Валерий Игнатьевич Туринов

Преодоление

Валерий Игнатьевич Туринов

© Туринов В.И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Об авторе

Валерий Игнатьевич Туринов родился и вырос в Сибири, в Кемеровской области. После службы в армии поступил в МИСиС, окончил его в 1969 году по специальности «полупроводниковые приборы» и был распределен на работу в город Ригу. Проработав там три года, поступил в аспирантуру МИСиС, на кафедру физики полупроводников. После окончания аспирантуры и защиты диссертации в 1977 году получил учёную степень к.т.н. и был распределён на работу научным сотрудником в НПП «Исток» в городе Фрязино Московской области. Казалось бы, никакого отношения к истории и к литературе всё это не имеет, но каждый автор приходит в литературу своим путём, зачастую очень извилистым.

Начиная со студенчества, работая в геологических экспедициях летом на каникулах, Валерий Игнатьевич объездил Сибирь и Дальний Восток. В экспедициях вёл дневники, постепенно оттачивая стиль художественных приёмов, а сами поездки пробудили интерес к изучению истории не только Сибири, но истории государства Российского, а затем – и к прошлому Европы.

Особенный интерес вызывали XVI–XVII вв. – эпоха становления национальных европейских государств и связанные с этим войны. Вот почему осенью, зимой и весной Валерий Игнатьевич, как правило, пропадал в РГБ (Российской государственной библиотеке), собирал по крупицам в источниках судьбы людей, оставивших заметный след в той эпохе, но по какой-то причине малоизвестных сейчас, а то и вообще забытых.

К числу таких исторических личностей относится и француз Понтус де ла Гарди, родом из провинции Лангедок на юге Франции. Он дослужился до звания фельдмаршала в Швеции, прожил яркую, насыщенную событиями жизнь. Этот человек заслуживал того, чтобы создать роман о нём!

Сбором материалов в РГБ дело не ограничилось. Изучая жизнь Понтуса де ла Гарди, Валерий Игнатьевич делал выписки из документов РИБ (Русской исторической библиотеки), из АИ («Актов исторических»), ДАИ («Дополнений к Актам историческим»), Дворцовых разрядов, материалов РИО (Русского исторического общества), а также из многих литературно-исторических сборников, как, например, «Исторический вестник» за 25 лет.

Пришлось проделать большую работу, чтобы иметь более широкое представление об эпохе, а также о других известных исторических личностях, повлиявших на судьбу Понтуса де ла Гарди, или, говоря словами одного из героев, «сделавших» его человеком.

Эта деятельность, помимо основной работы по профилю образования, отнимала много времени и сил. Поэтому докторскую диссертацию в родном МИСиС Валерий Игнатьевич защитил поздно, в 2004 году, с присуждением учёной степени д.ф.-м.н., имея к тому времени уже свыше сотни научных публикаций и десяток патентов по специальности.

Избранная библиография автора (романы):

«На краю государевой земли»,

«Фельдмаршал»,

«Василевс»,

«Вторжение в Московию»,

«Смутные годы»,

«Преодоление».

К 400‐летию Смуты

Глава 1

Всей землёй

Осень 1611 года. На Сёмин день, первого сентября, а он пришёлся в тот год на четверг, в Торговых рядах Нижнего Новгорода оживлённо шумел и суетился народ. Только что в город пригнали партию скота из улусов арзамасских татар. И на скотобойне стоял гул, крики, и рёв быков студил сердца. Там мясники трудились. Оттуда мясо расходилось по лавкам и базарам.

Нижний Новгород жил торговлей и ремеслом. И то и другое сильно пострадало в последние годы, годы Смуты. И город ещё не оправился полностью. Нехватка денег ощущалась у горожан, их слишком мало в кошельках водилось. Поэтому и торговались, и понемногу закупали, но всё же закупали. Зима, по всем приметам, предстояла холодная и долгая. И жители боялись остаться на зиму без запасов.

Здесь, в Торговых рядах Нижнего, встречались два потока товаров. Одни приходили с низа Волги, с Самары, Астрахани, и даже из-за Каспия, откуда-то из Персии, из Турции. А то из каких-то совсем неведомых земель. Другой поток товаров шёл с севера, с верховьев Волги и Оки. Оттуда везли мёд, пушнину, пеньку, кожу и всякие вещицы металлические.

В Большом ряду всегда на выбор лежали крюки избяные, дверные и гвозди плотницкие, скобы судовые и конопатные. Стояли тут же шеренгами котлы чудинного железа, лежали чеканы[1], топоры и пилы, серпы и косы. Поодаль виднелись наковальни. Валялись кучками оковы, ковши и свёрла, а вон там напарьи[2]… И многое ещё иное. Всего не перечесть.

В Коробейном ряду пузырились короба, набитые поделками, всё мелочёвкой. Там предлагали медные булавки, пряжки, монисто, серьги, брошки, гребеньки и кольца, кому настало время под венец идти.

Товар москательный, в Москательном ряду, здесь тоже не переводился никогда. Его с лихвой на всех хватало: лежали косяки мыла, восковые свечи и тут же сальные… А вон там клей, белила, махан и сурик, купорос, квасцы. И киноварь имелась тоже… Мёд, хмель, воск и масло… Товары, так необходимые для всех.

А ткани, ткани-то! Кумач, зендень [3]и бязь лощеная, пестрядь [4]цветная… Всего, всего достаточно здесь в лавках выставлялось.

В Холщовом ряду товаров тьма. Готовая одежда тоже есть. Вон там, вон в том ряду, висели кушаки и ферязи[5], кафтаны, паласы расстелили, средь них бухарские.

Сюда, представьте, завозили и меха: красные калмыцкие лисицы, куницы и мерлушки. А здесь вот корсаки[6], сафьян, овчина и замша сухарская красная…

Сапожный ряд здесь тоже есть. Есть Ветошный, Подошвенный, Горшечный, Рыбный. Был даже ряд для женщин специально. Он Женским назывался. И Соляной, и Житный, вон там Колпачный, Корельский тоже был.

В Мясном ряду лежала тушами говядина, и тут же поросята, а вон свинина. И сало тоже есть, слегка солёное, а то и круто, если пожелает вдруг захожий покупатель…

Невысокого роста мужик, с узловатыми руками, вышел из своей лавки, как раз вот здесь, в Мясном ряду. Хлопнув дверью, он закрыл её поплотнее, накинул на пробойную петлю большой висячий замок, вставил в него ключ и, с треском провернув его, закрыл свою лавку.

– Кузьма, ты почто так рано-то? – спросил его Потапка, хозяин мучной лавки, что стояла тут же, как идти в Мясной ряд: мужик с рассечённым веком, из-под которого выглядывал его голубой глаз, как дятел из дупла. – Аль богато зажил, что с полудня уходишь! Торги-то у тебя много прибыльней моего! Сейчас ведь хлеб да с мясом каша – вся еда наша! Хм! – усмехнулся он.

– Дело у меня, Потапка, в земской избе, – ответил тот, которого его сосед назвал Кузьмой. – Аль не слышал, что сегодня будет там?

– Да слышал, – равнодушно откликнулся Потапка. – Что выберут, что не выберут нового старосту, всё равно ничего не изменится.

– Ну, ну! – отозвался Кузьма.

В его серых глазах сверкнули задорные огоньки уверенного в себе человека.

– Давай-ка пойдём туда! – предложил он соседу. – Поломаемся в спорах, с мужиками-то! Кто кого!.. Нынче вон городские-то совсем согнули наших, посадских! С торгов сшибают по всей Волге! Непорядок ведь то! До бою, до драки может дойти! И пара рук, как у тебя, лишней не будет там!.. Пойдём, пойдём! – подойдя к соседской лавочке, потянул он за рукав Потапку.

Руки у него были сильные, несмотря на то что одна из них была сухой, не сгибалась, торчала вперёд, как рычаг.

Потапка запротестовал, чтобы дал хотя бы закрыть лавку.

Кузьма подождал, пока он закроет свою лавку, и зашагал с ним в сторону Нижнего посада. Они направились к Никольской церкви, вблизи которой стояла земская изба. Шагал Кузьма широко, размахивая одной рукой, другую, усохшую, крепко прижимал к боку. А рядом с ним семенил мелкой походкой его приятель, жилистый, ещё молодой, но уже с большой лысиной.

– А где Нефёдка-то? – спросил Потапка Кузьму.

Нефёдка, сын Кузьмы, был уже взрослым, помогал в делах отцу.

– Где?! Уехал за товаром.

– А-а! – многозначительно протянул Потапка.

От Торговых рядов, Нижнего посада, они поднялись в гору, у Никольской церкви свернули налево и через десяток шагов оказались у земской избы. Здесь, подле избы, уже было полно мужиков. Они стояли, судачили о делах торговых и хозяйственных. Это были крепкие, с тугой мошной мужики.

Увидев Кузьму, они окружили его.

– Сухорукий, ты не робей! – стали они наставлять его. – Мы поддержим тебя!.. Наша забота – помочь тебе! А уж ты-то с головой!..

– Ладно, мужики, за дело! – остановил их Кузьма. – Давай пошли! – сказал он и решительно направился к крыльцу Земской избы.

И так, кучкой, вместе с ним, они вошли в земскую.

* * *

Домой Кузьма вернулся в тот день не один, со своими товарищами по Торговым рядам, которые помогли ему, провели его в земские старосты. Они были возбуждены и довольны, что теперь в земской избе был их человек, посадский, такой же, как они, торговый. А значит, будет блюсти их, посадских, интересы. За такое право они воевали сегодня на сходке.

Двор Кузьмы в этот вечер заполнился его приятелями и соседями, дома которых стояли кучно здесь, на Нижнем посаде, вблизи Волги-матушки.

Все собравшиеся уселись за стол, накрытый Татьяной, женой Кузьмы, по случаю этого важного для них события. В этот вечер мужики много говорили о делах нового состава земской избы. И каждый хотел сказать что-то своё Кузьме. Ему давали наказы… Говорили о Нижнем, о посаде. Его-де надо устроить. Не всё здесь ладно. Вон мостки провалились, совсем сгнили, что подле Почанинского оврага… Да за речкой Ковалихой надо бы перила поладить. Для ходьбы, чтоб удобней было.

Мало-помалу от посадских забот они перешли к делам всего города. Посудачили они и о том, что в Нижнем сейчас нет доброго воеводы. А вот под Москвой они, пожалуй, есть. Да и в самой Москве, среди бояр…

– Но там, под Москвой-то, в таборах, совсем худо, – начал рассуждать Кузьма, осознавая, что теперь, когда он стал старостой, он способен вершить немалые дела вот с этими людьми, окружавшими сейчас его.

Со всех сторон на него воззрились глаза десятка людей.

– Что у Заруцкого, что у того же Трубецкого… Ляпунова не стало, так совсем всё плохо пошло, говорят.

Мужики заскребли затылки, понимая, что если ополченцы разбредутся из-под Москвы, тогда Русь пропадёт под поляком.

– Как ополчению-то помочь?

– А вот как бы своё-то ополчение, – осторожно заикнулся Кузьма.

Нерешительно прозвучало это… Но прозвучало.

– Мужицкое, что ли! Посадское! Ха-ха-ха! – засмеялся Потапка над ним. – С нашего посаду! Хи-хи-хи! – стал издеваться он над его предложением.

– Почему только с нашего?! – обиделся Кузьма, что его думы осмеял даже Потапка, этот недалёкий мелкий торговец. А заикнись он об этом в ином каком-нибудь месте, в той же Земской избе, так засмеют до смерти. И тут же выгонят из старост. А что уж говорить о воеводской, приказной избе. Там же дьяки и подьячие, это хитрющее племя заживо съест, только одними насмешками.

Но от этих мыслей у него появилась и злость на людей, что его принимают за скудоумного.

– Вон, по нашему хотя бы уезду-то, сколько тех посадов! – стал защищать он свою мысль. – А по всей Рассеи! По всей земле!..

– Да ладно, будет тебе, Кузьма! – стали подтрунивать над ним мужики, чтобы оставил эти затеи. – Давай-ка выпьем! На посошок!

Они выпили ещё, немного поговорили и разошлись по домам.

Кузьма, оставшись один, ещё долго сидел за столом, на дворе.

Стало уже совсем темно. Ночи пошли уже прохладные.

В избе засветился слабый огонёк жирника. Там Татьяна стала готовиться ко сну. Нефёдка, их старший сын, вернувшись вечером с товаром, посидев немного за столом со всеми мужиками, ушёл спать в сарай, на сене, всё ещё благоухающем запахами летних цветов.

Этот же выбор Кузьмы в земские старосты словно что-то перевернул у него. Среди ночи он проснулся с сильно бьющимся сердцем… Его поднял странный сон: звон сабель в большом сражении, оглушил его во сне… И в первый момент он даже не мог сообразить – на самом ли деле всё это происходит или в его голове, разгорячённой сегодняшней схваткой в земской, а затем разговором с мужиками на дворе… С чего-то ныла, болела душа, не спалось.

Рядом тихо сопела во сне Татьяна. За печкой знакомым духом, пыхтя, о чём-то судачила сама с собой квашня… У кого-то из соседей взлаяла собака…

Он осторожно сполз с кровати, накинул поверх исподнего кафтан и так, босиком, вышел во двор. Усевшись на лавку подле завалинки, он подтянул под себя ноги, подальше от сырой, тянущей холодом земли, и задумался… Что же случилось сегодня-то? Почему не дают ему спать думы, которых у него раньше не было? Откуда они у него появились?.. Вот тот же Потапка смеялся над ним, но в то же время по его глазам было видно, что понравилось ему то, что он говорил. И это мужиков будто огрело плетью, что-то пробудило… А как смотрел на него Нефёдка! У того, ещё молокососа, в глазах аж искры пошли.

* * *

Весь первый день земским старостой у него прошёл в заботах. Так что он даже не нашёл время сходить домой, чтобы перекусить. Сперва была мясная лавка на торгах, затем он ещё долго сидел в земской, знакомился с новыми своими обязанностями. Пришлось сразу, в этот же первый день, разбираться с тяжбой между двумя посадскими мужиками из-за какого-то забора между их дворами. Один из них кричал, что этот забор поставил ещё его дед, когда был молодым, другой нападал на него с упрёками, что он врёт, чтобы отсудить его себе. Чтобы как-то разобраться в этом споре, он сходил туда, на место, осмотрел тот злополучный забор, выслушал соседей об истории этого забора. Но так и не добился ничего внятного о том, кому же он принадлежит. И только вечером он явился домой, к тому же расстроенный от такого неудачного первого дня в земской.

И только успел он отужинать, как на дворе собралась вчерашняя компания. Он не приглашал к себе никого, явились сами.

Они снова уселись за стол, за водку. Выпили по одной чарке, по другой… Но что-то странно не вязался разговор. Все словно ждали чего-то.

И он понял, что мужики ждут продолжения вчерашнего разговора и ради этого пришли.

Потапка сегодня был серьёзным. Выпив, он старался не ухмыляться, что было нелегко для него.

– Ты, Кузьма, не серчай за вчерашнее, – стал извиняться Ивашка Васильев, торговец в Горшечном ряду. – Ты ведь дело говорил, – скромно посмотрел он на него. – Но как его начать-то? Да и страх берёт от такого! Не наше, не мужицкое это дело!

– Уж больно велико-о! – закачал головой Потапка. – Не нашего ума!

– Ты говори о себе! – съехидничал над ним Гаврилка, торгующий серебром в Большом ряду, за что и получил прозвище «серебреник»; гулящие же, нищенская братия, прозвали его «Гаврилка Лом – полный серебром!»

– Но если не мы – тогда кто же?! – вскричал Кузьма.

Он снова стал заводиться от этих речей своих товарищей, возмущённый их страхом перед той громадой, замахиваться или не замахиваться на которую они сейчас решали, и заранее робели, от одной только мысли, что они такие малые… Он и сам тоже робел, даже когда говорил им об этом. Но его злило то, что они оказались ещё более трусливее, чем он сам… Они все как будто подошли к какой-то горе и стали перед ней рассуждать, что с ней делать. Да и рассуждали-то трусливо, словно заранее знали, что этого им кто-то не позволит сделать…

И он стал опять повторять то же, что говорил вчера. Со всех сторон на него посыпались вопросы.

– То же расходы великие! Не по нашему карману!..

– А где деньги возьмёшь?

– Он свою лавочку продаст! – не удержался, съязвил и сегодня Потапка, хотя был намерен серьёзно обсудить с Кузьмой его предложение. Оно ему понравилось. Но он даже не представлял, с чего начинать его.

В конце концов они решили всё это вынести в земской избе на более широкий круг обсуждения.

А слухи об этих их разговорах на дворе у Кузьмы уже разошлись широко по посаду. И в день обсуждения этого дела земская изба оказалась забита. Места всем в избе не хватило. И мужики закричали, требуя, чтобы разговор об этом проходил на дворе.

Все вышли во двор. Кузьма со своими, с которыми мусолил эту тему уже несколько дней, встал на высоком крыльце избы, чтобы их было видно всем.

– Мы тут, мужики, немного подумали, – начал он, обращаясь к толпе. – Кхе-кхе! – закашлялся он, несколько смущаясь под взглядами своих, посадских. – И решили дело завести… «Всей земли»…

Он прошёлся глазами по лицам людей, толпившихся сейчас у его ног, под высоким крыльцом земской. Но там, внизу, все молчали. И это не было похоже на молчание его единомышленников теми долгими вечерами у него на дворе. Там были свои: соседи, торговые из рядов. А тут полно и других, тех же ремесленников, были и казаки, стрельцы даже, ярыжки[7]… А вон, похоже, пришли поглазеть грузчики с пристани…

– И вот то дело «всей земли» выносим на ваш суд! – громким голосом объявил он самое важное. – Как решим, мужики?! – уже смелее обратился он к собравшимся.

С каждым выступлением у него росла уверенность в самом себе и в том, что он предлагал: сначала перед тем же Потапкой, затем среди друзей по Мясному ряду, с соседом Филькой, стариком, но ещё крепким головой. А вот теперь и перед всеми мужиками из Торговых рядов. Пришли даже серебряных дел торговцы… Принесло сюда любопытство и купцов, оптовиков, ходивших до Кизылбаш[8], за море … А вон те из Чебоксар пригнали для продажи скот. Торговцы пушниной тоже были здесь; дело прибыльное на Руси от века…

Первыми ему отказали купцы-оптовики, у которых по Волге-матушке ходили караванами суда.

– Не-е! Это не наша печаль! – сразу же отмахнулся от такого Селантий, из оптовиков, пришедший сюда посмотреть на нового земского старосту, чудного какого-то, уже прослышав о его странных призывах сколотить дело «всей земли». За него даже служилые не берутся, те же бояре, князья. – Ты сам посуди, Кузьма! – крикнул он Минину.

Затем, что-то надумав, он подтянул штаны на большом животе, вскарабкался на крыльцо, подвинул своим тучным телом в сторону Потапку и встал на его место.

– Я так полагаю, мужики! – обратился он к толпе. – Вбухаем мы в это немалые деньги! А что взамен получим?.. Кукиш! – состроил он фигуру из трёх пальцев и показал её толпе. – Кукиш же, мужики, кукиш! – зашёлся он от правильности своих слов, торговца, выгодой живущего.

– Правильно, Селантий, правильно! – отозвались его сторонники, купцы, почуявшие в этом деле, какое предлагал новый земский староста, большой убыток себе, своей мошне.

Толпа под крыльцом, вроде бы единая ещё минуту назад, распалась. Там и тут, разбившись на отдельные кучки, люди стали о чём-то яростно спорить… Лица исказились от праведных страстей… Каждый говорил что-то своё, требовал, настаивал и защищал известное и дорогое только ему, его думам, двору, мошне, карману, и той же лавочке своей…

На стоявших на крыльце небольшой кучкой Кузьму с его товарищами уже никто не обращал внимание.

Селантий, довольный своей победой, тем, что спихнул народ с той колеи, куда завлекал его Кузьма, похлопал его по спине:

– Вот так-то, Кузьма!

Спустившись с крыльца, он пошёл от земской, неуклюже переставляя короткие и толстые, как тумбы, ноги в широких шароварах, похожих на запорожские. Да, действительно, оттуда, с Днепра, он недавно привёз большую партию товара, в том числе и шаровары, и выгодно сбыл его здесь, на Волге. За ним, всё также о чём-то переругиваясь и споря, потащились все со двора земской избы.

У крыльца стало пусто.

Кузьма тяжело вздохнул, отпустил своих:

– Всё, на сегодня хватит. Идите по домам…

Потапка, Гаврилка и Ивашка Васильев ушли. Нефёдка задержался, заговорил было, что, может быть, отец пойдёт тоже домой. Но Кузьма выставил из земской и его. Нефёдка ушёл.

А он зашёл в земскую и сел за свой стол старосты. Затем он вскочил и заходил по избе, стал думать, в чём он ошибся, что народ не пошёл за ним. Но видно, видно же было, что многие жаждут того же, что и он… «Почему же тогда у меня вышла промашка?..»

* * *

– Не расстраивайся, Кузьма! Первый блин всегда комом! – стал успокаивать его Потапка, когда они собрались, как обычно, на дворе Минина.

Они поговорили и решили собрать народ ещё раз, и не только торговых. Те-то мужики прижимистые, не пойдут на дело, если видят, что потеряют в нём.

– А вот простой народ откликнется скорее на дело «всей земли»! – доказывал это и Гаврилка.

Снова объявили сходку. А чтобы побольше было людей, послали по городу бирючей, кликать об этом деле «всей земли»…

Эта работа не пропала зря. Когда Кузьма вышел со своими советниками опять на крыльцо Земской, то увидел море голов. И не только мужиков, полно было и баб, девок и парней, бегали и ребятишки.

А он уже не робел, появилась злость на самого себя, что плохо говорил, не убедил людей на доброе начинание.

– Граждане Нижнего! Товарищи вы мои, друзья! – с необычной силой начал он, уже готовый драться за то, что предлагал, что считал спасением для всех них, собравшихся здесь, и для тех, кто где-то жил в иных городах, для Руси, для родины. – Говорил я прошлый раз о том, чтобы подняться на дело «всей земли», встать и защитить её, нашу мать-родину, поруганную и занятую врагами!.. И не послушались меня иные!.. Посчитали свою корысть выше общего блага! Отказали! Но отказали-то малые, умом малые, хотя мошной-то велики!.. И что им в том богатстве-то?! – кинул он в толпу посадских свой основной довод. – Только поганым зависть! Те придут, возьмут наш город и сотворят то же, что и прочим городам сотворили! А устоять ли нашему одному-то городу?! Москва велика – и та не устояла!.. И тяжко там ныне-то, под Москвой! Плохо там!.. Ляпунов, надежда наша, убит! И некому стоять за дело земское! Нет его, который собрал ополчение и пошёл к Москве, освобождать её и нашу Русь-матушку! Так встанем же мы на его место, возьмём в руки оружие! Соберём новое ополчение! Здесь, в Нижнем! Пойдём отсюда на освобождение России! Прославим свой город! И об этом, вашем подвиге! – выбросил он руку в сторону толпы, заметив жаркие взгляды, море голов, колыхнувшихся в порыве на его призыв к крыльцу. – Будут помнить ваши внуки и правнуки! И будут благодарить вас за то, что сотворили благое великое дело «всей земли»!

Он замолчал, готовый говорить и дальше, убеждать, а если нужно, и умолять. Но больше говорить ему не нужно было.

По толпе, по морю голов, пошли волнами крики.

– Даёшь ополчение!.. Мужики, готовтесь в поход!..

– Кузьма, собирай пятую деньгу на ратных!

– Миром, миром надо! Кто что может!.. Жертвую!..

На крыльцо, под ноги Минину упали, звякнув, первые монеты… За ними ещё и ещё…

Кузьма толкнул в плечо Потапку и Гаврилку:

– Тащите стол и бумагу! Принимайте по описи, кто и что дал на дело «всей земли»!

Вытащили столы, за них уселись подьячие. И закипела работа.

Двор земской был так набит людьми, что всем не хватало места, стояли дальше и дальше. И это море голов терялось где-то за Почанинским оврагом.

– Товарищи! – обратился снова Кузьма к собравшимся. – Считаю, что для такого великого дела, на какое мы поднялись, надо собирать третью деньгу!

– Ого! Кхе! – кто-то даже крякнул в толпе.

Это пожертвование было немалым.

Кузьма знал по житейскому опыту, что порыв пройдёт быстро, поэтому людей тут же, немедля, надо повязать клятвой: составить и подписать договор, чтобы потом, после горячки, никто не мог бы отказаться от своих слов.

– Мошна у меня в триста рублей! И я кладу сто на дело «всей земли»! – стукнул он кулаком о стол, чтобы подьячий записал за ним эти сто рублей. – Нефёдка, тащи сюда деньги! – велел он сыну.

На столы же подьячих, которые едва успевали записывать то, что жертвовали люди, сыпались кольца, серьги и бусы, в ход пошла и мягкая рухлядь, меха. Гора пожертвований росла подле столов подьячих. А их всё несли и несли люди, охваченные единым порывом, вложить свою долю в общее дело.

* * *

На другой день в земской избе собрался совет. Подьячие и дьяки уже подсчитали всё, что было собрано за вчерашний день. Хотя и в этот день горожане всё ещё несли вклады.

Несколько дней собирали всё, что было положено заплатить по договору тем, которые имели большую мошну. Те же, с большой мошной, расставались с деньгами тяжело.

– Мало, Кузьма, мало, – засопел Андриан Спирин, владелец шести лавок; он отдавал их москательникам в наём, за немалые деньги. – Одних пожертвований мало. Сбор надо поставить, обложить окладом! На корм ратным, чем быть одету. Да и оружных поставить воеводе. И с монастырей и монастырских вотчин тоже надо собрать оклады.

– Поднялись мы, мужики, на великое дело, – согласился с ним Кузьма. – Но не по силам оно посаду! Нашему-то, одному! К городу надо обращаться! Ко всем людям! А затем уже и ко всему уезду, когда город даст добро!

– Но это же наше дело-то! – запротестовал Потапка. – Мы же его начали!

В его голосе мелькнула обида, что задуманное ими отнимут у них большие люди, непременно отнимут. Так было всегда: чуть мужик начнёт какое-то дело и оно оборачивается прибылью, тут же налетают желающие отнять его.

– Не потянем мы его, без уезда-то, без иных городов! – стал уговаривать Кузьма их, своих единомышленников, чтобы они не сопротивлялись.

Он и сам-то пока ещё смутно понимал, насколько велико то, на что замахнулись они. А как всем этим руководить и во что это выльется, они представляли слабо. Знали они только, что так нельзя всё оставлять в государстве, как оно есть. Это затрагивало и их интересы.

– С воеводами надо вместе, с городскими, с духовными! Вот когда они будут с нами, то иные города послушаются нас!.. А так: кто ты есть такой? Вот ты, Потапка? – спросил он его. – Тебя на посаде-то не все знают! А что уж говорить об уезде, иных городах! И кто тебя послушает?! Вон разве что ярыжки на торгах! Хм! – усмехнулся он над своим приятелем, над его копеечной ревностью.

– Ну и что же теперь… – пробурчал, обидевшись, Потапка, задетый его откровенным высказыванием в свой адрес.

Он и сам, в глубине души, знал, какой он мелкий человек. А вот это дело, которое они затеяли, подняло его в собственных глазах. Он стал уважать сам себя. И вот теперь у него снова отнимают всё.

– Пойдём на городской совет, к воеводам, к духовным, – ответил Кузьма. – К тому же Алябьеву! Ко всем дворянам обратимся, детям боярским, служилым, стрельцам тем же! – стал перечислять он те слои населения города, которые надо было вовлечь в дело «всей земли».

Он, Кузьма, уже будучи земским старостой, многое понимал в иерархии городских властей. Надо было заручиться поддержкой городского совета, воевод, чтобы ополчение приняло нужный размах. То, что они собрали в виде пожертвований, было слишком мало. Да и порыв-то пройдёт! И прижмутся опять те, кто под влиянием минуты откликнулся на призыв… Не-ет! Надо, надо повязать их всех крепко! Приговором! Чтобы не отступились на другой же день. Вот проснутся поутру и будут жалеть те свои денежки, что отдали невесть на какое-то дело, той же земли… Им до той «земли», как до луны: не греет, а когда светит, то они спят…

– Вот завтра и будет тот совет, – сообщил он им.

И тут же он наказал им, своим единомышленникам, чтобы обязательно приходили к воеводской избе, где обычно собирался совет из представителей всех слоев города…

В полдень на всех церквях отбили очередной час. Затем, спустя немного, колокол на соборной церкви ударил снова, затем ещё и ещё… И всё это было не к службе… «Буум-м!.. Бу-умм!»… И понеслось над соборной площадью, над городом, и до посада долетели эти отголоски нервные… Так созывали по важному случаю, чтобы решать свою судьбу, всем городом, выбирать на всех одну долю.

Колокол на Спасо-Преображенском соборе затих. И к собору потянулись горожане.

Служба в соборе прошла как обычно. Но необычным было время. И прихожанам предстояло не совсем обычное продолжение службы.

– Граждане Нижнего! – после службы обратился протопоп Савва к горожанам. – Москва – голова всем городам русским – оказалась в руках польских! А содеялось это от разлада в народе нашем! Скорбим мы все о том разладе! Скорбим!.. И вот сейчас здесь, во граде нашем, посадские поднялись на дело «всей земли»! За гробы наших отцов и дедов! За церкви православные! За матерей наших, жён и детей малых, старых и немощных! И я призываю вас, собравшись всей землёй, ополчиться на «литву», на короля польского!.. Выступить на защиту Родины нашей, поруганной «литвой» и поляком, что засели в Кремле, в самом сердце нашей многострадальной Родины!..

Служба прошла. Простой народ разошёлся. Городские же власти, захватив с собой протопопа и Кузьму с его единомышленниками, прошли в приказную избу. И там прошёл городской совет. И на нём был принят приговор о сборе средств на строение ратных людей.

* * *

В один из сентябрьских деньков, на бабье лето, в Земской избе Кузьма столкнулся в споре со своими советчиками. Спор зашёл о воеводе их ополчения. Предстояло обсуждение кандидатуры воеводы в городском совете. И торговые мужики сильно интересовались этим вопросом.

– А надо бы, мужики, как я, по простоте своей, считаю, в воеводы мужа честного. Чтобы ратное дело ему за обычай было, – начал Ивашка Васильев.

– Да, да, должен быть искусен в ратном деле! – согласился Гаврилка. – Но, – лукаво усмехнулся он в бороду, – искусен-то да! А вот возьмёт и сдаст искусно твоё войско тому же Гонсевскому… Кхе-кхе!..

– Ох, Гаврилка, ну и смышлён же ты! – зашумели мужики.

– Такого надо, который в измене незамечен был! – заявил Анисим Солоницын, торговец в Житном ряду.

– Вот это ты сказал точно, – согласился Кузьма с ним. – Поэтому князь Василий Звенигородский не подойдёт!

– Это почему же не подойдёт? – взъерошился Андриан Спирин. – Я за него положил пятую деньгу! А она у меня немалая! Горбом нажил, горбом!..

– Ну, так и горбом?! – засмеялись мужики, зная плутовство Андриана со своими лавками, по найму их москательниками.

– А то и не подойдёт, что свояк он Михаилу Салтыкову! «Кривому», Салтыку! Тот же сейчас при короле! Не пройдёт твой князь! Жилу положу – не пройдёт! – показал Гаврилка кукиш Андриану.

– Да нет у тебя уже той жилы! Ха-ха-ха! – засмеялся над ним Потапка. – Все бабы говорят о том!..

Андриан же, оправдываясь, вскричал:

– Ну, я же не знал, мужики! Ей-богу, не знал!

– Коли не знал, то и спроса с тебя нет! – заключил Кузьма.

Потапка подсказал, что ещё есть Иван Биркин, при воеводах он здесь сейчас.

– Этот тоже перелёт, – отмахнулся от него Кузьма.

– Кого же тогда? – поскрёб лысину Потапка. – Нет же, братцы, никого, а?

– Думать надо, мужики, ещё думать, – строго оглядел своих советчиков Кузьма. – На крепкое дело идём! Не промахнуться бы с воеводой… На этом сегодня всё…

На следующий день в земской избе было так же многолюдно, как и в предыдущий день. Расселись по лавкам. По рукам пошли большие кружки с хмельным питием. Мужики пили медовуху, обсуждали текущие дела и говорили.

Когда все выговорились, но так ни к чему и не пришли, Кузьма заключил, что воеводу надо искать на стороне.

Мужики насторожились. Никто из них как-то и не подумал об этом, но и никто не знал доброго воеводу, из тех, кому можно было верить. У них на слуху были воеводы дальние, из тех, что были где-то там, под Москвой, да и в самой Москве, среди бояр. Тем же они не верили, да и не решились бы, от робости, обратиться к ним со своим делом, со своим мужицким ополчением. Им бы чего-нибудь попроще, близкое им. Робели они, хотя и замахнулись на дело «всей земли»… Робели перед начальными…

– А предложу я вам, мужики, вот такого воеводу, как князь Дмитрий Пожарской, – начал Кузьма.

– Это что – тот, из суздальских? – спросил Потапка.

Кузьма согласно кивнул головой, хитро поглядывая на своих советчиков.

– Одно слово – тот воевода, такой нам нужен, – продолжил он дальше. – По всем статьям тот. Но есть одно, мужики, – глубокомысленно поджал он губы. – Лежит при ранах. На Москве бился с королевскими…

– Послать до него, узнать как! – заговорили сразу все мужики. – Может, при смерти или отошёл уже!

– Нет, мужики, не отошёл, – всё так же хитро улыбаясь, выкладывал Кузьма дальше известное ему. – Жив, здоров. Вскоре от хворей избавится совсем.

– Откуда ты знаешь? – затормошил его за плечо Андриан. – Говори же, говори! Не тяни!

Кузьма глубокомысленно засопел.

– А я посылал до него своего человека. Потому что время такое, мужики, что нельзя нам без обсылки наперёд ничего делать…

Здесь он, ради дела, покривил душой. Тем посыльным был он сам.

– Ну, ты, Кузьма, и дошлый же!.. Во голова!

– Да, с тобой промашки не будет!

– А может, ты сам ездил туда? – спросил его Потапка и подозрительно посмотрел на него. – Что-то тебя тут одно время долго не было! А?!

Кузьма только хитро ухмылялся в ответ на это.

– И что же твой князь-то? – не отставали от него мужики.

И Кузьма рассказал, что его посыльный вернулся ни с чем от Пожарского. Князь Дмитрий отказался принять на себя такую ношу.

Мужики загорячились, предложили послать ещё, поскольку без воеводы никак нельзя. В этот день они договорились, что поедут туда, к князю Пожарскому, в его село Мугреево, двое: Ждан Болтин и Андриан Спирин. Кузьма уже уговорил Болтина взяться за это дело…

– Не хочет брать на себя наше бремя! – вернувшись от Пожарского, сообщили гонцы Минину.

Выслушав посланцев, Кузьма засопел. Не думал он, что придёт очередное препятствие, и препятствие не из лёгких. Тут ведь надо так подойти, чтобы уговорить князя подняться вместе с ними, с мужиками, на дело «всей земли». А говорить с князьями он не научен, не приходилось ещё. Уговаривать же надо… Как тут быть? С какой стороны начать, что сказать князю, чтобы задело его, подняло с постели, хотя и раненый лежит. Да сейчас-то не до ран. Если уже ходит, то и принять должен их дело, мужицкое… Надо послать до него такого человека, которому он не мог бы отказать. И это он высказал вслух.

– А где такого найдёшь? – отозвались мужики. – Если он отказал Ждану Болтину! А тот ведь дворянин добрый!.. Кого тогда?!

– Я так полагаю, мужики! – заговорил снова Кузьма. – Не поднять нам князя с постели самим! К духовным надо обратиться за помощью!

– Во! – вскричал Потапка. – Правильно, Кузьма!

Кузьма стал развивать дальше свою мысль, что послать надо Печерского монастыря архимандрита Феодосия. И с ним выборных от города.

С этим предложением согласились все в земской избе.

* * *

В начале октября в ворота усадьбы Пожарских, в селе Мугреево, вошла длинная вереница телег. На передних и на задних подводах ехали охраной нижегородские стрельцы. В середине обоза, на отдельной телеге, везли архимандрита Феодосия. Там же шли две подводы, в которых разместились выборные из земской избы. Сам Кузьма на встречу с Пожарским не поехал. Для этого у него были причины. Представителями от города поехали опять Ждан Болтин и Андриан Спирин. Кузьма не решился посылать туда Потапку, зная его характер. Он опасался, что тот ещё ляпнет что-нибудь не то. И так переговоры с князем шли нелегко. Тот упорно отказывался принять их предложение. И мужикам было непонятно это.

Дворовые холопы князя Дмитрия встретили гостей, помогли распрячь коней и поставить их в конюшне. Архимандрита с иноком, который сопровождал его, поместили в отдельную комнату здесь же, на дворе усадьбы Пожарских. Нашлось здесь же место и для Ждана Болтина. Всех остальных разместили в селе по крестьянским дворам. И хотя дорога сюда была дальняя и путники устали, но время торопило. Поэтому в этот же день, вечером, князь Дмитрий встретился с нижегородцами.

В большой столовой комнате собрались все посланные от города. Князь Дмитрий как хозяин сел во главе стола. Справа от него место занял архимандрит, слева – Ждан Болтин и Андриан Спирин.

Холопы, накрыв стол, удалились.

Князь Дмитрий налил всем и себе по чарке водки.

Они выпили, поужинали.

– Я вот о чём хотел поговорить с тобой, Дмитрий Михайлович, – начал архимандрит, когда закончили трапезу. – Сейчас время такое: люди стали ненадёжны в слове своём. А дело немалое, какое замыслили, на что поднялись в Нижнем. Но уж легко поднялись-то… И не понимают: на что легко идут, также легко и отступятся от того, – печально заключил он.

Он оглядел скромно убранную столовую палату князя.

– И ты, князь, поступил правильно: отказал на первый раз-то… Не убоялся молвы: что вот, дескать, он каков, и государству русскому помочь не хочет… Поэтому: пусть молят, многажды молят те6я! Не то из-за скупости своей отступятся от дела. Поверь, князь, поверь! Не все, но будут и такие… А вот повязать договором народ надо, и крепко!..

Князь Дмитрий внимательно выслушал его.

– Я, отче, так понимаю честь: мне не нужно идти против своей воли. Что думаю – то и говорю… А только бы ныне такой столп, как князь Василий Васильевич Голицын, был здесь, и на нём всё бы держалось. И я к такому великому делу, мимо его, не принялся бы…

– Э-х, князь Дмитрий! Далеко сейчас этот столп, очень далеко! Король упрятал его в своей стороне!

Князь Дмитрий, согласно покивав головой, обратился к остальным переговорщикам, что вот слышал он, что в Нижнем собрали великую казну на поднятие ополчения. Но ещё немалые деньги нужны будут. И за рачительным расходованием их нужен особый человек, которому мир поручит надзирать за казной.

– Среди посадских? – насторожился архимандрит.

– Да, – ответил князь Дмитрий. – Заводчиком этого великого дела у вас посадский староста Кузьма Минин! Вот и положите на него эту ношу!.. Он искренен, весьма искренен! Последнюю рубашку отдаст за отечество и православных святых.

– Хорошо, – нерешительно согласился с этим архимандрит.

Его задело то, что Кузьма обложил его монастырь пятой деньгой и жёстко потребовал уплатить её со всех монастырских доходов.

Князь же Дмитрий умолчал сейчас о том, что к нему первым из Нижнего Новгорода приезжал именно Кузьма Минин. Вот он-то и предложил выбрать такого человека. И князь Дмитрий, подумав, согласился с ним. Сейчас же посланцы из Нижнего сами рассказали ему, как Кузьма взял волю над посадскими и торговыми: возвёл в приговор пятую деньгу, наложил на ленивых страх, что будет продавать дворы нерадивых плательщиков, закладывать их жён и детей. И он понял, что тот оказался серьёзным мужиком, таким, каким должен быть во главе этого непростого дела.

«Время такое: нужны честные и крутые!» – подумал он.

* * *

До Нижнего Новгорода они, смоленские служилые, добирались на своих лошадях походным порядком. Среди них были и Яков Тухачевский с Михалкой Бестужевым. Всех их повернула в сторону воззвания нижегородского ополчения судьба их родного Смоленска. Всем им, смоленским служилым, жилось несладко в то время. Под Москвой, после того как убили Ляпунова, им, земским, оставаться стало опасно. Да и не нужны они оказались под Москвой тому же Трубецкому, тем более Заруцкому. И они, Трубецкой и Заруцкий, распорядились поместить их, смоленских, в Арзамас, в государевы сёла: на прокорм, до поры, когда они понадобятся. Но там, в тех государевых сёлах, мужики отказались кормить их. На сторону их, мужиков, встали и арзамасские стрельцы. Между смоленскими и арзамасскими мужиками произошли стычки. Но мужики не поддались пришлым. И когда слух об ополчении дошёл до Арзамаса, смольняне сразу же снарядили своих людей в Нижний Новгород: узнать условия, на каких они согласны были бы служить.

И вот теперь Михалка и Яков, с ещё тремя смоленскими дворянами, добирались до Нижнего.

– И что ты тащишь меня куда-то? – ворчал по целым дням Михалка Бестужев на Якова.

– На дело, – лаконично отвечал Яков.

– Какое ещё дело? – только сильнее злился Михалка всякий раз, когда им нечего было жрать.

– Приедем – увидишь! И что ты ноешь, как девка! – начал злиться и Яков.

Его уже достало нытьё Бестужева.

На перевозе через Волгу они проторчали полдня, дожидаясь, пока за ними пригонят лодки с другой стороны реки.

– Ну, вот, а ты говоришь – торговые! – ещё сильнее стал язвить Михалка, насмехаясь над этой нерасторопностью нижегородских.

– А вон глянь – ещё какие-то служилые на подходе! – показал Яков на отряд конных, тоже подходивших к переправе.

– Подожди, надо выяснить, кто такие! – остановил его Михалка, когда Яков сунулся было в сторону конных, намереваясь узнать, откуда они. – Вдруг из калужских? От Заруцкого!

– Ну и что? Они тоже «землёй» стоят.

– Землёй – да не той! – усмехнулся Михалка.

Яков ничего не сказал на это. Его, вообще-то, удивляла в Михалке вот эта его насмешка над всем. Что бы ни происходило, тому всё равно ничего не нравилось. Но он всё же подошёл к тем, вновь прибывшим на переправу. Те же, спешившись, сразу стали готовить лошадей к переправе. Это оказались служилые из Переславля и Ряжска. Узнав от него, что переправа тут нескорая, они разложили костёр и стали готовить по-походному обед.

К вечеру только они наконец-то переправились…

Утром они, смоленские и служилые из иных городов, собрались в Земской избе. Там уже были какие-то торговые мужики, боярские дети, целовальники, подьячие. Даже был кто-то из духовных. Был и второй воевода города Алябьев и кабацкий голова.

Они, служилые, представили подьячим списки своих людей, согласных вступить в ополчение и на каких условиях. Затем переговоры между ними, собравшимися, пошли о воеводе ополчения.

– На совете мы избрали воеводу, крепкого головой! Князя Дмитрия Пожарского! – заговорил, сообщая новости, мужик, сидевший во главе стола рядом с Алябьевым.

Он был сухорукий.

И Якова удивило, что его, невзрачного и корявого, слушались все местные: посадские и торговые.

– Он что – твой земляк, потому и выбираешь?! – выкрикнул курносый сотник, из Ряжска, с которым Яков говорил на переправе через Волгу.

– Он умелый воевода! И уже показал себя! – повторил в ответ на это сухорукий. – Может, ты найдёшь иного, лучше?! Так давай – говори!.. Что молчишь-то? – стал он сверлить крикуна взглядом. – Мы, торговые, просто так не доверим кому попало важное дело! Может, у вас, служилых, не так! Но это уже ваша печаль! Вон сколько наломали вы, служилые-то, по Руси дров! Гореть им да гореть ещё!..

Под его пристальным взглядом курносый сник. Выкрикнув своё, он не был готов получить жёсткий отпор от какого-то торгового мужика.

– Ну да! Как будто мы одни ломали! – возмутились собравшиеся служилые. – А бояре разве нет?! Те же князья!

– Кузьма, давай ближе к делу! – подали голос мужики из задних рядов. – А эти-то, если не желают служить, то пускай и катятся отсюда!

Собрание стало принимать нежелательный оборот: всё шло к раздору.

– Тихо! – прикрикнул сухорукий, которого мужики назвали Кузьма, на расходившихся мужиков и служилых. – Здесь собрались не для драки! Драться под Москвой будете, с «литвой»! А сейчас определим, кому и сколько платить будем в окладах за службу!

Под его резким и грубым голосом шум в избе быстро затих.

Он же, Кузьма, ничем, по мнению Якова, не отличался от остальных торговых мужиков, рассевшихся сейчас по лавкам избы подле стен. Вот разве что был строже взгляд да чуть прямее нос, как у дятла. Остальные в земской избе выглядели серыми и мало отличались от обычных холопов.

– Смольнянам надо казну на корм, на подмогу! – крикнул Михалка сухорукому, недовольный тягучими рассуждениями о каких-то мелочных дрязгах с торговыми мужиками.

Он начал, как обычно, злиться. Михалка Бестужев как боярский сын по выбору из Смоленска всю свою не так уж и большую жизнь только служил. Он не вникал даже в дела собственного поместья. А уж тем более его воротило от торговых дел. И мужиков, занимающихся этим, он не любил. Тут же, неволей, приходится слушать их.

– Будет, будет вам и корм и казна, – сдержанно ответил ему Кузьма. – Сколько вас там, в Арзамасе? – спросил он, но не Михалку, а Якова, посчитав, что с тем быстрее можно уладить всё.

– Две тысячи, – ответил Яков. – Из тех, что на конях. Да к ним ещё вполовину пеших…

– Пиши! – велел Кузьма дьячку, мусолившему перо над бумагой. – Сотники идут по второй статье, а это сорок пять рублей оклад. Дети боярские конные – третья статья – по сорок рублей. А пешие и казаки по тридцать рублей статья… Посчитай всё на три тысячи, по статьям!

Он обвёл взглядом смоленских служилых, стараясь по их лицам определить, есть ли недовольные таким раскладом. Он не хотел отталкивать малыми окладами служилых. Набрать их оказалось не так-то просто. Пожарский, когда он был у него в Мугреево, в его вотчинном селе, советовал ему вести казну разумно. Но советовал и не скупиться с окладами служилым, чтобы приманить их к начатому делу.

– Кто у вас сотники, сами определитесь, – продолжил он разговор с ними. – А полковых воевод и голов назначит воевода, князь Дмитрий Пожарский. Вот к нему теперь и поедете: бить челом, чтобы он стал вашим воеводой!.. Понятно? Всё?! – строго спросил он их.

Михалка, почесав затылок, промолчал.

– Да, понятно! – за всех ответил Яков.

– Ну, тогда с Богом! Езжайте до князя Дмитрия! – отпустил их Кузьма.

Смоленские встали с лавки и вышли из земской избы вместе с другими служилыми.

После встречи с этим земским старостой, вечером, в избе у пушкаря Антипки Фадеева, где смоленских определили на постой, Михалка стал изливать своё возмущение оттого, что он сам же покорно подчинился этому торговому мужику с уверенным голосом.

Двор Антипки, бедный, с развалившимся забором, находился в Харламовой слободке, над речкой Почайной, стоял на бугре и был виден далеко. По соседству с ним жил стрелец Сенька Иванов, тоже на таком же бедном дворишке. И сейчас он, Сенька, приперся в гости к Антипке, как только узнал, что его постояльцы служилые, боярские дети, из Смоленска.

Они сели за стол. Выпили по одной чарке водки.

– Что это за мужик-то? Сухорукий какой-то! Он и саблю-то толком держать не может! – стал зло зубоскалить Михалка.

– Ну-у, не скажи! – обиделся Сенька с чего-то за Кузьму. – Он тут такую власть взял – иному боярину впору!

Михалка же злился на торговых мужиков, которые ворочали большими деньгами, какие у него даже не помещались в голове. И вот теперь эти, какие-то торговые, будут стоять над ними, боярскими детьми, и над ним тоже.

– А почто ты не сказал это там? При всех! – жёлчно спросил Яков приятеля.

Ему тоже не понравилось, что выборным от «всей земли» стал какой-то торговый мужик, к тому же сухорукий.

Антипка же, их хозяин, оказался щедрым малым. Это они сразу же поняли, когда тот поднёс им ещё по чарке водки.

– Ну, мужики, давай! За то, чтобы скорее освободить Москву, матушку нашу! – поднял чарку Антипка. – Тоскует она там, под ляхами-то!.. Ох как тоскует!

Истово перекрестившись, он дёрнул одним духом чарку крепкой.

И Яков с Михалкой, тоже выпив по второй, тут же простили всё местным торговым мужикам.

* * *

Через неделю после переговоров Пожарского с нижегородцами, когда те уехали, в село въехали пятеро конных. У двора Пожарского они спешились.

– Узнай, кто такие, – велел князь Дмитрий стремянному.

Фёдор вышел к приезжим, строго спросил их:

– Кто такие?

– Смоленские служилые! – ответил Яков. – Сюда послал нас из Нижнего Кузьма Сухорукий.

– А-а! – промолвил Фёдор. – Тогда поставьте коней вон там, – показал он на коновязи. – И зайдите в людскую. Там вас покормят. Потом уже примет князь.

Фёдор вернулся к князю Дмитрию, доложил о вновь прибывших.

В этот же день Пожарский принял их, смоленских, переговорил с ними. Он остался доволен, когда они сообщили ему, что они смоленские служилые, дворяне, сейчас приехали из Арзамаса, где их числом будет тысячи три. Они, прослышав об ополчении в Нижнем, решили примкнуть к нему. И их послали в Нижний узнать условия службы. Об этом они уже переговорили с Мининым. И тот отправил их к нему, к Пожарскому.

– И Кузьма просит нас, чтобы мы молили тебя, князь Дмитрий, приехать как можно скорее в Нижний! – отрапортовал Яков.

– Кто таков? – спросил Пожарский, выслушав его.

Ему понравился, как чётко всё изложил этот молодой и статный боярский сын, с приятным лицом и располагающей улыбкой.

– Яков Тухачевский, сотник!

– И где ты служил?

– Под Валуевым ходил…

– Твой Валуев-то вон где! – махнул Пожарский рукой куда-то в сторону захода солнца.

Яков опустил глаза. Ему стало досадно. Да, его отсчитал вот этот князь. И, возможно, он заслужил это. Ведь совсем недавно он тоже сидел с поляками за стенами Кремля.

– Ну, ладно! Идите в Арзамас, потом в Нижний! Там вас встретит всё тот же Кузьма Минин и поставит на корм, выдаст оклады как ратникам ополчения!

Из своей вотчины, из Мугреево, князь Дмитрий выехал на день Дмитрия Селунского. Он ещё не полностью оправился от ранения, поэтому поехал в повозке. За его повозкой верховыми следовали его боевые холопы во главе с неизменным Фёдором.

Прасковья, провожая его, вышла со всеми их детьми на крыльцо их небольшой, но уютной избы, в которой они всегда жили, когда наезжали сюда, в свою вотчинку.

Князь Дмитрий помахал им на прощание рукой, и его повозка скрылась за лесом, куда уходила просёлочная дорога, раскисшая от осенних дождей.

Уже на подъезде к Нижнему Новгороду повозку князя Дмитрия нагнал небольшой отряд служилых. Как оказалось, это были вяземские и дорогобужские боярские дети. Они, как и смоленские, тоже были помещены на прокорм на дворцовых землях, вот здесь же, неподалёку от Нижнего. Переговорив тут же, на дороге, и узнав, что они тоже идут в Нижний, прослышав о сборе ополчения, князь Дмитрий принял их тоже в свое войско, как и смоленских. И к Нижнему Новгороду он подходил во главе немалого отряда служилых дворян.

На берегу Волги его, князя Дмитрия, и следовавших с ним дворян, уже ожидали перевозчики с лодками, чтобы перекинуть на другую сторону реки. Там же, на той стороне, даже издали, отсюда из-за реки, виднелось подле городских ворот скопище людей в ярких праздничных одеждах. И там же, на том берегу, вовсю гудели колокола по городу…

Переправившись со своими боевыми холопами, князь Дмитрий подождал, когда переправятся дворяне, теперь уже из его войска. И там, на берегу, он сел на коня, которого подвели к нему. Два стрельца взяли коня под узды, и он двинулся впереди своего, пока ещё небольшого, войска к городским воротам.

При его подходе к встречавшим колокола перестали будоражить людей. И в этот момент, когда унялся звон, на крепостных башнях полыхнули огнём пушки.

Его встречал весь Нижний. Воеводы, духовные, иноки с выносными крестами, купцы, посадские, ремесленники, дьяки и подьячие – все горожане были здесь, за каменными стенами.

Пожарский шагом подъехал на коне к встречавшим и остановился. С коня он сошёл сам, без помощи, хотя всё ещё чувствовал слабость. Она уходила из него медленно, очень медленно.

– От воевод города, от дворян, духовных и всех горожан, приветствуем тебя, князь Дмитрий Михайлович, как воеводу земского ополчения Нижнего Новгорода! – начал речь протопоп Савва. – Собравшемуся для освобождения земли Русской от иноземцев, поляков и литвы! И мы все, советом города, со служилыми, духовными и всеми горожанами возложили на тебя нелёгкое бремя по освобождению Москвы, всей земли Русской от иноземцев, привести к успокоению её, многострадальную! И не ради славы, а ради отечества и гробов дедов и отцов наших, призвали мы тебя на службу «всей земли»!

Пожарскому поднесли хлеб-соль. Он отщипнул кусочек хлеба, обмакнул в соль и съел.

– Ко всем служилым, духовным и горожанам! – обратился он к встречающим его. – Не за страх, а за совесть буду служить делу «всей земли», к которому вы призвали меня! И не сложу оружия, пока не освободим Москву и не очистим землю Русскую от неприятелей и воров, вместе с ними разоряющих её!..

В этот день, после встречи, было застолье в воеводских палатах, были речи, пожелания.

И у него начались заботы: сначала он встретился с городским советом. Собирался он встретиться и со всеми из земской избы на посаде, начавшими этого дело, благодаря которому ему выпала доля стать во главе ополчения. Князь Дмитрий, ещё после первого визита к нему Кузьмы Минина, думал о том, что совершилось не только в его жизни, но и в государстве. В тех думах у него прошли несколько бессонных ночей…

Он не одобрял того, как управлял земским делом Ляпунов. В его руках, с его характером, тем, как он поступал, оно не могло не прийти к краху. В таких великих начинаниях спешка, неразумные дела – губительны.

Здесь, в Нижнем, вскоре он столкнулся ещё и с другой язвой, недугом своего времени. В один из первых дней пребывания его в Нижнем, при нём в городском совете разыгралась безобразная сцена из-за мест в руководстве ополчением. Хотя он и был уже признанным воеводой ополчения, но не все согласились с этим. Вот их-то глухое сопротивление он и почувствовал сразу, при первом разговоре в съезжей. Место первого воеводы было занято, поэтому они стремились занять места под ним, усесться на них и, бездействуя, пакостить ему, сопротивляться всеми силами его приказам.

Но в этом, в борьбе против таких, он нашёл ещё одного помощника, кроме Кузьмы. Им оказался дьяк Василий Юдин. Тот был в Нижнем Новгороде своим человеком. В прошлом он уже служил здесь дьяком. Его прислали сюда в середине марта 1607 года. И он вёл здесь дела в приказной избе два года. Затем Шуйский перевёл его обратно в Москву, дьяком в приказ Большого прихода. Как только Шуйских ссадили, то бояре начали перетряхивать в приказах всех ненадёжных. И Ваську Юдина отправили обратно в Нижний. Когда же к нему в первый раз пришёл Кузьма Минин с посадскими купцами, он принял их настороженно. Он знал государевы дела, их сложность и запутанность. И его удивила простота, с какой замахнулись на большое дело посадские.

Вот он-то, Васька Юдин, опытный и умный дьяк, поддержал сразу же князя Дмитрия, встал на его сторону.

Глава 2

Ярославль

Смоленские десятни [9]потянулись в Нижний. Там они полностью собрались только к Рождеству [10]1611 года.

Князь Дмитрий, встретив их, провёл им смотр. То, что он увидел, разочаровало его. С досады он чуть было не выругался. Те, что предстали перед ним, требовали больших затрат, много хлопот, чтобы с ними можно было воевать, чтобы они стали походить на мало-мальское войско.

– Ничего, Дмитрий Михайлович, выдадим оклады, справим оружие, одежду, чем быть сыту, – стал успокаивать его Кузьма.

Они распустили служилых. И началась работа по их устройству. Нужно было выдать им жалованье, обеспечить оружием, распределить на постой, выявить, нет ли больных, да как быть с безлошадными…

Сразу же выяснилась причина плачевного вида смоленских. Там, по деревням под Арзамасом, и в других поселениях, куда их, смоленских, поместили подмосковные власти, они не все устроили свои земельные дела. Многие так и не смогли обзавестись поместьями, из которых можно было бы подняться на воинскую службу. И в Нижний они притащились пешком, некоторые из совсем уже дальних поместий от Арзамаса.

С оказией добирался до Нижнего и Битяговский. Чтобы не замерзнуть по дороге, он пристал к попутному санному обозу. Мужики охотно взяли его с собой, узнав, что он идёт в Нижний, в ополчение. В дороге они накормили его, у кого-то из обозников оказалась и чарка крепкой. Так что Битяговский, хотя и явился в Нижний без коня и в лаптях, но топать пешком и голодать ему не пришлось.

– Афоня, ты ли это?! – воскликнули одновременно Яков и Михалка, когда перед ними предстал Битяговский, их товарищ по службе, скитаниям и бедам.

Они обняли этого заросшего бродягу, покачались, стоя вот так, обнявшись втроем, затем уселись за стол. Изба быстро наполнилась смоленскими. Пришли те, что уже обжились здесь за месяц. Они глядели на только что прибывших и зубоскалили над их нищенским видом.

– Друзья, мы снова вместе! – вскричал Михалка, когда к ним на огонёк заглянул ещё и Уваров Гришка.

Антипка Фадеев, у которого Яков с Михалкой остановились и на этот раз, достал из клети штоф с водкой. На столе появилась и закуска.

Они выпили: за встречу, за дружбу. Засиделись они допоздна.

Ночью пошёл снег. Затем замела, засвистела пурга, понеслись заряды снега, переметая все пути-дороги. И в городе, и на посаде, захлопнув крепко двери, люди залегли по избам на печках, прислушиваясь даже во сне к воплям и стонам рассерчавшей из-за чего-то природы. За ночь намело такие сугробы, что невозможно было выйти из избёнок. Утром их, смоленских, откапали соседи, которым повезло, не так сильно завалило.

В этот же день, когда их избёнку откопали, Яков и Михалка Бестужев, выйдя со двора Антипки, направились к Торговым рядам.

Придя туда, они сначала обошли Колпачный ряд. Искали Михалке шапку. Нашли овчинную. Купили за восемь алтын.

Заглянули они и в лавки в Сапожном ряду.

Якову нужны были крепкие сапоги. Сейчас, по зиме, ещё ничего, можно походить и в старых валенках. А в походе, впереди была весна, без крепких сапог не обойтись. Их они нашли тоже. Купили. Довольные, они пошли назад, на двор Антипки, уже ставший для них родным.

На подъёме в гору, у Поганого ручья, где накануне всё перемело снегом, навстречу им попались два мужика. Ещё издали Яков узнал в одном из них Минина. Тот, как всегда, куда-то спешил. Рядом с ним бодро вышагивал какой-то мелкий мужичок.

«Тот, что всегда с Сухоруким», – узнал Яков и его.

– А-а, смольняне! – расплылся Кузьма улыбкой. – Ну-ка, служба, постойте, постойте! – выставил он вперёд крючком свою усохшую руку, перекрывая им дорогу на тропинке.

Яков и Михалка хотели было улизнуть от мужиков, чтобы не объясняться. Но деваться было некуда, кругом возвышались сугробы.

Кузьма, по-детски непосредственный и обходительный с теми, кто был ему симпатичен, стал возбуждённо выкладывать им последние новости.

– Вот слушайте, слушайте! И своим передайте! Просовецкий занял Суздаль и Владимир!..

Он, как обычно, куда-то бежал. Время у него было в обрез. Но эта новость была важной для них, для служилых. Поэтому он остановил их.

– Туда его послал Заруцкий! – продолжил он. – Перекрыть нам путь на Москву! Вот и думайте, смольняне, думайте!.. Да ещё этот дьявол, Заруцкий, заставил Арзамас, ваш Арзамас! – ткнул он пальцем в грудь Якову. – Помочь тому же Просовецкому войском!

– Ну и что? – спросил Яков его, чтобы он разъяснил всё.

Кузьма покачал головой, глядя на него, как на малого.

– А вот и то! Этим показали они, Трубецкой и Заруцкий, что значит наше ополчение-то! Мол, вас никто не признает за власть! И за неё, за эту власть, ещё придётся здорово драться!

Глаза его засверкали. Он уже хватил вкус этой борьбы за власть здесь, в Нижнем, в самом низу, среди своих, посадских. И без этого уже не мог.

– Но мы же не одни! – воскликнул Бестужев. – Та же Казань с нами! Иные города тоже встанут!

– Да, – согласился с ним Кузьма, слегка помедлив с ответом.

Затем он крикнул скороговоркой им на прощание что-то, что они не разобрали, и побежал дальше, энергично размахивая одной рукой, другую же, усохшую, плотно прижимая к телу.

– Ну всё, братцы, на Москву походом не идём! – объявил Яков своим, когда они с Бестужевым вернулись на двор Антипки и передали разговор с Кузьмой. – Нет нам туда дороги! Если Заруцкий взялся за что-то, то доведёт до конца!

– Суздаль же под Просовецким! Андрюшка раздаёт там имения! – засмеялся Бестужев и стал рассказывать о Просовецком.

* * *

Зима выдалась, на удивление, тёплой, но снежной. И за те полтора месяца, пока они, смоленские служилые, провели в Нижнем, Яков успел подготовиться к походу. Получив из казны Сухорукого деньги, он купил себе, прежде всего, другого коня. Его старый конь так отощал от походов, частой бескормицы, что ни на что не был годен. И он задешево продал его какому-то посадскому. Затем он походил с Бестужевым по базарам и лавкам. Они присматривали себе оружие. Бедствуя в том же Арзамасе, многие смоленские продали свое оружие, чтобы добыть хлеба. Продавали и одежонку, совсем обносились. Яков до такого пока не опустился, хотя и он, бывало, тоже голодал. Но он так и не расстался ни с саблей, ни с конём. И только сейчас, когда пришла пора идти на серьёзное дело, он сменил старого коня на более крепкого. Так же поступил и Бестужев, послушав его совета. С оружием оказалось легче. Обеспечить их оружием взяла на себя казна Минина. И по кузницам Нижнего пошёл перестук молотков: целыми днями там работали, торопились выполнить заказ ополчения.

Кузьма же, как всегда, был неутомим и вездесущ.

Яков частенько видел его, правда, издали, на улицах города, куда-то спешащего.

Каждый день Кузьма обходил все кузницы. Сначала он проверял, как идёт работа там, где ковали стальные щиты, винтованные пищали, копья, сулицы и прапоры; броню из колец тоже мастерили по кузницам. Нужны были барабаны, а значит, телячьи кожи. Это всё разместилось заказом в кожевенной слободке. А чтобы снабдить служилых кормами-то!.. О-о боже! Он и не представлял, какие нужны запасы-то!..

«Это тебе не твоя мясная лавочка!» – порой саркастически мелькало у него. Там за день он продавал в лучшем случае что-нибудь двум десяткам покупателей, своим же посадским… А тут иной размах!..

Оброк с этих кузниц платили в государеву казну, в съезжую избу. Но не в его земскую. И теми деньгами распоряжался воевода. А сейчас на его месте сидит Биркин.

«Ну, с этим можно договориться», – зная того, полагал он.

Обычно он начинал обход с Верхнего посада. Поднявшись с его родного Нижнего посада вверх по лестнице, вырубленной в снегу, он шёл к Дмитровским воротам города. Там он сворачивал налево, выходил по укатанной санями дороге к таможенной избе. Оттуда, от таможенной избы, по такой же дороге, схваченной морозами, он спускался саженей на шесть под гору… И вот тут-то, над крепостным рвом, на открытом пустыре, рядком стояли кузницы.

Кузницы он обходил все, начиная с посадского Федьки Козлятева, и заканчивал кузницей Ивана Ларионова. Затем он возвращался назад, к кузнице своих старых приятелей, Федьки Куприянова и Мишки Козлятева. Эта кузница была в своё время за Баженкой Козлятевым, двоюродным братом Мишки. Оброк с неё платили солидный, в 1 рубль 16 алтын и 4 деньги; мастерили они, Федька и Мишка, быстро и отменно, так что в заказах недостатка не было.

Постояв и понаблюдав, как Мишка оттягивает лезвие сабли, он обычно говорил ему на прощание какое-нибудь доброе слово и шёл в следующую кузницу, где перекидывался парой шуточек с кузнецами и подмастерьями. Обойдя так их все, он шёл в Кожевенную слободку, где готовили конскую упряжь для конных сотен. Потом он шёл по избам к тем бабам, которым раздал заказ на пошив рукавиц и шапок тягиляев[11]. Забот хватало, за всем приходилось следить. Хотя люди работали без отдыха, по целым дням, но всё равно нужен был глаз да глаз. Не везде к делу подходили как надо бы, вот в эту-то пору, разорения и разрухи в государстве.

После полудня, быстро перекусив дома, куда забегал на минутку, он торопился в земскую. Оттуда он шёл в городской совет. И тяжелее всего ему приходилось там. Как только он начинал перечислять, что готово, а что нет и кому надо бы этим заняться из людей земской и приказной изб, как тут же на него сыпались упреки, что он лезет не в свое дело, и тем, мол, делом ему, посадскому, заниматься невместно. А на то-де есть боярский сын, тот же Ждан Болтин, есть и дьяки и подьячие… Но те-то, дьяки и подьячие, пропьют же всё!.. Родную мать за чарку продадут! А не только казну!.. Воевода же Звенигородский уже давно сбежал отсюда… Алябьев? Второй воевода?.. Тот больно смирный и пальцем не пошевелит за день! Сам уже и не ходит, свой живот с трудом носит! Только на санях доставляют его в Приказную.

* * *

Яков же понемножку подготовился к походу. Он купил ещё полушубок, чтобы не мерзнуть в поле, и валенки, а ещё мохнатки из собачины. Вот уж прелесть рукам-то! На голове у него появился новый заячий малахай. Он купил его задёшево, всего за пять алтын. Кафтан у него был ещё справный, и рубаха тоже, поэтому он на них не тратился. Купил он только ещё одни порты, зная, как быстро они изнашиваются в походе. Седло, сбруя и остальная упряжь, те же подсумки и конские вьюки для кормовых запасов, были у него ещё в добром виде.

После того как они приоделись, Бестужев хотел было затащить его в кабак. Мол, обмыть бы надо покупки, не то быстро износятся. Но он отказался.

В тот вечер из кабака Михалка вернулся с разбитой физиономией. Но это бы ещё ничего. А вот когда он проспался, открыл глаза утром, глянул на него, на Якова, с чего-то улыбнулся, то ощерился щербатым ртом.

– Пострадал, – смешно шепелявя, сообщил он, всё так же чему-то улыбаясь.

Теперь у него во рту несимпатично темнел провал, как у старика. Оказалось, он погулял бы в кабаке, ни во что не вмешиваясь. Но к тому, чтобы задраться, его подтолкнул боярский сын из Вязьмы. Тот, выпив с ним по две чарки водки, клялся ему в дружбе, потом полез драться с местными стрельцами… Вышла драка. И Михалке досталось больше всех…

– Меньше жрать будешь! – съязвил Яков. – И зачем ходить в кабак? Вон Стёпка, монастырский-то, всегда угостит водкой! Если хочешь – то и зубы выбьет! Ха-ха!..

– Ладно, пошли умываться, – прошепелявил Михалка, поднимаясь с лежака.

Он потянулся с хрустом в костях, как обычно, разминался с утра, сунул ноги прямо так, без носков, в валенки, и выскочил из избы. Во дворе он, по пояс голый, в одних помятых штанах, в которых спал, бухнулся в снег. Побарахтавшись там, охая, он вскочил и в два прыжка оказался обратно в их тёплой, но вонючей избе.

– Ух-х! – вырвалось у него со всхлипом. – Вот сейчас бы ещё чарку, а! Опохмелиться! – посмотрел он горящими глазами на Якова: румяный, курносый и здоровый. Он был славным малым, как и его покойный брат Васька.

* * *

В середине февраля в Нижний пригнал из Ярославля гонец и сообщил, что город захватили казаки Заруцкого.

В этот же день на городском совете было решено немедленно отправить в Ярославль передовой отряд и занять его. Только потом уже выступать основными силами.

Выбор идти скорым маршем на Ярославль малыми силами пал на князя Дмитрия Лопату-Пожарского.

Когда все разошлись из съезжей, князь Дмитрий остался с Биркиным и Лопатой-Пожарским.

– Дмитрий, ты уж постарайся, – мягко стал напутствовать Пожарский своего дальнего родственника Лопату-Пожарского. – У тебя две сотни конных. Этого вполне хватит, чтобы прижать там казаков!

Они оба были по имени Дмитрий, оба были Пожарские. Только один имел прозвище Лопата, оно уже крепко пристало к его фамилии, а другого после ранения в Москве, на Сретенке, стали было называть Хромой, но это прозвище не прижилось. Их прадеды были братьями: Иван Большой, Фёдор, Сёмен, Василий и Иван Третьяк. Вот так, если указывать их по старшинству. Дмитрий Петрович, по прозвищу Лопата, происходил от Фёдора, второго из братьев. А Дмитрий Михайлович происходил от пятого брата, Ивана Третьяка. И они приходились друг другу братьями в четвёртом колене, и считались ещё родственниками.

– Не беспокойся, – сказал Лопата-Пожарский. – Всё будет как надо. А вы, как только получите от меня сообщение, тут же выступайте, – повторил он то, что уже было сказано на совете.

Утром князь Дмитрий провожал Лопату-Пожарского.

– С Богом! – пожал он ему руку. – Удачи!

Они обнялись. Лопата-Пожарский вскочил на коня и двинулся впереди сотни смоленских служилых. Они спустились вниз, к Волге, и пошли легкой рысью по укатанному зимнику. Вскоре они скрылись из вида.

Князь Дмитрий оживился, проводив родственника, и пошёл с Биркиным к съезжей избе. Там у них было достаточно других дел.

Прошло полторы недели.

В полдень, когда Пожарский и Биркин разбирались с войсковыми будничными нуждами, в приказную заскочил Кузьма.

– А-а, вот и он сам! – сказал князь Дмитрий.

Он только что собирался послать за ним.

– Дмитрий Михайлович, здесь гонец! – выпалил Минин. – Из Ярославля!..

Пожарский насторожился, ожидая неприятностей.

– Князь Лопата занял Ярославль! – выждав несколько секунд, чтобы произвести эффект, вскричал Кузьма.

– Зови, зови гонца! – обрадовался этому известию князь Дмитрий.

В избу впустили гонца. И тот сообщил, что Лопата-Пожарский, заняв Ярославль, переловил там казаков Заруцкого и посадил в тюрьму.

– Ну, слава богу! – перекрестился Биркин.

Гонца отпустили.

Решено было выступать немедленно, не ждать казанцев, Биркину же ехать туда, в Казань.

Настало время выходить в поход всем ополчением.

* * *

Подошёл март. Стало чаще появляться солнце. Морозные дни ушли в прошлое. От этого и настрой у служилых оказался иной.

Ополчение Пожарского двинулось вверх по Волге, зимником. Их санный обоз растянулся на несколько вёрст. Везли продовольствие, пушки, запасы зелья и корма для лошадей. Конные шли отдельно сотнями. Часть пеших ехала на подводах. На подводах ехали и пушкари. Но многие ратники тащились пешими.

В войске уже все знали, что Суздаль заняли казаки Андрея Просовецкого. Поэтому от первоначального плана идти к Москве через Владимир и Суздаль пришлось отказаться. И им предстояло идти дорогой на Ярославль.

В первый день ополчение покрыло расстояние только до Балахны.

К городу они подходили уже в сумерках. Балахна стояла на правом низменном берегу Волги. И они увидели её только тогда, когда уперлись в низкие крепостные стены, обозначились посадские избёнки…

Здесь, в Балахне, войско разместили на ночлег. Ратных распределили на посаде: по избам, тесно, но в тепле.

Князь же Дмитрий и Минин въехали в город в сопровождении своих холопов и стрельцов. У съезжей избы они спешились и вошли в неё. В избе тускло горел жирник, стоял полумрак. За столом сидели два человека. Их лица неясно обозначались в полумраке. Приглядевшись, князь Дмитрий узнал Матвея Плещеева. Рядом с ним сидел какой-то незнакомец, оказался местным городским старостой.

Они поднялись с лавки.

Князь Дмитрий поздоровался с ними за руку, представил им Минина:

– Выборный человек Кузьма Минин!

– Да уже слышал! – сказал Плещеев, здороваясь за руку с Мининым.

Они сели за стол и выслушали Плещеева. Тот рассказал им, что он привёл с собой сотню боярских детей и готов присоединиться к ополчению.

– Хорошо, – согласился князь Дмитрий, обрадовавшись даже такому малому пополнению. – Скажи своим, пусть обратятся вот к нему, – показал он на Кузьму. – Он поставит их на довольствие. Определит оклады.

– Сделаю! – отозвался Кузьма, как всегда в таких случаях.

Плещеев и староста ушли из съезжей, по своим заботам.

– Кузьма, у тебя в этом городе земское дело есть? – спросил князь Дмитрий Минина.

– Да, Дмитрий Михайлович. Я иду к местным солепромышленникам. Здесь же делами заправляют и два моих брата. Соль варят, – стал подробно рассказывать Кузьма. – Здешние места богаты солью. Местные воротилы отправляют её дощаниками по Волге, по Оке. В ту же Москву. Да и в Ярославль тоже. Варниц здесь десятка четыре. Да рассольных труб вон сколько! – махнул он рукой выше головы. – Мой старший брат Фома начинал тут завод, уже лет двадцать тому будет. Сейчас, почитай, главный здесь. Вот через него, думаю, и выколотить из мужиков деньги на земское дело… Что-то я заговорил тебя, Дмитрий Михайлович, – спохватился он, сообразив, что надоел князю.

– Ладно, Кузьма, давай займись этим, – сказал князь Дмитрий. – Тебе помощь-то нужна в разговоре с мужиками?

Кузьма помолчал, соображая, втягивать ли в это Пожарского: «Да, если не справлюсь».

Князь Дмитрий понял, что Минин не хочет прибегать к его помощи. Надеется, что всё обойдётся мирно в разговоре с мужиками.

– Хорошо! Если что – пошлёшь гонца ко мне!

Кузьма согласно кивнул головой и вышел из съезжей.

Зайдя в избу, где он остановился с Потапкой, бессменным помощником, Кузьма взял его и пошёл с ним на двор к своему брату Фоме. Там он попросил Фому собрать торговых и солепромышленников. Фома ушёл, а Кузьма вернулся в съезжую. Вскоре в съезжей стали собираться торговые мужики, рассаживались по лавкам вдоль стенки в просторной горнице. Тихо переговариваясь, они ожидали, когда подойдут промышленные, косо поглядывали на Кузьму и его брата.

– А при чём мы-то… – тихо ворчали они.

Они и так уже внесли от себя пожертвования. Тот же Фома, брат Кузьмы, поставил ещё три варницы за год, а к ним две рассольные трубы.

– Товарищи, друзья мои и соратники! – обратился Кузьма к мужикам, когда все собрались. – Горько осознавать, глядя на страдания малых, сирых, жен и детей! Наша родина, святая Русь, переживает тяжелые времена! Горько и видеть, что в сердце её, в Москве, стоит враг! И если не поднимемся мы на защиту её, поруганной, то кто же тогда, как не мы, освободит её!..

– Это боярское дело, не наше! – выкрикнул кто-то из задних рядов.

И этот крик ударил Кузьму по сердцу. Но он был уже не тот, когда впервые предстал перед толпой. Его сердце уже закалилось.

Кричавшего поддержали другие торговые.

– Тебе, Кузьма, то дело нужно – вот и справляй!..

Мужики, толстосумы, смеялись над ним. Кузьма не удивился их тупоумию. У них трещали кошельки от серебра, а в голове гулял ветер: пусто было, ничего не накопили.

– Вы первые же заплачете, запричитаете, когда сюда придёт «литва»!

– А что «литва»! – заговорил один из мужиков. – И под «литвой» жить можно! Лишь бы торговать не мешала!

– Ты родную мать продашь за свой торгашеский куш! – запальчиво закричал Кузьма. – И не даст тебе ничего «литва»! Последнюю рубашку снимут!

– Да не снимут! Не надо! Не пугай! Знаем мы их!..

Кузьма обозлился. Такого отпора он не получал даже в родном Нижнем, где торговые были покруче, чем здешние. И тех он обломал. А перед этими – что, спасует?

– Тому, кто утаит от обложения свое имущество – надо отсекать руки! – взвинтился он от собственной беспомощности донести сердцем, языком до людей то главное, что грозит и им тоже, слепым. – На ратных надо жертвовать! На ратных! Что защищают вас же, дураков!..

– Не-е, Кузьма, не пугай! И бить нас били, те же боярские-то! Да ничего – выжили! Как видишь! Да ещё и недурно живём!

– Эх, мужики, мужики! – сокрушенно покачал головой Кузьма. – Дураками жили – дураками и помрете! Вот уж правильно в старину-то говорили: собери десять дураков вместе – всё равно один умный не получится!

– Ты, что ли, умный?! – засмеялись снова над ним мужики.

– Оставьте! – отмахнулся от них Кузьма. – Как малые дети!.. Но, мужики, я с вас не слезу! Сейчас сообщу князю Дмитрию, чтобы послал стрельцов на ваши дворы! Вот тогда посмотрим, кто умный!

И Кузьма послал гонца к Пожарскому. Тот прибежал к князю Дмитрию, в съезжую, и сообщил, что он нужен там: помочь Минину уломать несговорчивых воротил.

– А ну, пойдёмте, поможем Кузьме! – предложил князь Дмитрий Плещееву и Биркину, с которыми в это время обсуждал дела по войску.

Они оделись потеплее. К ночи уже ударил мороз.

Около земской избы было полно любопытных. Они топтались, приплясывая на морозе, заглядывали в избу, но не решались входить.

И князь Дмитрий понял, что там сейчас идут споры, крики, с угрозами. Кузьма старается: выколачивает из солепромышленников деньги на земское войско.

Он вошёл с Плещеевым в избу. Окинув быстрым взглядом лица людей, он понял, что ещё до кулачков не дошло, прошёл к Кузьме и сел с ним рядом за стол.

На следующий день, с утра, войско покидало Балахну. И на уговоры капризных, речистых и прижимистых солепромышленников времени у Кузьмы не было.

Ополчение Пожарского, выйдя из Балахны утром, к вечеру подошло к Юрьевцу. Городок оказался маленьким. Стоял он на правом берегу Волги, при впадении в неё крохотной речушки под тем же названием, и был слабо укреплён. Здесь к Пожарскому прибыло новое подкрепление: явился татарский мурза с отрядом конных воинов из Казани. Это были отставшие. Они всё ещё подходили.

На новую ночевку ополчение Пожарского расположилось в селе Решма. Утром ратным был дан приказ выступать.

И войско, снявшись с ночлега, скорым маршем двинулось дальше вверх по Волге до Кинешмы. Кинешма стояла тоже, как и Балахна, на правом берегу Волги. Здесь в Волгу впадали две речушки, Кинешемка и Кизаха. Город стоял в устье этих речушек, с удобными и обширными пристанями.

Жители города встретили ополчение радушно. В городе, как оказалось, уже была собрана казна, и немалая, для помощи «всей земле», нижегородскому ополчению. Полки распределили по разным частям города. Смоленских устроили на ночлег в Ямской слободке, в Турунтаевке.

Они переночевали, двинулись дальше. Впереди была Кострома. От тамошнего воеводы, Ивана Шереметева, князь Дмитрий уже получил отказ впустить его людей в город. И он не удивился этому, зная, хотя и понаслышке, его отца Петра Никитича… Поэтому к Костроме полки ополчения подходили настороженно. Уже пошёл пятый день, как они вышли из Нижнего и на себе узнали, что не везде они желанны. Посад же сейчас, зимой, выглядел заброшенным. Уныло пялились вверх заметённые по макушку избёнки.

Здесь, на запущенном посаде, они встали по жилым дворам. Заняли они и заброшенные избы, спасаясь от ветра и снега.

Вечером на совете у Пожарского зашёл спор о том, как брать крепость. В разгар спора в их стан прибежал из крепости мужик и сообщил, что горожане восстали против Шереметева, осадили его двор, открыли крепостные ворота. И князь Дмитрий тут же послал к ним смоленских служилых, чтобы спасти Шереметева от народного самосуда.

Яков со смоленскими взял под стражу самого воеводу, его семейных и холопов. Затем они передали их всех князю Дмитрию.

В Костроме ополчение не задержалось. Нужно было спешить к Ярославлю.

Ярославль встретил ополчение Нижнего Новгорода ликованием народа, перезвоном колоколов. Они гудели, надрывались, как во хмелю. Сверкали позолотой маковки церквей. Вверх дыбились зубцами крепостные стены, темнея красным кирпичом.

Ополчение встречал воевода города боярин Василий Морозов, со всеми городскими властями и попами.

* * *

Слух о земском ополчении из Нижнего Новгорода распространился по всем северным городам, по Замосковному краю[12]. И в Ярославль потянулись дворяне и боярские дети.

Приехал и его, князя Дмитрия Пожарского, свояк: князь Иван Андреевич Хованский, брат покойного князя Никиты. Хованский приехал с холопами, обозом. Князь Дмитрий встретил его с распростёртыми объятиями: как-никак, а свой человек.

Итак, ополчение росло. Требовался иной размах в управлении. И Минин срочно организовал приказы. Так у них, в Ярославле, появились в первую очередь приказы, без которых немыслимо было строительство государственной власти: Поместный приказ, приказ Новгородской четверти, затем и приказ Казанского дворца, ведавший делами бывшего Казанского ханства, а также и Сибирского. Оттуда, из Сибири, Кузьма ожидал тоже получить помощь ополчению.

И на приказных дьяков обрушился поток дел. Всех служилых нужно было принять, получить с каждого поручную, определить в полки, выдать оклады, разместить по дворам, где можно было бы сносно прожить какое-то время: на посаде, да и в городе тоже, в Ямской слободке и в слободке у церкви Николы Мокрого, за ручьем, что впадал в речку Которосль… Оформить всех служилых как положено в Нижнем не успели. И эту работу заканчивали здесь. Стрельцов, казаков, тех же пушкарей оформляли подьячие. Дворян же и детей боярских – дьяки. Так распорядился Пожарский. Здесь, в Ярославле, на этом настоял совет «всей земли». И Пожарский понял, что местничество стало отвоевывать потерянные за последние годы позиции. Шаг за шагом всё возвращалось к прежним порядкам, к старине. И с этим нельзя было не считаться.

В первый же день здесь, в Ярославле, Яков пришёл в Приказную избу вместе с Михалкой. Тот принёс поручную на свой десяток.

– Поручная десятника Михалки Бестужева с товарищами! – для солидности пробасил Михалка, подавая дьяку лист бумаги.

Этим дьяком оказался Семейка Самсонов. После того как ссадили Шуйского, он ещё служил какое-то время в приказе Большого прихода, в Москве. Затем он походил дьяком у Трубецкого и Заруцкого. И вот теперь он здесь, при Пожарском.

– А кому? – спросил дьяк.

– Вот ему, – показал Михалка на Якова. – Сотнику Якову Тухачевскому!

Самсонов, взяв бумагу, стал зачитывать поручную: «Се яз десятник Михалка Бестужев, смольнянин, да моя десятка Афанасий Битяговский, Григорий Листов, Иван Максимов, Григорий Уваров, Михайло Неелов, … и Тимофей Жидовинов, поручились быть промеж себя всем десятком друг по друге у сотника Якова Тухачевского в том…»

Он остановился, шумно высморкался. Ещё вчера он валялся в простудной хвори. Но дела ополчения торопили, и он притащился в Приказную, ещё не отлежавшись как следует.

«Быть нам на государевой службе в детях боярских, – продолжил он дальше. – И государеву службу служить, а не воровать, корчмы и блядни не держать, и зернью не играть, и не красть, и не разбивать, и не сбежать. А кто из нас из десяти человек сбежит, и на нас, на поручниках, на мне, десятском, и на товарищах моих, государево жалованье денежное и хлебное и пеня государева. А в пене, что государь укажет, и наши поручников головы в его голову вместо. И на то свидетели: Захарий Шишкин да Иван Трегубов. Запись писал в Ярославле Никифор Рыбин лета 7120 года апреля в двадцатый день».

Зачитав поручную, он посмотрел на него, на Якова, почесал затылок.

– Государя-то нет… «Земле» пишем службу. Ты как – не против? – спросил он его почему-то, хотя в войске все знали это.

– Нет, – ответил Яков.

– Ну ладно, – заключил Самсонов. – На! – передал он поручную подьячему.

Тот взял её и небрежно бросил в кучу таких же поручных, навалом валявшихся в деревянном ящике, обтянутом железными полосами и с петлями для замков.

Подьячий сообщил им, после того как выдал жалованье, что им отвели место в Спасской слободке, на берегу Которосли, сразу за стеной. Справился: найдут ли сами или объяснить где это.

– Не надо. Найдём, – отмахнулся Яков от услужливого подьячего.

Так, помогать с разъяснением, и чтобы вновь прибывавшие служилые чувствовали заботу о них земской власти, требовал от подьячих Минин. А они уже узнали характер этого посадского мужика. Не всякого назовешь крутым, по сравнению с ним-то.

* * *

В Ярославле они, смоленские, попали на дворы посада, что раскинулся у речки Которосли, на её низменном пойменном берегу. Рядом с их дворами, на площади, стояла церковка Богоявления, деревянная, рубленная в охряпку, но аккуратненько. Со стороны она гляделась приятно, точно молодица в расцвете лет. Рядом с ней, на звоннице, висели колокола весом пуда в три.

Город стоял на правом, высоком, берегу Волги. При нём был посад. Расширяясь от крепости по этому же берегу Волги, посад упёрся в устье речки Которосль. Но затем он, как будто опасаясь переступить эту речку, с чего-то стал расширяться вдоль её берега, пополз вверх по ней.

И вот тут-то, в этом посаде, на берегу этой речки Которосль, довольно далеко от её устья, поселили их, смоленских.

Им, смоленским, каждый день говорили, что вот, мол, скоро выступим к Москве. И они, не особенно устраиваясь, жили по-походному, готовые сняться с места в любой момент. Но вот прошла неделя, а никакой команды выступать не было. Прошёл месяц – всё то же. Но теперь даже до них, простых служилых дошло, что наверху не всё в порядке: из-за чего-то дерутся.

Тот же Кузьма опять столкнулся с толстосумами и здесь, в Ярославле. Он собрал их в приказной избе, объявил о сборе пятой деньги.

Первыми возмутились здешние богатые гости – Лыткин и Никитников.

– Приказчики уже внесли нашу долю в казну ополчения, ещё в Нижнем! – заявили они. – И кто ты такой?! – прямо в лицо спросили они Минина. – Чтобы требовать с нас!

Перед ними был свой – торговый мужик, такой же, как и они. И он собирался взять власть над ними, над их нажитым добром, их кошельками. И не где-нибудь, а в их же родном городе.

– Выборный человек Кузьма Минин! – резко бросил он им.

Он обозлился. Эти прижимистые мужики были ненавистны ему. Хотя ещё совсем недавно он сам был таким же, как они: считал каждую копейку, дрожал над ней.

– Ну, скряги, держитесь! – вырвалось у него. – Сейчас устрою вам развесёлую жизнь! И небо покажется в овчинку! Вот ты, Лыткин! – ткнул он своей усохшей рукой в сторону того, зная уже его и его доход. – Имеешь дело не менее трёх тысяч доходом! И с тебя, на нужды ополчения, приходится пятая деньга!.. Вот и тащи сюда шестьсот рублей!

От такого Лыткин позеленел. Он считал это грабежом и угрюмо смотрел на Минина, готовый отбиваться от этого выборного человека из Нижнего.

Мужики же угрюмо взирали на него. Никто из них не хотел уступать ему, такому же посадскому, торговому, но только набравшемуся каких-то нелепых мыслей о деле «всей земли».

– Не-е, Кузьма, так не пойдёт! Не пойдёт! – тоже резко отказал ему Лыткин. – Не ты наживал мои деньги!.. О «всей земле» говоришь? Пускай о том бояре думают!

Кузьма не выдержал.

– А ну, иди-ка сюда! – крикнул он Михалке Бестужеву.

Их, смоленских, охранять Минина приставил Пожарский. И теперь они таскались по очереди за ним, и как раз Михалка оказался сейчас при нём, при Минине, в Приказной избе.

– Что тебе?! – подошёл к нему Михалка.

– Позови сюда стрельцов! – приказал ему Кузьма.

Михалка помедлил, не зная, выполнять ли то, что приказал Минин, или нет. У него непроизвольно появилось раздражение на него, что тот командует над ним, как воевода. В Нижнем он уже хорошо узнал его. И, видя, что Кузьма смотрит на него угрюмым взглядом, как на послушного, он повернулся и молча вышел из избы.

Обратно он вернулся с Тухачевским, со своими, смоленскими. Они окружили Приказную. Яков и Михалка вошли в избу.

– Отведите их на воеводский двор, к Пожарскому! – велел Минин им и показал на несговорчивых купцов.

Яков подошёл к торговым мужикам с явным удовольствием выполнить сказанное Кузьмой, чувствуя свою власть над ними. Он не любил их, толстосумов, вороватых. Всех торговых он считал ворами.

– А ну, давай пошли! – приказал он.

Торговые подчинились, видя, что сила на стороне Минина. И Яков повёл их под конвоем к воеводскому двору. Вместе с ними пошёл и Кузьма. Там, у воеводской, Яков остался со своими у крыльца, а Кузьма провёл купцов к Пожарскому. И там, в воеводской, начались какие-то переговоры. Говорили там спокойно. Но иногда до них, до боярских детей и стрельцов, собравшихся поглазеть на расправу с купцами, долетали крики. Но разобрать, что там кричали, было невозможно.

Через некоторое время из избы выскочил Лыткин. И в тот же момент оттуда выглянул Кузьма и крикнул Якову:

– Пропусти его!

Смоленские отступили в сторону, пропуская купца.

А тот, с красной рожей, толстый, что-то зло проворчал сквозь зубы и, даже не взглянув ни на кого, чуть ли не побежал в сторону своего двора. И тут же из избы вышел Никитников. Вместе с ним вышли торговые мужики помельче рангом. Их тоже было велено пропустить.

В избе, как понял Яков, остался только Кузьма с подьячими и Пожарский. Что это значило, Яков понял сразу же. Да, Кузьма снова силой вынудил торговых раскошелиться на дело «всей земли».

Через некоторое время Лыткин вернулся назад к приказной. Вместе с ним пришли его холопы. Они принесли мешки, похоже, с серебром. Когда они проходили мимо, то в темноте один из них оступился, и в мешке глухо звякнули серебряные монеты.

И Яков по объёмистости мешков понял, что там была не одна сотня рублей… Да-а, этот торговый мужик был не из мелких, ворочал немалыми оборотами… И Яков почему-то обозлился неизвестно на кого. Он за службу получает такую мелочь по сравнению вот с этими торговыми, готовыми за наживу продать своих близких… А что уж им какая-то там «вся земля»…

После этого случая смоленские наотрез отказались охранять Сухорукого.

На третий день Кузьма выпустил из тюрьмы Никитникова и с ним ещё пятерых ярославских купцов-воротил. Стрельцы привели их к нему в Земскую избу, в которой расположился Кузьма со своими приказными, выполнявшими у него разные поручения.

– Ну что, мужики? – спросил он их.

Воротилы, помятые, выглядели неважно.

– Нечто мы не понимаем, – начал Никитников, оправдываясь за своих. – Почто сразу же и в тюрьму…

Кузьма понял, что мужики одумались, помолчал, затем предложил им:

– Вот что, Степан, и ты, Григорий, – обратился он к Лыткину и Никитникову по имени, чтобы расположить их к себе. – Давайте-ка на земскую службу! В совет «всей земли», а?!

Он хитровато улыбнулся, уже заранее предвидя их реакцию.

Купцы ожидали от него новых «неправд» и в первый момент даже не сообразили, о чём он говорит. Затем, сообразив, они нахмурили лбы, чтобы не показать, что выборный человек из Нижнего огорошил их.

Кузьма же посчитал, что лучше их иметь своими сторонниками, чем врагами.

– Ладно, сейчас идите домой! А завтра жду вас здесь! Дело «всей земли» будем справлять, мужики!

Купцы, недоверчиво глянув на него ещё раз, вышли из земской избы, сжимая в руках шапки, забыв о них.

Кузьма дал им время обдумать всё. Утром мужики сами пришли к нему в земскую. Лица у них выглядели просветлевшими. Их словно кто-то почистил, от их обыденной злой и расчётливой жизни. В них что-то перевернул вот этот выборный одним лишь словом, когда предложил им то высокое, на что они смотрели всю жизнь со стороны, как не на их дело.

Они, купцы-воротилы, были опытными дельцами и оказались полезны для ополчения.

– Монастырский приказ надо бы, – сказал как-то вечером Кузьма мужикам, собиравшимся обычно каждый день, чтобы обсудить выполненное и наметить предстоящее.

У него с монастырями был старый счёт. Ещё в Нижнем он не поладил с монастырскими. Прижимистыми оказались старцы, очень прижимистыми. Даже среди купцов не встретишь таких.

* * *

– Дмитрий Михайлович, твоя поддержка нужна, – начал как-то раз Кузьма разговор с Пожарским, явившись к нему в воеводскую избу на встречу, какие они часто проводили, обсуждая болячки ополчения. – Вот старцы, из Соловков, не верят мне!

Он положил перед князем Дмитрием письмо, написанное к игумену Соловецкого монастыря и отправленное месяц назад. И вот оно пришло обратно. Старцы требовали, чтобы его подписал воевода ополчения. Тот же князь Пожарский или другой из воевод ополчения, а не какой-то неведомый «выборный» человек…

Князь Дмитрий, глянув на него, на своего товарища и соратника по ополчению, добродушно усмехнулся:

– Кузьма, не обижайся на старцев. Они правильно поступают, что не верят никому. Время такое!

– Не в обиде дело, Дмитрий Михайлович! Вот туда посыльного гоняли, полмесяца ушло! А сколько ещё уйдёт! – загорячился Минин. – Время же не терпит! Вон, те же Строгановы, без проволочек выложили четыре тысячи в заём нашему ополчению! Да ещё московские купцы дали тысячу! Ведь торговые-то верят, а старцы – нет! А доходы-то у них не те! Куда до них иным купцам-то!

– Ладно, ладно, Кузьма! Подпишу! – засмеялся князь Дмитрий, зная его нелюбовь к монастырской братии.

– Дмитрий Михайлович! – показал на дверь Кузьма. – Подьячий ждёт за дверью, со всеми бумагами!..

Вошёл подьячий с бумагами, положил их на стол.

Пожарский взял перо, обмакнул его в чернильницу и аккуратно расписался внизу грамоты в Соловецкий монастырь, с просьбой займа денег для земского ополчения. Подьячий встряхнул над бумагой песочницей, подождал, когда высохнут чернила, затем свернул грамоту в трубочку, перетянул её шнурком, подвесил чёрновосковую сургучную печать с двумя стоячими львами и подал грамоту Минину.

Кузьма взял её.

– А как с пожертвованиями? – спросил его Пожарский. – Не забываешь!

– Да нет! – усмехнулся Кузьма. – Шлют, из многих городов!.. Шлют и серебро! Вот мы и решили чеканить из него деньги! Завести свой Монетный двор здесь! И жалованье платить той монетой!

– Это хорошо! – согласился князь Дмитрий с ним. – Ну, давай, Кузьма! Удачи! – пожал он ему руку.

Кузьма вышел от него с подьячим. Его торопили дела, с теми же деньгами, их было мало. Приходилось искать новые их источники.

Пока он не сказал ничего Пожарскому о том, что следовало бы обложить пятой деньгой и монастыри. А для того, чтобы упорядочить сборы со скупой монашеской братии, следовало завести Монастырский приказ. И его завели.

– А ведать Монастырским приказом думному дьяку Тимофею Витовтову, – зачитал новое назначение совета «всей земли» Василий Юдин.

Это назначение устраивало многих. Витовтова знали ещё по работе в приказах под Москвой, в ополчении Ляпунова. Оттуда он тоже ушёл, когда там начался разлад между земцами и казаками. И вот сейчас он здесь, как и Семейка Самсонов.

* * *

В Ярославле сложился и совет «всей земли». Он вёл все дела ополчения. И Кузьма был обязан теперь докладывать там обо всём.

Сразу же выявилось, что старшинство в совете не уступят великие по «лествице», оказавшиеся здесь: ни боярин Василий Морозов или тот же окольничий Семён Головин, не говоря уже об Андрее Куракине и Владимире Долгорукове. Затем стали появляться всё новые и новые князья, дворяне. И они тоже стали оттеснять Пожарского с первого места. И в совете он уже не был первым. Первым воеводой же ополчения оставался.

Князь Дмитрий понял, уже давно, ещё со времён Годунова, что местническая «лествица» переломает всякого, кто решится замахнуться на неё, не подчинится ей, не пойдёт с ней рука об руку. И сейчас он осознанно взял её на вооружение. Он понял, что это тот рычаг, которым можно успешно вершить дело. Но и нужно твердо отстаивать свое место в «лествице». А если жать на неё силой, то она уступит. Медленно, шаг за шагом, но можно подниматься по ней. Она жёстка, по первому-то, а потом пасует и она, изредка, но пасует… Она любит сильных и в то же время боится их…

– Кузьма, так надо, – объяснился он как-то со своим товарищем по начинанию. – Надо как можно больше привлечь на свою сторону дворян… Тот же князь Фёдор Волконский имеет большой вес среди земских служилых. Тот, что приехал вчера, – посмотрел он внимательно ему в глаза. – Наше дело погибнет без размаха! А размах принесут они, те же князья, дворяне: Куракин, Иван Троекуров, Пётр Пронский… Ещё вот-вот подъедет Дмитрий Черкасский. Так сообщил Борис Салтыков.

– Я всё понимаю, Дмитрий Михайлович. И понимаю так: раз «вся земля», то и собирать надо людей со всей земли!

– Вот и договорились, – удовлетворённо произнёс Пожарский. – Потом, как освободим землю, сочтёмся славой!

Он говорил с ним откровенно. Но в то же время он знал, что местничество, въевшееся во все поры жизни, в мозги и душу, не осилить. Всё вернётся на свои круги.

– Хорошо, Дмитрий Михайлович! Я пошёл: у меня уйма дел!

Минин ушёл. А князь Дмитрий ещё долго сидел в воеводской избе, перебирал в памяти то, что нужно было решить в первую очередь на совете, который должен был собраться завтра. К тому же его беспокоило то, что Биркин, приведя только что сюда казанских служилых, претендовал на то же место в ополчении, на каком был в Нижнем. Но он знал, что этого Биркину не дадут новые члены совета… Что будет завтра?.. Он опасался, что ополчение может развалиться, как развалилось оно под Москвой у того же Ляпунова… И он собирался драться за свое ополчение, с которым уже сжился, потратил на него много сил, и гибели его он не перенёс бы. Поэтому он готов был смириться, пойти на компромисс с теми дворянами, стоявшими выше его по «лествице», которые наехали в Ярославль. Они нужны были для дела «всей земли». В этом он не сомневался.

С Биркиным он уже встречался. Он расспросил его: как он добирался, что было в дороге. Затем он перешёл к тому, что уже проявилось здесь.

– Иван, здесь, в совете, собрались великие люди, – с легкой иронией начал он. – И тебе придётся уступить этому… Смирись, Иван! Ради дела «всей земли»…

– Ладно, Дмитрий Михайлович, – пробурчал Биркин и вышел из воеводской.

* * *

И вот собрался очередной совет. Биркин явился на него с сотниками и полковыми головами, с которыми пришёл из Казани, с крутыми малыми.

– Товарищи, – обратился он к собравшимся, когда ему дали слово. – В Нижнем советом «всей земли» я был выбран в помощники к Пожарскому. И я требую, чтобы эта же должность была за мной и здесь!

– Сядь, Биркин, отдохни! – не дав ему договорить, жёстко осадил его Василий Морозов.

Его поддержали братья Шереметевы:

– Ишь, чего захотел!

Биркин побледнел. Рядом с ним заволновались его сотники. Кто-то из них выбежал из приказной. В избе поднялся шум. Провинциальные дворяне вскочили со своих мест, яростно жестикулируя, бросая недобрые взгляды на бояр и князей, уже засевших в совете.

Дмитрий Черкасский попытался унять наиболее крикливых. Но его никто не слушал. Куракин тоже не смог успокоить казанских. Да и у него, уже далеко в преклонных годах, не было охоты ввязываться в чужую драку. Сюда его прислал из Москвы Мстиславский, чтобы он набрал войско. Но он, посчитав, что ему выгоднее, примкнул к ополчению…

А возле приказной, во дворе, стали собираться служилые из Казани. Подходили всё новые и новые. Становилось тесно и в то же время тревожно. Здесь что-то назревало… Боярские сотни, пришедшие с Куракиным, тоже стали собираться здесь же, на дворе. К ним примкнули служилые из сотни Артемия Измайлова, которых тот привёл в помощь Пожарскому из Владимира.

Всё грозило перерасти в столкновение. Вот здесь же, на дворе.

И князь Дмитрий обратился к Биркину:

– Иван, не доводи до крайности, до крови! Я прошу тебя, одумайся!.. Здесь не Нижний! – в сердцах вырвалось у него.

И Биркин понял, что Пожарский сам оказался оттеснен здесь от дела, которое начал вместе с Кузьмой… Бояре, окольничие, князья нахрапом брали высшие должности и здесь, разбирали места ещё не состоявшегося государственного порядка.

А во дворе уже во всю слышалась перебранка между сотнями служилых. Звякало и оружие. Кто-то, похоже, бежал до своих, за помощью. В полках седлали коней, садились на них.

– Дмитрий Михайлович! – обратился Биркин к нему. – Пошли во двор! Тебя только послушаются! Иначе не миновать беды! И всё из-за вот этих..! – тихо процедил он матерное слово, косо глянув на заседавшую верхушку совета в избе: на Морозова, Куракина, других…

Они вышли к служилым. Шум и крики затихли нескоро, хотя все видели, что Пожарский и Биркин вышли из приказной избы. Вместе с ними вышел и Пронский.

Драка всё же вспыхнула… У ворот столкнулись какие-то подвыпившие боярские дети со стрельцами. Появились и смоленские.

Яков и Михалка тоже оказались здесь, во дворе, в гуще событий. С ними пришли Никита Бестужев, Битяговский и Уваров Гришка.

Послышался звон сабель…

Пётр Пронский с чего-то стал разнимать их, уже зная одного из них, сотника.

– Тухачевский, усмири своих! – крикнул он ему.

Смоленские растащили по сторонам дерущихся…

– Товарищи! – бросил призывно в гущу служилых Пожарский. – Вот этого нам только не хватало! На радость нашим врагам, полякам, «литве» той же, что сидит в Кремле! Этого вы хотите?! Тогда деритесь между собой!.. Вместе надо стоять! За землю, за дома наши, за детей, жён и стариков! Всё надо претерпеть ради этого! Всё!.. Потом уже, когда освободим землю, Москву, города наши, тогда и решим: кто кого будет выше!

Его послушались… И драка прекратилась, не сразу, но прекратилась.

– Я сообщу всё Шульгину! – резко заявил Биркин Пожарскому. – Пусть знает, как встретили здесь казанских служилых!

Князь Дмитрий поморщился. Ему, в общем-то, был понятен гнев Биркина. Но и знал он, что тот же Василий Морозов, который сейчас сидит здесь, в Ярославле, на воеводстве, недавно был воеводой в Казани, а при нём был дьяк Шульгин, сейчас захвативший там всю власть. И Василий Морозов не посмел вернуться в Казань, зная, что там сидит худородный дьяк, и его поддерживает всё население. И сковырнуть его, Шульгина, там нет возможности. Сейчас да, а вот как станет порядок, тогда и полетит дьяк с того места.

В этот день всё обошлось благополучно. Но раздражение осталось.

Биркин отписал обо всём в Казань, Шульгину. И тот от имени казанского городского совета отозвал из Ярославля казанских служилых. Основная масса их подчинилась Биркину, и он увёл их обратно домой.

По этому поводу князь Дмитрий тотчас же встретился с Мининым. Дело с их ополчением грозило провалиться из-за того, что происходило сейчас здесь, в Ярославле.

– Кузьма, нам придётся смириться!.. Ради всей земли, ради страны!..

За него князь Дмитрий был спокоен. Этот посадский, когда речь шла о благе страны, мог перешагнуть через себя.

* * *

Так, в подготовке, строительстве приказов, в склоках, порой и в драках, время подошло к весне. Наступил апрель.

К этому времени уже был готов и план борьбы против польских отрядов, рыскающих по всем окрестным замосковным волостям, собирая корма для сидевших в Кремле и голодающих гусар.

В совете «всей земли» разгорелись споры: как вести себя по отношению к казачьим таборам под той же Москвой, да и вообще ко всем казакам.

Князь Дмитрий, встретившись с Мининым, тоже стал обсуждать с ним этот вопрос.

– Ляпунов жил в дружбе с казаками того же Трубецкого и Заруцкого. А они раскатали вон как его!.. А эти-то! – показал князь Дмитрий в сторону Приказной, которая была где-то там, за стенами их избы, где сейчас собрались Куракин и Черкасский со своими ближними. – Ни в какую! Казак – он враг! Вот их правда-матушка! Я же поостерегся бы говорить так сейчас, когда мы здесь, а казаки там – под Москвой!.. Вот войдём в Москву, всё успокоится, тогда можно и порядок наводить! – сжал пальцы в кулак князь Дмитрий.

