколько отличалась от других. Она была больше размером, добротно сколочена, и торговля шла не на улице, как у других, а внутри лавки. Это была новинка, и люди тянулись в нее. Лавка принадлежала купцу Федору Заломову. Он был выше среднего роста, лицо бородатое, щеки налиты здоровьем, плечи широкие. Купец внешне, с первого взгляда, казался простым, доступным человеком. Только большие серые глаза порой глядели с хитрецой.

Захарьин посмотрел на небо. Оно начало сереть, что говорило о приближении вечера. И все же он решил зайти в лавку Федора. Ему понравился хозяин. Завязался обычный разговор о прошедшем дне, о ежедневных трудовых буднях.

– Тружусь с утра до ночи, – жаловался купец, – ноги гудят от усталости.

– Ты ушлый, купчина, – полусерьезно заметил наместник.

– Да, если я, боярин, буду прост, то окажусь в убытке. Семья по миру пойдет. Возьми вот. – Он развязал мешок с солью, взял щепотку. Высыпав себе на ладонь, сказал: – Как без нее обойтись? А знашь ты, боярин, где мы енную берем?

– Знаю! – ответил Юрий. – На север за ней ходите.

– Тута ты прав. А знашь ли ты, сколь бед нас поджидает? Сколь лихих людишек нас поджидают? Все норовят, не вложив труда, деньгу добыть. И кумекаешь, как енного братца обойти. Где силушкой, а где и хитростью берешь. Без этого нам, купцам, не обойтись. Вот за свой труд я и делаю наценку. Дорого? Сам пойди попробуй.

– Верно ты говоришь. А скажи, вот сейчас ты стал под одно знамя с Московией – лучше те или нет?

Купец хитро улыбнулся:

– По совести говорить – не знаю покель. Когда пойду за товаром, оценю. Если дорога будет свободной, никто не будет мня как липку обдирать, а ты, боярин, не будешь обдирать данью, тогда и скажу. Хорошо? И те прибыль, и у мня в кармане не пусто.

– Прав ты, Федор, прав. Однако я пойду, темнеет уже.

– Зима, – произнес Федор и добавил: – Ты подожди, боярин, я тя провожу, только лавку запру. – И Федор стал расставлять товар, выставленный напоказ, по своим местам.

– Да ладно! – махнул наместник рукой. – Я, чай, у ся дома. Чего бояться? Бывай. – Он кивнул на прощание и пошел к двери.

На улице изрядно потемнело, и Захарьин заторопился побыстрее добраться до дома. Выйдя с базара, он остановился в раздумье, как идти. Купец как бы подтолкнул его своим предложением к мысли, что можно встретить и лихого человека. «А, пустяки, – сказал он сам себе, – да кто там может меня ждать?»

Посреди Кобыльего переулка дорогу вдруг преградили два здоровых мужика. Он оглянулся назад, но и там увидел чьи-то силуэты. Когда те подошли ближе, один из них довольно знакомым голосом произнес:

– А вот он, наш палач. Что, московская сволочь, кровушки из нас попил? Терь мы твою попьем. Ох, попьем! Я сейчас тя резать по кусочкам буду.

И он шагнул вперед. В его руке блеснул нож.

Мужики всегда видели посадника невооруженным и в вечернем мраке не заметили, что сейчас он был при оружии. Сабля, данная сотским, пригодилась. Наместник выхватил саблю и наотмашь махнул ею. Нападавший взревел, чем привел в замешательство остальных. Вдруг приоткрылись ворота. Некогда Кобылиных ворота. Кто-то хотел выйти на улицу. Это спасло наместника. Он бросился к воротам и, оттолкнув выходящего, успел заскочить внутрь и запереть ворота. Хозяин было закричал, но Захарьин замахнулся саблей:

– Тише ты. Я свой! Не бойся!

Но в ворота уже ломились. Надо было что-то делать.

– Бежим! – крикнул наместник. – Это разбойники!

Они едва успели запереть двери, как снаружи застучали.

– Эй, хозяева, выдайте непрошеного гостя! А то сожжем!

Со свечой в руке появилась хозяйка:

– Что, Семен, случилось?

Семену было лет под пятьдесят, был он довольно хилого телосложения.

– Ради бога, – она, услышав грозные слова, упала перед ним на колени, – уйдите, а то все заживо погибнем.

Кивком головы ей помогал хозяин.

– Ничего, матушка, они сейчас уйдут. Только грозят, – попытался он их успокоить.

– Эй! – не успокаивались там. – Откройте двери! Мы вам ничего плохого не сделаем. Заберем только этого кровопийцу.

От этих слов женщина пришла в ужас. Прижав руки к груди, смотрела на Юрия.

– Не слушайте их. Я… наместник государя!

Эти слова еще больше напугали хозяев. Женщина решительно направилась к дверям. Но Юрий встал ей на пути.

– Не делай этого, матушка. Не бери грех на душу.

– Эй вы, сгорите вместе!

Из-под двери пошел дым. «Ну, всё!» – про себя промолвил Юрий и откинул крючок. Распахнув дверь, он увидел, что на крыльце горел пучок соломы, а во дворе кипело какое-то сражение. Бывший воевода ринулся в бой. Бандиты, не ожидавшие нападения с тылу, смешались, а затем бросились врассыпную, бросив раненого. Юрий подбежал к крыльцу и затоптал недогоревшую солому. Как потом выяснилось, раненым был Митяй Солонов, житный мужик. На помощь Юрию пришли Федор Заломов и его друг купец Симон.

А утром Юрий с пристрастием допрашивал Митяя Солонова. Тот было стал запираться, да каленое железо быстро развязало язык. Схватили и отправили на суд государя многих жителей города. Среди них были и известные: правнук посадника Захаровича, Иван, потомки посадников Семена Васильевича, Дмитрия Васильевича.

На следующий день Ярославов двор был забит воинами. В ворота въехала телега, на которой, связанный по рукам и ногам, почти голышом, сидел Варфоломей Лукич, потомок новгородского боярина Луки Варфоломеева. Ему было под сорок. Смотрел он зверем. Могучее тело в кровоподтеках. Его сняли с телеги четверо воинов и потащили в зал. Там правили суд. Судный дьяк прочитал обвинение: «…Варфоломей выделил десять рублей на поездку Никите Скворцу к королю Казимиру, чтобы тот пришел в Новгород Великий со своим войском».

– Деньгу давал? – грозно спросил наместник.

Тот плюнул. Какой-то воин ударил его рукоятью сабли.

– Давал.

– Участвовал в заговоре с целью убийства государева наместника?

– Участвовал, – опять плюнул тот.

– …приговаривается к отсечению головы…

Его тотчас подхватили стоявшие по бокам воины, потащили во двор, где в ожидании, весь в черном, с маской на лице, стоял палач. Лука пытался вырваться. Но куда там! Его подтащили к колоде. Палач, приставив к ней топор, поплевал на руки, взял его. И, крякнув, опустил топор на шею приговоренного. Голова, как мяч, покатилась к ногам воинов. Один из них брезгливо откинул ее.

А суд продолжался. Судили боярина Обакумовича.

– …Да, давал, да, участвовал…

Когда в Великом Новгороде наступило затишье, в Москву по вызову Ивана Васильевича прибыл наместник Юрий Захарьин. Великий князь принял его в этот же день и сказал:

– Боярин, ты славно потрудился, прополол, как хорошая хозяйка, свой огород, вырвав с корнем всю поганую нечисть, столетиями портившую нам жизнь. Но оставаться тебе там опасно. Затаенные враги, может быть, еще остались. Оставайся здесь. Я же жалую те за твои дела золотым поясом с каменьями и землицей, – и подал пергаментный лист с печатью, где был изображен орел с двумя головами.

Боярин низко поклонился и ответил:

– Мы, Кобылины, Захарьины, всегда готовы тащить любой княжеский воз.

Иван Васильевич рассмеялся:

– Да, на вас можно положиться, не подведете.

Это была самая высокая похвала великого князя.

Хотя поход Ахмата был неудачен, но тем не менее он показал великому князю, что татарин не успокоится. И он приказал вызвать дьяка из Посольского приказа.

Этот приказ создал еще его отец, но только теперь до Ивана Васильевича дошло, какую он сделал ошибку, не занимаясь им. Ахмат напал на него, а он ничего не знал! Пришедший дьяк получил трепку, и немалую. Князь потребовал, чтобы тот, как было при его отце, знал все, что делается у Ахмата, в Казани, Кракове, в Вильне, у немцев.

– Для этого, государь, деньги нужны, – не побоялся заметить дьяк.

– Будут деньги! – произнес князь и пальцем постучал по столу. – Только смотри у мня, чтоб каждая копейка в дело шла. Кто уворует, отрублю голову. Ясно? – грубовато спросил великий князь.

– Прости, государь, но это зря. Я сам слежу за каждой копейкой и в любое время могу дать отчет, – с обидой в голосе сказал дьяк.

– Смотри… не обижайся! – Князь даже улыбнулся.

Ему понравился этот смелый и деловой исполнитель.

– Все, государь? Могу идти? – спросил дьяк, стараясь поскорее покинуть кабинет.

– Иди. Только… вот что. Я хочу через месяц поехать в Коломну – посмотреть, как там укрепляют наши окраины.

– Понял, государь, понял. Их предупредить? – спросил дьяк.

– А как ты думаешь? – поинтересовался князь.

– Думаю, надо предупредить. Это их заставит сильно зашевелиться.

Князь опять улыбнулся:

– Предупреди!

Глава 14

Приснилась Ивану Васильевичу покойная бабка – великая княгиня Софья Витовтовна. Будто постучала она ему в окно и спросила: «Что же ты забыл меня и всю мою родню? Не хочешь проведать?» Великий князь был еще не стар – умирать рано, но такой сон был своего рода приметой, что предки зовут к себе. Даже слуга сказал:

– Зовет она тя к себе, господин.

– Я знаю, – вздохнул Иван Васильевич, но решил обмануть примету. Специально сходил на могилу бабки в Вознесенский монастырь – проведал.

Но ведь Софья Витовтовна говорила не только про себя, но и про родню, а значит – напоминала о великом князе литовском Витовте. Следовало проведать и его могилу. Но та могила далеко. За тридевять земель. Не ехать же в такую даль из-за одного сна?

Собрал князь боярский совет, где как будто между прочим поделился своими сомнениями.

– Скажи об этом сыну, – подсказали бояре.

Иван Васильевич встрепенулся:

– Верно! Я пошлю в те земли Младого, пускай ума набирается. Заодно встретится с тамошним королем Казимиром, поговорит о мире. Заедет на могилку моего прадеда. Это правильно. Сегодня же велю Посольскому приказу списаться с Казимиром. Если он не будет возражать и рад будет встрече, тогда с Богом!

На том и порешили. Посольский приказ сработал быстро. Вскоре пришел ответ. Казимир знал о неудачном походе Ахмата, ругал его за то, что выступил один. Но, когда получил письмо от московского приказа, обрадовался. Московию он побаивался. И, как доказал поход Ахмата, было чего пугаться. Эта просьба великого князя о приеме Младого очень обрадовала Казимира. Ему теперь хотелось только одного – спокойно доцарствовать.

Наверное, так распорядилась судьба. Король получил письмо и от господаря Молдавии Стефана. Тот продолжал упорную борьбу с турецкими полчищами. Стефан приехал не один. Оставив за себя сына, он взял дочурку Елену. У него долго не было детей. Потом Бог наградил его сыном и дочерью, в которой он души не чаял.

Казимиру пришлось принимать гостей не в Кракове, а в Вильно, куда он был вынужден уехать для успокоения воинственных литовских князей, рвавшихся к своей самостоятельности. Старый король переутомился и слег в постель. Гостям ничего не оставалось, как ждать.

Князь Иван Младой, еще совсем юный и оттого непоседливый, облазив всю крепость, перебрался на берег Вилии. Он шел тропой средь густого, дикого леса. И ему мерещились разные страсти. Сжимая рукоять полудетского меча, он воображал, как рубится с врагами. Неожиданно он оказался у подножия небольшого лысого холма. Взбежав наверх, он сильно напугал молоденькую девицу, скорее подростка. Она держала в руках толстую книгу. Иван настолько удивился, увидев в таком месте это юное создание, что встал как вкопанный. А та, вскочив, уронила книгу на землю.

– Ты… кто? – спросил русский князь.

– А… ты? – чуть не заикаясь, спросила она.

– Я… Иван, – ответил паренек.

– А я… Елена, – в тон ему ответила та и засмущалась.

Они вместе нагнулись за книгой, отчего стукнулись головами. Выпрямившись, они вдруг рассмеялись, глядя друг на друга. Парень был высок, строен, красив лицом. Ну чем не принц? Рыцарь, о котором она только что читала в этой книге. А он? А он, кажется, впервые увидел девушку, да еще так странно одетую. Ее волнистые густые каштановые волосы ниспадали на спину. А платье? Таких он на Руси не видел: легкое, пышное, с короткими рукавами, со сборками на плечах. А лицо! Открытое, слегка загорелое. Глаза – большие, выразительные, с искринкой, так и притягивали к себе. И бросились в глаза ее алые, пухленькие губы. Впервые Иван почувствовал себя как-то странно. Ему вдруг захотелось сделать для нее что-то особое, чтобы дать ей понять, что он ничего не боится. Но что сделать? Эх, жаль, что не налетает какой-нибудь разбойник. Он бы ему показал!

– А ты, Эван, что молчать? – спросила она.

Как-то странно звучали ее слова. И он понял, что она не русская.

– Я? А ты кто будешь? – вдруг спросил он.

– А почэму ты так спросить? – коверкая слова, спросила она и наклонила голову, прижимая книгу к груди.

– Ну… ты говоришь не совсем по-русски.

– Ха! Ха! Да я молдаванка.

– Кто? Кто? – удивленно спросил он.

– Мол-да-ван-ка, – по слогам ответила она.

– А… это кто? – задал он нелепый вопрос, чем вызвал у девушки смех.

– Мы народы такой. Вы – русский. А есть поляк, литвин. Народы разные много: грек, француз, итальянц.

– Мы их зовем фрязинами, – вставил Иван.

– В разных стран их звать по-разным, – произнесла она.

– А у вас язык другой? Скажи что-нибудь на своем, родном.

Она чарующе улыбнулась и что-то быстро заговорила.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Я… – Она засмущалась. – Я сказала… какой ты карош человек. – И она, прикрывшись книгой, бросилась было прочь.

Он догнал и остановился перед девушкой.

– Не уходи, – просящим тоном сказал он. – Здесь у мня никого нет, вот только тя и встретил.

– Но мне пора. А то папа…

– Кто, кто? – перебивая ее, спросил Иван.

– Папа, – просто ответила она.

– Так ты дочь папы? – удивленно-почтительно поинтересовался он.

– Да, папы, – ответила она, дивясь его вопросу.

– Так ты из Рима?

Она все поняла и засмеялась.

– Нет! Мы – православные. А папа – это у католик. У нас папа – как у вас…

– А… батюшка, – понял он.

Он вдруг спросил:

– А хочешь, я нырну с обрыва и поймаю те вот такую рыбу? – И он, раздвинув руки, потряс ими.

Та дернула плечиками.

– А зачэм? Я сказать слуге, и он поймать сетью.

– Да, так. – Он разочарованно пожал плечами.

– Ты обидеться? – спросила она, заглядывая ему в глаза. – Пошли.

Он сбросил рубаху, чувяки и действительно бросился с обрыва. Та ахнула, подскочив к самому краю. Его долго не было. Она даже побледнела, как вдруг показалась рука, держащая рыбину! Затем вынырнула его голова. Тяжело дыша, он поплыл к берегу. Рыбина порой дергалась, с шумом ударяя хвостом по воде. Когда он поднялся на берег и бросил рыбину к ее ногам, Елена испуганно отскочила, вскрикнув:

– Ой!

Иван рассмеялся, отжимая на себе портки, крикнул:

– Не бойся. Держи ее!

Но было поздно. Девушка не могла преодолеть страх, а рыба, словно почувствовав это, собрав все силы, дернулась так, что долетела до обрыва и оказалась в реке. Они оба, не сговариваясь, подскочили к обрыву, но даже кругов на воде не было видно.

– Ушла! – с жалостью произнесла она.

– Ничего! – ободряюще сказал Иван, натягивая рубаху. – Еще споймаю.

– Пошли? – сказала она, когда тот надел картуз на свою мокрую шевелюру.

– Пошли, – неохотно согласился он.

Ему жалко было расставаться с ней.

Пройдя молча какое-то расстояние, она вдруг остановилась:

– Смотри, Иван, какой замечателен цветок!

Иван посмотрел, куда указывала Елена, и увидел распустившуюся саранку. Да, то была редкая в этих местах саранка полевая, чем-то отдаленно напоминающая лилию. Девушка не успела налюбоваться, как цветок оказался в ее руках. С какой благодарностью взглянули на него ее карие глаза! Он же расценил этот взгляд как бесценную награду. Она долго любовалась цветком, изредка нюхая его аромат. Когда они пошли, он неожиданно предложил ей:

– Знаешь что, Елена, – вдруг сказал он и испуганно взглянул на нее, подумав, что ей может не понравиться его предложение, но увидел ее поощряющую улыбку.

– Что ты хотеть сказать? – спросила она.

– Давай зайдем на могилу моего прадеда. Я и приехал, чтобы ее посетить. Бабуля просила, чтобы я побывал на ней.

– Давай, – согласилась она, – только цвет ему нарвать. У нас так это делать.

– Давай! – охотно согласился Иван.

Могила прадеда находилась на высоком холме и заросла густой высокой травой, из которой виден был серый гранит с выбитой надписью: «Здесь покоится тело великого литовского князя Витовта».

Она, прочитав эту надпись, удивленно посмотрела на Ивана.

– Это твой прадэд? – неуверенно спросила она.

Тот кивнул.

– Так ты… кто?

– Я? Тоже князь, – нехотя произнес он.

Перед уходом девушка подсказала ему:

– Ты землиц отсуда набирать. Бабуль будет приятно.

Иван достал из кармана тряпицу, сломал сук на соседнем дереве и наскреб горсть земли. Завязав тряпицу с землей, он сунул ее за пазуху.

– Правилен, – сказала Елена, – держи у сердца свои предки.

Она взяла его за руку, и они зашагали к замку, шпиль которого возвышался над лесным массивом.

– Коль ты узнала, кто я, скажи, уж не ты ли дочка князя Стефана? – спросил он, повернув голову к девушке.

– Да, велик господарь Молдавы – мой папа.

– Это плохо! – с улыбкой произнес Иван. – А то я хотел схватить тя и увезти с собой!

От такой его открытости и непосредственности она рассмеялась.

– Тя догнать и бросать в темниц, – сказала она, продолжая смеяться.

– Не догонят, а коль догонят, то дам сдачи. Я ведь тут не один, – ответил он.

– Ты мог это делать, если я захотеть. А так… – Она погрозила ему тонким, изящным пальчиком.

– А ты… – Иван покраснел, – не хочешь?

– Так быстр! Пока – нет, – ответила она кокетливо. – Мы прийти.

Как почувствовал Иван, голос ее был не очень веселым.

– Мне было с тобой хорошо, – признался он. – Давай опять встретимся.

Та ответила не сразу. Ее молчание встревожило парня.

– Что, у тя уже и жених есть? – спросил он упавшим голосом.

– Жених? – Брови ее удивленно поднялись. – Нет, жених пока нету. Прощай! – И она повернулась, чтобы уйти.

– Погоди, – остановил Иван ее, – давай завтра встретимся на этом месте.

– Не знать, посмотру.

– Я завтра туда приду! – твердо сказал Иван, повернулся и пошел прочь.

Эту ночь Иван спал плохо. Часто просыпался, поглядывал на темные окна, уж не проспал ли он. Когда явился на место, там никого не оказалось. У него отчего-то горели щеки, и слышно было, как в груди билось сердце. Он обдумывал каждое слово, с чего начнет разговор. Но прежде всего он выяснит, что за книгу она читала. Он был очень удивлен, увидев читающую девушку. До этого он знал, что читают только священники, очень редко дьяки, князья да бояре. А больше – никто. Но чтобы девушка… Это что-то особенное. «Может, у них так заведено. Интересно, что она читала. Спрошу обязательно». И он ускорил шаг.

Но… увы! Она не пришла. Ему показалось, что в груди что-то оборвалось. «Ладно. Не пришла… и пускай! Подумаешь!» Он опустился рядом с тем местом, на котором она вчера сидела. Трава уже выпрямилась, но он все равно опустил руку на то место, где она сидела. Земля была холодная. Тоскливо глядя на сверкающие воды реки, он поругивал себя: «Дурак, вот дурак, давай нырять! И что она обо мне подумала? Поди, посмеивается надо мной. Вот дурак! Больше…»

– Ку-ку! – внезапно раздалось за его спиной.

Он резко обернулся. Это была она! И еще прекраснее, чем вчера. На голове – шляпа с большими полями, которые делали взгляд ее прекрасных глаз каким-то таинственным. А синяя курточка с поднятым воротничком на талии перехвачена широким поясом, что подчеркивало стройность девушки. Красивые ноги. «Господи! Да она… божественна!» Сердце его заколотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ему не удалось скрыть свой радостно-растерянный вид, который рассмешил ее. Она спросила:

– Ты нэ рад меня видет?

– Да что ты! – Он пылко схватил ее за руки и закружился в бешеном вихре.

– Ой, отпусти, – смеялась она, – у меня кружить голова.

– У мня тоже! – и закружил еще сильнее.

Они упали. Когда Елена поднялась и попыталась сделать шаг, она ойкнула. Отвернувшись, приподняла подол и увидела кровавую ссадину на колене. Не скрылась эта ссадина и от острого взора Ивана. Он тотчас оказался рядом и успел поцеловать ее круглую, привлекательную коленку, за что получил по лицу. Иван упал перед ней на колени, сложив руки:

– Прости! Делай со мной, что хочешь! Хочешь, я понесу тя на руках?

– Нет! – сквозь слезы ответила она.

– Я знаю, что надо делать! – воскликнул он и бросился к дороге.

Там Иван нашел подорожник. Оторвал от рубахи солидный лоскут.

– На, перевяжи, – и подал ей листочки подорожника и тряпицу.

Она посмотрела на него, взяла листья и тряпицу.

– А помогать? – неуверенным голосом спросила она.

– Поможет! – уверенно ответил Иван.

Подхватив ее на руки, донес до пенька. Она поставила на него ногу и, слушая его советы, которые он давал, стоя к ней спиной, быстро перевязала ранку. Чуть прихрамывая, направилась к тропе, Иван поплелся сзади. Вид у него был виноватый.

– Ты прости мня, дурака. Сам не пойму, как это случилось. Увидел тебя, обрадовался. Что случилось, не пойму. Раньше со мной такого не случалось.

– И со мной. – Она остановилась и повернулась к нему.

А ее глаза почему-то горели нескрываемой радостью. Ее вид явно взбодрил паренька.

– Хочешь, я тя понесу до самых дверей?

– Хочешь, – вдруг ответила она.

Он легко поднял ее. И она обняла его за шею. Иван шел молча, тщательно всматриваясь в дорогу, боясь споткнуться и еще раз ее уронить.

– А ты что молчать? – спросила она, убирая с его лица невесть откуда взявшийся листочек.

– Да я хочу спросить, что ты вчера читала. О чем?

Она засмеялась, прогнав этим сомнения Ивана: простила она его или нет.

– О лубов!

– А что это такое? – спросил он.

– Ты не знать, что такое лубов? – Она так удивилась, что, неожиданно дернувшись, оказалась на земле.

– Не знаю, – замотал он головой.

Выражение его лица было таким наивным, что девушка опять рассмеялась.

– Лубов – это… это… не знаю, как тебе объяснить. В общем… сам понять, когда полубить.

Разговору помешал неожиданно появившийся княжеский служка. Покосившись на Елену, он произнес:

– Великий князь, тя ждет король!

Удивлению Елены не было конца.

– Скажи, сейчас приду. Вот доведу до дому девушку.

В голове Елены промелькнуло: «Да кто он такой, чтобы так ответить на зов короля?!»

– Пошли скорее, – сказала она и, прихрамывая, показала пример.

Король встретил Ивана, сидя в кресле. На его ногах был шерстяной покров, на голове – утепленный колпак, на плечах и груди – большая женская шаль. У него было лицо человека, которого крайне измучили постоянные боли. Глаза тусклые, безразличные. И хотя молод был Иван, но понял, что с ним ни о чем не договоришься.

– Сколько тебе лет? – на чистом русском спросил король.

Иван ответил:

– Четырнадцать, хотя на вид мне никто меньше шестнадцати не дает.

– Счастливчик, – прошамкал король, – зачем хочешь прибавлять себе годы? Доживи до моих лет – захочешь их убавить. А пока передай господину великому…

– Государю, – перебил Иван.

– Ну, – махнул опять рукой король, – государю, что у нас с Московией мир.

«Да куда те воевать, отвоевался!» – подумал про себя Иван, а вслух сказал:

– Мой государь велел передать тебе, королю Польши и Литвы, самые добрые пожелания насчет твоего здоровья и сказал, что у него с тобой, ваше величество, всегда соблюдались договоры. Оставь Новгород. Он – наш. Вечевой колокол ныне звонит в Москве.

При этих словах Иван поднял голову. Король засмотрелся на молодца и подумал: «Такой не только Новгород приберет. Как бы он и до Кракова не добрался, кровь-то у нас одна – Гедиминова».

– Так говоришь, Новгород ваш? – Голос короля окреп, да и весь он оживился.

– Да, наш, – повторил Иван.

– А что дальше думаете делать? – спросил король.

– Дальше? А дальше будем вертать, что вам не принадлежит, – наши исконные русские княжества.

Король чуть не вскочил от такой прямоты и наглости, но успокоился, отнеся это к молодости и неопытности Ивана. Но все же попытался узнать, как он это собирается делать.

– Очень просто. Мы, русские, раньше жили под единой крышей. И сейчас хотим.

Королю не надо было объяснять, он это хорошо знал. Именно это и не позволяло ему собрать силы и дать отпор туркам, которые, как монголы, все сильнее надвигались на них. Но сказал не то, что думал:

– Боюсь, княжич, ты сильно ошибаешься. Не хотят они идти под Московию. Они хотят быть ближе к Европе.

Иван усмехнулся. И вообще он вел себя так, как будто пришел не к королю, а к отцу родному.

– Ваше величество, без моря в Европу трудно попасть. А будет наше море, и Европа сама к нам придет.

Глаза короля расширились: «Ты смотри: молодо, да не зелено. Как князь, умудренный опытом, рассуждает, – мелькнуло в королевской голове. – Каков молодец!»

– Э! Многие хотят море, да не у всех получается, – заметил король.

– У нас получится, ваше величество! – бодро ответил Иван.

– Желаю успеха! – Король подумал и протянул ему руку.

Она была холодной, безжизненной. Пожав ее, Иван склонил голову, повернулся и пошел к выходу. И вдруг король его окликнул. Иван оглянулся и увидел, что король машет ему рукой, чтобы он вернулся. Когда он вновь подошел к королю, тот спросил:

– На могиле Витовта, князя великого литовского, был?

– А как же, ваше величество! Как-никак он мой прадед. Вот, – и достал из-за пазухи узелок, – землицу бабке везу, – гордо произнес он.

– Что Софья? Покоится с миром?

«Ишь, старый, а помнит, как зовут мою бабку!» – успел подумать Иван и ответил:

– Да. За могилой хорошо следим. – И Иван склонил голову.

– Ну, ступай! Да хранит тя Бог!

– Я всем передам ваш привет, – улыбнулся Иван.

От его слов король заерзал в кресле. Он пожалел, что сам этого не сказал. «Да, боевую великий князь Иван готовит себе смену!» – подумал не без сожаления Казимир.

В этот же день король принял и молдавского господаря. На его просьбу о помощи король откровенно сказал:

– Знаешь, Стефан, я бы сам рад ее от кого-либо получить. Самой сильной среди нас стала Московия. Вот у нее и проси.

После такой встречи с королем у Стефана испортилось настроение. От короля он вернулся раздраженным, злым. У Елены же за поздним обедом, который был задержан по причине этой встречи, настроение было просто прекрасным. Раскрасневшееся лицо ее светилось счастьем и какой-то особой девичьей радостью…

Елена не очень хотела куда-то ехать, но отец, желая закрепить отношения с могучими западными друзьями, настоял на том, чтобы дочь поехала, подкупая ее тем, что там она познакомится с бытом и жизнью соседей, увидит замечательную природу. Но переезд короля из Кракова в Вильно спутал ему все карты. На литовцев он не очень рассчитывал. Привлекательная, красивая дочь давала отцу такой шанс. Но… увы!

Он понимал ее, когда она просила поскорее вернуться к себе, говоря, что больше не может смотреть на эту скучную природу и видеть этих неразговорчивых, замкнутых людей. На обеде отец объявил, что вскоре они отбывают на родину.

– Как ты, дочка, хочешь! – закончил он свое сообщение. Но каково же было его удивление, когда она вдруг взглянула на него молящим взглядом и попросила отложить отъезд на несколько дней, так как вдруг почувствовала удивительную притягательность этих мест. Такая перемена в ее настроении не могла не обеспокоить отца: «С чего это вдруг такая перемена?» – задал он себе вопрос. И у него закралось тревожное подозрение. Чтобы выяснить, что произошло с ней, после обеда он вызвал к себе Якова, молодого, расторопного слугу.

Несмотря на молодость, тот видел и понимал людей. А поэтому всегда мог расположить собеседника к откровенности. Кроме того, он умел хранить тайны, что было немаловажно при любом дворе высоких особ. Яков получил задание выяснить: с кем и как проводит время его дочь. Каково же было удивление отца, когда в тот же вечер Яков доложил, что она встречается с молодым человеком весьма приятной наружности, высоким, плечистым, лицом пригожим. А тот глядит на Елену завороженными глазами.

От этих слов отцу чуть не стало дурно: «Да как она смеет…» Он забыл, что его дочь была воспитана в западном духе, то есть довольно свободным человеком.

– Выясни, – затопал он ногами, – кто он.

Яков впервые увидел своего господина таким раздраженным. Слуга только бубнил:

– Будет сделано, господин, будет сделано. Я все выясню.

И… выяснил:

– Этот парень русский, московский княжич.

– Кто-кто? – переспросил Стефан, не веря своим ушам.

– Он сын великого московского князя Ивана Васильевича, – четко ответил Яков.

А утром на вопрос дочери, задержится ли он с отъездом, отец ответил:

– Ты у меня одна дочь, и я не могу не выполнить твоей просьбы!

– О, милый папочка! – воскликнула она, в один миг став самым счастливым человеком.

И все же наступил день их отъезда. Стефан видел, как некий одинокий всадник чуть не до самого вечера ехал за повозками молдавских гостей.

Глава 15

Еще во времена княжения Василия Васильевича Темного, отца Ивана Васильевича, казанский хан Касим со своим братом Якубом, не желая участвовать в дворцовой резне, запросили у Василия Васильевича разрешение поселиться на Московской земле и верой и правдой служить новой родине. Подумав, Василий дал согласие и отвел им земли. Так появился на Московской земле Касимовград. И Касим слово держал. Не раз ему приходилось вступать в схватку со своими сородичами, пытавшимися тайно напасть и пограбить Московию. Это бесило казанских ханов. И они решили отомстить Касиму. Казанский хан Ибрагим, собрав большое войско, пустился на хитрость. Он послал своего мурзу к Касиму, чтобы сказать ему о том, что они, мурзы, желают видеть его на своем троне.

Зная хитрость Ибрагима, Касим решил сказать об этом великому князю Ивану. Тот даже обрадовался: Касим – казанский хан, а это означало почти присоединение ханства к Московии. И Иван Васильевич решил помочь своему верному служаке. К нему были вызваны известные воеводы: Иван Юрьевич Патрикеев, Иван Васильевич Стрига Оболенский, а также коломенский, муромский, владимирский и суздальский. Был послан нарочный и в Вятку, некогда входившую в Новгородскую епархию. На зов великого князя вятичи ответили: «Помочь тебе, великий князь, не можем, ибо казанский хан силой заставил принести клятву ему, что помогать тебе против него не будем».

Патрикеев не скрыл удивления, увидев многих своих собратьев по оружию. Причину вызова он знал и думал, что будет, как было раньше. Он – главный воевода и сам распределит силы. Но оказалось, что он глубоко ошибался. Великий князь сам назначил место сбора – Нижний Новгород. Он же определил, как каждое войско проследует до места сбора. Его указ по этому делу был таким: «Москвичи идут Москвой-рекой, коломенцы – Окой, по ней же идут и муромцы. А владимирцы и суздальцы – Клязьмой». Касим, видя, какое огромное войско пришло ему на помощь, поклялся великому князю Ивану Васильевичу, что будет вечным ему слугой.

Великий князь, как осторожный политик, велел послать своих людей в Казань, чтобы узнать обстановку. Ему сообщили о задумке Ибрагима. Он был поражен: ведь войска уже подошли к Волге и готовились к переправе. Прискакавший от великого князя гонец передал Патрикееву, чтобы через реку не переправляться. Ибрагим, ждавший их в засаде, не выдержал и вышел к реке. Казанское войско было огромным. Только теперь Патрикеев понял военную гениальность великого князя. Его предусмотрительность спасла войска от нового похода казанцев на Московию. Ибрагим, разгневанный, что русские разгадали его намерения, все же решил немного их пограбить. Но и это предусмотрел Иван Васильевич, приказав Патрикееву срочно укрепить гарнизоны в Муроме, Нижнем Новгороде, Костроме и Галиче. Ибрагим попытался взять Галич. Но получил крепко по зубам и, как змея, уполз в свою нору. Эти действия Ибрагима заставили великого князя задуматься. Он даже ухмыльнулся: Восток беспокоит его второй раз. И он, собравшись было в Коломну, отложил поездку.

Пора было подумать и о Младом. Ему надо найти жену, чтобы этот брак укрепил положение Московии. Но у польского короля нет невесты для Ивана Младого. Литовские князья измельчали, и брак, если и найдется невеста, ничего не даст Москве. «Надо дать задание Посольскому приказу, – решил он, – пускай поищут невесту. А пока будут искать, надо готовиться к походу на восток». Князь вздохнул: воевать он не любил. «Война – это лишние траты, – говорил он. – Софья не воевала, а сколько земли себе набрала, пуская свой доход на покупку сел и деревень. Умна бабка, ничего не скажешь!»

Обдумав еще несколько дел, Иван Васильевич встал, потянулся и не спеша пошел в трапезную. Там его уже ждали. Проходя мимо места, где обычно сидел Иван Младой, великий князь посмотрел на это место и, ни на кого не глядя, сказал:

– Загостился наш Иван.

Услышав такие слова, боярин, исполнявший обязанности стольника, скромно проговорил:

– Ждет, видать, когда король примет.

Усаживаясь, князь возразил:

– Давно принял. Понравился ему мой Иван!

На столе лежали запеченные куски тыквы в меду, пареная репа, морковь, отварная осетрина, сыр, сало, лук, чеснок. В кувшинах – квас. В бутылях – вино.

Стольник по очереди подносил блюда и клал великому князю на тарелку то, на что князь указывал. Трапеза проходила в молчании.

– Квасу яблочного, – наконец произнес Иван Васильевич, ложкой зачерпывая пареную репу. Закончил стаканом вина да пирогом с грибами. Отобедав, бросил: – Я в опочивальню, вздремну.

Он редко спал после обеда. Обычно шел в кабинет, читал бумаги или вызывал дьяков. На этот раз его ждал дьяк Торгового приказа. Он стоял у двери кабинета и от ожидания даже вздремнул, опершись на косяк, поэтому не слышал, как подошел князь, и не почувствовал, когда тот взял его за плечо.

– Пошли! – произнес Иван Васильевич.

Сев в кресло, провел рукой по усам.

– Что у тя? – И кивнул на кипу бумаг, лежавших перед дьяком.

– Да вот, государь. – Дьяк переложил бумаги, нашел нужную. – Наш посол Еропкин пишет:

«…сообщаю, что наш купец Егор Елферьев, как и новгородские купцы, шел из-за моря через Литовскую землю. Егор шел на твое, государь, великокняжеское имя и вез для тебя ковер да восемь зерен жемчуга. На них взяли в Минске непошлый мыт. Потом весь товар пограбили, взяли и деньги, придравшись, что вместо ладана купец продал смолу. За это велели купца бить. Как, впрочем, и других. А все за то, что Егор не продал жиду-мытнику ковер. В Смоленске силой отобрали кувшин орехов грецких. Там же взяли у купца тридцать миткалей без трех жемчуг, да взяли золотую жиковину, да и другой ковер…

Все это я, верный твой слуга, государь, отписал королю Казимиру».

Князь поднялся и, опершись руками о стол, повернул голову к окну. Дьяк увидел, как побагровело лицо князя. Потом, повернувшись к дьяку, сказал, словно от него это зависело:

– Смоленск надо возвращать! Готовь письмо крымскому хану Ази-Гирею. Если хочет с нами дружить, пусть оберегает наших купцов. Там их тоже пограбили.

– Великий князь, – проговорил дьяк, – вряд ли он пособит нам. Он, говорят, дружит с Казимиром.

Князь на это только потеребил бороду.

– А почему не ездим степью? – спросил князь.

Дьяк понял, о чем тот спросил.

– Да казаки там сильно балуют, – ответил дьяк.

– Да-а… – протянул князь, – на Волге татары лютуют. Как нашему бедному купцу торговлю вести? – вслух подумал Иван Васильевич.

– Сейчас Казань – что твоя Орда, – высказался дьяк.

Князь, опустив голову, по-бычьи посмотрел на дьяка. Потом промолвил:

– На брыкливую кобылу хомут трудно надеть.

Дьяк промолчал. Он не понял, что хотел этим сказать князь.

– Напиши письмо и Казимиру. Я подпишу. Пускай наведет порядок. А мы более прощать не намерены. Всё, ступай. Скажи, чтоб зашли Данила Щеня да Григорий Мороз.

– Слушаюсь, государь, – ответил дьяк, а сам подумал, что князь хочет проучить татар да и вятичей.

Дьяк угадал. Иван Васильевич посчитал, что пора наказать вятичей за их поведение. Они воевали Кокшенгу и грабили другие селения. Настала пора потребовать ответа.

– Эх, жаль, что нет Ивана, надо бы ему поучаствовать в этом походе. Учиться княжичу надо. Да и побыстрей, – он вздохнул, – найти ему невесту. А то может и разбаловаться.

Вскоре он объявил боярам на совете, что пора Ивану женку искать.

– Да молод он, – не согласился кто-то.

– А я с каких лет женился? – прищурился князь.

Другой боярин улыбнулся и спросил:

– А где невесту-то искать?

– Я уже думал об этом и решил, что среди немцев, – уверенно ответил князь. – Зажмем тогда этих тварей с двух сторон.

Бояре не совсем поняли, о каких «тварях» говорил Иван. Но поняли, что дело серьезное.

Иван Молодой не очень-то торопился возвратиться домой. После встречи с Еленой он стал в чем-то другим человеком. Иван ехал словно во сне. Даже стражники, подмигивая друг другу, с улыбкой кивали на Ивана. Да, он пребывал во сне, вернее, весь предался мечтам. И все крутились вокруг Елены. То на них напали какие-то злодеи, и он вырвал ее из их рук. То он, каким-то образом оказавшись около их горящих хором, бросившись в огонь, выносит ее на руках. То она смертельно больна, а снадобье для нее можно достать у какой-то старой колдуньи, и он разыскивает ее. И так всю дорогу. Но стоило ему увидеть позолоченные купола Кремля, как эти мечты исчезли, словно унесенные поднявшимся ветром. Он вдруг вернулся в свою суровую действительность. И первой его мыслью было осознание того, что он может потерять Елену по отцовской воле.

«В нашей семье издавна принято жертвовать собой во имя создания могучего княжества. Ведь поженили отца почти ребенком. А все из-за того, чтобы тверской князь помог тогда отцу вернуться в Кремль. А что ждет меня? Может быть, предложит какую-нибудь ханскую дочь? Нет! Я уже не мальчик. “А ты хочешь быть великим князем? – задаст он вопрос. – Учти, наша ветвь, не имея братьев, может потерять положение великих князей!” Господи! Надоумь, помоги!» – С этими мыслями он въехал в кремлевские ворота.

Встреча с отцом была суховатой. Иван Васильевич только сказал:

– Наконец-то вернулся!

Сын понял, что о Елене лучше сейчас не говорить, и пошел к своей старой бабушке – Марии Ярославовне.

– Миленькой мой! Вырос-то как! – Бабушка прижала его к груди, поглаживая густую шевелюру.

Ласки были долгие, затем последовал вопрос:

– Как съездил? Слышала я, что ты тамошнему королю пришелся по нраву.

– Слухи так быстро дошли? – удивился Иван Молодой.

– Батюшка твой, – Мария Ярославовна вздохнула, – все знает. Люди его там.

– Не знаю, но я ему, Казимиру, все сказал, что хотел. Бабушка… не могу я от тебя утаить одну тайну. Да ты не бойся, ничего страшного. Просто я там встретил… случайно… – Иван замялся, – …как те сказать… девушку… Елену, – наконец сказал он. – Она… дочка господаря Стефана.

– Ух ты! – вырвалось у Марии Ярославовны. – И что, она сильно те понравилась?

Иван опустил голову, а бабка продолжала:

– Ну что, подошла, видать, пора. Вот только как батюшка твой на это посмотрит? Он, я слышала, зол на Стефана. Он каких-то пушкарей, которые нашему князю надобны, у ся держит.

Иван улыбнулся:

– Я думаю, он их уже отпустил.

– Ох, хорошо бы! Но ты повремени. Если он их отпустил, приедут они в Москву, вот тогда с батюшкой и поговори. Или я сама с ним поговорю. Твоя женитьба – это, конечно, дело государственное, и женщинам в это встревать не след, но я все-таки государева мать как-никак. Так что батюшка твой и моего совета послушает.

– Ой, бабушка, – Иван упал на колени, – как я те благодарить буду!

Она поцеловала его в голову, потрепала волосы и, шутливо толкнув, сказала:

– Ступай, миленький. И обо всем, что мне рассказал, пока молчи.

Князь и на следующий день встретил сына не очень приветливо.

– Отдохнул с дороги, а теперь давай за дело. Вятка совсем обнаглела, – сказал он, указывая сыну на кресло против себя, – нам не хочет помогать. Они клятву хану дали. А сами что делают! Опять по Устюг ходили, пробовали взять Осиновец.

– Но ты же, князь, посылал на них Сабурова и Кутузова.

– Да. Но Сабурова я казнил. Он взял у них взятку. Кутузов тоже ничего им не сделал. Дважды писал им митрополит, чтоб они били мне челом, отпустили пленных, отдали все награбленное, урезонивал их, но с них как с гуся вода. Я послал туда воевод Щеню и Мороза. Вот думаю, ты бы им пособил. А?

– Хорошо, князь, я завтра же и отправлюсь.

От этих слов сына князь засиял.

– Молодец! Я дам те сотню своих людей, чтоб берегли тя дорогой.

Иван Младой прибыл к Щене и Морозу, когда те подошли к Хлынову. Войска только начали размещаться. По случаю прибытия Ивана Ивановича воеводы устроили небольшое пиршество. Вначале попарили его с дороги, потом пригласили к столу. Иван лишь прикоснулся к крепкой браге. Но поел он знатно и попросился с дороги на боковую. Воеводы проводили его до избенки, где жили старик со старухой. Он по-родственному их обнял, чем вызвал у них слезы радости. Они постелили ему на печи, сказав, что с дороги надо прогреть свои косточки.

– Ни одна хвороба к те, князь, не пристанет, – сказала бабка, подставляя скамью.

Иван не стал церемониться и полез наверх. Ему никогда не приходилось спать на печи. А утром сказал, что ему очень понравилось там спать. Покормили его крестьянской едой: пареной репой, поджаренной тыквой, вяленым мясом да свежим молоком с пахучим хлебом и медом. Иван был доволен от души. Он отвалил им десять рублей, но старые люди, встав на колени, умоляли юного князя взять деньги. Долго с ними говорить не пришлось. Прибежал, запыхавшись, Мороз:

– Вятичи прислали знатных людей. Пошли, князь! С ними те решать!

Их было несколько человек. Увидев вошедшего молодого паренька, которого сопровождали воеводы, они сразу поняли, кто это. Упав перед ним на колени, они стали бить челом и просить, чтобы их рати не воевали земли вятские:

– Мы великому князю челом бьем, покоряемся его воле, дань дадим и службу сослужим.

После их слов воеводы посмотрели на молодого князя: «Что он ответит, как покажет себя?» Он же отвечал:

– Целуйте крест великому князю от мала до велика, а изменников и крамольников выдайте головами, – и посмотрел на Щеню.

Тот назвал фамилии:

– Иван Аникиев, Пахом Лазарев, Палк Богодайщиков.

Бояре переглянулись меж собой и посмотрели на старого Елоня. Тот привстал, поклонился Ивану:

– Дай нам, князь, сроку до завтра. Мы это слово скажем всей земле Вятской.

– Хорошо! – ответил Иван. – Мы до завтра подождем. Но… не дольше. Ступайте.

Они, поклонившись, потянулись за Елонем.

Но назавтра попросили еще один день. Щеня было заартачился:

– Зачем ждать? Они, видать, от татар помощи ждут. А мы тут…

– А ты, – Иван посмотрел на Щеня, – следаков пошли.

– Да послал я, – нехотя ответил тот. – Пока… молчат.

Прибывший от вятичей посланец попросил еще подождать – до завтра. Но получил отказ.

Щеня, не дожидаясь, когда появится Иван Младой, приказал готовиться к приступу. На высокое место вытащили пушки, вырубая лес для их разворота. Начали запасаться смолой и берестой. Иван, немного замешкавшись со стариками, увидел, как разворачивается подготовка к штурму, хлопнул дружески Щеню по плечу.

– Молодец, воевода!

Суровое лицо воина слегка просветлело.

– Как расставите пушки, разом и громыхните, – сказал Иван.

Щеня довольно закивал головой. И они громыхнули.

В городе тотчас поднялась паника. А через некоторое время ворота распахнулись, и в окружении толпы вятичей изменников привели связанными. Их тут же бросили на телеги и повезли в Москву. А вступивший в Вятку Иван с воеводами взялись наводить порядок. Почти всех именитых и их чад посадили на повозки и отправили по городам Московии. Купцов отправили в Дмитров. Многим дали земли, чтобы хозяйничали, приносили пользу.

Прибывших в Москву троих изменников Иван Васильевич велел бить кнутом, а потом казнить. Для устрашения других. Пусть знают предатели, что пощады им не будет. Действиями Ивана Младого великий князь остался доволен. Он понял, что княжество попадет в надежные руки. Когда сын вышел от отца, глядя на дверь, которую тот только что закрыл за собой, подумал: «А ведь острый глаз у Казимира! Сразу понял Ивана. Не я, грешный. Надо было чужому увидеть».

Глава 16

А Рим начал волноваться. Долгожданное сообщение из Москвы все не поступало. Виссарион нервничал больше всех. Он боялся попасть на глаза папы, однако встречи избежать не удалось.

– Что-то ты давненько у меня не был, – произнес папа тихим и, как показалось Виссариону, вкрадчивым тоном.

И это «ты» – ехидное, злое.

– Ваше святейшество, сердце рвется к вам, а дела… держат.

– Понимаю. Обсудим вместе.

Виссарион осторожно подошел к столу и остановился.

– Садитесь! – велел папа.

Виссарион послушно опустился в кресло.

– Мы слышали, что король Польши, наш верный союзник Казимир, скончался. Да упокой Господи душу его.

– Верный союзник? – усмехнулся кардинал. – А почему он, да примет Господь с миром его душу, вместе с ханом Ахматом не покончил с этой треклятой Московией? Этот безбожник попытался…

– Я все знаю, – сказал папа, – только мне непонятно, почему молчит наш, как его…

– Фрязин, – подсказал Виссарион, поняв, кого хотел назвать папа.

– Да, Фрязин.

– Не знаю, ваше святейшество. Я получил сообщение, что свадьбе Софьи и князя Ивана ничто не мешает. Но князя Ивана еще нужно навести на мысль о сватовстве. Это трудно сделать быстро.

– Да, я это слышал. Но прошло достаточно много времени… – Папа поднялся, взял лейку и стал поливать цветы.

– Я и сам не понимаю, из-за чего такая долгая задержка, – сказал Виссарион.

А тем временем великий князь вел разговор с дьяком из Посольского приказа, который, на удивление Ивана Васильевича, принес ответ от Фридриха Третьего Габсбурга. Его послание надо было видеть! Это был шикарный лист пергамента с огромной гербовой печатью, весь расцвеченный. Залюбуешься, глядя на одни только буквы.

– Кликни-ка нашего писарчука, – кивнул он дьяку.

Тот выскочил в открытую дверь. Вскоре вернулся с человеком средних лет. Князь поманил его пальцем.

– Глянь-ка, – сказал он. – Вот так равняйся в титулах, формах и внешнем виде грамот. А теперь прочти, – повелел князь дьяку.

И тот начал, слегка отстранив бумагу:

– Царю Московии Ивану Васильевичу…

– Подожди, подожди, – перебил князь, – как там? Прочти-ка снова.

– Царю Московии Ивану Васильевичу…

– Царю! – опять многозначительно перебил князь.

– Да, государь, – вторит дьяк, – писано «царю»…

В письме Фридрих предлагал дружбу и предлагал прислать своего посла. Насчет невесты писал, что у него нет дочери на выданье, но он посмотрит, у кого из его вельмож…

– Вельмож, – вновь перебил князь, – а кто это?

– Думаю, государь, что это как наш князь аль боярин.

– А, – произнес князь, – пусть посмотрит. Как думаешь, Ивану сказать аль нет?

Князь посмотрел на дьяка. По лицу того видно, что он очень доволен – князь обращается к нему за советом. И в то же время в его сознание вкралось сомнение: «А как на это посмотрит сам Иван? Вот задача».

– Ты что задумался? – недовольно буркнул князь.

– Вот думаю, государь, когда надо говорить. Сейчас сказать – пообвыкнется, смиреннее будет, – проговорил дьяк, втянув голову в плечи.

– Смиреннее? Что ты говоришь! Мня спрашивали? Еще дитя был, а уже женили. Не о сем думать надо, коль князем родился. А о той землице, которую те Господь послал. Так со старины у нас идет.

Дьяк поднял голову, проговорил:

– Все когда-то меняется. Вот ведь ты, государь, был великим князем, а сейчас царем именуют. И кто? Сам император!

– Да. Думаю, ты прав.

Ивана Младого он пригласил на следующий день. Княжич почувствовал, что его ждет какая-то неприятность, и стал обдумывать все свои поступки. Вспомнил поход на Вятку. Но за него великий князь благодарил и остался доволен. Так что же?

Князь начал разговор, показав сыну императорскую бумагу.

– Ишь, как делают, – разглаживая ее ладонью, сказал Иван Васильевич.

– Да, – заметил сын. – Грамота отменная! Нам тоже надо делать, чтоб не хуже была. Князь, у нас сейчас появились новые фрязины, я думаю, среди них найдутся такие умельцы.

Иван Васильевич посмотрел на сына довольным взглядом. «Соображает!» – промелькнуло в его голове.

Между тем сын взглянул через плечо отца на послание Фридриха. Буквы были незнакомые.

– По-немецки написано, – пояснил отец.

– Дьяк-то прочитал? – поинтересовался сын.

– Прочитал, – ответил князь.

– И что там?

– Император хочет обменяться послами, – ответил отец.

– Что, думаю, дело хорошее, – сказал сын, собираясь уйти.

Князь остановил его, указав на кресло.

– Не торопись, Иван. Послушай, нам надо расширять свои связи, крепить хорошие отношения, родниться с соседями.

После этих слов лицо сына вытянулось, а сам он напрягся. Отец почувствовал, что разговор может быть тяжелым. Он этого не ожидал. И опять вспомнил слова дьяка. «Накаркал, черт», – подумал он.

Сын дернулся:

– Если, князь, речь идет о моей женитьбе, то без моего согласия не думай меня женить. Не выйдет.

У отца перехватило дыхание. Ему, великому князю, государю, смеет перечить его сын! Да где это видано?

– Будет так, как я скажу! – грубо произнес он.

– Нет, отец! – Он назвал его не князем, как принято, а отцом! Вторая дерзость.

Князь сказал с угрозой:

– Смотри, сын, пущу по миру!

На это Иван отвечать не стал, только спросил:

– Ты мня за этим позвал? Тогда я пошел.

На второй день он уехал в Суздаль, данный ему отцом в управление.

Узнав об этом, Иван Васильевич разразился гневом. Даже хотел послать погоню, но раздумал, решил не рубить сплеча, хоть и не хотел отступать от своей затеи. Немцы молчали, и он приказал посольскому дьяку продолжать поиск. И нашли – дочь манкутского князишки из Крыма. Когда посольский дьяк доложил князю, что невесту нашли, то Иван Васильевич, услышав о манкутском князе, набросился на него с кулаками.

– Ты кого мне нашел? – кричал он.

Дьяк выдержал княжеское бешенство. Когда князь немного успокоился, он боязливо сказал:

– Государь, прости, но в Польше нет, в Литве нет. У немцев тоже. Что делать?

Князь понимал, что дьяк прав. Поразмыслив, велел созвать совет, но бояре боязливо ответили:

– Князь, те видней. С кем ты мирно хочешь жить?

– Да со всеми! Но что делать с Иваном? Вон, – и кивком показал на дьяка, – нашел какого-то ман…

– Манкутского князя, – подсказал тот и добавил: – Крымского.

Решил Иван привлечь к этому делу свою мать, Марию Ярославовну. Она знала норов Ивана Младого. И, признаться, этот норов все больше нравился самому Ивану Васильевичу: «Станет великим князем, твердой рукой поведет княжество. Мыслит умно, сам видный. Не зря Казимир ему почет оказал не только как родичу, но и как смышленому юноше», – думал он.

Иван, получив весточку от своей бабушки Марии Ярославовны, тут же оседлал коня. Двое суток бешеной скачки – и Иван увидел позолоченные купола, возвышающиеся над Кремлем. Он спрыгнул с коня. Провел рукой по его мокрым бокам, стреножил и пустил пастись. Сам, выбрав старую ветвистую березу, прижался к ней спиной. Идти в Кремль ему было нельзя. Бабушка предупреждала, чтобы его никто не заметил, а день был в разгаре. Его потянуло ко сну. Он сел на оказавшийся рядом с березой пенек и уснул. Проснулся, когда солнце коснулось верхушек леса.

Легко поднявшись, широким шагом двинулся по пыльной дороге. На человека, с головы до пят покрытого дорожной пылью, никто не обратил внимания. Проскользнув в группе ремесленников мимо зевающей стражи, он, придерживаясь теневой стороны улицы, направился к бабушкиным хоромам.

Еще в раннем отрочестве, когда Ивана Молодого забрали у няньки и отдали на воспитание дядьке, княжич навещал здесь бабушку Марию Ярославовну и даже пугал ее – взбирался на могучий дуб, росший за оградой, и по его ветвям подходил к окну, чтобы постучать в него. Бабушка каждый раз вздрагивала, а узнав бывшего воспитанника, говорила:

– Фу, чертенок, напугал до смерти!

«Чертенок» же от души хохотал. И на этот раз он так же подобрался к окну. Все получилось. Бабушку напугал, «чертенка» заработал. Ее испуг был сильнее обычного. Узнай-ка сразу в этом запыленном верзиле своего любимого внука! Но она вскоре успокоилась. Он осторожно, чтобы не запачкать, обнял ее. Когда остыл жар встречи, она сказала, зачем его пригласила. Заметив, как Иван изменился в лице, спросила, что он думает.

– Пока не знаю, – ответил княжич, но решительно заявил: – Пускай отец сам на ней женится. Да я лучше… – Он не договорил.

Мария Ярославовна сочувствующе поглядела на юношу.

– Ванюша, миленький, – сказала она мягким голосом, – ты не торопись. Мы что-нибудь придумаем. Только прошу об одном: не соверши глупости.

Увидев, что внук о чем-то задумался, она взяла его за локоть:

– Ты мня слышишь?

– Слышу, слышу… – ответил он, продолжая о чем-то сосредоточенно думать.

– Ты вот что, бабушка, утром пошли к Роману. Пускай он придет ко мне. Я буду его ждать у старой березы. Он знает. Там мы собирали сорочьи яйца.

– Ладно, – ответила Мария Ярославовна, вздохнув, – ты поесть-то хочешь?

– Хочу, бабушка, ой как хочу! – ответил княжич.

– Тогда подожди.

Она вернулась, неся тяжелую суму.

– Вот те и на дорогу, – протягивая ношу внуку, сказала она.

Роман Захарьин, сын бывшего новгородского наместника, утром, когда едва рассвело, нашел его под деревом крепко спящим. Будить Ивана не стал. Примостился рядом. Проснувшись, Иван вначале не узнал друга. Слегка напугался, увидев рядом, как ему показалось, незнакомца.

– Эй! – толкнул он его в плечо.

Человек поднял голову:

– Что надо?

– Ромка? Ромка! – Княжич вскочил и закричал: – Давай, друг, просыпайся!

– Да я и не сплю! – протирая глаза, ответил тот. – Что звал-то?

Иван все ему рассказал.

– Да… – услышав рассказ Ивана, задумался, – дела. И что делать-то хочешь? – спросил Роман.

– Что, что? – рассерженно ответил княжич. – Если бы знал, тя бы не звал.

– Слушай, Иван, а что, если ты женишься на этой кривоногой, а на стороне найдешь другую… прямоногую. А?

– Ты что! – рявкнул княжич. – У нас это не в роду. Ни прапрадед мой, ни Димитрий Донской, ни дед Василий Темный, ни отец, никто этим не занимался. И я не хочу!

– Но у твоего прадеда и деда княжны в сердце были. А у тя в сердце никого нет.

– Нет? А ты откуда знаешь?

У Романа от этих слов расширились глаза.

– Что? Есть?

Иван вздохнул, поглядел на друга и ответил:

– Есть!

– И кто она?

– Елена, дочь Стефана Молдавского.

– Ну! Так скажи великому князю, мол, так и так.

– Скажи! – Иван сел под дерево.

– Да, – понял его Роман, – он у тя ой как строг! Недаром кличут «грозным»! Тогда собираем дружбанов – и в Молдавию. – Роман посмотрел на Ивана, сел рядом и не торопил его с ответом, представляя, сколько трудностей ждет их на пути. Да и великий князь как посмотрит! А то на Москву-реку – и голова рыбам на обед угодит.

– Сколько людей соберешь? – спросил Иван.

– Сколько? Думаю… человек двадцать соберу. Денег у мня маловато, – сокрушился Роман.

– Денег из отцовской казны возьму. Мне казначей не посмеет отказать. Ты людей собирай, только смотри, чтобы все в тайне было.

– Без тя знаю! – ответил Роман. – Ты дорогу-то на Молдаву знаешь? – поинтересовался Роман.

– Нет. Надо сыскать, кто знает, – сказал Иван.

– Кто знает? – усмехнулся Роман. – Купцы, да и те не все знают. А их не возьмешь.

– Они одни не ездят, – заметил Иван.

– Это понятно. Искать опасно. Ты спросишь, а он возьми и скажет кому. А это до великого князя дойдет. Те-то что. Ну… выпорет тя великий князь. А мне… головенку… рыбам отдаст.

– Не отдаст! – неожиданно твердо сказал Иван.

Роман даже посмотрел на него.

– Ладно, думаю, найду всех. Но только ответь мне: добрались, а она, может, уже замуж вышла. Что тогда делать будет? – поинтересовался Роман.

– Нет, думаю, нет. Но если так, – он вздохнул, – значит, так угодно Господу нашему. И будет у мня жена кривоногая, – с горечью сказал он.

Роман оказался деловым парнем. Как он и говорил, набрал человек двадцать. В основном это были боярские дети, умеющие себя защитить. Отряд был готов к тайному отбытию, но их задерживало отсутствие проводника, который не даст заблудиться.

Знающим дорогу на Молдавию был служка купцов Елферьевых, который не раз ходил с ними на юг. Роман нашел его. Тот согласился, но запросил за это тридцать рублей. Роман покряхтел, но согласился, поинтересовавшись, когда его хозяева собираются в Кафу.

– Да они давно собрались, – сказал тот, – но не могут отъехать. Договорились было, да корабль кто-то сжег, то еще какая беда. Уж не с ними ли вы? – напугавшись, спросил он.

– Не… мы сами, – ответил Роман.

– Ну, слава те! – облегченно вздохнул служка, боясь лишиться такого заработка.

«Тридцать рублей – это кусок землицы, домишко, скотинка, живи да радуйся!» – вот какая была у него мыслишка, и он ею жил.

Узнав, что отцовский казначей вот-вот даст задуманную сумму, Иван позвал Романа и служку, чтобы обсудить, каким путем им двигаться в Молдавию.

– Тут есть много путей. Можем из Москвы аль из Владимира. Можно из Коломны.

Но все предложения были неподходящие. Там трудно скрыть, кто есть Иван, а это через несколько дней будет знать великий князь. И не было сомнений, что тот немедленно пошлет погоню.

– Тогда один путь – Дон, – сказал знаток.

– Дон так Дон, – согласился Иван.

– Но там казаки, – произнес Роман, – говорят, злыдни те еще!

– Да-а, хотя мы прошли, – ответил служка.

Этими словами он как бы подвел черту, что дальнейшие разговоры не имеют смысла.

– Дон так Дон, – повторил Иван.

Когда Мария Ярославовна услышала от Ивана, что они пойдут Доном, у нее чуть сердце не остановилось. За свою долгую жизнь она всякого наслышалась о казаках. В ее голове отложилось, что это разбойники чистых кровей и душегубы. Им своего внука отдавать она не захотела. И ей на ум пришло одно решение, но для этого нужен изворотливый, умный и хитрый человек. Но где такого взять? Подумав, она вспомнила, что знает такого. Звали его Наум – бывший слуга ее покойного мужа, великого князя Василия. Наум отличался ловкостью в разных делах. Сообразительный, находчивый, к тому же умеющий держать язык за зубами, он завоевал у княжеской семьи, в которой служил, полное доверие.

Правда, Наум с тех пор, конечно, успел состариться. Да не беда. Услышав, что у бывшей хозяйки в нем снова появилась надобность, весело улыбнулся. Придя домой, взял поношенный чувал, набил его на дорогу нужным тряпьем. Туда же сунул вяленое мясо, рыбу, кусок сала, пару буханок хлеба и, сказав своим, что его ждут в Москве, оседлал лошаденку, и вот он уже готов отправляться в дальний путь.

Мария Ярославовна, увидев у своих дверей странного мужичка в замызганной епанче, его не узнала. Лицо его скрывал надвинутый на лоб капюшон.

– Ты кто будешь, мил человек? – спросила она, остановившись напротив.

Незнакомец отбросил капюшон.

Мария Ярославовна отступила на шаг, вглядываясь в его лицо.

– Никак Наум? – неуверенно произнесла она.

– Наум, Наум! – Мужик рассмеялся.

Засмеялась и Мария Ярославовна.

– Так быстро! – подивилась она.

– А что, матушка, тянуть?

– Молодец! А ты, я вижу, почти не стареешь.

– Да не, матушка, началось.

И он, отбросив капюшон, показал ей полуседую шевелюру.

– А вот по лицу не скажешь, – заметила Мария Ярославовна.

Только разбегавшиеся от уголков глаз морщинки выдавали его годы.

– Поди, голоден? – полюбопытствовала она.

– Да… не, – замялся он.

– Пошли, – приказным тоном сказала старуха.

Он послушно двинулся за ней. Она привела его в поварню.

– А ну, бабенки, накормите-ка дорогого гостя.

– Сидай. – Повариха кивнула на ослон у стола и стала выставлять остатки разной снеди для дорогого гостя.

– Поешь и приходи ко мне, – сказала Мария Ярославовна.

Через некоторое время он вернулся к ней, держа в одной руке епанчу, в другой чувал.

– Накормили? – спросила она.

– Во! – И, держа в руке епанчу, провел рукой около горла.

– Вот и хорошо. А сейчас мы пойдем. Расскажу подробно, для чего ты мне надобен и что у тебя будет за служба. Надумал мой внук ехать свататься, да выбрал не тот путь. Хочет ехать через донские земли. И надо бы так устроить, чтобы он туда не добрался, а побыл немного в дороге, да и в родной дом воротился…

Но понадобилась еще пара дней, чтобы отряд выступил в поход. Иван Молодой перед выступлением осмотрел всех. Молодые, здоровые, хорошо вооруженные. От них так и исходила жажда подвигов и небывалых приключений. Будь здесь хоть один опытный глаз, он бы по-другому оценил их настрой: «Молокососы! Еще не нюхали запаха горящей стрелы, а воображают себе, что взяли быка за рога».

Скорее всего, об этом подумал один возница, которого они догнали на другой день. На его телеге, дном вверх, возвышался огромный котел. Рядом, в большой плетеной корзине, – переложенные соломой чаши. В корзине поменьше можно было разглядеть кубки и ложки. Это было именно то, чего, как показал им первый же день пути, им не хватало. В дальнем пути одной сухомяткой не прокормишься.

Иван ткнул в бок ехавшего рядом Романа и кивнул на повозку. Роман был понятливым и попросил разрешения у мужичка присесть рядом с ним.

– Далеко ли путь держишь, мил человек? – начал издали Роман.

– Э! – ответил тот. – Даже думать страшно! На Дон!

– На Дон? – подивился Роман. – Что тя туда потянуло? Там же одни тати.

– Но-о! – хлестнул он конягу, потом повернулся к Роману. – Сам ты тать. Что ты о них знаешь? Они люди как люди, всякие есть. Думаешь, у вас мало татей? Но-о! Аль не вы головенки рубите?

Мужик исподлобья взглянул на Романа.

– Ты-то там бывал? Аль понаслышке говоришь? – спросил Роман.

– Приходилось, – уклончиво ответил тот.

– А сейчас зачем туда едешь, если не секрет? – не отставал Роман.

– Да вот, – он кнутовищем ткнул в котел, – продам, деньгу они хорошую дадут.

– Так ты нам продай. Мы не поскупимся, – предложил Роман.

Мужик отрицательно покачал головой:

– Не-е. Я слово дал, что привезу. А они мне по дешевке товар кинут. А вы-то сами куда путь держите? – спросил возница, перебирая вожжи.

– Мы… да тоже на Дон.

– Тр-р-р. – Мужик натянул вожжи. – На Дон? – переспросил он. – Так там же одни тати? – Мужик хитро прищурил глаза.

– Да вот… надо… Мы в Молдаву путь держим.

– Куда? – теперь удивился мужик.

– Да в Молдаву, – ответил Роман.

– А где она-то? Сколь живу, о ней и не слыхивал. – Мужик хлестнул коня. – Пошел!

– Я тоже там не бывал, – сознался Роман. – Так не продашь?

– Нет. – И тут же предложил: – Я вижу, вы не очень-то для такого пути годны. Сухое-то скоро в рот не полезет. Если вы дадите мне пять рублей, пользуйтесь пока моим котлом и чашами с ложками.

– Тя как зовут? – спросил Роман.

– Наумом кличут, – ответил тот.

– Ты подожди, я сейчас…

Роман все рассказал Ивану и предложил:

– Пускай он едет с нами. Дорогу знает. А мы и вправду без варева не протянем.

– Ладно! – согласился Иван. – Но пускай за пятерку он нам еще и варит, – сказал княжич.

Роман кивнул и побежал к телеге.

– Ладно, – сказал он, – пять рублей так пять рублей. Но варить будешь ты.

– Похлебку с топора не сваришь, – сказал Наум, – продукты ваши.

– А где взять их? – полюбопытствовал Роман.

– А вон, глянь! – И показал кнутовищем вперед. На дороге стоял огромный лось. – Сам в котел просится, – заметил Наум.

Романа как подбросило. Он вскочил на коня, выхватил самопал и помчался на зверя. Выстрел был удачным. Непуганый лось подпустил охотника.

Наум умело разделал убитое животное. Он быстро снял шкуру, топором порубил лося на куски. Достав из-под котла полмешка соли, посолил мясо.

– На пару дней хватит, – сказал он, приказав приподнять котел, куда сунул соль и мясо.

Вторую ночь тоже провели в лесу. Наутро, когда проснулись, почувствовали, что весь лес наполнен запахом вареного мяса. И тут все, словно не ели век, потянулись к котлу. Наум уже все приготовил. Два свежесрубленных бревна, лежавших друг против друга, служили сиденьями. А холстина, расстеленная между ними, была столом. Все ели и только хвалили. Вкусней, казалось, до этого ничего в рот им не попадало. Завтрак был сытным.

Вдруг появилось желание немного прилечь. Раздался чей-то храп. За ним второй. Лег, свернувшись калачиком, и Наум. Вскоре весь отряд лежал вповалку. Первым очнулся Иван и увидел, что нет ни коней, ни телеги, кто-то забрал даже котел.

– Эй! – закричал он. – Подымайся!

Вскоре весь отряд был на ногах. Никто ничего не понимал.

– Нам что-то подсыпали, – крикнул кто-то.

– Наум! Он! – раздались голоса.

– Я здесь, – послышался его сонный голос.

– Наум, что случилось? – бросился к нему Иван.

– А я что? Откель мне знать? Это я у вас должон спросить!

Все были в недоумении.

– Ты когда варил, в лес ходил? – голос Романа.

– Конечно, ходил. А как бы я огонь развел? Сырость-то не горит, – ответил тот.

– А никого не встречал? – голос Ивана.

– Никого! – вздохнул Наум.

– Роман, а деньги где? – спросил Иван.

Тот ответил:

– В суме. А сумы-то нет.

– Что делать? – послышался чей-то испуганный голос.

– Эх, связался я с вами! – в сердцах произнес Наум. – Вы-то богаты, а я без коня, без повозки остался. И котла нет! – жалобно произнес он.

– Да получишь ты за все, – пообещал Иван и, повернувшись к отряду, стоявшему полукругом, спросил: – Други, что делать будем? Вертаться?

– А что осталось-то? – сказал Роман. – Возьмем деньжат да и вновь…

Но все молчали.

– Ничего другого нам не осталось. Вертаемся, – объявил Иван, – а там видно будет. Роман все скажет. Куда идти-то? – Иван смотрит на Наума.

– Выберемся, – сказал тот, – вот бы рублей пять найти, другое дело было бы.

Все начали шарить по карманам. Собрали более одиннадцати рублей.

– Пошли до первой деревни, – радостно произнес Наум, – а там коней и повозку приобретем, все пешком не тащиться. И на жратву хватит.

Все получилось, как сказал Наум. Деревня оказалась не так далеко. Там купили трех лошадей и повозки к ним. И провизию на всю дорогу.

Показалась Москва, и надо было расходиться. Иван, отпустив Наума, отдал ему лошадей и повозки, а всем объявил:

– Вернетесь – молчите, а то смеяться будут над нами до конца наших дней. А ты, Роман, достань мне коня. Жду у березы.

Все с этим согласились. А Наум, зайдя к Марии Ярославовне, хотел отдать ей деньги, которые она дала ему, потому что работа оказалась слишком легкая. Но старая княгиня их не взяла, сказав:

– Ты сделал столько, что сказать трудно. Что бы было, узнай князь Иван Васильевич об этом поступке Ивана? И спасибо те за все!

Сама же Мария Ярославовна, обрадованная вестью, что вернулся внук, решила действовать и сказала себе: «Ну, бабка, за дело!»

Иван явился к ней тайком. Она сказала:

– Ты ступай обратно. Да смотри князю не попадись! Он хоть и сын мой, но суров… – Она не договорила.

Иван ее хорошо понял. Он знал жесткость отца. Осторожно выбравшись из Кремля, он под березой встретился с Ромкой. Тот держал в поводу коня. Передавая узду, он, как бы между прочим, произнес:

– А купец Егор Елферьев с сыночком на юг едут.

– Когда ты успел узнать об этом? – подивился Иван и спросил: – Ты хочешь, чтобы мы с ним поехали?

– Да не. Может быть, ты бы черкнул что Елене. Те бы передали.

– Черкни… а на чем?

– А у мня есть.

И он достал из-за пазухи лист бумаги, перо и чернильницу и подал все Ивану.

– А что писать-то?

– Как – что? Что ты хотел к ней приехать, повидать, мол, соскучился.

– Соскучился! Она еще нос задерет.

– Ну и дурак ты! – ляпнул Роман.

– Ладно! – примирительно произнес Иван, сел на поваленное дерево и стал что-то, пыхтя, царапать на листе.

А Мария Ярославовна между тем начала действовать. Не посчитала зазорным зайти к дьяку и все узнать, после чего заняла хитрую позицию. Для начала напросилась на прием к великому князю Ивану Васильевичу и, заведя разговор издалека, сказала как бы между прочим:

– Я слышала, что манкупский князь дает в приданое всего тысячу золотых. А не считаешь ли ты, государь, низким женить своего сына на таких жалких деньгах?

Ее выпад удался. Иван Васильевич задумался, потом сказал:

– Я тоже думаю, что непозволительно иноземной невесте приносить в дом мужа, великого князя, такие жалкие крохи. Что делать? Немцы не могут найти невесту, эта – не подходит.

Мария Ярославовна прищурилась:

– Я слышала, что господарь Молдовы ищет мужа для дочери. Я думаю, что она подходящая пара для Ивана. Да и союзник он для тя неплохой. Всегда с юга пригрозит литовцам.

Иван Васильевич посмотрел на нее заблестевшими глазами. Потом спросил:

– Ивану ничего не говорила?

– Как я ему скажу, когда ты отослал его в Суздаль?

Иван Васильевич промолчал. Он не мог сказать, что знает, как сын без спроса уехал. Князь не хотел унижать свою гордость.

– Ладно, – подумав, сказал он, – пошлю-ка я Ромку к нему. Они, кажется, друзья.

– И что тот ему скажет? – поинтересовалась Мария Ярославовна.

– Скажет, что я зову. Или этого мало? – Князь подозрительно посмотрел на собеседницу.

– Не смотри, князь, на мня так. Сыночек-то весь в тебя. Аль не видишь? Нрав-то в нем твой!

Князь усмехнулся:

– Хорошим князем будет! Недаром его хвалил король Казимир.

Мария Ярославовна слышала об этом. Слух, как воду в решете, не удержишь. Она с опаской посмотрела на великого князя:

– Ты, говорят, хочешь в Коломне кремль построить. И что?.. – и склонила голову.

Тот понял мысль.

– Позову, – сказал он, – пускай поедет туда опыта набираться. Возьмет с собой Марка. Что? Подходяще?

Мария Ярославовна тихо рассмеялась:

– Видишь и мыслишь верно, когда захочешь.

На такой зов Иван Младой не заставил себя ждать, показав этим свою любовь к делу. Из Коломны он вернулся совсем другим человеком. В нем закипела жажда деятельности. Отец выслушал его отчет и посмотрел на Марка: мол, так или нет? И тот ответил:

– Государь, Иван Иванович все правильно рассказал. Я удивлен его глубокими знаниями в деле военных укреплений.

Князь ухмыльнулся:

– Ты, Марк, конечно, прибавил, но я рад слышать, – он посмотрел на сына влюбленными глазами, – что он разбирается в этом деле. Ты учи, учи его! Как, княжич, будешь учиться?

Сын улыбнулся и ответил:

– Ученье не камень, вниз не тянет.

– Во! – Князь Иван Васильевич поднял палец. – Ты как в глаз попал. Носить его легко, но оно всякий раз может пригодиться. Ну, Марк, держи за старания. – И он подал ему кисет, где звенели монеты. – Ступай! – кивнул он итальянцу.

Тот, низко поклонившись, сделал несколько шагов к двери. Глянул с улыбкой на Ивана и, выпрямившись, открыл дверь. Оставшись вдвоем, отец пальцем указал сыну на кресло.

– Это хорошо, что ты понял, что нам надо укреплять нашу землю. Но она укрепляется не только этим. Нам надо, чтоб наша землица, посланная нам Господом Богом, передавалась из рук в руки своим наследникам.

Отец поднялся и прошелся по кабинету. Подойдя к большому столу, поправил раскинутую там бумагу, положив ее в стопку. Иван сидел, нервно поглаживая колени. Иван, обернувшись к сыну, спросил:

– Что ты на это скажешь?

– Князь, испокон веков сложился этот порядок, и никто его рушить не собирается, – ответил сын.

– Ну вот и хорошо! – Князь вернулся на свое место. – У мня был с тобой разговор. Он те не понравился.

Сын опустил голову:

– Да… я…

– Ладно, – произнес отец, – как говорится, кто старое помянет… Дело в том, сынок, что любая женитьба князя должна приносить счастье не только жениху. Но и той…

– Я знаю, князь. Я был тогда виноват. Если можешь, прости. Я слушаю. – И сын уставился на отца.

– Так вот, – князь покашлял, – нелегко такому, как ты, сыскать невесту. Не скрою, хотел, чтоб у нас появилась немка. А то и гляди, поляки с литовцами соединятся…

– Не соединятся, князь, не бойся. У них там такой раздрай – век не слепить, – заверил сын.

– Это хорошо! Но… я хотел все же ся обезопасить. Но… нет для тя пары. Нашелся манкупский князь. Но что он нам даст? Да ничего, – сам же ответил князь. – Другое дело – молдавский господарь!

Сын сел поудобнее, сбросил со лба прядь волос и уставился на отца.

– Ну что, отец, я не против. Кстати, Стефан-то те и пушечников вернул, – заметил сын.

Отца немного удивили эти слова, он подозрительно посмотрел на сына.

– Как тут надо? – спросил Иван Младой. – Сватов посылать?

– Пошлю, сын, пошлю!

Отпустив Ивана, он приказал срочно кликать к нему посольского дьяка.

И переписка завязалась, хотя Иван Васильевич был втайне недоволен, что невесту для сына выбирал как будто не сам, а по чужой указке.

И только полученная весть, что немцы идут на Псков, заставила князя встряхнуться и забыть о своем огорчении.

Забота Ивана Васильевича о постоянном войске сыграла свою роль. Вызвав к себе князя Ивана Стригу Оболенского, он вручил ему план похода. Воевода, изучив его, двинулся в путь. Немцы, узнав о приближающемся Иване Стриге с грозным войском, пограбив несколько десятков сел, не дойдя до Пскова, повернули назад.

У псковитян при виде такой заботы великого князя разгорелся аппетит. Правивший там князь Федор Юрьевич за свои поборы вызвал у них ненависть к себе, и они решили обратиться к Ивану Васильевичу с просьбой о замене наместника. И стали просить наместником Ивана Стригу. Псковским посланникам князь ответил, что Иван Стрига ему самому нужен, и послал к ним его брата Ярослава, который по прибытии начал творить суд не по псковской старине. Не успел новый наместник осмотреться, как вече, которое, вопреки желанию Ивана Васильевича, еще сохранилось в Пскове, приняло решение ехать посаднику и боярам в Москву, собрав старые грамоты. Главное их желание было в том, чтобы закрепить уклад их жизни. Примером был Новгород, где великий князь ликвидировал вече. А это пугало псковитян.

Их грамоты рассмотрел сам великий князь. Дьяк, глянув на них из-за плеча князя, сказал как бы самому себе:

– Это не великих князей грамоты. Их я видел.

– Не великих князей, говоришь? А они у тя есть? – спросил Иван Васильевич.

– Не сумлевайся, государь, есть!

– Неси! – коротко приказал князь.

Да, они были не такие. Те грамоты были писаны местными посадниками по велению веча. Убедившись в этом, Иван Васильевич пригласил посланцев и сказал им:

– Это грамоты не великих князей. – Он ткнул пальцем в стопу их бумаг. – У нас одно государство. Так? – Князь, сдвинув брови, обвел взглядом каждого.

Те, опустив головы, молчали.

– Я вас спрашиваю! – грозно молвил он.

Посланцы оживились, подняли головы.

– Одно, – ответили они нестройно.

– Раз одно, то суд будет один – государя. Езжайте и скажите всем выполнять, что Ярослав просит.

Среди них нашелся храбрец, боярин Григорий Челядин. Он подал голос:

– Государь, дозволь слово молвить.

– Ну! – Князь повернулся к нему.

– Нам нельзя так жить, как теперь просит князь Ярослав, это не по нашей старине.

«Я только что им сказал, что в одном государстве только по государеву велению должен вестись суд, а он…» Князь едва сдерживался.

– Ладно, – махнул он рукой, – идите и скажите, что я пришлю дьяка, пускай он во всем разберется. Ступайте, – видя, что те мнутся на месте, повторил он.

Князь слышал, как, выходя, они обсуждали решение князя: «Что дьяк? Сам бы приехал».

– Приеду! – бросил князь им вслед.

И приехал, но только в Новгород. Дьяка в Псков пока не прислал. Тогда они собрались и приехали к нему сами. Но он их не принял. Псковитяне попросили князя, чтобы он ходатайствовал о них и держал Псков по старине. Но и прибывший в Новгород Ярослав, в свою очередь, стал жаловаться на псковитян. Тогда князь решил: Ярослав возвращается в Псков, вместе с ним едут княжеские послы, чтобы объявить псковитянам, что они должны просить прощения у князя Ярослава, в чем перед ним провинились, а также дать ему все суды и пошлины, которые он просит. Если же не сделают этого, то будут иметь дело с великим князем. Псковитяне, оглянувшись на Новгород, выполнили требование государя.

Но подвел Ярослав. Почувствовав поддержку великого князя, он повел себя грубо, пьянствовал и грабил народ. Глядя на своего хозяина, стали притеснять псковитян и его слуги. Один псковитянин вез на рынок капусту. Какой-то слуга схватил кочан и бросил княжескому барану. Псковитянин бросился на слугу с палкой. Тот завопил, ему на помощь прибежали другие слуги. Позвал на помощь и псковитянин. И пошло-поехало… Дошло это и до Ивана Васильевича. Узнав о делах наместника Ярослава, Иван Васильевич его убрал, послав туда князя Василия Васильевича Шуйского. Великий князь очень боялся, что еще не совсем успокоенный Новгород может объединиться с недовольным Псковом. И посчитал, что Шуйский сможет успокоить псковитян, тем более что он, великий князь, прислал им свое обращение, в котором говорилось, что он хочет «держать псковитян, свою вотчину, в старине, а вы бы слово наше и жалованье держали честно»… А за то, что псковитяне помогли ему в борьбе с Новгородом, подарил им позолоченный кубок и велел князю Шуйскому поклониться от него граду. Великий князь был очень осторожен. С первого захода он не любил доводить дело до конца, говоря: «Оно должно вызреть, а злость с него выйти, тогда лучше решать».

Глава 17

Временами казалось, что карета вот-вот перевернется, и каждый раз Казимир вынужден был хвататься за намертво прикрепленное сиденье, чтобы не удариться о стенку. Кричать на кучера слуга не решался; он поддерживал короля, который сохранял внешнее спокойствие. Проливные дожди начались еще у Вильно. Король понимал, что в такую погоду едут только неумные слепцы или отчаянные преступники, заметая свои следы.

Еще перед отъездом у короля начали болеть суставы, и он знал, что это к перемене погоды. И все же отъезд в Краков он откладывать не стал. И вот получил – дожди размыли дороги, каждая ухабина скрывалась в водяной глади. И что кричать на возницу, в лицо которого бьют нескончаемые струи дождя? Измоталась и охрана, мечтая о крыше, хорошем ужине да теплой постели. Но король торопился. Он слишком много времени провел в Литве. И сейчас отчетливо понял, как необходимо его присутствие во дворце. Это успокоит нервных, урезонит отчаянные головы и положит конец раздорам.