И Минин понял, что Пожарский, хотя и выглядит добреньким, вежливым и покладистым, на самом же деле не такой. И дай ему власть, государить в Москве, то неизвестно как он себя покажет.

* * *

В апреле же пришло новое тревожное известие. Пришло оно письмом с Белоозера. Зачитывал его Василий Юдин. Из письма следовало, что в Новгороде митрополит Исидор и князь Иван Одоевский зовут шведского короля Густава Адольфа на новгородское княжение. Это дело в прошлом году начинал Ляпунов. За тем и посылал в Новгород воеводой Василия Бутурлина. Но тот сбежал оттуда, когда де ла Гарди стал доискиваться города.

– Какое такое княжение! В Новгороде Великом оно и отроду не бывало! – встревожился Василий Юдин. – Поляки с Владиславом своровали! Так и шведы своруют со своим королевичем!

Здесь, в совете, не было единства.

Пожарский стал доказывать советчикам, что нельзя сейчас заводить драку со шведами, пока не освободили Москву… Так можно и надорваться…

Кузьма заикнулся, что хорошо бы обмануть шведов, потянуть время, в протяжку повести дело. Его поддержал Пронский. Он, князь Пётр, появился здесь, в Ярославле, вместе с Долгоруковым. Что принесло его сюда: на эту тему он ни с кем не откровенничал. Отшучивался…

Морозов стал развивать предложение Кузьмы, отправить в Новгород посольство. Небольших людей. Пусть поговорят, хорошо поговорят. И скажут, что ополчение будет просить об этом совет «всей земли»: как на то «земля» скажет. Избрать ли на царство Московское одного из шведских королевичей, какого король Карл укажет.

Решено было послать провинциального дворянина.

Пожарский велел дьякам подыскать такого.

Юдин тут же сообщил, что есть такой: Степан Татищев. Тот ходил с посольством Василия Голицына к Сигизмунду.

С этим согласились. С Татищевым решено было отправить сто человек: показать этим размах их ополчения и того, что они здесь, в Ярославле, представляют «всю землю».

Василий Юдин управлял здесь Поместным приказом. Дело это было для него знакомое, ещё по прошлому, в бытность Шуйского. И он вёл его хорошо. Нареканий на него ни у кого не было. Да и Пожарский ценил его как толкового дьяка.

Перечисляя как-то дела Пожарскому, которые требовалось решить, Юдин обратил внимание на одно из них.

– Вот ещё такое письмо пришло, Дмитрий Михайлович! Пишет сосланный Гришкой Отрепьевым в Соловецкий монастырь бывший казанский царь Симеон Бекбулатович. Ну, тот, который у Грозного был великим князем! А затем Грозный, когда натешился чудачеством, назвал его тверским царём!..

– А за что Лжедмитрий сослал его?

– Он обличал его в принятии латинской веры!.. Так вот, он, постриженный под именем инока Степана, просит освободить его от соловецкого жития! Стар он уже, слеп. Невмоготу ему там!

– Надо уважить старца! – расчувствовался князь Дмитрий, тронутый судьбой невольного старца. – Кузьма, проследи за этим! – велел он Минину. – Перевести старца Степана, по его челобитью, в Кириллов монастырь. Отпиши об этом игумену на Соловки. Да чтобы проводили старца до Кириллова, сдали там игумену и покоили бы его по монастырскому чину!..

В Ярославле, в ополчении, понимали также, что надо как можно скорее избрать законного царя.

– Чтобы земля стала! – говорил чуть ли не на каждом заседании князь Дмитрий.

И на одном из заседаний постановили, чтобы города прислали свои решения – приговоры, кого хотят в государи. И прислали бы они их, эти приговоры, со своими представителями, чтобы на совете наметить кандидатуру государя. В соборной грамоте, которую оформили дьяки ополчения, не было ничего о боярах, сидевших в Кремле, и выступавших против них ополченцев.

Соборную грамоту князь Дмитрий, хотя и был главой ополчения, подписал десятым, после Морозова, Долгорукого, Головина, Одоевского, Пронского, ещё и других, и даже после Мирона Вельяминова… Этого требовало местничество. И оно получило свое… Кузьма же оказался в этом ряду ещё дальше князя Дмитрия, пятнадцатым, и за него руку приложил князь Дмитрий…

– Ляпунов-то обличал тех, кто в Кремле сидит, заодно с поляками, – сказал Кузьма. – А здесь, в соборной грамоте, – ни слова о них! Всё свалили на одного Михаила Салтыкова!

Он осуждающе покачал головой.

– Великих бояр нельзя отстранять от избрания царя! – резко заявил Иван Шереметев.

– Ну да… – тихо пробормотал себе под нос Кузьма. Ему было понятно, что тот же Иван Шереметев отстаивает это из-за того, что его родственник, Фёдор Шереметев, сидит сейчас в Кремле с «литвой». Да и Черкасский – родня Филарету! А брат того и сын сидят тоже в Кремле, при великих боярах.

Но Шереметева поддержали все князья, окольничие, стольники. И это раскололо совет.

* * *

Их стояние здесь, в Ярославле, затянулось. И Пожарский, встречаясь с Мининым, каждый раз подбадривал его, да и себя тоже, что они вот-вот, наконец-то, выступят.

– Опять этот архимандрит, Дионисий! – поморщился князь Дмитрий, получив письмо из Троице-Сергиевой обители. – Торопит: пора-де и выступать к Москве! Она-де всем голова! Как будто мы не знаем этого!.. И ещё: возлюби ближнего, как самого себя! Какое лицемерие!.. Они сами там, по монастырям, передрались между собой! А тут поучают!..

Он не заметил, что говорит, как тот же Кузьма.

Он устал от склок и дрязг, которыми жил Ярославль последние месяцы. Хотелось чистоты, забыть в походе, на природе, о том, что происходило здесь. В этот день он обошёл полки, стоявшие постоем на посаде и в самом городе. То, что он увидел, насторожило его. Всюду была скученность, вонь от нечистот. Ополченцы, грязные, немытые, выглядели неважно, появились завшивевшие.

– Кузьма, надо расселить ратных куда-нибудь! – вернувшись в приказную, отдал он распоряжение Минину. – Хотя бы по ближним деревенькам!.. И как можно скорее!..

Но они опоздали с этим. В начале мая появились первые больные. Затем их число стало быстро расти. Какая-то зараза, похоже, стала перекидываться из одного полка в другой. В полках запаниковали, когда в один день сразу умерло несколько человек. Из города побежали те, кто не выдержал, испугался.

– Поветрие!.. Зараза! – пошло гулять по полкам.

В Ярославле стало тревожно. И не только в полках, но и среди жителей тоже. К середине мая уже едва успевали хоронить умерших. Началось повальное бегство из города.

Князь Дмитрий собрал воевод, взял с собой Минина и дьяков и пришёл в храм Святого пророка Ильи, на площади города.

– Батюшка! – обратился он к протопопу. – Тебе не нужно говорить, что творится с ополченскими! Как помочь людям?! Остановить поветрие!.. Помогай! И из иных церквей призови для службы!

– Хорошо! – согласился протопоп. – Проведём крестный ход! Отслужим молебен! Да поможет нам Господь!.. И да будет суждено свершиться праведному делу!..

И вот из храма пророка Ильи выступила процессия духовных и ополченских. Несли икону Спаса, синолойные [13]кресты, пели псалмы… От храма процессия двинулась в сторону воеводской избы. Прошли мимо церкви Иоанна Златоуста. Там ударили в колокола, к процессии присоединились ещё горожане, священники. Мимо воеводской прошли дальше, к церкви Леонтия Чудотворца, затем к стоявшему тут же собору Успения Пресвятые Богородицы. Там их тоже встретил перезвон колоколов. Оттуда, повернув направо, прошли мимо церкви Торской Богоматери и далее повернули к церкви Николы Рубленого. Везде их встречали и провожали колокольным звоном. У каждой церкви к процессии присоединялись всё новые и новые священники, с иконами послушники, монахи, простые горожане, посадские, крестьяне. Процессия росла, удлинялась, превращалась в людской поток, набиравший силу против морового поветрия, чтобы всем миром одолеть его… Прошли Подзеленские ворота, затем мимо дворов, поставленных в каком-то пьяном беспорядке. От церкви Архистратига Михаила они повернули снова направо и двинулись к монастырю Преподобного Феодора, обошли вокруг него. После этого процессия направилась к Углическим воротам, выходящим на посад. За этими воротами они обошли вокруг церкви Рождества Богородицы, а уже от неё пошли к церкви Богоявления Господня. Вот только теперь процессия начала обходить посадские постройки, на которых разместились на постой полки ополчения.

Яков Тухачевский и Михалка Бестужев со своим двоюродным братом Никитой Бестужевым, а к ним пристали и все их приятели, смоленские, затесались в процессию ещё у воеводского двора. И сейчас они наблюдали, как батюшка из храма Пророка Ильи кропил и кропил каждое строение, каждый двор и избёнки, что попадались им на пути. А за ним едва поспевал юный отрок с ведёрком святой водицы…

Обойдя посад, затем крепостные стены города, процессия вошла в город через Семёновские ворота и по Пробойной улице вернулась назад, к храму Пророка Ильи.

Смоленские служилые изрядно устали оттого, что пришлось тащиться вокруг всего города и по посадам. Постояв, поговорив ещё немного у воеводской избы, издали наблюдая, как Пожарский даёт какие-то распоряжения собравшимся вокруг него начальным людям, они гурьбой двинулись уже ставшим для них привычным путём к себе, на посадские дворы.

Через неделю мор пошёл на убыль. А ещё через неделю прекратился совсем.

Выбрав время, князь Дмитрий и Кузьма пришли в храм Ильи. Поблагодарив батюшку за помощь, они передали ему небольшую сумму на храмовые расходы.

– Всё, что можем, – извиняясь, сказал князь Дмитрий. – Сам понимаешь, отче, нужда в деньгах в ополчении великая!

– Благодарю, Дмитрий Михайлович, – сказал батюшка. – А на эти деньги поставим церковь ему, нашему Спасителю…

Князь Дмитрий и Кузьма простились с протопопом, вышли из храма, остановились.

– Сейчас каждый поп, каждый монах нам в помощь! – здесь, наедине, без батюшки, стал наставлять князь Дмитрий Кузьму, зная его старую неприязнь к монахам и попам. – Возьми-ка лучше и поставь часовенку вот здесь! – топнул он ногой по земле. – В память об избавлении от мора! Не жди, пока батюшка примется за это! Тот может и потянуть…

– Хорошо, – сказал Кузьма.

То, что он обещал, он делал сразу же.

Часовенка, Спас Обыденный, была срублена в один день. Стоит она и до сих пор на том же месте, где топнул по земле князь Дмитрий, в центре древнего кремля, против Демидовского сада. Надпись на ней гласит, что здесь прославилась исцелениями в 1612 году икона Спасителя, когда в войске князя Пожарского разразилась эпидемия.

* * *

Первого июня вернулся из Новгорода Татищев. И сразу же озадачил весь совет сообщением о смерти шведского короля Карла IX. Это была новость, которая меняла многое в планах ополчения. На королевича Густава-Адольфа теперь рассчитывать не приходилось. Только на его брата, Карла Филиппа.

– А тот-то, второй, ещё мал! Как и Владислав!.. От шведов добра нечего ждать, – заключил Татищев после того, как сообщил подробности переговоров с новгородскими властями. – Ни король, ни королевич по сей день в Новгороде не бывали. Только обещают…

– Как и поляки, как тот же Сигизмунд! – подал реплику Пронский. – Ни полякам, ни шведам – веры нет!

– Князь Иван там, в Новгороде, совсем рехнулся! – резко отозвался Морозов об Одоевском, воеводе Великого Новгорода.

В этот день ничего не было решено. Дело с королевичами повисло в воздухе.

Князь Дмитрий и Кузьма после совета направились к себе. По дороге разговорились. Кузьма был против иноземного принца в Москве. Князь же Дмитрий был человек «земли», вообще не хотел ничего иноземного, но считал, что «земля» успокоится только при природном государе… А где его взять, если нет своего, природного? Вот и получается, что придётся кланяться, звать со стороны… Но здесь, в Ярославле, они уже ничего не решали в одиночку. То осталось в Нижнем. Здесь же был совет «всей земли». И в нём было много из боярских кругов.

– Опять иноземца хотят на Москву! Что за люди! – тихо выругался князь Дмитрий.

Это не удивило Кузьму. За те немногие месяцы, как пришлось ему взяться за дело с Пожарским, он уже узнал его. И он знал, что, будь воля Пожарского, он бы «закрыл государство»… И в этом они расходились.

– А как же купцы? – спросил он насчёт этого Пожарского. – Те ездят, торгуют. Тем государство полнится, богатеет.

– Землёй, ремеслом богатеть надо, – хмуро ответил князь Дмитрий.

– Землёй только пропитаться можно, – возразил Кузьма. – С неё не разбогатеешь…

Пожарский помолчал.

– А ты разбогатеть хочешь? – спросил он его.

– Каждый хочет, – резонно заметил Кузьма.

– Ты за себя говори! – с чего-то рассердился князь Дмитрий. – Сам же говорил в Нижнем своим торговым: что нам в том богатстве, если придут бусурмане, город возьмут, отнимут всё!

– Ну, то про бусурман, – примирительным голосом ответил Кузьма, чтобы не сердить Пожарского. – Да, от иноземного принца добра нечего ждать… Но при чём здесь купцы-то?..

Они, поговорив ещё, словно пободавшись, разошлись, недовольные друг другом.

Прошло три недели после возвращения из Новгорода Татищева, когда оттуда наконец-то прибыло в Ярославль посольство. В посольстве приехали дворяне из пятин[14], не забыли включить в него и торговых… Стало понятно, что новгородцы почему-то не спешили. Хотя они знали, что ополчение в Ярославле уже признали многие волости и оно говорит от «всей земли». Во главе посольства приехали новгородский митрополит Геннадий, стольник князь Фёдор Черново-Оболенский и дворянин Смирной Елизарович Отрепьев.

«Дядя Юшки Отрепьева! Самозванца!» – подумал Пожарский, ни разу до сих пор не видевший того… Смирной нисколько не походил на своего знаменитого племянника… У князя же Дмитрия перед мысленным взором невольно мелькнуло грубое, некрасивое лицо первого самозванца, выразительно искажённое страстью: тогда, на охоте, когда тот яростно забивал клинком беспомощного оленя…

Собрался совет. Оболенский сообщил, что они год назад отправили посольство в Швецию. Звали одного из шведских королевичей на новгородское княжение. И теперь, после смерти короля Карла, встал всё тот же вопрос: кого звать на царство.

– Да, посольство вернулось из Швеции, – подтвердил митрополит, когда его спросили, почему так долго новгородские послы находились в Швеции. – Умер король Карл! И послов задержали, поскольку новый король, Густав-Адольф, не имел время принять сразу наших послов!..

Затем, после него, выступая, Морозов обвинил новгородцев, что они хотят жить сами по себе.

Оболенский забеспокоился, стал оправдываться, что они держатся «всей земли», отстаивал кандидатуру шведского принца Карла Филиппа, за которого решили стоять новгородцы. Сообщил он также, что Густав-Адольф обещает приехать в Новгород.

– Как так?! – воскликнул Долгоруков. – Нужен-то его брат, а не он! Он, как и Сигизмунд, сам хочет сесть на новгородское княжение!

Это было подозрительно.

Разряжая обстановку, уводя разговор в сторону от острой темы, Пожарский спросил, как там, в Новгороде, жители ладят со шведами.

Оболенский, остыв немного от обвинений, стал нехотя рассказывать, что ничего, уживаются, с Якобом де ла Гарди в дружбе…

– Этот ваш барон Экгольмский, владелец Кольский и Рунзенский! – процедил сквозь зубы Морозов недоброжелательно о де ла Гарди.

Оболенский бросил на него хмурый взгляд, смолчал.

– Нельзя долго стоять без государя такому великому государству, как наше! – выступая, начал обозначать Пожарский позицию совета, сложившегося здесь, в Ярославле. – Многие метят на это место! Польский король Сигизмунд обманул со своим сыном! И многие, многие города изменили делу «всей земли»! Хотят своего поставить в цари! Без «всей земли»!

В конце этой встречи он подвёл решение всего совета:

– А на царство избрать только государского сына!

На очередном совете Пожарский сообщил воеводам последние новости.

– Опять келарь пишет, Авраамий из Троицы!.. «Всей земли» дело, пишет, начали! Почто тогда на Москву-то не идёте? Она-де всем голова!

Он подал знак Юдину. Дьяк встал с лавки, зачитал послание Авраамия Палицына. Келарь торопил ополченцев с выступлением. Он сообщал также, что к Москве идёт с войском гетман Ходкевич.

* * *

Подошёл конец июня. Тридцатого числа, как раз в пятницу, с утра его, князя Дмитрия, поднял его стремянной Фёдор, сообщил, что из Троице-Сергиева монастыря приехал келарь Авраамий.

Это было неожиданностью.

И князь Дмитрий, полусонный, к тому же болела голова после очередного скандала в совете, быстренько умылся, поплескав воды из ковшика, выпил кружку крепкого кваса и заспешил к приказной избе, на встречу с Авраамием.

Он вошёл в приказную. Вид у него был неважный. Тусклый взгляд, мешки под глазами… Увидев Авраамия, он подошёл к нему, поздоровался за руку.

– Доброго здравия и тебе, князь Дмитрий! – ответил Авраамий.

Тут же явился в приказную Кузьма, за ним и князь Иван Хованский.

Сразу же разговор у них зашёл о том, как скоро ополчение выступит к Москве.

Авраамий уже, оказалось, скоренько обежал по полкам, послушал ратников, их высказывания о том, как вершатся дела здесь… Раздоры, пьянки, склоки из-за мест наверху…

– Ну что же: ты уже посмотрел и сам, что здесь творится! – не сдержался, откровенно высказался Пожарский.

Сказано это было с горечью. Было заметно, что его угнетала вся эта возня с лестью здесь, в ополчении, выяснением – кто кого выше…

Разговор получился нелёгким.

Авраамий вернулся в Троице-Сергиев монастырь.

– Пьют! – лаконично заметил он, встретившись сразу же по приезде с архимандритом Дионисием. – И склоки развели!.. Местничают!..

* * *

В середине июля в Ярославле наконец-то было принято решение о походе на Москву. Перед выходом из Ярославля собрался совет всех воевод.

За неделю же до того, когда Пожарский как главный воевода ополчения приступил к назначению полковых воевод перед походом, пошли новые местнические разборки.

– Стар я уже, чтобы ходить в такие походы, – начал князь Андрей Куракин, собираясь отказаться от похода и в то же время не обидеть Пожарского, которого уважал за характер, но ходить под ним не согласен был. – Мне бы лучше на воеводство…

Совет удовлетворил его просьбу, зная, что дело здесь не в возрасте. И князя Андрея назначили воеводой в Ростов… Василий Морозов как боярин, посчитав, что тоже не может быть ниже Пожарского, попросил совет оставить его на воеводство здесь, в Ярославле. Семён Головин демонстративно уехал в свое поместье. Дмитрий же Черкасский сам, никого не предупреждая, отправился в Кашин, всё туда же, где до того стоял с полком.

И у Пожарского остались те, кто признал его стоящим выше по «лествице», подчинялся его приказам: его свояк Иван Хованский, Лопата-Пожарский, Фёдор Дмитриев, князь Василий Туренин и неизменный верный делу Кузьма. Да ещё полтора десятка стольников, ниже рангом, к ним четверо стряпчих и десяток московских дворян.

На совете был принят план, предложенный Пожарским: послать сначала небольшую силу, разведать, встать под Москвой, укрепиться.

Для этого отрядили опытного в военном деле Михаила Дмитриева с немногими конными, всего четыре сотни. Стар был уже Дмитриев, помнил ещё Ивана Грозного, всем рассказывал о нём… Но и надёжным был старый служака, не доискивался зря по местнической «лествице», видя здесь многих выше себя, на бою же действовал умело и отважно.

– Михаил Самсонович, в помощники тебе Фёдор Левашов! – начал Пожарский расстановку воевод.

Обратил он ещё внимание Дмитриева на то, чтобы он, придя туда, не становился в таборах у Трубецкого. Тот стоял у Яузских ворот. А встал бы отдельно, своим острогом, у Петровских ворот.

– Смекаешь, князь? – спросил Минин его.

– Да, – ответил Пожарский. – Придёшь в чужой дом – будешь самым распоследним…

– Казаки заедят тогда! – загорячился Кузьма.

– Да, они не пощадили Ляпунова! Такой был муж! – отдал должное тому Пожарский.

На этом же совете было решено, что затем отряд поведёт Лопата-Пожарский. Но только тогда, когда будут получены известия от Дмитриева, что он встал под Москвой, укрепился. Лопата же встанет острогом у Тверских ворот. А когда получат от него известие, то двинутся всем войском следом. Нельзя было рисковать всей ратью… Он же с Кузьмой придёт и встанет у Арбатских ворот. Так они перекроют Ходкевичу все дороги к Кремлю. Наказал он нарыть рвы на пути обозов Ходкевича, а по бокам от дорог засечь засеки. Если Ходкевич собьёт ополченцев с шанцев, то будет вынужден возводить дорогу для обоза. А вот это ополченцам как раз на руку: проиграет время…

– А мы подведём помощь, отобьём у него обозы! Надо лишить Гонсевского кормов! Пусть голодает! Из-за стен доносят, что поляки уже поели ворон! Жрут всякую падаль… Вот так мы их! – зло, с силой заключил Пожарский.

– Ходкевич может пройти в Кремль из-за реки, – возразил Кузьма.

Пожарский на секунду задумался.

– Ну и пусть, – сказал он.

Он не нашёл ответа на то, как остановить Ходкевича, если тот попытается прорваться в Кремль из-за реки. Да, его гайдуки могут перекинуться на другой берег. С обозом было сложнее. Громадный обоз не так просто переправить через реку.

– А по городам, запиши, Василий, – обратился он к Юдину. – Сборщикам забивать в полки всех ратных, ещё оставшихся людей! Нечего им сидеть на печках! Государство спасать надо!..

Суровая складка прорезала большой с залысинами лоб Пожарского.

– Всё, товарищи, всё! – сказал он воеводам. – Михаил Самсонович! – обратился он к Дмитриеву. – Дело делать без мешкоты! Выходить завтра же! С тебя зачин пойдёт!

Воеводы поднялись с лавок и покинули приказную избу. Пожарский остался с Юдиным и Мининым. Им ещё предстояло писать грамоты, подсчитывать расходы по войску.

В это время завершились и переговоры с князем Фёдором Оболенским. И новгородские послы уехали из Ярославля, назад к себе, с новым посольством от совета «всей земли», во главе с московским дворянином Порфирием Секириным. Перед отъездом Оболенского предупредили в совете, что если шведы не пришлют в ближайшее время королевича в Выборг, чтобы начать переговоры о возведении его на царство, то совет «всей земли» будет считать себя свободным решать это с иным претендентом.

Глава 3

Бегство Заруцкого

На день Прохора и Пармены [15]с самого утра под Москвой шёл мелкий моросящий дождик. Но холодно не было.

Ещё днём, в это ненастье, Заруцкий переговорил с Бурбой. Разговор вроде бы должен был быть недолгим. Но на этот раз он затянулся, когда Заруцкий заявил, что отсюда надо уходить.

– Если на Калинов день туман – припасай косы про овёс с ячменем, – почему-то не приняв всерьёз его слова, потянувшись, пробормотал себе под нос Бурба.

– Ты что с Пахомки взял это! – рассердился Заруцкий на него. – Тут бежать надо, а ты про свою пашню! Пожарский идёт! Земцы! – выругался он.

Бурба смутился, смолчал, затем спросил его:

– Что сейчас-то делать? Отсед.

– Пока никому ничего не говори, – стал наставлять его Заруцкий. – Все атаманы, наши донские и волжские, участвуют в этом деле.

– Кто? И Тренька Ус?! – насторожившись, спросил Бурба его. – Ну, Микитка-то ещё ничего, наш, как и Юшка Караганец! А вот Треньке и Ворзиге я бы не стал доверять!

– Да, да, и они! – занервничал Заруцкий.

Он знал, что Бурба не доверяет волжским атаманам.

– И уходим сегодня ночью! – заговорил он зло так, когда уже решил для себя всё, и не терпел никаких возражений. – За час до темноты атаманы сообщат своим казакам! Кто пристанет к нам – с теми и уйдём! Иные же, из воровских, не успеют донести, до того же Трубецкого!.. Теперь-то всё?! – резко спросил он Бурбу.

Тот кивнул головой, затем, что-то прикинув, проговорил:

– Из моих – уйдут все.

– Молоды, потому и с тобой, – рассудительно заметил Заруцкий. – Старые-то уж больно расчётливы. За сытую жизнь и продать могут…

По лицу у него скользнула тенью грусть о прошлых временах, когда казаки не тянулись к добыче, а больше ценили братство, свободу, «круг».

– Они пойдут прямо на Михайлов. Мы же с тобой заскочим в Коломну, захватим Марину с её сыном и уйдём туда же. Там назначен сбор всему казацкому войску.

– Трубецкого-то, своего приятеля, ты, поди, оповестил об этом, а? – спросил Бурба его.

Открыв рот, он изобразил на лице простоватость, как обычно делал Кузя, когда прятал свои мысли, прикидываясь дурачком.

Заруцкий уже знал все эти его штучки и отмахнулся от них.

– Давай дело делай!.. Да, не забудь – седлать коней, когда станет смеркаться! И смольё приготовь! Ночи-то ещё короткие, но уж тёмные! Как бы коней на зашибить на ходу! Всё, у меня всё, Антипушка! Дуй к своим! Отойдём с версту – там и встретимся! Тогда и запалим огни!

Бурба спросил его: почему на Рязанщину, соскучился по Ляпуновым, что ли…

– В иные места нам дорога заказана! А оттуда, с Рязанщины, прямой путь на Дон, на Волгу! Смекаешь?!

Бурба согласно покивал головой.

А Заруцкий впервые заметил, что у его друга появилась, обелила виски седина.

Бурба, прихватив ложку и крепкие сапоги про запас, добытые им на бою, ушёл в станицу своих казаков.

Заруцкий же ещё долго ходил по шатру и раздумывал обо всех делах, что с его участием вершились здесь под Москвой за последние два года. Да, он пришёл сюда и принял на себя тяжесть московских государевых дел. За них ему пришлось драться, и крепко драться с тем же Ляпуновым. И у него мелькнула самодовольная мысль, что после Прошки он управлял всей Московией. И эта мысль слегка пощекотала его тщеславие… Трубецкого он не принимал в расчёт ещё со времён Тушино… Но даже Бурбе он не рассказывал о своих тайных делах. Не знал Бурба и о том, что сейчас он вёл переговоры с тем же Ходкевичем… Вот это-то, что он связался с Ходкевичем, и выдал ротмистр Павел Хмелевский, поляк. Тот, сидя со всеми поляками в осаде в Кремле, крупно поссорился с Гонсевским. Поссорил же их Бартош Рудской, который доносил Гонсевскому на него, на Павла, цеплялся к нему… Дело приняло опасный оборот, так как за Хмелевского встал весь полк Зборовского, гусары которого собрались было уже побить Рудского и Гонсевского… И Хмелевский, опасаясь Гонсевского, перешёл на сторону русских, в стан Трубецкого… И сейчас он выдал его, Заруцкого! И кому? Трубецкому! И казаки в стане Трубецкого возмутились на него, на Заруцкого!.. «Сам-то Трубецкой не пошёл бы на такой разрыв с ним, с Заруцким!»… «Шальной – вот и бегает!» – мелькнуло у него о Хмелевском и вообще о таких, как тот… «А свалил я всё же его! Прошку-то!» – без прежней злости вспомнил он Ляпунова. Тот навсегда исчез из его жизни. А теперь настал черёд и ему убираться отсюда, из подмосковных таборов. Он понимал, что ему нельзя оставаться при царе, в Москве, при тех же боярах. Понимал, что те, как только всё закончится, выйдут из осады и снова встанут впереди всех, в той же думе, в Москве. Понимал он также, что они очень скоро примутся и за него, за его боярство, скинут его, сошлют куда-нибудь на службу, в далёкую крепостишку. И там он подохнет, как в клетке, в которой всегда будет что пожрать и выпить… «И девка будет на всякий день!» – со злостью подумал он о порядках в Москве, где не было места ему, как понял он это недавно. Не было места и ни его казакам, ни степнякам… «Как тому же Ураку!» – вспомнил он Урусова. Тот так и затерялся где-то среди кочевников, в степях… И тот же Трубецкой, в каких бы ни был он с ним в приятельских отношениях, бросит его, когда дело дойдёт до собственной шкуры. Да и сам-то Трубецкой едва ли устоит против тех, что сидят сейчас вместе с поляками в Кремле… «И ведь до сих пор ждут Владислава! Хм!» – усмехнулся он на удивительно тупое упорство московских бояр, засевших в Кремле…

Но с Трубецким он всё же увиделся этим вечером. Что-то подтолкнуло его на это. Приехал он в его стан вместе с Бурбой.

Князь Дмитрий был на коне, метался по стану, стараясь удержать казаков, которые покидали его, уходили вместе с Заруцким. Увидев же его, он подскакал к нему.

– Иван, ты что дуришь! Ты же уводишь чуть не половину моего войска! – гарцуя на коне, с запальчивостью набросился он на него.

По его шлему, латам хлестал мелкий дождик. Сыро и зло было кругом.

– С кем Москву-то очищать от поляков?

– А ты ещё хочешь очищать её?! – ехидно спросил Заруцкий его.

– Ходкевич на подходе! – чуть не застонал Трубецкой, видя развал войска тут, под Москвой.

Он считал себя здесь первым. Его правительство признала «вся земля». Вон и грамоты идут со всех сторон на его имя как государя «всей земли». И вот теперь это – уход Заруцкого… Он ужаснулся, когда увидел полупустым свой табор. Многие из его казаков тоже увязались за Заруцким.

– Не горюй, князь! Обойдёшься! Вон к тебе идёт Пожарский! Вместе справитесь с поляком! – насмешливо посоветовал Заруцкий ему.

В конце этой злой перепалки, вот-вот готовой перейти в ссору, у него появилась жалость к Трубецкому. Сколько он с ним уже? Да уже пятый год! Что только не перетерпели вместе!.. И сейчас он глядел на Трубецкого с каким-то необычным для него тёплым чувством. Тот стал ему так же близок, как Бурба. И он под странным для него самого порывом подвернул к нему коня, подъехал и дружески похлопал его по плечу.

– Мне жаль с тобой расставаться, князь Дмитрий! Жаль! Поверь! Но что поделаешь! Нет мне тут больше места!.. Нет!

Мокрые усы у Трубецкого печально обвисли. И он стал похож на одинокого старого пса, брошенного на дворе, покинутом людьми.

На мгновение у Заруцкого мелькнула было мысль предложить ему уйти вместе, всеми таборами. Но потом он отказался от этого, зная князя Дмитрия, его неспособность на какой-либо решительный шаг. Да и что потом с ним делать? Таскать за собой и ждать, когда он качнется обратно к боярам? А те непременно станут уговаривать его перейти на их сторону… А его-то, Заруцкого, никто уговаривать не будет. Чужой он для них, чужим был, таким и остался.

«А шут с ним!» – развеселился он, с чего-то залихватски, по-мальчишески, выкрикнул: «Ы-ыхх!» – наддал коню по бокам и пустил его вскачь по вытоптанному табору, сиротливо выглядевшему без шатров и палаток.

Жизнь впереди была с опасностями, но и нова. Вот это было по нему. За ним пустил вскачь коня и Бурба. Ветер издали донёс до них крик Трубецкого, но они уже не расслышали, что тот кричал.

* * *

Они ушли из подмосковных таборов этой ночью, как и было решено. Он увёл за собой почти половину казаков. Основное его войско двинулось прямой дорогой на Михайлов. Он же с Бурбой и сотней казаков направили коней на Коломенскую дорогу. Они пошли правым низменным берегом Москвы-реки, поросшим кустами и лесом.

– Тук-тук-тук!.. – прошёлся стукоток по берегам Москвы-реки…

Затем они пересекли Северку, её топкие берега, уже перед самой Коломной.

А вон и Коломна, крепость…

«Пожалуй, высотой саженей восемь», – мелькнуло у Заруцкого. Сейчас он невольно прикидывал её достоинства как крепости. Выдержит ли осаду…

Высокие каменные стены, с зубцами, даже издали смотрелись внушительно. А уж тем более вблизи. Взять такую крепость, в две версты в окружности, с четырнадцатью башнями, и каменной стеной пяти аршин толщиной, было не так-то просто.

Да он и не стал бы брать её. Её бы сдали ему сами защитники.

«Умно!» – одобрительно отметил он, что строители заложили всего трое ворот: Спасские, Ивановские и ещё Косые… «Почему Косые-то?» – подумал он ещё тогда, когда был здесь впервые. С тех пор он так и не ответил на этот вопрос… «Да, государевы люди строили на совесть!» – заскребла его зависть к государевой власти на Руси.

В Коломне их никто не ждал. Они нагрянули внезапно.

– Что, что случилось-то?! – воскликнула Марина, неожиданно увидев его, поднимающегося по лестнице к ней на второй ярус хоромины, что стояла на воеводском дворе.

В глазах у неё был испуг. И от этого, и обычной её бледности, она в этот момент была хороша.

– Потом, – подойдя к ней и слегка поклонившись, тихо сказал он, зная, что за ними сейчас наблюдают десятки глаз, хотя бы тех же казаков и дворовых царицы, и уже громко обратился к ней:

– Государыня, у меня дело к тебе! Важное! Не изволишь ли выслушать твоего холопа, Ивашку!

И он снова поклонился ей.

Тут же появилась пани Барбара, со своим всегда соболезнующим выражением на лице, когда что-нибудь затрагивало царицу.

Марина пригласила его в хоромы. И он вошёл туда вслед за ней и Казановской.

Здесь всем распоряжалась пани Барбара. И первым делом она велела дворовым девкам накрыть стол для царицы и её гостя. Дворовые девки, исполнив всё, покинули палату.

Марина кивнула головой Казановской, и та тоже вышла вслед за комнатными девками.

Изредка бросая незначащие замечания в ответ на вопросы Марины, Заруцкий поел.

Опять появилась пани Барбара, позвала комнатных девок, велела им убрать стол. Когда те вышли, вышла из палаты и она. Вскоре она вернулась с кормилицей. Та принесла Марине младенца. Марина взяла его, но уж очень неумело. Это сразу бросалось в глаза. Видимо, она редко брала на руки сына. И сейчас, приняв его из рук кормилицы, она подошла с ним к Заруцкому, чтобы показать ему.

Заруцкий по своей жизни вообще не замечал такого народа, как младенцы. Для него они попросту не существовали. Вот и сейчас он равнодушно взглянул на это существо, неизвестно для чего-то появившееся на свет и ещё издающее какие-то звуки… Взглянув на него всё так же равнодушно, он заметил, что тому что-то досталось от Марины. Хотя в основном здорово походил на своего убитого отца.

«И таким же будет! – с чего-то подумал он. – И что с ним делать?.. Пока он мал. Время ещё есть», – мелькнуло у него, что надо бы всё это хорошенько взвесить.

Марину же слегка кольнула в груди ревность, когда она заметила, как равнодушно смотрит он на её сына. И она, смутившись от этого его равнодушия, как ей показалось, и к ней самой, велела кормилице унести сына. Вместе с кормилицей ушла и Казановская. И они остались вдвоем.

Он молча прошёлся несколько раз по просторной палате, затем стал рассказывать ей, как всё было под Москвой за последнее время. Разумеется, он рассказал ей только то, что ей надо было знать.

– Мы завтра уходим отсюда, – сказал он в конце своего рассказа.

– И куда же? – спросила она его со скрытой тревогой в голосе.

Она уже вроде бы привыкла к резким переменам в жизни, постоянному метанию по разным городам, и всё вдали от Москвы. Но всё равно каждый раз ей было тревожно покидать то временное место, на котором она только-только обжилась было, устроилась. И тут же снова надо было устремляться куда-то в неизвестность. Привыкнуть к такой дерганой кочевой жизни, какой жил Заруцкий, она так и не смогла.

– На Рязань! В гости к Ляпуновым! – саркастически ответил он, зная, что она тоже не любит Ляпуновых. – Прошки-то нет, но там сейчас его брат, Захарий, такой же!

– А почему не в Путивль? – спросила она. – Его величество всё ещё надеется, что я опять стану его подданной… Почему бы не уйти нам вместе туда, а?

Он посмотрел на неё. Этого предложения он ждал уже давно, и уже давно всё решил для себя. Та жизнь, какой жила она, хотя бы с тем же Димитрием, была не по нему. Крым когда-то давным-давно сделал ему прививку против такой жизни. Он стал, и глубоко по натуре, бродягой. И не только из-за казачества, товарищества по «кругу», в чём он всегда чувствовал фальшь, и не верил в «круг»… В то же время он чувствовал себя сейчас подвешенным, без опоры, не знал, что делать дальше. И от этого нервничал необычно для него.

– Мы пойдём в другое место, – тихо, но жёстко сказал он так, когда не хотел никому раскрывать своих планов.

Она уже знала эту его черту и промолчала, положившись на него.

* * *

Наутро Бурба с казаками осмотрел на воеводском дворе стоявшие там колымаги. Они были старыми, ветхими. С трудом подыскав пару более крепких для дальней дороги, они запрягли в них лошадей и подкатили к крыльцу хоромины.

Марину и кормилицу с ребёнком усадили в одну колымагу. Туда же залезла и пани Барбара. Дамы Марины устроились в другой колымаге, а дворовых девок разместили на телегах.

– Пошли, трогай! – подал команду Заруцкий.

Впереди двинулась полусотня казаков, с Бурбой во главе. Затем пошли телеги с царским барахлом. И только за ними выкатились за ворота воеводского двора колымаги.

Заруцкий поехал рядом с первой колымагой, поглядывая, всё ли в ней в порядке, удобно ли разместилась Марина. Проехав некоторое время рядом с той стороны, где сидела она, он слегка поклонился ей, сказал:

– Государыня, меня ждут дела! – И направил коня вперёд, куда уже ушёл с казаками Бурба.

Он догнал Бурбу, поехал рядом с ним во главе дозора. Рассеянно поглядывая вперёд, он стал раздумывать о последних событиях, о Марине и вообще о том, что же ему делать дальше-то. Порвав сейчас с Трубецким под Москвой, он понимал, что дороги назад теперь нет.

Путь до Михайлова оказался утомительным по ухабистой грязной дороге, которую развезло от поливающего несколько дней дождя.

– Ну, слава богу, перестал, – проворчал Бурба, когда выглянуло солнце.

Но грязь так и не успела высохнуть. Они только-только выехали из Коломны. И их колонна еле ползла из-за тяжелых и неуклюжих колымаг. Тащились они медленно, ужасно медленно, вот-вот, казалось, опрокинутся. И все окажутся в грязи… А в колымагах охи, ахи, вскрики!.. Вот дернула четвёрка, пара в паре, крутых тяжеловесов-битюгов, и выхватила колымагу из грязи… За ней пошла другая…

Больше в этот день приключений у них не было.

К Михайлову они подошли уже поздно вечером. Михайлов – городишко небольшой. И крепость тоже есть, стоит над речкой Проней, на правом берегу её, изрезанном глубокими оврагами. Да нет же! Тут одна лишь крепость, и рвом обнесена. В окружности будет саженей триста. Посада нет ещё. Здесь жили лишь одни стрельцы и пушкари для обороны с этой стороны рубежей от степняков.

Возки и колымаги вошли в крепость, за высокие кирпичные стены. Крепостной двор оказался обширным. На нём стояли обычные строения: зелейный погреб, воеводская изба, церквушка, уже ветхая, а возле неё – тюремная каморка, как раз напротив приказной избы и воеводской. Вот там-то, подле воеводских хором, остановились колымаги и телеги с царским барахлом.

– Живей, живее! – стал подгонять дворовых холопов Звенигородский.

Он, князь Семён, после убийства Димитрия не решился на разрыв с двором Марины. Так и таскается до сих пор за ним.

Стали разгружать вещи царицы. В воеводскую избу понесли вьюки, какие-то сундуки, затем пошли короба. Всё это поднимали на второй ярус хоромины, где уже были отведены комнаты для царицы. Все суетились, уже в темноте. И всё тащили и тащили куда-то в дом. И там всё это исчезало, как будто хоромина, её пустое нутро, заглатывала всё.

* * *

Встав утром и приведя себя в порядок после завтрака, Марина осмотрела свои новые хоромы.

Воеводский двор, точнее, сама хоромина, была срублена из многих теремов, соединяющихся между собой переходами, крытыми для защиты от дождя и снега.

Так, бесцельно бродившую, как казалось со стороны, её и встретил Заруцкий. Он направлялся к ней, чтобы сообщить ей, что он завтра же собирается разослать по всем рязанским городам воззвание от её имени и имени царевича Ивана Дмитриевича. В нём, в воззвании, он будет требовать признать её власть и выслать на подмогу ей казну, собрав её с кабацких и иных государевых откупов. Он понимал, что нельзя терять время сейчас, когда ещё мало кто знает о последних событиях под Москвой. И дело признания царевичем сына Марины пройдёт успешно и широко.

– Государыня, – начал он, когда сел за стол вместе с ней в большой воеводской палате. – До зимы нужно взять целовальные грамоты со всех городов здесь, на Рязани. Там, в Рязани-то, воеводой Михаил Бутурлин… А ведь он когда-то целовал крест тебе, на верность! Вот возьмём Рязань, тогда и вся волость будет наша. Сначала сходим до Пронска, затем двинемся на Ряжск. Повоюем их, если не признают тебя. Тогда и до Почерников недалеко…

Он встал из-за стола и прошёл до двери, выглянул в коридор, позвал казака, стоявшего там:

– Сбегай за Петькой Евдокимовым!

Вскоре пришёл дьяк и сел за маленький столик, в стороне от Марины и Заруцкого. Он вынул из сумки, висевшей на ремне, чернильницу, поставил её на столик, тут же расположил песочницу. Достав из сумки гусиное перо, он попробовал его острие пальцем, остался, видимо, недоволен, так как слегка скривил губы в усмешке. Оттуда же, из сумки, он достал ножичек, подточил аккуратно кончик пера, попробовал его ещё раз пальцем, положил его подле чернильницы, достал из сумки бумагу. Только после этого он посмотрел на Заруцкого, готовый слушать его.

Петька Евдокимов был молод, дьяком служил прилежно и на этой работе быстро зачах, стал раньше времени стареть. Пухлые мешки под глазами выдавали, что он пьёт или мучится чем-то ещё.

– Пиши, Петька, указ государыни – царицы Марины и великого князя Ивана Дмитриевича! – распорядился Заруцкий. – Ну, сам знаешь как начинать!.. Пиши о том, чтобы слали в Михайлов казну, собрав с кабацких и иных государевых откупов!.. И тоже знаешь, с чего там ещё берут деньгами и разными товарами!..

Дьяк осовело поглядел на него, о чём-то, видимо, размышляя и настраиваясь писать привычным слогом. Затем, почесав о лысую макушку кончиком пера, словно затачивал его ещё тоньше, он обмакнул его в чернильницу и, медленно выводя буковка за буковкой, стал писать… Запело тоненьким скрипом перо о жесткую бумагу. Дьяк набирал скоропись постепенно, как расчётливый конь при выходе на длинную пробежку экономит силы, не срывается сразу в изнурительный галоп. Вскоре он писал уже своей обычной скорописью, какой славился в полках под Москвой, без ошибок, пропусков, чётко и красиво укладывая стремительно рядами буковку за буковкой так, что Заруцкий, зная уже его манеру, едва успевал говорить за ним. Вот за эту-то скоропись Петька Евдокимов, два года назад служивший прописным подьячим Новгородской чети, а сейчас дьяк Разрядного приказа у него, у Заруцкого, был нарасхват у безграмотных воевод и атаманов.

Вскоре грамота была готова, без помарки, и не надо было ничего переписывать с неё набело.

– Всё, Петька! – сказал Заруцкий так, будто это он, а не дьяк только что корпел над писаниной под его диктовку. Для него эти занятия с грамотами были тяжким испытанием, от которого он уставал даже сильнее, чем тот же дьяк.

Эту-то грамоту, когда её размножили подьячие, и разослали по городам здесь, на Рязанщине.

Через месяц, к концу августа, города Пронск, Ряжск и Почерники целовали крест царевичу Ивану Дмитриевичу и царице Марине. Признать-то признали. Это ничего не стоило ни городам, ни воеводам в них. А вот когда дело дошло до казны, тут всё пошло в обычную протяжку. Собрать хотя бы маломальскую казну так и не удалось.

Заруцкий обозлился.

– Давай, Антип, опять в полюдье! – зазвенел его голос в воеводской палате, в которой он устроился вместе с Бурбой. – Драть с них надо! Сами не дадут!.. Но, Антип, города не трогать, что признали царевича!.. Пока не трогать! Хм! – зло усмехнулся он.

– И куда же идти-то? – озадаченный его отношением к признавшим их, спросил Бурба, хотя и знал Заруцкого хорошо. Он замялся, но всё же сказал: – Не трогал бы ты посадских-то, вообще…

– А чем кормить казаков?! Шесть тысяч ртов! Скажи на милость! Святоша!..

Бурба нахмурился, смолчал.

Войску нужно было пропитание. И не грабить они не могли. Понимал он также, что они сами же восстанавливают против себя города.

Казаки стали роптать, не получая ничего из обещанного им перед уходом из подмосковных таборов. Для содержания такого войска, с каким Заруцкий ушёл из-под Москвы, нужны были большие средства. И он решил действовать, расширять и подчинять себе города для сбора с них разных припасов.

Глава 4

Освобождение Москвы

В Ярославле получили известие от Дмитриева, что тот пришёл двадцать четвёртого июля, на день памяти Бориса и Глеба, под Москву, встал укреплённым лагерем у Петровских ворот. На пути к Москве был уже и Лопата-Пожарский с семью сотнями смоленских конных боярских детей. От него князь Дмитрий получал почти ежедневные донесения, что он двигается без задержек.

Теперь подошло время основных сил ополчения. Не стали ждать, когда под Москву придёт Лопата-Пожарский. Торопило время: на подходе к Москве были полки Ходкевича. И двадцать восьмого июля, на день Смоленской иконы Божией Матери «Одигитрии», они выступили из Ярославля по направлению к Москве.

Пройдя со всем войском с десяток вёрст от Ярославля, князь Дмитрий подозвал к себе Хованского и Минина.

– Иван Андреевич и ты, Кузьма, ведите полки до Ростова! – приказал он им. – Там встретимся! А я в Суздаль!

Он попрощался с ними, пришпорил коня и поскакал со своими боевыми холопами в голову войска. Вот мелькнули последние из его людей, скрылись из виду. И на лесной тенистой дороге, сырой после недавнего дождя, стало вроде бы не по-летнему свежо.

Проводив взглядом князя Дмитрия, Кузьма невольно вздохнул. За последнее время он привык к Пожарскому. И сейчас без него сразу стало пусто и, если откровенно признаться, скучно. Да, тот поехал, как уже давно собирался: поклониться могилам своих родителей…

– Надо помянуть родителей, – сказал как-то ему князь Дмитрий. – Перед большим делом…

И он тогда согласился с ним. Он понял, что Пожарскому сейчас нужна была духовная опора.

Хованский, уловив его настроение, чтобы отвлечь его от меланхоличных дум, занять чем-нибудь, попросил его:

– Кузьма, проведай, как там у обозников! А я в полк к пушкарям!

– Хорошо, – отозвался Кузьма, благодарный ему за поддержку сейчас, когда рядом не стало Пожарского.

Они разъехались.

По узкой лесной дороге огромное войско двигалось медленно. Шли верховые сотни детей боярских, тащили конной тягой пушки, везли корма в обозе, а далее шли пешие стрелки. В самом же конце колонны, замыкая её с тыла, гарцевали казаки. И всё это скопище людей растянулось на много вёрст. И так оно двигалось, двигалось и только в Ростове, третьим лагерем, остановилось. Там был дан войску отдых на несколько дней.

Здесь их догнал Пожарский. Он справился о войсковых делах, походил по лагерю, посмотрел, как устроились полки. Затем он с чего-то предложил Кузьме:

– Поедем к Иринарху!

Выглядел он вроде бы как обычно. Но под его сдержанностью угадывалось необычное волнение.

Кузьма понял по его виду, что то, что он предлагает, надо. И они поехали туда, в Устьинский Борисо-Глебский монастырь.

Минуло два года как туда приезжал Ян Сапега.

Всё тот же монастырь, всё та же речка, окрестности. За сотни лет здесь мало что меняется. За два года жизнь в этом глухом краю не просыпалась даже.

Князь Дмитрий и Кузьма остановились перед воротами обители и спешились. Спешились и конники из их охраны.

Пожарский и Минин прошли внутрь обители. Там их встретил всё тот же игумен, что встречал здесь два года назад Сапегу. За два года он, в отличие от монастыря и жизни всей в округе, изменился очень сильно: он похудел, осунулся. Тоска в постах заела, не по нему они. Жизнь из его тела уходила. Он рад гостям уже не был. И их он только проводил до кельи Иринарха.

Князь Дмитрий и Кузьма переступили порог кельи, вступили в ужину[16], где старец истину свою искал.

В цепях их встретил Иринарх, как всех встречал гостей, зевак и просто посетителей. Поднялся он навстречу им… Железо в келье, приветствуя гостей, вдруг непонятно как-то зазвенело…

– Доброго здравия, отче! – поздоровались они со старцем.

– И вам, сыны мои! – в ответ услышали они под звяк цепей.

Иринарх, в отличие от игумена, всё тем же был, стоял, смотрел на них, и строго, чего-то ждал.

– Спасибо, отче, за просвиру, что ты прислал мне, – начал князь Дмитрий. – Сейчас идём мы на Москву. На дело «всей земли» поднялись… И мы пришли к тебе, отче, за благословением…

Он остановился, не слыша звяка цепей, как будто те, внимая ему, на время замолчали.

– На праведное дело ты, князь, поднялся, – заполняя эту пустоту, заговорил глухим и сильным слогом старец. – Народ позвал тебя к нему. Поэтому будь стоек…

И снова цепи звякнули, под шорох шагов старца. И что-то в темноте легонько затрещало. Всё в этой келье собралось, переплелось и в узел завязалось: страдание и сила, боль, тоска и одиночество. Вот-вот, казалось, взорвётся эта смесь, и что-то грянет, и что-то обнажится. Всё сразу рухнет… Но нет – не рушился мир окружающий! На чём-то он ином держался…

Шаркающей походкой, как видно, дряхлость и его взяла, старец подошёл к грубо сколоченному столу.

– Вот этот крест, поклонный, – показал он на крест, что лежал на столе так, будто его специально приготовили к этому визиту гостей. – Послал я князю Михаилу Скопину-Шуйскому. Благословлял его, на ратный подвиг… Теперь передаю его тебе по праву!

Он взял крест, трижды перекрестил им гостей, затем вручил его Пожарскому. Князь Дмитрий принял его, поцеловал, передал Кузьме.

– Иди на дело «всей земли», князь, и не имей сомнения! – продолжил дальше старец. – Освободи народ от иноземцев! Он, сирота, задавлен тяжкой ношей… Как и я, простой крестьянский сын его…

Он замолчал, перевёл взгляд на Минина:

– А ты, Кузьма, посадский человек, подставь плечо воителю. Неси свой крест. Потом уж отдохнёшь. Когда раздор утихнет в родном краю!

Старец снова замолчал, отошёл от них.

Кузьма, желая сделать ему приятное, спросил его, не нужно ли ему что-нибудь, приходят ли к нему люди за поддержкой. И бывают ли здесь поляки.

– Да, паны приходят. Участи своей пытают, – коротко ответил старец, не давая себе даже труда называть тех.

Князь Дмитрий и Кузьма поняли по короткой реплике старца, что пора и честь знать. Они простились с ним и уехали из монастыря.

* * *

От Ростова до Переславля войско прошло скорым маршем за три дня. И здесь, в Переславле, они снова остановились на один день на отдых.

Переславль город небольшой, всего сотня дворов. Посад, рыбацкая слободка на берегу озера Плещеева. И там же видна была ещё одна слободка на речке Трубежа.

В разгаре было лето. Жара стояла. Палатки вытянулись рядами чётко в лагере, на берегу Большой Нерли.

Всем отдыхать. Таков приказ ушёл по всем полкам.

И князь Дмитрий, отдав этот приказ, решил тоже встряхнуться. Вместе с Кузьмой он пошёл на озеро. Потянуло искупаться. За ними поплёлся Фёдор с охранниками, как всегда, не отставая от князя Дмитрия ни на минуту. После покушения на Пожарского в Ярославле он не оставлял его одного ни на минуту. В этом ему в помощь были два боевых холопа: Николка и Савватий. Кузьма же, со своей стороны, выделил на охрану князя Дмитрия деньги. И по решению совета ополчения теперь Пожарского всюду сопровождал десяток жильцов, из ярославских и нижегородских служилых.

– Надо, князь, надо! – сказал ему как-то Кузьма. – Нельзя допустить порухи начатому делу! На тебе оно держится! Не видим мы иного на твоём месте! Нет его!..

Князь Дмитрий, смущённый его откровенностью, вздохнул.

Вода в озере оказалась прозрачной, не холодной, но и не тёплой. Как раз была такая, чтобы можно было освежиться.

Князь Дмитрий и Кузьма искупались и пошли обратно в лагерь. За ними двинулся Фёдор с телохранителями.

Они вернулись в лагерь. Кузьма пошёл к себе, в свой полк, в свою палатку.

Князь Дмитрий, вернувшись к себе в шатёр освежённым, всё же чувствовал усталость. От многодневных трудов и расслабленности после купания его потянуло в сон. Он прилёг на топчан, чтобы отдохнуть.

Светило ярко солнце. В лагере было жарко. И все сидели по палаткам, дожидаясь вечерней прохлады.

Князь Дмитрий задремал. Но даже сквозь дремоту в сознание прорывались, не отпускали заботы о войске и о том, что нужно было делать дальше. Сейчас, в Ярославле, на совете «всей земли» так и не договорились об избрании государя. И это мучило его. Он не мог смотреть на то, что без государя может погибнуть дело «всей земли».

Вот мелькнула ещё какая-то мысль в усталом сознании, он попытался вспомнить что-то уже сказанное кем-то вот про это избрание царя… Но волны слабости, качая, мешали на чём-нибудь сосредоточиться…

Он стал думать об этом. И получалось так, что если исходить из блага государства вот в это время разрухи, то, пожалуй, страна успокоится только с государским сыном… И его, государского сына, как ни крути, придётся брать из Швеции или из той же Австрии. Там, в Австрии, есть принц, кажется, Максимиллиан… А император-то заинтересован посадить его в Москве. Так он обезопасит себя от Посполитой, от Сигизмунда.

«Сейчас надо, надо прислониться к сильному, переждать… Но их-то, сильных, можно пересчитать на пальцах: Австрия, Швеция, Посполитая… Ну, с последней-то всё ясно… Ах! Ещё Турция! Да с турками-то кто пойдёт на союз! Тогда всех европейских королей получишь врагами! И Рим!.. Не-ет, сейчас только Швеция, тот же принц Карл Филипп. На этом стоять надо!.. Вон послал же в прошлом году шведский король Карл IX ответ на письмо игумена Соловецкого монастыря!.. Как там, – стал он вспоминать содержание письма короля игумену: «Если ты, игумен Антоний, или кто вместо тебя со многою братьею из освященного собора в Суме и Соловках, хотите держаться своего собственного правительства и избрать великим князем одного из своих природных бояр, тогда Наше величество поможет и вам и всему русскому государству против врагов великим войском Нашего величества, которое теперь расположено на границе, и будет сохранять дружбу с вами. Но если Наше величество заметит, что ты, игумен Антоний, или кто вместо тебя со многой своей братьей из освященного собора в Суме и Соловках не хотите держаться своих природных бояр, а хотите выбрать кого-нибудь иного великим князем, кого-нибудь из поляков и литовцев либо из татар, тогда Наше величество будет вашим врагом»…

– Сильно сказано! – тихо пробормотал он вслух. – И почему только государский сын? А может, Ляпунов прав? И на царстве может сидеть тот, кого выберет народ… А значит, не только из великих родов боярских.

«Но и вот из таких, как князья Стародубские!» – пришла к нему смущающая его мысль.

В этом, в этой мысли, опять была незаконченность. Он чувствовал это, с этим и заснул.

* * *

К Троице-Сергиеву монастырю Пожарский подошёл с главными силами ополчения в понедельник, семнадцатого августа, на другой день после Третьего Спаса. Полки расположились в палатках и шатрах лагерем, одернули его рогатками.

– Стоим! Полкам отдыхать! – распорядился князь Дмитрий по войску.

Шатёр ему поставили просторный: для встреч, советов с воеводами. И в этот же первый день у него собрались все, кто был сейчас в совете: Афанасий Гагарин, Василий Туренин, Иван Хованский, известные всем воеводы, дьяки приказов.

Прошёл совет. На нём решено было: задержаться здесь, под Троицей, собрать сначала сведения о том, что творится там, под Москвой.

Князь Дмитрий распустил воевод. Но те, всё ещё разгорячённые спорами о том, что предпринять дальше, не спешили покидать его шатёр.

– Поедем в монастырь, а? – предложил он Кузьме.

Тот, задержавшись тоже после совета, посмотрел на него: не шутит ли.

– Опять к монахам… – заворчал он, поняв, что это серьёзно.

Князь Дмитрий усмехнулся на эту нелюбовь Кузьмы к монастырским.

В этот момент поручик доложил, что из обители приехал келарь Авраамий.

– Ну, вот и ехать не надо, – пробормотал Кузьма. – Я пойду, пожалуй, а? – спросил он Пожарского.

– Да нет уж! Останься! – рассмеялся князь Дмитрий.

Авраамия впустили в шатёр. Он вошёл, поздоровался. Все находившиеся в шатре встретили его приветливо.

– Отец Авраамий, мы прочитали твои поучения, – начал князь Дмитрий. – И вот мы здесь, – слукавил он: что это, мол, их, троицких властей, заслуга.

Но поговорить с келарем им не дали. В шатёр заглянул стремянной князя Дмитрия. Увидев келаря и князей, о чём-то беседующих, он подался назад, хотел было скрыться. Но князь Дмитрий остановил его жестом: мол, давай, что у тебя там. Фёдор не решился бы вот так прямо вломиться сюда при многих воеводах. Значит, случилось что-то важное.

– Дмитрий Михайлович, тут посланцы! Из-под Москвы! От Трубецкого! – доложил он.

Пожарский извинился перед келарем.

– Отец Авраамий, дело не терпит! – сказал он. – Мы примем их сейчас же! Послушай и ты, что принесли гонцы!.. Впусти! – велел он стремянному.

Фёдор вышел из шатра. Обратно он вернулся с тремя дворянами. Вместе с ними вошли два телохранителя князя Дмитрия. Те, что вошли, были, судя по одежде, мелкие дворяне.

– Семён Завидов с товарищами! – представился старший из них, высокий ростом, с прямыми жесткими русыми волосами.

– Что привело вас сюда? – спросил князь Дмитрий его.

– Мы посланы от войска Трубецкого! Чтобы знал ты, князь Дмитрий: на подходе к Москве гетман Ходкевич. Идёт с гайдуками. Везут обозом корма Гонсевскому! Гайдуки с пушками!..

Об этом в войске Пожарского знали. Но всё равно гонцов поблагодарили за известие и отпустили.

– Пройдёт Ходкевич за стены – плохо будет! – загорячился Хованский, когда гонцов увели.

– Договориться надо бы сначала с Трубецким, – заметил Туренин. – Скрепить грамотой отношения!

– А что скреплять-то?! – воскликнул Кузьма.

– Как строить государство, – начал объяснять им Авраамий. – Без этого опять выйдет разруха! Пора одуматься, князья, пора! – уколол он нравоучительным тоном их, князей и воевод.

В этот вечер ему, князю Дмитрию, пришлось встретиться ещё с одним человеком. Его он не ожидал увидеть здесь и был удивлён, когда тот вошёл к нему в шатёр.

– Иван! Ты-то как здесь?! – вырвалось у него, когда перед ним предстал Иван Хворостинин.

Он уставился на него, рассматривая. И в первый момент его поразило, как тот вылинял, с тех пор как он видел его последний раз. Да, у Ваньки Хворостинина, князя, юнца, поэта, просто наглеца, в глазах залегла тоска безмерная: такая, что посещает немногих в мире этом.

«А каким он был при первом Димитрии, самозванце!» – почему-то вспомнил Пожарский былое.

Поблекшим голосом, когда-то желчным и резким, Хворостинин стал рассказывать о своих скитаниях последних лет. А он слушал его, сочувствовал. Затем он спросил его, что привело его сюда, в лагерь, под Троицу.

– Ты же пришёл освобождать Москву, – сказал Иван так, как будто иного и не могло быть. – И я хочу войти в неё с тобой!

Хворостинин помолчал, вздохнул как-то странно, что было не похоже на него.

– Я хочу поклониться могиле Гермогена, – ответил он на его молчаливый вопрос.

Князь Дмитрий понял его.

– Хорошо. Пойдёшь с нами, – сказал он ему.

Затем он спросил его о том, о чём не думал ещё минуту назад. Но вот сейчас, когда Хворостинин напомнил ему Гермогена, он вспомнил патриарха Игнатия.

– А где тот-то, патриарх Игнатий? – спросил он о ставленнике самозванца, Отрепьева Юшки.

Патриарха Игнатия после убийства Отрепьева свели с патриаршего престола, заключили в Чудов монастырь опальным монахом. И Василий Шуйский поставил патриархом казанского митрополита Гермогена. Когда поляки заняли Кремль, то бояре, тот же Мстиславский, не в силах терпеть эту патриаршую занозу, Гермогена, выступившего против присяги королевичу, заточили в темницу… И тут же опять выскочил в патриархи, как чёрт из табакерки, тот же Игнатий…

– Его поляки недавно вывезли в Польшу, – сообщил Иван.

Он не стал сообщать, что тот, Игнатий, на самом-то деле бежал из Москвы.

Гермоген же, как было уже известно в ополчении, умер два месяца назад в темнице.

Попрощавшись, Хворостинин ушёл.

* * *

Наутро, до восхода солнца, войско разбудила побудка рожков.

По-быстрому к котлам. Пришла заря. И солнце встало, полкам ударило лучами в спину: туда, на запад, к столице погнало конные полки.

А вот и Яуза. Крутые, подмытые дождями и паводками берега.

И там, у Яузы, где заканчивалось поле и начинался лес, Пожарский увидел ряды всадников. Их было много. И были все они настороже. Хотя не видно было с их стороны угрозы.

Да, навстречу их войску выехал Дмитрий Трубецкой в окружении казачьих атаманов.

Пропели, перекликаясь, рожки с обеих сторон.

– Доброго здравия, Дмитрий Тимофеевич! – поднял руку в знак приветствия Пожарский, подъезжая к Трубецкому.

Они съехались, поздоровались за руку.

Трубецкой с искренним чувством пожал руку и Минину, даже стремянному Фёдору. Тот всегда был рядом с Пожарским.

– Дмитрий Михайлович, мы предлагаем тебе стать твоим полкам в нашем лагере. Так решила войсковая старшина, – перешёл к делу Трубецкой, после того как они обменялись приветствиями.

Позади него на аргамаках сидели его боевые холопы. И там же кучкой держались атаманы на справных скакунах, в папахах, загорелые и грубые все лица.

Кое-кого из них, из атаманов, Пожарский уже видел когда-то. Так ему показалось. Два-три знакомых лица.

– Дмитрий Тимофеевич, благодарю за это предложение! Но войсковой совет решил, чтобы наши полки становились своими острожками. И я не могу нарушить этот приказ!

– В твоей воле, Дмитрий Михайлович, убедить совет в обратном! – парировал Трубецкой.

Он понял, что ополченцы из Нижнего не доверяют ему, его атаманам и казакам.

– Не время собирать совет! – ответил Пожарский.

Трубецкой не стал больше ни о чём говорить. Сказав несколько незначащих фраз, он распрощался с ним.

И Пожарский понял, что Трубецкой обиделся, и обиделся сильно.

Пожарский был тоже недоволен собой, переговорами, вот этой встречей с Трубецким. Тронув коня, он поехал шагом впереди своих людей туда же, куда ускакал со своими атаманами Трубецкой.

Сейчас все пути вели к Москве.

– Дмитрий Михайлович… – начал было Кузьма.

– Что?! – резко спросил князь Дмитрий его.

– Да так… Ты же сам всё понимаешь. Надо становиться подальше от загона, в котором завелась «ветрянка». Она скот положит весь: и тот, что здоровый тоже, – стал он рассуждать вслух сам с собой…

– Сделали! Всё! Идём дальше! – решительно подвёл князь Дмитрий итог этой встречи.

Пожарский, мельком бросив взгляд на идущих мимо всадников, заметил статного боярского сына… «Тухачевский!» – вспомнил он его фамилию.

Тот сразу бросался в глаза.

– Аа-а, смольнянин! – заулыбался он, узнав его. Ему нужна была сейчас вот такая разрядка, разговор с простыми ратниками. Так отойти сердцем от разговора с Трубецким. – Ну как служба?!

– Да ничего, князь! – смело поглядел на него Яков, заметив на его лице напряжённое выражение.

Он издали, как и многие ратники, едущие с ним вместе, видел эту встречу. Узнал он и знакомую фигуру Трубецкого. Он помнил его ещё по Москве, когда служил там при Шуйском. И он понял, по багровым пятнам на лице Пожарского, что сейчас здесь произошло какое-то столкновение… «Поцапались!» – решил он.

– Ну, тогда служи отечеству! – заключил Пожарский. – К Москве подходим! Там жарко будет! Я надеюсь на вас! – обратился он теперь ко всем смоленским сотням. – Освободим Москву, товарищи! С Богом! – крикнул он с необычным для него пафосом.

Тронув коня, он отвернул в сторону со всеми сопровождающими его людьми, давая дорогу ополченским сотням.

В этот день, подойдя к Москве, полки Пожарского встали отдельным лагерем напротив Арбатских ворот. Его обнесли рвом и земляным валом, и он принял вид неприступного укрепления.

Так Москва оказалась полностью в кольце ополченских лагерей Пожарского и Трубецкого.

На следующий день в лагерь Пожарского прискакали два конника и принесли известие, что гетман Ходкевич только что прошёл с войском Вязьму.

«До Вязьмы сорок вёрст!» – мелькнуло у князя Дмитрия, и гетмана следовало ожидать здесь, под Москвой, уже завтра.

И он тут же собрал войсковой совет. Послали предупредить об этой новости Левашова и князя Лопату-Пожарского. Послали гонца и к Трубецкому. Но Трубецкой, его атаманы уже знали эту новость. Дело с дозором у казаков было поставлено отменно.

* * *

Ходкевич подошёл со своими полками и огромным обозом и встал у Новодевичьего монастыря.

Так Пожарский, его ополченцы оказались на пути гетмана к стенам Москвы.

А на день Агафона-огуменника, 22 августа по русскому календарю, после восхода солнца в стане Ходкевича, за Москвой-рекой, заиграли рожки. Они пропели что-то на польский лад. Затем взревели трубы… И вдруг всё смолкло.

Князь Дмитрий поднялся на смотровую башню острога, чтобы видеть всё, что творится у неприятеля.

Вот из лагеря Ходкевича вышли сотни и двинулись по направлению к реке. Шли пешие, и налегке, как на параде… «Гайдуки!»…

Он понял, что гайдуки собираются переплавляться сюда, на их сторону, и спустился с башни. Тут, подле башни, собрались уже все его полковые воеводы: Гагарин, Хованский… Кузьма тоже стоял здесь же. Он натянул кольчугу, и сабля висела на боку, ему мешает, непривычно. На голове простая шапка из железа. И жёсткий волос лезет из-под неё и застилает ему глаза. Его он убирает, а он опять оттуда вылезает… Вспотел, хотя с утра прохладно было… Волнуется… Он, Кузьма, ещё не был ни в одном сражении…

А гайдуки уже на берегу реки. Откуда-то там лодки появились. И гайдуки переправляются… Вон там идут иные бродом. И эти броды им кто-то указал: всё из своих же, русских, предал…

Князь Дмитрий вывел против них две тысячи пеших ратников. И столкнулись они с гайдуками. Лязг железа, крики, брань, и заметались сабли там, и глухо копья застучали…

В лагере же Трубецкого на брустверы, валы и башни высыпали казаки. Они кричат… Вверх полетели шапки, под едкие смешки:

– Богатенькие пришли!..

– Казаки, поляк же задавит их!

– Ничего, сами отстоятся!.. Ха-ха!..

Там смеялись, издевались над ополченцами Пожарского. А те уже стали изнемогать… И тут с другой стороны, со стороны города, в спину ополченцам Пожарского ударили конные боярские дети, выйдя из ворот Китай-города. Их послали против ополченцев бояре, Мстиславский тот же. И ряды ополченцев дрогнули…

Пожарский вызвал к себе Минина, полк которого стоял в резерве.

– Кузьма, надо выдержать! – приказал он ему. – Давай действуй!

Он обнял его на прощание. Кузьма сел на коня и уехал к своему полку. Там, спешившись, он вынул из ножен саблю, вскинул её вверх, призывая ратников за собой, и, прихрамывая, пошёл впереди своего полка с саблей наголо. За острогом, на втором валу, они столкнулись с гайдуками. Те, легко вооружённые, тоже с саблями, бежали навстречу ополченцам… Столкнулись… И пошло, пошло…

И в это время на правом крыле появились казачьи сотни. Много. И впереди атаманы…

Пожарский узнал их. Это были казаки Трубецкого… «А почему его самого-то нет?» – мелькнуло у него. И он стал вглядываться туда, в казачьи полки, уже вступившие в дело. Но там не видно было Трубецкого, его заметной фигуры в блестящих латах и, как всегда, на белом коне.

Гайдуки недолго держались против конных казаков и стали отходить. Потом они побежали. И ополченцы погнали их, и крики «Ура-а!» огласили окрестности.

Кузьма тоже побежал с ополченцами своего полка, прихрамывая и сжимая в руке уже ненужный клинок. Далеко впереди него всё поле, до самого обрыва к Москве-реке, было покрыто бегущими ополченцами… Мелькали там ещё казаки, верхом, а кто-то среди них шёл пешком… А вон там ополченцы обнимаются с казаками…

Гайдуки же, подбежав к береговой круче, горохом посыпались вниз, к воде, заметались на мелководье, стали искать броды… Но вот ударились вплавь, когда на них наскочили ополченцы… Плывут, барахтаются, тонут под тяжестью доспехов, бросают сабли и мушкеты.

По ним же стреляют из луков ополченцы и казаки… А вон там часть гайдуков, сбившись в кучу, отступают строгим порядком к воде, садятся в лодки, плывут на другой берег, иные же бредут известным бродом, держа высоко в руках оружие.

Победа!.. Это была полная победа. Гайдуки отступили, ушли к себе с уроном. Но часть гайдуков ополченцы захватили пленными.

– Отведи их в лагерь! – жёстко приказал Кузьма боярскому сыну, сотнику, набычившемуся на него. – Тебе говорят!

И было заметно, что сотник не хотел подчиняться ему.

– Что здесь происходит? – спросил Пожарский, подъехав к ним.

– Да вот! – показал Кузьма на сотника. – Он хочет вырубить их! – выругался он на сотника.

Но это не подействовало на того.

– Это пленные, Тухачевский! – жёстко сказал князь Дмитрий сотнику, узнав его.

Глаза сотника, налитые кровью, выдавали, что он был на грани срыва. Злоба поглотила всего его. Он и смоленские служилые, окружившие гайдуков, готовы были расправиться с теми. Но им мешал Кузьма.

– Князь, не трогай его! – выступил вперёд Михалка Бестужев. – У него в Смоленске поляки всех родных свели под корень! Лютый он на них!

– А-а! – протянул князь Дмитрий.

– Давай принимай тогда ты сотню! – велел он Бестужеву. – А за ним следи, чтобы не натворил беды!

Он окинул взглядом смоленских, взиравших на него. Оставшись чем-то доволен, он улыбнулся им искренне.

– Всё, товарищи! – обратился он к ним. – Идите в свой стан! С победой вас!

– Слава князю! – крикнул Михалка, придя в восторг от его простых, но тёплых слов.

Смоленские поддержали его:

– Слава!.. Слава!

Пожарский, не ожидавший такого, смущённо улыбнулся. Махнув рукой на прощание им, он уехал от них вместе с Мининым.

Они поехали к казакам Трубецкого, вдоль крепостной стены Земляного города. Точнее, того, что осталось от неё. Поглядывая на сгоревшие стены, князь Дмитрий сокрушённо качал головой. Его город, почернев, призраком взирал на него. Да, это был не город – призрак, мираж. Ещё дымились головешки. Сочились хило струйки дыма. Вон там висит косая крыша, на двух столбах. Они обуглились и почернели. Со всех сторон несло гарью и смрадом от погоревшего скота, всей живности и барахла людского.

С казачьими атаманами они съехались на самой береговой круче.

– Князь, мы помогли тебе! – сказал Пожарскому атаман по прозвищу Седой, из мелких атаманов.

Князь Дмитрий запомнил его, приметной внешности, когда тот был в свите Трубецкого, встречавшей их на речке Яузе.

– Благодарю, товарищи, за помощь!.. Вас Трубецкой послал? – помолчав немного, спросил он атаманов.

Седой усмехнулся и отрицательно покачал головой:

– Нет! Теперь он задаст нам трёпку за эту вольность!

– Ты что-то не поладил с ним? – спросил другой атаман Пожарского. – Вот стал бы с нами, тогда бы не попал вот в эту переделку!

Князь Дмитрий промолчал. Он и не думал оправдываться или в чём-то убеждать этих атаманов. Он понимал, как крепко те держались казацкой вольницы и как обидчивы были, когда свою волю проявлял ещё кто-то помимо них.

– Передайте Трубецкому, что я благодарен вам за эту помощь! – попросил он атаманов.

Они разъехались. Князь Дмитрий и Кузьма вернулись к своим полкам.

Прошла ночь. Утром же стало известно, что Ходкевич обманул всё-таки их. Ночью гайдукам удалось обойти заставы казаков и ополченцев и пройти в Кремль. Шесть сотен гайдуков прошли со съестными припасами для осаждённых.

– Иван, выясни, где они прошли! – жёстко наказал князь Дмитрий Хованскому провести сыск. Он подозревал, что здесь не обошлось без измены.

К концу дня стало известно, что тот, кого они искали, был среди ополченцев. Но он уже бежал вместе с гайдуками за стены, в Кремль.

– Проверь по полкам поручные! Найди, кто за него ручался! И всех их ко мне! На суд! – загремел голосом князь Дмитрий, когда Хованский сообщил ему это. – Не дознаемся, не накажем – то же будет дальше!

* * *

Через день, рано утром, выйдя из лагеря, Ходкевич пошёл не туда, не на тех, не на их полки, полки Пожарского.

– Что значит пошёл не туда?! – забеспокоился Пожарский, когда ему донесли об этом. – А куда он должен идти! Ты это знаешь? Хм! – язвительно усмехнулся он, обращаясь к Гагарину.

– Ну-у, к Кремлю, – промямлил тот, доложив ему эту новость.

– Туда по-разному можно идти!

У князя Дмитрия засосало под ложечкой. Он никак не мог угадать, как будет действовать гетман. Уже который раз он попадал впросак… Гетман был непредсказуем…

«На что ты годен-то как полководец!» – раздражённо подумал он сам о себе.

– Дозоры, дозоры и ещё раз дозоры! – приказал он полковым воеводам. – Сообщать обо всех передвижках Ходкевича!.. А тебе, Иван Андреевич, – обратился он к Хованскому, – со своим полком ни на шаг не отставать от гетмана! Куда он – туда и ты! В стычку не ввязываться! Пока он не проявит себя!.. Это хитрый лис, очень хитрый!

Он знал, что Ходкевич слыл незаурядным полководцем.

Вскоре появилась и ясность о намерениях гетмана. Ещё не поднялось как следует солнце, не разгулялся день, а гетман уже проявил себя. Он переправился через Москву-реку и скорым маршем двинулся в сторону Калужских ворот. С той стороны позиции русских были укреплены слабо. И Пожарский, поняв опасность, послал один полк на Ордынский двор, в Замоскворечье. И гайдуки Ходкевича ударили по нему. Положение там, в Замоскворечье, стало складываться тревожное.

Когда Пожарскому донесли об этом, он велел найти келаря Авраамия. Тот пришёл вместе с его полками из-под Троицы и жил в его лагере.

– Отец Авраамий, – обратился князь Дмитрий к Палицыну, когда того привели к нему. – Помогай! Езжай к Трубецкому! Проси, умоляй казаков выступить! Поддержать наших за рекой! Христа ради, скажи!.. За веру православную, за гробы наших отцов и дедов! Ну, в общем, сам знаешь, как молить души людей! Поезжай!..

Авраамий уехал к Трубецкому. Тот стоял у Яузских ворот. Путь туда был неближний. Надо было обогнуть весь Кремль и Китай-город. Время же торопило. Сам же князь Дмитрий собрался и поехал в полк Минина. Его он нашёл у Чертольских ворот.

– Кузьма, плохо дело! Поднимай всех своих людей и перекидывайся на ту сторону реки! – начал он с самого главного. – Здесь, на рву, у ворот и стен, оставь только самую малость! На всякий случай! Вдруг Гонсевсий ударит из-за стен?

– Ударит! Обязательно!

– Ты всё понял, Кузьма! Давай – время торопит!

Кузьма переправился со своим полком за реку.

И вовремя: подошёл гетман. Конники гетмана, латники затоптались на месте у глубоких рвов… Затем они спешились и пошли вместе с гайдуками. И даже в пешем строю их удар оказался мощным. Они смяли стрельцов, что стояли за рогатками. Те побежали и за рвом наткнулись на сотни Минина.

Кузьма стал останавливать их, кричал, метался по полю, среди рвов и шанцев. Ему стали помогать боярские дети. Но остановить ударившихся в панику стрельцов им не удалось. Гайдуки, гусары и пахолики захватили первый рубеж – ров. И здесь они задержались. Там замелькали заступы: пахолики и жолнеры стали засыпать ров…

В этот момент к нему подошёл с подкреплением Пожарский. Он переправился через реку, оставив своего коня на другом берегу и пешим пришёл сюда, на позиции. За ним тенью следовал Фёдор с боевыми холопами.

– Вон видишь того! – показал Кузьма Пожарскому на ров, захваченный у них поляками.

– Кого? – не понял князь Дмитрий его.

– Да вон того! Что сидит на валу! Приглядись!.. Это же Ходкевич!..

– Да-а! – удивился князь Дмитрий, тоже узнав крупную фигуру литовского гетмана.

Он как-то и не подумал даже, что тот может вот так открыто появиться на передней позиции. Сидит там, на валу, и что-то жует… «Смел, однако!» – мелькнуло у него, хотя он сам тоже находился здесь же, в первых рядах дерущихся.

Вот пахолики и жолнеры засыпали ров, и там, где был гетман, началась какая-то подвижка среди его войска… Похоже, конные, гусары, готовились к атаке.

И тут слева, на дальней стороне позиций войска Пожарского, послышался шум. Он нарастал… А вот и причина его. Там появились конники, казаки, сотни, много сотен.

И князь Дмитрий понял, что это от Трубецкого. И они ударили по позициям гетмана. Но Ходкевич устоял, затем гайдуки пошли в атаку. Несколько раз пытался гетман прорваться к реке, за которой маячили высокие белокаменные стены Кремля.

В этот день Ходкевич так и не смог прорваться к реке со стороны Замоскворечья. С потерями, и большими, он отказался от своего намерения.

Они же, ополченцы, выдержали натиск гетмана, затем другой и третий. Казаки Трубецкого захватили у гетмана четыре сотни возов, с кормами. Эта новость разнеслась по таборам и лагерям под всеобщее ликование.

Князь Дмитрий ожидал, что Ходкевич попытается как-то отыграться. Прорываться в Кремль, к голодному гарнизону ему было бессмысленно. Значит, он рискнет отбить обозы. Но это было уже невозможно. Обоз частью растащили, частью он оказался за валами и рвами, в казацких таборах.

Так прошло три дня в ожидании действий гетмана. На четвёртый день дозорные донесли, что гетман свернул лагерь и пошёл от Москвы прочь, на запад. В тот же день лазутчики донесли из-за стен, что там от гетмана получили послание. Ходкевич писал пану Струсю, что уходит. Но он обещал вернуться. Соберёт снова продовольствие и вернётся.

На совете у Пожарского было принято решение: до нового прихода гетмана укрепить все слабые места, вырыть ещё два рва на пути к стенам Кремля.

* * *

– Опять казаки задираются, – стал ворчать Кузьма, на очередном совете у Пожарского.

– Что такое? – спросил князь Дмитрий его.

Кузьма засопел. Он доверял во всём Пожарскому. Но здесь дело было особого свойства. Пожарский всё-таки, как к нему ни относись, был князем, дворянской косточкой. Как и Григорий Шаховской. Тот же со своим полком был в лагере у Трубецкого. И вот теперь дошли слухи, что у Шаховского объявился Иван Шереметев со своим братом Василием. Донесли ещё, что они всю ночь пили с Шаховским. Значит, затевают какие-то пакости. Даже среди казаков пошли об этом толки. И казаки заволновались, поскольку в это же время кто-то стал подбивать их на то, чтобы они выступили против них, земцев.

Кузьма, посопев, не решился открывать эту новость Пожарскому. Князь же Дмитрий, заметив, что он не намерен ничего говорить, перешёл к другому делу.

– Завтра, как сообщили лазутчики из-за стен, Струсь собирается выгнать из Кремля лишних едоков. Поэтому надо встретить их, разместить, обеспечить кормами! Это твои заботы, Кузьма! Вот и справляй их!

Он рассердился на Кузьму, почувствовав, что тот скрывает от него что-то. Что было, вообще-то, редко.

Утром смоленские сотни вывели на берег Неглинки, расположили вокруг Кутафьей башни.

Здесь, из Кутафьей башни, должны были выходить русские, сидевшие в осаде вместе с поляками. Гусары выгоняли их из Кремля, припасы же их, корма, забирали себе.

Ждать пришлось недолго. Там, в Троицкой башне Кремля, открылись ворота. И на мост, что вёл к Кутафьей башне, стали выходить люди. Их было много. Это были женщины, дети, старики, подростки… Бледные, измождённые, они двинулись по мосту к Кутафьей башне.

И Тухачевский увидел, как Пожарский, тронув коня, подъехал к башне. Вместе с ним к башне подъехал Кузьма, за ними – охрана. У Кутафьей башни они спешились, стали ожидать людей, что шли по мосту. Там же, рядом с Пожарским, были ещё воеводы, стрельцы, боярские дети.

Яков перевёл взгляд с Кутафьей башни на Троицкую. И там он заметил, в узких её бойницах и за зубцами на стене, любопытные физиономии гусар и жолнеров.

Опасаясь какой-нибудь провокации со стороны этих физиономий, Яков невольно двинул своего коня в сторону Кутафьей башни, чтобы помочь при необходимости Пожарскому.

За ним двинулись и его смоленские…

Князь же Дмитрий, встречая идущих по мосту, подхватил на руки какого-то еле бредущего измождённого мальчонку, пронёс его несколько шагов в сторону от Кремля… Но уже десятки рук тянулись к нему, чтобы помочь. Он передал кому-то мальчонку, вернулся назад к башне.

Яков и Михалка не заметили сами, как оказались тоже у Кутафьей башни, стали кому-то помогать идти, подхватив нехитрые пожитки сидельцев относили их к телегам, которые уже появились откуда-то.

Люди работали торопливо, суетились, словно были в чём-то виноваты перед вот этими, измождёнными.

* * *

Не было Заруцкого. Неприязнь их, князей, к донскому атаману объединяла их. А теперь не стало его и того, что их объединяло. И они стали распадаться. Каждый потянул в свою сторону, захотел стать выше другого.

– А где сейчас Заруцкий? – спросил Шаховской как-то Трубецкого, приехав к нему в лагерь с Плещеевым.

– В Михайлове, говорят… Я посылал туда атаманов. Уговаривал вернуться. Совет-де «всей земли» простит прежние вины! Ему, боярину нашему!.. Хм-хм!

С сарказмом сказал Трубецкой слово «боярин». Всё же, как ни называй его, Заруцкого, а тесно, очень тесно связала их жизнь. И сейчас ему, князю Дмитрию, стало скучно без Заруцкого здесь, под Москвой.

– Надо пустить слушок, что казаки, мол, собираются побить Пожарского, – начал Плещеев.

– Вот так же, как Ляпунова! – подхватил его мысль Шаховской.

Он единственный из них, из князей под Москвой, искренне сожалел, что Заруцкий ушёл отсюда.

У Трубецкого же всё ещё не проходила обида на Пожарского: за отказ встать вместе с ним. Правда, он сейчас понял, что Пожарский поступил правильно, встав там, где поставил свои полки… Но всё равно обида была. Ещё и за то, что многие атаманы его, Трубецкого, и даже из самых верных, не послушались его, пошли на помощь Пожарскому.

Да, его атаманы смотрели на богатеньких земцев, боярских детей, с неприязнью и в то же время с завистью. Они сами хотели быть такими же богатенькими. Вон, многие из атаманов уже и поместья заимели. От того же Заруцкого. Он, Трубецкой, тоже стал раздавать грамоты на поместье своим большим атаманам. Без этого они бы отшатнулись от него. К тому же Заруцкому. И вот теперь ещё очередной соблазн атаманам – земцы Пожарского… Устоят ли они? Пойдут ли за Пожарским… Может быть, и пойдут. Но не из-за того, что их тот прельстил делом «всей земли». Им до той «всей земли» не было никакого дела. Им нужно было то, что сейчас происходило в Московии. И чем дольше это тянется, тем лучше для них…

– Прокопий-то сам и виноват, – согласился Трубецкой. – Сам хотел быть выше всех!..

– Пусть «литва» сидит по-прежнему в Кремле! Так, что ли? – съязвил Плещеев.

– Нет! – сказал Трубецкой. – Зачем тогда мы терпели нужду? Стоим тут уже второй год! Пора и порядку в государстве быть!

Но это прозвучало у него с сомнением в голосе.

– А ты что, считаешь, как порядок установится, так ты будешь в думе, что ли! Ха-ха-ха! – засмеялся Шаховской. – Мстиславский не даст тебе того! Он что сейчас там! – махнул он рукой в сторону Кремля. – С поляками в думе, что потом – без поляков, тоже будет в думе!

* * *

В сентябре вести об этих событиях, происшедших под Москвой, дошли и до Михайлова, до Заруцкого: от его лазутчиков, доброхотов, оставшихся там, чтобы так служить ему.

Казак, принесший ему вести, после того как его накормили и угостили водкой, стал рассказывать новости, что произошли там.

– И августа в двадцатый день пришёл под Москву князь Пожарский. С войском, из Ярославля… Люди-то у него все сытые. Не то что мы-то! – с обидой в голосе говорил он…

Заметив, как нахмурился Заруцкий, он заторопился, выкладывая новости: «А через два дня Ходкевич подошёл. Сперва-то он наткнулся на земцев, на князя Пожарского, с Кузьмой каким-то! А земцы-то, боярские дети, воюют плохо: чуть-чуть и пропустили бы его в Кремль. Да и то верно: сытому-то умирать не хочется»…

– Голодному тоже, – проворчал Бурба.

– Не скажи! – возразил казак ему. – Голодному-то терять нечего. Так вот, мы только и помогли им: казаки Трубецкого! – стал рассказывать он дальше. – Ходкевича-то побили здорово! Он и пошёл от Москвы.

Бурба уже вынес свой приговор ополченцам Пожарского, вспомнив того боярского сына, беспомощного, который оказался не в силах защитить дочь Годунова от казаков-баловней, насильников, таких, которые сейчас окружали его. И с которыми, по воле свыше, сейчас он находился в одной упряжке. Он, в прошлом крестьянин, живший своим трудом, не любил ни тех, ни других.

Заруцкий, выслушав казака, в этот же день принял решение немедля идти на Рязань. Надо было спешить, пока здесь ещё не все были в курсе новостей под Москвой.

«Почувствуют силу новой власти, земцев, тогда уже не подчинить!» – знал он по опыту.

К Рязани его полки вышли через две недели, как раз на бабье лето, на день Михаила[17]. Лист пожелтел, но по ночам ещё было тепло. Они подошли к городу, остановились вдали. И сразу же, словно приветствуя их, полыхнули пушки с Ввозной башни. А вот заухало, казалось, всё вокруг. Над стеной клубами поднялся дым, и там, в просветах, замелькали шишаки и панцири.

Казаки спешились и пошли на ворота, прикрываясь за огромными деревянными щитам. Катили их, катили… Вот вдребезги разбит один из них ядром. И по казакам со стен ударили пищали и мушкеты. И стрелы, стрелы оттуда же свистят… И не выдержали казаки, охотники до быстрой драки. Вон там один дал тыл, за ним ещё с десяток трясут уже портами…

– Ах, собаки! Куда-а?! – заорал Заруцкий на казаков Ворзиги, которые побежали первыми.

Ещё можно было остановить их, повернуть. И всё начать сначала, пойти на приступ.

Но тут он увидел, что поднимается решетка [18]в воротах, а за ней маячат маленькие фигурки, их было много, на конях…

«Боярские дети! – мелькнуло у него. – Сейчас пойдут в атаку!»

И они смешают его пеших казаков.

Да, так и есть – пошли конные, с саблями. За ними высыпали из ворот стрельцы и, зарядив ружья, ударили вслед казакам: по спинам, шапкам, по ногам… Казаки падают, бегут… Побежали и сотни боярских детей, что ушли с ним от Трубецкого.

Заруцкий был вне себя от ярости. Теперь уже ничего не оставалось, как только уйти от стен Рязани. Когда он вернулся в Михайлов, то его встретили ещё одной неприятной новостью: сбежали все дьяки. И первым заводилой из них оказался Евдокимов Петька, тихоня.

Глава 5

Последнее сражение

За день до Иверской иконы Божьей Матери [19]на Якова Тухачевского свалилось дело. И дело важное. Его со смоленскими служилыми Пожарский приставил сопровождать Гришку Уварова на встречу с поляками, что сидели в Кремле. Это была уже вторая встреча. На них, на ополчение Пожарского, с предложением начать переговоры, вышел ротмистр из полка Будилы. Яков знал его ещё по прошлому, когда попал с Валуевым в войско Жолкевского. Там он случайно и познакомился с тем ротмистром, знал только его имя, Андрей. Парень тот оказался толковым, к тому же умным. Яков, уже по привычке, выпил с ним пару стопок водки. С этого и началось их знакомство. Дружбой не назовешь, враждовать вроде бы тоже не с чего было. Вот разве что по старой памяти не давала покоя Матрёна. Она что-то стала часто появляться во сне, уговаривала не верить полякам… Он слушал её, но у него всё выходило наоборот…

Яков с Михалкой Бестужевым и ещё с десятком смоленских подъехали по Тверской улице к мосту через Неглинку и спешились. Там, за Неглинкой, у китайгородской стены, никого не было.

День был безоблачным. Было ещё тепло, совсем как в мае. И от этого невольно накатывало блаженное состояние.

– Ты что улыбаешься-то? – толкнул его в бок Михалка. – Как дурачок перед манной кашей! Ха-ха!

Яков, шутя, дал ему подзатыльник. Так он иногда останавливал его брата, Ваську, когда тот, бывало, расходился, начинал зло подшучивать над ним.

Михалка дал ему сдачу. Началась потасовка. Они потолкались, потолкались и успокоились. Надо было соблюдать сдержанность, поскольку они были приставлены к немалому делу.

В это время с польской стороны, из-за китайгородской стены, в ворота вышли четыре человека.

Двух гусар, из этих, Яков уже знал. Они приходили на переговоры вчера. Третий был новеньким. А вот четвёртого он не спутал бы ни с кем. Это был Будило, Оська, полковник.

И те, с польской стороны, подошли к Уварову и Ивану Бутурлину. Последнего Пожарский отрядил заложником, в обмен на Оську. Так они, Пожарский и Струсь, собирались обменяться заложниками на время переговоров.

Гусары и Будило, отойдя в сторону с Уваровым и Бутурлиным, стали о чём-то говорить.

Оттуда, где стояли Яков и Михалка, ничего не было слышно. Но по выразительным жестам Уварова, а тот всегда жестикулировал, когда волновался, Яков догадался, что там идёт какой-то торг.

Переговоры затянулись. Видимо, поляки не хотели с чем-то соглашаться. Уваров же настаивал на том, на чём ему велел стоять Пожарский: поляки должны были немедленно освободить всех, кого они держали в Кремле заложниками. Затем сдаться сами. За это Пожарский гарантировал им жизнь. На большее он не соглашался.

Яков с Михалкой, видя, что до них никому нет дела, от скуки стали травить небылицы, отвлеклись от происходящего. И сразу вздрогнули, когда послышались частые ружейные выстрелы с другой стороны китайгородской стены. Откуда-то со стороны Яузы.

– Что, что там?! – заволновались они, переглядываясь с Уваровым.

Гусары тоже забеспокоились. Затем они что-то крикнули Уварову прямо в лицо и заспешили к крепостным воротам вместе с Будило. Там открылась узкая вылазная дверь, и они скрылись за ней.

С Уваровым остался только Бутурлин. Смоленские окружили их, пристали с вопросами к Уварову. Но тот лишь махнул рукой. Его вид красноречиво говорил о безнадежности дальнейших переговоров.

А пальба у стен Китай-города, что выходили к Москве-реке, нарастала.

И смоленские, опасаясь, как бы в начавшейся драке не досталось и им, поспешили в свой лагерь. Они догадались, что это снова пошли на приступ Китай-города казаки Трубецкого. А значит, там будет жарко.

Вскоре они, ополченцы Пожарского, присоединились к казакам Трубецкого.

* * *

Яков и Михалка Бестужев с сотней смоленских служилых и с огромной толпой донцов ворвались в Никольские ворота Китай-города… Крики! Все орут!.. И бегут, бегут… Туда, где мелькают польские кафтаны и тускло отражаются клинки… Да, там, впереди, были они – пахолики и жолнеры… Они убегали, бежали из последних сил, истощённые голодом.

Голод. Он ощущался здесь повсюду. Даже серые заборы дворов, уцелевших от пожаров, выглядели так, будто их глодали.

Яков и Михалка пробежали мимо уцелевшей каменной церковки, такой же по виду, словно и она оголодала. Деревянные же постройки около неё все погорели. Кругом было черным-черно, одни лишь головёшки, раскиданные пожаром.

Бежавший впереди Якова казак в драном сермяжном кафтане внезапно остановился, хватает открытым ртом воздух… Запалился… Руки у него трясутся, но и возятся, ловко возятся с самопалом. Вот вскинул он его… Раздался выстрел. Почти у самого уха Якова. Оглушил его. Яков встряхнул головой, тоже стал хватать ртом воздух, как и казак, ничего не слыша.

Кругом, казалось ему, все разевали беззвучно рты, как рыбы, и бежали, бесшумно бежали непонятно куда…

И в то же самое мгновение, когда казак выстрелил, один из жолнеров, бежавший впереди, странно мотнул головой. Она откинулась назад так, словно его по спине ударили прикладом самопала. Затем ноги у него стали скручиваться в большой витой крендель, сырой и вязкий. Но вот этот крендель стал превращаться в безобразную гусеницу, когда та при опасности начинает сворачиваться своим отвратительным студенистым телом…

И всё это происходило для Якова медленно, ужасно медленно, как во сне…

Но в это время кто-то набежал на него сзади и сшиб. И он, падая, увидел, что и жолнер впереди тоже наконец-то упал.

Яков ударился всем телом о брёвна мостовой, охнул. По инерции он перевернулся и больно стукнулся головой о тупой торец бревна, случайно оказавшегося на его пути. Удар был сильным. У него из глаз брызнули искры, и этим вышибло пробки из ушей… Орущий и бесившийся вокруг мир ошеломил его. Но только на мгновение. Уже через мгновение он снова стал для него родным. И он опять окунулся в него.

Кругом все что-то кричали. Закричал и он.

Он вскочил на ноги и, переступив через труп того самого жолнера, бросился вслед за своей сотней. Та уходила вперёд, опрокидывая редких пахоликов и жолнеров, откуда-то выскакивавших им наперерез. Те как будто пытались остановить людской поток, топтавший всё на своём пути…

Туда, к Кремлю, к Красной площади…

И даже издали, пробегая мимо знакомого ему Богоявленского переулка, где жила вдова, та самая, с которой у него ничего не получилось, Яков видел, что впереди, далеко впереди, как казалось ему, обалдевшему от треска и воплей сражения, Красная площадь пуста… Никольские же ворота Кремля, окованные железными полосами, были наглухо закрыты.

Яков догнал Бестужева. Тот, вымотавшийся больше от криков, чем от драки, еле волочил ноги. Дальше они побежали вместе… Справа мелькнула крохотная церквушка. И тут перед ними раскрылась Красная площадь: огромная, пустая, безлюдная, холодная, грязная и, казалась, чужая… И от этого после гонки за жолнерами по тесным улочкам, по скользким деревянным мостовым простор площади остановил их. Яков и Михалка замерли. Вместе с ними остановились и бежавшие с ними смоленские. Они, сделав только что громадную работу, сейчас не знали, что делать дальше, за что же взяться, и встали.

Постояв так с минуту, они направились уже шагом к Лобному месту. Подошли. Остановились… Стало почему-то тихо. Удивительно, но не каркали даже вороны. Их вообще не видно было и не слышно. Тогда как в былые времена, как помнил Яков, они целыми стаями носились над площадью, подъедая всё, выброшенное сытыми людьми. Это было необычно. Хотя они уже слышали, что всех ворон поели. Жолнеры, пахолики, и даже рыцари, гусары те же не гнушались жрать ворон в стенах Кремля…

Суматоха улеглась, площадь успокоилась. Здесь, на площади, оказались вместе казаки и дети боярские, дворяне, стрельцы и простые мужики, ярыжки, люди чёрные, все горожане. Появились и какие-то неприметные лицом, стали шнырять по уже опустошённым лавкам в Торговых рядах.

И тут раздались ружейные выстрелы со стен Кремля. Редкие, как будто пугали.

Казаки, грозя в ответ, вскинули вверх кулаки. Вот какой-то из них, рыженький, ударил из мушкета в сторону Кремля, угодил в стену, высек пыль из кирпича.

Кругом все засмеялись.

Позубоскалив так, без дела, какое-то время на площади, служилые и казаки стали расходиться. Но тут появились атаманы. Появились и воеводы от Пожарского. Поднялся крик.

– Давай, казаки, давай! Рубите острожёк!

– И вы, смоленские, тоже!..

Яков и Михалка подчинились, нехотя принялись со своей сотней за работу: стали таскать брёвна, рубить острожки, охватывая ими осадой с этой стороны Спасские и Никольские ворота Кремля. До вечера они поставили несколько срубов. За ними укрылся гарнизон. Только тогда остальным было разрешено вернуться в свои лагеря.

В палатке, где собрались смоленские, после этого утомительного дня всем было не до разговоров.

У Якова гудели ноги, и руки падали как плети.

Откуда-то, по случаю, появилась водка. И все, выпив, ожили. Блеснули мысли и желания в глазах.

– Всё, не сегодня, так завтра поляки сдадут Кремль! – решительно заявил Яков.

Смоленские загалдели возбуждённо, как пьяные. Все понимали, что это конец войне.

– А если не сдадут?! – вскричал Бестужев.

– Тогда их перебьют всех! – веско заключил Уваров, обычно знавший больше всех о том, что замышляли воеводы.

Да, всем стало ясно: что вот-вот Кремль будет взят. Если поляки не сдадут его, то будет штурм. И всех гусар, жолнеров и пахоликов перебьют. И на этом закончатся мытарства их, смоленских служилых. А что же дальше-то? Но об этом сейчас никто из них не задумывался. Им, смоленским, податься сейчас было некуда. Вот разве что домой, освобождать родной город. Но о том пока ни словом не обмолвился даже Пожарский. Тот же говорил, когда встречался со служилыми, что в первую очередь надо очистить Москву. Затем избрать государя. А уже потом думать о чём-нибудь ином: о собирании разбежавшихся русских земель…

Так был взят Китай-город. Весть об этом разнеслась по всем подмосковным полкам.

* * *

Больше ни Якова, ни Михалку не посылали сопровождать переговорщиков с польскими доверенными. Но слухи о том, что там всё идёт к сдаче Кремля, расходились по лагерям каждый день. Там, на переговорах, как слышали и Яков с Михалкой, торговались об условиях сдачи. Поляки цеплялись за каждую мелочь, старались отстоять какие-то свои права, денежные долги какого-то правительства, не то Мстиславского, не то ещё задолжавшего им Шуйского. Добивались они, чтобы им оставили их добро, знамена, оружие, и даже какие-то обозы… Речь зашла и о поместьях, розданных им указами государя и великого князя Владислава…

Так что очень скоро не выдержал даже всегда уравновешенный Пожарский, когда вернувшиеся с переговоров представили ему эти условия.

– Да что они там, за стенами, с ума сошли, что ли, от голода! – воскликнул он, когда дьяк Васька Юдин зачитал ему условия, на которых пан Струсь согласен был сдать Кремль.

Он от возмущения чуть не задохнулся. Успокоился. Ему нельзя было поддаваться эмоциям и просто чьим-то дурацким выходкам. Он был глава ополчения. На него смотрели десятки тысяч людей: служилые, дворяне да и те же казаки. Среди них, казаков, было много сочувствующих ему, их ополчению, сторонникам дела «всей земли». И не следовало отталкивать их: ни словом, ни делом…

– Обещаем только жизнь! – жёстко заявил он. – Если сдадутся немедля! И никакого оружия! Никаких обозов! Иначе – уничтожим!..

Так, в переговорах, прошли три дня.

Двадцать шестого октября, в пятницу, был подписан договор между польским гарнизоном в Кремле и объединенным ополчением. По нему Струсь и полковники должны были в первую очередь отпустить из Кремля всех русских.

И вот началась эта акция. И снова дворянские сотни, и они, смоленские, вышли туда же, к Неглинке, к Кутафьей башне. Они построились. Здесь, из Кутафьей башни, должны были выходить русские, сидевшие в осаде вместе с поляками.

Он со злостью думал о Мстиславском и всей боярской верхушке, что сидела всё время осады в Кремле. И, как доносили лазутчики из-за стен, те горой стояли за Владислава, за поляков, жили с ними душа в душу… Грозились даже им, ополченцам из Нижнего: дескать, никто вас не признает и делаете вы то своеволием…

Ждать пришлось долго. Не так, как в предыдущей выдаче детей, женщин и стариков. Было похоже на то, словно сами сидельцы, бояре, окольничие и дворяне, цеплявшиеся до последнего за королевича, не решались выходить из Кремля, из-под защиты гусар. Боялись предстать перед народом, увидеть глаза людей, а в них укор, презрение и ненависть, и осуждение за гибель Москвы, разруху государства, раздор между своими…

Сотни стояли и ждали. Время тянулось медленно. Очень медленно.

Михалка, сидевший бок о бок рядом с Яковом на коне, толкнул его в плечо.

– Прилипли они там, что ли, к полякам? – тихо заговорил он. – Целуются, поди, на прощание-то… Или водку пьют, на посошок. Хи-хи!

– Тебе бы всё смеяться, – так же тихо в ответ зашептал Яков. – А вот как не выйдут? Что тогда? – с ехидцей в голосе спросил он его. – Пропадём ведь без них: умных-то, начальных, боярышей…

– Хи-хи! – снова прыснул смешком Михалка, сообразив, что Яков правильно понял его.

Рядом с ними завозились и другие смоленские, перешептываясь тоже со смешками над теми из Семибоярщины, что должны были вот-вот появиться из ворот Кремля.

Ряды конных не выдержали долгой сидки верхом. И кони тоже застоялись, забили копытами о твердую землю, уже тронутую первыми ночными морозами. По сотням дворянских конников прошла волна подвижки. Их ряды заколебались. На эту подвижку, как будто сговариваясь с ними, подвижкой ответили донские казаки.

Волна прошла, заглохла. Полки вновь успокоились. И в это время наконец-то поползли в разные стороны створы ворот под Троицкой башней. И до смоленских, стоявших ближе всех к Кутафьей башне, долетел скрип заржавевших петель.

Все замерли. Глядят. Кто первым покажется в воротах… Кто смелый…

Вот створы разошлись… И там, в воротах, показалась первая фигура.

«Боярин!.. Точно! По горлатной шапке видно!» – мелькнуло у Якова, и он переглянулся с Бестужевым.

Об этом, кто из бояр выйдет первым, они поспорили на днях. И вот теперь гадали, кто будет прав из них. Михалка говорил, что первой пустят какую-нибудь мелкую сошку: того же Григория Ромодановского.

– Ну да! Ещё скажи – Мишку Романова, пацана! – засмеялся над ним Яков.

Он же не сомневался, что первым выйдет Мстиславский. Хотя тому-то больше всего грозили расправой донские казаки. Он знал, по слухам, от того же Валуева, что Мстиславский мужик крутой и смелый… «Но вот тупой и недалёкий!» – вырвалось как-то раз у Валуева. И он тут же прикусил язык, сообразив, что и при нём, при Якове, не следовало говорить такое…

И даже не по шапке, а по фигуре, значительной, упитанной, солидной, от которой веяло всей правдой русской, всей властью на верху, можно было точно сказать, что это был Мстиславский.

Яков выиграл этот спор. Но он не радовался этому. За этим, за тем, что первым вышел действительно Мстиславский, стояло что-то большее, чем простой его спор с Михалкой. За этим он, хотя и недалеко мыслящий, понял, что за время Смуты ничего не изменилось на этой земле, земле его родины. И от этого ему стало грустно.

За Мстиславским начали появляться другие фигуры, всё новые и новые. Они даже издали, из-за Неглинки, хорошо узнавались. Мстиславский же задержался в воротах на мгновение, словно его всё ещё притягивала какая-то сила в Кремле: там, среди поляков, с которыми были надежды на независимость их, бояр и князей, от царя, его самодержавной безграничной власти… Затем он двинулся по мосту к Кутафьей башне. За ним двинулись и другие. Они выходили и выходили из ворот… Вон идёт Воротынский. Рядом с ним, отставая на полшага, Борис Лыков. Далее шёл Иван Романов с племянником Мишкой… За ними шли какие-то мелкие родом дворяне. Холопы там же были, шли за своими господами… Григорий Ромодановский и Фёдор Шереметев вышли последними из ворот. И цепочка их, правителей от имени королевича Владислава, резко оборвалась. Казалось, все тут, все вышли… Но нет! Вот только теперь пошёл народ попроще… Стрельцы, дворовые, ремесленники, конюхи, повара, торговые… Всех их не разберёшь и не упомнишь в их серой массе.

У Кутафьей башни их встречал Пожарский, так же как в прошлый раз, встречал выходящих здесь женщин, детей и стариков. Но теперь он сидел на коне. Этим он подчеркивал официальность встречи людей ответственных, слуг государевых. К ним, государевым людям, во все времена было принято относиться с почётом, отделять от всей остальной массы народа, простых людишек, черни.

Когда Мстиславский с группой бояр приблизился к башне, Пожарский сошёл с коня, которого придержал под уздцы его стремянной. Сделав шаг вперёд, навстречу Мстиславскому, он остановился.

Мстиславский замедлил шаг. К нему подтянулись идущие за ним его думцы, бояре и окольничие. И они, власть из Кремля, все вместе, кучкой подошли к встречавшим их.

Пожарский стоял с Трубецким и Хованским. Лопата-Пожарский, Гагарин и Дмитриев стояли позади них, так же как и Минин. А дальше стояли дьяки, подьячие, дети боярские и уж очень крутые атаманы. Вся рать, все воеводы, всё подмосковное правительство, «вся земля». И тоже власть…

И вот две власти встали друг перед другом.

Пожарский и Трубецкой, когда к ним подошёл Мстиславский, представились. Представили они и своих, из окружения, соратников по ополчениям.

За ними же, в казацкой массе, тысячи глаз угрюмо взирали на них, на бояр. И были злыми те глаза. Затем и крики злые раздались. В адрес их, людей «лучших» из Кремля… И кулаки, приветствуя их, замелькали… Но атаманы ещё сдерживали своих казаков…

Пожарский, не обращая внимания на злые крики казаков и черных людей, со всей учтивостью как государев служилый предложил Мстиславскому и его окружению свою защиту, стол и кров. Затем он препоручил дальнейшие заботы о боярах Гагарину. И тех увели.

И в этот момент он заметил Волконского. Тот, поотстав от всех, только-только подходил сюда же. Шагал он уверенно, как на плацу, соболья шуба тряслась на заметно похудевших плечах.

– Григорий Константинович! – окликнул он его.

Волконский дернул головой в его сторону, пристально посмотрел на него. Его, Пожарского, он заметил сразу, как только вышел из ворот Кремля. Пожарский был виден издали. Он сидел на коне высоко над морем голов, выделялся плотной фигурой, среди окружавших его ополченских воевод… Поэтому-то князь Григорий и пошёл свободной походкой, показывая так свою независимость, скрывая за ней неуверенность. Он ожидал этого: что князь Дмитрий окликнет его. И был напряжён… Но всё равно, даже ожидая, он вздрогнул, остановился.

Какое-то мгновение он колебался: пройти мимо Пожарского или подойти к нему… Затем он шагнул в его сторону, когда заметил, что князь Дмитрий вроде бы сделал движение рукой, словно приглашал его подойти или хотел подойти сам. И как-то само собой получилось так, что они невольно шагнули навстречу друг другу, уже по привычке людей, сердечно связанных.

Они поздоровались, натянуто улыбаясь, чувствуя ложность этих улыбок.

– Как ты? – спросил князь Дмитрий Волконского.

– Да всё вроде бы хорошо! – быстро ответил тот.

– Вижу, вижу, что здоров, – добродушно пробормотал Пожарский.

Но в этот момент его окликнул Васька Юдин: «Дмитрий Михайлович! Здесь, сидельцы из Кремля, говорят, что там остались по дворам люди! Из тех, кто не может уже ходить!»

– Вот, видишь, Григорий Константинович! – развёл руками Пожарский, мол, что поделаешь, разрывают на части. – Ты сейчас иди, отдыхай. Потом как-нибудь встретимся, поговорим. Нам есть о чём поговорить… О многом!

– Да, о многом! – эхом отозвался Волконский.

Они попрощались. Волконский двинулся догонять бояр, ушедших по Никитской.

Этот день прошёл без сюрпризов. Хотя донские казаки много кричали, и злые кулаки мелькали с проклятиями над головами бывших правителей всей земли.

– Предатели земли Русской!..

– Изменники, воры!.. Их в цепи заковать!

– В Сибирь, на поселение!.. Оставить там навечно!..

И Яков с Михалкой, поддавшись общему возмущению, кричали то же самое.

Но вот все вышли из Кремля и были отправлены в лагерь Пожарского. Князь Дмитрий, опасаясь за жизнь бояр, поскорее удалил их подальше с глаз казаков.

Только после этого их, смоленских и казацкие сотни, распустили по своим лагерям.

Встретиться же снова им, Пожарскому и Волконскому, удалось нескоро. Князь Григорий сразу же уехал в свою вотчинку, в село на Волконе-реке.

Пожарский, узнав об этом, удивился. Григорий Константинович всегда был исполнительным, по отношению к государевым делам. А сейчас они, государевы дела, вопили, просили о разрешении. Их, нерешённых, накопилось столько, что опускались руки… Но Пожарский не знал, что так князь Григорий поступил под влиянием тех, кто был в тот день рядом с Мстиславским. Те все демонстративно разъехались из Москвы по своим вотчинкам.

И князь Дмитрий понял это как вызов. Этим шагом они говорили им, нижегородскому ополчению: «Вот попробуйте-ка без нас управлять государством! Посмотрим, что из этого выйдет! Без нас, Боярской думы, вы ничего не сможете сделать! У вас будет только ещё хуже!»

Так закончился очередной день под стенами Кремля. То был день двадцать шестого октября, по старому русскому календарю. Год шёл тогда 7120-й от Сотворения мира, а в Европе его писали почему-то как 1612-й.

День следующий обещал быть тоже бурным. Уже с утра, на день памяти преподобного Нестора, летописца Печерского, все казацкие таборы Трубецкого гудели, словно растревоженные колокола. Казаки высыпали на позиции: на Красную площадь, расположились напротив Спасских ворот, у срубов.

Все приготовились, стали ждать.

В это же время смоленских служилых, по приказу Пожарского, вывели на позиции, опять на берег Неглинки, у Кутафьей башни. И они, конные, выстроились на её берегу. На другом берегу, в десятке шагов, вверх дыбились глухие кирпичные стены Кремля.

Теперь предстояла сдача польского гарнизона, оставшегося ещё в Кремле. Об этом знали все по лагерям ополченцев, и готовились к этому долгожданному событию.

Им, всем смоленским, казалось, что теперь всё закончится быстро. И вскоре они увидят свои родные места, Смоленск, что от него осталось… Да, да, они непременно восстановят его… Мечтали…

Яков подвернул своего коня, встал рядом с Гришкой Уваровым, хотел поговорить с ним об этом. Но говорить было не о чём. Всё давно было сказано, всё было ясно. И он от нечего делать стал разглядывать каменную стену Кремля, кусты на том берегу, покрытые снегом. Снег лежал тонким сырым слоем на избах, башнях, стенах и на пригорках тоже, и брёвнах мостовых. Везде был снег. И этот снег, и серость стен Кремля, и берега Неглинки, утыканные почерневшими сырыми сваями, нагоняли тоску, тупую безнадежность… По реке с едва заметным течением медленно несло тонкие льдинки. Они, следы ночного мороза, плыли и таяли прямо на глазах. И так же таяли надежды у него, у Якова, что что-то изменится в жизни.

С Бестужевым он просто разругался, по-детски несерьёзно. И тот, обидевшись на него, отъехал на другой фланг конных, и там стал о чём-то говорить с Битяговским. А тот, видно было, не слушал его, тоже смотрел на Кремль, ожидал, как и все они, когда же наконец появятся гусары и жолнеры.

«Эти крысы! Которым мы прижали хвост!» – как говорил когда-то Валуев.

Но крысы медлили. Испытывали их терпение… И все понимали почему…

День был пасмурным. Затянут был морокой, казалось, весь белый свет. Ложилось небо низкими пластами на башни, стены и дома, на землю стылую, на плечи всадников, на пики, колпаки и шлемы.

А время шло. К полудню потерял терпение даже Пожарский. И он стал отдавать распоряжения полковым воеводам, собравшимся около него. Он решил ускорить дело, подтолкнуть храбрых рыцарей на смелый шаг: сдаться на милость победителей.

И от него, получив его приказ, отъехал к своему полку Долгоруков. Там он что-то, в свою очередь, велел сотнику. И тот, взяв двоих боярских детей, направил своего коня на мост, что вёл от Кутафьей башни к Троицким воротам Кремля. Но они не успели доехать до ворот, как те стали раскрываться. И раскрывались они медленно, словно те, кто находились за ними, не хотели выходить, держали ворота. Ворота же упирались, стремились сами раскрыться и исторгнуть из Кремля что-то чужое, инородное…

Но вот они раскрылись. И первым, кого увидел Яков, был Оська Будило. Да, это было похоже на того. Оська никогда не прятался от опасности. Особенно же тогда, когда был крепко пьян. И этим он нравился многим, тем же донским казакам. Хотя сегодня судьба послала ему шанс выйти не к казакам Трубецкого, а вот сюда, к неизвестным для него ополченцам из Нижнего.

И Будило пошёл по мосту к Кутафьей башне вольной походкой отпетого шалопая. А за ним двинулись жалкие остатки его полка… Оська прошёл мимо Долгорукова, который посторонился вместе с конём, непроизвольно уступая ему дорогу. Настолько он шёл свободным шагом ко всему безразличного человека, которому на всё было наплевать. В том числе и вот на то, что происходило сейчас здесь…

Он подкрутил усы, для демонстрации своей независимости от этих московитов, считающих, будто они выиграли вот от этого, взяв крепость, которую они сами сдали им. Да, да, сдали!.. Хотелось крикнуть Оське кому-нибудь в лицо.

Он поперхнулся, закашлялся…

На другом конце моста, у Кутафьей башни, их встречали не так, как встречали вчера Мстиславского и бояр.

Пожарский и сегодня был здесь. Он волновался. Этот день был особенным. К нему он шёл долго, готовился. Знал, что этот день, день освобождения Москвы, придёт. Рано или поздно, но придёт. И когда вот только что открылись ворота Кремля и стали выходить гусары и жолнеры, он с трудом сдержал порыв, чтобы не устремиться к этим воротам, войти в Кремль, обойти его… Прикоснуться руками к чему-нибудь, неважно было, к чему: к стене Архангельского собора или того же Чудова монастыря, к камням Грановитой палаты или к простому деревянному забору чьей-нибудь усадьбы… Хотя, как говорят, все заборы там пожгли на дрова… Там, за стенами, всё для него имело смысл и было свято…

Тем временем его ополченцы стали принимать пленных. Гусар и пятигорцев принимали воеводы. Жолнеров, пахоликов и гайдуков принимали служилые помельче, полковые головы и сотники. Они встречали и сортировали, как товар, подходивших к башне, еле влачивших ноги существ, похожих на тени. И их, эти тени, разводили в разные стороны, разоружали. Куча трофейного оружия на земле росла. В отдельную кучу бросали знамена, отнимая у тех, кто ещё цеплялся за эмблему своего полка, вышитую на лоскуте материи, потрёпанной в сражениях. За первыми десятками пленных потянулись остальные. Этот поток стал быстро нарастать, словно гусары и жолнеры хотели поскорее покинуть кремлёвские каменные стены, которые оказались для них ловушкой.

Видя, что Будило еле передвигается, его взяли под руки два боярских сына и подвели к Пожарскому.

Князь Дмитрий, сойдя с коня, с которого наблюдал за сдачей польского гарнизона, поздоровался за руку с полковником.

Будило хотел было щелкнуть каблуками, браво вскинуть вверх руку, приветствуя, как он уже знал, этого главного воеводу земского ополчения. Но получилось слабо: от резкого взмаха руки его повело всем телом в ту же сторону, вслед за ней. Он пошатнулся и чуть было не упал. Его поддержали те же два боярских сына.

Будило поблагодарил их: «Dziekuje, panowie!» [20]– отвёл в сторону их руки.

Взглянув на одного из них, он узнал его… Этого сотника он видел когда-то рядом с Валуевым, а совсем недавно при несостоявшемся обмене заложниками.

Да это был Тухачевский…

В разгар сдачи пленных здесь, у Троицких ворот, со стороны Красной площади послышались истошные вопли. Затем раздались выстрелы, редкие. Но было также ясно, что стреляют из ружей или мушкетов.

– Оставьте его! – приказал князь Дмитрий Тухачевскому и Уварову. – Дуйте туда и узнайте, что там случилось!

То, что Яков и Гришка увидели, когда прискакали на Красную площадь, поразило их. Там была не сдача гарнизона, а настоящее уничтожение его. Гусары, из тех, кто не захотел сложить оружие, опасаясь за свою жизнь, дрались с казаками. Но силы были слишком неравны. Падали, они падали под саблями казаков…

– Гришка, скачи к Пожарскому! – велел Яков приятелю. – Скажи ему, что здесь творится! Пускай пошлёт кого-нибудь к Трубецкому, чтобы усмирил своих донцов!

Уваров выругался, не то на казаков, не то на него, на Якова, развернул коня, дал ему шпоры.

А резня на площади не утихала… Нескоро установился на площади порядок.

С площади Яков уехал вместе с Уваровым, вернувшимся обратно от Пожарского. После того, что он увидел, на душе было пакостно. Что-то мерзкое залегло у него в душе там, на площади. И не в казаках было дело. Что-то в нём самом. Он и сам был готов поступить так же с теми поляками, из-за стен Кремля. Но что-то сдерживало его. И это что-то было в нём такое слабенькое, шатающееся между местью и кем-то надуманной любовью к человеку… Какая тут любовь, когда вот тут такая жизнь, кровь, ненависть, смерть всей его семьи, по вине вот этих самых поляков. Как устоять тут? И возможно ли?.. Как ближнего любить?! Вон тех хотя бы, всегда грязных, злых, ленивых и вонючих! Обречёнными быть такими не по чьей-то вине, а по собственному выбору!..

Гришка хотел что-то рассказать ему из того, что увидел, когда был у Пожарского. Но он не стал слушать его. Голова было тупой, как после злой пьянки. Они, Яков и Гришка, да и все смоленские сотни, вернулись в тот день к себе в лагерь в мрачном настроении.

Яков, выпив водки, успокоился, помирился с Бестужевым.

* * *

Тот день был особенным не только для них, смоленских, но и для Пожарского и Трубецкого и всех, кто их тогда окружал.

Пожарский приехал с Мининым и Иваном Хворостининым на Красную площадь, когда там уже остановилась резня. Там его ожидал Трубецкой. Так они уговорились вместе войти за стены Кремля.

Они подъехали к Спасским воротам Кремля, спешились. В Кремль они вошли пешком, ведя в поводу коней. Не успели они пройти и десятка шагов, как Хворостинин остановил первого же попавшегося ему на глаза монаха.

– Где тут похоронен Гермоген? – спросил он его.

Монах махнул рукой в сторону кладбища у Вознесенского монастыря:

– Там ищите!

Трубецкой удивлённо посмотрел на Хворостинина. Затем он отрицательно покачал головой, когда тот предложил ему сходить к могиле патриарха. Пожарский тоже отказался. У них, воевод, были свои срочные дела.

Хворостинин же, попрощавшись с ними, пошёл туда, всё так же пешком.

Могила Гермогена была убрана. Как видно, за ней следили.

Он поклонился ей. И долго стоял он, ни о чём не думая. Мыслей не было. Всё было поражено чувствами… И ему захотелось заплакать, как в детстве. Захотелось стать опять маленьким, тем Ванечкой, как ласково называли его мать и отец, которых уже давно нет в живых… И сейчас ему, маленькому, беспомощному, не на кого было опереться. Только вот на него, на патриарха, что лежит сейчас перед ним. Отца не только его, но и многих, многих русских людей, и того большого, что называют Русью, Россией, а иноземцы Московией.

* * *

Всех пленных из-за стен Кремля после разоружения распределили на этапы и отправили на поселение подальше от Москвы, по разным волостям.

Будило тоже был отправлен в ссылку, с ротмистрами и своими гусарами. Пожарский, проявляя свое расположение к нему, отправил его в Нижний Новгород. Он рассчитывал, что там, вдали от мест, разрушенных поляками, население отнесется к ним более терпимо.

И вот теперь у них, руководителей ополчения, начались самые насущные первостепенные заботы и дела. И первым таким делом был молебен с благодарением Спасителю об освобождении столицы.

В ближайший воскресный день, первого ноября, князь Дмитрий участвовал в крестном ходе.

Дьякон вынес икону Казанской Богоматери из алтаря через Царские ворота и двинулся мелкими шажками к дверям храма по ковровой дорожке, держа впереди себя икону. И она, Казанская Богоматерь, обрамлённая серебряным окладом, словно пошла впереди всех. И все расступились, давая дорогу ей, заступнице, спасительнице от бед, нашествия, вот в этот день освобождения.

Дьячок, круглолицый и рыхлый, размахивая кадилом, затянул благодарственную. Её подхватил хор иноков-послушников в чёрном.

– Славим Господа нашего, Иисуса Христа!.. Славим заступницу нашу, Божию Матерь!.. Славим икону Казанскую!..

Вышли из Успенского собора. Трубецкой, Пожарский, Минин… За ними все остальные.

Здесь, подле собора, вся площадь была запружена народом. Горожане, посадские, купцы. Смешались все… Тянулись струйками средь них, как чёрной дымкой в ясный день, донские казаки… Дворян не видно было, кажется, совсем. А вон стоят стрельцы, секиры на плечах. Они при исполнении: порядок у них тоже на плечах… Пришли сюда крестьяне из ближних деревенек, на торжество всей земли… Холопы, без господ. Боярских шапок не видать. Разъехались они по вотчинам своим, подальше с глаз от торжества народа.

– Славим!.. – поплыло над толпой вместе с крестами и иконами, которые выносили из других храмов и церквей, присоединяясь к крестному ходу.

Процессия двинулась по направлению к Спасским воротам. Над толпой иконы, кресты, полотнища полков казацких, ополченских. На них Христос, лик писаный.

А вот поднялся вверх один из крестов, вскинутый рукою чьей-то, как будто напоминая всем о мере человека…

Толпа, расступаясь перед иконами, опять смыкалась позади них, как водный поток на реке, когда скользит он по бортам ладьи… Вот так же исчезал след от икон, он втягивался в живой водоворот вот этот.

Князь Дмитрий, степенно шагая вслед за архиепископом Успенского собора, смотрел на крест в руках дьякона. Думал же он совсем о постороннем, не относящемся к сегодняшнему торжеству.

И он не заметил, что крестный ход прошёл…

Затем была служба в Архангельском соборе. Шла долго. Так что князь Дмитрий да и остальные воеводы к концу её утомились стоять, слушать пение дьякона, хор чернецов и поучительные словеса казанского митрополита Кирилла.

Ближе к концу службы к князю Дмитрию, стоявшему неподалёку от митрополита, протиснулся Васька Юдин. Он встал позади него так, словно решил тоже отстоять своё, отслушать молебен. Вздохнув, он перекрестился под монотонный призыв митрополита: «Славим Спасителя нашего, Иисуса Христа-а!..»… Затем он поднял руку, чтобы перекреститься ещё раз, но протянул её вперёд, хотел было коснуться плеча князя Дмитрия, однако передумал.

– Дмитрий Михайлович, – слегка кашлянув, тихо обратился он к нему. – Тут вести пришли… Больно тревожные…

Он замолчал, полагая, что Пожарский поймёт всё без лишних слов. Князь Дмитрий так и понял, что дело срочное, важное. Он перекрестился под очередное восхваление Господа Бога за очищение Москвы от врагов, затем стал потихоньку выбираться из толпы. За ним, тоже всё поняв, стал выбираться и Кузьма.

Иван Хованский переглянулся с ним, спросил его глазами: мол, я нужен?..

Он же повёл рукой: дескать, ничего, оставайся здесь.

И только там, за дверями собора, на крыльце, Юдин сообщил ему то, из-за чего он выдернул его с торжества:

– Сигизмунд стоит уже в Вязьме! Идёт со своим сыном Владиславом!..

– Ох ты! – непроизвольно вылетело у князя Дмитрия.

Здесь, на крыльце собора, уже собрались и стояли его полковые воеводы.

– Лазутчиков отловили! – стал теперь докладывать Лопата-Пожарский. – Боярских детей! Из Вязьмы! Король отрядил их с грамотами к боярам и к «литве», что сидят в Кремле!

– Выходит, Сигизмнуд до сих пор не знает, что мы взяли Москву! – обрадовался этому князь Дмитрий. – Ладно, пойдёмте в приказные палаты! – заторопил он собравшихся воевод.

И они, временное правительство, Трубецкой, Пожарский и Минин, а с ними весь штат дьяков и подьячих, двинулись в приказные палаты, где вершили сейчас все государственные дела после занятия Кремля.

И даже там, в просторной палате, где не так давно размещался Поместный приказ, стало тесно, душно и шумно. Всем была понятна опасность, которая нависла над Москвой. А нависла она из-за того, что их дворянское ополчение уже разошлось по домам. И в столице остались только донские казаки Трубецкого, да ещё небольшой гарнизон стрельцов.

– А стены-то! – вскричал Гагарин. – Стены-то Белого города порушены! Я уже не говорю о Земляном городе! Те-то, деревянные, погорели все! Как защищаться?!

– Кремль и Китай-город можно оборонить, – стал рассуждать вслух Пронский. – А в Белом городе везде, в стенах, проломы…

– А припасы где взять? Припасы! Чтобы сесть в осаду! – взвился чей-то голос.

Воеводы, явно взвинчивая друг друга, ударились в паническую перекличку.

Да, Москва не была готова к осаде, к тому, чтобы отразить нападение. Если Сигизмунд идёт, то идёт наверняка с большим войском.

– Лазутчиков-то допросили? Насчёт того: с какой силой идёт король-то? – спросил князь Дмитрий Василия Бутурлина.

Тот отрицательно покачал головой.

Князь Дмитрий развёл руками:

– Как же так?!

В этот напряжённый день, с молебном, затем с паникой, ничего не было решено. Но когда страсти улеглись, за дело взялись дьяки и подьячие. Срочно по всем городам, на север и по Волге, полетели грамоты с призывом прислать служилых на защиту Москвы от Сигизмунда и денежную казну в помощь, для выплаты жалованья ратным людям.

Но события развивались так стремительно, что выполнить это не представилось возможным. На другой день к Москве подошли три сотни гусар со Зборовским и Млоцким.

Пожарский тут же встретился с Трубецким:

– Дмитрий Тимофеевич, твои старые знакомые пришли! Опять!..

Пока они обсуждали, что делать, вернулись из дозора казаки и сообщили, что это передовой отряд Ходкевича. Стало известно, что с королём пришла всего тысяча гусар, не считая пахоликов.

– Король послал гонцами-то, знаешь кого? – спросил Пожарский Трубецкого, собираясь удивить его ещё одной новостью, которую принесли дозорные.

Тот промолчал, ожидая, что он скажет дальше.

– Данилу Мезецкого! – многозначительно сказал он. – И дьяка этого, как его! Грамотина! Они служат королю!.. Да-да!..

Обсудив детали этого дела, они тут же снарядили на переговоры к Зборовскому и Млоцкому Василия Бутурлина. Тот умело справлялся с такими поручениями. Для охраны же, чтобы его не захватили заложником, Пожарский послал две сотни смоленских служилых, уже проверенных в таких посылках.

Так Якову, Михалке Бестужеву и Уварову снова досталось опасное дело. Сопровождая Бутурлина, они выехали из своего лагеря, миновали сгоревшие улицы Земляного города, который выглядел ужасно. Там исчезли целые улицы. Плешинами, зернистыми, коробились опустошённые места. От пепелища несло гарью и бедой. В душе селились тоска, тревога, бессилие и злоба…

Зборовский и Млоцкий подошли к Москве по Смоленской дороге и встали у речушки Сетунь. С другой стороны речушки к месту встречи подошёл Бутурлин с двумя сотнями боярских детей.

Зборовский, которого прикрывал с ротой Млоцкий, стоял со своими гусарами на берегу речушки, с уже крепким льдом. Укатанная санная дорога, припорошенные снегом кусты по обочине, унылый вид.

Зборовский нервничал. Здесь, на этом же месте, два года назад вот так же встречались Жолкевский и Мстиславский. Он же был тогда в войске Жолкевского, принимал участие в переговорах. И сейчас он, размышляя, сопоставлял прошлое с днём сегодняшним, с тем, что натворили приближённые Сигизмунда.

Он, военный до кончиков пальцев, был возмущён тем, как велись Сигизмундом дела в Московии по воле его советчиков. И он был, в мыслях, согласен с Жолкевским, что Сигизмунд своей нерешительностью уничтожил их многолетний труд здесь, в Московии. Они лишились всего, что было уже у них в руках… Так думалось ему… На эти же переговоры он не надеялся. Не верил он, что они дадут что-то. Провал-то был общим. Москва в руках у земских ополченцев, и те не отступятся…

Бутурлин, взяв с собой уже проверенных на таких переговорах Уварова и Тухачевского, выехал с ними на встречу с поляками.

Они съехались: трое с одной стороны, столько же с другой.

Зборовский явился с Млоцким. Третьим был Данило Мезецкий.

Бутурлин не удивился этому. Мезецкий по-прежнему исправно служил государю Владиславу.

– Пан Александр, с чем пожаловал? – вежливо обратился он к Зборовскому.

– Василий Иванович, а ты как думаешь? – ответил Зборовский в том же духе.

В его голосе слышалась легкая ирония.

– Нам думать недосуг! Не велено! – пьянея от остроты разговора, продолжил Бутурлин, явно скоморошничая.

Уваров и Яков, сидя на конях чуть позади Бутурлина, с напряжением вслушивались в разговор двух отпетых авантюристов, бойко играющих словами, как острыми клинками.

– Король пришёл с Владиславом? Не так ли, Данило Иванович? – обратился теперь Бутурлин к Мезецкому. – И, как мы слышали, привёз в обозе патриарха Игнатия? Чтобы сразу и короновать своего сына в Москве-то, в Успенском соборе! Не так ли?

– Так, так… – тихо пробурчал Мезецкий.

– Так Игнатия-то, грека, давно ссадили с патриаршества! Не у дел он! «Земля» не верит ему!..

Зборовский поднял руку, призывая всех к вниманию: «Господа, господа, давайте приступим к делу! Его величество послал нас сообщить боярам и всем подданным государя и великого князя Владислава, что он, царь и великий князь, идёт на своё царство как законно избранный «всей землёй» государь и царь! И Его величество, государь Владислав, спрашивает своих бояр: почему они захватили его подданных, которым он велел охранять его царского величества владения?!»

– Государь, говоришь! – с насмешкой произнёс Бутурлин. – Почто же тогда государь Владислав был где-то, а не пришёл своей силой в Москву, когда она нуждалась в нём?! И когда его же подданные, гусары и жолнеры, выжигали, разрушали и грабили её! – резче, злее зазвенел его голос. – Бояре, говоришь?! – снова переспросил он. – Так тех бояр в Москве не сыщешь, сейчас-то! Ха-ха!.. Разбежались, как крысы, по своим вотчинкам! Там сидят! И заикнуться боятся о Владиславе!

Лицо у Зборовского перекосилось от раздражения, хотя он ещё сдерживал себя. Этот чашник государя, которого он знал ещё при Жолкевском, был умён. Такого не просто было испугать или подкупить, лесть ему была чужда тоже.

– У нас советом «всей земли» уговор вышел: никого из иноземных принцев на царство не звать! – соврал Бутурлин, полагая, что Зборовский всё равно не узнает всего, чтобы было решено в Ярославле.

– Вы этим нарушаете законы государей всей Европы!

– А нам до государей Европы дела нет! И им до нас тоже дела нет!

Говорить с таким было бессмысленно. Пан Александр это понял. Он хотел было ещё поспорить с ним, чтобы не остаться битым. Но и это желание улетучилось, когда он прошёлся взглядом по его телохранителям, равнодушно взиравшим на него. Их глаза были чужими… Да, да, это были московиты. Они были такими: на вид тупые, мрачные, с тёмными длинными бородами, как святые, хотя ещё были молодыми…

– Так я и передам его величеству, государю Владиславу! – объявил Зборовский. – И он накажет тебя, Бутурлин! Накажет! – гневно выкрикнул он.

Ничего иного ему не оставалось.

– Не кричи, пан Александр! Вот захочет «вся земля» снова признать королевича Владислава великим князем, тогда пускай приходит!

Язвительно сказал Бутурлин это, спокойно, с ухмылкой.

– И он прикажет первым повесить тебя! И я лично сделаю это! – вскричал Зборовский.

– Ну что же, повесит, так повесит! На то его, государева воля!.. Да и знаем мы, как вы своровали с тем же Шуйским! По всей России, по всем базарам разнеслось, что царя Василия Шуйского и брата его, князя Дмитрия, король уморил в плену!..

Опять всё та же усмешка. Государев чашник был остер на язык, и дипломат был изворотливый. По лезвию ножа ходил, не падал, балансируя над пропастью из лишних слов.

Они разъехались, не прощаясь.

Бутурлин вернулся за стены Москвы. Встретившись с Пожарским в приказных палатах, он изложил ему, как прошли переговоры.

Пожарскому сообщили также, что Зборовский и Млоцкий ушли из-под стен Москвы.

Вскоре дальние дозоры, вернувшиеся из посылки, донесли, что король снялся с лагеря под селом Фёдоровским и пошёл дорогой на Смоленск.

В Москве все с облегчением вздохнули. Но особой радости не было. Нужно было срочно собираться «всей землёй»: для избрания царя.

И подьячие снова заскрипели перьями: писали и писали грамоты по всем городам, с наказом от ополчения прислать для большого государева дела выборных, по десять человек от всех сословий из каждого города.

Глава 6

Земский собор

Сразу же после занятия Кремля Пожарского потянуло в Грановитую палату. Он полагал, что там соберутся бояре, князья, окольничие. Но, оказалось, больше всего было заметно дворянских короткополых кафтанов. Они, короткополые кафтаны, входили в моду из-за удобства в быту, в собрании и на совете, вот как сейчас, свободно, не мешая, сидели при ходьбе. И это новшество захватывало всё больше московских людей. Оно вытесняло старину: длиннополые, неудобные боярские ферязи, кафтаны и шубы. Эта свобода в движениях дала толчок свободе в мыслях: своего, личного, отдельного… И она пугала тех, состарившихся на сидениях в Боярской думе… Они не желали уступать новизне, молодости, с её напором, запросами, стремлением к свободе. И рано или поздно они должны были схлестнуться на властном поле.

Заметив в толпе Волконского, князь Дмитрий протиснулся сквозь толпу, подошёл к нему.

– Ну, здравствуй, Григорий Константинович! – первым протянул он руку. – Как поживаешь? Что в семье? Здоровы ли?..

Он был немного смущён этой встречей. Поэтому говорил не останавливаясь, старался оттянуть момент выяснения отношений. Что, вообще-то, должно было случиться рано или поздно. Без этого дальнейшее их общение было бы невозможно.

Волконский что-то нечленораздельно пробурчал, вроде того, что, слава богу, все здоровы, чего желает и ему, его семейным. Он был человеком, хорошо владеющим собой. К этому его приучила посольская служба. Уже через минуту после этой встречи с Пожарским он взял себя в руки.

– Ты, Дмитрий Михайлович, известен стал! – оживлённо, с чувством заговорил он. – На всю Россию! Вон как дело-то вышло! И уже на царство подбираешь кого надо!..

– Собором, собором «всей земли»! – отшутился князь Дмитрий. – Без собора сейчас никуда! Земская власть крепко стала!

– Земская?! – эхом отозвался Волконский.

– Да, да! Она самая!..

Волконский промолчал. Он не принимал земскую власть. Считал её ущербной. Без царя природного России не устоять. В этом он не сомневался. И его раздражал шум вокруг земской рати, что заняла Москву. И дело было не в Пожарском. Тому-то, похоже, она, земская власть, была как мать родная. Но вот для родовитых, поднявшихся до боярства, она была невыносима.

– И лучше бы стоять на том, что постановили раньше! – продолжил князь Дмитрий. – Не выбирать в государи никого из своих!

Вокруг них стали собираться кучкой дворяне, замелькали и боярские шапки. Все стали прислушиваться к их разговору.

– Почему же?! – воскликнул Пронский.

– Борис Годунов не был государским сыном?

– Да, не был, – согласился Пронский. – Ну и что?

– Василий Шуйский тоже ведь не был? – теперь уже, в свою очередь, спросил его князь Дмитрий.

– Да, не был, – согласился и с этим Пронский.

– И что из того получилось?! – спросил князь Дмитрий окружающих дворян, подталкивая их на размышления.

Он посмотрел на Волконского. Тот же смотрел на него. Ожидал, что он скажет дальше.

– А вот и то! Борис не был – с него всё и началось! А при Шуйском ещё сильнее разошлась Смута! Всю землю захлестнула!

– А при Димитрии! – подал реплику Морозов.

– Да какой он государь! Вор он!.. По-воровски и закончил!..

Сказано это было Пожарским резко. Но никто не возразил ему ничего на это. Хотя многие из тех, что собрались сейчас вокруг него, принимали в своё время Димитрия за государя. В том числе и он сам, князь Дмитрий.

– И держаться надо шведского королевича! – заключил он. – Как было решено ещё в Ярославле!.. Без государского сына нам не устоять!

Волконский молча покивал головой, соглашаясь с ним. Он, князь Григорий, просидев в Кремле последний год в осаде, так и не поколебался в своём мнении насчёт государя. Для него было всё равно, кто будет государём: Владислав или шведский королевич. У него уже не раз были разговоры об этом с теми же Фёдором Шереметевым и Ромодановским. И все они пришли к одному и тому же: на Москве должен быть государский сын. Природный государь… И в этом он сходился с Пожарским. Отличие было только в том, что Пожарский не мог даже представить Владислава царём на Москве после того, что сделали поляки с Москвой, с государством…

Толпа вокруг них стала расти. Затем она распалась. Заспорили мелкими кучками. Схватились в споре по двое, по трое…

Князь Дмитрий, увидев споривших, разделившихся кучками, подумал, что снова всё пошло в раздор.

Но все быстро успокоились, когда их пригласили в Грановитую палату.

* * *

Несколько дней прошли у Пожарского и Трубецкого в советах с воеводами и атаманами. Без них, без атаманов, своих приближённых, Трубецкой ничего не решал. Пожарский не удивлялся этому. О Трубецком ходили всякие слухи: что над ним, мол, верховодил тот же Заруцкий. Не уважал его и Ляпунов. А сейчас он оказался под каблуком у своих же атаманов. Но с Трубецким, несмотря на это, считаться приходилось. За ним шли казаки, атаманы. Их было много. Хотя они-то, казаки, больше всего беспокоили Пожарского, когда он задумывался об избрании государя. И он уже не раз говорил с тем же Кузьмой о том, как бы уменьшить влияние казаков на это дело. Опасался он их. Уж больно много их собралось в Москве. С ним, с Кузьмой же, он находил понимание в этом.

– На том стоим, как было решено «всей землёй» в Ярославле! – говорил уже не раз он в присутствии Кузьмы.

И тот соглашался с ним.

И так проходил день за днём их будничной приказной жизни по устройству государства.

– Дмитрий Михайлович, тут из Новгорода прибыл посланец. Всё с тем же, – сообщил как-то Кузьма.

Сказано было это со смыслом: они давно ожидали от новгородцев сообщения о королевиче Карле Филиппе.

– Давай, принимаем его немедленно! – забеспокоился Пожарский. – Ты что молчал-то об этом? Ну, Кузьма, ты даёшь!.. Надо позвать и Трубецкого! Дело общее! Земское!

Кузьма распорядился. К Трубецкому послали гонца. Но тот отказался ехать к Пожарскому. И всё из-за того же местничества: считал его ниже себя, говорил, чтобы он приезжал к нему. На этом уже не раз были у них столкновения. Затем он всё же уступил, но приехал не один, явился с атаманами. Пришли и воеводы Пожарского. Все долго и шумно рассаживались по лавкам.

Только после этого ввели в палату посланца. Тот оказался молодым человеком среднего роста, подтянутый. Кафтан и шапка из сукна среднего качества сидели на нём ладно. Вошёл он вместе с приставом.

– Боярский сын Богдан Дубровский с грамотой от митрополита Исидора! – вежливо, с достоинством представился он.

Вынув из кожаного чехла грамоту, он подал её Юдину. Дьяк, приняв её, передал Пожарскому. Князь Дмитрий положил грамоту на середину стола, между собой и Трубецким. Так он подчёркивал этим, что они сообща вершат дела.

Спросив посланца о дороге, как доехал, хорошо ли, он пригласил его сесть на лавку, в стороне. Тот сел.

Князь Дмитрий кивнул головой Юдину. И дьяк, взяв грамоту, стал зачитывать её.

Митрополит сообщал последние новости о шведском королевиче. Тот-де уже выехал из Стокгольма и на днях, мол, будет в Выборге.

– Скорее бы! – воскликнул кто-то из воевод.

Дьяк, зыркнув сердитым взглядом на крикуна, дочитал до конца грамоту, положил её обратно на стол, между Трубецким и Пожарским, отошёл к своему месту и сел.

Гонца отпустили: чтобы не было чужих при обсуждении этого известия.

– Что он тянет-то! – заворчал Хованский. – А то передумаем с призванием!

– Ты что, Иван Андреевич! – удивился Кузьма этому. – Ещё и против шведов воевать?!

Кузьма был человеком практичным. Разорительна война, бесприбыльна. И ему было непонятно, почему дворяне воюют…

– Не устоим против двоих-то! – с сомнением в голосе произнёс Пронский, покачал головой, о чём-то словно раздумывая.

Пожарский заметил, что с шведской стороны надо устроить мир. В этом он считал целесообразность призвания шведского королевича.

Воеводы и атаманы разговорились.

Пожарский слушал, ждал, когда выскажутся все: может быть, будут и дельные предложения.

– Владислава не выбирать! – вдруг выкрикнул кто-то из атаманов Трубецкого.

Его поддержали другие атаманы, намеренные бороться с польским королём, с его сыном.

Когда это решение сообщили Дубровскому, тот обрадовался. Это то, с чем он тут же хотел отправиться в Новгород, чтобы сообщить тому же воеводе, князю Ивану Одоевскому, и митрополиту Исидору. Но Пожарский велел задержаться ему, пока не будет решен на соборе «всей земли» вопрос о призвании королевича.

* * *

Как-то раз князь Дмитрий встретился со свояком, Иваном Хованским. Они поговорили о походе под Вязьму. Обсудив дела, они перешли к другому.

– Как там Даша-то? – спросил князь Дмитрий Хованского.

– Да ничего. Живёт. Сына растит, Ивана.

– Сколько же ему лет? – соображая, промолвил князь Дмитрий.

– Да уже пять годков. Весь в отца, в Никиту.

Князь Дмитрий засопел… Не одобрял он многого в зяте, в Никите, раньше, в кою пору тот был жив. И сейчас вспоминал его редко.

Князь Иван Хованский, хотя и был старше Пожарского, но за вот это время, под его началом в ополчении, стал уважать его, подчинялся ему без особого над собой усилия.

– Послушай, – начал князь Иван, с чего-то стал серьёзным; он собирался поговорить с ним о важном деле. – Я говорил как-то, по случаю, с Семёном Прозоровским. Многие дворяне, стольники и дети боярские своё слово сказали…

Он остановился, переходя к главному:

– И хотят они видеть тебя на Московском царстве!

Князь Дмитрий сделал отстраняющий жест рукой.

– Постой, постой! – воскликнул Хованский. – Не всё ещё я сказал тебе!

Он помолчал, собираясь с мыслями. Он понимал положение свояка: Пожарский был всего лишь стольником. В родословной, по местнической лестнице, они, Пожарские, не поднимались тоже высоко. Вон сколько за ним тянется местнических тяжб. С тем же Лыковым дело не завершено. Князь Иван понимал также, что ни они, Хованские, ни Пожарские, не идут в сравнение с теми, которые сидели в Кремле, до последнего дня цеплялись за того же Владислава. Голос тех всё равно будет выше, услышан народом. Это их-то, заводчиков Смуты в государстве!..

Князь Иван не любил тех. Знал он, что и Пожарский тоже так думает. Ну, думать можно… Что из того-то?

Но его свояк был уж больно щепетильным в таких делах. Захочет ли он, решится ли выступить против тех… Там же Мстиславский! Ох, и тяжёл же князь Фёдор Иванович на подъём! Тяжёл! Как колода! Не сдвинешь с места! Загородил всем дорогу! Только Владислав по нему!..

– Дмитрий, это надо народу! Московскому государству!

– Народу? Хм! – усмехнулся князь Дмитрий. – А что надо народу-то? Кто знает?.. Иринарх не советовал мне то, на что подвигаете вы. Говорил, что с чистого листа надо государево дело начинать. А что это – чистое-то?! То и сам он, похоже, не знает.

– Тут казну собирают! На это дело! – гнул всё то же князь Иван. – Я внёс посильно! Князь Семён тоже! Дмитрий Петрович не отказал на это! Так что внеси и ты свою лепту!..

Дело с казной они решили. Князь Дмитрий знал, что деньги нужны немалые. На устройство выборных, корма для них, и подорожные тоже. Так можно было привлечь их на свою сторону, их голоса.

* * *

Весь декабрь прошёл в беспокойстве, в организации Земского собора.

И к концу месяца у Пожарского накопилась такая усталость, что он не выдержал и уехал на неделю в своё поместье, в Мугреево.

Все его семейные жили там. Их двор на Сретенке пожар не пощадил. Его нужно было отстраивать заново. Времени на это у князя Дмитрия не было. Не было и средств. Его стряпчий ещё что-то там копался. Но всё шло так медленно, что не видно было конца. Да и мысли его, князя Дмитрия, были всё время о государстве. Дела со своим двором он откладывал до лучших времён.

Дарья встретила его радостно. Все были живы-здоровы. Приехал он с товарами: на трёх санях нагружено было то, что уже продавали по московским базарам.

Там же, в Москве, в тех же Торговых рядах на Красной площади, купцы сразу развернули свои дела, в тот же день как был освобождён Кремль.

«Да-а, как всё скоро, в торгах-то! – изумлялся он всякий раз, когда видел такое. – Вот бы также и в государевых делах!..»

Навестил он там же сразу по приезде и свою мать. Та жила на этом же дворе, в отдельном домике.

Мария Фёдоровна хотя и постарела, но ещё выглядела бодрой.

– А-а, Митенька! – встретила она его, раскрыла объятия, встав с лавки.

Он обнял её, усадил обратно на лавку.

Она чуть было не расплакалась. Но сдержалась. Знала, это не нравится сыну.

При ней в холопках прислуживая ей, жила Катеринка: молодая баба, здоровая, сильная.

И князь Дмитрий, глядя на Катеринку, как она бойко, по-хозяйски исполняет всё, успокоился за мать.

В Москву он вернулся за неделю до Земского собора.

* * *

В понедельник утром, одинадцатого января 1613 года, князь Дмитрий выехал на санях со двора на Арбате, где он временно жил. Как обычно, его сопровождал Фёдор. Тот был у него и стремянным, и охранником, при необходимости и слугой, когда надо было что-нибудь приготовить перекусить или выпить. В общем, он всегда был при нём.

Его родной двор на Сретенке стряпчий уже взялся восстанавливать. Но в нём сейчас не мог жить даже вот такой, как он, князь Дмитрий, неприхотливый, привычный к малому. Семью он пока не собирался перевозить сюда. Да, пока. Хотя он и не сомневался, что больше в Москву не ступит нога никакого иноземного жолнера или гусара. Но всё равно он опасался, что может дойти до осады, значит, и до голода.

По дороге они заехали за Кузьмой. Тот жил на дворе у Неглинки. Там уцелела от пожара времянка, изба какого-то посадского.

Рысак донёс их туда, как на крыльях.

Дожидаясь его, Кузьма торчал подле времянки, и, похоже, давно, так как замёрз. Лицо у него посинело, а нос блестел яркой морковкой. Он уселся в сани рядом с князем Дмитрием.

Фёдор вскочил на передок саней, ухватил концы вожжей. Обернувшись, он глянул на князя Дмитрия и Кузьму, ладно ли сидят, не выпадут ли, когда сани занесёт на ухабистой дороге. Оставшись доволен их видом, он поднял вожжи, натянул их.

– А ну, милый! – вскрикнул он, ударив вожжами по бокам рысака.

Тот взял резво с места. Завизжал снег. И они выкатили со двора.

Фёдор домчал их до Кремля с ветерком. Они влетели в Спасские ворота, промчались по Спасской улице и выскочили прямо к зданию Приказов. Ещё два поворота, и они оказались у Большой Грановитой палаты.

Фёдор осадил рысака так же лихо, как и гнал.

Здесь, подле Грановитой, уже полно было саней и крытых возков. В стороне, у коновязей, стояли под седлами кони. Это приехали атаманы, а с ними казаки.

Около крыльца Грановитой несли караул стрельцы.

Проходя мимо них, князь Дмитрий невольно обратил внимание на одного из них, на его одежду и секиру… Та как-то странно блестела под солнцем…

Но тут его окликнул Волконский, и он забыл об этом, хотя собирался спросить стрельца, откуда у него такая секира.

– Дмитрий Михайлович! – поднял руки князь Григорий, хотел обнять его, но в последнее мгновение передумал, и поздоровались они сдержанно.

Пожимая ему руку, князь Дмитрий почувствовал, что ладонь у князя Григория, узкая и сильная, сейчас показалась ему слабой.

Дальше они пошли вместе молча. Говорить вроде бы было не о чем. Они хорошо понимали друг друга и так, без слов. Слишком уж насыщенной была у того и другого жизнь, выдрессировавшая их, как школяров, и они не тратили слова на пустяки.

В просторной передней избе, как называли прихожую палату, уже суетились холопы. Они принимали у приехавших на собор шубы и шапки. Шуб было много: куньи, на соболях и тут же заячьи, и даже лисьи. Вон там Пётр Пронский небрежно скинул на руки своему холопу песцовую шубу, отделанную внутри роскошным атласом. Туда же сунул и соболью шапку.

Всех удивил князь Роман Гагарин. Он пришёл в турецкой шубе с большим меховым отложным воротником. Тот висел сзади у него роскошной тяжёлой волной чуть ли не до пояса.

А вон там атаманы. Одеты скромно: овчинные шубы и даже полушубки. А там совсем уже и армяки. То казаки, попроще люди.

Все собравшиеся здесь были государевы люди.

Оставшись в коротком кафтане, по моде, подчеркивающем его крепкую, ладную фигуру, Пожарский двинулся с Волконским к дверям думной палаты, здороваясь на ходу за руку то с тем, то с другим. Войдя туда вместе с Волконским, он окинул беглым взглядом ряды лавок, установленных напротив возвышения, на котором уже стоял стол, а рядом две длинные лавки. Эти места были для них, для правительства: для Трубецкого, для него, Пожарского, для Минина. И для дьяков тоже, ведающих письмом.

Палата стала быстро заполняться земцами, атаманами, казаками. Стало шумно. Задвигались, заскрипели лавки. Палату огласили грубые сильные голоса, послышалось приглушённое шарканье подошв… Громко застучал чей-то посох, какого-то из святителей.

И мимо них, Пожарского и Волконского, прошёл архиепископ Арсений, из греков, осевший здесь, в Москве. Приехал сюда он уже давно, от бескормия в его родном Эласоне, что расположен в Фессалии. И здесь он нашёл всё: вторую родину и место, в Архангельском соборе, в Кремле…

Наконец шум стал вроде бы затихать.

И Пожарский объявил открытым Земский собор.

В палате стало ещё тише. Все они не были готовы вот к этому, к тому, чтобы осознать, что они сила. Они были победителями. Всех их объединила эта сила, всех возвышала и пьянила.

Тишина затянулась…

– Дмитрий Михайлович, давай дальше, – зашептал Кузьма, не поворачивая головы в его сторону, поняв, что Пожарский волнуется. – Ставь первый вопрос. Он простой, решим быстро. Пусть разомнутся на нём. Не то передерутся на самом главном-то…

И как он ни старался, но обернулся в его сторону и незаметно подмигнул: мол, давай, старина!

– Товарищи, сегодня нам предстоит решить несколько задач! Первая из них: кого отправим в Польшу послами! И с каким наказом!

Его голос окреп, набрал силу. Он хотел было продолжить дело о посольстве в Польшу, но ему не дали этого.

Раздались выкрики со стороны сидевших отдельной группой атаманов:

– Давай выборы государя!..

– Царя надо выбирать, а не басни травить!.. Ставь вопрос об этом!

Кричали казаки. Кричали и стрельцы, увлечённые ими.

Казаки не давали вести собор дальше. И Пожарский сел обратно на своё место: решил посоветоваться с Трубецким и Мининым.

– Ну что? – спросил он их.

Кузьма красноречиво развёл руками: мол, куда денешься. Трубецкой тоже не стал возражать против того, чтобы перейти к самому главному.

– Ради этого и собрали Земский собор! – прошептал Юдин.

Пожарский снова встал, вышел вперёд, к передним рядам. Остановился.

Крикуны замолчали, ждали, что будет дальше.

– Ставлю на голосование: кто за то, чтобы приступить к вопросу о выборах государя? – громко объявил он. – Прошу поднять руки!..

В задних рядах взлетел лес рук.

Дьяки собрались было считать. Но на них зашикали атаманы и казаки: всё было ясно и так.

В передних же рядах, среди бояр и окольничих, стояла всё та же тишина.

Пожарский заметил краем глаза, что Волконский сидит, потупив взгляд, не то разглядывает что-то на полу, не то смотрит на свой кафтан. Затем князь Григорий обернулся, что-то сказал Борису Лыкову. Тот кивнул в ответ головой: мол, так-так…

Среди них, бояр и окольничих, прошла какая-то подвижка. Они, похоже, уже о чём-то сговорились. Теперь же окончательно сбиваются в группу. Ещё, ещё раз, и мы выступаем. Так было написано на их лицах, так говорили их действия.

– Хорошо. Приступаем к вопросу об избрании государя, – объявил Пожарский, подчиняясь решению Земского собора.

– Даёшь государя и великого князя! – раздались крики из кучки атаманов.

Их поддержали казаки, которые толпились у дверей. А там дальше, за ними, в проёме двери была видна сплошная масса голов. И каждый мыслил что-то там своё. Свою искал там каждый правду, отстаивал её, готов был драться за неё…

– Трубецкого! – тут же поставили на голосование казаки свою кандидатуру.

– Ну, его нам только и не хватало, – тихо процедил кто-то сквозь зубы недалеко от Пожарского.

Князь Дмитрий глянул туда, посмотреть, кто бы это мог быть.

На него взирал дьяк Петька Третьяков. За ним виднелась фигура Волконского, а дальше маячил Григорий Ромодановский.

И он, Ромодановский, тоже посмотрел на него, на Пожарского.

Князь Дмитрий так и не понял, кто это сказал. Но он понял, что против Трубецкого многие из дворян, не говоря уже об окольничих и боярах. Те-то никогда не пропустят Трубецкого к венцу…

– Трубецкого-о! – покатилось по морю голов в палате к двери. И там, подхваченный в коридорах, этот крик выметнулся на простор площади перед дворцом.

С самого начала Пожарскому было ясно, что казаки хотят посадить на Московский престол своего воеводу.

И он заметил, как лицо Трубецкого, сначала ничего не выражающее, стало вытягиваться. На нём появилась улыбка, торжествующая. Затем оно приобрело отеческую приветливость. И в то же время на его простоватом лице появился оттенок высокомерия…

И тут же у Пожарского мелькнула мысль, что дело не в Трубецком, а в том, что за ним стоят казаки. А те-то ясно, почему хотят видеть его на царстве. Чтобы и дальше жить так же вольготно, как и в Смуту. Делать набеги по волостям, грабить посадских. Жить на их счёт, играть в зернь, пропивать награбленное… Но это никого из бояр и дворян не устраивало и не устроит. И они будут бороться против этого. А значит – против Трубецкого… Опять пойдёт раздор, прольется кровь. И всё пойдёт по кругу…

Князь Дмитрий не успел додумать это, как тут, в палате, против кандидатуры Трубецкого резко выступили сообща бояре и окольничие. Их поддержали с чего-то земские выборные. И казаки, удивительно, как малые дети, как будто играли сейчас на выборах в какую-то забавную игру, легко согласились с этим, тут же отказались от своей кандидатуры…

На этом закончился первый день. В конце этого дня Пожарскому удалось провести кое-какие мелкие дела, касающиеся собора, государства.

* * *

Новый день собора начался опять с криков. Когда крики несколько стихли, с места, от казаков, поднялся громадный ростом атаман. Он поводил из стороны в сторону неповоротливым торсом, как будто устраиваясь покрепче встать на земле.

– Давай, Медведь, давай! Предлагай нашего! – понеслись со всех сторон казацкие насмешки.

Казаков явно забавляла процедура выборов. Можно было покричать, показать свою волю, значимость, что вот, мол, и они, простые казаки, имеют свой голос. И с ними считаются здесь, и не где-нибудь, а в самой Москве, в кремлёвских палатах.

– Раз нельзя Трубецкого, – басом задышал Медведь, разводя руками над рядами казаков, как будто прикрывая их. – Тогда мы предлагаем Маринкина сына!..

– Маринкина сына дава-ай! Маринкина сына-а! – завопили сразу же казаки, поддерживая атамана.

Крики снова вырвались через открытые двери палаты наружу. Прокатившись по лестницам и рундукам, они отозвались воплем толпы, собравшейся на площади перед крыльцом дворца.

Но такого уже не выдержали бояре и окольничие. До сих пор они сдержанно взирали на излияние воли народа, который хочет одновременно счастья и свободы.

– Не-ет! – теперь раздались выкрики с их стороны.

Их опять поддержали выборные земских из разных городов.

Казаки, видя, что против них встали все на Земском соборе, быстро сменили кандидатуру.

– Тогда мы предлагаем Голицына! – выскочил вперёд чернявый казак с крючковатым носом, похожий на турка.

– Голицына давай! Голицына! – закричали теперь казаки, подбадривая и этого, с крючковатым носом.

– Какого такого Голицына?! – возмутился Морозов. – Ты говори ясней! – ткнул он пальцем в сторону носатого.

– Как какого – Ивана! – недоуменно вгляделся в него тот. – Мы что – не знаем разве, что Василий-то в крепях у Сигизмунда!.. Эх-х ты-ы! А ещё боярин! – презрительно сплюнул он на пол.

– Голицына дава-ай! Голицына-а! – кричали между тем казаки.

Поставили и эту кандидатуру на голосование.

– Да он же сидел под стражей у Струся в Кремле! – закричал кто-то из рядов земцев. – И невесть что там делал с поляками-то! Может, изменничал!..

Это известие, провоцирующее, смутило многих земцев. И Голицына прокатили они, земские выборные из разных городов.

Среди бояр зашевелился и попросил слово Фёдор Шереметев, ему дали. Он встал с лавки.

– Товарищи, – обратился он к собору, – я выскажу своё мнение. А если позволят, то и от Боярской думы… Да-да! – поднял он вверх руку, когда в задних рядах дворян и казаков раздались выкрики, что Боярской думы сейчас нет. – Сейчас она есть! А какой будет – зависит от вас! От того, кого выберем в государи!.. Мы не имели никакого счастья с бывшими ранее великими князьями из наших-то, природных!..

– Кто не имел?! – послышался истошный вопль. – Вы – бояре? Так вы же на поляков всё глядели! Там такие, как вы, самовластвуют! Народ грабят, как и вы! И вы тоже хотите сами всегда править! За наживу свою лишь стоите! Иноземца зовёте! Тому же иноземцу ради своей корысти мать родную продадите! У народа же один защитник – государь!..

Дело принимало нежелательный оборот.

И Пожарский насторожился, стал собранным, как обычно бывало перед сложной нелёгкой задачей. Вот-вот всё скатится к склокам, затем может быть и драка. И всё пойдёт не туда, когда прольется кровь. И всё из-за казаков… Так думал он. Он не любил казаков. Подчиняясь воле государя, служа ей, считая себя государевым человеком, он не терпел беспорядка, что всегда несли с собой казаки.

– Предлагаю принять решение! – продолжил Шереметев, несмотря на крики. – Не избирать никого из наших, из своих! Ни из бояр, ни из князей!..

Ему снова не дали договорить те же крики со стороны казацких атаманов.

Но он был крепче, выдержаннее Морозова, настаивал на своём.

– Я зачитаю по этому поводу письмо митрополита Филарета! – начал он. – Он сейчас в плену, пишет, что не видит никого из своих, кто мог бы быть государём на Московском государстве! Сам же он признает государём только Владислава, которому целовал крест здесь, в Москве! И на той клятве стоит крепко!.. И пишет о том, чтобы московский государь обязался судить всякого человека судом истинным[21]!..

Шереметев зачитал письмо Филарета.

И Пожарский понял, что Филарет, наученный горьким опытом гонений Бориса Годунова, а затем Шуйского, боится боярского царя и не признает никогда выше себя никого из бояр и князей ныне живущих… Вот поэтому-то и его – истинный суд!..

После криков и многочисленных совещаний во фракциях решено было не выбирать никого из своих, из природных князей. Согласились с этим и те же земские, выборные из разных городов, сидевшие тоже своими кучками. Но они явно так и не показали, к кому же они пристают: к боярам и окольничим или к казакам.

Князь Дмитрий поставил это предложение на голосование. Проголосовали. Земцы, те, что были из разных городов, на этот раз качнулись в сторону бояр. Так казаки проиграли и этот раунд.

Дьяки быстро оформили это решение Земского собора и записали. А Юдин положил его на стол перед Пожарским.

Встав с лавки, князь Дмитрий взял документ и, откашлявшись, зачитал его.

– По велению собора «всей земли» решено не избирать на Владимирское и Московское царства из князей и бояр русских! А избрать прирожденного принца из иноземных, кого Бог пошлёт!..

– Господарского сына! – заволновались передние ряды земцев, и сразу же затихли.

На некоторое время, после того как Пожарский зачитал решение, в палате установилась тишина. Казаки не кричали, думали. Думали, похоже, и земские выборные. Не думали только бояре. Те знали всё заранее…

Кто-то слабым голосом из гущи тех же атаманов несмело выкрикнул кого-то… Там началась возня, послышались сдавленные крики. Казаки стали выталкивать из своих рядов вперёд попа, похоже, расстригу. Тот упирался… Но его всё же вытолкнули.

И тот, плюгавенький, с большой лысиной и реденькой бородкой, сразу оробел, как только оказался на виду у всех.

– Говори, раз казаки поддержали тебя! – обратился Пожарский к нему.

Расстрига хотел было что-то сказать, но ему отказал голос. Прохрипев что-то, он облизнул сухие губы, с трудом, раздельно, по слогам выдавил из себя: «Миха-ила… Ро-ма-но-ва…»

Закрыв рот, он постоял, затем так же робко отошёл назад, к казакам, и скрылся среди них.

И Пожарский понял, что этот расстрига, видимо, из тех, что обитались в Тушинском лагере, ещё при Филарете. По тому же, как принял Земский собор это предложение, он также понял, что поддержки Романовым здесь не найти. Романовых знали хорошо в Москве. Но земские выборщики, из тех же дальних городов, о них, Романовых, порой, не слышали даже. Казаки же легко откажутся от него. Слишком далёк был для них митрополит Филарет, патриарх Тушинский. Но дьяки знали его хорошо. Вот они-то и могут многое сделать для того, чтобы протащить мальца, Филаретова Мишку, на престол. Но им этого не позволят те же бояре.

У казаков больше не было кандидатур. И они, ожесточаясь оттого, что все их кандидатуры Земский собор отвергал большинством голосов, теперь собрались стоять за Мишку Романова до конца.

– А чем он не годен-то?! – послышались возмущённые крики из их среды. – Благочестивый!

– А сколько их, благочестивых-то, бродит по бедной матушке Руси! – неслось в ответ со стороны земских.

– Что не обитель – то благочестие! Хи-хи! – вторили им казаки, смеясь над своим же кандидатом.

Пожарскому и Трубецкому снова пришлось призывать всех к порядку, и земцев и казаков.

Вверх руку потянул с чего-то Иван Куракин. Ему дали слово.

Куракин встал, поправил на груди широкий пояс, перетягивающий длинный кафтан из яркой камки тёмно-синего цвета.

– Он молод! – резко, с вызовом, бросил он в сторону казаков. – А время сейчас не такое, чтобы государством управлять несмышлёнышам! Знать надо, что говорите! Только горло дерёте! – обозлился он и на атаманов. – О государстве же не печётесь!

Атаманы обиделись, казаки тоже. Они поняли, что бояре сейчас прокатят и этого их выдвиженца. Их, вообще-то, не очень тревожило, что на трон не попадёт тот же хотя бы Мишка Романов. Но вот что задевало по-настоящему, что злило тех же бояр и земских, так это то, что их здесь не принимали всерьёз. Те, по-видимому, всё так же считали их малыми людишками, «сиротами»…

– Что! Молод?! Ещё успеет постареть! – послышались насмешки из их среды. – Он же из рода знатного! Кто не знает боярина Никиту! Его деда!

– Вот был мужик – так мужик!.. Перевелись сейчас такие средь бояр-то! Ха-ха!..

Казаки явно издевались над боярами и окольничими.

Куракин безнадежно махнул рукой на казаков и сел на своё место рядом с Волконским.

Пожарский, переговорив с Трубецким и Мининым, поставил на голосование кандидатуру Михаила Романова.

Дьяки, пересчитав руки, объявили результат. Собор, земцы отвергли и эту кандидатуру.

И князь Дмитрий заметил, как по рядам сидевших впереди бояр и окольничих прошло волной движение. Там с облегчением вздохнули.

И тут слово попросил Иван Хованский… Князь Дмитрий уже знал: что тот будет предлагать.

– Есть ещё кандидатура! – обратился Хованский к собору, казакам и земцам. – Её мы не рассматривали!.. Предлагаю князя Пожарского! – показал он на князя Дмитрия.

В палате стало тихо.

Кузьма, понимая, что сейчас князю Дмитрию не с руки вести Земский собор, поставил его кандидатуру на голосование.

Среди бояр никто не поднял руки. Даже Волконский… Вот вскинулись вверх руки среди московских дворян… Но выборных-то из дальних городов оказалось совсем немного за него…

А казаки?.. Его, Пожарского, уже хорошо узнали атаманы и казаки Трубецкого. Они затаили на него обиду: за отказ встать с ними вместе, в их таборах… Да и раздор между ним и Трубецким: кто к кому должен ездить на совет, до сих пор длится, сделал своё дело.

Даже за Трубецкого подали больше голосов.

Князь Дмитрий проглотил какой-то твёрдый комок, вставший в горле… Взял себя в руки, под сочувствующим взглядом Кузьмы… Ему нельзя было раскисать: на нём Земский собор, как часто говорил ему Кузьма.

И он объявил продолжение собора дальше.

В среде же казаков и атаманов появилось уныние. Они, похоже, не представляли, что делать дальше. Там, в куче сермяг и зипунов, их заводилы о чём-то усиленно спорили, сверкали белки глаз, их взоры метались по рядам земцев, выискивая среди них своих врагов. Тех же, земских выборных, было много.

Но вот, похоже, они, казаки, на чём-то сошлись. Снова вперёд вышел всё тот же атаман по прозвищу Медведь.

– Поскольку бояре и земцы не хотят наших, коих мы предлагали, то мы посоветуемся меж собой. Отойдём на время из собора. Подумаем. Дело-то важное, государево. С плеча рубить негоже!.. Потом уже скажем наше слово!

Пожарский поставил вопрос о том, чтобы сделать перерыв. Время перевалило уже за полдень, все устали.

Во второй половине дня все снова собрались в этой же палате. И начали с того, на чём остановились.

– Мы тут посоветовались и решили, – начал тот же атаман. – Раз нельзя в великие князья своего, из прирождённых русских, тогда мы подаём голос за Дмитрия Черкасского, служилого князя! Из чужеземцев ведь он!..

Волконский забеспокоился, вскинул вверх руку, чтобы Пожарский дал ему слово. Князь Дмитрий заметил, что князь Григорий явно нервничает. Но он не знал, о чём тот будет говорить, и подумал, что тот опять предложит кого-нибудь из своих, из прирождённых князей, а то вылезет с королевичем Владиславом. Но не дай бог сейчас-то, при казаках!.. Зашибут ведь под злую руку. Оттого, что всё проигрывают и проигрывают в тяжбе с боярами и с теми же земцами. Обозлены, дойдёт до драки…

– Товарищи! – начал князь Григорий, когда ему дали слово. – Мы все знаем хорошо Дмитрия Черкасского! Хороший человек, умелый воевода! И с людьми может ладить! Но, товарищи, этого ведь мало, чтобы быть государём и великим князем!.. Вспомните-ка, что писал шведский король Карлус!.. Вы что же хотите иметь своим врагом и Швецию?!

Он обвёл глазами ряды бояр и окольничих. Его взгляд скользнул по лицам атаманов и где-то затерялся среди казаков, не находя ответа в их тёмной массе… Его, ответа, он и не ожидал оттуда… И он снова обратился к тем, кто стоял во главе собора, к тому же архиепископу Веоналию, который сидел за столом рядом с Трубецким и Пожарским.

Но тот отвёл глаза в сторону, не поддержал его… Да и не имел он влияния…

Митрополита же Казанского Ефрема, старейшего и самого уважаемого из церковников, сейчас не было на соборе. Его ждали, но пришло сообщение, что он болен, не может приехать.

– Нет, я лично против того, чтобы Швеция была врагом! – с несвойственной ему яростью воскликнул князь Григорий. – Был я там, в Новгороде! Недавно!

Он обвёл взглядом толпу земских выборщиков.

– А кто из вас хочет ещё воевать?! Ты?! Или ты! – пошёл он вдоль их рядов, тыча всем в лицо пальцем, смущая этим многих, ещё колеблющихся.

Затем он вернулся назад, встал перед всем собором. Он был в ударе.

Черкасского прокатили.

И князь Дмитрий вздохнул с облегчением, как и Трубецкой, уже успокоившийся и принявший свой обычный вид простоватого.

Больше кандидатур не было. Остался только шведский королевич.

– Итак, если шведский королевич Карл Филипп вскоре будет в Новгороде, как пишут оттуда, тогда собор «всей земли» пошлёт к нему послов, чтобы просить его принять венец царя и великого князя на владимирское и московское княжение! – подвёл он итог разыгравшимся в этот день страстям.

Так собор «всей земли» зашёл в тупик. Чужих царевичей не хотели казаки. Из своих, из московских, родов на трон не хотели никого пропускать бояре. О королевиче Владиславе они боялись даже заикнуться.

* * *

В этот же день, вечером, Иван Романов, хотя и устал после целого дня перебранки на соборе, посчитал нужным зайти вместе с Борисом Лыковым к свояченице, к Марфе, в Вознесенский монастырь, и поговорить.

Он, Иван, в глубине души, что лукавить-то, тоже хотел, чтобы Мишка сел на царство. Но в то же время он боялся сказать, заикнуться об этом вслух.

– Ты, Иван, сдурел, что ли?! – чуть не с воплями накинулась на него Марфа, когда он подошёл к самому главному: о троне, о Мишке…

– Не смей об этом больше говорить мне! – закричала она, забегала по келье. – Ты, ты!.. «Каша»! – обозлившись на него, нарочно кинула она ему в лицо прозвище, обидное, каким его дразнили в детстве.

Чёрное, изрезанное глубокими морщинами, осыпанное пудрой её лицо не скрывало её страхов.

– Не дам его вам – душегубам!.. Хн-хн! – как-то странно захныкала она. – Всё бы вам государиться только!.. Он же, родимая моя кровинушка, один у меня остался! Один! Хн-хн!.. Подите прочь, супостаты! Про-очь!..

Она то плакала, то кричала, то, сжав в гневе кулаки, кидалась на него и князя Бориса.

Иван же стоял, потупив взор. Да, ему хотелось попасть в родню к царю! Хотелось! Простор, свобода! Возможности-то какие!.. Уверенность в завтрашнем дне! Богатство! Земли в прибавку! И почёт! Кругом почёт! И голоса врагов притихнут!.. А как же – царёв родственник, боярин!.. Всесильный!.. Всё может!..

– Ох и где же мой господин-то, Фёдор Никитич? – запричитала Марфа. – Как бы был он здесь-то, то уж никто не посмел бы тронуть мою кровинушку-то!..

Иван и князь Борис, смущённо потоптавшись какое-то время, ушли, видя, что свояченица заныла надолго.

Они вышли из кельи Марфы, спустились с невысокого деревянного крыльца келейной, вышли за ворота монастыря.

И тут они остановились, прежде чем разойтись в разные стороны.

Двор Бориса Лыкова здесь, в Кремле, на Никольской улице пожар не тронул. Правда, и его тоже разграбили поляки. Но в основном он остался целым. Да и князь Борис, ещё загодя, велел своим дворовым холопам попрятать всё самое ценное. Те так и сделали: в глубоких подвалах, замурованных за стенами, исчезло всё добро, накопленное за долгие годы.

– Ничего, она отойдёт, – сказал Иван, как будто продолжая начатый в келье спор с Марфой. – Поплачет, поохает да и скажет своё слово… Но и поторгуется! Ох и поторгуется! – усмехнулся он.

Князь Борис тоже усмехнулся. О том, что будет торг, он не сомневался. Но вот что заломит Марфа в обмен за безопасность сына…

Они оба знали, что она, поплакав, заговорит жёстко: зло, не по смиренному, не по-старчески! Скуфейкой только прикрывается. А характер-то ещё тот! Одно слово – Салтычиха!.. Хотя и была из рода Шестовых, дальней ветви Морозовых и Салтыковых.

Никто сейчас из власть имущих в Москве не верил, что если изберут кого-то из своих, то он усидит на троне. Что его не постигнет участь сына Бориса Годунова, царевича Димитрия или того же Василия Шуйского. И каждый, кто согласится занять трон, будет требовать гарантий своей безопасности и безопасности своих близких… А кто даст им их?..

Иван распрощался с Лыковым у его двора, сел на коня и направился к Никольским воротам. Выехав на Красную площадь, он поехал на свой двор, что стоял подле Неглинки, в Белом городе.

Земский собор, бесплодно прозаседав неделю, отложил выборы государя до начала февраля. Назначена была и дата нового рассмотрения этого дела – седьмого февраля, на понедельник. Но всё ещё не ясно было с кандидатурой шведского принца. И этот вопрос отложили на время, пока королевич Карл Филипп не появится в Новгороде…

– Ничего, подождём! Недели две-три! – сказал Пожарский. – Как бы промашки не вышло! Не успокоим землю-то со своим! Не успокоим!..

Сказал он это озабоченно, покидая после очередного дня заседания палату с Кузьмой и Волконским.

– Да, – согласился с ним Кузьма. – Подождём…

Волконский, слушавший их, ничего не сказал. Он был опытным дипломатом. Лишнего он не говорил. Но он знал по старой практике, что с иноземцами тоже хватит мороки. Это же не так просто: чтобы иноземный принц сменил веру, затем женился на русской… А из каких родов её брать? Княжеских? Боярских? Снова начнётся драка!.. Невесту могут и уморить, если посчитают, что она не та, не подходит государю! И кто будет решать – какая подходит?..

А тут ещё стало известно, что многие земские выборные стали разъезжаться по домам, недовольные собором. Пошло брожение и в таборах Трубецкого. Ему, Трубецкому, доложили, что и у него появилась первая ласточка: уехала полусотня казаков из таборов. Это были самые активные, не согласные с тем, что происходит на соборе. Казаки, похоже, подались к Заруцкому.

* * *

Новый собор открыли седьмого февраля, как и было объявлено. Но ни Мстиславский, ни великие бояре не приехали. Не приехал и казанский митрополит Ефрем.

Поэтому, обсудив текущие дела, Пожарский не стал поднимать вопрос об избрании государя.

Казаки возмутились.

– Бояре хотят сами править! Не хотят избирать государя!..

– Кто нас-то наградит за службу? Не к думе же обращаться! Они там один на другого сваливают!

Возмущались атаманы, бесились казаки снаружи, при дворце.

Пожарский, Трубецкой и Минин поняли по настрою собора, что дальше опасно затягивать дело избрания государя. И Пожарский назначил собор о выборе государя и великого князя через две недели.

Раздались злые и одновременно насмешливые крики атаманов и казаков.

– Оставьте своего Карла Филиппа! Вы хотите с ним того же, что делали при Владиславе! Воровать!.. А земле Русской разорение!..

Трубецкой стал уговаривать своих атаманов.

– Заканчиваем! Всё, всё! Через две недели! Тогда и выберем! Какого Бог даст!..

Атаманы смеялись:

– Он давно уже ничего не даёт! Дмитрий Тимофеевич, ты и без нас это хорошо знаешь! Ха-ха!.. Бог? Он сам по себе, мы сами по себе! Какого хотим государя, такого и посадим!.. И никто тому не помешает! Своего, прирождённого! Из корня государского! От того же царя Ивана Грозного!.. Вот был царь, так царь! А сейчас?! Мелочь какая-то пошла!..

Итак, собор отложили ещё на две недели.

* * *

Пожарский, Трубецкой и Минин собрались узким кругом. Пригласили архиепископа Арсения, грека.

– Что делать, отче?

Через две недели положение должно было разрешиться. Но рисковать, пускать дело избрания царя на самотёк, было нельзя.

Архиепископ предложил спросить народ.

Кузьма, показав глазами на архиепископа, тихо спросил Пожарского: «Кто такой?»

Князь Дмитрий удивился, что Минин не знает его, тихо зашептал ему, что тот живёт при гробах великих государей, со времени царя Фёдора. Сам из греков… По вере православный…

Архиепископ предложил, что надо бы послать тайно по городам священников и монахов. Пусть те проведают, как считает народ, кого хотят видеть государём.

С этим согласились и Пожарский, и Трубецкой. В этот же день, отпустив архиепископа, они переговорили об этом и с Морозовым и Гагариным. Те тоже увидели в этом выход из создавшегося положения.

Пожарский велел Минину подобрать людей, выдать им харчи и отправить по городам. Достаточно будет в ближайшие. В те, куда за две недели успеют обернуться… Он вздохнул с облегчением. Но на душе у него было тревожно. Вот уже минул месяц с открытия собора «всей земли», а главное дело – избрание царя – так и не сдвинулось с места. Какая-то сила, казалось, держала в напряжении всё государство. Он это чувствовал по тому озлоблению, которое не уменьшалось, а наоборот – день ото дня нарастало: между боярами, дворянами и теми же казаками…

Для верности он послал и своих холопов в город, чтобы они походили по торгам, базарам, потолкались там, послушали, о чём говорят на Москве. И те стали доносить ему, что казаки уже вовсю развернули свою деятельность, быстро нашли общий язык с ярыжками, черными людишками.

* * *

К назначенному сроку все тайные посланцы того же архиепископа Арсения вернулись. Туда, в народ, ходили монахи, отрядили и холопов. Но от последних толку оказалось мало. А вот монахи и священники преуспели в выведывании мыслей у доверчивых простоватых жителей дальних городов.

Но тут вышла заминка. Сведения, добытые монахами в разных городах, оказались противоречивыми. В одних городах люди говорили, что нужен государь из своих, от прежнего царского корня. В других не имели ничего против иноземного королевича. Был бы веры православной. В третьих городах опасались говорить открыто даже с монахами. Однако намекнули, что ничего не имеют против любого государя, пусть будет из татар даже. Лишь бы не запрещал людям вольно торговать и подати бы ослабил… А в остальном пусть правит любой.

– Нам до Москвы далеко! – так высказался один торговый. – Там одно – у нас иное! И мы с Москвой не сойдёмся!..

Что он имел в виду, было ясно. Торговые – они всегда тянули за рубеж. Вольнодумцы. Им что здесь жить, что в том же Новгороде или Выборге. А могут и в Литву податься. Там тоже торги есть, и немалые. Гроши, ефимки и там ходят. Или те же злотые. Золото и серебро оно везде, во всех государствах, при всяких царях было и будет. На золоте жизнь и власть стоят, обнявшись.

И вот теперь, после опроса, осталась всё та же неизвестность: что делать…

Такие мысли бродили у Пожарского, дремавшего в санях. Он ехал в Кремль, как всегда, в сопровождении стремянного Фёдора. Рысаком правил неизменный Савватий. И их сани весело катились под мелодичный перезвон колокольчиков.

Этот день, двадцать первого февраля, пришёлся на воскресенье, на второй неделе четырёхдесятницы.

Но думал он и о том, что будет, когда выберут государя. С него свалится гора обязанностей, тревоги лягут на чьи-то другие плечи. Но в то же время ему было грустно, чего-то жаль. Вот той военной жизни, может быть. Да нет!.. И вот уйдёт он в тень, за государя, там скроется… Ну что же – он своё сделал: Москва освобождена. Теперь её можно передать в иные руки: законного государя, которого выберет народ…

«Ну да, народ как будто спрашивают об этом! – усмехнулся он с сарказмом. – А почему же не его-то?» – иной раз приходила к нему и эта мысль… «Какого Бог даст! – с усмешкой подумал он над этой фразой. – А где Он был – когда она, Москва, горела?»

При подъезде к дворцу князь Дмитрий увидел огромную разнородную толпу. Казаки, ярыжки, дорогие шапки каких-то купчишек. Есть и боярские дети, броско одетые в дешевые шубы на заячьем меху… Да нет! Есть даже дворяне… Толпа была немалая. Много, много было московских горожан, простых посадских, из Белого и Земляного города. Там, в Земляном городе, уже многие дворы отстроились. Деревянные бревенчатые стены росли быстро, росли повсюду. В Китай-городе, вдоль Большой Никольской, во всех княжеских и боярских дворах каждый день стучали топоры.

И князь Дмитрий с радостью отмечал это возрождение родного города.

Отметил он это и сегодня, пролетая на санях по этой улице под вскрики Савватия:

– Э-эй! Побереги-ись!..

Палата была переполнена, как в первый день собора. Но сейчас, было заметно по кафтанам, стало меньше выборных из разных городов.

Это князь Дмитрий отметил сразу, как только вступил в палату. Да и ожидал он этого. Знал и по сообщениям с мест, что не все приедут. Много есть разочарованных в соборе.

Накануне же вот в этих палатах появился Авраамий Палицын.

Они, Пожарский и Трубецкой, приняли его.

Авраамий рассказал им кое-что интересное.

– Сегодня приходили ко мне атаманы. С ними были боярские дети и дворяне. И подали они мне от всех чинов письмо об избрании царём Михаила Романова!

И он положил на стол перед ними свернутый трубочкой столбец, перетянутый тонким красным шнурком.

Да-а! Казаки старались делать всё по форме. Они учились…

День начался в этот раз необычно.

Князь Дмитрий сразу же заметил, что чем-то был взволнован Волконский, когда он, встретившись с ним, на бегу пожал ему руку. Потом догадался: оказывается, приехал наконец-то казанский митрополит Ефрем.

Тут же, на ходу, ему сообщил последнюю новость и Кузьма.

– Мстиславский здесь… – тихо сказал он.

И князь Дмитрий понял его и понял ещё, что Мстиславский-то один не появляется. Скорее всего, явился с командой.

– Всё! Королевича Карла Филиппа посадим на престол, – шепнул он Кузьме.

Тот улыбнулся одними губами, неестественно, что было непохоже на него.

И князь Дмитрий подумал, что он из-за чего-то волнуется.

И он тут же вспомнил об этой толпе, из казаков и московских людей, у дворца. Понял, что это-то и беспокоит Минина. И вчерашнее письмо Авраамия от казаков и детей боярских тоже!.. Вот откуда грозила опасность. Вот с какой стороны была угроза их кандидатуре, шведскому королевичу.

Открыл заседание собора митрополит Ефрем, по статусу, вместо патриарха, которого лишилась Русская земля.

Выступать сразу же вызвались несколько выборных. Слово первому дали какому-то галицкому дворянину, полагая, что он будет говорить за шведского королевича.

Тот, выйдя вперёд, положил перед митрополитом свиток.

– Выписка о родстве Михаила Романова с прежними государями российскими из Рюриковичей! – громко объявил он.

На секунду он смутился под недобрыми взглядами бояр, сидевших в передних рядах в тяжёлых длинных одеждах, отороченных мехами. В огромной палате было прохладно. Её топили. Но она была так велика, что тепла печей хватало только на то, чтобы едва поддерживать сносные условия. И все сидели в тёплых кафтанах, сапогах. Некоторые и сюда явились в шубах и тулупах.

– И государь царь Фёдор Иванович, оставляя нас, сирот его, наказал царство и скипетр своему двоюродному брату, боярину Фёдору Никитичу! А поскольку того нет на Москве, и нескоро предвидится, то скипетр, шапка и держава переходят к его сыну Михаилу!..

Он не успел закончить, как в первых рядах, где сидел Мстиславский со своими ближними из думцев, поднялся шум, негромкий… Но затем голоса зазвучали громче.

– Ты не то говоришь! – вскричал Гагарин.

Фёдор Шереметев отрицательно замотал головой, непонятно чему-то улыбаясь. Тихо, сквозь зубы, он процедил так, чтобы слышно было только Мстиславскому и Воротынскому:

– Молокососов нам не хватало, из своих же!

По виду Мстиславского, сидевшего каменной глыбой, не было заметно, что это предложение задело его. Фёдор Иванович был готов к такому повороту событий на соборе. Но он считал, что в его власти повернуть дело в нужную сторону.

Первым, встав с места, высказался против этого Морозов:

– Он приходится не по прямой линии родичем царю Фёдору! Упокой его праведную душу, Бог!

Глянув на митрополита и сидевшего рядом с ним архиепископа Арсения, он истово перекрестился.

– Ишь ты – праведный! – раздались насмешливые выкрики со стороны атаманов. – Сами же вы, бояре, смеялись над царём Фёдором за его праведность! Юродивым считали!..

Не выдержал всегда сдержанный Ромодановский, закричал атаманам:

– По материнской линии он приходится царю Фёдору! По материнской! А когда на Руси-то по матерям считались?

Теперь засмеялись дворяне и боярские дети. Казаки же на время притихли.

Опять попросил слово тот же атаман по прозвищу Медведь. Он вышел вперёд, когда митрополит кивнул ему головой, мол, даём тебе слово. И атаман положил рядом со свитком галицкого дворянина ещё один.

– От казаков и атаманов! – прогудел он трубой так, что над рядами пронёсся ветерок. – Такая же выписка о родстве боярина Фёдора Никитича царю Фёдору!.. А значит, и его сына Михаила!..

На задних рядах, среди атаманов, казаков и простых московских людей, поднялся шум. Там кричали: упреки полетели Трубецкому, Пожарскому, боярам из думы.

– Вы хотите по-прежнему править государством сами! Вот и не даёте выбирать государя!

– Сами государитесь!.. Но это не пройдёт! А потом отдадите нас на откуп иноземцам! Как было с Владиславом! Знаем уже мы это! Вон до чего довели!..

– Поляки заполонили государство! К тому и сейчас ведёте!

– Хватит! Два года стояли под Москвой! Оголодали!.. А вы, богатенькие, хотите за наш счёт проехаться!.. Нет уж!..

Страсти накалялись.

Митрополит попытался успокоить атаманов и казаков, стал говорить о терпимости. На лице у него отразилась боль за разлад, вновь разгорающийся между земцами и казаками.

Бояре же, было заметно, злились, глядя на волну народного возмущения.

И Пожарский видел, что они не хотят уступать венец друг другу, из своих же.

С неприязнью мелькнуло у него о сидевших в первых рядах думных, собравшихся вокруг Мстиславского и Воротынского. Те-то, бояре, уже прокатили всех, кого бы ни предлагали казаки. Их же, бояр, поддерживают дворяне, да ещё почему-то земские выборные.

И он понял, что те земцы из дальних городов по недомыслию не представляют, чью сторону занимать…

На каждом заседании снова и снова убеждался он, что не наступит мир с государём из своих-то. Видел это и сейчас. И по-прежнему держался за Карла Филиппа.

В этом же он убеждал и своих ближних воевод из ополчения, и тех, кто спрашивал у него совета. Правда, с Волконским не получилось. Того не переубедишь. Крепко стоит на том, на чём решил.

Никто из них, выборных, на соборе «всей земли» не принимал в расчёт мелких людишек в той же Москве.

И Пожарский вспомнил, что ему рассказал Хворостинин.

«Ванька приложил к этому руку! – догадался он. – Как хотел Гермоген!.. Напомнил черным людишкам о Никите Романове! А того-то ещё в бытность Грозного в Москве здорово почитали!»

Запальчивые речи и перебранка между думными и атаманами грозили перерасти в драку, неприличную сейчас-то, на соборе.

И князь Дмитрий заметил, что это смущает и митрополита тоже. И он не знает, что делать, не знает и Арсений грек.

– Товарищи! – с чего-то забеспокоился Иван Романов, обращаясь к атаманам, казакам и простым людям. – Он молод ещё! Молод! Кроме того, его нет в Москве!.. Он же в Костроме! Время, время надо, чтобы он приехал сюда!..

Он понял, что всё задуманное им и Лыковым может сорваться из-за того, что юного Михаила сейчас нет здесь, и доставить его сюда быстро было невозможно.

Его поддержал Лыков:

– Отложить бы надо избрание царя! Невозможно сейчас это!..

Атаманы и казаки поняли их по-своему, поняли, что их хотят обмануть.

За стенами же дворца росла толпа казаков и московских людей, сбегавшихся на зов глашатаев, что в Кремле, во дворце, бояре не хотят избирать царя.

Пожарский видел, по настрою выборных, что дело пошло по непредвиденному пути. Понял он также, что ещё можно было мирно повернуть всё в нужную сторону.

Опять тот же Василий Морозов обратился к собору:

– Надо спросить народ, людей! На площадь выйти!..

– Владыка, этого не следует допускать! – горячо зашептал Пожарский митрополиту. Он ещё надеялся остановить Романовых, их родственников, с помощью митрополита и бояр.

Митрополит посмотрел на него. В его глазах сквозила растерянность. Черный клобук ярко оттенял его бледное лицо, длинную седую бороду, выдавая его переживания, боль за земское дело… Он покивал головой, соглашаясь с ним…

Иван Романов, Лыков, к ним тут же присоединился и Морозов, стали отбивать атаманов и казаков от Мишки, от мальца. Расчёт у них был тонкий: они знали, что казаки, чем их больше будут в чём-то убеждать, сделают всё наоборот. Просто из-за того, что не верят боярам.

– Словить надо на этом казачков-то! – ещё вчера горячился Лыков, когда они собрались, чтобы обговорить всё и действовать сообща, после того когда Марфа дала в узком семейном кругу наконец-то своё согласие насчёт сына…

После долгих препирательств бояр и атаманов обе стороны согласились послать на площадь кого-нибудь от собора.

Лыков и Романов сначала стояли за то, чтобы никого не направлять на Лобное. Когда же казаки здорово обозлились, Лыков резко сменил своё мнение.

– Ладно! Давайте пошлём на Лобное! – вскричал он, сделав вид, что поддался напору атаманов. – Пусть спросят народ московский: кого он захочет!.. Вы же сами кричали об этом! – ткнул он пальцем в сторону атаманов. – Тогда идите – спрашивайте!.. Ну, что же стоите?

На это, чтобы выйти к народу, согласился митрополит, и даже бояре, не веря, что из этого что-то получится. Согласилось с этим и большинство собора. Каждая из партий в этот день стремилась обыграть других.

– Предлагаю послать туда, на Лобное, рязанского архиепископа Феодорита, Авраамия Палицына, архимандрита Иосифа и боярина Василия Морозова! – громко выкрикнул Лыков, не забыв и Морозова, как они уговорились.

На соборе согласились и с этим составом. Мстиславский и поддерживавшие его думные посчитали, что священники будут порукой, что там, на Красной площади, ничего неожиданного не случится.

Четверо, которых выбрали говорить с народом, вышли из дворца. Там, у крыльца, уже стояли пары, запряжённые на случай непредвиденных посылок. Это предусмотрительно подготовил Кузьма по просьбе Пожарского. Князь Дмитрий ожидал уже что-то подобное.

Архиепископ и архимандрит уселись в одни сани. Морозов залез вслед за Авраамием в другие.

Кучера, смекнув, что будет потеха, скоренько вскочили на передки подвод.

– Эй-й! Расступи-ись! – вскрикнули они, разворачивая подводы в плотной толпе, окружавшей дворец.

Они развернулись и понеслись по Спасской в сторону ворот: туда, на Красную площадь.

За ними устремились казаки, бездельно болтавшиеся в толпе: кто-то верхом, кто-то пешим, своим ходом. Побежали и ярыжки.

Подводы с земскими подкатили к Спасской башне, мелькнули под воротами, тёмными и низкими. От кирпичной кладки дохнуло холодом пустыни ледяной. И это тут же отступило, как только они выкатились на мост.

Там же, за мостом, вся площадь была запружена народом. У Лобного уже негде было протолкнуться в сплошном хаосе людей, собравшихся по зову бирючей.

Подводы остановились. Архиепископ с трудом вылез из саней, тяжело ворочая большим нескромным животом. За ним также долго вылезал архимандрит Иосиф, страдающий одышкой от пристрастия к напиткам крепким.

Пока они так возились, Морозов ловко выпрыгнул из саней. Просто и опрятно одетый, он был силён, горяч и подвижен, несмотря на возраст. Не дожидаясь ни архиепископа, ни архимандрита, он пробежал до Лобного, взбежал наверх. Туда – на возвышение, где голос вольницы народной услышать можно было ещё. За ним не отставал Авраамий. Келарь, хотя уже отяжелел от сытой жизни в Троице, но ещё сохранил кое-что от былой ловкости и силы.

– Народ московский! – зычно бросил Морозов в огромную толпу, сомкнувшуюся вокруг Лобного. – Мы, выборные «всей земли», спрашиваем у вас совет! Кого нам следует избрать государём и великим князем?.. Кого вы хотите видеть своим батюшкой, царём всея Руси?..

Краем глаза он заметил, что архиепископ и архимандрит, запыхавшиеся, лезут на Лобное.

Архиепископ, ещё не взобравшись наверх, замахал руками, словно хотел что-то остановить, тяжело дыша и молча разевая рот, как рыба, выброшенная на берег. Но уже было поздно что-либо говорить с народом. Он, Василий Морозов, сделал всё, как было задумано с Иваном Романовым и Лыковым. А сейчас в поддержку ему был к тому же и Авраамий.

Толпа не дала даже ему, Морозову, закончить то, что он хотел сказать. Хотя он был настроен уламывать московский народ, чтобы протащить своего племянника на трон.

– Михаила Романова хотим в цари и государи! – раздался истошный вопль из толпы, подхваченный сотней глоток.

– Романова!.. Романова-а!.. – понеслось над площадью из конца в конец…

Больше ни Морозову, ни архиепископу не дали говорить вопли, заглушившие слабые голоса противников.

Бесцельно проторчав ещё немного на Лобном, продуваемом жестким, пронизывающим февральским ветром, архиепископ и архимандрит спустились вниз, к саням. Больше здесь им делать было нечего. Они выполнили поручение собора и обратно до дворца лошадей уже не гнали. Они доехали до дворца мрачные, не разговаривая друг с другом. Они были возмущены поступком Морозова и Авраамия. У дворца их сани с трудом пробрались через толпу из казаков и московских посадских, сплошным кольцом окруживших дворец. И здесь, у дворца, уже знали, что произошло на Лобном. Толпа ликовала. Вот-вот, казалось, их сани подхватят сотни рук и понесут так до дворца, под крики, восторги от своей победы.

В палате, куда они вошли, тоже знали результат их выхода в народ.

Мстиславский сидел, ни на кого не глядя, по его лицу расползлись красные пятна. Таким, едва сдерживающимся, его редко кто видел.

Князь Борис же, переглянувшись с Морозовым и Иваном Романовым, подмигнул им. Они утерли нос думцам, сторонникам Карла Филиппа или ещё какого-нибудь иноземного королевича. Те с треском провалились.

В этот день бояре ещё раз попытались отыграться.

– Отложить бы надо выборы государя, – поднявшись наконец-то с места, начал было Мстиславский…

Но атаманы и казаки, набившиеся в палату, уже почувствовали за собой силу. Волновалась и вся площадь перед дворцом. Оттуда долетали крики:

– Романова-а!..

– Нечего больше тянуть!..

И голос Мстиславского, охранителя земли Русской, так никто и не услышал. Поняв это, он сел обратно на лавку, опустил глаза, чтобы не видеть того, что творилось вокруг. Того безобразия, своевольства, ребячества в государевых делах, которого он не терпел, не переносил, и всю жизнь боролся с этим. Смутно было у него на душе. Но он так и не понял, что заигрался с выборами государя: такого, какого он представлял себе в Москве.

Пожарский объявил собор на сегодня законченным. Но в дверях, и дальше, по всем коридорам и лестницам, везде, где стояли казаки и простой московский народ, пошёл гул из голосов. Кричавшие требовали продолжать собор.

Впереди, у боярских мест, появились, осмелев, атаманы и казаки. С ними были и выборные из разных городов, боярские дети, дворяне, купцы.

– Ни вы, ни мы не уйдём отсюда до тех пор, пока вы не принесёте присягу государю и великому князю Михаилу Романову!..

Это был ультиматум.

Митрополит Ефрем побледнел. Он опасался новой ссоры между земцами и казаками. К казакам же, как стало известно, примкнули посадские. И с ними теперь приходилось считаться: без былой-то государевой власти, её силы, как было при прежних царях.

Это ещё больше укрепило казаков и посадских в своей правоте.

Но все доводы разбивались о площадной призыв: «Гоните присягу Михаилу Романову!..»

И собор, бояре, временное земское правительство вынуждены были пойти на уступку.

Мстиславский, сразу постаревший, с потухшими глазами, не поднимал головы. Морщины с дряблых щёк расползлись по шее и замкнулись где-то на затылке, под высоким воротником кафтана.

Фёдор Шереметев, заметив его состояние, наклонился к нему, зашептал, успокаивая его:

– Ладно, бог с ним! Изберем Мишку Романова. Тот молод ещё и глуп! И куда он денется-то? Боярская дума будет вершить всё… А Филарета король не выпустит никогда. Да и поговаривают, что он хворает там здорово… Вот князя Василия жалко, – признался он, имея в виду Голицына. – Такого мужа забрали от «земли»…

Мстиславский, слушая его, стал постепенно поднимать голову, отходя от растерянности. Его лицо опять приняло прежний вид уверенного в себе человека. Но розовые пятна от прошедшего волнения сильнее обозначили его преклонный возраст.

Когда Шереметев замолчал, князь Фёдор, повернувшись к нему вполоборота всем своим большим грузным телом, тоже тихо заговорил, как всегда, с расстановкой, взвешенно.

– Ты бы научил своих людей, как надо выкрикивать на царство-то. А то уж больно стеснительные оказались! Не то что казаки-то! Те, быдло, вот-вот царство возьмут под себя… Как вот ты-то: согласен будешь жить под тем же Трубецким? Вокруг него ведь кишмя кишат атаманы!.. Сволочи… – тихо выругался он.

Воротынский, молча слушавший их, сидя рядом, согласился с ним и Шереметевым. Затем он встал, жестом показал Пожарскому, что хочет что-то сказать.

– Предлагаю записать, что Земский совет будет в помощь думе! – стал развивать он предложение, которое они подготовили с Мстиславским, уступку вот им, тем же казакам и провинциальным дворянам, полагая, что эта уступка недолго продержится, когда установится крепкая власть.

В тот день на соборе всё же присягнули Михаилу Романову. Но раздор остался. И хотя молебен в честь новоизбранного государя прошёл спокойно, всё равно многие, проигравшие вот только что, сжимали кулаки.

Мстиславский, а вместе с ним и другие думные с трудом, только из приличия, дотянули до конца молебна.

С грустным выражением на лице, стараясь не подать вида, что опечален, молебен вёл митрополит Ефрем: «Многое лета царю и великому князю Михаилу Фёдоровичу Романову государю всея Руси-и!.. Слава-а!..»

Тяжело было у многих на сердце здесь, во дворце.

Пожарский уехал из Кремля расстроенным. И не только он один. Их кандидатура, королевич Карл Филипп, окончательно пала на Земском соборе, как ни защищали они её изо всех сил.

«Теперь можно немного отдохнуть», – чтобы отвлечься, подумал он, что завтра не нужно будет спешить в Кремль, в те же приказные палаты.

Дьякам и подьячим, уставшим тоже до чертиков от собора, решено было дать отдых. Они вымотались от напряжённой атмосферы на соборе, угроз, давления силой, страхов, как бы чего не вышло худого, сейчас-то в Москве, когда она была переполнена казаками.

Князь Дмитрий уехал в Мугреево, к своим. И там, дома, уже за столом, он рассказал Прасковье, что было на соборе.

– Как же теперь мир-то держать с обеих сторон?! – выскочило у него то, что больше всего беспокоило. – Шведы-то могут обидеться!..

По его огорченному виду Прасковья поняла всё и не стала ни о чём расспрашивать. Она сообщила только о мелких делах по двору, по хозяйству да ещё о детях.

Князь Дмитрий, благодарный ей за это молчаливое участие, отошёл сердцем, успокоился. Успокоился он и о другом: его личное хождение в государи тоже осталось в прошлом.

Глава 7

Коронация Михаила Романова

Длинная вереница возков и саней вышла за Красные ворота Земляного города и направилась на северо-восток, по Ярославской дороге.

Впереди и позади крытого возка Фёдора Ивановича Шереметева, который шёл первым, скакала его охрана, боевые холопы, готовые отразить нападение от повсюду рыскающих остатков польских шаек того же Лисовского. За ним, за его возком и охраной, двигался с большой охраной возок князя Владимира Бахтеярова-Ростовского.

В крытом возке, также под усиленной охраной, ехал архиепископ Рязанский и Муромский Феодорит. Архимандрита Чудовского монастыря Авраамия сопровождали его монастырские слуги. Келарь Авраамий Палицын снарядил с собой для охраны своих, троице-сергиевых холопов. Архимандрит Спасо-Нового монастыря – тоже своих… А далее, позади них, тесно в санях сидели протопопы.

За духовными, за их возками и охраной, ехал со своей дворней окольничий Фёдор Головин. Думный дьяк Иван Болотников отправился в поездку в санях, скромно, как и многие стольники и стряпчие. Выборные от всех сословий: московские дворяне, дети боярские из городов, атаманы, казаки и стрельцы скакали верхом, внушительной силой невольно вызывая уважение ко всей колонне.

Вот так выехали они, послы от Земского собора, во второй день марта. Перед этим прошла служба в Успенском соборе, в присутствии всего Земского собора, священников и горожан.

До Костромы они добрались только на десятый день, к вечеру. Остановились недалеко от города, в селе Новосёлки. Оттуда уже послали доверенных в Ипатьевский монастырь, к Михаилу Фёдоровичу: с просьбой указать время приёма им, государём, посланников от собора.

Ответ из монастыря пришёл быстро: юный Михаил велел быть им у него на приёме на следующий же день.

И весь вечер у них, послов, прошёл в хлопотах. Первым делом они условились с воеводой Костромы и архимандритом Ипатьевского монастыря о том, как организовать на другой день торжественное шествие в Ипатьевский монастырь для предстоящего прошения на царство Михаила Фёдоровича.

В этот же вечер Шереметев не преминул увидеться и со старицей Марфой, в монастыре, зная, что всё зависит от неё, а не от того воробышка, её сына. К ней он явился с архиепископом Феодоритом, чтобы сначала поговорить узким кругом. А говорить было о чём.

Марфа встретила их настороженно.

Фёдор Иванович, хорошо зная свойственницу, начал сразу с дела, ради которого и снарядили такую представительную делегацию от всех сословий.

– Марфа, государыня… – с трудом произнёс он последнее слово.

У него всё ещё не поворачивался язык назвать государыней её, родственницу по линии своей жены, княжны Ирины Борисовны Черкасской, племянницы Филарета. Он, как и Мстиславский, легче бы перенёс иноземного принца царём на Москве, чем своего, из боярского круга.

– Мы приехали сюда, чтобы исполнить волю Земского собора, – продолжил он. – Твой сын, Михаил Фёдорович, избран в государи Московские.

Он замолчал.

– И тебе бы, государыня, подвиг свой учинить, – поддерживая Шереметева, заговорил архиепископ. – Ехать в Москву с сыном своим, государём нашим Михаилом Фёдоровичем!

Но посоветоваться ей, матери, болящей сердцем о малолетнем сыне, было не с кем… Не с Шереметевым же. Или с тем же Борисом Лыковым… Им она никогда не доверяла, считала, что тот, кто раз изменил, предал государя, веру, отечество, изменит и ещё… И сейчас она не собиралась кричать или возмущаться, как первый раз, когда ей заикнулся об этом Иван Романов. Она выжидала…

Этот вечер выдался долгим. Многое что было сказано и в то же время всё, что нужно было.

И она настояла всё же на своём, чтобы бояре обязались исполнять волю царя, признать его высшей властью, не посягать на его жизнь, на жизнь его родственников… Но и подписала она за сына запись боярам о том, что не будет он преследовать тех, кто заводил смуту, разруху в государстве, устраивал гонения на них, Романовых, затем стоял за королевича Владислава, за других иноземных принцев…

– То в прошлом уже, великая старица, – заговорил смиренно архиепископ, переживая за разлад, вражду в боярской среде. – Пора забыть о том.

Но сейчас она смирила себя, согласилась забыть прошлое ради сына, ради царства, ради мужа. Она не видела иного пути вытащить его из плена. И она напомнила сейчас о нём, своём муже, им: Шереметеву и архиепископу.

– Мы отправили от Земского собора гонца к королю: предлагаем поменять твоего мужа на пленных, взятых в Кремле, – сообщил ей Шереметев, держа этот козырь до последнего, смекнув, что сейчас самый подходящий момент, чтобы успокоить этим Марфу…

– А завтра надо поторговаться! – довольный, что всё вроде бы, намечаемое в думе, было оговорено, пришло в согласие, стал, как бы для себя, пояснять он, как желательно было бы поступить завтра. – Хотя бы для приличия!.. Пусть просят, просят!.. Тем вернее стоять будут за нового царя!..

В Новосёлки он и архиепископ вернулись поздно. И ночь у них, послов, прошла в тревожном ожидании.

Настало утро. Торжественная процессия, выйдя из Новосёлков, подошла к воротам Ипатьевского монастыря, остановилась… В монастыре же беготня, трепет и в то же время радость, ликование на лицах иноков и всех иных.

Шереметев, Феодорит, другие послы вошли в монастырь. Из монастыря они вышли уже с юным царём, великой старицей, присоединились к процессии. И все двинулись к городу. В городе же, по церквам, во всю загудели колокола, как только процессия приблизилась к городским воротам.

У соборной Успенской церкви собралась огромная толпа.

Когда посланники Земского собора подошли к церкви, толпа расступилась, пропуская их. Затем мужики и бабы стали падать на колени, за ними девки, парни и даже ребятишки.

– Да хранит тебя Господь Бог: государь наш, спаситель земли Русской! – понеслось со всех сторон к юному государю…

В храме, когда все заняли свои места, началось торжество. Сначала к Михаилу обратился Шереметев с наказом от Земского собора. Затем Феодорит молил юного царя: призывал прийти на Москву, сесть на царство, пропадающее уже который год без государя. И снова Шереметев просил теперь уже старицу: благословить сына на царство…

Марфа, выслушав их, обвела взглядом собравшихся в церкви, остановила глаза на послах, на том же Шереметеве и Феодорите.

– Он ещё не в совершенных летах, – начала она дрожащим голосом, обращаясь к ним. – А Московского государства многие люди, по грехам, в крестном целованье некрепки стали!.. Изменчивы!..

Она волновалась…

– Да и Московское государство от польских и литовских людей в разоренье великом! Всех прежних великих князей сокровища литовские люди вывезли!.. Да и государь мой, а сына моего отец, святейший Филарет, ныне у короля в великом утесненье! А как учинит король над ним зло? И как без благословения отца своего ему, сыну его, принять на себя крест сей?!

– Великая старица! – обратился к ней Шереметев, когда она закончила говорить. – Невозможно стоять государству без государя!

Утомительным выдался день. Шесть часов длились уговоры великой старицы благословить своего сына…

Наконец она согласилась.

Не стал стоять на своем и Михаил Фёдорович.

– Если на то воля Божия, то пусть будет так! – произнёс он то, что велела сказать ему накануне Марфа…

Через пять дней в сопровождении выборных Земского собора Михаил Фёдорович покинул Кострому. Была остановка в Ярославле на несколько дней.

И там Шереметев воспользовался моментом.

– Государь, крестьянишки с моих вотчинных землишек разбежались в Смуту, – подсунул он юному государю на подпись грамоту. – Собрать бы надо… Не прокормиться мне с дворовыми-то!

И юный царь, глядя в рот своей матери, дал ход грамоте.

Через две недели после великого дня в третью неделю святых жен-мироносиц государь Михаил Фёдорович с матерью, с великой старицей Марфой, пришёл в Москву.

За городом его встречали с иконами митрополит Казанский Ефрем, архиепископы, весь освящённый собор, бояре, окольничие… Толпы московского народа…

Михаил Фёдорович с матерью, духовные, посланники, бояре прошли в соборную церковь Пречистой Богородицы. И там они совершили молебен.

* * *

Прошло два с половиной месяца. На день памяти великомученицы Евфимии, одиннадцатого июля, в десять часов утра, с первым ударом колокола на башне Ивана Великого государь Михаил Фёдорович вошел в Золотую палату царского дворца. Пройдя вперёд, он сел в царское кресло.

Бояре, окольничии, думные, вошедшие вслед за ним, заняли свои места на лавках.

Со своего места встал думный дьяк Семён Васильев по прозвищу Сыдавный. Это прозвище настолько прилипло к нему, что его чаще писали и в царских грамотах как «Сыдавный»… Он вышел на середину палаты и объявил, что сейчас, на день коронации, государь Михаил Фёдорович издал указ о повышении по службе отличившихся государевых людей и что первым будет слушаться указ о повышении из стольников в бояре князя Ивана Борисовича Черкасского.

Черкасский, встав с лавки, подошёл к нему, встал рядом.