Наконец въехали в Краков. Возница чуть не вплотную подъехал к дворцовому входу. И все же дождь промочил короля с головы до ног. Войдя к себе в спальню, он прежде всего приказал разжечь камин, отругав дворецкого, что тот не подготовил покои. Выйдя из королевской опочивальни, дворецкий почесал голову: «А говорили, что он страшно болен» – и, словно что-то вспомнив, сломя голову помчался искать слуг и дрова.

Вскоре раздался треск горящих дров. Король, уже переодевшись в пушистый толстый халат, подарок хана Ахмата, грел руки у камина. Однако консилиум врачей прервал его блаженство.

Врачи заставили короля раздеться и лечь. Он сразу покрылся гусиной кожей. Занятые обследованием, лекари не обратили внимания на состояние королевской особы. А он, не вытерпев, натянул на себя одеяло.

– Простите, господа, – стуча зубами, произнес король, – но я не могу…

– Вы простите, ваше величество, – сказал один из них, и они начали что-то говорить по-латыни.

Когда-то Казимира, еще маленьким, учили этому языку. Но… он давно и прочно забыт.

– Что вы мне скажете, господа? – подняв голову, спросил король.

– Мы приходим к выводу, что у вас сильная усталость, и мы настаиваем, чтобы вы, ваше величество, на десять дней отказались от всякой деятельности.

– Мне можно встать? – спросил он.

Лекари переглянулись:

– Конечно, ваше величество. Мы сейчас уйдем. Только еще раз хотим вас предупредить: отдохните, наберитесь сил, королевство от вас не уйдет. Иначе…

– Я уйду от королевства, – перебил лекаря Казимир и засмеялся тихим писклявым смехом.

– Всех вам благ, ваше величество, – пожелали врачи.

Когда они ушли, он оделся в мохнатый халат и позвонил колокольчиком, стоявшим на столе. Тотчас дверь отворил дворецкий.

– Слушаю, мой король, – проговорил он.

– Меня кто-нибудь ждет? – спросил король.

– Ждут. Князья Чарторыйский, Мазовецкий, Радзивилл.

– Чего они хотят? – осторожно осведомился Казимир.

Дворецкий пожал плечами, потом сказал:

– Скорее всего, хотят выразить вам свое почтение по случаю возвращения вашего величества.

Подумав, король сказал:

– Пусть зайдут. Но предупреди, что врачи сказали мне, чтобы я пока ни с кем не встречался. Мне прописан отдых… – а сам подумал: «Пусть знают, что я для них делаю исключение».

Посетители осторожно вошли. Короля нашли в постели, куда он нырнул в халате перед их появлением. Надевать камзол он не захотел. Впереди шел Радзивилл, рослый, плечистый, в кожаном одеянии. Лицо круглое, с большим носом и свисающими за щеки рыжеватыми усищами. Взгляд воеводы был суров. Казалось, его лицо не может быть добрым и радостным.

– Мы, – заговорил он, – рады видеть вас, ваше величество, в полном здра…

– Не в полном, не в полном, – перебил король писклявым голосом, приподнимаясь на локте, обнажая грудь с редкими седыми волосами. – Прошу, господа. – Он поднялся и, закутав ноги в подол халата, опустил их до пола. – Садитесь, – свободной рукой указал на кресла.

Радзивилл вразвалочку подошел к одному из кресел и, подхватив его одной рукой, поднес поближе к королевской кровати. Мазовецкий взял кресло обеими руками, а Чарторыйский потащил по натертому полу, оставляя след, отчего король скривился, но промолчал.

– Слушаю вас. – Король склонил голову.

– Узнали, что ваше величество вернулись. В войсках все спокойно. Но… чую, руки у воинов чешутся. Не пора ли показать зубы москалям? – сказал Радзивилл и посмотрел на князей. Лицо Мазовецкого осталось непроницаемым, а Чарторыйский склонил голову, ища пылинки на своей одежде.

– Я думаю, – король неожиданно энергично заговорил, – мы упустили этот момент.

Он явно хотел этим сказать, что не удалось совместно с Ахматом совершить этот поход.

– Эти татары сильно поторопились, – проговорил Радзивилл.

Голос у него был густой, будто выходил из бочки.

– Придется все начинать сначала, – сказал король жалким голосом, точно хотел перед кем-то оправдаться.

– Проучить бы его за это, – пробасил Радзивилл.

– Проучить бы можно, – подал голос Чарторыйский, – но не потеряем ли мы тогда своего союзника?

– Да какой это союзник, если хочет обвести тебя вокруг пальца? – возмутился воевода.

– А как наши братья? – спросил Мазовецкий, поигрывая золотой цепочкой.

Он явно имел в виду литовских князей. Хоть и безобидным голосом задал князь вопрос, но попал в больное место короля. Литовские князья не пришли даже на его проводы. А во время болезни короля, кроме великого князя литовского и его сына Александра, никто не посетил больного.

– Они живут своей прежней жизнью, будто их ничего не касается, – довольно двусмысленно ответил король.

Эта тема всегда раздражала его.

– Прежде чем, воевода, – король посмотрел на Радзивилла, – говорить о походе на москалей, надо попытаться что-то сделать с Иваном Васильевичем. Этот князь набрал силу. Все его называют государем! – При этом Казимир вытащил из-под покрова сухую руку и поднял ее вверх.

– Знаю, – пробасил Радзивилл, – у мня находится Юшка Елизаров, боярин, беглец из Москвы. Я могу прислать его к вам.

– Пришли, пришли, я его послушаю. Но, думаю, нового он ничего не скажет. Князь у них силен.

– И грозен! – добавил Мазовецкий, поднимаясь и тем давая знать, что пора уходить.

Все поднялись.

– Ваше величество, выздоравливайте! – пожелал Чарторыйский, пробуя поднять тяжелое кресло.

– Да оставь, князь, его, – сказал король.

Радзивилл подхватил свое кресло и Чарторыйского и отнес их на место.

– А вы, ваше величество, правильно сказали, что надо подумать об Иване Васильевиче, – так Радзивилл назвал московского князя.

Когда они ушли, король задумался о другом. Все же королевство стало ему дорого. И он опасался своих бывших сородичей. «Так разделено королевство, – думал он, – и эти две части присоединены, но не срослись. Что же будет, когда я уйду? Нужен король, который бы не был ни поляком, ни литовцем и у которого хватило бы смелости ликвидировать вольность шляхты. Хорошо Ивану Васильевичу: что сказал, то и делается. А у нас? Пока сейм не утвердит – не двинешься. А воевода – поход на Москву! А дадут ли денег? А Рим? Только подчиняет. Обещал деньги, а где они? Здорово папа придумал – ободрать наши нищие костелы! Хороша помощь! Нет, Ивана Васильевича надо на престол, Ивана! Но что делать с Яном Альбрехтом и Александром? Ясно, что Ян должен быть королем, а Александр великим князем. Но это две несклеенные половинки. Как тяжело правильно все решить, да так, чтобы тебя не проклинали всю жизнь. Надо позвать епископа», – решил он. И неожиданно его мысль перебросилась к разговору на только что состоявшейся встрече.

«Да! Князь Лукомский. Он когда-то грозился отомстить московскому князю. Ну что, попробуем. Надо с ним встретиться».

И велел назавтра пригласить к нему этого князя. Когда слуга откланялся, король впервые после болезни прошел в кабинет и сел за рабочий стол. Кто-то постарался и навел на нем порядок. Он взял перо и чернильницу, заглянул в нее. Там были чернила, и, судя по всему, их недавно кто-то подлил. Король аккуратно обмакнул перо, взял лист бумаги и вывел: «Ваше святейшество».

Написал и стал рассматривать буквы.

«А что? – сказал он про себя. – Не хуже писарева». И повторил: «Ваше святейшество…»

Что писать дальше, он знал. Но в его голову пришла одна мысль. И она была связана с вызовом князя Лукомского.

«Хорошо, князь выполнит… и не станет Ивана Васильевича. Ну и что? Младой заступит, он уже сейчас великий. Умно делают русские князья. А как же Польша с Литвой? Или… всех троих? – Он резко поднялся, воткнул перо в чернильницу и заходил по кабинету. – Так, – почти вслух говорил он, – Ивана позвать на королевство, а там кто останется? А согласится ли Иван? Нет, тут нужен совет. Но не спугнуть бы панов. А епископ? Он по роду своему должен молчать. Вот был бы Збигнев! Тот, пожалуй бы, зацепился, пообещав ему, что и Московия станет католической. Стоп! А пойдет ли Иван на такую уступку? По всему видно, Младой князь довольно самостоятельный человек, а с такими дело вести весьма трудно. Что же делать? Ладно, – махнул он рукой, вновь берясь за перо, – будущее покажет. Получится ли у Лукомского? Уберет князя и в любом случае облегчит нам положение. Даже если Младой Иван не согласится, можно многое сделать, воспользовавшись его молодостью. Надо только не терять связи с Ахматом».

Он продолжил письмо, где жаловался, что в Польше и Литве ксендзы собирают очень мало денег и не сможет ли он, папа, направить ему, королю, хорошую помощь, а он попытается перекрестить Русь.

Князь Иван Лукомский был среднего роста, худощав, подтянут. Быстрый взгляд его темно-серых глаз говорил о том, что он обладает умом, сиюминутно оценивающим происходящее. Он шел от двери легким, быстрым шагом. Не дойдя до короля, наклонился, приложив руку к груди.

– Я слушаю тебя, мой король! – произнес он, стоя перед Казимиром. Такое приветствие несколько смутило короля, но он постарался сделать вид, что ничего особенного не заметил.

– Прошу, князь, – и указал ему на кресло подле стола.

Тот присел на краешек, будто ему надо срочно взлететь.

– Я хочу тебя, князь Иван, спросить: не наладились ли твои отношения с москалями?

Лицо князя посерело:

– Никак нет, ваше величество. Они, захватив мои земли, ничего не предпринимают, чтобы вернуть их мне.

Король подумал: «Если они их захватывали, с какой стати они тебе их вернут?» Словно прочитав мысли Казимира, князь произнес:

– Но это земли и вашего величества.

Король хотел ответить, но закашлялся. Потом долго шелковой тряпицей вытирал рот.

– Что я тебе скажу, князь, по секрету, – сказал он вполголоса. – Я написал письмо папе, в котором прошу, чтобы он помог мне деньгами, а я преподнесу ему Москву католической.

Князь презрительно улыбнулся.

– Простите, ваше величество, но эта песня слишком длинная. А жизнь не течет, а бежит.

Король отлично его понял.

– Я тебя, князь, понимаю. Но… – Король развел руками. – Сейм денег не имеет, а раз их нет у него, нет и у меня. Жди!

– Ах, ваше величество! – в сердцах воскликнул Лукомский. – Сколько можно? А здесь, – он ударил себя в грудь, – болит и не проходит.

– Иди к графу Сикорскому, я думаю, он тебе поможет излечить твою боль. – И король загадочно улыбнулся.

Лицо князя просветлело. Он понял, на что намекает король.

– Ваше величество, вы не будете возражать, если я возьму с собой латинского толмача Матвея Поляка?

– Князь! – Плечи короля приподнялись.

– Спасибо, ваше величество, вы самый справедливый король на свете. Разрешите идти?

– Иди! – Король вяло помахал рукой.

Письмо Казимира папа получил. Он читал внимательно, вчитываясь в каждое слово. Кончив читать, отодвинул его от себя, поднялся и заходил по кабинету взад и вперед.

– Деньги, деньги, – шептали его губы.

Но они нужны ему, папе. Его очень беспокоила военная мощь Османии, особенно турецкая армада.

«А если они пойдут на запад… Нет, деньги сейчас и нам нужны как воздух. А Московия… подождет. Что-то я давно не видел Виссариона».

Он разыскал на столе, заваленном бумагами, колоколец, взял его в руки. Виссарион появился только на третий день. На немой вопрос, где пропадал, кардинал ответил:

– Был в Авеццано.

По виду папы кардинал понял, что он недоволен.

– Там же… – заговорил было кардинал.

Но папа прервал его вопросом:

– Когда же мы покончим с московским делом?

Виссарион набрал в грудь воздуха, словно ему стало трудно дышать. И, выдохнув, промолвил:

– Простите, ваше святейшество, но… Москва молчит.

Сказав, опустил голову, показывая этим, что и его самого очень беспокоит отсутствие вестей.

– И скоро ли мы их получим? – спросил папа и, не дождавшись ответа, пододвинул на край стола письмо Казимира. – Почитай.

Виссарион взял его, пробежал глазами.

– Я все понимаю, ваше святейшество. Я послал второй раз…

– Да, я знаю, – перебивает папа, – но почему нет ответа?

– Думаю, скоро получим, – сказал Виссарион.

И не обманул папу.

Глава 18

На заутрене папа даже не посмотрел в сторону Виссариона. Это заставило кардинала занервничать. Придя к себе, он растянулся на лежаке, закинув руки за голову. Голову сверлила одна мысль: папа устал ждать. И его можно было понять.

– Любой почин приносит кару. Эх! – Он вздохнул и повернулся лицом к стене.

Ему ничего не хотелось. Но раздался неожиданный стук в дверь и голос монаха:

– Кардинал, вас спрашивает какой-то странник.

Виссариона с лежака как ветром сдуло.

– Странник? Какой странник?

Он подскочил к двери и рывком открыл ее. За фигурой монаха стоял человек. Виссарион отстранил монаха и оглядел незнакомца с головы до ног. Судя по одежде, это был генуэзец. На голове – шляпа с короткими полями, куртка с большими пуговицами, на ногах – чулки и башмаки на толстой подошве.

– Вы кардинал Виссарион? – спросил он.

– Да, – коротко ответил тот.

– Это вам. – И он достал из-за пазухи бумагу.

Виссарион схватил ее, быстро развернул и торопливо пробежал глазами. Там было всего несколько слов, которые говорили, что великий московский князь Иван Васильевич, который давно уже стал вдовцом, наконец-то решил жениться снова. А сподвигло князя к этому решению то, что сын и наследник, Иван Молодой, ни за что не хотел жениться в угоду политическим интересам Московии. Значит, подумать о государстве следовало самому Ивану Васильевичу.

Силы покинули кардинала, и он еле доплелся до стула.

– Вам плохо? Что с вами? – испугался посланец. – Вам помочь?

– Не-ет… нет. – Виссарион слабо махнул рукой.

Посланец было повернулся, чтобы уйти, но Виссарион, собрав последние силы, крикнул:

– Стой! Подожди!

Он еле встал, доплелся до рясы, висевшей у входа, и достал из кармана несколько золотых монет.

– Возьми!

– Нет! – покачал тот головой. – Мне уже хорошо заплатили.

– Тогда… – Виссарион поднял руку и, осенив его католическим крестом, произнес: – Да хранит тебя Господь!

Когда кардинал остался один, он несколько раз прочитал эту записку и не верил своим глазам. Ему хотелось закричать от радости. Но… как бы не сочли его за сумасшедшего.

«А что я здесь делаю? Скорей к папе!»

Папа, как только Виссарион вошел в дверь, все понял по его счастливому лицу. Легкая улыбка пробежала по лицу папы. Когда кардинал подошел, он сказал:

– Я вижу, кардинал, наконец-то свершилось.

– Вы, ваше святейшество, как всегда, правы. Московский князь ищет себе новую жену!

– Что ж, Виссарион, теперь все в ваших руках.

– Ваше святейшество, я лечу к нашей надежде!

– А не соскользнет ли она с твоего крючка, Виссарион?

Это дважды прозвучавшее «Виссарион» означало, что папа все ему простил.

– Да, ваше святейшество, сколько я могу пообещать ей в качестве приданого?

Лицо папы вдруг стало безжизненным, похожим на одну из многочисленных статуй дворца.

– Я думаю… – неуверенно заговорил папа.

«Его жадность может погубить все дело. И Виссарион произнес вслух:

– Если позволите сказать, ваше святейшество, надо шесть тысяч дукатов. Это достойное приданое императорской племянницы.

Папа поморщился:

– Шесть тысяч дукатов… а не многовато ли?

– Фома, ее отец, преподнес нам бесценное сокровище – голову…

– Знаю! Знаю! – поднял руку папа. – Ладно, согласен. Быть по-твоему. Но смотри…

И вот он у знакомого дома. Еще издали тот показался ему каким-то вымершим. Его никто не встретил. Он сам открыл калитку, вошел на крыльцо и услышал через открытую дверь голос Софьи:

– Сколько раз я тебе говорила, что не позволю распродавать книги, доставшиеся мне от отца!

– А я тебе сколько раз говорил, что он это оставил нам всем. А ты при…

– Добрый день! – раздался знакомый голос.

Палеологи вздрогнули. Гостей они не ожидали. Да и кого ожидать? Даже греки, служившие у отца, предпочитали избегать их. Что они могли им дать? Даже хорошего совета дать не могли! Для этого надо было знать жизнь.

– А-а-а! – недовольным голосом ответил Андрей вошедшему кардиналу.

– Что-то я не вижу Софьюшку? – сказал тот.

– Она там, – махнул он на открытую дверь второй комнаты. – Софья! – крикнул Андрей. – К тебе опять пришел твой сват! – сказал он вызывающе.

– Зря ты так, дитя мое, – проговорил Виссарион тихим голосом.

В это время в дверях показалась Софья. И она не выразила радости:

– А, это ты! Опять сватать приехал? Теперь за кого: король отпал, герцог отпал. Теперь за монаха? Так ему нельзя жениться. Да и я не пойду. – В ее голосе слышалась издевка.

Виссарион хорошо это понимал. И решил ее огорошить:

– А за царя пойдешь? – Склонив голову, он ожидал ответа.

– За царя? – растерялась она. – А где ты его возьмешь?

– Позволь мне сесть, – тихо произнес кардинал, выбирая глазами несломанный стул.

– Да вот, садись. – Голос ее стал помягче.

И она придвинула крепкий стул. Он осторожно сел. Поправил на груди крест.

– В ваших словах я услышал раздражение по случаю моего прихода, – начал он вкрадчивым голосом, – и я хорошо понимаю вас. Но и вы поймите меня. Я давно не митрополит, который многое мог. Я всего лишь кардинал, став им по воле Всевышнего. Признаюсь вам: мне тяжело это переносить. Но что делать? Руки на себя наложить – грех еще больше. Вот я и стал кардиналом. Выбора у нас нет. Кто нас здесь ждет? – Увидев, как посуровели их лица, добавил: – То-то. И у папы я не один, – продолжал он. – Я стараюсь, дочь моя, – он повернулся к ней, – пристроить тебя. Годы бегут. Если Андрей с Мануилом могут пойти к какому-нибудь итальянскому владыке и с мечом в руках служить ему, то ты, дочь моя, ты – моя забота. Не скрою, мне было обидно сегодня слышать ваши слова. Сегодня, когда я принес весть, которая, милая Софьюшка, скоро все изменит.

Он замолчал. Его глаза смотрели пронизывающе. Он видел, как изменилась она в лице, на котором застыл вопрос: «Что же ты скажешь?» И он сказал только одно слово, но как сказал! Величественно, торжественно:

– Царица!

Какое волшебное слово! Лицо ее, до этого светившееся молодым, здоровым румянцем, вмиг побелело. «Царица! – мысленно пронеслось в ее голове. – Да это же… Не может быть! Не верю!» А он продолжал:

– У тебя будет столько земли, что тебе ее за всю жизнь не обойти. И ты будешь так богата, что сможешь купить всю Италию.

– Что вы, святой отец, говорите? Я не верю, что есть такие правители на земле.

Кардинал хихикнул:

– Дочь моя, а что ты видела? Ты даже не была в Константинополе, насколько мне известно.

Софья стыдливо опустила голову:

– Прости, Виссарион. Я дура, так… со зла. Устала. Братья требуют, чтобы я разрешила продать отцовские книги.

– Я понимаю, но думаю, на этот раз все сбудется. И ты будешь царицей. Поверь мне, как только об этом узнают твои греки, которые постыдно бросили вас, они прилетят сюда стаями в надежде увидеть твой благосклонный взгляд.

– Так уж и прибегут… – поеживаясь, сказала она.

Виссарион понял: крепость подняла белый флаг.

– Прибегут, милая, прибегут. Так я напишу письмо о твоем согласии?

Его лицо приняло такое выражение, что напугало Софью. «Как бы из-за моего упрямства он не раздумал».

– Напишите. – Сказав, она вышла.

Виссарион оказался прав. Не успело письмо, написанное для Ивана Васильевича, московского великого князя, государя, покинуть пределы Италии, как к дому Палеологов подъехала роскошная карета с двумя слугами на запятках. Один из них быстро соскочил и бросился в дом, а второй открыл дверцу кареты. Оттуда показалась голова князя Максима Траханиота. Он первым удосужился узнать о письме. Ибо по просьбе Виссариона его брат Юрий отправился в Москву с письмом. На этом человеке Виссарион остановился не зря. Известной фамилии князь, сохранивший верность христианской вере, как и все царедворцы, был льстив, хитер, умен. Когда кардинал назвал его папе, тот сразу одобрил выбор, хорошо зная это семейство.

Приезд этого знатного вельможи, который столько времени не подавал о себе никаких вестей, пробудил в душе Софьи несказанную гордость и плохо скрываемую радость. Радость торжества, что она вновь становится могучей, почитаемой всеми. И только теперь она поняла всю правоту слов Виссариона. И ее перестала пугать неопределенность: «Где это ее царство? Да хоть где! Я – царица! Правда, будущая, и все может сорваться, как было не раз. Я буду молить Бога, чтобы он помог мне».

А в Москве приезд князя Траханиота стал ударом грома в ясный, безоблачный день. Здесь слышали об этой знатной семье, которую постигло такое горе. И это вдвойне поднимало значимость прибывшего посланника от папского кардинала и патриарха в одном лице.

Письмо Виссариона, которое вручил великому князю прибывший посланник, читал дьяк Посольского приказа. Юрий внимательно слушал дьяка, делая вид, что понимает его язык.

Выслушав содержание письма, Иван Васильевич поинтересовался:

– Почему Софья отказала французскому королю и миланскому герцогу?

– Она не захотела менять свою веру, как требовали женихи, – был ответ, и Траханиот не без улыбки заметил: – В письме сказано ясно.

Это обрадовало Ивана Васильевича.

– Хорошо, князь. Ты ступай отдохни, прими с дороги русскую баню. А я тем временем подумаю.

Юрий изящно раскланялся, чем привел великого князя в неописуемый восторг.

– Так вот и нам надо, – глядя на дьяка, сказал князь.

На следующий день Иван Васильевич собрал думу, чтобы обсудить предложение Виссариона. Присутствовали: митрополит Филипп, мать Мария Ярославовна, князь Федор Васильевич Пожарский, бояре: Юрий Захарьин, Иван Ощера и Григорий Мамон. Выслушав содержание письма, все долго молчали. Наконец заговорил Филипп:

– Великий князь, письмо это писано рукой предавшего православную греческую веру в латинство. Как можно ему верить? Иль на Руси невесты перевелись? – Проговорив, Филипп поправил рясу.

Его поддержал князь Пожарский. Лицо великого князя налилось кровью. Мария Ярославовна даже испугалась:

– Ты, митрополит, в какой-то мере прав. Но Софья… твердо придерживается греческой христианской веры. Вишь, королю отказала и герцогу.

Филипп неодобрительно посмотрел на старую княгиню. Захарьин почувствовал, что может возникнуть спор, который не обещает ничего хорошего. Ссора митрополита и великого князя к добру не приведет.

– Государь, дозволь мне. – Юрий хотел приподняться, но Иван Васильевич осадил его. – Я вот что маракую. А какая она? Может, крива, носаста… Думаю, надо ее поглядеть. Пускай пришлют ее лик, намалеванный на холсте.

Предложение боярина всем понравилось. Иван Васильевич посланца выбрал быстро, назвав Ивана Фрязина, на родине именовавшегося Джан Баттист делла Вольте.

Виссарион принял прибывшего из Москвы посланца незамедлительно. Выслушав его, он распорядился разыскать художника Аванцо из Вероны, слывшего лучшим живописцем. Папский двор денег не пожалел, и Софья с портрета смотрела как живая. Она выглядела поразительно красивой. С несколько вытянутого белоснежного лица смотрели огромные карие глаза. Особую их прелесть подчеркивали черные изящные брови. Нос с горбинкой и чувственными ноздрями. Красивые, полные губы дополняли ее облик. Художнику удалось передать всю обворожительность гречанки.

Папа и Виссарион высоко оценили талант художника, заплатив за портрет более тысячи дукатов. Когда довольный художник ушел и они остались вдвоем, папа не выдержал и сказал:

– Я первый раз в жизни пожалел, что я не простой римлянин.

На что Виссарион заметил:

– Простому римлянину пришлось бы только ее обозревать, как солнце, никогда не коснувшись его.

Тот только вздохнул.

– Каковы твои, Виссарион, дальнейшие действия? – спросил он, набрасывая на портрет кусок белой материи.

Тот вздохнул и заговорил:

– Красота, конечно, пленяет, но отвлекает мужчину, простите меня, ваше святейшество, от других дел. Вот я и думаю об этом.

От этих слов папа поморщился. Покосившись, спросил:

– Уж не грешен ли ты по молодости?

– Да кто из нас не грешен? – сложив руки на животе, скромно произнес кардинал.

– Делай как знаешь.

Через пару дней после этого разговора в папском дворце, под вечер, когда римляне укладывались спать, у дома Палеологов остановилась дорожная карета.

– Кого это еще принесло в столь поздний час? – удивился Андрей, открывая дверь.

По тропинке торопливым шагом шел Виссарион. Одет он был необычно. Вместо всегда носимой им рясы – кафтан, на голове – шляпа. Отношение Андрея к кардиналу в последнее время изменилось. Он почувствовал, что на этот раз намечается что-то важное.

– Ваша светлость, что привело вас в столь поздний час? – такими словами Андрей встретил вечернего гостя.

– Дела, дела, – быстро проговорил он и спросил: – Софья еще не спит?

– Не знаю, – ответил Андрей.

– Прошу тебя, сходи узнай. Если уже спит, надо ее поднять. Я потом все скажу.

Софья еще не спала. Поэтому столь позднее появление Виссариона вызвало радостную надежду: «Неужели свершилось и мне надо срочно ехать?» Она была отчасти права. Ехать надо было. Но куда, кардинал не стал объяснять, сказав, что по дороге все ей скажет. Братья вызвались ее сопровождать, но Виссарион быстро охладил их желание.

– Вы что, мне не доверяете? Неужели я могу сделать что-то плохое для Софьюшки?

Это их успокоило. Девушка быстро собралась, попрощалась с братьями и поспешила к карете. Теперь она целиком доверялась Виссариону. Виссарион, окрестив братьев, полез вслед за Софьей в карету.

– Поехали! – громко произнес он дремавшему вознице.

И колеса мерно загремели по булыжнику. Эта карета предназначалась для дальних поездок, поэтому внутренние стены были обиты крепкой материей с пуховой прослойкой. Летом она не пропускала жару, а зимой спасала от холода, к тому же внутри кареты почти не были слышны внешние звуки. В переднем углу, в виде лампады, горел огонек, тускло освещая внутренность.

Виссарион расстегнул кафтан, снял шляпу. Достав тряпицу, вытер вспотевший лоб. Софья, покосившись на него, увидела, что он задремал. Она не выдержала и спросила:

– Куда и зачем мы едем?

Виссарион открыл глаза и повернул голову в ее сторону.

– Ты прости меня, Софьюшка, но… я буду откровенен. Завоевать мужчину – полдела. А вот удержать его, чтобы он тянулся к тебе и боялся тебя потерять, это гораздо труднее. Ты поедешь в другую страну, а поэтому тебе надо знать нравы, обычаи, язык, наконец, уметь хитро, ловко отстаивать свои интересы. И еще: надо уметь угождать мужчине, учитывая его характер, желания. Ты хочешь удержать мужчину? – неожиданно спросил он.

Та замялась. Кардинал рассмеялся.

– Я понимаю твою девичью стыдливость. Но женщина должна уметь притягивать своего суженого, я и хочу, чтобы тебя поучили люди, которые этим владеют в совершенстве. И не бойся, с тобой ничего не произойдет. Доверься мне. А сейчас я так устал, Софьюшка, что у меня закрываются глаза. Прости! – И он задремал.

Но Софья вскоре разбудила его вопросом:

– А все же, Виссарион, куда ты меня везешь?

– Мы едем в Гаэту. Это небольшой портовый городок.

– А дальше куда-то поплывем? – не унималась она.

– Да нет, человек, который тебе поможет, живет в Гаэте. – Он закашлялся и приоткрыл оконце. – Я хочу, чтобы тебя твой муж Иван…

– Иван? – перебила она.

– Да, точнее Иоанн, русский царь.

– Так вот куда ты хочешь меня отправить…

– Поверь, это великолепное решение. И ты будешь самой счастливой женщиной. Он сказочно богат, у него необъятное количество земли. Ты будешь жить в сказочном дворце, окруженная тысячью слуг. Все твои прихоти будут выполняться беспрекословно. Что тебе еще надо?

– А ты скажи. Давай доведем разговор до конца.

Тот вздохнул:

– Только из любви к тебе. Вдруг со мной что случится, кто тебе протянет руку помощи? Братья распродадут все, что осталось, и потом каждый пойдет своей дорогой. Надеюсь, ты это уже понимаешь. Понимаешь? – вдруг спросил он.

– Да, – коротко ответила она, – понимаю, что ты, Виссарион, хочешь сказать. Мне останется одно – стать публичной женщиной.

– Да, Софьюшка! Да! К сожалению, мир безжалостен и не очень добр. А каждому будет приятно прикоснуться к молодому телу племянницы великого императора. Но молодость быстро проходит и…

– Не надо! – воскликнула она. – Я все поняла! И я… согласна.

Тут послышались ее всхлипывания.

– Успокойся, Софьюшка. Если ты будешь слушать меня…

– Прости, Виссарион, я поняла. Но я хочу спросить еще об одном. Ты в сговоре с римским папой? Мое замужество нужно не только тебе, но и ему? Да?

Виссарион усмехнулся.

– Да, твое замужество нужно понтифику и мне, – ответил он. – Но если я забочусь о тебе по-отечески, то понтифик – словно отец для всех христиан и должен заботиться о них. Ты ведь понимаешь, христианский мир стоит перед страшной угрозой? Ты знаешь, что случилось с Константинопольской патриархией. Это может случиться и с Римской курией. Поэтому все христиане должны объединиться, чтобы противостоять неверным. Несколько лет тому назад русский митрополит подписал папскую унию о воссоединении католиков и православных и главенстве римской церкви как самого могучего течения в христианстве. Но князь… Иоанн прогнал прочь того митрополита и остался одиноким в этом бушующем море. Скажу откровенно, что ты, умница и прелестнейшая женщина, сумеешь сделать то, чего не смогли добиться ни папа, ни митрополит. Князья не понимают, какая смертельная угроза грозит христианству.

– Но я не хочу быть католичкой, – вдруг капризно заявила София.

– А кто тебя заставляет менять веру? Я тоже православный христианин в душе, но мы работаем рука об руку с папой. Силы наши сейчас объединены. И нам кое-что удалось…

Но он не договорил. В стекло забарабанили крупные капли дождя. Начался ливень. Карета встала.

– Ой! – воскликнула Софья. – А как там возница?

– Не бойся за него, на нем непромокаемый плащ, а лошадей он бросить не может.

Наползли тучи, и сильно потемнело. В окошко, заливаемое дождем, ничего не было видно. Они долго сидели молча. Но ни ветер, ни дождь не стихали. Наконец послышался голос Виссариона:

– Как хорошо человек придумал карету. На улице такой ливень, а тут сидишь как дома.

– Скажи мне, – вместо ответа спросила Софья, – значит, папа даст денег мне на приданое?

Виссарион обрадовался, что она не стала брыкаться, отнекиваться. Значит, все ею принято и она не изменит своего решения.

– Да, моя дорогая, папа дает тебе шесть тысяч дукатов.

Конечно, средства большие. К тому же Софье стало ясно, что если она не воспользуется нынешней возможностью выйти замуж, то все, чем ее пугал Виссарион, может осуществиться. «Ладно, – подумала она про себя, – там видно будет, что делать» – и проговорила:

– Я буду ему очень благодарна!

Ее слова бальзамом легли на сердце кардинала. Карету тряхнуло, и она остановилась.

– Понтекорво, – стуча по крыше, прокричал возница. Понтекорво было промежуточной остановкой на пути в Гаэту.

Кардиналу пришлось открыть окно, и его лицо тут же стало мокрым, словно он окунул его в ведро с водой.

– Сходи в церковь и найди там Бомасе. Пускай идет к нам.

Карета затряслась и наклонилась на один бок. Это возница пошел выполнять просьбу кардинала.

Глава 19

Это произошло еще в конце княжения великого князя Василия Димитриевича – деда Ивана Васильевича. К князю прибыли вечевые псковские посланцы с вопросом, как и сколько смердам платить дань князю и Пскову и выполнять всякие урочные работы. Князь посчитал этот запрос важным и велел дьяку подготовить ответ. На другой день дьяк прочитал ответ. Князю он понравился. В ответе все было расписано: сколько смерды должны были платить князю, сколько Пскову и какие работы выполнять. Когда князь подписал бумагу и была приложена княжеская печатка, дьяк спросил, глядя на заиндевевшее окно:

– Великий князь, сейчас отсылать иль подождать, пока потеплеет?

На что Василий Димитриевич, усмехнувшись, ответил:

– Зачем спешить? Может, лучше через пару годков им ответ пришлем?

На следующее утро посланец поскакал в Псков. Отъехав от Москвы верст двести, всадник увидел, как через широкую поляну на запад движется чей-то обоз. Было с десяток полупустых возов. Люди, закутанные в тулупы, иногда спрыгивали с саней и для согрева бежали бегом, погоняя покрытых инеем коней. «Никак купец какой», – подумал всадник. Велико было его желание присоединиться к ним. Мало ли лихих людей на дорогах? Но наказ дьяка срочно доставить княжескую бумагу остановил посланца.

Мороз был сильный. Из конских ноздрей пар вырывался, как дым из печной трубы. Посреди обоза ехал купчина. На нем был медвежий тулуп, в который он плотно укутался. На голове кочкой торчала меховая шапка. На ногах – мягкие катанки.

Перед лесом дорога раздваивалась. Прямая, ближняя, шла лесом, выходя на другом его конце на речушку. Трудно сказать почему, но там было много разбойников и много полыни, что делало ее очень опасной для проезда. Была и другая дорога, в объезд леса. Она сильно удлиняла путь, но зато была безопасна.

Всадник обогнал обоз. Купец с интересом смотрел, куда он свернет: прямо поедет или в объезд. Поехал прямо. Как хотелось крикнуть вслед ему об опасности, но боязно было раскрываться. И он махнул рукой: «Авось проскочит!» Подъехав к развилке, извозчик глянул на купчину, тот махнул рукой, мол, поезжай прямо.

– Прямо так прямо, – сказал тот и подхлестнул коней.

Что заставило купца это сделать, трудно сказать. Ведь он отлично знал, какая опасность поджидает их там.

Когда обоз начал выезжать из леса, они увидели страшную картину. Перед ними, на снегу, весь скрученный, в одном нижнем белье лежал человек. Обозники подскочили, он еще дышал.

– Натирайте тело снегом, – закричал купец, – тулуп скорее несите.

Натерев человека снегом, завернули в тулуп, но он уже не подавал признаков жизни. Путь предстоял дальний, мороз к вечеру набирал силу. Лес трещал, словно там были бродячие скоморохи. Мужики окружили труп, зябко поеживаясь.

– Что, хозяин, делать-то будем? – спросили они. – Слышь, как трещит. Ехать надобно, а то сами…

Купец вздохнул. Тяжело было у него на душе. Мог бы спасти человека, да не получилось. Это его грех…

– Ладно, зарывайте в снег. Да крест какой-нибудь поставьте. Бог даст, будем тут, похороним по-человечески.

Быстро разгребли под елью снег, положили туда тело. Забросали и воткнули наскоро сделанный крест.

– Вертаемся, – молвил купец, посмотрев на снежную могилу.

Когда разворачивался последний возница, на снегу, недалеко от русла реки, он увидел суму.

– Отдам хозяину, – подбежав к ней, решил он.

На возу засунул ее меж пустыми мешками… и забыл. Вспомнил о ней, когда, вернувшись домой, в свое село Дуловку, разбирал воз.

– Господи, – вздохнул он, держа суму в руке. – Что делать-то? – спросил он себя и решил идти в церковь и отдать ее батюшке.

Рассказав, как все случилось, он подал суму. Батюшка открыл ее. В ней оказалась бумага. Несмотря на то что она побывала в воде, почти все буквы сохранились. И батюшка прочитал. В бумаге говорилось о том, что смерды обязаны платить налоги, и какие, а также работать на горожан. А в конце – подпись княжеская. Получалось, что тот мертвый на дороге был княжеским посланцем, которого, как видно, ограбили разбойники. Батюшка испугался, как бы его прихожан не обвинили в этом злодействе, и потому решил грамоту спрятать.

Прошли годы. Сколько сменилось батюшек, но никто из них не рылся в старых бумагах. Но нашелся новый батюшка. А при нем – молодой диакон Дорофей. Диакон, разбирая бумаги, наткнулся на старый пергамент и подошел к батюшке.

– Прости, батюшка, это что такое? – спросил он.

Батюшка развернул и прочитал:

– Грамота великого князя Василия Димитриевича.

– О! – воскликнул дьякон. – Сколь лет она тут лежала! Пущай еще полежит, чтоб никто из княжеских людей не пришел дознаваться, откуда она у нас.

Батюшка возразил:

– А ты знаешь, что большим грехом будет удержать ее?

– Почему грех, разве другие батюшки не знали об этом? А почему держали?

– А я за них не отвечаю.

И Дорофей мгновенно решился – выхватил грамоту и убежал прочь. Батюшка, возмущенный поступком Дорофея, послал казначея в Псков, к посаднику, чтобы тот все ему рассказал. Главный посадник, не посоветовавшись с наместником – князем Ярославом Оболенским, послал сотника с пятью стражниками, чтобы схватить злодея. Холодной декабрьской ночью они подъехали в Дуловку к дому, где жил Дорофей с семьей. Ночной стук разбудил всех.

– Это кто ломится в такое время? – пробурчал диакон.

Накинув потертую шубейку на плечи, он, подойдя к двери, отбросил крючок. В открывшуюся дверь вместе с холодом ворвалась стража, отбросив хозяина в сторону.

– Огня! – послышался командный голос сотского.

Огонь высекли, а к Дорофею, гремя оружием, подошел сотник.

– Ты Дорофей? – спросил он грозно.

– Я! – ничего со сна не понимая, сказал.

– Не дам! – В дверях, загородив проход, стояла жена дьякона. – Куда вы, ироды, раздетого тащите? Не дам!

Тут закричала разбуженная детвора. Крики смягчили решительность сотского.

– Одень его! – великодушно разрешил тот и спросил, где поповская бумага.

– Да вот она, – засуетился Дорофей, доставая с полки княжеское повеление.

Шум, возникший у дома, поднял все село. Когда Дорофея увезли, все бросились к дому. Там они узнали, какую бумажку отобрал у батюшки Дорофей.

И тут поднялось! Вырывая палки от ограды, толпа двинулась к дому батюшки. Матушка, разбуженная шумом, выскочила на крыльцо и увидела разъяренную толпу, шедшую к их дому. Прибежав в опочивальню, растолкала мужа. Узнав, в чем дело, он оделся и стрелой огородами убежал в лес. Не найдя хозяина, они хотели сжечь его дом. Но матушка, упав на колени, со слезами умолила этого не делать. Русское сердце отходчиво…

– Ладно, – был приговор, – не будем. Но вернется твой, не посмотрим, что он наш батюшка, шкуру сдерем!

Весть о том, что их защитника бросили в темницу, подняла почти всех псковских смердов. И грозным войском они двинулись на город. Черный люд Пскова, не разобравшись, в чем дело, зная только одно, что они идут против посадников и бояр, тоже зашевелился. Призывно ударил вечевой колокол. Собравшиеся у главного посадника бояре и посадники выделили Гаврилу, посадника, чтобы тот на вече выяснил требования черного люда и успокоил их. Но он не услышал конкретных требований, до его ушей доносилась только скопившаяся злость. Она вывела его из себя, заставив вступить с ними в полемику. А это подлило масла в огонь. Разгневанные псковитяне убили Гаврилу. В ответ главный наместник решил припугнуть чернь и приказал казнить трех смердов, схваченных до этого за непослушание. Зрелище кровавой казни на время отрезвило чернь. Главный посадник решил казнить и Дорофея, проведя нечто похожее на суд.

Рано утром, опять не спросив у Ярослава согласия, он приказал привести Дорофея. И вот он в цепях предстал перед судьями. Молодой, здоровый. Ему бы вражину бить, а он… Начался допрос.

– Ты знал о бумаге великого князя Василия Димитриевича? – спросил его один из посадников.

– Нет, не знал, – был ответ.

– Почему силой завладел княжьим посланием, какое имел право?

– Я хотел разобраться. Сколь времени прошло, а бумагу никто не видел.

– Ты грамоте-то обучен? – слышится ехидный вопрос.

– Обучен!

Ответ всех удивил.

– Проверить, проверить! – заорали судьи.

Ему дали бумагу.

– Буду читать, если меня раскуете, – заявил дьякон решительным голосом.

В помещении полно стражи, да и судьи сумеют за себя постоять. Приказали расковать. Он взял бумагу и бегло, всем на удивление, стал читать.

Судьи только переглянулись. Что делать? Нашелся один, спросил:

– Ты эту бумагу читал? – спросил он.

– Читал.

– Ну и как? – раздалось сразу несколько голосов.