– А стоять у сказки боярства князю Ивану Черкасскому, – продолжил дьяк. – Князю и боярину Василию Петровичу Морозову!

Морозов поднялся со своего места, но на середину палаты, к дьяку, не вышел.

– Государь! – обратился он к царю. – Невместно мне стоять у сказки Ивану Черкасскому! И я бью челом в отечестве на него!

Он вынул из-за обшлага кафтана столбец, прошёл к Сыдавному, протянул столбец ему:

– Челобитная!

Сыдавный принял челобитную.

– Не делом бьёшь! – с укором сказал царь Михаил челобитчику.

На юношески чистом лице его, ещё отрока-то семнадцати лет, появились розовые пятна смущения. Он не знал ещё, что делать в таких случаях.

Сыдавный выждал, что, может быть, юный царь скажет ещё что-то… Молчание затянулось… И он, вздохнув с чего-то, зачитал грамоту о боярстве Черкасскому.

Морозов, отстояв свое, прошёл до боярской лавки, сел, опустил большую седовласую голову, угрюмо уставился в пол…

Следующим Сыдавный объявил о повышении в бояре князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

Пожарский вышел тоже на середину палаты, встал рядом с Сыдавным.

– А стоять у сказки боярства князю Дмитрию Пожарскому, – продолжил Сыдавный. – Думному дворянину Гавриле Григорьевичу Пушкину!

Пушкин что-то замешкался на своём месте…

– Гаврило Григорьевич! – позвал Сыдавный его. – Сюда, сюда! – показал он место рядом с собой и Пожарским.

Пушкин вышел на середину палаты, подошёл к нему, держа в руке заблаговременно написанную челобитную, и заявил, что ему невместно стоять у сказки боярства князю Дмитрию Пожарскому.

И он протянул челобитную Сыдавному.

Тот какое-то время размышлял, брать или нет челобитную. Затем всё же взял, когда заметил, что юный царь слегка кивнул согласно головой.

Гаврило Григорьевич же начал было говорить о том, что его меньшой брат Иван Пушкин бил челом ещё пять лет назад, при царе Василии Шуйском, в суде на князя Дмитрия Пожарского… И что, мол, то дело до сих пор не вершено… Поэтому ему стоять у сказки князю Дмитрию Пожарскому невместно…

– Не надо, не делом бьёшь, Гаврило Григорьевич! – остановил его юный царь. – Можно тебе стоять у сказки князю Дмитрию Михайловичу! За службу его государству Московскому быть ему отныне в боярах и в нашей особой милости!..

Он помолчал.

– Для нашего царского венца быть всем без мест! – обратил он взор, стараясь быть строгим, на Морозова и остальных. – А не для Гаврилова челобитья!.. Нашему же думному дьяку Сыдавному принять те челобитные, записать в разрядах!

Гаврило Григорьевич облегчённо вздохнул. Такое решение его устраивало, и он покорно встал рядом с Сыдавным, готовый представлять указ о боярстве Пожарскому.

При коронации, по росписи, составленной дьяками Разрядного приказа, по указанию государя и под бдительным оком Сыдавного боярину Ивану Романову, дядьке царя, записано было держать шапку Мономаха, а Дмитрию Трубецкому – скипетр.

Но как только Сыдавный зачитал сейчас это, в Золотой палате, Трубецкой тут же бил невместной на Ивана Романова…

– Ведомо твоё отечество перед Иваном! Можно ему быть меньше тебя! – сказал государь Трубецкому. – А ныне тебе быть для того, что мне Иван Никитич по родству дядя! И быть вам без мест!..

Из Золотой палаты государь послал на Казённой двор за царским платьем Морозова, Пожарского и Траханиотова.

С Казённого двора диадему[22], крест и шапку Мономаха нёс на блюде благовещенский протопоп Кирилл. Со скипетром [23]шёл Пожарский. Державу [24]нёс Никифор Траханиотов, стоянец [25]же – дьяк Алексей Шапилов. А перед саном [26]пошёл с Казённого двора Василий Морозов.

Они пришли с саном в Золотую палату.

Юный царь, мельком окинув взглядом сан, велел им же нести все эти знаки власти из Золотой палаты в соборную церковь к Пречистой Богородице.

– Государь! – обратился к нему Морозов. – Мне, по твоей царской милости, идти перед саном, а Трубецкому держать скипетр! И мне быть меньше Трубецкого нельзя!.. И я бью челом о местах на него!

– Можно тебе быть всегда с князем Дмитрием!.. Иди перед саном! – велел Михаил ему.

Морозов, выслушав его приговор, подчинился воле царя.

Все вышли из Золотой палаты. Здесь впереди всей процессии встал протопоп Благовещенского собора Максим, духовник царя, чтобы кропить путь царскому сану. За ним пошли священники… Морозов, обиженный, вызывающе вскинув голову, пошёл всё так же перед саном. За саном же пошёл юный царь, за ним двинулись бояре, князья, дворяне. Все прошли в соборную церковь. Там их уже ожидал митрополит Ефрем. Начался обряд венчания царским венцом юного царя. И там шапку Мономаха держал Иван Романов, а скипетр – Трубецкой. С державой стоял Пожарский, рядом с ним замер с блюдом Сыдавный, стоянец же был в руках дьяка Алексея Шапилова.

Обряд закончился, и царь пошёл к выходу из соборной церкви. И здесь, в дверях, его осыпал золотыми Мстиславский. Из соборной церкви процессия двинулась к храму Архангела Михаила, где тоже состоялась служба. При выходе из храма царя снова осыпал золотыми Мстиславский. И теперь вся процессия направилась к Благовещенскому собору. Оттуда процессия, всё так же во главе с царём, стала подниматься золотой лестницей наверх, к Грановитой палате. И здесь, на лестнице, Мстиславский опять осыпал царя золотыми.

И вот все вошли в Грановитую, где были уже накрыты столы.

На следующий день в думные дворяне был пожалован Кузьма Минин. Думное дворянство ему объявил всё тот же Сыдавный.

Пожарский, поздравляя Кузьму, обнял его:

– Ну, старина, вот пришёл и твой черёд получать за службу отечеству!

Он улыбнулся ему, подмигнул: мол, мы ещё послужим!.. Давай не робей!..

В тот же день пожалован был в думные дьяки и Пётр Третьяков.

Глава 8

Астрахань

Декабрь и январь у Заруцкого в Михайлове прошли спокойно. Зима выдалась суровой, вьюжливой, с сильными морозами, метелями. Поэтому всем было не до войны: ни государевым полкам, ни казачьему войску Заруцкого.

Только в конце февраля 1613 года стало теплеть.

И Заруцкий перебрался в Епифань, крепость на левом берегу Дона, в девяноста верстах от Тулы. Построенная во времена Ивана Грозного на пути татарских нашествий, она была с девятью башнями, обнесена рвом и деревянной стеной в вышину две с половиной сажени.

На второй день марта погода с утра выдалась солнечной, и снег слепил глаза невыносимо.

Бурба вошёл в комнату к Заруцкому, снял рукавицы, потёр руками так, будто на дворе было морозно.

– Иван, – обратился он к нему и показал на дверь. – Здесь казаки от Трубецкого!

– Что?! – вскочил Заруцкий с лавки. – Кто, кто из них? И с чем они?

– Ну, поговори – и узнаешь!

– Давай их сюда!

Бурба открыл дверь. В палату вошли три казака, держа в руках мохнатки. Они были при саблях, в малахаях, из-под которых настороженно взирали тёмные глаза. Малахаи они сняли только после того, как вошли в палату.

Одного из них, с вихрастым черным, как смоль, чубом, Заруцкий узнал сразу по его громоздкой фигуре. То был атаман по прозвищу Медведь. А два других были неприметными, как и многие из тех тысяч, что были в его войске сейчас.

Медведь, изобразив на лице что-то подобие улыбки, кашлянул и, собравшись с духом, представился:

– От князя Митрия Трубецкого мы! Послами! К тебе, Заруцкой!

Он протянул ему свиток, перетянутый шнурком и запечатанный вислой красной печатью.

Вид этой государевой печати, под которой ходили совсем недавно и его грамоты по всей Московии, разозлил Заруцкого.

– И что вам нужно?! – резко спросил он посланцев Трубецкого.

– А ты вели прочесть сперва её-то! – слегка усмехнувшись, ответил Медведь, не смутившись его резкого тона, хотя и знал по прошлому, каким крутым и надменным был этот верховный атаман, полюбовник царицы.

От такой смелости рядового атамана Заруцкий чуть было не вспылил. Но он сдержался и мотнул головой Бурбе: «Позови подьячего!»… Грамоту же он так и не взял у атамана.

И тот, подержав её на вытянутой руке, опустил руку.

Бурба привёл подьячего Николку, тот взял у посланцев грамоту.

– Читай! – велел Заруцкий ему.

Николка стал зачитывать грамоту. Грамота была написана обычным заковыристым дьяческим слогом. Трубецкой предлагал ему, Заруцкому, одуматься, просить милости у нового государя. Он сообщал, что двадцать первого февраля Земским собором на царство был избран Михаил Фёдорович Романов…

Теперь всё стало ясно. И Заруцкий снова разозлился и велел выгнать казаков Трубецкого из лагеря.

– Да грамоту им дай! – приказал он подьячему. – От меня моему лучшему товарищу и соратнику Трубецкому!

Сам же он сразу пошёл к Марине. В комнату к ней он вошёл без стука, злой.

– Бояре посадили на престол Мишку Романова! – с порога громким голосом выпалил он.

Марина испугалась его крика, но тут же оправилась, когда поняла, что всё, как она предвидела, так и случилось. Место на троне в Москве теперь было занято. И не только Владиславом, но и новым боярским царём.

– И что же теперь-то?! – с отчаянием в голосе спросила она его.

– Ничего, мы ещё повоюем! За твоего сына! За место в Кремле! – стал он успокаивать её.

Он нетерпеливо заходил по комнате, решая, что делать дальше.

– Всё, уходим отсюда! – сказал он ей. – Нам нужны корма! Пойдём за ними по городам!.. Да и войско надо собирать!.. Вон пришла весть, что Михайлов занял Мирон Вельяминов!..

Марина напомнила ему о предложении короля, посчитав, что сейчас самое подходящее время для этого.

– Ладно, – почему-то быстро согласился он. – Пойдём на Стародуб или Путивль. Встанем там, ближе к Польше. Уж там-то он поможет нам? – спросил он её о короле.

– Да! – не задумываясь, ответила она.

Но он тут же передумал.

– А не лучше ли нам пойти к Астрахани?! – предложил он с чего-то. – Там сейчас наши люди! Оттуда и до Персии недалеко! У шаха Аббаса помощи попросим! Как ты на это смотришь?

– Иван, полагаю, надо всё-таки обратиться к королю, – осторожно заметила она.

Он ничего не ответил на это, сообщил ей о каких-то мелких событиях в войске и ушёл от неё. Она же поняла по его молчанию, что он согласился с её предложением.

Епифань он оставил в конце первой декады апреля. Уже было тепло. Снег сошёл, было сухо. Но по лесам дороги ещё были топкими. Он двинулся на Дедилов, высек его и разграбил. Через три дня он уже взял Кропивну. В мае он пошёл на Новосиль, обошёл крепость стороной, двинулся к Ливнам. Взять Ливны ему не удалось, тогда он пошёл на Лебедянь. После этого он резко изменил маршрут своего войска и направился на запад, как обещал Марине, сначала на Воронеж. Но под Воронежем ему не повезло. Он столкнулся с войском князя Ивана Одоевского, посланного из Москвы для борьбы с ним, с мятежным, бывшим тушинским боярином. Два дня прошли в жёстких столкновениях двух войск и ничего не дали ни той, ни другой стороне.

Там Заруцкий потерял много казаков не только убитыми. Вечером, во второй не удачный для них день сражения, Бурба сообщил ему и другую неприятную новость.

– Иван, казаки с атаманом Ворзигой да ещё иные побежали на Дон, а может, на Волгу!

Заруцкий обозлился. Он понял, что те не захотели идти под короля.

– Всё, уходим и мы туда же! Идём на Волгу! – изменил он обещанию Марине идти к границам Посполитой, понимая, что туда он может вообще прийти без войска. И никому не нужен будет там…

И он двинулся на восток, к Волге, в знакомые ему по прошлому места, перелез через Дон и направился к Медведице. На Медведицу его казачьи полки вышли в конце июля.

Там, на берегах Медведицы, в двухстах верстах от её устья, он расположился станом и дал отдых своим полкам. Здесь-то наконец после Воронежа, он впервые провёл смотр всем казачьим отрядам. Положение оказалось безрадостным. Теперь у него были почти одни черкасы, запорожцы. Боярские дети, приставшие было к нему ещё под Москвой, уже давно разбежались. Ушли и многие казаки, из тех, которые были из таборов Трубецкого.

Отсюда, из временного лагеря, он двинулся вниз по Медведице, конным ходом по её берегу. До Волги, до Царицына городка, полки Заруцкого шли по степям.

Заруцкий не стал тратить время на этот городок. Нужно было идти до Астрахани. Встать крепко там.

«А Царицын никуда не денется… Потом!» – решил он.

Царицын – городок небольшой. Взять его не представляло труда. Но у него, у Заруцкого, было какое-то странное отношение к тому же Годунову, и вот к этому городку, который Годунов заложил в честь своей сестры, царицы Ирины. И он не тронул городок.

Там, под Царицыном, они достали струги. Часть из них купили, а какие-то просто отняли у купцов и местных рыбаков. Они погрузились на суда и пустились вниз по Волге. Лошадей же сторожевые казаки сбили в табун и погнали берегом.

И вот только теперь, на судах, у них выдалось время отдохнуть.

Прошёл день, два, минул третий. По берегам же всё так же шли на конях казаки. А вечерней порой, причалив к острову, они разбивали стан, и всю ночь шумела, гремела вся округа. И веселился безудержно казак. Носились в темноте, как призраки, над Волгой песни, протяжные, тоскливые, его, бродяги-казака. Не в силах был устроиться он на земле, вот в этом мире скоротечном…

Поплыли дальше… Плывешь, плывешь, а города всё нет. Когда же он появится-то? А может, спрятался за тем вон тальником?..

Но вот ещё один, уже последний, поворот реки великой… И сразу крепость показалась. Чуть-чуть возвысилась она над водной гладью, как будто пряталась до времени за тальником. А тут вдруг голову оплошно подняла и выдала себя нечаянно.

– Ну вот, кажется, дошли, – проворчал Бурба.

Скосив глаза, он посмотрел на Заруцкого. Тот сидел у мачты их судна, около Марины и её дам, и что-то обсуждал с ней, слегка кивая головой в знак согласия с чем-то.

Под чей-то вскрик: «А вон и городок!» – на всех судах ожили казаки. И крики над рекою раздались. Шум, смех, потеха началась.

Заруцкий, резко вскинув голову на этот шум, обернулся в сторону Бурбы, затем туда же, куда устремили взоры казаки.

Да, там показался город. Туда они стремились, шли большой ратью судовой.

Заруцкий поднялся с ковра, на котором сидел рядом с царицей, прошёл на нос струга. Задумчивым взглядом он окинул своё войско, свои суда, которые стали выходить из-за высокой песчаной косы. И всё выходили и выходили. Рать судовая, расплываясь в стороны, казалось, едва вмещалась на речном просторе.

Затем он стал внимательно рассматривать плывущую навстречу им крепость.

Издали, да ещё с воды, крепость не гляделась. Казалось, там было какое-то неказистое сооружение, хотя и угадывалось, что она сложена из камня.

– Вон тот первый бугор, где крепость, Шабазг! По-татарски значит «высокий»! – показал проводник Заруцкому в сторону города, расплывчато, силуэтом наплывающего на них. – А второй – хрен его знает как его зовут! Пониже его – Парабучев! А между ними-то болото, солончаки… Ты, атаман, случаем, здесь раньше-то не бывал ли? Лицо твое больно знакомо! Кхе-кхе! – заискивающе поглядел он на Заруцкого.

– Не твое собачье дело: бывал я тут или нет! – зло отшил Заруцкий его.

Проводник растерялся от его непонятного злого напора, хотя не так давно тот говорил с ним приветливо, пробормотал:

– Да я же ничо, – отошёл от него…

Волга, река великая, катит свои воды на юг, всё на юг, на юг. Разошлась она поймой далеко вширь. И вот здесь-то, в пойме, в Ахтубе, на острове, встала крепость, в глубине степей, чтобы держать здесь имя русское. И не простая, из дерева и тына частоколом, какие ставили по всей степи на скорую руку в ту пору воеводы, так исполняя волю государеву. А встала каменная, и башни были с амбразурами. С испода [27]камень ложен. Выше тоже камень. И слухи [28]были у неё. Все стены сложены из камня, добытого в развалинах известного в краю вот этом Сарай-Бату, что значит по-татарски «Старый Сарай». Так город древний дал жизнь новому.

Тут место оживлённое. Торговая широкая дорога по реке. Сюда плывут на стругах сверху и снизу тоже, из-за моря, Хвалынского. Так говорят о море том предания старинные. Простор, бесчисленные острова. Уму непостижимое число проток, заросших камышом. Засижены песчаные все берега кустарником и тальником. И даже лес тут можно встретить…

Но вот, рассеивая так мираж от мыслей романтических, ударил колокол на церкви русского Николы. И звон его в степи звучит уже привычно для уха тонкого кочевника. Так подаёт он голос каждый день, отсчитывая время московского государя на этой дальней окраине его.

Татарский базар под Астраханью гремел в ту пору на всю Волгу-матушку. Торг оживлялся всякими товарами заморскими: меняли зендень и холсты, поделки продавали для быта и хозяйства так нужные везде. Кисея, миткаль, выбойка[29], арабская к тому же, кафтаны кизылбашские и сладости там всякие обильно россыпью лежали, из тёплых стран. А с севера, с земель суровых, везли меха и кожу, воск, металлы разные. Сюда же и за солью ходят купцы из многих стран полночных.

Поют колокола в урочный час под всеми куполами астраханскими. Церквей всего здесь семь, все чудные: в крепости и в городе самом. С чего-то назван Белым он. И на посаде тоже есть они: в монастыре, у чёрной братии. Ей, чёрной братии, московский государь пожаловал владения рыбной ловлей: весь остров Чурка с буграми и протоками, от Перекопа до Ахтубинского устья вниз по морю Синему, с ильменями[30], со всеми угодьями Колкомановской. И этот монастырь вёл широко торговлю не только в Астрахани, но и вверх по Волге-матушке реке товарами незалежалыми. Здесь все свои, из дальних мест и недалёких: казанцы, стрельцы, боярские детишки. Здесь можно встретить купца из Великого Устюга, а то из татарского Свияжска. И ходят иноземцы здесь как дома: литовцы те же, немцы, тюрбаны красные из Персии, армяне и бухарцы, и даже пришлый турок не боится показаться здесь средь бела дня, как и его степной вассал, татарин крымский. Для них, купцов из всех иных земель, есть двор особый: караван-сарай, так по-татарски он звучит…

И вот наконец-то после недельного путешествия по воде они ступили на берег.

Марина, сойдя на берег, тихонько ойкнула и сразу закрыла надушенным платочком нос.

Её же дамы застонали оттого, что увидели, стали брезгливо отмахиваться от мух, звенящим роем накинувшихся на них.

Да, перед ними предстали мазанки, одни лишь мазанки, убогие, приземистые, серые, из кизяка и глины, и тут же простые рваные шатры и юрты. Как муравьи, рассыпались они в слободках: вон та – Безродная, а вон и Теребиловка, за ней татарская слободка, Ямгучеревка, как все её зовут. Здесь бытом правит Азия… И всё в пыли, першит и ноет горло, и на зубах скрипит песок, и хочется плеваться… И рыба, полно рыбы. А от неё зловонный дух висит над всей округой. И никуда не скрыться от него. К тому же тучи мух… Степной колючий ветер гонит пыль, а в дождь, по-видимому, грязь тут непролазная.

Такой предстала перед ними Астрахань: город большой, шумный и грязный – всё по-восточному…

– Ничего, государыня, потерпи, – стал успокаивать Заруцкий Марину. – Придём в крепость, там место высокое, ветерок, будет чисто…

На пристани их уже встречала вся городская власть. Воевода Астрахани князь Иван Хворостинин, с ним дьяк, подьячий, письменный голова и батюшка Сидор из церкви Николы, та приютилась в крепости.

Князь Иван, приветствуя Марину как царицу, поклонился ей. Затем он пригласил всех в город, почтительно пошёл немного впереди и слева от неё, как вежливый хозяин, показывая ей путь.

Она же пошла рядом с Заруцким, стараясь не глядеть по сторонам, на грязных и оборванных людей, черных и лохматых, природной желтизны, взирающих угрюмо на неё.

И мухи, тучи мух преследовали их… А в крепости, когда вошли в неё, увидели домишки неказистые.

* * *

Сразу же, не откладывая, Заруцкий развернул бурную деятельность. Он знал, что московская власть не оставит его в покое даже здесь, на окраине государства. И надо было спешить, опередить московских, подготовиться, собрать силы, войско, связаться хотя бы с тем же шахом Аббасом. Предложить тому что-нибудь, заинтересовать его взамен на помощь деньгами, войском.

Переговорив об этом с Мариной, получив от неё согласие, он вызвал к себе подьячего.

– Садись, Емелька, и пиши указ государыни! – велел он подьячему и хлопнул его по спине.

Емелька, вздрогнув от удара тяжёлой атамановой лапищи, плюхнулся на лавку за столом.

Заруцкий же, ухмыляясь, стал диктовать грамоту ногайскому князю Иштереку. Он уже знал, что тот дал шерть [31]султану недавно, в мае.

– Весь христианский мир провозгласил государём сына царя Димитрия!.. Служи и ты! Дай сына своего аманатом[32]! Да смотри – не хитри, речей пестрых не веди! Не то подвинем на тебя Джан-Арслана с семиродцами, твоими врагами!.. Да и сами пойдём на тебя всей силою!..

Там, у Иштерека, эту грамоту зачитают всем мурзам. И для верности он подпустил угроз в адрес их. Среди тех, Иштерековых мурз, есть трусливые. И эти угрозы сделают своё дело.

– Всё! Написал?

– Да. Написал.

– Подпиши: государь и великий князь Иван Димитриевич!.. И ещё – государыня царица Марина! – Подписал?

– Да, боярин, – пролепетал подьячий.

– Ну, раз так, тогда ты и повезешь эту грамоту Иштереку. Зачтёшь ему с простойкой, как надо… Иди! – отпустил он его.

Придав ему двух казаков, Заруцкий отправил его в Ногайскую степь, чтобы он нашёл там Иштерека и зачитал ему грамоту.

И эта угроза, что он, Заруцкий, выпустит из тюрьмы Джан-Арслана Урусова, недруга Иштерека, подействовала. Притянул Иштерека к себе он, Ивашка из Заруд, хорошо притянул… И уступил Иштерек этому давлению угрозой, испугался. С четырьмя ногайскими улусами прикочевал он к Астрахани. Вскоре он пожаловал в город со своими братьями: Шайтереком и Яштереком, в сопровождении нескольких сот конников, вооружённых, молодых, воинственных и сильных.

На царском дворе, под который выделили двор астраханского воеводы Ивана Хворостинина, ногайцев встретили подобающим образом: в два ряда стояли стрельцы, и тут же были казаки, боярские дети, пропели трубы, ударили и в барабаны.

Заруцкий, довольный своей жёсткой игрой, встретил Иштерека и его братьев, как дорогих гостей, принял от них аманатами их сыновей. Ногайцев напоили водкой, затем проводили до их стана, в десятке верстах от города, где они расположились табором с кибитками и табунами лошадей.

На другой день Заруцкий приехал к ним с ответным визитом, в сопровождении казаков, личной охраны… Он, вообще-то, никому не доверял. А уж тем более татарам, хотя бы вот этим ногайцам. Поэтому и не выпустил из тюрьмы Джан-Арслана, отца Петра Урусова, оставил: так, на всякий случай. Посадил он в аманаты ещё Урак мурзу Тинмаметова и Алея мурзу, соперников Иштерека, которые, не поверив ему, приехали в Астрахань посмотреть: действительно ли в городе живет сын царя Димитрия, того, из Тушино, которому Иштерек давал шерть…

Когда слух о том, что он взял в заложники Урак мурзу Тинмаметова и Алея мурзу, распространился по улусам, ногайцы стали ругаться:

– Он же, вор, необрезанник, свинья Заруцкий! За что посадил их в аманаты! Они же приехали на курнюш[33]!..

У Заруцкого же с того дня начались поездки: то он в степь, в таборы татар, то татары в крепость. И в крепости, на дворе у него, что ни день, то полно гостей, пьянки с утра до вечера. Через неделю такой жизни он стал прозрачным, как стеклышко, его шатало, после очередной пьянки с татарами.

Марина забеспокоилась, видя его таким. Попросила его беречь себя хотя бы ради неё.

– Что же я без тебя-то делать буду? – чуть не с плачем вырвалось у неё, когда она увидела, во что он превратился. – Вот здесь, в этом татарском гибельном краю!.. Хы-хы! – всхлипнула она.

Да, она была права. Здесь, в Астрахани, тем более в степи, если с ним что-то случится, она пропадёт.

И он обещал, что завяжет с этим.

– Тех-то, мурзишек, всё равно не перепоить! – цинично отозвался он о своих собутыльниках.

Отдохнув денёк от загулов, он взялся снова государить, как он выражался, когда встречался с Мариной для обсуждения назревших дел.

– Стрельцы охочи стоять за государя, но не ходить против его недругов! Хм! – весело хмыкнул Заруцкий, издеваясь над московитами, их отлыниваем от государевой службы. – А уж тем паче против нашего-то брата, казаков! Так и государю мы отписали на Москву!

Он походил взад-вперёд по палате, не глядя на Марину, которой развивал эти свои мысли.

– На Тереке казаки встали за нас! И под Новгородом и Смоленском тоже!.. Собираем рать великую! Казацкую!.. И пойдём на Москву! Я же говорил тебе, что посажу твоего сына на Москве!..

Бурба, который последнее время часто присутствовал на его встречах с царицей, задумчиво почесал затылок.

– Однако, – начал он, не поднимая на него глаза. – Государь-то на Москве хотя и молод, но силён. За ним ведь бояре стоят, государево войско. А у тебя одни казаки…

– Да, одни! – запальчиво ответил Заруцкий. – Но один казак троих государевых стоит! Бирюк да Тренька Ус хотя бы со своими, волжскими!.. Да и знаю я московские наряды! Пока те люди соберутся да выйдут, да будут идти с Москвы-то, к тому времени я возьму Самару! И под Казанью учиню промысел!

– Ох, не хвалился бы ты, – проворчал Бурба себе под нос.

– Ты что там шепчешь-то?! – метнул на него сердитый взгляд Заруцкий, не расслышав, что он сказал.

Бурба отмахнулся от него, смолчал.

– И с кем воевать-то! – продолжил своё Заруцкий. – В Самаре, как доносят лазутчики, стрельцов всего с полсотни! И те бесконны! Ха-ха-ха! – засмеялся он.

Сейчас у него появилось много лошадей. Их пригнали к нему ногайцы. Иштерек надеялся откупиться этим от него. Но Заруцкого это не устраивало. Не собирался он просто так отпускать его на волю.

– Да в Саратове столько же! Хм! Все разорены! – продолжал он зубоскалить над государевыми служилыми. – Пришли туда душой и телом!.. Вот так-то! А ты говоришь – воевать! – передразнил он своего побратима.

* * *

В один из таких дней, ничем не примечательных и пустых, Казановская сообщила Марине, что сюда, в Астрахань, приехал из-за моря, из Персии, какой-то монах из ордена братьев-кармелитов.

Марина попросила Заруцкого найти того кармелита, привести к ней.

Кармелит, Иван Фаддей, сказался испанцем. Он сообщил, что направляется, по поручению шаха Аббаса, в Европу, к королю Сигизмунду.

Марина поняла, что это знак свыше: Господь Бог посылает ей вот этого кармелита, который едет не куда-нибудь, а именно к Сигизмунду.

Она милостиво побеседовала с ним. На этот приём кармелита она пригласила также патера Мело, своего духовника Антония Любельчика бернардинца и, разумеется, пани Барбару.

– У нас же теперь настоящий приход! Здесь всё свои! – воскликнула растроганная до слёз пани Казановская, обрадованная появлению ещё одного католика вот в этом краю безбожников, как говорила она частенько.

Иван Фаддей и Николай Мело быстро нашли общий язык. Глядя на них, к их беседе присоединилась и Марина.

И Заруцкий, заметив, как оживилась Марина, на какое-то время успокоился насчёт неё: теперь её мысли и заботы заняли монахи.

В один из дней службы в их домашней церкви отец Мело навёл Марину на разговор о шахе Аббасе.

– Шах, государыня, умнейший человек! – с восхищением заговорил он, не скрывая своего отношения к деспоту восточному. – И европейцам у него честь великая!..

Марина задумалась… Вот где, у шаха, найдёт она приют, кров, заботу!.. Вот куда она сможет перебраться при опасном для неё развитии событий здесь. Да, ей скрашивали время беседами о возвышенном, о человечном, о любви к ближнему, вот они, её милые монахи, но такие беспомощные, слабые. А выглянешь в окно – там азиаты, грязь, бездомные собаки, вонь, мухи, нищие, пейзаж унылый, глухая глухомань, как на краю земли какой-то, забытой Богом и людьми… А её бедная, верная пани Барбара под впечатлением от проповедей отца Мело тут же вступила в орден святого Августина. И патер, такой же религиозно-восторженный, как пани Барбара, не мешкая провёл обряд посвящения её в тайны ордена…

«Блаженные!» – мелькнуло у неё с завистью.

Сама же она никуда не могла ни уйти, ни скрыться от отвратительной действительности.

В это время Заруцкий, как-то придя к Марине, застал её в окружении католических друзей, единомышленников.

– Пан Иван, – учтиво обратилась она к нему. – Мои друзья, – показала она на монахов. – Советуют отправить послов к шаху Аббасу: просить его о помощи деньгами, товарами…

Это совпадало с его замыслами:

– Да и людьми воинскими тоже! – сразу согласился он

Если он брался за дело, то делал его быстро. В посольство включили казаков, Ваньку Хохла и Яшку Гладкова, с ними же подьячего Богдашку. Вскоре нашли и нужного проводника. Им оказался персидский купец Хозя Муртаза.

Заруцкий на очередной встрече с Мариной заикнулся, что надо бы послать к шаху Николая Мело. Марина воспротивилась этому. Она не хотела расставаться с бедным патером, утешающим её, когда на неё накатывали мрачные мысли. Сошлись они на фигуре кармелита. И тому, Ивану Фаддею, вместо того чтобы ехать дальше в Европу, к тому же королю Сигизмунду, пришлось отправиться обратно к шаху.

* * *

Прошла зима. На дворе уже было тепло. Конец марта. Снег сошёл, но Волга ещё несла и несла, очищаясь, мутные воды. Началась судоходная пора. Вверх по реке ушли первые баркасы с солью, с товарами персидскими: на север везли шёлк, сафьян, пряности, и многие ещё соблазны южные.

В один из мартовских вечеров Бурба допоздна ждал Заруцкого в воеводской избе, не ложился отдыхать, хотя зверски устал за день. К тому же изба, наполненная атаманами и пьяными казаками, не располагала для отдыха.

Наконец уже по темноте появился Заруцкий, выгнал всех из воеводской. Пришёл он от царицы. Бурба догадался об этом потому, что Заруцкий был хмельной. Он поднялся с лежака, на котором прикорнул было, и сел.

– Иван, тут один подьячий, из приказных, проболтался по пьянке, – начал он. – Говорит, князь Иван Хворостинин писал на Терек, Головину. Просит у того ратных, чтобы тебя с Мариной и её сыном арестовать… Нас-то он не берёт в расчёт!..

Заруцкий, выслушав его, поковырял, размышляя, пальцем в носу, словно малый ребёнок. Затем, вздохнув, он, уже было раздевшись, снова натянул на себя кафтан.

– Пойдём порядок наводить, – бросил он Бурбе и вышел из избы в темноту ночи. – Разберёмся с этим…

Он поднял своих казаков. Те арестовали Ивана Хворостинина, весь приказной штат и того болтливого подьячего тоже. Допросив подьячего, Заруцкий понял, какой размах среди астраханцев принял заговор против него, Марины, его казаков.

И он велел привести на допрос Хворостинина.

– Ты служил Тушинцу! Почто сейчас-то не с нами, а? – спросил Заруцкий Хворостинина. – Твой племяш, Иван-то, был у первого царя Димитрия в советниках! И брат, Юрий, верно служил в Тушинском городке второму Димитрию!

– Что ты ставишь дураков-то в пример? Хм! – ухмыльнулся князь Иван.

Заруцкий, обозлившись, приказал пытать его.

Но князь Иван так ничего и не сказал, не выдал никого из тех, с кем сговаривался выступить против Заруцкого.

Заруцкий велел пометать с обруба [34]в воду всех, кого допрашивал.

Началось отлавливание сторонников князя Ивана. Под этот шумок казаки стали грабить астраханские дворы. По посадам поднялась стрельба, крики: «Караул!.. Грабят!»

Не забыли, напомнили астраханцы Марине ещё и другое: нарочно ударили во все колокола.

* * *

– Когда же они вернутся-то?! – стала часто раздражаться Марина в последнее время, когда речь заходила о посольстве к шаху.

И всё это при нём, при Заруцком. И ему не нравилось это в ней. И один раз он не выдержал её очередного нытья.

– Государыня, тебе бы надо вести себя более сдержанно, – тактично заметил он.

Он обращался к ней всегда вот так, официально, хотя она просила не делать этого. Но она для него оставалась всё той же государыней.

И вот в конце марта вернулся от шаха гонцом один из посольских, уходивших с Иваном Хохловым. Заруцкий и Марина, с нетерпением ожидая известий, сразу же приняли его.

Гонец, молодой и горячий малый, немедля явился в крепость, на воеводский двор.

Его ввели в комнату, в думную, как называл её Заруцкий. Там уже сидела на троне Марина, в роскошном тёмно-бардовом платье, в котором обычно принимала высоких особ ещё в Тушинском городке. Думная комната была невелика. И чтобы придать ей подобающий вид, её подновили. Как только Заруцкий появился в городе, он первым делом перестроил воеводские хоромы на образец тех, что были в Тушинском городке. Он хотел, чтобы Марина отдохнула здесь от всех тревог и неудач, случившихся с ними за последние месяцы.

Гонец, в сопровождении Бурбы пройдя к трону, поклонился Марине.

– Государыня и великая княгиня Марина Юрьевна царица всея Руси, тебе поклоном бьет Семейка сын Дубинин! – громко объявил Бурба его.

И гонец снова поклонился Марине, коснувшись правой рукой пола, затем подал ей письмо Хохлова.

– Говори, что принёс нам из дальней стороны, от шаха Аббаса!

– Государыня, я, Семейка, холоп твой, вести принёс для тебя отрадные! Шах Аббас шлёт пожелания долгих лет царствования тебе! И чего ты ждала, то Бог даёт тебе! А шах милости свои!..

Марина резко оборвала его.

– Не милости нужны мне его! Не милости прошу! Сама милости раздаю! А ты, холоп, выбирай слова! Не видишь – перед кем стоишь!

Семейка упал перед ней на колени.

– О-о, государыня, молю, прости! От глупости, от простоты моей то!..

– Встань, холоп! И говори, да меру знай! – гневно бросила она.

Семейка быстро вскочил на ноги. Не смея поднять глаз на неё, он глянул на Бурбу, спрашивая его взглядом, что ему делать дальше-то.

Марина, уловив это, недовольно, но уже не так резко указала ему:

– Говори, я же велела!

Оправившись от минутного замешательства, Семейка стал рассказывать ей, как добиралось посольство до столицы Персии, затем о переговорах с шахом. И был речист, горазд на выдумки, надеясь на гладкость своих слов. Рассказал, что шах Аббас даст хлеба и денег, как просила она и Заруцкий. Людьми воинскими тоже обещал помочь. Шах ныне силён, очень силён: грузинских людей побил, Теймураза, царя их; кумыки под ним и кабардинские черкасы…

Доложив дела посольства, он замолчал.

Марина поблагодарила его за службу, обещала наградить и отпустила.

Выйдя из государевой комнаты, Семейка глубоко вздохнул, перекрестился, расплылся широкой улыбкой.

– Шах-то бабник! – толкнул он плечом Бурбу, сопровождавшего его. – Ох, каков бабник-то! Справлялся о государыне-то! Какова, мол! Так ли хороша, как про неё говорят! И долго пытал! Да всё о её прелестях выпытывал!.. Хи-хи! – тихонько хихикнул он, уже оправившись от Маринкиной взбучки и так, мысленно, мстя ей.

– Ну, ты! – ткнул его в бок кулаком Бурба. – Держи язык за зубами! Не то вышибут их, у палача-то! Хм!.. Однако! – глубокомысленно заключил он с чего-то.

Гонец, весело подмигнув ему, довольный, что легко отделался, спустился с теремного крыльца и направился в город, в кабак, чтобы там отметить своё благополучное возвращение из земли красных тюрбанов.

Тем временем на посаде и по базарам пошли разговоры, что, дескать, Заруцкий отдал Астрахань шаху.

Заруцкий разозлился от такого, поняв, что эту молву разносят те, кто был в совете с Хворостининым, которых он ещё не всех отловил.

– Каково! А?! Да нечто я на такое пойду! – стал он оправдываться перед Бурбой.

В то же время он чувствовал, как давит, давит на него какая-то сила, тупая, но и невмоготу ему одолеть её, безмерна она. Одних он порубил, других пометали в воду с обруба по его приказу, но на их месте появляются новые…

– Рубишь, рубишь, а их не становится меньше, – раздражённый, говорил он.

– А ты не руби!

– Что – миловаться с ними?!

Бурба напомнил ему то, что говорил уже не раз, что лаской надо к народу, лаской; тогда он добром отзовется…

Заруцкий рассмеялся на это, заговорил об ином, что волновало.

* * *

В это время в Казани готовилось к выступлению против него, Заруцкого, царское войско под командованием князя Ивана Одоевского. Сухопутную рать, из подходивших из разных городов стрелецких полков, формировали в Алатыре, чтобы двинуться вниз по Волге «плавной ратью». Конные же полки собирались идти берегом Волги… И эти вести быстро докатились до Астрахани. Их донесли Заруцкому гулящие, безымянные бродяги, которые стекались со всех сторон России в Нижний Новгород. Они оседали там по посадам, питались чем придётся по харчевням и кабакам, ждали возможности сплыть до Ивашки Заруцкого. И как только стало известно о походе Одоевского, то они сразу же отрядили от себя гонцов, пустили их вперёд царской рати быстрым ходом.

К Заруцкому вместе с первыми известиями о готовящемся походе против него пришла и царская грамота из Москвы.

Бурба нашёл его в посольской палате, в нижнем этаже терема, где в это время была и Марина.

– Иван, тут до тебя гонец! – сообщил он ему, поклонившись Марине. – Из Москвы!

Заруцкий, не удивившись этому, вопросительно посмотрел на него.

Бурба красноречиво развёл руками…

Заруцкий велел привести гонца.

Бурба вышел и тут же вернулся с гонцом. Тот, среднего роста малый, с русой бородой, усталыми глазами, переступив порог, шагнул к нему, Заруцкому, похоже, уже зная его в лицо, представился.

Кашлянув, он заговорил простуженным сухим голосом:

– От государя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси, тебе, его боярину, грамота!

Он вынул из-за пазухи грамоту и протянул ему.

Заруцкий взял грамоту и передал её подьячему: «Емелька, читай!»

Подьячий, приняв у него грамоту, стал читать её: «От государя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси, тебе, нашему боярину, Ивану Мартыновичу Заруцкому… И попомни ты, Иван Мартынович, как в прежние годы стоял вместе со “всей землёй” против поляков и со многими ратными людьми бился за отечество»…

Заруцкий рассмеялся, когда Емелька дочитал до этого места.

– Боярину! Хм! – хмыкнул он, понимая, почему его до сих пор в Москве величают боярином. – Так они же, бояре, сидели в Кремле с поляками! Ха-ха-ха! Извернулись москали!

Нахохотавшись, он стал серьёзен. Он знал, каков перед ним противник в лице тех же бояр, сидевших в Кремле при поляках, сидят и сейчас. Того же Мстиславского, Шереметева, Лыкова, Романовых…

– До последнего тупо держались за королевича! – с жаром начал он говорить, в бешенстве от бессилия обвинить прямо тех, кого он ненавидел, кто сейчас оказался опять в Кремле хозяином, при всех ситуациях оставаясь на верху власти. – А сейчас вон как повернули!.. Мишка Романов – великий князь? Уже тогда! Да кто бы его выпустил живым-то из Кремля?..

Он понял, почему сейчас, когда идёт на Астрахань с войском Одоевский, пришло такое примирительное, а точнее, просительное письмо к нему.

– А-а! – вырвалось у него. – Они дрожат! Раз вот так пишут: то грозят, то просят – значит, боятся! И боятся короля!

Он понимал, насколько он как циник не идёт ни в какое сравнение с московскими боярами и дьяками.

– Вот послушай! – обратился он к Марине и велел Емельке:

– Читай дальше!

И Емелька стал читать.

– И ты крест целовал с боярами нашими под Москвой! А затем, забыв крестное целованье, побежал из-под Москвы! И пришёл на Коломну, и пристал к Маринке, жене прежних воров! Дочери воеводы сендомирского! От которой всё зло Российскому государству учинилось!..

– От тебя, стало быть, всё зло в Московии! Хм! – ехидно усмехнулся Заруцкий, косо глянув на Марину.

Марина сжалась под его колючим взглядом, каким он обычно награждал тех, кого не любил. Сердце у неё учащенно забилось. Но она промолчала.

– Остальное тебе прочтёт и растолкует Емелька, – сказал он ей.

Он зачем-то взял у Емельки грамоту, равнодушно посмотрел на неё, затем бросил на стол и вышел из палаты.

В этот же день пришла ещё грамота из Москвы, от собора российского духовенства. В ней оказалось то же, что было в царской грамоте, от бояр.

Заруцкий, проверявший все грамоты, которые приходили в Астрахань, первым познакомился с содержанием и этой очередной грамоты.

Зачитывал их ему, как всегда, Емелька.

– Как, за грех всего православного крестьянства, злым умыслом польского Сигизмунда короля и панов рад, и советом Московского государства Михаила Салтыкова да Федьки Андронова с товарищами, польские и литовские и немецкие люди, через многое королевское и послов его и гетмана коронного Станислава Жолкевского крестное целованье, царствующий град Москву выжгли и высекли…

– Что-что?! – не выдержал Заруцкий слушать то вранье, которое было написано в грамоте. – Получается так, что только Салтыков и Федька Андронов виной тому, что Москву выжгли поляки!.. А Мстиславский с боярами?! Они же впустили в Москву поляков!..

Он не находил слов от возмущения, оттого, что слышал, что писали, бесстыдно врали сейчас те же самые бояре, что сидели в Кремле вместе с поляками! До последнего держались за Владислава! За короля!.. Да и сейчас некоторые из них не прочь были бы, если бы на Москву пришёл король…

Емелька стал читать дальше.

– И государь Михаил Фёдорович, помня твои прежние многие заслуги перед отечеством, обещает тебе полное помилование, если ты отстанешь от воров. И вины твои тебе отдадим и покроем вины твои нашим царским милосердием и вперёд же твои вины вспоминать не будем… Сия грамота дана за рукой государя да боярина Фёдора Шереметева…

Емелька закончил читать.

Заруцкий задумчиво поглядел на него, о чём-то размышляя. Затем он рассмеялся, похлопал его по спине:

– Ай да государь-царь! Ай да бояре-умники! Ха-ха-ха!.. Ладно, Емелька, грамоту положи в приказные дела. Отвечать нет надобности… Да и не ждут от нас ответа!

* * *

В конце марта Заруцкий вызвал к себе на воеводский двор Федьку Черного, одного из своих ближних атаманов.

– Пойдёшь на Терек! Надо поднять терских казаков против Головина! – стал наставлять он его на дело, на то, что задумал.

Пётр Головин, воевода Терской крепости, куда посылал он своего атамана, был, по слухам, причастен к заговору Ивана Хворостинина. И вот его-то Заруцкий решил наказать, а заодно перетянуть на свою сторону терских казаков.

Федька Чёрный ушёл со своими казаками на Терек. А в начале апреля в Астрахань к Заруцкому подошли с Волги шестьсот казаков. И по городу сразу же поползли слухи о недобрых замыслах Заруцкого с Мариной против них, астраханцев: они, мол, астраханцы, были в сговоре с Иваном Хворостининым. И сейчас те казаки с Волги, пограбив, перебьют всех астраханцев…

В Астрахани день ото дня становилось всё тревожнее и тревожнее. И на Страстной неделе, за четыре дня до Пасхи, пятнадцатого апреля, в среду, грянуло. Всё началось на базаре, по-восточному шумном, ярком и суетливом.

– Заруцкий с Маринкой задумали встречать купцов!

– Каких таких купцов?

– От шаха! Откуда же ещё! Персы!..

– Братцы, злое что-то затеял Заруцкий! И казаки с Волги пришли не зря сюда! Как бы нам худо не вышло!..

И всё то же самое: Заруцкий с Мариной надумали отдать Астрахань шаху.

Люди на базаре заволновались, всплеснулись крики: «Убивают, люди добрые!»…

Астраханцы схватились за оружие. Толпа, раскалённая слухами о грабежах казаков, вооружившись, ринулась к детинцу, к крепости. Смяв казаков, стоявших караулами на подъёмном мосту, толпа подступила вплотную к крепостным воротам, но тут перед ней в воротах упала решетка… Часть казаков успела всё же уйти за крепостные стены вместе с Заруцким. Тех же, кому это не удалось, восставшие изрубили тут же на месте. Затем восставшие заняли острог, укрепились в нём, опасаясь, что к Заруцкому могут подойти на помощь из степи ногайцы.

Так войско Заруцкого, вместе с ним Марина, её сын, её близкие, её монахи оказались в осаде.

Заруцкий обозлился оттого, что какие-то посадские мужики вынудили его закрыться с казаками в крепости. Невыспавшийся после очередной пьянки, он, угрюмо взирая на всех, ругаясь, залез на крепостную башню, стоявшую ближе всех к острогу, и велел пушкарям снарядить пушки. Когда всё было готово, он приказал палить по острогу из всех пушек.

Грянув первым залпом, пушки замолчали… Их перезарядили… И пошло, пошло…

– Вот так и бейте! – крикнул он пушкарям, оглохнув от грохота, стоявшего внутри башни, забитой едким дымом. – Пока зелья и ядер хватит!.. Жгите их, сволочей! – прошёлся он насчёт астраханцев, обозлённый на них за непослушание ему и царице.

В таком настрое он пришёл к Марине. Та вызвала его, испугавшись стрельбы, криков, приступа черни к крепости. Снова, как уже не раз было в прошлом, всё та же чернь угрожала ей… Вот-вот ворвётся в стены… А ей уже некуда прятаться. Куда дальше-то?! Разве что бежать к тому же шаху! Но что ждёт там её?.. Гарем!.. От такой участи её, христианку, католичку, воспитанную европейским просвещением в представлении о свободе женщины, всю переворачивало внутри… Король, её надежда, далеко, очень далеко отсюда, куда её затащил Заруцкий, этот шальной атаман, её боярин, последняя опора…

– Иван, не оставляй меня! – заныла она тотчас же, как только увидела его.

Он успокоил её как мог: приласкал, обнадежил, что посадские не войдут в крепость.

– У меня восемьсот казаков!.. Верных тебе, государыня!..

– И с этим-то воевать?! – спросила она его и часто задышала.

Она боялась снова оказаться в заключении. И этот страх действовал на неё так, что ей всякий раз становилось нечем дышать, когда он накатывал на неё. Ей казалось, что кто-то душит её. И она стала широко открывать рот, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха, им надышаться…

– Ничего! – стал утешать он её, заметив, что с ней происходит что-то неладное. – Димитрий начинал с меньшим числом людей! Бог даст удачи, опять соберём казаков! Да и ногайцев сманим на свою сторону! А если Иштерек не пойдёт против Москвы, тогда я выпущу из тюрьмы Джан-Арслана! Ха-ха! Отца Петьки Урусова!.. Иштерек боится его, сильнее, чем московского царя! Хм!.. Вот он где будет у меня! – сжал он в кулак пальцы.

Он говорил, говорил желчно обо всех своих соратниках и делах, расхаживая по палате. Она же следила за ним, за его движениями, за тем, как он бесшумно и мягко двигается, как тигр, такой же сильный, жестокий, непредсказуемый…

И так начались и пошли долгие, тягучие дни осады.

Целый месяц сидели они в осаде.

С Мариной он виделся ежедневно. Встречи эти проходили всё время напряжёнными. Марина боялась всего. В её сердце снова поселился страх, такой же, как когда-то там, в Москве, в кремлёвских палатах.

Заруцкий, хотя и хвалился ей, что с ним столько казаков, но он знал, что их осадили три тысячи вооружённых астраханцев.

Донесли ещё Заруцкому, что огромное войско Иштерека по пути на север как будто растаяло в степях, под жгучими лучами весеннего солнца. Заруцкий понял, что Иштерек обхитрил его. И он уже ничего не мог сделать тому же Иштереку.

А тут ещё появилась новая опасность. Стало известно, что к Астрахани идёт с отрядом терских казаков Васька Хохлов. Его послал терский воевода Пётр Головин, узнав о положении в Астрахани.

Заруцкий был вне себя от ярости. Но на очередном приёме у Марины, он успокоил её, не подав вида, что тоже встревожен происходящим.

– Иван, надо уходить из города, – заговорил Бурба, когда они, оставив Марину с Казановской, вернулись в воеводскую избу. – Прорываться в степь! Ахтубой пойти, ногайской стороной! Там пристанут к нам ещё казаки. Здесь-то мы отрезаны от всех…

Заруцкий согласился с ним. Теперь, действительно, оставалось только это, когда ему донесли, что терские казаки не пошли за ним, повязали его атамана, Федьку Черного. И тот же Васька Хохлов уже подступил к Астрахани, овладел учугами[35], отогнал табуны лошадей, подготовленные им, Заруцким, для похода.

«Ах, ты сукин сын! – зло мелькнуло у него о Ваське, брат которого, Иван, верно служил ему, ходил даже до шаха. – А этот – боярский сосунок!»

– Вы вот что, – созвав атаманов, начал он отдавать им распоряжения. – Соберите всех казаков и доведите до них, что сегодня ночью будем прорываться из крепости. Надо добраться до судов… Вот паскуда! – снова прошёлся он насчёт Васьки Хохлова.

Тот лишил их лошадей, и у них остался только один выход – уходить водой. Но и к судам им сильно стеснили путь. И за них, за струги, придётся здорово драться.

Атаманы разошлись от него. Ближе к ночи Бурба, обойдя и проверив сборы во всех станицах, вернулся назад в воеводскую.

– Всё готово! – сообщил он Заруцкому. – Ждут твоего сигнала!

– Ты, Антипушка, бери-ка на себя наших баб: Марину с Барбарой и кормилицу с царевичем. И будешь при них до тех пор, пока не пробьёмся к стругам. Да возьми для этого дела десяток крутых казаков. Лады?

– Ладно, – угрюмо пробормотал Бурба, недовольный, что Заруцкий приставляет его в сторожа к царице. – Тут Джан-Арслан с ногайскими аманатами липнут к нам. Говорят, нельзя им здесь оставаться, побьют-де их царские люди или свои же, ногайцы.

– Хорошо, пусть идут с нами. Лишь бы не мешались под ногами! А ты не бурчи! – сказал Заруцкий ему. – Сейчас самое важное – вывести отсюда Марину с её бабами и монахами! И ты должен понимать, что без неё нам никуда! Царица ведь!.. Без неё мы шайка воровских казаков! На неё же вон даже шах клюнул! Хм! – усмехнулся он.

Этой майской ночью, с двенадцатого на тринадцатое мая, под Лукерью-комарницу, им удалось прорваться к судам. Захватив их, они пошли вверх по Волге. За день они ушли от Астрахани на два десятка вёрст. К ночи в их стан, раскинувшийся на берегу протоки Малой Балды, на Ногайской стороне, из Астрахани пробрался посадский, их тайный человек, сообщил, что Хохлов вошёл с терскими казаками за стены города. С верха же реки идёт государева рать, и уж очень велика…

Заруцкий, выслушав молча эти известия, отпустил его.

Взвинченный неудачами за последнее время, он вышел на берег протоки.

Стояла темная майская ночь. На реке было тихо, тепло. О чём-то таинственном шептал камыш, напоминая ему былое… И у него заныло сердце о прошлом, о беспечной жизни воровским атаманом. Счастливое, бездумное было время. Вот здесь же, на этой вольной реке, когда-то он ходил на байдаках грабить купчишек. А теперь эти же купчишки, собравшись всей Астраханью, ставят на него капканы, как на зверя, зло подумал он, возвращаясь к действительности.

Стряхнув с себя апатию, он вернулся в шатёр, велел Бурбе собрать на «круг» всех атаманов.

Атаманы, собравшись, сели у костра по старинке, как бывало когда-то на этой вот реке, когда коротали ночи и в скуке травили всякие небылицы. Сейчас же было не до сказок, думали. Говорили мало, понимали, что нужно найти выход. Он должен быть простым.

– К морю надо идти, – сказал Заруцкий под конец сходки, когда, казалось, перебрали все варианты спасения. – Там, в плавнях, затеряемся. Есть где спрятаться, пересидеть, накопить силы.

Или уйти на Яик – предложили атаманы.

* * *

Весь день казаки готовились к прорыву на юг, через астраханские заслоны. Они обшили досками борта стругов, чтобы за ними можно было укрыться от стрел и пуль. В ход пошли и шубы, оказавшиеся в тайных мешках у казаков, чтобы тушить огонь, если струги загорятся от зажигательных снарядов… Что тут держаться за каких-то соболей или бараньи шубы, когда дело идёт о жизни, слышалось по станицам…

С острова, со стана, они снялись так, чтобы к Астрахани подойти в сумерках.

К Астрахани они подошли в середине ночи. Их обнаружили сразу же. Пройти незамеченными по реке двум десяткам стругов делом было немыслимым. Надежда была на то, чтобы их заметили как можно позже.

Раздались первые выстрелы!.. И река вскипела под ударами вёсел… Крики, брань, и гнутся вёсла за бортом… Они устремились мимо крепостных стен, изрыгающих из темноты огонь из пушек, вслепую, на головы своих же и мятежных казаков…

У Треньки Уса первого на струге снесло ядром в воду несколько человек. Оказался в воде и сам Тренька. Но он вскарабкался на струг к Бурбе. А его струг без мачты поплыл, покачиваясь на волнах, без руля и парусов…

– Вперёд, вперёд! Раз-два!.. – кричал и кричал Бурба гребцам у себя на струге, в такт ударам вёсел.

Рядом с их стругом изредка выхватываемые из темноты бликами факелов вниз по реке неслись другие струги.

И вдруг их судно содрогнулось от удара ядра, угодившего под корень мачты. И мачта, хрустнув, как тростинка, рухнула, смахнув парусом на корме людей. И стоявшая там же Казановская, взвизгнув, полетела в воду, смешно кружась в каком-то танце своими широкими юбками. Пролетев сажени три по воздуху, она плавно опустилась на воду. Её юбки, как парусом, подняли её над водой. И она поплыла одуванчиком по волнам среди огня, криков и людей, тоже оказавшихся в воде.

– Барбара-а! – завопила Марина, беспомощно протягивая руки в сторону плывущего по воде одуванчика из красных и белых кружевных юбок.

Бурба, глянув на Марину, выразительно крякнул. Лицо у него исказилось гримасой сострадания. В то же мгновение он бухнулся за борт, как был с саблей, в полном облачении, и поплыл вдогонку за этим одуванчиком. Догнав его, он подхватил его и потянул в сторону струга, на котором была Марина. Но тут, перерезая ему путь, сбоку выскочила лодка, а на её гребях сидели стрельцы. В одно мгновение они оказались рядом с ними и, подхватив атамана и его ношу, забросили их в свою лодку.

С обоих стругов раздались выстрелы, и они, шарахнувшись в разные стороны, исчезли в темноте, сразу же потеряв из вида друг друга.

– Барбара-а! – бросила Марина надрывный вопль в сплошную темноту. – Барбара-а!..

Но там, где, казалось, минуту назад исчезла лодка с Казановской и Бурбой, в глухой плотной мгле было тихо.

На реку упал туман, предвестник скорого утра.

В этот момент на них выскочил струг Заруцкого. Атаман, мгновенно оценив обстановку, перепрыгнул на струг Бурбы.

Марина, мокрая, растрёпанная, в грязной одежде, стоя у борта струга, равнодушно взглянула на него, затем, размазывая по лицу слёзы, стала кричать в плотную стену тумана:

– Барбара-а!.. Барбара-а!.. Хм-хм!

В горле першило от сырости…

Но вот из густой белой пелены вдруг прорвался вопль:

– Марина-а!.. Ласточка моя-аа!..

Марина вздрогнула и замерла, подумав, что ослышалась… Затем она закричала в ту сторону, откуда прилетел этот вопль. Два раза вскрикнув, она закашлялась, глотнув сырого воздуха, и замолчала, опустилась на корточки, села прямо на мокрую палубу и завыла по-бабьи:

– А-а!.. Пропадём, мы все пропадём без неё!.. Это конец, конец! А-а!..

– Перестань каркать! – прикрикнул на неё Заруцкий.

Но она не унималась.

Тогда он подскочил к ней и влепил ей пощёчину. И она сразу захлебнулась, проглотив крик, сжалась, глядя на него из-под упавших на лицо мокрых волос. Затем она отползла от него к другому борту струга и, судорожно ухватившись за борт пальцами, уставилась на него.

Никто никогда в жизни не тронул её даже пальцем, не ударил. И вот теперь это… И это для неё было как безумие. Старый, надёжный мир рухнул. И на смену ему пришёл новый, где со всех сторон ей грозила опаснось… Даже от него, Заруцкого, её последней любви…

Гребцы на вёслах, наблюдавшие за ними, осуждающе глянули в сторону Заруцкого.

Заруцкий же закричал на них:

– Налегай, налегай! Что смотреть-то? Уходить надо! Быстрее уходить – пока стоит туман!

Марина хотела было завопить от боли в сердце, от отчаяния, но только прохрипела что-то. Затем она тихо заплакала, всё так же сидя без сил на палубе струга, перед Заруцким.

– Марина, перестань! – прикрикнул он на неё, сжимая зубы от бессильной злобы, видя, что снова потерял часть своих казаков, так нужных ему теперь.

В это время около их струга кто-то беспомощно зашлёпал руками по воде.

Заруцкий, машинально ухватив беднягу за шиворот, забросил его в струг, мельком заметив, что это кармелит, Николай Мело…

Тот же, что-то благодарно пролепетав, отполз по палубе к тому же борту, где сидела Марина.

– Вот теперь у тебя и поп есть! Можете начинать просить что-нибудь у своего Христа! – с насмешкой процедил Заруцкий, недолюбливавший её иезуитов…

Из его войска десяток стругов всё же прорвались мимо крепости. И они гуськом, не теряя друг друга из виду, тихонько перекликаясь между стругами, двинулись в тумане, петляя вдоль камышовых плавней, чтобы оторваться от преследования.

Ногайские аманаты с Джан-Арсланом тоже благополучно прорвались мимо крепости вниз по реке. Заруцкий удивился этому, когда разглядел их на одном из стругов среди казаков.

Когда поднялось солнце и разогнало утренний туман, они были уже далеко от того места, где разыгралось их столкновение на воде с терскими казаками и стрельцами. До полудня они шли не останавливаясь. В полдень, когда стало припекать солнце и на воде стало невмоготу, они причалили в глухом месте к одному из бесчисленных камышовых островов, разбили стан. Там же и заночевали. На третий день они вышли к морю, пошли морем на восток, всё время на восток. Там, где-то за две сотни вёрст, был Яик, такие же, как они, казаки, «круг» и воля…

А пани Барбара и с ней Бурба уже утром того же дня оказались в Астрахани, на том же воеводском дворе, откуда бежали всего три дня тому назад.

– Вот так добыча! – вскричал Васька Хохлов, когда его терские казаки ввели пленников в комнату.

Да, ему уже сообщили, что это тётка Марины, а с ней атаман, ближний человек Заруцкого, его побратим, как ходят о том слухи по городу.

Он не стал допрашивать их вместе.

– Увести её! – распорядился он.

Казановскую увели и посадили за крепкие запоры в тюрьму.

– А с тобой мы поговорим, атаман! – сказал он Бурбе. – Я знаю, кто ты! Поэтому не советую запираться. Тришка разговорит любого! – показал он на палача.

Хохлов допрашивал Бурбу долго. Ничего не добившись от него, он отдал его палачу. Но и Тришка тоже ничего не добился от атамана. И Бурбу, с двумя поломанными ребрами, бросили в холодный сруб, глубоко вкопанный в землю. И там о нём на время забыли.

События в Астрахани после её освобождения от Заруцкого разворачивались своим чередом. Через тринадцать дней, двадцать седьмого мая, после злополучной драки на воде, в Астрахань вступили стрелецкие полки.

Сам же князь Иван Одоевский торжественно вступил в город, как победитель, только первого июня.

Когда он вошёл в город, ему тут же доложили, что Заруцкий исчез.

– Как исчез?! – обозлился князь Иван.

– Ну, нет и всё!.. – развёл руками Васька Хохлов.

Этого князь Иван никак не мог понять. Для него не существовало такого, чтобы вот так запросто исчезали куда-то государевы злодеи и изменники.

Глава 9

Маринкин городок

Через полторы недели караван судов Заруцкого, потрёпанный, посечённый пушечными ядрами, добрался до устья Яика.

И здесь, в урочище, на одном из островов, у рукава Протаски, они расположились лагерем. Стали запасаться рыбой, приводить в порядок суда, снаряжение, доспехи, шапки, сабли и пищали.

Отсюда они пошли дальше. Три дня поднимались они вверх по реке. Острова, урочища лесистые, угрюмые, плывут навстречу и остаются позади…

Дни пошли жаркими.

А вот ещё зигзаг реки, тут остров, крутой обрыв, а вон там, под кряжем[36], виднеется тальник. Похоже, там протока или старица, а может быть, рукав реки, заглох, едва течет уже. И там же луговина, поросшая густой травой. Но сохнет в одиночестве она, не ведая косы и топота копыт коня.

– Богдашка! – крикнул Заруцкий кормчему, бессменному, как тень стоящего у руля. – Поворачивай к берегу!

Богдашка, стрелец из Астрахани, увязался почему-то за ним, за Заруцким, бросив свою жену Ульянку. И Заруцкий, оценив его преданность, поставил его кормчим, а заодно охранять Марину и кормилицу с её сыном. Те, после того как Бурба кинулся спасать Казановскую, остались без присмотра надёжного человека.

– Передай на другие струги: здесь встанем! Вон на том обрыве! – показал он на крутой обрыв, с версту от русла.

По судам полетела команда: «Ээ-й! Слуша-ай! Поворачива-ай к берегу-у!»… И суда один за другим стали чалиться к песчаной косе, с наваленными на ней половодьем трухлявыми валежинами.

Пока чалились другие струги, Заруцкий с Мариной и тремя казаками поднялись на тот обрыв. Не отставал ни на шаг от него, Заруцкого, и Николай Мело, полагая, что он теперь его ангел-хранитель.

– Ого-о! – воскликнул Заруцкий.

Перед ними открылась широкая площадка, а на ней в каком-то непонятном беспорядке нарытые землянки. Весь этот полуподземный городок окружал неглубокий ров, с обвалившимися стенками, подмытыми дождями.

Подошли Ворзига и Бирюк, многозначительно хмыкнули, увидев этот странный городок.

С двух сторон этого городка, на восход и закат солнца, находились два въезда. Здесь, похоже, когда-то жили казаки. Устраивались они основательно. Землянки до сих пор выглядели прилично.

– Государыня, – обратился Заруцкий к Марине. – Посмотри, подойдёт для тебя вот это жилье, а? – показал он на землянку, самую большую, с накатом из плавника.

Марина спустилась по ступенькам вниз и, пригнув голову, вошла в землянку, остановилась. На неё дохнуло сыростью и всё ещё не выветрившейся вонью нечистоплотных обитателей этого полуподземного жилища… Мох, плесень, пол землянки с втоптанными сгнившими тряпками. С потолка свисала бахромой паутина, покрывала изящными узорами топчаны, затянула очаг и крохотное оконце… Всё выглядело отвратительно… Но деваться было некуда. Она так и не привыкла спать под открытым небом. А тут было хотя бы что-то над головой. И она согласилась.

Заруцкий же, показав атаманам на один из въездов, на тот, что выходил на калмыцкую степь, приказал:

– Вот здесь поставить пушки!.. Отстраиваем заново городок!..

– Иван, – обратился Тренька Ус к нему. – Да, это место крепко водой со всех сторон. Но зачем нам тут оседать надолго, а?

Заруцкий никогда раньше не был в этих местах. И сейчас он был вынужден полагаться на таких, как Тренька Ус.

– Ты, Заруда, с Дона! А здесь Яик! Здесь мы правим! – ревниво заговорил Тренька.

Тренька по прозвищу Ус, как и его приятель, атаман Илейка Боров, тоже из тамбовских мужиков, когда-то давным-давно бежал со своей пашни. Пахать на государя он не хотел. Сначала он бежал на Дон. Там что-то не понравилось ему, не то порядки оказались не те. Дон всё же тяготел, хотя и слабо, к Москве. Подчиняться – не подчинялся, но многое делал с оглядкой на неё. И Тренька ушёл на Волгу. Он погулял на реке с волжскими казаками, однако не поладил и с ними из-за дувана. Он норовил побольше забрать себе: орал, ругался, хватал самые ценные вещи… От этого он не прижился и там. Казаки выперли его оттуда. Так он оказался на Яике.

Его приятель, тоже из яикских казаков, Максимка, по прозвищу Дружная Нога, прославился как вор на посаде в Нижнем Новгороде. И там его, когда он был ещё пацаном-несмышлёнышем, но уже имел тягу к чужому, как-то раз за делом поймали торговые мужики. Они избили его и здорово покалечили: сломали ему правую ногу. Она срослась, но на ней выскочил огромный шишак из-за невежества лекарившего его коновала. За это он, Максимка, отплатил тому коновалу: сломал ему руку и бежал из Нижнего, когда его стали отлавливать торговцы теперь уже за своего лекаря. И Максимка прямёхонько бежал сразу же на Яик…

Заруцкому не понравился тон Треньки. Он всё ещё чувствовал за собой силу.

С ним, с Заруцким, сюда пришли шесть сотен казаков. Но это были не его казаки, а волжские. Верховодил же над ними Тренька. А где же его-то казаки, старые куренники, которые пошли с ним в огонь и воду?.. Растерял он их. Все они полегли на том пути, на который ступил он когда-то и повёл их за собой. Так заплатили они за его взлёт, взлёт до боярина у государя… Но почему же не захотел он быть «нашим боярином» у нового государя, у Романова Мишки, юнца и сопляка? Что? Его смутила красотой Марина, или позвала власть своим чарующим голоском?.. Да, вот в ней, в Марине, сошлись эти две причины… Он ещё верил, что в его силах посадить её на трон в Москве… А может, его позвала воля, «круг». Как гоняет она, воля, того же Урака по степи… Да, не выносил он низкие поклоны. Неважно, кланялся ли он сам или кланялись ему…

На том они, Заруцкий и волжские атаманы, разошлись в тот день. Но осадок от разногласия остался. Появилась первая трещина между ними.

Тренька протопал до землянки, уже облюбованной и почищенной наскоро казаками его станицы. Те лежали, развалясь, тут же, отдыхая от праведных трудов. Поднимать их на новую работу, рыть ров, укрепляя их временный лагерь, он не решился. Эта затея, устроить лагерь по-крепкому, была Заруцкого. Он же не разделял её, хотя и был у него в совете, следовал за ним, как за стругом лёгкий шитик. Правда, пошарпанный, с потёртыми бортами, покалеченный в драке, со сломанными гребями. Но всё же держался его, Заруцкого.

Он стал было бурчать на казаков, мол, надо бы работать, но казаки стали кричать на него:

– Невмочь, атаман!

– Та на хрен тот вал кому сдался!.. Заруцкому с Маринкой разве что!

– Кто нас тут воевать-то будет!.. Одни б… детишки!.. Да те далеко!

Поднял голос и Максимка, чтобы слышал Заруцкий.

– Недалеко, недалеко! В Астрахани уже! – глянул он, повернув голову, в сторону Заруцкого, заметив, что к тому подошла Марина.

За последнюю неделю, как они покинули Астрахань, Марина сильно изменилась внешне. Солнце и южный ветер, сухой и жгучий, сделали свою работу. Она загорела, стала похожа на простолюдинку, но в то же время подурнела, хотя стала более здоровой. Вечная её белизна и бледность, наводящие мысли о какой-то внутренней болезненности, ушли в прошлое.

И Заруцкий, заметив это, пошутил:

– Ты стала как атаманша! Настька была в этих местах, говорят. На разбой ходила на Волгу, а вот тут, в этом городке, хоронилась со своим добром. При атамане, вон том, Ворзиге, когда тот был молод! – показал он на товарища Треньки Уса. – А здесь, говорят казаки, где-то на плавнях Яика, она спрятала свои сундуки с добром. Золота и каменьев, говорят, одному человеку-то и не поднять! Хоронила с двумя своими дружками, а потом порешила их! Там же и зарыла в землю. И никто не знает где спрятано то золото её!

Марина заинтересовалась судьбой безвестной разбойницы, спросила, где та сейчас-то.

– В одном из набегов посекли её, – ответил Тренька. – Так и унесла с собой утайку!

– Был Настькин городок, а сейчас станет Маринкин! – усмехнулся Ворзига, переглянувшись с Заруцким.

Марину покоробило то, как сказал атаман про неё – «Маринка», словно о какой-то девке.

А Заруцкий, мельком глянув на неё, впервые увидел перед собой не царицу, на которую смотрел до сих пор с обожанием, если можно назвать то чувство, что было у него к ней, а внешне ничем собою не привлекательную бабу, одну из многих, какие прошли по жизни у него…

Казаки нехотя, но всё же взялись за работу. Они подновили землянки, прошлись с лопатами по рву. Немного углубив его, они подравняли обвалившиеся стенки, поставили у ворот лёгкие полковые пушки.

Через день лагерь принял вполне жилой вид. В землянках засветились рыбьи жирники. Разговоры у костров, тут же у землянок под открытым небом, обычно затягивались до ночи…

Как-то раз Тренька сказал Заруцкому, что, мол, надо подаваться к шаху. Там отдышимся, соберем силы. Пройдёт немного времени, и казаки на Терке поймут московскую власть. Та не оставит их в покое.

– Шаху мы ни к чему, – заметил Заруцкий.

– Ты же сам говорил, что пришлёт войско и запасов тоже!

– Да, когда мы сидели в Астрахани. А сейчас нет! Он не пойдёт против Москвы, государя. Тот мал, несмышлён. Да бояре-то вокруг не простачки…

Как-то поздним вечером он зашёл к Марине в её землянку. При ней оставалась одна девка, кормилица царевича, из астраханских, прислуживающая ей. Он кивнул головой девке и Николаю Мело, который частенько теперь был при ней, чтобы вышли. Николай Мело и девка, захватив младенца-царевича, вышли из землянки.

– Что же дальше-то, Иван? – с каким-то странным спокойствием на лице спросила она его.

Она уже смирилась со своей участью, с той жизнью, которая подхватила и понесла её против её воли куда-то, даже не понятно куда. Хотя она и видела, что всё время теряет и теряет всё, что составляло её стремление. Но уже не могла отказаться от того, чтобы её не называли царицей. Вокруг неё одних людей сменили другие, но для всех их она оставалась царицей…

«Вон и казаки уже не те», – подумала она как-то.

Только Заруцкий ещё был рядом. Нет Казановской… И Бурба исчез. Тот атаман, который оставался верен ей. Она не задавалась вопросом, зачем она нужна Заруцкому, но догадывалась. А вот у того, у Бурбы, она всегда видела в его глазах себя царицей.

* * *

Но и с этого городка они вскоре снялись, после того как казаки, обеспокоенные, заговорили, что из Астрахани обязательно пойдут искать их, по их следам, и нагрянут вот сюда, на этот Настькин городок.

Да, не оставить следы они не могли, так же как и какой силой ушли из-под Астрахани. Каждый атаман вставал на ночевку своим станом, своим котлом.

«Семь станов! На каждой ночевке тридцать два котла!» – подсчитав как-то свои силы, сокрушённо покачал головой Заруцкий оттого, как мало людей осталась с ним. Да и тем, волжским казакам, он не доверял.

Всё это следы, их не скроешь, приметы для тех, кто пойдёт искать их.

Поднимаясь караваном судов вверх по Яику, они прошли соляную гору.

– Индерская, – показал на ту гору Тренька. – Соль добывают здесь…

Через два дня они подошли к месту, к которому тянули их Тренька и Максимка, Дружная Нога.

– Медвежий остров, – сказал Тренька, показав Заруцкому на плывущий навстречу им остров. – Здесь наш городок, казачий, старый. Ещё со времен царя Грозного здесь жили станицами…

Медвежий остров, бугристый, высокий, не затопляемый полой водой, поросший лесом, протянулся длинным языком вдоль русла реки, омываемый широкими протоками. В глубине его, на глухой лесистой стороне, среди вот этих-то бугров, скрывался казачий городок.

И вот она, Марина, увидела своё новое пристанище: место, куда её затащил Заруцкий.

«Да, это не у шаха, и не московские хоромы!» – с горечью подумала она, глядя на землянки казаков, похожие на норы.

На шум, восторженные крики своих, из землянок повылезали те, кто здесь, похоже, жил постоянно.

И на неё, на Марину, уставились десятки глаз дремучих существ: грязных, заросших, мало похожих на людей.

После всего, что произошло с ней за последнее время, она уже не обращала внимания на окружающих, так же как и на то, где она будет спать в ближайшую ночь, и будет ли у неё кусок хлеба… Она была уже на грани, готова была вот-вот сломаться…

Так началась их очередная стоянка на острове, затерянном в многочисленных протоках Яика.

Прошло чуть больше двух недель такой жизни: в землянке, в ужасных условиях… Рядом, в такой же землянке, устроился патер Николай, терпеливо сносивший эти невзгоды, ниспосланные ему Богом, как говорил он ей, и даже был в восторге от этого.

«Блаженный!» – опять мелькнуло у неё.

Но и его она тоже не понимала, не понимала, как можно влачить убогое существование, мириться вот с этим… Даже во имя Христа, мученика… Все представления у неё перевернулись…

Заруцкий появлялся у неё каждый день, что-то говорил о походе, сборах казаков. Она смотрела на него, но уже не слышала его. Весь мир замкнулся теперь для неё вот в этой землянке, похожей, скорее, на склеп для неё, ещё живой, но уже никому не нужной.

Вот и сегодня, в Рождество Иоанна Крестителя, о чём напомнил ей патер Мело, Заруцкий пришёл к ней, как обычно после того, как она позавтракала тем, что приготовила ей служанка.

Он стал было что-то говорить ей, но в это время в дальнем конце острова раздались выстрелы.

Заруцкий с чего-то побледнел.

– Ты сиди здесь и никуда не выходи! – велел он ей и выскочил из землянки.

Стрельба, начавшись где-то на дальнем конце острова, вскоре переместилась ближе к их подземному городку. И весь день слышались выстрелы. К вечеру всё стихло…

Ночь прошла спокойно. Наутро тоже было тихо.

И эта тишина испугала Марину сильнее, чем сама стрельба. Она догадалась, что это значило: либо казаки разбежались, либо сдались царским ищейкам, которые пришли по их следам сюда. О том, что это нагрянули из Астрахани, и за ними, за ней и Заруцким, у неё не было уже сомнения… Да, ей не дадут нигде покоя. Даже здесь, в заброшенном подземном жилище, она была опасна для власти в Москве. Она отлично понимала это, шла на это… И вот он – её конец…

Около её землянки раздались громкие грубые голоса… Её девка, прижимая к груди младенца-царевича, и патер Мело присели от страха.

Дверь землянки, на кожаных ремнях, шаркнув от сильного удара снаружи, распахнулась с противным визгом. И в землянку ввалились несколько мужиков.

Так ей показалось в первое мгновение. Приглядевшись к ним, она увидела, что это стрельцы. Но не астраханские. Тех она узнавала по цвету кафтанов. Эти же были, похоже, из Москвы, а может быть, из того же Нижнего Новгорода.

Один из них велел ей выйти из землянки. Она подчинилась, поднялась по ступенькам наверх.

Тут, у землянки, стояли большой группой стрельцы. И тут же был Заруцкий, стоял со связанными руками…

Казаков, того же Треньки Уса и Максимки, нигде не было видно. Не видно было даже тех, которые жили постоянно здесь.

И она поняла, что они выдали их, её и Заруцкого, сами же разбежались, спасая свою шкуру. Она опустила голову, чтобы не видеть плененным его, своего атамана, возлюбленного, в таком унизительном виде, в котором, как ей казалось, сама природа не могла представить его, сделав его таким, каким он был, каков он есть: чертовски красивого, жёстокого и циничного.

Глава 10

Конец Ззаруцкого

Её повезли в столицу в жалком рубище, с кандалами на руках. Повезли под усиленной охраной: несколько сот стрельцов сопровождали её, бывшую царицу, возмутительницу спокойствия на Руси, а вот теперь пленницу. Везде, куда бы она ни смотрела, она видела стрельцов, их были сотни.

И что только ни пришлось услышать ей за долгую дорогу по городам и сёлам, где их караван судов приставал к берегу.

– Многолетие тебе, царица московская! – с явной насмешкой долетало порой до неё из толпы баб и мужиков, которые высыпали сразу же на берег Волги, как только разносилась молва, что везут закованной Марину, жену Тушинского вора…

А то ругались:

– Еретица поганая!

Но она уже ничего не чувствовала. В ней всё притупилось, и она, как заторможенная, тупо взирала на толпы мужиков и баб, почему-то ненавидящих её… Ничто не дрогнуло у неё в груди, когда она узнала, что где-то рядом с ней везут и пани Казановскую.

– А-а, небось поймали!.. Вот она – ведьма киевская! – показывали в толпе на неё пальцами.

Заруцкого тоже повезли в Москву закованного, в железной клетке. На одном из судёнышков в караване судов. И тоже под усиленным конвоем, не меньше, чем у Марины. Сопровождали караван семьсот стрельцов во главе со стрелецким головой Михаилом Соловцовым. Вместе с ним повезли и Бурбу. Он тоже закован. На шее у него железный ошейник с цепью. Этой же цепью его приковали к клетке Заруцкого.

И пока их везли вот так вместе, они могли свободно общаться между собой. Заруцкий всё время почему-то вспоминал детство, сенокосы, отца-крестьянина. Бурба же, наоборот, казацкую жизнь на Дону.

Затем он сообразил, что Заруцкий хитрит, так просит у него прощение за насмешки над ним, над его прошлым, когда называл его «пахотным»…

Оба они старались доставить этим один другому хотя бы маленькую радость. Вспоминали, как язвительно принимали прошлое в жизни один у другого.

Сообразив это, они рассмеялись.

– Э-э! Какой же ты умник! – ласково погрозил Заруцкий ему пальцем.

Бурба наигранно повёл бровями, мол, о чём это ты, загадочно улыбнулся…

Вспоминать старое было тяжело. Да потом и вспоминать его надоело. И так они уже опустошили память.

И Бурба перешёл на песни, как когда-то так же делал Кузя, их убогий.

– Как жили два товарища-разбойника… Ага-а! – тихо затянул он как-то раз. – Как жили, грабили купчишек и всяких мерзостных людишек!.. Ага-а!..

Заруцкий, сплюнув сгусток крови, ещё сочившейся с разбитых зубов, шепелявя, поддержал своего побратима:

– Ага-а!

Тяжело было ему ворочать разбитым языком, тяжело… Но и молчать он не мог…

И тот и другой понимали, что теперь им не вырваться из цепких рук царских воевод. Они так напугали всех в Москве, что теперь их тут же прикончат, стоит им только попытаться бежать.

– Сложат о нас в народе песню! Сложат! – уверенно заявил Заруцкий. – Ещё какую!.. Запоют о нас, когда не станет нас!

– Да-а, – согласился с ним Бурба, хотя и не верил в это.

Он, пахотный, как в шутку называл его Заруцкий, ни во что не верил. А только вот в неё, в землю. В ту землю, которую обрабатывал в поте лица. И за этот труд она вознаграждала его. Но и это у него отняли…

Под Нижним Новгородом караваны судов, идущие в Москву, обычно сворачивали в Оку.

И там Михаил Соловцов приказал перегрузить клетку с пленниками со струга на дощаник.

Дощаник сразу же здорово осел, но удержался на плаву.

Так они и двинулись дальше, вверх по Оке: на одном дощанике клетка, за ним же дощаники с охраной.

Пленников привезли на Пыточный двор и посадили в его подвалах отдельно по камерам так, чтобы они не могли видеть один другого и переговариваться.

И там, в подвалах, казалось, забыли о них. Прошёл день, два, неделя… Минула вторая неделя. А к ним никто не приходил, только стражник приносил два раза в день жалкую похлебку и кусок хлеба.

* * *

Трубецкой спустился по каменным ступенькам вниз, в подвал Пыточного двора, стараясь не споткнуться в темноте на ступеньках, ощупывая их ногой, прежде чем встать.

Впереди него шёл стражник, освещая факелом ему путь.

Стражник остановился. Князь Дмитрий остановился тоже, полагая, что пришли, вопросительно посмотрел на стражника.

– Нет, боярин, ещё глубже! – пробурчал тот.

Они спустились ещё ниже на один уровень подземных кремлёвских казематов, хранивших ещё не так давно сокровища Кремля. Но сейчас они были опустошены, после того как здесь похозяйничали поляки.

Ниже подземелий не было. Теперь они пошли по какому-то коридорчику. Стражник всё так же потащился впереди, слегка прихрамывая на одну ногу.

По обеим сторонам коридорчика потянулись толстые двери, с глухими железными засовами, наглухо закрытые.

Отсчитав громко, как умственно отсталый:

– Раз, два… – стражник пробормотал: – А вот и она…

Он подошёл к последней двери в этом ряду. Загремела связка ключей, что-то щелкнуло, скрипнула и открылась дверь.

Видимо, сообразив, что его общество тягостно для князя, стражник, открыв дверь, молча повернулся и скрылся в привычной для него темноте.

Князь же Дмитрий шагнул в камеру, тускло освещаемую слабым огоньком жирника[37].

Заруцкий лежал на топчане, на каком-то тряпье.

В камере стояла вонь. Похоже, она не проветривалось, хотя какое-то отверстие в потолке было.

Увидев его, Заруцкий сел на лежаке… Звякнули цепи…

Князь Дмитрий, заметив в углу чурбак рядом со столом, сел на него, лицом к Заруцкому.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

Лицо Заруцкого прорезали глубокие морщины. И от этого он, казалось, постарел сразу лет на двадцать: за вот эти неполные три года, когда князь Дмитрий видел его в последний раз.

Говорить было не о чем. Оба всё понимали без слов.

– Почему ты не пошёл на поклон к государю? – спросил тем не менее князь Дмитрий Заруцкого. – Не раз ведь он посылал к тебе письма. Просил отстать от воровства. Вины прежние снял бы!.. Почему? – повторил он всё тот же вопрос.

В его голосе явно слышалось недоумение. У него никак не умещалось в голове вот это, что сделал Заруцкий, вот этот бывший донской атаман, которого царь чуть ли не по сей день называл своим боярином.

– Тебе не понять, – ответил Заруцкий.

– Да, куда уж мне! – с обидой воскликнул князь Дмитрий.

Землистое лицо Заруцкого перекосилось усмешкой. Он уловил эту обиду Трубецкого, того, что тот по-детски обижается на вот такое.

На его лице ещё были видны остатки загара, от солнца, степи и жгучего ветра под Астраханью, хотя щеки подтянул голод последних дней… А вот его глаза, глаза ястреба, всё так же блестели, стеклянным взором взирали на уже не принадлежавший ему мир… Но вот пройдёт ещё неделя, если она будет у него, и исчезнет этот загар, и сухость станет совсем иная, померкнет в глазах огонь, ещё опаляющий жаром тех, кто захочет заглянуть в них.

Перед ним же, перед Заруцким, сидел сытый, уверенный в себе князь, с равнодушным взглядом человека, уже достигшего всего в жизни. Что ещё объединяло их, что связывало, в чём они могли бы найти ещё соприкосновение или хотя бы крохотное общее? Оно всё было в прошлом. Это была жизнь в сражениях, в ненависти и дружбе, любви на миг, такой же и привязанности…

И Заруцкий догадался, что в Москве по-прежнему боятся короля Сигизмунда. За Владиславом-то были юридические права на московский престол, признанные в Европе, по праву первенства, челобития об этом «всей земли» Московской. И Сигизмунд просто так не откажется от этих прав… Владислав ещё юный, слишком юный. Но вскоре он подрастёт… И как поступит тогда Сигизмунд?..

И вот по этой-то причине и пришёл Трубецкой к нему, надеясь что-то выпытать у него.

С трудом вздохнув, он устремил на Трубецкого свои всё те же развесёлые голубые глаза неунывающего жизнелюбивого человека.

– Говорить-то нам, князь Дмитрий, не о чем…

Сказал он это с облегчением. Да, действительно, не о чем. И это хорошо. Можно спокойно расстаться, как и встретились. И ничего не будет болеть.

– Давай-ка лучше споём напоследок, князь, а? – вдруг предложил он, словно собирался в чём-то проверить вот его, родовитого князя.

– Я не умею петь, – сухо ответил Трубецкой, вскинув на него озадаченные глаза.

«Да-а, этот не Бурба, – подумал Заруцкий. – У того душа болит и кровоточит, словно она всю жизнь ходила босиком по чему-то острому… А этот всегда в сапогах!..»

– А где мой побратим, мой куренник? Бурба! – спросил он Трубецкого.

– Сидит тут. Недалеко. Дожидается тебя. Вместе вам отвечать-то…

– Ты не знаешь, о чём Марина переписывалась с королём? – спросил Трубецкой, зевнув для убедительности, что этот интерес, мол, так, между прочим.

– А ты спроси у неё, – уклончиво ответил Заруцкий, делая вид, что есть что-то важное между ним и королём.

Больше говорить им было не о чем.

Князь Дмитрий встал с грязного чурбака, не заметив, когда садился, что он покрыт дурно пахнущими пятнами.

– Ну, ладно, Иван, – сказал он. – Давай попрощаемся как христиане… Все там будем…

Заруцкий тоже встал с деревянного топчана, на котором, похоже, и спал… Звякнули цепи.

Князь Дмитрий обнял его. Заруцкий на мгновение прислонился к нему и тут же резко отпрянул. Но и этого мгновения было достаточно ему, чтобы от прикосновения к Трубецкому он получил заряд силы от того общего, что когда-то двигало ими.

Князь Дмитрий, смущённый его порывом, ссутулился, отвернулся от него и медленным шагом вышел из каменного мешка в тёмный и сырой коридор.

А Заруцкий, взвинченный этой встречей с бывшим боевым товарищем, заходил, заметался по тесной камере, не замечая, что кандалы бьют по ногам, больно натирают их до крови. Он ходил и ходил, широко открытыми глазами пронзая кромешную темноту… И там, в темноте, перед ним, прошла вся его вольная, беспорядочная, злая и густо политая кровью жизнь… Крым, Дон, Волга, самозванцы, короли, гетманы, царики… И Марина… На этом его взор стал гаснуть…

Наконец он выдохся, упал на жёсткий топчан и, обессиленный, забылся тревожным сном. И во сне перед ним снова появился Трубецкой, чтобы на этот раз исчезнуть навсегда, когда он сказал ему, как всегда, правду-матку: «Ты будешь смотреть, как меня будут садить на кол… Будешь! Никуда не денешься!..»

Да, у него, умного, сильного, смелого и непоседливого, дерзкого, жестокого и честолюбивого, жизнь не могла закончиться по-иному.

Глава 11

Маринкина башня

Марину повели узким ходом в башне по лестницам вниз, всё вниз, в подземелье под крепостной башней, вот здесь, в Коломне… Эту башню она запомнила… Та, восьми этажей, высокая, многогранная, с узкими бойницами, бросилась ей в глаза сразу, когда она приехала с Заруцким первый раз из Калуги в Коломну.

Здесь, в Коломне, ещё не так давно жила она, хотя и недолго… Встречалась здесь не раз с Заруцким… А он любил её…

«Куда?! Зачем всё это?.. Ужас!»… Она не могла ничего запомнить… Где это место? Куда её ведут? Зачем сюда?! Она же хочет домой: в Самбор, в имение, к любимой маме… Там тихо и спокойно… И можно ни о чём не думать и не бояться никого…

Вон там, в глубокой каменной нише, темнеет ход… Он, узкий, тесный, ведёт куда-то вниз, а может быть, наверх…

И там, внизу, куда её привели, её закрыли в камере.

Воздух затхлый… Здесь ещё узники, оказывается, есть… Порою вскрики, стоны, вздохи доносятся откуда-то из глубины подземелья, теряющегося где-то в темноте.

Но эти крики не пугали её. Теперь она уже ничего не боялась. И это было странно, если бы она могла задуматься об этом… Её память, перегревшись, отключилась: от кошмара того, что происходило с ней.

И она не выдержала темноты, одиночества и тишины, ужасной тишины.

– Иван, Ива-ан! – вскрикнула она тоже, как будто отзываясь на тот вскрик откуда-то из глубины подземелья.

Но звала она не сына, а его, Заруцкого, последнюю свою опору и привязанность…

И потянулось время, бесконечно, остановилось, замерло, без солнца в каменном мешке, без дня и ночи, и не понять: есть ли жизнь наверху, где-то там, на земле… Темнота и темнота, одна лишь темнота…

Целыми днями она лежала неподвижно на жёстком топчане, не чувствуя его жёсткости. Всё отболело у неё, болеть уже было нечему.

Девка, прислуживающая ей, невзрачная и серая, как камни в темнице этой, обычно приносила чашку какой-то жидкой похлёбки, клала рядом кусок чёрного хлеба на грязный стол, что стоял в углу. Затем приносила кружку кваса.

Она что-то ела, снова ложилась на топчан, закрывала глаза, погружалась в темноту: без времени, желаний и надежды…

Так продолжалось, может быть, одно мгновение, а может быть, прошли года, как бросили её вот в этот каменный мешок… Она не считала, не помнила дни.

Порой у неё просыпалась память: «Где же, где верная преданная пани Барбара?»

– Барбар-аа!..

Вскрик улетал куда-то сквозь крохотную щель под потолком, откуда просачивался в середине дня серый свет, такой же серый, как каменные стены её темницы.

В углу – отверстие. Несёт оттуда жутким смрадом нечистот… И там же капает вода откуда-то, холодная, а то стекает тонким ручейком. Как будто шепчет что-то, шепчет, непонятное, но сокровенное, открыть ей хочет тайну какую-то. Чтобы она могла свободно вылететь кукушкою отсюда… И слушала она вот этот шепоток… Но не могла понять, что хочет он сказать…

Больше она не поднялась наверх из этого подземелья.

Так и ушла она из жизни, преследуемая ударами судьбы в течение последних десяти лет своей ещё молодой жизни, сразу же после коронации на Московское царство, не прожив и тридцати лет.

Но память о ней не забылась. «Маринушкин дом» в Калуге, «Маринкин городок» на берегу далёкой реки Яик, «Маринкина башня» в Коломне, «Цариков переулок» в районе Тушино, рядом с Московской кольцевой дорогой… Всё-всё остается в народной памяти. Не так просто стереть в ней что-нибудь.

В простонародье же долго существовало поверье, что она обратилась в сороку и вылетела в окошко из заточения в коломенской башне.

Глава 12

Под Смоленском

На день памяти Василия Блаженного, второго августа 1613 года, русская армия под началом Дмитрия Черкасского выступила из Москвы. Собирали её наспех из московских дворян, стряпчих и жильцов. Включили в неё ещё дворян и боярских детей из многих городов. И в первую очередь в их число попали смоленские боярские дети.

Так и угодили в поход к родному городу Яков Тухачевский и Михалка Бестужев со своими земляками.

– Во-о!.. Домо-ой! – завопил Михалка, когда об этом стало известно.

Вторым воеводой, помощником к Дмитрию Черкасскому указом государя назначили стольника Михаила Бутурлина.

Для дел же письменных, справлять канцелярскую службу, и быть в совете, им придали дьяка Афанасия Царевского. До этого Афанасий ведал Земским двором. Он был молодой, слыл способным к иноземным языкам. Хотя на тех, что знал, он говорил скверно. Но сейчас, в смутное время, выбирать было не из кого. Черкасский знал его ещё по Ярославлю, поэтому и взял с собой в поход под Смоленск. Туда же, в Ярославль, дьяк пришёл из Москвы, перебежав от бояр. И там, в Ярославле, он показал себя толковым приказным.

Перед выступлением в поход Черкасский и Бутурлин провели смотр всему войску.

– Что за сброд?! – презрительно воскликнул Бутурлин, не в силах сдержаться оттого, что увидел.

Яков чуть не поперхнулся, проглотил усмешку, опасаясь полкового начальства. Он тоже считал их, в том числе и смоленских, не армией, а сбродом.

Черкасский расплылся улыбкой. Атаманы и полковые головы, что толпились около него, заухмылялись. Они знали Бутурлина, некоторые ещё по Тушино. Знали, что он режет правду-матку в глаза, невзирая ни на кого.

– Ладно, Михаил, будет, будет! Что ты ворчишь, как дед! – стал увещевать его Черкасский. – Ничего не поделаешь! Что есть – с теми и придётся воевать!.. Хотя бы это!..

Они распустили полки со смотра.

Покинув Москву, армия Черкасского направилась сначала к Калуге. Там, по донесениям оттуда, складывалась тревожная ситуация. Южнее Калуги, на города Болхов, Мещовск и Козельск пришли черкасы и литовские люди. Они захватили и разграбили Лихвин. Такая же участь постигла другие города и остроги по украинным областям Московского государства. Получены были вести, что и Калуга тоже может оказаться в их числе. Воевода Калуги Артемий Измайлов, тревожа в Москве умы, сообщал, что литовские люди и с ними русские воры собираются идти и к Можайску. И придут, если захватят Калугу, докладывал он и слёзно просил помощь у столицы.

И Москва поверила ему, откликнулась на его призыв.

До Калуги конные полки Черкасского дошли скорым маршем, на рысях. И там, за пять вёрст от города, они увидели впереди, на лесной дороге, среди зелени березок, Измайлова с сотней боярских детей. Когда они подошли ближе, те прокричали громко ура.

Измайлов, Черкасский и Бутурлин съехались, поздоровались.

– А-а, Михаил, здорово! – весь засветился даже Измайлов, обрадовавшись появлению Бутурлина. – Дождались, дождались подмоги! Не то, думали, пожгут стены литовские люди! А у меня служилых – кот наплакал! Втрое меньше тех, что подходили к стенам!

– Ничего, всё обойдётся, – забормотал Бутурлин, еле шевеля сухим языком. – Давай – пошли в город.

– Нечего болтать, веди к себе! – остановил Черкасский Измайлова. – Горло промочить бы надо!

– Да, да! – заторопился Измайлов.

Он и его конники развернулись и двинулись впереди войска к Калуге. Вскоре они увидели крепостные стены, крутую излучину Оки, берега речушки Яченки.

Было начало августа. Палило солнце. Стояла жара, было душно, хотя уже подошёл вечер, но прохлада всё не наступала. И кони, люди – все вымотались от жары, от долгой скачки по дорогам пыльным. И только здесь, вблизи реки, по войску полетела отрадная для всех команда: «Сто-ой!.. Отдыха-ать!»… А тут ещё ударили в колокола по городу. И на стены и за ворота крепости высыпали мужики и бабы, парни, девки, старики – простые жители Калуги. И вскрик «Ура-а!» под колокольный звон огласил берега Оки, её окрестности. А звон, все вопли заглушив, поплыл над городом, над войском, над рекой. Был мелодичным он и серебристым, взбодрил всех жителей, упавших духом, всем огласил приход полков московских.

Черкасский отдал приказ полковым головам: ставить лагерь тут же, на берегу Оки. Затем он, Бутурлин и Измайлов, захватив с собой Царевского, скрылись за стенами города. На воеводском дворе они спешились. Холопы, приняв у них коней, увели их на конюшню. Черкасский, ступив на землю, уставился на представшие перед ним хоромы, как будто увидел их в первый раз. До последнего мгновения он не задумывался о том, что снова попадёт на этот памятный для него двор. Эти хоромы, двор каких-то два года назад занимали Самозванец с Мариной. Здесь частенько бывал и он, князь Дмитрий, боярин самозваного царя, вместе с Трубецким и Заруцким… И сейчас он с интересом и даже с трепетом оглядел знакомый ему двор. И ему стало почему-то грустно. Нет, его мысли были не о Самозванце. Просто вот сейчас он впервые с тоской ощутил скоротечность жизни. И как беспощадна она, сминает всех, почему-то не угодных ей.

Весь этот вечер они пили, обсуждали, что делать, как защитить город от того же Лисовского и запорожских казаков. Измайлов предложил им задержаться здесь: сходить походом под тот же Серпейск или Мещовск. Очистить их от лисовчиков и запорожцев.

– Нет! Сидеть тут недосуг! – резко возразил Черкасский, раздражённый почему-то на него за мелькнувшую на дворе вспышку неприятных воспоминаний.

Измайлов, не понимая причины его резкости, смолчал. Затем он встал, прошёлся по избе, тяжело ступая и о чём-то раздумывая.

И Черкасский заметил, что у него появилась на висках седина, засеребрилась и борода…

Но задержаться им всё же пришлось на несколько дней, дожидаясь дозоров, что ходили к Мещовску и Козельску. Когда же те вернулись, то донесли, что Лисовский со своим полком ушёл куда-то из-под тех городов.

Вот теперь-то стало ясно, что оставаться здесь дальше нет смысла.

– Ну, будь здоров, Артемий! – пожал Черкасский на прощание руку Измайлову. – Дозоры, дозоры чаще посылай! Не ленитесь! Тогда и оплошки не будет!

Михаил Бутурлин, что-то хмуро пробурчав, тоже пожал руку Измайлову. С утра он выглядел неважно. Эти два дня, живя на дворе загубленного им Ивана Годунова, в горнице его жены Ирины, в девичестве Романовой, своей старой любви, он много пил. Но тень Ивана, в отличие от Черкасского, постоянно думавшего о Самозванце, не беспокоила его. Похоже, она, обитавшая сейчас где-то на небесах, сама боялась его, живого…

Они сели на коней и покинули городские стены. В войсковом стане, на берегу Оки, когда они приехали туда, уже строились походным порядком полки.

– По коням! – пронеслась команда в полках боярских детей.

Вторя ей, прозвучали команды и у казаков. Затем откликнулись в стрелецком стане.

Полки вышли на марш. С утра было свежо. Легко дышалось. Роса мочила ноги лошадям. И они, лошадки, пофыркивая, пошли сразу ходко.

На душе у Черкасского, эти два дня жившего в комнате Самозванца, спавшего на его кровати, было туманно. В голове бродили всякие мысли, думалось, почему его, князя Дмитрия, из природных Черкасских князей, отвергли на Земском соборе. Чем же он оказался хуже вот того, Самозванца. Он искал и не находил тому причины… А вот теперь его спровадили подальше от Москвы, от двора, от власти. Это он понял сразу, когда его поставили во главе армии…

Измайлов же, стоя на городской башне, проводил тоскливым взглядом последние ряды конников. И когда хвост войска Черкасского скрылся за лесом, на той стороне Оки, ему стало тревожно. За эти два дня, рядом с огромным войском, он как-то забыл об опасностях, которые грозили его городу.

Войско Черкасского устремилось в погоню за полком Лисовского и запорожскими казаками. Те, как постоянно доносили дозорные, уходили, петляя, по лесным дорогам.

На второй день погони, отдыхая вечером у костра, Бутурлин лаконично подвёл итог своих размышлений о том, куда уходит Лисовский.

– Идёт на Вязьму!

Царевский согласился с этим.

– А ты, Афоня, всегда поддерживаешь только его! – пошутил Черкасский.

– Когда он прав!..

Они наслаждались прохладой и тишиной леса, неторопливо беседуя после походного дня. Пили водку, вспоминали избрание государя, удивлялись тому, что Земский собор продолжает также собираться. И это было вновизну. От этого появлялось бодрящее чувство чего-то неизвестного.

– Да ничего. Всё установится под старину, – всё так же лаконично и равнодушно заключил Бутурлин, на эти рассуждения Черкасского и дьяка.

Бутурлин же ни во что не верил и ничему не удивлялся после того, как протаскался два года в приятелях у Тушинского вора…

Царевский сунулся было в спор с ним, но получил от него веский довод:

– Бояре всё повернут по-прежнему! Вот вернётся из плена Филарет, всё станет по старине!

И это тоже раздражало Черкасского. Хотя виной его раздражения был тот же Земский собор.

– Мда-а! Не по Сеньке оказалась шапка! – расхохотался Бутурлин, намекая на то, как его, Черкасского, прокатили на выборах государя.

Князь Дмитрий промолчал. Ему нравился Михалка, шальной Бутурлин. И он прощал ему насмешки.

Когда они подошли к Вязьме, то там не оказалось ни Лисовского, ни запорожцев. Те покинули город, узнав о подходе их армии.

Здесь, в Вязьме, Черкасский оставил воеводой Скуратова и с ним небольшой гарнизон из стрельцов.

– Сиди пока, Митька, воеводой до указа государя! – велел он ему.

Скуратов согласился с этим. Он, молодой московский дворянин, строптивый характером, весь в своего деда, Григория Бельского, по прозвищу Малюта Скуратов, ближнего человека царя Ивана Грозного, почему-то слушался только его, Черкасского.

Устроив так дело в Вязьме, Черкасский с армией двинулся по следам отступающего неприятеля.

К Белой они подошли девятого августа, в Филиппово говенье.

Крепость, посад, слободки есть. За крепостными стенами литовцы, поляки, наёмники. Последние в основном из немцев. Так называли в те времена на Руси всех выходцев из скандинавских стран. Помимо самих, конечно же, немцев из германских земель. Хотя французы были тоже.

И вот они, весь гарнизон, Европой целой, вышли из-за стен против них, полков московских.

Но этого Черкасский ожидал. И Бутурлин, по его приказу, пустил вперёд донских казаков. Затем он сам повёл в атаку полки детей боярских. За ним же понеслись его холопы боевые.

Под их атакой первыми сломались жолнеры. За ними в крепость стали отступать гусары. И там, у крепости, произошло столкновение смоленских боярских детей с жолнерами и гусарами… Среди тех замелькали и немецкие рейтары. И они, рейтары, с чего-то повернув обратно, пошли с копьями наперевес именно на них, на полк смоленских.

И кинули они, Яков Тухачевский и Михалка Бестужев, своих конников навстречу им. Они уже знали слабость немецких рейтар. Те, хорошо вооружённые, были нестойкими в бою на саблях…

А вот на Якова нацелился рейтар. Несётся он, клинок его блестит, грозя ему… Здесь ловкость рук и сила мышц спасают, ум, быстрота, смекалка… А рядом слышалось знакомое: «А-а!.. А-а!»

Первыми не выдержали немцы: дали тыл, хотя и смелыми казались. И покатились они к крепости, преследуемые смоленскими дворянами… И там мелькнули последние рейтары на мосту через глубокий ров. За ними с грохотом упала решетка, затем захлопнулись ворота с визгом…

Яков придержал коня, опасаясь подходить близко к стенам крепости. Остановились и его конники.

Но слишком близко к стенам подошли в пылу погони сотни самого Бутурлина. Со стен ударили по ним картечью пушки. И первым же залпом смело с коней двоих каких-то ловких малых.

И Яков увидел, что под обстрел там угодил и Бутурлин… Вот рядом с ним упал с коня один, другой боярский сын…

А Бутурлин, размахивая яростно клинком, увлекал в запале за собой дворян. Казалось, смерть, пули и клинок не для него. И это действовало магически на окружающих его. А он скакал и скакал впереди полка… Но вялыми вдруг стали движения его. И почему-то в самой гуще драки вложил клинок он в ножны. Затем он повернул коня, отъехал со своими холопами в сторону… Наклонившись в седле, словно он хотел потрепать по холке своего коня, он сполз с седла и упал на траву.

Заметив это, Яков крикнул своим конникам: «За мной!» – и, круто развернув коня, направил его туда, к Бутурлину, думая, что тому нужна помощь. Они подскакали туда.

Боевые холопы Бутурлина уже возились с ним, поддерживая его окровавленную голову. Кто-то из них перевязывал его.

А он приказывал, ещё приказывал кому-то своим грубым, властным голосом:

– Добейте литовских!.. Возьмите крепость!

Затем у него странно отвалилась вниз челюсть, обнажив подернутые желтизной зубы. И он потерял сознание.

Его увезли в лагерь. Оттуда его срочно отправили в Москву. Оказалось, картечью из пушки у него вырвало из черепа кость.

– Ну, всё, не жилец! – заключил Бестужев, когда это стало известно.

Яков согласился с ним.

В этот же день по приказу Черкасского они стали сооружать вокруг крепости острожки и туры. Перекрыли и все подступы к воде.

Решено было сломить измором гарнизон крепости.

Прошёл месяц. В начале сентября город, крепость были взяты. Пленных, оставшихся в живых, согнали в одну кучу и отправили под конвоем в Москву. Над крепостью вновь взвился московский стяг с ликом Иисуса.

Теперь на очереди у армии Черкасского стал Дорогобуж. Но Дорогобуж был сдан им без боя.

На место же Бутурлина с Москвы прислали стольника Ивана Троекурова. И смоленский полк попал теперь под начало Троекурова. А тот повысил их по службе: Якова, Михалку Бестужева и Гришку Уварова.

Русская армия, оставив позади Дорогобуж, направилась по дороге в сторону Смоленска. Отягощённая огромным обозом, она двигалась медленно, по семнадцать вёрст в день, от лагеря до лагеря.

И к Смоленску полки Черкасского подошли только в начале октября. Уже облетел лист. Погода отвратительной была. Дождь, слякоть, мерзко, и на душе покоя нет.