– Да обдумать надо. Давно писалось. Надо с грамотой этой к государю нашему великому князю Ивану Васильевичу обратиться. Пущай он рассудит.

Эти слова взбесили судей.

– Посланец батюшки сказал, что в грамоте речь шла о налогах и о работе смердов на псковитян, бояр да посадников. Ишь чего захотел этот бунтовщик. Да его…

От злости они забыли, что за подобное неповиновение дьякона судить должен церковный суд, но не псковские судьи.

– Да отрубить ему голову!

– На виселицу его, на виселицу!

Зал гудел от криков. Казалось, не выдержав, судьи с кулаками набросятся на свою жертву, чтобы прикончить на месте. От такой обстановки Дорофей побледнел. Была минута, которая, казалось, будет последней в жизни Дорофея. Но нашелся трезвый голос.

– Стойте! – заорал один из посадников. – Если мы его казним, то можем поссориться с церковью.

Эти слова охладили пыл судей. Пришел в себя и главный посадник.

– Везите его обратно! Пущай подумает о своем поступке.

Он подошел к подсудимому и взял его за подбородок:

– Слышь, ты, окаянный, повезло тебе. Везите! – И он брезгливо оттолкнул Дорофея от себя.

Стражники, распаленные не меньше судей, схватили его и поволокли к выходу, позабыв про цепи, валявшиеся на полу. Они швырнули Дорофея на повозку. Сотник взял вожжи:

– Понеслись! – и щелкнул в воздухе бичом.

Колеса застучали по мостовой, пугая горожан. Миновав мост, они выехали на территорию Ярославской слободы. Здесь была угроза встретиться с наместником, который мог задать неудобный вопрос. Но внезапный запах гари заставил всех на повозке насторожиться. Тем более что вокруг бежал народ в одном направлении с криком:

– Горят княжьи хоромы!

Сотник улыбнулся про себя: «Пущай горят! Теперь нам до них дела нет». Однако любопытство заставило сотника сделать небольшой крюк.

На подъезде к пылающим хоромам до них донесся истерический крик:

– Люди! Люди! Спасите! Там княжна!

Стража не успела опомниться, как Дорофей скинул сидевших к нему спиной стражников и сиганул в толпу. А там кричали:

– Воду тащите!

– Где ведра, шайки? Где колодец?

– Что вы стоите, кидайтесь в хоромы, княжну спасайте!

Но гудевшая толпа, метавшаяся с места на место, к хоромам боялась подходить. Огонь отпугивал смельчаков.

– А где княжна-то? – полюбопытствовал Дорофей у мужика, усерднее всех призывавшего гасить огонь.

– Да вон. – Он показал на окно на втором этаже.

Дорофей стал осматриваться. Увидел в стороне телегу, на которой сидели ребятишки и, болтая ногами, наблюдали за происходящим. Дорофей согнал их и, схватив телегу за оглобли, оглушительно закричал:

– Пусти! Задавлю!

Подтащил телегу к стене и, поставив ее на попа, полез наверх.

– Сгоришь, дурной! Куда лезешь?

Из окна изредка вырывались клубы огня. Вскарабкавшись на второй этаж, он прикрыл глаза рукой и ринулся внутрь. Как показалось ему в первое мгновение, комната была пуста. И только чей-то легкий стон заставил Дорофея посмотреть на то место. И он увидел между стеной и кроватью девушку. Раздумывать было некогда; он схватил ее на руки. Языки пламени, вырывавшиеся снизу, могли ее обжечь. Положив девушку на лежак, он обмотал ее покрывалом и показался в окне с ношей на руках.

– Расступись, народ! – крикнул он.

Рубаха на нем горела. Люди шарахнулись в сторону, и он спрыгнул вниз вместе с ношей. Все бросились к ноше. Когда размотали, ахнули от радости:

– Княжна! Жива и здорова!

Толпа на мгновение забыла о горящем доме и о спасителе. Все хотели увидеть княжну. Но прежде всех старая няня, громко кричавшая:

– Оленька! Оленька!

Но спасителя не забыл сотник. Он незаметно окружил Дорофея своими людьми, и, подталкивая, его довели до повозки. А там поминай как звали.

Князь Ярослав уехал на границу с Новгородом. До него дошли слухи, что ушкуйники вновь пытались пограбить псковские деревни. Но слухи не подтвердились. И он, довольный, что не надо будет привлекать государя, возвращался в Псков. Въехав в город, он увидел над ним клубы черного дыма. Сердце забило тревогу. Первое, что он узнал по прибытии, – что его дочь жива. Все остальное уже не волновало наместника. Он видел, что несколько человек вели борьбу с огнем. Откуда-то взялись шайки, ведра. И люди победили. Правда, хоромы пострадали. Но, как князь определил, через месяц их можно восстановить. Казалось, все улеглось. Тут Ярославу кто-то рассказал о спасении его единственной дочери. Князь даже побелел лицом, представив себе, что могло с ней случиться.

– А где спаситель? – оглянулся он на толпу. Все начали смотреть по сторонам, но… его не нашли. Ну что ж! Сам виноват, что ушел, не дождался конца. Казалось, на этом все и должно было кончиться. Но старая нянька, которая ухаживала за княжной, расписала событие во всей красе:

– Ты знаешь, краса моя…

А княжна действительно была красива. Нежное, приветливое лицо. Взгляд серо-зеленых глаз ласковый, добрый. Точеный носик и алые губки подчеркивали ее девичью прелесть. Стан тонкий и гибкий, походка плавная. Одним словом, писаная красавица.

– Так вот, – продолжала нянька, – все кричат: «Воды, воды!» – а сами стоят. Я не выдержала и кричу: «Спасайте княжну!» Кто-то пытался броситься в огонь, но отступил. Нашелся все же один храбрец. Сам высокий, плечистый. А сильный! Схватил телегу, подставил к стене и в окно сквозь огонь. Все думали: каюк ему. Ан нет! Глядим, нарисовался в окне. А ты в его руках. Молодец! Завернул тебя в покров, чтобы огонь не достал. А на самом рубаха горит. Тут он как крикнет: «Расступись, народ!» И как прыгнет! Ничего! Тебя сохранил. Ой, молодец!

– Няня, а нашли его аль нет? Я хочу отблагодарить его, – сказала она и, потупив взор, опустила голову.

Бабка вздохнула:

– Кинулись искать, а он как в воду канул.

– Его надо обязательно найти. Он мне жизнь спас. А вдруг ему сейчас плохо? Ты говорила, что рубаха на нем горела.

– Горела, краса моя, горела, – утвердительно произнесла та.

– Так ты поищи его. Обязательно поищи. – Лицо княжны было таким умоляющим, что отказать было невозможно.

– Я поищу, поищу, – заверила старуха.

Глава 20

Бомасе, о котором говорил Виссарион, оказался немолодым человеком с обросшим лицом, покрытым сплошными морщинами, что говорило о бурно проведенной жизни.

– Ну что? – спросил Виссарион, когда тот, сняв мокрый плащ, свернул его и, не зная, куда деть, положил на пол.

– Да все в порядке, Виссарион, – ответил Бомасе, часто дыша.

– А как она?

– Я предупредил ее.

– Тебе надо проследить, а то старая может все перепутать.

Софья ничего, хотя слушала внимательно, из этого разговора понять не могла. Ей было только ясно, что придется, вероятно, общаться с какой-то старой женщиной. «Но кто она такая?» – хотелось ей спросить. Виссарион, подозрительно посмотрев на Софью, крикнул вознице:

– Давай трогай!

– Сейчас, святой отец, только вожжи распутаю.

И вскоре послышалось:

– Но-о! – И раздался удар хлыста.

Отдохнувшие немного кони повеселее повезли возок.

Софье показалось, что воздух вдруг стал другим. Этот воздух напомнил ей море! Туда их изредка вывозил Фома, хотя они имели там свой дворец. «Интересно, кто сейчас в нем живет?» – подумала она и тяжело вздохнула. Виссарион принял это за ее усталость и проговорил:

– Ничего, скоро будем на месте!

– Мы к морю едем? – неожиданно спросила она.

– А ты откуда это взяла? – удивленно спросил Виссарион.

– Да морем пахнет, – ответила Софья и отвернулась к окну.

– К морю, – будто нехотя ответил Виссарион.

А некоторое время спустя в карете стал слышен непонятный гул. Он то нарастал, то спадал. Мощь его время от времени усиливалась.

– Штормует, – заметил Бомасе, произнеся незнакомое слово.

– Да, не завидую я тому, кто сейчас в море, – отозвался Виссарион.

– Ты бы, святой отец, помолился за них.

На удивление Софьи, Виссарион слегка приподнялся, неразборчиво произнес какие-то слова и трижды перекрестился.

Трудно сказать, что помогло: молитва кардинала или опытность капитана и слаженность действий команды, но в порт городишка Гаэта умудрился войти, спасаясь от шторма, весь потрепанный, с поломанной мачтой корабль. На его борту находился молодой купец Василий Елферьев. Его отец, Егор, все же нашел лодию и добрался с сыном до Кафы. И не прогадал. Бог наградил его за терпение, настойчивость и торговую сметливость.

Почти одновременно с ними в Кафе появился генуэзский купец Гортано. Для обоих это была удача. Русский купец привез отличные меха, воск, кожи, щетину. А генуэзец – шелка, пряжу, дорогую одежду, посуду, мебель, золотые и серебряные украшения, жемчуг, оружие. Гортано особенно по душе пришлись русские меха горностая и бобра. Он и дул на них, и прикладывал к щекам, и любовался ими при солнечном свете. И Егору товары генуэзца пришлись по душе.

В ожидании транспорта, которого не было около двух месяцев, они сдружились. Учили слова нового языка, смогли изъясняться. И тут в голову Гортано пришла мысль, чтобы сын Егора поехал с ним в Геную поучиться там торговому делу, посмотреть нужный товар. Егор на такое предложение заметил:

– Я сам его всему научу.

– Нэ-э, – понял его Гортано, – тама много… много поглядеть будет.

– Отпусти, батяня. Хоть свет повидаю. Да, думаю, кой-чего и привезу. Внакладе не останешься. Может быть, путь туда открою.

Это был весомый аргумент. Отец посмотрел на лицо сына, пылавшее жаждой повидать далекие земли, и махнул рукой:

– Была не была, езжай. Но смотри у меня… не задерживайся.

Первым прибыл корабль из далекой Генуи. Егор долго стоял на берегу, глядя вслед удаляющемуся кораблю и в душе моля Бога, чтобы сын вернулся живым и здоровым.

Первые дни плавания проходили великолепно. Прошли Черное море, миновали Босфор, прошли мимо Константинополя. Тут Гортано очень боялся встретить турецкие корабли. Но, слава Богу, все прошло удачно. Вот и Дарданеллы. Прошли вблизи греческих берегов. Зашли в Ниагополис набрать воды, продовольствия и немного подремонтироваться. И вышли в Ионическое море. Ветер был попутный. Паруса надувались, как арбузы. Правда, зоркий капитан заметил, что за ними следует какой-то корабль.

– Как бы не пираты, – показывая позади точку, проговорил капитан.

Василий не понял, да и не знал он, что такое пираты. Гортано немного испугался. Но, посмотрев на своего гостя, быстро взял себя в руки. Капитан приказал поднять еще паруса, и это прибавило ходу. На юге быстро темнеет. Наступившая ночь спасла от преследования.

Когда прошли Мессинский пролив, капитан вздохнул с облегчением и сказал:

– Мы, слава Всевышнему, почти дома.

О! Лучше бы он не говорил этих слов! Первыми вестниками беды были чайки. Невесть откуда взявшиеся, они с тревожным криком неслись на север. Ветер крепчал. Поднялась волна. Капитан встревожился и приказал убрать часть парусов. А Василий, не подозревая ничего опасного, стоял на корме и любовался, как волны то поднимали, то бросали корабль вниз. Вскоре к нему подошел Гортано и предложил спуститься вниз.

– Зачем? – воскликнул он, но не договорил.

Волна так ударила его, что, если бы не рядом стоявший генуэзец, трудно сказать, что было бы с ним. Гортано успел схватить его за куртку и притянуть к себе. После этого Василий не сопротивлялся и, держась за Гортано, вслед за ним спустился в кубрик.

С каждой минутой шторм набирал силу. Корабль кидало из стороны в сторону. Наверху послышался какой-то грохот, удар по палубе. Как выяснилось, это не выдержала одна из мачт. Капитан схватил топор и стал рубить снасти, не обращая внимания на бросавшиеся на него волны; к нему подоспели матросы, и им удалось сбросить в море сломанную мачту. Так они дотянули до Гаэты. Высокий берег, прикрывавший залив, позволил кораблю, подталкиваемому туда волнами, остановиться у причала, сбросив вовремя якоря, а затем канатами застопорить судно, намотав их на каменные «бивни». По окончании работ команда окружила капитана.

– Ну что, капитан, отпускаешь нас на сушу?

– Отпускаю, – ответил тот. – Два дня отдыху и на корабль – заниматься ремонтом.

– Есть, капитан, два дня.

И команда в обнимку, не веря до конца в свое спасение, двинулась на берег. Оказавшись на твердой земле, они упали на колени, чтобы поблагодарить Всевышнего за спасение. Капитан, Гортано и его гость, набросив плащи, направились к недалеко стоявшему от причала трехэтажному дому, над калиткой которого горел красный фонарь. Команда, бывавшая здесь, хорошо знала, что с пустыми карманами им в этом доме делать нечего, и направилась на поиски более дешевого приюта.

На звон колокольчика калитку им открыла пожилая тучная женщина.

– Я рад тебя, Асмила, видеть живой и здоровой.

Женщина подошла поближе к говорившему и воскликнула:

– О, капитан! Давненько не был. Думаю, обязан ты шторму, который загнал тебя в этот забытый уголок.

– Ну уж и забытый! – не согласился тот. – Поди, и сейчас забит. Для нас комнатушку найдешь? – спросил он.

Та усмехнулась:

– Для старого гостя всегда крыша над головой будет. А эти с тобой? – Она кивнула на купца и его гостя, стоявших за спиной капитана.

– Со мной, со мной, – ответил капитан.

– Ладно, пошли, – и повела их в дом.

Скрипучая темная лестница привела их на третий этаж. Комната, в которую они вошли, была небольшой, с четырьмя кроватями, столиком у окна. На нем горела толстая, наполовину сожженная свеча. На стене около входа торчало множество забитых гвоздей для развешивания одежды. Стены когда-то были обтянуты материей. Но со временем она выцвела до такой степени, что определить первоначальный цвет было невозможно. Да к тому же во многих местах она была изодрана. На стенах виднелись темные, непонятные пятна. Не то кровавые, не то следы буйного пьянства. Но прибывшие понимали, что лучшего им не найти.

– Кабак внизу, как и был? – спросил капитан хозяйку.

– Там, родимый, там.

– Готовь, Асмила, для нас жареного поросенка.

– С хреном?

– С хреном, – ответил капитан. – А штуфат найдется? – полюбопытствовал он.

– Найдется, – ответила хозяйка.

– Это хорошо, – проговорил капитан, недоверчиво посмотрев на Асмилу. – Квасу лимонного и пару бутылок… Бургундское найдется? – спросил он.

– Найдется! – буркнула она. – Все?

Капитан посмотрел на остальных. Лица их были безразличными.

– Все, – ответил за всех капитан и добавил: – Готовь столик, через полчаса будем.

Когда они, переодевшись в сухое белье, что удалось унести с корабля, уже направились было к выходу, за окном раздалось громкое конское цоканье и стук колес. Купец посмотрел в темное окно и увидел коляску, остановившуюся у калитки.

– Кто-то еще пожаловал, – сказал он, отходя от окна.

– Что ж, пошли в кабак, – улыбаясь, позвал капитан.

В пивное заведение вела другая лестница. Спускаясь на второй этаж, они услышали голоса.

– Кому что, – с каким-то злом проговорил капитан, – одни гибнут на море, а другие веселятся.

– Не сердись, – сказал купец, – и радуйся, что остались живы.

– Радуюсь, – ответил тот.

Открыли толстую дубовую дверь, и в нос ударил смешанный запах вина и жареного мяса.

В дальнем углу капитан увидел свободный столик на четверых. Асмилы не было видно. Едва они уселись, как подскочил половой. Заказ он не спрашивал, это явно говорило о том, что хозяйка успела ему сказать о заказе капитана. Половой быстро поставил на стол бутылку вина, бокалы и легкую закуску.

– А где Асмила? – спросил капитан паренька.

– Встречает важную персону, – бросил он, торопясь на чей-то громкий зов.

Едва половой отошел, как на колени Василия уселась дамочка – черная, словно ее вытащили из трубы. Василий опешил, не зная, что делать.

– А ну брысь! – рявкнул капитан, видя замешательство парня.

Та вспорхнула и понеслась к другой жертве. Там ее горячо приняли. Но не успел Василий опомниться, как к нему на колени опустилась другая. На этот раз белая. К таким женским вольностям русак не привык, и опять на помощь пришел капитан. Он подал ей деньгу и сказал довольно внушительно:

– Проваливай!

Та взяла монету, встала и, наградив их презрительным взглядом, величественно удалилась.

Тут вновь появился половой. На этот раз он принес заказ. Капитан взялся за бутылку:

– Асмила освободилась? – спросил он, разливая вино по бокалам.

– Нет, не вижу ее! – ответил половой.

Асмила встречала Бомасе и девушку. Заглянув вглубь кареты, она увидела и третьего человека, хотя рассмотреть его не смогла.

– Ну, старая ведьма, принимай гостью, – вместо приветствия проговорил Бомасе, покидая карету.

Та, видать, привыкла к такому обращению больших людей, а Бомасе был местным викарием, переодетым в гражданскую одежду. Он, подняв воротник и нахлобучив шляпу, отвел Асмилу под козырек над крыльцом и сказал:

– Я тебе говорил о девушке. Она здесь. – Он кивнул на карету. – Ты должна обучить ее всему. – И полез за пазуху, достал довольно тяжелый кошель. – Это те за труды.

Старуха с жадностью схватила его, покачала в руке и, довольная, сунула за пазуху.

– С этого бы и начал, – сказала она. – Я поняла. Обучим всему. Зови ее, а то я промокла до нитки.

Они втроем поднялись на третий этаж, и старуха подвела их к предпоследней комнате.

– А тут кто? – Бомасе показал на соседнюю комнату.

– Да… один капитан… с купцами, буря загнала. Люди солидные.

– Ты посматривай. Своего посади. Чтобы был порядок, – сказал Бомасе.

Старуха загремела ключами, и вскоре дверь отворилась. Зажженная свеча осветила большую комнату с двумя кроватями. В отличие от капитанской комнаты, эта была обставлена со вкусом. Красивая венецианская мебель. Стены обиты зеленоватым серебристым шелком. На столе, в вазе, – фрукты, разные напитки. Позолоченные кубки. В шкафах – халаты.

– Ну, дева, располагайся, – предложила хозяйка. – С тобой будет жить Хила. Она повидала весь свет и тебя всему, что нужно, научит.

Софья, оставшаяся одна в ожидании соседки, прилегла на мягкую кровать, и незаметно к ней подкрался сон. Проснулась она от того, что кто-то вполголоса напевал: «Птичка, птичка, скажи мне, я увидела во сне, будто едет молодец, чтоб позвать меня под венец. Правда это или нет, жду скорее твой ответ. Птичка, пискнув, улетела. Ишь, чего ты захотела! Сердце, ждущее за…»

– Ты кто? – спросила Софья, приподнимаясь и перебивая певицу.

– Я Хила, а ты кто? – Девушка с интересом посмотрела на незнакомку.

– Я Софья, из Рима.

– Все правильно! Старая ведьма сказала мне, что надо научить тебя всему, чего ты не знаешь.

Софья сидела, опустив ноги.

– Сейчас еду принесут.

– А мы не будем ходить куда-то питаться?

– Не будем. Хозяйка велела, чтобы ты отсель никуда не выходила. Она боится, что местная пьянь тебя увидит и с ума сойдет. Так что, девонька, берегись!

Еду, и довольно приличную, принесла негритянка.

Она же принесла и обед: много зелени, свиной бок с гречкой, пирожки, персиковый щербет, сладкие напитки. Софья хотела было разбудить соседку, но негритянка покачала головой. Софья пожала плечами. Сама поела и, подойдя к окну, уставилась в него.

День обещал быть солнечным. Море утихло, и только небольшие волны, как бы извиняясь за недавнее буйство, лизали песчаные берега. А в соседней комнате этими же берегами, морем любовался русский купец Василий, счастливо спасшийся в шторм. Находясь в каюте, он не уловил опасности, нависшей над его головой. Правда, капитан и купец вскоре позвали Василия сойти вниз отведать жареного поросенка с хреном.

На этот раз корчма была забита до отказа. Откуда только понабралось народу! И половому пришлось вышвырнуть из-за столика местных гуляк, которые тянули с оплатой. Но в основном здесь были люди, пропитанные морской солью и обожженные безжалостными солнечными лучами. Пошлость, грубость и звон монет царили в этом заведении.

Неожиданно появился знаменитый на весь север Средиземного моря капитан пиратов по кличке Буйло. Его боялись. И этот страх связывали с его внешним видом. Какие-то вислые плечи, большая круглая голова на короткой, мощной шее, длинные руки с пудовыми кулаками. Его полусогнутая набычившаяся фигура полностью соответствовала его кличке. К тому же он обладал недюжинной силой.

В корчме все притихли. Не дай бог вызвать у него гнев. На тебя двинется глыба, которую остановить невозможно. А расправа у него была короткой. Он спокойно брал провинившегося перед ним за загривок, отрывал от табурета, поднимал вверх и его головой вышибал дверь.

Обучение и время пребывания Софьи подходили к концу. Появившийся Бомасе сказал Софье, что на следующий день ей предстоит отъезд. В этот вечер она упросила Хилу, чтобы та сводила ее вниз: ей очень хотелось посмотреть на присутствующих. За столько времени безвыходного пребывания в этих четырех стенах можно было с ума сойти. Хила сжалилась и согласилась ненадолго взять ее с собой. Тем более что Буйло уже два дня как отсутствовал, и жизнь входила в нормальную колею. И все же появление Софьи в корчме вызвало гул. Но дальше этого не пошло. Загул только начинался, а храбрость приходила только с ним. Софья все чаще и чаще ловила на себе горящие взгляды. И… она вдруг почувствовала не стыд, нет, – чего ей стыдиться? – а гордость, девичью гордость, что она вызывает интерес у мужчин. Хила, которая отвечала за нее, сказала, что скоро они уйдут. Приход Василия с товарищами несколько задел Софью тем, что самый молодой из них не обратил на нее никакого внимания. Она была задета за живое. И сидела в непонятном ожидании. Но… все было напрасно. Василий даже не взглянул в ее сторону.

– Ну, подружка, пойдем, – сказала Хила.

– Да! – решительно ответила Софья.

Поднимаясь, она мысленно сказала себе: «Подумаешь!» И в это мгновение в корчму вошел Буйло в сопровождении своих людей. Быстрый взгляд пирата сразу заметил поднявшуюся Софью. Он впился в ее прекрасное лицо с большими зовущими глазами. Такая дева в его жизни встретилась впервые. В его груди вспыхнули непреодолимая страсть и желание овладеть ею. А когда она пошла вверх по лестнице, Буйло, кивнув на лестницу, сказал одному из своих людей:

– Узнай-ка, кто такая и где живет.

– Бу сделано, Гребень!

Гребень – это была его официальная кличка. Гребень – самый верхний, самый главный. Выше никого нет.

Глава 21

Московский княжеский двор жил в ожидании возвращения Ивана Фрязина. Что он привезет? Но Иван Васильевич не забывал и другие дела. Когда Новгород, Великий Новгород, действительно стал его, великого князя московского, вотчиной, многие заботы снялись с сердца. Но не все. Оставался еще независимым от Москвы удел Михаила Верейского. Это был умнейший, далеко смотревший князь. Но судьба, наградив его Вереей, дала ему самый слабый удел. Природа здесь не очень щедра, чтобы можно было скопить деньжат, набраться силы.

Жил князь скромно, исправно вносил свою дань в московскую казну, чтобы не давать повода Ивану Васильевичу лишить его удела. Но сердце болело за сына Василия, потому что и без повода Иван Васильевич щипал его. Вдруг зачем-то великому князю потребовалось, чтобы Михаил возвратил ему те волости, которые когда-то пожаловал ему отец Ивана Васильевича, Василий Темный. Возвратил. Но этого показалось мало, и Иван Васильевич потребовал, чтобы он и его сын считали себя младше всех великокняжеских братьев. И тут Михаил безропотно подписал грамоту.

Не успел он разделаться с князем верейским, как из Серпухова пришла безрадостная весть – скончался князь Юрий. Он был бездетным. Раздал братьям кое-какое богатство, главный же удел: Дмитров, Можайск и Серпухов – он делить не стал, просто промолчал о нем. И очень мучился перед смертью, не зная, как решить. Раздать каждому по граду – обидится великий князь, начнет притеснять братьев. Отдать ему – братья рассердятся. Так и не решил. Зато сразу решил Иван Васильевич. Он взял удел себе. Братья открыто возмутились. Об этом ему сообщил дьяк Тайного приказа. Великий князь заволновался. Дьяку показалось, что Иван Васильевич, пожалуй, задумает поправить эту ситуацию и поделит, что называется, по-братски. Да не тут-то было. Князь встал, походил взад-вперед. Потом остановился перед дьяком и приказал:

– Достань бумагу и пиши.

Он подождал, пока дьяк разложит бумаги, и начал диктовать:

– …князю Борису передаю Вышгород и Шопкову слободу. А князю Андрею Меньшому Тарусу.

– И все? – спросил дьяк.

– Все, – ответил Иван Васильевич.

– А Андрею Большому? – набрался смелости дьяк. Ведь князь всегда говорил ему: для дела говори все, ничего не оставляй.

– Большому… – Князь задумался. – Ему матушка подарила на Волге Романов городок.

Дьяк нахмурился, но ничего не сказал.

– Где сейчас Ахмат? – вдруг неожиданно спросил Иван Васильевич.

– Ахмат сейчас где-то на юге. Я думаю, он боится не только нас, но и Казанскую, и Крымскую орды. Кочует, – дьяк усмехнулся, – по бывшим землям Золотой Орды.

Ахмат действительно кочевал по землям, на которых совсем недавно, уверенный в своей силе и мощи, без крепостных стен, стоял Сарай-Берке.

Хан ехал впереди. От него не отставали два его взрослых сына. А шагах в десяти – сотня личных тургаудов. Хан отдал им приказ следить за каждым движением сыновей. Ахмат никому не доверял. События в Орде в последнее столетие заставляли его это делать.

Он внезапно остановил коня и поворачивал голову налево и направо, будто что-то искал в степи. Один из сыновей, вероятно, хотел спросить об этом у хана, но едва сдвинулся с места, чтобы приблизиться к отцу, как его тут же остановили тургауды. Хан на эту возню даже не оглянулся, а сказал громко, чтобы быть услышанным тысяцким:

– Вели привести ко мне старого Асана!

Старик, сложив руки ладонями, прижал их к груди, поклонился и быстро удалился. А хан уселся поудобнее в седле и стал ждать.

Асан был старейшим воином в ханском войске. Белый как лунь, дряблый, как сентябрьский гриб, он имел хорошую память и еще острые глаза. Когда-то он водил в бой тумены, а теперь ханские воины водили его под руки или поддерживали в седле, как было на этот раз. Его подвезли прямо к хану. Асан, подняв руку, загородил глаза от солнца и спросил грубовато:

– Ты, Ахмат, звал меня? Зачем?

– Скажи мне, Асан, где здесь был Сарай-Берке?

– Он был на месте, где ты стоишь, – ответил Асан.

Ахмат, словно впервые видел это место, внимательно еще раз оглядел его. Но нигде не мог заметить каких-либо следов великого города. Асан понял его и сказал:

– Не ищи, Ахмат, ничего не найдешь. Тимур! Да прольет великий Аллах на его останки свой гнев! Да будет на том свете тело его вариться в котле на жарком огне…

– Хватит, Асан, – прервал его хан. – Ты видел, как все здесь произошло?

– Да, Ахмат! Тимур наступал. – Он махнул на северо-восток. – Построил войска полумесяцем, хотел пленить все наше войско. Вместо того чтобы рассечь его войска, Тохтамыш, да будет проклят его род, забрав часть войска, бежал за Итиль. Мы жестоко бились. Но нам не хватило тех сил, которые увел Тохтамыш. И Сарай-Берке пал.

Жестокий Тимур разбил город на части. В каждой части жители должны были своими руками уничтожить все. Кто не подчинялся, того ждала смерть. Все лучшее он грузил и отправлял в свой Самарканд. А что оставляли здесь, грузили на лодии, везли по Итилю и бросали в воду. Или сбрасывали в редкие топи или закапывали в землю далеко в степи. Даже камни не оставляли в земле. Когда город был полностью уничтожен, Тимур приказал отобрать здоровых молодых женщин и мужчин и их куда-то угнали. А остальных, в том числе стариков и старух, детей, построив войска сплошной линией, копьями погнал в Итиль. Тех, кто пытался выскользнуть, тут же поднимали на копья, показывая, что их ждет. Загнав всех в Итиль, воины стояли на берегу до тех пор, пока не скрылась в воде голова последнего татарина.

Слышно было, как заскрипели зубы и заходили желваки на мясистом лице хана.

– Думаешь, Ахмат, возродить Сарай-Берке? – спросил Асан.

Хан тяжело вздохнул, но Асану не ответил. За него ответил сам Асан.

– Я понимаю тебя, Ахмат. Ты думаешь, что сможешь объединить Чингизидов? Если сможешь, то возродишь и Сарай-Берке. Если нет, не бывать больше Золотой Орде! А эти малые ханства быстро падут. Смотри, как возрождается Московия. А все оттого, что она, глядя на разваливавшуюся Орду, на борьбу за власть, стала объединяться. Так было в века. – Старик замолчал, и голова его упала на грудь.

«Да, старик сказал правду. Я и сам не раз думал об этом. Но что делать? Убивать своих сыновей? Вот они стоят за моей спиной. О чем они думают? Каждый из них считает, что я делаю не так, как сделали бы они. Придя к власти, быстро ее теряем. Мы обречены, если не прекратим эту войну сыновей против отцов, брата против брата. Но для этого надо стать великим. А это возможно только через победу над Московией! Покорю ее, покорятся ханства: Казанское, Крымское и Тюменское… Надо копить силы и искать союзников. А первым делом надо восстановить отношения с Казимиром».

По всей видимости, последние слова хан произнес вслух, потому что вдруг послышались слова старика:

– Ты, Ахмат, что-то сказал?

Хан на мгновение растерялся, подумав: «Ну и слух у старого!» Но тут же нашелся:

– А сам ты как спасся? – спросил хан, обернувшись.

– Да залез под старую дохлую кобылу. Там и пролежал, пока всех гнали к Итилю.

– Повезло тебе, Асан, повезло!

Хан вздохнул. Видать, вырвалось наружу его недовольство тем, что одним везет в жизни, а другим… К последним он причислял и себя.

Ахмат не откладывал надолго исполнение своего решения. Вскоре был отправлен в Краков ордынский посланец. В то время поддерживать связь с польско-литовскими правителями было сложно. Через русские княжества не пошлешь. Югом тоже не пройдешь – там крымский хан следил за каждым движением осколка Орды. Напрямую степями – казаки. Путь был выбран на стыке южных границ русских княжеств и казачьих поселений. И этот путь действовал.

Казимир послание получил. Оно отвечало его стремлениям. Но сейм… Сейм опять встал на его пути.

Вскоре Тайный приказ в Московии получил известие, что ордынский хан вновь наводит мосты с польско-литовским королем. И великий князь решил вплотную заняться этим делом. Но помешало полученное известие, что Фрязин приближается к границам Московии с портретом Софьи, которую прочили ему в невесты. Да какой невесты! Племянницы бывшего великого императора Византии Константина, павшего в борьбе с неверными. Но его слава и дела не померкли. Иван Васильевич временами даже не верил, что такое счастье идет ему в руки.

И вот Фрязин подъехал к Кремлю. Воины расчищали дорогу. Впереди, в карете, ехал княжеский посланец, итальянец Фрязин. За ним – изящная повозка, на ней стоял огромный сундук, обитый кожей, чтобы в случае дождя в него не попала вода. Что там? Повозка остановилась у крыльца. Воины подняли сундук и занесли в хоромы. Всем руководил сам Фрязин. Ему указали комнату, отведенную под смотрины. Мать, митрополит, кое-кто из бояр и князей уже были в комнате. Но Фрязин что-то задумал. И попросил всех выйти, даже Ивана Васильевича, оставив двух воинов, которые выполняли его приказы.

Они сняли с ящика кожу, открыли огромные замки, запирающие крышку. Фрязин подал ключи. Крышку подняли. Там стояла рама, обложенная соломой. Достали раму, так же обтянутую кожей с обеих сторон. Ее снял сам Фрязин, перед этим приказав воинам удалиться. Он осторожно поставил портрет к стене и отступил на несколько шагов, любуясь им. Да, она прекрасна! Но надо сделать ее еще более впечатляющей. Приложив палец к губам, он задумался.

Повернув портрет тыльной стороной, он пошел к двери. Приоткрыв ее, Фрязин попросил принести свечи. Князь, его мать, да и митрополит постарались заглянуть внутрь.

– Еще немного, – улыбнулся Фрязин.

Взяв свечи, он исчез за дверью.

Время, казалось, остановилось. Но вот Фрязин открыл дверь. Шторы на окнах были задернуты, и комната погрузилась в темноту. Только вдали, у стены, две свечи освещали нечто бесподобное. Это было прекрасное женское лицо! Большие, как живые, глаза смотрели вопросительно, и в то же время в них светился призыв… нежный, мягкий. Нос с чувствительными ноздрями, красиво очерченные губы. Чистое, ясное чело, на которое ниспадали кольцами несколько прядей. Портрет поразил всех.

После осмотра, когда раздвинули шторы, Иван Васильевич посмотрел на мать. По его загоревшимся глазам Мария Ярославовна поняла: Софья понравилась сыну. И если она скажет «нет», он ее послушает, а она наживет этим не одного врага.

– Да, – произнесла она и отвернулась от сына.

– Да, – сказал и митрополит, и, тут же поднявшись, всех благословив, вышел в проход.

Что делать князьям и боярам? Решение было принято! И Фрязину приказано было немедленно возвращаться в Рим и сообщить Виссариону о согласии великого князя, государя Руси, взять себе в жены племянницу великого византийского императора. Империя уже не существовала, но принадлежность невесты к этому некогда могучему роду объясняла, что заставило Москву сделать такой выбор.

Возвращение Фрязина в Рим и сообщение им о принятом в Москве решении на несколько дней заставило папский дворец забыть обо всех делах, кроме одного: кто и как сделает главное предложение Ивану Васильевичу о смене веры. Долго рядили, останавливаясь на Софье. Виссарион, набравшись смелости, заявил, что сразу по приезде Софья будет не в состоянии поднять этот вопрос. Тут должен быть знающий, начитанный человек. А Софья очень слаба в этих вопросах: она способна решить его только настойчивым советом, подбирая для этого удобные, подходящие случаи. Придумали для усиления влияния послать самого способного и подготовленного для таких дел легата. Папа, обдумав, согласился. Нашелся легат, который был умен и начитан. Им оказался Антонио Бономбра.

На встрече с папой он выглядел уверенным, знающим человеком. Папа едва остановил его, когда тот попытался проиллюстрировать свой разговор с князем, митрополитом.

– Хватит, хватит! – поднял руку папа. – Вижу, знаток ты неплохой. Смотри там не подкачай.

Виссарион, услышав такие слова от папы, насторожился: «Что тот заметил в Антонио?» Но ответа не нашел. Виссарион напомнил папе, что Софье нужно приданое. На это папа ответил:

– Я не забыл, кардинал, своего обещания. Шесть тысяч дукатов она получит. – Затем, усмехнувшись, добавил: – Езжай к своей крестнице, собирай ее в путь. Да не забудь сказать, зачем мы ее туда посылаем.

На другой день Виссарион, сияющий как победитель, явился в дом Палеологов.

– Милая моя царица! – начал он разговор с Софьей…

Но та вдруг его перебила:

– Мой дорогой Виссарион, почему ты не спросишь меня, как я добралась?

Улыбка сбежала с лица кардинала. Он не понял, что хотела сказать Софья.

– Бомасе мне ничего не говорил. А что случилось? – спросил он, внимательно глядя на нее.

И он услышал о страшном происшествии, которое случилось в последнюю ночь на корабле.

Появление в зале корчмы Буйло сразу испортило всю обстановку, которая царила там до его появления. Девушки начали незаметно расходиться; покидали корчму и трезвые гости. Ушли и соседи Софьи. Подвыпивший Буйло потребовал от хозяйки, чтобы она вернула девушку, недавно ушедшую отсюда. Но всегда послушная хозяйка вдруг стала сопротивляться. Вначале она пыталась убедить своего известного посетителя тем, что девушке нездоровится, она ей не принадлежит, что она здесь проездом.

Но эти слова не остановили Буйло.

– Я ей хорошо заплачу. – Он вытащил из-за пазухи кисет с деньгами и грохнул им о стол.

– Не надо никаких денег! Прошу тебя, умоляю! – Старуха встала на колени.

Но разве можно умолить сердце, в котором не осталось человеческих чувств? То ли их не было у него со дня рождения, то ли он потерял их в той жизни, которая была наполнена изменой, преступлениями, борьбой за власть.

Он откинул ее, поднялся и не совсем твердой походкой направился к лестнице, сказав своему служаке:

– Веди!

Буйло пару раз грохнул по двери. Ничего не подозревающая Софья, уже лежа в постели, воскликнула:

– Что вам надо?

– Тебя, красотка, тебя! Открой! – рявкнул он так, что зазвенели окна в коридоре.

– Уходите! – воскликнула она. – Я позову хозяйку!

– Зови! Старая коза валяется на полу и вряд ли поднимется.

– Уходите!

Но долго стучать он не стал. Удар ногой – и дверь влетела в комнату. И он вошел. Огромный, страшный, подобный зверю. Его руки, поднятые вверх и обнаженные по локоть, были покрыты черной шерстью. Его толстые пальцы с длинными ногтями походили на когти какой-то дьявольской птицы. Расстегнутая до пупа рубаха открывала жирную волосатую грудь. Заросшее лицо с оскалом крупных редких зубов довершало его портрет.

Она не знала, откуда у нее вдруг появилась смелость, чтобы издать крик:

– Помогите!

Но кто придет на помощь? Хила была у подруг. Все посетители сидели взаперти, спасаясь от этого чудовища.

– А-а-а! Помо… – голос внезапно оборвался.

Чудовище заткнуло ей в рот тряпку. В соседней комнате этот крик услышал один из приезжих.

– Что там? – Он вскочил с кровати.

– Василий, остынь! То свирепствует Буйло, страшный пират. Не вздумай связаться! Этому пирату нет равных по силе.

Софье удалось вырвать тряпку изо рта и издать душераздирающий вопль:

– Спасите!

Василий вихрем сорвался с места и бросился на крик. Но у прохода он увидел молодца, преградившего ему путь. Московские кулачные бои не прошли даром. Пират получил такой удар, что, отлетев к стене, на какое-то мгновение прилип к ней, а потом мешком рухнул на пол. Буйло между тем стал срывать с Софьи одежду вместе с одеялом, в какой-то мере защищавшим ее. Увидев ее налитые голые ножки, он совсем озверел. Еще мгновение – и свершится страшное.

И тут какая-то сила оторвала Буйло от девушки, и он повис в воздухе. Тотчас раздался звон битого стекла, и его огромное тело, отчаянно жестикулируя руками и ногами, словно пытаясь удержаться в воздухе, воткнулось круглой головой в землю.

– Ну вот и все! Ты спасена! – проговорил молодой человек на непонятном ей языке.

Несмотря на то, что не знала смысла его слов, она поняла, что спасена, и, прикрывая оголенные ноги остатками платья, вскочила и бросила взгляд на спасителя. На какое-то мгновение взгляды их встретились. Это была вспышка, которая осталась в их памяти на всю жизнь. Софья, даже не поблагодарив его, кинулась прочь из комнаты искать спасения в жилище хозяйки, не веря, что чудовище не вернется, и боясь, что все может повториться.

Почти все, кто остался в корчме, увидели, что произошло с Буйло. И вдруг у них появилась смелость и решительность. Они, словно по команде, ринулись на пиратов. Те еле унесли ноги. Слава Буйло потухла, как падающая звезда…

Вот что услышал Виссарион. Он не знал, что и сказать, но потом поблагодарил Бога, что все так благополучно закончилось. И сказал Софье, что он разберется с Бомасе за этот случай. Затем заговорил наигранно веселым голосом:

– Видишь, дорогая Софьюшка, как все хорошо кончилось. Теперь тебя ждет другая жизнь. Ты – царица. И посмотри в окно, сколько у тебя объявилось друзей.

С улицы доносился шум. Она увидела давних друзей и не сдержала улыбку. Многих узнала: князей Юрия и Дмитрия Траханиотов, Ласкаревых, Ангеловых, Ховриных, Головиных…

– О, сколько их! Но где они были раньше? Но ничего, я их возьму с собой! – решила она. – Пусть увидят, какая у меня свита.

Еще больше поднял настроение Виссарион, когда объявил, что папа дает ей шесть тысяч дукатов в качестве приданого. Это было здорово! Ее радость заметил и Виссарион. И он решил, что подошел подходящий момент, и начал разговор:

– Дорогая моя Софьюшка, все обойдется. Благодари нашего папу. Не захотел бы он тебе помочь, ютилась бы ты в этом домишке. А, может быть, и еще хуже.

– Как же я должна отблагодарить папу? – спросила Софья, понимая, что сейчас откроется какая-то тайна.

– Отблагодарить… – повторил Виссарион и задумался.

Она расценила это как его нерешительность и… испугалась, что вдруг папа раздумает дать ей столько денег.

– Говори, Виссарион, я все выполню, что будет в моих силах.

– Ты должна будешь помочь государю во благо его страны заключить с папой договор и подписать Флорентийскую унию.

Увидев, что лицо Софьи стало недовольным, Виссарион пояснил:

– Ты умная и должна понимать, что этот договор позволит твоей, – он выделил это слово повышением голоса, – стране получить большую выгоду от единства митрополий. Вы станете дружить с Литвой, Польшей, другими государствами, подписавшими эту унию. Ты, царица, должна понять, что это объединение позволит твоей стране многое взять от нашей культуры. Да и сохранить своих людей. Кто попытается на вас напасть, если вы будете в союзе со многими европейскими государствами?

Софья при этих словах ехидно улыбнулась.

– Ты что? – спросил Виссарион, заметив ее улыбку.

– Я хорошо знаю, как этот союз помог моему дяде. Да, я слышала, что Франция и Англия почти сто лет воевали друг с другом. Союзники…

Виссарион даже выпрямился:

– Не надо судить по нескольким эпизодам об огромном влиянии такого союза на жизнь европейских народов. Как говорится, в семье не без урода. Да и делать это надо будет не сразу, а постепенно приучать Иоанна к этой мысли. Конечно, ты можешь отказаться и тогда увидишь, как тотчас исчезнет эта толпа, – он пальцем показал на окно, – чтобы больше никогда не собраться! – Последние слова прозвучали как угроза.

Умная Софья все поняла.

– Виссарион, я буду стараться, я все сделаю, чтобы отблагодарить всех, кто принимает участие в моей жизни.

После ее слов Виссарион сообщил, что с ней едет легат Антонио Бономбра, ученый муж и лучший проповедник католичества.

– Он за тебя сделает всю работу, а тебе надо одобрять те шаги, которые будет делать Иоанн для подписания унии.

Софья не стала задавать ему вопроса, что ей делать, если у легата не получится. Зачем осложнять себе жизнь?

– Тебе надо готовиться к отъезду! – проговорил Виссарион.

– Надеюсь, кардинал, увидеть вас при моем отъезде. – Она впервые так обратилась к нему.

– Конечно, дорогая моя Софьюшка! И поверь, мне так будет тебя не хватать! Проводи меня! – попросил он.

Во дворе их встретила большая толпа греков. Они хотели выразить свое отношение к этой девушке, которую ждало необыкновенное будущее.

– Благодарю, синьоры, благодарю, – кланялась она во все стороны, а сердце ее сгорало от счастья, что наконец-то начинается ее новая жизнь, о которой она так мечтала.

На другой день, в окружении нескольких греков, которые вызвались ей помочь, она оказалась на одном из римских рынков. Выбирая для себя верхнее платье, она почувствовала, что кто-то пристально наблюдал за нею. Она быстро оглянулась. На нее смотрели знакомые глаза. Ей тотчас же вспомнилась комната с разбитой дверью, окном и он, непонятно что сказавший. Но она хорошо помнила те слова: «Ты спасена!» Что же он сказал? Что спас ее?

И вот его лицо – мужественное и прекрасное; добрый взгляд, говорящий о его прекрасной душе. Где он?

Оставив торговцу платье, она понеслась в ту сторону. Но пока она пробивалась сквозь массу народа, на этом месте стоял уже другой, какой-то нищий горбатый человек.

– Ты кого-то ищешь? – спросил он и протянул руку. – Помоги несчастному!

Она подала дукат и, опустив голову, медленно побрела прочь, оставив в недоумении своих помощников. И тут она столкнулась с высоким господином в дорогом плаще и модной шляпе.

– Это ты! – воскликнул он. – Я тебя искал!

Подняв глаза, она узнала его. Еще недавно она так мечтала встретить его! И вот он нашелся сам. Это был Джованни Медичи.

– Что вам от меня надо?

Он улыбнулся покоряющей улыбкой:

– Любви. Только любви! – сказал он тоном человека, которому никто никогда не отказывал.

– Вам надо любви? Поищите ее в другом месте! – Она повернулась и пошла быстрым шагом.

Он долго смотрел в ее сторону, пока она не скрылась за углом.

– Эх! – в сердцах воскликнул он. – Столько времени потерял!

Глава 22

Псковская темница ничем не отличалась от других. Она почти вся уходила в землю. Только узкие щели вместо окон предназначались для того, чтобы жители приносили узникам еду, иначе те могли умереть с голоду. Посадничество денег на содержание арестованных не выделяло. Поэтому при виде прохожих из темницы слышались просьбы о помощи несчастным, брошенным сюда по наговору или злому умыслу. И им помогали. Так и жили они, дожидаясь своей участи. Были среди стражей и сердобольные люди. Скованных цепью, узников выводили на прогулки.

А в доме княжеского наместника уж больше месяца пытались найти человека, спасшего княжну. Нянька уже не раз обежала город, расспрашивая тех, кто был на пожаре и видел спасителя княжны. Но все пожимали плечами. Но когда ищешь, всегда найдешь. Их конюх, узнав о поисках, потребовал от бабки туесок с брагой и сказал, что видел его в темнице.

– Ай, бедный, да кто его туды посадил? – запричитала она.

– Ступай к посаднику, там узнаешь, – подсказал мужик.

Расспросив людей, она нашла дом посадника. Находился он в самой середине города, в кремле, напротив Троицкого собора.

Покрестившись, она вошла внутрь кремля и увидела на его площади столпотворение. Все заняты, что-то серьезно обсуждают. А кто спорит, ругается, руками машет. И вот она увидела неторопливо шедшего важного человека. Она – к нему.

– Э! Господин, можно тя? – дрожащим голосом спросила она и сбивчиво стала объяснять, что ей нужно.

Мужик с трудом понял ее и подсказал, как найти посадника, и даже подвел к нужным дверям.

Нянька, торопливо шаркая ногами, направилась к двери. У двери на скамье сидел, опершись спиной о стенку и закрыв глаза, какой-то мужик. Старуха на цыпочках прошла мимо и направилась к двери, тихонько ее приоткрыла. И тут же до нее донеслись громкие голоса:

– Давно надо этого Дорофея повесить или отрубить ему голову. Ишь, поднял черноту…

– Не надо, пока пускай посидит.

Это был знакомый голос. «Неуж князь Ярослав? – всплеснула руками старуха. – Так что же будет? И кого они собираются вешать? Уж не его ли?» – и приблизила ухо к дверной щели. А голос продолжал:

– Если государь узнает о твоем самоуправстве, ты пойдешь за ним.

Старуха не поняла: «Куда за ним?»

– Опиши все государю, пускай решает.

– Кто поедет с грамотой?

– Ты и поедешь, – голос Ярослава.

– Нет уж, дорогой князь. Ехать, так вместе. Ты знаешь, что несколько бояр да житных людей уехали в Москву с жалобой на тя да на мня?

Старуха уже разбиралась в голосах. Это спрашивал посадник.

– Слышал, – сердито произнес Ярослав, – все из-за тя.

Посадник возмутился:

– Что я поднял эту черноту, что я деру налоги… Так что, едем вдвоем? А Дорофея я все же порешу, – закончил посадник.

«Господи, да не спасителя ли?..» – не успела она подумать, как послышались громкие шаги. Старуха шустро бросилась от двери. Она не услышала голос князя:

– Только попробуй! Я, не дожидаясь воли государя, сам те отрублю голову.

– Ты мне грозишь? – бросил посадник в спину направлявшемуся к двери Ярославу.

Тот, взявшись за дверную ручку, остановился и, повернувшись к посаднику, ответил:

– Как хочешь, так и понимай!

А нянька, прошмыгнув через толпу, ринулась к дому князя.

Запыхавшаяся, она влетела в опочивальню княжны. По взъерошенному виду няньки поняла, что та принесла ей плохую весть.

– Ой, Оленька, бедненькая ты моя, – почти с порога заголосила старуха, – аль повесят, аль голову отрубят, ироды проклятые, твоему спасителю!

– Как? – Глаза девицы округлились, как блюдца.

– Да вот так… – Она не успела договорить, как во дворе залаяли злобно собаки, заскрипели ворота и ворвалась группа каких-то людей.

– Ой! – воскликнула бабка, из-за плеча княжны глянув во двор. – Никак за мной! – Она узнала человека, который ей показывал дверь главного посадника.

Девушка не растерялась.

– Лезь под мою кровать и сиди тихо! – поднимая покров, приказала княжна.

Нянька с завидной ловкостью нырнула в указанное убежище. Но шло время, никто к Ольге не заходил. Голоса, которые доносились со двора, умолкли. Стихли и собаки. Когда Ольга, пересилив робость, подошла к окну, двор выглядел пустым, ворота были заперты.

– Вылезай, нянька, – подняв покров, позвала Ольга.

Та долго возилась, прежде чем показаться наружу.

– Ушли? – был ее первый вопрос.

Ольга кивнула.

– Слава богу, а то я, признаться, подумала…

– Зря ты так… и мня напугала, – сказала княжна, отряхивая на няньке одежонку. – Так ты узнала, где он…

– Узнала, узнала, – ответила старуха, – в темнице, бедняга, сидит.

– В темнице? – удивленно спросила Ольга. – За что?

Старуха только пожала плечами, но потом высказалась:

– Идет у них спор: аль голову ему рубить, аль повесить.

– Не верю я, не верю, – чуть не плача, произнесла Ольга. – Да не может он быть убивцем. Не может… чует мое сердце… – со страданием в голосе произнесла она.

Старуха задумалась:

– Может быть, что другое? Может быть, украл…

– Нет, нет! – замахала руками Ольга. – Не вор он, не вор. Он мой спаситель. И я должна его спасти.

По лицу девушки побежали слезы.

– Спасем, спасем его, не плачь, девонька! Я схожу в темницу. Стражники мне, старухе, все и расскажут.

– Ой, моя родненькая, сходи, Богом молю, узнай.

– Сейчас и схожу. Вот только перекушу маленько и пойду.

Приход бабки к темнице не удивил стражу. Кто только сюда не приходил! Часто заглядывали житные люди, бывали и бояре. Редко, но заглядывали и князья. Недаром говорится: «С темницей каждый может породниться».

– Ты до кого пришла – до внука аль правнука, бабка? – грубовато спросил один из них.

– Да… – замялась старуха, – не знаю, что и сказать. К хорошему человеку пришла, – ответила она, концом косынки вытирая выцветшие глаза.

– Тут, бабка, хороших нет. Тут кто убивец какой, кто ворюга заклятый.

– Нет, хороший. Он мою княжну спас, – ответила нянька.

– Княжну, говоришь, спас? – уточнил стражник и спросил: – А где это произошло?

– Да на дворе Ярославовом. Дочку-то его, княжну Ольгу, он вытащил из огня. А то бы все… – И старуха доверчиво и молящим взглядом посмотрела на стражника.

Тот перевел взгляд на ребят.

– Уж не Дорофей ли? – высказал он свое предположение.

– Все может быть, – ответили те.

Кто-то добавил:

– Я слышал что-то об этом.

Стражник повернулся к старухе:

– Бабка, тут он сидит, тут. Дорофеем его кличут.

– Ой, спасибо те, голубь ты мой ясный, спасибо. Скажи, если она придет, можно его видеть?

Страж повернулся к напарникам. Один из них, услышав вопрос бабки, ответил:

– Сейчас, бабка, не лето. Холод под рубаху лезет. Принесешь чем тело погреть, дадим свидеться. Так, други?

Те почти хором подтвердили.

– А тело-то чем греете? – поинтересовалась старая на всякий случай.

– Брагой хорошей, брагой, а не…

– Бражку принесу, принесу, – повторила бабка, собираясь уходить.

На другой день, едва первые лучи солнца коснулись продрогшей за ночь земли, у темницы остановилась повозка. Из нее ловко выскользнула одетая во все черное девица. Она помогла какой-то старухе вылезти из повозки, и та, с тяжелым ведром в руке, пошла за девицей. Бабка первая вошла в сторожку и, поставив ведро на пол, сказала:

– Во… грейтесь.

Подошел тот стражник, который с ней вчера разговаривал. Он поднял крышку и, нагнувшись, вдохнул в себя запах браги.

– О-о-о! – только и воскликнул он.

Все сочли необходимым вдохнуть этот волшебный запах и торжествующе воскликнуть:

– О-о-о!

– Где твоя хозяйка-то? – спросил страж.

Бабка кивнула на дверь.

– Скажи ей, пущай идет, – гремя ключами, сказал один из стражей.

Надо было спуститься на несколько ступенек вниз и оказаться в узком, темном проходе, хотя над каждой дверью висела масленка с тоненьким, как соломинка, фитилем. Он прошел мимо нескольких дверей, прежде чем остановиться перед одной, обитой железом. За такими дверьми сидели только опасные преступники, которых ждал или топор, или виселица. Стражник ловко перебрал ключи, отыскал нужный. И скоро замок, щелкнув задвижкой, повис на дужке. Сняв его, стражник с усилием потянул дверь. Когда она открылась, тот сказал девушке:

– Входи. – Потом объявил: – Дорофей, это к те.

В углу загремели цепи. Разглядеть, кто это, было невозможно. Узкая щель наверху, в которую можно было просунуть только руку с куском хлеба, в такой ранний час почти не пропускала свет.

– А нельзя ли хотя бы одну свечу? – раздался нежный голос.

– Ишь, чего захотела! – грубо ответил страж. – И за это скажи спасибо.

Он повернулся и пошел прочь. В проходе, остановившись, буркнул:

– Ты тут долго не задерживайся. А то… могут приехать от посадника. Беды не оберешься!

И пошел, шлепая растоптанными сапожищами по лужицам.

Девушка подошла к щели, встав в тонкую полоску света.

– Ты Дорофей? – спросила она.

– Я, а что? – раздалось из угла.

– Ты можешь сюда подойти?

Он не ответил, но по звону цепей можно было догадаться, что он приближается к ней.

Перед ней стоял высокий, плечистый человек, освещенный узкой полоской света.

– Это ты спас меня во время пожара?

– Ну, спас и спас. Что говорить-то? – буркнул он.

– Так, значит, это ты меня спас! – Эти слова вырвались из ее груди с такой душевной радостью, на которую нельзя было не ответить.

– Ну… я.

Если бы он мог слышать, как забилось ее сердце!

– За что они тя спрятали сюда? – спросила Ольга, подняв голову и стараясь заглянуть в его глаза.

Он пожал плечами, затем заговорил:

– Забрал у батюшки грамоту.

– Почему? – ничего не поняв из его слов, спросила Ольга.

– Да потому, что нечего ее было на свет божий вытаскивать. Пускай бы лежала дальше в сундуке, а достали – и вот одни беды начались… В Пскове бунт, надо мной суд…

– Да, нехорошо, – догадалась Ольга. – Так те надо отсель бежать.

– Зачем? – удивился Дорофей. – Я что… убивец, должник? Пускай судит церковный суд и великий князь.

– Э-э-э! – махнула та рукой. – Я поняла и думаю, они тя к нему не допустят. Они и сейчас говорят, что ты поднял народ против великого князя.

– Я? Поднял народ против великого князя? Да что они, с ума посходили?! Я на суде…

– Э-э-э! – раздался с порога голос стража. – А кто этот суд услышит? Напишут: виноват, и все тут. У нас здесь так. Вот мы ее пожалели, – страж подошел, показал на Ольгу пальцем, – а я уж сколь лет здесь, а ни разу не видел, чтоб кто-то пришел и от всего сердца благодарил. Видать, сердце у ней доброе. Простите, что вмешался. Но надо… закругляться. Еще поговорите, а я дам сверху сигнал. – И он ушел, что-то бормоча себе под нос.

Когда они остались вдвоем, она, глядя на него, сказала:

– Ты все понял?

– Да… понял, – сумрачно ответил он.

– Вот и хорошо. Готовься к побегу. Я те помогу попасть к великому князю. Хорошо?

– Ладно, – вздохнул он, не очень веря словам этой девушки.

Глава 23

Поздним октябрьским вечером к воротам Московского Кремля подъехал большой обоз. Он поднял своим шумом всю округу. Злобные собаки готовы были разорвать каждого, кто хотел приблизиться к высоким возам, укрытым от глаз серыми льняными полотнами. Кудахтали потревоженные куры, блеяли овцы, гоготали гуси, ржали лошади, хрюкали свиньи… Одним словом, кто-то не только всем семейством, но и со всем своим богатством явился в Москву, чтобы личным участием крепить мощь Московского государства.

Это был Федор Семенович Курбский, далекий потомок Рюриковича смоленско-ярославской ветви, в котором текла кровь великого смоленского князя Федора Ростиславовича. Еще в начале правления Ивана Васильевича он написал ему письмо, в котором говорилось, что Смоленское княжество никогда не станет великим, пока будет находиться под гнетом литовских князей. Разброд среди русской дружины не позволял собрать силы, чтобы, свергнув литовскую власть, встать под русские знамена великого московского князя. «И если ты, великий князь, в ком течет кровь Рюриковичей, готов принять того, кто верой и правдой будет служить дорогой его сердцу Русской земле и тебе, великий князь, объединителю и спасителю этих земель, я готов, оставив все своим врагам, прибыть в твои ряды. Пусть я буду последним в своем роду, но, клянусь, стану первым, когда речь зайдет о спасении моей земли. И даже если получу отказ, он не оттолкнет меня от твоих дел и я все равно останусь верен твоим делам, великий князь. К сему руку приложил князь Курбский».

Получив такое письмо, молодой великий князь очень обрадовался. Но матушка умерила его пыл.

– Ты смотри, сынок, род этот известен и довольно дерзок и воинствен. Если мне не изменяет память, его предок Мстислав прогнал своего дядю Олега. Так что учти. Думаю, пока не окрепнут твои крылышки, пускай князь поживет там. Заодно ты проверишь его верность.

После покорения Новгорода Великого Иван Васильевич посчитал крылья окрепшими и послу, ехавшему в Краков, наказал найти в Смоленске князя Федора Курбского и сказать ему, что он может приехать, если не остыло его желание. У нас земли много.

Князь Курбский нервно ходил перед московскими воротами, время от времени стегая себя по голенищам тупоносых сапог в ожидании появления своего боярина, посланного им еще с дороги. «Уж можно сто раз все обговорить!» Наконец ворота дрогнули, и приоткрылась одна створка. Через нее прошли боярин и кто-то крепкого сложения, скорее всего воин, хотя был не вооружен.

– Великий князь Иван Васильевич приказал ехать за Пахру, где он выделил нам земли в селах Зверевское и Барановское. А еще князь дает тебе в удел часть Ростова Великого, – сообщил боярин.

Трудно сказать, обрадовали эти слова князя Курбского или нет, но он, повернувшись к незнакомцу, спросил:

– Знаешь дорогу?

– Куда, князь, изволишь ехать: в Ростов Великий, там тя ждут княжьи хоромы, иль за Пахру, тут недалеко. К утру и будем.

– А крыша-то там найдется? – спросил Курбский.

– Конечно. Там любила отдыхать великая княгиня Софья Витовтовна.

«Опять эти литовцы», – подумал князь и громко приказал:

– Поедем за Пахру!

Как и сказал незнакомец, к утру головная часть обоза была на месте. Княжьи хоромы возвышались на холме, за которым стеной стоял, сурово глядя, темный, начавший местами желтеть лес. Хоромы были двухэтажные, хорошо сохранившиеся. Внутри пахло сыростью. Это говорило о том, что они давно были покинуты. Пройдясь по ним, Федор Курбский распорядился, кто и где будет жить.

– Я хочу, чтобы мои окна выходили на речку, – капризно произнес Михаил, крепкий, суховатый подросток.

Князь, посмотрев на сына, почему-то улыбнулся:

– Давай-ка, сынок, сестренок обижать не будем. А на будущее строй жизнь так, чтобы владеть тем, чем тебе хочется.

Эти отцовские слова запали в душу княжича.

Слух о переезде в Московское княжество смоленского князя Курбского быстро облетел весь город. Дошел этот слух и до молодого князя Семена Ряполовского. Приезды и отъезды никого не удивляли. Это было нормой. Сколько их приехало в Московию: литовцев, поляков, татар… и не счесть, как и отъезды из Московии. Но почему-то приезд Курбского в Москву многих удивил. Разное о нем говорили. Но все сходилось к одному: этот человек весьма честолюбив и, не добившись в Смоленске должности великого князя, приехал искать ее в Москве.

Князь Ряполовский, отобедав, по привычке направился в опочивальню подремать. Но на этот раз сон не шел. Мысль о Курбском не давала ему покоя. Выругавшись в сердцах, он поднялся и решил съездить к своему тестю, мудрому человеку, князю Василию Патрикееву. «Пускай тесть объяснит, для чего великий князь принял этого беглеца».

Так совпало, что и самого Патрикеева мучил этот вопрос. Смоленск – ближайший сосед, и за ним всегда тщательно следили, потихоньку переманивая бояр и другой солидный люд. И это делалось с прицелом на будущее, требовало вдумчивого подхода.

Патрикеев знал, что в свое время Василий Темный «забрасывал удочку». Но рыбка сорвалась. Сейчас это получилось. Князь был убежден, что просто так Курбский бы не приехал. Но, как думский князь, он не слышал, чтобы Иван Васильевич обсуждал это дело. Выходит, решил сам.

Собачий лай прервал ход мысли Патрикеева. Вызвав слугу, он приказал посмотреть, кто там. Вскоре на пороге появился… зять.

– Вот те на! Бывало, не допросишься, чтобы ты по-родственному навестил нас. Все был занят. Проходи, проходи! – сказал он, поднявшись с ложа и набрасывая на широкие плечи татарский халат. – Удобная вещь, – заметил он, обвязывая себя плетеным кожаным ремешком и подвигая зятю мягкое кресло.

Когда зять сел, Василий примостился на ложе.

– Никак Курбский заставил тя, зять, покинуть одр? – улыбнулся тесть.

– Не скрою, он, – сознался зятек.

– Да, ты знаешь, – Василий подвинулся поближе к нему, – я и сам об этом думаю.

– Ты же, князь, думский человек, должен знать, – заметил зять.

– Должен-то должен, но… Иван-то наш, став государем, начал порой забывать, для чего нас породил. Думаю, если не Курбский, то его потомство еще кровушки государям нашим попортит. – Он поднялся, подошел к окну и прикрыл створку, которую открыл, укладываясь на послеобеденный сон. Он любил спать под теплым пуховым покровом в холодной опочивальне, говоря: «Сон от этого лучше». Зять посмотрел на богатый ковер, украшавший всю стену.

– Что, нравится? – спросил хозяин, видя, с каким интересом тот рассматривает его недавнюю покупку.

– Нравится! – не скрыл зять.

– Могу назвать купца. Он и те привезет, – предложил тесть.

– Скажу жене, пускай поглядит. Надеюсь, ты разрешишь? – Зять повернулся к тестю и с хитринкой поглядел на него.

– Пускай приходит. Да возьмет Федора. Скучаю я по внуку, – сознался князь.

– Чего скучать, приходи хоть каждый день да и смотри. Можно с ним в конники поиграть. Он кататься любит.

Они рассмеялись, представляя себе, как князь на спине возит ребенка. Наконец Ряполовский поднялся:

– Ладно, князь, я пошел. Если что… приходи. А мальца я велю к те привезти, пускай погостит…

– Ну! Ну! Кстати… – Провожая зятя к дверям, тихо сказал: – Ты с этим бегуном не ссорься, наладь отношения. Но далеко не заходи. Держи с ним ушки на макушке. Непростой он человек. Ой, непростой.

– Понял, князь. Признаться, я об этом и сам думал.

– Молодец! – И он шутя толкнул его в спину.

Князь проводил зятя до самого крыльца. Расставшись, каждый думал свою думу.

А Иван Васильевич еще с вечера, когда его известили о приближении Курбского к Москве, думал, как его принять. Время было вечернее, но он решил все же показать смоленчанину, что он, великий князь, не очень-то в нем нуждается, и приказал закрыть на ночь ворота.

– Пускай подождет, смиреннее будет. – Но в то же время приказал боярину Татищеву отвезти Курбского на отведенные ему земли.

А через несколько дней специальный гонец, посланный Иваном Васильевичем, сообщил Курбскому, что его хочет видеть государь.

– Я еду следом, – коротко ответил Курбский, хотя его зацепило «государь».

Он понял все. Одного этого слова было достаточно, чтобы представить, что стало с московским великим князем. И тут у него впервые появилась мысль: «Ошибся? Зря приехал? Не это хотел видеть? А что со стариной, за которую так держались великие московские князья?» – спрашивал себе Курбский, вставляя ногу в стремя.

И все же небольшое торжество по случаю его встречи с государем не могло пройти мимо острых глаз бывшего смоленско-ярославского князя. Сам великий князь был одет великолепно. Темно-зеленый кафтан с золотыми пуговицами. Ворот, рукава и подол обшиты золотом. Из-под незастегнутого кафтана виднелся золотой пояс. Темно-синие бархатные порты заправлены в красные сапоги. Темные волосы тщательно причесаны. Великий князь выглядел этаким красавцем.

Курбский поймал на себе его настороженный, недоверчивый взгляд. Сдвинутые брови придавали лицу князя серьезное выражение. Было понятно: шуток великий князь не понимает. И ничего удивительного в этом не нашел… Курбский склонился в величественном поклоне перед государем.

– Государь, – голос Курбского говорил об уверенном в себе человеке, – я благодарен вам за ту честь, что вы оказываете мне, вашему скромному рабу…

«А ты, малый, еще и хитрец!» – глядя на Курбского, подумал Иван Васильевич.

– …я благодарен, что вы, государь, проявили по отношению к моему семейству такую милость. Все мы радуемся новому месту…

Бояре, которых пригласил Иван Васильевич, подчеркивая тем важность приема, о чем-то зашептались меж собой. Курбский не мог не заметить их настороженности по отношению к себе и закончил речь приглашением посетить его гнездышко, которое он свил не без помощи государя.

– Хорошо! – громко ответил Иван Васильевич. – Мы приедем!

Кто это «мы», Курбский не понял: «Мы – это он или и эти бояре?» На этом аудиенция была окончена. Отобедав с ним, Иван Васильевич не пригласил его остаться погостить; он был уже занят другими делами.

Великому князю сообщили, что невеста со свитой прибыла в Любек, где они пересели на корабль и добрались до Таллина.

Прошло больше полумесяца, как Виссарион проводил Софью. Людей, которые изъявили желание ехать с ней, набралось много. Как не вспомнить предсказание кардинала, что многие греки, узнав об этой поездке, изъявят желание служить ей. Так и случилось. Софья забрала с собой всю отцовскую библиотеку, некоторые семейные реликвии и принадлежности для рукоделия. Позвала и братьев, но те наотрез отказались с ней ехать.

– Ну как хотите, – недовольно произнесла она.

Кардинал вручил ей обещанные папой шесть тысяч дукатов. Так что в Москву направлялась не бедная и жалкая невеста. А чтобы придать ей еще больше солидности, папа направил своего легата Антонио Бономбра с тайным поручением, чтобы тот постарался склонить жениха к католичеству, обещая ему золотые горы. Остальную работу должна была выполнить Софья.

Утром к Софье кто-то осторожно постучал. Невеста, предупрежденная еще с вечера о предстоящем отъезде, была одета и сразу открыла дверь. Перед ней стоял легат. Это был средних лет мужчина, с полным, как будто помятым лицом. Но быстро бегающие серые глаза выдавали в нем человека не только энергичного, но и достаточно хитрого и изворотливого. А если бы можно было заглянуть ему в душу, то увидели бы в ней безусловную уверенность в том, что ему удастся решить вопрос с великим князем о подписании Флорентийской унии.

– Я вижу, моя госпожа готова. Сейчас поедем, корабль уже ждет нас в порту, – сообщил он.

– Корабль?! – с испугом воскликнула Софья.

Ей представилось море, его огромные, страшные волны…

– А нельзя ли по земле? – умоляюще сложив руки на груди, спросила она.

– Что ты, милая Софьюшка! Все будет хорошо! Ты смотри, какая погода! – И он повернулся к окну.

Утреннее солнце ослепляло лучами, а чистое голубое небо подтверждало слова легата.

– Ой, боюсь я! – призналась девушка, но была уже готова следовать за легатом.

Каюта, куда капитан провел Софью, была небольшим, но тщательно отделанным помещением. У стены – лежак в виде провисшей сетки с тонкой пуховой подкладкой. У бортовой стены – небольшой столик, над которым светился иллюминатор, а рядом стояло ввинченное в пол мягкое круглое сиденье. Стены обтянуты светло-коричневым шелком. Вот и все убранство каюты. Свечи, как объяснил капитан, не позволялись.

– Почему? – удивилась Софья.

– При качке свеча может вылететь из подсвечника и учинить пожар, – пояснил тот, с сожалением отводя от нее взгляд.

Софья заявила:

– Капитан, мне надо переодеться с дороги.

– Пожалуйста, пожалуйста! – торопливо произнес он, отступая за порог каюты.

Вскоре до нее донеслись какие-то непонятные ей слова команды, топот ног, и она почувствовала, что корабль пришел в движение. Глянув в иллюминатор, она увидела, что они медленно удаляются от берега. Сердце ее замерло. Но вот берег растаял в тумане, и ничего страшного не произошло. Судно, плавно покачиваясь, резало небольшие волны, которые порой стучались о борт ее каюты. Переодевшись, она некоторое время посидела за столиком. Немного успокоившись, она осмелилась выйти на палубу, где увидела легата и капитана, которые увлеченно о чем-то говорили. Невесть откуда накатившаяся большая волна подбросила корабль, и Софья вскрикнула. Легат и капитан, словно по команде, повернули в ее сторону головы. Капитан бросился к ней. Подхватив ее под локоть, сказал:

– Осторожней, госпожа! Вы так можете оказаться за бортом, – чем сильно ее напугал.

– Я пойду к себе, – пролепетала Софья.

– Вы не бойтесь! – В словах капитана появилась обычная грубоватость, которая чудесным образом подействовала на девушку.

– Я могу остаться?

– Конечно! Только надо подойти к борту и держаться за поручни.

Испуг в ее глазах растаял, и она, повернувшись к капитану, восхищенно воскликнула:

– О! Как красиво!

Корабль резал волну; раздутые паруса, казалось, легко несли судно, и оно словно летело над волнующимся морем. Завороженными глазами глядя на пенистые разбегающиеся и тающие буруны из-под носа корабля, она наблюдала и за цветом моря. То он был свинцовым, то вдруг синел, чтобы затем потемнеть.

Она не расслышала бы удара рынды, если бы не подошел капитан.

– Синьорита! – Он почему-то изменил обращение. Вероятно, хотел показать ей свое любезное к ней отношение. – Вас зовут на обед.

– Да? – удивилась она. – Это очень кстати.

– А вы, синьорита, молодец, довольно быстро освоились, – сказал он, подавая руку, и помог ей спуститься по лестнице и вернулся за легатом.

Капитан сел в торце стола, усадив рядом Софью и легата. Вошли еще несколько членов команды. И тут неслышно за спиной Софьи появился человек с огромной тарелкой с хлебом и пирогами. Поставив ее в центре стола, быстро исчез, чтобы вернуться с большой кастрюлей в руках, которую установил в специальное углубление в столе. Затем, открыв в боковой стене дверцу, извлек ложки и чаши, поставил перед каждым присутствующим. Поднялся капитан и, дотянувшись до кастрюли, вытащил за ручку половник и налил содержимое Софье, легату и себе. Остальные делали это сами. Софья ложкой помешала содержимое. Ей было непонятно, что это: густой суп или жидкая каша? Но пахло аппетитно. Осторожно попробовав, она нашла еду довольно вкусной и наваристой.

После сытного обеда она пожелала отдохнуть. Пробудившись, вдруг поспешила на палубу. Вечерело. Дневная красота пропала. Море стало темно-свинцовым. Солнце село за тучи, предвещая бурный предстоящий день. Его красные лучи изредка пробивались сквозь клубящуюся черную стену.

– Бурный будет день! – сказал, оказавшись за спиной Софьи, капитан.

– А что это значит? – спросила Софья, быстро повернувшись к нему.

– Это значит… нас немного покачает, – ответил он.

– А мне позволено будет выйти сюда? – не отставала с вопросами София.

– Смотря какая будет качка, синьорита. Но советую оставаться в каюте, когда море сердится, – сказал капитан.

– Как жаль! – вздохнула она.

Уже засыпая, Софья почувствовала, что море действительно на что-то сердилось. Ее быстро укачало. Когда она проснулась, то ничего не могла понять, что происходит вокруг. Ее «люльку» кто-то невидимый раскачивал с такой силой, что она боялась, как бы он, этот невидимый, не вышвырнул ее на пол. «Люлька» долетала почти до потолка, чтобы потом с силой удариться о стенку. Софья, боясь не удержаться, испуганно вцепилась в сплетение этой «люльки». А когда над ее головой что-то страшно затрещало, она вдруг закричала:

– Спасите! Спасите!

Но никто не откликнулся на ее крик. Затрещало и у ее ног. Ее объял ужас, что она может погибнуть. Но… все обошлось. Наверху послышались четкие и быстрые шаги. «Неужели меня бросили, а они сами бегут спасаться?» – подумала Софья. Она сделала попытку подняться и выбраться из лежака. Но он с такой силой взметнулся вверх, а потом вниз, словно в какую-то бездну, что у нее вырвалось из груди: «А-а-а!» В ответ послышались опять чьи-то шаги. «Кто-то спешит мне на помощь», – показалось ей. Но… увы! Двери оставались закрытыми. Софья вывалилась на пол. Не обращая внимания на ушибы, она от какого-то толчка покатилась прямо к двери. Опираясь на нее, поднялась и схватилась за ручку. Неожиданно дверь открылась, отшвырнув ее к стенке. И вода ворвалась в ее каморку. Лизнув иллюминатор, она откатилась назад, вежливо прикрыв за собой дверь. Это короткое посещение вчерашнего такого нежного моря напугало ее до смерти. Не помня себя, она в отчаянном прыжке поймала «люльку» и, перевалившись через ее борт, почувствовала себя если не в полной безопасности, то в относительном покое. Но ненадолго. На этот раз резкий удар так поднял «люльку», что на обратном ходу она ударилась головой о стенку и потеряла сознание. Сколько времени она так пролежала, сколько еще шторм качал ее, она не знала. Но… когда она очнулась, было тихо. Она даже не поверила: «Наверное, я… на другом свете. Неужели?» Но скоро знакомый голос привел ее в чувство.

– Синьорита! – услышала она знакомый голос. – Синьорита! – повторил он, наклоняясь над ней. – Откройте глаза! Это ваш капитан.

– Мой капитан? Мой капитан, – в каком-то непонятном состоянии проговорила она.

Но потом вдруг воскликнула:

– Мой капитан! Так мы живы?

– Живы, живы, моя синьорита! Я пришел проверить, что с вами. Когда штормило, я не мог уйти с палубы. Боюсь, если бы я сделал это, то встретились бы мы в другом мире. Но я вижу, что все в порядке. Я очень рад. Скоро будем обедать. Тогда вы сможете выйти из каюты. А я ухожу – у меня на палубе по горло дел.

Уже стоя в дверях, он сказал:

– Не прослушайте рынду!

Когда капитан ушел, Софья вдруг почувствовала, что голодна. Сигнал на обед раздался не скоро. Или ей так показалось. Ведь, когда ждешь, время тянется долго.

За столом она встретила любезно ей поклонившегося легата, капитана и еще одного, незнакомого человека. «Где остальные?» – подумала она и посмотрела на капитана. Он понял ее.

– Море кое-кого забрало, – грустно произнес он. – Бог даст, через два дня будем в Колывани. Оттуда, синьорита, вы уже поедете в карете. Так, уважаемый Антонио?

Тот кивком головы подтвердил слова капитана, который занимался раздачей обеда, состоявшего из сухарей, вяленого мяса и… винограда.

– Все, что сохранилось, – как бы извиняясь, сказал капитан, глядя на присутствующих. – Море добралось и до наших запасов, – пояснил он, не вдаваясь в детали.

На третий день послышалось: «Таллин!»

«Почему Таллин?» – заволновалась Софья, поднимаясь наверх.

Палуба была в относительном порядке, хотя кое-где виднелись поломки. Когда она оказалась на палубе, там уже стоял легат. Он смотрел жадными глазами на берег, словно не веря, что они доберутся до него.

– А почему Таллин? – спросила Софья.

– Это местное название Колывани, – пояснил легат.

Глава 24

Пуржить начало еще с вечера. Пришедший с запада ветер притащил с собой свинцово-черную тучу, которая обрушила на город снежный поток. А ветер, как котенок с клубком, стал играть с ним. То крутил волчком на месте, то поднимал вверх, то бросал вниз.

Князь Ярослав, обедая со своим семейством перед дальней дорогой, частенько посматривал в окошко. Такая погода ему не нравилась. «И заблудиться можно», – думал он, вгрызаясь крепкими зубами в кусок мяса и посматривая в окошко в ожидании приезда посадника, с которым договорился вместе ехать в Москву. Вроде и веселей, да и не так страшно.

Но что-то задерживало посадника. Наконец князь увидел, как в открытые ворота влетел какой-то всадник. Его и коня словно кто-то нарядил в белый саван. Так что узнать, кто прибыл, было трудно. И только крик в открытую наружную дверь «Посадник пожаловал!» заставил князя вытереть губы и быстро подняться из-за стола. Они встретились в проходе, прямо у двери едальни.

– Что случилось? – с тревогой спросил князь посадника.

Сняв огромную мохнатую шапку, отряхивая с нее налипший снег, сбросив шубейку, ответил:

– Бояре задержали, требуют… – Он оглянулся по сторонам и прикрыл дверь в едальню, но неплотно, и все домашние расслышали его слова: —…Казни смерда. Боятся, если он еще просидит в темнице, то как бы народ не поднялся и не освободил его.

– А как великий князь? – спросил Ярослав.

– Да брось ты, князь, это! Я те скажу, если люди придут, начнут грабить, думаешь, князь тя по головке погладит? Ну! – Восклицание было произнесено с командным оттенком.

– Ладно, – махнул князь рукой, – но только не сегодня.

Посадник победно улыбнулся. У него в голове мелькнула мысль: «Боится. Если что, потом откажется, скажет, не при мне, а сам дал добро».

– Завтра так завтра.

Услышав слова о казни парня, Ольга побелела и едва сдержалась, чтобы не броситься к отцу с мольбой этого не делать. Но она хорошо знала родителя. Пообещав, он уже не отступит. Опоздала! Что же делать? Ольга знала – мать тут не советчица. Она всегда на стороне отца. Кто же поможет? Единственным человеком, кому она могла доверить эту тайну, была ее старая нянька. Княжна уже давно выросла из того возраста, когда нуждалась в няньке. Но после Ольги детей у них не было, а няньку, которую все полюбили за мягкость характера, преданность своей госпоже, так и оставили при дочери, не найдя другого применения.

Нянька со слезами на глазах слушала свою Оленьку. Замуж ее никто не отдавал, поэтому она считала княжну своей дочерью.

– Его завтра казнят. Если это случится, я не знаю, что с собой сделаю, – в расстройстве говорила Ольга.

– Ничего, – успокаивала бабка, – время еще есть! Что-нибудь придумаем.

И придумала.

Под вечер в темницу пришла старуха с ведром кипяченого молока.

– Ты что тут делаешь, бабка? – выйдя из караулки, наткнулся на нее стражник.

– Мне так, милый мой, вас жалко. Погодка-то какая! Мерзнете вы, поди. Вот я вам и принесла горячего молочка погреться.

– Лучше бы ты бражки принесла. А то… молоко. Много им нагреешься!

– Так оно… с медком.

– Коль с медком, то давай, я всех угощу, – беря у нее ведро, сказал стражник.

– Ты сам-то, голубок, тоже глотни. Оно дюже лечебное!

– Глотну, бабка, глотну.

Он поднял ведро и сделал несколько глотков.

– Ух-х! Хорошо! – промолвил он, одной рукой вытирая усищи. – Благодарствую, старая. Что надо, приходи! – И он вернулся в сторожку, держа в руке подарок от старухи.

А через пару часов к темнице приблизились две фигуры, плохо различимые в буйстве снежного бурана. Первой вошла в сторожку нянька. А пришла она забрать ведро. Оказалось, что все сторожа спали непробудным сном. Старуха шустро вернулась к двери.

– Оленька! Иди, не бойся! Мужики спят как убитые.

Та осторожно, на цыпочках, вошла в помещение. Огарок свечи слабо освещал его. Но все же можно было рассмотреть спящих: кто положил голову на стол, кто прикорнул в уголке, а кто растянулся на лежаке. Все они дружно похрапывали. Ключи лежали на столе, чтобы удобно было их взять тому, кто шел к заключенным.

Ольга хорошо помнила, где в темнице находился ее спаситель. Она нашла его спящим под грудой соломы. Холод загнал его туда.

Она стала растаскивать солому, чтобы освободить пленника.

– Ты кто? – спросил он, садясь и сбрасывая солому.

– Не узнал? Я Ольга, пришла за тобой.

– Зачем? – удивился тот.

– Как – зачем? Завтра тебя казнить решили! – довольно громко произнесла Ольга.

– Казнить? Без суда не имеют права.

– Ты что, дурной? – Из-за спины Ольги высунулась бабка. – Да какой суд! Посадник вырвал у князя согласие. И весь суд. Давай, пока охрана не проснулась, бежим отсюда. А то и нас загребут.

Дорофей что-то начал понимать. Он поднялся. Рослый, плечистый. «Надо же такому родиться! Почему он не князь? Вот бы пара была моей Оленьке». – Старая, видать, имела еще зоркие глаза.

– Но… куда мне? – неуверенно, понимая всю серьезность своего положения, произнес он.

– Пошли на улицу и подальше отсюда, – скомандовала старая, больше других сохранявшая ясность ума.