Для них, для смоленских служилых, это был особенный день, можно сказать праздничный, хотя неустроенность с лагерем и отвратительная погода раздражали. Но всё это отступило на задний план, когда они увидели родной город.

Полки государевых людей Черкасский расположил на левом берегу Днепра в остроге, срубленном на Духовой горе, в двух верстах от города. Внизу, под горой, за каменными стенами Духова монастыря, что стоял на самом берегу Днепра, посадили тоже достаточно сильный гарнизон.

Казацкие полки устроились на правом берегу Днепра, в палатках рядом с острогом, который срубили на Печёрской горе. Там же, в самом остроге, поселились атаманы и старые выслуженные казаки. Когда это дошло до молодых казаков, то между ними и старыми произошла стычка. Но старые согнули молодых…

Расположив так свои силы, на возвышенностях над долиной Днепра, Черкасский перекрыл обе дороги, идущие на Москву через Смоленск.

Полки заняли позиции и у крепости.

Затем Черкасский попробовал взять крепость штурмом. Но штурм провалился. После этого решили сломать гарнизон крепости измором, как Белую. И застучали перестуком топоры. Стали строить острожки, делать валы и шанцы вокруг крепостных стен. Дальше же от крепости на запад, за десяток вёрст, протянулся ещё ряд острожков, перекрывая все дороги с запада к Смоленску. В острожках засели гарнизоны.

Когда же стали реки, Черкасский собрал у себя в ставке, в Духовом монастыре, совет войсковых начальников.

– По указу государя велено идти в глубь Литовской земли и разорять её! – сообщил он им. – Подталкивать так поляков на сдачу крепости! Надо лишить их надежды на скорое избавление от осады!..

Первыми в дальние набеги снарядили казаков. Их полки ушли под Мстиславль. Затем ушли в поход и смоленские сотни. Так Яков и Михалка Бестужев оказались в походе на Оршу. Они прошли со своим полком за Оршу, разорили там некоторые городки, вернулись назад. Из похода они привели пленных.

Допросив пленных, узнали, что у Жолкевского было осенью дело с турками в Валахии. Сражение произошло на правом берегу Дуная. Турки побили Жолкевского и ушли назад в Валахию.

– А слышал я только от казаков, которые приезжали в Дубровну с Лисовским, что посылал Жолкевский в Волохи к турскому о мире! – сообщил один из них. – Но турские люди отказали! Мириться с королём не хотят!

Выслушав показания пленных, Черкасский с облегчением подумал, что в эту зиму не предвидится ничего серьёзного со стороны короля. Тому сейчас не до Смоленска, не до гарнизона немцев и литовцев, оказавшихся в осаде.

Вскоре лазутчики донесли, что в полках наёмников началось волнение. Некоторые роты, не имея продовольствия, ушли из крепости. В стенах крепости, в Смоленске, пошли грабежи. Остановить их не в силах был даже комендант крепости.

И на совете военачальников Черкасский предложил теперь устроить засады подле крепостных ворот.

– Не выдержат! Выйдут за дровами или за кормами! – поддержал его Троекуров.

В засады послали казаков. Но засады ничего не дали и их сняли.

Январь под Смоленском прошёл тихо. От безделья, спокойной жизни, в острожках началось брожение. Первыми заволновались казачьи станицы. Не получая окладов, без кормов, казаки стали уходить из-под Смоленска.

Черкасский сообщил об этом в Москву. Но Москва не могла ничем помочь. С деньгами, с государевой казной, было из рук вон плохо.

В середине февраля необычно рано дохнуло теплом.

В пятницу, на Фёдоровой неделе[38], с утра погода выдалась всё такой же тихой. К тишине в острожках все настолько привыкли, что не сразу обратили внимание на какой-то неясный шум со стороны Смоленска. Уже потом, когда раздались крики идущих в атаку, в полках сообразили, что это большая вылазка из крепости… А началось всё у Аврамиевских ворот. Там первыми показались рейтары, затем гусары, жолнеры и даже гайдуки. Они всё выходили и выходили из ворот. И там же строились в боевом порядке. Затем рейтары и гусары пошли оттуда рысью. И сразу стала ясна цель их нападения… Они атаковали острожёк на Печерской горе. Казаки, сидевшие в этом острожке, отбили нападение. К ним на помощь пришли казаки из соседних острожков. Они разбили жолнеров. Досталось от них и немецким рейтарам тоже. Многих из них казаки взяли в плен. Пленных тут же передали Троекурову. Тех допросили и от них узнали, что у смоленских сидельцев на исходе съестные запасы. И наёмники, голодая, грозились бросить службу. Но их полковник уломал их подождать до Великого дня. Если же на Пасху не будет со стороны короля выручки, то он не станет держать их в Смоленске.

– Не-ет! Розни у «литвы» и немцев нет! – категорически отрицали пленные слухи о раздоре между наёмниками. – На бой выходили вместе!..

* * *

В конце марта 1614 года под Смоленском стало довольно тепло. И в это время из-за рубежа назад вернулись лазутчики. В потёртых армяках и стоптанных сапогах они походили на обычных крестьян с подтянутыми от недоедания скулами.

Троекуров велел накормить ходоков, выдать по чарке водки. Затем уже вести их к Черкасскому. С дороги ходоки, поев и выпив, осовели в тепле и безмятежности. Но их тут же потащили на допрос.

Черкасский посочувствовал их тяжкой службе. А когда те заикнулись о жалованье за эту их службу, он уверил их, что государь наградит их за это немалыми окладами.

Лазутчики рассказали, что они видели сами и что узнали по дороге в расспросах у людей.

В этот же день прибыл от сибирского царевича Алеева, который тоже уходил походом за рубеж, его человек Сенгилдей, привёл пленного шляхтича.

– Взял его на Мстиславском повете! От Мстиславля за пять вёрст, – сообщил татарин.

Его тоже наградили за службу, накормили, угостили чаркой водки и отправили назад в его полк, к его царевичу: тот стоял в порубежном острожке.

Пленного шляхтича отдали дьяку Царевскому. Пленный рассказал дьяку, что в Мстиславле сейчас находится подкоморник Селицкий: с ним шляхты тысяча человек да ещё черкас пятьсот человек, к ним же набрали мещан семьсот человек. В Мстиславле же он слышал от одного шляхтича, что в Орше собирается с людьми гетман Ходкевич.

– Хочет идти под Смоленск! Вербует сапежинцев, даёт гроши!.. Всего же лифляндского войска у него тысяча человек!..

Через три дня под Смоленск привели ещё двух пленников, взятых за рубежом. Их тоже допросили. Те подтвердили показания предыдущего пленного. От этих пленных узнали, что Лисовский приезжал в Дубровну, к своему тестю, пану Глебовичу.

– Он снаряжает отряд, чтобы везти запасы в Смоленск, – рассказал один из пленных. – А наперёд пойдёт с черкасами, которые с ним пришли. У него пятьсот человек остались в Мстиславльском уезде. И Оршанского, и Дубровского, и Мстиславльского поветов шляхта и гайдуки с ним, и купцы тоже. А пройти хочет обманом промеж русских острожков!..

Так постепенно из рассказов пленных и лазутчиков прояснилась картина за рубежом.

Царевский доложил всё это Черкасскому и Троекурову. Затем он оформил расспросные речи лазутчиков и отправил все бумаги с гонцом в Москву. На этом же совете они решили срочно укрепить границу. Построить там ещё острожки, посадить в них гарнизоны. Лесные же дороги засечь засеками.

Всё это Черкасский приказал сделать Троекурову. И князь Иван ушёл с людьми на границу. С ним ушли десять сотен боярских детей из разных городов, двенадцать станиц казаков и татары Темникова и Касимова. Не доходя границы пятнадцать вёрст, князь Иван встал лагерем. За две недели они срубили четыре острожка. Их поставили один от другого на расстоянии пяти вёрст, перекрывая полосой путь от границы к Смоленску. Затем он перевёл в эти острожки гарнизоны из острожков, которые стояли за тридцать вёрст от границы. К ним он добавил ещё две сотни дворян и детей боярских, оставил там же всех татар и вернулся под Смоленск. Уходя с рубежа, он приказал сотникам пройтись войной по Литовской земле, отловить там языков и добытые сведения сообщить Черкасскому.

Под Смоленск Троекуров вернулся на Вербной неделе во вторник. Он хотел было сразу доложить Черкасскому о том, что сделал, но тому было не до того.

Этот день выдался необычным. Только что из Смоленска поляки выпустили русских. Это были мужчины, женщины, дети: те, которые служили у гусар и жолнеров. Их даже не выпустили, их просто выгнали. Лишние едоки стали обузой. Выходцев из крепости оказалось человек семьдесят. Их нужно было допросить, узнать через них положение в крепости у тех же гусар, гайдуков. И на дьяка и трёх подьячих, которые корпели над бумагами, обрушился вал допросных дел. От выходцев узнали, что полковник Сщутцкий, начальник гарнизона крепости, стал выдавать гайдукам и немцам по одному злотому на месяц, чтобы спасти их от голода. Но этого было слишком мало. Люди стали пухнуть от голода. А тут ещё многие из них, гайдуков и немцев, оказались ранены на вылазке под Печерский острожёк. И наёмники возмутились.

– Грозились оставить службу! Уйти из крепости! За что, мол, нам помирать тут с голоду! Вон сколько раненых!.. Не хотим сидеть в осаде! Вон Струсь на Москве всё рыцарство погубил таким же делом в Кремле!..

– Договорились сидеть до вторника на Светлой неделе, – закончил рассказ один из выходцев.

Князь Дмитрий мысленно прикинул: до этого срока оставалось всего каких-то двадцать три дня. И в эти дни непременно кто-нибудь из-за рубежа, тот же Ходкевич или Лисовский, постарается прорваться в крепость с продовольствием для гарнизона. Поэтому нужно срочно предпринять ответные меры, чтобы помешать им.

Эта новость была очень важной. И о ней, с допросными речами, тут же снарядили гонца в Москву.

– Даже у шляхты, из лучших людей, всякого запасу по невелику, – рассказывал один из пахоликов, с огромными от недоедания глазищами. – А многие из шляхты кормятся тем, у которых лошадей побили на вылазках… У гайдуков же и немцев запасу вообще нет никакого! И слышал я, что три недели тому назад сбежало из крепости сто пятьдесят гайдуков! Они промеж острожков ваших прошли! Не отловили, а? – спросил он с интересом, прищурившись, глянул на Царевского.

– Нет, не отловили, – пробурчал дьяк, раздражённый оттого, что такая масса гайдуков проскочила незамеченной мимо дозоров.

Князь Дмитрий, слушавший этот допрос, засмеялся над дьяком.

В этот момент в избу вошёл Троекуров. На его лице, опалённом в походе тёмно-коричневым весенним загаром, сверкнула белозубая улыбка, когда он увидел их, Черкасского и Царевского.

– Здорово, мужики! – громко поздоровался он.

Черкасский, изнывавший от томительного и скучного дела с допросами, обрадовался его появлению, поднялся навстречу ему. Пожав ему руку, он потрепал его по плечу.

– Ну, ты и цыган! Настоящий цыган!.. Давай пошли отсюда!

Они пришли к нему, в воеводскую избу, уселись за стол. Пришли ещё полковые головы. К ним присоединился и князь Фёдор Щербатый.

Черкасский, крикнув холопов, велел принести водки и закуски. Все уселись за стол. Выпили по чарке. И здесь, в воеводской, перед всеми собравшимися воеводами и головами, князь Иван доложил то, что он сделал на рубеже.

Черкасский, выслушав его, остался недоволен сделанным.

– Ты что – думаешь остановить Ходкевича теми, кого оставил в острожках? – съязвил он над тем, что рассказал его помощник.

Князь Иван обиделся, покраснел.

А Черкасский стал дальше развивать свои мысли:

– Нужно усилить там гарнизоны! Давай отправляй туда ещё людей!

Троекуров подчинился. Он снарядил на рубеж ещё три станицы казаков, серпуховских татар и ушёл туда сам. С рубежа он прислал Черкасскому двух пленных, захваченных там. Один из них оказался ротмистром, другой же из полка гетмана Ходкевича.

Ротмистру не повезло на приступе к казачьему острожку атамана Еропкина. На приступ они, гайдуки и немцы, пошли ночью. И вот там-то его, ротмистра, повязали казаки в рукопашной схватке. На допросе он рассказал, что они, две сотни гусар, пришли на рубеж и стали лагерем на Горах, не доходя четыре версты до злополучного острожка русских.

– С Лисовским пришли шесть рот: пятьсот человек. Три роты пятигорцев, две роты поляков. Эти служат по-казацки. Пришли ещё пана Захарьяша Заруцкого полка сто пятьдесят человек.

– А русские есть? – спросил его князь Дмитрий.

– Да. Казаков тридцать человек… Пришёл ещё полковник Асала с тремя сотнями казаков. Наливайкова полка двести человек казаков…

Он перечислял ещё долго. Не забыл он и то, что пришли двести человек пехоты гетманской хоругви.

Черкасский спросил его, были ли у них пушки.

– Две или три. Но такими силами острожки не взять! – явно польстил ротмистр ему, чтобы расположить его к себе.

Когда из него выпытали численность всех рот, что приходили под острожки, Царевский велел подьячему Николке подсчитать их.

Николка, подсчитав, прошептал ему и Черкасскому, чтобы не слышал ротмистр: «две тысячи двести сорок человек конницы… Да пеших четыресто десять».

Князь Дмитрий понимающе покивал головой. Сила эта была внушительная. Но острожки с ней взять не удалось. В острожках сидели крепко.

– А кто начальный над всеми? – спросил князь Дмитрий ротмистра.

– Александр Сапега!..

Ротмистр помолчал. Затем он рассказал пикантную историю… Король послал с Сапегой двадцать пять тысяч злотых смоленским сидельцам. Это было жалованье гарнизону. А молодой Сапега проиграл в зернь из тех денег две тысячи злотых. Затем он дал ещё взаймы Лисовскому три тысячи. И теперь в гарнизоне не дополучат тех денег…

В избе все засмеялись. Это обкрадывание своих же процветало в королевском войске.

– А кто поставил молодого Сапегу начальником?

– Ходкевич. Он же дал ему наказ: если тот не возьмёт острожки на рубеже, тогда пусть обходит их и идёт под Смоленск. Там он поможет провести водой из Орши суда с провиантом. Суда же те сопровождают триста гайдуков.

– И много их? Судов-то!

– Семь, с хлебом и иными припасами.

– А где сам Ходкевич?

– Поехал под Лифлянты: хоронить сына. Там погиб… Он у него единственный.

* * *

К концу мая казаки, сидевшие в порубежных острожках, оставленные там Троекуровым, без запасов совсем оголодали. А тут ещё приступы Лисовского и Сапеги. И казаки взбунтовались. Не слушаясь атаманов, они покинули острожки и двинулись к Смоленску. Под их влиянием бросили службу по рубежу и татарские сотни.

Когда об этом донесли Черкасскому, то он поставил заградительные отряды, чтобы отлавливать казаков. Но те, не доходя Смоленска, свернули на дорогу в Калугу.

Так дорога на Смоленск оказалась открыта по рубежу.

От этого известия Черкасского чуть не хватил удар. Он приказал Троекурову срочно отправить туда полк смоленских боярских детей. Командовать над смоленскими служилыми он поставил стольника Михаила Новосильцева.

– А вот тебе и помощник! – сказал он, вызвав к себе вместе с Новосильцевым и Якова Тухачевского. – Он у Пожарского служил в полку! Толковый малый! – покровительственно похлопал он по плечу Тухачевского. – О нём Пожарский хорошо отзывался!..

От Черкасского, из Духова монастыря, Новосильцев и Тухачевский уехали вместе. В тот же день они ушли из-под Смоленска со своими сотнями. По пути на рубеж дозорные донесли им, что полки Александра Сапеги и Лисовского уже заняли острожки, брошенные казаками. И им, Новосильцеву и Тухачевскому, не доходя до рубежа за три десятка вёрст, пришлось рубить новые острожки, чтобы перекрыть Смоленскую дорогу. Часть людей они послали рубить засеки по обеим сторонам дороги.

Первый день работали, валили лес, рубили срубы. В этот же день, вечером, в палатке Яков, зверски уставший, достал из подсумка фляжку с водкой и предложил Новосильцеву:

– Давай, Михаил, выпьем! Сам Бог велел расслабиться после такого сумасшедшего дня!

Они выпили… Разогревшись водкой, Новосильцев рассказал ему о Сибири, службе в Томске, вторым воеводой при Василии Волынском… К ним пришли ещё сотники из других полков. И в этот вечер они все здорово набрались. Простые служилые же во всех сотнях загуляли до самого утра.

С утра снова застучали топоры в лесу, что примыкал к строящимся острожкам. Но с глубокого похмелья работа шла вяло. Да и никто из них не верил, что Ходкевич пойдёт к Смоленску, зная о силе войска Черкасского.

Вечером снова была пьянка. Яков, измотанный жарой и отвратительной тоской, преследовавшей его всё время здесь, под Смоленском, быстро опьянел и не заметил, как уснул.

Его приятели, видя, что он совсем готов, расползлись из его палатки по своим отрядам.

Ночью Якова разбудил его холоп Елизарка.

– Яков, вставай, вставай! – затормошил тот его, шепча громко, с присвистом, словно боялся кого-то разбудить.

Яков с трудом продрал заспанные глаза.

– Что там ещё? – заворчал он. – Говори толком, старый пёс!..

Он собрался было обругать его.

Но Елизарка, всё так же с присвистом, выпалил: «Поляки-и! Под острожком!»

И он, не зная, как и будить-то своего хозяина, вдруг гаркнул у него над самым ухом.

– Лисовский пришёл!.. Твою мать! – выругался он, полагая, что это быстро отрезвит Якова.

От одного этого имени, имени Лисовского, Яков буквально слетел с лежака, стал судорожно натягивать на себя одежду, сапоги. Подцепив к поясу саблю, он схватил ещё пистолет, который почему-то валялся на земле, и выскочил из палатки.

В острожке стояла суматоха. Никто не знал, что творится за его стенами. От этого с каждой минутой нарастала тревога, грозившая захлестнуть всех паникой.

С похмелья у Якова не соображала голова. В ней будто что-то засело. Он потряс ею, стараясь выгнать вчерашний хмель. Но тот сидел крепко, мешал действовать расчётливо и осторожно. И он, тоже поддавшись общей суматохе, заметался по острожку, стал собирать своих ратников, поднимал их, выталкивал из палаток. Затем он построил их. Пробежав бегом перед строем и убедившись, что все вроде бы на месте, он приказал всем садиться на коней.

О том, что первыми обнаружили подходившего неприятеля табунщики, ему уже сообщили. Глубокой ночью у них вдруг всполошились кони. И табунщики, заподозрив, что вблизи появились большой массой конники неприятеля, послали одного с этой вестью в острожёк, сбили табун в кучу и погнали его вслед за вестовым к острожку…

В этот момент к Якову подскакал Новосильцев. С красной рожей, шальными глазами, залитыми потом, он что-то нечленораздельно кричал…

– Что, что делать-то?! – вскричал, в свою очередь, и Яков, не понимая его.

Новосильцев на секунду вперил в него взгляд подернутых дымкой глаз. Затем, стараясь говорить внятно, он приказал ему выводить своих людей за стены, пристраиваться за его сотнями.

Они вышли за стены острожков.

Ещё не взошло солнце, и было свежо. Только-только появились первые признаки приближающейся зари. Над дышащим прохладой полем стелился лёгкий утренний туман. И там, на краю этого поля, на расстоянии с полверсты, виднелись сотни всадников. В них даже издали угадывались приметные экипировкой пятигорцы. И там же были заметны казачьи сотни… А вон и пехотинцы, у самого леса…

– То гайдуки! – раздался чей-то пронзительный вскрик над рядами конников Новосильцева.

Да, там стояли гайдуки, отборная королевская пехота.

Яков же чуть не запаниковал, увидев это и зная, что их недостроенный острожёк не выдержит даже мало-мальский приступ вот этой силы, что пришла под него. И теперь им оставалось только сразиться за его стенами, надеясь на удачу и помощь Бога.

«Если Он есть!» – со злостью мелькнуло у него, что ему постоянно твердят, чтобы он надеялся на Бога. А тому, похоже, нет никакого дела до него, до Якова, да и до других тоже… Не помог же Он его Матрёне и детям… А ведь он просил Его об этом, молил!

«Ну, раз Тебе нет до меня дела, тогда и мне до Тебя тоже!» – зло подумал он.

Новосильцев повёл их в атаку. И они столкнулись с пятигорцами. Но те отразили их удар. Они же дали тыл, пошли обратно к острожкам. А вслед за ними пошли пятигорцы и запорожские казаки.

Опамятовались они только там, за стенами острожков, ещё недостроенных. К тому же острожки они поставили в таком месте, где к ним можно было подойти с любой стороны… Это была катастрофа. И они, Новосильцев и Тухачевский, поняли это только сейчас…

Яков, крича на сотников, забегал по острожку, расставляя людей по местам.

Тем временем уже спешились даже гусары и пятигорцы. А гайдуки, похоже, готовились для штурма острожков. Кругом хоругвей масса, доносится чужая речь. Строй видится прямой и чёткий, людей, привычных к драке в поле.

Весь этот день они отстреливались из острожков, отбивая мелкие атаки гайдуков, за которыми издали наблюдали гусары.

К ночи же всё стихло. И эта тишина насторожила всех в острожках.

Новосильцев и Яков обменялись гонцами между острожками, так поддерживая связь. Они договорились действовать дальше сообща.

Странно, но ночь прошла спокойно. Наутро тоже не было никакого намека на штурм.

Так прошёл день. Вечером же Яков получил от Новосильцева распоряжение: оставить острожёк и скрытно, под покровом темноты, уйти с рубежа. Яков так и сделал. За десяток вёрст от острожков они, гарнизоны обоих острожков, встретились. И дальше они пошли до Смоленска вместе.

Черкасский встретил их бранью. Наорав на них, он заявил, что отпишет государю об их самовольном уходе с рубежа, об их нерадении на службе.

– Пропили, всё пропили, мерзавцы! Пьянь! – ругался он. – Отвечать будете! Перед государём! По вашей вине Лисовский вон скольких побил!..

Через несколько дней к Смоленску подошёл с войском Александр Сапега. Вместе с ним подошел с полком и Лисовский. Под их прикрытием подошёл и обоз с продовольствием для сидевшего в осаде гарнизона. Из-за стен для помощи им выступили гайдуки и жолнеры. Полки Сапеги и Лисовского, заняв дорогу, чтобы обезопасить обратный выход из крепости, провели обозы за стены. Роты Лисовского заняли пристань и ближайшие берега под крепостью. Повсюду встали заградительные отряды из гусар, гайдуков и казаков. Вскоре по Днепру к пристани начали подходить струги с продовольствием. Их привели от Орши купцы, набравшие проводниками по сёлам мужиков. Суда стали чалиться. С них полетели сходни. Засуетились, забегали грузчики. Появились и телеги, из крепости. И работа закипела. Всё делалось быстро и чётко, под охраной казаков и жолнеров. И вот телеги, груженные мешками, покатились вереницей одна за другой к воротам крепости и исчезали там, как будто крепость, оголодав, глотала их.

Видя большое и сильное войско неприятеля, Черкасский и Троекуров не решились выступить за стены острожков, чтобы помешать ему.

В русском войске уже все начальные люди знали от пленных и лазутчиков, что ни Сапега, ни Лисовский в крепости не останутся в осаде. Они пришли только для того, чтобы доставить гарнизону продовольствие.

Так и произошло. Доставив в крепость продовольствие, Сапега и Лисовский ушли восвояси. Вместе с ними ушла и часть гайдуков и жолнеров, сидевших в осаде.

Глава 13

Посольские дела Волконского с Крымом

Конец мая 1614 года от Рождества Христова выдался на редкость тёплым, хотя и дождливым.

Князь Григорий Волконский, воевода Каширы, вышел с воеводского двора и направился в съезжую избу. Та стояла неподалёку, за церковкой Пресвятой Богородицы. Церковка была так себе: ни хороша, ни высока, никакой красоты.

– Одним словом – бездарь ставил! – уже не раз говорил вслух князь Григорий при всех в съезжей, не стесняясь и батюшки этой самой церковки, попа Андрея.

Но бездарь ставил не только церковь. Такой же бездарь ставил и сам городок. Ставили его как острог для сбора ратных полков, которые выходили на «берег» для защиты от набегов степняков, тех же самых крымцев. Поэтому ставили его наспех, срубили кое-как.

И когда год назад князя Григория вызвали в Разрядный приказ и сказали, чтобы он ехал в Каширу на воеводство и что на то уже есть указ государя, у него саркастически мелькнуло: «Опять туда же!»

Но он поехал. Он был исполнительным. Приехав, он принял острог от предыдущего воеводы. Тот, сдав ему городок, тут же смотался в Москву.

И вот уже год как он воеводит в этом паршивом городке. Так мысленно называл он его, куда не потащил за собой и семью. Да и у него было предчувствие, что недолго ему здесь сидеть.

И вот сейчас, придя с утра в съезжую, он нехотя занялся осточертевшими ему хозяйственными делами городка. Затем он втянулся в работу и не заметил, как прошло полдня. В середине дня он собрался было уходить из съезжей, но в это время у городских ворот поднялся какой-то шум, который долетел и сюда, до съезжей.

– Захарка, сбегай узнай, что там! – велел он дворовому холопу.

Захарка, молодой и скорый малый, вертко крутанулся на одной ноге и убежал выполнять поручение.

Вскоре он прибежал назад.

– Там какой-то воевода приехал! – выпалил он, запыхавшись.

– Какой ещё воевода? – удивился князь Григорий. – Воевода здесь я! Запомни это, щенок! – великодушно обругал он холопа.

А князь Григорий ругал его не от злобы. Просто ему нужно было выговориться. Говорить же было не с кем, обменяться теми же мыслями. И он вот так удовлетворял потребность почесать язык, как иногда говорил сам о себе.

Но Захарка не успел доложить ему всё до конца, что узнал, как за дверью послышались чьи-то тяжёлые шаги уверенного в себе человека. Дверь открылась, и её проём заполнила высокая фигура в дорогом кафтане, в яловых сапогах, начищенных до блеска и в летней шапке, из-под которой выбивались черные кудри.

– А-а, Иван! – невольно вырвалось у князя Григория, сразу узнавшего эту приметную фигуру.

Он поднялся с лавки, на которой сидел за своим воеводским столом, подошёл к вошедшему, поздоровался с ним за руку.

Это был князь Иван Михайлович Долгоруков, стряпчий с платьем при государевом дворе, молодой, дородный, сильный медвежьей силой, и с такими же медвежьими маленькими глазками, в которых едва теплилось что-то.

И князь Григорий заглянул в эти глазки. И ему, ничего не обнаружившего там, стало тревожно…

Но, не подавая вида, что обеспокоен, он радушно пригласил гостя:

– Проходи, князь Иван! Садись, садись!

Долгоруков сел на лавку.

– С чем пожаловал? – спросил он его.

– Тебя сменять! – прямо ляпнул тот.

Этим, прямотой высказываний, часто грубых, он отличался среди дворян и стольников. И его за это не любили.

У князя Григория ёкнуло сердечко. Он испугался, что сделал что-то не так, раз внезапно приехал сменщик без всякой на то причины, когда не прошло ещё и года его службы здесь.

– Ну, так и сменять… – с трудом выдавил он из себя.

Князь Иван, ничего не сказав более, молча посидел минуту, затем встал с лавки. Он был из тех, кто не мог жить без движения. Ему постоянно нужно было что-то делать, куда-нибудь идти.

Пройдясь по избе, он остановился перед Волконским.

– А ты не бойся, князь Григорий! – забасил он. – Вон сколько страха-то появилось!

Затем он сообщил, что ему, князю Григорию, велено срочно ехать в Москву. Там, в Посольском приказе, лежит указ о его посольстве в Крым.

– Так что собирайся!..

– Захарка, а ну, сбегай до дома! Принеси водку и чарки! – зазвеневшим от радости голосом приказал князь Григорий холопу.

А когда тот выскочил за дверь, он крикнул вдогонку ему:

– Да не забудь закуску-то, стервец!

Захарка быстро вернулся, принёс что надо.

Князь Григорий налил по чарке гостю и себе.

– Ты что всё ходишь-то? – нервно засмеялся он, оправившись от этого непредвиденного визита Долгорукова.

Князь Иван присел на лавку.

Они выпили.

Отломив от каравая кусочек хлеба и кинув его в рот, гость снова заходил по избе.

Князь Григорий, видя, что тому не сидится, тоже встал. Предложив ему осмотреть городок, он вышел вместе с ним из съезжей. Они обошли городок, всё осмотрели. Он показал своему сменщику государеву казну и всякую рухлядь, припасы, что хранились в амбаре, за замком. Дьячок Емелька открыл амбар. Всё было на месте, по описи.

Дело с передачей городка прошло быстро.

Так что уже через день он, бодро забегавший, покинул Каширу. Дорога до Москвы мелькнула быстро. Заглянув к себе на двор и успокоив жену, что он жив и здоров, отправляется послом в Крым, он побежал сразу в Посольский приказ.

Там его действительно уже ждал указ государя. Этим указом ему предписывалось срочно выехать в Ливны, на разменное место.

В Посольском приказе его принял думный дьяк Пётр Третьяков.

– До разменного места тебя будет сопровождать Григорий Ромодановский! Твой старый друг! А в Крым с тобой поедет дьяк Евдокимов, – сообщил он ему. – Знаешь такого?

Князь Григорий кивнул головой:

– Знаю! Он у Заруцкого в дьяках ходил!

– Это хорошо, – сказал Третьяков.

Непонятно было только, что хорошо: что князь Григорий знал дьяка или что тот был у Заруцкого в дьяках.

– Да, ты ещё не всё знаешь! Заруцкого поймали! – сообщил Третьяков ему последние новости. – На Яике, на Медвежьем острове, отсиживался с Маринкой! Их привезли вот только что! С неделю назад!

– Знаю, – сказал князь Григорий.

Да, это он уже знал. Ему сразу же об этом сообщили его семейные. Эта новость уже облетела всю Москву.

Третьяков, поскучнев оттого, что не он первым сообщил ему эту новость, стал объяснять ему, как надо вести дело в посольстве, чтобы заплатить крымцам как можно меньше.

– Казна, мол, Смутой опустела! Напирай на это! Торгуйся! Здорово торгуйся!

Князь Григорий спросил его, что делать, если крымцы не согласятся на малые дары.

Но Третьякова не смутил этот вопрос.

– Должны согласиться! Надо заставить их принять малые дары! Джанибеком в Крыму многие недовольны! И ему сейчас нужны любые деньги, чтобы задобрить своих недругов!..

Он стал развивать дальше то, что предстояло сделать ему, Волконскому.

– Твоя задача состоит в том, чтобы оттянуть время выплаты поминок, больших поминок! Думай, князь Григорий, думай, как это сделать. Сулеш-бик тебе хорошо знаком! Вот и используй это! Напомни ему старую дружбу! Пей с ним! И в Крыму пей с ближними хана! Хоть до зелёных соплей! Но всучи им малые поминки!..

Князь Григорий, слушая его, смотрел на него, и у него в голове вертелась одна и та же мысль вот о нём, об этом думном дьяке, заправлявшем сейчас Посольским приказом. Тогда как во главе иных приказов стоят князья да бояре. А этот только думный дьяк. Но уж больно шустрый… У Димитрия, Гришки Отрепьева, он был дьяком Разрядного приказа. От Шуйского же, когда тот пришёл к власти, перебежал в Тушино к Вору, стал у того думным дьяком Поместного приказа. Затем он всплыл дьяком в Великом Новгороде. Там он повинился перед королевичем Владиславом, когда того избрали государём Московским, целовал ему крест. Но что-то не понравилось ему с Владиславом. Он снова переметнулся: получил чин думного дьяка Поместного приказа в ополчении у Ляпунова. После смерти того он оказался дьяком в таборах князя Трубецкого и Заруцкого. Снова перелетел с чего-то в Москву, к Мстиславскому, к боярам, к Владиславу. Там он скрепил с боярами грамоту в Ярославль и Кострому, к ополчению Пожарского и Минина, с увещеванием их подчиниться Владиславу. Затем он опять дьяк Посольского приказа, уже в объединенном ополчении Трубецкого и Пожарского под Москвой. И вот теперь, при царе Михаиле, он опять думный дьяк. И по-прежнему управляет Посольским приказом… А тут оказалось к тому же, что под его начало перешли ещё два приказа…

«Это же надо! Так летать – и не падать!» – мелькнуло у него, и ему стало почему-то неудобно вот за этого человека.

Третьяков прошёлся взглядом по его лицу, нахмурился, как будто прочитал его мысли о себе, и они ему не понравились.

– Денег в Посольском приказе нет! – раздражённым голосом продолжил он. – Поэтому вот на – бери мою расписку и дуй на Денежный двор! – небрежно сунул он ему бумажку. – Там найдешь Телепнева или дьяка Остапова! Передашь эту расписку. Я беру взаймы у них пятьдесят рублей. Это жалованье тебе и Ромодановскому. Получите сами. А как во Владимирской чети соберем деньги, то этот долг вернем. Так и на словах передашь Телепневу… Да, с тобой ещё пойдут туда кречетники: Иван Петров и Никифор Фофанов! С кречетами! И им тоже жалованье даём. По четыре аршина лазоревой настрафили. Но, правда, говорят, Джанибек-то не любитель кречетов. Не то что прежний хан Казы Гирей. Вот и разузнаешь там и это…

Третьяков отпустил его.

Волконский и Ромодановский получили оклады.

Через неделю князь Григорий снова с распиской из Посольского приказа ходил на Денежный двор и получил там оклад с придачей сто пятьдесят рублей для Крымской посылки на этот год. Получил он затем столько же и на следующий год. Спустя десять дней они с Ромодановским получили там же ещё двести рублей на посольские расходы. Но на этот раз князь Григорий ходил на Денежный двор один. Там он узнал от Телепнева, что Ромодановский уже приходил и взял причитающиеся ему деньги.

С ним, с Ромодановским, в товарищах назначили князя Афанасия Гагарина. Князь Афанасий оказался тихим и спокойным, и его присутствие в их посольстве прошло незамеченным.

Для охраны обоза с государевой казной и посольской размены к ним приписали тридцать боярских детей и столько же казаков. И на все эти расходы нужны были тоже немалые деньги.

По дороге, в Серпухове, они захватили с собой толмача Яшку Иванова. Всё того же бессменного толмача, живущего там, на «берегу», ещё со времен Годунова.

– Яшка, а ты, оказывается, ещё жив! – пошутил Волконский, с удовольствием рассматривая знакомую броскую физиономию толмача.

– И ты тоже, князь Григорий! – не остался в долгу толмач.

Малым он был надёжным, только не в меру болтливым.

Здесь же, в Серпухове, московских боярских детей, под охраной которых они шли от столицы, сменили две сотни серпуховских служилых. Те проводили их до Тулы и там, в свою очередь, передали тульским боярским детям. И так, по этапам, от города к городу, под усиленной охраной, они добрались до Ливен.

* * *

Осень выдалась мягкая, тёплая.

«Не то что тринадцать лет назад», – подумал Григорий Константинович, вспомнив прошлое. И ему стало немного грустно оттого, что так быстро пробежали эти годы. Вот уже прошло столько лет с того посольства, когда он ходил в Крым по указу Годунова.

Ливны, пограничная крепостишка, произвела на него удручающее впечатление. Раньше он как-то не замечал этого, когда был здесь с посылкой Годунова, одурманенный симпатией к нему, его волей, умом, глубокими, точно выверенными, суждениями…

Крепость, срубленная при устье речки Ливенки, стояла на береговой круче, высотой девяносто саженей от воды. Отсюда начинался судовой ход, и здесь строили дощаники. На них спускались по Сосне на Дон и далее ходили до моря. Здесь же начиналась и засека.

Её засекал ещё князь Тимофей Трубецкой, отец князя Дмитрия…

Почему-то подумал Григорий Константинович с тоской об ушедших людях.

Воеводой в Ливнах оказался Игнатий Михнев, молодой, невыдержанный и злой. С ним был городовой голова Фёдор Шишкин, тоже молодой и с характером, похоже, под стать Михневу.

Посольство они приняли без особого восторга. Для этого была причина.

Лишние хлопоты. Так сразу же заметил князь Григорий.

– Ливны – всем ворам дивны! – тут же, при первой встрече, зло сказал Михнев неизвестно для чего.

Князь Григорий пропустил мимо ушей это явно сказанное и в свой адрес. За свою беспокойную, непоседливую жизнь он насмотрелся на всяких людей. Многих он просто не понимал, не понимал, какими путями у них бродят мысли, часто слыша что-то несвязное, отрывочное.

– Вот сволочь! – тихо процедил он на счёт этого дворянина, вспомнив, что тот был в прошлом спальником у Тушинского вора.

Таким он и запомнил этого воеводу, Игнашку Михнева.

А тот, рассеивая скуку от сидения в крепостишке, стал подробно и нудно рассказывать ему и Ромодановскому о засечной полосе, о заставах, вот здесь, под Ливнами. Рассказал он зачем-то, что сторожа стоят по обеим сторонам от Ливен.

Князь Григорий и Ромодановский выслушали его до конца, хотя он изрядно надоел им этим, и ушли к себе, в посольский стан. И для них потянулись томительные дни сидения в крепостишке. Как-то в один из этих дней к ним в посольский стан пришёл Михнев.

– Татары, большой силой, – лаконично сообщил он им новость.

Затем он опять стал подробно рассказывать им, что дозоры видели на Меловом броду большой отряд татарских конников. Те переходили реку, шли на юг. Похоже, это были малые ногаи, казыевцы[39]. Они возвращались из набега с добычей: гнали скот и пленников…

– Сейчас выходить за стены крепости опасно, – заключил он в конце своего длинного, нудного монолога.

– Государева казна… – начал было Волконский.

– Да, да! – перебил его Ромодановский. – Я отвечаю за неё! И за тебя тоже, князь Григорий! Сидеть в крепости! За стены ни шагу! – приказал он всем посольским.

Ахмет-паша Сулеш-бик пришёл через две недели и встал табором на другом берегу Сосны.

Ромодановский распорядился и два боярских сына ушли на лодке за реку. Вскоре они вернулись.

Крымцы не стали на этот раз настаивать на особых условиях встречи. Они согласились приехать на сторону русских и там вести переговоры.

Для этой цели Ромодановский велел казакам поставить на берегу шатёр. Те сделали это. И на следующий день они переправили на лодке Сулеш-бика и с ним его спутников на место встречи.

Ромодановский и Гагарин встретили их на берегу. Тут же стоял Волконский и весь его посольский штат: дьяк, боярские дети, казаки.

После официальных приветствий они пригласили татар в шатёр. Там они сели за стол, напротив друг друга.

Князь Григорий слегка кивнул головой Сулеш-бику, вроде бы по-свойски. В ответ тот изобразил на лице приветливую улыбку: мол, здорово, Гришка!..

Ахмет-паша заметно изменился с прошлой их встречи. Он постарел, передвигался нараскоряку, медленно, тяжело. И на лавку он не сел, а плюхнулся. Его скулы, обтянутые желтой высохшей на ветру кожей, заострились, как это бывает у доживающих отпущенный им срок.

Он, прежде всего, представил людей, с которыми явился на переговоры. Это оказались послы хана, мурза Мустафа Куликан и Магмет-чилибей, и посол калги [40]Аллаш Батырь.

Князь Григорий, услышав имя Мустафы Куликана, представлявшего при хане интересы Польши, насторожился. Появление того здесь не было случайным. Всё подсказывало, что татары настроены агрессивно. Видимо, посылая из своего окружения разных людей, Джанибек решил так контролировать переговоры.

Он, Джанибек Гирей, о котором в прошлом не так уж лестно отзывался Сулеш-бик, оказался не только коварным и жестоким воином, но и хитрым правителем. А Сулеш-бик, похоже, смирился, принял его как хана и служил ему так же, как и Казы Гирею.

Первым делом Ромодановский приказал объявить грамоту государя.

Царскую грамоту зачитывал Евдокимов. Зачитав, он закончил её на мажорной ноте лицемерной фразой: «И государь и великий князь Михаил Фёдорович любит брата своего, хана Джанибек Гирея! И хочет быть с ним в мире и любви вовеки!»

Ахмет-паша выслушал, что перевёл ему афыз[41].

– Грамота – это хорошо! Хм! – поджав губы, усмехнулся он. – И хан Джанибек Гирей как себя любит, так же любит и брата своего, царя Михаила Фёдоровича…

Сказано это было с иронией. Ему, прожжённому царедворцу, были известны и любовь и дружба государей. Но он не стал ничего говорить больше, повёл рукой, мол, и этого хватит.

И Ромодановский, поняв его, велел теперь казначею объявлять подарки. Он спешил. Переговоры надо было закончить как можно быстрее.

Казначей зачитал дары хану и его ближним, подвёл итог: «Итого шубами, соболями, украшениями и золотыми на четыре тысячи рублей!»

Когда афыз перевёл это Сулеш-бику, тот нахмурил брови. На его лицо набежала тень раздумий. Затем он отрицательно покачал головой.

– Шесть тысяч! Не меньше! – холодно заявил он. – Так хан велел!

– Откуда взять такие деньги-то?! – непроизвольно вырвалось у Волконского. – Казна Смутой опустела! Подумай сам-то, Ахмет!

Сулеш-бик дружелюбно улыбнулся ему.

– Хе-хе! Не надо, Гришка! Не говори так!.. Со мной два дела: доброе и лихое! Выбирай! – начал он. – Если не станет государь присылать по десять тысяч рублей, кроме рухляди, то мне доброго дела совершить нельзя! Хе-хе! – снова ухмыльнулся он. – Ногайские малые люди безвыходно воюют вас! А если наши пойдут, то что будет?.. Вы ставите шесть тысяч в дорого! Говорите, негде взять! А я на одних Ливнах вымещу такие деньги! Возьму тысячу пленных да каждого продам по пятьдесят рублей! И у меня будет пятьдесят тысяч!

Князь Григорий ожидал такой ход крымцев. Не ожидал он только, что так открыто и цинично будет это заявлено. Торговаться надо было. Но и не перегнуть бы палку.

А Ромодановскому порой хотелось сказать, «с воровской степи», вот ему, Сулеш-бику, чтобы знал, что думают в Москве о Крыме.

Но надо было улыбаться, показывать, что ты друг, хороший друг, всё понимаешь, что-то убедительно плести.

Заметив, что Ахмет-паша заскучал под его речи, он подмигнул дьяку. Тот понял его.

В палатке появились холопы, принесли водку и закуску.

Ахмет-паша и его спутники, тот же Мустафа Куликан, от водки не отказались. Но, выпив, Ахмет-паша всё равно стоял на своём. Его, было заметно, не трогали проблемы Москвы, что бы ни говорили ему тут. Да и много значило присутствие Мустафы Куликана. Наконец, он, видимо, посчитал, что достаточно вымотал московских и те донесут государю жёсткую установку хана. Он согласился взять эти поминки, оценённые в четыре тысячи рублей.

Ромодановский вздохнул свободнее.

– К будущей весне государь пришлёт ещё! – заверил он Ахмет-пашу, придав лицу виноватое выражение, чтобы так обхитрить ханского доверенного.

Сулеш-бик же натянуто осклабился. На лице у него выступили капли пота. И стало заметно, что и он опасается сорвать переговоры, видимо, настроенный на это ханом.

Он дал за хана шерть.

В этот день многое удалось им, русским. И переговоры завершить в один день, и малые дары всучить татарам, и оттянуть время с выплатой недоданного. А это уже кое-что при нынешней скудости государевой казны. Полгода с оттяжкой выплаты дани, а это действительно была дань, как ни крути, ни называй её, стоили трудов.

В конце этих переговоров князь Григорий спросил Сулеш-бика об Ян-Ахмет чилибее.

Тот покачал головой.

– Аллах забрал! – лаконично ответил он, коротким жестом показав на небо.

«Ну, забрал, так забрал! – равнодушно подумал князь Григорий. – Одним крымцем меньше!»

Договор был готов уже заранее: на русском и татарском языках. Дьяк и дуван вписали в него только сумму. Затем его скрепили подписями и печатями.

Ромодановский, не откладывая, тут же одарил татарских конников, сопровождавших Сулеш-бика. Им дали по червчатой однорядке из настрафили. Затем он велел дьяку распорядиться ещё насчёт водки.

Холопы накрыли в шатре стол. Появились водка и закуска. Все выпили по чарке водки, затем ещё и ещё…

За этим, чтобы не пустовали чарки у Сулеш-бика и его спутников, следил дьяк. Ему по штату полагалось спаивать крымцев.

– Вы, русские, неведливые люди! – стал откровенничать Мустафа Куликан, уже пропустивший не одну чарку и от этого став приветливым, а до того взиравший на русских исподлобья. – Не ведали с Димитрием, что от Вишневецкого пришёл!.. Мы, татары, всё знаем, что у короля затевается! Почто не спросили нас?..

Он хитро усмехнулся.

– Крым всегда был другом Москве! – подтвердил Сулеш-бик.

«Хорош друг!» – с сарказмом мысленно усмехнулся князь Григорий, зная, что этот друг готов был при случае ограбить донага.

Ахмет-паша молчал, продолжая пить.

– А Дон нынче не встанет, и отойти Казыеву улусу некуда! – с чего-то сказал Сулеш-бик.

И князь Григорий понял, что это намёк и большим ногайцам тому же князю Иштереку.

– Иштерек говорит: «Москве друг»!.. А друг ли? – спросил Мустафа Куликан Волконского.

Но за Волконского ответил Ромодановский:

– Иштерек со всеми мурзами и ногайскими улусами великому князю вековые холопы!

Ахмет-паша хитро посмотрел на него, перевёл взгляд на князя Григория.

– Знаем мы, Гришка, с тобой друг друга по прошлому добре, – с чего-то расчувствовался Ахмет-паша, умильно глядя пьяными глазами на него.

Князь же Григорий с опаской посмотрел на провонявшего конской мочой кочевника… «Не дай бог, ещё полезет целоваться!» – мелькнуло у него.

Они выпили с Сулеш-биком и его спутниками ещё по чарке водки. Разговор пошёл веселей, откровенней.

– И куда Крым пойдёт по весне? – спросил князь Григорий, как бы между прочим, Сулеш-бика. – На Литву?

– Да, Литовская земля богата добре! – неопределённо ответил Сулеш-бик. – Но место дальнее!

– Когда же татары дороги-то стали бояться? – хитро, с подначкой, старался завести князь Григорий посла, чтобы тот проболтался.

Но Сулеш-бик смекнул, куда он толкает его, и повернул разговор в другую сторону.

– Не верь ногаям! На Крым натравливают!.. Знаем, что Иштерек шепчет великому князю на ухо! Мол, крымские ханы искони вечные недруги ногайским князьям и всей Ногайской орде! Разбогатели же крымские ханы и их Крымский юрт [42]ногайскими улусами. То было, когда в Крыму был хан Менгли Гирей. Ногайские люди пошли на русские украины, а Менгли Гирей в ту пору пришёл на их улусы: жён, детей, улусы взял. С тех пор Крымский юрт силён стал, а Ногайская орда оскудела. И нам бы за ту недружбу отомстить им, а царскому величеству показать свою службу. И он, Иштерек, знает, как над Крымом промышлять. Но, не совершив дела с Казыевым улусом, идти им войной на Крым опасно. Потому что как пойдут они в сход к боярам и воеводам или на Крым прямо, то в ту пору на их улусы придут казыевцы или Казацкая орда, или калмыки. Улусы их разорят и жён и детей их возьмут… Иштерек и говорит, что, когда крымский хан идёт на войну, в ту пору в Крыму людей нет. А так ли это, Гришка, смекай!..

И князь Григорий догадался, что это козни хана против ногаев. Похоже, Джанибек хочет столкнуть Москву с Ногайской ордой, с князем Иштереком.

В шатре стало тихо. И Ромодановский, чтобы прервать затянувшееся молчание, подал знак дьяку. И тот, поняв его, стал расспрашивать Ахмет-пашу о Крыме, разряжая неловкость от молчания.

– Слышали мы, что есть татары в Крыму, которые знают к Московскому государству все дороги? И не только дороги, а и малые стёжки и по рекам броды!..

– Да, в Крыму всякие люди есть, – согласился Ахмет-паша. – Добрые и бездельные! И бездельные молят хана: «пошлёшь ты к государю посла своего, а его там задержат». И то не добро будет… А я говорю хану: «Ну, задержат меня в Москве! Крым тем пуст не будет. А на Москве живу – Москва тем полна не будет!..»

В шатре все рассмеялись.

* * *

Здесь, под Ливнами, князь Григорий простился с Ромодановским. Тот повез в Москву Сулеш-бика, а он поехал в Крым с Мустафой Куликаном, под охраной нукеров[43].

Была уже глубокая осень. В сырой и холодной степи было неуютно и тоскливо. Да и в Кыркоре, куда они пришли, среди мазанок и хижин, тоже было тоскливо. Все, кто ходил летом в набеги на соседние государства, уже вернулись в свои улусы. Вернулся и Джанибек. В его ханском дворце, в Кыркоре, всё на том же старом месте, на вершине крутой скалы, было шумно. Хан вернулся из набега с богатой добычей. И теперь целыми днями он предавался увеселениям, развлекался с наложницами, которых привёз из набега.

На приёме посольства, всё так же стояли рядами нукеры и сеймены, когда князь Григорий шёл со своими посольскими к хану. И всё так же бросили ясаулы [44]у ханских дверей ему под ноги посохи.

И князь Григорий всё так же, как и раньше, переступил посохи, сказав:

– Того не ведаю!

Всё было знакомо ему до мелочей, кровь не кипела в жилах от опасности. Здесь шла игра, порою простенькая. От этого здесь стало скучно.

И вот Князь Григорий с дьяком и боярскими сынами предстал перед ханом. Джанибека он не видел ни разу и сейчас с любопытством рассматривал его, не подавая виду, что тот интересует его.

Джанибек не походил на своего предшественника, хана Казы Гирея[45]. В нём было что-то, как подумалось князю Григорию, от горских черкас: чуть продолговатое лицо, с тонким носом и широкими, слегка раскосыми глазами. И это горское, хищное завораживало тех, кто знал его опустошительные набеги на Польшу и Валахию. Да, как уже знали в Москве, он был сыном Шакай Мубарак Гирея, сына Девлет Гирея. А тот-то, Мубарак, спасая свою жизнь и семейство, бежал от Казы Гирея в Черкесию. Оттуда была родом одна из жен Мубарака, мать Джанибека. Там он, Мубарак, и умер… Оставил Джанибек свои следы и в той же Венгрии, Литве. А уж тем более его хорошо знали на окраинах Московии.

Но он, хан Джанибек Гирей, степняк, кочевник, уже вполне освоился с цивилизованными манерами. И церемония представления посольства прошла вполне прилично.

Сначала младший брат Ахмет-паши, Араслан, объявил посольство. Затем князь Григорий передал пожелание государя Михаила Фёдоровича здоровья и многих лет хану. Потом дьяк зачитал царскую грамоту.

На этом был завершён их, послов, приём на приезд.

Через неделю им было велено явиться снова во дворец. И там после обычных протокольных церемоний пришло время казначея, время подносить дары. И казначей стал зачитывать длиннющий перечень даров, кому что положено было по рангу:

«По государеву и великого князя Михаила Фёдоровича указу послано в Крым государево жалованье, хану Джанибек Гирею: шуба соболья нагольная с пухом, пуговицы серебряные золочены, цена сто девятнадцать рублей двадцать восемь алтын полчетверти деньги. Шапка лисья черная горлатная двадцать рублей. Шесть сороковок соболей, в том числе сороковка по восемнадцать рублей и по шестьдесят рублей, … Однорядка скорлатная червчатая с кружевом серебряным… И еще много, много другого…»

Затем пошли подарки калге Девлет Гирею, Нурадину Азамат Гирею…

Пошли подарки ханской матери Мелек… Ханской большой жене Ферег Салтан… Ханской второй жене Неслыхан… Ханской третьей жене Хансюр… Ханской четвёртой жене Перехан… Ханской сестре Сеген… Ханской второй сестре Зайде… Калгиной большой жене: шуба кунья… Калгиной второй жене…

Джанибек Гирееву брату Магмет Гирею… Ханскому сыну Казы Гирею… Нурадина же Азамат Гирею брату Мубарек Гирею… Другому нурадинову брату Ислам Гирею… Третьему нурадинову брату Сафа Гирею…

Затем пошли подарки ближним хана, ширинскому князю Сюфе в росписи писано шуба соболья нагольная… Ахмет паше князю Сулешеву шуба соболья нагольная… Ногайскому князю Батыр Гирею Дивееву шуба кунья нагольная…

«Жив, оказывается!» – мелькнуло с сарказмом у князя Григория.

Он отыскал взглядом среди ближних хана брата Кантемира, заметил, что и тот смотрит в его сторону. И ему показалось, что Батыр Гирей кивнул ему головой.

А казначей всё перечислял дары дальше.

Не забыли дьяки в Посольском приказе и сыновей Сулеш-бика.

Даже девкам, прислуживающим ханским женам, было послано четыре пары соболей.

Перечислив дары, казначей замолчал.

В палате на минуту установилась тишина. Непонятная какая-то. Все ждали чего-то и ждали, что скажет хан.

И князь Григорий на свой страх и риск решился заполнить эту пустоту: объявить кречетов, надеясь так смягчить сердце хана.

– От государя и великого князя Михаила Фёдоровича его брату, хану Джанибек Гирею, кречеты, что лебеди бьют! Розмыт [46]старый, по кличке Будай! – звонко выкрикнул он.

Кречетник Ванька, не ожидавший такого хода от него, слегка качнулся на месте, словно раздумывая, не ослышался ли. Затем, когда князь Григорий метнул на него грозный взгляд, он торопливо поднёс кречета хану, снял колпачок с птицы, показал её хану.

Джанибек равнодушно посмотрел на кречета, махнул рукой. И его сокольник, низко изогнувшись в поклоне, принял птицу.

Князь Григорий, теперь уже более уверенно, объявил второго кречета.

– Кречет молодик серый с крапинками, по кличке Секач!

Теперь Никифорка поднёс кречета хану.

Хан всё так же равнодушно принял и этот дар. Он уже знал, что ему привезли, и от этого был раздражён. Но он спокойно выслушал всё до конца, принял боевых птиц. Не смягчили они его сердце, на что рассчитывал князь Григорий. Он даже не захотел испытывать их в деле. Он молчал, смотрел на Волконского, словно изучал его или решал, что сказать.

Вообще-то Джанибек тоже увлекался соколиной охотой. Но не так, как хан Казы Гирей. Он был воин, хотел быть воином, хотел казаться им, прослыть жестоким, умным. И ему больше нравилось оружие. Это в Москве знали и прислали ему подарок: клинок редкой работы, украшенный драгоценными камнями, и кольчугу, поковки чисто русской.

– Шерти мне дать не за что, – начал он. – Мало поминков ко мне и калге прислано. Да и к ближним моим прислано не ко всем. А то, что прислано, не помногу. И за это ближние люди на меня злобятся. Шерти дать не хотят… И мне шерть отговаривают. И не удержать мне их от похода на ваши украины…

Говорил он ровным голосом, но со страстью, с силой. И с каждым его словом в палате росло напряжение.

Князь Григорий почувствовал это. Он опять оказался перед той же проблемой, что и при переговорах с Сулеш-биком под Ливнами.

«Уговаривать хана?.. Но это же не Ахмет-паша! Тот ещё что-то может понять! А здесь, при дворе, иное дело! Вот эти-то, – прошёлся он быстрым взглядом по лицам ближних хана, – и слушать не будут!»

Он начал что-то мямлить…

Но хан не дал ему говорить.

– Ладно, идите! – сказал он.

Прозвучало это бесцеремонно.

И князь Григорий подчинился. Остаток дня прошёл у него в тревоге. Ночью же он не мог заснуть. Он ожидал всякого здесь, в Крыму, наслышанный разных историй о прошлых посольствах.

На третий день после этого приёма их снова вызвали ко двору.

Теперь, без всяких представлений, первым заговорил хан:

– Я дам шерть!.. Но если рано весной поминков не пришлёте, то шерть уже будет не в шерть! Вам известно, что в Крыму лето ставится с Крещенья! А воинские люди на Великий день на коня садятся! И куда пойдут – зависит от ваших поминков!..

Прозвучало это как угроза.

Затем, чтобы сгладить своё резкое заявление, Джанибек пригласил Волконского и всех его посольских к столу. И там начались витиеватые застольные речи, тосты, пожелания здоровья и долголетия царствующим особам. Но вот и они иссякли. Все утомились…

Мельком бросив взгляд в сторону Волконского, хан чему-то усмехнулся. Затем он подал знак афызу. И тот, вскочив с места, громко хлопнул в ладоши.

В то же мгновение двери палаты распахнулись, и на середину палаты выскочили четверо нукеров. Ещё мгновение, и в руках у них блеснули клинки… Танец, стремительный, огонь страстей и блеск стали слились в один живой клубок…

Наблюдая за пляской нукеров, князь Григорий заметил среди ближних хана знакомое лицо. Он узнал Петра Урусова.

А тот не стал скрываться от него. Напротив, когда официальное застолье закончилось, он первым подошёл к нему.

– Григорий Константинович! – воскликнул он, сделав вид, что обрадован его появлению здесь. – Какими судьбами?!

Он уже знал о его приезде послом сюда от того же Мустафы Куликана.

– Хан может и не дать шерть! Это в его воле! Платить надо, князь Григорий! Платить! – сказал Урусов, когда у них зашёл разговор об этом.

Прозвучало это так, будто само собой разумелось, что соседи обязаны были платить воровской степи, откупаться от грабительских нападений вот этого Крымского ханства, государства-паразита…

Затем он перевёл разговор на другое. Стал рассказывать, что только что, летом, ходил с крымским войском воевать Иштерека.

– Помутилась голова у Иштерека! – язвительно отозвался он о том. – К Ивашке Заруцкому хотел пристать! Не вышло! Шаху надумал служить! Посылал своих послов! Не вышло! Султана, короля збойливого [47]не забывает!.. Хм-хм! – с тихим скрипом, как у гюрзы, зло и чётко говорил он. – С двумя друзьями нельзя в дружбе быть! А тут!..

С чего-то он стал говорить и о походе крымцев на московские окраины, в набеги.

Князь Григорий понял, что он так предупреждает его, а через него московские власти. Усмехнувшись на это, он резанул ему правду-матку в глаза:

– Что за похвала у вас? На Московское государство войной идти?! Таких худых людей, как донские казаки, повоевать не можете! Хм! А Московскому государству что сделаете?! Только украинных мужиков, баб да детей из-под овинов волочите! Да и то приходите украдкой и обманом в безлюдное время! Когда русские люди находятся на службе!.. Или в разоренье великое!..

Урусова, было заметно, задело это, не понравилось.

Князь Григорий, зная, что Урусов неглуп, говорил ему это прямо.

В тот день хан не задержал у себя московского посла, отпустил.

В Крым пришла зима. На Рождество князь Григорий на очередном приёме у хана узнал от Урусова последние крымские сплетни.

– Султан Селамет вызывал Джанибек Гирея к себе в Стамбул! Кричал на него: «Какой ты хан, коли тебя жёнка не слушает!..» Не усидит Джанибек долго ханом!.. Не усидит!..

Князь Григорий слушал его, запоминал. Хотя и сплетни, но они были важными.

Вообще-то всё, что нужно было, было сделано. Но он нескоро покинул Крым. Пришлось дожидаться тепла, весны, чтобы просохли дороги, стали все пути.

И за эти полгода, что он провёл в Крыму, хан несколько раз приглашал его к себе. И князь Григорий, присматриваясь к ближним хана, многое понял, что происходило при дворе Джанибека. На каждом из таких приёмов он заводил речь с ханом о том, чтобы тот, согласно договору с Москвой, начал войну с Польшей, с королём Сигизмундом. Но хан только обещал и снова обещал.

* * *

На обратном пути из Крыма, на разменном месте, под Ливнами, князю Григорию пришлось задержаться. Крымцы ждали из Москвы своих послов.

Послы хана всё это время, пока он был в Крыму, жили на Крымском дворе, за Москвой-рекой, где остановилось их посольство. И каждый день к ним ездили дворяне, щедро угощали водкой и пивом, выпытывали всё, что творится при ханском дворе. Приставы и гонцы доставляли туда с царского стола всякие сладости. Крымцев поили до тех пор, пока не стало ясно, что больше из них вытянуть нечего. Тогда к ним охладели. Но чтобы Сулеш-бик и все с ним приехавшие не заскучали, их развлекали и угощали до самого возвращения Волконского обратно на разменное место. Когда гонцы донесли об этом в Москву, посла хана отпустили из столицы. На отпуске посла государь Михаил Фёдорович принял его у себя в Золотой палате. Все посольские получили подарки от самого царя и, удовлетворённые, покинули Москву в сопровождении сотни боярских детей. Их проводили до Ливен и сдали с рук на руки Ромодановскому и Гагарину. А там, на другом берегу Сосны, в татарском стане, уже ожидал князь Григорий со своими посольскими.

Они, Волконский и Сулеш-бик, простились на крымской стороне берега.

Князь Григорий с искренним чувством крепко пожал руку Ахмет-паше:

– Ну, будь здоров, Ахмет!

– И ты, Гришка! – услышал он в ответ. – Ай-ай! Однако встретимся ли?.. Стар я стал!

На лице Ахмет-паши на секунду мелькнула грустная улыбка.

– Обязательно! – эхом отозвался князь Григорий.

Ему тоже стало грустно расставаться вот с этим, в общем-то, далёким для него человеком.

– Ты вон ещё какой! Как добрый конь!

– Какой конь? Кляча, совсем кляча! Вот-вот упаду!.. Хе-хе!.. Однако не будь в обиде! То делаю не со зла! Так надо!..

Князь Григорий понял его. Он тоже делал всё не со зла, а так, как надо… Он задумался… То, что он делал, он делал не только для себя, но и для чего-то большего, чем его собственный дом, семья, которые не состоялись бы, не выжили в этом мире. А для того большого, для государства, что охраняет их жизнь, делает её осмысленной, менее опасной, даёт опору, защищает их, как невидимым колпаком. Но только выйди из-под него, из-под колпака, и сразу почувствуешь себя выброшенным, беззащитным, хотя бы вот перед этой беспощадной степью, которая жила по своим, грабительским, законам.

Князь Григорий сел в лодку. Туда же с ним сели его посольские.

Лодка отчалила. Гребцы налегли на вёсла. И вскоре она уже была на другом берегу Сосны.

Князь Григорий, выйдя из лодки, обернулся и посмотрел за реку, ожидая, что разменный бей ещё на берегу. Но того там уже не было.

* * *

Обратный путь из Ливен домой, в Москву, мелькнул, как один день. Долгий, длинный день. Но это был радостный, светлый день для него, князя Григория. Он снова оказался при деле и у нового царя Михаила Фёдоровича. На душе у него было спокойно. Он справил как надо посольство: добыл для государевой казны немалые деньги.

В Москве уже на другой день как он приехал его вызвали в Посольский приказ. Он явился туда. Его встретил какой-то подьячий и проводил к Третьякову.

Третьяков уже знал от гонцов результаты посольства в Крыму.

– Пиши статейный! – велел он ему. – Не откладывай! Государь торопит с крымскими делами! Чтобы знать, что Джанибек не нападёт! Не пойдёт на сговор с «литвой»! Там-то, под Смоленском, очень худо!.. Ой, худо, Григорий Константинович!

Он сокрушённо покачал головой. Он знал о тяжёлом положении армии Черкасского под Смоленском, но не стал об этом говорить дальше.

Да и князь Григорий тоже слышал о том, что происходит под Смоленском.

Третьяков кратко рассказал ему ещё, что в январе на приёме у него, в Посольском приказе, оказался гонец шаха Аббаса, тот самый Хозя Муртаза… Он даже повеселел, когда увидел его перед собой. Он уже знал, от тайных агентов, о его похождениях.

Хозя, после того как изложил поручение шаха, стал жаловаться:

– В недавнее время у меня при Ивашке Заруцком в Осторохани отняли многие всякие товары насильно. А то казна была шахова! Ой-ой, шах Аббас будет в гневе! В сильном гневе!..

Третьяков сначала не понял даже, о чём это он, затем опешил, когда до него дошло, что требует гонец шаха.

– Хозя! – погрозил он ему пальцем. – Мы знаем кое-что о твоих делишках с Заруцким и Маринкой! И тебе бы молчать! Ты ведь казной ссужал воровских людей, что стоят против государя!

Строго глядя на Хозю, он тихо процедил сквозь зубы:

– Вот наглец!

– Ай-ай, Петька! Каков однако! – воскликнул Муртаза. – Ты у Димитрия-царя, у Вора, был в ближних! А теперь у нового государя в тех же!.. Пошто тебе можно? Пошто мне нельзя? А?! – хитро прищурился он.

Откуда-то он, купец, уже знал о нём многое… Третьяков зло глянул на него, сдержался, больше ничего не сказал. Он ничего не мог сделать с ним. Тот ведь пришёл не простым купцом, а гонцом от шаха.

Князь Григорий, выслушав его, ушёл из приказа. Оформив статейный список посольства, он отдал его в Посольский приказ. Оттуда его статейный поступил к царю, затем в Боярскую думу. Там, ознакомившись с крымскими делами по его отчету, поняли, что на какое-то время обезопасили себя со стороны крымского хана.

У князя Григория же выдалось теперь немного свободного времени. И он собрался съездить в Одоевский уезд, в свою вотчинку Супрут. Так странно называлось его вотчинное село. Кто-то давным-давно пошутил… Село это было богатым. И князь Григорий забеспокоился о нём, когда начались шалости донских казаков, покидавших службу под Смоленском. Они расползались по уездам, стали кормиться грабежом. И вот сейчас его приказчик Ерёмка доложил ему, что и в их Одоевском уезде появились бродячие казаки.

– Крестьян грабят! Деревни палят! Ох, когда же они уймутся-то! – сокрушённо запричитал Ерёмка.

– Да будет тебе! – не выдержал князь Григорий его нытья. – Вот станет крепко царская власть – и их поставят на место!

– Как бы так! – тихо, себе под нос, пробормотал приказчик.

– Ты что там бормочешь, как старый дед? – прикрикнул на него князь Григорий. – Давай запрягай Серко! Поедем по вотчинкам! Пора и дела проведать там! А то заворовались тут без меня-то!

Он усмехнулся, заметив обиду на лице Ерёмки.

Глава 14

Поход Владислава на Москву

В первых числах марта 1616 года Ходкевичу сообщили, что умер Миколай-Христофор Радзивилл в последний день февраля. Сообщил это гонец, прискакав из Несвижа за две с половиной сотни вёрст к нему в имение Быхов, на Днепре, за Могилёвым.

Он-то и сообщил, что тот умер в последний день февраля.

«Вот и “Сиротки” нет!» – подумал он; подумал он также и о том, что «Сиротка» был ровесник его старшему брату Александру. Тот же старше его, Карола, на двенадцать лет.

Не поехать туда, на похороны «Сиротки», он не мог. И не потому, что между ними по жизни было много неприязни… «Мало ли что было! А вот перед вечностью – всё отступает!..»

Туда он поехал верхом, в сопровождении пахоликов. Супруга же его, Анна Острожская, дочь волынского воеводы князя Александра Острожского, поехала в крытом возке. И он сопровождал её.

Всё ещё было холодно, лежал снег. Покачиваясь в седле рядом с возком супруги, он с грустью подумал о прожитом, о том, что и его век тоже подходит к концу…

«Всего-то шестьдесят восемь лет было Сиротке! И вот его нет… И тебе самому скоро столько же будет!.. «Сиротка»-то, похоже, надорвался!.. Воевода виленский, к тому же гетман Великого княжества Литовского!»

И ему стало тоскливо с чего-то. Ему, военному до мозга костей, одарённому, способному на многое. К тому же многому научившемуся у знаменитого европейского полководца, у герцога Алессандро Фарнезе[48], в Нидерландах. У того он прошёл в молодости хорошую школу военного искусства…

Дорога до замка Радзивиллов, до Несвижа, была неблизкая. Времени у него было достаточно. И на него нахлынули воспоминания вот о нём, о «Сиротке», о сражении с русским войском Петра Шуйского на берегах тихой речушки Ула, о чём рассказал ему его старший брат Александр. В том сражении Александр, ему тогда было всего-то 16 лет, показал себя храбрецом, в отличие от «Сиротки»…

Со временем появилась ревность и у него, у Карола, к «Сиротке».

С тех пор так и повелось между ними: что делал один, то не получалось у другого. И если они сталкивались на одном поле деятельности, то обычно бодались, как два бычка.

* * *

У замка Радзивиллов, в Несвиже, родовом местечке Радзивиллов, у подъёмного моста, у открытых ворот, всех приехавших на панихиду встречали слуги Радзивиллов. Полно было возков. Некоторые из высоких гостей приехали, как и он, Ходкевич, верхом, в сопровождении вооружённой дворни.

Спешившись, Карол подошёл к возку, подал руку жене, помог выйти из возка.

Тут их встретил Альбрехт, средний сын «Сиротки».

– Пан Карол!.. Госпожа! – слегка наклонив голову, поздоровался Альбрехт с ним, затем с его супругой Анной.

Альбрехт не походил на своего отца. Он был вылитый Вишневецкий. Весь в свою мать, урождённую княгиню Альжбету Еуфимию Вишневецкую…

«Романтический юноша, – мелькнуло у Ходкевича. – Влюбился в первую красавицу в округе панну Племенскую! Уже который год добивается её руки, засылал сватов. Та дала согласие. Но её отчим против!.. Отец же его, «Сиротка», что лежит сейчас там, в замке, выбрал ему невесту, панни Анну, дочь канцлера Льва Сапеги… Что, что выйдет из войны сердец?!»

Другие, старшие Миколай и Януш, и младшие сыновья покойного: Александр, Криштоф, Сигизмунд – также встречали гостей.

«Их всех, как “Сиротку”, так и его братьев, сыновей, кальвинистов, соблазнил своими проповедями Скарга, иезуит!» – подумал с чего-то сейчас Ходкевич.

Осунувшееся лицо Альбрехта, хотя всё такое же упитанное, свисающий тряпкой с бритой головы казацкий чуб, печальный взгляд у его братьев – во всём видна была утрата.

Они вошли в прихожую замка. Здесь Карол передал супругу на попечение дам. Сам же он в сопровождении Альбрехта прошёл дальше… Они миновали коридор, ещё какую-то комнату. Вошли в гостиную… Всё было в чёрном. Везде лежал печатью горькой траур… Посреди гостиной, обставленной просто и скромно, на обычном крестьянском столе, ничем не покрытом, стоял гроб, обитый простым чёрным сукном.

«Сиротка», Миколай, казалось, спал… Седой, бородка клинышком, красивая и аккуратная. Такие же седые усы, красивые при жизни, торчали из-за краешка гроба вверх. Всё так же задиристо, сколько помнил это он, Карол. И только бледность, с синевой, разоблачала это наваждение, да ещё глубоко запавшие глаза и заострившийся нос. Он, «Сиротка», был видным, красивым мужчиной…

Об этом Карол подумал почему-то сейчас, вот здесь, рядом с гробом… Он подошёл к гробу, поклонился умершему, «Сиротке». Своему, ещё не так давно, сопернику, с которым всегда был в натянутых отношениях. Их пути служебные уж больно часто пересекались. И тот, «Сиротка», как правило, всегда был впереди. Дарований да и заслуг перед отечеством было столько же, как и у него, у Карола.

«Радзивиллы!» – с вздохом, сухо мелькнуло сейчас у него.

Кругом родственники, друзья, сослуживцы… И тут же, в сторонке, стояли небольшой кучкой иезуиты. А там, во дворе замка, когда он помогал супруге выйти из возка, он заметил нищих. Их было много. Все в чёрном, уже старики, ровесники покойного. А некоторые из его богадельни. Где тот, «Сиротка», содержал их, кормил. Ночлег всегда там нищий мог найти, обед, а в случае болезни – уход… И странник или путник, в дороге дальней, куда-то несомый жизнью безотчётно, всегда находил там приют и стол…

И вот двинулась процессия, длинная и мрачная, по улицам городка Несвиже, к церкви, построенной им, «Сироткой»… Не видно было мещан, и шляхта мелкая не появлялась тоже там… Все были здесь аристократы да ещё иезуиты, и нищие.

А вон мелькнуло знакомое лицо… И к нему подошёл какой-то ротмистр.

– Пан гетман! – слегка поклонился тот ему, представился: «Ротмистр Самуил Маскевич!»

И Карол узнал его, когда он назвал себя. Этот ротмистр сидел в осаде в Кремле. Он видел его там. Затем тот ходил с ним за кормами на Волгу…

– Меня пригласили Радзивиллы. Предлагают мне службу, – начал Маскевич.

Момент сейчас был не для разговоров.

– Потом, пан Маскевич. Потом поговорим, – сказал Карол, намереваясь обсудить вот с этим ротмистром намечавшийся поход Владислава в Московию, чтобы услышать мнение вот таких, бывалых в московских делах.

Договорившись о встрече после панихиды, они разошлись.

А кругом всё тоже: всё иезуиты, иезуиты… И много нищих, пилигримов, божьих странников, бродяг по свету, перекати-поле, как называют ещё таких…

Четверо из них, нищих, понесли на плечах гроб: открытый взорам всех… Но здесь несли не простого гражданина, или шляхтича из местных, хотя бы и всем известного… Здесь в этот день весенний хоронили одного из некоронованных королей Литвы. Из рода знатного, а также знаменитого, из Радзивиллов, князей… «Сиротка» – это прозвище он получил, когда ему не было ещё и трёх лет, от самого короля. Сигизмунд-Август случайно подарил ему его… Миколай Христофор – такое имя христианское он получил при рождении.

А нищие всё шли и шли, несли гроб с телом странника… Без катафалка, без торжества, без пышностей людей обычных, проживших жизнь впустую, суетливо… Он, «Сиротка», называл их, нищих, при жизни братьями… И вот они, его братья по образу и мыслям, теперь провожали в последний путь его, такого же собрата…

Народ толпился и молчал, наблюдая за всем со стороны.

Прошли они, сонм нищих, по улицам, притихшим от этой странной процессии, людей сословий низших… Прошли они, исчезли. Но в памяти остались вот эти похороны одного из князей, при жизни умеренного в быту человека.

«Чудак!» – подумал Карол о покойном сейчас с тёплым чувством, хотя и не любил его.

«Сиротка», странно, не был для него чужим. Это понял он вот только что.

И сейчас та ревность, возникшая в том сражении у речки Ула, между его братом Александром и «Сироткой», сопровождавшая по жизни и его, Карола, ушла вот с ним, с «Сироткой»…

«Сиротку» отпели в церкви. Там же, в нише, установили гроб с его телом, закрыли мраморной плитой.

Отстояв панихиду, Ходкевич вышел из церкви, надел шляпу и, рассеянно глядя под ноги, пошёл в сторону ратуши, где его ожидал Маскевич, который ушёл туда после панихиды. Ему было о чём подумать. Недавно он получил от короля письмо: тот предлагал ему возглавить армию Владислава в походе на Москву. Вот об этом он и хотел поговорить с этим опытным ротмистром.

* * *

Варшава, прекрасная Варшава. Вот левый берег Вислы. Вот старый город. В нём королевский замок. А в этом старом городе повсюду улочки и переулки узкие и тупички такие же. Ещё есть город новый. Живёт народ незнатный в том новом городе: торговцы, купцы, ремесленники есть, и шляхта мелкая пристанище там находила. Здесь есть костёл ордена бернардинцев. Вон там стоит собор Святого Иоанна. Он тоже католический.

Год 1617-й, четвёртое апреля, приметный день для всех от роду поляков. Тем более для королевича, для Владислава. Уже неюный он. Ему уже двадцать два года. Его все с этим поздравляют. Для славных дел рожден был он. Об этом тоже знают все. Но всё равно побольше их, дел славных, искренне желают.

Перед этим тоже был один из дней особенным у него. Тогда, в тот день, ему, Владиславу, представили сенаторов, с которыми он должен был отправиться в далёкую Московию. Ну, конечно же, с полками, и не куда-нибудь, а на войну. Назвали их, сенаторов, московскими комиссарами. Это были его советники. И ему придётся встречаться с ними, выслушивать их. Чего он, повзрослев, уже не переносил… Первым раскланялся перед ним шремский староста Пётр Опалинский, долговязый и нескладный, в зрелых годах. Затем к его руке подошёл мозырский староста Балтазар Стравинский: среднего роста, с сильными руками, с реденькой бородкой и такими же усами. Подошли и другие лица, что будут участвовать в этой военной кампании. Разумеется, и его придворные, Владислава, тоже были здесь.

Представился ему и молодой сенатор, не старше тридцати лет. Представился он просто:

– Яков Собеский!

Это был дворянин, советник короля, один из комиссаров, с открытым взглядом человека уже много повидавшего.

Приём прошёл.

Владислав расслабился и, чтобы успокоиться, вышел в сад. Вслед за ним вышел и Адам Казановский. С ним, с Адамом, он почти никогда не расставался. Они были друзьями…

Королевский сад, здесь же, в замковых стенах, крохотный, но ухоженный, сейчас, ранней весной, выглядел свежо от яркой, но ещё юной зелени… А вот и знакомый бук, его товарищ старый.

Он постоял у этого бука, задумчиво поглаживая шершавый и тёплый ствол. Здесь он любил играть в детстве, укрываясь от посторонних глаз в зарослях колючего кустарника, где устроил себе укромное местечко.

Адам, чувствуя его состояние, молча следовал за ним, как верный товарищ.

У него же почему-то в памяти всплыло прошлое. Теперь, казалось, такое далёкое… Он смутно помнил, как в пору его детства обставляли вот этот замок. Сначала привезли обои, резные деревянные панели, стали водружать их на места. Старую же вынесли на чердак. И сейчас она истлевает там под толстым слоем пыли.

Однажды в детстве он проник с Адамом, вот с этим Адамом, туда, на чердак. Сдерживая дыхание, они перелезли через кучу изъеденной молью мебели и попали в дальний тёмный угол чердака. Где-то здесь был спрятан сарматский меч короля Казимира Великого[49]. Так поведал ему, Владиславу, королевский садовник, а он, в свою очередь, рассказал Адаму.

И вот, когда они уже были у цели, Адам нечаянно оступился, упал на скамью, обитую пуховиками… Вверх взметнулось густое облако пыли.

– Апчхи-и! – чихнули они одновременно.

И сразу же в углу, куда они пробирались, совсем рядом с тем таинственным сарматским мечом, что-то зашуршало, послышался громкий треск, затем что-то упало…

Глаза у них, мальцов, округлились от страха. В следующее мгновение они уже бежали сломя голову к чердачной двери, перелетая через ветхие скамейки и кресла. Отдышались они только тогда, когда спустились с чердака. Не глядя друг другу в глаза от стыда за свою трусость, они разбежались в разные стороны…

Он улыбнулся, вспомнив те страхи, бросил прощальный взгляд на замок, отсюда, со стороны сада.

Залы в этом королевском замке, в его родном доме, были громадные. Были в замке и тайные ходы. О них он не знал в детстве. Только когда подрос, отец показал ему их. Да и то не все. Так, по крайней мере, подозревал он.

На первом этаже замка всех входящих встречал просторный зал – прихожая. Там же, на первом этаже, в правом крыле, находилась кухня, комнаты прислуги. Ещё ниже были подвалы, полные различного рода припасов.

На втором этаже, в кабинете короля, посередине его, стоял большой тяжёлый, из дуба, стол. Вокруг него стояли стулья. Там проходили совещания королевских советников, высших государственных чинов, приближённых ко двору. У окна, задрапированного длинными от пола до потолка шторами, приютился стол поменьше. Это был письменный стол отца. Рядом стояло кресло. К кабинету короля примыкали спальня, гардероб с отдельным входом и ещё две уединённые комнатки. Об одной из них не знал никто, кроме самого короля.

По одну сторону кабинета располагался огромный зал для торжественных приёмов, с мебелью из букового дерева. Там были этажерки с полками, возвышающимися ступеньками одна над другой. Сверху их накрывали деревянные резные раскрашенные навесы. На полках в строгом порядке были расставлены тарелки из золота, лежали серебряные ложки, стояли бокалы из фарфора и хрусталя… Все эти вещи служили только для украшения зала… А вон там стоит шкафчик. В нём видны сосуды для вина. Одни – бутыли из дорого венецианского стекла, другие – изящные чаши из серебра и золота.

Его отец, король, гордился этими драгоценностями. Но были ещё драгоценности, хранились в шкафчиках и потайных местах, закрытых замысловатыми, с секретами, замками. Он, по натуре осторожный, не доверял их даже небольшому числу преданных ему людей из своего окружения. Собирал же все эти драгоценности не ради их стоимости. Просто он любил созерцать их, наслаждаясь их совершенными формами, сознавая, что эти вещи единственные в своём роде и они принадлежат ему.

По другую сторону спальни короля, если пройти комнатку и узкий коридорчик, находилась спальня королевы Констанции. Там на кровати под балдахином высилась гора подушек, на которых любила нежиться Констанция, женщина насколько избалованная, настолько же и властная. Каменный пол её спальни покрывал громадный ворсистый ковёр, согревающий ноги в холодные зимние вечера. Там же стояли кресло и скамья с высокой спинкой и подлокотниками. В соседней комнатке к стенкам приткнулись горбатые сундуки, набитые одеждой, бельём, женскими украшениями и разными безделушками. Королева Констанция, как и королева Бона, прабабка его, Владислава, полная человеческих слабостей, как набитые тряпьём те же сундуки, всё же кое-что любила. Если та была до обмороков неравнодушна к звону монет, то эта не могла жить без быстрой верховой езды на скакунах. И, поддаваясь этой слабости, она собирала красивые элегантные хлысты, которые хранила тоже в сундуках в той самой комнатке.

Вспомнил он, Владислав, почему-то и старика-садовника, который и рассказал ему о сарматском мече короля Казимира Великого. Он привязался к садовнику по-детски непосредственно и проводил много времени в обществе его, сейчас уже покойника.

– Кто такие сарматы? – спросил он его однажды.

Это слово он не раз уже слышал, но так и не знал, что за ним скрывается.

– Сарматы? – повторил старик его вопрос.

Он слегка усмехнулся в пышные усы. Затем хитро глянул на него снизу верх, сидя на низкой лавочке, опустив лопаточку, которой копался в клумбе, разрыхляя землю вокруг цветов. Его руки, руки труженика-земледельца, с толстыми пальцами, шершавые и грубые, испачканные землёй, расслабились… Светило солнце, било прямо в лицо ему. И он, прищурившись, взглянул на него, на королевича.

Он же, малыш, стоял перед ним: тщеславный, глупый всезнающий щенок, уже испорченный придворными подхалимами…

Старик перевёл взгляд на кусты: посмотрел на один, затем на другой. Но он не видел их, поглощённый мыслями. Воспоминания каких-то старых знаний прошлись волной по его лицу. Его полупустая память ещё хранила что-то, когда-то слышанное на попойках с приятелями в кабаках. Это были бедные, рваные клочки чего-то… Из них, обрывочных и старых, он и стал лепить мир, образы, наполнять их содержанием, не замечая их убожество и противоречивость.

– Сармат – это воин, герой! Храбрый, гордый человек! О-о! Это благородное, смелое и мужественное племя! – закатив глаза в упоении оттого, что ему виделось в героическом прошлом его предков, он пустился в многословное повествование: – Они пришли сюда, на эту землю, давно, очень давно! То было ещё во времена древнего Рима! Храбрые воины, римляне, покорили мечом эти земли! Завоевали славян, что жили здесь! И стали править!.. Покорённые племена тогда ещё одевались в шкуры! Они не знали, что есть дворцы, купальни, Колизей! Ели из примитивной посуды, разводили скот, сеяли рожь! Жили скудно, очень скудно и дико!..

И в глазах юного королевича, в восторге от услышанного, блеснул огонь героических свершений, которые ждали и его. Всё же, что ни говори, а он тоже был потомком сарматов! В его жилах тоже течёт кровь римлян! По линии той же своей прабабушки, королевы Боны.

– И куда же они делись?! – с придыханием, волнуясь, спросил он своего собеседника.

Садовник посмотрел на него, несколько удивлённый, что он не понял того, что шляхта, шляхтичи и есть потомки тех римлян, осевших здесь когда-то, подчинив себе дикарей, славянские племена.

– Сарматы?.. Да мы же, шляхтичи, и есть сарматы! Рыцари, воины! Мы творим историю, служим королю! Но в то же время свободные, независимые, гордые! Наша жизнь – это битвы, походы! И слава, слава!..

Он говорил и говорил, как в экстазе, взбивая сухую пену на губах… Полетели брызги изо рта.

Юный королевич сделал шаг назад, чтобы не угодить под этот фонтан восторга…

От этих воспоминаний его вернул к действительности Адам. Поёжившись, он передернул плечами от вечерней прохлады.

Да, здесь, за стенами замка, совсем рядом, в сотне саженей, дышала холодом смиренная река… Висла… Какая музыка слилась в одном лишь этом слове…

В этот момент там, на реке, всплеснулась крупная рыбина, ударила по воде хвостом. Как будто кто-то, балуясь, ударил там веслом по тёмной глади, отливающей свинцом.

Рядом бесшумно мелькнула летучая мышь… За ней другая, чуть не задев Владислава крылом.

Он вздрогнул, почувствовав дуновение легкого ветерка, поднятого маленьким существом.

Он, Владислав, не знал, что именно приняли на себя комиссары под присягой в сейме… Сейм. Да, этот сейм! Он постоянно вставляет палки в колёса его отцу, королю. И будет также мешать ему, когда королём станет он.

Об этом, какое обязательство взяли на себя комиссары, ему сообщили позже. Сообщил отец.

Сейм не доверял даже ему, королю. Точнее, его постоянно держали под контролем.

– На поводке! – со злостью как-то один раз вырвалось у отца…

И сейчас Владислав поделился с Адамом о том же, что его оставляют в неведении. Он догадывался об этом. Но не знал, что от него скрывают сенаторы, те же комиссары.

Адам согласился.

– Ну да! Ты соглашаешься со всем! Лишь бы не перечить мне! – со скрытым раздражением произнёс он.

Адам смутился, но не оставил его одного.

Он же попросил его узнать об этом всё, что можно. Пусть побегает, поищет, как ищейка.

– У тебя же есть связи в сейме! – воскликнул он, когда Адам стал говорить, что это невозможно. – Сделай, сделай! – велел он ему.

– Ладно, – согласился Адам.

– Вот и отлично! Пошли! – потянул он своего друга обратно в замок, где уже должны были собраться на вечер к королю придворные и те же комиссары. Но теперь уже в неофициальной обстановке.

Наступил вечер. К ночи стало холодать.

Они вернулись в замок, в большой зал. Там, в освещённом восковыми свечами зале, было уютно и спокойно. Мерцали огоньки в железных бра по стенкам зала, и в канделябрах на столе что-то отплясывали игривое острыми язычками при малейших колебаниях воздуха.

Владислав, возбуждённый воспоминаниями, прогулкой в саду, бодро переступил порог зала, настроенный руководить предстоящим военным походом… Он лично поведёт войска, хотя у него будут советники. Да, да, тот же Ходкевич вынужден будет считаться с ним! Хотя старик, как мысленно называл он Ходкевича, довольно упрямый человек, когда дело касается военных операций.

Зал постепенно заполнялся приглашенными: придворными, высшими чинами королевства, магнатами.

В этот момент навстречу им, Владиславу и Адаму, попался ксендз Лешевский. Он как раз спускался по широкой ковровой дорожке, устилающей лестницу, что вела на третий этаж, где находилась маленькая замковая часовенка. Видимо, он только что принимал там у кого-то исповедь.

Владислав подошёл к нему, поздоровался. Адам тоже.

Ксендз благословил их:

– Да хранит вас Бог, сыны мои!

Отец Лешевский тоже будет сопровождать его в этом походе на Москву. Родом он был из Мазовии, частенько наезжал на свою родину и сейчас. И без какой-либо видимой на то причины.

И он, Владислав, подозревал, что ксендз втайне сочувствует кальвинистам, глубоко окопавшимся в Мазовии… «В этом их рассаднике!» – как говорил иногда король, его отец… Но этой своей догадки он никому не говорил. Тем более отцу. Поскольку тот не может даже слышать спокойно о Лютере или Кальвине.

А как-то раз всё тот же садовник, умудрённый жизнью при дворе, рассказал, какие творились безобразия при дворе короля Сигизмунда-Августа.

– Ветреные женщины, вино! Скандалы, драки… Совсем другие пошли порядки… Всё это, юный принц, было, было при Сигизмунде-Августе, когда умерла его жена, Барбара Радзивилл… Там, в Кракове, поговаривали, что король собирался сменить и веру. Перейти в лютеранскую… Об этом доносили в Рим!

Он, садовник, старик, маленький человек, скрывал свои убеждения: похоже, он тоже притворялся католиком.

– Сам епископ писал папе, – продолжил он дальше. – Что, мол, наш двор чтит Бога настолько, насколько это не обижает дьявола!.. Ха-ха!..

Он засмеялся, прищурившись, глядя на него, скрывая за улыбкой своё отношение ко всему, что творилось здесь прежде, при Сигизмунде-Августе и его матери, королеве Боне. Ту же он явно осуждал, говоря, что она обокрала Польшу: вывезла в Италию всё золото.

Он, Владислав, слышал, что его прабабка, королева Бона, была необыкновенно красива. Об этом, вспоминая её, говорят до сих пор в Польше.

– Да, – охотно согласился с этим и всезнающий садовник. – Но черства сердцем была. И это она, как говорят в народе, отравила Барбару Радзивилл, жену своего сына, короля Сигизмунда-Августа… Только за то, что он ослушался её, женившись на ней, на Барбаре, нашей девице, местной…

Она, интриганка по натуре, с необузданной тягой к наживе, владела громадными имениями в Речи Посполитой, с которых получала немалые доходы. И они, эти доходы, куда-то исчезали…

И только после её отъезда в Польше спохватились, что она вывезла с собой огромные денежные суммы в золоте.

Всего этого он, Владислав, по молодости лет не знал тогда. Да и не интересовался. Он был весь во власти рыцарских увлечений, военных подвигов, походов и сражений. Возраст романтики, поиска самого себя, мужания, наивных юношеских планов, рушившихся сразу же, как только они соприкасались с действительностью…

Приём во дворце прошёл как обычно. Были речи, скучные, известные, и поздравления такие же. Ему все желали удачи в походе, а также непременно вернуться с московской короной, или, как московиты называют её, шапкой Мономаха.

* * *

На следующий день, пятого апреля, в костёле Святого Иоанна произошло знаменательное событие. Он, Владислав, получил из рук примаса [50]Лаврентия Гембицкого освящённый меч и знамя, тоже освящённое.

– Вашему величеству судьбой свыше начертано создать обширную сарматскую империю из Речи Посполитой и Московии! – уверенно звенел голос примаса в стенах костёла. – Под главой одного монарха!.. С одной святой католической церковью!..

Звучал орган, всё было пышно, кругом была лишь титулованная знать.

Вечером этого же дня у него, Владислава, был разговор с отцом.

– Денег, которые выделил сейм, достаточно только для покрытия издержек за смоленский поход! Тебе на этот поход денег нет! И тебе придётся воспользоваться московским изобилием, как государю земли Московской!.. – сухо наставлял он его, по-деловому, как торгаш, считал расходы, в отличие от примаса чувствительного.

На проводах собрали зрителей. Им раздавали милостыню всем, как на крещении или на поминках. И все кричали от восторга, в путь дальний провожая принца своего: совсем как во времена языческого Рима.

Провожая его, отец прошёл один день с его войском до ночлега, затем второй, и третий день остался позади. Только на четвёртый день он простился с ним. Королева Констанция, его мачеха, тоже благословила его, своего пасынка, святым крестом и божьим словом.

Он же продолжил свой путь дальше: Вильчиск, Люблин, Луцк… Таков был начальный маршрут. И там, в Луцке, он провёл смотр своим полкам. Всё как положено для армий на походе. Почти два месяца его полки стояли там же: дожидались новых указаний короля… Затем с этими полками он перешёл к Кременцу.

В это время от Жолкевского, который стоял с войском на турецкой границе, одно за другим стали приходить в Варшаву тревожные известия, что турки собираются вот-вот вторгнуться в пределы Посполитой. И он просил короля выделить ему в помощь часть войска Владислава. Король дал на это согласие. Получив его сообщение, Владислав решил идти в Галицию, откуда в случае необходимости удобно было подать помощь Жолкевскому – и там ожидать дальнейшего распоряжения короля. Здесь же его застало сообщение от Ходкевича и Льва Сапеги из-под Смоленска. Они просили его быстрее прибыть с его частью войска к Смоленску. Там события тоже развивались не лучшим образом. И он, взвесив всё на совете комиссаров, двинулся с полками через Ямполь к Могилеву, чтобы оттуда идти к Смоленску.

Но в Ямполе его полки вынужденно задержались, хотя предполагалась только ночевка. В войске вспыхнули раздоры между полковниками. Всё грозило вылиться в вооружённое столкновение.

– Падре, выручайте! Уговаривайте! Не то прольётся кровь! – попросил он своего духовника, отца Лешевского.

Отец Лешевский и проповедник ксендз Фабиян едва, с распятием в руках, успели остановить назревавшую бойню.

Так, в раздорах командиров, полки выступили из Ямполя. На следующем переходе всё началось снова.

Он срочно собрал на совет комиссаров. И те предложили разделить войско.

В этот же день он получил распоряжение от короля отделить часть войска под началом Мартина Казановского на усиление Жолкевского. Самому же ему с остальными было велено идти к Смоленску на соединение с Ходкевичем.

– Ваше величество, надо послать ещё пехоты! Хотя бы немного! – предложили комиссары. – Роту Кваснецкого! У него четыре сотни! С пушками!

Он согласился и с этим.

Полки же с ним, Владиславом, пошли дальше: к Смоленску, конечному пункту сбора всего войска. Теперь у него осталось всего четыре тысячи человек.

Об этом движении его войска сначала на юг, затем на восток, к Смоленску, лазутчики сразу же донесли князю Дмитрию Черкасскому, под Смоленск. Князь Дмитрий тут же сообщил это в Москву. Оттуда пришёл указ государя: расспрашивать всех пленных о странном метании войска королевича: «Королевич пошёл сперва против турок? Откуда повернул в государеву землю? По чьёму челобитью пошёл? Русские люди били челом?! Кто, кто бил челом?!»… В Москве правительство, обеспокоенное этим событием, искало среди бояр и князей скрытых сторонников королевича.

А в то же время под давлением войск Ходкевича и Сапеги русская армия шестого мая отступила от Смоленска. Отводил армию Михаил Бутурлин. Он, оправившийся от ранения, был назначен командующим армией. Отходила его армия в беспорядке. Это больше походило на бегство. Хотя Бутурлин издал суровый приказ, что за малейшее неповиновение властью, данной ему, будет наказывать смертью.

* * *

Но тут ещё появилась у него, Владислава, очередная головная боль. Он получил из Варшавы, от своих верных людей, тревожное известие. И он тут же попросил передать Адаму, что хочет срочно видеть его.

Адам прибежал, ввалился в его шатёр.

– Вот что пишет Генрих! Читай! – подал он ему письмо.

Адам, прочитав письмо, на минуту задумался. Из письма явно следовало, что кто-то там, в Варшаве, затеял против него, Адама, пакость. Наговаривает на него, чернит его в глазах короля. И король намерен удалить его от двора королевича… Стал он перебирать в памяти своих недругов. Те-то хотят сами занять место подле королевича, добиваются его признательности: подличают, лишь бы отпихнуть его…

– И что ты намерен делать? – спросил он Владислава.

Владислав, не задумываясь, выпалил:

– Едем в Варшаву! Будем защищаться!

Это было обдуманное решение. Он догадывался, что это был кто-то из сторонников Ходкевича или Сапеги… «Литовцы!» – с раздражением мелькнуло у него. Они против всех, кто близок к королю. Хотя бы против того же Мартина Казановского. Если не его очернить, то его племянника, Адама.

– Предупреди всех наших! – попросил Владислав Адама. – Отправляемся в Варшаву! Завтра же! Утром, на заре! Всё! Иди исполняй! – жёстким голосом приказал он ему.

Таким Адам редко видел его.

Он же не просил, а приказывал: своим придворным, товарищам, многих из которых он знал ещё по детским и юношеским годам.

Адам поклонился ему, принцу, своему повелителю, и вышел из шатра.

В этот день Владислав сообщил комиссарам, которые находились при нём, что он уезжает в Варшаву, оттуда уже догонит их. Пусть они ведут полки дальше.

Вызвал он к себе и Якова Собеского. Переговорил с ним на эту тему. Спросил его и о том, что думают и говорят между собой, конечно, не вслух сенаторы. Почему возникла эта история с Казановским Адамом.

Яков объяснил ему ситуацию в сейме. Сообщил, что шляхта в сейме слишком вольна. Говорят всякое, не стесняясь, не задумываясь о последствиях. Поэтому слушать надо не всех. На иных вообще не стоит обращать внимание.

– Болтуны! – лаконично заметил Яков о таких.

Утром Владислав уехал со своими придворными в Варшаву в сопровождении десятка рейтар своего полка. Что было там, в Варшаве, он забудет, наверное, нескоро. Пожалуй, потому, что ему впервые пришлось открыто драться за своих людей, своего человека, преданного ему. И не столько перед сенатом, шляхтой, сколько перед своим же отцом, государственными чинами.

– Не надейся – не поддержу! – сразу же заявил ему отец, как только он предстал перед ним. – Защищай сам!.. Ты сам-то разобрался в этом деле?! Или нет!..

Он же молчал. Слушал, полагал, что так станет яснее общая картина, когда отец в пылу раздражения выложит всё о том происшествии, в котором обвиняют Адама.

Адам же, оказалось, по пьянке хватался за саблю во дворце, недалеко от кабинета короля, вызывал на дуэль своего старого врага, молодого Казимира Зборовского… То, что произошло во дворце, подле кабинета короля, считалось государственным преступлением. И за это ухватились в сейме недоброжелатели короля, раздули…

Затем дня через два был разговор, крутой, с государственными чинами из сейма. На него с обвинениями накинулись, как шавки, крикливые старцы, уже ни на что негодные. Как будто сами они не были молодыми, не делали глупостей!.. Умники! Старичье! Сгнили на корню! Живые мертвецы, а туда же – ещё плюются!..

Оттуда, из Варшавы, он уехал победителем. Так считал он. Он не оставил в беде не только Адама, но и других своих придворных.

– Что ты натворил-то?! – спросил он Адама, когда все сложности и опасности остались позади. – Давай выкладывай! – велел он ему.

Они ехали вдвоем, в карете. Всех других придворных он выгнал из кареты.

– На коней! – приказал он им. – И за каретой! Верхом!

Они, его верные друзья, поняли, что он хочет поговорить с Адамом наедине.

– Помнишь, как мы кутили последний раз? Перед тем как уехать на охоту в замок! Под Гродно! Куда любил ездить Баторий!..

Владислав промолчал.

Адам же продолжил дальше.

– И тогда мы встретили в поле, когда травили собаками оленей, тех юнцов. С молодым Зборовским во главе!

– Но там мы разошлись мирно!

– Да. Но ты не знаешь, что было после того!.. Во дворце, рядом с комнатами короля, произошла стычка с молодым Зборовским!

– Чья стычка?

Адам замялся на секунду.

– Моя…

Владислав помнил вроде бы хорошо тот вечер. Тогда они компанией кутили почти каждый вечер перед походом. Вплоть до самого последнего дня. Кутили и в тот вечер. Откуда брались на это деньги?.. Деньги доставал Адам. Никто из них же не спрашивал его об этом. Но кутили они весело. Компания, проспавшись, обычно с утра начинала сразу же всё то же. А деньги те оказались отца Адама… Казановские, как и другие из их же сословия, пользовались услугами евреев-ростовщиков. Сдавали им в аренду поместья. За крупные проценты… И все их кутежи происходили в замке то у одного, то у другого из компании. Но не при дворе короля. На такое Владислав не решился бы.

– А зачем ты его дразнил? – спросил Владислав его с осуждением. – Ты что, не знаешь Зборовских?!

– Да знаю… – промямлил Адам.

– А всё равно делаешь! Мне же гадишь!.. Как, скажи на милость, после того дружить с тобой?

Адам опустил голову.

– Ладно, хватит о твоих похождениях! – смягчил тон Владислав.

Теперь они ехали дорогой на Могилев. Туда они прибыли на четвёртый день августа. Двумя неделями позже к Могилеву стянулась от Кременца вся армия.

Между тем Ходкевич и Сапега выдвинулись со своими полками от Смоленска к Дорогобужу и обложили его.

И здесь Сапеге донесли, что некоторые из знатных московских людей, узнав о движении в Россию королевича, стали оставлять свои посты, отъезжать в свои вотчинные владения. Появились в польском стане и первые перебежчики, из боярских кругов.

Сапега немедля отправил своего доверенного человека Риздица с письмом к боярам в Москву. В письме он уговаривал бояр присягнуть Владиславу. Но дальше Вязьмы Риздиц не проехал. Там его задержали, привели к вяземским воеводам, князю Петру Пронскому и Михаилу Белосельскому.

Воеводы, спросив гонца, куда и с чем он едет, категорически заявили ему: «Государём не велено пропускать никого ни от короля, ни от королевича!»

Больше с ним не стали говорить и выпроводили его из города назад в Дорогобуж.

Риздиц вернулся к Сапеге, сообщил о своей неудаче. Рассказал он также, что по дороге узнал от провожавших его русских, что на подходе к Вязьме находится большое войско из Москвы.

По этому поводу срочно собрался совет комиссаров. На совещании большинство высказались за то, чтобы просить Владислава скорее прибыть со своей армией под Смоленск.

Получив это сообщение комиссаров, Владислав оставил Могилев и вскоре уже был под Смоленском.

Ходкевич приехал сюда, чтобы лично встретиться с королевичем, обсудить военные дела. Он намеревался уговорить королевича идти к Дорогобужу.

Владислав принял его не один. В шатре было полно его придворных.

Он же, гетман, просил его о личной аудиенции через его секретаря.

«А тут эти – лоботрясы!» – скользнул он мельком взглядом по придворным, по этой «золотой молодежи», липнувшей к трону.

И он подумал, какие мелкие люди собрались при дворе у Сигизмунда…

– Ваше величество, пока не подошли полки русских, нужно овладеть Дорогобужем! Иначе потом придётся заплатить большой кровью!..

Он, коронный литовский гетман, вся жизнь которого прошла в походах, неприхотливый, волевой и жёсткий, был обеспокоен тем, как идут сейчас дела в Посполитой.

– Этим мы поможем нашим сторонникам в Москве! Среди бояр и казаков тоже!..

Для этого были основания. К нему, «великому московскому князю Владиславу Сигизмундовичу», первыми потянулись станицы атаманов, недовольных окладами, службой при боярах. Они появились ещё в прошлом году, осенью. От него же, от Владислава, казаки получили жалованье деньгами и сукнами. В грамоте ко всему русскому «вольному» казачеству королевич обвинял царя Михаила в том, что тот заманил казаков «под Москву и велел побить, а иных посажать в воду. Атаманов же и ясаулов и лучших казаков, выбрав, посажали на колья»…

И многие атаманы поверили этим грамотам. Они перешли к Владиславу, грозились свести счёты с «плохими боярами»…

– Полно нас воеводам по городам и в острожках метать! Будем под Можайском и дороги московские отымем! И Можайск, и Москву возьмём! И бояр и дворян и всяких служилых людей посечём!..

Так, не начав ещё серьёзных сражений, он, Владислав, уже много выиграл…

Ему, гетману Ходкевичу, удалось всё же убедить королевича действовать по своему плану.

И Владислав, оставив Смоленск, двинулся к Дорогобужу. Туда его полки пришли шестым лагерем и соединились со стоявшим там войском.

Ходкевич, встретив его, показал ему издали город, пояснил, что там два замка.

– Один на возвышении! Вон там! – показал он ему. – Другой стоит на равнине!..

– А как с запасами?

– Оба замка снабжены пушками, порохом и ядрами! В достаточном количестве! Так что взять город не так-то просто!

Дорогобуж, лежавший на правом берегу Днепра, производил впечатление города многолюдного, неприступного.

Ходкевич полагал, что крепость придётся брать штурмом или осадой. Но на этот раз он ошибся.

На следующее утро в его стане неожиданно появились гонцы из города.

Ходкевич принял их.

– От воеводы с предложением! – заявили они. – Город будет сдан в обмен на то, что он не подвергнется разграблению!

– Гарантирую выполнение этого условия! – заверил он их.

В польском лагере для встречи посланцев города выстроились парадно гусары и гайдуки. Пройдя сквозь этот строй, процессия приблизилась к ставке королевича.

Шатёр королевича, яркий, с белой и красной полосами, был украшен королевским гербом. Перед шатром стояло кресло: деревянное, прочное, из дуба, с обтянутым бархатом сиденьем, и отполированными подлокотниками, с высокой спинкой. Над ней, над спинкой, прямо над головой сидящего, тоже был герб. Сделано кресло было так, чтобы сидящий в нём держал прямо стан, подчеркивая так королевскую честь… И Владислав, сидя в этом кресле, невольно высоко вскинул голову. Он, полноватый, в расцвете юношеских сил, уже хорошо владел собой в таких вот ситуациях. Подле его кресла стояли придворные, гетман и комиссары, его советники, и многочисленная личная охрана.

Воеводы низко поклонились ему. За ними также низко поклонились священники. Боярские дети, стрельцы и горожане упали на колени, прося о помиловании…

В конце этого приёма Лев Сапега объявил волю королевича русским.

– Государь и великий князь Владислав Жигимонтович благосклонно примет всех, кто хочет служить ему! Остальным же его величество даёт свободу выбора: оставаться в городе или отъехать к себе домой…

Так Дорогобуж был сдан без боя королевичу. И его войска заняли его. В нагорном замке расположился ротмистр Невяровский с пехотой. В другом замке обосновался с немецкими наёмниками генерал Апельман.

На одном из советов у королевича разгорелся спор между комиссарами и гетманом. Сапега и поддержавшие его комиссары предложили немедленно идти к Вязьме, полагая, что она так же легко сдастся, как и Дорогобуж.