Они прошли сторожку, где по-прежнему похрапывали сторожа. Когда Ольга положила ключи на стол, Дорофей вдруг вспомнил, что камеру не закрыли. И, вернувшись, запер ее.

Прибывшие утром за преступником палачи были крайне удивлены и недоумевали, куда делся узник. Ключи на месте. Замок закрыт, а его нет. Стража доказывала, что она глаз не смыкала всю ночь. Палачам пришлось им поверить, ибо все они были, как стеклышко, трезвы. Если бы кто их напоил брагой, то другое дело. Бояре, с нетерпением ждавшие развязки, не поверили посланцам и сами поехали все обследовать. Да, стража была трезва, замки на месте. Неуж нечистая сила вмешалась? И некоторые из них, в душе не веря в ее существование, крепко задумались.

А спасенный заявил своим спасительницам, что ему надо пробраться в Москву и попасть к государю.

– К кому? К кому? – удивленно спросила Ольга, ибо отец дома ни разу не называл так великого князя.

Дорофей пояснил.

– К нему мы поедем вдвоем, – энергично заявила Ольга, – потому что без меня тебе к нему не попасть ни за что.

– Это почему? – спросил Дорофей, приостанавливаясь.

– Да потому, что к нему мой отец и то с трудом попадает. Дел много у великого князя, – пояснила она.

По тому, как задумался Дорофей, можно было понять, что ее слова дошли до его сознания.

Когда они подошли к дому князя, он сказал:

– Дальше вы идите одни, а я поищу где-нибудь себе пристанище. Что вам из-за мня иметь неприятности?

– Не дури! – Ольга посмотрела на него.

Заросшее лицо Дорофея покрылось снегом. И это почему-то рассмешило Ольгу.

– Тя сейчас везде начнут искать, – встряла бабка, – а ты спрячешься у мня. Туда никто не зайдет. А когда подготовитесь, то и поедете.

– Э, нет! – возразил Дорофей. – На пару дней я согласен, а там уж прощайте, я один поеду. Попрошусь к купцу какому-нибудь. Буду мешки его охранять.

Ольга решительно замотала головой.

– Ты, спасая мня, полез в огонь. А мне что угрожает? Поедем вдвоем. И те со мной безопаснее. Скажу, что ты мой стражник.

Он подумал и спорить не стал.

В бабкину комнату Дорофей залез через окно. На следующий день дворник заметил на снегу следы, которые вели к бабкиному окну. «Ладноть… была бы молода. А то ведь старушонка, и кому она нужна?» – в раздумье чесал башку дворник. И все же не удержался, при встрече спросил:

– Бабка, кто это к те в оконце лазит?

– Ко мне? В оконце? Да Бог с тобой! Ну и выдумщик ты! – Старуха посильнее напустила платок на глаза.

– Чего «выдумщик»? След и сейчас есть, пойдем поглядим.

– Выдумщик! Ишь, над старухой посмеяться захотел. Вот расскажу я бабам, пускай посмеются.

– Ну… ты, старая, выдумала тоже. Ладно, ничего я не видел. Иди уж.

Старуха все рассказала Ольге.

– Надо скорее ехать, – сказала княжна.

– Никак ты всерьез вздумала ехать. Да ты что, девка, с ума сошла? На улице-то морозяка надвигается. Хороший хозяин собаку не выгонит из избы, а ты…

– Нет, нянька, я решила. Он ради мня жизнью рисковал. Сколь там было народу? Все кричали, а никто и попытки не сделал. А он? Да как я перед Богом отвечу? Нет, нянька, поеду. Вот только с деньгой у мня плохо. Деньга-то вся у отца, а он уже уехал. Да и спрашивать как? Ладно, поедем без денег. Мир не без добрых людей. Помогут. Ты только одежонку ему потеплей выбери, да коней как-то надо будет за кремль вывести.

Бабка, выслушав княжну, задумалась, потом сказала:

– Одежонку я уже подобрала. Коней… скажу Степке, чтоб он оседлал их и на подол вывел. А вот с деньгой… подожди-ка, – и она торопливо ушла.

Вскоре вернулась, держа в руке небольшой узелок.

– Вот, на… На смертушку берегла. Да, думаю, Бог даст, поживу еще маленько. Глядишь, ты и разбогатеешь.

– Нет, нет! – замахала Ольга руками. – Не возьму! Ты что, нянька, последнее…

– Оленька, доченька моя, ты что хочешь? Его погубить? Ведь дворник-то заметил. Мужиков соберет, скажет, вор завелся. Тогда что? Дорофея на плаху?

Ольга задумалась: «А ведь правду говорит старая. Что же делать?»

– Бери, бери. – Нянька сунула ей деньги в руку.

У Ольги побежали слезы. И они обнялись в едином порыве.

А на другой день, после обеда, когда вся дворня разбрелась по углам немного подремать, Степан, взнуздав лошадей и бросив на спины по мешку овса, отъехал с парой лошадей на подол. Привязав их к чьей-то ограде, заторопился назад – успеть вздремнуть с полчасика. А дорогой рассуждал про себя: «И зачем старухе понадобились эти кони? А не сказать ли конюху об этом?» Грея руки, засунул их в карман. И там обнаружил серебряный гривенник, данный ему старухой, как плату за вывод коней. «А, пускай конюх сам разбирается». И, насвистывая, свернул к корчме. Тут он столкнулся со здоровенным, рослым детиной с большой торбой на плече.

Этот здоровяк быстро нашел лошадей. Проверил подпруги. Покрепче привязал овес, приторочил торбу и стал ждать Ольгу. Но ждать ему пришлось недолго. Вскоре из метельной пелены выделился чей-то силуэт. Когда он оказался рядом, Дорофей узнал Ольгу.

– Ты уже здесь! – подходя к лошади, сказала Ольга.

Она была в катанках, в тулупчике, который мешал ей ловко взметнуться в седло.

– Помоги-ка! – сказала она.

Дорофей поднял и посадил ее в седло.

Глава 25

Неожиданное прибытие в Колывань важного гостя в лице личного посланника самого папы, легата Антонио Бономбра, всколыхнуло весь местный епископат. Был отслужен молебен по случаю спасения всех путешественников. На нем присутствовал и молодой ланд-маршал Филипп Белль. Софья чувствовала себя очень плохо и, не отстояв службу, ушла к себе.

Их отъезд в Московию сильно задерживался. Софья никак не могла прийти в себя после морской качки. Но легат не терял времени. В Колывани было много русских. Нашлись даже московские посланцы. И одного из них, Николая Ляха, легат послал в Псков, оттуда он должен был отправиться в Великий Новгород и сообщить: «Царевна едет из Рима. Переплыла море. Отдохнув, поедет в Москву. Она племянница византийского императора Константина. Зовут ее Софьей, и она будет вашей государыней, а великому князю Ивану Васильевичу женой. Вы бы ее встретили да приняли честно».

Выслушав это наставление, посланец в тот же день помчался в Псков, чтобы оттуда попасть в Новгород. Что началось в самой Колывани! Каждый знатный горожанин считал своим долгом навестить царевну. От этих встреч и дорогих подарков она уже не знала, куда деться. Вместо покоя она оказалась в такой суете, что, не выдержав, попросила легата поскорее решить вопрос с отъездом, хотя душа ее ликовала от такого поклонения.

И в Пскове жизнь забила ключом. Кто мед сытит, кто бражку готовит, кто в лес за дичью, кто на озеро за рыбой. А бояре – те в сундуки. Достают бобровые, лисьи шубы, высокие шапки. Решили делегацию из бояр и житных людей послать в Изборск для встречи царицы. Произошла драка, каждый доказывал свою необходимость. А какие подарки приготовили: и шкуры, и шубы, и тюки наволоки греческой разных цветов. А золотых изделий сколько: и кольца, и обручи, и подвески, и бусы, и… По прибытии в Изборск каждый прятал свой подарок, стараясь высмотреть, что приготовили другие.

День проходил в ожидании, другой… Но что-то не видно царского обоза. Наконец прискакал всадник и объявил, чтобы ехали встречать на немецкую сторону, в Дерпт. Помялись-помялись бояре – уж очень не хотелось встречать будущую великую княгиню на чужой стороне. Но что делать? И встреча произошла в устье Эмбаха. И тут опять началось! Дородные, величавые бояре подносили позолоченные кубки вина и меда, били ей челом, одаривая богатыми дарами. Она дрожала от счастья, видя, как разодетые, словно павлины, бояре, потрясая серебристыми шубами, выражают ей свою любовь, дарят несметные сокровища, да еще били челом. Если здесь так, а как будет там, в Москве?

Она объявила, что принимает их подарки, кланяется им за любовь великую и честь и просит, чтобы они скорее доставили ее на Русскую землю. Такой жест говорил о большом ее уме. Бояре принялись рассаживать в лодиях многочисленную свиту. Отдельно посадили легата и Софью. И поплыли на русскую сторону. Софья, довольная наступившей тишиной, загляделась на гребцов. Ее покорила их слаженная работа. Весла погружались и выходили из волны без брызг и капель, да так синхронно, словно кто-то невидимый дергал их за одну веревочку. Потом, налюбовавшись гребцами, она перевела взор на берега. Начиналась, как ей сказали, зима. И она впервые увидела чудо – белый снег. Он покрывал все, кроме реки и обрывистых берегов. Снег был мягким. Сосны и ели, покрытые им, походили на грозных великанов, собравшихся в дорогу и набросивших на плечи белоснежные плащи. Удивляло и другое: не со всех деревьев опали листья. То красные листья виднелись, то желтые… Такой лес поражал красками. Как ни пытался снег спрятать эту красоту, это ему не удавалось. Внезапно нос лодии уперся в берег. Кто-то крикнул:

– Русская земля!

Софья не знала слово «земля», но уловила слово «русская» и поняла, что она наконец-то у цели своей поездки. И тут неожиданно у нее сжалось сердце: «А что меня ждет там, в неведомой Москве?» Оказавшийся рядом легат шепнул ей:

– Софьюшка, тебя просят сойти на берег. Прибыли, – пояснил он.

Она поняла, что ей надо перейти на нос и спрыгнуть на землю. Но, сделав один шаг, она пошатнулась и чуть не упала. И тут ей на помощь пришел богатырского вида парень. Он быстро скинул сапоги, спрыгнул за борт и, стоя по пояс в ледяной воде, протянул ей руки. Этот здоровяк вдруг напомнил ей ту гостиницу, в которой она едва не стала жертвой пирата. Она протянула руки, он подхватил ее и легко вынес на крутой берег. Выбрав место посуше, парень опустил ее на землю.

– Благодарю тебя, милый человек, – очаровательно улыбаясь, произнесла она.

А тот, не зная итальянского, ответил:

– Да… это пустяк!

Но ее уже подхватили под руки и повели наверх. Бояре сзади ворчали:

– Не могли ступеньки сделать!

Незаметно легат оказался впереди. Одетый для этих мест необычно, весь в красном, даже в красном колпаке, в красных перчатках, он по-католически благословлял народ. Прибывшие же русские священники, с крестами, были в растерянности: «Что делать?» Но пока они думали, впереди оказался монах с литым латинским распятием в руках, высоко посаженным на древко. Легат русских икон не замечал и к ним не подходил. Правда, только в Троицком соборе подошел к образу Богородицы и то по приказанию Софьи, которая прочла в глазах священников гневное возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу. Бояре зашептались меж собой: «Не вовремя уехали Ярослав и посадник, они бы вряд позволили!»

Чем только Псков не потчевал царевну: поили ее вином, медом, угощали всякими кушаньями, то же доставалось и ее свите. А сколько преподнесли подарков! Одних денег дали пятьдесят рублей. Да и Фрязину досталась десятка. А легата обошли стороной. Тот и вида не подал, но подумал: «Ничего, это вам зачтется, когда моя вера возьмет над вами верх. Немного осталось…» – и притворно улыбался, будто все так и должно быть.

Отгудел Псков. Софья потребовала поскорее отъезжать в Новгород. Воля царевны была выполнена.

Прибытие царевны в Псков спасло Дорофея от розыска. Один из посадников приехал в темницу, чтобы самому все осмотреть. Что помогла парню нечистая сила, он не верил. И приказал начать сыск по всему граду. И на тебе! Нужно встречать царевну. Тут уж не до розыска. В городе надо навести порядок. Улицы, занесенные снегом, чистить, пьяниц куда-то убрать. Да мало ли дел… А этот… не уйдет никуда. Поймаем потом. И, оставшись за старшего, посадник взялся за дело с небывалым рвением. Это его стараниями была собрана такая куча денег. А все эти скоморохи, музыканты, фокусники, медведи… Чего ему стоило их разыскать, сманить. Где уж тут ловить какого-то Дорофея!

А они, Дорофей и Ольга, не замеченные строгой стражей, спокойно оставили Псков. Небо им помогло. В такую пургу все люди становились одинаковыми. Московскую сторону они знали и уверенно двинулись на восток. Первое время они молчали. Как-никак одному удалось бежать из темницы, а другой пришлось бросить родной дом. Об этом стоило задуматься. Каждый по-своему оценивал свои поступки. Ольга представляла мать: «Как она сейчас там? Поди, разогнала всех слуг на мой поиск. Нянька не проговорится, я уверена. Поищут, поищут, а потом шум поднимут. А мы за это время в Москве все и порешим. И все будут рады. Я найдусь что сказать, и мой спаситель будет помилован».

Дорофей свой побег рассматривал так: «Конечно, вначале все будут удивлены, как могло это случиться. Ключи на месте, камера закрыта, охрана, что спала, не сознается. Потом найдется умник, который, расспросив с пристрастием стражу, кое-что узнает, а кто же ее так усыпил?..»

И он первый подал голос:

– Можно тя, княжна, спросить…

– Зови меня просто Ольга, – перебила Ольга Дорофея.

– Скажи мне, Ольга… кто усыпил стражу и чем? Знаешь?

– А что знать, – ответила она, – это сделала моя нянька. Она в горячее молоко подмешала мед и сон-траву, белладонну. И все.

– Молодец твоя нянька! Цены ей нет! – похвалил Дорофей.

– Я знаю! – с достоинством ответила она, стряхивая с шапки и воротника снег.

Ей пока все очень нравилось.

– А дорогу не потеряем? – спросила она, вдруг заволновавшись.

– А ты ее знаешь? – вопросом на вопрос ответил Дорофей.

– Откуда? Я ехала в возке с матушкой. Что оттуда увидишь?

– А я совсем не бывал в этой стороне, – проговорил Дорофей.

– Не печалься! – услышав расстроенные нотки в голосе Дорофея, сказала Ольга. – Будем людей спрашивать, – бодро заявила она.

– У кого? – Дорофей даже оглянулся.

Кругом стояла непроглядная снежная стена. К вечеру, не встретив на своем пути ни одной живой души, Дорофей предложил выбрать место для ночлега.

– Скоро ночь, – сказал он, – вишь, как быстро темнеет. Еще снег помогает.

– А как выбрать место для ночлега? – спросила Ольга.

– За дорогу научишься, – ответил он, сворачивая коня в сторону леса, видневшегося черной полосой.

Он выбрал место среди огромных ветвистых елей, меж которых поднимался молодой ельник. Спрыгнув с коня, ногой расчистил клочок земли, затем снял торбу, достал топор и воткнул его в ствол ели, извлек из торбы лопату с коротким черешком и принялся расчищать снег. Ольга любовалась, как Дорофей легко, словно играючи, очищал от снега площадку. В результате получился большой четырехугольник. Дорофей деловито осмотрел его, что-то прикидывая. Затем лопату воткнул в снег и, покачав за топорище, вытащил топор из ели.

– А зачем такую большую? – Она кивнула на площадку.

– А коней куда класть? – ответил он и, воткнув топор за пояс, пошел собирать сушняк.

Он натаскал его целую гору, достал огневище, высек огонь и поджег. Вскоре пламя озарило ели, угрюмо смотревшие на происходящее. Ольгу потянуло поближе к огню. Сняв рукавицы, она поднесла руки к огню. Тепло побежало по всему ее телу. Она не заметила, как Дорофей притащил чуть ли не воз лапника. Когда костер прогорел и потухли последние остатки дров, он покрыл все это лапником.

– Ты что делаешь? И зачем? – удивилась Ольга.

– А ты приляг, не бойся. И поймешь.

Она осторожно опустилась на лапник. В нос ударил резкий еловый запах. Был он теплый, даже горячий.

– А я не сгорю? – испуганно спросила Ольга.

– Да нет. Так будем ночевать. Только накроемся тулупом. И… мороз не страшен.

– А лошади? – побеспокоилась Ольга о конях.

– Рядом положим. Пускай сами греются и нас греют. Только их надо накормить. За работой я забыл это сделать, – сказал Дорофей, отыскивая что-то в суме.

Вскоре он достал какие-то мешочки. Насыпал в них овса и надел на лошадиные головы.

– Ты доставай еду, а я буду готовить костер на ночь.

– А зачем? – опять интересуется Ольга.

– Да от разных зверюг, чтобы не лезли. Нынче волков много развелось. Надо коней спасать. И себя тоже.

Дорофей вновь взялся за лопату и быстро выкопал круглую яму. Натаскал сушняка, поверх положил несколько жердей. Пока Дорофей все это готовил, Софья достала из торбы мешок с продуктами. Он был завязан крепким узлом, и она никак не могла его развязать. Дорофей, подойдя и увидев, как Софья возится с узлом, рассмеялся, взял мешок и одним движением распустил узел. Сняв с пояса нож, он быстро нарезал хлеб, мясо. Достал кружку, набрал в нее снегу, поставил рядом с огнем.

– Будет чем запивать, – сказал он.

Несмотря на все дневные трудности, аппетит у Ольги оказался неплохим. А горячая вода к месту пришлась. Закончив трапезу и спрятав остатки продуктов в мешок, Дорофей, выбрав сухой сук, повесил на него мешок.

– Чтобы звери не достали, – пояснил он.

Уложив коней, чему так удивилась Ольга, он и ей предложил ложиться. Не раздеваясь, они улеглись рядом, накрывшись тулупом.

Проснувшись, Ольга уловила аппетитный запах похлебки. Выглянув из-под тулупа, она увидела, что уже рассвело, а Дорофей возился у костра, откуда и несся этот запах.

– Желаю доброго дня! – раздался ее голосок.

– Это хорошо. Добрый день нам нужен. Вставайте, ваше княжье достоинство, – шутливо произнес он. – Я пойду гляну на дорогу, что там. Вернусь, поедим и поедем.

Ночью снег прекратился, и дорогу можно было рассмотреть. Но, похоже, с ночи никто по ней не проезжал. Он постоял некоторое время и вернулся по своим же следам. Подсыпав лошадям овса, сами принялись за скромный завтрак: пироги да вяленое мясо. Запив все это теплой водой, они тронулись в путь.

Проехав какое-то время, Дорофей остановил коня.

– Ты что? – спросила Ольга.

– Да вот нашло раздумье: туда едем аль нет. Ты гляди, сколь времени прошло, а никого нет.

Откуда им было знать, что с утра весь город поднялся наводить порядок. Когда псковитяне узнали, что к ним едет царевна, интерес к ней затмил все остальные дела. Ольга же, оглянувшись назад, махнула рукой.

– Оттуда ехали? – уточнила она.

– Оттуда, – подтвердил Дорофей.

– Значит, нам туда! – И она показала рукой вперед.

А верст через пять они почувствовали запах дыма.

– Должно быть, деревня какая, – сказал Дорофей и пришпорил коня.

Обогнув лес, они увидели почерневшие торцы крыш, над которыми возвышался слой снега. И только дым, поднимающийся кверху, различимый в поредевшем снегопаде, говорил о том, что это действительно была деревня. Подъехав к ней, Дорофей направил лошадь в едва заметную дорожную щель меж оград.

В первом же доме старик, вышедший на зов, на вопрос Дорофея: «Где Москва?» – махнул в сторону.

– Далече? – спросил Дорофей, желая уточнить, сколь до нее ехать.

– Далеко еще! – ответил он и вошел в избу.

Ольга, стоя на дороге, все слышала.

– Ну что, – произнесла она, когда Дорофей вернулся, – вперед!

– Видишь, сколь добрых людей, – проговорила она, поравнявшись с Дорофеем, – они помогут.

– Помогут, – как-то двусмысленно ответил он.

– А что, разве не так? – Она повернулась к нему.

И он взглянув на нее, впервые в жизни вспомнил слова: «Краса-девица». Иногда у себя в деревне ему приходилось слышать такие слова. К сестре приходили подруги, и мать иногда какую-нибудь из них называла этим словом. Но, по мнению Дорофея, все они были одинаковы. Отличались лишь ростом, худобой или каким-нибудь изъяном. Но сути того слова не понимал. А тут вдруг понял. Мягкий морозец покрасил ее щеки. Губки полные, четко очерчены. А какой носик! А глазищи! Каким огнем горят! Господи! Почему он раньше этого не замечал? А что это с ней? Почему она так странно глядит на него? Он впился в ее лицо. Она отвела взор и опустила голову. Опомнился и он. Чтобы как-то выйти из этого наваждения, проговорил:

– Снег-то редеет. Небо чистится от туч. К морозу. Не боишься?

– Не боюсь… с тобой.

Он предложил ей скорее ехать. Та, молчаливо кивнув головой, согласилась. Они скакали до тех пор, пока кони, покрытые темным потом, не стали сбавлять ход. Ольга охотно согласилась на предложение Дорофея остановиться, дать коням отдых, а заодно их накормить.

– Кипятка хочешь? – спросил он, развесив мешочки с кормом на лошадиные морды.

– Да, но… тебе надо будет искать дрова. Обойдусь и без него.

– Нет уж, раз ты хочешь, я должен те угодить. – Сказав, он вдруг покраснел, торопливо вытащил топор и отправился в ближайший лес за сушняком.

Но до него не дошел и бросился назад с криком:

– Ольга! Беги!

Та вначале ничего не поняла, пока не разглядела, что из леса вырвалась стая собак. Они то вязли в глубоком снегу перед лесом, то выскакивали из него и, напрягая силы, пытались догнать Дорофея, который по своим же следам мчался назад во весь дух. А тут еще кони, почуяв опасность, задрожали мелкой дрожью, готовые сорваться, издавая тревожное ржание. Ольга видела, как Дорофей задержался около сухой березки, чтобы срубить ее. «Зачем она ему, только время теряет», – мелькнуло в ее голове. Дорофей намного опередил волчью стаю, которую задержали сугробы снега. Это были волки, а не собаки, как показалось Ольге. Обрубив ствол от сучьев, он обмотал его тряпкой, вложил куски сала и успел поджечь.

– Держи! – и отдал этот горящий кол в ее руки, а сам с топором в руках ринулся на стаю, стараясь не допустить ее до Ольги и лошадей. На мгновение ему удалось их задержать. Стая остановилась, готовясь к нападению. Первым на него прыгнул вожак. Его оскал был страшен. Но еще страшнее был удар Дорофея топором. Он рассек его голову почти до шеи. Зверь упал перед ним, орошая кровью снег. Но это не остановило зверье. Кони искали спасение в бегстве. В два прыжка Дорофей оказался около коней. Он схватил их за узды и заставил остановиться, понимая, что страх вновь заставит их бежать. Дорофей крикнул Ольге:

– Сюда! Держи.

Когда она подбежала, он выхватил у нее горящий кол. Держа его в одной руке, другой орудовал топором. Уже несколько волков, истекая кровью, валялись на дороге. Очень помог горящий факел. Несколько осмоленных волчьих морд выло в стороне от боли. И, кажется, это только еще больше разозлило стаю. Наверное, зверье поняло, что главный их враг – это огромный человек. И они напали на него с трех сторон. Один из них прыгнул ему на спину, стараясь вцепиться клыками ему в шею, другие пытались схватить за горло. Спасаясь от того, что был на спине, ему пришлось бросить топор и, схватив зверя за загривок, оторвать его от себя и отшвырнуть прочь. Но тут волчица, зацепившись зубами за шубу, стала подбираться к горлу. И еще одна беда. Страшный крик Ольги заставил его обернуться. Она лежала на земле, а волк старался вцепиться ей в горло. Забыв о своей опасности, он в один прыжок оказался около нее… Дошла очередь и до волчицы на шее – факел сделал свое дело. Не успел он помочь Ольге, как на его спине вновь оказался волк. Но силы у Дорофея таяли. И вдруг зверь, что был на спине, завизжал, клыки его разжались, и он сполз с Дорофея. Парень оглянулся и увидел, как Ольга, подобрав топор, ударила им зверя.

– Хватай лошадей! – закричал он, вырывая топор и подбирая еще горящий кол.

Но… Ольга опоздала. Лошади понеслись по дороге. Волки бросились вдогонку. Дорофей засунул топор за пояс и выхватил из торбы лук и колчан. Первая же стрела догнала зверя. Он, как волчок, закрутился на месте. За ним последовал и второй. Но оставшиеся звери уносились все дальше. Какое-то время Дорофей бежал за ними. Ему удалось уложить еще одного зверя. Но силы оставили и его. Он устало опустился на дорогу, но вскоре почувствовал чье-то присутствие. Инстинктивно схватившись за нож, он открыл глаза. Рядом сидела Ольга. Он впервые обнял ее, и Ольга, забыв обо всем, поцеловала его в щеку, не обращая внимания на его щетину. Глаза их встретились. Они были счастливы, что живы и вместе.

Глава 26

Обоз Софьи передвигался с черепашьей скоростью. В каждом селении ее встречали песнями, плясками, подарками. Она уже не чаяла, когда доберется до Новгорода. Но уже издали она увидела, что этот город больше по размеру и более красив. И бояре тут отличались от псковских некоторой спесью. Она поняла: быстро до Москвы ей не добраться. Еще одна мысль тревожила ее: как поведут себя новгородцы при виде легата и его литого креста. И здесь бояре хмурились, но молчали. А такой их подход только ободрял легата. По сути, он устроил крестный ход по городу в сопровождении огромной молчаливой толпы. Для себя легат решил, что внутренне русские не против новой религии. Только пока побаиваются своих священников. «Ничего, – сказал он себе, – и вы скоро начнете креститься слева направо!» Он даже ухмыльнулся от такой мысли.

А вокруг веселье било ключом. Казалось, что и природа радовалась прибытию царевны на Русскую землю. Тучи ушли, небо засияло синевой. А солнце улыбчиво смотрело сверху. Правда, тепла оно еще не дарило. Но кто заметит холод, когда вино лилось рекой. Доходило до того, что бояре сбрасывали одежду и купались в снегу. Смех, награда смельчакам и опять вино, подарки. «Видели бы это мои братья!» Это воспоминание рождало в ней терпение и даже радость, что завтра ей не надо будет идти на рынок и продавать свои вышивки.

Несколько дней в Новгороде пролетели незаметно. Но… настало время прощания. И пополнившийся обоз, раздутый, как бычий пузырь, медленно пополз по Московской дороге.

А в Москве свои тревоги. Гонцы, один за другим, прибывали из Новгорода. Великий князь, его мать, братья, приближенные бояре решали, что делать с легатом и его латинским крестом. Присутствовавшие на совете по-разному отнеслись к приезду легата: кто был за, а кто против. Некоторые успокаивали князя, говоря: «Государь, что случится, если папский легат пройдет со своим крестом? Ему же здесь не век вековать. Уедет – и все встанет на место». От таких слов Иван Васильевич морщился, говоря:

– Мой батюшка, великий князь Василий Васильевич, был слеп глазами, но не умом, бросив продавшего православие Исидора в Чудов монастырь. Может быть, и нам этого легата послать следом за Исидором?

Мать замотала головой:

– Что Василий сделал праведно, то все на Руси видели и за это его до сих пор почитают. Но легат – посланец папы, везет те жену. Как она посмотрит? Все ж великая честь будет Руси, коль племянница императора будет великой московской княгиней.

– Дозволь, государь! – поднялся Иван Пожарский…

Когда-то его прадед Василий Пожарский насмерть бился на Куликовом поле. Его батюшка, говорят, тоже много сделал для Руси. Однако не всегда этот род был в почете. Род гордился бывалыми заслугами и никогда не говорил того, что считал неправедным. А это не всем великим князьям нравилось, и они то призывали, то отталкивали Пожарских. И вот один из потомков, вновь призванный в княжеский дом, заговорил:

– Великий князь Василий Васильевич бился за свою землю, а за веру готов был и жизнь отдать. Мое слово: пускать легата с его крестом в Москву нельзя. Подумаешь, невеста. Были когда-то императорами, а сейчас, сказывают, служаки турецкому султану. Не пускать! – сказал и сел на место.

Видно было, как зло на него посмотрела матушка. Поднялся Юрий Захарьин. Старый боярин искоса посмотрел на великого князя Ивана Васильевича.

– Что мы судим, а митрополита не спросим? Что скажет Филипп? Думаю, тогда и рассудим, – сказав, посмотрел на свое кресло и сел.

С этим согласились все.

– Быть по сему! – заявил Иван Васильевич.

Выходя, какой-то боярин шепнул Пожарскому:

– Учись, сынок!

На что тот ответил:

– Ни трусости, ни лести учиться не собираюсь!

– Ну, гляди, – сказал боярин.

Дороги их разошлись.

А Иван Васильевич тотчас призвал боярина Федора Давыдова Хромого и продиктовал ему, что спросить у митрополита насчет креста. Федор, широкоплечий, высокий боярин, в ком чувствовалась недюжинная сила, немедля отправился на митрополичье подворье.

Монах, встретивший боярина, велел подождать, пока он сходит к митрополиту. Не откладывая встречу, Филипп внимательно выслушал Федора. Когда боярин закончил, митрополит на некоторое время задумался. Поднявшись с кресла, немного покряхтел и пошел к печи, подбросил пару поленцев. Там же стояло другое кресло, и он сел в него, протянув руки к огню. Потом, не глядя на боярина, заговорил тихим голосом, что заставило боярина подойти к митрополиту поближе.

– Передай великому князю, что если он впустит этого посла в одни ворота, то я выйду другими воротами из города. И пускай князь знает, что кто возлюбит и похвалит веру чужую, тот над своей надругается. Ступай и скажи это, – промолвил митрополит.

– Благодарствую, владыка! – И боярин, приложившись губами к его руке, на цыпочках вышел.

Иван Васильевич выслушал вернувшегося боярина. Князь, глядя на широкие плечи боярина, сказал:

– Вижу, боярин, ты не хил человек и с легатом легко справишься. Встретишь их за пять верст до Москвы. Отберешь у легата его латинский крест, и тогда пусть он шествует се на здоровье. Справишься? – спросил Иван Васильевич.

Федор подошел к печи, взял стоявшую у стены железную клюку и на глазах великого князя завязал ее узлом.

– Однако! – не без удивления произнес князь, взяв из рук боярина и осматривая теперь не нужную клюку.

– Государь, – заговорил боярин, – а если кто полезет в драку? Что делать? Морду свою я не привык подставлять.

– И не надо. Дашь сдачи. Пускай знают русскую силушку!

– Не думай ни о чем, государь. Русскую землицу не посрамлю и свою веру в обиду не дам!

Князь улыбнулся и толкнул его в плечо:

– Молодец, боярин!

– Молодцом буду, когда все сделаю, мой государь.

– Сделаешь! – уверенно промолвил Иван Васильевич.

Боярин вышел на крыльцо и, остановившись на краю, поднялся несколько раз на носки. Потом, сбегая по ступенькам, сказал:

– Морозец-то силу набирает!

По дороге, занесенной снегом, едва передвигая ноги, брели два путника. Они прятали лица от мороза, который принес северный ветер.

– Стой-ка! – раздался мужской голос.

Рослый молодой парень сбросил с плеч тяжелую котомку и, почерпнув ладонью снег, стал натирать щеки своей спутнице.

– Ты что? – удивилась она.

– Оленька, – ласково произнес он, – они у тя стали белеть. Можешь отморозить и испортить личико.

– Мне все равно, – усталым голосом проговорила она, – я больше не могу, у мня нет сил.

Ноги ее подломились, и она готова была опуститься на снег. Он подхватил ее.

– Ты уж сколь раз говорил, – возмутилась она, – что жилье скоро будет, а его нет и нет.

– Раз есть дорога, значит, есть и жилье. Мы идем очень медленно, поэтому кажется, что много прошли.

– У мня нет сил… я хочу… умереть.

– На это ты не рассчитывай! Счас я те обвяжу лицо.

– Чем ты обвяжешь? – хныкая, спросила Ольга.

– Найду чем.

Он быстро сбросил изодранный волками тулуп, затем поношенный чей-то кафтан и снял с себя нижнюю рубаху.

– Я тя так закутаю, что ни один мороз не возьмет.

Он обмотал ей лицо, оставив только щелку для глаз.

Затем, растерев свое тело снегом, быстро оделся.

– Слушай, а давай-ка подлатаем шубу, – предложил он.

– Это как? – удивилась Ольга.

– Да… так.

Он отыскал в котомке клубок ниток с иглой. Не снимая шубу с Ольги, прямо на ней пришил большие болтающиеся куски. Зашил дыры и поменьше.

– Ты знаешь, – призналась она, – я как будто вошла в теплую светлицу. Давай-ка я и твою шубу заштопаю.

– Давай, – подавая клубок, сказал Дорофей и добавил: – Золото твоя нянька, обо всем позаботилась.

– Да, – не без гордости произнесла Ольга, перекусывая нить, – она такая!

– Что мы сразу-то не додумались заштопать шубы? – ругнул себя Дорофей.

– Мне надо было догадаться об этом, – заявила Ольга, помогая Дорофею увязывать поклажу.

Взвалив ее на плечи, он присел на корточки:

– Садись-ка мне на шею, я тя понесу, чтоб ты отдохнула. Я все ж немного промерз, а ты сядешь, я и согреюсь.

– Если так… – И она взобралась ему на плечи.

Она иногда наклонялась к его лицу и спрашивала:

– Ты согрелся?

– Нет! – отвечал он, поправляя драгоценную ношу, которая незаметно сползала книзу.

Один раз он спросил:

– Что те видно сверху? Деревушки не видать?

– Остановись. Я замерзла! – схитрила она.

Он присел и помог ей слезть.

– Умирать расхотелось? – рассмеялся он.

– Если… только вместе! – серьезным голосом заявила она.

Теперь Дорофей мог оглядеться. Место было открытое. Березовый лес виднелся далеко от дороги, в таком ночевать сложнее. Нет еловых лапок. Но до вечера оставалось мало времени. Деревню они, скорее всего, сегодня уже не встретят. Что же делать? Но не оставаться же среди дороги! Придется опять ночевать в лесу. До него было не близко, но он клином выходил к дороге.

– Вон там и переночуем, – показав на лес, сказал Дорофей.

Когда они свернули с дороги, Дорофей придержал Ольгу:

– Стой!

– Ты что?.. Опять волки? – испуганно спросила она.

– Не, другое. Топи.

Что такое «топи», Ольга слышала, но не знала, что это. Знала только, что это что-то страшное.

– Я поищу палку. Она поможет выбрать дорогу.

Он так и сделал. И не напрасно. Провалиться на морозе…

– Петруха. Глянь-ка, а к нам идут! – сверху послышался голос.

– Кто идет? – откликнулись снизу.

– Да кто их знает. Двое. Один мужик. Здоровый! Другой… что-то не пойму. Вроде баба… Не пойму.

– Да не дойдут. Утопнут, – послышался снизу голос Петрухи.

– Не скажи. Мужик-то… дело знает. С палкой идет. Землю щупает.

Снизу послышалось усиленное дыхание, и вскоре рядом со стражем показался Петруха. То был мужик лет тридцати – тридцати пяти. Путешественников он заметил сразу. Долго приглядывался, потом уверенно сказал:

– Дуй к нашим, скажи: мужик с бабой идут.

Парень быстро слез. Проваливаясь местами по грудь в снегу, он направился к своим.

В лесной чаще у большого костра сидело человек пять или шесть. Увидев стражу, они всполошились:

– Что, обоз? – почти в один голос воскликнули они.

– Да не… мужик с бабой.

– А-а-а… – с досадой усаживаясь на хворост, промолвили они.

То были бывшие новгородские ушкуйники. Многих московская стража потопила, а некоторым удалось бежать в леса, где они укрылись от погони. Возвращаться в Великий Новгород они боялись, узнав, что власть там полностью принадлежит Ивану Васильевичу и по возвращении их ждет суровый суд. Тогда они решили пограбить несколько хороших купеческих обозов, сбыть товар, а деньги поделить и разбежаться. В глухой чаще вырыли себе землянку, а сами расположились поближе к дороге и, выставив пост, жили в ожидании купеческих обозов. В еде они не нуждались. Лес был забит дичью, лосями. Известие, что на дороге появились люди, было первым за все дни их пребывания здесь.

Не сговариваясь, по одному, они стали выбираться на опушку леса. Те, кто добрался до места, затаившись, наблюдали за путниками. Впереди, с ношей за спиной, шел здоровый парень. Видать, ходить по таким местам он умел. Ощупав палкой землю вокруг себя, они порой возвращались назад и искали новый путь к лесу.

Наконец, почти у самой опушки, высокий путник почувствовал, что земля под ним твердая.

– Все, Ольга, – сказал он, – считай, опасность позади. Сейчас выберем место…

– Что-то дымом пахнет, – проговорила Ольга.

Дорофей потянул воздух.

– Точно, дым! – подтвердил и он.

– Назад пойдем? – спросила Ольга. – Вдруг здесь лихие люди?

– Назад? – Дорофей и сам почувствовал неладное.

– Назад мы вас не пустим, – раздался голос, и из-за берез вышли несколько человек.

Ольга подскочила к Дорофею.

– Не бойся, – шепнул он ей, – я тя в обиду не дам. Здравствуйте, милые люди, Бог вам в помощь!

– Здравствуй и ты. Далече ли путь держишь? – спросил один из мужиков, подходя поближе к паре.

Это был здоровый, коренастый мужик. Взгляд его красноречиво говорил о нем. Шубейка распахнута, на поясе висел длинный кинжал. «Предводитель», – определил Дорофей.

– Ну, проходите, гостями будете. – Мужик то ли в насмешку, то ли для заманивания поклонился и рукой показал, куда идти.

– Коль зовешь в гости, рады твоему приему.

По глубокому снегу они подошли к костру. Тут дров не жалели.

– Сидайте! – указал главарь на две чурки у костра.

Дорофей кивнул Ольге, мол, садись, а сам не торопясь снял торбу, выбрал место, куда ее поставить. Потом, ногой подвинув чурбан поближе к Ольге, сел.

Дорофей повел себя этаким простецким парнем, который попал в свою среду.

– Как вы тут? Мне приходилось вот так… хорониться от посадника и его подручных.

– Ты сам-то откель?

– Я-то? Да с Пскова.

Главарь посмотрел на своих и сказал:

– А мы с луны упали.

Все рассмеялись. Смеялся и Дорофей.

– Видел я, как оттуда падают. Соломки поболее стелить надо.

Заржала вся банда.

– Раз ты нашенский, то обычаи наши знаешь. С тобой девка? – спросил внезапно главарь.

– Да сам не знаю. Встретил по дороге. Морда-то завязана. Думаю, паренек, – ответил он.

– А мы счас посмотрим! – заявил главарь и толкнул в бок сидевшего справа ушкуйника.

Тот лениво поднялся и направился к Ольге. Подойдя, скомандовал:

– Сымай!

Глазенки уставились на Дорофея. Тот моргнул, мол, не бойся, в обиду не дам.

– Ну, сымай! – Ушкуйник протянул руку к Ольге.

Никто не понял, что произошло, но мужик оказался в центре костра. Дикий вопль огласил лес. Все на секунду опешили, а потом разом двинулись на Дорофея.

– Эй, атаман, что-то те хочу сказать! – поднял руку Дорофей.

Ушкуйники остановились. Главарь расценил, что парень, чтобы спасти себя и бабу, хочет сказать ему что-то важное. А что может быть важнее хорошего откупа или клада?

– Пошли побалакаем, – позвал Дорофей и, уверенный в том, что тот пойдет за ним, двинулся в гущу леса. Пройдя пару десятков шагов, когда стволы деревьев закрыли костер, Дорофей остановился около огромной березы.

– Слышь, атаман, что я те хочу сказать. – И, словно боясь, что его могут подслушать, стал оглядываться по сторонам. Это как-то расхолодило атамана, и он подошел почти вплотную. Дорофей склонился, словно что-то хочет сказать ему на ухо. И тот склонил голову, желая его послушать. Удар головой о дерево был такой сильный, что атаман, даже не вскрикнув, медленно осел, а затем повалился в снег.

Дорофей вернулся как ни в чем не бывало и сел.

– Эй, – он ткнул пальцем в сидевшего мужика и еще в одного, – он вас зовет.

Те послушно поднялись и пошли по следам, ругаясь. Они были чем-то недовольны. Дорофей повернулся к двум мужикам, которые сидели слева от него. Склонив голову, словно хочет что-то им сказать, заставил и их приблизиться к нему. Их головы не выдержали сильнейшего удара. Никто из бандитов не успел опомниться, как Дорофей оказался на ногах. Чугунный кулак повалил смельчака, бросившегося на Дорофея, а следующий оказался в костре и, проклиная все на свете, выскочил из него и бросился поскорее от проклятого места. А оставшийся последний ушкуйник не стал дожидаться приближения Дорофея и зайцем бросился в кусты. Дорофей, разделавшись с бандой, знал, что вот-вот вернутся те двое из леса. Он бросился к суме, достал лук и колчан. Ольге приказал спрятаться за березу, сам встал за другое дерево. Показались те двое. Как они ругались! Они были взбешены, и ждать от них пощады не приходилось. И он решил действовать, прошептав про себя: «Господи, помоги!» – и, перекрестившись, натянул тетиву. Стрела сорвалась и угодила одному из них в грудь. Другой, видя это, упал на колени. Дорофей подскочил к нему. Тот взмолился:

– Не убивай!