– Господа, о чём вы! Время думать о размещении войска на зимних квартирах! – напомнил всем Ходкевич. – И лучше всего сделать это в окрестностях Дорогобужа, на защищённых позициях! А не зимовать под Вязьмой в поле в случае неудачи!..

И так, в советах, на которых они не могли прийти к какому-нибудь решению, прошли две недели.

Собрался, уже который раз, очередной совет. В середине дня, когда они, комиссары, королевич и гетман, настроенные раздражённо друг к другу, хотели было уже расходиться, поручик Ходкевич доложил, что в лагерь приехали какие-то русские: похоже, боярские дети, говорят, из Вязьмы…

– Зови! – приказал гетман, сразу догадавшись, что это такое.

Поручик вышел. Вернулся он с русскими, которых ввели под охраной гайдуков. Это были боярские дети, мелкие служилые.

– От служилых города Вязьмы! – сообщил один из них. – Воеводы города, Пронский и Белосельский, уехали в Москву! Бросили город!..

Затем он заявил, что оставшиеся в городе служилые и их новый выборный воевода просят королевича пожаловать в город.

Ходкевич на мгновение даже растерялся, соображая, что бы это значило. Не верил он, проницательный и волевой, подачкам Фортуны. Он подозревал, что за этим, легкостью, с какой они получили крепость, кроется что-то опасное, какое-то предупреждение для них.

Но решения он принимал быстро, так же быстро и решительно действовал. Он поднял полки. На пятый лагерь его войско уже стояло под стенами Вязьмы.

В крепость отправились трое посланцев города, доверенные короля, принявшие его сторону, и новый вяземский воевода. Они привели всех в городе к присяге на имя королевича.

После этого Владислав сам вступил в город.

До Москвы оставалось совсем немного, один бросок, одно препятствие. И этим препятствием был Можайск.

* * *

Очередное совещание комиссаров с участием Владислава началось бурно.

– Можайск – это ключ к Москве! – заявил Стравинский.

– Да, взяв Можайск, мы устрашим её! – вторил ему Пётр Опалинский…

Обсудив детали похода на Можайск, они разошлись в тот день. Перед этим договорились, что незамедлительно оформят своё решение документом и приступят к его выполнению.

– Господа, если нет возражений по существу, тогда начнём подписывать! – объявил Сапега.

Он первым поставил подпись под документом в присутствии Владислава.

За Сапегой, аккуратно обмакнув в чернильницу ручку, расписался Яков Собеский. Затем свою подпись поставил епископ Андрей Липский.

– Пан Константин! – пригласил Сапега теперь Плихту, сохачевского Каштеляна.

Плихта встал со своего места, хотел было подойти к столу…

Но в этот момент за стенами избы послышались шум, крики. На несколько минут всё стихло. Затем шум поднялся с ещё большей силой.

Казалось, там, на дворе, бьётся о землю огромный слон, так, что ветхая избёнка содрогается, как в припадке.

Комиссары недоумённо переглянулись. Сапега велел поручику узнать, что там случилось. Тот сходил туда, вернулся и доложил, что там жолнеры и гусары требуют выдачи жалованья.

– Вот мерзавцы! – тихо выругался Сапега так, чтобы слышал только Собеский.

Яков понимающе улыбнулся ему.

Сапега, слегка наклонив голову в знак уважения, обратился к Владиславу:

– Ваше величество, разрешите выйти?

Владислав согласно кивнул головой. Затем он встал с кресла:

– Я пойду с вами!

Это прозвучало в категорической форме.

И Сапега не стал возражать. Хотя там, среди возмущённых жолнеров и гусар, находиться королевичу было небезопасно.

Они вышли из избы. Комиссары во главе с Владиславом остановились на высоком крыльце.

Изба, вся площадь перед ней – всё было как в осаде. Тысячи голов, в доспехах, вооружённые и злые, разгорячённые вином, готовые постоять за своё.

Но Сапеге всё же удалось призвать их к порядку. И когда на площади стало тихо, он обратился к жолнерам и гусарам.

– Господа, прошу не волноваться! За денежными средствами для войска уже посланы в Варшаву, к его величеству! А до тех пор, пока вы не получите жалованье, никаких походов не будет!

Вновь было поднявшееся волнение опять стихло, когда вперёд выступил Владислав. Вскинув руку в знак приветствия на манер древних римских царей, возвращавшихся из похода с триумфом в языческий Рим, он призвал всех к тишине.

Затем он стал подробно объяснять солдатам, что он на них надеется, он на их стороне, он им сочувствует, что им приходится тяжело без денег. Но в этом никто не виноват из присутствующих здесь, из его окружения. Тем более гетман!.. Вина в этом лежит на сейме. На тех сенаторах, которые не желают раскошелиться на войну…

– Да, да! И вам тоже! – бросил он по-юношески сорвавшимся голосом в толпу жолнеров.

Он, ещё молодой, неопытный, уже понимал, что они, наёмники, воюют за деньги, убивают за деньги. Им нужны только деньги, а не его московский престол. Им нет дела до чести короля и его, королевича, да и той же самой Посполитой… Но и понимал он, что им надо польстить, что они люди чести, благородные, возвышенные.

На какое-то мгновение ему показалось, что они поняли его.

Юношеский жар его выступления понравился жолнерам и гусарам. Они с восторгом приняли его.

– Слава московскому государю Владиславу! – разнеслось над толпой, вновь загоревшейся патриотическими чувствами.

Владислав, благодарный, растрогался, улыбнулся по-приятельски гусарам и жолнерам, чтобы ещё больше расположить их к себе.

– Вы все мои друзья, господа! – с жаром вскричал он. – И вместе мы возьмём Москву!..

Сапега, взволнованный не меньше королевича, тоже светился от восторга. Но он был государственник, политик. И уже вскоре у него не осталось и следа от желания реветь вот с этой толпой наёмников, отпетых негодяев.

Ходкевич, не откладывая, встретился с Владиславом, чтобы поговорить о своих опасениях.

– Да, да, мы вынуждены были пойти на уступку жолнерам! Но, ваше величество, промедление в данной ситуации подобно смерти! – начал он. – Русские успеют укрепиться в том же Можайске!

Владислав же стал говорить ему что-то о Польше, о короле…

А он слушал его и в то же время не слышал. И почему-то в памяти всплыл тот случай, что произошёл шесть лет назад, когда он напился с королём и в припадке верности ему бил стаканы о свою голову… Но он тут же выбросил из головы эти мысли и почему-то вспомнил ещё более прошлое.

– Однажды как-то Замойский сказал: «Кость падает иногда недурно! Но бросать её, когда дело идёт о важных предприятиях, не советую!»

Он помолчал. Видя, что королевич не намерен говорить, он продолжил:

– Поэтому нельзя рассчитывать на случай! К следующей летней кампании надо готовиться основательно!

От королевича он ушёл расстроенным. Королевич так и не услышал его доводы. Чтобы заглушить горечь от этого, его потянуло напиться. В это время к нему в стан пришёл Яков Собеский.

– А, пан Яков! – доброжелательно встретил он его. – Проходи, садись!.. Давай выпьем! – предложил он ему.

Он крикнул денщика, велел накрыть на стол.

Тот выполнил это.

– Ну, давай! За то, чтобы королевич слушал дельные советы! – поднял он чарку крепкой водки. – Хотя бы иногда!..

Они выпили, закусили. Затем выпили ещё.

Он, Ходкевич, и раньше приглядывался к этому молодому сенатору.

«Молод, очень молод!» – приходило ему на ум всякий раз, когда он видел того. И он искренне, по-доброму завидовал ему.

После того как они выпили по третьей чарке, он стал рассказывать о своих скитаниях в юности по европейским странам, дворам монархов.

В то время в Польше, когда молодой человек из знатной семьи, получив образование на родине, достигал поры зрелости, родители отправляли его в Европу: продолжить образование или на службу ко двору какого-нибудь монарха. Эта же доля выпала и ему, Каролу, в девятнадцать лет. Его отец, Ян Ходкевич, великий маршал Литовского княжества, буквально выгнал его из родного гнезда.

– Езжай, учись летать! – шутливо напутствовал он его, провожая в неизвестность.

Его поддержали и домочадцы.

– Ну, ты же знаешь, как это у нас делают в семьях! – глядя Якову прямо в лицо, проникновенно говорил он, видя по глазам того, что он понимает его.

Его покровитель король Баторий дал ему рекомендательные письма к ряду европейских монархов и владетельных князей. У него же самого, Ходкевича, была мечта встретиться с герцогом Альбой[51], слава о котором как полководца известна была во всех уголках Европы.

И он поехал. Громадного роста, сильный, он вызывал поневоле уважение к себе, когда появлялся на рыцарских турнирах. Он отлично владел мечом и копьём. И мало было желающих сразиться с ним на поединке. Но вскоре ему надоела эта шутливая юношеская забава. Настроенный серьёзно завоевать себе репутацию полководца, как тот же герцог Альба, он поехал в Испанию, чтобы увидеть своего кумира. К нему у него тоже было рекомендательное письмо Батория. После того как пять лет назад Альба попросил своего сюзерена, короля Филиппа II, снять с него обязанность наместника в Нидерландах, король охладел к нему, и он был в опале, жил в своём замке Томаре.

Герцог Альба, семидесяти двух лет, как сообщили ему те, кто лично знал его, выглядел ещё ничего, бодро. Одетый в черный камзол с желтыми обшлагами и воротником, он одним этим наводил на мысли о жёстком характере этого человека, облечённого непомерной властью, какую возлагал на него король Филипп, посылая наместником в испанскую провинцию Нидерланды или в Италию, усмирять не в меру пылкого того же папу Павла IV[52]… Надменность, простота в одежде, острый взгляд проницательного, холодного рассудком, аскетическое сухое лицо… Таким остался в памяти герцог у него. Он же, Ходкевич, уже слышал, что ему, герцогу Альварецу де Толедо Фернандо, подражали многие полководцы. Правда, тем удавалось сравняться с ним только в одном: в грубости и жестокости…

Через восемь лет он вернулся на родину. Уже год как не было в живых короля Батория, его покровителя.

В Польше был другой король: Сигизмунд III. И он поступил к нему на службу…

Затем Карол разговорил Якова. И он с интересом стал слушать его, изредка прерывая репликой, или предлагал выпить ещё.

И всё это вот здесь, в заброшенной стороне Московии, уже подёрнутой холодами, в неуютной русской избёнке. А на дворе сыро, хлещет холодный дождь, воет пронизывающий до костей ветер.

Начальное образование он, Яков, получил здесь, на родине, в стенах краковской академии. Туда охотно отпустил его отец, люблинский воевода Марк Собеский. Закончив академию, он решил отправиться в путешествие по свету. Определённой цели у него не было. Просто захотелось посмотреть мир.

И если желание учиться в академии отец поддержал, то тут он даже не стал слушать о его новой затее.

– Живи здесь! Устраивай хозяйство! – категорически отрезал умудрённый жизнью воевода.

Там же, под сенью надёжного, с толстыми стенами родного замка, текла размеренная, сытая, но скучная жизнь.

– Жить, чтобы дожидаться старости и умереть?! – невольно вырвался у него протест против такой участи.

Отец гневно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Он же, чтобы не спорить с ним, человеком жёстким даже к своим родным, решил бежать из-под родительского крова. Но он уже понимал, что, сбежав, попадёт в затруднительное положение: без денег-то далеко не убежишь. На первое время, однако, денег ему дала мать. Со слезами на глазах уговаривала она его остаться дома. Кое-чем из карманных денег, накопленных для себя, поделились с ним сестра и младший братишка.

И он уехал. С теми крохами, которые наскрёб.

Так он оказался сначала во Франции: свободный, как ветер, но с пустым кошельком. Там он устроился слушать лекции в Сорбонне за мизерную плату, которую мог выделить из своих скудных запасов.

Но, на его удачу или, может быть, счастье, из-за того, что он хлопнул дверью родного дома, отец одумался. В этом поступке сына он увидел самого себя в молодости, свой характер. И он стал присылать ему регулярно определённую сумму денег, рассчитывая, что он не потратит их напрасно на развлечения.

Так у него, у Якова, с появлением денег появились и новые возможности. И теперь он мог полностью отдаться образованию.

Во Франции, в Сорбонне, ему не понравились порядки. Там к тому времени, когда он появился, всюду засели иезуиты. Под их колпаком беспомощно бились новые свежие мысли, волнующие, революционные, стремление преобразовать старый, умирающий мир… Но их, мысли, сажали в клетку и досыта кормили, чтобы отучить летать…

Прослушав год лекции в Сорбонне, он кинулся в Италию. В самый центр европейского просвещения… И он оказался захвачен им. Просвещением! Искусством!..

В Италии, в университете Падуе, он почувствовал больше свободы в мыслях, стал слушать блестящих профессоров, закинутых туда гонениями из того же Болонского университета.

– Свободным жить и умереть свободным! – как девиз, выпалил Жак, его товарищ по университету, и хлопнул толстым трактатом о стол.

Это был трактат о свободе, полемика Мартина Лютера с Эразмом из Роттердама…

Он с Жаком делил на двоих махонькую дешевую комнатку в коллегии, общежитии для бедных схоларов[53].

А он смеялся тогда и вторил своему товарищу. Но у него уже тогда закрадывалось сомнение о свободе. Как её понимали его друзья, однокашники, схолары. Из уст же магистров[54], ученых мужей, свобода звучала не так уверенно, без пафоса. Похоже, они боялись её…

– Магистр Рейнгольд! – представился им сухонький тип, их новый магистр, перед началом учебного года. – Я буду преподавать вам свободные искусства[55]!

Это был немец, средних лет, учёный, сильный умом, но слабый грудью.

Другому магистру, который добивался этого же места, они отказали накануне[56].

– Извините, господин магистр, вы нам не подходите! – высказался князь Брауншвейгский за них, схоларов, своих товарищей по группе. – Мы уже выбрали магистра по свободным искусствам!

На этом совете они, схолары, утвердили себе ещё двух магистров: по каноническому праву [57]и юриспруденции.

Был в их группе ещё кардинал, уже немолодой. Но его они видели редко.

А вот князь Брауншвейгский оказался своим, простецким парнем.

– Ганс-Христиан! – отрекомендовался он им, когда они в начале семестра стали знакомиться ближе. – Князь Брауншвейгский!

– Ох ты! – невольно вырвалось у Якова, не ожидавшего такого. На лице у него появилась смущённая улыбка. Он уважал князей…

Того же магистра, Рейнгольда, они, схолары, выбрали себе лектором только за то, как он отозвался об иезуитах.

– Иезуиты – опасные плуты! – безапелляционно заявил тот, когда его вызвали нарочно на это рассуждение они, схолары, чтобы прощупать его.

«Сказал бы он это у нас, в Варшаве!» – молча ухмыльнулся тогда Яков, вспомнив, что его отец как-то выразился о короле Сигизмунде: «Фанатик!.. Скарга при нём, советник! Везде иезуиты!»

Его отец, люблинский воевода, не отличался набожностью. Он был военным, верил только в то, что видели его глаза или могли пощупать руки…

– В Кракове больше свободы, чем в Варшаве! – рассказывал Яков своему новому товарищу, Жаку, о Польше. – Но и там далеко до этого! – очертил он рукой вокруг, показав, что имеет в виду вот эту страну, Италию, куда их занесло ветром познаний.

Его путешествие затянулось на целых семь лет.

К тому времени возвращаться домой явной цели у него не было. Но он вернулся. Посетив как-то сеймовые съезды, он с удивлением увидел убожество здешней жизни: мыслей, желаний, дел, стремлений. Того, чем жили они, сенаторы, шляхтичи, его соотечественники: собаки, чарки, девки… Нет книг, безграмотные всюду… И у него невольно появилась мысль: бежать отсюда, со своей же родины.

Ещё не до конца, но он уже осознавал трагичность свершившегося с ним.

Он увидел шумные бестолковые сеймики, крики заполошных. Всё, всё было по-прежнему! Это было выше его сил… И ему было стыдно за свою родину. И обидно, что она такая: вспыльчивая, лживая, грязная, ленивая и неустроенная до сих пор. И ещё кричит о каком-то величии, о какой-то своей исторической миссии!.. О-о!..

Он усмехнулся, вспомнив, что московиты тоже считают Москву Третьим Римом! А четвёртого не бывать!.. Ну, как тут не рассмеяться? От человеческой глупости!..

Немного стало легче. Не одна его родина такая.

Глава 15

Пётр Пронский

Апрель месяц 1617 года, день двадцать второй, вторник на Светлой неделе.

В этот день государь ходил в Новодевичий монастырь на молебен со всем двором. Прошла служба. После неё в трапезной накрыли стол. За столом сидели бояре Иван Черкасский и Алексей Сицкий, а также окольничий Артемий Измайлов.

Наряжать вино у государева стола выпала на этот раз очередь ему, князю Петру Пронскому. Он только что, в январе, вернулся с воеводства на Двине, с Холмогор. И сейчас, стоя в Новодевичьем монастыре у стола государя, он почему-то вспомнил Холмогоры…

Там он, по государеву указу, первым делом обновил стены острога. И вовремя. Потому что и туда уже, под Холмогоры, добрались черкасские люди: вольные казаки, проще говоря, грабители. И когда они, те черкасские и литовские люди, подступили к Холмогорскому острогу, то их многих побили. На этом бою ратники князя Петра взяли пленников. И те сказали, что повёл их туда, на Вагу, сотник Фешко; и хотят они, черкасские люди, идти к Архангельскому городу. А если там не разживутся ничем, не удастся взять город, то пойдут на Онежское устье, затем в Новгород. Там-де, в Новгороде, сейчас Якоб де ла Гарди. И тот Якоб де ла Гарди велел им, литовским людям и черкасским, идти на Двину и к Архангельскому городу.

– И давал нам тот Якоб, в Новгороде, на то сукна и камку и деньги тоже! – сообщил говорливый пленный казак.

Он замолчал, облизнул пересохшие губы, просительно глянул на Пронского.

Князь Пётр велел налить ему водки. Холопы подали пленному чарку водки. Он выпил, повеселел.

– Приступных хитростей поделали, – охотно пустился он дальше выкладывать всё, что знал. – Облили смолой шестнадцать возов соломы и бересты. Да веники облили смолой же и салом. А всех нас было человек шестьсот. Кроме пахоликов малых! Тех в полку оставили, чтобы на штурме многолюднее казалось. А воинские люди с булгаки были, многие с саадаками[58]… Но Холмогорский острог так и не взяли…

Сизое, испитое лицо того казака, мелькнув перед его мысленным взором, исчезло…

Князь Пётр вернулся к скучной процедуре, к происходящему за государевым столом…

Прошёл апрель. В середине мая по Москве прокатилось тревожное известие. На базарах, площадях и даже по дворам судачили, что шестого мая, на день памяти многострадального ветхозаветного Иова, Михаил Бутурлин отошёл с войском из-под Смоленска. Четыре года осады, стояния под Смоленском, пошли прахом. И Бутурлин, не желая рисковать армией, снял осаду и ушёл из-под Смоленска, когда туда вплотную придвинулся с войском гетман Ходкевич.

Вот в это-то время князя Петра и вызвали в Разрядный приказ. Там он получил государев указ немедленно ехать в Дорогобуж, на воеводство. В товарищах ему, вторым воеводой, назначили Ивана Колтовского.

Князь Пётр, привычный к срочным поездкам, собрался в дорогу быстро. Не прошло и двух дней, как он и Колтовский уже оказались в Можайске. Добирались они туда с обозами, груженными съестными припасами, под охраной боевых холопов.

В воеводской избе, куда они явились сразу же, они застали всех начальных людей Можайска. На месте был князь Семён Шаховской и его помощники, Андрей Толбузин и Осип Хлопов.

– А-а, князь Пётр! – встав с лавки, поздоровался с ним Шаховской.

Князь Семён был такой же, как его дядька, Григорий Шаховской…

– Не пройти! – безапелляционно заключил Шаховской, когда князь Пётр, поздоровавшись со всеми, объяснил, куда они направляются. – Дорогобуж осадил Ходкевич! И там, в Дорогобуже, в осаде оказался Юрий Сулешев!

Переговорив с Шаховским об этом и о том, где бы им устроиться на постой, они вышли во двор и направились к своему обозу. Когда они подошли туда, то их холопы подняли ропот. Они тоже узнали тут, на воеводском дворе, что гетман Ходкевич перекрыл дорогу на Дорогобуж.

– Не-е, князь! – заупрямились они, как только он объявил им, куда они двинутся дальше. – Под «литвой» нам ходить не за обычай!

Князь Пётр на минуту задумался, не зная, как быть.

– Ну ладно! Чёрт с ними! – махнул рукой на холопов Колтовский.

Князь Пётр рассердился на него.

– А кто исполнять будет государев указ?

Колтовский промолчал, чтобы не распалять его ещё сильнее, поняв, с кем имеет дело за то время, пока они добирались сюда.

Князь Пётр походил между возов, не глядя на холопов.

– Ладно, идите отдыхайте! – сказал он холопам.

Переговорив между собой, они, князь Пётр и Колтовский, решили отписать на Москву, в Разрядный приказ, что им никак не пройти в Дорогобуж. Поэтому они ждут указания, что им делать.

Через несколько дней из Москвы пришло письмо с предписанием идти им в Вязьму и быть воеводами там. Да помогать из Вязьмы чем смогут Дорогобужу.

В один из первых дней их воеводства к Вязьме подошла и расположилась недалеко лагерем армия Бутурлина, которая отходила из-под Смоленска.

Князь Пётр, наказав Колтовскому сидеть в крепости, поехал в лагерь Бутурлина.

Проезжая по лагерю, направляясь к Бутурлину, присматриваясь к лицам, он заметил у одной из палаток сотника, приметив его ещё по ополчению Пожарского.

– Тухачевский! – окликнул он его, запомнив его фамилию.

Яков тоже узнал Пронского.

Они поздоровались, разговорились.

Яков рассказал Пронскому, что произошло под Смоленском…

Князь Пётр сокрушённо покачал головой, простился с ним и направился в центр лагеря, где стояли шатры военачальников армии.

Через два дня армия, разделившись, пошла в двух направлениях: одна часть с Бутурлиным пошла на крепость Белую; другая двинулась дальше, к Волоку Ламскому.

В июне месяце в Вязьму, к князю Петру на сход, пришли полки казаков с Угры под началом воевод Гагарина и Дашкова.

Князь Пётр, встретив их, выругался.

– На хрен вы мне тут сдались! Без вас нечем кормить своих-то!

Он пошумел, затем принял их. А те, Гагарин и Дашков, что ни день, то грызутся. Тот-то Дашков, хотя и подчинился Гагарину, но не смирился.

– Волынит! Ах ты, …! – ругался на того Гагарин, как только встречался с ним, с князем Петром.

Как ни уговаривал их князь Пётр, чтобы одумались да шли бы в Дорогобуж, промышлять там литовских людей, как то велено государевым указом, они так и не тронулись с места.

Прошёл месяц. В июле нагрянул с Москвы государев сыщик с проверкой по этому делу.

– Никита Оладьин! – представился тот, когда явился перед князем Петром. – С наказом государя! Почто дело не промышляете! Живёте в Вязьме не по наказу!..

Он стал ругаться. Ругался он изощрённо.

Князь Пётр осадил его:

– Закрой рот, пёс! Ты не у себя на помойке!

– А ты, князь, исполняй, что государь велит! – услышал он в ответ с издевкой над словом «князь».

Князь Пётр тоже был обозлён. Дело было в том, что как только пришёл сюда с полком Никита Гагарин, то тут же заартачился Иван Колтовский.

– В наказе государя указано: промышлять литовских людей тебе, князь Пётр, да князю Никите Гагарину с товарищами! – Теперь уже Колтовский предъявил свои местнические претензии Гагарину.

Он сжал зубы, чтобы не наговорить глупостей от раздражения, обозлённый на Гагарина. Он, Иван Колтовский, немолодой, подтянутый, сухой, как гончий пес, такой же был и злой.

– И меньше Гагарина мне быть немочно! – резко заявил он ему, князю Петру. – И я бью челом государю на него!

У князя Петра опустились руки. Государево дело, за которое он отвечал, проваливалось из-за местнических тяжб.

Оладьин уехал в Москву. И там, в Разрядном приказе, он отдал наказ Сыдавному.

Тот проворчал что-то, принимая наказ, который остался невыполненным, но не отложил его в сторону. Ситуация под Дорогубожем торопила. И думный дьяк быстро пропустил это мелкое местническое дело через своих подьячих, подвластных ему.

– Срочно найти их службы по разрядам! Составить указ и подать боярам на рассмотрение! – распорядился он.

Уже через день в Вязьму ушло письмо с приговором бояр быть в Вязьме стольнику князю Петру Пронскому с товарищами.

Князь Пётр, получив указ, успокоился было. Но он поспешил радоваться.

Колтовский, поняв, что не добился своего, сказался больным. А чтобы всё выглядело натурально, он взял да искупался туманным утром в речке Вязенке.

Уже подошёл к концу август. Вода в речке была холодной. И он простыл. И вроде бы не хотел этого, а заболел по-настоящему.

В тот же день он отписал в Разрядный приказ письмо, что болен и исполнять государевы дела не в силах. Просит отпустить его в Москву.

А чтобы не возникло ещё чего-нибудь непредвиденного, с Москвы стали писать наказы на имя одного Петра Пронского, добавляя: «с товарищами».

– Но! – грозно следовало в указе государево слово. – Вам бы идти со всеми людьми в Дорогобуж!..

Да вот только и после этого они, князь Пётр с полками, приданными ему, на Дорогобуж не пошли. Замешкались в Вязьме ещё новым делом.

В это время через Вязьму пытался пройти к Москве гонец Риздиц с письмом к боярам от Льва Сапеги. Князь Пётр и его новый помощник задержали его, затем отправили обратно к Сапеге.

Так прошёл ещё месяц, сентябрь.

На день Иверской иконы Божьей Матери [59]князь Пётр с самого утра был в приказной избе. Время близилось к полудню, когда вдруг на дворе послышался сильный шум. Затем там будто бабахнул кто-то из мушкета.

Он вздрогнул. Михайло Белосельский тоже.

– А ну, сбегай узнай, что там! – велел князь Пётр подьячему.

Свирька, молодой подьячий, занимающийся при воеводах письменными делами, подхватил длинные полы кафтана и выбежал из приказной.

Через минуту он пулей влетел назад в избу с красным лицом, прерывисто дыша.

– Одадуров сдал Дорогобуж королевичу! Ха! – со свистом вырвалось у него.

От Дорогобужа сюда, до Вязьмы, королевич мог дойти большим войском за пять дней. Об этом знали все.

Это была катастрофа.

– Михайло, собери полковых голов! – приказал князь Пётр Белосельскому, оправившись от потрясения услышанной новостью.

Белосельский поднялся с лавки и быстрой, упругой поступью вышел из приказной. За ним выбежал и подьячий.

Оставшись один, князь Пётр прошёлся по избе. Затем, не выдержав неизвестности, он тоже вышел из приказной.

А там, на площади, у церкви Спаса, бурлило море злых голов, охваченных смятением и страхом. Он, страх, летал по головам. Селился там под шапками, кафтанами, в груди, а то спускался до портов…

Скорым шагом князь Пётр направился туда, заметив в толпе долговязую фигуру Белосельского. Там же был и подьячий Свирька.

Он протиснулся через толпу к князю Михаилу.

Тот, увидев его, перестал жестикулировать, видимо, что-то доказывая обступившим его людям. Они, дворяне из заокских городов, боярские дети, казаки – вооружённые, сейчас, в запале паники, были напуганы, опасны.

– Они требуют, чтобы мы уходили отсюда! – прокричал князь Михаил ему, князю Петру, стараясь перекричать гул толпы. – Говорят, не выстоим против королевича!.. Осадит – все пропадём, пропащим делом!..

Князь Пётр понял, что хотят собравшиеся на площади. Но как отходить без государева указа? За это же по головке не погладят.

И он стал тоже уговаривать боярских детей и казаков, что нельзя отходить без указа из Москвы.

В ответ со всех сторон послышались злые выкрики.

– Ждать, когда государь укажет!.. Пошли отсюда!..

Кто кричал в толпе, князь Пётр не заметил. Но эти крики подействовали на толпу, как выстрел. Она стала быстро таять, прямо на глазах. Как град, выпавший в зной летом.

Они, князь Пётр и Белосельский, остались на площади одни.

И они едва успели убраться с дороги, когда их чуть не затоптали конные сотни, хлынувшие к крепостным воротам.

Князь Пётр оттащил в сторону Белосельского, когда тот сунулся, чтобы загородить этой массе путь к воротам.

Крепость опустела. Успокоились и галки с воронами, вспугнутые этим потоком коней и людей.

И стало тихо. Необычно тихо за последние несколько месяцев, как он, князь Пётр, приехал сюда. И от этой тишины ему стало не по себе.

Рядом молчал, оглушённый этой тишиной, и Белосельский.

– Ладно – пошли! – хриплым голосом нарушил тишину князь Пётр, сорвавший горло в криках. – Надо убираться и нам отсюда в Можайск!

Они тоже покинули город со своими холопами и обозами.

Через неделю после этих событий в Можайск приехали боярин князь Иван Одоевский и окольничий Артемий Измайлов. Князь Иван, крутой, самолюбивый и вспыльчивый, стал дотошно разбираться во всём происходящим здесь. Наказом государя и Боярской думы ему было велено упрекнуть простых служилых за то, что они сделали, напомнить им присягу царю. Чтобы не поддались на польские прелести, служили по-прежнему государю безбоязно.

– Государь вины ваши прощает! А пока служите на Можайске! До государева указа! – объявил им под конец Одоевский.

Но вот с ними, воеводами, Пронским и Белосельским, разговор был иной.

И он, Одоевский, прежде всего поставил их, князя Петра и Белосельского, перед собой.

– Почему оставили Вязьму?! – строго спросил он.

С ними же, Одоевским и Измайловым, приехали из Москвы и два пристава: Семён Чемоданов и Исак Сумбулов.

И князь Пётр понял, что эти-то, приставы, присланы по их души: его и Белосельского.

– Зачитай указ государя! – велел Одоевский Чемоданову.

Чемоданов поднялся с лавки, развернул грамоту, стал зачитывать её.

– По указу государя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси было велено идти князю Петру Пронскому и князю Михаилу Белосельскому в Вязьму. И соединясь с полками казаков, что привёл к ним князь Гагарин…

В грамоте перечислялось всё, что было велено сделать им, Пронскому и Белосельскому…

Князь Пётр, стоя рядом с Белосельским, перед сыщиками из Москвы, краснел, затем бледнел и снова краснел, понимая, что его обвиняют в трусости. А ещё хуже – в ослушании государева указа.

Рядом с ним тяжело сопел Белосельский. Затем сопение странно прекратилось, как будто он перестал дышать, замер, прислушался…

Тупо взирая на происходящее, от прилившей к голове крови князь Пётр едва различал голос государева сыщика… Вот мелькнули слова, что его, князя Петра, как и Белосельского, велено заковать в цепи и отправить в Москву…

«Хорошо ещё здесь, на службе! – мелькнула у него глупая мысль. – А не дома… На дворе! При Матрёне, жене-то!»

Да, это было глупо. Но этой глупостью он бессознательно защищался от происходящего сейчас с ним.

Тут же, в приказной избе, на них, князя Петра и Белосельского, наложили цепи, заковали. Затем их отвели в тюремную избёнку, стоявшую рядом с приказной, и закрыли там.

Одоевский и его команда уезжали утром. И князь Пётр и Белосельский так и просидели в холодной избёнке без еды и воды всю ночь. Только утром им дали хлеба и квасу. Затем их посадили на телегу. Тут же на телегу сел Чемоданов и второй сыщик, Исак Сумбулов, приезжавший за Белосельским.

Так наступил для них первый день октября, с утра холодный, но, благо, без дождя.

Там же, в Москве, их сразу отвезли в тюрьму на Варварке.

Их дело тянулось долго. Его сначала рассматривали дьяки и подьячие Разрядного приказа, собирая все отписки, наказы государя. Затем оно поступило в Боярскую думу. Там тоже не сразу занялись им. Наконец, только через полгода по их делу вынесли решение: государь указал, а бояре приговорили: Пронского сослать в Тобольск, о котором он до того только слышал, а Михаила Белосельского – в Сургут.

Глава 16

Дмитрий Пожарский в боях за Москву

Как-то незаметно для него самого, для князя Дмитрия Пожарского, подошла осень. Он даже не заметил этого, весь поглощённый делами.

В начале октября, на день памяти апостола Фомы[60], к нему на двор, на Сретенку, пришёл думный дьяк Разрядного приказа Семён Сыдавный.

– Здорово, Семён! – поздоровался князь Дмитрий с дьяком, когда Фёдор ввёл того к нему в палату.

Он подошёл к дьяку, крепко пожал его узкую, но твёрдую и сильную руку.

– Садись, садись! – доброжелательно пригласил он его, показав на лавку у стола.

Дьяк тяжело опустил своё грузное тело на лавку так, что та, бедная, как будто возмущаясь, странно заскрипела. Он же прерывисто засопел, переводя дыхание от подъёма на высокое теремное крыльцо хоромины.

Эту хоромину князь Дмитрий, точнее, его стряпчий Иван Головин, отстроил на месте погоревшей шесть лет назад старой хоромины. И сейчас она выглядела вполне сносно для боярского двора.

Князь Дмитрий сел напротив дьяка. Заметив, как тот завертел головой, ожидая чего-то, он догадался, что нужно ему, зная, что тот не может жить без водки.

– Иван! – громко позвал он стряпчего.

И когда тот вошёл в палату, он велел накрыть стол.

– Да принеси нам с Семёном что выпить! – подмигнул он по-приятельски думному дьяку. – Да не вина! Водочки!

Стряпчий ушёл. Пока холопы накрывали на стол, а стряпчий ходил в подклеть за водкой, князь Дмитрий выведал у дьяка последние новости, что ежедневно приходили в Разрядный приказ.

Выслушав его, он задумался.

В августе положение на западе, за Можайском, стало совсем тревожным. Владислав с Ходкевичем пришли под Дорогобуж и осадили его. И в связи с этим-то государь и бояре разослали в замосковные города указ: собраться воеводам с ратными людьми и ждать с Москвы дальнейшие распоряжения. Такой указ ушёл в Ярославль к Дмитрию Черкасскому. Получил его в Муроме и Борис Лыков со своим помощником Григорием Валуевым.

Сыдавный, зная его, князя Дмитрия, старую неприязнь к Лыкову и зная, что он ревниво следит за всеми успехами князя Бориса, подробно рассказал о том.

Сообщив эти последние новости, он вручил князю Дмитрию указ государя.

– И велено проводить тебя к государю! – сказал он. – К его руке, на отъезд!..

Так князь Дмитрий получил новое назначение: воеводой в Калугу.

Дьяк же сообщил ему, с чем было связано это новое назначение.

Только что стало известно, что Чаплинский, польский полковник, возглавлявший отряд «лисовчиков», захватил Мещовск и Козельск, угрожает Калуге. Сам же Лисовский умер под Суздалью два года назад от удара паралича. Но его маленькая армия, армия «лисовчиков», жила до сих пор и разоряла русские земли.

И князь Дмитрий понял, что на совете у государя решили укрепить фланговые подступы к Москве, ту же Калугу.

– Оттуда Иван Троекуров слёзно просит помощи! И жители ударили челом государю о том же! Чтоб защитил от литовских людей… Твои помощники уже там, – стал объяснять дьяк дальше. – Из прежнего воеводского управления. Вторым воеводой у тебя будет Афанасий Гагарин. И ещё, дьяк там же, Лука Владиславлев. Ничего – толковый! – отозвался он о нём. – Тот, что был у тебя в Ярославле. Такой молодой, скромный. Он ещё ходит так… Штаны болтаются, как… – зло пошутил он.

– Хм! – усмехнулся князь Дмитрий. – Помню, помню!

Думный дьяк Сыдавный был мужиком крутым и языкастым. С мелкими воеводами он не церемонился. Бывало, если те начинали местничать, чего он не терпел, то доходило и до рукоприкладства. Не один уже воевода испытал на себе его кулак. Из-за этого-то недавно, месяц назад, он попал в неблаговидную историю. Началось же с того, что по городам были посланы с Москвы дворяне для набора там детей боярских на государеву службу. И в пылу азарта ещё здесь, в Москве, пошли местнические тяжбы. Одно из таких столкновений, мелочных, случилось, когда он вручил молодому дворянину Михаилу Лодыжинскому государев наказ: ехать в Тулу, для набора там дворян. Но тот, Михалка Лодыжинский, ещё зелёный, сопляк, как подумал Сыдавный о нём, не взял наказ и бил челом государю на второго воеводу в Туле, на Юрия Вердеревского: что ехать ему к тому невместно…

Такого он, Сыдавный, стерпеть не мог, когда тот заявил ему это, глядя открыто и нагло в лицо. И он дал ему пощечину. Но ударил так, как обычно бьют бабы малых детей, когда те не в меру расшалятся. Не больно, но чувствительно для самолюбия, чтобы вразумить.

– Бери! – насильно сунул он Лодыжинскому в руки государев наказ. – И дуй в Тулу! Чтоб я тебя не видел в Москве!.. Государю доложу – кнутом выдерут!

Лодыжинский, покраснев от оскорбления, зыркнул злыми глазами на него. Схватив наказ, он пулей вылетел за двери приказа…

– Вот такие дела, – завершил свой рассказ дьяк.

– Да-а! – промолвил князь Дмитрий, зная по себе, как сыплются со всех сторон местнические челобитные, если начинаешь чуть-чуть шевелиться, проявлять мало-мальскую инициативу.

Холопы уже накрыли стол, стряпчий подал знак князю Дмитрию, мол, всё готово, и тихо удалился с холопами из палаты.

Князь Дмитрий налил гостю и себе по чарке водочки.

– Давай, Семён! – поднял он чарку.

Они выпили, закусили.

– Ну, Дмитрий Михайлович, пошли, что ли? – предложил дьяк, когда они выпили ещё по одной.

Они вышли из хоромины на двор, сели на коней и направились к царскому дворцу, на приём к государю.

* * *

До Калуги князь Дмитрий добирался с большим отрядом боярских детей и казаков. Ушли с ним и две сотни конных стрельцов из Москвы, которых он выпросил у того же Сыдавного в Разрядном приказе.

Думный дьяк упёрся было, что, мол, те нужны на оборону Москвы! Когда королевич-то уже под Вязьмой!

Но всё-таки дал.

– Там, на Угре, стоят две с лишним тысячи казаков, – начал он объяснять ему. – Были у Заруцкого. Сейчас государя просят о службе! Вот и возьмёшь их. Повяжешь поручными. Сам знаешь как. Организуешь для них сбор кормов с дворцовых земель по ближайшим уездам. Вот тебе их список. Выдашь оклады. На это выделили пять тысяч рублей.

– По два рубля с полтиной на человека! – удивился князь Дмитрий. – А если учесть, что атаманам надо вдвое, то и того меньше!

– Денег нет! – умоляющим взглядом стрельнул на него дьяк.

Князь Дмитрий похлопал его по спине, добродушно усмехнулся.

– Тебе тут сидеть, а мне там – под Калугой воевать!

Он ушёл из приказа.

Ещё в Москве он ознакомился с указом государя. По этому указу, приехав в Калугу, ему следовало собрать там дворян и боярских детей из полков, стоявших по «украинным» городам. Их ему должны были привести оттуда вторые, меньшие воеводы. Так он получал ратников из Тулы, из большого полка, что стоял там, из передового полка в Мценске и сторожевого в Новосили. А вот с Рязани он ожидал войсковых голов с людьми.

* * *

Приход его войска в Калуге встретили радостно. На церквах били в колокола, шумел, веселился народ, и малые и старые.

Князь Иван Троекуров выехал навстречу ему за стены города. С ним было и его, князя Дмитрия, воеводское управление: Афанасий Гагарин и дьяк Лука Владиславлев. Они приехали раньше него.

Поздоровались они радушно.

В город они въехали вместе и направились на воеводский двор, пробираясь верхом сквозь толпу горожан, ратных и казаков.

Погода была слякотной, сырой, холодной. Не мощёные улицы покрывала сплошная непролазная грязь, противно хлюпала и пузырилась под копытами коней. А что уж говорить об обозных лошадках. Те с трудом тянули по грязи телеги. И возницы, понукая, стегали их бичами, когда те замирали, не в силах вытащить телеги из очередной топкой трясины.

В этот вечер они, Пожарский и Троекуров, долго сидели в съезжей избе, обсуждали, что будет делать Ходкевич, пили и снова обсуждали. Их помощники, Гагарин и Владиславлев, подвыпив, зашумели, несдержанно, как в радости простые мужички.

Троекуров морщился от их надоедливой возни, но терпел. Он заматерел, обвис телом, стал грузным, тяжёлым на подъём, с тех пор как князь Дмитрий видел его ещё во времена Земского собора.

Почему-то вспомнил Троекуров смоленскую осаду.

– Мамстрюкович-то, чуть не извёлся весь, когда литовские люди в крепости раскусили его хитрости. С обозом-то!.. Ха-ха-ха! – от души рассмеялся он над Черкасским и над собой тоже. – Да к тому же по рубежу Сапега пожег все наши острожки! Там боярские дети перепились и пропустили литовских людей к Смоленску! И где, там-то, сволочи, нашли водку!..

Ему не хотелось говорить о сегодняшних делах в Калуге.

Но князь Дмитрий повернул разговор в эту сторону.

– Здесь, на Угре, казаки стоят. Просятся на государеву службу.

– Те, что были у Заруцкого?

– Да, они.

– Ну, что же, князь Дмитрий, принимай их к себе, принимай! А я уезжаю! – похлопал Троекуров по плечу Пожарского.

Сдав ему город, он уехал в Москву.

А князь Дмитрий, собрав на другой день своих помощников, изложил свои соображения о возможных шагах неприятеля.

– Ходкевич – хитрая лиса! Будет пытаться изолировать нас под Калугой. Вон, его отряд уже стоит в стенах Товаркова! Во главе с ротмистром Чаплинским!

– Да. Тот уже рыскает по окрестностям с отрядами! Корма добывают! – подтвердил Гагарин. – Подходил и сюда!..

Они стали обсуждать задумки, какими бы хитростями подманить Чаплинского под стены города. А перед этим устроить засаду за Окой. И та отрезала бы гусарам пути отхода.

– Вот, Иван, ты и возьмешь две сотни конников для этой засады, – поручил князь Дмитрий это дело Ивану Хованскому. – Там, за Окой, присмотри заранее место. И чтобы оплошки не вышло!..

Его, своего племянника, сына сестры Дарьи, он специально таскал с собой в походы, приучал к тяготам службы, поддерживал, зная, как непросто это для них, новичков.

Хованский вытянулся перед ним.

– Слушаюсь, Дмитрий Михайлович! – выпалил он, польщённый, что его дядя, князь Дмитрий, герой освобождения Москвы от поляков, доверил ему важное дело.

А князь Дмитрий, глядя на него сейчас, вспомнил его отца, покойного Никиту. Юный князь Иван в детстве походил чертами лица на них, на Пожарских, их была косточка. Так думали они. Но, повзрослев, он стал вылитым Хованским. Такой же круглоголовый, как Никита, и так же чуть оттопыривал нижнюю губу, когда волновался. И князь Дмитрий порой задумывался, какая же судьба ждёт его, зная слабости его отца Никиты, которые свели того раньше времени в могилу.

Так, как они и договорились на этом совете, они и сделали. И когда Чаплинский как-то раз подошёл близко к городу, князь Дмитрий послал Хованского в засаду. Но Чаплинский, вот уж осторожный кот, сначала послал гусар проверить, нет ли засады по флангам. И они наткнулись на конников Хованского. Полыхнул бой, скоротечный и злой: ратники князя Ивана дали тыл. Гусары, преследуя их, многих порубили. Князь же Иван попал в плен вместе с полусотней боярских детей.

Князь Дмитрий, когда ему донесли об этом, растерялся. В голове болезненно мелькнуло, как он теперь посмотрит в глаза сестре-то, Дарье, когда сам же послал племянника на опасное дело. Но не в его характере было оставлять безнаказанным такое. И это, что какой-то ротмистр обыграл его, сильно задело его за живое, за самолюбие. Он разработал новую операцию, чтобы уничтожить это осиное гнездо в Товаркове.

Тёмной декабрьской ночью он незаметно подошёл с тысячей конников к Товаркову городку. Закидав стены горящей смолой, они подожгли их. Одновременно по воротам ударили лёгкие походные пушки. Они быстро разнесли их в щепки. И тут же последовала атака конников.

Городок был взят. Много пало убитыми гусар и пятигорцев Чаплинского. Сам же ротмистр успел улизнуть, спасся бегством.

Но Хованского и попавших с ним в плен боярских детей в городке не оказалось. Ротмистр уже отправил их в Вязьму, к Ходкевичу.

Князь Дмитрий приказал погрузить на телеги захваченные в городке припасы, которые собрал по окрестным сёлам предусмотрительный Чаплинский. Всё, что не могли взять, он приказал сжечь.

Уходя от городка, они ещё долго видели позади за собой всполохи большого пожара, озаряющего ночное небо.

* * *

Через два месяца, после того как Пронского и Белосельского увезли в Москву, в декабре 1617 года государевым указом в Можайск был послан с полком князь Борис Лыков. Вторым воеводой к нему назначили Григория Валуева.

В это же время Ходкевич усиленно собирал сведения о Можайске, засылая туда лазутчиков. По их донесениям, всё вроде бы выходило так, что Можайск слабо укреплён. И вообще русских можно застать врасплох. К тому же сейчас, зимой, они не ожидают нападения: караулы поставлены из рук вон плохо…

Обсудив это с полковниками, Ходкевич представил Владиславу план разработанной им операции: подойти скрытно ночью к городским воротам, выбить их петардой, ворваться в город…

Изложив это королевичу, он ожидал, что тот выскажется об этом.

Но Владислав почему-то обратился к комиссарам, собрав их на совет.

– Господа, прошу изложить свои соображения по этой операции пана гетмана!

Первым выступил молодой Собеский.

– Ваше величество, я считаю, что во главе такой операции должны стоять вы! – предложил он.

Сапега поддержал его. За ним тоже сделал и мозырский староста Балтазар Стравинский.

Такого Ходкевич не ожидал. Он понял, что они, комиссары, в очередной раз показали себя. Да, они не хотят, чтобы слава этого похода досталась ему, гетману.

– Ваше величество! – обратился он к Владиславу, собираясь отговорить его от того, что навязывали сенаторы. – Если вы будете участвовать в походе, то сохранить это в тайне не удастся!

Он не сдержался, стал напористо доказывать, к чему это приведёт.

– Если поход провалится и русские узнают, что ваше величество участвовали в нём, тогда не миновать позора!.. И вашей чести будет нанесён немалый урон!..

Но комиссары всё же настояли на своём. Они взяли числом.

На второй день после Николы зимнего, по русскому календарю, ночную тишину заснежённой, утопающей в снегу Вязьмы нарушил шум от движения большого войска. Ещё с вечера жителям городка не давали покоя своей возней гусары, пахолики и немцы, постоем стоявшие у них на дворах. Несколько же дней перед этим они чистили оружие, проверяли и чинили снаряжение, конскую сбрую, тёплую одежду и обувь.

Слухи об этом походе, пока шла его подготовка, расползлись по городу.

В костёле, сооружённом на скорую руку в городке, прошёл молебен.

Владислав, отстояв службу и приняв благословение полкового ксендза, вышел из костёла во двор вместе со своей свитой.

Было четыре часа утра. Темно. Морозно.

Его, Владислава, всё ещё терзали недобрые предчувствия, что он делает что-то не так, ему не стоит идти в этот поход.

И тут, поддаваясь какому-то необъяснимому порыву, он вскинул вверх голову. Туда, поверх убогих избёнок и вот этого храма русских, и башен крепостных, и тоже деревянных, глухих и кособоких, со щелями и амбразурами: глазами тёмными смотревших на белый свет. И шапки снега покрывали всё…

От стряхнул с себя это наваждение.

– Давайте пошли… – пробормотал он.

Одетый в простой гусарский кафтан, он натянул поглубже на лоб шапку, чтобы быть неузнанным, направился к лошадям, стоявшим у коновязей. Там он сел на гнедого жеребца, тоже обычного, чтобы не выделяться ничем среди других гусар.

Ходкевич, которому подвёл коня его стремянной, тоже взгромоздился в седло.

Свита Владислава, его придворные, тот же Адам Казановский, уже были на конях.

Так он, королевич, затерялся среди поручиков гетмана и гусар.

Они направились к крепостным воротам. За ними двинулись, стали пристраиваться одна за другой сотни гусар. Со скрипом открылись ворота, выпуская полки. Там же, за воротами, вперёд всей колонны уже ушли дозорные.

И всадники двинулись дальше одни, миновали крохотное село, погружённое в темноту, разорённое войной на этой большой столбовой дороге.

До рассвета было ещё далеко. Сейчас, зимой, в декабре, природа всё делала медленно, лениво…

Наконец, полностью рассвело. И в это время они вышли из леса. Вскоре они подошли к Царёво-Займищу. Выгоревший когда-то восемь лет назад городок так и не оправился.

– Сто-ой! – пошла команда по сотням и ротам голосистой перекличкой. – Привал! Кормить лошадей!

Привал. Его в походе ждут с нетерпением всегда.

Отдохнув, колонна двинулась дальше.

Ходкевич послал поручика узнать: где пехота, пушки.

Тот, вернувшись, сообщил, что далеко.

– Вёрст десять, не меньше!

Это раздражало Ходкевича. Без пушек идти на приступ Можайска смысла не было. Поэтому, пройдя ещё вёрст пять, снова остановились на привал. До Можайска оставалось совсем недалеко, каких-то семь вёрст.

– Выслать вперёд дозорных! Захватить языка! – приказал Ходкевич. – Ваше величество, надо узнать обстановку! – сообщил он королевичу свои действия.

И в сторону Можайска, ушли три десятка рейтар. Вскоре они вернулись, хотя их не ждали так быстро. Ротмистр смущённо доложил, что они захватили вот только что пленных, отводя в сторону весёлые глаза, чтобы не рассмеяться.

Ходкевич, взглянув на группу пленных, с удивлением увидел среди них Бачинского.

– Пан Любчик, что это такое?! – воскликнул он, рассматривая его помятую фигуру.

Его, поручика Бачинского, они несколько дней назад отправили гонцом в Можайск, к русским: мол, он едет к ним с предложением о переговорах. Так они собирались отвлечь внимание русских в Можайске от подготовки к этому походу. И вот сейчас он, их гонец, стоит здесь вместе с пленными русскими, захваченными только что рейтарами.

Бачинский, повозмущавшись на рейтар, которые помяли его, сообщил затем ему, Ходкевичу, что русские не пустили его дальше Можайска.

– Они завернули меня назад! Сказали, что без государева указа никого не велено пропускать в Москву! А вот эти, – показал он на пленных русских, – сопровождали меня из Можайска. По наказу воеводы, того же Лыкова…

И самое главное, что смутило Ходкевича в рассказе Бачинского, это то, что Лыков, а с ним и все начальные люди Можайска уже пятый день ждут прихода его, гетмана. Приготовились. Укрепили город. Вокруг него, на дальних подступах, поделаны завалы, палисады[61], засеки, а сам город окопан глубоким рвом.

И это ударило по самолюбию Ходкевича. Он, хотя и закалённый в походах, почувствовал стыд, как бывало когда-то в юности. Его оскорбило то, что его переиграл какой-то князь Лыков.

– Иди, пан Любчик, отдыхай, – сказал он Бачинскому, не показывая вида, что его больно задело это сообщение.

Бачинский ушёл в роту Зеновича, при которой числился на довольствии.

Ходкевич же сел на коня и направил его в сторону роты Гонсевского, что встала рядом, в сотне саженей от его гетманской роты.

Там Владислав, спешившись, как и все гусары роты Гонсевского, что-то жевал, стоя подле своего коня. По его лицу, с блестевшими от возбуждения глазами, было заметно, что ему нравится такая тяжёлая и опасная жизнь, наполненная романтикой. И он, жуя что-то, активно жестикулировал, разговаривая с Яковом Собеским. Тот тоже увязался в этот поход, увлечённый королевичем.

Ходкевич, подъехав к ним, спешился, бросил повод уздечки коня в руки своему пахолику.

– Ваше величество! – обратился он к королевичу, подойдя ближе к нему. – Появились неприятные известия!

Он остановился, заметив, как насторожился королевич, только что весело болтавший что-то.

– Нас там, в Можайске, уже несколько дней ждут! – произнёс он с сарказмом. – И знают, с какими силами придём! На помощь Можайску идут из Москвы ещё полки! Сам же город хорошо укреплён. И взять его будет непросто. К тому же у Лыкова большой гарнизон…

Владислав, выслушав его, приказал собрать всех полковников. На совете, что проходил тут же, под открытым небом, в стороне от войска, прозвучали два приемлемых предложения: либо они идут и штурмом пытаются овладеть Можайском, либо уходят назад в Вязьму.

Ходкевич, обозлённый от провала этого похода, и чтобы скрыть присутствие в войске королевича, снарядил с письмом гонца в Можайск, к Лыкову.

«Ваша милость, пан Лыков! Как ты знаешь, мы стоим сейчас от тебя всего в четырех милях. А пришли воевать тебя, наказать за измену царю и великому князю Владиславу»…

Всю ночь войско простояло в поле, не расседлывая лошадей и не разжигая огня, с тревогой ожидая нападение.

Князь же Борис, получив письмо от Ходкевича, рассмеялся.

– Почитай-ка, Григорий, почитай! – протянул он это послание Валуеву.

Валуев, прочитав письмо, тоже рассмеялся. И он, и князь Борис, оба они хорошо знали Ходкевича. Ещё по тому времени, когда тот пробивался в Кремль, к Гонсевскому.

Знали они также, что так гетман пытается скрыть участие в этом походе королевича, о чём им донесли из Вязьмы задолго до начала этого похода.

* * *

И так прошла зима. В конце мая, когда уже окончательно просохли дороги, после весенних паводков, а затем и необычно сильных дождей, в Калугу, к князю Дмитрию, приехал Иван Колтовский.

– А-а, Иван! – холодно встретил его в приказной избе Пожарский.

Он уже знал, что тот приехал сменить Афанасия Гагарина. Того же Гагарина отзывали в Москву, чтобы затем направить на новое место службы. Князь Дмитрий знал также, что Колтовский бил государю челом, что ему быть с ним, с князем Дмитрием, невместно. И бояре, рассмотрев по указу государя местническое дело, вынесли приговор Ивану Колтовскому.

Приговор, выведя Колтовского на паперть у Благовещенского собора, зачитал Сыдавный.

– Иван! Бил ты челом в отечестве на боярина князя Дмитрия Михайловича Пожарского, а князь Дмитриев сын бил челом на тебя о бесчестье и оборони! И тебе Ивану ни в чём не сошлось с боярином князем Дмитрием Михайловичем Пожарским! А люди вы неродословные, счёту вам с родословными людьми нет! – жёстко выговаривал ему дьяк. – И государь указал, а бояре приговорили, велели тебя за бесчестье князя Дмитрия Михайловича Пожарского бить батогами и посадить в тюрьму на три дня! А вынув из тюрьмы, велели тебе быть в Калуге с боярином князем Дмитрием Михайловичем Пожарским!..

Думный дьяк, зачитав приговор, обратился к Колтовскому:

– Боярский приговор сказан тебе, Иван! Сказан!.. И велено посадить тебя в тюрьму сего дня, мая в двадцать седьмой день сего года 126‐го…

И вот сейчас он, Колтовский, битый и отсидевший в тюрьме за бесчестье его, князя Дмитрия, предстал перед ним.

И князь Дмитрий понимал его состояние.

– Ну что же, – промолвил он миролюбиво. – Давай, приступай к государеву делу, как то велено в наказе…

Колтовский не стал отлынивать от исполнения государева наказа, делать вид обиженного. Битье и тюрьма охладили его пыл. Но во всей этой истории он и сам ясно не отдавал себе отчета, с чего бы это он взялся местничать с Пожарским, поскольку проигрыш был явным с самого начала.

Однако, на этом местнические волны не оставили в покое князя Дмитрия.

Через десять дней после того как приехал Колтовский в Калугу, в Москве, указом государя, было велено стольнику Юрию Татищеву ехать в Калугу, к Пожарскому, с государевым милостивым словом и спросить о его здоровье.

В общем, это была обычная процедура. Так государь изъявлял свою милость тому, на которого напрасно били челом, что считалось оскорблением.

И выбор везти эту грамоту пал на него, Юрия Татищева. Но теперь Татищев бил челом в отечестве на князя Дмитрия Пожарского, что ему ехать к тому невместно.

Государь велел отказать ему.

Сыдавный, раздражённый этой очередной местнической волынкой, пришёл с приставом на двор к Татищеву, зачитал ему государево отказное слово.

– И можно тебе ехать к князю Дмитрию Пожарскому! – грубо объявил он тому. – Не делом бьёшь!..

Сказав, что его, стольника Юрия Татищева, приказано поставить к руке государя на отпуск, он велел ему следовать за собой во дворец.

– Стой здесь! Я до государя! – сказал он Татищеву, когда они пришли к Постельному крыльцу дворца.

Юрий, молодой человек, сын Игнатия Татищева, убитого служилыми в Новгороде при попустительстве Михаила Скопина-Шуйского, послушно встал на Постельном крыльце, у перегородных дверей.

Дьяк же ушёл во дворец.

Какое-то время Татищев стоял, затем сбежал.

Дьяк, вернувшись на крыльцо, выругался:

– Вот стервец!

Он пошёл к царю, доложил ему об этом. Выслушав его, великий князь усмехнулся, приказал ему:

– Доставь его сюда!

Дьяк опять пошёл с приставом на двор Татищева. Но того там не оказалось. Он сбежал и оттуда.

Тогда Сыдавный взял заложниками людей со двора Татищева и отвёл их в тюрьму. Вскоре, когда он уже успокоился от этих чудачеств Татищева, тот сам явился в Разрядный приказ.

– И куда же ты сбежишь-то, дурачок? – смерил думный дьяк снисходительным взглядом молодого отпрыска въедливого думного дворянина, уже давно покойника. – Ну, пошли до государя! – велел он тому.

Татищев, смущённый и жалкий, поплёлся вслед за ним во дворец. Там его поставили перед царём. И думный дьяк зачитал приговор бояр по его делу, за его затейливости. Татищева было велено за великое непослушанье бить кнутом здесь же, на дворе Разрядного приказа и отправить под конвоем боярского сына в Калугу, к Пожарскому. И там его «выдать головой» [62]князю Дмитрию за бесчестье его, что бил на него челом не делом.

– А с моим милостивым словом к князю Дмитрию послать другого. Семён, подбери, кого можно послать, вместо Татищева, – попросил государь дьяка.

Сыдавный, просмотрев местнические дела, подобрал того, кто подходил для этого. Таким оказался, неопасным местнически, по данным дьяка, стряпчий Семён Волконский.

Но тут снова возникла заминка. Теперь Семён Волконский бил челом государю, прямо там, на приёме у него.

– Государь, ехать к Пожарскому готов… – залепетал прыщавый княжич, вспотев от волнения. – Но, государь, на него, на князя Дмитрия, бил челом тебе, государь, Гаврило Пушкин…

Сыдавный, озверевший уже от такого, побледнел, зло глядя на неразумное княжеское чадо.

– И при царе Борисе, – продолжил княжич, – был князь Дмитрий меньше моего дяди, князя Фёдора Константиновича Волконского, в Борисове, в 100‐м году…

Промямлив это, молодой княжич согласился ехать к Пожарскому. К явному облегчению Сыдавного, стряхнувшего с себя, с Разрядного приказа, которым ведал он, это очередное тягостное местническое дело, стопорившее государственную машину, как зыбучий песок.

* * *

В июне месяце начались активные военные действия. Владислав и гетман Ходкевич, приведя войско в боевое состояние, двинулись в сторону Можайска.

– Можайск – это ключ к Москве! – с пафосом повторял Владислав уже избитую фразу на каждом совете.

И так понимали они все: военачальники его войска, тот же Гонсевский или Новодворский.

В это время в лагерь Владислава пришёл отряд Опалинского из Козельска. И наконец-то стал подходить, разрозненно, ротами, полк Мартина Казановского с турецкой границы.

И на совете у королевича попросили Казановского рассказать, как обстоит ситуация на турецкой границе.

– Жолкевский подписал с турками мирный договор, – хмуро сообщил тот.

Даже здесь, далеко от Варшавы, по войску расползся слух о заключении крайне не выгодного для Польши мирного договора. И все были возмущены этим поступком Жолкевского: в войске особенно, здесь, под Можайском, где одна неудача следовала за другой…

На следующий день, выбрав время, Ходкевич сам осмотрел, объехав, крепостные сооружения Борисова городища, которые им предстояло брать.

Ров вокруг крепости оказался широким и глубоким.

К этому, подумал он, следует прибавить и гарнизон в две тысячи человек.

– Крепкий орешек! – согласился с ним командир роты тяжёлых гусар Константин Плихта, когда он раздумчиво сказал, что не так просто взять эту крепость.

Крепость Борисово городище была построена основательно, из дикого камня. Стояла она на левом берегу небольшой речки Протва.

– Что это они, русские, построили-то её не из дубовых брусьев? – стал издеваться Мартин Казановский над этой причудой русских, бросая злые взгляды на Ходкевича.

Он, поляк Мартин Казановский, не переносил литовца Ходкевича, завидовал его таланту, его военным успехам, славе и порой делал что-нибудь наперекор тому.

Рядом с крепостью стояла церковь, тоже каменная. Что для захолустного края было необычно. И вокруг неё тоже были вал и глубокий ров.

И они дивились, зачем это нужно было для церкви: места упокоения, рядом с кладбищем, с двумя десятками покосившихся могильных крестов. Но они не знали, что из этой церкви в крепость вёл подземный ход. Поэтому-то строители укрепили и её.

Вечером этого же дня полковые военачальники собрались в палатке у королевича. Прошло совещание, и бурно.

В конце его они, Ходкевич и Казановский, повздорили, не соглашаясь друг с другом в том, штурмовать или не штурмовать крепость.

Ходкевич настаивал на этом. Казановский был против.

После совета они вышли из палатки королевича и пошли к лошадям. Ходкевич, злой оттого, что Казановский, войдя со своим полком в его войско, не хотел подчиняться ему, напомнил ему ещё раз, уже здесь, что он должен завтра штурмовать крепость со стороны реки.

– Как – знаешь сам! – упредил он его вопрос.

– Я не поведу своих людей на верную гибель! – жёстко отрезал Казановский. – Своих можешь посылать!

– Поведёшь, ещё как поведёшь! И сам побежишь! – громко процедил Ходкевич, вцепившись острым взглядом в квадратную физиономию польского полковника.

Препираясь, они подошли к лошадям, которых держали под уздцы их пахолики.

Ходкевич сел на коня.

Казановский, стараясь не терять присутствия духа, вставил ногу в стремя, ловко взлетел в седло.

– Нет, пан гетман! – иронически окинул он его, рослого, сильного. – Не поведу!..

У Ходкевича из спазмами сдавленного горла вырвался хрип. Как у озверевшего быка. В следующую секунду в воздухе мелькнула его гетманская булава с блестевшими вкраплениями драгоценных камней, выхваченная им непроизвольным порывом из-за пояса, где постоянно висела.

И с головы Казановского слетела его полковничья шапка, сбитая булавой. Чуть ниже, чуть неосмотрительнее удар – и она бы раскроила ему голову…

Но в последнюю секунду ангел-хранитель отвёл руку гетмана.

Конь Казановского испуганно шарахнулся в сторону и унёс полковника прочь, без шапки, с развевающейся копной рыжих волос.

На этом совете Ходкевич отдал ещё приказ Варфоломею Новодворскому: высадить ворота крепости петардой.

– Это, пан Варфоломей, поручается вам и вашей команде!

– Слушаюсь, пан гетман! – козырнул исполнительный кавалер Мальтийского ордена.

Но он разочаровал всех, когда увидел, что ров настолько широкий и глубокий, что его никак не преодолеть, тем более незаметно, и не высадить петардой ворота. А толстые каменные стены крепости не оставляли никаких надежд на их разрушение из пушек.

Ходкевичу же, обозлённому ещё и от этого, казалось, что против него восстало всё.

– Штурмовать жолнерам, пехоте! – приказал он. – Лестницы в руки и на штурм! Завалить ров лесом! Поделать щиты! Пушкарям стрелять по стенам, по зубцам! Чтобы там не смели поднять и головы!..

Два раза бросал он свои силы на штурм этой маленькой, но удивительно стойкой крепости. И два раза они отходили назад, неся потери.

Больше штурмовать не стали. Попытались было обманом вызвать гарнизон из крепости. Но там на это не реагировали.

* * *

Вот в это-то время и получил Дмитрий Черкасский указ государя идти на помощь Можайску. Уже более полугода, с декабря месяца, он стоял с вверенным ему полком на Волоке Ламском. И тоже без дела.

А тут, как снег на голову, гонец из Разрядного приказа. Вручив ему указ государя, тот ускакал назад в Москву.

Князь Дмитрий сразу же собрал на совет своих ближних: второго воеводу – князя Василия Ахамашукова-Черкасского, своего двоюродного брата, полковых голов, дьяка Ваську Яковлева.

– Читай! – велел он дьяку.

Васька, молодой и рябой, ужасный грамотей, взяв указ, помусолил его пальцами, развернул слипшийся листок.

Он зачитал указ. В нём предписывалось Черкасскому срочно сниматься с лагеря и идти на Рузу, на помощь Можайску, князю Лыкову. Одновременно с этим и Пожарский получил в Калуге приказ из Москвы: выдвинуться к Боровску, связать там находящиеся полки гетмана. А уже оттуда, договорившись с Черкасским, совместно оказать помощь Можайску, тому же Лыкову…

Последний день июля. Жарища. Давно не было такого пекла.

Борис Лыков, страдающий от бессонницы, что мучила его последние дни, с утра был не в духе. Только что ему донесли дозоры, что Ходкевич снялся с лагеря, под Борисовым городком, неизвестно для чего простояв там три недели: не то давал войску отдохнуть, не то решил запугать их, в Можайске. И вот теперь он, гетман, двинулся в их сторону, в сторону Можайска. От Борисова городка до Можайска всего каких-то два десятка вёрст. И Ходкевич может быть под стенами крепости уже к вечеру этого дня.

И князь Борис, морщась от боли, что стреляла в голову при малейшем усилии, с трудом взобрался на крепостную башню. За ним взобрался туда и его поручик. Башня эта стояла как раз в той стороне, глядела на запад, откуда следовало ожидать Ходкевича. И с неё открывался вид на ближайшие окрестности.

Он стал осматриваться, стараясь определить, где встанет лагерем гетман.

За его спиной, внизу башни, заскрипели ступеньки лестницы. Там кто-то поднимался по ней. Вот кто-то запыхтел за его спиной. И князь Борис понял, что это тоже, как и он, уже немолодой. Он обернулся назад. И в этот момент там, в люке, ведущем на нижний ярус башни, показалась голова Валуева. Тот, тяжело сопя, вылез из люка, подошёл к нему.

Они поздоровались, так как с утра ещё не виделись.

– Ну что, Григорий, откуда ожидать гетмана? – спросил он Валуева, своего помощника, второго воеводу.

Валуев за последние семь лет, со времени осады Кремля Пожарским, здорово поседел. Стар он уже стал. Чувствовал он это и сам… Окинув взглядом всё вокруг, он задумался.

– Вон там он встанет! – уверенно показал Валуев в сторону того же хвойного леса, к которому присматривался и князь Борис.

– Да, – согласился Лыков. – Вот туда-то мы и пошлём засаду. Давай, Григорий, наряжай людей! – заторопился он. – Вот-вот, может быть, к вечеру, подойдёт гетман!

Он засуетился, странно, для него, для сдержанного, и побежал вниз по лестнице с башни. Только барабанной дробью прошлись по ступенькам каблуки.

В этот же день, ближе к вечеру, под городом появились первые сотни гусар и пятигорцев. Сытые кони, большие кресты на ярких попонах, белоснежные крылья за спиной у гусар… Как у ангелов…

Князь Борис снова поднялся с поручиком на ту же башню, чтобы можно было обозревать всё поле предстоящего боя и вовремя заметить опасность, если появятся откуда-нибудь новые сотни неприятеля.

Валуев же был где-то внизу: там, у городских ворот, а может быть, ушёл в свой полк. Тот стоял на посаде, подле рогаток, что торчали на валу позади глубокого рва. Ему, Григорию, предстояло идти в бой на гусар, если те пойдут на город.

Князь Борис не заметил даже, как открылись ворота и Валуев оказался в своём полку, у Земляного вала. Ворота сразу же захлопнулись за ним и его сотниками. И там, у Земляного вала, пропела труба, собирая вокруг Валуева его ратников. А вот упал широкий подъёмный мост, открывая путь через глубокий ров… Ещё минута – и застучали по доскам моста копыта коней. И всадники понеслись туда, на простирающееся за рвом поле… И вот пошли они навстречу друг другу…

Князь Борис сжал зубы, ожидая дальнейшего. Он знал по своему опыту, как всё там напряжено, как всё сплелось: жизнь, ненависть и страх, смерть, отвага тоже и дух, окрыляющий сознание в такие вот мгновения… И озарялось что-то, и тут же выливалась в бессмысленность происходящего…

Ещё, ещё донёсся гул и что-то непонятное оттуда… И вот столкнулись обе лавины. И скрежет стали, ржание коней покатились по окрестности… А вот доносит ветер задиристые вскрики боевого рожка…

Князь Борис чуть не запрыгал на месте, как в горячке задвигал руками, словно там был и он сам. Он старался разглядеть там Валуева. Его коня, не такого, как у всех, приметного! Или рядом с ним знаменосца… А то и барабанщика… Но никак не мог распознать его. Вот, казалось, заметил знакомую фигуру вон в той кучке дерущихся, на которые развалились обе лавины… Но нет – снова не он!.. Уже не раз вспотел он, переживая за своих…

Вот вскрикнула там радостно труба. Уж точно где-то близко от Валуева. А ей ответили там казаки.

И князь Борис под этот клич бросился бежать с башни, чтобы первым встретить у ворот своих. Выехав на коне к подъёмному мосту через ров, он увидел Валуева. Они спешились, обнялись, как будто после долгой разлуки.

– Хорош, хорош! – похлопал он его по спине.

– Смотри, вот они – стервецы! – высвободившись из его объятий, ткнул пальцем Валуев в сторону пленных, немецких наёмников.

– Это потом! Потом, Григорий! – отмахнулся князь Борис. – Петька! – крикнул он своего поручика. – Распорядись от моего имени по полкам, чтобы пленных развели за караулы! Да надёжные! Не то! – погрозил он кому-то кулаком.

Об этом успехе в тот же день дьяки отписали государю в Москву. И туда, под кромешную ночь, ушёл с письмом верховой гонец.

В это время Черкасский, когда ему донесли о подходе войска королевича под Можайск и первой стычке там, снялся с лагеря под Рузой и направился к Можайску. Покрыв за день расстояние до Можайска, он уже успокоился было, что прошёл удачно: до крепости оставалось вёрст пять. И тут его, идущего колонной, атаковали откуда-то внезапно появившиеся гусары. Их было много. И много было конных жолнеров, наёмников…

Князь Дмитрий, обозлённый, с трудом сдержался, чтобы не бросить все свои силы против наседавших на него гусар, но вовремя одумался, поняв, что потеряет много людей. И он приказал отходить к Можайску. И пока они отходили, их преследовали эти пять вёрст немецкие рейтары.

И князь Борис с Валуевым двинулись навстречу неприятелю. Но рейтары не пошли на них, повернули коней. Сотни же Черкасского хлынули на подъёмный мост, который уже лежал, ждал их, своих. И вот пошли они через него, скорее за ров, за стены, под их защиту…

И только там, когда всё закончилось благополучно, Черкасский перевел дух.

– Спасибо, Борис Михайлович! Спасибо! – крепко пожал он руку Лыкову, когда они спешились на воеводском дворе в крепости.

– А где князь Василий-то?! – с тревогой в голосе спросил Лыков его.

Князь Дмитрий на секунду замешкался, сам не зная, где сейчас Ахамашуков-Черкасский со своим полком.

– Должен вот-вот подойти… – неуверенно проговорил он.

И князь Борис понял, что этот день готовит ещё сюрпризы. Уж если сам Черкасский растерян, не знает положение своих же войск…

И вот сейчас, на заре, когда сыграли побудку, началось…

– Не продрали ещё глаза, а уже заныли! – невольно выскочило у Якова Тухачевского о братьях Кикиных, Иване и Фёдоре, заводил всех неприятностей.

Они, его люди, боярские дети из его сотни, такие же как он, артачились, не хотели подчиняться ему. И с ними он уже хватил нервотрёпки.

– Сотник, ты зачем поднял нас так рано! – завёлся с самого утра Фёдор.

Он не смирился с тем, что Яков стал сотником, а ему было отказано. Хотя он рвался в сотники на освободившееся место, после того как Мишка Шестаков, их сотник, был ранен и отпущен из-под Смоленска в Москву.

– Вставайте, вставайте, лоботрясы! – стал вытаскивать Яков из палаток своих смоленских.

– И ты, Алфёрка, в строй! – пнул он под зад Баскакова.

Тот беззлобно огрызнулся, но всё же вылез из палатки…

Подняв их, Яков погнал всех к ручью, подле которого они, смоленские, разбили палатки. И там, плеснув в лицо воды, они освежились, разгоняя остатки сна. А Яков, разминая ноги, даже присел пару раз. Вчерашняя пьянка, устроенная им, выходила похмельем тяжело.

Яков же запил квасом остатки противного привкуса от крепкой вчерашней бражки.

Эту бражку они пили вчера вечером.

– Гадость! – бросил Уваров, когда они выпили по кружке этой гадости.

И вот теперь с утра все мучились, и были злые, к тому же голодные и недовольные начальниками, которые подняли их ни свет ни заря.

Наконец, после ругани, огрызаясь и матерясь, они, не выспавшиеся, стали седлать коней, сворачивать палатки, собирать и грузить на обозные телеги походную рухлядь: котлы, топоры, чашки и крюки, какие-то веревки, сбрую конскую и разные кузнечные поделки, нужные в походе.

В таком же состоянии были многие другие сотни смоленских служилых. И это недовольство в войске от безденежья, взвинченное от безысходности попойками, вышло наружу сейчас, на марше. Вспышкой послужила драка в сотне Гришки Уварова. Поссорились, а затем схватились между собой десятники.

– Братцы, нам жрать нечего, а тут сукно прячут! – раздался провоцирующий крик всё из той же сотни Гришки Уварова.

– Отнять!.. Побить!..

Началась драка и между обозниками и боярскими детьми. Колонна остановилась. Затор из телег и конных сковал дорогу. Суматоха продолжалась долго, с дракой, злобными криками в адрес воевод.

Сначала Яков пытался образумить своих. Но его не особенно-то слушались в обычное время. А тут такое… Он орал на них, давал кому-то подзатыльники, кому-то съездил кулаком по зубам: одному, другому… Кровища… Но это никого не образумило…

И тут вдруг над колонной взвился истошный вопль, заглушил все остальные крики.

– Гуса-ары-ы!..

По колонне искрой пробежала тревога, загоняя умы от страха в панику.

Гусары, видимо, ожидали их здесь, обошли их, ударили в тыл колонне. Туда, где были обозы, нажива… Бой был скоротечным. Гусары и жолнеры рассеяли сторожевую сотню, захватили обоз, а уже оттуда ударили по всей колонне.

Яков прорвался с полусотней своих смоленских вперёд: туда, куда уходил с головной колонной князь Василий Ахамашуков-Черкасский, не пытаясь даже отстоять то, что было под его властью.

Но там, на поле, куда Яков вырвался, оставив половину своих людей где-то позади, было не легче. Там стояли готовые к бою ещё два полка королевича: тяжёлые гусары и пятигорцы.

И он, странно успокоенный, повёл свою полусотню туда, на эту цепочку гусар и немецких рейтар, в блестящих панцирях, желтых ботфортах и красных камзолах, ярко выделяющихся, как бабочки, на фоне зелёного леса.

Только у самых ворот крепости Яков перестал стискивать зубы и хлестать беспощадно своего бедного коня. И вот тут-то, у крепости, он столкнулся с Валуевым.

– Григорий Леонтьевич! – вскричал он.

На глазах у него, только что потерявшего половину своих смоленских, среди них и Гришку Уварова, невольно навернулись слёзы: от одного только вида Валуева, своего бывшего полкового воеводы, такого сейчас родного, надежного…

Они обнялись. Валуев, чтобы скрыть волнение, сморщил свой острый носик, словно там что-то зачесалось. Он, крутой воевода, размяк при виде сотника, с которым в прошлом вместе нахлебались разных невзгод.

– Пойдём, что ли, ко мне! – заторопился он.

– Погоди! – остановил его Яков. – Дай, я спрошу разрешение полкового хотя бы!

– Оставь – я договорюсь! – махнул рукой Валуев. – Петька, слетай к Василию Черкасскому и скажи, что я забираю на сегодняшний вечер его сотника! – приказал он своему поручику. – Завтра утром он будет на месте! Трезвый – как младенец!..

Распорядившись, он подхватил Тухачевского под руку.

– Садись на коня! Поехали ко мне! Я живу там, в крепости, в отдельной избе!

Весь этот вечер они пили, вспоминали прошлое. Когда они уже достаточно набрались, к ним нагрянул Лыков, прослышав о попойке у Валуева.

– Григорий, ты что тут затеял без меня-то? – шутливо, строгим тоном стал выговаривать князь Борис ему, своему помощнику. – А это тем более! – показал он пальцем на штоф с водкой.

С собой князь Борис притащил и обоих Черкасских. Тем, не в духе, подавленным, выпивка нужна была, как отдушина, лекарство против сегодняшнего унижения.

– Да вот! – показал Валуев на Тухачевского. – Товарища встретил боевого! По прошлому, ещё когда ходили вместе под Жолкевским!..

Он явно старался поднять его, Якова, простого сотника, в глазах вот этих князей, крупных военачальников.

– А я помню тебя! – сказал Дмитрий Черкасский Тухачевскому. – Ты ещё в Ярославле у Пожарского был! Не так ли? – спросил он его.

– Да, был.

– А ещё там, под Смоленском, был у меня в войске, – прищурился князь Дмитрий, пристально всматриваясь в него, стараясь что-то, видимо, вспомнить.

Яков покраснел, ожидая, что он сейчас вспомнит, что это он был виноват, что пропустил на рубеже Александра Сапегу к Смоленску.

Но князь Дмитрий не стал ничего допытываться. А может быть, он не помнил о том случае или не стал здесь, при других воеводах, выяснять что-то, что было четыре года назад. Тем более сейчас, когда он сам был виновником вот только что потери всего обоза и многих людей.

Через неделю с Москвы пришла грамота. Государь и бояре, совещаясь не один день, вынесли по Можайску решение. Далось оно, как понял его князь Борис, похоже, нелегко. Москва давала добро на то, чтобы воеводы в Можайске сами решили, как им быть дальше. Если они видят, что смогут противостоять армии королевича, защищаться под Можайском в лагерях, где накопилось немало войска, тогда пусть остаются. А если нет – им следует оставить в крепости достаточный для обороны гарнизон, а основной костяк войска выводить из Можайска к Москве.

– Чтобы не истомить в осаде, в Можайске, всех ратных! – закончил читать грамоту дьяк Иван Сукин.

Воеводы задумались. Шутка ли: оставить Можайск! А вдруг окажется, что поспешили раньше времени. А если останешься здесь с ратными? Не окажется ли так, что королевич придёт и осадит их в лагерях по-настоящему? Тогда в долгой осаде можно и людей поморить…

Дмитрий Черкасский сразу же заявил, что надо выводить из Можайска конницу, сформированную из боярских детей. А в крепости оставить только пехоту.

Лыков хмурился, не соглашался с ним. Он, хорошо укрепившись здесь, надеялся пересидеть осаду со всем своим войском. Не верил он, что королевич пойдёт на длительную осаду. Нет у того для этого сил. Да и время, приближающаяся зима, не дадут ему сделать это.

– Надо связаться с Пожарским и сообщить ему, чтобы прикрыл дороги, по которым будем отходить! – стал излагать Черкасский порядок дальнейших действий.

– Ему сообщили уже туда, в Калугу! – парировал Лыков. – Вот и пусть исполняет, как государь указал!

– Указал-то указал, а напомнить нелишне! – стал жёстко выговаривать ему Черкасский.

– Ты только что потерял половину своих! – не стерпел князь Борис. – И тут же учишь, как надо воевать! Хм! – презрительно хмыкнул он. – Ещё скажи, чтобы мне под тобой ходить!

Черкасский сдержался, сдвинул густые черные брови. Его кавказский профиль, его нос, с горбинкой, изящный, тонкий, побледнел.

– И пойдёшь!

– Да, да – жди! У тебя обычай тяжёл! – рассердился Лыков. – Я хожу своим набатом двадцать лет!..

* * *

К концу подошёл июль месяц. Первого августа, на Первый Спас, Медовый Спас, как ещё называют его в народе, в Калугу пришёл с полком Григорий Волконский.

Пожарский встретил его без восторга. Он ожидал от Москвы большего, а не такого малого войска, какое привёл князь Григорий.

В полку Волконского оказались в основном даточные. Были и мещерские татары во главе с касимовским царём Арасланом, внуком сибирского хана Кучума.

В этот же день они обсудили, как помочь Черкасскому и Лыкову безопасно вывести из Можайска ратных людей.

– Ходкевич обложил Можайск со всех сторон. И ударит во фланги, когда Лыков пойдёт из крепости, – высказался князь Григорий по этому поводу. – Поэтому надо указать Лыкову безопасный путь отхода. Но не по Московской дороге. Устроим для прикрытия городки…

Он понизил голос, как будто кто-то мог его подслушать, стал перечислять, что надо было сделать.

Затем он сообщил ещё одну новость. О ней в Москве узнали недавно.

– Владислав везёт с собой, в обозе, князя Ивана Шуйского!

– Зачем же?! – удивился Пожарский.

– А бог его знает!.. Но он везёт ещё и патриарха Игнатия! Чтобы сразу короноваться на Москве!

* * *

Князь Борис, когда только пришёл к Можайску, не просто устроил там свой лагерь. Он распорядился поставить вблизи крепости самый настоящий укреплённый городок. И его старания оказались ненапрасными. Городок выглядел не только чудным внешне, но оказался крепким орешком. Его опоясывали не просто рогатки, а брусья. Тяжёлые, толстые, крест-накрест повязанные крепкими веревками, они дыбились устрашающе навстречу неприятелю огромными ежами.

А Черкасские, прорвавшись сюда, встали лагерем с другой стороны Можайска, чтобы прикрыть город с южного направления, наиболее опасного. Оттуда, из-под Борисова городища, могла нагрянуть конница Ходкевича.

Об этом отходе в полках узнали за час до отхода.

Якова Тухачеваского и других сотников, когда уже стало темнеть, собрал у себя в палатке войсковой голова Кирьян Максимов.

– Всё – уходим! – коротко объявил он им.

Да, лишних слов об этом не нужно было. Все они в войске здесь, под Можайском, в лагерях, понимали, что долго так не может продолжаться. Прошло уже три недели, как они с поляками стоят друг против друга, что-то выжидают, боятся первыми сделать шаг к большому сражению. Время же на войне всегда торопит. Впереди к тому же маячила зима…

– Седлать коней! – приказал Яков своим, когда вернулся от Кирьяна. – Уходим к Москве!..

Лагеря под Можайском зашевелились, зашумели, хотя и был отдан строгий приказ всё делать без шума.

У Якова лязгнули от холода зубы. Он уже дернул чарку водки, чтобы согреться. Но этого оказалось мало.

– По коням! – закричал он хриплым голосом.

Сели на коней, построились. Где-то там, впереди всего войска, прозвучала команда выходить из лагеря, за рогатки. Голова колонны тронулась с места. Прошло какое-то время, и это движение докатилось и до полка смоленских. Медленно, шагом, конные сотни направились в сторону ворот. Они, ворота, были где-то там, впереди, в темноте…

Но вот они прошли их. В это время ливанул дождь.

Их нагнала непогода, что грозилась весь вечер всполохами на горизонте.

Вскоре на Якове уже не было ни одного сухого места. Защекотали струйки и по спине, потекли дальше, вниз, в сапоги… Было противно… По телу ударила дрожь…

За десять вёрст от Можайска их встретил полк Пожарского. Его привёл Григорий Волконский.

– Дорога впереди свободна! – сообщил он Лыкову. – Там везде стоят наши дозоры!

Князь Борис обнял его, ткнувшись посиневшим мокрым лицом ему в плечо.

– Спасибо, Григорий Константинович! Спасибо!..

Князь Григорий сообщил ещё, что дальше, через пять вёрст, путь вообще безопасный. Туда роты Ходкевича не заходят.

Уходя из Можайска, Дмитрий Черкасский приказал воеводе Борисова городища оставить крепость и присоединиться к его войску. Он велел забрать из крепости всё, что можно было увезти, остальное сжечь.

Когда Ходкевичу донесли, что городок запылал, подожжённый русскими, он бросил туда роту из своего гетманского полка. И тем удалось, потушив пожар, захватить часть припасов, в которых была постоянная нужда в его армии.

И в лагерях королевича, расположенных по всем дорогам от Можайска, наступило снова затишье.

В это время, в середине августа, вернулся из Варшавы Лев Сапега. Вернулся он ни с чем. Денег для выплаты окладов по войску он не привёз. Сейм только обещал собрать новые налоги, затем уже прислать деньги.

И по войску, когда это стало известно, прокатилось волнение. Целые полки покинули лагеря и пошли в сторону Смоленска, намереваясь вернуться в Польшу. Ушли роты тяжёлых гусар полковников Карсиньского, Плихты, Жоравинского и Петра Опалинского.

С королевичем осталось не более тысячи гусар.

Ходкевич был взбешён. С такими силами нечего было и думать о штурме Можайска. И на совете у Владислава долго и зло спорили о том, что теперь делать. К тому же сейм напомнил сенаторам-комиссарам при королевиче, чтобы война была закончена за полгода и закончили бы её мирным договором с Москвой. Денег на ведение затяжной войны с Россией у Польши не было. Все средства из королевской казны уходили на нейтрализацию большей опасности, на сдерживание Турции. Там, на турецкой границе, приходилось постоянно держать в боевой готовности огромную армию.

Глава 17

Ссылка Якова Тухачевского в Сибирь

Полки Черкасского и Лыкова под прикрытием полка Пожарского без помех дошли до Москвы.

Так Яков Тухачевский оказался со своими смоленскими снова в Москве. И там, на посаде в Земляном городе, их распределили на постой по дворам. Тех же, кому не досталось места на дворах, разместили в палатках на пустырях, ещё оставшихся с того времени, как Москву выжгли поляки. Они же, кому повезло, в том числе и Яков, устроились в Поварской слободке, рядом с Никитскими воротами. Недалеко было и до Пресненских прудов, за стенами города. И туда они стали выводить на водопой коней. А по жаре купались и сами. И так, бездельничая, они отдыхали несколько дней, наслаждаясь безопасностью и покоем после тяжёлого исхода из-под Можайска.

Двор, на котором устроился Яков со смоленскими, оказался большим, опрятным, ухоженным. Даже по московским меркам. Хозяин двора, Митька по прозвищу Хлебосольный, торговец, здоровяк, похожий на молотобойца, с большим животом и, как у пристава, рожей, пил каждый день горькую. Если с утра не примет чарку, то и день пойдёт у него насмарку.

И в первый же день проживания на дворе у Митьки тот простецкий малый разговорил Якова.

– Ты мужик видный! Бабы-то заглядываются! Но на них ты плюнь! Пропащие! А вот есть на примете девка!.. Точно – сосватаем!

Яков ничего не ответил ему.

– У меня баба-то – сваха! Что надо! – уверенно заявил Митька.

И он, довольный, что может услужить Якову, взялся за дело.

И сосватал он, точнее, его жена, соседку, дочь мелкого московского дворянина.

Ту девицу, Аксинью, о которой говорил Митька, Яков уже видел, и не раз. Она была мила лицом, умна. Это же Якова особенно привлекало в женщинах: душевность, понимание. Одной ласки-то мало… Переживание в глазах, в улыбке, чуть смущённой… Он не переносил среди них деловых, уверенных… «Как мужики! – порой мелькало у него о таких. – И голос, что у пристава! Или пьяного ямщика!..»

Свадьбу справили быстро, по военному-то времени. И Яков стал жить с женой тут же, в маленькой клетушке, на дворе Митьки.

А Митька не зря носил прозвище Хлебосольный.

– Ну, давай, мужики! – приговаривал он им, смоленским, каждый раз, когда частенько приглашал к столу.

И так опрокинет он одну или две чарки, тогда уже бежит по своим торговым делам.

А чарка им, смоленским, лишней не была. Да к ней Митька выставлял неплохонькую закуску. От неё же они никогда не отказывались. И всё из-за того же. Им, служилым, и не только смоленским, а и всем собравшимся сейчас в Москве, казна ничего не платила. Она была пуста. Об этом они знали. Но от этого легче не было. Только росло недовольство. Тем, кто жил здесь, в Москве, ещё было терпимо. Питались тем, что росло на огородах. Да и по кладовым и погребам кое-что осталось от старых запасов. А вот им, смоленским да служилым из других городов, оказавшихся по воле судьбы здесь, было тяжело, голодно. Еду покупать было не на что. А что уж говорить об одежонке, чтобы заменить износившуюся. Какое-то время они ещё терпели, пока пришли сюда, устраивались по лагерям, своим полкам. Но вот минуло две недели, и все их болячки обострились. И не выдержали они такой пытки унизительной рядом с сытыми московскими обывателями.

С утра, на день памяти мучеников Фрола и Лавры[63], на двор к ним, смоленским, пришёл Богдан Тургенев.

– А-а! Богдан, привет! – встретили они, смоленские, его.

Богдан был боярским сыном, из Ярославля. С ним они, смоленские, сдружились ещё в ту пору, когда стояли в Ярославле с ополчением Пожарского, пять лет назад.

Богдан, непривычно хмуря лоб, сел за стол, куда его пригласили. Выпил с ними по чарке водки.

– Закусывать нечем! – развёл руками Михалка Бестужев.

– Да ладно, – так же хмуро промолвил Богдан. – У нас тоже нечего…

После того как они выпили ещё по одной, Богдан позвал их, смоленских, к себе в сотню, к ярославским служилым.

– Надо что-то делать. Иначе помрем с голоду, – начал он излагать свои доводы, собираясь уговаривать их выступить вместе. – Тому же Лыкову до нас нет никакого дела! Вон, говорят же подьячие Разрядного приказа, что он уже уехал по указу государя в Нижний Новгород, на воеводство!..

А следует заметить, что в этот же день до Москвы докатилось известие, что войско Владислава перешло из-под Лужецкого монастыря к Рузе. Оттуда же, не взяв даже эту крепостишку, оно двинулось к Звенигороду и расположилось там. А это было совсем рядом с Москвой. И, похоже, Ходкевич надумал идти к Москве, осадить её.

Яков, оставив мужиков, прошёл к себе в клетушку, в которой жил с Аксиньей.

– Яшенька, не ходи туда! – умоляюще сложила Аксинья руки перед ним, как будто собиралась молиться, когда он сказал куда собрался. – Прошу тебя!..

Она замолчала на минуту… С чего-то покраснела…

– Понесла я, – призналась она, опустив глаза, почему-то стесняясь этого признания.

Яков на минуту смешался.

– Но там же наши, смоленские… – залепетал он.

Его толкала туда солидарность, товарищество со своими. С другой же стороны, вот это скорое прибавление в семействе удерживало его здесь, при Аксинье. И он не знал, что делать. Не пойти туда – значит предать своих, смоленских. Того же Михалку Бестужева, Битяговского… Других, с которыми вот уже с десяток лет хлебает вместе все горести, что выпали на их долю. А если пойдешь туда, то подставишь под удар жену, а вот сейчас, как выяснилось, и сына… Да, да, он хотел иметь сына, не девку. Тем ведь, как часто мелькало у него, тяжелее жить на вот таком свете-то…

И Яков пошёл туда, на сбор у тех же ярославских. Там все кричали, ругались зло. Зло выплеснулось и на площадь, среди палаток лагеря.

– Давай пошли к боярам! – кричали на площади.

– К государю надо! Пусть он рассудит! Кто на войну-то ходит голодным!

– Братцы, до коль же можно терпеть боярское насилие!.. Полно нас морить голодом-то!..

– Пошли до Кремля! До государя!..

Масса провинциальных дворян и боярских детей, накалённая гневом, несправедливостью, искала правду у государя.

Остановить их было невозможно.

Богдан и Яков, увлекаемые толпой, двинулись в сторону Никитских ворот Белого города. Там их пытались остановить стрельцы на карауле. Они начали было закрывать ворота. Те заскрипели на ржавых петлях, сдвинулись с места и застряли. Ни туда, ни сюда… Воротошник, сторож, приписанный к воротам, засуетился, забегал, второпях пытаясь какой-то лесиной приподнять одну из створ. Помогая ему, стрельцы подхватили той же лесиной, как рычагом, эту же створу… Но ворота не поддавались… И они так и остались полураскрытыми, когда к ним подкатил людской поток…

Воротошник сбежал. За ним сбежали и стрельцы, увидев огромную массу вооружённых боярских детей, а с ними казаков из провинциальных городов.

Безобразя по пути, взывая к государю, ища у него защиты от своеволия воевод и дьяков, толпа двинулась дальше.

– Наги и босы!.. Всем бедны!..

– Уже полгода одни посулы!..

В Кремль они ворвались через Никитские ворота, так же как и в Белый город. Там стража тоже ничего не успела сделать.

И вот они уже на площади, под колокольней Ивана Великого. А там, на колокольне, в этот момент кто-то ударил в колокол. И он, могучий, утробой отозвался, словно что-то сердито прорычал… Затем заговорил грозно, указывая на то, что неправдой творилось тут под ним. А вот его сменили колокольца малые, для песнопения поделанные, зазвенели, как будто кузнечики застрекотали. Но тревожной была их голосистость, хотя и милой.

Яков вздрогнул. В этом звоне ему почудилось что-то знакомое. Словно он оказался в родном Смоленске. Вот так же приятной истомой исходились колокола на храме Пречистой, которого уже нет… Лежат одни развалины, говорят те, кто бывал в Смоленске. Так, груда камней, покрывших могилы тех, кто тогда укрывался в стенах этого храма…

Богдан и Яков, оказавшиеся волей случая заводилами во главе этого потока, пытались хотя бы немного унять толпу, чтобы можно было говорить с дьяками и боярином Иваном Одоевским.

Сюда к народу, к служилым, Одоевский вышел по просьбе царя. Он же, в свою очередь, вытащил из Разрядного приказа Семёна Сыдавного, указав ему, что это его дело: разрешать споры об окладах со служилыми.

Думный дьяк, тучный, хрипло дыша, поднялся на высокое крыльцо приказных палат, чтобы лучше видеть всех, встал рядом с Одоевским и Артемием Измайловым.

– Тихо! – зычно закричал он.

И тут же рядом с ним, с Сыдавным, оказался Гаврило Пушкин. Тот пришёл сюда, в здание Приказов, по своему делу. Но Сыдавный потащил его за собой на площадь, твердя:

– Гаврило, ты умеешь говорить с народом! С этой толпой! – Походя ругался он, спеша на площадь вслед за Одоевским.

Он, Гаврило Григорьевич, по государевой росписи, отвечал за вверенный ему участок: всей Никольской улицы, от Сретенских ворот до Фроловских. Это делалось на случай предстоящей осады. А это волнение как раз произошло на вверенном ему участке. И сейчас он стоял тут же, рядом с Одоевским и Сыдавным, хмуро взирая на массу вооружённых людей, из-за чего-то возмущённых, чего он не понимал.

– Товарищи! – обратился к толпе Сыдавный. – Я прошу вас – подождите два-три дня! Деньги в казне есть! Собраны, в приказе Большой казны!.. Всё выплатят сполна! Но нужно подождать ещё немного! Пока их оприходуют!..

Ему с трудом удалось уговорить толпу служилых не мятежничать, подождать с окладами.

Троих, заводил, шепнув Одоевскому, что знает их, он опознал. То были из смоленских, из тех, которых думный дьяк, памятливый на лица, знал ещё по-прежнему, с Ярославля, из ополчения Пожарского.

– Вон тот-то, такой, с бородавкой под носом! Как у Гришки Отрепьева! Самозванца-то! Его так и зовут между собой свои, смоленские, «Расстрига»! Тухачевский! Яков, кажется! Он служил у Пожарского! Ещё с Нижнего Новгорода: пришёл к нему с другими смоленскими! А до того служил под началом Валуева!..

Всё это он сообщил Одоевскому.

А Яков не знал, что уже так наследил, что его знают даже бояре, хотя и понаслышке.

Богдана они, думные, тоже вычислили. В пылу азарта они причислили к ним, к Тургеневу и Тухачевскому, ещё одного, Афоню Жедринского, боярского сына из Нижнего Новгорода. Только из-за того, что тот, подойдя к Тухачевскому, что-то спросил его, затем ещё сильнее закричал, подогревая толпу.

И тут в разгар волнения, когда Яков выступал под колоколом Ивана Великого, кто-то толкнул его в плечо. Яков отмахнулся, подумав, что это кто-то из своих:

– Отстань!

Он собрался было снова закричать, поднимая людей на борьбу за свои кровные, выслуженные оклады… Но опять кто-то толкнул его, теперь сильнее. И у него над ухом раздался, перекрывая гул толпы, крик:

– Яков!

Он обернулся на этот окрик.

Перед ним стоял Пронский.

– Яков, надо поговорить! – громко и раздельно произнёс тот, перекрывая шум толпы. – Дело есть!

– Князь Пётр, не сейчас! – так же громко ответил Яков ему.

В этот день Пронскому удалось всё же поговорить с Тухачевским. После того как накал страстей на площади стал спадать, служилые выдохлись бороться за своё, остыли, смирились со своей участью.

Он вытащил Тухачевского из толпы, увлёк его в сторону.

– Давай пошли отсюда! – заговорил он торопливо. – Где-нибудь найдём местечко, где нас не подслушают! – глотая слова, говорил и говорил он, торопливо шагая подальше от площади.

Яков же шёл за ним, не отдавая себе отчета, зачем он нужен вот этому князю. Вообще-то, он уважал князей. Одно лишь это слово – «князь» – поднимало человека в его глазах. А тут не только князь, но ещё и воевода, близкий к государю, служит при дворе, стольник…

– Пойдём ко мне! – решился всё же князь Пётр затащить Тухачевского к себе. – Там никто не помешает поговорить!

И он привёл его к себе на двор. Двор стоял в Белом городе, на Большой Фроловке. Он был большой, две хоромины, теремные окошки. Высокое крыльцо вело на второй ярус.

В комнату, светелку, которая, судя по её обстановке, была лично его, князя Петра, холоп принёс водку и закуску. Князь Пётр был холост. И эта холостяцкая обстановка чувствовалась повсюду. По тому, как небрежно были разбросаны вещи, а в комнате стоял мужицкий запах…

Князь Пётр, выпроводив холопа, налил себе и Якову по чарке крепкой.

Они выпили. И князь Пётр рассказал ему, что только что отсидел неделю в тюрьме. Не стал скрывать, из-за чего. Сейчас его выпустили, но приговорили к ссылке в Сибирь, в Тобольск, на службу. За что – тоже сообщил.

– И тебя ждёт то же! – предупредил он Якова.

– За что?! – удивился Яков.

– А вот за то – за вот это выступление на площади!

Его глаза, налившиеся от водки и от прихлынувшей к голове крови, строго взирали на него, на Якова. И в них не было пощады: вся правда-матка говорила сейчас его языком…

– Я тебя предупредил! – сказал он в конце этой странной для них обоих встречи.

Яков ушёл от него к себе, на двор Митьки Хлебосольного. На душе у него было непривычно пусто и в то же время легко, несмотря на тревожное ожидание чего-то, что должно было случиться.

В тот день они, мятежные, ничего не добившись от властей, разошлись по своим лагерям в Земляном городе. И снова оказались они там же, на погорелых местах, в пустых холодных палатках, без еды и денег. Злые, уставшие, как после пьянки… Похмелье же пришло быстро…

Якова взяли на другой день приставы из Разрядного приказа, на дворе у Митьки. Они отвели его в Разрядный приказ. И там Сыдавный зачитал ему указ государя. За устроенные ими, Тургеневым, Тухачевским и примкнувшим к ним Афанасием Жедринским, беспорядки, лаяние бояр и подстрекательство служилых на изменническое дело велено было посадить их в тюрьму до государева указа.

Через полгода Якова сослали за это выступление в Тобольск, служить там… Он даже обрадовался такому, что, может быть, встретит там Пронского… С Москвы он уехал с беременной женой. И ему было тревожно за Аксинью от неизвестности в дальней дороге.

Васька, как уже давно мысленно окрестил Яков сына, родился в дороге. Из-за этого они застряли на какой-то ямской заставе.

Отгородив занавеской угол с топчаном, жена ямщика выгнала всех мужиков из ямской избы.

– Идите отсюда! – сердито прикрикнула она на них.

Мужики, выйдя во двор, встали, сочувственно бросая взгляды почему-то на него, на Якова, так, словно это рожал он, а не его жена.

– У тебя, служилый, мужик будет! – сказал со знанием дела один из них.

– Почему? – спросил удивлённо Яков.

– В дороге только одни мужики родятся! – уверенно заявил тот знаток.

Яков усмехнулся на эту примету. Она вполне устраивала его.

У него действительно родился сын.

Васька оказался не крикуном. Вякнув пару раз, когда только-только явился сюда, в этот мир, он замолчал. И с тех пор он редко подавал голос, даже если был голоден. Он как-то уж больно серьёзно, по-взрослому, взирал на окружающий мир и людей, словно говорил, что я, мол, потерплю, раз такое выдалось…

За неделю Аксинья оправилась после родов.

Эту неделю со скрипом дал им пристав, сопровождавший их в ссылку.

И они поехали дальше, до Тобольска.

Так Васька, родившись в дороге, на ямской заставе, сразу же, на шестой день своего появления на свет, первое, что узнал, это дорога, и отправился в скитание по ямским заставам.

Яков с Аксиньей даже не запомнили ту ямскую заставу. И при крещении в Тобольске, в церкви Всемилостивого Спаса, которая стояла на торгах, они сказали батюшке, что Васька родился в Москве. И Ваську окрестили под удары ссыльного углического колокола, который благословил его на что-то большое в жизни.

Глава 18

Деулинский мир

После успешного завершения операции с выводом войска Бориса Лыкова из Можайска Пожарский получил с Москвы указ идти под Серпухов, чтобы прикрыть Москву с этого южного направления. На это Москву вынудили сообщения дозорных, что из-за Оки, а точнее, из-за Днестра, из степей сюда двигалось запорожское войско Сагайдачного. Тот шёл на помощь Владиславу. И вот ему-то надо было загородить дорогу на Москву.

Когда по войску Пожарского было объявлено об этом, в нём началось брожение.

Князь Дмитрий предвидел такой ход событий. Его войско состояло в основном из тех же казаков, правда, донских, которых с Угры привёл Колтовский. И вот сейчас, когда надо было выдвигаться к Серпухову, они потребовали выплаты жалованья. А часть из них, не дожидаясь переговоров об этом с ним, Пожарским, ушли из его войска.

– Сбежало более сотни! – сообщил ему Волконский.

Он стал ругаться на казаков.

А князь Дмитрий, слушая его, подумал о том, откуда у князя Григория такая ненависть к казакам. Тот готов был отдать их всех палачу, приказал бы высечь кнутом.

Князь Дмитрий велел их войсковому дьяку Луке Владиславлеву посмотреть по спискам, сколько казаков было, а сколько осталось.

Тот доложил ему свои подсчёты.

Да, как и предполагал князь Дмитрий, бежало чуть больше полутора сотен казаков.

– В их же станицах говорят, их товарищи, – бубнил дьяк. – Что два десятка бежало и к королевичу!

– Прельстил же, прельстил тот их! – вскричал князь Григорий.

Он не понимал, как они, простые служилые, оказываются такими легковерными на посулы.

А вот что они понимали, как Пожарский, так и Волконский, так это то, что бежавшие присоединятся к какой-нибудь шайке, промышляющей разбоем.

В это время как раз и появился в стане казаков, ещё оставшихся на службе, один из ранее бежавших. Не понравилось ему там, среди воровских.

– Они собираются идти в твою вотчину, Григорий Константинович! Что на речке Супрутке! – сообщил он, смущённо взирая на них, крутых князей и воевод. – И там будут кормиться, пока им не выдадут оклады…

– Они что – сдурели?! – возмутился князь Григорий.

Он живо представил, как разоряют его дальнее село Супрут, под Тулой, куда, по словам вот этого беглого, сволочи-казаки собирались вторгнуться на кормление…

От возмущения он не находил слов.

А тут ещё дьяк, ехидничая, прошёлся на его счёт.

– Князь Григорий, не расстраивайся! Они грозятся поселиться и в имении Салтыковых!..

Волконский в сердцах обругал его.

В таком раздёрганном состоянии войско князя Дмитрия перешло под Серпухов. И там они расположились лагерем.

С утра к палатке его, князя Григория, пришёл Фёдор, стремянной Пожарского, и сообщил, что князь Дмитрий захворал. И, похоже, сильно.

– Жар! – сообщил он. – И он просит тебя подойти к нему!

– Да, да, сейчас! – заторопился князь Григорий.

Скоренько собравшись, он побежал к Пожарскому. Войдя в его палатку, он первым делом справился о его здоровье.

– Какое тут здоровье! – отозвался тот. – Давай принимай командование!

Князь Григорий присел на какой-то чурбак, который придвинул ему Фёдор ближе к топчану, на котором лежал Пожарский.

– Справишься, – сказал князь Дмитрий ему, князю Григорию, под конец их встречи, после краткого разговора, что нужно было бы сделать здесь в первую очередь.

Князь Григорий, сказав, что распорядится об этом, вышел из его палатки.

Вслед за ним вышел лекарь.

– Как он? – спросил он его.

– Да ничего. Дома оправится, – заверил лекарь.

Срочным гонцом письмо ушло в Дворцовый приказ. И так же скоро из Москвы пришло указание принять ему, князю Григорию, командование над всем войском. А Пожарскому было велено ехать в Москву.