– Не буду. Но только скажи, есть ли у вас казна и, если есть, где она?

От этих слов мужик смертельно испугался.

– Не знаю.

Но Дорофей поднял лук с заряженной стрелой.

– Она там, – ушкуйник кивнул на дорожку, ведущую в глубь леса, – в землянке.

– Пошли, Ольга!

Мужик вынес из землянки шкатулку. Подавая ее Дорофею, он вдруг выхватил из-под полы нож.

– А-а-а! – взвизгнула Ольга.

Дорофей успел шкатулкой отбить удар. Она раскрылась, и драгоценности разлетелись по сторонам. Выбитый нож не остановил бандита. И он, оскалившись, бросился на Дорофея. Бандит был крепким, ловким, обученным кое-каким приемам. Но Дорофей был сильнее и ловчее его. Он ловко поймал мужика за руку и так ударил его голову о дерево, что… лопнул череп. Собрав кое-какие драгоценности, в дальней дороге пригодятся, Дорофей и Ольга решили как можно быстрее покинуть это проклятое место.

К вечеру, усталые, едва стоя на ногах, они заметили мелькнувший огонек. Он добавил им силы. И тут вдруг послышался конский топот. Кто-то скакал за ними. Дорофей поспешно достал лук и стрелы. Спрятав Ольгу за себя, стал ждать. Вскоре можно было различить конский силуэт. Но… что это? Всадника не было видно. А тут еще ржание! Такое необыкновенное, радостное. Лошадь вдруг остановилась. Господи! На ее морде висела торба. Неуж наша? Как бы в подтверждение этой мысли лошадь снова заржала.

Когда прошла минута такой неожиданной встречи, Ольга спросила:

– А где вторая?

– Вторая, чую, пошла волкам на обед, – ответил Дорофей.

Глава 27

Дошла очередь и до московских границ встречать царевну. Царевну! Подумать только! И какую! Племянница великого византийского императора. У кого еще была царевна, а? То-то! Ни у кого! А у нас, в Москве, впервые!

– Как она собой? – спросила толстая баба, щелкая семечки.

Какая-то старушонка, отведя ото рта шаль, сказала ей:

– Они все красавицы писаные. На то и царевны.

– Ой, не она ли едет? – раздался молодой женский голос.

И все повернулись на дорогу.

– Не! Это кто-то другой. Да и коляска не под царевну. А где слуги? А кто это? – послышались голоса.

Это решил узнать один из стражей, посланный следить за порядком.

– Стой! Кто едет? – остановил он возок, взяв под уздцы ближнего коня.

Этот возок Дорофей выменял у деревенского старосты за золотую брошь. Тот за такую щедрость велел сыну занять кучерское место.

– Ольга, князя Ярослава дочка, – открыв дверцу и высунувшись наполовину, ответила она.

– Это наместника псковского? – уточнил страж.

– Его, его!

Страж отпустил узду:

– Езжай. Да! По дороге царевну-то не видела?

– Царевну? Никого не видела, – ответила Ольга.

Кто-то с жалостью произнес:

– Далеко они еще от Москвы. Рано собрались.

И народ потихоньку начал расходиться.

Княжеские хоромы князя Ярослава были на Никольской улице. Они прятались за высокой оградой, скрывая от глаз людских здание, красиво отделанное псковскими мастерами. На нем было много резьбы, что радовало глаз и порождало зависть у тех, кто его видел. Вот здесь-то и остановился возок, из которого выпрыгнула Ольга.

– А ты, Дорофей, что сидишь? Вылазь да стучи, – скомандовала она.

Тот нехотя вылез.

– Да не бойся. Стучи! Да громче.

Лай собак заставил выйти на крыльцо мужика. Дорофей увидел его через щель в воротах. Его заспанное лицо говорило о том, что длительное отсутствие хозяев сильно избаловало слуг. Он был в длинной рубахе, из-под которой виднелись волосатые ноги.

– Что надо? Хозяев нет! – сказал, повернулся и захлопнул дверь.

Ольга не выдержала, выхватила из рук Дорофея колотушку и забила ею что было сил. Но никто больше не появлялся. На ее глазах показались слезы – слезы обиды и беспомощности. Дорофей, сбросив тулуп, подпрыгнув, схватился за кромку ограды, подтянулся и оказался на той стороне ограды. Распахнув дверь и пройдя в хоромы, он застал слуг, играющих в настольные бабки. Играли двое, остальные, плотно окружив стол, болели. «Бей правую! Нет, по центру, по центру бей!..» И шум стоял такой, что расслышать удар молотка на улице было невозможно. Дорофей, решительно растолкав болельщиков, добрался до стола и стряхнул бабки на пол. Это было оскорбление. И тот, чья очередь была щелкать, вдруг кинулся с кулаками на Дорофея. Но тот опередил, схватил его за грудь, поднял и швырнул в угол. В комнате воцарилась тишина.

– Молодая хозяйка приехала, – спокойно произнес Дорофей, – бегите встречайте!

Надо было видеть, как все внезапно пришло в движение. Толкая друг друга, люди спешили первыми выскочить в проход.

Наконец ворота заскрипели, и толпа слуг, низко склонив головы, как бы прося прощения, встретила Ольгу. Та в обиде, ни на кого не глядя, прошла в свою комнату. Из-за дверей комнаты старая служанка робким голосом спросила разрешения войти. Тихонько вошла и остановилась у порога.

– Княжна, ты так сильно изменилась, совсем невеста. А как похорошела!

– Евстратиевна! – назвала княжна вошедшую.

– Не забыла, вот умница! – проговорила она и спросила: – Что, госпожа, прикажешь?

– Пришли-ка ко мне дворского, – приказала Ольга.

– Слушаюсь, барышня! – И Евстратиевна, повернувшись, торопливо вышла за дверь.

Вскоре появился дворский. Ему было лет за сорок. Лицо полное, невыразительное. Голова полулысая. Одет небрежно. Рубаха без пояса, пуговицы оторваны, торчит пузырь-живот. Порты помяты, на одной ноге почему-то завернуты. Ольга посмотрела на него и с брезгливостью сказала:

– Увижу еще раз в таком виде, пошлю скотником. Кто выходил на зов? – спросила она.

– Да вроде Колян.

– Всыпать этому Коляну пять горячих. А сейчас приготовь комнату для гостя да истопи баньку. Ступай выполнять! Да прикажи готовить ужин и навести в доме порядок. Я проверю.

По приказу дворского два мужика повели Коляна на конюшню, чтобы выпороть. Он шел и ныл:

– За что, братцы, за что?

А на другой день, приодевшись, слуги пошли на рынок покупать одежку для гостя.

Ольга и Дорофей поехали в Кремль. Там все куда-то бежали, налетая друг на друга. Даже церковные служители волновались.

Подъехав к великокняжеским хоромам, Ольга оставила Дорофея в санях. Громко стуча каблучками по тщательно вычищенному крыльцу, направилась в хоромы. И тут все спешили куда-то, мешая друг другу.

Великого князя она видела раз и то мельком, когда он приезжал в Псков. Ольга помнила, что он был высок, сутуловат, приятен лицом. Она попробовала у людей узнать, где находится великий князь, но те непонимающе смотрели на нее. Тогда она решилась и, постучав в одну из дверей, услышала: «Входи!» И… вошла. Это была длинная, большая комната с креслами вдоль стен. А у дальней стены стоял стол. За ним сидел человек. Склонив голову, что-то писал. Закончив, он поднял голову.

– Тебе кого, красавица? – спросил он.

– Да… государя.

– Государя? – переспросил он, выпрямляясь. – А зачем?

– Да вот…

И она принялась путано рассказывать и о своем спасении при пожаре, и о спасителе, который из-за своей грамотности, большой любви к великому князю попал в лапы псковских посадников, а те хотят его казнить.

– А кто этот твой спаситель? Поди… чей-то боярский сын?

– Да нет, простой человек. Но… умный и за своего великого князя-батюшку как болеет!

– Простой человек, говоришь. А ты-то кто будешь? – вдруг спросил он.

– Я дочь наместника князя Ярослава.

Иван Васильевич поднялся. Был он высок ростом, пригож собой. Но Ольга так вошла в роль защитницы приговоренного Дорофея, что ей и в голову не пришло сообразить, кто перед ней.

– А где он, этот человек? – спросил хозяин, любуясь непосредственностью защитницы.

– Да он там, внизу, я сейчас сбегаю.

И она уже готова была ринуться вниз, но он остановил ее.

– Подожди!

Он взял колоколец, и раздался резкий звон. От неожиданности Ольга даже вздрогнула. Тотчас на пороге появился человек.

– Слушаю, государь!

– Там, внизу… как его звать? – повернулся он к Ольге.

– Дорофей.

И тут она обомлела: его назвали государем?

Вскоре дверь открылась, и вошел Дорофей. Низко поклонившись, он проговорил:

– Слушаю, государь.

– Это я тя слушаю. Расскажи-ка, что это за бумага, которую ты нашел?

И Дорофей начал рассказывать историю этой злосчастной бумаги, но все же утаил, что хотел ее спрятать и никому не показывать до скончания века. Сказал то же, что и на суде говорил: что сперва хотел разобраться. Князь перебил его:

– Она у тя?

– Да, государь. – И полез за пазуху.

Достав, развернул и положил перед великим князем. Прочитав ее, князь задумался, потом с интересом посмотрел на Дорофея и спросил:

– И из-за этой старой бумаги весь сыр-бор разгорелся? Так что в ней проку, если другая есть? Еще тогда же, когда первая до Пскова не дошла, мой дед, князь Василий Дмитриевич, им другую отправил. По ней там и стали жить. А тебя за этот пергамент решили судить?

– Да они… приговорили… голову отрубить, – ответил Дорофей.

– Так и приговорили? – уточнил князь. – А как же церковный суд? Ты же дьякон.

– А вот так!

Вновь зазвенел колоколец. И вновь на пороге появился тот же слуга.

– Дьяка ко мне! – приказал князь.

Дорофей взглянул на Ольгу. Та побледнела. Вошел дьяк.

– Государь, – начал он, – все идет…

– Подожди, – Иван Васильевич поднял руку. – Пиши грамоту вот для этого молодца, что я его прощаю, а кто решит ему старое припомнить, тот испытает на себе мой гнев. И позови мне боярина Захарьина. Пусть он с Дорофеем поедет и грамоту мою во Пскове зачтёт, чтоб никто в ее подлинности не сомневался.

Ольга, радуясь за Дорофея, вдруг подошла к Ивану Васильевичу, встала перед ним на колени.

– Прими, государь, мою благодарность за твою доброту.

– Встань, княжна, встань! – Он поднял ее.

Ольга, поцеловав его руку, почти выбежала из кабинета. Дорофей, поклонившись князю и боярину, поспешил за ней.

В ту же минуту вошел боярин Юрий Захарьин. Князь, обняв боярина за плечи, довел его до двери. Около нее они остановились. Заговорил князь:

– Хочу, боярин, тебя спросить, что это делается с Пожарскими? И всегда ли они такие, порой поперек всех идут?

– Думаю, – отвечает боярин, – все это у них от большой любви к Руси. Я тя понимаю. Иногда надо бы что-то смягчить, а у них вроде боязнь какая – если так не сделать, беда на Русь придет. Но поверь мне, государь, этот род за Русь готов жизнь отдать. И делом они это подтверждают. Сложил же свою голову на Куликовом поле старший сын Андрея Василий. Да и другие…

Князь перебил его:

– Я вижу это. Боюсь, другие не увидят. Да, чую, завистников у них много. Но ладно, думаю, все хорошо будет. А ты, Юрий, как поедешь с этим Дорофеем в Псковскую землю, возвращаться не торопись. Посмотри, что там и как. И в Новгороде тоже. После доложишь мне. Ладно, боярин, бывай.

– Извини, государь, а когда… – Боярин не договорил.

Князь его понял, усмехнулся и сказал:

– Сам заждался. Мы ведь на сторону не глядим. Так уж в роду повелось.

Боярин усмехнулся:

– А может, государь, и зря. Кто тя осудит?

– Э-э-э, боярин, а ты Бога не боишься?

– Боюсь, государь, боюсь! Сам-то я ни-ни.

И они оба рассмеялись.

Боярин вышел на улицу и увидел Дорофея и Ольгу внизу около лестницы.

– Дорофей, государь велел, чтобы ты ехал со мной. Так что попрощайтесь, и в дорогу.

Он махнул рукой. Тотчас подъехал большой возок – почти дом на полозьях. Как раз то, что нужно для дальнего путешествия в мороз. Когда Дорофей сел напротив боярина, Захарьин, усмехнувшись, сказал:

– Тебе, Дорофей, повезло! Сегодня государь очень добр был. Учти, такое бывает редко. Но Бог подарил тебе удачу… – Он не договорил и крикнул кучеру: – Едем!

– Боярин, могу я проститься? – спросил Дорофей.

– Простись.

Дорофей открыл дверцу и помахал Ольге рукой.

Глава 28

Утром, сопровождаемый собачьим лаем, в Кремль прискакал всадник. Оставив коня у великокняжеского крыльца, прыгая через две ступеньки, в хоромы вместе с клубами морозного воздуха ворвался воин с белыми от инея усами. Громко стуча сапожищами, он прошел по проходу и остановился у дверей опочивальни князя. Подняв руку, на мгновение задержался. Потом решительно и громко постучал.

– Что, едут? – послышался голос князя.

– Едут, государь!

И сразу ожили хоромы князья. И не только они. Вся Москва! На встречу невесты по обе стороны дороги волной накатывал народ. Проскакал княжеский полк, останавливаясь по два всадника через каждые тридцать конских шагов. Люди кричали: «Слава Москве!» Первое, что Софья увидела при подъезде в столицу, – это горящие от восходящего солнца купола московских церквей. И эти солнечные лучи грели ее душу.

Заволновался и Антонио Бономбра. Как же! Это был последний этап долгого пути. Два прошли. Нормально! И это вселяло уверенность. А вот третий…

Волновались и в Кремле: «Где Федор Хрома?» – который раз спрашивал Иван Васильевич. И каждый раз ему отвечали: «Он на месте».

Сопровождавший невесту кортеж остановился. Мороз заставил легата поверх его красной одежды набросить на плечи шубу, подаренную ему в Пскове. Антонио видел, как его монах достал из кибитки латинский крест и, подняв его, гордо встал во главе свиты. Толпа замерла, увидев, как к монаху вразвалочку подошел Федор Хромой, человек-богатырь. Расстегнутая шуба позволяла увидеть его мощное сложение. Сдвинув шапку на лоб, он, подойдя к монаху, протянул ручищу и, схватив древко, толкнул им монаха с такой силой, что рука того оторвалась от древка, а сам он сел на дорогу. Все замерли. Тут подъехали сани, крытые соломой, Федор бросил крест на сани и громовым голосом крикнул:

– Езжай!

– Эх, пошла, родная! – молвил кучер, держа вожжи и разворачивая сани.

Придя в себя, монах вскочил, что-то закричал по-итальянски. А Федор, недолго думая, ударил монаха по голове, и тот вновь сел на дорогу. Неожиданно к Федору подскочил Фрязин. Как же! На его глазах надругались над латинским крестом! И он крепко съездил боярину по скуле. Богатырь погладил ее и в ответ нанес удар, что поднял итальянца вверх, а затем он, описав дугу, свалился в придорожный снег. Пока он оттуда выбирался, снег охладил его порыв. А боярин, сбросив расстегнутую шубу, засучил рукава. Увидев готового к битве боярина, Фрязин убежал. Легат, испугавшись, нырнул в кибитку и забился в угол. Софья в душе возмутилась, но промолчала. Видевшие это люди хохотали от души.

Обоз тронулся в путь. Софья кланялась встречающим, не обращая внимания на причитания легата.

Через некоторое время повозка неожиданно остановилась. Кортеж въехал в Кремль, на площадь Успенского собора.

Софья быстро поправила на себе одежду, посмотрелась в зеркало. Дорога ее не утомила, выглядела она свежо. «Ну, с Богом!» – сказала она себе. И вот она вышла. Толпа с замиранием ждала этого момента. Невеста понравилась. Какой милый взгляд, какое красивое лицо! «Слава …» – понеслось над Московией.

Настала минута встречи жениха и невесты. На его голове – остроконечная бобровая шапка, отороченная бриллиантами, горящими на холодном зимнем солнце. На плечах – соболиная шуба. Воротник, рукава, подол расшиты золотом. Золотые пуговицы.

Взгляд Софьи изучающе остановился на его лице. Оно было приятное, большой с горбинкой нос, черные строгие глаза, вьющаяся борода, красивые губы. Софья даже вздохнула, словно сбросила тяжелый груз неизвестности. А его взгляд остановился на ней. Красива, немного полновата.

И вдруг громко, решительно прозвучал голос князя.

– Начинаем венчание! Где митрополит? Что-то не вижу его, – заволновался князь.

Справа от него стоял князь Патрикеев, разряженный, как петух.

– Князь, – тихим голосом проговорил великий князь, – ступай приведи Филиппа, чтобы он нас обвенчал.

– Как, государь? А как же наш обычай? Пускай хоть день его соблюдет. Черная одежда, черная…

– Князь, – шептал Иван Васильевич, – я тя сейчас одену в черное и в прорубь.

Расталкивая людей, Патрикеев заспешил к митрополичьим хоромам. Пробежав мимо монаха, Патрикеев бросился в опочивальню. Митрополит, стоя на коленях, молился. Князь нервно дышал. Митрополит повернулся и сказал:

– Иди с Богом, венчать я не буду, пока не изыйдет латинский дух! – и продолжил молитву.

Патрикеев горестно вздохнул.

– Прости, владыка, я подневольный. – И пошел прочь.

Двор Филиппа был недалеко, и подбежавший князь шепнул великому князю:

– Филипп отказывается, государь, венчать!

Предчувствие государя подтвердилось.

– Отведи царевну в повалушку, пускай готовится к венчанию. Где Петр Нащока? – громко спросил Иван Васильевич.

– Я тут, государь! – Расталкивая знать, к нему пробивался боярин.

Когда тот подошел, Иван Васильевич взял его за пуговицу шубейки и отвел в сторону.

– Скачи в Коломну, хватай там протопопа и живо сюда. Одна нога там, другая – здесь! – приказал Иван Васильевич и грозно сверкнул очами.

Вскоре раздался конский топот, а Софью отвели в повалушку.

Дворский, не слышавший этого разговора и следивший, как расставляли на площади столы, подумал, что венчание срывается. И спросил у Ивана Васильевича, убирать столы или нет. Тот только посмотрел на него, и дворский все понял. Подняв полы шубы, побежал торопить людей.

В Коломне протопоп, отслужив заутреню, придя к себе, разоблачился и прилег. И тут… буря ворвалась в его дом. Кто-то схватил его за плечо.

– Одевайся, божий человек! Государь тя выбрал для венчания. Он и невеста ждут.

– Я? Венчать государя? А что скажет…

– Никто ничего не скажет! Это – воля государя! Одевайся! – прозвучали слова.

И протопоп заторопился.

– Кадило не забудь, – напомнил Петр.

– Готов! – ответил протопоп, в душе не веря, что именно он будет венчать государя.

Во дворе Нащока подсадил протопопа на коня и скомандовал:

– Не отставай!

И кони понеслись. Снег летел из-под копыт так, что нельзя было подойти к дороге. Когда въехали в Кремль, Иван Васильевич готов был расцеловать Петра и тут же велел сказать митрополиту Филиппу, что нашлась ему замена, и если он не покорится, то…

Иван Васильевич вполне допускал, что упрямый Филипп и тут проявит упрямство, но тот с ахами и охами покорился и согласился венчать.

Великий князь приказал вывести невесту. Господи! Да что это? За ней шла вереница странно одетых людей. Иван Васильевич перевел взгляд на Фрязина. Итальянец понял его и ответил:

– Это, государь, ее свита. Таков обычай греческой церкви, – пояснил Фрязин.

Для Ивана Васильевича сказанного было достаточно, чтобы все понять. Он только подумал: «Про митрополитов слышал, но про свиту… Были, конечно, люди со стороны невесты и жениха, но чтобы так… никогда».

Шествовали они важно. Двое мальчиков лет десяти несли за невестой длинный шлейф платья. За ней шли греки, гордо держа головы. На них – цветастые кафтаны с редкой позолотой. На плечи наброшены широкие цветные накидки, подбитые шерстником. На ногах – тупоносые сапоги с высокими и широкими голенищами. Все мужчины вели женщин под руки, головы которых украшало что-то наподобие немецких шапочек с тульей. На многих были накидки из дорогого китайского шелка. На плечах – плащи с подбоем, башмаки на толстых подошвах.

Великий князь стоял в окружении близких и думских бояр недалеко от входа в церковь. На нем, как водилось с давних времен, синее корзно с красным подбоем. Оно застегнуто на левом плече золотой запоной. Из-под него виднелся темно-синий кафтан ниже колен. Края корзна украшены золотом. Золото видно и на кафтане. На голове вместо шапки – темно-голубой обруч, прошитый золотой нитью. Усы, часть бороды побелил мороз. Но князь не замечал мороза, глазами впившись в невесту, идущую к церкви. Ее вел князь Юрий Траханиот, держа за руку.

Перед выходом невесты в ее свите возникла ссора. Легат хотел, как посланец папы, сам вести невесту. Но греки, прибывшие с Софьей, были категорически против, намекнув ему на то, что произошло на подъезде к Москве, и добавили:

– Русский великий князь может, увидев тебя, Антонио, рядом с невестой, поставить русского боярина, а тебя прогнать, сказав, что в христианской церкви католику делать нечего.

– Я уже был в них… – попытался сопротивляться легат.

– Там не было Ивана Васильевича, – заметил князь Димитрий, младший брат Юрия Траханиота.

И греки поручили вести невесту князю Юрию. Легат вынужден был молча согласиться, думая о том, как он посмотрит на них, когда докажет превосходство католической веры. Тогда и князь вряд ли будет сопротивляться. Это было его надеждой. От внезапного удара колокола легат вздрогнул и потерял свою мысль.

Когда показалась Софья, толпа закричала:

– Царевна! Царевна идет!

Софья шла, скромно опустив голову, время от времени поправляя на голове теплый шерстяной платок и поплотнее укутываясь в шубку из горностая. Вот и жених. Взгляды их встретились. Невеста, отведя взор, еще ниже опустила голову. И все же Иван Васильевич усмехнулся: «Укутали, будто в Новгород ехать!»

Наконец венчание началось. Оно проходило в деревянной церкви, построенной по приказу Ивана Васильевича, рядом с Успенским собором, который из-за угрозы развалиться поддерживался подпорками. Собор со временем так обветшал, что в него было страшно войти. От стен отваливалась штукатурка и были видны ужасающие трещины. Когда туда вошел Иван Васильевич, он застал священника, снимавшего последнюю икону. Разрушение быстро набирало силу. Он был здесь недавно, а сейчас не узнал собора. Ничего не сказав священнику, князь вышел и приказал дворскому немедленно приступить к строительству временной деревянной церкви. В других он венчаться не захотел. Строительство шло день и ночь. К приезду невесты временная церковь была построена.

Голос у митрополита был могучим. Ему сослужили местные монахи.

Наконец стоявший рядом Фрязин тихо шепнул Софье:

– Святой отец объявил, что вы муж и жена. Целуйтесь!

А церковные колокола все звонили и звонили и вдруг стихли так же внезапно, как и зазвонили. Молодые вышли из церкви. Что тут началось! Стража едва сдерживала толпу. Всем хотелось прикоснуться к царевне, ныне государыне. Их стали забрасывать, на счастье, зерном. Но вот пройдена гудящая площадь, и они поднялись на крыльцо хором. Кажется, все позади. Ан нет! Они попали в руки повивальных свах.

– Государь! Ты хочешь, чтобы семью твою преследовало несчастье?

– Нет! – ответил Иван Васильевич.

– Тогда слушай нас, старых. Бери ее за руку и иди за нами.

Они ввели их в княжескую опочивальню, где горел посредине небольшой костерок.

– Обойдите три раза со словами: гори, огонь, шибче, унеси печали и горе. Да спасет нас Божия милость!

И грозный повелитель, как послушный мальчик, совершил этот обряд. Выйдя в проход, он буркнул дворецкому:

– Огонь-то загаси!

Почти все улицы и переулки, примыкающие к Успенскому собору, были заставлены столами. Строгая стража следила, чтобы не было давки. Сначала тонкий, потом все усиливающийся запах жареного мяса был явным признаком народного гулянья. Жарили на кострах быков, кабанов, баранов… Мимо катили бочки с медовухой и брагой. На носилках в огромных чанах разносили закус – горы пирогов, каши, рыбу, соленья.

А свадебный пир проходил в огромном зале княжеских хором. Столы поставлены в два ряда. За одним – русские гости, за другим – греки. У дальней стены – отдельный стол. За ним сидели обвенчанные муж и жена. Гости подходили по одному, поздравляли, желали… Дарили золотые цепи, кольца, ожерелья… Невесте даже не верилось, что столько богатства несли им люди. Она посмотрела на мужа. Тот хранил хладнокровие. Но вот поток поздравляющих иссяк. Слуги все сложили в ящики и унесли. Приглашенные расселись по своим местам. Митрополичье место пустовало недолго. Туда посадили коломенского священника. Иван Васильевич посмотрел на него. Протопоп поднялся и, взявшись за крест, висевший у него на груди, затянул густым басом:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

Все повторили за ним: «Аминь!» А он продолжил:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери и всех святых, помилуй нас. Аминь!

И все повторили: «Аминь!» Иван Васильевич взглянул на Софью. Та с чувством произнесла это слово. А протопоп продолжал:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… и спаси, Боже, души наши.

Поднялся князь Патрикеев. Взял кубок, поднял его:

– Поздравляю тя, государь, и тя, государыня, с великим свершением! Сливается кровь русская и греческая. Пускай это принесет земле нашей силу, процветание, а вам любовь да деток поболее!

Все поднялись. Последнее пожелание породило у присутствующих какое-то раскованное чувство. Фрязин перевел Софье слова пожелания, она улыбнулась. И тут кто-то громко крикнул:

– Горько!

Москва гудела несколько дней, а виновников торжества никто не видел.

Глава 29

Если смотреть на Москву с высокого места, то может показаться, что над городом вырос сказочный лес, состоящий из серебристых стволов, вытянувшихся до самого неба. А некоторые из них того и гляди дотянутся до самого солнца. Может быть, деревья хотели щипнуть солнце и напомнить о том, что оно забыло открыть свою задвижку и выпустить тепло для обогрева земли, которая изнемогла от стужи.

Стояла ясная, морозная погода. Каждый шаг издавал жалобный стон. То земля роптала на то, что солнце ее совсем не греет. От такой погоды город будто вымер. На государевом дворе с утра тоже было тихо и пусто. Все отсыпались после вчерашней шумной свадьбы.

Государь проснулся позже обычного. Софья медленно подошла к нему и присела на край постели. Глаза ее смотрели хитровато-насмешливо.

– Скажи, – неожиданно спросила она, – почему Иван уехать так быстро?

– Он сказал, что устал.

– Не-ет, – не согласилась она, – Иван не полюбить мя.

– Не полюбил тебя? Да те-то что! Главное, чтоб я тя любил. Поняла?

– Да, да! – И она мягко улыбнулась.

В наблюдательности, за которой следовали глубокие и верные выводы, Софье, как показала дальнейшая жизнь, отказать было нельзя.

Да, Иван Младой сразу невзлюбил свою мачеху. Где-то в глубине души у него появилось смутное опасение, что с ее появлением в их семье что-то может сломаться. По палатам ходил он хмурый. Старая княгиня Мария Ярославовна сразу заметила состояние внука.

– Миленький, что случилось?

– Ничего… Просто устал, – ответил он.

Мария Ярославовна выразительно посмотрела на него, но Иван Молодой решил отмалчиваться, заявил:

– Завтра поеду на охоту. Хочу тебя угостить дичиной.

– Да зубы уж не те – дичину жевать.

– А ты вели ее не жарить, а варить. И варить подольше.

На его слова старая княгиня только улыбнулась и сказала:

– А не замерзнешь? Холод-то какой!

– Оденусь потеплее. Зверь в такую погоду не такой осторожный.

Выехали охотники до рассвета. Путь их лежал в дальний бор. Там, как слышал княжич, было нынче много глухаря. Да и кабан с косулями водился. Встречались и следы лося. Суровая чернота неба стала меняться на неприглядную серость, в которую все больше и больше подмешивалось светлых красок. Охотникам пришлось оставить дорогу и съехать на открытое поле, тянущееся до темной полосы леса. Проезд здесь оказался неоднородным. Местами земля была почти голой, а там, где рос кустарник, ветер надувал снежные сугробы.

Куропатки, встревоженные конским топотом, стаями взлетали вверх, чтобы поскорее покинуть опасное место. Княжич для потехи выхватил лук и пустил стрелу. Охотиться на них трудно, потому что они быстро набирали скорость, и попасть в них считалось не только удачей, но и высокой оценкой стрелка. Иван не промахнулся, за что получил от охотников заслуженные поздравления, что подняло его настроение, которое было испорчено со дня отцовой свадьбы.

Едва затихли поздравления, как кто-то крикнул:

– Сохатый!

И действительно, прямо на них, закинув рога чуть ли не на спину, мчался здоровенный самец. Все были удивлены, кто-то даже выкрикнул:

– Повезло нам!

Пики оказались в руках. И вдруг громкое княжеское:

– Не трогать!

Иван первый понял причину такого поведения лося. За ним гнались волки. И зверь стал искать защиты у людей. Кто из порядочных охотников мог совершить подлость – убить животное, искавшее у них защиты? Лось промчался мимо. Волки, почуяв людей, остановились за сотню шагов. Стрелой не достанешь, пику не добросишь.

– Умный ныне пошел зверь! – заметил один из охотников.

Пришпорив коней, они помчались на волчью стаю. Вожак быстро оценил силы и, развернувшись, помчался к лесу, уводя за собой стаю. Подъезжая к лесу, охотники рассыпались цепью. Подъезд к лесу был затруднен нанесенным снегом. Лошади проваливались по грудь. Седокам пришлось не преследовать волков, а помогать коням пробиться к лесу.

Выехав на прогалину, Иван заметил на одиноко стоявшем дереве целый выводок глухарей. Он хорошо знал, что бить их надо снизу. Стрелы его ложились в цель. Набив их с десяток, последнюю стрелу он пустил в «охранника», гордо возвышавшегося на вершине. Тот кубарем полетел вниз, а остатки стаи, сорвавшись, ловко лавируя меж деревьев, умчались прочь.

Да, такая удача встречалась редко. Иван, спрыгнув на снег, начал складывать их в кучу. Кое-какая птица оказалась живой. Он готов был ее отпустить, но хорошо знал, что она не жилец и погибнет, доставшись какому-нибудь зверю. Приходилось ее добивать. Достав из сумы сыромятную полосу, он повязал добычу за лапы и перебросил через конскую спину.

Не успел он оседлать своего Стрига, как конь повел себя довольно странно. Он зашевелил ушами, весь напрягся, забил копытами. «Волки!» – мелькнуло в голове Ивана. Кто-то ломился сквозь кусты.

В нескольких десятках шагов от себя княжич увидел, как на него стремительно двигается куча снега. «Кабан!» – догадался Иван, хватаясь за древко копья. Он знал, что встреча с таким зверем опасна. Кабан легко может сбить лошадь с ног, клыками распороть ей живот. А что говорить о человеке? Только меткий удар копьем в левую часть груди между лопаток может уложить зверя. «Господи, не оставь!» – успел подумать Иван, как «гора» оказалась рядом. Он поднял коня на дыбы и, что было сил, вонзил копье в зверя. Тот дико завизжал и рванул в сторону.

– Э-э-э!

Ивана охватила охотничья страсть и он, выхватив нож, направил коня вслед за кабаном. Тот, пробежав пару десятков шагов, вдруг остановился. Копье, торчавшее из его спины, видать, ему не мешало. Зверь явно готовился к бою. С коня его не взять. Иван это понял сразу. Он спрыгнул с лошади и пошел на зверя, готовый ко всему. Он знал, что кабаны бросаются с такой скоростью, что порой даже невозможно отскочить. Этот же чего-то ожидал. Краем глаза Иван увидел, что снег под ним быстро краснеет, разливаясь большим пятном. Прыжок княжича опередил зверя. Он успел вонзить нож в животное. На этот раз удар оказался смертельным. Кабан дернулся, повалился на бок и затих.

Иван почувствовал, как его оставляют силы. Он рукой подцепил снег и положил его в рот. Тут послышались голоса охотников. Они нашли Ивана, сидящего на стволе дерева, поломанном бурей.

– Княжич, княжич! – закричали они, бросаясь к нему.

Он поднял голову и усмехнулся.

– Лежит! – промолвил он, кивая на тушу.

Она была вся в снегу, и люди ее вначале не заметили. Когда разглядели, их восторгу не было предела. Вчетвером они еле оттащили тушу и взялись за копье. Оно сидело так глубоко, что выдернуть его не было сил.

– Оставьте! – поднимаясь, сказал Иван. – Вынем, когда тушу разделывать станем.

Люди согласились.

– Как у вас? – спросил Иван, глядя на окруживших его охотников.

– Да, – замялись они, – ты нас опередил, и сильно.

Глухари, косачи были у каждого. Один ухитрился взять косулю.

– Ну, тогда за дело! – предложил княжич.

Это означало: разгрести снег, развести огонь и сварить кое-что из дичи. Все было вмиг выполнено. Огромный чан набили снегом. Кто-то ощипывал птиц, кто-то разделывал косулю. В чан полетели глухари да косачи, а косулю надели на вертел – и на костер. Ладно пошла холодная бражка. А хороший кусок дымящегося глухаря, запиваемый густым наваром с запахом дымка, да средь леса – что может быть лучше этого? Один из охотников не сдержался:

– Эх, жаль, государя с нами нет. Ой, как он любит этот навар!

– Да, – поддержал его кто-то, – любит он это дело!

– Интересно, что он сейчас делает в такую погоду? – обтирая усы, поинтересовался самый молодой охотник.

– Да что! Любуется молодухой!

Иван бросил коротко:

– Хватит!

Все смолкли.

А Иван Васильевич между тем размышлял, где найти жениха Софьиной племяннице. Оказалось, что была с ней ее родственница. Она жила не лучше Софьи и, прослышав, что Софья уезжает невестой к одному богатому государю, в последний момент слезно упросила взять ее. Что было делать! Так она оказалась в Софьином обозе.

Размышляя, он ничего лучшего не нашел, как отдать ее замуж за сына последнего удельного верейского князя. Князь Михаил Верейский жил в постоянном напряжении. Иван Васильевич из года в год продолжал наступать на него с разными требованиями. И Михаил на все соглашался, понимая, что, если даст малейший повод Ивану Васильевичу, тот лишит его всего. И вот новое требование – сын Василий должен жениться на племяннице его жены. Молодой князь поднялся было на дыбы:

– Да мы вровень с ним! Мы – удельные князья, как и он.

– Ты прав, сынок, – говорит отец, – только у нас воинов еле полтыщи наберем, всех подняв, а у него две тыщи. Понял? Он так и ищет, к чему бы придраться, чтобы лишить нас удела. Мы остались у него последние удельные князья.

Василий вздохнул и дал согласие. Свадьбу не откладывали.

Софья искала, что подарить племяннице. На глаза ей попался набор бус, серег и кольцо с бриллиантом. Все это раньше принадлежало Марии Тверской, первой жене Ивана Васильевича. Когда Софья вручала невесте этот подарок, великий князь не обратил на него внимания. Он был занят разговором с Михаилом, отцом жениха. Подарок очень понравился гречанке. Потом оказалось, что Василий ничего не потерял, а только выиграл. Небо послало ему такую жену, что он молил за нее Бога каждый день.

Глава 30

Шел уже второй месяц пребывания легата в Москве. Когда он вернется в Рим, ни он, ни Фрязин сказать не могли. Главной причиной такой неясности была… трусость легата. Страх напал на него, когда он увидел под Москвой, как разделались с его монахом, а затем и с Фрязиным. И он не знал, что делать. Возвратиться в Рим, не встретившись с великим московским князем, он не мог. Что он скажет папе? Признаться в трусости? Это означало конец всему. Он хорошо знал пап и знал, что они ему скажут: «Каждый истинно верующий в Христа человек должен быть готов ко всему. И пример тому сам Христос! Ты пожалел себя. Ты недостоин называться его последователем». Что-нибудь соврать? Папа может написать письмо великому князю, и тогда откроется его вранье. «Господи, не погуби меня! Помоги!» Осмелев, он попросил Фрязина, чтобы тот через Софью организовал его встречу с Иваном Васильевичем. Но доступ к ней оказался затруднительным и для Фрязина. «Скорее всего, – думал легат, – Фрязин придумал эту отговорку, потому что боится и сам. Ему не хочется, чтобы подбили второй глаз или дали пинком по заднему месту».

И легат в доме Фрязина оказался узником, ибо в своем легатском одеянии при таком морозе он выйти не мог. Каждый вечер он твердил, что жить здесь из-за таких морозов невозможно. Чтобы избавиться от его нытья, Фрязин купил ему катанки, шерстяные носки, двойные порты. Да еще и шапку с ушами. Когда легат это все надел и осмелился выйти, страх перед морозом быстро растаял. И он каждый день, говоря Фрязину, что изучает московскую жизнь, бродил по улицам столицы. Бывал и на базарах. Да, здесь не было таких нежных фруктов, как в Риме, зато прилавки были завалены мясом, салом, дичью. Были здесь и свои овощи: морковь, репа, редька, лук, чеснок, капуста. Особенно ему понравилось соленое сало с чесноком и хрустящие соленые огурчики. Попробовал медовуху и бражку. И стал понимать русского мужика, говоря: «А что, и здесь жить можно! Да еще как!»

Однажды, бесцельно бродя, он вышел на крутой берег Москвы-реки. Бросив на блестящий лед скучающий взгляд и решив вернуться, он увидел двух мужиков, которые какими-то черными палками долбили лед. Увидел он и стекающийся народ. Это привело его к мысли, что здесь должно что-то произойти. Мужики, выдолбив квадрат, где показалась свинцовая вода реки, достали из мешка, лежавшего невдалеке, бутыль и стаканы, налили в них какую-то жидкость и, осенив себя крестом, выпили. Потом один что-то разломил, подал кусочек другому, и они стали нюхать эти кусочки. Тут подъехали сани, привезя кусок дерева, похожий на пень. Они скатили его с саней и установили рядом с выдолбленным квадратом. Это подняло интерес у легата: «Что они затевают и зачем собралось столько народа?»

Вскоре появились еще одни сани. В них, как увидел легат, сидело трое, не считая возницы. Особенно обращал на себя внимание какой-то мужик. Лицо из-за нечесаных и нестриженых волос разобрать было нельзя. На нем была порванная рубаха, распахнутая на груди. Руки за спиной. Рядом сидели два мужика, держа между ног секиры. Что кричал народ, легат не понимал. Крики утихли, когда появились еще одни сани с тремя мужиками. У одного на груди легат увидел большой крест – значит, этот человек был священником. Второй достал из сумы какую-то бумагу и стал читать. Третий, одетый в черное, достал из саней большой топор. Когда кончилось чтение бумаги, легат увидел, как двое, что были с секирами, оставив их в санях, схватили за руки мужика в рубахе и поволокли к деревянному обрубку. Мужик, на котором был крест, что-то говорил, а мужик в рубахе повалился ему в ноги и стал их целовать, со слезами что-то бормоча. Но никто его не слушал.

Священник осенил его крестом и отошел на несколько шагов. Подошел мужик с топором, одетый в черное. Легат видел, как лезвие сверкнуло в воздухе. Толпа ахнула, а голова упала в реку. Туда же полилась кровь. Все произошло так быстро и просто, что навело легата на мысль, что подобное совершается довольно часто. По его коже пробежала дрожь. После этого происшествия он два дня не выходил из дома.

Выйти его заставили слова Фрязина:

– Готовься, тебя примет великий князь. Но ты должен будешь встретиться с богомолом. Вот ему и докажи, чья вера истиннее.

«Господи, помилуй! Что меня ждет?» – пронеслось в голове легата.

Фрязин попал к Софье. Они говорили на итальянском. Софья с чем-то долго не соглашалась, но ее убедили слова Фрязина:

– Что скажет легат папе и в какое положение ты поставишь своего наставника Виссариона, который столько сделал для тебя?

Как заметил Фрязин, она тоже побаивалась своего супруга. Да, это было так. Но мало кто замечал, что жена потихоньку отвоевывала себе самостоятельность. Она уже свободно входила, когда у него кто-то был. Быстрое освоение языка – хотя многие слова она произносила с ошибками – позволяло ей высказывать свои замечания и советы. И жизнь показала, что они были весьма разумны.

Софья заговорила с Иваном Васильевичем, чтобы он принял легата. Великий князь спросил:

– Что хочет этот итальянец от меня?

Та ответила:

– Он хотеть сказать, что их ученые много лучше.

Князь усмехнулся:

– Со мной об этом говорить не надо. Пусть поговорит со святошей.

– Ты будет знать, кто лучше. Папа хотеть, чтобы церков был одна.

– Ты, Софья, хочешь сказать, кто победит, того и правда?

– Правда. Это что? – спросила она.

– Это – истина, – ответил Иван Васильевич.

– А-а-а, – произнесла она и кивнула.

Государь задумался.

– Ты что? – Она подошла к нему и прислонилась красивой головкой к его плечу.

– Что, что? – с досадой в голосе произнес он. – Боюсь, что это окончательно поссорит мня с митрополитом.

На это она, отступив на пару шагов, заявила:

– Папа в Европе иметь большой авторитет. Его слушать все правитель. И что будут подумать о тебе, а ты звать государь… Да какой, скажут, он государь, если бояться принять папского легата! Он же не кусаться, – добавила она с ядовитым хохотком.

И… грозный государь сдался. Это была первая победа жены.