И ему, князю Григорию, предписывалось, по вестям из степи, идти на перехват Сагайдачного. Рассмотрев полученные от дозоров донесения, князь Григорий выдвинулся от Серпухова к Коломне.

И вот тут-то, под Коломной, в его армии полыхнуло первое волнение казаков. Они требовали выплаты жалованья, требовали указ государя на это. С Москвы пришло сообщение, что оклады вот-вот вышлют. За деньгами, мол, уже посланы по волостям сборщики. А чтобы временно успокоить казаков, им выделили несколько сел под Коломной, с которых разрешалось собирать подать: хлебом или деньгами.

– Григорий Константинович, в городе казаки, баловни, шалят! Из донских! Горожане жалуются! – доложил ему дьяк Владиславлев на следующий же день, как они пришли под Коломну.

Князь Григорий велел дьяку объявить по войску, что за насилие над горожанами будет строго наказывать. А стрельцам приказал хватать казаков, если тех застанут за грабежом. И стрельцы как-то поймали троих казаков за делом и привели к нему.

Князь Григорий приказал отдать их палачу.

Казаков высекли кнутом на площади города. От этого возмутились другие казаки. Их стихия выплеснулась на майдан. Собрался «круг». Позвали на «круг» его, князя Григория, воеводу.

– Ты не князь Дмитрий! – бросили ему обвинение казаки.

Эти слова больно задели князя Григория.

Нет, он не завидовал Пожарскому. Просто он хотел, чтобы казаки относились к нему тоже уважительно. И он не сдержался, что-то прокричал в ответ… Куда-то к черту делась его дипломатическая тактичность, что, казалось, уже въелась в него многолетней посольской службой. Но здесь были не посольские дела. Здесь всё круче. Здесь надо лаять, не то облают тебя, а то и затопчут…

В этот же день к нему в стан под Коломной казаки привели пленных запорожцев.

– Вот – запорожский! – втолкнул донской атаман к нему в палатку одного из них. – Под Зарайском взяли!

Запорожец, пленный, оказался совсем не похожим на тех, которых приходилось видеть князю Григорию. Те-то были широки, животы, усищи, а в шароварах словно засел табор вонючих татар…

Этот же оказался плюгавенький, похожий на подёрнутого плесенью московского подьячего. Под одеждой, обвисшей на нём, угадывалось высушенное запоями тело. На голове у него, бритой, болтался жиденький кустик волос, как размочаленная на ветру веревочка…

– Ты же русский! Почто с поляком-то связался? – пристал к нему дьяк Владиславлев.

– В поле съезжаются – родней не считаются! – засмеялся тот, слабым, с хрипотцой голосом.

Он рассказал сам всё. Не надо было угроз, и палача не требовалось тоже. Он сообщил самое важное: Сагайдачный собирался переправляться через Оку под Каширой.

Это же подтвердили боярские дети из Каширы, заявившиеся к нему, князю Григорию.

Теперь всё стало ясно. Надо было выдвигаться к Кашире, перекрывать там возможные пути переправы через Оку войска Сагайдачного.

Пленный указал и на возможное место переправы. Оно находилось неподалеку от села Белые пески.

Когда князь Григорий разослал приказ по своей армии выступать в сторону Оки, на Белые пески, казаки опять потребовали выплаты окладов.

Но Сагайдачный провёл не только дозорных его, князя Григория, но и всех, кто задумывался о том, куда он двинет скопище своих удальцов. Запорожские полки, сделав отвлекающий маневр, вышли к Оке не под Каширой, а под Коломной, к устью речки Осётр.

– Переправляются, – сухо доложил князю Григорию старший дозора, вернувшегося из глубокого рейда за Окой. – У речки Осётр!

– Значит, сюда, под Коломну, пошёл! – вскричал князь Григорий, обрадованный, что сбылось его предположение, а не Пожарского.

Он приказал немедленно седлать коней. Вскоре его полки уже шли на рысях к месту переправы запорожцев. Когда они вышли туда, те только-только начали переправу. И его полки столкнулись с заградительным отрядом Сагайдачного, прикрывающего переправу войска.

Двадцать тысяч запорожцев, огромный обоз со снаряжением и кормами, табуны запасных коней, – вся эта громада сосредоточилась на бродах, на узком участке речушки Осётр, правом притоке Оки.

Теплынь. Начало сентября. Повсюду всё с чего-то вдруг зазеленело снова. И солнце к тому же по-прежнему печет, как в пору летнюю… Ржание коней, телеги, дымки костров, и запахи, запахи огромного людского потока… Всё делалось здесь на ходу, всё было под рукой у таборных запасливых людей. Мелькали даже женские платки расцветки всякой…

И с первыми, с кем столкнулась армия князя Григория, оказались лучники. Те встретили его армию дождём из стрел. Затем схватились и на саблях. С ними, лучниками, полки Волконского справились быстро. Обратив их в бегство, они загнали их в Оку.

Тогда запорожцы, переправившись большой силой, в несколько тысяч всадников, оттеснили князя Григория от Оки.

Сагайдачный, больше не обращая внимания на его армию, переправился через Оку и двинулся к Москве, к Тушино, на соединение с королевичем. Он прошёл мимо Донского монастыря, пошёл в обход Москвы. Оттуда, из-за стен Москвы, навстречу ему выступили полки, но боя не поставили.

Полки князя Григория отошли к Коломне. И там, у стен города, между казаками и боярскими детьми произошла крупная ссора. Боярские дети захлопнули ворота города перед самым носом у донских казаков.

Князь Григорий, раздражённый от провала всей операции, метал громы и молнии на головы своих подьячих и сотников.

– Что вы натворили-то?! – кричал он на них, хотя сам был виноват в том, что не остановил их, когда они закрывали ворота перед донскими казаками.

Теперь под его началом осталась горстка людей: не более трёх сотен боярских детей. С этими силами он не решился бы даже показаться за стенами города, если бы подошли запорожцы.

Тоскливым было то утро для него, князя Григория. Его самолюбие окончательно скрутило это происшествие. Так он оказался без армии и об этом отписал в Москву. Оттуда пришло распоряжение вернуться ему в Москву.

В Москве, во дворце у великого князя Михаила Фёдоровича прошёл собор. На соборе постановили стоять крепко против королевича Владислава. Это решение все собравшиеся скрепили своими подписями. Всех служивших при дворе расписали по стенам города, по воротам, кто за что отвечает.

Так, князю Григорию выпало ведать стеной от Тверских ворот до Петровских, до трубы, и далее до Сретенских. От Сретенских же ворот до Фроловских стеной ведал Гаврило Григорьевич Пушкин. Тот оказался его соседом. В первый же день, объехав верхом на аргамаке свой участок стены, князь Григорий наведался к нему.

Гаврило Григорьевич встретил его радушно, предложил выпить по чарке. Они выпили.

Князь Григорий посетовал Пушкину на свою неудачу в поле.

* * *

Войско Ходкевича в середине сентября выступило из-под Лужецкого монастыря, подтянулось к Рузе, замку, обнесённому крепким палисадом. Оттуда они перешли к Звенигороду. И там, в полусотне верст от Москвы, полки остановились лагерем на неделю.

И всю эту неделю шли споры на советах у королевича, что делать дальше.

Ходкевич настаивал на том, чтобы расположиться лагерем между Калугой и Боровском. Там можно было, по крайней мере, кормиться.

Но ни Сапега, ни другие комиссары не соглашались с этим.

– Надо принять все меры к скорейшему окончанию войны! Осталось четыре месяца из отведенного сеймом срока! – напомнил всем Собеский.

– Либо штурмуем Москву, – осторожно высказался Владислав. – И если улыбнется счастье, то вынудим москалей пойти на значительные уступки. Либо начинаем переговоры о заключении мира.

– Да нет же! – вскричал Стравинский. – Панове, вспомните, что сделал с Москвой Жолкевский! Москва слаба! Смелость города берёт!..

Ходкевич едко ухмыльнулся на этот юношеский задор мозырского старосты. Тот в приличных годках, уже и на коня-то еле садится…

Но ему, гетману, так и не удалось убедить в своём мнении ни Владислава, ни комиссаров. Те взяли своё. И он с горечью подумал, что военные дела приходится решать вот так, не умением, а числом.

В один из этих дней, когда так разворачивались события у Волконского в районе Серпухова, Ходкевич свернул лагерь под Звенигородом. Его войско двинулось к Москве. На третий день, после третьего лагеря, на день Иоанна Богослова [64]по русскому календарю, его полки подошли к деревеньке Тушино. А там, на взгорке, который открылся им с Большой Волоколамской дороги, виднелись остатки огромного военного лагеря.

Ходкевич подъехал к Владиславу. Тот в окружении придворных ехал впереди полка своих гусар.

– Ваше величество! – обратился он к нему. – Вон тот самый лагерь! Рожинского! Здесь когда-то стояли его полки!

Владислав с интересом посмотрел туда, куда показывал он. Место памятное для многих гусар, находившихся сейчас в его войске.

Да, здесь удобно было бы встать лагерем. Использовать уже готовые укрытия из вала, рва, а кое-где и башни уцелели… Ходкевич был за это. И они разместили здесь полки. Затем ушли дозоры дальние, и часовые встали по местам.

И было поутру всевойсковое построение.

Ходкевич хотел было распустить полки. Но в этот момент тревожно запела труба на башне у ворот, всех призывая к осторожности, вниманию.

Там же, за стенами лагеря, вдали двигался густой лес копий.

Так подходил сам Сагайдачный. И вскоре он, кошевой гетман, окружённый свитой полковников, явился перед королевичем.

Владислав встретил его подле своего шатра стоя, выказывая этим ему честь.

Сагайдачный был уже в годах. Крепкий, невысокого роста, сильный, с огромной грудной клеткой, похожий на быка. В глазах его светились ум и хитрость человека, далеко заглядывавшего вперёд. И вот теперь он откликнулся на просьбу короля Сигизмунда: пришёл на помощь королевичу.

Встречали его здесь торжественно. Выстроились полки, запели трубы, и трепетали хоругви на осеннем, ещё тёплом, ветерку.

Все комиссары были тут, вместе с королевичем: Лев Сапега, Ходкевич – мудрый полководец, Собеский Яков – эрудит и малый неплохой, помочь всегда готовый королевичу. И тут же были Мартын Казановский, Пётр Опалинский, Андрей Рудской – храбрец, какого поискать бы ещё надо, Новодворский Варфоломей. И лоботрясы-придворные, цвет польской нации, все были здесь, при королевиче, при власти.

– Слава-а!.. Слава-а! – прокатилось по рядам гусар и жолнеров.

Так Тушинский лагерь вновь расцвёл знаменами и копьями, стал просыпаться. И ветер прапоры трепал, уже сентябрь был на исходе.

– Ваше высочество, я приношу извинения, что опоздал к назначенному сроку! – извинился Сагайдачный. – По пути сюда, к вашему высочеству, пришлось сразиться с московскими полками!

Здесь же, на площади, Владислав торжественно вручил Сагайдачному булаву с королевским гербом, знамя и серебряные литавры.

Затем было застолье в большом шатре королевича. И тосты были яркие.

День этот, радостный для Владислава, мелькнул одним мгновением.

Сагайдачный ушёл со своими людьми из Тушинского лагеря к запорожским полкам. С собой он имел указание Владислава – идти на Москву.

В польском же лагере наступило временно затишье. Все ждали деньги из Варшавы.

* * *

В Москве тем временем получили письмо из Тушинского лагеря, от королевича. Владислав снова грозился наказать тех, кто восстал против него, государя и великого князя, нарушил присягу, данную ему всем народом и боярами…

В тот день, когда в Москве получили это письмо, Фёдора Ивановича Шереметева вызвали во дворец. Там, в государевой думной палате, уже собрались ближние советники царя: Мстиславский, Иван Голицын, Василий Морозов, Иван Романов, Дмитрий Пожарский, Алексей Сицкий, Дмитрий Трубецкой и тут же был почему-то Григорий Волконский.

Фёдор Иванович поздоровался, кивком головы, с Мстиславским. Тот совсем постарел, прямо на глазах, голову осыпала седина.

Думный дьяк Семён Сыдавный зачитал письмо королевича.

– Грозится… – промолвил Мстиславский, когда дьяк закончил читать.

– Вымарать, дёгтем, то место, где королевич пишется великим князем Московским! – предложил Иван Романов.

– В этом что-то есть! – с усмешкой заметил Дмитрий Трубецкой.

Так и поступили. В письме Владислава вымарали дёгтем титул великого князя Московского и отправили его грозное послание обратно с гонцом Ушаковым. К Ушакову нарядили напарника. Гонцы доставили письмо в польский лагерь в Тушино.

Родзинский, секретарь королевича, распечатал письмо в шатре, при Владиславе и его советниках.

По всему шатру ударил резкий запах дёгтя.

– Тьфу-у! Мужичье! – отвернув голову от неприятного запаха, презрительно выпалил Владислав.

Родзинский, извинившись перед королевичем за это неудобство, зачитал письмо.

Владислав выслушал его. Затем он велел написать боярам, что не только не отойдёт из Тушино, но ещё ближе подойдёт к Москве. И возьмёт силой то, что ему принадлежит: столицу, венец московского царя…

В ночь на праздник Покрова Богородицы Москва должна была погибнуть. Об этом в город тайно донесли из войска Владислава французские инженеры, минёры, изготовившие петарды для подрыва ворот. Донесли они ещё и то, что взрывать ворота поручено было Новодворскому, его команде. Штурмовать же решено было двое ворот: Арбатские и Тверские. На большее в ослабленном войске не было сил.

Новодворский подошёл со своими мушкетерами к Земляному валу. Затем они, выдвинувшись за Земляной вал, затаились… Немного выждав, Новодворский подал знак своим, чтобы тащили петарды туда, вперёд, к воротам…

И он вспомнил Смоленск. Так же светила тогда луна, и так же шёл он на подрыв крепостных ворот. Как и тогда, позади его людей с петардами стояли сейчас пехотинцы с боевыми топорами.

Но там, на стенах, не дремали, а только выжидали. Когда же к предвратному городку подошла хоругвь Лермонта, то со стен громыхнул залп из ружей. И у предвратного городка стало тесно от ещё трёхсот человек. Укрыться же под башней было негде. И по ним, по железным шлемам, шапкам, панцирям со стен засвистели пули.

Вот кто-то вскрикнул, затем ругнулся… А вот упал кто-то, убитый наповал…

Где-то там, позади пехотинцев Варфоломея, стоял наготове полк Собеского, и там же должна была быть венгерская пехота.

Такая же тактика должна была развернуться, по замыслу Ходкевича, и у Тверских ворот. Туда, к тем воротам, менее важным, он определил Казановского с его гусарами.

Одного из помощников Варфоломея подстрелили сразу же, затем ещё одного… Вот ранили ещё двоих… А их петарды на земле, их некому нести…

И в такой толчее, у предвратного городка, к нему подскочил капитан Лермонт, белобрысый швед, высокий и худой, и что-то кричал…

В этот момент Новодворский почувствовал, что ему словно кто-то ударил кинжалом по руке, ниже плеча… И его рука повисла плетью. Он выронил палаш, который словно прирастал к его руке на время боя…

Чертыхаясь, зажав рукой рану, он ушёл из-под стен города.

И уже не увидел он, как из ворот, которые он собирался подрывать, выметнулись сотни и сотни москалей, детей боярских и дворян, стрельцов немало было. И как они, с обнажёнными клинками, устремились на гусар и жолнеров. И завертелась карусель из шапок, колпаков, сверкали сабли, палаши, кинжалы тоже в ход пошли.

Дрались, стояли долго, не в силах одолеть друг друга… Рассвет являлся медленно…

На помощь им, штурмующим, так никто и не пришёл. Не подошли и запорожцы Сагайдачного.

Варфоломея перевязали. И он ушёл к своим пехотинцам, отступившим от ворот. Те сообщили ему, что штурм провалился.

На совете у Владислава разгорелся жаркий спор о штурме. Затем он перерос в обвинение Ходкевича в том, что он не обеспечил сохранение в тайне время начала штурма. Комиссары же напомнили королевичу о сроках, отведённых сенатом на ведение войны, и о том, что её нужно закончить заключением мира с русскими.

– Это условие сената! – сказал и Собеский. – И его надо выполнять! Штурмом Москву не взять!

Целый месяц ушёл на череду согласований с обеих сторон, поляков и русских, о начале переговоров, чтобы заключить мир.

Ходкевич же, взвинченный неудачами и обвинениями в свой адрес, отдал распоряжение Сагайдачному опустошить окрестности Москвы, чтобы вынудить московские власти пойти на уступки, начать скорее переговоры о заключении мира. Торопило время: неумолимо приближалась зима, суровая русская зима.

Наконец, без него, Ходкевича, сенаторы-комиссары договорились на встречу с боярскими доверенными на речке Пресне.

– Здесь, под стенами столицы, переговоры пойдут живее! – желчно высказался об этом и Владислав.

* * *

Подошёл ноябрь месяц. Первого ноября, на день Козьмы и Демьяна, Фёдор Иванович Шереметев выехал со двора на аргамаке и шагом, в сопровождении вооружённых холопов, направился в сторону Никольских ворот, к Неглинке.

Когда он подъехал к Никольским воротам, то увидел там уже ожидавших его Данилу Мезецкого и Артемия Измайлова. Те были тоже со своими холопами.

Они поздоровались.

– А где Болотников? – спросил Фёдор Иванович Мезецкого.

– Вон едет! – показал Измайлов в сторону Занеглименья.

Там, на плохонькой лошадке, трясся думный дьяк Иван Болотников.

Подъехав к Шереметеву, он извинился за опоздание.

Но Шереметев на этот раз успокоился быстро. Они выехали за стены Белого города, пересекли Земляной город. Подъехав к крепостным воротам Земляного города, остановилась. Здесь их ждали две тысячи конных боярских детей и стрельцов. Это была их охрана на время переговоров.

Ворота под деревянной башней были закрыты. На башне же, из амбразур, торчали жерла пушек. Они смотрели туда: в сторону речки Пресни, где намечены были переговоры.

Там же, на берегах речки, сквозь осенний голый лес, были видны всадники. Они явились большой массой и тоже были настороже. Не менее полутысячи, вооружённые, в доспехах, мелькали между кустами… А вон держатся кучкой сенаторы, те, кому власть дана решать вопросы войны и мира.

К Шереметеву подъехал воевода, командовавший полком охраны.

– Фёдор Иванович, заложниками обменялись! Какие будут ещё указания насчёт охраны?

– Да как обычно, – пробурчал Шереметев. – Выполняй….

Тронув коня, он выехал за ворота Земляного города. За ним последовала его делегация, боевые холопы, а следом и воевода.

Уже выпал снег, покрыл тонким слоем землю и кусты.

Вот ближе, ещё ближе подъехали они… Остановились.

С польской стороны к реке подъехала группа всадников. Они остановились тоже.

Фёдор Иванович, помня наказ Боярской думы не раздражать поляков, первым поклонился польским переговорщикам.

Мезецкий и Шереметев сразу узнали Льва Сапегу, канцлера. Остальных они не знали. То были новые для них лица.

Поляки, сенаторы, поклонились в ответ русским.

– Господа! – обратился Сапега к ним. – Предлагаю сойти с коней и начать переговоры. Вот здесь, на берегу этой чудесной речки!

Жестом показал он на унылые, запорошенные снегом берега Пресни, по которой несло шугу. А от воды, с тёмным металлическим блеском, тянуло холодом, каким от века было отношение поляков и русских…

– Лев Иванович, спасибо за предложение, – ответил Шереметев. – Но нам удобнее вести переговоры так: сидя верхом…

Он помолчал, пока Сапега перевёл это своим.

Заметив, что противоположная сторона поняла его и, судя по лицам, те согласились с этим, он, распрямившись в седле, продолжил дальше.

– От государя и великого князя Михаила Фёдоровича мы, боярин Фёдор Шереметев, окольничии Данило Мезецкий и Артемий Измайлов, дьяк Иван Болотников и писарь Сумов, прибыли по воле царя и великого князя Михаила для переговоров о мире!

Он сделал паузу, давая возможность перевести сказанное толмачу, вступившему в дело.

– Но господа! – повысил он голос, когда толмач перевёл. – Если будете называть Владислава московским царём, то переговоры немедленно прекратятся!

Заметив, как Сапега, старый и упорный недруг Москвы, непроизвольно дернул рукой, словно хотел возразить на это или возмутиться, Фёдор Иванович замолчал.

Выждав и видя, что канцлер опустил руку и вроде бы доброжелательно улыбнулся, Фёдор Иванович продолжил:

– Каково бы ни было избрание его на престол, но мы о нём давно уже забыли! Вручив скипетр царю Михаилу, мы не отступимся от него, хотя бы то стоило нам потери жизни и имущества! Впрочем, мы не жаждем мира и находимся здесь потому только, что вы первые домогались его!

Он не закончил речь, хотя и остановился на мгновение.

– Не мы первые просили мира! – вспылил с чего-то Сапега. – А если говорить о выгоде, когда на престоле будет Владислав, то будет выгода великая в том государству Московскому! Кто сможет тогда противостоять могуществу таких государств? Татары?! Турки!.. Хм!.. Ты, Фёдор Иванович, отлично понимаешь это! Тогда сметем мы всех татар в море Чёрное! И Византию, перед которой так преклоняется русский народ, освободим от неверных, бусурман!.. Вот грандиозные планы!.. Народы расцветут, торговля и искусства под сенью сильной, державой Владислава!

– Мы эти речи слышали уже! – прервал его Шереметев. – От того же Батория! И что же? Сами знаете что! У нас отняли Полоцк, выжгли Великие Луки! А сколько крепостей лишились мы! По милости польского короля! Не говоря уже о Ливонии! Вдобавок он, король Баторий, натравил на нас крымцев! А теперь ты призываешь утопить их же в море!.. Лев Иванович, кого ты хочешь обмануть-то?!

– Ах так! – вскричал Сапега. – Тогда мы силой возьмём Москву! И восстановим права Владислава на трон, на царство! Вы, вы, бояре, украли его! Вы же присягу ему дали! Весь народ русский целовал ему крест! Все государи Европы возмущены таким коварством! Нарушением присяги! Что будет, если все будут вести себя так? Мир рухнет повсеместно!..

Фёдор Иванович спокойно выслушал его с флегматичным выражением на лице.

– Не опровергаем того, что Владислав был избран нами добровольно, – согласился он. – Мы ему присягнули как царю и воссылали к нему горячие мольбы о сохранении и здравии его. Имя его употребляемо было на всех бумагах, печатях государственных, на золотой и серебряной монете. Столица, великолепная держава, корона, драгоценные сокровища, все украшения, отданы были в руки гетману Жолкевскому до прибытия царя, коего мы с нетерпением ожидали. Отправленные за ним послы, вопреки прав народных, взяты были в неволю! Король ваш старается не о сыне, а о себе! Вручённый Владиславу скипетр он хочет удержать для себя! Может быть, для вас это тайна?! Но знайте, что Сигизмунд через поверенных своих, старался склонить наших бояр, чтобы они отдали скипетр ему, а не сыну, ещё несовершеннолетнему! Содрогается душа о начале этих войн и об ужасах, с какими они производились! Для чего надо было приводить к нам Лжедмитрия?.. Для чего вмешиваться в наши домашние споры? Вести наступательную войну со свирепостью, которая может быть простительна только при отражении несправедливого наезда! Развратные ваши солдаты не знали мер в оскорблениях и в расточительстве! Отняв всё, что есть в доме, они мучили и истязали, добиваясь ещё золота, серебра и других драгоценных вещей! Столица была свидетелем, когда днём, при солнечном свете, и ночью при свете факелов солдаты, разгорячённые напитками, рыскали по улицам, нанося безоружным жителям побои, раны и бесчестье! Вы раздражали наши сердца обиднейшим презрением! Никогда соотечественник наш не был вами иначе называем как собакой-москалём, злодеем и изменником! Вы не могли удержать своих рук даже от божьих храмов! Столица вами обращена в пепел! Сокровища, долго нашими царями собираемые, расхищены вами! Государство наше огнём и мечом совершенно опустошено! Не довольно ли долго мы терпели бедствия и несчастья? И ныне вы ещё осмеливаетесь обольщать нас обманами!.. Долго мы терпели! Долго ожидали, просили Владислава, а когда наконец исчезла надежда на прибытие его, то самое горестное положение государства принуждало нас избрать другого царя! Мы избрали Михаила Фёдоровича, присягнули ему и скорее кровь и жизнь нас оставит, нежели мы его! Бог, возложивший на него корону, сделал уже его равным всем царям! Вам, послам, неприлично отзываться о помазаннике божьем недобрыми словами! Воздержитесь! Или подобное услышите и из наших уст о вашем короле!.. Не хотим вашего ни братства, ни свободы, ни вольности! Правление, под коим столько веков живём, должно быть, самое лучшее! Ибо государство под ним возросло до высокой степени!.. И перестаньте напоминать нам о вашем Владиславе! Что не сделалось в своё время, то теперь уже никак не может исполниться!..

И снова Сапега, всё тот же Сапега ввязался в спор, стал возражать Шереметеву, цеплялся за мелочи.

– Царь Михаил целовал крест королевичу Владиславу! Когда сидел в Москве-то! – зло заговорил он. – Он, его подданный, изменил ему!..

– Не целовал! – отрезал Шереметев. – Бог миловал!..

Сапегу сменил Гонсевский, стал стращать их:

– Казаки заведут себе нового самозванца!.. Да и сын Марины, говорят, жив!..

Шереметев отмахнулся от такого.

Раздражение росло… На этом обе стороны, недовольные друг другом, разъехались ни с чем.

* * *

И вот опять съехались они в том же составе. И опять встреча не дала никаких результатов. С обеих сторон были только обвинения, упреки, возражения, снова упреки. И ничего делового, что могло бы столкнуть их с этого замкнутого круга.

Неделя пролетела впустую.

На последней встрече Фёдор Иванович не выдержал многословного напора Сапеги.

– Лев Иванович, знаем мы о положении в Польше! И с казной знаем, и с турками!.. Близка, близка война с турками! Вот-вот грянет! Не потянете вы войны против двоих-то! Тонка кишка! – язвительно усмехнулся он. – И некуда вам деваться-то! Как только заключать с нами мир!.. И нечего грозиться! Ничего вы уже не сможете сделать!..

Подошла середина ноября. Замела метель, поземка. Что ни день – метет, крутит. Идёт снег, мороз. И уже близко маячила декабрьская стужа.

Войско же королевича по-прежнему стояло лагерем в открытом поле. Участились побеги жолнеров, наёмников.

В шатре у королевича что ни день, то совещания. На этих совещаниях комиссары столкнулись с противодействием Владислава и Ходкевича. Им же, комиссарам, снова напомнили из Варшавы, из сейма, чтобы скорее заканчивали войну с Московией мирным договором. Но ни Ходкевич, ни Владислав на это не соглашались.

На одном из таких совещаний Ходкевич после перепалки с Сапегой и Собеским заявил им, комиссарам:

– Панове, на носу зима! Суровая русская зима! Морозы! Предлагаю для спасения армии не отходить от Москвы! Расположить войска по квартирам вокруг Москвы! В Варшаву же срочно отправить от вас, от комиссаров, депутатов на сейм! Хотя бы вот тебя, пан Яков! – показал он на Собеского. – Нужны большие деньги! Деньги, деньги!..

И Сапега, снова Сапега не согласился с этим. Его поддержал Пётр Опалинский. А что уж говорить о Мартыне Казановском. Тот всегда готов был насолить ему, гетману.

– Ваше величество! – обратился Сапега к королевичу. – Считаю, что сейчас настало время показать пану гетману секретное постановление сейма! Под которым вы подписались, что выполните его!

Ходкевич побледнел. Он был оскорблён. Только сейчас узнал он, и, видимо, самый последний, о существовании какого-то секретного документа: обязательства королевича, взятые им перед сеймом. Это было унизительно для него, командующего армией. Ему не доверяли… От него скрывали. Он же решал военные задачи, операции, не зная конечной цели всей кампании…

Сапега же настаивал на том же, что было сказано в документе сейма.

– И мир с русскими должен быть заключён честным!..

– Что значит – честный мир?! – вскричал Казановский. – Когда на войне бывает честный мир?..

Он, Мартин Казановский, был юным в пору великого польского канцлера Яна Замойского. Но уже тогда он служил при дворе как секретарь короля из-за своих способностей и родословной, разумеется.

– Панове! – обратился Владислав к собравшимся, видя, что они в раздоре и не могут прийти хотя бы к какому-нибудь решению. – Я подумаю над вашими предложениями!

Он замолчал, подбирая подходящие слова… Ему не только не хотелось уходить отсюда, из-под Москвы, с позором. В нём восставало всё против такого исхода военного похода, начатого так блестяще. И он вспомнил опять старика-садовника, его рассказы о сарматах, героях, победителях варварских народов… Он, выросший при дворе, наследный принц, будущий король, не знал таких слов, как «нельзя, невозможно». Так его воспитали… Он знал только то, что некрасиво, не положено как королю, принцу. И сейчас, столкнувшись в походе с русскими, которых он считал с малых лет своими подданными, холопами, он был удивлён, что в жизни что-то совершается не по его воле, не по его желанию… Здесь, в Московии, жизнь или что-то ещё иное показали ему его предел. Но он не хотел смотреть на это…

Совет закончился. Прошла ночь. Утром Владислав объявил собравшимся комиссарам свои условия, на каких он согласится оставить в покое Москву, пойдёт на заключение мира.

Его секретарь Родзинский, корпевший перед этим весь вечер над этой запиской, стал зачитывать её сенаторам. Первое, на что указал королевич, был бунт московских бояр, не побоявшихся нарушить присягу, данную ему.

– «И пусть они просят прощение!» – зачитал секретарь в конце записки…

В этом документе, рождённом поздним вечером в чаду тускло мерцающего огонька лампадки, королевич требовал от русских возврата городов, что попали в руки Московии ещё во время царствования польского короля Александра, затем Сигизмунда I…

– А также чтобы они отдали Псков с волостями! Да заплатили бы издержки, что потратила польская корона на эту войну, на восстановление законных прав государя и великого князя Владислава Сигизмундовича!.. Вы, господа бояре! – обращался он в письме к боярам в Москве. – Выплатили шведам их издержки на войну с Московским государством! По менее важной причине!..

Скрепя сердце сенаторы согласились на то, чтобы Владислав предъявил всё это московским властям.

С этими условиями в Москву ушёл гонец. И вот оттуда получили ответ.

Родзинский зачитал его на очередном совете у Владислава:

– «Напрасно желает ваш Владислав, чтобы мы от мнимых его прав откупались городами и деньгами. Мы согласны передать вам Смоленск. Но при этом вы возвращаете наши прочие города, захваченные вами. В таком случае мы соглашаемся на мир сроком на двадцать лет».

– Это неслыханно, панове! – разразился проклятиями на головы московских бояр Сапега.

На этот раз его поддержали все сенаторы. Да и Казановский тоже, полковники панцирников и копьеносцев.

Ходкевич молчал. Он был того же мнения, что и остальные. Поэтому не было смысла тратить на это свои нервы.

– Панове, панове! Рассмотрим всё здраво! Они соглашаются отдать Смоленск!

– Ну да! С условием, что мы возвратим прочие города!..

Решено было снова встретиться с московскими переговорщиками.

* * *

Шереметев вернулся с очередной встречи с польскими сенаторами.

Эта последняя встреча сильно утомила его. Пришлось снова спорить с тем же Сапегой. Да ещё с молодым сенатором, Яковом Собеским. Вот они-то и заводили остальных.

– Лев Иванович, побойся Бога! Что говоришь-то?! – только восклицал Фёдор Иванович, растеряв в разговоре с речистым и пылким канцлером всю свою выдержку. Всё его напускное, дутое, махровое, доморощенное не выдержало столкновения с европейской образованностью.

Канцлер обрушил на него всё: и глубину проникновения в суть дела, и острую мысль, и быструю реакцию на доводы.

И Фёдор Иванович сломался, но всё равно не сдавался.

Они спорили, торговались. Снова предлагали, спорили и торговались. Обе стороны цеплялись за каждую крепость, за каждый город.

В конце очередного утомительного дня переговоров Фёдор Иванович сообщил, что государь уступает польской стороне крепости Невель и Себеж. Затем, после торгов, к ним добавили Чернигов и Стародуб.

Сапега потребовал ещё Брянск, Комаринскую волость и Трубчевск.

– Нет! – резко возразил Шереметев. – Брянск и Трубчевск не отдадим!

– Но мы же уступаем, со своей стороны, Козельск и Вязьму! – воскликнул Сапега, стараясь нажать на них, тупых бояр.

– Вязьма – никогда не принадлежала польской стороне! – возразил снова успокоившийся Мезецкий.

На этом они разъехались. В переговорах наступил перерыв.

И Фёдор Иванович, отдохнув один денёк, опять появился у государя с Измайловым и Мезецким. Пришёл Мстиславский, хотя и недомогал. Присутствовали Иван Романов и Никита Одоевский, а также думный дьяк Разрядного приказа Семён Сыдавный.

Полдня прошло в разборке того, что следовало из результатов переговоров. Несколько замечаний по этому поводу высказал и Измайлов.

В середине дня, когда они утомились, собираясь разъехаться по домам, в палату торопливо вошёл дворецкий.

– Государь! – взволнованно вскричал он, несмотря на то что у царя шёл совет думных. – От Тверских ворот прискакал верховой с вестью!..

Фёдор Иванович, сдвинув брови от такой бестактности, что-то хмуро проворчал. Другие за столом настороженно уставились на дворецкого.

– Поляки покинули стан под Тушино! – выпалил тот. – Идут сюда!..

Фёдор Иванович изменился в лице, побледнел. Юный царь Михаил тоже. В палате стало тихо.

Никто не ожидал такого хода от королевича.

Прервав совет, царь Михаил попросил Шереметева и Измайлова немедленно отправиться к Тверским воротам и там, на месте, выяснить обстановку.

Шереметев и Измайлов поспешно покинули думную палату. Во дворе они сели на коней и поскакали из Кремля к Тверским воротам Земляного города. Ворота, когда они прискакали туда, были закрыты. Но на стене, за зубцами и на башнях, облепив их, гирляндами висели стрельцы и боярские дети. Все смотрели куда-то за стены… Там, за огородами, сейчас заметёнными снегом, с покосившимися пряслами, что-то было из ряда вон выходящее, приковавшее внимание нескольких сот человек.

Фёдор Иванович, тяжело сопя, взобрался на стену, оттуда поднялся на башню над воротами, прошёл к амбразуре, подле которой стояла пушка.

– Оттащить! – приказал он пушкарям.

Пушкари по-быстрому оттащили в сторону пушку… Из её жерла на него пахнуло серной гарью…

– Лоботрясы! – обругал он их. – Даже не чистили её!

Он с трудом протиснул свой большой живот мимо пушки к амбразуре, высунул голову из неё и посмотрел туда, куда смотрели и все остальные.

Там же, в версте от города, по заснеженному полю, у березового перелеска, двигалась огромная масса конников. Даже издали по их виду, по густому лесу копий, было ясно, кто это.

– Гуса-ары! – кто-то выдохнул рядом с ним с ноткой пренебрежения в голосе.

Фёдор Иванович обернулся. Рядом стоял Мезецкий, качая головой.

Да, это шло войско королевича. Оно переходило куда-то в иное место из Тушино. Там же, под Тушино, да и здесь, в окрестностях Москвы, по указу Боярской думы были опустошены и выжжены все деревни, чтобы нечем было кормиться войску королевича. И вот теперь оно куда-то переходило из этого опустошённого края.

И когда полки королевича свернули здесь, под Тверскими воротами на дорогу, что вела в сторону Переславля-Залесского, Фёдор Иванович понял, куда они направились.

– В Замосковные волости! – подтвердил его мысль и Мезецкий. – Разорят! – сокрушённо вырвалось у него.

Да, на север от Москвы всему краю грозила та же участь, которая постигла волости на юге.

И надо было что-то делать, остановить вот это, что они увидели.

– Поехали до государя! – резко бросил Шереметев Мезецкому.

Он не в силах был сдержаться от раздражения, поняв, что поляки не остановятся ни перед чем в достижении своей цели. И их надо остановить: силой или дипломатией… Они, эта нация, понимают только язык оружия… Изворотливые, беспринципные, коварные и самолюбивые, цинично попирающие всякие договора и соглашения, если это не в их интересах…

Они вернулись в Кремль, во дворец.

В этот день ближняя дума государя собралась в полном составе. Поднялся с постели и пришёл даже Пожарский, хотя и был ещё болен. Князь Григорий Волконский пришёл тоже.

Фёдор Иванович доложил, куда двинулась армия королевича и чем это грозит.

Посовещавшись, они приняли решение срочно послать гонца к комиссарам, с просьбой вернуться на старое место, в Тушино, не прерывать начатые переговоры.

– Согласны на уступки!..

Особенно настаивали на лучшем, благоприятном для польской стороны, окончании переговоров, с заключением мира, Одоевский и Мстиславский. Их партия, бывшая партия Владислава, взяла сейчас верх…

И князь Дмитрий Пожарский с сожалением видел, что многое, о чём он раньше думал, размышлял, опять вышло наружу. Против них, против страны, вновь восставала прежняя сила: тяга в европейскую сторону…

«От европейских государей нам ничего хорошего не следует ожидать!» – вспомнил он то, что высказал сам как-то ещё на Земском соборе.

– Что? Закрыть государство! – язвительно спросил его тогда Волконский на это…

И вот эта сила опять ожила, берёт своё, стремится к сделке с самым опасным для Москвы врагом – Польшей…

Но он промолчал. Он сомневался и в себе, и в том, что же нужно-то сейчас государству. Что королевич не нужен, просто опасен, об этом можно было и не говорить!.. А нужно ли, стоит ли сейчас идти на уступки польской стороне?.. Терпеть позор, что не смогли остановить королевича ни под Смоленском, ни под Вязьмой…

«Из-за этого… Пронского! – мелькнуло у него, что тот, князь Пётр, ещё в бытность в его войске там, в Ярославле, не показал себя. – Мелок!.. Хотя как городовой воевода – неплох! Но не на поле, не в сражениях!..»

Гонец из Москвы, от государя и Боярской думы, догнал войско королевича уже за Троице-Сергиевым монастырём. Ответное письмо, которое он привёз от королевича, возмутило в Боярской думе всех.

Королевич резко отверг предложение вернуться к столице.

«Войско ушло слишком далеко! И нет причины для возвращения! – сказано было в письме. – Однако мы согласны выслать своих уполномоченных на переговоры… И для этого высылаем на предварительные переговоры Андрея Сапегу, ротмистра Корсиньского и уже известного вам секретаря Родзинского. Если ваша сторона согласится на предложения, которые представят они, тогда немедленно явятся к вам комиссары-сенаторы для окончания переговоров и подписания договора о мире…»

Гонец сообщил ещё то, как донесли и лазутчики, ходившие по следам войска королевича, что королевич расположился в Рогачеве. Сапега же, канцлер, со своим полком и Новодворский заняли село Сватково.

И князь Дмитрий Пожарский вспомнил то село Сватково, на Ярославской дороге. Крохотное, небогатое…

– А гетман Ходкевич со своим полком прошёл дальше, к Переславлю-Залесскому. Там по сёлам встали его гусары. Жируют, оголодав после Тушино! – ехидно усмехнулся гонец.

* * *

Подошла к концу последняя декада ноября. Зима стала по-настоящему.

В войске королевича исчезли последние деньги, так необходимые для закупки продовольствия. Это были те крохи, что прислали из Варшавы. И опять по полкам наёмников прошло волнение: от безденежья, голода, бескормицы лошадей и людей…

В начале декабря произошло волнение и в литовских полках. Ходкевич считал их надёжными, способными стойко переносить тяготы походов. Но вот не выдержали и они.

– Ваше величество, литовские полки на коло [65]приняли решение оставаться на службе только десять недель! – сообщил Лев Сапега новую неприятность королевичу.

Да, ситуация, обстоятельства подталкивали на срочные шаги по успокоению войска. И в Варшаву снова отправили нарочным гонца с просьбой от королевича к сенату о присылке недоданных войску денежных сумм. А тут ещё, под влиянием всех этих невзгод и неудач, Ходкевич, простудившись, от нервных срывов серьёзно заболел, слёг в постель. И теперь без него на очередном совете у королевича сенаторы решили, чтобы Владислав и гетман с частью войска отправились на зиму в окрестности Вязьмы.

– А лучше всего, ваше величество, в Смоленск, – предложил от имени всех комиссаров Лев Сапега.

Он да и остальные комиссары хотели выпроводить отсюда, из-под Москвы, королевича и гетмана, упорно не желающих идти на уступки русским… Русских же надо принудить к заключению мира…

– Другая же часть войска пойдёт дальше, в глубину Московии, на север, под Ярославль и иные города! Мы понесём туда мечом и огнём такое опустошение, что москали не рады будут, что не согласились пойти на условия, ранее предложенные!.. Запорожские казаки, лисовцы и немецкие рейтары, копьеносцы! Вот сила, которая пройдёт по северным русским волостям! И мы заставим, заставим москалей подписать выгодный нам мир!..

На этом совет закончился. Полковники и ротмистры разъехались по своим полкам. И там они объявили это решение совета. И по полкам прокатилось опять волнение. Никто, ни гусары, ни панцирники и даже жолнеры не хотели оставаться здесь без Владислава.

Когда это дошло до королевича, он, тронутый таким отношением к себе гусар, поехал к гетману в полк, в небольшое село, в двух десятках вёрст от Переславля-Залесского, где расположился гетман. Оставив своих людей, сопровождавших его, на дворе, он вошёл в избу.

Ходкевич лежал в постели. У него был жар. Он похудел, осунулся, сильно оброс. Курчавая измятая борода и густые брови взметнулись вопросительно навстречу ему, королевичу, когда он переступил порог избы.

Доктор при появлении королевича поднялся из-за стола, что-то доедая.

Владислав прошёлся по избе, затем присел на краешек лавки, где только что сидел доктор, так, что было ясно, что он не намерен здесь долго задерживаться. Он сообщил Ходкевичу то, что решил совет и как отнеслось к этому войско.

– Надо предложить сенаторам прервать переговоры и ожидать весны, – начал Ходкевич, когда он замолчал. – А затем, весной, по теплу, начать военные действия…

Владислав согласился с таким планом.

– Пан Карол, поправляйся! Ты нужен мне и войску! – прощаясь с гетманом, пожелал он ему.

Он вернулся назад в Сватково. На очередном совете, когда речь зашла о том, что делать, он предложил последний план Ходкевича.

Это было что-то новое. И комиссары стали обсуждать этот план. Наконец после долгой перепалки они пришли к общему мнению.

– Ваше величество, – обратился к нему Лев Сапега от имени сенаторов. – Мы будем ходатайствовать перед сенатом о продлении срока военной кампании! Сенат, скорее всего, пойдёт на это!..

Он сделал паузу, заметив на лице королевича выражение торжества, победы над ними, сенаторами, умудрёнными в жизни и государственных делах.

– При условии, что вы возьмёте содержание войска на свой счёт! И обяжетесь в этом письменно!

Он слегка усмехнулся, чтобы добить Владислава, предвидя его реакцию.

– Или насчёт принадлежащего вам Московского государства…

Это был ловкий ход, достаточно болезненный для королевича. Московиты сказали бы по этому поводу: за счёт шкуры неубитого медведя.

С лица Владислав сползла благодушная улыбка, с которой он взирал на сенаторов ещё минуту назад. Его переиграли да ещё больно ударили. Он знал, что король, его отец, не пойдёт на такие неслыханные издержки. А московский престол? У него от этой мечты, желания править в Москве, уже ничего не осталось. Он хотел только одного: выйти достойно из этого положения, не испачкав себя, своё лицо… Первый в его жизни поход – и тот провалился…

– Русские не хотят уступать Брянска! – доложил Владиславу после очередной встречи с русскими Лев Сапега. – И они настаивают на заключении мира более чем на двадцать лет!

Владислав же на последнем совете с сенаторами стоял на том, чтобы Брянск отошёл к польской короне… А мир должен быть заключён на десять лет…

– Хорошо! Мы уступаем Брянск! Если взамен получим Серпейск, а также Мосальск и Заволочье!

– А мир? – спросил Сапега у него.

Владислав, не ожидая такого вопроса, на минуту задумался. Он не знал, что ответить, предложить. В его практике, откровенно крохотной, ещё не стояли такие вопросы: на какой срок можно соглашаться на мир, что это потянет за собой, что делать затем, по истечении этого срока… Да, у него были представления об этом. Но довольно туманные, расплывчатые…

– Не более чем на пятнадцать лет, – неуверенно произнёс он, заметив по лицу канцлера, что тот отреагировал на это спокойно.

Сапега отписал всё это уполномоченным.

* * *

Наступил декабрь. Третьего числа закончились предварительные переговоры. Комиссары вернулись в свой лагерь и отправили королевичу сообщение о результатах переговоров: что они пока ничего не дали…

В это время в их лагерь приехал московский дворянин. Стояли сильные морозы. Весь польский лагерь здесь, в селе Сватково, замело снегом. Узкие тропинки, протоптанные в глубоком снегу, витиевато петляя, вели от палатки к палатке. Начальные люди устроились по избам.

Гонца впустили сразу. Войдя в избу, он увидел трёх человек. Всех их он уже знал в лицо, участвуя в переговорах посыльным с первого дня их начала.

– Василий Полтев! – отрекомендовался он. – От боярина Фёдора Шереметева!

Достав из-за пазухи кожаный чехол, в котором было письмо, он вручил его канцлеру.

Сапега взял письмо, вскрыл его, прочитал вслух, чтобы слышали все.

Шереметев извещал их, сенаторов, участвующих в переговорах, что он не замедлит явиться теперь, когда все спорные вопросы согласованы, в польский лагерь для окончательных переговоров. И сейчас же прибудет вслед за своим гонцом.

Для подписания мирного договора бояре предложили съехаться в деревеньке, что стояла на половине пути между селом Сватково и Троице-Сергиевым монастырем. Называлась она Деулино.

Обе делегации съехались одинадцатого декабря в этой деревеньке. В тесной и тёмной избёнке состоялась последняя их встреча.

С Фёдором Ивановичем приехали Мезецкий и Измайлов, дьяки Иван Болотников и Матвей Самсонов. Приехал с ними и протопоп Мисаил из Троице-Сергиевого монастыря.

Сухо поздоровавшись, обе делегации сразу приступили к делу.

Дьяк Иван Болотников положил перед Шереметевым текст, выверенный с обеих сторон, на польском и на русском языках, в двух экземплярах каждый.

Договор зачитали на русском и польском языках.

Фёдор Иванович первым подписал его. За ним подписали договор Мезецкий и Измайлов. Затем подписали его дьяки.

Польские делегаты тоже подписали договор.

К документу приложили печати. Для закрепления клятвы, войсковой ксендз поднёс польским делегатам распятие. Они поцеловали его. Протопоп Мисаил подошёл к своим по очереди с крестом. Они приложились к нему губами.

Затем обе стороны обменялись вторыми экземплярами договора.

Договор о мире, заключённый на четырнадцать лет, вступал в силу с третьего января 1619 года. В течение этого срока ни на каком основании не могли быть развязаны враждебные действия с той или другой стороны или построены новые крепости по рубежу. По окончании его срока обе стороны должны были вступить в течение шести месяцев в переговоры о дальнейшей его судьбе: снова вставал вопрос – война или мир. Россия согласилась передать Польше города Смоленск, Дорогобуж, Серпейск, Трубчевск, Белый, Рославль и Новгород-Северск с окрестными землями по обоим берегам Десны, а также Монастырище, Муромск и Чернигов. Польша возвращала России Вязьму, Можайск, Мещовск и Козельск. За это Польша получала от русских в качестве вознаграждения за понесённые войной убытки города Стародуб, Себеж, Почеп, Попову Гору, Красный Торопец, Невлю и Велиж.

Царь Михаил Фёдорович обязан был исключить из своего титула звания «князь Ливонский, Смоленский и Черниговский», предоставив эти звания польскому королю.

Польская сторона должна была освободить к двадцать пятому февраля 1619 года митрополита Филарета, Василия Голицына, Томило Луговского, Шеина с женой и сыном и архиепископа Смоленского Сергия. Предоставлялась возможность вернуться на родину Ивану Шуйскому и Юрию Трубецкому, а также другим московским дворянам, оказавшимся по той или иной причине в Польше.

Русские, со своей стороны, должны были отпустить Николая Струся, Харлинского, Хоцимирского, а также ещё других, взятых в плен при осаде Москвы первым ополчением, а затем ополчением Пожарского.

К этому времени Сагайдачный уже опустошил с запорожскими казаками Серпухов и Калугу. По трактату королевич должен был незамедлительно отдать приказ Сагайдачному вывести из Московского государства свои разбойничьи шайки. И туда, к Сагайдачному, комиссары отправили с этим приказом гонцов.

За неделю до нового, 1619 года армия Владислава двинулась в обратный путь, на запад. Королевич пошёл средней дорогой к Вязьме; Казановский взял направление на Новгород-Северск, а Ходкевич с литовским войском – к Волге.

Зима выдалась с жестокими морозами, метелями, глубокими снегами.

Армия Владислава пошла по своим же следам, разорённым, обезлюдевшим. Она представляла собой жалкое зрелище, и если бы не заключённый мирный договор, то исчезла бы совсем… И многие, многие остались на этой дороге, устланной трупами людей и лошадей, которых доконали голод и морозы. А живые, обмороженные, сделались увечными и больными до конца жизни, запомнили эту дорогу навсегда.

Оставив полки идти своим чередом, королевич ушёл вперёд со своим двором. Через три дня он был в Вязьме, где задержался на десять дней. Вскоре, восьмого января 1619 года, он был уже в Смоленске. Здесь, пережидая морозы, он устроился до весны с подтянувшейся армией, расположившейся лагерями. И здесь же их застал вице-канцлер Андрей Липский, прискакавший из Варшавы от короля, бранил комиссаров за бесславный поход и позорный мирный договор.

Затем он уехал обратно в Варшаву с епископом Новодворским, Львом Сапегой и Яковом Собеским, которые повезли королю извещение о мире и условия мирного договора.

Вернувшегося в Польшу весной королевича Варшава встретила холодно.

Так же холодно встретил его и младший брат, принц Казимир, язвительно заметил:

– Мы радуемся приезду вашего высочества! Но на вашем месте я желал бы лучше остаться в Москве, нежели возвращаться с таким позором!

Эти слова маленького, ещё девяти лет, несмышлёныша, как думал о нём Владислав, больно ударили по его самолюбию. И он предвидел, что будет ещё и не то, похлеще, в том же сейме.

Глава 19

Размен пленными

Наступило лето 1619 года. В Московии всё ещё было тревожно. Хотя королевич удалился восвояси, но по волостям остались шайки запорожских казаков, баловней, и тех же «лисовчиков», уже остатки. Но от этого спокойнее не было.

В это время для него, князя Григория Волконского, выдался перерыв в делах при дворе. Изредка он ездил в Посольский приказ или ко двору. Первого июня он стоял как официальное лицо при объявлении указа о пожаловании в окольничьи Фёдора Бутурлина.

К этому времени уже был известен последний срок, когда отпустят из плена Филарета, Василия Голицына и других посольских. Правда, сроки уже давно истекли: поляки всё тянули и тянули с обменом… Сколько раз уже переносили сроки с февраля-то…

И их, всем, кому выпала по росписи честь встречать митрополита Филарета, государева отца, вызвали во дворец. Уже была готова роспись трёх встреч. Над росписью трудились целый месяц дьяки Разрядного приказа, справляясь по записям со службами по годам всех участников встреч, чтобы исключить местнические столкновения и торжество прошло бы спокойно.

Зачитывал роспись Пётр Третьяков.

Так его, князя Григория, приписали в товарищах к Дмитрию Пожарскому. Их встреча была первая, в Можайске. Не считая ту, которая пройдёт на границе, на месте размена пленными.

Пожарский и Волконский выехали с Москвы со своими обозами, дворовыми холопами, не зная, когда ещё дойдёт их очередь.

В Можайске они первым делом зашли к воеводе города, Даниле Замыцкому.

Князь Григорий пожал крепкую, сильную лапищу Замыцкого.

– Здорово! – буркнул воеводе и Пожарский.

– Где нам остановиться-то? – спросил князь Григорий Замыцкого.

– Сейчас лето! Можете в шатрах, вблизи Можайки, около Васильевской слободы! Или у озера, у Алексеевской слободы! Хотите, устроим в самой крепости? Правда, там тесновато. Или в подгородном монастыре? У монахов…

– Не-е, только не у них! – отрицательно замотал головой князь Григорий, отказываясь от такого места, зная этот монастырь по прошлому, когда Можайск осаждал Ходкевич. – Игумен – пьяница! А братия – и того хлеще!..

– Ну, выбирайте, – меланхолично сказал Замыцкий, не удивившись тому, что услышал. – Мест хватит всем!

Пожарский и Волконский встали лагерем у Можайки. Там, под раскидистыми елями, в тени, было прохладно. Правда, вечером их заели комары.

В самом начале их ожидания, в один из таких бездельных дней, утомительных и скучных, к Можайску подошёл этап польских пленных, которых везли на размен. Здесь этап остановили на отдых.

И князь Дмитрий из любопытства пошёл посмотреть на пленных: есть ли среди них те, кто выходил, сдаваясь, к нему из Кремля через Кутафью башню, шесть лет назад. Вместе с ним пошёл и князь Григорий.

Они прошли до лагеря пленных. Конвоиры, узнав Пожарского, пропустили их в лагерь.

Пожарский и Волконский прошлись по лагерю среди палаток и костров, всматриваясь в лица поляков и наёмников.

Да, как и рассчитывал, князь Дмитрий узнал полковника Струся. Тот, как всегда, похоже, был пьян или с похмелья. Выглядел неважно… Узнал он ещё одного из пленных, Осипа Будило, полковника.

– Осип, как поживаешь, как здоровье?! – искренне обрадовался он, увидев его.

Будило сидел у костра среди своих, по-простому, на какой-то грязной колоде, вытянув вперёд ноги, прижав к бокам локти. Похоже, он как всегда заливал какие-то байки, одетый в потрёпанный кафтан неопределённого цвета.

Поговорив с полковником и справившись, не нужно ли ему что-нибудь, они, Пожарский и Волконский, попрощались с ним.

В этот день, к вечеру, в Можайск приехали и духовные, записанные на встречу: архимандрит Рязанский и Муромский Иосиф, архимандрит нижегородского Печерского монастыря и игумен Прилуцкого монастыря. Расположились они отдельно, своим станом.

На второй встрече, под Звенигородом, шла такая же суета с подготовкой торжества. Туда уже приехал архимандрит Вологодский и Великопермский Макарий, с ним приехали архимандриты Чудовский и Ипатьевский.

А вот на главной встрече, третьей по счёту, в селе Хорошове, Филарета и посольских будут приветствовать митрополит Сарский и Подольский Иона и Троице-Сергиевой лавры архимандрит Дионисий. От царского же двора на эту встречу назначили Дмитрия Трубецкого и Василия Бутурлина.

В эти же дни по всему Можайскому тракту, от Вязьмы до Москвы, суетились приставы, дворяне и всякого рода иные служилые, сгоняя к тракту простой народ, чтобы он выражал свою любовь к государеву отцу, радовался его возвращению из чужеземного плена, а заодно и получал от него благословение.

* * *

На литовской границе, на речке Поляновке, в это время готовились к размену пленными.

Пленных доставили в приграничную деревеньку накануне размена.

Из Польши его, Фёдора Никитича Романова, привезли в плохоньком польском кафтане.

Последнюю ночь перед разменом он провёл в избушке, недалеко от речки Поляновки.

Русские пленные в последнее время считали дни: вот остался месяц до освобождения, неделя, три дня, … завтра…

Только что по дороге сюда Фёдор Никитич свиделся в Вильно с Василием Голицыным, чтобы уже расстаться навсегда.

Василий Голицын был плох, уже не вставал с постели.

– Всё, Фёдор Никитич, – тихо сказал князь Василий. – Подошёл мой срок… Поклонись и за меня ей: Москве-матушке…

– Ну что ты, Василий Васильевич! – бодрым голосом стал успокаивать он его, стараясь не выдать волнения от потери вот его, близкого ему человека по страданиям, тяготам, выпавшим на их долю, хотя князь Василий так и не признал царём его сына Михаила. Сложные у них были отношения всю жизнь. – Мы ещё с тобой как-нибудь поохотимся у меня в Домнино!.. Там олени, представь, ещё водятся!

Князь Василий слабо улыбнулся, одними губами. Глаза же его, подёрнутые уже старческой пеленой, смотрели спокойно… Так он и умер по дороге к границе, буквально в двух шагах от родины, от свободы…

Накануне размена Фёдор Никитич не спал ночью. Давали знать себя годы, бессонница, а теперь ещё и волнение о скором освобождении. Долгих восемь лет прошли в польском плену. И все эти годы он терпел, терпел и снова терпел. От этого у него сильно изменились взгляды на людей, обстоятельства, события… Он стал осторожным, подозрительным…

Их, посольских пленных, привезли отдельно от других пленных, в том числе и взятых в Смоленске.

Не в состоянии уснуть, он вышел из избушки, в которой его устроили.

Короткая летняя ночь подходила к концу, отступала куда-то на запад, в уже изведанную сторону, но так и оставшуюся чужой. С востока же, где была родина, Москва, светлело… И вот-вот должно было что-то произойти наконец-то, к чему Фёдор Никитич стремился всю жизнь и что всегда было впереди. Утро было особенное, свежее, молодило. И он подумал, что с сегодняшнего дня начнётся для него другая жизнь. Ему придётся заново пройти по жизни, но уже с огромным опытом и ясным взглядом на многое. Ему было уже шестьдесят пять лет. Но в это утро, последнее утро в плену, ему казалось, что он только-только вступает в жизнь… Ему ужасно хотелось увидеть Москву, жену и сына Михаила… Особенно его, царя, его сына, венец его долгого терпения, его надежд…

На востоке сквозь редкие тучи всё ярче и ярче разгоралась утренняя заря… А вот брызнули первые лучи солнца.

Они омыли ему лицо, в глазах заблестели слёзы. И он почувствовал усталость. Как будто он долго-долго шёл, а теперь, у цели, силы оставили его. И ему захотелось присесть, отдохнуть и хотя бы чуть-чуть вздремнуть. И он присел на лавочку рядом с избушкой и задремал, блаженно улыбнувшись солнцу, которое словно ласковой тёплой рукой погладило его по лицу.

Спал он недолго. Проснулся оттого, что ему показалось, будто кто-то толкнул его. Он огляделся… Ещё было рано. Но деревня уже просыпалась… Она стала наполняться голосами, оживать…

Отсюда, из деревни, колонна пленных и сопровождающих их поляков вышла после наспех проглоченного незамысловатого завтрака. До границы было недалеко, всего каких-то вёрст пять. Последний путь до границы все шли пешком, кроме него, митрополита Филарета. Ему и по сану и по возрасту выделили возок, открытый, без верха, похожий на телегу. Сразу же за его возком пошёл Михаил Шеин, за ним дьяк Томило Луговской, а далее шли все остальные пленные, слуги, боярские дети, стрельцы…

Подошли к реке Поляновке. И здесь колонну остановили.

– Стой! – крикнул ротмистр. – Отдыхай!.. Не расходиться! Ждать дальнейших указаний! Жолнерам дан приказ стрелять и сечь всякого, кто побежит к реке!..

Переговорив между собой, один из ротмистров направился к реке. Там уже рядами стояли жолнеры, небольшой кучкой крестьяне из ближних деревенек, любопытные до зрелищ.

Пленные, выслушав молча приказ, сели отдыхать, утомлённые переходом, и стали издали жадно рассматривать пограничную реку и то, что было за ней.

За ней же ничего особенного не было. А вот что было необычным – так это два свежерубленых новеньких моста, недалеко друг от друга.

Прошло какое-то время. И там, за рекой, расплывчатой массой показалась колонна людей. Это подводили к реке пленных поляков, которых разменивали на них, на русских…

Колонну на той стороне реки тоже остановили.

С обеих сторон, от той и от другой колонны, к мосту направилось по три человека. Сойдясь на его середине и переговорив о чём-то, они пошли обратно: каждый на свою сторону.

Ротмистр вернулся к колонне.

Оказалась новая заминка: поляки требовали отпустить сначала полковника Струся. Фёдор же Шереметев, главный на размене с русской стороны, не соглашался, опасаясь обмана.

Фёдор Никитич послал к своим гонца с наказом, чтобы отпустили Струся…

Размен затянулся. Русские не доверяли полякам, а те русским…

Время перевалило за полдень, дело с разменом завязло… Туда-сюда, на мост, ходили и ходили ротмистры…

Наконец, там до чего-то договорились.

Струсь перешёл мост, один. Здесь, на польской стороне, у моста, его встретили близкие и его дворовые люди.

Фёдор Никитич мельком бросил взгляд на полковника, на того человека, на которого его разменяли. Невольно оценивая его, с долей ревности и недоброжелательства к тому, которого поставили вровень с ним, посчитав, что он, митрополит, отец государя Московского, ровня вот этому поляку…

Струсь, в свою очередь, отыскав его глазами, с вызовом посмотрел на него. И, видимо, с теми же мыслями… Он отвернулся и пошёл с встречавшими его с места размены.

Ротмистры вернулись к колонне.

– Пошли на мост! – крикнул один из них, поднимая пленных. – Шагом, шагом!.. Не бежать! Только шагом!..

Колонна направилась к одному из мостов. Гусары, едущие верхом впереди возка Филарета, остановились у моста и, расступившись в стороны, открыли путь на мост. Возок медленно вкатился на деревянные мостки и покатил на другой берег, к своим. За ним пошли остальные русские пленные.

В это же время со стороны русских, по другому мосту, пошла колонна пленных поляков.

Фёдор Никитич переехал мост. За ним перешли мост и остальные пленные. Здесь, на берегу, их уже ожидала большая группа встречавших: впереди стояли бояре и духовенство, за ними выстроились дворяне, а далее отряд конных стрельцов.

Фёдор Никитич вышел из возка. Навстречу ему шагнул Фёдор Шереметев, поклонился ему.

– Божию милостью великий государь царь и великий князь Михаил Фёдорович, – начал Шереметев, – всея Русии самодержец, Владимирский, Московский, Новгородский и иных многих государств государь и обладатель, и мать царя инокиня Марфа, шлют поклоны митрополиту Ростовскому Филарету, отцу и мужу своему!

Фёдор Никитич кивнул головой, устало улыбнулся:

– Здоров ли великий государь Михаил Фёдорович и мать его – инокиня Марфа!

– Божией милостью здоровы и великий князь, и его матушка!

Шереметев отступил в сторону, пропуская вперёд Мезецкого.

Князь Данило приветствовал митрополита от имени бояр, всего государства, всех людей московских.

– Благословляю Господом Богом вас и государство Российское! – ответил Фёдор Никитич…

Освобождённых из плена посадили в повозки и их под охраной конных стрельцов повезли в стан, который находился вдали от речки. Там стояли шатры, были разбиты палатки, огороженные телегами, вокруг стана были выставлены усиленные караулы.

Солнце уже скатилось к горизонту.

В шатре митрополита собрались встречавшие его бояре и князья, духовные. Восхваляя Бога и царя, они подняли чаши за освобождение Филарета.

После этого всех освобождённых перевезли в другой лагерь, дальше в глубь страны, опасаясь провокаций с польской стороны.

На другой день, утром, Фёдор Никитич велел послать от себя жалованье польским людям, сопровождавшим в последние дни их, пленных, до границы и участвующих в обмене. Телегу, груженную дарами митрополита – баранами, курицами, вином, мёдом и калачами – отправили к месту размены. И она, прогрохотав по деревянному мосту, по которому ещё вчера пленные русские шли на свободу, скрылась за буграми, возвышающимися на другом берегу Поляновки.

Колонна же русских, снявшись со стана, двинулась по Можайской дороге к Москве. На всем пути до столицы по всем городам и сёлам, через которые она проходила, митрополита встречали с хлебом-солью. А впереди колонны летела молва, что из польского плена возвращается митрополит Филарет Романов, отец государя Михаила. И молвой же разносилось, что, дескать, в столицу едет новый патриарх Русской церкви…

В Можайске Дмитрий Пожарский и Григорий Волконский, с духовными, встретив митрополита, присоединились к колонне.

Наконец процессия приблизилась к речке Пресне. Там собралась огромная толпа московского народа… И когда показался возок митрополита, в толпе закричали:

– Едут, едут!

А впереди неё, толпы, стоял юный царь, нервно сжимая в правой руке скипетр. И тут же была его свита… С бледным лицом, щуплый телом юный царь стоял прямо, стараясь с достоинством держать на голове шапку Мономаха. Парчовые одежды на нём, расшитые жемчугом и камнями, казались тяжёлыми – от волнения и от жары в этот знойный летний полдень.

Не доезжая до царской свиты, возок митрополита остановился. Фёдор Никитич вышел из возка и пошёл навстречу царю, своему сыну… Подойдя ближе, он остановился напротив него. Юный царь низко поклонился в ноги ему, своему отцу… Выпрямился… В глазах у него стояли слёзы. У Филарета же затуманился взгляд, к горлу подкатил комок при виде сына, украшенного шапкой Мономаха, повзрослевшего, с огромной свитой. И он низко поклонился ему – своему сыну – поднял на него глаза. Не говоря ни слова, отец и сын стояли и со слезами взирали друг на друга… Затем они упали друг перед другом на колени… И так стояли долго…

На речку и толпы людей опустилась тишина…

Справившись с волнением, они, отец и сын, поднялись на ноги.

– Божию милостью мы, – дрожащим голосом начал свою речь юный царь, обращаясь к отцу, – великий государь царь и великий князь Михаил Фёдорович всея Русии самодержец, приветствуем его преосвященство митрополита Ростовского Филарета со счастливым возвращением на родину, в столицу Московского государства!..

Нескоро здесь всё успокоилось.

Но вот Фёдор Никитич снова поднялся в свой возок. Шереметев взял его коня под уздцы, и процессия во главе с царём, который пошёл пешком впереди возка, двинулась к Москве, которая встречала их колокольным звоном.

Глава 20

Крымские дела Григория Волконского

Вот в это время, когда всё уладилось в семействе государя, Волконский заглянул как-то в Посольский приказ по привычке.

Третьяков, встретив его, пригласил в свою палату, угостил водочкой.

Князь Григорий и раньше, бывая у него, удивлялся способности Третьякова устраиваться. Размах проявлялся у того и в обстановке его палат, окружающего быта… Большая палата, роскошный стол, длинный, из дуба, под дорогой бархатной тёмно-синей скатертью. Такие же массивные дубовые неподвижные лавки, коники, покрытые цветастым шёлком. И шкатулки, полно было ларцов, с секретами, больших, пузатых, с серебряными полосами и пластинами из яшмы и малахита… А стены!.. Таких, обтянутых персидской камкой, не было даже во многих палатах дворца, у государя… А у Петьки Третьякова были…

«Да-а, умеет жить!» – с завистью подумал князь Григорий. Вообще-то, он терялся в догадках, откуда у Третьякова, при его-то окладе, деньги, чтобы вот так роскошествовать, обставлять свои палаты… «Ворует!» – мелькнуло у него, уже ставший расхожим обычным источник неизвестных доходов… Сыски были и у него, у Третьякова… Но тот всегда оказывался чист!.. Никто не знал, откуда у него всё это берётся…

Они выпили, закусили солёными грибками. Они тоже были у дьяка всегда в наличии, на всякий случай. Разговорились о сегодняшних делах, интересующих обоих.

Князь Григорий рассказал, как был побит Сагайдачным под Каширой, на Оке, при речке Осётр.

– Сволочь он! Твой Сагайдачный!.. Паскуда! – стал ругаться Третьяков.

– Что он тебе-то сделал?! – удивился князь Григорий. – Ты тут сидишь, а он там! – махнул он рукой неопределённо куда-то за стены приказной палаты.

Третьяков посмотрел вопрошающе на него. Затем, сообразив, что Волконский не знает всего, хотя крымские дела касаются его напрямую, стал рассказывать ему подробности.

– Он, Сагайдачный, захватил посланников, которые ехали в Крым, к Джанибек Гирею!

– А кого?

– Степана Хрущёва! Ты же его знаешь! А с ним был дьяк Сёмка Бредихин! Везли поминки [66]в Крым!

– Большие?

– Да, немалые! Если перечесть на деньги – восемь тысяч четыреста шестьдесят семь рублей!

– О-о! – промычал князь Григорий.

Такие поминки не возили в Крым, считай, со времён Бориса Годунова. И вот их потеряли по дороге. И это дело возникнет обязательно на переговорах с крымцами. Джанибек Гирей потребует прислать новые. А государь Михаил Фёдорович откажет… Придётся искать предлог, ему, князю Григорию, объясняться перед крымцами. С тем же Ибреим-пашой Сулешевым. И предлог надо продумать заранее, чтобы не попасть впросак. И он должен быть веским, простым и понятным даже татарам… Найти, его надо найти…

– И я предвижу, что хан потребует прислать новые! – заговорил Третьяков, в унисон его, князя Григория, мыслям, как будто прочитал их.

Вообще, он, Третьяков, головастый, шёл в мыслях на шаг впереди многих бояр и тех же дьяков. А что уж говорить о такой мелкоте, как подьячие или боярские дети.

– Вот и представь – какие потери-то! – продолжил Третьяков…

Как он и предвидел, действительно, осенью, в октябре, шёл 1619 год, из Крыма по этому делу приехали гонцы. Их устроили на Крымском дворе, за приставами: чтобы, упаси боже, не могли встретиться с послами или гонцами из иных стран…

Третьяков вызвал князя Григория в Посольский приказ.

– Тут прикатили гонцы! От твоего друга, Джанибек Гирея! – ехидно ухмыляясь, начал он. – Вот давай, надо выкручиваться! Пока их держат взаперти, под наблюдением. Сейчас их спаивают. Денька через три созреют… И точно, уже известно, с чем они приехали-то! Пристав Ивашка напоил их в первый же вечер и выведал!.. За поминками, прошлого года! Те, что своровал твой Сагайдачный! – уже привычно приписал он и того к нему, к князю Григорию.

Князь Григорий пропустил мимо ушей эту очередную шуточку думного дьяка.

– По твоей это части, крымской! – продолжил Третьяков. – Вот ты и подумай, что им сказать, чтобы отвязались!.. Но сердить хана не следует! Надо ухитриться: поминки не дать, повторно-то, и врага не нажить! Да и погляди в делах приказа: не было ли перебора в прошлом с поминками-то! Может, в который год дважды посылали!

– Угу! – согласился князь Григорий, хотя и не нравилось ему, что Третьяков учит его, как маленького, как вести себя с крымцами.

– Всё! Стоим на этом твёрдо! – подвёл итог их разговора Третьяков…

На приёме крымских гонцов князю Григорию пришлось изворачиваться одному. Третьяков, попросту говоря, бросил его.

– Справишься, – буркнул он и, как обычно, скоренько смылся куда-то по своим срочным делам.

Князь же Григорий не стал откладывать встречу с гонцами. Продумав всё основательно с ответами на всякие хитрые вопросы и требования крымцев, он встретился с ними.

Перед ним предстали гонцы: два татарина. Один в возрасте и, похоже, ушлый, а другой, его напарник, был молодой, зелёный и глупый.

Так решил князь Григорий, когда увидел их, посчитав, что ухо надо держать востро с тем, что был уже немолод.

Пригласив их в специально предназначенную для таких встреч с иноземцами комнату Посольского приказа, он предложил им сесть на лавку. Приняв от них ханскую грамоту, он учтиво осведомился о здоровье хана и калги. Старший гонец, тот, что был хитрее, ответил обычным делом посольских, что, слава аллаху, хан жив, здоров. Спросил князь Григорий потом их и о дороге, не нуждаются ли они в чём-нибудь. Те поблагодарили его за участие.

– Грамоту хана Джанибек Гирея, брата царя Михаила Фёдоровича, переведут, зачтут государю и боярам. Затем дадут ответ на неё, – сказал князь Григорий, рассчитывая, что в первый день приёма гонцов будет достаточно этого.

Но гонец, тот, который был старше, хитрее, тут же заявил, что хан Джанибек требует возобновить посылку прошлого года. Ту, что не дошла до Крыма, была сворована казаками Сагайдачного…

– То несхожее дело! – добродушно заулыбался князь Григорий на это, развёл руками: мол, о чём это вы. – Как пропала казна-то?.. Надо рассудить! Вместо того, чтобы идти на короля, Джанибек Гирей пошёл в Кизылбаши! Король воспользовался этим и направил свои силы против Московского государства! Черкасы перехватили путь в Крым! Казна пропала потому, что Джанибек ходил в Кизылбаши! Поэтому совершенно не престало говорить о её возобновлении!..

Толмач растолмачил сказанное князем Григорием. Гонцы выслушали его. На их лицах, опечаленных, сразу же отразилось всё, только что сказанное Волконским, ближним государевым человеком.

Князь Григорий, сожалея, выразил сочувствие общим потерям: крымского хана и московского царя. В конце приёма он смягчил тон, чтобы отказ не показался слишком горьким или обидным.

– Пропало у них, государей, вообще! У московского царя Михаила Фёдоровича и брата его, хана Джанибек Гирея! – заключил он. – И государь-царь и великий князь Михаил Фёдорович помирился с королём поневоле! Султан и крымский хан же не оказали помощи царю! К тому же надо было выручать из плена государева отца и многих других русских пленников! Но перемирие заключено временно! И государь не отказывается от своего намерения мстить королю за его неправду и разорение земли Русской!..

«Что с возу упало – то пропало! – усмехнулся он, зная, что поминки пропали окончательно, если они попали в руки запорожских казаков. – Ворьё!» – с негодованием подумал он о запорожцах.

Он, князь Григорий, не доверял и, откровенно говоря, ненавидел казаков как донских, так и запорожских чуть ли не с малых лет. Как-то раз он ходил в приставах у турецкого посла Резвана. И те, донцы, подвели его в самый критический момент, отказав ему в сопровождении посла. А ведь тогда, тому уж будет двадцать семь лет, он нанял их, заплатил деньги… И те деньги тоже пропали…

Помолчав, он заверил гонцов, что это будет отписано хану в грамоте от брата его, государя Михаила Фёдоровича.

* * *

Подошёл ноябрь месяц, холода, метели.

В начале ноября князь Григорий был приглашён к столу государя.

В столовую палату во дворце он вошёл вместе с Ромодановским. Тот, за те четыре года как стал боярином, располнел, тяжело дышал, ходил медленно, вразвалку. Вот так они и вошли: Ромодановский чуть впереди, на полшага от него он, князь Григорий. За ними в палату вошёл Борис Шеин. Тот, сурового вида, лобастый и всегда хмурый, угрюмо взирал на всех, в том числе глянул так же на него, на князя Григория, когда он, кивком головы, поздоровался с ним.

Ромодановский же, войдя в палату, заспешил вперёд, окидывая голодными глазами богато уставленные столы. И там, у столов, они разделились. Ромодановский направился к боярскому столу, а князь Григорий к столу поскромнее, к окольническому.

Когда застолье закончилось, все, беседуя по двое-трое, тихо переговариваясь, потянулись из столовой палаты в соседнюю палату, Золотую.

Там же, в Золотой палате, князь Григорий снова столкнулся с Ромодановским.

– Ну как! Опять уезжаешь на размену? – спросил Ромодановский его.

– Да.

– Кого провожаешь-то?

– Прокопия Воейкова!

– А-а! Добрый мужик! – отозвался Ромодановский о посланнике. – Прокопий-то бывал, бывал часто в тех же ногаях! Да и в Крыму бывал! – стал рассыпаться он похвалой о дворянине Воейкове.

Мужик тот, Воейков, был, действительно, добрый. Но вот этот добрый мужик сразу же бил челом государю на него, князя Григория, что ему быть с ним невместно. И снова Третьяков вызвал очередного надумавшего местничать.

– Государь велел сказать тебе, что ты врёшь! Можно тебе быть с князем Григорием! И государь предупреждает: если впредь станешь бить челом не по делу, то быть тебе в великой опале! – погрозил он ему пальцем. – Смотри! Дочелобитишься!..

Да, как и было намечено Посольским приказом, вскоре князь Григорий снова был на пути к разменному месту, туда же, на Ливны, с новыми посланниками в Крым, которые везли очередные подарки хану.

Через два месяца он вернулся из Ливен, с рубежа. Зимой, в январе, на Крещение, он обедал у государя Михаила Фёдоровича в Золотой палате с боярами Дмитрием Трубецким и Борисом Лыковым. Такая спокойная, хотя и деловая жизнь стала нравиться ему, может быть, из-за возраста.

Прошла зима. Наступила весна. Апрель. Тепло.

В это время в Москву прикатил от шаха Аббаса из Кизылбаш опять тот же посол Булам-Бек. И князь Григорий, в обязанности которого входило присутствовать во дворце в таких случаях, был на приёме.

После этого он уехал на юг, под Валуйки, на размену, с новыми посланниками: Петром Воейковым и Степаном Матчиным.

В конце апреля они были уже под Валуйками. Там всё было по-прежнему. Река, татарский табор на другом берегу, уже привычно обжитом месте. Дымки костров, нет комаров и зори тихие, с закатами такого нежно-голубого цвета, что плакать хочется от красоты такой, мелькнувшей на мгновение…

Князь Григорий с Воейковым, устроив в крепости обоз с дарами хану, вышли на берег Быстрой Сосны.

На той стороне реки, увидев их, на берег спустились Абросим Лодыжинский и Роман Болдырев. С ними же подошли к воде двое боярских детей, сопровождавшие их в поездке к хану.

Лодыжинский что-то прокричал… Эхо, отразившись от глади реки, долетело до князя Григория, растянуто передразнивая кого-то: «Гри-о-оо!»… Затем снова: «Григо-оо-ри-ий!..»

И тут же на берег к Лодыжинскому и Болдыреву спустился Ибреим-паша со своими нукерами.

Князь Григорий узнал его по фигуре. Он издали здорово походил на своего брата Ахмета. Такой же коротконогий, грудастый, с квадратной фигурой, низко посаженной головой.

Постояв, послушав перекличку русских послов, Ибреим ушёл обратно в свой стан.

Наутро, после зари, посольские работные люди натянули на берегу шатёр, внутри поставили стол, лавки, стол накрыли красным сукном.

Апрельское солнышко в конце месяца уже пригревало, и сильно. От этого и настроение у него, князя Григория, было радостное.

Ибреим-паша, как и его брат Ахмет, не стал гоняться за честью, кто и к кому должен ехать на встречу. Он приехал со свитой ближних, притащил человек десять. Другие остались в таборе, на том берегу, с любопытством глазели оттуда на всё происходящее на русском берегу.

За столом, в просторном и светлом шатре для переговоров, Ибреим-паша сразу же после приветствий и обычных слов о здоровье государя и хана и калги предъявил требование о возобновлении посылки казны за прошлый год, украденной Сагайдачным. Решительно настаивал он и на немедленной присылке казны за этот год.

Он горячился, вёл многие раздорные речи…

Но князь Григорий уже знал, что это до первой чарки водки. После неё страсти улягутся. К тому же он имел про запас добавочное жалованье из запасных соболей, которыми, подарив, тут же ублажит Ибреим-пашу.

Глава 21

Авраамий Палицын на Соловках

Только к середине декабря 1620 года, по христианскому летосчислению, закончили строительство церкви в той самой деревушке Деулино, где был заключён мир между Россией и Польшей. Построили её по обещанию, которое дал Авраамий, воздвигнуть в благодарность Богу за избавление от нашествия польского королевича.

Строительство церкви шло вяло. Чувствовалось: раз всё благополучно завершилось, то можно и не торопиться с выполнением обещания. Так думали в Москве, ссылаясь на опустошение казны, так думали и в Троице-Сергиевой обители, где с казной тоже было неважно, так думал и сам Авраамий, управлявший монастырским хозяйством.

Дело затянулось до середины декабря. И вот наконец-то как раз в середине декабря церковку освятили. Освящал её архимандрит Дионисий. На торжество приехал из Москвы архиепископ Благовещенского собора Арсений, грек. Честь большая для маленькой церковки в захолустной деревеньке.

Однако, как понял сразу же Авраамий, архиепископ приехал неслучайно. Он привёз с собой нового келаря, чтобы представить его в Троице-Сергиевой обители.

Того нового келаря вместо него, Авраамия, назначил патриарх Филарет. Государь же, его сын Михаил, был не против этого. Для Авраамия это стало ещё одним поводом считать, что государь полностью находится во власти своего отца. Он хорошо знал нрав старого Филарета. Там-то, под Смоленском, вон во что всё вылилось… И вот вспомнил Филарет ту измену его, Авраамия, делу «всей земли», земскому посольству и ему лично, Филарету, главе посольства… А тут ещё провинился Иосиф Панин, казначей монастыря: в монастырской казне не досчитались крупной суммы. И не упустил такого случая Филарет: обвинили в этом его, Авраамия…

«А кого привёз Арсений келарем-то!» – удивился он.

Перед ним, перед Авраамием, предстал старец Моисей, его хороший знакомый, его собрат по Соловецкому монастырю.

– Доброго здравия, Авраамий! – улыбаясь, подошёл к нему Моисей.

Они обнялись.

Обнимая старого, близкого ему по духу инока, Авраамий почувствовал под рукой костлявую фигуру, высушенную временем.

Да, Моисей был всё такой же сухонький, как хворостинка, каким он помнил его.

– Ну, вот и свиделись! – заговорил первым Моисей, искря глазами, вглядываясь в лицо Авраамия, и всё отыскивал, отыскивал на его лице следы оскорблённого самолюбия… «Что вот, мол, его сняли с келарства и посылают туда, на Соловки. А на его место ставят его давнего собрата, когда-то, более десятка лет назад, соседа по келье. И Филарет, или из его окружения, по-видимому, зная это, специально сделали так, чтобы больнее уколоть этим его, Авраамия…»

– Ну, что же, Моисей, принимай добро обители! Вот завтра же, не откладывая, и начнём. Дел много. Хозяйство-то обширное. С месяц уйдёт, пока я передам тебе всё по описи… Ну, с Богом, как-нибудь… Помаленьку…

– Да, да! – торопливо согласился Моисей, расплываясь добродушной улыбкой. – Стары мы с тобой, чтобы вскачь-то нестись!.. Потихоньку, помаленьку, даст Бог, всё и перечтём…

Говорил и говорил он, глядя на Авраамия. А тот всё отводил глаза в сторону.

– Как там поживает Никодим-то? – спросил Авраамий.

– Преставился! Разве не слышал? Той зимой ещё…

– А-а! – равнодушно протянул Авраамий. – Хороший был человек.

– Да, хороший, – согласился Моисей.

Они помолчали, каждый думая о своём.

– Ну, до завтра тогда, – сказал Авраамий.

– Бог с тобой, Авраамий! – наклонив голову, простился с ним Моисей.

Он, было заметно, расстроился, что доставил неприятность ему.

Целый месяц прошёл у них в трудах. Сначала осмотрели постройки: кладовые, церкви здесь, в Троице, огороды, закрома монастырские, подвалы и угодья. Затем всё той же переписи подвергли всё на дворе Богоявленского монастыря, Троицком подворье, в Москве. Дело двигалось медленно. Авраамий с трудом поднимался каждый раз на встречу с Моисеем. Прикипел он за десять лет к своей должности, к этому делу. Место беспокойное, но и живое, приходилось общаться с массой людей. И вот теперь снова туда, на Соловки, в тишину, в глухомань. На покой от трудов!..

«Да какой же мне покой-то? Я ещё в силе!» – хотелось вскричать ему от тоски.

Но он знал, что его никто не услышит.

* * *

Длинной, очень длинной кажется дорога на Север зимой, в январе месяце. А дни-то короткие, как воробьиный шаг. Только чуть-чуть рассветёт в середине дня, и сразу же начинает темнеть… Холодно, стужа. Тихо на лесной дороге, ужатой глубокими сугробами. Томятся, скучают тёмные ели под толстыми снежными шапками. Сосновый бор, летом светлый, сейчас был сер, угрюм. Тоскою вековой несло на всю округу от него.

Вместе с ним, с Авраамием, ехали к себе, на острова, и два соловецких монаха, оказавшиеся с оказией в Москве. Молодые, неизвестные ему, они молчали всю дорогу. А он, в свою очередь, не навязывал своё общество им. К тому же в нём боролись два чувства, ему хотелось взглянуть на место, где прошли его молодые годы. С другой стороны, в нём ещё бродила обида на вот эту ссылку… Да, да, это была ссылка. Как её ни называй по-иному. И ему не хотелось никакого общения.

За месяц по санному пути их обоз из трёх десятков подвод добрался до устья реки Кеми. И там, в маленьком крохотном селе на берегу Белого моря, они остановились на ночлег.

Проверив утром крепость ладьи, они решили, несмотря на непогоду, плыть на Большой Соловецкий, к родному монастырю.

Отдохнув ещё пару деньков от трудной дороги, они, наутро третьего дня, ещё до рассвета, отчалили, намереваясь добраться на острова до вечернего ненастья.

Темно было, когда они вышли на салму[67]. Широка Соловецкая салма, шесть десятков вёрст, и открыта всем ветрам с севера, с моря Белого. А бурна-то в зимнюю пору. Штормит её чуть ли не каждый день. Ветер, «сиверок», налетает с севера, утром. К полудню немного затихает. К вечеру же снова набирает силу. Приходит с зарей, холодный, жгучий, и уходит с ней же, словно провожает её.

Заштормило сразу, как только показалось солнце. Оно, бордовое, маленькое, немощное, поползло по горизонту, цепляясь и цепляясь за него лучами красными, тонкими, казалось, злыми…

«Вот так и люди! – подумалось Авраамию с чего-то. – Не может встать во весь рост, как человек, и ползёт, на четвереньках. Виной тому же сам. Сам себе злейший враг! Не осознает этого и кидается на других. Несёт свою злость другим, во всём виня их…»

Под эти мысли, уже старческие, прерывистые, клочки чего-то большого, потерянного, чего он уже был не в силах склеить, он не заметил, как они вышли на открытую воду. Когда же закачало сильнее и знобящий «сиверок» стал крепчать, он очнулся от этих мыслей.

Вообще-то, кое-что из этих мыслей он уже накидал заметками по свежим следам. И вот теперь у него будет время там, на Соловках, в его родном монастыре, отдыхая от трудов, закончить описание событий об осаде Троице-Сергиевой лавры. Да и другие планы у него тоже есть: как провести остатки своих дней.

Вспомнил он, что были случаи, и нередкие, разбивало вот здесь, на салме, их монастырские судёнышки. Ветхими они не были, а вот с чего-то разбивало. Один раз потонула вся известь, что везли для крепостного строения. Потонули и люди. Тогда возводили башни и крепостные стены, а известью связывали бутовый камень… Ну, известь-то – бог с ней! А вот людей жалко, уже не вернешь. Трое иноков и четверо монастырских слуг канули на дно салмы. Горестный то был день в обители… Помянули…

Всю дорогу сюда его терзали противоречивые чувства. А сейчас обострились. За дорогу от тяжести пути у него подтянуло живот, но почувствовал он и былую легкость в теле, как в молодые годы. Оброс он жирком на обильных хлебах Троице-Сергиева монастыря, точнее, на его подворье в Богоявленском монастыре, в Москве. Оброс!.. А вот теперь вернулся к прежнему, каким был…

Он вспомнил свой путь сюда, первый раз в ссылку, на Соловки. Давно то было. Ещё при царе Фёдоре, боголюбивом. С тех пор прошло более двадцати пяти лет… В миру ему, Аверкию Палицыну, тогда не оставили ничего, чем он мог бы кормиться. Он и постригся.

А на Соловках тревожно было в ту пору, как и во всех волостях на реках Кеме, Ковде, Умбе, Керети, во всех поморских селениях. Что ни год, то набег финнов, каянских немцев, а то и шведов… Приходили они немалой силой: на судах, человек по семьсот, а то и по нескольку тысяч. Жгут, грабят, убивают…

Богат край лесом, морем, рыбой, всякой дичью и ягодами. А житья не дают супостаты.

Такую наглость недолго терпели в Москве. Государь Фёдор, а точнее, его шурин Борис Годунов снарядил карательным походом немалую рать во главе с двоюродными братьями, князьями Волконскими: Андреем Романовичем и Григорием Константиновичем. При них, воеводах, были боярские сыны, стрелецкие головы, двести московских стрельцов, с сотню запорожских казаков да ещё какие-то сербы и валахи с литовцами. Монастырь подсуетился тоже: нанял из местных сотню мужиков. И князья ушли с этой ратью под финский город Каяну, откуда и были в основном-то набеги.

Вернулись они оттуда с великой добычей.

Прощаясь в тот раз, князь Григорий Волконский обещал, что донесёт в Москве, в Разрядном приказе, что без крепости монастырю не обойтись.

– Отче, крепость надо возводить! – обратился он к игумену Иакову. – Без неё вам не выстоять против шведов и финнов!..

И своё слово Волконские сдержали. Уже на следующий год в монастыре появился воевода Иван Яхонтов. Приехал он не один, с командой помощников. Они осмотрели строящуюся крепость. Для ускорения строительства собрали людей из волостей.

И крепость была завершена в тот же год. Воздвигнутая из диких неотёсанных больших камней, она украсилась восемью высокими башнями, имела столько же ворот. Стену длиной в пятьсот девять саженей в плане кругло-продолговатой формы, внизу с бойницами, вверху с окнами и амбразурами, накрыли деревянной крышей. Поставили крепость так, что одним боком, западным, она выходила на берег моря, а другой, противоположный её бок, прикрывало озеро Святое, большое и глубокое. Планировал её как зодчий свой же соловецкий монах Трифон, родом из поморского селения Неноксы… И вот сейчас, как уже слышал он, Авраамий, Трифон умер: там же, в монастыре, его записали в синодик для поминания, без выписки, до тех пор пока стоит обитель…

Уезжал он, Авраамий, с Соловков как раз в тот год, когда зимой, в январе, погорели в монастыре мельницы и житницы с хлебом. И на острова пришёл голод.

И вот сейчас туда, на остров, Большой Соловецкий, они вышли уже глубокой ночью. Казалось, чудом угодили куда надо. Внезапно ночные сумерки перед ними ещё сильнее потемнели. Куда-то вверх поползла чернота, застилая всё впереди… И сразу же ладья пошла тихой водой. Нет ни волнения, ни качки.

– Сто-ой! – заорал на корме рулевой гребцам, сообразив, что это значит.

Гребцы затабанили вёслами, натужно кряхтя. И ладья, застопорив ход, остановилась, слегка покачиваясь на слабых волнах.

Присмотревшись, Авраамий узнал причал в бухте Большого Соловецкого острова, а за ним, дальше, угадывались знакомые очертания высоких крепостных стен обители.

– Своим Бог помогает! Вот так-то, братцы! Хи-хи! – заговорил на ладье кто-то келейным голоском, нервно хихикая после пережитого.

– Ээ-й! Кто там?! – послышался в этот момент из темноты зычный голос.

И они, вновь прибывшие, ответили, сошли с ладьи на деревянную пристань, на обледенелые скользкие доски настила.

Сбежались монахи.

– Как вы, братцы, решились-то на такое? – восклицая, обступили они их. – Мы ведь по осени и весне не ходим на материк-то!.. А зимой и подавно!..

Среди монахов Авраамий заметил знакомую фигуру.

– О-о, брат Елизар! Жив, жив! – воскликнул он невольно.

– Как видишь! – отозвался тот, шагнув к нему навстречу.

С ним, со старцем Елизаром, он в прошлом был дружен более, чем с кем-нибудь в обители.

Отец Елизар, уже согнувшийся, взирал на него выцветшими, но ещё с живым блеском глазами, когда-то голубыми. Ему уже перевалило за девяносто, а он всё ещё ходил. И, как всегда, он смущался. Стеснительный, смиренный инок, рядовой, каких здесь, на Соловках, перебывало много. Сюда он пришёл из Нижнего Новгорода, говорил, что из крестьян. Тёмная ряса, сильно поношенная, с обтрепавшимися рукавами и подолом, висела на нём, сухоньком, как на сучке, болтаясь на слабом ветерке. Казалось, дунет посильнее «сиверок» – и унесёт его, словно черный парус, потрёпанный, как у здешнего помора бедного.

Монахи, постояв кружком около прибывших с материка, послушав новости, что рассказали те, разошлись по своим кельям отдыхать. Их завтра ждал, как всегда, нелёгкий ежедневный монастырский труд здесь, на северных скалистых островах, с суровым климатом.

Отец Елизар же пошёл вместе с Авраамием, проводить его до келейной.

– Как Иринарх-то? – идя рядом, спросил Авраамий его, чтобы узнать об игумене что-нибудь из первых уст, чистых мыслей отца Елизара. – Не властвует?..

Отец Елизар помолчал, собираясь с мыслями. И это было верным признаком, что он не одобряет правление игумена Иринарха. Отец Елизар болел за чистоту веры, в ней видел смысл своей жизни. В прошлом, в юности, он, было дело, бродяжничал. Отца он не помнил.

– А может, его вообще не было? А-а?! – хитровато прищурив глаза, поведал он как-то ему, Авраамию, ещё в ту пору, когда он жил здесь. – Хм! А матушка?.. Я оставил её, когда подрос. У неё ведь ещё двое было, таких как я. Куда же ей столько ртов-то!.. И пошёл я по миру. Ничего, хлеб подавали. Тем и жил. Как-то сошёлся с расстригой. Он многое рассказал мне. Особливо о жизни. И всё говорил: бродяжка – святой человек! Оправдывал себя же. Хм!.. Рассказал и про эту обитель. Есть, мол, на Севере, на острове такая. Там все, дескать, живут по правде…

Семеня старческой походкой сейчас рядом с ним, он так и не ответил на его вопрос.

– Ты пишешь? – спросил он его.

– Да, отец Елизар. Пишу. Всё опишу… Как было…

– Правду надо писать.

– Да я правду и пишу…

Так началась его жизнь снова в этом монастыре простым монахом-тружеником. Разумеется, трудился он не так, как молодые послушники. В этом ему было сделано исключение: по возрасту уже.

Прошёл год. Подошло и прошло лето 1622 года, к концу подошёл и сентябрь.

Авраамий чаще беседовал с отцом Елизаром, чем с другими. Ему же он читал написанное. Тот иногда хвалил, но чаще оставался недоволен тем, что услышал.

Обычно они обсуждали это, сидя на лавочке подле келейной, грея свои старческие косточки летом, набирая и сейчас, в сентябре, скупого тепла перед долгой студёной зимой.

– Ладно, я переделаю, – смущённо говорил в таких случаях Авраамий, чувствуя, что находится полностью во власти своего старшего товарища.

Он замолчал, сидя на лавочке, каменной и холодной.

К ним подошёл игумен, поздоровался, тоже присел на лавочку. Помолчав, он сообщил ему, Авраамию, что пришло письмо из Москвы, с Патриаршего приказа.

– Инокиня Ольга, дочь Бориса Годунова, в миру Аксинья[68], преставилась во Владимирском княжнином монастыре… Указ государя вышёл: по её обещанию, она погребена в Троице-Сергиевой обители, рядом с отцом и матерью, в трапезной паперти Успенского собора… Отмучилась…

Авраамий, взглянув на игумена, ничего не сказал. Говорить ничего не хотелось… Вот ушла из жизни совсем молодая душа, прожив всего-то сорок лет. Красавица, умница, образованная, с поруганной честью… Ни отца, ни матери, ни брата, ни жениха, ни мужа.

И он с чего-то снова погрузился в воспоминания.

* * *

На шестом году жизни Авраамия здесь, на Соловках, весной, как-то в апреле, когда пришли первые судёнышки с Архангельска, вызвал к себе игумен Иринарх.

Он пришёл, недоумевая, из-за чего такая спешка, почему игумен послал за ним инока. Тогда, как обычно, приходил сам к нему в келью, поговорить с ним, судя по всему, от скуки в монастыре, где не с кем было перекинуться мыслями. А тут свежий человек, к тому же из Москвы, из Сергиевой обители, интересные мысли высказывает, глубокие суждения в таких вопросах, о которых Иринарх и не задумывался даже.

– Указ пришёл! С Москвы! За рукой патриарха! – поднял Иринарх вверх указательный палец, показывая на небо, на небожителей.

Он сообщил, что патриарх распорядился вымарать в требнике слово «огнём»…

– Ну и слава богу! – сказал Авраамий.

Здесь, на просторе, в суровых условиях, все страсти, разгоревшиеся вокруг исправителей богослужебных книг, затеянных в Троице-Сергиевой обители, сейчас показались ему мелкими. И он подумал, что наконец-то эта история благополучно завершилась и наступит мир и успокоение в церкви.

Ох, как же он ошибался-то! И не только он один. Никто в то время в высших церковных кругах, в среде иерархов, не подозревал, что это было только начало, первый подземный толчок, за которым последует мощное землетрясение: раскол, старообрядчество. Это движение прокатится по всему Московскому государству, встряхнёт церковь и государство так, что правительство уже во времена Петра Первого вынуждено будет даже создать специальный приказ, Приказ старообрядческих дел, в ведение которого будут все дела, связанные с этим движением…

Подошло очередное лето. Установились белые ночи. И жизнь здесь, на Севере, жадно насыщаясь светом и теплом, не замирала ни днём, ни ночью.

Авраамий встал пораньше. Сегодня он собрался ехать на Секирную гору. Выйдя из келейной, он прошёл по тропинке, по краям которой сидели на яйцах чайки и пронзительно кричали на всех проходящих мимо. Несмотря на ранний час, гомон стоял ужасный, хоть уши затыкай. И к нему он так и не привык.

Оседлав на конюшне старенькую и смирную кобылку, к которой привык, как и она к нему, он поехал.

Его путь всегда, когда он раз в году навещал Савватиевский скит, был один и тот же. Сначала он ехал на Секирную гору. А уже оттуда, успокоив душу и набрав силы, дьявольских соблазнов, как говорил отец Елизар об этом, он ехал к «Савватию», к его скиту, чтобы близ мощей святого очиститься от «греха», которого набирался на Секирной горе, со страстью вглядываясь в далёкий берег материка: мелькнет ли там какое-нибудь движение или в том же городке Кеми чей-нибудь дымок взовьётся высоко над крышей какой-нибудь избёнки. Или же там, на пристани, распалив огонь и пустив к небу дым, поморы начнут смолить баркасы, готовясь к выходу в море, на лов нерпы и лосося…

Раздумывая об этом, он не заметил, как оказался у подножия Секирной горы. Здесь дорога заузилась, перешла в тропинку. Остановив кобылку, он осторожно спустился на землю, чтобы не встать резко на ногу, которую подвернул два дня назад, когда ходил осматривать овощной огород.

– Но-но! – похлопал он ласково ладошкой по холке кобылку. – Стой… Стой тут, в тенечке, пока я схожу наверх…

Тихонько приговаривая, он привязал её к сосне.

Сняв с седла котомку с едой, которую обычно брал с собой, чтобы совсем не обессилеть не евши целый день, он положил её на землю, присел тут же на валун передохнуть.

В тени соснового бора было прохладно. Земля, покрытая упавшими сосновыми шишками, иголками и сучьями, благоухала. Под тонким слоем дерна дремал тёплый камень, согретый незаходящим летним солнцем. Чудесно зеленел мох, сухой нескоро будет. А вон редкие кустики морошки и брусники, и там же голубика.

Как-то раньше он не замечал этой красоты. И вот понадобилось пройти через всё, что прошёл, пережил, чтобы увидеть вот это – чудо, природу!..

В подлеске было тихо, так тихо, что даже слышались его удары сердца, отсчитывающие бег его жизни, отмеренной ему, Авраамию. Сейчас оно, сердце, напоминало ему о том, что его дни на исходе и чтобы скорее заканчивал он свои дела земные.

На берегу моря крики, гомон чаек. Здесь же, в лесу, вдали от моря, не слышно ни щебета птиц, ни стрёкота кузнечиков… «Север!» – мелькнуло у него, он перевёл взгляд на знакомые окрестности… Вон там, сквозь редкий кустарник, виднелся слабый родничок, с прозрачной, как слеза, водой. Как то же небо голубое. Его живое бормотание едва слышалось сквозь тишину в подлеске. Отсюда, взяв начало, он пойдёт между камней и валунов, обросших лишайником, как бархатом зелёным…

Под этот ропот родничка он отдохнул, поднялся с валуна, взял котомку, закинул её за спину.

– Стой и не балуй! – сказал он кобылке так, как будто та могла понять его. – Я по-скорому!..

Подниматься на Секирную гору ему было уже нелегко. В его-то годы…

Он стал подниматься. Тропинка, извиваясь, поползла вверх, словно позвала его за собой. Но он, не в силах уже за ней угнаться, за ней и не гнался, останавливался на каждом её повороте. Отдохнув, шёл дальше… Постепенно лес отступал, уходил вниз. Всё ниже, ниже сосны становились вон там, внизу, где он оставил кобылку… А небо открывалось и открывалось, звало, тянуло, обещая что-то… Но он уже знал, что это наваждение, обман. Там вершина, дальше некуда идти… Оттуда дорога только вниз, в ту же темноту… Об этом он смутно догадывался, хотя монахом был и верить в мир иной ему по штату полагалось.

Туда же, вверх, тянуло его, тянула какая-то сила. Хотелось напоследок понять всё, объять весь мир, хотя бы одним глазком всё обозреть, заглянуть во все его закоулки, истомившись в обители, в её застенках… И в это верил он, хотя и это тоже был обман…

Вот поворот ещё… И вот он наверху. Остановился, чтобы унялось сердце. Тревожно что-то было сегодня ему, необычно тревожно.

Здесь, на вершине, рос мелкий лес: березки низкие, кусты шиповника, негусто было тут с травою жёсткой, к морозам, ветру стойкой. Она со скрипом под ногами шелестит так, словно сердится, что кто-то осмелился ступать по ней…

Поправив за спиной котомку, он пошёл знакомой тропинкой через редкий лесочек к другому краю горы. И что-то радостно ёкнуло у него в груди…

Вскоре он вышел на крохотную полянку. Она заканчивалась обрывом.

И тут весь мир открылся перед ним простором необъятным, размахом нелюдским. Ничто не мешало взгляду, глаза нигде и ни во что не упирались. Всё здесь стремилось вширь и в бесконечность: пространства, жизни, добра и зла… Обиды, все мелкие дела, остались где-то там, внизу…

Вон, слева, вдали, вершина горы Печак, на самой южной оконечности Большого Соловецкого… А вон низкие берега Заяцких островов, Большого и Малого…

Раз в году, летом, вот уже четвёртый раз поднимается он сюда. И смотрит вдаль – всё туда же, на материк… Где-то там, далеко, Москва, Сергиева обитель. Там он оставил частицу самого себя… Какая она… И раз в году он прощался здесь с ней, с частицей своей, на время, чтобы, спустившись с горы, вернуться в неуютную холодную келью и засесть за свой труд, взяв перо, продолжить то, что начал, то, что ему осталось сделать теперь здесь, на земле, так завершить свой путь в этом мире… Это его последнее дело, его слово… И его никто не сможет сказать, кроме него…

И так он стоял долго, смотрел вдаль, не замечая ничего. Почувствовав в ногах усталость, он присел на валун, на самом краю обрыва.

Да, годы давали себя знать. Он задумался.

«Почему там – среди людей – так тяжко, а туда тянет?.. И почему здесь такая тоска на природе, среди благодати, тишины, покоя, красоты, где душа должна бы отдыхать?..» Так спрашивал он теперь себя и не находил ответа…

Посидев и успокоившись, он встал и пошёл обратно к лошадке, чтобы отправиться к «Савватию».

Дорога к Савватиевскому скиту пошла сначала под горку, затем немного поднялась, снова пошла под горку, вот так и закачалась: то вниз, то вверх… Но вот впереди, на фоне голубого неба, затемнел скит. Он, как призрак, едва был различим среди лесной зелени. Казалось, вот-вот сольется с ней, потонет в ней, в ней растворится. Исчезнет, как град Китеж, невидимый доныне… На нём, на маковице, темнел еле заметный крест.

И ему, Авраамию, почудилось, что вот сейчас лес зашумит под ветром, укроет листвой видение вот это зыбкое, как память прошлого…

На опушке, на круглой полянке перед Савватиевским скитом, он остановил лошадку. Сойдя с неё, он шагнул вперёд и почтительно замер. Раньше этого почтения вот к этой развалившейся избушке у него не было. Оно появилось сейчас, когда волей судьбы он оказался опять здесь, на острове. Вновь по нему, по самолюбию, ударили. И больно… От этого проснулась чувствительность, уснувшая было там, в Москве, в благополучии всеобщего внимания. Гордыня там явилась к нему тоже. Он стал вхож в царские хоромы, к боярам, патриарху, архимандриты внимания его искали. А на дворян смотрел он свысока, сам будучи дворянином в глубине всего своего существа… И вот теперь он попал туда же: в монахи… И сильно ударился о дно земное: людскую неблагодарность. И вновь почувствовал, что всё болит: нутро, тупая голова, но кости пока целы. Нет прежнего полета в мыслях, нет прежней жадности до жизни, до того, чтобы месить её, как тесто мягкое…

Перекрестившись, он постоял с благоговением некоторое время, не замечая, что перебирает на поясе чётки… Вздрогнув от чьего-то голоса, прозвучавшего шёпотом в безмолвной тишине со стороны скита, как ему показалось, он внимательно посмотрел на избушку. Она стояла на сваях, как на курьих ножках, приподнявшись над землёй. И могла, казалось, повернуться, как в сказке, стоит только попросить её.

И он, слегка усмехнувшись, громко прошептал: «…встань ко мне передом, а к лесу задом…»

И она, со скрипом, действительно повернулась… Или ему так показалось… Она стояла, смотрела на него дверью… Входи…

И он пошёл к ней, забыв о кобылке, с чего-то печально опустившей голову. У порога скита он остановился и, снова перекрестившись, поклонился «Савватию», как говорили в обители.

Поляна, вытоптанная житьём в своё время самим подвижником, когда-то покрытая щепками при заготовке дров на долгую и холодную зиму, затем богомольцами и монахами, которые приходили к «Савватию», не заросла. Не заросла за двести лет и тропа к этому святому месту. Сюда приходили и сейчас, правда, редко.

Он отворил дверь в избушку, потянув на себя деревянную ручку. Дверь открылась, тихонько скрипнув, словно что-то пробормотала.

За скитом следили монахи. Они наведывались сюда, чтобы отдохнуть у святого, набраться душевного покоя и что-то справить.

Но, как заметил опытным хозяйским глазом Авраамий, крыша-то в избушке обветшала от дождей и снега зимой. Хотя её время от времени подновляли. Но сам сруб не трогали…

– В нём осталась душа Савватия, – промолвил тихо и печально когда-то первый соловецкий игумен Зосима, сотоварищ Савватия по устройству житья здесь, на Соловках, медленно угасая на руках братьев-отшельников, как свеча, сжегшая весь запас жира.

С тех пор эти слова монахи передают из поколения в поколение вот уже полторы сотни лет.

Внутри избушки всё было знакомо ему, Авраамию. Стол, крепкий ещё, звонко затрещал, как старик костяшками, когда он слегка нажал на него… Но ничего, стоит, хотя играет голосами всякими… И лавочка, коротенькая, низенькая, на толстых ножках, желтого цвета, из смолистой сосны, блестела всё так же, отполированная многими руками.

Смахнув с неё пыль, он присел на неё отдохнуть. Посидев, он встал, обошёл крохотное убежище отшельника.

Лежанка, узкая, из грубых досок тёсаных, очаг из голышей, обкатанных морским прибоем. Над очагом, под потолком прорублено дымовое оконце. А стены чёрные, от сажи закоптели… И здесь же, в углу, полка. На ней стоял горшок из обожжённой глины и ковшик, сизый, древний, в нём отпечатался, казалось, век. И тут же лежала деревянная ложка, умелыми руками сделана. И даже кружка, большая, тоже деревянная. Здесь было всё из дерева, подручного и дармового. Всё незатейливо сработано, для скудной жизни. Над очагом лесина, угол в угол, толстая, для сушки одежды, промокшей зимой и осенью ненастной…

Осмотрев убогое жилище, он вышел из избушки, перекрестился, поклонился ей.

– Отдыхай с миром, Савватий!..

Он вернулся к лошадке, вскарабкался в седло и двинулся по широкой утоптанной тропе в сторону обители.

В монастырь он возвращался умиротворенным и уже равнодушно, не так, как некоторое время назад, взирал на открывающиеся красоты.

Тропинка вьётся, обходит валуны… А он, опустив повод, дал кобылке полную свободу. И та пошла домой, к монастырю, знакомой дорогой, лишь изредка вскидывала голову, словно и она тоже осматривала с интересом окрестности. Вот разве что ей надоели комары… И она заспешила к воде, к открытому пространству, где ветер, «сиверок», сдувает нечесть всякую.

Он вернулся в монастырь.

– Вон как на тебя Савватий-то действует! – с доброй завистью глядя на него, заговорил отец Елизар, встретив его у келейного корпуса.

В ответ на замечание отца Елизара он отшутился:

– От Савватия, духу набрался!

Сам он, отец Елизар, по старости уже не покидал стены обители. Да и там передвигался с трудом, опираясь на палочку.

– Ты вот как эти чайки, – с чего-то показал Елизар на чаек, суетящихся вокруг, куда ни глянешь, с громкими, пронзительными, противными криками. – Вернулся к своему гнезду. Здесь оказалось оно…

– Да, здесь! – подумав, согласился Авраамий.

Но даже ему, старцу Елизару, самому близкому для него здесь человеку, не говорил он, что бывает на Секирной горе. И что поездка туда, за двенадцать вёрст, ему была важнее, чем скит Савватия. И ему пришла мысль, которая уже давно зрела: что оставит он после себя… Савватий оставил скит, память о себе – вот эту обитель…

«А ты?» – спросил он сам себя.

У него не было своего ни кола ни двора, как говорят в народе. Он, монах, как тот же нищий… У Савватия было место, скит, где он мог приклонить свою головушку. Его скит, его дом…

«А у меня – монастырские кельи. Да государевы жилые дворы… Мой-то двор – давно уже не мой! Нет его – Борис отписал в государеву казну»…

И он считал, что оставит о себе память в том, что написал о Троице-Сергиевой обители, осаде, о людях там, тех же иноках… И это подняло его на этот труд…

Да, память о нём останется в народе, как и о Савватии. А может, и громче!.. Сейчас он хотел этого тем более, поскольку у него уже ничего не осталось в жизни… Скоро уйдёт он, но и останется!..

Отец Елизар зашёл вслед за ним в его келью. Поставив у двери палочку, он присел на лавочку там же, у двери.

– Прочёл я твоё, Авраамий, – первым заговорил он. – Теперь хорошо. Всё хорошо, – сказал он, любовно глядя на него.

Он, умудрённый вековой жизнью, тревожился за него, за Авраамия, за своего собрата. Он понимал, как важно было вот это дело для него, Авраамия. И в то же время он опасался за него, зная, что только это дело держит его ещё на земле. И сейчас, завершив свой труд, Авраамий может не справиться с пустотой, не переживёт её. Вот пройдёт немного времени, он окрепнет, наберёт силу, жажду жить… Но сейчас-то!..

Это была последняя поездка Авраамия на Секирную гору и в Савватиевский скит. На следующее лето он собирался снова туда же, на гору, предвкушая поездку, бодрился, когда думал об этом.

Но затем он стал быстро гаснуть, прямо на глазах, из-за того, что только что, на исходе лета, в августе умер отец Елизар.

Отец Елизар умер скромно. Как-то так, словно перекрыли какой-то родничок, ещё вчера тихо, но журчал. Вечером Авраамий заходил к нему в келью проведать. Да и хотелось поговорить о новой книге, о замыслах. А замыслил он описать всех, кто был в келарях Троице-Сергиевой обители.

– Ну, это дело стоящее, – согласился сразу же с ним отец Елизар, как только он сказал ему об этом.

Глаза его живо, по-молодому блеснули последним всплеском чувств увядшей плоти.

Затем разговор у них зашёл о новом игумене. В обители сменился игумен. Новым игуменом стал Макарий. По именной грамоте государя Михаила его перевели сюда из игуменов Палеостровского монастыря.

– Он же постриженик, как и я, – сказал отец Елизар, и как ни старался скрыть, а обида всё же скользнула в его голосе. – В один год постриглись. Он-то был слишком молод, не то что я… Новая власть пришла… Не по мне…

И Авраамий понял, что отец Елизар ревнует вот его, Макария, своего постриженика, которому давал благословление на постриг. Тот уже давно стал игуменом Палеостровского монастыря. А он, отец Елизар, хотя и умён, уважаем братией и высок духом по сравнению с тем же Макарием, а вот до самых последних своих дней всё так же пребывает простым монахом.

Игумен Макарий недавно заходил к нему, к отцу Елизару. Смирив в себе гордыню перед вечностью, он почему-то просил прощения перед расставанием у отца Елизара.

– Все там будем, – смиренно склонил игумен перед ним седую, ещё густую шевелюру, выбивающуюся из-под чёрного клобука…

И вот сейчас, рассказав об этом посещении игумена, отец Елизар простился, как обычно, и с ним, Авраамием.

– Доброго здравия и тебе, отец Елизар! – отозвался Авраамий.

Он ушёл от него. А вот на следующее утро зашёл к нему в келью, а тот лежит уже холодный.

И эта смерть отца Елизара так подействовала на него, что он слёг и сам.

Узнав об этом, к нему в келью пришёл игумен Макарий.

– Что с тобой, Авраамий? – сочувственно спросил он.

Авраамий, с синим лицом, лежал на спине, на холодном и жёстком ложе. Укрытое одеялом, сверху ещё и медвежьей шкурой, его худое, высохшее уже здесь, на Соловках, тело едва угадывалось под покрывалом. И руки с тёмными венами, усталые, с длинными пальцами, лежали неподвижно поверх покрывала.

– Давай прощаться, отец Макарий, – начал Авраамий. – Подошла и моя пора…

Макарию, ещё полному сил, подвижному и деловому, было не понятно вот это – прощание с ещё живым.

– Что ты, Авраамий, затеял-то? – шутливо заговорил он. – Ты мне нужен! Очень нужен! Вот я решил закончить ту насыпь, на остров-то Малый! Я прошлый раз говорил тебе!

Авраамий посмотрел на него глубоко ввалившимися глазами на изношенном лице.

– И закончишь, – проговорил он тихо, прикрывая глаза так, будто здорово устал и хочет на минутку прикорнуть. – Бог в помощь тебе, Макарий, – прошелестели его губы, как будто листья осенней порой, бесшумно слетая, уносят с собой дни, месяцы и годы…

Игумен посидел немного рядом, полагая, что Авраамий сейчас, вздремнув, откроет глаза. И он расскажет ему о задуманном более подробно.

Но Авраамий лежал неподвижно, такой же синий, как его обветшавшее покрывало.

Игумен наклонился над ним, чтобы разбудить его… Но Авраамия уже было не разбудить…

Он встал с лавочки, перекрестил его:

– Покойся с миром, отец Авраамий! – и вышел из кельи.

В келью пришли иноки, прибрали покойника, положили в ледник.

Макарий, вызвав к себе в игуменскую дьячка, продиктовал письмо.

– Отпиши, государю, что присланный на обещание своё келарь Авраамий скончался в 134 [69]году сентября в тринадцатый день. И как государь укажет: где хоронить старца Авраамия… Написал?

– Да.

– Подпиши: игумен Макарий.

На этот запрос игумена с Москвы пришла грамота от государя Михаила: похоронить присланного старца Авраамия, на его обещании, в монастыре, с прочей братией.

Макарий понял, что имеет в виду государь[70].

– Внеси в кормовую книгу: поминать старца Авраамия со столом и белым хлебом, для братии, сентября в тринадцатый день каждогодно.

Он понимал, что придёт время и его тоже будут поминать вот так же.

Покойника, вынув из ледника, отпели в главном храме монастыря, Преображенском. Похоронили его тут же, рядом с храмом, неподалёку от его южной стены.

К себе в келью Макарий вернулся усталым после хлопотного дня с похоронами, а затем поминками Авраамия.

В это время в монастыре зазвонили.

– Пора и на покой! Прости, Христа ради, Авраамий, за задержку-то с успокоением! – промолвил он, перекрестившись на икону Спасителя в углу кельи.

Разобрав лежанку, он растянулся на ней во весь рост, чувствуя, как нестерпимо ноет старческая спина.

Осень, темнота пришли рано, ночь опустилась на острова. Только крики чаек, готовившихся к перелёту куда-то, да говор морских волн за стенами обители нарушали безмолвие этой пустыни.

Глава 22

Ссылка Дмитрия Трубецкого в Тобольск

С Москвы князь Дмитрий Трубецкой уезжал на службу в Сибирь тяжело. И всё потому, что последние года три он жил в напряжённых отношениях с патриархом Филаретом. Тот, Федька Романов, как он мысленно называл его ещё с давних времён, так и не забыл его Тушинского прошлого. Того, что он, князь Трубецкой, из родовитых князей, служил Тушинскому вору. И был верен ему, последовал за ним в Калугу, ушёл служить безродному, с тёмным прошлым человеку. Своим другом считал и такого же неведомого человека – донского атамана Ивашку Заруцкого.

Первое время после освобождения Москвы всё складывалось для него, князя Дмитрия вроде бы удачно. Он был на виду, стоял во главе собора «всей земли». Через него, собор, через казаков, он думал сесть на царство. Но даже он, знавший казаков, не ожидал, что они так легко качнутся от него к Мишке Романову.

«Ненадежная это сила – казаки! Ненадежная!..»

В этом он убеждался уже не раз. И сейчас, через двенадцать лет после того собора, ему оставалось только тешить себя мыслью, что есть и его заслуга в том, что Московское государство стоит, и стоит крепко. И думая о прошлом, он не раз задавался вопросом о том, смог бы он сесть на царство без собора «всей земли». И сам себе отвечал: «Нет! Не позволили бы!..»

После многих лет войны, походов, Земского собора и новых походов сейчас, в спокойное время, у него вдруг появилась уйма свободного времени. И от этого сразу стало пусто. И он, заполняя эту пустоту, стал искать себе дело. Да, он отстроил свой погоревший двор на Никольской улице, в Китай-городе. Поставил его, а не прежний, увеличил хоромы, поставил такие же, как на дворе Романовых, что стоит на Варварке. Но эти дела на дворе не радовали. И с той же волостью Вагой, с теми огромными вотчинами и поместными земельными окладами, которые он получил за службу от разных государей и которых не было ни у кого в Москве, тоже не радовали. Он стал раздражительным, стал часто ссориться с супругой, вроде бы из-за пустяков. И в Боярской думе со многими последнее время был как на ножах. Да и государь стал относиться к нему холодно после возвращения из Польши Филарета.

Там же, при дворе, теперь постоянно мелькает Пожарский, рядом с ним Волконский. Как государь едет куда, в ту же Троицу на богомолье, то оставляет все дела на них да ещё на Мстиславского или Шереметева. А о Трубецких и о нём, князе Дмитрии, все вроде бы забыли. И в этой пустоте, где от дум некуда было деться, он который уже раз перемалывал одну и ту же мысль, что если бы не он, князь Трубецкой, не его казаки, то Пожарский никогда бы не освободил Москву… «Куда ему – с земцами-то!..»

– Москву освободил – так и не нужен стал! – с горечью бормотал он часто сам себе.

Так что даже забеспокоилась однажды супруга.

– Митя, ты что там у себя, в горнице-то, всё говоришь и говоришь? И вроде бы один! Я подумала было, что ты говоришь с Иваном! Гляжу, а он во дворе!.. А не с кем ведь более говорить! Уж не занемог ли? А то лекаря позовём!

– Анна Васильевна, уймись со своим лекарем! – рассердился он на неё.

Его раздражала эта забота жены. Он не был больным. Хотя сердце болело. Давила грудь не боль, а мысли, что его оттеснили от власти, попросту говоря, выбросили. Да и припомнили ему всё. Хотя и решили в Боярской думе простить те прегрешения всем и забыть о них. Да, кому-то простили и забыли. А ему нет. Тот же патриарх Филарет не забыл. А ведь у всех рыльце-то в пушку! Все прогнулись сначала под Расстригой, затем перед неведомым Вором, что пришёл в Тушино с поляками, попались и с Владиславом…

В Казанском приказе, куда его вызвали перед отъездом в Сибирь, его встретил лично сам Дмитрий Черкасский.

Тот занял пост главы приказа только что. Не прошло и года. Поэтому пока ещё был вежлив со всеми, кто являлся в его приказ.

– Дмитрий Тимофеевич, как самочувствие? Как дети, жена? – быстро заговорил Черкасский, довольный, что Трубецкой пришёл к нему в его приказ, в его комнатушку, как он называл свою роскошную палату. И которую, как он заметил, с завистью окинул Трубецкой.

Князь Дмитрий сухо отговорился, что, мол, все живы-здоровы.

Поговорив так сначала о пустяках, они перешли к делу.

Черкасский сообщил ему, кто поедет с ним в Тобольск.

– Вот их список, – подал он ему бумагу. – Познакомишься с ними здесь, а можешь в дороге. На твое усмотрение.

– Ладно, познакомимся в дороге, – сказал он. – Ты вот сделай-ка мне одолжение по старой памяти. Направь туда со мной дьяка Хвицкого.

– Извини! Его нельзя, – виноватым голосом ответил Черкасский. – Он не у меня. В Земском приказе.

Князю Дмитрию стало тоскливо. И тут не прошло то, что он хотел: иметь при себе там, в Сибири, проверенных и преданных когда-то ему людей. А сейчас дьяк Иван Фёдоров был для него новое лицо. И тот же дьяк Степан Угорский. Похоже, молодой. Он даже не слышал про такого… Мирон Вельяминов – тот мужик резкий, злой.

Он знал, почему его направили на воеводство не куда-нибудь, а в Сибирь, в Тобольск.

– Подальше с глаз долой! – выйдя из комнаты Черкасского, тихо выругался он на бояр и тех же дьяков, выполняющих то, что прикажут во дворце, в семье Романовых.

И эта мысль хотя бы немного утешила его.

Себя на этом месте он мыслил по-иному. Уж он-то навёл бы порядок в государстве…

С Москвы они, новая тобольская власть, выехали в конце 1624 года по зимнему пути, чтобы к весне добраться до места.

Но они не успели добраться до Тобольска по зимнику. Ледоход захватил их в Тюмени, в маленьком и паршивом городке, что стоял над рекой Турой, на нагорном месте, возвышаясь на десяток саженей над водой.

Далее за ней, за слободкой, стоял мужской монастырь. Открылся он недавно, как уже сообщили ему, князю Дмитрию. За Турой, на луговой стороне, против устья Тюменьки, появилась ещё одна слободка. Тоже крохотная. В общем, городок, хотя и рос, производил удручающее впечатление. И делать в нём было нечего, как только пить.

Им стал Иван Плещеев. Другого воеводу, с которым он вроде бы тоже был дружен, князя Дмитрия Петровича Лопату-Пожарского они оставили в Верхотурье.

Прощаясь с ним, Лопатой-Пожарским, в Верхотурье, он пожал ему руку, обнял.

– Ну, будь здоров, Петрович! Давай, жду отписки о делах!..

В общем, простились и уехали. А вот тут, в Тюмени, они застряли на неделю, дожидаясь схода льда. И эту неделю от тоски, скуки и раздражения, уже накопившегося за дорогу, князь Дмитрий пил каждый день. Сначала он пил с Вельяминовым. Затем к ним присоединились и дьяки.

И в один из таких дней он зло поругался с Вельяминовым. Не выдержал он вот этой ссылки. Как ни крути, а это была ссылка. И он сорвался. Потом были ещё и ещё столкновения. Так что к концу той недели вынужденного безделья они уже не могли смотреть друга на друга. А началось вроде бы с безобидного. Они вспомнили Ляпунова, Прошку. Вельяминов с восторгом отозвался о нём. Князя Дмитрия покоробило это. Он так и не мог простить Ляпунову его издевательства над собой там, в подмосковных таборах, вместе с Заруцким…

– Без него – не было бы и ополчения! – злился Вельяминов, стараясь что-то доказать ему, защищая Ляпунова… «Куда такому на царство-то!» – со злостью подумал он, что правильно сделали, когда прокатили на Земском соборе Трубецкого те же казаки, его казаки.

А князь Дмитрий уже понял за дорогу, пока они ехали все вместе, что у него там, в Тобольске, не будет службы, только скандалы.

– Да-а, собралась ещё та команда, – с сарказмом процедил он тихо сквозь зубы, после очередной стычки с Вельяминовым, когда тот при нём, нарочно при нём, стал похваляться, как он побил Заруцкого под Рязанью.

– Это ведь тоже, Дмитрий Тимофеевич, твой бывший дружок! – прошёлся Вельяминов насчёт него.

Князь Дмитрий промолчал…

Но всё заканчивается. Закончилось и их вынужденное безделье. Они погрузились на дощаники и отплыли, пошли вслед за ледоходом.

Каких-то три дня мелькнули быстро. И вот на четвёртый день их караван судов миновал стрелку Тобола и вышел в Иртыш. Тут их судёнышки подхватили и закачали волны большой реки. И сразу же перед ними появился город. Казалось, он вырос, как в сказке, на высокой береговой круче. И такой, что с реки, чтобы рассмотреть его, приходилось задирать голову, рассмотреть его частокол деревянных стен, башни и колоколенки… А вон под кручей, в низинке, избёнок ряд. Похоже, там посад и там же пристань, амбары, шалаши, кибитки, а может быть, то просто юрты…

Тут на дощанике все оживились. И рулевой налег здесь на весло. Дощаник их направил он туда, к посаду, к пристани и к новым людям.

* * *

С Сулешевым он, князь Дмитрий, встретился в съезжей избе. Там в это время оказался и Фёдор Плещеев.

Встрече с ним, с Плещеевым, князь Дмитрий особенно обрадовался. Он обнял его, маленького ростом, круглого и подвижного.

– Хорош, хорош! – похлопал он его по спине.

– И ты, князь Дмитрий, нисколько не изменился! – услышал он в ответ.

Поздоровался он и с Сулешевым, но сдержанно, пожал ему руку.

Князь Юрий был младше его лет на десять. Хотя в государевых делах он ничем особенным не отличился, но боярство получил рано.

«Ну, татарин и есть татарин!» – мелькнуло у него с иронией.

Но вот этот татарин женился на девице Салтыковой, родственнице Романовых. Стал родней царю. А это уже много значит…

Переговорив в этот день втроем, они решили встретиться официально старым и новым составом воеводского управления, после того как устроятся вновь прибывшие.

– Пойдём, я покажу весь город сразу! – в конце их разговора с чего-то вдруг предложил Плещеев.

Князь Дмитрий согласился. Попрощавшись с Сулешевым, он вышел из съезжей с Плещеевым. И тот повёл его к угловой башне, что стояла над кручей у Прямского взвоза, на остром углу городовой стены.

С башни, куда они поднялись, действительно открывался вид на весь город и посады.

И князь Дмитрий с интересом окинул всё это одним взглядом. Рассматривая город, он насчитал в его стене семь башен. Высотой стены были не менее двух саженей, с нависавшими обламами [71]и тесовой кровлей. Четыре башни были глухими, а три с проезжими воротами.

С нагорной стороны город уже оброс обширным Верхним посадом, одёрнутым, как полукольцом, острожной стеной. Внизу, под крутым яром, был Нижний посад. Его так и называли, Нижний, в отличие от Верхнего. Он раскинулся на широкой низменной луговине, Княжьем лугу, версты две в поперечнике. С трёх сторон этот луг опоясывал, как петлёй, Иртыш. Но острога там, на Нижнем посаде, не было. При въезде в Верхний посад с другой стороны, с нагорной, со стороны острога, перед острожной стеной находился земляной вал со рвом. Он тянулся от крутого берега Иртыша до глубокого Кошелева оврага. А там, в глубине оврага, текла мелкая речушка Курдюмка. Она протекала через Нижний посад и впадала в Иртыш. Этот овраг отделял Троицкий мыс от Панина бугра. А далее, за Паниным бугром, виднелся Подчувашский мыс, отделённый тоже глубоким оврагом от Панина бугра.

За Прямским взвозом, по которому они вчера поднялись с Нижнего посада в сам город, справа стоял Софийский двор архиепископа. Он ничуть не уступал, по виду крепостных оборонительных стен, вот этому городу. Там был, со слов Плещеева, когда-то первоначально город, старый город. Но вот уже без малого семнадцать лет как все государевы постройки перенесли вот сюда, на другую сторону взвоза, на мыс Чукман. И с этой стороны, со стороны яра, между обеими частями города, старым и новым, протянулась острожная стена с маленькой проезжей башенкой, стоявшей как раз наверху взвоза. И в той башенке дежурил караул из трёх казаков: один стоял наверху башни наблюдателем, а двое у проезжих ворот.

На Софийском дворе кроме жилого двора архиепископа была видна маленькая деревянная Троицкая церковка. Гляделась она скромно. Как оказалось, она была поставлена здесь первой. И вот по ней-то тот мыс и назвали Троицким. Здесь же, в городе, на остром углу обрывистого мыса у Прямского взвоза стояла Спасская церковь. Она как будто присматривала за этим небольшим сухим логом, оказавшимся удобным для подъёма с низменной луговины на высокие кручи яра. В самом же городе, который сейчас был у них почти под ногами, стояли в беспорядке, так казалось, дворы воевод и дьяков, съезжая изба, пушечный двор, зелейный погреб, поварня, столовая, мыльня, какие-то клетушки и ещё конюшня…

Плещеев рассказал ему, что вон тот собор, Софийский, что стоит в городовой стене рядом с проезжей башней, построен недавно, архиепископом Киприаном. Тот освятил его в честь Софийского храма, памятного ему по прошлому месту его службы в Новгороде Великом. Но Киприан уехал, так и не закончив дела, которые наметил ему патриарх Филарет. И они легли теперь на плечи его преемника.

– Ну и деловой же мужик! – восхищённо отозвался Плещеев о Киприане.

Киприан же перевёл и мужской монастырь под гору, на Княжий луг.

– Вон стоит! У речки! Монастыркой уже назвали! Хм! – хмыкнул Плещеев. – Ну и скор же народ обзывать! Уже прилипло!

Это был Знаменский монастырь. Князь Дмитрий уже слышал о нём. От того же Сулешева. Этот монастырь перенесли сюда из-за стен Верхнего посада. А на его старом месте остался женский монастырь. Раньше оба монастыря располагались на одном дворе. Но патриарх Филарет посчитал такое недопустимым. И Киприан выполнил его волю.

– А до того он, как говорят, стоял вон там! – показал Плещеев на другую сторону Иртыша.

Да, там, вдали, в дымке жаркого летнего полудня, виднелись какие-то развалины, остатки жилых строений.

Плещеев показал ему и Торговую площадь. Она примыкала тут же к стене города. Там, на площади, стояла маленькая церковка, в несколько рядов протянулись деревянные торговые палатки. А дальше за площадью, в Верхнем посаде, ветвились тупички и улочки.

Две из тех улочек князь Дмитрий уже знал – Зырянскую и Устюжинскую.

Отсюда, с высоты, хорошо были видны и мостки через Курдюмку.

– Лес возят на городовое строение версты за три! Вон оттуда! – показав в сторону Подчувашского мыса, стал рассказывать Плещеев дальше о городе.

Внизу, под яром, на берегу Курдюмки, стояли торговая баня, кузницы, Посольский двор, иначе его называли ещё «Калмыцким». И была видна длинная деревянная мостовая, перекинутая через Курдюмку и её низменные заболоченные берега. Эта мостовая выводила прямехонько на берег Иртыша, где приютилась татарская слободка. Там жили и бухарцы, приезжающие сюда на торги. Но сейчас она, бухарская слободка, пустовала.

– Они приходят с караванами к осени. Зиму торгуют и обратно, – пояснил ему Плещеев, когда он спросил его, почему в слободке сейчас тихо.

Так князь Дмитрий за один день узнал многое о городе своего воеводства.

«Мужицкий город!» – вспомнил он, что так выразился о нём Вельяминов, как только они сошли с дощаников на пристань. Да, он оказался не только мужицким, но и инородческим.

И вот подошёл день, когда все, старое и новое воеводское управление собрались в съезжей избе. Смешки, дьяки обнимаются. Рукопожатия…

Мартемьянов, седой и полноватый добряк, покровительственно похлопал по плечу молодого дьяка Степана Угорского.

– Служи, Стёпка! Служи государю! Да не забывай слушаться и воеводу! Не то! – шутливо погрозил он ему пальцем. – Он тебя затравит! Останешься ещё не на один срок! Заподьячишься здесь до тошноты!..

Стёпка Угорский был ещё юным, прыщавым, с лохматой головой, но уж больно здоров.

«Такие не засиживаются долго в дьяках!» – мелькнуло у князя Дмитрия, неприязненно оглядевшего дьяка, когда тот представился ему ещё в Москве.

Вельяминов с чего-то стал раздавать приказания дьякам так, будто его, князя Дмитрия, здесь не было.

И Трубецкого задело это.

– Ты, Мирон, и не думай, что я буду у тебя на поводу! – заявил он ему на это. – Не дождешься!

– А ты на меня не рассчитывай! – так же прямо высказал ему тот.

Они стали ругаться. В их столкновение вмешались другие. Плещеев поддержал князя Дмитрия, по старой памяти, по совместным делам в Тушинском лагере. За Вельяминова встали дьяки: Фёдоров и Угорский. Они, молодые и злые, были решительными и безоглядными.

Один только Сулешев бесстрастно взирал со стороны на их стычку…

В этот день, вечером, князь Дмитрий, придя домой, плюхнулся на лавку и долго сидел, отходя от ругани в приказной избе, взбесившей его. Сердце стучало, просилось наружу, стеснённое в груди злостью: на бояр, загнавших его сюда, на этот город, грязный и тесный, для него чужой и далёкий.

– Митя, ты бы прилёг, а? – испуганно спросила его княгиня Анна, заметив его землистое лицо.

Он поднял на неё взгляд больших глаз, с тёмными кругами под ними.

Только что его в очередной раз незаслуженно оскорбили. К таким вот наскоком мелких служилых людишек, как порой он называл их, он так и не смог ни привыкнуть, ни смириться с ними… Тронутая сединой его уже поредевшая шевелюра, казалось, побелела только за один этот день. На лице выступили капли холодного пота.

– Ох ты! Да что же ты изводишь-то себя? – взмолилась княгиня Анна. – Зачем же так к сердцу-то принимать близко всё, что говорят люди! Ведь они, люди-то, со злом говорят! Нарочно! Чтобы с белу свету извести!.. Да плюнь ты на них! На того же Вильяминова! Он же злодей, самый настоящий! Как и все они, из Годуновских! От татар пошли!.. И не будет на них благодати божьей! Нет и не будет!..

Князь Дмитрий благодарно улыбнулся ей. Так жена успокаивала его, лечила таким образом, чтобы не принимал он слова и обиды людей близко к сердцу. Те не стоили его, её Митеньки. Ругалась же она по-особенному, по-доброму. От природы добрая, она просто не умела злиться.

* * *

Архиепископ Макарий приехал сюда недавно, вот только что. Не прошло ещё и двух месяцев. Приехал он так, чтобы войти в город на праздник Похвалы Пресвятой Богородицы, в пятую субботу поста, которая приходилась на второе апреля. И за это время, за два месяца, он уже успел обжиться на Софийском дворе.

И вот теперь они, всё воеводское управление, пришли к нему на день Константина и Елены.

Как раз была служба в соборной церкви. Народу в храме было немного. Новый архиепископ читал проповедь о терпимости, о любви… Видимо, до него уже дошли слухи о злой стычке в воеводской избе.

– С Костромы он, – громко зашептал Плещеев Трубецкому, когда ему наскучило слушать проповедь. – Был игуменом в обители. А поставлен в архиепископы только что, в декабре… Дворянского роду, говорят…

Князь Дмитрий, слушая его, слегка покачивал головой в знак того, что слышит, понимает, глядя на Макария. Тот, среднего роста, худенький, был с реденькой седой аскетической бородкой, бесцветными глазами, в старенькой полинявшей рясе. И это понравилось ему. Он подумал, что тот, похоже, следует заветам апостолов…

Макарий пожелал ему, князю Дмитрию, и всем его помощникам, благих дел.

Затем в трапезной был обед. Прошёл и он…

Подошла пора заняться и делами. В воеводской снова собрались все: старая власть и новая.

Сулешев поблагодарил своих помощников, подьячих, дьяков и письменных голов за работу. Сказал он и несколько слов напутствия новому управлению. Говорил он неважно: медленно, с сильным акцентом, подбирая слова. От этого слушать его было скучно. Но все терпели. Он был здесь царь и бог, и хотя говорил мало, но действовал жёстко. Пожелав при этом завершить те дела, что начали они, но не закончены были, он дал затем слово своему помощнику, Плещееву.

Тот тоже поблагодарил тех, с кем работал здесь, за ответственное исполнение своих обязанностей.

На этом они в этот день закончили, наметив только порядок передачи документов, казны, города и всех сооружений.

– Дмитрий Тимофеевич, я хочу просмотреть кое-какие дела вместе с тобой, – предложил Сулешев. – Вот и давай соберемся.

Князя Дмитрия и самого уже тяготила оттяжка с приёмом города. Он полагал, что как только окунётся в новое дело, то его перестанут донимать чёрные мысли обо всех своих неудачах.

И они снова собрались: воеводы, дьяки, подьячие и письменные головы. После шумного обмена простыми житейскими новостями они приступили к делу.

Сулешев велел Мартемьянову разбирать грамоты и сообщать новому штату приказной избы, что выполнено, как сделано, а что сделано частично. К чему-то они вообще даже не приступали.

И Мартемьянов стал зачитывать грамоты. В первой из них говорилось об устройстве в Тобольске богадельни из государевой казны для отставных, старых и увечных служилых людей. Об этом били челом государю «литовские люди». Они служили в Сибири по сорок лет и больше. По их рассказам, ещё с Сибирского взятия. Теперь же были в отставке и жаловались, что волочатся меж дворов, помирают голодной смертью…

Князь Дмитрий усмехнулся. Он хорошо знал, как «волочились меж дворов и помирали голодной смертью» те же казаки под Москвой. А тут, оказывается, то же самое нытьё у служилых «литовской сотни».

– И велено устроить их в богадельню. Выдавать по две чети ржи в год каждому, – зачитал дьяк волю царя.

– Не всё сделано, – сказал Сулешев. – Тебе исполнять, – глянул он искоса на Трубецкого.

Он поковырялся в ушах, словно для того, чтобы лучше слышать.

– Давай дальше! – велел он дьяку.

Мартемьянов зачитал теперь грамоту о посылке наряда и зелья в Пелым.

– Это сделано! – лаконично бросил Плещеев.

Далее дьяк зачитал две грамоты о ссылке сюда, в Сибирь, колодников. Среди них были «изменные черкасы» и боярские дети с семьями. Был один поляк, казаки и даже старец, сосланный сюда в монастырь неизвестно за что, в рядовые старцы.

Но вот эта следующая грамота оказалась о серьёзном деле. В ней речь шла о сношениях с киргизами, их набеге в прошлом году на Томск.

– И та война началась от прежних воевод: Ивана Шаховского и Максима Радилова, – стал зачитывать грамоту и пояснять дело Мартемьянов. – Они два года назад посылали без всякого повода ратных людей войной на киргиз! Казаки захватили многий полон! Захватили и племянницу и двух племянников киргизского князька Ишея! Отдали их Шаховскому. А Шаховской выкуп взял, но детей не отпустил, крестил их и увез с собой в Москву! После того киргизы и стали мстить набегами!..

Когда он закончил, то заговорил Сулешев, резким, трескучим голосом, тоном приказания новому управлению, и ему, князю Дмитрию.

– Обо всём этом предписывалось нам разыскать и напомнить томским воеводам, чтобы никаких задоров с киргизами сами не начинали! И не посылали бы войной ратных людей без государева указа!..

И от этого, его приказного нравоучительного тона, у князя Дмитрия, мягкого по натуре, появилась неприязнь к нему, к этому волевому и злому человеку. Мелькнула у него и мысль, что только что зачитанным делом ещё придётся разбираться и разбираться. Такие дела, задоры с инородцами, быстро не проходят.

– А вот эта грамота по делу твоего друга, Дмитрий Тимофеевич, – робко глянув на Сулешева и натянуто улыбнувшись, обратился Мартемьянов к Трубецкому, когда Сулешев наконец-то замолчал.

Князь Дмитрий вопросительно посмотрел на него.

Дьяк, подмигнув ему, стал зачитывать грамоту.

В грамоте говорилось о возвращении в Москву по челобитью боярина Дмитрия Михайловича Пожарского двух его дворовых ребят, сосланных в Сибирь три года назад за намерение бежать в Литву… Эту грамоту без обсуждения приняли к исполнению.

И тут же была грамота о розыске бежавшего из Москвы попа Тимофея.

– С приметой он! – сказал дьяк. – Нос с конца резан!..

Были ещё грамоты о судовых и о соляных делах, о беглых людях и прочие мелкие распоряжения.

– Всё, Герасим, всё! Тоже мне – разошёлся! – грубо остановил Сулешев дьяка. – Завтра обойдём город и острог! А потом уже, Дмитрий Тимофеевич, получишь вот эту печать! – показал он князю Дмитрию печать города.

Там, в центре большой круглой деревянной печати, были искусно вырезаны два каких-то зверя, стоявшие на задних лапах. Их разделяла стрела, и ещё была надпись «Печать государева Сибирского города Тобольска».

На следующий день они, всем составом воеводского управления, пошли в обход города и посадов.

Сулешев, шагая рядом с князем Дмитрием, стал рассказывать ему о городе.

Тобольск, рубленый деревянный город, сначала был построен на Троицком мысу. Затем его перенесли на другую сторону Прямского взвоза, на мыс Чукман. Сделал это, по указу Бориса Годунова, воевода Семён Сабуров…

– А как наводнения! Бывают? – перебил его князь Дмитрий.

– Да. На Нижнем посаде, в прошлом году, избы поломало, скот унесло… Высокий яр подмыло. Вон там – со стороны Иртыша!..

– А где воду берёте для питья?

– С Иртыша. По Казачьему взвозу поднимаем или Прямскому.

– А почему не отрыть колодцы?

– Рыли. С Москвы прислали колодезных мастеров. Рыли у Торговой бани. В девичьем монастыре тоже. На девять саженей рыли – и никакой воды!

И они снова вернулись к документам, к незавершённым делам.

– Вот! – тяжело вздохнув, показал Мартемьянов на целую пачку грамот и челобитных, обводя сочувственным взглядом всех, мол, не в его власти остановить эту пытку. – Всё о Пелымских делах!

– Ты не тяни, Герасим! Зачитывай только важные! – раздражённым голосом приказал ему Сулешев.

Вчера, после обхода города, он затянул к себе на двор князя Дмитрия. И там они здорово напились, выясняя отношения. И сейчас он мучился с похмелья.

Князь же Дмитрий к концу вчерашней пьянки понял, что Сулешев не такой уж и дурной человек. Просто он татарин, к тому же крымский…

В этой пачке оказались отписки воеводы Пелыма Ивана Вельяминова о воровстве и непослушанье боярских детей, князьков Исака и Перфирья Албачевых, Фёдора и Василья Кондинских и Андрея Пелымского. Обвинял Вельяминов и подьячего Путилу Степанова и служилых людей. Все они во время постройки острога возмущали торговых людей, чтобы помешать ставить острог…

– Ты что так подробно-то! – заворчал Сулешев, метнув на него сердитый взгляд. – Они ознакомятся потом! – кивнул он головой в сторону подчиненных князя Дмитрия.

Мартемьянов смутился под его взглядом и коротко, не зачитывая, перечислил остальные грамоты.

Из грамот и челобитных было ясно, что те, кого обвинял Иван Вельяминов, не остались в долгу. Они подали челобитные на Вельяминова, что тот, мол, покупает у вогулов ребят и держит их в холопах…

В общем, рыльце оказались в пушку и у тех и у других, искавших праведного суда у государя.

К концу это целой воровской эпопеи князь Дмитрий не выдержал.

– Все вы, Вельяминовы, воры! – тихо, но с силой произнёс он, глядя исподлобья на Вельяминова, чувствуя, как раскалывается голова после вчерашней пьянки, а в груди с чего-то накапливается злоба.

Мирон ответил ему таким же взглядом, позеленел, но смолчал. Зато он поквитался с ним потом, когда дьяк закончил просмотр всех грамот и отписок, а Сулешев объявил, что этого сегодня хватит.

– А твой двоюродный брат, князь Юрий, из твоего же рода, Трубецких, бежал в Польшу! Продался королю! Изменил царю! Твой же род обесчестил! – бросил он при всех в лицо князю Дмитрию.

Они снова здорово поругались.

После этого очередного скандала с Вельяминовым, домой он вернулся разбитым. Болело сердце, теснило грудь, и голова кружилась. Он думал, что это после пьянки.

Анна Васильевна, увидев его такого, всё поняла без слов, испугалась, засуетилась вокруг него.

– Митенька, ляг, отдохни, отдохни… – стала уговаривать она его.

Но он, возбуждённый, не в силах сидеть на месте, заходил по избе. Он ходил и ходил… И вдруг он почувствовал усталость. Она стала медленно наваливаться на него. Сначала отяжелели ноги, затем руки. Он еле поднимал их, ещё сопротивлялся, но уже был готов прилечь… И он прилёг на лавку, куда жена положила ему под голову подушку и сама присела тут же.

Анна Васильевна была рядом…

Он успокоился, взял её руку, прикрыл глаза… И уснул…

Он умер во сне. Он даже не осознал того, что умирает. У него просто остановилось сердце. Он устал от жизни. Хотя и был ещё нестар.

Глава 23

Государева радость

Февраль 1626 года с самого начала выдался студёным, с ветрами, пургой, обильными снегами, заносами. Завьюжило… Затем небо, побаловавшись три дня, разъяснилось, выглянуло солнышко, ни облачка, и заискрился снег… Правда, было холодно.

Князь Григорий Волконский отдыхал от дел государевых, дальних посылок. Все его дела на какое-то время замкнулись в Москве.

Да и предстояло важное событие: выборы новой невесты государя Михаила Фёдоровича. А это будет уже третья избранница царя. И все беспокоились. Беспокоиться же было с чего. Первую невесту царя, Хлопову Марию, отравили ещё в невестах. К счастью, не совсем. Она оправилась, но прошёл слушок, что она, дескать, больна и не годна для государевой радости, для рождения наследника. Вторая невеста царя, точнее, первая жена Мария Долгорукова, занемогла сразу же после свадьбы. По дворцу да и по Москве тоже пошли слухи, что царицу отравили. Да, юная царица Мария Долгорукова, краса, девица ненаглядная, пала очередной жертвой дворцовых интриг. Какой-то недуг, медленно высасывая её, забрал её красу, она высохла, пожелтела, у неё отказали руки, ноги… И через четыре месяца после свадьбы, как раз на Крещенье, её не стало… Был сыск, но злодеев так и не нашли…

И вот теперь, через год после смерти Марии Долгоруковой, предстояли новые смотрины невест для царя Михаила.

В связи с этим событием волновался и князь Григорий. На эти смотрины они с супругой, Марией Фёдоровной, собрали свою старшую дочь Ирину. И как только стало известно, что их дочь включили в список невест царя, к тому же о том, что будут смотрины, объявили за три дня до них, Мария Фёдоровна захлопотала, готовя дочь на эту церемонию.

– На всё про всё три дня! Ужас! – воскликнула она, когда узнала это.

Раньше смотрины объявляли за месяц, а то и более. Собирали со всех концов государства невест, на показ царю.

– А сейчас что?! Да и понять можно царскую семью-то! Того же Филарета, его супругу, великую старицу Марфу!.. Ведь отравили первых-то двух избранниц царя!

– Да, отравили, – согласился князь Григорий с ней. – Злодеи!..

– А кто?!

– А бог его знает!

И князь Григорий подумал, что той-то, девице Хлоповой, ещё повезло. Живой осталась… Говорят, до сих пор живёт одинокой кукушкой…

Младшая-то, их Волконских, Анастасия, для этого ещё не вышла возрастом. А вот Ирина-то – вполне. Семнадцать уже. Стройна, умна, речиста… Да и красотой Бог не обидел.

– Перво-наперво надо научиться ходить, – стал наставлять он дочь.

– Да нет же! – воскликнула Мария Фёдоровна. – Не слушай его, доченька! Всё что-нибудь не то скажет! Мужчины падки на красоту!.. Белила, краски, одежда яркая! И ты уже неотразима!..

Князь Григорий начал было возражать, но она перебила его, уже зная вперёд, что он снова начнёт про то же: про осанку, выражение лица, походку, речь, чтоб ум свой показала, приветливость и скромность… Их старшая дочь Ирина, вообще-то, если честно признаться, была тяжела, так и не научилась легко ходить, порхать над полом.

– Ну не так, не так! – чуть не с плачем закричала Мария Фёдоровна на него. – А ты, Евдокия, что тут сидишь-то! – прикрикнула она на свояченицу, заметив, что та пришла вслед за Ириной.

Да и не свояченица это. Княгиня Анна Константиновна, сестра мужа, была мачехой ей. Мать же той, Евдокии, умерла, когда ей не было и годика. И она, Евдокия, подолгу жила у них да и росла-то вместе с их дочерями. Но подружками они так и не стали.

«Почему бы это?» – думала порой Мария Фёдоровна, не замечая, а то и делая вид, что не замечает, как её дочери издеваются над падчерицей Анны Константиновны.

– Что же ты её раскормила-то? – недовольный видом дочери спросил князь Григорий Марию Фёдоровну, когда дочь, а вместе с ней и Евдокия вышли из горницы.

– А что? – осерчала Мария Фёдоровна. – Чтобы она была как вон Евдокия, что ли? Так там и смотреть-то не на что! Худа, как…! – язвительно произнесла она недоброе слово о падчерице Анны Константиновны.

Князь Григорий махнул на неё рукой. Ему было жаль свою старшую дочь. Та была от природы красавицей. Но вот Мария Фёдоровна переусердствовала, своими заботами испортила её. Ирина же, не осознавая того, переняла от матери не самое лучшее, то, чему не следовало подражать. А от усиленного питания, чем её пичкала мать, она приобрела излишнюю полноту, стала тяжела, невыразительна, неповоротлива, ленива…

И князю Григорию осталось только вспоминать, какой привлекательной большеглазой и стройной была дочь в детстве, как блестели у неё глаза, восторгом от жизни, новизны. И вот всё это ушло куда-то с наукой Марии Фёдоровны.

За эти три дня Мария Фёдоровна замучила князя Григория, настаивая то на одних, то на других покупках для дочери.

– На смотрины же царские! – восклицала она всякий раз, всплеснув руками, когда до него не доходило, что дочери нужно новое платье, сапожки, обязательно алые. – И только сафьяновые!.. А шапку-то! Чуть не забыла! С опушкой собольей!.. Да рукавички тоже чтобы были на меху! Лисичьи!.. Ну, об остальном, – тихо промолвила она. – О нижнем белье, не его, князя Григория, заботы!.. Ещё кику, с рясами! – снова воскликнула она. – Обязательно! Убрус с волосником! Шубка соболья! Телогреечка!.. Бобровое ожерелье!..[72]

Князь Григорий считал расходы. Смотрины дочери могли их разорить. Но это же смотрины у царя!

И он видел каждый день, когда домой приносили обновки, счастье в глазах старшей дочери. Они горели огнём от вида роскоши для неё, только для неё…

– А кто с тобой поедет в подружках-то? – заволновалась Мария Фёдоровна.

Только сейчас, уже на исходе дней, накануне смотрин, вспомнила она, что дочери нужна подружка: для разговоров, чтобы показать речь чистую и ум в беседе, да и чтобы время коротать, как было прописано в царском наказе, разосланном по городам.

Искать кого-то было поздно. И они, не долго думая, снарядили для этой цели Евдокию.

Смотрины прошли обычным образом, как и все предыдущие. Собрали шестьдесят девиц, из первостатейных княжеских и боярских родов. Остановились девицы в хоромах у великой старицы Марфы в Вознесенском монастыре.

Царь, обходя палаты вместе с матерью, великой старицей, дольше всех задержался около Ирины и Евдокии, их столика: с интересом взглянул на Ирину, мельком бросил взгляд и на Евдокию…

Вечером, когда Ирина рассказала об этом, Мария Фёдоровна, торжествуя, воскликнула:

– Ну всё! Царица ты моя! Ненаглядная! – обняла она дочь, стала целовать её, её личико, счастливое, зарумянившееся от возбуждения.

Князь Григорий, стоя в сторонке, тоже переживавший за дочь, задумчиво улыбался. Он представил, что будет, когда он станет родственником царского семейства. Всё это забродило у него. И у него, сдержанного, рассудительного, здравомыслящего, тоже поехала крыша: в голове полыхнуло, разбуженное нервным напряжением последних дней, какие возможности теперь откроются ему при дворе!.. В посольских делах он научился не только держать рот на замке, но и соразмерять свои шаги и планы с обстоятельствами. И чтобы не показать виду, что он тоже взволнован, не сказать что-нибудь не к месту, он пробормотал:

– Вы говорите, говорите. Продолжайте. Без меня… А я пошёл к себе…

Мария Фёдоровна посмотрела на него, на его скучный вид, проводила удивлённым взглядом.

А он, выйдя из комнаты жены, направился к себе, на мужскую половину хором.

На следующий день они, взвинченные всем происшедшим накануне, с нетерпением ожидали вызова во дворец либо сюда, к ним, нагрянет целый караван повозок с царского двора, полагая, что их пригласят к царю.

Да, как она, Мария Фёдоровна, надеялась, после обедни к их двору подкатили четыре повозки, роскошно украшенные, с царскими гербами. Из них вышли бояре, стольники, стряпчие, дворяне…

Приехал даже сам дядя царя, Иван Никитич Романов.

В сопровождении дворецкого Волконских, который выскочил из хором встречать великих гостей, они поднялись, на второй ярус хоромины, вошли в гостиную палату.

Их уже ждали. Князь Григорий, встречая гостей, стоял вместе с Марией Фёдоровной. А та, взволнованная, едва дышала, незаметно, одной рукой хватаясь за сердце.

Палата наполнилась гостями: Иван Никитич, тут же появился Борис Лыков, пожаловал своей персоной даже Фёдор Шереметев, думные дьяки, стольники…

Мария Фёдоровна, чтобы не упасть в обморок от такого наплыва высоких гостей, несказанной чести, стоя рядом с мужем, легонько, одной рукой опиралась на него, как всегда, чувствуя крепость его руки.

– Григорий Константинович! – обратился к нему Иван Никитич. – Мы к тебе по поручению государя Михаила Фёдоровича! Вчера, на смотринах, государю запала на душу девица, которая, как мы узнали, живёт у тебя!.. Покажи тех девиц, которых привозил вчера на смотрины!

Князя Григория что-то ударило под сердце. Оно учащённо забилось. Его сердце, на которое он до сих пор как-то не обращал внимания, дало знать, что оно существует. Он, от природы здоровый и сильный, жил страстями, делом государевым, отдавал ему всего себя. А вот сейчас его сердце впервые, помимо его воли, заговорило само. Рядом, тихонько ойкнув, что-то пробормотала Мария Фёдоровна. Она, хотя и ожидала вот этой минуты, вот этой радости, но тоже не смогла совладать со своими чувствами.

– Хорошо, – промолвил князь Григорий после небольшой паузы.

Взяв себя в руки, он попросил Марию Фёдоровну сходить на женскую половину хором, привести Ирину и Евдокию.

Ирина, роскошно одетая, в том же наряде, что была и на смотринах, вошла в комнату, высоко держа голову, как её учила Мария Фёдоровна. Вошла она уверенно. Она, княжна, о чём ей постоянно напоминала Мария Фёдоровна, знала себе цену, цену родословной древних черниговских князей, ведущих род от великого князя Михаила Всеволодовича Черниговского, который приходился родственником Рюрику в двенадцатом колене.

За ней тихо, несмело вошла Евдокия, от смущения не поднимая глаз на многих знатных и властных людей, почему-то собравшихся здесь, на дворе Волконских.

Анны Константиновны в Москве в эту пору не было. И та, когда гостила у брата, бывало, защищала Евдокию от девиц Волконских, их насмешек над ней, её бедностью, за старенькое вылинявшее платьице, стоптанные башмачки, попреками её куском хлеба, презрением… Жестокие, злонравные, как многие детские души, ещё не ведающие, что есть добро и зло… Но сейчас этой защиты не было. И Евдокия ужасно испугалась всего происходящего.

Иван Никитич, первый боярин, убелённый сединами, такой же дородный, как его покойный брат Михаил, сняв горлатную шапку, шагнул вперёд, почему-то к ней, к Евдокии, замарашке, и, низко поклонившись, коснулся одной рукой пола перед ней, перед Евдокией…

– Государыня! – начал он в полной тишине, странной, непонятного всего, происходящего для них, семейства Волконских. – От имени государя Михаила Фёдоровича приехали мы, чтобы спросить имя твоё!

– Евдокия, – тихо ответила Евдокия, всё так же не поднимая глаз, ответила непроизвольно, не поняв даже, к ней ли этот вопрос.

– И чья же ты будешь, государыня Евдокия?

– Стрешнева, Лукьяна Степановича дочь, – услышали гости всё такой же тихий ответ.

– Не из рода ли ты дворян Стрешневых, что заседают в думе государевой?

– Да…

На минуту в палате стало тихо.

– Тебя, государыня Евдокия, – продолжил Иван Никитич, – государь Михаил Фёдорович просит пожаловать к нему, в царские хоромы! Он ждёт с нетерпением тебя, государыня!..

В горнице стало ещё тише… Казалось, вот-вот что-то взорвется. И все замерли, не в силах сдвинуться с места, остановить это что-то, неизбежное, ход времени, судьбы, окаменели в потоке событий, несущем их куда-то, куда они по своей воле ни за что бы не согласились идти. Но их никто и не спрашивал. Судьба творила своё, не оглядываясь на них, людей, и с ними не считалась…

– Как… – вырвалось у Марии Фёдоровны, взиравшей в рот всевластному боярину Ивану Никитичу.

Иван Никитич жестом показал вошедшим вместе с ним Борису Лыкову и Ивану Черкасскому. И те, подойдя к ничего не понимающей Евдокии, стоявшей всё так же, опустив глаза, накинули на её плечи соболью шубку.

– Прошу, прошу, государыня! – засуетился князь Борис, решительным жестом отстраняя с дороги набившихся в палату стольников и дворян, чтобы проводить её до царского крытого возка, стоявшего наготове у крыльца хоромины.

И перед ней, Евдокией, золушкой, расступились первые чины государства, знатные мужи Московии, уступая ей путь… И она несмело ступила на этот путь, увлекаемая князем Борисом, не зная ничего об этом пути, о будущем и о том, что она будет бабкой Петра Великого…

Да, это была она, бабка Петра Великого. Это она внесла свежую кровь в старый одряхлевший боярский род, внесла простоту и трудолюбие, которые расцвели необычным для боярской среды букетом в её внуке: работа в поте лица, пьянки без удержу, по-народному, в то же время умеренность в быту, властность и справедливость, живущие бессознательно в народе, которые так поразили Русь и всю Европу. Рождённый, казалось, с засученными руками, с топором и широкими замыслами, уже давно ожидавшего его народа, готового к тому громадному делу, на которое его звала история и которого хватило на несколько поколений…

Палата Волконских опустела.

Князь Григорий, тоже растерявшийся от такого поворота событий, как и все его домашние, первым пришёл в себя, переступил с ноги на ногу.

– Однако… – несмело промолвил он, боясь нарушить тишину, бессознательно надеясь, что, может быть, всё ещё обернётся по-другому.

И он невольно вздрогнул, когда в палату заскочил обратно Лыков.

– Григорий Константинович! – крикнул князь Борис. – Собирай свою дочь и приезжайте во дворец! Государь хочет поблагодарить всех девиц, участвующих в смотринах! И поднести всем подарки!

Окинув проницательным взглядом семейство Волконских, оторопело взиравших на него, он понял всё, ухмыльнулся и исчез из палаты.

Дверь в палату за ним, громко стукнув, захлопнулась. Как будто это захлопнулась дверь, только на мгновение открытая в иной мир для них, для Волконских. И вот она закрылась, закрылась для них навсегда…

Мария Фёдоровна, тихо ойкнув, пошатнулась: по её лицу, покрытому румянами, расползлась бледность.

Князь Григорий, обеспокоенный за неё, за её сердце, на которое супруга постоянно жаловалась, подхватил её под руку, видя, что она вот-вот упадёт в обморок, усадил на лавочку.

Рядом же с ними завыла Ирина.

– А-а!.. А-а! – стала размазывать она по щекам слёзы.

И белила, краски, полосами поползли по её лицу… Не помогли они ей!..

– Да говорила же я тебе: не терзай ты её! – завыла вместе с ней и Мария Фёдоровна, испугавшись, что теперь им придётся отвечать за издевательства над падчерицей Анны Константиновны.

Ирина, завывая, вдруг затопала ногами, как делала, капризничая, в детстве.

«Хороша была бы царица!» – осуждающе мелькнуло у князя Григория.

– Эх-х! По усам текло, а в рот не попало! – с сарказмом вырвалось у него, с сожалением глядевшего на свою старшую дочь.

Ирина же, сорвав с себя кику с рясами и бобровое ожерелье, швырнула их под ноги им, как будто они, отец с матерью, были виноваты в том, что произошло: «Вот вам, вот!» – и, с громким, на весь дом, рёвом, выбежала из палаты.

На двор Волконских опустилась тягостная атмосфера.

Он, князь Григорий, был человеком здравого мышления. Но вот по Ирине, ещё юной, не знавшей горечи быть отвергнутой, это здорово ударило.

Когда Марию Фёдоровну увели дворовые девки на её половину хором, то он ушёл к себе в комнату.

Захарка, зная уже, что надо хозяину после такой нервной встряски, принёс стопку, водку и закуску. И князь Григорий, уединившись в своей комнате, выпил пару стопок водки, по-мужицки крякнул, успокоился. Он подумал было, ехать или нет во дворец, как сказал Лыков. Поколебавшись, он всё же поехал туда с женой и Ириной. Он был государевым человеком и волю государя скрупулезно выполнял. И за это его ценили при дворе.

* * *

А вот у Филарета, всесильного патриарха, на этом метания с женитьбой сына не закончились. После смерти княжны Долгоруковой только ещё сильнее обострились. Помучившись думами, он пришёл к окончательному решению. И перед выбором новой невесты он серьёзно поговорил с сыном.

– Грозный правильно делал, когда окружал себя дворянами, – стал поучать Фёдор Никитич, патриарх, своего сына, неопытного в дворцовых интригах. – Бояре-то, княжата, всё ещё стремятся вывернуться из-под Москвы. Интригуют, злобствуют, а то сами хотят сесть самовластными на Москве… И приблизить надо дворян, из тех, что победнее да многочисленнее родом. Те-то верно служить тебе будут до гробовой доски за милость такую…

– Ну а остальное, – продолжил он после небольшой паузы. – Оставь для народа, молвы: дескать, царь выбрал золушку, из народа, бедную… Народ-то наш бедных любит! Чувствительный он! Падок до слезливости! Нищелюбивый, не прочь поплакать над чужой бедой… Тем народ привяжешь к себе, семейство обезопасишь верными дворянами. Да теми, что на многие большие дела способны, во имя государя, на благо царства… Ты, царь, есть государство! Московия – государева земля, твоя, земля государя!..

Жёстко и чётко формулировал старый патриарх наказ сыну, своему единственному, в надежде сохранить свой род. Он понимал опасность, исходящую не только от неизвестных недоброжелателей. Эта история, с Салтыковыми, девицей Хлоповой и княжной Долгоруковой, открыла ему глаза на другую опасность. Она исходила от своих же неразумных родственников, дальних или ближних, не ведающих, что творят, в том числе и во вред себе же.

– Глупость, сын мой, весьма стойкая вещь!.. И очень, очень опасна при дворе-то!..

Поговорил он и со своей женой, великой старицей Марфой. И хотя та обиделась, когда он сказал ей, что с Хлоповой она сдурила, с Салтыковыми вместе, но он прямо заявил, что не позволит ей, по глупости, сломать род Романовых.

– Ты, матушка, посуди сама-то! У нас недоброжелателей итак хватает! А ты им же и помогаешь!.. Грозный-то сам же и оборвал свой род!.. И ты к тому же ведёшь дело! По глупости!

Глава 24

Последнее посольство Григория Волконского

Прошло два года. Второго февраля 1634 года, на день Сретенья Господня, Григория Константиновича Волконского вызвали во дворец.

Время было тревожное. Уже второй год шла Смоленская война.

И князь Григорий догадывался, что с ней-то и был связан этот срочный вызов к царю.

Об этом ему сообщил гонец, прискакав верхом к нему на двор. А это было верным признаком чего-то важного. Двор Волконских находился недалеко от Кремля. И князь Григорий заволновался, зная, что зря гонца не погонят верхом по пустякам на такую малость.

– Машенька, распорядись накрыть стол! – заторопил он жену. – Да посытней! А то невесть сколько придётся там быть! Может, до самого вечера!

– Да как же можно-то? – всплеснула Мария Фёдоровна полными руками, которыми так восхищался Григорий Константинович.

Эта её полнота нравилась ему, волновала, даже сейчас, когда она уже стала стареть. Так иногда со вздохом сожаления замечал он, что жизнь-то, похоже, прошла.

«Вон даже Машенька стала вянуть, оплыла»…

– Седина в бороду, а бес в ребро! – шутя говаривал он, когда, ласкаясь, приставал к ней.

– Тьфу-у! Старик ведь! – шутливо отталкивала она его.

Затем, видя, что он огорчается, уступала…

Вот так они и доживали своё.

Григорий Константинович всё ещё бодрился, ко двору бегал, как молодой, на приёмы, обедал частенько у государя: то с Дмитрием Пожарским, то с Ромодановским был за столом. Встречал и провожал послов: обычно датских или крымских. Но всё равно годы давали знать.

У дворца, когда поднимался по широкому теремному крыльцу, он столкнулся с думным дьяком Иваном Гавреневым. Тот ведал Разрядным приказом. За Гавреневым же, позади него, скромно держался всё тот же дьяк Михаил Данилов, теперь помощник и его, нового главы Разряда.

Данилова он, князь Григорий, знал ещё по Ярославлю. В ополчении Пожарского тот был дьяком Разрядного приказа. Затем он, Данилов, ходил долго под Сыдавным. Того-то, думного дьяка Семёна Сыдавного, уже давно нет в живых. Вот уже пятнадцать лет как тому будет. Сердце, говорят, не выдержало. Да как же оно выдержит, когда он постоянно пил. Немного, но уж непременно каждый день. К Разряду-то, месту слишком бойкому, его вдобавок сделали ещё думным дьяком Устюжской чети, когда увидели, что он хорошо тянет на службе. Затем добавили приказ Казанского дворца. Так он годик-то всего и протянул. Надорвался на трёх приказах… Так за столом в приказе и умер. Говорят, с открытыми глазами. До последнего мгновения смотрел на людей и, говорят, удивлялся им… А с чего бы удивляться? Люди, они и есть люди. Какие есть – такие и есть… Говорят, их Бог сотворил… Да что-то он больно не то творил. Видно, в тот момент был занят чем-то иным, более интересным. Вот и получилось – так себе… На скотинку не похожи, но и на что-то иное – тоже…

Поймав себя на этих опасных мыслях, он поскорее выбросил их из головы… Не дай бог, проговориться кому-нибудь. Тут же дойдёт до патриарха Иосафа. Тот же вот-вот, шестого числа, будет хиротонисанный… Патриарх же Филарет умер совсем недавно, в прошлом году, первого октября… Так и в еретики попадёшь! Сразу слетишь с государевой службы! Как Ванька Хворостинин! Вольнодумец! Рифмоплёт! Сочинитель! – вспомнил он того… Ваньку-то судили патриаршим судом при том же Филарете. И на исправление – в Кириллов монастырь, под надзор. И каждый год игумен оттуда доносил патриарху: «Ванька-де по-прежнему не ходит к литургии!..» И вот уже десять лет как нет Ваньки-то…

– Ну, Иван, рассказывай, что стряслось-то? – быстро переключившись с опасных мыслей, заговорил первым князь Григорий, на ходу пожав руку думному дьяку.

Они стали подниматься по лестнице.

Гавренев был ещё молод, по сравнению с ним, князем Григорием. А он-то, князь Григорий, был уже не такой прыткий. Да и шуба, которую заставила надеть супруга, была тяжёлой, хотя и на соболях. И он вспотел под ней, пока поднимался на Постельное крыльцо.

Думный дьяк успел ему всё-таки в нескольких словах сообщить, из-за чего так срочно вызвали его. Спешность была связана с тем, что накануне прискакал гонец из-под Смоленска от Михаила Шеина.

– Там… дрянь… дело! – лаконично, заикаясь, высказался Гавренев.

Он, среднего роста, широколицый, с кудрявыми волосами, ещё густыми, был недурён собой. Вот только когда говорил, то заикался. Немного, как будто обдумывал каждое слово, прежде чем произнести вслух. Но был умён, грамоты писал толково.

– Его… король Владислав… прижал!..

Так что, когда князь Григорий вошёл в государеву думную палату, он уже был хорошо осведомлён о том, что происходило под Смоленском и что ему следовало ожидать от государя и его советников.

– Григорий Константинович, тебе надо немедленно ехать в Можайск! – сразу же перешёл к делу Шереметев, когда он, войдя в комнату и поздоровавшись со всеми, сел на лавку. – И расспросить подробно Черкасского и Пожарского о том, как им подать помощь Шеину!..

Да, как думал князь Григорий, такое и услышал. Его никто сейчас, в думной палате, не спрашивал даже: хочет он ехать или по какой-то причине не может. В государевых делах такого не было принято, как считал и как действовал всегда и он сам.

Через два дня он уже был в Можайске. Снег, кругом было бело.

Черкасский и Пожарский встретили его холодно. Да такое он и предполагал. До них тоже уже дошло известие о положении Шеина под Смоленском. Они тут же собрали своих помощников на совет.

Князь Григорий сообщил, с каким поручением от государя и Боярской думы он послан.

– Как подать помощь Шеину? Когда вы сможете выступить? Я должен это доложить государю и Боярской думе!..

Пожарский слушал его, глядя на него, на князя Григория, усталыми глазами. Здесь, в Можайске, он находился с Черкасским с середины октября. Пошёл уже четвёртый месяц. Но дело с формированием армии практически не подвинулось. Хотя, как они знали и как им сообщали из Москвы, указы о сборах ратных были разосланы по многим городам.

– Доложи! – коротко приказал Черкасский дьяку Шишулину. – Как приходят сюда ратные! И сколько нетчиков[73]!.. Вот сволочи! – громко, со злостью, процедил он.

Князь Дмитрий Черкасский всякий раз терялся, когда сталкивался вот с такой неразберихой со сбором ратных или постоянными местническими разборками. И от этого, что он не может провести операцию так, как было задумано, видя, что она даст блестящие результаты, злился на своих помощников, вторых воевод, и на приказных дьяков, и бояр, ближних советчиков государя, которые дают тому плохие советы. Он злился, требовал, наказывал за невыполнение поручений княжеских отпрысков, порой просто дуривших… От этого он прослыл крутым, нетерпимым, желчным. И воеводы помельче рангом не любили его.

Никифор Шишулин, на вид дремучий, стал обстоятельно и толково докладывать:

– Указом государя двадцать пятого декабря было велено послать в Можайск сотню нижегородских стрельцов…

Он стал перечислять, откуда и сколько должно было явиться ратных в Можайск ещё два-три месяца назад.

– Итого на сегодняшний день в Можайск прибыло десять тысяч восемнадцать человек. Что составило одну треть от наряда!..

– Вот!.. – снова зло процедил Черкасский.

Он напомнил указ государя от восемнадцатого октября. Тем указом было велено идти на сход в Можайск стольникам и воеводам: князю Никите Одоевскому и князю Ивану Шаховскому, с теми людьми, которые были с окольничим князем Семёном Прозоровским, но сбежали от него из-под Смоленска или были ранены, а сейчас уже здоровы…

Он снова выругался.

– Других я не буду перечислять! Сами знаете!.. И те пришли вполовину! А то и того меньше! И наряжены дети боярские и дворяне, татары, стрельцы, что в ведении Казанского дворца! Там же, Казанским дворцом, ведает сейчас Борис Лыков!..

Он из-за чего-то разозлился от сегодняшних местнических дел.

Князь Григорий, слушая его, вспомнил те местнические тяжбы, которые сопровождали этот сбор армии после указа государя… «А сам-то ты тоже хорош!» – мелькнуло у него о самом себе, о прошлом деле, когда он с двоюродным братом Фёдором Волконским затеяли местничать с Колтовским. Тогда он тоже возмущался, писал челобитные государю…

– Так что же я там, в Москве, скажу-то?! – чуть не вскричал он.

Он уже просидел на совете который час, выслушал все беды войска Черкасского и Пожарского, но так ничего толком и не добился от них того, что хотели знать в Москве: когда армия Черкасского и Пожарского сможет выступить на помощь Шеину и в какой численности. С численностью было плохо. Армия не имела и трети того, что намечалось послать под Смоленск.

– Ладно, давайте запишем, что в середине февраля соберёте полки, проведёте смотр и выступите на Вязьму!

– При условии, что подойдут мобилизованные из Рязани, Каширы и Тулы, – поправил решение совета дьяк Волков.

– Да, – согласился с этим и Пожарский.

Подьячие, пока они совещались, подготовили отписку государю, подробно расписав в ней все беды войска в Можайске, которое, ещё не сформировавшись, уже страдало теми же недугами – нетчиками: дворянами и боярскими детьми…

– Похоже, Шеин сговорился с королём Владиславом, – осторожно высказал своё мнение Черкасский в конце их совещания.

И князь Григорий заметил, что Пожарский не стал ничего возражать на это. И он понял, что тот тоже так думает, встревожен, что там, под Смоленском, происходит что-то непредусмотренное…

Он вернулся в Москву, доложил государю и его ближним советникам то, что услышал от Черкасского и Пожарского, положил на стол их отписку.

Государь поблагодарил его за выполненное поручение.

– А теперь, Григорий Константинович, – продолжил он далее, – надо ехать на размену послами с Крымом. Кроме тебя, некому с этим справиться…

Князь Григорий вернулся домой, рассказал, что можно было жене Марии Фёдоровне.

Та, выслушав его, промолчала. Так она давала ему знать, что не со всем согласна. Женщиной она была умной, порой что-то подсказывала ему, что потом выходило действительно так, как она говорила. И князь Григорий прислушивался к её словам.

* * *

В конце февраля наконец-то утрясли окончательно вопрос о месте размены с крымскими послами. Дело для него, князя Григория, привычное: Крым, татарский мир. Там хорошо знали его: хан, его ближние, а он знал их.

Сначала ему сказали в Посольском приказе, что он должен ехать в Елец. Но затем разменное место переиграли на Валуйки. Князь Григорий не задавался вопросом: с чем это связано. Знал, что степной мир непредсказуем.

Там же, на размене, в Валуйках, его должны были ожидать четыре сотни служилых из степных украинных городов: с Ельца триста человек да с Ливен сотня боярских детей.

– Достаточно, – ответил он на вопрос думного дьяка Ивана Грязева в Посольском приказе, хватит ли людей для размены и охраны государевой казны.

Дьяк согласно покивал седой головой. Он был далеко не молод, не старше его, князя Григория. А вот здоровьем его Бог обидел. Он часто хворал.

– Доброй дороги, князь Григорий! – пожелал он ему напоследок, когда они оговорили всё.

Крымские дела двигались по приказам медленно. К этому времени на дворе уже была середина марта.

Лёд на Москве-реке был ещё крепок. И санный обоз князя Григория спокойно пересёк реку. И они покатили по узким улочкам города к Серпуховским воротам. Эти улочки, по которым они сейчас катили, переделали по его плану, князя Григория, после пожара, опустошившего полгорода. Тогда, семь лет назад, в 1626 году от Рождества Христова, деревянная Москва, казалось, пылала вся… Особенно же в Кремле. Такого пожара он сам не видел. Другие, говорят, тоже…

С Венедиктом Маховым, дьяком, приписанным к нему, князь Григорий встретился у Серпуховских ворот. Тот поджидал его там со своим обозом и холопами. Поздоровались, расселись снова по саням. Их караван саней тронулся с места, миновал ворота. За городом, за Земляным валом, они разобрались, кому за кем будет удобно ехать, по чести. И отправились. И зазвенели под дугой колокольчики-бубенчики…

Впереди был дальний путь, опасности, переживания, встряски.

Но всему этому князь Григорий не радовался в этот раз, как бывало в таких поездках раньше. Уткнув лицо в овчинную шубу, он тихо переживал всё, что совершилось за последнее время под Смоленском, да и здесь, в Москве, тоже. И это не давало ему покоя.

Он не раз задумывался о том, почему они, поляки и русские, относятся так нетерпимо друг к другу. Одного корня, славянские народы, но уже давно и невозвратно разошедшиеся. Они пошли дальше по истории каждый своим путем, натыкаясь один на другой, мешая друг другу, раздражаясь и злобясь, нетерпеливо стремясь каждый к чему-то своему… Польша билась, как пойманная в сети рыба, зажатая со всех сторон враждебными ей государствами. Её «золотой век», похожий на девичий век, мелькнув в исторических масштабах мгновением, закончился с королём Сигизмундом I… Баторий не в счёт. Это последний всплеск былого… А Россия, размахнувшаяся на полконтинента, ничем не стеснённая, ещё не ведала своего предназначения. Бескрайняя, с границами и землями, каких не имела и не будет иметь ни одна страна в истории…

Он вспомнил, что ему сообщил перед отъездом тот же думный дьяк Иван Грязев: то, что произошло под Смоленском. И его, когда дьяк рассказал ему это, ударил под сердце гнев.

Он уже знал эту свою слабость. Быстрый переход от безмятежности, бездумного состояния, в последнее время внезапно сменялся сильным возбуждением, от одной какой-нибудь глубоко задевшей его мысли или события. И этим событием, ударившим по нему, была капитуляция Шеина под Смоленском перед Владиславом.

Вспомнил он сейчас и то, как тяжело шло дело с назначением командующего армией для похода под Смоленск. Сначала, государевым указом, велено было идти во главе армии Дмитрию Черкасскому, а вторым воеводой при нём назначили Бориса Лыкова. Но князь Борис не пошёл под Черкасского.

– Я хожу своим набатом уже сорок лет! – обычно говаривал князь Борис, когда высказывался в таких ситуациях.

А тут ещё, с этим назначением, он не сдержался: открыто сказал о своих отношениях с Черкасским.

– У князя Дмитрия обычай тяжёл!.. Да и меньше князя Дмитрия быть мне невместно!

В ответ на это Черкасский бил челом государю, об оскорблении его князем Борисом.

Рассмотрев местническую челобитную князя Дмитрия, государь и Боярская дума вынесли решение: взыскать с Лыкова за бесчестие Черкасского тысячу двести рублей в пользу того. Так князь Борис, отстояв своё право ходить своим набатом, а сейчас просто не быть под Черкасским, лишился своего жалованья за два года. И их обоих Боярская дума, вынеся Соломоново решение, отстранила от похода. На их место поставили первым воеводой Михаила Борисовича Шеина, а князя Дмитрия Пожарского назначили к нему в товарищи. Но теперь Пожарский не пошёл под Шеина, сказался больным.

Нет, он, князь Григорий, не осуждал сейчас ни Черкасского, ни Пожарского за то, что протянули время, не бросились сразу же на помощь Шеину. Того же государь назначил на их место, когда они заместничали. Они же специально протянули время, чтобы Шеин основательно увяз там, под Смоленском, куда сначала было велено идти им, Черкасскому и Пожарскому… Местнические тяжбы, его зло, собрали очередную дань с государства, на радость врагам…

Он встряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли.

Их караван саней как раз подъезжал к следующей на их пути деревушке.

– А-а, здесь же ямская застава! – раздался на задних санях радостный крик дьяка Махова.

Да, здесь был ямской стан. Обширный двор, спальная изба, навес для лошадей, сарай, похоже, с запасами какими-то, конюшня…

Сани князя Григория вкатились во двор стана. Его холоп Захарка остановил лошадей. Следом стали подкатывать другие подводы.

– Даже баня есть, – пробормотал князь Григорий, вылезая из саней.

Он прошёл до неё, заглянул внутрь. На него дохнуло холодом, гарью и сыростью. Он хотел было сказать своим холопам, чтобы истопили её, но затем передумал.

– Ладно! – махнул он рукой, чувствуя странную усталость и тяжесть во всём теле.

Они устроились в спальной избе.

Князь Григорий вяло, нехотя пожевал то, что подал ему Захарка, ведающий его столом обычно в таких поездках.

– Давай иди, – сказал он холопу, после того как поел.

Захарка ушёл. Дьяк Венедикт тоже поел, что подали ему его люди. Он предложил князю Григорию выпить. Но князь Григорий отказался.

– Что-то сердце шалит, – сослался он на недомогание.

Дьяк стал что-то говорить, рассказывать. А князь Григорий не слушал его. Смотрел на него, но не слышал. Уши заложило, в голове было тупо, а на сердце что-то давило.

Дьяк надоел ему болтовней ещё в дороге. А теперь он стал рассказывать ему о своих посылках, работе с Борисом Лыковым…

– Ладно! – остановил его князь Григорий. – Лыков доброе дело сделал! – безапелляционно заявил он. – А тебе надо бы, дьяк, уважительно говорить о князьях и боярах! Научись! А то тоже мне – грамотный!

Он смерил его сердитым взглядом. Не терпел он вот такого. Затем, сказав ему, что он устал, хочет отдохнуть, он лёг на лежанку, что стояла недалеко от печи. Поверх неё Захарка уже кинул медвежью шкуру, которой укрывал в санях ему ноги, когда он, бывало, пересаживался с коня, чтобы отдохнуть в санях. И как только его голова коснулась изголовья постели, он провалился в полуобморочный сон.

Захарка прикрыл его тулупом, хотя в избе было не холодно, и вышел из избы. Он сходил на двор, проверил, как холопы устроили лошадей да разгрузили с саней поклажу в амбар. Окинув всё хозяйским глазом, он вернулся назад в избу.

Князь Григорий спал. Дьяк Венедикт тоже спал, похрапывая в своём углу.

Захарка бросил тулупчик на лавку у припечка, задул огонёк чадившего жирника и тоже завалился спать.

Ночью князь Григорий проснулся. Голова прошла, а вот грудь по-прежнему держала в тисках какая-то сила. Он встал. Выставив вперёд руки, чтобы не наткнуться в темноте на что-нибудь, он прошёл до двери. Там ещё днём он заметил бочку с водой, прикрытую крышкой, а на ней лежал деревянный ковшик, от старости тёмный и гладкий. На ощупь нашарив ковшик, он взял его, поднял крышку, зачерпнул воды, выпил, закрыл крышку, положил ковшик на место. Вернувшись к лежаку, он присел на него. Посидев немного и чувствуя, что боль не уходит, он осторожно, чтобы не давить на грудь, прилёг на правый бок…

Больше он не встал.

Утром Захарка, подойдя к топчану, хотел было разбудить его, видя, что он не шевелится.

«Заспался», – подумал он.

Но бледное, воскового цвета лицо остановило его руку. Постояв, раздумывая, что делать, он осторожно дотронулся до руки князя Григория, странно жёлто-сизой… Рука была холодной…

Так он и ушёл из жизни, в дороге. Всю жизнь он провёл в этой дороге, на государевых посылках, выполняя очередное поручение, неутомимый и живой. Что-то он сделал превосходно, а что-то не получилось у него, не всегда по его вине, по не зависящим от него обстоятельствам.

На его место воеводой на Каширу через четыре месяца был назначен его племянник, Юрий Фёдорович Волконский, младший сын его старшего брата Фёдора, убитого двадцать семь лет назад в бою под Путивлем.

«Жаль! Хороший был у меня дядька!» – с тёплым чувством вспомнил о нём князь Юрий, войдя в приказную избу в Кашире, где князь Григорий провёл не один год службы.

Постояв минуту, отдавая дань памяти князю Григорию, он сел за его стол.

Они, молодое, следующее поколение служилых, принимали теперь на свои плечи все тяготы и заботы о сохранении государевой земли, своей родины, России.

Глава 25

Возвращение Шуйских на родину

Сразу после крещенских Святок 1635 года князь Алексей Михайлович Львов уехал послом в Варшаву. Перед этим он выхлопотал в Боярской думе, чтобы к нему помощником назначили Степана Проестева, думного дворянина. Его он хорошо узнал на переговорах с поляками на речке Поляновке.

Там, на речке Поляновке, они, князь Алексей и Степан Проестев, во главе с Фёдором Шереметевым, провели два месяца в сложных переговорах с польскими представителями, согласовывая все пункты мирного договора между Польшей и Россией. Один из пунктов, с которым наконец-то согласилась польская сторона, был о том, что Владислав отказывался от притязаний на московскую корону. Долгими, выматывающими были споры и о межевании новой границы между обоими государствами…

Когда договор о вечном мире был заключён, то за это успешно выполненное поручение князя Алексея, окольничего, повысили на службе: он получил боярство. Степан Проестев же из простых дворян стал думным дворянином.

Назначили к нему, князю Алексею, в посольство ещё дьяка Михаила Данилова. Того сдернули с Разрядного приказа, повысив до думного дьяка: после того как он двадцать лет протирал штаны рядовым дьяком на лавках Разрядного приказа. Михаил Данилов уже в преклонных годах был так шокирован этим, что даже забросил своё любимое увлечение: столярное дело, чем когда-то хвалился тому же Григорию Волконскому.

Для представительности посольства с князем Алексеем отправили ещё семерых дворян. Остальных, обычных посольских работных людей и стрельцов для охраны, набрали штатным числом.

Итак, они выехали после Святок, а через полтора месяца уже были в Варшаве. И там начались встречи с сенаторами в сейме, с королём, его советниками… В сейме они услышали и резкие отзывы сенаторов об этом договоре, о Владиславе… Да, были в сейме и голоса тех, кто укорял короля, что тот заключил бесславный и унизительный мир с русскими.

* * *

Но вот, слава богу, наступил и долгожданный день. Двадцать третьего апреля 1635 года. Варшава. Площадь перед Кафедральным собором. Кругом масса народа. Не протолкнуться. Нет места и в самом соборе: примас, духовенство, сенаторы, придворные… Торжественно всё, пышно.

Король – на возвышении. Рядом с ним примас Лаврентий Гембицкий. И тут же коронный канцлер Яков Задзик, литовский канцлер Станислав Радзивилл…

Владислав взволнован, произносит речь… А вот и присяга, на Библии: о строгом исполнении Поляновского мирного договора.

Продолжение торжества, приём послов, с застольем, проходило в королевском дворце. И там, за столом, Владислав поднял кубок за дружбу со своим братом, государём Михаилом Фёдоровичем. Он наконец-то через двадцать пять бесплодных лет борьбы отказался от прав на московскую корону. К этому его подталкивали и события, складывающиеся нелучшим образом. Истекал срок шведско-польского перемирия. На горизонте маячила новая война со Швецией. И он надеялся в той войне силой добиться за собой наследного шведского престола… На Москве не прошло, может, пройдёт там… К тому же турки. Эта вечная угроза… И с ней он рассчитывал бороться вместе с Москвой: заключить с царём Михаилом договор против турок.

За столом было много пожеланий о дружбе, союзе, помощи.

Послов задержали допоздна, до самой темноты, чтобы показать им яркую иллюминацию.

– Вот это да! – во всю глазели те на то, как зажигаются в ночном небе рукотворные звезды, рассеиваются, падая вниз горящим дождём.

Такое надо было видеть…

Их восторги прервал коронный подкоморий Адам Казановский.

– Господа! – обратился он к ним, князю Алексею и другим посольским. – Его величество приглашает вас завтра на постановку комедии «Юдиф и Алоферн»! Её специально репетировали к вашему приезду!

Отпуская в этот вечер послов, Владислав сам уже пригласил их на вечер следующего дня в придворный театр.

Послов проводили. Они вышли из дворца.

– А что это за Юдиф? – спросил Степан Проестев князя Алексея, спросил тихо, как будто опасался, что кто-нибудь подслушает, посмеётся над ним.

– А леший его знает! Но, говорят, интересно!.. Комедия! – ввернул князь Алексей новое для себя слово, сам пока ещё туманно представляя, что под ним кроется.

* * *

Князь Алексей, поняв, что наступил удобный момент, решил использовать этот день перед театром для осуществления тайного поручения, полученного в Москве.

– Надо ковать дело, пока горячо! – начал он, вызвав к себе Проестева. – Паны обалдели от восторга с заключением вечного мира!.. Давай проворачивать дело с Шуйскими! Пошли дьяка, того же Данилова, на двор к Якову Задзику! Да кого-нибудь из дворян наряди с Переносовым на двор к Станиславу Радзивиллу! А сам ты дуй до Александра Гонсевского! Это самый хитрющий из них! Вымани его сюда! Посулами, соболями! Поговорить, мол, надо о царском деле! Всё! Жду вас здесь! – показал он жестом, для значительности, себе под ноги.

Проестев всё выполнил. Вскоре на посольском дворе уже были все, кого они хотели видеть.

– Господа! – обратился князь Алексей к гостям, молча ликуя, что выбрал удачно время, чтобы выполнить последнее возложенное на него поручение. – Государь Михаил Фёдорович просит своего брата, короля Владислава ради установившейся между государями братской дружбы отпустить тело царя Василия Ивановича Шуйского! Лежит он один в поле! Как убогий!.. Без церковного по нему пения и службы!.. И я прошу вас, господа, донести эту просьбу до его величества!

На минуту в палате наступила тишина.

У него, князя Алексея, сложились добрые отношения с Радзивиллом ещё там, на речке Поляновке, на переговорах. С Гонсевским – хуже, натянутые… «С таким народом, как наши поляки, неудивительно, что про…али целое царство! Я говорил это ещё в Москве! Тому же Ходкевичу!..» – возмущаясь на своих же, брюзжал Гонсевский там, на переговорах, когда выдавались редкие дни отдыха… И послы от тоски, от безделья, отдыхая, пили…

– Донести можно, – начал первым Яков Задзик. – Но!..

Он переглянулся со своими. Те ответили ему выразительной мимикой на лицах. Они все знали, для чего была поставлена Сигизмундом каплица [74]над захоронением Шуйских.

– Но вот отдать тело царя Василия не годится! – сказал Радзивилл. – Мы славу себе завоевали вековую, что московский царь и брат его лежат у нас в Польше… Погребены же они честно! Над ними устроена каменная каплица!

Князь Алексей понял по тону сказанного, что это не отказ. Отказ сразу прозвучал бы резко. Сказано это было больше для важности дела, а заодно и об услуге.

Михаил Данилов переглянулся с князем Алексеем. Вчера вечером, проигрывая возможные варианты этого разговора, он подсказал князю Алексею, что если паны упомянут в разговоре о царе Василии и князя Дмитрия вместе, то, значит, дело сделано… И сразу надо хлопотать о выдаче всех тел, а не так, как расписано в наказе… «Сигизмунда нет! Жолкевского тоже! – рассуждая вслух, старался он поставить себя на место того же Владислава. – На Москве сидит новый царь Михаил Романов!.. Зачем цепляться за какие-то мёртвые тела?..»

– Тело царя Василия уже мёртво, – начал объяснять позицию Москвы князь Алексей. – Прибыли от него никакой… Тем более от тела его брата, князя Дмитрия. Да и не пристало выкупать мёртвые тела! К тому же установлен вечный мир между Польшей и Москвой!

– Мы вам за то добрые поминки дадим, – вступил в разговор Данилов, которому князь Алексей подал знак, что теперь твой черёд как дьяка Разрядного приказа. – Тебе, пан Яков Задзик, десять сороковок соболей… И вам, господа! – обратился он к Радзивиллу и Гонсевскому. – Тоже немалые поминки будут! Да и сенаторам и королевским ближним припасены! За это благое, угодное нашим обоим государям дело!

Князь Алексей, заметив удовлетворение на лицах панов от разговора, поблагодарил их, как бы за уже выполненную просьбу. Любезно простившись с ними, он велел Проестеву проводить с честью высоких гостей.

– Ух-х! Ну, кажется, и это дело уладили! – весёлыми глазами глянул он на думного дьяка.

Они стали обсуждать процедуру передачи тел Шуйских им на руки. В это время, когда они уже собрались было идти к столу, прежде чем отправиться во дворец, на вечерний приём у короля и спектакль «Юдиф», комнатный холоп сообщил, что приехал кто-то от короля.

– Проводи сюда! – встревожился, велел князь Алексей холопу.

В палату к ним в сопровождении холопа вошёл размашистой уверенной походкой высокий господин, моложаво выглядевший, подтянутый, сильный, хотя уже и в годах… Адам Казановский – человек, близкий королю Владиславу…

Князь Алексей любезно поздоровался с новым гостем. Он догадался, что слух о богатых поминках, обещанных ими вот только что предыдущим гостям, уже разошёлся кругами…

И он не упустил этот случай: повторил просьбу царя Михаила о телах Шуйских, посулил добрые поминки.

Адам, обещав поговорить о деле Шуйских с королём, уехал.

– Теперь можно и в театр! Хм! – хитро усмехнулся князь Алексей. – Терпи, Степан! – сказал он Проестеву. – Ты в послах! Узнаешь, что такое театр! Не то жизнь проживёшь – и ничего не увидишь!

Вечером, сидя в королевской ложе на просмотре комедии, Степан Проестев, разинув рот, взирал на сцену, на разворачивающееся действие…

Рядом сидели Владислав с Адамом Казановским. Изредка король бросал внимательные взгляды на послов: на князя Алексея, Проестева, Данилова…

Только за одно удовольствие видеть лица их, москалей, в восторге от их непосредственности, с какой они дивились вот этой новизной, театром, он готов был отдать им тела Шуйских… Об этой просьбе ему уже сообщил Адам, да и тот же канцлер.

* * *

Послы получили разрешение. Не откладывая, князь Алексей вызвал к себе королевского шатёрничего и будовничего[75], наблюдению которых была поручена каплица. С ними явился и писарь коронного канцлера – пан Альбрехт Гижицкий.

– Пан Максимилиан! – представился шатёрничий.

Будовничий назвался паном Николаем.

Князь Алексей показал им высочайшее разрешение: взять и вывести в Москву тела Шуйских.

– Господа, прошу исполнить поручение его величества! – сказал он. – С нашей стороны будут присутствовать при вскрытии захоронения думный дьяк Михаил Данилов и дьяк Иван Переносов! – представил он тех.

Захватив с собой шестерых посольских дворян, Данилов и Переносов отправились к каплице с представителями польской стороны.

Каплица стояла за городской чертой, на окраине Краковского предместья, при выезде из него. Место было открытое, мало застроенное, близ подгородного летнего дворца Сигизмунда в Уяздове, при большой дороге к Кракову и далее к западной европейской границе Польши. Здание оказалось каменное, круглой формы, высокое, в несколько ярусов, с окнами и пролетами в них, с куполообразной вершиной и шпицем. Над входной дверью, снаружи, красовалась мраморная плита с вырезанной на ней по латыни и покрытой золотом надписью: «Во славу Иисуса Христа, Сына Божия, Царя царей, Бога воинствующего Сигизмунд, король польский и шведский,…»

Пан Николай, щелкнув ключом, открыл большой висячий замок на двери каплицы. Его спутники потянули на себя дверь.

Та заскрипела ржавыми петлями, хотя и было заметно, что каплицу подновляли, и недавно, похоже, к приезду их, посольства из Москвы.

Внутри, в этом нижнем ярусе, куда они вступили, каплица оказалась пустая. Гладкие стены, такой же чистый гладкий каменный пол, гулко отозвавшийся на их шаги, как будто под ним была пустота.

– Где гроб царя Василия и его брата? – спросил Данилов пана Николая.

– Лежит под полом, – ответил тот.

И он слегка стукнул ногой об пол. А тот ответил гулким каменным зовом: как будто там, действительно, отозвались голоса уставших ждать, когда же наконец придут за ними…

Данилов, хотя был формалист, циник и безбожник, побледнев, вздрогнул.

– Взломать! – приказал он своим посольским дворянам, отбрасывая прочь это наваждение, не веря в жизнь загробную и святость похороненных здесь людей…

Пол взломали. Открылось широкое каменное помещение, а в нём видны были три гроба.

– Который гроб царя Василия Ивановича? – спросил Данилов.

– Один гроб, на правой стороне, царя Василия, – ответил пан Альбрехт. – Два, на левой стороне, гроб на гробу – князя Дмитрия и его княгини.

Он помолчал минуту, выражая этим память покойного царя. Затем он пояснил, что король Сигизмунд сам положил в гробы маленькие серебряные дощечки с написанными по латыни именами тех, кто лежит в гробу.

– Поднимайте! – приказал Данилов дворянам.

Гробы вынули из-под пола, вынесли из каплицы. По знаку Данилова дворяне, подняв гробы, понесли их на головах… Под их мерный шаг, покачиваясь, гробы с телами несчастных Шуйских поплыли прочь от каплицы.

Их путь на родину, в Москву, начался…

У Варшавы, у городской крепостной стены, там где начиналось Краковское предместье, процессию встретил князь Алексей, священник и дьякон, остальные члены посольства. Над Шуйскими совершили молебен. И снова их гробы подняли и понесли на головах дворяне. И так процессия прошла по улицам Варшавы, под молчаливо глазевшего на неё народа, до двора, на котором стояло посольство.

Князь Алексей тут же распорядился сделать новые гробы, размером больше старых. Старые оказались изрядно ветхими из-за хранения в холодном и сыром помещении. Новые гробы просмолили, в них поставили старые.

В этот же день на двор посольских от короля явились всё те же: пан Максмиллиан и пан Николай, вручили князю Алексею подарок от Владислава. Это оказался турецкий золотной атлас для обивки гробов, золотные кованые кружева и серебряные гвозди.

Князь Алексей, приняв с благодарностью дар короля, распорядился обить царский гроб красным сукном, князя Дмитрия – таусинным бархатом. Гроб же Екатерины обили зелёной камкой.

И только теперь, выполнив все поручения, послы с лёгким сердцем оставили Варшаву. Дворяне, подняв гробы на плечи, пронесли их через город, затем по мосту на другой берег Вислы. Там гробы установили на возки. И процессия, впереди возки, за ними священник и дьякон, послы, дворяне, двинулась дальше, всё дальше, на восток… Сопровождая её, с послами поехали до границы королевский подчаший и люди Радзивилла.

Шуйские возвращались домой, на родину, в Москву.

* * *

Первая намеченная встреча, на русском рубеже между Дорогубужем и Вязьмой, на речке Поляновке, где был заключён мир, сорвалась. С распоряжением царя Михаила Фёдоровича запоздали. Двадцать девятого мая послы уже были в Поляновке. Здесь сопровождающие польской стороны, проводив послов за Поляновку, повернули назад. Послы же двинулись дальше, миновали Лаврушенский острожёк и село Семёна Юренева. И только тут, на дороге, была получена ими царская грамота, предписывающая устроить первую встречу в Поляновке. В ожидании епископа Рафаила, которому поручено было встретить тело царя Василия Шуйского на рубеже, послы остановились в Лаврушенском острожке, в трёх верстах от рубежа. Епископ с духовенством прибыл на следующий день вечером. Но нести царское тело, чтобы отслужить большую службу, оказалось некуда: ближайшая церковь Николая Чудотворца в селе Семёна Юренева была разорена войной, здесь, на польском рубеже…

Отпели малую панихиду под открытым небом. Процессия двинулась к Вязьме. Затем была встреча в Можайске, тоже с панихидой.

И вот процессия наконец-то подошла к Дорогомиловке. И здесь, в пяти верстах от Москвы, процессия остановилась у церкви, ожидая, пока Москва приготовится к встрече.

Торжественная встреча началась десятого июня, с первым ударом большого, в две тысячи пудов, колокола «Реут» на колокольне Ивана Великого. Он загудел, не переставая, оповещая жителей столицы о начале торжества.

И народ повалил к Дорогомиловской слободе.

Процессия двинулась к воротам Земляного города: гроб царя Василия понесли всё так же на головах боярские дети. За гробом, помахивая кадилом, пошёл епископ Рафаил со своим духовенством, а далее послы, их свита… Вот они вошли в Земляной город, направились к Арбату…

По мере движения процессия увеличивалась и увеличивалась, обрастая толпами людей.

На Арбате, у церкви Святого Николая Явленного, гроб с телом царя Василия приняли на свои плечи московские дворяне. Здесь траурную процессию встретил митрополит Крутицкий Павел, с архимандритами, игуменами монастырей, протопопами, священниками и диаконами всех церквей Белого города.

Здесь же к встречавшим гроб с телом царя Василия присоединились боярин князь Юрий Сулешев, Борис Салтыков, окольничий Михаил Салтыков. За ними пошли московские дворяне, стрельцы, гости, торговые люди…

Князь Дмитрий Пожарский, идя в процессии рядом с Иваном Шуйским, вспомнил, как тихо скромно незаметно прошло возвращение того в Москву из плена… И вот сейчас в глазах князя Ивана, когда он вскидывал их на него, на князя Дмитрия, видна была тоска, скорбь по братьям… Да и только что не прошло ещё и года, как у него умерла его жена, княгиня Марья Васильевна Долгорукова, двоюродная сестра несчастной первой царицы государя Михаила, отравленной кем-то… С Марьей Васильевной князь Иван прожил последние четырнадцать лет. Но детей у них так и не появилось… И в глазах его, князя Ивана, князь Дмитрий заметил испуг, настороженность, опасающегося всего человека… С этим ему теперь и доживать… «Надломили!» – с сочувствием подумал он.

Перед Кремлём, у деревянной церкви Николая Зарайского, что у Каменного моста через речку Неглинную, гроб с телом царя Василия встретил патриарх Иосаф со всем освященным собором. Проведя молебен по священному чиноположению, он пошёл, с кадилом и со свечами, за гробом.

Процессия вошла в Кремль через Ризположенские ворота. Возле Успенского собора её ожидал государь Михаил Фёдорович, в траурном платье, как и все.

В Кремле же во всю гудел и гудел «Реут»…

Когда гроб царя Василия поравнялся с дворцом царя Бориса Годунова, то ударили во все колокола… И так, при сплошном колокольном звоне по всему городу, процессия подошла к Архангельскому собору. Гроб с телом царя Василия внесли в собор…

Долгий путь царя Василия домой закончился здесь, в месте упокоения московских царей.

Гроб поставили на возвышение, около него встал почётный караул из бояр, затем их сменили московские дворяне.

На другой день совершено было торжественное погребение. Тело царя Василия положили на левой стороне храма, за передним столбом, под каменной гробницей[76].

Пожарский уходил с торжества с просветлённым лицом, чувствуя на душе облегчение, как будто это вернули домой из плена не царя Василия Шуйского, а его собственного отца… Такое же он видел в тот день на лицах многих московских людей.

Примечания

1

Чекан – старинное оружие – насаженный на рукоять топорик с молоточком на обухе.

2

Напарья – род бурава.

3

Зендень – восточная бумажная ткань различных цветов.

4

Пестрядь – ткань из крашеной основы и белых поперечных нитей, перпендикулярных нитям основы и переплетающихся с ними.

5

Ферязи (ферязь) – верхнее мужское платье без воротника и без талии, с длинными рукавами.

6

Корсак – порода лисицы.

7

Ерыга, ерыжка, ярыжник – пьяница, шатун, мошенник, беспутный.

8

Кизылбаши – красноголовые – старинное прозвище персов, носивших на голове красную чалму; территория, где живут кизылбаши.

9

Десятни – списки городовых дворян и боярских детей, т. е. дворяне и боярские дети, призванные в данный момент на службу.

10

27 декабря (ст. стиль).

11

Тягиляй – толстая, из многих слоев материи боевая шапка, прошитая суровыми нитками.

12

Замосковье – районы севернее Москвы, в современной Московской области.

13

Синолой – ценная ароматическая древесина некоторых видов тропических деревьев (алойное дерево), используемая для различных поделок и как лекарственное средство.

14

Пятина – каждая из пяти административно-фискальных единиц, введенных московской администрацией на основной территории Новгородской земли для организации сбора доходов.

15

День Прохора и Пармены – 28 июля (ст. стиль).

16

Ужина, от «узы» – всё, что привязывает или связывает нравственно, что привлекает и держит или ограничивает, стесняет.

17

6 (19) сентября – чудо Архистратига Михаила.

18

Решетка – защитное устройство в воротах крепости, сделанное из толстых брусьев в виде громадной решетки, поднимаемой и опускаемой на цепях.

19

13 (26) октября – праздник Иверской иконы Божией Матери.

20

Dziekuje, panowie! – Благодарю, господа! (польск.)

21

Истинный суд – под истинным судом по важным делам, т. е. по делам, касающимся политических преступлений, понимается суд с соблюдением судебно-процессуальных процедур. Без суда, без следствия, без очных ставок нельзя человека наказывать. Известна запись творить истинный суд, которую дал Боярской думе царь Василий Шуйский при избрании на царство.

22

Корона.

23

Скипетр – жезл, один из знаков монархической власти.

24

Держава – символ власти монарха в России – золотой шар с короной или крестом.

25

Стоянец – опора, подставка.

26

Сан – звание, связанное с почетным положением.

27

Испод – низ, нижняя часть крепостной стены.

28

Слухи – подземные ходы в крепостях, прорытые для подслушивания подкопов противника.

29

Кисея – легкая прозрачная ткань; миткаль – бумажная тонкая ткань; выбойка – хлопчатобумажная ткань с набитым узором.

30

Ильмень – небольшое озеро или залив, образовавшийся во время разлива воды.

31

Шерть – присяга, совершаемая по мусульманским религиозным установлениям.

32

Аманат – заложник.

33

Курнюш – аудиенция, торжественный приём, свидание.

34

Обруб – сруб, обвязка из бревен; крепостное сооружение.

35

Учуги – под этим названием на Волге и Урале известны сплошные перегородки реки, устраиваемые с целью удержания поднимающейся вверх по реке рыбы и лова её или в оставляемых в них пролетах, или вблизи учуг, где рыба скапливается.

36

Кряж – материк земли, никогда и никакой полой водой незаливаемый.

37

Жирник – род светильника.

38

Фёдорова неделя – 17 февраля (ст. стиль) день Фёдора Тирона, по нему отмечена вся неделя.

39

Казыевцы – Казыев улус; малые ногаи – Ногайская орда в середине XVI в. распалась на Большую Ногайскую орду и Малую Ногайскую орду, называемую ещё Казыевым улусом по мурзе Казыю, основателю этой орды.

40

Калга – первое лицо после хана в Крыму, официальный наследник престола.

41

Афыз – писец, ханский дьяк, может быть приставом или переводчиком при послах.

42

Юрт (тюрк.) – совокупность владений отдельных татарских ханств (в данном случае).

43

Нукеры – воины личной гвардии хана.

44

Ясаулы – личная охрана хана.

45

Казы Гирей – хан в Крыму во время царствования Бориса Годунова.

46

Розмыт – ловчая птица, перелинявшая один раз на воле.

47

Сбойливый (збойливый) – злой, коварный, хитрый, лукавый.

48

Алессандро Фарнезе (1547–1592) – политический и военный деятель испанского короля Филиппа II, наместник короля в Нидерландах.

49

Казимир III Великий (1310–1370), король польский с 1333 г., последний из династии Пястов.

50

Примас – высший священнический сан в Польше.

51

Герцог Альба Фернандо Альварец де Толедо (1507–1582) – испанский полководец и государственный деятель.

52

Павел IV (в миру Джампьетро Карафа) (1476–1559) – папа римский с 1555 г.

53

Схолар – студент.

54

Магистр – в некоторых странах ученая степень, средняя между бакалавром и доктором наук.

55

Свободные искусства – живопись и поэзия.

56

В средневековых университетах корпорации студентов выбирали курсы лекций, которые хотели прослушать, и устраивали конкурс лекторов на соответствующие курсы; обучение было платное.

57

Каноническое право – совокупность решений церковных соборов и постановлений римских пап.

58

Булгаки – вид оружия. Саадак – лук с налучьем и колчан со стрелами, крепившиеся к специальному поясу.

59

13 (26) октября.

60

6 (19) октября.

61

Палисады – частокол, загородка.

62

«Выдать головой» – отдать в чью-либо полную власть; в то время под этим подразумевалось следующее наказание, после судебного разбирательства: виновного приводили приставы на двор к тому, кого он обесчестил, и ставили перед ним, и потерпевший мог поквитаться с обидчиком.

63

18 (31) августа.

64

26 сентября (9 октября).

65

Коло – круг, собрание.

66

Поминки – дарственное приношенье, гостинец.

67

Салма (фин. salmi) – пролив между островами, между островом и берегом; залив.

68

Ксения Годунова умерла 30 августа 1622 г. на 41-м году жизни, во Владимире, в монастыре. Прах царевны был перевезен по назначению и предан земле рядом с прахом ее родных в трапезной паперти Успенского собора Троице-Сергиевого монастыря. Эта паперть была сломана в 1781 г., а над могилой семейства Годуновых воздвигли каменную палату. В наше время этой палаты не существует. У входа в Успенскую церковь лежат только надгробные плиты.

69

7134 г. от Сотворения мира. Первую цифру в документах обычно опускали. 7134–1627 г. от Рождества Христова

70

В 1872 г. по счастливой случайности была найдена в Соловецком монастыре могила Авраамия Палицына, на открытой площадке внутри монастырской ограды, неподалёку от южной стены Преображенского собора, монахами был усмотрен выдававшийся наружу из-под размытого ливнем слоя земли кусок надгробной плиты с высеченной на камне надписью; под этой плитой и показалась могила Палицына. Из этого видно, что в грамоте царя Михаила о погребении Палицына было сказано, чтобы хоронить старца с подобающей честью. Братское кладбище в Соловецком монастыре находилось вне монастыря при церкви Преподобного Онуфрия Великого, а Палицын был похоронен внутри монастырской ограды и притом неподалёку от главного соборного Преображенского храма. Несмотря на ссылку, на трения между Филаретом и им, Авраамием, заслуги его перед отечеством забыты не были.

71

Обламы – выступы у башни, крепостной острожной стены.

72

Кика – повязка, праздничный головной убор. Ряса – украшение в виде низанных подвесок, поднизей (из золота, драгоценных камней, жемчуга). Убрус – платок или полотенце, вышитые узорами, расшитые золотом, жемчугом и т. п. Волосник – женский головной убор. Телогрея – старинная русская женская одежда с суживающимися рукавами, покроем напоминающая сарафан, на меху или подкладке. Ожерелье – воротник различного вида и назначения: украшение (преимущественно из жемчуга, иногда золота с драгоценными камнями, на текстильной основе), имеющее вид воротничка; пелерина.

73

Нетчики – не явившиеся на службу.

74

Kaplica (польск.) – часовня. Каплица – так её и называли русские во всех документах.

75

Будовничий – лицо, ведающее строительством городских укреплений.

76

Гроб с телом князя Дмитрия Шуйского погребли в Покровском Суздальском монастыре. Гроб его супруги, княгини Екатерины, был погребён в том же Покровском Суздальском девичьем монастыре. Там же, через три года, в 1638 г. был похоронен и князь Иван Шуйский. Под конец жизни он склонялся к монашеству, принял схиму.

Content

Валерий Игнатьевич Туринов
Преодоление

Об авторе

Глава 1 Всей землёй

Глава 2 Ярославль

Глава 3 Бегство Заруцкого

Глава 4 Освобождение Москвы

Глава 5 Последнее сражение

Глава 6 Земский собор

Глава 7 Коронация Михаила Романова

Глава 8 Астрахань

Глава 9 Маринкин городок

Глава 10 Конец Ззаруцкого

Глава 11 Маринкина башня

Глава 12 Под Смоленском

Глава 13 Посольские дела Волконского с Крымом

Глава 14 Поход Владислава на Москву

Глава 15 Пётр Пронский

Глава 16 Дмитрий Пожарский в боях за Москву

Глава 17 Ссылка Якова Тухачевского в Сибирь

Глава 18 Деулинский мир

Глава 19 Размен пленными

Глава 20 Крымские дела Григория Волконского

Глава 21 Авраамий Палицын на Соловках

Глава 22 Ссылка Дмитрия Трубецкого в Тобольск

Глава 23 Государева радость

Глава 24 Последнее посольство Григория Волконского

Глава 25 Возвращение Шуйских на родину

Примечания