– Да, – подумав, проговорил он, – не дикари же мы и не варвары, как кое-кто зовет нас. Скажи, Софьюшка, а этот твой…

– Почему мой? – перебила она. – Это папский посол!

– Ладно, пускай будет так. Но ты скажи – он как, силен в священных науках?

Она была одета в голубое платье, которое так шло ей. Ее роскошные темные волосы были убраны в высокую прическу, еще сильнее выделяя белизну ее лица. Он посмотрел на нее и отвел глаза.

– Вот ты мена спросить, силен ли легат в науке. Как мене знать? Я с ним другая веры. Ты лучше спросить у… э… митрополит. Он тебе и сказать.

Иван Васильевич усмехнулся:

– Да я на него в обиде.

– Знаэшь что, государь, у те не могут быть обиды и любов. Ты повэлитэль, а это значит: виновный – судить, добрый – награждать.

Увидев, что он нахмурился, она поднялась и, сказав:

– Этот твой дело! Я хотеть как лучшэ, – вышла, гордо вскинув голову.

Оставшись один, Иван Васильевич задумался над словами жены:

«Она, пожалуй, права. Любимчики вызывают зависть. Они, зная мое отношение к ним, могут ведь и подвести. Что другие скажут? Да, тут Софья права. А насчет митрополита? Да тоже верно. Ведь он митрополит! И его слово много значит! Пойду навещу его. Пускай решает, кто будет говорить с этим легатом, будь он неладен».

Дверь в комнату митрополита отворилась без стука. Филипп оглянулся и, не веря своим глазам, увидел в дверном проеме великого князя. Он стоял, обеими руками держась за косяк и склонив голову.

– Примешь гостя, богомолец? – с легкой насмешкой в голосе спросил он.

Филипп улыбнулся:

– Раз пришел, входи! – Сказав, встал и сделал пару шагов к нему навстречу.

Иван Васильевич подошел, взял его руку и поцеловал.

– Что, богомолец, не говоришь, что рад мня видеть? – подняв голову, спросил он.

Вместо ответа тот сказал:

– Знаю, зачем пришел. Садись!

Филипп слегка подвинул кресло. Первым разговор начал Иван Васильевич:

– Пришло время, когда мы должны сказать, чья вера правильнее.

Филипп сел напротив и бледными руками погладил поручни кресла.

– Я не понимаю, великий князь, что значит «пришло время». Его привезла твоя царевна, – проговорил Филипп, имея в виду, что с ней приехал легат.

– Да, она его привезла. Вернее, ей его навязали. Ну и что? Иль ты боишься, что католик окажется убедительнее?

Митрополит поправил крест.

– Я ничего не боюсь, твердо веря в истинность нашей веры, – произнес он. Голос был у него еще слаб, что говорило о том, что митрополит до конца не выздоровел.

– Тогда, богомолец, в чем дело? Подбери знающего божьего человека, пускай поговорят, а мы послушаем. Я твердо верю в то, что наши прародители в долгом поиске выбрали для своего народа веру, которая какое столетие укрепляет его и помогает преодолевать многие трудности.

– Великий князь, хорошо ты сказал! – Глаза митрополита заблестели. – Вера наша истинна, и мы с ней преодолеем все, что Бог нам пошлет. – Голос у Филиппа окреп, когда он произносил эти слова. – Готовь встречу, великий князь. От нас выступит книжник и богомолец Никита Попович.

– Выбор твой, владыка, одобряю. О нем я много наслышан. Заткнем поганые глотки тех, кто о нас говорит всякую ересь. Пускай знают в Европе, что не дика наша Русь, не боится ни с кем встречаться. Готовы даже дружить. Наши купцы пускай ездят в Европу, а оттуда мы ждем их торговцев.

– Но на веру нашу чтоб не покушались и впредь! – добавил Филипп.

Вскоре встреча состоялась. Она проходила в большой комнате – раньше это была гридница, теперь стала называться залой. Это название принесла Софья. В центре залы – небольшой стол с тремя стульями, два напротив друг друга. Третье между ними. Вдоль стен установлены кресла. У дальней стены три кресла: для государя, государыни и митрополита. Потом их кресла пододвинули поближе к центру. У стен сидела княжеская родня, князья, бояре. Ближе к выходу – кое-кто из дьяков. Был даже мастеровой люд.

В дверях появился Никита Попович, среднего роста, суховатый. Взгляд серых глаз умный и твердый. Одет в серый кафтан, черные порты заправлены в мягкие катанки. За ним появился легат в красной сутане, красной шапочке и красных перчатках. Натянуто улыбаясь, он с внутренней тревогой смотрел на присутствующих, заметив и боярина – обидчика. Легату показалось, что тот ему ехидно подмигнул.

Никита и легат сели друг против друга. Фрязин сидел сбоку, между ними. Он выступал как переводчик. На стол поставили кувшин венецианской работы с терновым морсом. За ними в кресла сели два архиепископа и брат Фрязина. Они выполняли роль судей, которые должны определить победителя. Каждый из архиепископов помолился перед иконой и заявил:

– Пусть меня покарает Господь, если я буду решать неправедно.

Эти слова Фрязин перевел легату, тот улыбнулся. Все восприняли его улыбку как уверенность в справедливости этих судей. Дал эту клятву и брат Фрязина на итальянском. Его слова были переведены на русский.

Когда все сели, вошли государь, государыня и митрополит. Многие ожидали, что рядом с Иваном Васильевичем будет сидеть его мать. Но села жена – независимая, уверенная. В центре сел государь, по правую руку – митрополит, по левую – Софья.

Начал митрополит. Глядя на легата, он спросил:

– Что есть Бог?

Фрязин перевел. Губы легата скривились. Он не ожидал такого детского вопроса.

– Бог, – начал легат, – высшее существо, сотворившее мир и им правящий. – Сказав, он победно откинулся на спинку стула.

Митрополит обратил взгляд на Никиту. Тот заявил:

– Бог – высшая сущность. Бог есть Святая Троица. Единый Бог по природе, но в Единой Сущности три ипостаси: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. Бог есть Чистейший, Всесовершеннейший Дух, выше которого ничего нет и быть не может. Святая Троица сотворила мир, дала ему устройство, управляет им, определила судьбы всего человечества. Положение о Святой Троице закреплено на Первом и Втором Вселенских соборах. – Сказав, Никита вытянул перед собой руки.

Митрополит посмотрел на судей. Те подняли три серые палочки. Посмотрел туда и легат. Увидев решение судей, слегка побледнел. Он сам себе признался, что как-то выпало из его сознания упоминание о Святой Троице. А о Первом и Втором Вселенских соборах он вообще не счел нужным упоминать. Иван Васильевич скосил глаза на Софью. Лицо ее пока ничего не выражало.

Митрополит взглянул на Никиту. Повернув голову к легату, он спросил:

– Моисей, пасший овец, однажды привел стадо к горе Божией Хориву. Кто там к нему явился и что сказал?

Лицо легата вытянулось. Он понимал, что речь идет о Боге. Но в каком порядке это случилось, не то забыл, не то не знал. И начал плести:

– Явился Господь…

Никита, как и все, терпеливо ждал. Сухое, желтоватое лицо легата начало краснеть от напряжения. Он что-то мычал, но ничего вразумительного сказать не смог. Никита посмотрел на Фрязина. Тот пожал плечами. Тогда Никита перевел взгляд на митрополита. Филипп посмотрел на судей. Те вновь достали серые палочки.

Настала очередь легата задать вопрос:

– С чем Аарон должен был входить во святилище?

Никита улыбнулся:

– Аарон во святилище должен был входить с тельцом в жертву за грехи и с овном во всесожжение. – Сказав, добавил: – Ветхий Завет, глава шестнадцатая, пункт третий.

Лицо легата посерело. Он понял, что потерпел полное поражение. На все дальнейшие Никитины вопросы отвечал неуверенно, неточно, а порой просто придумывал ответы. А вот Никита показал не только ясность ума, но и знания. Видя, что задавать вопросы легату больше не было смысла, государь поднялся и грубовато спросил:

– Ты зачем сюда явился?

Легат залепетал:

– Я не взял с собой книги.

– Кто те мешал? Ты знал, зачем едешь?

Тот угрюмо кивнул головой.

– А ты еще хотел, чтобы мы, – он поглядел на митрополита, – подписали тебе Флорентийскую унию. Хотел? – Тон государя был требовательным.

Тот сознался.

– Так вот, передай папе: мы, православные, берегли, бережем и будем беречь свою веру. Ступай! – Сказав эти слова, государь поцеловал руку митрополита и, с грохотом отодвинув кресло, подошел к Никите, обнял его и чмокнул в щеку. Всем поклонился и пошел к себе.

После ухода Ивана Васильевича Софья при всех направилась к легату.

– Будешь в Риме, передай кардиналу Виссариону, что я все сделала, о чем он просил. Ты – свидетель: встреча была, разговор об унии был. Моей вины нет. Это виноваты они, – на этом слове она сделала ударение, – что не получили, чего хотели. Желаю счастливого пути!

Разговор шел на итальянском. Сказав, она ушла, даже не оглянувшись. Все вышли. Фрязин и легат остались вдвоем.

– Пошли, друг мой, – сказал Фрязин. – Русь – страна порой непредсказуемая. Так что посоветуй папе оставить ее в покое!

– Да, я вижу… Признаться, не думал, что она… они так преданы своей вере и сильны в знаниях… – Ничего другого он сказать не мог.

– Да, – поддержал его Фрязин и скорее, чтобы успокоить, продолжил: – Но им здесь еще трудиться и трудиться надо, чтобы сравняться с Европой.

– Меня это мало утешает, – ответил легат.

Глава 31

Красный диск солнца, предсказывающий предстоящий холодный день, повис над темной полосой далекого леса. А по заснеженному полю на снегоступах двигались, отворачивая лицо от пронзительного ветра, две фигуры. Впереди был явно подросток, лет двенадцати, одетый в поярковую шубку, мерлушковую шапку и мягкие катанки. Подростком был Роман Захарьин. За плечами у мальчика был лук, на боку – колчан со стрелами и нож за поясом. Это был подарок Дорофея, который проживал в семье Захарьина и который шел следом за Романом. Это Дорофей научил Романа на петли ловить зайцев. Отец было запротестовал, чтобы сын охотился, но Роман так его упрашивал, что он, под ответственность Дорофея, разрешил Роману ездить на охоту. Дорофей же научил его стрелять из лука, и у мальчика это хорошо получалось. Как-то Роман сказал, что видел у кого-то самострел.

– Из него, наверное, здорово стрелять.

Но Дорофей ответил:

– Пока с ним развернешься… глухарь улетит. Нет, Роман, лук лучше.

Ветер шелестел сухостоем, который иногда цеплялся за кожаное крепление снегоступов, и тогда нога выскакивала из него.

– Роман! – послышался голос Дорофея. – Ты что зеваешь?

Роман остановился и стал смотреть по сторонам. Наконец увидел зайца, сидевшего за сушняком.

– А-а! – радостно воскликнул он и развернулся в его сторону.

Уроки Дорофея не прошли даром. Заяц вдруг дернулся, поскакал. Но какая-то сила отбросила его назад. Петля крепко держала лопоухого.

– Дорофей, – плаксиво воскликнул Роман, – что делать?

– Добей! – спокойно ответил тот.

– Жалко, – выдавил он из себя.

– Тогда зачем охотишься? Сиди на печи и грей кирпичи! – сказал и засмеялся.

– Как греть кирпичи? – не поняв шутки Дорофея, спросил Роман.

– Да задним местом, – ответил он, достав нож.

Подъехав к лопоухому, Дорофей ловко ударил его рукоятью ножа в лоб. Заяц упал. Он взял его за задние лапы и подошел к Роману:

– Все, держи! – и подал ему зайца. – В твою петлю попал.

Собрав «урожай» – как-никак пять лопоухих, – Дорофей, потирая замерзшее ухо, сказал:

– Ну что, Роман, вертаемся?

– А больше ставить их не будем? – спросил он.

– Как хочешь. Тогда надо искать новую тропу.

– Ладно, поехали. Поставим в другой раз! – по-взрослому ответил Роман.

Он вошел в хоромы, держа в каждой руке по зайцу. Пройдя в поварню, Роман, как взрослый, швырнул добычу на стол.

– Принимай! – грубовато произнес он.

Повариха хлопнула в ладоши:

– Ой! Ты добыл?

– Я! – гордо ответил Роман.

Весть о том, что сын вернулся с охоты и не с пустыми руками, разлетелась мгновенно. Услышав это, отец заторопился в поварню. Увидев входящего отца, сын схватил лопоухих и, подняв их перед ним, гордо произнес:

– Гляди!

– Вижу, сынок! – улыбаясь, ответил тот и перевел взгляд на Дорофея, стоявшего в стороне.

– Благодарствую тя. Ишь, теперь не пропадет! – засмеялся он, кивая на сына.

– Зажился я тут у вас. Когда домой отпустите? – с грустью в голосе спросил Дорофей у боярина.

– Вот закончу дела в Новгороде, тогда и решим. Я же должен не только в Пскове, но и в деревне твоей грамоту зачитать.

После вечерней службы Софья, не прощаясь, поднялась и заторопилась в опочивальню. Сегодня она была в обиде на мужа за то, что он не разрешил ей присутствовать на боярском совете. Пройдя несколько шагов, она услышала чьи-то торопливые шаги. И прибавила ходу. Но ее догнали как раз у дверей опочивальни великого князя. Кто-то взял ее под руку, но она энергично вырвала ее, сказав:

– Ноцуй с подюшка.

– Софьюшка, ты что, – молящим голосом спросил ее Иван Васильевич, – на мня рассердилась?

Та резко повернулась:

– Ты не правы! В Константинополь ымператриц был наравнэ с ымператор. Мы один семья. Почэму я не мог бить тама?

– Ладно, ладно, будешь, – заискивающе улыбаясь, проговорил князь. – Я согласен, мы одна семья. Вместе будем и править. Пошли…

Видать, эта обида хорошо запомнилась Ивану Васильевичу. Он давно собирался в Коломну – посмотреть, как идет строительство кремля. Чтобы больше не осложнять отношения, он пригласил и Софью. Та, улыбнувшись про себя, дала согласие. Перед отъездом Иван Васильевич вызвал к себе дворского и дал ему наказ:

– Пошли за Младым в Суздаль, пускай перебирается в Москву. Он остается за мня. Так и передай. И еще: найди нового посадника Пскова Дорофея и подари ему самого быстрого коня. Понял?

– Понял, государь, понял, – с поклоном, приложив руку к груди, как его научила Софья, ответил тот.

– Но это не все, не торопись! Скажешь воеводе Патрикееву, чтобы он отрядил Дорофею полк в Псков. Да скажи казначею, чтобы денег дал на месяц на прокорм. Понятно?

Тот кивнул.

– И еще: подготовь Младому хоромы великой княгини Софьи. Теперь ступай. Проверь, все ли готово к отъезду.

Зимний день был во всей своей красе. Морозец слегка, как бы играя, пощипывал щеки. Снег блестел, словно его натерли воском. При каждом шаге снег скрипел, точно говоря: «Посмотри, какой я красивый!» Такая погода бодрила. Дышалось легко и приятно, поднималось настроение.

Иван Васильевич вышел на крыльцо и остановился, глубоко втянув холодную струю воздуха. На нем была медвежья шуба нараспашку, зеленый кафтан, мягкие катанки. На голове – мохнатая медвежья шапка. Когда он выпрямился, его можно было принять за сказочного богатыря.

– У-уф, – громко выдохнул он, напугав неслышно подошедшую Софью.

– Ты что? – удивилась она.

– Хорошо-то как! Не то что у тя в Греции. Разве там бывает такая красота? – Он повернулся к ней.

– Да! Красиво! – ответила она, застегивая на груди горностаевую шубку.

Этой шубке – подарку мужа – она была так рада, что тайком надевала ее у себя в опочивальне, любуясь в зеркало.

Внизу их ждала повозка с лошадьми, запряженными цугом, с двойным выносом. Повозка была громоздкой, специально сделанной для Ивана Васильевича. Два оконца по бокам освещали обивку из волчьей шерсти, которая делала повозку более теплой и нарядной. Широкое заднее сиденье было мягким, удобным.

Князь приготовился было первым залезть в повозку. Но его взяла за руку Софья и покачала головой. Князь покосился на конную охрану, которая с безразличным видом взирала на происходящее. Когда они уселись, Иван Васильевич дернул за конец сыромятного сигнального ремня. Слышно было, как звякнул колокольчик и тотчас раздался бас:

– Но-о-о! Родимые!

Карета рванула с места.

А в Коломне их ждали. Версты за две уже стоял народ, сбежавшийся из соседних деревень. Княгиня жадно смотрела в окно. Народ здесь одет был бедновато и однообразно. На всех шубейки. У кого латаные-перелатаные, у кого получше. Шапки меховые, все обуты в катанки.

По мере приближения к городу одежда менялась – все чаще мелькали женские, украшенные жемчугом, шубки. На головах – кички с каменьями. Мужики тоже были в шубах: лисьих, волчьих, медвежьих. А на головах – круглые шапки.

Возница въехал в старый кремль, на церковную площадь. Княжеские воины уже оцепили ее. За ними, как за оградой, мельтешил народ. На холодном зимнем солнце их каменья горели как звезды в лунную ночь.

Только карета переехала въезд, как ударили колокола. Вперемежку со звоном послышалось воронье карканье. Приезжих встретил батюшка. Князь перед ним преклонил колено и поцеловал руку. Низко склонилась и Софья. Ее губы коснулись грубоватой руки владыки.

И тут, как из-под земли, перед княжеской четой появился некто. Его голое тело прикрывал рваный зипун неопределенного цвета, на голых ногах видны были чувяки с дырками. Лицо узкое, худое, с козлиной смешной бородкой. Глаза впалые, но зоркие. Жидкие волосы покрывали его череп.

– А-а… Хозяин пожаловал! Давненько я тя не встречал, – продолжал он хриплым, простуженным голосом. – А это кто с тобой? – Он шагнул к Софье.

Та даже отпрянула от него.

– Не бойся, не укушу! Нечем! – И он открыл рот, показывая редкие желтые зубы. – А ты, баба, себе на уме! – Он махнул перед ней сухим, тонким пальцем с загнутым черным ногтем.

Потом повернулся к князю:

– Учти, дяденька: сколь в ней добра, столь и зла.

Подскочил местный воевода Беззубцев.

– Гришка, пошел отсель! – наступая на него грудью, приказал тот.

– А ты мня, убогого, в темницу спрячешь? – отступая мелкими шажками, отбивался он. – А я выйду и оттуда! А у тя беда, сынок, будет! – говорил тот, продолжая отступать шаг за шагом.

– Гришка-то, юродивый, ишь, что молотит! – гудела толпа.

– Да кто его слушает?

Воевода все же его оттеснил.

– А кто ест юродивый? – дернула Софья за рукав воеводу.

– Да это, государыня, божий человек.

Княгиня не поняла, что такое божий человек, но промолчала.

Князь с княгиней вошли в церковь. Софья спросила, глядя на Ивана Васильевича:

– Кто тот был? – Она решила уточнить.

– Божий человек, – ответил и князь.

Лицо его выражало неудовольствие, слова юродивого врезались в память. Начавшийся молебен заставил отвлечься от этого маленького происшествия. Но почему-то Софью это задело. Когда молитва закончилась, она шепнула Ивану Васильевичу:

– Скажи, чтоб ему обутку дать.

Князь чуть улыбнулся.

– Захоти он, давно бы не только катанки имел, но и шубу медвежью. Этот люд благ таких не признает, – ответил он.

После окончания службы протопоп пригласил их к себе на обед. С ними пошли приглашенные Иваном Васильевичем воевода и пара бояр.

На второй день начался осмотр строительства крепости. Шла она ни шатко ни валко. Князь вспылил, схватил воеводу за ворот, тряхнул так, что его шапка отлетела саженей на десять. Он еще больше разозлился, когда взял в руки кирпич, а он у него развалился. Воевода едва увернулся от брошенного в него камня.

– Денег не получишь! А я тя на Белоозеро, мерзавца, сошлю!

– Успокойся, Вануша, – гладя его руку, проговорила Софья, – ты послать люди в Рим. Там… такой строитэль! Вот и собор надо ново…

– Пошлю, обязательно!

Осмотр закончился. Кое-кого высекли, прогнали. Князю надо было успокоиться.

И начался загул, который продолжался более двух недель, перемежаясь то с лисьей, то с заячьей охотой. Ходили и на кабана. Но Иван Васильевич, в отличие от своих предков, до охоты был безразличен. Если Софья показала себя увлекающимся человеком, то Иван Васильевич, подстрелив лису, особой радости не испытывал.

Потом был суд. Иван Васильевич разбирал местные распри. Рядом сидела Софья. Зачастую ее слова играли решающую роль. И не от того, что Иван Васильевич не хотел с ней ссориться, а потому, что ее природный ум часто находил такие решения, что можно было только дивиться. Закончив суд, князь перед отъездом вновь поехал на строительство каменного кремля. И опять не обошлось без ее замечаний. И откуда она все это знала? Софья не побоялась замарать руки в растворе и заявить, что он не очень хорош.

– Знаэшь что, Иоанн, – услышав свое имя, так произнесенное устами Софьи, он удивился, как быстро она осваивала русский, – я видел трещин в Успенский собор. Давай позовэм из Италии…

– Да позовем, позовем, – ответил он раздраженно.

Князь и сам видел все недостатки, хотя ему было неудобно в этом признаться.

– Мы же хорошо строили! Вон в Новгороде сколь храмов, а когда их строили! А стоят! Потеряли навык! – грустно сказал он. – Ладно, вернемся и решим, – изрек он твердо.

Возвращаясь с осмотра, они столкнулись со свадебной процессией. То князь Бельский, высланный Иваном Васильевичем из Великого Новгорода в Коломну, выдавал свою дочь за сына боярина Рунова, переселенного, как и Бельский, из Новгорода. Князю хотелось укрепить этот город крепкими, достойными мужами. Великий князь узнал Бельского, поздравил. Бельский просил великого князя побывать на свадьбе.

– Мы приехать! – улыбнувшись, сказала Софья.

Иван Васильевич только кашлянул.

Глава 32

Иван Васильевич вернулся в Москву, и довольно быстро. Причина – государственные дела не позволяют гостить подолгу в одном и том же месте. Софье же понравилось бывать в разъездах, где княжеской семье везде устраивали почетный прием, дарили дорогие подарки, кланялись и льстили. Новоявленная княгиня не скрывала и того, что многое ей не нравилось. Убранство хором, как и сами хоромы, было далеко от того, что она видела у себя на родине. У ее отца был дворец – светлый, просторный, со вкусом обставленный. Не то что здесь. Кое у кого все убрано коврами разной расцветки. Богатство видно, а вкуса нет.

Богатство. Кардинал говорил, что северный князь страшно богат. Где же его богатство? Его она увидела по приезде. Во дворе стояло много подвод, хорошо укрытых и увязанных. Когда она спрашивала: «Что здесь?», ей отвечали: «Меха». Она не поверила и приказала развязать несколько возов. Их содержание ее ошеломило. Только теперь она поверила в сказочные богатства северного князя.

Ивану Васильевичу показалось, что Софья приуныла. «Что это с ней?» – подумал князь, когда они поднимались по ступеням крыльца. Но она быстро взяла себя в руки.

– Что, дэд, поедем по…здра…вать, – проговорила она, придавая голосу явное безразличие.

– Поедем. Вот думаю, Елену надо бы хорошо одарить.

– Конешно, – поддержала Софья.

И великий князь решил ей подарить украшения, принадлежавшие его первой жене, Марии. Когда стали искать, то их в хоромах не оказалось. Иван Васильевич допытывался, где они. И узнал. Оказалось, что Софья, не спросив разрешения у Ивана Васильевича, подарила их своей племяннице, когда та выходила замуж за Василия, верейского княжича. Недолго думая, Иван Васильевич приказал снарядить гонца, который от его имени должен был потребовать возврата этих драгоценностей.

Узнав об этом, Василий заупрямился. На все уговоры отца отвечал дерзко, со злом:

– Мы такие же удельные князья, как и он. Почему он нами командует, как своими холопами?

– Сынок, – взмолился князь Михаил Верейский, – не губи ни себя, ни меня. Не зря его зовут «грозным». Он только и ищет повода, как бы лишить нас удела. Мы – последние в Северной Руси удельные князья. Не губи!

На что Василий ответил:

– Ползать перед ним на пузе надоело. Ты, батюшка, оставайся, а я уеду в Литву! Не могу я оскорбить свою любимую жену. Ты уж прости мня!

На следующую ночь Василий с женой, в сопровождении двух десятков воинов, спешно покидал Верейскую землю. Отец отдал ему все, что мог, чтобы облегчить обустройство на новом месте. Когда Иван Васильевич узнал об отъезде молодого князя, он пришел в бешенство и тотчас послал в Верею князя Одоевского с грамотой, где говорилось, что за вину сына забирает у князя Михаила его удел.

– Куда же мне? – спросил старый князь у Одоевского.

Тот только пожал плечами, потом сказал:

– На этот счет государь мне ничего не говорил.

– Государь… – с издевкой в голосе произнес Михаил это слово.

Князю Одоевскому стало жаль старого человека, и он посоветовал:

– Ты съезди к государю, поговори с ним…

Что делать? Подумав, обездоленный князь принял этот совет. Собрался быстро.

Вот и Москва. Давненько он не бывал здесь. Стоит, родимая, расширяется. Раньше на этой дороге стоял лес, а сейчас появились избенки.

Софья увидела старого князя в проходе.

– Ты кто? – спросила она.

– Я? Был удельным верейским князем, сейчас никто, бездомный, – ответил он с горечью.

При этих словах на его глазах появились слезы. Пожалела великая княгиня старого человека.

– Пошли со мной, – сказала она и взяла его под руку.

Увидев вошедшую Софью с князем Михаилом, Иван Васильевич насупился, но ничего не сказал. Софья поняла мужа. Он ей рассказывал, как удельные князья, двоюродные братья его отца, ослепили последнего, пытаясь захватить власть. И он сказал ей тогда, что «удел – это язва, которая может уничтожить все. У нас должны быть только служивые люди: князья, бояре, дворяне. Я им даю дворы. А за это они должны служить только мне. И никуда от мня. Поняла?»

– Кнэзь, – обратилась она к мужу, – я помню твой слова. Они правилен. Но… пожэлей его. Пускай старый человэк пожывэт, как жыл. Он тэбэ нэ опасен.

Иван Васильевич посмотрел на Михаила. Его лицо выражало страдание человека, уставшего от жизни и готового на все. Сердце государя дрогнуло.

– Ладно. Князь Михаил, я готов те вернуть твой удел. Но хочу поставить условия. Ваську своего забудь и с ним не ссылайся, тогда ты будешь держать свой удел до самой смерти. Но после тебя эта вотчина отойдет ко мне и моему сыну. Готов подписать? – спросил Иван Васильевич, исподлобья глядя на Михаила.

– Куда ж мне, старому, деваться? И за это, государь, я благодарю тя. Где подписать?

Князь ткнул пальцем в бумагу. Тот поставил свою подпись.

– Прими и ты, – князь Михаил повернулся к Софье, – государыня, мое благодарственное слово. Доброе у тя сердце! Завидую я Ивану Васильевичу, красива у него супруга. Ну, прощевайте, государь и государыня! Вряд ли мы увидимся. Не забывайте мня, – проговорил Михаил, поднимаясь и держась за спинку кресла.

– Мы будем молиться о тебе, – сказал Иван Васильевич и кивнул на прощание своей красивой головой.

«Была бы у тя такая добрая душа!» – подумал старый князь и, шаркая ногами, пошел к выходу. Когда за ним захлопнулась дверь, Софья сказала:

– Да, старость…

– Старость – это бессилие… и печаль, – задумчиво сказал он, глядя в окно. Через некоторое время подошел к столу, положил в него бумагу и с силой захлопнул ящик. – Софьюшка, – обратился к ней государь, – сегодня великий день!

Она вопросительно посмотрела на него.

– Сегодня Русь навеки избавилась от удельного княжения, – сказал князь торжественным голосом.

– Исторыя отмэтить твоу заслугу, – сказала она, – а пока хочу тэбэ сказат, я послала Фразына в Италию. Пускай зовэт мастэров. Собор-то развалится. Да развэ у эмпэратор такая дворэц, была дэрэво… – И она, сморщившись, покачала головой. – Европа строит ыз камэна.

– Хорошо, – согласился Иван Васильевич, – пускай приезжают. Дело всем найдется.

Софья, услышав эти слова, улыбнулась.

Правда, из разговора с Фрязиным она кое-что утаила. Когда она предложила ему съездить в Италию и пригласить в Москву мастеров, он спросил по-итальянски:

– Что мне сказать о подписании унии, если я случайно встречусь с Виссарионом?

– Ты что, Фрязин, из ума выжил или слеп стал? Или хочешь, чтобы и меня избили, как тебя? То, что задумал папа, здесь не получится. Даже, думаю, если бы этого захотел князь. Люди здесь верят в православие до глубины души.

– Вижу, – вздохнул он.

– Но ты им скажи, что я выжидаю подходящий момент. Пусть ждут. А то придумают еще что-нибудь и мне навредят.

Фрязин улыбнулся:

– Умна ты, Софья Палеолог!

– Еще, – Софья поправила локоны, упавшие ей на глаза, – скажи: во всем виноват легат. Ты сам это видел.

Софья подошла к столу. Там лежала толстая книга, на страницах которой кругами выступили какие-то пятна. Многие буквы исчезли. Она позвала Ивана Васильевича.

– Видэшь, пропадаэт. – И потрясла фолиантом.

Он взял книгу из ее рук и перелистал несколько страниц. Потом захлопнул и сказал:

– Я велю твои книги перенести в церковь Иоанна Предтечи. Там в подземелье сухо. И пожар не достанет.

– Иоанн!

– Что еще? – спросил он, чувствуя, что она еще что-то потребует.

– Я думаю, надо мастэрскую, книг пэчатат, стары дэлать как новы.

– Ладно. Набирай мастеров. Одного я те подскажу – Герасим Поповкин. Он поможет других найти.

Время летело быстро, приближался великий праздник, Рождество Христово. Испокон веков в Москве в эти дни проходили кулачные бои, которые собирали всех горожан от мала до велика. И в этом году на берегу Москвы-реки для великого князя и думских бояр построили возвышение. Лед на реке не только очистили от снега, но и тщательно вымели отведенное для боя место. Народ готовился к этому событию еще заранее, поглядывая на закат, чтобы узнать, какая завтра будет погода и как надо одеться. Стоять-то почти целый день придется.

Готовились и в доме купца Елферьева. У них большая радость. Думали, что больше никогда не увидят старшенького, Василия. Мать поедом ела отца, зачем он дитя отпустил в такую даль. Егор отбрыкивался:

– Нашла дитя! Да он кулачищем своим быка убьет. Дитя!

– Все равно для мня он дитя. – На глазах жены блестели слезы.

– Так он же купец! Поняла? Купец! А что такое купец? Ему под подолом бабьим сидеть не с руки. Купец должен вынюхивать, где товар недорогой, чтоб выгоднее продать у ся, – отбивался тот.

Но мать не соглашалась:

– Не все купцы ездят так далече! Вот Сеня. Сидит в своем рундуке и торгует.

Сеня был их сосед. Правда, его хоромы были гораздо хуже Елферьевых.

– Ты тоже, мать, скажешь! Ты-то у мня разодета лучше боярыни. Одна золотая цепь на шее дороже всего добра Сенинского. Мы, Елферьевы, сидеть дома не можем!

И так почти каждый день они пререкались. И вдруг среди ночи псы лай подняли, потом завизжали, словно родного встретили. Так и вышло. Вернулся Василий! Радость-то какая! Мать наглядеться не могла. Возмужал он, даже подрос, раздался в плечах. Богатырь! Вернулся не с пустыми руками. Добра привез много. Еле на пяти возах разместил. Сказал, что пару возов татарам пришлось отдать, чтобы все не отобрали. Егор гоголем заходил:

– Видишь, мать, какие мы, Елферьевы! А ты…

Долго Василий рассказывал про свой путь. Как в море чуть не утонул, как от пиратов отбивался, как товар подбирал. Венеция ему не понравилась:

– Дома каменные. На улицах вода. Леса нет. Хоромы, как наши, не построишь. А вот торговать с ними – дело другое. Только вот путь туда далек и опасен. Но все одно, я туда еще наведаюсь.

На что мать отвечала:

– Наведайся, наведайся, но опосля. А пока отдыхай и сил набирайся.

Василий отдыхал, покуда не прослышал, что на Рождество Христово будет кулачный бой. Узнав, что Василий, слава Богу, вернулся, молодые бойцы ринулись к купеческим хоромам. Злющие псы не давали войти во двор, тогда его стали поджидать на улице. Наконец дождались. От них-то Василий и узнал о предстоящем кулачном бое и решил подготовиться.

Куда делась появившаяся было ленца. Затемно вставал и бегал в гору. Говорил: «Жир надо сбросить, мешает он. Да и быстро выдыхаешься». До путешествия в Венецию, несмотря на молодость, он слыл одним из лучших бойцов. Богоявленская улица, когда там появился Василий, начала выигрывать. Но за время отсутствия вожака-вдохновителя другого бойца не нашлось, и она потеряла первенство.

И вот этот день настал. Его матушка от своей служанки услышала о готовящемся бое и стеной встала перед Василием:

– Не пущу! Куда ты собрался? Там-то во-о… – она подняла руку вверх, как раз на его рост, – какие мужики. А ты…

– Батяня, подсоби!

Батяня качает головой: нет, мол, не могу.

– Раз так, в окно полезу. Ногу сломаю, ты, матушка, будешь виновата, – заявил он, делая вид, что действительно хочет идти к окошку.

– Да пущай идет. Набьют ему морду, сам боле не захочет драться, – «подсобил» отец, легонько отстраняя матушку.

Выскочив на крыльцо, Василий перекрестился: «Слава те господи!» Выйдя на улицу, он был крайне удивлен тем, что его ожидала толпа друзей.

– А мы тут спорили: пойдешь ты аль нет? Большинство прокричало «нет».

Идя к месту сражения, Василий делал наставление:

– Держаться кучно, друг другу помогать.

– Ясно, Василь. Как ты-то? Давненько не бился, – спросил один из них.

– Вроде нормально.

Софья стала было отнекиваться, сказав, что это мордобой, варварский обычай.

Тут поднялся Иван Васильевич.

– Ты что, видела варваров? – Он встал перед ней.

– Зачэм эх выдэт? У мэна в кныг о ных писан, – ответила она.

– Тьфу твои кныгы, – передразнил он ее в сердцах. – Да там мужик мужиком становится! А кто туда не ходит, тому одна дорога – к бабе под подол.

Софья засмеялась и ответила:

– Ладно, ыду. Только смотри, Иван, наши крэсла должны быт выше. Так было у ымпыратор.

– Да знаю, – отмахнулся Иван Васильевич, – так и сделают.

Когда они появились, народ загудел. Он рад был видеть великого князя, говоря меж собой:

– От народа не отрывается!

На возвышении их ждали два кресла с высокими спинками. А рядом были кресла меньшей величины. Иван Васильевич выразительно посмотрел на Софью и понял, что она осталась довольна. Она села и взглянула вниз. С высоты обзор резко увеличивался, и Софья не поверила своим глазам. Народ занял все подступы, высокие берега. Даже на деревьях сидели люди, взрослые – пониже, а пацаны, как галки, заняли все мало-мальски подходящие сучья. К князю подошел дворский:

– Государь, как прикажешь начинать: боец вызывает бойца или пацаны вначале, затем все, или стенка на стенку?

Князь задумался. Справа сидела Софья, за спиной – его братья. Слева – боярин Юрий Захарьин, один из опытнейших бояр, считавшийся вторым человеком в думе. Это было место князя Патрикеева, но тот сильно заболел и не смог явиться.

– Юрий, – обратился князь к боярину, – ты слышал, что спросили у мня?

– Слышал, государь. Думаю, пускай кто-то вызовет соперника, – ответил боярин, поднимая воротник медвежьей шубы.

Морозец щипал за уши. А вообще погода была замечательная. На небе – ни облачка. Солнце освещало лед, который был такой чистоты, что под ним при усердии можно было увидеть рыбу. Казалось, и ветер, до этого свирепствовавший на Московии, притаился в ожидании боя.

Дворский громовым голосом объявил:

– Кто смел, выходи! Зови своего противника! В виски не бить, в руки ничего не брать, упавшего не бить! Все! Начинайте!

Все бойцы разделились на две группы. Одна группа – кремлевская, другая – Подол и Китай-город.

Вышел из кремлевской группы известный боец Григорий Телега. В одной рубахе, распахнутой на груди. Он, как петух, ходил перед своими, которые начали кричать:

– Что, Подол! Беги к бабе! Ха! Ха!

– Эй, слабаки, выходи!

– Да куда им! Им бы до проруби, портки постирать! Ха! Ха!

Подол заговорил:

– Василь, что стоишь!

– Иди покажи этому хвастуну!

Василий был в раздумье. Григория он знал. В другой раз он бы пошел, но тут опаска берет, все ж давненько не бился.

– Ну, давай, – понукали со всех сторон и почти насильно вытолкнули его в центр.

Григорий ухмыльнулся, даже крикнул:

– Что, купчина, струхнул? Это те не в лавке кричать: «Набегайте! Покупайте!»

Эти слова и гримаса оскорбили и обозлили Василия. Знал бы он, какая доля порой достается купцу, не орал бы так. И неведомая сила понесла его. «Пресвятая Богородица, поддержи!» – сказав про себя, он подошел к Григорию, глаза которого были полны презрения и насмешки. «Эх, подобью я те глаз!» – мелькнуло в голове. Кулак просвистел и попал прямо в глаз Григория. Тот от удара, которого не ожидал, даже покачнулся. И он, стиснув зубы, ринулся на Василия. На губе появилась кровь. В отместку Григорий получил удар в челюсть, аж голова затряслась. Азарт захватил толпу.

– Гришка, бей ему в морду!

– Васька, держись!

– Молодец, Васька!

– Гришка, – закричал и князь, – ты ж кремлевец!

Кричали князья, бояре. Закричала, даже не заметив, и Софья:

– Грыгорый, бэй эво, бэй! – и затопала ногами.

Василий стал наседать.

– Давай, Васька, давай!

– Держись, Гришка!

– Правой, бей правой!

Шум стоял такой, что вороны поднялись черной тучей и улетели далеко в лес. Потекла кровь из носа у Григория – получил прямой удар. Но устоял кремлевец, устоял. Даже попытался кичиться. Руки опустил, вроде «да плюю я на тя!». Да зря! Промашки не прощаются. Он получил такой удар в подбородок, что голова запрокинулась назад.

– Так, Васька, так! Бей его, бей!

– Гришка, держись!

Все увлечены битвой. Все забыто, все уплыло куда-то.

Софья оказалась весьма горячей болельщицей.

– Ну как? – кричал Иван Васильевич, обернувшись к ней. Она показала большой палец.

Но что это там? Василий стоит на коленях? Да! Только, казалось, он возьмет верх – и на тебе. Но сил не было и у Григория. Надо бы добить, да выдохся. Тяжело поднялся Василий. И все же смог увернуться от удара. А Григорий от своего промаха, точно от удара, сам свалился на лед. Василий не торопился добивать противника. Дал ему подняться.

Вот это бой! Вот это зрелище! Теперь Софья поняла Ивана.

– О-о-о! – раздаются недовольные голоса.

Они ходили друг перед другом, не слыша ни криков, ни советов, отыскивая позицию для удара. Может, последнего. Оба обессилели. И вот Василий собрался. От удара, в который купец вложил остатки сил, Григорий качнулся назад, затем, сделав еще пару шагов, едва выпрямившись, остановился. Обе стороны с замиранием сердца ждали, что будет дальше. Григорий сделал шаг и… вдруг повалился на лед. Подоляне и китайгородцы взвыли от радости:

– Победа!!!

Теперь их очередь. Как две волны, накатились они друг на друга, схлестнувшись посреди площадки. Появились первые потерпевшие, на коленях, ползком, покидая поле боя. Кровь хлещет, словно была настоящая битва. У кого из носа, у кого из разбитого рта. А кто-то держит свои зубы, в душе ругая себя и клянясь, что больше сюда ни ногой. Но и не такие раны заживали! И удаль вновь звала их на лед. От огромного числа бойцов осталась маленькая группка. Пора прекращать сражение. Многие из бойцов лечились снегом, прикладывая его к больным местам. Никто из гостей и из любителей поглазеть не ушел. Все ждали, когда великий князь объявит победителя. Он советовался со своей думой. Прошло горячее обсуждение. Выигрывал тот, чья сторона стала победительницей. Для этого надо пересчитать бойцов: у кого осталось больше бойцов, тот и победитель. На этот раз победили Подол и Китай-город. И те назвали своего бойца. Им оказался молодой купчина Василий Елферьев. Ему надлежало идти к возвышению, где сам великий князь вручал награду.

Василий отдал бою столько сил, что стал равнодушен и к этой славе и к награде. Но надо было идти. Поднялся по лестнице, стараясь держаться ровно, уверенно, хотя сил едва хватало поднять голову. И вот он наверху. Дворский взял его за руку и подвел к Ивану Васильевичу. Тот встал:

– Молодец! Одолел все ж кремлевцев! Но… смотри! – Он шутливо погрозил пальцем и повесил ему на шею тонкую золотую цепочку с небольшим бриллиантом в середине.

– Благодарю тя, великий князь!

И тут Василий почувствовал чей-то устремленный на него взгляд, повернул голову. У Софьи расширились глаза.

«Он? – мелькнуло в ее голове. – Это ОН!»

И Софья впервые почувствовала, где у нее сердце.

Content

Юрий Дмитриевич Торубаров
Государь Иван Третий

Об авторе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32